Минувшее лето выдалось безразмерным. Сентябрь был теплым, ясным и без дождливых дней — обычное лето перетекло в бабье. Сушь приглушила осенние краски, местами листва на деревьях не желтела, а жухла. Долго летели на серебристых нитях осенние паучки, шорох в лесу вызывала даже бегущая мышь, местами сушь, как в 72-м году, вызвала возгоранье торфяников.

О летних днях приятно вспоминать, когда на дворе слякотно, когда лужи застекляются льдом и вот-вот полетят белые мухи. В сентябре посчастливилось мне побывать на Хопре, который очень люблю, по которому не раз плавал, но всегда хочется видеть Хопёр еще и еще — это одна из самых красивых рек Юго-Восточной России. Длина ее тысяча с небольшим километров. Потомок ледниковых вод, Хопёр течет по равнине, все время петляя, и почти в три раза превышает прямую линию от истока в Пензенской области до устья Дона.

Я знаю реку в среднем ее течении, где расположен недавно справивший семидесятилетие Хопёрский заповедник. Это место считают наиболее живописным на везде не скучной реке. Хопёр течет тут медленно, окаймленный пойменными лесами. Правый берег крутой, весной вода его моет, обнажая коренья деревьев.

Неспешная река.

Время от времени дубы, клены, вязы и громадные (видел такие лишь на Юконе) тополя с серебристой изнанкой листьев падают в реку и лежат в ней годами, заставляя лодочников помнить об опасности наскочить на корягу. А левый берег низок, болотист, с ольховником, непролазной чащей подлеска и плотных высоких трав. На правом берегу в обрывах видишь норки птичек-береговушек, на левом — бобровые лазы и пеньки «подрубленных» зверями деревьев.

А глубже, в пойменных зарослях встретишь колонию цапель, редкое по нынешним временам и громадное гнездо белохвостых орланов. В подлеске прячутся олени, проходят незримыми тропами волки, у самой воды увидишь следы енотовидных собак. И живет тут таинственный древний зверек, «водяной крот» — выхухоль.

Для спасения выхухоли и создан был заповедник. С этой же целью создавался заповедник в мещерском краю у Оки. Выхухоли законом природы, как видно, суждено вымирать — везде численность ее убывает. Но роль заповедников за эти годы возросла и умножилась. Охраняемые территории стали последним прибежищем лесной живности, повсюду человеком теснимой и истребляемой.

Помню, в Воронежском заповеднике на вопрос, чем отличается он от заповедника на Хопре, директор Николай Николаевич Цесаркин сказал: «Воронежский заповедник — это опера, он строг, местами скучен, а Хопёрский уподобил бы я оперетте — веселый, живописный, в нем больше воды и живности тоже».

Мы плыли по Хопру, когда по берегам уже виднелись красновато-ржавые пятна вязов, жидкая предосенняя зелень ясеней. Вода в Хопре была тихой, зеркально-чистой. Переплывавший русло выводок кабанов нашей лодки нисколько не испугался. А потом реку неторопливо переплыл лось.

В небе, набирая кругами синюю высоту, летал орлан. Что видел он сверху? Светлую, шириной примерно в сто метров, ленту воды, степь за лесом правого берега, а по левой, низменной стороне — речные старицы и блюдца озер. В этих местах Хопёр ведет себя особенно вольно. Сверкающие летом на солнце озера (их тут около восьми сотен) во время паводка сливаются в одно общее море, оставляя лишь островки суши, на которых спасаются звери. Тут делают остановки весной летящие с юга на север птицы, а в недоступных для человека местах остаются прилетные журавли.

Однажды с лесником Егором Ивановичем Кириченко с бугорка у кордона мы наблюдали в низине, как еще глупая молодая лиса подбиралась к стайке голенастых и всегда чутких птиц. Нам было видно: журавли лису заметили и были уже начеку. Когда лиса, пластаясь по земле, подобралась уже близко, взлетели. «Вот дуреха, кого собралась обмануть!» — смеялся Егор Иваныч. А вечером ту же лисицу мышиным писком мы выманили из лесу на опушку — подбежала к самой машине, не боясь даже зажженного фонаря.

Егор Иваныч когда-то служил в авиации стрелком-радистом. «Но что-то стал заикаться. Какой из заики радист — ушел я шофером к геологам. Они много нашукали разных металлов, а я — радикулит. И вот теперь — в заповеднике».

Однажды, подъезжая к кордону, я увидел Егора Иваныча стоящим на стогу сена в одних трусах и с биноклем. «Егор Иваныч!..» Но друг мой, не отрывая бинокля от глаз, только махнул рукой — погоди! Потом он съехал наземь со стога, как съезжают мальчишки со снежной горки.

«Понимаешь, Машу (жену) в деревню послал за бутылкой, но что-то долго она там ходит…» Веселый и добрый был человек.

На этот раз не увидел я ни Егора Иваныча, ни кордона, где во дворе когда-то ходили куры, индюшки, гуси и где в половодье на припеке собиралась прорва ужей. Памятником всему, что было, стояли в высокой траве лишь покосившиеся ворота, да еще дятел упорно долбил трухлявый ольховый ствол, под которым мы сиживали с милым, веселым хохлом. Умер Егор Иваныч.

Плывем дальше. Как и на всякой реке, есть тут места неглубокие, с быстриной, а есть и широкие бездонные плесы — прибежище местных лещей до пяти килограммов весом. Есть в Хопре и крупные щуки, и тучные сазаны. Сома поймали однажды в восемьдесят с лишком килограммов.

И есть, конечно, тут окунь, плотва, язи. Пишут: было когда-то рыбы в Хопре немерено — «возами шла на продажу». Особенно славились местные сазаны. Михаил Александрович Шолохов, завзятый охотник и рыболов, любил ловить сазанов, но ловил не в Дону, а специально приезжал на Хопёр, становился лагерем вблизи теперь исчезнувшего хуторка. Об этих семейных вылазках на Хопёр рассказывал мне сын Шолохова Михаил Михайлович. «Самым завзятым рыболовом в команде была мать. Если не позовут к завтраку, утреннюю зарю могла растянуть до обеда. Отец лишнего ловить не любил, но однажды за утро вытащил из Хопра дюжину сазанов. И крупных. Рекордная его добыча — сазан в двадцать пять килограммов».

Есть на Хопре новость. Появился тут травоядный гигант — толстолоб. Дальневосточная эта рыба завезена была в водоемы с буйной растительностью и нигде, кроме Каракумского канала, не нерестилась. Еда ее — всякая мягкая зелень воды. Растет быстро, и к осени, перед залеганием в ямы, вегетарианец набирает изрядно жира. Как попали эти рыбы в Хопёр, неизвестно. Считают — с весенними водами из прудовых хозяйств. По всем законам толстолобы в этой реке не должны размножаться. Ихтиологи на этом настаивают. Но рыбаки возражают: откуда ж рыбешки с палец, с ладошку? Крупные рыбы держатся стаями у поверхности и своими набегами пугают на ямах робких лещей и «смущают всякую рыбу».

Ловить толстолоба удочкой очень непросто, но приспосабливаются. Для наживки опробованы пучки водорослей, листики клевера, ломтики огурцов, помидоров, всякие каши. Надежнее всего оказался горох — пареный и зеленый. На крючке большие, до двадцати килограммов, рыбы ведут себя буйно — рвут лески, ломают удилища. «Непутевая рыба», — сказал бывалый здешний удильщик.

Мы с воронежским другом Александром Клецких даже не попробовали покуситься на толстолоба, но попросили здешнего лесника Александра Викторовича Дорошенко попытаться поймать хотя бы одного — нам для съемки. Представьте себе, поймал! Ночь сидел на Хопре, а утром нас разбудил: «Идемте к реке — на кукане ожидают вас толстолобы». Ну, конечно, мы, как звери, накинулись на эту готовую опрокинуть нас в лодке добычу…

Доплыли по Хопру мы до славного «Нью-Хопёрска», то есть до Новохопёрска, бывшего когда-то большой станицей, куда с Дона приплывали баржи и пассажирские катера. Тут у Хопра правый берег возвышается, как гора. Поднимаясь с лесником по тропе лесом, высоту берега мы почувствовали.

Внизу, в синевших и тронутых желтизною лесах, светлела лента Хопра, небольшая лодка виднелась комариком на воде. Тишина была оглушительной. Летевшая с высокого берега сойка, увидев нас, уронила желудь, и мы видели, как по воде побежали крути. Неторопливо и тихо Хопёр утекал к Дону.

Те самые толстолобы.

_{Фото автора. 3 ноября 2005 г.}

Нас умиляют животные, у которых наблюдаем упорядоченную семейную жизнь, кажется, в ней присутствует то, что к человеческих отношениях называют моралью. Увы, животные существуют по своим разнообразным законам, продиктованным не моралью, а целесообразностью выживании каждого вида в привычных условиях.

И чаще мы видим ситуацию, когда самец с окончанием брачных встреч никакого участия в судьбе потомства не принимает. Характерный пример — медведи. Тут дело доходит даже до каннибализма. Взрослый медведь, встретив весной медведицу с медвежатами, норовит задавить малышей и сожрать. Мать таких встреч избегает и отчаянно малышей защищает, если нападение все-таки состоялось. Любопытно, что самец может быть малышам и отцом, им неведомым. То же самое наблюдается у леопардов.

А сильный лев, посягнувший на жизнь самца в своеобразной семье (прайде) сородичей, убив соперника-льва, убивает и малышей. И львицы покорно принимают нового повелителя.

У слонов самка выращивает малыша бел отца. Почуяв беременность, она покидает возлюбленного и возвращается в материнскую группу, где самцов нет. Но воспитывать слоненка ей помогают «тетушки».

Не участвуют в воспитании детворы самцы гаремных животных, например, оленей, где самый сильный удерживает возле себя нескольких самок, все заботы ложатся на матерей.

То же самое — у морских котиков. Рожденный детеныш оказывается в большом стаде молодняка. Уплывающая кормиться в океан мать в этом галдящем сообществе по голосу находит своего сосунка. Самки, участвующие в брачных игрищах тетеревов, глухарей, перепелов, коростелей, удаляются после них к гнездам, и птенцы вырастают только при материнской заботе. Этот порядок является законным для многих птиц.

Но есть животные, заключающие брачный союз на сезон выведенья птенцов. Тут токования выявляют способности к семейной жизни каждого из партнеров. Ритуальные подношенья подруге еды — рыбок, лягушек, жуков или даже просто палочек — у некоторых птиц выявляют готовность самца к воспитанью потомства.

Образцовые семьянины — верность на всю птичью жизнь.

Результат смотрин иногда заканчивается синхронным криком, означающим заключение нерушимого союза семейной жизни по крайней мере до возмужанья потомства. Этот «торжествующий крик любви» хорошо наблюдается у журавлей.

Исключительно важное значение имеет он у пингвинов. Императорские пингвины в Антарктиде выводят птенцов в экстремальных условиях — на льдине при морозах пятьдесят градусов и сильном ветре. Продолжение рода у этих прекрасных бескрылых созданий возможно только при верности друг другу в супружеской паре, когда одна птица на много дней уходит кормиться к воде за десять и более километров и непременно возвращается к партнеру, чтобы сменить его на родительском посту сбереженья потомства.

Как действует этот союз, я несколько раз наблюдал и в колонии цапель. Гнездо у птиц построено кое-как. Но никогда, ни на минуту оно не остается без присмотра. Цапля с него взлетит, только когда с охоты к гнезду возвращается другой родитель. У некоторых видов цапель дело доходит до ритуала «сдал принял гнездо» — одна из птиц передает другой в клюве веточку. Только по приеме этого «документа» второй родитель может лететь.

Совместное воспитанье потомства характерно для многих животных, особенно тех, кому непросто добывать корм. Вместе кормят птенцов многие хищные птицы — орлы, ястребы, соколы. Сбиваясь с ног, парой кормят птенцов и мелкие летуны — скворцы, воробьи, соловьи, дрозды, ласточки. У крупных хищников наблюдается «матриархат». Дело отца — приносить корм, отдавать его самке, и она уже делит его меж птенцами или съедает сама.

Крупные долгоживущие птицы тяготеют друг к другу. И хотя на зимовку (проверено радиослежением) улетают иногда порознь и часто разными путями, родное гнездо весною заставляет их встретиться, и совместная жизнь продолжается. При избытке корма некоторые птицы, например зимородки, заводят две-три семьи и, неустанно охотясь, помогают подругам «поставить на ноги» малышей. И никаких «моральных» проблем не возникает. Такой порядок вещей для этого вида животных выгоден.

Семейный союз на время воспитанья потомства наблюдается и у крупных животных. В Африке на глаза постоянна попадаются кабаны-бородавочники и члены всего семейства: мать — впереди, малыши — цепочкой — за нею, и строй замыкает папаша. Его дело следить: не отстал ли кто-либо и нет ли опасности. Все члены семьи не теряют друг друга из виду благодаря прутикам длинных, поднятых вверх, как антенны, хвостов. При опасности семья стремится к убежищу, вырытому в земле. Мамаша и малыши катятся вниз рылом вперед, а папаша пятится задом, выставляя наружу хорошо вооруженное рыло — попробуй сунься!

Особые случаи. Отсутствие семьи и лишь частичную заботу о потомстве демонстрирует нам множество видов кукушек, кладущих яйца в чужие гнезда. У большинства рыб заботы о потомстве либо нет совершенно, либо она ограничена лишь краткосрочной заботой (охрана икры и мальков сомами, забота о кладках икры у лососей). Большинство же рыб обеспечивают сохраненье потомства сверхобильным отложеньем икры — кто-нибудь выживет! Рекордсменами в таком воспроизводстве себе подобных являются огромная неуклюжая рыба-луна и треска.

Но есть и у рыб исключенья. Африканская тиляпия три-четыре десятка икринок инкубирует в своем объемистом рту, а потом все в тот же рот при опасности собирает в первые дни их жизни мальков. А рыба колюшка строит гнездо для икринок, причем делает это самец. Иногда семейные отношенья принимают курьезные формы. В Африке я много снимал колоритных птиц-носорогов. Они небоязливо садятся на спинки стульев в придорожных харчевнях, у нашего лагеря в Ботсване носороги дежурили с восходом солнца, ожидая подачек возле костра. Свое же гнездо и обитателей в нем эти птицы ревниво оберегают. Подругу, сидящую в дупле на кладке яиц, самец замуровывает, оставляя в летке отверстие для передачи пищи. И затворница, наверное, удивилась бы, если б супруг забыл ее как следует огородить от опасностей.

Там же, в Африке, у самых крупных на земле птиц-страусов семейная жизнь тоже очень своеобразна. Яйца в общее гнездо на земле кладут сразу несколько самок, а насиживает, чередуясь с самцом, только одна. Бурого оперения птица, положив на землю перед собой шею (отсюда легенда: «прячет голову в песок»), сидит днем, поскольку менее заметна, чем одетый в черное самец, а он на гнезде сидит ночью. Еще одна неожиданность — воспитанье птенцов. Их водит папаша либо кто-то другой из «мужчин».

И права на это добиваются в совсем не ритуальных сраженьях. Происходит это потому, что сохранить выводок в саванне, где много всякого рода хищников, может только сильная, нетрусливая птица. В Калахари мы столкнулись с таким вожаком, когда вышли из машины проветриться. Страус бросился к нам с безрассудной отвагой. И первым пострадал бы член экспедиции орнитолог, профессор Владимир Галушин. Но преградила путь разъяренному страусу проволочная ограда дороги. Страусят мы не видели, но явно они были где-нибудь рядом, и судьба их беспокоила ревностного охранника-воспитателя.

И, наконец, скажем о животных, у которых семейные отношенья похожи на человеческие. Супруги сохраняют верность друг другу не только в сезон размноженья, а всю жизнь — ревнуют, сокрушаются, если теряют партнера.

К таким животным, как ни странно, относятся волки (их потомки собаки качества семьянинов утратили). Однажды выбрав друг друга на ристалище, где волки самцы состязаются в беге (а иногда в дело пускают и зубы), волк и волчица сохраняют семейные узы всю жизнь. Я знаю случай, когда волчица рвала мясо для своего уже «съевшего зубы» более старого друга — волк жертву умело гнал в нужное место, а волчица ее приканчивала. Привязаны на всю жизнь друг к другу галки, долгоживущие гуси и лебеди, о чем расскажем особо.

И в заключенье беседы коротко о птице, которая занимает орнитологов уже лет тридцать. Живет она на затерянном в океане к востоку от Австралии острове Новая Каледония. Местным туземцам эта красивая серебристо-белая, с большими пестрыми крыльями птица своим повеленьем известна давно. Европейские орнитологи обратили на кагу (название птицы) вниманье, когда на острове этих птиц осталось всего шесть десятков. Повинны в убыли колонисты, поселившиеся в Каледонии вместе с собаками, свиньями, кошками. До этого никаких врагов у славных кагу не было, и летать они разучились. Это обернулось бедой.

Как водится, начали кагу спасать, и сейчас численность птиц достигла пяти сотен. Привлекла внимание орнитологов особенная социальная организация этих пернатых, и сейчас кагу в животном мире называют образцовыми семьянинами. Всю жизнь (до сорока лет) семейная пара спаяна в крепкий союз — ни размолвок, ни ссор, ни измен. Один раз в год насиживают поочередно одно яйцо. А птенца начинают кормить сразу несколько птиц. Когда их пометили, то обнаружили: это более ранние дети все тех же родителей. Взрослеют они лишь в девять лет, а до этого помогают выхаживать младших сестер и братьев. Такое поведение замечено было и у других птиц, но лишь на короткое время. А тут — девять лет! Образцовым семьянином названа кагу вполне заслуженно.

_{Фото из архива В. Пескова. 1 декабря 2005 г.}

Первый раз увидев фазана, я сразу подумал: вот откуда сказочное названье жар-птица. Это был живой фейерверк красок: багряная, золотая, белая, зеленая с отливом металлической синевы. Птица словно бы сознавала свою красоту — стояла, подняв голову и задрав длинный, сходящийся в острие хвост. Глаз невозможно было оторвать от перелива ярко звучащих красок…

Вот эту троицу снимал я недавно в пасмурный день на фоне палой прошлогодней листвы. То, что было бы солнцем усилено, лишь намекало на звучность красок. И все равно фазаны были очень красивы в своем наряде.

В птичьем мире роскошные убранства носят самцы. Самки — серые и неприметные. Им, выводящим птенцов, на гнезде такими природой и предписано быть. Парад красок демонстрируют петухи. У куриных птиц — тетеревов, глухарей и фазанов — это особо заметно.

Фазаны — птицы южные. Их родина Средняя Азия, Прикаспий, Кавказ, Дальний Восток, Китай. Но уже много столетий фазаны живут и в Южной Европе — путешественники не могли не привезти это чудо на запад.

Фазаны очень робкие, осторожные птицы — «мышей боятся», везде хорошо прижились. Кое-где их разводят почти как кур, а охотники, выпуская в угодья, где тешатся с ружьями, обрели хороший объект охоты.

Я видел фазанов в природе на исконной их родине, вблизи казахской Алма-Аты. Там в зарослях камыша, терновника, ежевики и сплетениях непролазной травы то и дело слышишь характерный издаваемый петухами с металлическим оттенком крик, какой слышишь, когда косу точат грубоватым бруском.

Видеть фазанов там приходилось нередко, когда они резво перебегали дорогу. Крепкие ноги их носят по земле ничуть не хуже дроф и страусов. Бегут, спешат нырнуть в колючки травяных джунглей, куда никакая собака за ними пролезть не может. Но случается фазана охотнику прищучить там, где не спрячешься. Тогда он взлетает. Полет у него характерный — по крутой горке вверх, с криком и хлопаньем крыльев. Но летун он плохой — с верхней точки планирует вниз, в крепи. На этой траектории ружейная дробь его настигает.

Желанный объект охоты! Но продвиженье фазанов из южной зоны в края снегов и морозов успехом не увенчалось. Холода эта птица перетерпеть может — была бы пища. Но ее зимой мало. А фазанам нужны ягоды, семена, насекомые, лягушки, ящерицы. Подкормка, даже и аккуратная, не спасает. Азартные ружейники опускаются до примитивной стрельбы: выпускают на волю фазанов, выращенных в неволе, и на другой день бродят в угодьях с собаками в надежде, что где-то взлетит…

Однажды в Южном Казахстане, заметив, куда, планируя, опустился фазан, я с осторожностью подобрался к поляне и увидел на ней, как пасется матёрый петух. Время от времени, поднимая голову и прислушиваясь, он рыл землю большим крючковатым клювом — вытягивал съедобные корешки. Но упруго выпрямился, увидев, что рядом сел шмель. Бросок головы в сторону, и вот крупное насекомое в клюве птицы. С явным удовольствием фазан добычу свою проглотил и огляделся: нет ли чего еще?

И тут он увидел меня. Фррр!.. Испуганный крик с металлическим скрежетом, и нарядная птица исчезла.

Даже при дождике они сказочно привлекательны.

Фазанов несколько видов. И петухи в них — один краше другого, о чем говорят и названья: золотой, серебряный, алмазный и много других.

Для любования созданы эти птицы. Из-за плохого уменья летать разные виды фазанов в природе редко смешиваются. Но помогает этому человек, переселяя их в другие места. Генетически птицы эти не различаются. Гибридизация дает жизнестойкое потомство, умножая разнообразие красок в перьях. Старик Брэм, любуясь фазанами, опускал руки: «Все оттенки красочного их наряда описать невозможно».

Особой сообразительностью ни в дикой природе, ни на птичьем дворе (китайцы фазанов разводят, как кур) эти птицы не отличаются.

Обычный петух в курятнике — интеллектуал рядом с ними. А что касается птиц врановых — ворон, воронов, сорок, галок и соек, — то это просто мудрецы рядом с пугливыми нарядно одетыми фазанами и заклятые их враги. Фазаны знают этих врагов-похитителей их птенцов и яиц из гнезда. Кроме птиц врановых, убавляют число фазанов луни, ястребы, канюки, филины. Лисы, шакалы, одичавшие кошки, зная повадки фазанов, тоже берут свою дань, оставляя нарядным птицам возможность спасаться, только соблюдая предельную осторожность и умение спрятаться там, где враг, находясь даже рядом, не может заставить фазана покинуть убежище в плотном кустарнике и травяных крепях. Ни силой, ни хитростью защитить себя фазан не умеет. Задора у петухов хватает только на драки друг с другом в весеннюю брачную пору.

Фазаны не любят большие массивы леса. Излюбленные их места — кустарники с редкими деревами и рощицы, где можно на ветках устроиться на ночлег. Они оседлы, но, полагаясь на крепкие ноги, любят в избранном месте «постранствовать», прислушиваясь к любому подозрительному звуку. От истребленья спасает их еще и высокая плодовитость — десять — двенадцать (у некоторых видов и восемнадцать) яиц в гнезде! В конце первой недели после вылупления из яиц нарядно-пестрые малыши уже перепархивают. И, хотя до возраста взрослой птицы доживает менее трети, все же фазаний род превратности жизни не пресекают. Встреча с фазаном во дворе или в дикой природе заставляет сразу вспомнить жар-птицу из сказки.

_{Фото из архива В. Пескова. 4 мая 2006 г.}

Отвоеванное у моря

Французы творят: «Всем народам землю подарил Бог, а голландцы землю добыли сами».

В местечке близ Роттердама музейщики нам показали любопытную «живую» карту. На ней обозначены нынешние очертанья страны. Нажатие кнопки — и на экране мы видим, с чего Голландия начиналась: море воды на месте нынешних городов, поселений, лугов и пашен. Суша — только на юге.

За жизненное пространство голландцы начали борьбу более семисот лет назад — осушали сначала болота, обнажая двухметровые толщи торфа, и постепенно шаг за шагом, год за годом стали отвоевывать землю у моря.

Вода — сильнейшая из стихий. Мощь ее непомерна. А человек поначалу выступал с лопатой и тачкой. Отсыпал камни в основание дамб, наращивал их землей, армированной прутьями лозняка, рыл канавы для стока воды. А как отвести воду в магистральный канал, идущий к морю? Для этого приспособили мельницы.

С одного горизонта на другой передавая друг другу, днем и ночью они поднимали воду. Бывали случаи, она возвращалась при натиске с моря, и все начинать приходилось заново — семьсот лет непрестанно длилась эта работа.

Сначала у моря отнимались небольшие заливы, потом приблизились к дюнам, лежавшим по всему фронту морской воды и не дававшим ей изливаться в низины. Но цепь песчаных наносов сплошной не была. В таких местах люди стали строить дамбы. Огромных затрат и усилий требовала эта работа. Но от моря отгородились, а воду из-за ограды в море стали откачивать первоначально с помощью все тех же мельниц.

Бесконечную войну с водой пришлось к тому же вести на два фронта. Затопляло землю не только море, но и с юга большие разливы Рейна. Пришлось искусно регулировать (опять же с дамбами и каналами) всю огромную дельту большой европейской реки. А за века война с водою стала философией жизни голландцев.

С детства человеку внушали опасную близость воды. Помню школьный хрестоматийный рассказ о мальчике, который, увидев, как вода прососала щель в дамбе, заткнул ее пальцем и стал звать взрослых к месту грозной опасности.

Учительница рассказала нам, что это было в Голландии, которой вода всегда угрожает. В этой легенде заключена мудрость жизни: каждый голландец должен усваивать с детства опасность воды.

Старинный маяк на взморье.

В музее, где наглядно показано противостояние человека водной стихии, нам рассказали: «водная община» в ранние годы становленья страны могла виновника порчи дамбы строго наказать, не дожидаясь суда. Так велика ответственность людей за приращение суши и предупреждение наводнений.

И сегодня ведомство по контролю за водами — одно из самых важных в стране. «Регулирование воды на этих равнинах уподобить можно виртуозной игре на скрипке», — сказал нам седовласый пиролог. Наводненья бывают.

В истории Голландии есть случай, когда вода была использована как оружие против врагов. На грани XVI–XVII веков восемьдесят лет голландцы воевали за независимость страны с испанцами. И победили. Любопытен эпизод в долгом противостоянии врагам. Город Лейден, окруженный дамбами, был обложен войском испанцев, решивших взять осажденных измором.

Спас лейденцев герцог Вильгельм Оранский. Он решился пробить в дамбе брешь, и вода устремилась в низину, где расположен город. Голландцев, привыкших к натискам наводнений, это не испугаю, а испанцы в панике разбежались, дав возможность людям Вильгельма Оранского по потокам воды подойти к городу на ладьях и передать осажденным селедку и хлеб.

Герцог после победы в долгой войне предложил лейденцам награду за стойкость: или освобождение от налогов, или учреждение в городе университета. Лейденцы предпочли университет. Помните, на первых школьных уроках физики упоминается «лейденская банка»? Опыт по электричеству с этой банкой проводился в том самом Лейдене. А тут, в Голландии, я узнал: герцога Оранского чтут как «отца нации», а лейденцы, помня, каким способом находчивый человек доставил осажденным продовольствие, 3 октября каждого года устраивают праздник, главное угощение на котором — хлеб и селедка.

Промоины в дамбах у Лейдена, конечно, засыпаны. Но коварство воды проявляется постоянно, несмотря на исключительное уменье голландцев справляться с норовом этой стихии. За семьсот лет тут случилось двадцать катастрофических наводнений. Два последних — недавно. Февральское наводненье 1953 года унесло 1800 человеческих жизней, разрушило много построек и все же было укрощено. Очень большим было декабрьское наводненье 1995 года — тысячи людей и много скота вывозили из зоны бедствия.

«А что вы думаете о возможном повышении уровня океана в связи с потеплением атмосферы?» Два человека на этот вопрос ответит одинаково: «Не боимся! У нас накоплен огромный опыт в войне с водою. Важно просто нс упустить время и задействовать весь арсенал технических средств».

Эти средства тут велики. Мельницы-водокачки сейчас отдыхают, услаждая видом своим взоры голландцев и сотен тысяч туристов. Но работает постоянно двадцать тысяч мощных насосных станции, оберегая отвоеванную у моря сушу.

Земли (польдеры), бывшие дном моря, плодородны и используются с эффективностью, какой не знает никакая другая страна на земле.

Оно и понятно. Каждый лоскут пашни отвоеван тут ценой громадных усилий и средств — плохо вести хозяйство на них нерасчетливо и грешно. Если бы люди вздумали установить памятник за трудолюбие, место ему — в Голландии.

Война с морем тут продолжается. На севере мы видели, как сооружается очередная дамба. Одна за другой на морском мелководье появляются баржи и по заданной линии сыплют камни. Потом будут сыпать на камни песок.

«Фронтовые», непосредственно соприкасающиеся с морем дамбы представляют собой внушительные сооруженья. На них есть постройки, по ним в обе стороны мчатся автомобили и отдыхают после полетов чайки.

Две трети Голландии лежит ниже уровня моря, а треть была когда-то морем. Сейчас на польдерах, разлиненных большими и малыми каналами, выращивают овощи, сеют хлеб, пасут коров и овец. Это завоеванье, которым люди вправе гордиться.

Мелководье первыми обживают гуси.

Ветреный край

Ветряная мельница — зрительный символ Голландии. Приезжающий в эту страну повсюду обязательно мельницы видит. Фотографы возле них изводят километры пленок. Мельница — и памятник старины, и торговая марка, и пример сочетанья функциональности с красотой, поэтический знак единенья человека с природой.

В отличие от заводских труб мельницы не загрязняют воздух, красота пейзажа от них только выигрывает.

Изобрели мельницы водяные и ветряные в поисках силы, способной помочь человеку в делах житейских. Считают, ветряные мельницы появились сначала в южной части Европы (предположительно в Греции) и быстро распространились повсюду. Поначалу они представляли собой кирпичные, похожие на огромные бочки сооружения с крыльями. С такими мельницами в Испании сражался известный литературный герой. Во Франции такую же древность я видел в Провансе близ Ниццы. Писатель Проспер Мериме удалялся для трудов своих в мельницу, ставшую теперь музеем, ее показывают туристам как национальную ценность. Еще две ветряные мельницы-«бочки» видел я в центре Франции.

Это и все, что тут осталось от некогда многочисленных мукомольных сооружений. Четыре древнейшие мельницы сохранились в Голландии. Они выглядят неуклюжими рядом с легкими, высокими, изящными ветряками «голландской архитектуры». От кирпичных строений тут отказались почти везде по причине хлюпкости грунта-тяжелые ветряки кособочились, падали.

Голландцы стали строить на прочных фундаментах мельницы деревянные. А часто бревенчатым был только остов, а бока и подвижная «шапочка» мельницы крылись аккуратно подстриженным тростником, который всюду тут под рукой. Кажется, мастера состязались — чья мельница будет краше. Сооружения для прозаической работы имеют изящные формы, изрядную высоту и походят на сухопутные корабли, которые ветер, не двигая, заставляет работать их легкие крылья, снаряженные полотняными парусами.

Благодаря постоянству ветров на здешних приморских равнинах мельницы, было время, заполнили страну, выполняя множество разных работ. И поныне тут можно увидеть мельницу-мукомольню, мельницу-лесопилку, мельницу-шерстобитню, выжимальщицу масла из семян льна и репейника. Мельницы перетирали древесину для производства бумаги, дробили дубовую кору, потребляемую кожевенным производством, мололи пряности, привозимые кораблями с Востока. Но главным назначением ветряков была откачка воды с низменных территорий. Этой работой было занято девяносто процентов всех мельниц. Вертелись крылья их днем и ночью.

Конструкция мельниц совершенствовалась непрерывно. Считают: первый ветряк в Голландии появился в 1260 году, а пик численности мельниц приходится на XVII век — девять тысяч! На старинной картине (я посчитал специально) в поле зрения художника попало сразу 27 мельниц. Силуэт Амстердама в те годы определяли мельницы. Им Голландия обязана зарождением в разных местах промышленных зон.

С приходом времени пара и электричества спрос на энергию ветра резко понизился, и повсюду мельницы постепенно исчезли. Но не в Голландии! Тут они стали частью истории, культуры, эстетики. Поныне тысяча мельниц не просто сохранилась, но поддерживается в рабочем состоянии. А некоторые и работают — мелют зерно, пилят лес. Все вместе они представляют собой историческую ценность, сохранившуюся только тут, в Голландии.

Фамилия Мельников самая распространенная в мире после фамилии Кузнецов. Нам показали местечко вблизи Роттердама, где, передавая потомкам умение управлять ветряками, жило десять поколений мельников. Сейчас профессиональных мельников нет. Но повсюду созданы «мельничные союзы». Их члены поддерживают на мельницах порядок, чинят ветряки, следят за рабочим их состоянием. Кое-где на мельнице можно купить муку «ветряного помола», открытки, сувенирные книжки…

Мы с Максимом Синицыным побывали на мельнице-лесопилке и мукомольне в городке Утрехте. Сооружения эти высотою с трехэтажный дом построены так, чтобы возвышаться над городом — «ловить ветер».

Двухъярусные эти строенья имеют по окружности пояс с перилами, на который можно подняться и глянуть на всюду открытый равнинный пейзаж, но, главное, проникнув «с крылечка» во внутренность ветряка, можно увидеть, как работает его мощный, далеко не простой механизм.

При хорошем ветре (а в Голландии он хороший всегда!) «королевский» вертикальный вал мельницы вращается со скоростью 120 оборотов в минуту. Излишек давления ветра можно убрать, уменьшая холщовую парусность крыльев или рычагами включить деревянные колодки тормозов, работающие по такому же принципу, как и тормоз в автомобиле. Но надо следить, чтобы от трения древесина не перегрелась и не случилось бы возгоранье. Во избежание этого применяется смазка. Ею служит нутряное свиное сало. Шматки его висят под крышею каждого ветряка.

Для работы крылья мельницы повернуть надо ветру навстречу. В одних конструкциях поворачивается весь корпус постройки, в других — лишь «шапочка» мельницы, несущая вал, на котором крепятся крылья. Система управления мельницей доведена до четкости механизма часов. Тут есть рычаги, педали и нечто вроде штурвала на корабле. Вековой опыт установки крыльев в нужное положение выработал даже своеобразный язык, которым мельники сообщают что-либо друг другу и всем, кто мельницу видит. Устанавливая крылья так или иначе, можно сказать: «Меня нет, но скоро вернусь», «Мельница временно не работает». Особое положение крыльев объявляет о трауре в доме мельника или, напротив, о каком-нибудь торжестве.

Во время войны положением крыльев мельники передавали английским летчикам заранее оговоренным сигналом важные сведения, сообщали антифашистскому Сопротивлению о возможных облавах. А во время национального праздника мельниц, во вторую субботу мая, как пишут, «вертится все, что может вертеться». Глянув на карту, заметишь: значками помеченная тысяча ветряных мельниц рассыпана по пространству небольшого равнинного государства. Но есть места, где значки нарисованы кучно. Вблизи Роттердама сохранилась «ассоциация» из девятнадцати мельниц. Зрелище их, стоящих возле канала, удивительной красоты.

Когда-то они осушали низину, подавая по ступенчатой цепочке воду в магистральный канат. Сейчас воду везде откачивают электрическими насосами, а мельницы стоят без работы. Но все они в полном порядке и продолжают служить Голландии, привлекая массу туристов.

И все-таки содержать тысячу ветряков для государства накладно, и все это уникальное мельничное хозяйство (есть тут на юге и 80 водяных мельниц) передано Голландией в фонд мирового культурного наследия.

Ветры в Голландии сейчас пытаются использовать для получения новой энергии. Повсюду, особенно на севере страны, постоянно видишь шеренги высоких бетонных башен, на которых высоко подняты трехлопастные генераторы электричества. Их называют тут тоже мельницами. В одной шеренге я насчитал полторы сотни уходящих за горизонт «мельниц». Энергия ветра — экологически чистая, но «башни» обходятся дорого, и «ветряное электричество» составляет лишь два процента от всего, что дают разного рода электростанции. Задача: выйти на семь процентов.

С Голландией мы прощались, проезжая к аэропорту на поезде. По обеим сторонам от дороги виднелись поселки то с колокольней, то с мельницами, вращением крыльев говорившими кому «До свиданья!», а кому — «Здравствуйте!».

Старинный строй мельниц-водокачек.

_{Фото автора. 8-22 июня 2006 г.}

В позапрошлом году Еринат переходили мы вброд. Это было непросто даже для людей опытных. В этом году река вскрылась поздно, половодье на ней было бурным — Еринат вернулся в прежнее русло, вода неслась с бешеной скоростью, катила камни, подмывала деревья по берегам. О переправе вброд нечего было и думать. Вертолет сел на каменный островок, и мы, почти не замочив ног, перебежали к ожидавшим нас на берегу трем людям: Агафье, Ерофею и незнакомому парню, как оказалось, три дня назад пришедшему сюда, одолев по тайге сто пятьдесят километров.

В то утро на Байконуре ракету «Прогон» с важным космическим грузом провожали Путин и Назарбаев. Через восемь с половиной минут после старта ракета прошла над хозяйством Агафьи, сбросив отработавшую свое вторую ступень. Летчики и специалисты природнадзора полетели по точкам собирать образцы растений и грунта, на которых могли остаться следы ракетного ядовитого топлива. (Попутно скажем: этот многолетний контроль пока никаких результатов не дал — с высоты в тридцать километров, как и просчитывали специалисты, частицы топлива второй ступени в атмосфере, видимо, «растворяются».)

Река-кормилица.

Только что закончилась работа на огороде.

Мы прилетели утром, а вечером должны были вернуться в Саян ого рек и спешили живущих на Еринате обо всем, что было тут с прошлого лета, как следует расспросить.

Как всегда, какое-то время заняла переноска в гору гостинцев и упаковок с продуктами, которые из Абакана сопровождал Анатолий Мордакин. Запас этот сделали загодя на пенсионные деньги Агафьи работники лесного хозяйства Вера Алексеевна Зайцева и Николай Николаевич Савушкин. Николай Николаевич ранее непременно сам прилетал, по-хозяйски определяя нужды Агафьи. Но болезнь теперь мешает ему летать, и он лишь письмо с приветами приложил с грузу.

После разгрузки и первых приветствий начались расспросы о новостях и обо всем, чем жили таежники. Жизнь текла тут медленней, чем течет Еринат. Все новости связаны с тем, что приносит к приюту людей тайга. Событием главным был приход в апреле (сразу после берлоги) медведя. Голод привел его ночью прямо во двор к избушкам. «Все грядки, проклятый, поперетоптал», — сокрушалась Агафья, показывая, как близко от избы ходил зверь. Интересовали голодного медведя козы. Больше всего наследил он около их загона, но вломиться в закрытую дверь не решился. Напуганная Агафья после той ночи везде поразвесила красные тряпки-«пужала» и наготове держит ружье, чтобы вовремя «дать выстрел».

Зимой забредала сюда любопытная, ни на что не покушавшаяся рысь. Видели тут однажды и росомаху, живущую выше леса, близко к гольцам. Прямо к оконному стеклу избушки, где живет Ерофей, прибегал соболь, а однажды к тому же месту близко подошла марал уха. Бывалый охотник схватил ружье, но стрелять, однако, не стал — «во-первых, тут теперь заповедник, во-вторых, вдень Пасхи не хотелось проливать кровь». В пик половодья по Ерннату несло и какого то зверя — не то лося, не то марала, «а может, корягу — в сумерках не разглядели».

В капкан, поставленный на шкодливую норку, попал панически оравший кот, и в такой же капкан угодил пес Протон. Кот оклемался, а Протон неожиданно околел. Агафья уверена: от какой-то болезни, а Ерофей мрачно бросил: «Кормить надо было как следует — на картошке да на перловке кто угодно ноги протянет». Но Агафья держалась своих наблюдений: болел. И, боясь заразы, собаку сожгла. Теперь в хозяйстве ее пять коз, одиннадцать кур и избыточно много — семь полудиких кошек.

Время показало — самой нужной «скотиной» оказались тут козы. К молоку Агафья привыкла, но готовить сено на пять голов и негде, и сил уже нет. «Раньше, бывало, и днем, и ночью готова была работать, теперь же ночь не посплю — днем ни к чему не пригодна». По прежнему Агафья упрекает жившую тут пять лет «прихожанку» Надежду. Считает, что, удалившись «в свою Москву», она ее предала. Одной Агафье живется трудно: огород, заботы о сене для коз, дрова, ловля рыбы… В шестьдесят с лишним лет эти дела изнуряют. С Ерофеем союза нет. Живут не то что недружно — почти враждебно.

Агафья временами ему пеняет: «Пошто со мной не говоришь?» Ерофей же, считая ненужным затевать ссору, махнет рукой и запрется в своей избе. По-прежнему забота его — заготовка дров. Но каково это делать зимой человеку с одной ногой, таскающему поленья к жилью в мешке.

«Я тут временный!» Снабжает Ерофея харчами сын, а пенсию отец откладывает, чтобы купить где-нибудь в деревеньке избу. Агафья же таежное свое пристанище покидать не желает. Да и куда податься? Молодому поколенью родни она почти что чужая, и самой житье «в миру» в тягость. «Тут и умру», — как-то сказала мне в ночном разговоре.

Вот почему она обрадовалась появлению тут человека, пешком одолевшего сто пятьдесят километров таежных дебрей.

— Родион Побойкин, — представился он.

И я с большим любопытством выслушал рассказ 28-летнего человека о таежной его одиссее.

К староверчеству Родион отношения не имеет. Работал в городе пекарем, потом строителем. Увлекся походами по тайге. И вот решит «проверить себя в путешествии одиночном». Вышел 31 мая с рюкзаком весом в тридцать пять килограммов. Соль, спички, нож, компас, карта. Еда: рис, вяленое мясо, крупа, хлеб, масло, мед были в его поклаже.

— Очень ведь рисковали…

— Да, не один раз пожалел, что затеял этот поход. На десятый день буквально выл в одном особо непроходимом месте: «Ну зачем я иду! Разве это мне обязательно нужно?!» Но взял себя в руки и вот дошел.

— Опасности были?

— А как же. С медведем столкнулся. Вот так же был от меня, как вы сидите. Минуты четыре топтался, принюхивался, снизу наискосок поглядывал на меня. Я испугался, конечно, но, слава богу, не побежал, и медведь скрылся. Другая опасность — река. О том, что жилье уже близко, я догадался по старым ловчим ямам и по следам топора на деревьях, сделанным Лыковыми.

И вышел к реке. Увидел и ужаснулся теченью. Но нечего делать, решился Еринат переплыть. Одолел, но едва не разбился о скалы. Вечером у костра обсушился, а утром был уже тут.

Путешественник выглядел исхудавшим, измученным. Все со мной прилетевшие зашептались: «Какой-то непутевый авантюрист, что тут ему нужно?» Но Агафья была приветливой и, видимо, уже прикинула, что странник ее не объест, а работа ему найдется.

После беседы о новостях обошли мы с Агафьей ее «усадьбу». На всем лежала печать неухоженности — огород был вскопан только на четверть, в кучи свалено все, что привозили сюда» подарок. Не было креста на могиле Карпа Осиповича. «Сгнил. А новый поставить часа не нахожу», — объясняла Агафья, грустно потупившись. Козы, до которых медведь не добрался, с надеждой, что их покормят, упирались рогами в оконце.

Старая избушка. Теперь подсобная.

Нехитрый скарб и инструменты Лыковых.

Бинокль Агафье понравился.

Точило.

С Ерофеем союза нет..

Читает Агафья с удовольствием.

Занимал Агафью привезенный мною бинокль. С любопытством разглядывали мы склоны гор за рекой. На темном фоне кедров и елей свежей зеленью выделялись косички берез. В одном месте крутого склона серой полосой тянулся вниз след старого камнепада, а выше и плево где-то скрывалась избушка, в которой Лыковы тайно жили тридцать два года.

— Что там сейчас?

— Не ведаю. Последний раз была там два года назад. Огород зарос березами толщиной уже в руку. В избу, по следам было видно, забегал соболь. Разные другие звери безбоязненно ходят рядом с избой. Кабаргу сама видела. Все тайга постепенно съедает…

На том месте, где обретается сейчас Агафья, почти ничего от прежней жизни семьи не осталось. Я видел лишь берестяные туески, старинный ковшик — подарок Агафье матери, да какую-то вышивку сестры Натальи. Все остальное — пришло «из мира»: резиновые сапоги, свечи, ведра, кастрюли, одежда, бочки, часы, мотки проволоки, инструменты…

Особняком раньше стояла избушка почти сказочной малости, только без курьих ножек. Под ее крышей в 45-м году Агафья родилась.

Потом изба более тридцати лет пустовала. Какой-то охотник позже, разобрав ее и опилив сгнившие по углам бревна, сделал себе зимовье, крошечное и продуваемое ветрами.

Все же Карп Осипович с дочерью решились сюда перебраться — очень уж нравилось Лыковым это местечко на солнечном склоне горы. «Они же замерзнут в этом жилище!» — позвонил мне Николай Николаевич Савушкин из Абакана. Когда я тут появился, уже стучали вовсю топоры, и к холодам ребята — лесные пожарные — соорудили избу крепкую и просторную.

— Храмина! — гладил бревна старик. — Жить бы да жить!» Но недолго пришлось ему радоваться. Вскорости заболел и умер, оставив Агафье в наследство все, что удалось переправить сюда из убежища на горе. Я успел тогда снять на пленку все, чем пользовались Лыковы в таежном своем хозяйстве. И теперь вот, порывшись в фотоархиве, обнаружил я снимки вещей, какие редко теперь увидишь: сапоги-бродни, старые лыжи, подбитые камусом, всякого рода посуда из бересты, примитивная прялка времен царя Петра Первого, светец для лучины, мотыги, источенные ножи, нательный крест с резными письменами по кедровой древесине…

Последним «памятником старины» в нынешней «усадьбе» была уже описанная избушка. Но в этот раз реликвию, приспособленную для житья коз, я не увидел. Коз Агафья переселила в свежий небольшой сруб, а избенка пошла на дрова…

С Агафьей мы вспомнили кое-что из прежней их жизни. И в блокнот мне, как обычно, сделала с десяток своих рисунков.

Таково течение жизни у Ерината. Ерофей раз в неделю по маленькой рации связывается с сыном и ждет часа, когда сможет покинуть это ставшее немилым ему местечко. А Агафья рада тому, что кто-то к ней сюда прилетает, кто-то прошел по тайге. Что будет дальше? Об этом она, разумеется, думает. Но ответа на этот вопрос не знает — «Что Бог даст…»

В суматохе прощанья у вертолета мы лишь посулили ее не забыть и чем можем помочь.

Рис. Агафьи.

_{Фото автора. 6 июля 2006 г.}

Любую реку мы видим в разных местах, и, конечно, она не везде одинакова. Почему-то особенно интересно, стоя у большой полноводной реки, знать, с чего и как она начинается.

Я помню, как тридцать пять лет назад, отыскав исток-колыбельку маленькой Усманки, на которой прошло мое детство, прошел дне недели берегом с посошком до места ее впадения в реку Воронеж. Уже проживая в Москве, съездил к истоку Волги, к истоку Оки, а этим летом с друзьями мы на «газике» залетели в края, где рождается Днепр. Мы готовились к этому часу и везли с собой широкую, почти двухметровую доску из благородного дерева с резными буквами «Тут начинается Днепр».

И вот смоленские земли, город Сычёвка, следы исчезнувших деревенек на скудной земле. Осталась на дороге в полста километров только одна с собачьим лаем, криками петухов, с дымами из труб — Бочарово. Селеньице тоже, как говорится, на ладан дышит — покосившиеся избы, кучи исковерканного железа когда-то служившей техники и на околице горы бревен — неведомые селянам люди тягают отсюда еловый лес.

Встретил нас местный библиотекарь Алексей Кузьмич Феоктистов, живущий бобылем с матерью. Старушка рада была гостям, и хотелось ей свой край похвалить: «Места у нас славные, тихие, трясений земли не бывает». С сыном ее безмолвно, с грустной улыбкой мы переглянулись — старушка не видит, не хочет видеть все убивающую разруху. «С погодой вам повезло — доедете почти к колыбели Днепра. Брызни дождь — пришлось бы семь верст сапогами глину месить. Храни вас Бог и спасибо, что заглянули в наши места».

Здесь в 41-м году была знаменитая Соловьевская переправа.

Лесом минут через двадцать подъезжаем к истоку. Равнинное место. Но это Валдай, южные его склоны, где начинаются три знаменитые реки — Волга, Днепр и Западная Двина. На карте их хвостики синеют вблизи друг от друга, а текут реки в разные стороны, и у каждой своя судьба.

Углубившись с заросшего мелким березняком поля в сосняк, увидели мы болотистую поляну. Среди нежной майской зелени кустов и водяных трав сверкало зеркальце чистой воды. Это и было началом Днепра. Обнажив головы, с минуту мы постояли, наблюдая, как по синему водному зеркалу медленно плыли белые облака, как куковала кукушка в чаще, как свистели и щелкали два соперника-соловья, как, пугаясь пришельцев, прыгали с кочек в воду лягушки. Такой была колыбелька Днепра.

Мы не первые сюда пожаловали. Уже многие лета паломники приходят поклониться истоку знатной реки. Кое-кто стремился как-то отметить место. В результате возле болотца-истока поставлены деревянные шатровые башенки, скамейки, беседка, сооруженная украинцами часовня с иконкой и с текстом на двух языках, призывающим беречь «великую реку». Все тут пришло кому-то в голову выкрасить в ярко синий цвет, превращавший знаки памяти в ярмарочную суету. Свою доску мы решили ставить не сразу, а чуть поразмыслив и вспомнив кое-что о Днепре.

Многие думают: Днепр исключительно «украинская река». Но, глядя на карту, видишь — лишь половина Днепра протекает по южным равнинам, а верхняя часть его течет по России и Белоруссии. И именно тут, в лесных, богатых влагой местах, принимая многочисленные притоки справа и слева, Днепр становится многоводной, третьей по величине после Волги и Дуная рекой.

Древность жизни возле Днепра подчеркивает его названья у разных народов. Днепром называют его украинцы, Борисфеном («текущим с севера») называли Днепр греки, Данаприсом — римляне, Узу — турки.

Днепр с притоками представляет собой ветвистое дерево, объединяющее по оси ствола своего славянские народы. Центром этого братства был Киев, стоящий как раз в среднем течении.

Веками Днепр с притоками был водной дорогой с юга на север, главной частью знаменитого водного пути «из варяг в греки». А начинается этот поныне жизненосный поток воды с ручейка, текущего из болота. Надо пройти отсюда лесами шестьдесят километров, прежде чем у сельца Нахимовского можно увидеть на Днепре первую лодку. А потом пойдут лодки и катера, теплоходы, мосты, пристани, паромные переправы, селенья по берегам, и потом — города, города — маленькие и большие, среди которых на карте увидим Смоленск, Могилев, Киев, Черкассы, Днепропетровск, Запорожье, Канев, Херсон. Речные притоки синими жилами льются к Днепру, сообщая ему все большую мощь — Сож, Припять, Десна, Псёл, Ворскла…

В верхнем лесном течении Днепр скромен и тих. Всегда тихими были тут и молитвы, песни, поклоны Днепру. Другое дело места, где река становится сильной и величавой, где от нее зависит многое — транспорт, утоление жажды, сельское хозяйство, рыболовство, получение электричества. Тут издавна Днепру поклонялись как божеству, называли его Славутичем («сыном славы»). Днепру посвящали сказания, песни, слагали стихи и писали картины. Вспомним знаменитые холсты Куинджи «Ночь на Днепре» или «Степь» с черточкой орла в небе, с малиновым цветом степных растений и текущим в знойном мареве дня Днепром. Вспомним восторг Гоголя — «редкая птица долетит до середины Днепра…» И строчку Тараса: «Реве та стогне Днiпр широкий…» И во все времена, как и многие реки, Днепр служил рубежом стычек и местом сражений в великих войнах. Самые значительные из них в человеческой памяти, в документах и песнях не позабыты — «Кто погиб за Днепр, будет жить в веках…»

После пораженья у Курска в 1943 году немецкое воинство надеялось закрепиться на кручах днепровского правого берега и остановить лавину уже обретших крылья Победы защитников нашей земли от захватчиков. Обе стороны понимали значенье разделявших две силы водной преграды. Немцы назвали днепровскую линию обороны Восточным валом. А Красная Армия была способна решительно сокрушить этот вал.

Много написано о сражении на Днепре, много героев войны получили Золотую Звезду за то, что, не щадя жизни, стремились на правый берег. И победили. Сраженье было великим. Языком Гоголя можно сказать: вода в Днепре кипела от взрывов и текла красной от крови.

И было еще одно сражение на Днепре двумя годами ранее — в 41-м. Решалась судьба Смоленска, который всегда считали ключом к Москве. Город был обречен, но надо было так измотать наступавших, чтобы ослабить главный удар. Наши войска дрались почти в окружении. Снабжение их проходило по переправе через Днепр у селения Соловьёво. Именно это место стало самой драматической точкой в смоленском сражении. Можно вообразить, что было тут в горьком июле 65 лет назад — сотни повозок, автомобилей, тягачей, пушек, ящиков со снарядами и патронами, продовольствием, тысячи люден плотной нетерпеливой массой сбились на левом берегу Днепра. Переправу непрерывно бомбили и поливали свинцом висевшие над рекой «мессершмитты» и «юнкерсы». С юга и севера по реке давили сухопутные силы фашистов. Дело доходило до стрельбы прямою наводкой по переправе. Сколько тут полегло, не знает никто. «Это был ад», — рассказывала мне жительница Соловьёво Мария Андреевна Мазурова.

27 июля синие стрелы немецких ударов на картах сошлись. Днепровская переправа оказалась в руках у врага. Это означало полное окружение дравшихся у Смоленска армий. Теперь переправляться надо было уже на левый, восточный берег. Но предстояло отбить у врага переправу… Больше недели вертелась мельница смерти у Соловьёво. С 4 на 5 августа измотанные боями, но сохранившие честь и знамена две наши армии, перейдя Днепр, соединились с основными силами фронта…

Я побывал на этом месте Днепра. Река у Соловьёво неглубока — ребятишки, как видите, вброд ее переходят. В Москве в тот же год разыскал я Веру Ивановну Салбаеву — участницу решающей схватки за переправу. «Да, тихо и ласково течет Днепр, — сказала Вера Ивановна, глядя на снимок. — А тогда все кипело и висело на волоске. С криком «За мной!» я поднялась как раз в этом вот месте с пистолетом в руке. А в нем, страшно сказать, не было уже ни одного патрона».

Вера Ивановна прошла войну до Берлина. Переправлялась через Днепр уже в 43-м году начальником связи в поезде маршала Жукова. Имеет двенадцать наград. Разглядывая ее ордена, я спросил, какой ей дороже. «Вот этот, за Днепр…» И заплакала.

Все это я вспомнил у костерка в стороне от истока, когда варили обед. Тут и решили: доску в знак посещенья Истока поставить шагах в двадцати от места, названного колыбелью Днепра. Спилили мы на опушке сосну, ошкурили и прочно вогнали в землю столбы, укрепив на них из Саранска привезенную доску.

Было нас четверо: саранские мужики — мастер-реставратор Анатолий Яковлевич Митронькин, его шофер Владимир Косынкин, давний мой спутник, редактор «Муравейника» Николай Старченко и я — журналист «Комсомолки».

После съемки на память сходили мы попрощаться с Истоком. Вернувшись к машине, оглядели доску со стороны и порадовались, что обошлись без многословия: «Тут начинается Днепр».

Памятный знак у Истока.

_{Фото автора. 20 июля 2006 г.}

В прошлом году плыли мы с внуком на теплоходе по Оке к Нижнему Новгороду. В городке Павлово заглянули в музей, где хранятся изделия металлистов старинного поселения. Оглядев причудливые замки, ножи, хирургические инструменты, в коридорчике к выходу я заметил неожиданный экспонат — на скамейке лежал череп животного с огромными рогами, случайно обнаруженный на дне Оки.

Расспросили. Оказалось, это был череп тура.

Жители Павлова Ежовы — Борис Николаевич и племянник его Александр — возвращались с охоты, и на средине реки у лодки заглох мотор. Неаккуратно положив ружье наверху лодки, дядя с племянником взялись за починку. В какой-то момент лодка качнулась, и ружье булькнуло в воду. Глубина Оки была тут изрядная. Соорудив нечто вроде «кошки», охотники стали царапать дно в надежде ружье зацепить. Провозившись до вечера, готовы были уже тронуться к дому, как вдруг «кошка» что-то тяжелое потянула. Но ружьем это не было. Сначала подумали: обломок обросшего ракушками якоря. Но, к удивленью ловцов, это был череп с внушительными рогами. Ясно было, что пролежал в воде он долго и, возможно, был вымыт когда-то из берега поворотом реки.

Находке обрадовались в музее. Обратившись к специалистам, определили: череп принадлежит туру. Крупные эти быки когда-то обитали в здешних местах.

Такие подарки реки приносят нам постоянно. В прошлом году газета писала о находке на Дону у села Щучье. Там подмывавшая берег река обнажила огромный дубовый челн, пролежавший, как оказалось, в воде, а потом и в пластах берега четыре тысячи лет. Сейчас челн в качестве ценного экспоната радует посетителей Центрального исторического музея в Москве. Я обратил вниманье на эту древнюю лодку (и съездил на место ее находки), когда с друзьями из Саранска и Пензенской области передавал музею сарматский меч, который вымыла из берегового обрыва речка Большой Чембар.

Голова тура, пролежавшая в Оке тысячу лет.

Можно перечислить много музейных ценностей, подаренных нам берегами больших и маленьких рек. И на Оке найдено их немало.

Вот этот кованый рыболовный крючок был найден на отмели близ Касимова. А в местечке чуть выше Старой Рязани на правом берегу и ныне кто хочет может отыскать вымываемые ракушки, пролежавшие тут 150 миллионов лет. И почти там же в 1966 году московские школьники обнаружили в подмытом рекой обрыве кости мамонта. Находку привезли на телеге к археологам, копавшим землю у валов древнего окского города, и переправили потом в Москву во Дворец пионеров.

Вернемся к черепу тура. Не так давно туры жили на больших пространствах в Европе, в Северной Африке, Малой Азии и на Кавказе. И были животными многочисленными. О красоте и силе этих черных, с огромными рогами быков сохранились преданья и даже записки. Туров боялись волки, и не каждый охотник с копьем решался выйти на тура. Таким молодцом был князь Владимир Мономах, правивший в Смоленске, Чернигове, Киеве. В записках своих Мономах оставил красноречивую строчку: «тура два раза меташа меня на розях (рогах) и с конем».

Кости туров нечасто находят в древних стоянках людей. И все же, скорее всего, именно люди извели «строптивых быков». В Северной Африке они исчезли четыре тысячи лет назад, а в болотистой Месопотамии — две с половиной тысячи. В Европе держались дольше. И хотя тут считают животных лесными, туров в них, скорее всего, оттеснили охотники. Изначально жили они в лесостепи. Места, по которым течет Ока, были самыми подходящими для туров. Летом паслись они в одиночку и малыми группами, а зимой сбивались в стада. Численность их неуклонно сокращалась везде. В Европе дольше всех они держались в лесистых Литве и Польше.

Последний тур исчез тут в 1627 году. Мономах мог охотиться на быков примерно около тысячи лет назад, и этим временем можно датировать жизнь приокского тура, череп которого можно увидеть в музее Павлова.

С директором музея Николаем Борисовичем Федотовым мы снимали останки тура в том месте Оки, где недавно они были подняты из воды.

Находки на отмели.

Судьба предков домашних животных неодинакова. Живут на воле дикие пращуры яков. Сохранился волк — предок собак. У свиней — дикий кабан, склонный якшаться с ожиревшими бледнотелыми своими потомками. Биологам изредка попадаются на глаза остатки диких верблюдов. Родоначальники куриного племени, как и тысячи лет назад, живут в лесах Индии. Домашние цесарки ничем не отличаются от диких, обитающих в Африке. Вольные гуси, пролетая над стаей домашних, понимают их крики. Дикие индюки спариваются с домашними «индейскими курами». Страусы, живущие на фермах, ничем от диких не отличаются. У кошек живы в лесах Европы их предки. А вот туры исчезли. Но они оставили о себе многоликую память.

Крупный рогатый скот, мясной и молочный, — потомок вымерших туров. Путем селекции люди вывели много разных пород коров и быков — наследников тура. Одомашнивание началось, по-видимому, в разных местах обитания туров.

Малыши, взятые на воспитанье, к жилищу хорошо приживались и оставались с людьми. Не исключено, что «домашние туры» стали конкурентами диких на пастбищах и свечка их предков погасла.

Сейчас быки и коровы обликом напоминают, конечно, вольных предков своих. Иногда даже очень на них похожи. Есть породы коров, в которых немедленно узнаешь туров.

Таков серый украинский скот. А в Венгрии в заповеданной Харгобадьской степи оберегаются древней породы быки и коровы, которых легко принять за чудом сохранившихся туров: стройные, норовистые, с высоко поднятой головой и рогами, они обликом ближе к предкам, чем к нынешним быкам и буренкам. На огромные рога этих созданий привинчены шары — обезопасить тех, кто случайно столкнется с наследником не только мощи тура, но и его драчливого нрава.

_{Фото В. Пескова и из архива автора. 10 августа 2006 г.}

«А помню, у нас в Осинке…» — так друг мой, редактор хорошего журнала с хорошим названием «Муравейник», начинал рассказ о деревне, где вырос. Рассказывал о доме, о саде, о речке Осинке, где года в четыре он обнаружил в прозрачной воде пескарей и где научился плавать. Рассказывал друг мой о хлебе, только что вынутом из печи, о беге на лыжах по следу зайца, о сенокосах, о хождениях за грибами.

Кое-что я уже знал, но всегда в дороге хорошо было слышать и тебе тоже известные с детства радости. Собеседников это роднит, сближает, пробуждает новые дорогие воспоминанья.

Деревня Николая Старченко называется Осинкой. Пять лет назад он заманил меня глянуть на родные ему места. В брянских лесах увидел я тощую, но светлую (пить можно воду) речку, увидел дом с шарами желтых осенних цветов под окнами, узнал земляков друга, оповещавших соседей: «Ой, Коля приехал!»

Обычная для глуховатых российских мест деревенька, никогда не знавшая богатства, но крепкая обычаями, трудолюбием, привычкой к порядку, с людьми, уверенными, что нет на земле места лучшего, чем это — возле речки Осинки.

В этом году друг мой озабоченно думал, как бы отметить важную дату в жизни Осинки — исполнялось ей в августе 300 лет. Коля рылся в брянских архивах, выясняя родословную деревеньки, а также родословную семьи своей в ней. Узнал, с чего начиналась пограничная некогда с Польшей деревня, узнал, чем и как жила она в разные времена. И явилась человеку счастливая мысль устроить в Осинке праздник и оставить знак памяти о «круглой дате». Что и как собирался сделать — молчал. А недавно взволнованно позвонил: «Мы с сыном придумали кое-что. Очень просим поехать с нами».

И вот мы снова в Осинке. Отец и сын Старченки подрулили машину к месту, где прежде я не бывал. У въезда в деревню на взгорке лежал огромный валун, на котором впору, как в сказке, прочесть бы: «Налево пойдешь… Направо пойдешь…» Но были слова на камне другие, извещавшие о возрасте деревеньки. Рядом с камнем поставлен был крепкий из дуба поклонный крест. Снимая у камня отца и сына, узнал я: валун, лежавший где-то в лесу со времен отступленья великого ледника, Старченки с помощью односельчан, с немалыми трудностями передвинули к нужному месту, а крест вытесал здешний плотник. В этом месте назначена была встреча тех, кто в Осинке живет и кто, не забыв ее, откликнулся на призывные письма издателя «Муравейника».

Интересно было увидеть, как выглядит сейчас Осинка и чем жива. Тут я должен сказать слова, исполненные печали. Деревенька, как в старину говорили, дышала на ладан. Я с трудом нашел уголок, где можно было сделать «оптимистический» снимок. В Осинке было когда-то полсотни дворов. Сейчас на месте многих растет крапива, другие стоят покосившись, с досками забитыми окнами, в третьих теплится вроде бы жизнь, и то лишь в летнее время. «Зимой только из пяти труб идет печной дым», — сказал в уличном разговоре старожил деревеньки. Пять лет назад уже было заметно угасанье Осинки. Сегодня беда на виду. Работы деревенскому жителю нет никакой. Кто помоложе — подались в города, а кто остался, живут в печали — поля не пашутся, богатые в этих местах луга желтеют некошеные. Бурно растут бурьяны, а там, где были недавно пашни, зеленеют березы толщиной уже в руку. Постройки, где мычали еще недавно коровы, стоят без окон и без дверей. Школу в соседней деревне пока не закрыли. Но было еще недавно в ней 187 учеников, сегодня — 18. Как радость небесную ждут в этом году приход на учебу из деревенек-соседок двух первоклашек.

Пока что живое местечко в Осинке.

Полбеды — была бы Осинка исключением в нынешней сельской жизни. К сожалению, картина ее типична. Пустыми стоят деревни в костромских, тверских, псковских, смоленских, калужских землях, где издавна урожаем хлебов не хвалились, но гордились животноводством. Вспомним сыры — ярославские, костромские, вспомним знаменитое вологодское масло. Недавно на пути в полторы тысячи километров от Саранска до истока Днепра мы лишь дважды увидели стада коров.

Деревенская жизнь не просто лежит на боку, она брошена, втоптана в землю. Не пашется даже треть черноземов в тамбовских, воронежских, липецких землях. Беда так велика, что мало кто знает, как ее одолеть, о ней, как о безнадежно больном, не решаются даже и говорить. Беда состоит не только в разрушении экономики. С гибелью деревень умирает пласт вековой культуры Руси — привычки, обычаи, нравственность, умение владеть плугом и топором. Исчезают прекрасные песни, еще недавно звучавшие. Все они корнями уходили в деревенскую жизнь. В прошлом году с Николаем Старченко мы заглянули в смоленскую Глотовку. Ничего не осталось от прежней жизни, кроме брошенных изб. На въезде камень: «Тут родился поэт Михаил Исаковский», тот самый, написавший «Одинокую гармонь» и много других прекрасных песенных стихов. Какая гармонь сегодня! — ни собачьего лая не слышно, ни петушиного крика, ни смеха ребенка, ни огонька в окнах, ни дыма из труб.

В одной почти опустевшей деревне на Брянщине спрашиваем, разговорившись возле колодца, у девчонки лет пятнадцати: кем она хочет быть? Ответ — хоть смейся, хоть плачь: «Уеду отсюда. И стану фотомоделью». Это телевизор добивает последнее, что еще осталось в деревне.

В час встречи.

При этом растут города. Москва разрослась до размером чудовищных и бурно расти продолжает, порождая много разных проблем у сбившихся в миллионные кучи людей и становясь уязвимой для множества техногенных бедствий, например, внезапного отключения электричества, порчи воды для питья, не говоря уж о том, что живем мы все в мире хрупком, подверженном распрям из-за той же небережливо кинутой, беспризорной у нас земли.

Тринадцать тысяч деревень исчезли в России за последние пятнадцать лет. Напоминают о них лишь старые груши в одичавших садах, липы и тополя, росшие у домов. В приоритетах проблем, стоящих перед страной и народом сегодня, запустевшие земли — одна из главных и самых сложных. На нее замыкаются и демографические наши проблемы. Шевельнемся ли, осмыслив последствия происходящего? Если нет — судьба не пошлет нам ничего радостного.

Японцы, зарабатывая большие деньги в промышленности, платят своим крестьянам за рис в восемь раз дороже, чем стоит он на мировом рынке. Почему? Не хотят, чтобы деревни разучились выращивать рис, чтобы люди покинули Землю-кормилицу — мало ли что завтра может случиться. Учиться у японцев надо не только высоким технологиям, но и мудрости не потерять то, что непременно надо беречь.

Николай Старченко и ого сын Алексей. Снимок у памятного теперь камня.

На месте уже исчезнувших деревень много раз летом я видел трогательные «съезды» людей, когда-то в них живших. Тянет человека туда, где прошло его детство, где «по тропам бродила юность». Кое-где собираются ежегодно, даже ставят камень с грустной пометкой, «что была тут деревня — Сосновка, Березовка, Черемушки. Или вот, скажем, Осинка…

Сошлись и съехались на юбилейную встречу в Осинку те, кем еще держится деревенька. Приехали по письмам-приглашениям Николая Старченко люди издалека — из Брянска, из-под Киева, с берегов Черного моря, пришли из соседних, тоже сирых селений, привели с собой ребятишек. Осинковцы развесили на веревке между березами домодельные скатерти, рушники. Сели все полукругом на скамейках у памятных с этого дня креста и камня. Горячо говорили. Кто бодро: «Прорвемся!»

Кто взволнованно, глотая ком в горле. Был хор, вспомнивший песни, которые пели, возможно, в первые годы Осинки жившие тут сторожевые казаки. Пели потом «Одинокую гармонь», «На тот большак, на перекресток…»

И все на этом празднике грусти кланялись московскому гостю: «Коля, спасибо, родной! Всех нас собрал…»

Записал я тут строчку стиха, прочтенного местным поэтом: «Еще дрожит листва осинки».

Три старушки (все с фамилией Мартищенко — Софья, Марья, Анастасия), сидевшие на скамейке плотно друг к другу и молчаливо, как аксакалы на ящиках с динамитом в фильме «Белое солнце пустыни», слушали всех, вытирая глаза платочками. Спросил: откуда они? Оказалось, здешние. Но уехали недавно в соседнее белорусское село. По Осинке тоскуют. Попросили привезти их на праздник. «А чего же уехали в Белоруссию?» Вздыхают: «Работы в Осинке нема — дети поуезжали. И мы за ними. Там и больница есть, лечат…»

Вот такие дела в трехсотлетней Осинке.

_{Фото автора. 7 сентября 2006 г.}

Есть места, увидев которые не хочется уходить. Это чувство я испытывал много раз. И вот еще Зуша — речка, текущая в землях орловских и тульских. Увидел я Зушу в летний солнечный день. Синее небо отражалось в воде. По ней плавала белая стая гусей. Пили воду осоловевшие от зноя коровы, рыбак в прорезиненных штанах стоял по пояс в воде. На мои знаки — показать свой улов — он охотно поднял кверху сетку, в которой трепыхалась хороших размеров плотна, язи, окуни. При мне из быстро текущей воды был выдернут еще один сверкавший на солнце язь.

Мы сели с другом на берегу и, слушая августовские погремушки кузнечиков, молчали, наслаждаясь синью воды и неба, округлой зеленью прибрежных ветел, увядающей пестротой луга у поймы. Через реку на сваях положен тут был деревянный мосток, называемый где кладками, где лавами, а на Зуше такие мосты называются ходами. По мостку неторопливо шла женщина с девочкой. Что-то в реке увидели.

Мать стала показывать рукой вниз, а девчурка легла на мосток — как следует разглядеть, что там в бегущей светлой воде. В который раз я подумал, какое счастье жить в детстве у речки, у озера…

Зуша… Что за названье? Что оно означает? Вряд ли кто может это нам объяснить.

Названья у речек и рек давние, древние. Человеческие поселенья часто перенимали эти названья. С ходу вспомним Москву, Енисейск, Воронеж, Донецк… На Зуше много деревенских селений, города два: Мценск — ровесник Москвы и Новосиль — еще более древний, построенный на Зуше еще хазарами как фактория, куда стекалась дань с местного люда, не очень обременительная — «по белице с дыма». Среди селений есть на Зуше особое — Переволочка, названье которой означает, что был в этом месте волок — Зуша и один из многих ее притонов соединяли две водные системы — Донскую и Окскую.

В древности дорогами по земле служили реки. И небольшая, но и не тощая Зуша была важной ветвью на разветвленном «древе» воды.

Зуша была судоходной в те далекие времена. Воды в ней было, конечно, больше, чем ныне, и ходили по реке большие смоленые лодки — парусные и весельные. Позже, в веках XVIII–XIX, ходили тут баржи с хлебом, медом, воском, коноплею и льном. Сейчас на реке тишина. Моторную лодку, по причине дороговизны бензина, услышишь редко, но в каждом селе есть деревянные челноки, с которых ловят тут рыбу и на которых можно, одолевая течение метров в семьдесят шириной, перебраться на другой берег.

Снимки я делал с правого берега Зуши. В этом месте река делит надвое селенье Вяжа. На правом берегу — Верхняя Вяжа, внизу — Заречная. Подъем воды весной на Зуше из-за узости поймы высокий — половодье всегда подступало к порогу заречных домов. Тут, в этой Вяже, кроме телеги, многие имели и лодку.

В любом месте река ненаглядна.

Считали: можно хлеб сеять, а можно жить рыбой. Были потомственные рыбаки, знавшие, как ловить рыбу в быстрой воде, как морозить ее, солить, коптить, вялить и продавать в Новосиле и разносить по селеньям. Такая специализация была столь явственной, что промышлявших на Зуше звали «рыбак». Если заглянуть на местное кладбище, то на могильных камнях можно увидеть чеканное изображенье рыбки. Это значит: лежит под камнем «рыбак».

Заречная Вяжа сегодня доживает свой век. Девять домишек прячутся в ивовых кущах (было 300!). Но среди селян одни из последних рыбаков еще жив. Правда, рыбой только сегодня не проживешь. «Рыбак» Алешкин Михаил Григорьевич держит еще и сорок ульев, исправно хозяйствует в огороде (это его дочь с внучкой видели мы на мосту через реку).

О реке Михаил Григорьевич говорит со знанием дела. «Рыба обычная — щука, лещ, язь, плотва, окунь. Но надо знать, когда, какую и где можно взять. Пришлый рыбак и дорогой удочкой ничего не поймает. Я же, если сяду в челнок, без улова не возвращаюсь. Конечно, то, что было когда-то, ушло безвозвратно, но живут еще выдры в реке, значит, и Зуша жива».

По здоровью Михаил Григорьевич уже нечасто садится в челнок — «больше маячу на пасеке», но, думаю, детям своим он уже заказал: могильный камень обозначить обязательно рыбкой.

Такая вот капелька нынешней жизни на древней реке, принимавшей много притоков, среди которых — холодная, быстрая, чистая Снежеть, текущая через Бежин Луг.

Вполне приличный улов.

«А когда сама Зуша с Окой встречается, то еще надо подумать, в какой из рек больше воды».

Это, конечно, патриотический глас зушанина. Был я на месте, где Зуша впадает в Оку. Конечно, предпочтенье надо отдать Оке, тем более что Зуша тут и кончается, а у Оки — эвон какой еще долгий путь к Волге!

На Зушу привез меня старожил этих мест, заместитель директора музея-заповедника Спасское-Лутовиново Владимир Зайцев. А поводом ехать сюда послужила страница особая в долгой истории Зуши. С конца 41-го года по июль 43-го река сделалась рубежом, на котором столкнулись непримиримые силы — германская и наша. Большое сраженье гремело на Волге, а тут, на Зуше, стоявшие лоб в лоб противники укреплялись до нужного часа. Наши войска окопались на правом высоком берегу речки. Поросшие травой окопы поныне целы. Повторяя изгибы Зуши, тянутся они на десятки километров от верховья реки до Мценска. Немцы были — рукой подать — в Заречье. Заняли высотки и построили бетонированные подземные укрепления. Наши время от времени пытались штурмовать высоты левого берега, но всегда безуспешно. С большими потерями отступали.

Сраженье на Курской дуге летом 43-го года обломало крылья немецкого наступленья в решающих точках — у Прохоровки и Понырей, и пришел момент больших контрударов. Один из них нанесен был немцам на Зуше.

11 июля была разведка боем, а ночью отсыпали, не подымая до поверхности воды в Зуше, мосты из камней, невидимые с самолетов, по которым стремительно прошли танки. И 12 июля начался штурм полосы укрепленья немцев.

«Сеча была велика», — сказал бы летописец далеких лет. «Много полегло тут…» — сказал мне местный краевед Евгений Семенович Прохоров, уже много лет собирающий для музеев «железо войны» и кости погибших в большую могилу над Зушей. Я видел его находки в музее Верхней Вяжи и древнего Новосиля. Чего только нет! — каски, лопаты, винтовки и «шмайссеры», пулеметные ленты, фляги, штыки, телефонные аппараты, осколки бомб и снарядов, колючая проволока, заржавевшие мины.

Потрясает находка трехлетней давности. На одной из заросших бурьянами высоток обнаружили пулеметное гнездо немцев. Из ямы, прикрытой когда-то соломой, выгребли 14 (!) мешков хорошо сохранившихся латунных стреляных гильз. «Можно представить, сколько людей положили два пулеметчика, свившие это гнездо». Сам Евгений Семенович обнаружил и захоронил 234 человеческих скелета. Гибли не только рядовые бойцы.

Генерал Леонтий Гуртьев докладывал генералу армии Горбатову об освобождении Орла после прорыва на Зуше. И прямо во время доклада упал, сраженный осколком снаряда. Успел сказать генерал два слова всего: «Кажется, я убит…»

В Верхней Вяже на берегу Зуши создан скорбный впечатляющий монумент в память погибших. А помнит ли кто из живущих, как все тут было летом 43-го года? Представьте, нашел я солдата с одной рукой — Терешкина Василия Васильевича. Будучи артиллеристом, в день штурма он бил из орудия по Вяже Заречной, где вырос, где был его родительский дом и жили родные.

Посидели мы со старым солдатом на берегу Зуши, вспоминая былое и наблюдая серебристые брызги на синей воде от играющих рыб. «Сколько воды утекло с тех давних лет. Вода в день штурма, помню, в Зуше была тоже синей, и плыло по ней много погибшей от взрывов рыбы». Старый солдат закурил, откашлялся: «Зуша — лишь малая часть всего, что тогда сумели мы защитить. Умру я спокойно, если буду уверен: всегда защитим».

_{Фото автора. 21 сентября 2006 г.}

Жизнь вездесуща. Различные формы ее приспособлены к самым различным условиям: на земле — в лесах, горах, пустынях, болотах; в толщах воды соленой и пресной; в среде с высокой температурой.

Недавно на Камчатке прилетевший туда ученый-микробиолог, показывая нам в Долине гейзеров булькающий горячий «кисель», спросил: «Как думаете, чем он окрашен?» Мы дружно ответили, что коричневый цвет «киселю» дает глина. Оказалось, горячая масса окрашена живущими в ней микроорганизмами.

Толща земли, верхний плодородный слой ее пронизан живой материей, видимой и не видимой простым глазом. Много животных роют в земле убежища — сурки, суслики, мыши, береговые ласточки, зимородки и огромное число насекомых, начиная с ос и шмелей, кончая мухами, муравьями и множеством «бокоёрзиков», видимых лишь в микроскоп. Для некоторых животных пласты земли не только убежище, но и среда постоянного обитанья. Причем для животных сравнительно крупных, для крота например. Его знают многие. Некогда существовал даже активный промысел этих маленьких землекопов, из шкурок которых шили модные женские шапочки. И есть у крота подземный сосед, мало кому известный. Несмотря на то что он фактически слеп, поймать его много труднее, чем какого-нибудь зрячего грызуна. Зовут таинственного «шахтера» слепыш. Вот он, этот зверь, перед вами на снимке, сделанном в Курской области в степном заповеднике.

Я, признаюсь, видел слепышей только на фотографиях и знаю о них по рассказам и скудным сведениям в книгах, где обязательно в тексте находишь признанье: «мало изучен». Что это за невидаль, живущая в относительно теплых краях России и Украины — в бассейнах Днепра, Дона и Волги? Проезжая в этих местах, часто видишь поверх плодородных земель цепочки вытолкнутых на поверхность кучек земли — следы движения слепышей под дерниной. От высоких кротовин эти выбросы отличаются плоской формой. Спрашивал местных жителей: «А видели слепышей?» Очень редко кто отвечал утвердительно.

Четыре огромных зуба выдают завзятого грызуна.

Проделывая свои ходы, часто в переплетенных корнях растений, слепыш очень чуток. Опасность определяет по слуху, хотя ушных раковин у него нет. Глаза же, с маковое зерно, скрыты под кожей. Но слепыш, возможно, как-то отличает день от ночи — активен почти всегда в потемках, отчего увидеть его и поймать крайне трудно. Величина зверя невелика, но все же он покрупнее крота — двадцать или чуть более сантиметров. Одет в теплую шубку с густым мягким мехом желтовато-пепельного окраса. Форма тела исключительно хорошо приспособлена для житья под землей. Оно вальковатое, с большой уплощенной головой, на которой в глаза бросается темного цвета мясистый нос, что свидетельствует о том, что слепыш хорошо ориентируется в запахах. Самая заметная деталь в его облике — две пары могучих, выдвинутых вперед резцов завзятого грызуна. В отличие от крота, роющего свои «штольни» мощными передними лапами, слепыш выгрызает ходы в подземелье зубами. При этом в большую пасть его земля не попадает — губы справа и слева смыкаются, рот закрыт, но зубы работают, причем так энергично, что землекоп буквально исчезает под землей, если, застигнутый на поверхности, он оказался в стороне от норы. Вгрызаясь в землю, слепыш уплощенной головой, как лопатой, отбрасывает ее вверх, а потом земля ссыпается вниз. Когда ее наберется много, слепыш разворачивается в подземном тоннеле и, как бульдозер, двигает землю назад и вверх. Когда расстоянье для транспортировки земли становится уже большим, грызун роет новый выход к поверхности и продолжает работу. Сам на поверхность выходит исключительно редко. Солнечный свет не любит, но временами возникает потребность погреться, и тогда слепыш являет себя надземному миру. Держится осторожно, полагаясь на слух. От опасности убегает «со скоростью крысы». Помнит вход в подземелье и каким-то чудом находит его. А если от входа значительно удалился, стремительно погружается в землю. Окажется рядом с водой — уплывает и опять ищет спасенье в земле.

Подземная его территория имеет жилую просторную резиденцию на глубине до трех с половиной метров. Это больше расстоянья от пола до потолка в нынешних наших жилищах. С такой глубины никто слепыша не достанет. От резиденции вверх и в стороны расходится больше десятка радиальных ходов, по которым слепыш путешествует, осваивая кормную территорию.

Казалось бы, ставь ловушку на этих ходах, и слепыш будет пойман. Но землекоп каким-то образом чувствует даже хорошо замаскированную западню и либо забивает ее землей, либо делает обходную «штольню».

Какую-то роль в этом, несомненно, играют жесткие остевые волосья на морде, голове и спине. Ненужный слепышу хвост превратился в рудиментальную «бородавку».

Работа землекопа требует колоссальной энергии и, стало быть, добротной еды. Сосед слепыша — крот питается исключительно мясом: ест дождевых червей, насекомых, иногда из норы вылезает и ищет добычу в траве. Слепыш обходится только растительной пищей — корнями растений, луковицами и клубнями, например картошкой. По этой причине землекоп является неприятным соседом для огородников, бороться с которым весьма непросто.

В зимнюю спячку слепыш не ложится, запасая питание впрок, и продолжает его добывать, неустанно дырявя землю иногда совсем близко к поверхности прямо под коркой дерна. Большие кучи рыхлой земли, поднятой наверх и хорошо прогреваемой солнцем, привлекают кое-какую живность. В «терриконах» кротов селятся мелкие луговые муравьи, а в отвалах слепышей откладывают яйца ящерицы.

Кладка ящерицы в рыхлой земле выбросов слепыша.

В степном заповеднике, раскопав прогретую солнцем кучу рыхлого чернозема, мне показали такой экзотический инкубатор. Легко прорастают в кучах рыхлой земли разносимые ветром семена растений. Год-другой, и куча земли превращается в «волосатую» кочку.

Слепыши, как и кроты, исключительные индивидуалисты — в своих владеньях посторонних не терпят. Размножаются они медленно. В отличие от других грызунов в год приносят только одно потомство — двух-трех голых крошечных слепышат. Кормит их мать в гнезде, выложенном мягкими гибкими корешками растений. Растут слепыши скоро и, начав добывать под землей корм, отделяются от родителей, обзаводясь своей территорией с ходами, достигающими в целом почти трехсот метров.

Спепышей на земле несколько видов. Образ жизни, как пишет Брем, у них схожий, разнятся только величиной и окраской. Гигантский слепыш — землекоп размером с мужской ботинок. Выдвинутых вперед гигантских зубов следует опасаться. Не видя обидчика, он изворачивается и кусает все подряд, до чего ухитряется дотянуться. Живут гигантские слепыши вокруг Северного Прикаспия — от Махачкалы до Астрахани.

Будучи в Южной Африке, я узнал, что и там, у самого мыса Доброй Надежды, обитают экзотические землекопы. Их там не любят не столько за порчу растений, сколько за норы, в которых, оступившись, лошадь и человек могут сломать ногу.

Вот такие они, обитатели подземелий. Брем называет их «неполезными, безобразными». Но это точка зрения человека, у природы же нет пасынков, все для нее — любимые чада.

_{Фото В. Пескова и из архива автора. 28 сентября 2006 г.}

Морской орел

Когда плывешь по реке Жупанова, то и дело видишь силуэт большой птицы на каком-нибудь дереве возле воды. Птицы эти чувствительны к беспокойству и, хотя тут привыкли к рыбацким лодкам, при их приближении взлетают. Летят, однако, недалеко — до ближайшей присады. Птица эта так тяжела, что низкий машущий полет для нее труден. Даже очень широким крыльям нелегко удержать в воздухе летуна в восемь или даже девять килограммов весом.

Изучающие птиц орнитологи утверждают: этот летун способен продержаться в воздухе при машущем полете за день не более тридцати минут. И, будучи рыболовом, птица селится возможно ближе к воде, иногда прямо у обрыва к реке, озеру или морю. Подымаясь высоко вверх, тяжеловес на широких, размахом почти в три метра крыльях легко парит в восходящих потоках воздуха и является украшением неба Камчатки.

Речь идет о замечательной птице дальнего востока Азии — белоплечем орлане, живущем, кроме Камчатки, на побережье Охотского моря, к востоку от Магадана, в низовьях Амура, на Сахалине. Зимовать орланы улетают на Курильские и Японские острова. Но с Камчатки не улетают — находят пищу для себя около океана, у незамерзающих ключей и речек. Общая численность этих птиц, гнездящихся только на территории нашей страны, лишь чуть превышает пять тысяч особей.

Придержав лодку, в бинокль орлана можно хорошо рассмотреть. Первое, на что обращаешь вниманье, — пятна белого оперения на плечах. Белый у орлана и хвост, а также «штанишки» на верхней части прогонистых ног. Белые пятна в оперении имеют почти все виды орланов — белоголовый орлан в Америке, белохвостый — в средней полосе Европы и Азии, орел-ликун в Африке имеет белую грудь, голову и часть туловища. Белые пятна — это родственный знак этих птиц, видимо, важный и при образе жизни их возле воды, помогающий, можно предположить, метить гнездовые территории — «Вот я, заметный, на страже. Пролетай мимо!». Что касается охотничьих территорий, то границы их у орланов в отличие от орлов не жесткие. Близость родичей они терпят. Даже гнезда их часто соседствуют. А обилие корма в каком-либо месте собирает орланов в большие стаи.

Орнитолог Евгений Лобков рассказывал мне, какое зрелище представляло собою общество четырех сотен птиц на камчатском Курильском озере во время зимовки 1990 года.

Вольная жизнь у реки.

Или вспомним ежегодный «слет» белоголовых орланов на нерестовой, незамерзающей речке Аляски, где, почти касаясь плечом друг друга, орланы ловят лососей.

Орланов иногда называют орлами, но это разные группы птиц. Одна из них повсюду тяготеет к воде. Орлана белоплечего Брем, посвятивший ему из-за малой известности всего полстраницы в своих замечательных книгах, назвал «морским орлом».

Особо приметная часть этого великана — громадный, хищно загнутый оранжевый клюв. Специалисты считают: без подобного «инструмента» орлану трудно было бы разорвать шкуру молодых нерп, на которых они охотятся на морских побережьях. Ловят орланы также молодых лис, соболей, зайцев, могут утащить щенка у собаки, ловят на воде уток, не брезгуют падалью. Но главная их добыча — рыба. Щуки и караси в пресной воде Амура и лососи в нерестовых реках океанского побережья. Особо охотно с поверхности воды берут они рыбу ослабшую или раненную, например, нерпами.

В отличие от скопы за рыбой орлан не ныряет. Но, случается, сильная жертва увлекает охотника в воду. Он, конечно, бросает добычу, но невольно вынужден искупаться. Пловец в отличие от водоплавающих птиц орлан никчемный и, попав в переделку, «становится похожим на большую мокрую курицу». Однако присутствия духа он не теряет, распустив крылья, неуклюже работает ими, как веслами, и почти всегда добирается к спасительной суше.

На отмелях океана орланы подбирают все съедобное, что выкидывает вода на берег.

«Иногда в азарте охоты с поверхности океанской воды орланы уносят мокрые шапки, кеды, мятые пластиковые бутылки. «Такую «добычу» часто находишь под гнездами орланов, а иногда и в самих гнездах», — рассказывает орнитолог Владимир Мастеров, уже почти двадцать лет изучающий жизнь интересных дальневосточных птиц.

Гнездо орлана — громоздкое сооруженье из разной толщины веток. Служит такое гнездо хозяевам долго. Но по какой-то причине сооружают орланы не одно, а два-три, до семи гнезд — целый жилой поселок. Почему это происходит, не вполне ясно.

Ранней весной, вернувшись с кормных местечек зимовки, пара птиц выбирает одно из гнезд. Ремонтирует его или достраивает. Остальные гнезда пустуют (возможно, «проветриваются» для избавленья от кровососов и пухоедов).

В Московском зоопарке.

«Изучая образ жизни орланов, я нередко спал в этих гнездах либо спасался от комаров», — рассказывает Владимир Мастеров. А в жилом гнезде к началу лета уже просят еды у родителей один-два, иногда три птенца. До возраста взрослой птицы (свидетельством этого являются белые пятна в ее оперении) через семь лет доживает один, изредка два питомца орланов. Уже в гнезде они иногда погибают. Их может прикончить соболь, забавляясь, на них по очереди пикируют черные в этих местах вороны. На Амуре, по наблюдению Владимира Мастерова, птенцы орланов в последние годы становятся жертвами медведей. Подобно тому как разоряют медведи пчелиные борти, тут охота идет за птенцами. «В последние годы половина из осмотренных гнезд оказалась ограбленной молодыми медведями. Ранее этого не наблюдалось. Случайная добыча, возможно, родила специализацию. А это уже пример для других».

«Любопытно, что взрослые птицы, находясь поблизости, всегда остаются безучастными к судьбе гнезда. Даже простого беспокойства не проявляют».

Существуют опасности и для птиц взрослых. Охотники, разозленные ограбленьем капканов (орланы разрывают попавших в них соболей), почти повсеместно стреляют в без вины виноватых орланов. Еще беда — отравленья. На зимовках в Японии орланы находят падаль (убитых, но не взятых стрелками оленей — есть такая традиция в здешней спортивной охоте) либо птицы находят погибших подранков. Жадно поедая мясо, орланы глотают дробь и смятые пули. Поразительно много орланов погибают от свинцового отравленья. По данным самих японцев, подобная гибель птиц — не редкость: за восемь лет — около двух сотен. Добавим сюда потенциальную опасность разливов нефти в местах, где орланы охотятся, и мы почувствуем, на каком ветру горит сейчас свечка, зажженная Природой многие тысячи лет назад.

Озабоченность судьбою прекрасной птицы заставила занести орланов на страницы Красной книги и предпринять попытки создать резервную популяцию птиц в неволе. Задача была непростой. Первыми ее в 80-х годах решили в Московском зоопарке — был получен приплод от пары орланов. Следом таких же успехов добились в зоопарках Алма-Аты, Новосибирска и Таллина. Совершенствуется опыт размножения птиц в неволе. И в этом есть некоторая гарантия уберечь их в природе в случае каких-нибудь катаклизмов.

О тех, кто бегает, плавает и летает

Камчатка была когда-то островом. Все живое формировалось тут при влиянии этого фактора. До сих пор число видов животного мира заметно ниже, чем на материке. Но, с другой стороны, островная и даже полуостровная жизнь предполагает некоторое измельчанье животных.

На Камчатке же, наоборот, многие ее обитатели крупнее материковых. Объясняется это обилием пищи. Ею является рыба, доступность летом ее для всех. Завзятыми рыболовами считаются медведи. И нигде, кроме еще Аляски (тоже обилие рыбы), нет таких крупных зверей, как на Камчатке. Рыбу умело ловят также и волки, лисы, росомахи, выдры, соболь, норки. Весь прибрежный мир птиц — орланы, бакланы, чайки, топорки, кайры — кормится рыбой. Не бедствуют и травоядные: лоси, олени, зайцы, ондатры, бобры — зеленый покров полуострова очень богат.

Триста лет назад землепроходцы в своих «скасках» (отчетах) о неведомой раньше земле перечислили почти всех названных выше животных, особо выделяя, конечно, пушных. В те времена соболь, лиса, песец, горностай были главным «двигателем» продвиженья людей по Сибири до океанского побережья. Вслед за открывателями земель (а иногда и вместе с ними) шли мастера звериного промысла — Москва требовала соболей, бобров и «моржового зуба». (Бобром в то время по ошибке считали морскую выдру калана.) Естественно, численность этих зверей на Камчатке стала стремительно убывать. Моржи изначально водились по всему побережью до южной оконечности полуострова. Сейчас появленье их даже на северных островах — редкость. Почти полностью истреблены были каланы (сейчас число их медленно возрастает). И соболь был почти полностью «выбран». Только решительные меры в годы существования СССР сделали соболя на Камчатке снова объектом промысла.

Любопытна зависимость численности одних животных от присутствия рядом других. В тундре всех кормят и побуждают плодиться лемминги — мелкие грызуны. В годы высокой численности леммингов благоденствуют и плодятся волки, лисы, песцы, полярные совы. Исчезли лемминги (это случается с постоянством четкого ритма) — вся ткань северной жизни заметно редеет. На Камчатке не было рысей. Появились они с Чукотки недавно в год необычайно высокой численности зайцев. Появились и прижились. Число их небыстро растет. Одну из рысей любопытство привело даже в Петропавловск, на шумную улицу. Ее пришлось ловить и отвозить в лес.

Не было на Камчатке белок. Появлению их препятствовал соболь. Резкое убывание этого хищника открыло дорогу зверьку с Чукотки. Сейчас все пришло в равновесие — белки, рыси, зайцы и соболи нашли свои ниши для жизни, близко друг с другом соседствуя.

Ученые считают, что превращенье Камчатки из острова в полуостров породило этот процесс заполнения пустующих ниш и человек в этом процессе может (обдуманно) принять участие. Выпущена и хорошо прижилась тут норка. Способствовало этому обилие рыбы. Как и везде, нашла для себя приемлемой среду обитанья «большая американская крыса»-ондатра.

Лося не было на Камчатке. С Чукотки не мог он проникнуть из-за преграды больших пустынных болот, где крупному зверю, склонному к расселеньям, совершенно нечем было кормиться.

В 70-х годах прошлою века было решено лося с Чукотки переселили. Это была хорошо осмысленная и четко выполненная программа. Лосей на западных границах болот ловили, обездвиживая с вертолета легкими пулями, снаряженными специальным химическим препаратом. А дальше — тысяча пятьсот километров пути по воздуху и выпуск зверей в лесной долине реки Камчатки. За пять лет таким образом «десантировано» было полсотни лосей. Они сразу же хорошо прижились. Сейчас на полуострове их больше двух тысяч.

Этот успех заставил подумать о поселении тут и оленей. Северные олени на Камчатке жили всегда. Теперь завезены маралы с Алтая. Я побывал в местечке у огороженной территории близ поселения Мильково. За акклиматизацией «алтайцев» наблюдает специально переселившийся к их загону охотовед Юрий Пономарев. У него за плечами бесценный опыт переселенья лосей, и он уверен: «Олени, как и лоси, обязательно приживутся».

Поселенцы с Алтая.

Не было на Камчатке бобров. Этих переселять было легче. Выбрали зверей канадских — они лучше, чем европейские, приспособлены к условиям севера. Выли сомненья: «Перегородят плотинами нерестовые речки…» Но посчитали: лососи легко эти препятствия одолеют, как одолевают они пороги и водопады. Так все и случилось. Бобры сейчас живут на Камчатке, как будто извечно тут жили.

И еще один новосел с материка числится на Камчатке — воробей. Этих спутников человека тут не было. Первая партия прибыла «нелегально» в трюме морского судна, перевозившего пшеницу из Владивостока.

Камчадалы ахали от умиленья, увидев оживленную стайку милых переселенцев около городской мельницы. Думали, что померзнут зимой. Нет, выжили и за гнездились. Для пополненья этой самой дальней воробьиной колонии кто-то привез из Москвы еще четыре десятка птиц. Как удалось сосчитать, не ясно, но полагают, что Камчатку обживает сейчас тысяча воробьев. Удивительный факт: расселяясь, они добрались до охотничьих хижин в лесах. Какой компас указывал нм дорогу к избушкам? Легко понять радость охотника, когда в морозный день у избушки его чириканьем встречает парочка неунывающих птиц.

Случается, на Камчатку ветры заносят и экзотических летунов. Однажды тут видели черного лебедя, живущего и Австралии. А белоголовые орланы с Аляски — гости нередкие. Погостил и вернулся домой — с одного полуострова до другого рукой подать…

И немного о маленьком чуде, живущем в краю довольно суровом. Этого старожила Камчатки, распространенного по всей Евразии, зовут углозубом. Похож он на крокодильчика величиною с на четверть источенный карандаш.

Не будем дальше интриговать, это четырехпалый тритон. Знаменит он тем, что в отличие от змей, ежей и лягушек приспособился жить на Камчатке, где морозы под 40 градусов — явленье обычное. Живет тритон скрытно. В летнее время ловит червей, пауков и разных козявок, а зимует в трухлявых, гниющих дуплах возле воды. Никакой шубы, никакого привычного для других утепленья у этой героической личности нет. Частенько морозы превращают углозуба в ледяшку. Но чуть пригрело — оттаял, шевельнул лапками и смотрит — чего бы поесть.

Замерзанье этот тритон переносит без всяких плохих последствий. Объясняется это тем, что в теле тритона к зиме накапливается глицериноподобное вещество, не дающее образоваться кристаллам, разрывающим замерзшее тело. Вмерзнув в лед, тритон остается живым.

В Сибири однажды нашли углозуба в глыбе мерзлоты, образованной (специально исследовали!) около ста лет назад. Когда мерзлоту растопили, тритончик ожил. Вот такие чудеса существуют в тайниках у Природы!

От моржей, китов и медведей до чудесного неприметного, нежного телом тритона — таков диапазон жизни на полуострове, омываемом океаном. Жизнь эта по меркам лет, исчисляемых сотнями миллионов, молода и, надо это хорошо понимать, хрупка. Сообщество многих живых существ легко погубить невиданным раньше натиском человека. На Камчатке для крайнего ее обедненья довольно истощения рыбных богатств. Если порушить эту «несущую конструкцию» всего храма здешней природы, полуостров в пустыню, конечно, не превратится, но это будет означать конец экономики края и деградацию всего живого), что пока еще радует человека.

Грустные эти мысли возникают сейчас не полому только, что ловят и увозят десятками кречетов на продажу, не только потому, что бесконтрольно стреляют медведя, выбивая самых крупных из них. Больше всего беспокоит почти на всех больших и маленьких речках рыболовное браконьерство. Это тот самый случай, когда рубят сук, на котором сидят. Одни рубят, чтобы хоть как-то выжить, другие — разбогатеть. Для Камчатки сегодня это серьезная и большая проблема.

Край света

Вертолет не пришел. Сидим, привалившись спиной к рюкзакам. Грустная тишина в горах. Пахнет старым костром. Летом тут была, наверное, самая неустроенная, самая дальняя на всей земле туристская база. Это место больших ветров. Березы на склонах к самой земле нагнулись и не распрямились — так и растут, наклонив головы, узловатые, кора не белая, а смугло-коричневая. А сегодня тишина. Душу щемило от такой тишины.

— Сколько придется ждать вертолета?

— Может, три дня, может, недели три…

— Сколько до Жупанова?

— Около ста.

— Горы?

— Все время.

Решаем идти, и сейчас же… Тропа идет по березам. Лес прозрачный. За сотню шагов видно рябины. Листья на маленьких деревцах опали, сияют красные ягоды. Тут, на Камчатке, рябина особенная, крупная, как вишня, без горечи, вкуса мягкого, кисловатого яблока.

Временами мы не бежим, прямо катимся вниз но тропе. Идет дождь. Спина сухая только под рюкзаком. Идем, идем — океана все нет. И наконец, видим просветы…

Какой неприветливый и сердитый Тихий океан. Рваные тучи, белые хлопья пены висят на камнях. Океан темным лохматым горбом поднимается к горизонту. Еще восемь километров по берегу, а там большая река — надо вброд переправиться и на том берегу разыскать землянку.

За пять часов мы отмахали тридцать пять километров — по семь в час…

В моей жизни это был самый неуютный ночлег. Мы подошли к реке и по шуму воды поняли: сегодня не видать нам землянки на том берегу. Фонарик осветил черную литую воду. До океана оставалось каких-нибудь пятьсот метров, и река бешено катится книзу. Луч фонарика иссякает где-то на половине реки.

Молчим. Несколько дней назад через такую же реку переправлялись на лошадях муж и жена — вулканологи. Одну лошадь свалило теченьем. Сама лошадь кое-как выбралась, а всадницу даже найти не могли.

Тут у опасной реки придется заночевать. В зарослях тальника и ольшаника ощупью готовим дрова (хорошо, топор догадались взять), дерем бересту. Удивительно — мокрые дрова разгораются.

Дождь, сушиться нет смысла. Хотя бы согреться. Глотаем обжигающий губы чай. Греем над костром спальные мешки и лезем в них… Влажные, пахнут дымом.

Ночью поднялась буря. Кажется, океан подкатил к берегу сотню орудий и бьет-бьет частыми залпами по прижавшимся друг к другу людям. Удар — и обвалы воды. Смешанный с дождем ветер сорвал с нас брезент, навалился на жидкий ольховый лесок. Что-то ломалось и падало в темноте. Свист. Тяжелые глухие удары. И ничего нельзя сделать: ни побежать, ни закричать, только плотнее друг к другу…

Чуть просветлело, увидели — лежим почти на острове, река вышла из берегов. Как же переправляться?..

С огромным риском, обвязавшись веревками, со страховкой на берегу все-таки переправились.

Впереди у нас день и пятьдесят километров пути по горам около океана. В рюкзаке завернутая в клеенку лежит у меня книжка. Эту книжку читал еще Ломоносов. Пушкин с великим интересом прочел и даже законспектировал. Степан Крашенинников. «Описание земли Камчатки».

Достаю книгу и обвожу ногтем строчки как раз о тех километрах земли, которые надо пройти. «По всему восточному берегу нет пути более трудного… Места гористые и лесистые. Подъемов и спусков столько, сколько речных долин. Кроме крутизны склонов, следует опасаться и того, чтобы с разбега о дерево не удариться. Это грозит большой опасностью для жизни».

Двести с лишним лет назад прошел по этому берегу Крашенинников. Для земли это ничтожно малый срок, чтобы перемениться. Все те же подъемы, от которых стучит в висках, и спуски бегом между гнутых берез. Неглубокие шумные речки переходим по бревнам и вброд. Мокрая лиса впереди нас бежит, ищет трофеи после отлива. Нас почти не боится. Что-то нашла, разгрызает, повернув голову набок…

Этажи береговой жизни.

Все-таки мы прошли эти пятьдесят километров у океана. И увидели к ночи огни Жупанова…

Это все записал я в 1965 году, когда первый раз прилетел на Камчатку. А в этот раз мы специально побывали на побережье — «помыть ботинки» в океанской воде и как следует оглядеться.

Восточный берег Камчатки почти везде живописен. Он высок и резко обрывается у воды. Кое-где уступает он океану высокие скалы. На гребне их почти всюду видишь черные силуэты бакланов, ниже их — чайки, на пиках-кекурах любят гнездиться орланы, у самой воды на камнях лежат сивучи. Это все постоянные обитатели побережья. А со стороны суши сюда наведываются те, кого океан подкармливает.

С огромных пространств океан приносит и оставляет на берегу массу всего съедобного и несъедобного. Тут оседает мусор — горы рваных рыболовных сетей, стеклянные поплавки-кухтыли, бутыли, бочки, канистры, веревки, доски, иногда разбитая лодка — все, что теряют или бездумно бросают в океан люди.

Животных привлекает на берег всякого рода корм: мертвые, погубленные штормами птицы, съедобная морская капуста, а в ней еще всякая мелюзга — моллюски, черви, морские ежи. Но больше всего едоков привлекают мертвые нерпы (часто погибшие в рыболовных сетях), моржи, сивучи, а изредка и киты.

Кому служит эта дарованная океаном еда? Прибрежную полосу суши регулярно посещают все, кого гонит голодный желудок. У воды держатся и постоянно патрулируют побережье не брезгающие падалью орланы. Вечно голодные песцы оставляют следы на мокром песке. Лисы — вроде вот этой — роются в морской капусте, ищут мертвую рыбу.

Дары океана.

Падальщица росомаха непременно что-нибудь находит на берегу, олени приходят к воде полизать соленую землю. Но полный хозяин на побережье, конечно, медведь, особенно в голодную пору после спячки зимой. Неторопливо, разгоняя своим появлением всех, кто прибыл раньше него, идет медведь по песчаной отмели, обнаженной океанским отливом, и подбирает все, что может утолить голод. Случается, медведь-шатун, не легший в берлогу, ищет прокорма. Но морская капуста его не спасет. Другое дело, если на берег океан выбросит моржа, а лучше кита. Тогда у горы мяса собираются все алчущие. Медведь мелюзгу вроде лис и песцов прогоняет, но те ждут часа, когда «хозяин» поживы набьет живот и ляжет где-то поблизости спать. Но медведь при удаче старается кое-что запасти. Известен случай: зверь обнаружил погибших в рыболовной сети молодых нерп. Это был подарок судьбы. Одну нерпу зверь тут же, на побережье, сожрал, а восемь других «складировал» в прибрежном лесу, где спугнули его охотники.

Китов океан выбрасывает на берег нечасто. Если это случается, то всем еды достает. Однако и этот подарок судьбы медведи «приватизируют». Чаще хозяйствует тут не один, а сразу несколько едоков, уступая первенство «за столом» самому сильному.

Лет двадцать назад получил я письмо с Чукотки, из поселка Биллингса. В этом краю белых медведей туша кита собрала четыре десятка (!) зверей. Три недели, не сильно ссорясь, медведи пировали у горы мяса. Поедят, отоспятся и, прогоняя вороватых песцов и воронов, снова собираются возле еды. Когда от кита остались лишь кости, орава зверей пришла в поселок и, принюхиваясь, стала ломиться в амбары с запасами рыбы и оленьего мяса. Легко представить, что испытали при этом нашествии люди.

Белый медведь сейчас находится под охраной закона. На материк по радио передали просьбу попугать разбойников выстрелами. Пальба — без жертв с обеих сторон сняла осаду с поселка. Медведи нехотя разошлись, но долго еще у места их пира крутились песцы и вороны.

Часа два пропели мы у берега, «на краю света», прощаясь с Камчаткой. Утро в тот день было тихое, солнечное. Океан катил к суше пологие, остекленевшие волны. Мы шли, разглядывая ночные следы на мокром песке. Десятка два куличков небоязливо рылись в оставленном приливом мусоре. Низко, повторяя очертания берега, в дозорном полете проследовал белоплечий орлан. Резвый ворон игриво пикировал на тяжелую птицу. Но орлан летел, будто не видя его. Отсветы солнца ярко искрились там, где вода разбивалась о камни. Оксан к горизонту уходил пологой горой. В синеватой дали мелькали белые хлопья чаек и виднелся дымок — к Петропавловску шло какое-то судно. На часах было девять часов утра, а в Москве часы в это время пробили полночь, до нового дня там было еще далеко.

До свидания, Камчатка! Всегда радость — видеть тебя.

На таком берегу люди выглядят муравьями.

_{Фото автора. 8 феврали — 22 марта 2007 г.}

Среди мышей — домашняя, полевая, лесная — есть еще немногим известная мышь-малютка.

Впервые ученый глаз заметил ее в Сибири в послепетровские времена. Академик Паллас точно мышь описал и удачно зарисовал. Но не сразу сообщения академика стали известны натуралистам. А число их росло. Из многих европейских равнинных мест стали поступать известия: «Обнаружено новое животное!» Но скоро поняли: везде это была мышь-малютка. Встречали ее на хлебных полях, но чаще возле болот в кустах, камышах, тростниках. Великий Брем, познакомившись с мышью, был очарован «милым созданьем» и пропел ему гимн восхищенья в своем знаменитом труде. А вслед за Бремом каждый натуралист, познакомившись с мышью, считал долгом сказать о ней доброе слово.

Все мыши — существа симпатичные (непонятно, почему так боятся их дамы). Но репутацию этому шустрому народцу портит способность, обретаясь возле людей, покушаться на съестные припасы. («Не столько съедят, сколько попортят», — говорила моя бабушка, запирая на ночь в чулане кошку.)

Мышь-малютку, теперь известно, можно встретить в хлебном стогу, в амбаре или сидящей на стебле пшеничного колоса, обернув его хвостиком. Но я ни разу не слышал, чтобы эту крошку кто-нибудь обругал. Возможно, причина этого — крайняя малость мыши. «Наперсток с хвостом», — говорил мой приятель.

И еще потому, что все же нечасто она попадается на глаза и всегда удивляет увидевшего. Подозреваю, сам я видел малютку, но принимал не за взрослую мышь, а за «ребенка», еще не успевшего вырасти. Подтверждает это недавняя встреча с немаленьким царством милых созданий.

Но сначала соберем в букет все восхищения мышью. Во-первых, очень красива — рыжевато-бурая с белым брюшком. Сразу внимание на себя обращают острая мордочка и гибкий послушный хвост, помогающий мыши взбираться на ветки кустов, на тростниковые стебли и даже на стебли хлебных колосьев. Испуганная, она прыгает вниз «без парашюта» и немедленно резво скрывается — поймать ее стоит большого труда. Не боится малютка воды и хорошо плавает. Кормится, как все мыши, семенами злаков и диких трав, но ловит и насекомых. Зиму проводит под снегом. Если холодно — спит, потеплело — принимается за еду, что побуждает делать заготовки на зиму.

На тонком прутике этот акробат лазанья чувствует себя вполне уверенно.

Брема особо очаровало жилище мышки. У ее более крупных сородичей это обычно норка, ведущая в подполье, а в лесу и на пашне — земляное убежище. Малютка же, как птица, строит гнездо над землей — на ветках кустов и всякого рода стеблях. По незнанью ее домишко и принимают за птичий, причем сооруженный очень искусно. Среди птиц есть особые мастера-гнездостроители, например африканские ткачики или наша синица ремез.

Так вот, в умении строить жилища малютка мышь, лишенная клюва, ставится в ряд птиц-мастеров. Постройки ее (уже опустевшие) встречал я не раз. Представьте узкий длинный лист тростника. Мышка его протаскивает через гребешок острых, как иглы, своих зубов. И в ее лапках оказываются прочные податливые нити. Из них она и строит гнездо, переплетая их так умело, что образуется легкий и прочный шар с боковым лазом в него. Сунув в шар палец, чувствуешь прочную мягкую «штукатурку» из пуха болотных растений и ворсинок с сережек ивы.

Сооружение это следовало бы назвать родильным домом, ибо оно покидается, как только восемь или девять мышаток, в самом деле похожих на наперстки с хвостами, станут способными видеть, двигаться и кормиться. До этого мать, покидая на время гнездо, заплетает растительными волокнами лаз в него так, чтобы мышата ненароком не выпали.

За лето и осень мама-мышь приносит три выводка. Растут мышата скоро, и наступает момент, когда мамаша весь выводок сразу выводит на свет. Сей процесс много раз видел наблюдательный Брем. Дадим ему слово.

«Это одна из самых привлекательных семейных картин из жизни млекопитающих. Как ни ловки уже молодые мышата, они еще нуждаются в некотором обучении и очень привязаны к матери, перед тем как начать самостоятельную жизнь, полную разных опасностей.

Вот одна из малюток взбирается по одной, другая по другой соломинке, третья писком просится к матери, четвертой хочется молока, пятая чистится, шестая уже нашла зернышко, держит его передними лапками и пытается грызть…

Центром всего является добродушная и умелая мама. Она наблюдает и охраняет сообщество, с которым скоро расстанется».

А теперь о недавней встрече с нашей героиней, да не с одной, а с целым царством мышей-малюток на одном из неубранных кукурузных полей. В декабре из Рязани мне позвонил друг: «Помнишь, говорили о маленькой мыши? Приезжай, увидишь их сколько угодно».

Километрах в двадцати от Рязани, у поселка Жилые Дома, то ли забыли, то ли поленились убрать кукурузу с довольно большой полосы. Желтые стебли ее унизаны были початками зерен и шуршали на ветерке. Уже недели четыре стояло пугавшее всех тепло.

«Середина декабря, а вороны начали строить гнезда, ямщиком по-весеннему свистит поползень, ухают по ночам совы, началось сокодвижение у берез», — сообщил накануне приятель из Окского заповедника. Неурочное тепло, возможно, и стало причиной скопленья мышей в кукурузе, но только мышей-малюток, умевших лазать вверх по стеблям.

Скопление это было замечено: по желтым зарослям кукурузы ходили с фотокамерами трое подростков. И мы тоже с ходу начали фотографическую охоту.

Мышей можно было увидеть повсюду — темными шариками они пробегали у нас под ногами. Но поймать бегунов было трудно.

«Откуда берутся?» Друг, улыбаясь, поманил меня пальцем и показал глазами на упакованный в жухлые листья початок. Чуть отвернув один лист, я увидел в уютном убежище мышь. Ее застали мы за обедом — половина янтарных зерен початка была уже съедена. Из-под протянутой к ней руки мышка прыгнула сверху и была такова. Вторая попытка поймать окончилась так же. Тогда тактику мы изменили. Заметив «жилой початок», подносили снизу к нему пакет из пластика, и мышь прыгала прямо в него. Таким образом наловили мы десятка три едоков и стали пробовать их снимать, усаживая на кукурузные стебли, на сухие прутья полыни.

Глянув сверху на землю, большинство пленниц без колебания прыгали вниз и исчезали в «кукурузном лесу». Сажали очередную. Некоторые оглядывались, обезопасив себя от паденья обернутым хвостиком на присаде. Других привлекал блестящий глаз фотокамеры. Объектов съемки было сколько угодно, но пленка имеет свойство кончаться, и мы выпустили маленьких пленниц на волю…

Декабрьский день короток. Бредем к машине, обсуждая увиденную картину. Откуда они появились? Сбежались с большого пространства? Но как узнали об обилии корма, поглощать который к тому же можно было, прячась в футляре початка? Скорее всего, теплая осень, перешедшая в теплую зиму, дала возможность при обильной еде дать лишний обильный приплод мышиному царству.

Что стало с мелким народцем, когда пришли морозы со снегом? Ничего плохого, скорее всего, не случилось. Но если прознали о кукурузном клондайке лисы и кошки из ближайшей деревни, мышиному царству, конечно, пришел конец. Случайные вспышки численности животных сама природа и укрощает.

_{Фото автора. 29 марта 2007 г.}

В марте я получил письмо из Ишима. «В. М., вам интересно будет узнать, Лыковы, о которых вы пишете, — выходцы из наших мест. Деревня Лыково до сих пор сохранилась, есть и свидетельства жизни тут староверов. Приезжайте!»

Я вспомнил беседы с главой семьи Лыковых Карпом Осиповичем. Он говорил: «Мы родом из-под Тюмени. Был там округ Ялуторовский, там наши предки образовали сельцо. Потом утекли они к Енисею. Мы с женою родились уже в этих местах».

Надо ли говорить, с каким интересом я ехал в «тюменские земли». И вот последний участок пути. Машина бежит по мартовской лесостепи. Черноземные пашни, островками-леса. У поворотного столба нас ожидали. А приветствовал глава земледельческого предприятия обрусевший немец Альберт Альбертович Гольцман.

На вопрос, чего не захотел в Германию, засмеялся: «Мне и тут хорошо. Съездил туристом. Дней через десять сердце заныло: домой, домой! У нас тут вольно, просторно». По дороге узнаем: несколько сел, Лыково в том числе, объединились в земледельческое предприятие, вполне благополучное по нынешним временам. Везде есть работа. В хозяйстве четыре десятка автомобилей, несколько комбайнов, более трех десятков тракторов. «Развитие продолжается. Собираемся на пробу купить американский трактор «Джон Дир». Наверное, слышали о такой марке?»

И вот оно, Лыково. Большие приземистые дома, характерные для полустепного ветреного края. Из труб идет дым — первый признак, что село живо. Во дворах коровы, овцы, куры. У десятка домов «тарелки» телевизионных антенн. Бегают ребятишки, собаки вертят хвостами возле машины. В селе семьдесят дворов, более сотни жителей.

Нас особо интересует край Лыкова, примыкающий к речке. Возле моста осматриваемся. С этого места начиналось селенье, основанное староверами, пришедшими сюда предположительно в конце XVII века. Места в то время были тут дикие, почти безлюдные, пришельцам, «утекавшим от мира», они понравились.

На повороте в деревню.

Исторический край селения у реки.

Имеет смысл освежить в памяти то далекое уже время. Церковные реформы честолюбивого патриарха Никона, которого поддержал царь Алексей Михайлович — отец Петра I, взбудоражили православный мир, разделив его надвое. Великие страсти заставили старообрядцев покидать родные места и селиться в лесах на севере. Вождей раскола, яростно защищавших старую веру, власть подвергла гоненьям. Неистовый протопоп Аввакум, сосланный в припечорский Пустозерск, был сожжен. На картине Сурикова «Боярыня Морозова» мы видим еще одного протестанта. Боярыню на дровнях везут в Боровск, где она была посажена в яму и в ней скончалась. Царь Петр пошел дальше отца и начал большие гоненья на староверов. С севера они «потекли» на восток, обосновавшись поначалу в скитах за Волгой у реки Керженец, а потом, теснимые быстрым развитием государства, «потекли» далее.

Клан Лыковых (братья родные и двоюродные) дошел до земель Тюменской губернии, до земель «пашенных», примыкавших к лесам, из которых текла небольшая, но чистая, богатая рыбой река Боровая. Тут и осели.

Остановившись возле моста, по неглубокому снегу прошли мы по берегу речки, куда выходили лыковские огороды. Дома на приречной улице ныне стоят большие, но сохранилось меж ними несколько почерневших нежилых сейчас изб, принадлежавших, по рассказам уже умерших стариков, братству Лыковых. Занимались поселенцы хлебопашеством — сеяли рожь, пшеницу, ячмень, просо, выращивали коноплю, лен. Держали скот. Кормил их и лес, богатый ягодами и грибами. Житье было длительным, если судить по кладбищу с восьмиконечными староверческими крестами, теперь исчезнувшему. Лыковы принадлежали к старообрядческой секте «бегунов». Их главным правилом в жизни было: «От мира надо бегати и таиться». И когда рядом с ними стали селиться ревнители новой веры, Лыковы где-то во второй половине XIX века снялись с насиженного места и подались к Енисею, растворившись в сибирских лесах.

Карп Осипович и жена его Акулина родились уже в таежной Сибири. С тюменской земли ушли их родители. Со слов матери и отца младшие Лыковы узнали, где жили предки. А здешние местные люди, тоже по рассказам людей, теперь тоже умерших, знают, как жили основатели поселенья у реки Боровой.

После подробного рассказа в нашей газете о лыковской одиссее на реке Абакан тюменский профессор Витольд Игнатьевич Шадурский снарядил экспедицию к староверам. Застал живым Карпа Осиповича, беседовал с ним, и тот по рассказам матери и отца поведал, как Лыковы уходили с тюменской земли. Витольд Игнатьевич хранит командировку, «отмеченную» Агафьей, и привез в подарок местному музею лыковскую обувку из бересты. Я тоже привез сюда посошок и берестяной туес, подаренные Лыковыми в первые дни знакомства с ними — летом 1982 года.

Главной рассказчицей о давних жильцах селения у реки была Галина Андреевна Калунина — пенсионерка, учительница местной школы. Она подчеркнула, что говорит со слов матери, и показала реликвии давней жизни.

Дорога из Лыкова через мост.

Беседа с Галиной Андреевной Калуниной.

К нашему приезду находки выставили в помещении школы, и я увидел примитивную прялку, точно такую же, какую видел в таежном убежище. Была тут и глиняная посуда, остатки ткацкого стана, чесалка для шерсти и конопли, источенные ножи, большой деревянный молот, долбленное из тополя корыто, совок для зерна и муки, шило, сверло, заржавевшие ножницы…

Сходили мы посмотреть и нежилые избушки Лыковых. Кровля у них сейчас шиферная, нижние венцы срубов менялись, но средние были старинные, изначальные…

Уже приехав в Москву, получил я письмо, начинавшееся словами: «Мы тоже Лыковы…» Написала его Надежда Федоровна (в девичестве Лыкова) из тюменского села Бердюжье.

Ссылаясь на рассказ матери, Надежда Федоровна говорит, что не все Лыковы удалились в тайгу. Часть остались, но жизнь разметала их по разным местам. Одних раскулачили в свое время, другие благополучно живут по сию пору с фамилиями Лыковы в Сибири, в Москве и других местах. «Про дядю Проню написано в книге «Золотые имена». Он хорошо работал и воевал, имеет медали и орден. Но прославили наш род Лыковы, которых приютила тайга. А все мы, скорее всего, потомки староверов, рожденных в Каргополе».

За столом в школе, уставленным местными яствами — салом, бараниной, солеными груздями и вареньем из лесной земляники, — мне тоже кое-что пришлось рассказать. Школьники, создавшие маленький музей старины, немедля уткнулись в книжку о Лыковых, а старшие за столом о многом спрашивали и подарили для Агафьи-таежницы лестовку (мягкие староверческие четки) и старинную трепалку для конопли.

На прощанье мы постояли возле моста, наблюдая, как над заснеженной речкой играют сороки, как громко спорят о чем-то у трактора на бугре чумазые парни. Я подумал: «А что сейчас там, в тайге, у Агафьи?» Среди вопросов, мне заданных, главным был этот: как там сейчас?

Я был в гостях у Агафьи минувшим летом, но свежие новости получил неделю назад от редактора красноярской газеты, тоже у Агафьи бывавшего. До него окольными путями дошло письмо с жалобами таежницы на драматические трудности, которых следовало ожидать. Резко ухудшилось здоровье. «Козы орут, а я не могу встать дать им корма. Есть нужда в лекарствах, обувке». Но проблема главная — одиночество, не хватает «хорошего человека».

Уголок старины в школьном музее.

За двадцать пять лет наблюдений за бытьем остатков семьи я не знаю случая, чтобы кто-нибудь тут прижился. Конец был всегда одинаковый: уходили — кто сразу, кто немного пожив. Причины понятные, но, к сожаленью, неустранимые. И самое главное, к человеку, живущему в таежной глуши, сейчас крайне трудно попасть. Вертолет — это тысячи не рублей даже, а долларов. Кого и как сюда переправить, заранее зная, какими будут последствия? Об этих последствиях Агафье было сказано, когда я привозил ее к родственникам и все вместе мы уговаривали ее остаться у них. Один старик из родни даже встал на колени: «Агаша, останься! Одна погибнешь, и мы не сможем к тебе дотянуться, чтобы помочь». Агафья решительно отказалась. Сейчас старики уже умерли, а молодым Агафья, можно сказать, чужая.

На помощь издалека рассчитывать ей сейчас трудно. Это и есть тупик — не первый и не последний драматический финал всякого отшельничества.

_{Фото В. Пескова и Г. Крамора. 10 мая 2007 г.}

В детстве две птицы занимали мое воображенье — коростель и «водяной бык». Коростель обитал в мокрых лугах у речки, и в начале лета каждый вечер я слышал его монотонный скрипучий голос: «Крэке! Крэке!» Временами птица кричала так близко, что казалось: чуть подбежав, непременно заставлю ее взлететь. Но ни разу не получилось! Птица убегала бесшумно и незаметно. Как она одолевала травяные заросли, было загадкой. Через две-три минуты она снова невдалеке подавала свой голос. Опять я бежал на него, но результат был прежним — травяные джунгли надежно скрывали резвого бегуна.

Коростель превратился для меня в существо таинственное и загадочное. Желанье его увидеть укрепилось после того, как однажды где-то прочел: коростель с юга к местам гнездовий не летит, а бежит. Это оказалось легендой, рожденной, видимо, тем, что мало кто коростеля видел летящим.

Спустя много лет — уже в Подмосковье — я все же увидел таинственного бегуна. Шли мы с внуком в начале лета по лугу у Внукова. С ревом поднимались ввысь самолеты, и в это же время скрипел на лугу, как видно, привыкший к этому шуму «дергач» (так коростеля иногда называют).

Простой прием заставил птицу взлететь. Заметив точку, где она пряталась, мы с внуком побежали к ней с двух сторон. И коростель «себя показал». Летел он низко и неуверенно. Глядя вслед ему, заметил я красноватое оперение у спины. Позже мы не раз, хотя и не всегда успешно, использовали прием, заставлявший бегуна стать на крыло.

А однажды я нечаянно коростеля спугнул. Взлетел он в панике из-под ног и тут же ударился о тонко натянутую проволоку садовой ограды. Удар был сильным — проволока зазвенела гитарной струной, и пострадавшего я увидел в канавке ограды. Коростель ушибся, но серьезного повреждения, видимо, не имел. Я взял его в руки — как следует рассмотреть. Был он примерно с перепела и так же окрашен, но вытянутое тело плавно переходило в клюв, напоминая обтекаемый клин. Это и помогает птице раздвигать траву и легко в ней бежать. Минут пять я держал коростеля в руке. Оправившись от шока, он стал вырываться, и я его отпустил. Полетел он, как всегда, неуверенно и нырнул в травы.

Что касается «птицы-быка», то речь идет о более редком, чем коростель, ночном ревуне с названием выпь. О ней рассказывал мне наш деревенский охотник — старик Самоха. «Ночью, часов в одиннадцать, выйди на огород и обрати лицо в сторону Горок. Ты услышишь, будто в тынчалах (в болоте) ревет большой бык». Несколько поздних вечеров подряд я слушал «водяного быка», не представляя, как птица выглядит, но уже знал, что это самец, кричащий в брачную пору.

В первый раз увидел я птицу при драматических обстоятельствах. Охотником был я с рожденья. До школы моим оружием были рогатки — стрелял воробьев. По мере взросленья окрепла страсть к настоящей охоте. В пятнадцать лет уговорил отца купить ружье. Отец, зная страсть сына ходить по болотам, купил за семнадцать рублей одноствольную «тулку». Но по возрасту меня не могли принять в общество охотников, а не имея билета, я не мог покупать порох. Но голь на выдумку хитра. Стал порох изготовлять сам, по формуле из учебника химии.

Селитру мы «добыли» с приятелем в школьном шкафу, сера нашлась в сарае — лечили ею лошадей от чесотки, а уголь древесный нажгли в костре. В нужной пропорции все смешали, и получился порох, но не в гранулах, как фабричный, а «прах», летевший пылью от дуновенья. Но заряд этим зельем пробил фанеру, и начал я на болоте около речки караулить уток и горлинок, прилетавших напиться. Попадали под выстрел и чибисы. За этим занятием увидел меня однажды охотник, приезжавший в наши места из Воронежа. Подержав в руках разболтанное самодельным порохом недорогое мое ружьишко и кое о чем расспросив, охотник вдруг кинул «тулку» мою в омуток, тем самым взвалив на плечи свои воспитание дикаря, стрелявшего рублеными гвоздями во все, что попало.

Всю жизнь вспоминаю ту встречу. Городской гость, усадив меня рядом, попросил о ружье не тужить: «Самодельным порохом ты его разорвешь и себя изувечишь. У меня три ружья. Одно легкое — как раз для тебя. Бери когда хочешь. И дам тебе кое-что почитать».

Для начала дал он мне книжку Сетона Томпсона и толстенный том Брема. А замечательное ружье я брал у него раза четыре. Именно с ним встретил однажды я выпь.

Был серенький день конца октября. Шел я опушкой к болотцу. Сухой камыш шумел на ветру. Оглядев блюдечко подернутой рябью воды в камышах, я решил уже двинуться к дому, как вдруг из гущи зарослей поднялась какая-то странная ржавого цвета птица и на широких крыльях низко полетела над камышами. В угон я выстрелил. И попал.

Слово «потрясение» у меня связано с неожиданной этой добычей. Я внимательно разглядел птицу, догадался, что это и есть «водяной бык», припозднившийся почему-то с отлетом на юг. Незнакомое прежде чувство вдруг совершенно мной овладело: зачем? зачем я убил эту птицу? Летела бы зимовать. Весной бы вернулась сюда, на болото…

С вечерним поездом поехал я в город. Покровитель мой, оглядев птицу, сразу сказал: «Это выпь, малая выпь…» Стрелка он, к удивлению моему, не упрекнул. Достал с полки книгу и заложил нужное место бумажкой: «Дома прочтешь…»

С этого случая ружье в руки я уже не брал никогда, заменила его фотокамера. А о выпи я вот что в ту осень узнал. Это близкая родня цапель, но с другим поведением и образом жизни. Живет она летом в умеренной зоне Европы и Азии. Гнездится и кормится у воды в камышах. Ее добыча — мелкая рыба, змеи, ящерицы, лягушки, птенцы мелких птиц.

«Хватает все, что без труда одолеет». Охотится ночью, ухитряется как-то видеть свою добычу. Из-за коротких ног может бродить только по мелкой воде. Ходит медленно — словно бы по лености, так же медленно и бесшумно летает — почти всегда низко над камышами. Знаменита ревом, действительно похожим на бычий. Достигает этого самец выпи, погружая клюв в воду и всасывая ее. Выпускает воду он сильным выдохом, заставляя резонировать широкое горло.

Ночную «музыку» выпи слышно на три километра. Вряд ли иная какая птица способна так громко о себе заявлять.

Известна выпь также умением «действовать по обстоятельствам». Если не сумела вовремя улететь, затаивается, сильно вытянув кверху шею, и, таким образом, становится малозаметной среди стеблей тростника.

Перечитав сейчас Брема, я удивился неприязни патриарха натуралистов к обитательнице камышей. «Леность, равнодушие, трусость и подозрительность, хитрость и лукавство, злобность и коварство составляют черты характера выпи». Возможно, Брем писал это в плохом настроении. Мне кажется, никакое другое животное не «заклеймил» он такой характеристикой.

При разных обстоятельствах и в разных местах я слышал ночное «мычание» выпи, но живую птицу видеть не приходилось.

А четыре года назад на Верхнем Дону, сидя вечером с лесником на ступеньках кордона, услышал я выпь в тростниках где-то рядом. «Днем можно застать подругу этого крикуна на гнезде», — лесник рассказал, как в камышах можно к гнезду подобраться.

На ветру камыши шуршали и шевелились, что помогло подойти к гнезду незаметным. Птица и я друг друга увидели одновременно. Выпь предпочла затаиться, сильно вытянув шею и почти слившись со стеблями осоки и камышей. Не делая резких движений, я сделал несколько снимков. Запомнились острый и длинный клюв птицы, желтые «очки» глаз и толстая — конусом — шея. Долго наседка терпеть меня не могла. Шевельнулась и, задевая широкими крыльями мешавшие взлету растенья, поднялась и почти сразу же опустилась среди прутиков тростника.

Зная, с каким нетерпением ожидает выпь моего удаленья, я спешно вылез из камышей, подавая издали знаки сидевшему под ветлою леснику.

Выпь затаилась..

Коростель — это «шило» в траве.

_{Фото из архива В. Пескова. 24 мая 2007 г.}

Большинство животных человека боятся. Особо боятся гонимые. Волки, например. Эти умные, дерзкие звери вынуждены не удаляться от человека в лесные дебри, кормятся возле людей падалью на скотомогильниках и грабежом — режут овец и собак. Но они знают могущество человека, и если тот, обнаружив звериное логово, будет кидать в мешок волчат, ни мать-волчица, ни папа-волк даже не пикнут в защиту потомства, зная, какую цену придется им заплатить в этом случае.

Большинство же зверей и птиц предпочитают держаться подальше от человека или скрываться при его приближении. Не случайно огородное чучело всегда имеет человеческий облик.

Но есть животные, которым человек покровительствует. И они это знают. Скворцы, ласточки, аисты селятся на виду у людей. Это гарантирует им сохранность гнезда от хищников, не рискующих приближаться к человеческому жилью.

Не боятся людей и те животные, которые исторически человека не знали, не видели. Пример — пингвины. Исследователи Антарктиды рассказывают: пингвины стаями собирались у бросившего якорь судна, чтобы посмотреть на стоявшее у кромки льда чудовище и на людей, сновавших возле него.

Людей они не боятся — устраивали «экскурсии» на берег, где люди строили свои жилища. Любопытство их было так велико, что они по наклонным доскам поднимались кверху посмотреть на работающих людей, послушать не знакомый им стук молотков.

Появление человека в стойбище этих странных созданий их нисколько не беспокоит. Я ходил в их скоплениях, как ходят в толпе на не очень тесном базаре. Пингвины пришельца разглядывали, но ни одному из них в голову не пришло убежать. И только если рукой я касался спины аборигена Антарктики, это ему не нравилось. Но пингвин не пытался в ответ меня ущипнуть, а просто делал два-три быстрых шага и опять становился воплощеньем спокойствия и степенности.

Есть и еще впечатляющие примеры терпимости птиц к человеку. В Соединенных Штатах на берегу озера Эри у входа в одноэтажный домик гостиницы стояла лестница со ступеньками из узких досок. На одной из ступенек я увидел гнездо красногрудого дрозда. Самочка сидела на яйцах и лишь повернула голову, когда я шел, почти касаясь плечом лестницы. Однажды я погладил птицу ладонью. Она не слетела. Потом три дня я демонстрировал это приветствие, и ни разу птица гнездо не покинула. Тут было доверие к человеку, и это роднило дрозда с ласточками, скворцами и аистами. А вот с пингвинами, доверяющими человеку по незнанью его натуры, роднится ставшая ныне исключительно редкой дальневосточная птица дикуша.

Кто видел родню тетеревов — рябчиков, легко представит дикушу. Это и есть рябчик («черный рябчик») величиною чуть больше близкого родича и темноокрашенный. Однако при большем знакомстве выясняется: сходства между дикушей и рябчиком меньше, чем разницы. И касается это образа жизни дальневосточной птицы.

На этом снимке — самец дикуши. Он темно-бурый с нарядной россыпью белых пятен по низу и по кончикам хвостовых перьев. Шея и голова его черные с буроватой оторочкой воротника. Ярко-красные брови, поднятый воротник и распущенные перья на шее свидетельствуют: снимок сделан в брачную пору — петушок демонстрирует яркий наряд подружке, окрашенной более скромно, в серые с буроватым узором тона. О том, как и где был сделан портрет жениха, расскажем позже, а сейчас посмотрим, где и как живет эта птица.

Хорошо известна дикуша жителям Дальнего Востока на территории в низовьях Амура и вблизи Охотского моря. Сплошного ареала у птицы нет, держится «пятнами» в густых еловых лесах. Предпочитает одиночество. Малоподвижна, почти безмолвна. Свое спасение видит в возможности спрятаться, затаиться, никому не попасть на глаза. Очень привязана к одному месту.

Но к зиме дикуши собираются в стайки до двадцати голов. Но и в этом случае кормятся обособленно, поедая исключительно только хвою ёлок и пихт. Корма много, и птицам нет нужды двигаться, искать его — сидят и неспешно глотают хвоинки. За один день дикуша съедает примерно сто пятьдесят граммов смолистых «иголок». Перерыв в кормлении делает на дремотные полчаса отдыха. А к вечеру слетает с дерева и зарывается в снег до рассвета, чтобы снова приняться за любимую ею хвою. Летом птицы перемещаются на поляны и поедают разнообразные ягоды.

В брачную пору молчаливые таежницы слегка возбуждаются. Но тут нет, как у обычных рябчиков, шумного соперничества самцов. Петушок выбирает площадку для тока, принимает бравые жениховские позы и, соблюдая строгий порядок во всех движеньях, включая прыжки вверх, слегка завывает («как ветер в трубе») — призывает самку увидеть, какой он нарядный и ловкий.

Как и у всех куриных, у дикуши нет постоянных пар. На другой день самочка может выбрать нового жениха, выставляющего себя напоказ где-нибудь метрах в тридцати от первого.

«Смиренный рябчик» в брачном наряде.

Биолог Борис Вепринцев, летавший на Дальний Восток записывать голоса птиц, мне рассказывал о поведении дикуш на току и видел гнездо с семью коричневыми в крапинах яйцами. Гнездо дикуши всегда расположено на земле в укромном, скрытом зарослями месте.

Самка сидит в нем плотно, соблюдая главный в жизни дикуши закон: остаться незамеченной. Птенцы дикуши после вылупления из яиц, обсохнув, становятся подвижными коричневато-желтыми пушистыми шариками. На второй день они уже бегают, а на четвертый — вспархивают на ветки. Самец в опеке гнезда не участвует, но когда наседка начинает с выводком путешествовать по небольшой родовой территории, петушок роль свою видит в предупреждении опасности. Птенцы у дикуши пугливые, но постепенно, как и взрослые птицы, становятся словно бы равнодушными ко всему, что вблизи происходит.

Дикуша прославилась тем, что совершенно не боится людей. К ней можно подойти вплотную, когда сидит на земле, и стать прямо под веткой, на которую она вспорхнула. На собаку сверху она глядит с любопытством, не прячется, не улетает. Обнаружив, ее легко подстрелить (это не юркий, непоседливый рябчик), но часто стрелять и не надо. Птицей легко завладеть, имея в руках лишь палку с петлей на конце. Выстрел или поимка птицы не заставляет других улететь — сидят, как осужденные судьбой на закланье. Бессердечный охотник перебивает всю стайку. А геологи рассказывают, что эта странность дикуши стоит ей жизни, но спасла многих людей, оказавшихся в тайге без пищи.

Стратегия «затаиться, быть незаметной» обернулась против дикуши. Врагов у нее немного, но два из них стали для нее роковыми: человек и соболь. Соболю преследовать «смиренного рябчика» не запретишь, человеку же закон сейчас запрещает на дикушу охотиться. Но ведь известно: медведь в тайге — прокурор.

Как уследить за теми, у кого нет сердца? Остатки дикуш в относительной безопасности находятся лишь в заповедниках.

Делаются попытки разведения птиц в зоопарках. У Московского зоопарка есть для этого загородный «родильный дом» (фактически территория, в несколько раз превышающая территорию в городе). Тут в покое, в условиях, по возможности приближенных к дикой природе, звери и птицы могут давать потомство. Есть тут «жизненное пространство» и для парочки милых дальневосточников — самочки и петушка. Я застал их в брачную пору. Краснобровый петух дремал на мхом покрытой валежине. Серовато-бурая курочка пряталась в зарослях возле ограды. Мое появленье в вольере птиц нисколько не испугало, лишь самочка неспешно переменила место, чтобы лучше укрыться. Ее движение словно бы пробудило дремавшего ухажера. Он принял бравую позу и выскочил на открытое токовое местечко.

Присутствие человека его не смущало, но раздражало. Он видел во мне соперника, явно нарушившего какие-то правила, и подбежал к ногам моим, с вызовом подняв кверху голову. Заметив, где спряталась курочка, он начал ее преследовать. А я, сделав снимок, поспешил удалиться, чтобы не мешать таинству, которое даже и у животных не терпит стороннего глаза.

_{Фото автора. 21 июня 2007 г.}

Отшельничество (отход от людей) — явление древнее. Раньше уходили кто в леса, кто в «пещёры» от «греховного мира». Одни — по собственной воле, другие — по обстоятельствам. Бывают отшельники легендарные, староверы Лыковы, например, а бывает, одиноко живущего в глуши человека отшельником сделали обстоятельства. В какой-нибудь испустившей дух лесной деревеньке доживает старуха, ждет смерти в родительском доме, уйти ей некуда.

Таких «отшельников» сейчас много. Человек — существо социальное. Живущий отшельником всегда возбуждает к себе интерес, как одинокое дерево в поле. Мимо леса проходишь, не думая о деревьях, стоящих плечом к плечу, а дерево одинокое всегда рождает какие-то чувства. Даже и песни об этом есть: «Среди долины ровные», «Во поле березонька стояла…», «При долине куст калины».

Прошлой осенью наведался я в Михайловское, где вдали от «шумного света» жил молодой Пушкин. От местного егеря узнал: обретается в лесу километрах в десяти от Михайловского человек-одиночка. Захотелось отшельника увидеть.

И вот с егерем едем в Воскресенское — сельцо, от которого сейчас ничего не осталось, кроме разваленных изб, остатков кузни, старых сараев, одичавших садов. Стоит еще стожок сена, объеденный скотиной и оттого похожий на гриб. Возле старой, похожей на белую кость березы без веток стоит явно жилая изба. Возле нее на цепи от радости, что кто-то сюда приехал, лают, виляя хвостами, две рослые собаки. И две ухоженные, но диковатые лошади вышли из леса, с расстояния безопасного разглядывали двух пришельцев.

Жильца дома не было, о чем свидетельствовал замок на двери. Предположив, что к вечеру отшельник у дома появится, мы решили его дождаться. Но не дождались. Уже в сумерках, угостив собак, повесили на гвоздик у двери гостинец и для хозяина с запиской, что завтра приедем.

Приехали. Знаков вчерашнего нашего присутствия не было, но и теперь на двери красовался замок. Возле дома стояла телега, под навесом лежала брезентовая байдарка, которую можно было унести под мышкой. У стенки на гвоздях лежали удочки и висела связка капканов. Заглянув в окошко, мы увидели стол, на котором лежал патронташ, стояла сковородка с остатком еды, какие-то банки, железки, бумажки. Мы уехали, озадаченные отсутствием хотя бы записки.

А в марте я вновь приехал в Михайловское на пуск водяной мельницы. И на празднике этом обратил вниманье на привязанную к столбу лошадь с легкой телегой. Захотелось именно лошадь сфотографировать возле мельницы. Не молодой, но и не старый еще возница с полуслова понял желанье. Снимок мы сделали, и в разговоре я спросил, не знает ли мой знакомый Сергея Семёнова, живущего в покинутой всеми деревне. Собеседник мой улыбнулся: «Я и есть Сергей Семёнов…»

После короткого разговора предложил, если желание есть, сейчас же поехать к нему в Воскресенское.

Сергей Семёнов с Полканом.

Часа полтора под мелким дождем тряслись мы в телеге по заросшей лесной дороге. На ходу и знакомились. Сергею пятьдесят лет. Служил в армии. Вернувшись, застал деревню полупустой. Скоро она совсем обезлюдела, даже отец и мать Сергея уехали. А он в деревне остался. Один. И так живет уже двадцать семь лет.

— Что же тебя задержало?

— Трудно все объяснить. В первую очередь привязанность ко всему, чем жил тут в детстве. Короче, не мыслю жизни без того, чтобы рядом была природа.

— Чем жив, чем кормишься?

— Рыбалка, охота. Деньги на хлеб и на самое необходимое сшибаю случайными заработками. Лошади мне помогают. Но бывают, конечно, дни, когда в доме нет хлеба. Вот сейчас едем, а я думаю: что там у вас в пакете из магазина?

Под дождем на ходу мы обедали. Сергей почти что беззубым ртом кусал хлебный мякиш, кое-как справлялся с нежестким сыром.

Подкрепившись, философствовали. У Сергея четкая формула понимания жизни: «Все в ней — плюс на минус». Я поддакивал: «Да, верно — борьба противоположностей…» Но Сергею нравится больше, видно, годами отшлифованная формула: «Все — плюс на минус». Так мы приехали в Воскресенское.

В избе немедленно зажигаем дрова в печурке. «Я как бы часть всего, что в лесу обретается. Но меня никто тут не тронет, я же постоянно с ружьем», — говорит Сергей, грея руки у печки. По его мнению, самый вредный зверь тут — енот. «Шкодлив — ко всему подберется, все украсть может, никому пощады не даст. А сам, если прищучишь, притворяется мертвым. Есть тут и волки. Но эти никогда на глазах не окажутся — знают: у меня ружье. Тем не менее пятнадцать коз во время моих отлучек расчетливо извели. Оставляли, как в сказке, рога да копыта. Но я на них не сердит — волк грибы есть не будет. А лиса специализировалась по гусям. Так звери истребили во мне прилежного животновода.

Правда, с коровой долго не расставался. Доил утром и вечером, а летом с ведром ходил в лес и находил кормилицу по звону колокольчика на ее шее. Но и на корову я обнаружил однажды охотника…»

Сергей подробно рассказал, как, придя однажды в одичавший соседский сад, увидел картину неправдоподобную. Под дикой яблоней собирала кислицу корова, а метрах в пятнадцати от нее отрясала яблоню большая медведица. Мать трясет, а два медвежонка из-за яблок дерутся. «Почуяв меня, медведица рыкнула на детей и сломя голову убежала.

А я подумал: яблоками от интереса к этому месту не откуплюсь, непременно дойдет очередь до коровы. Это подтвердил визит медвежьей семьи, когда яблок перед снегом уже не осталось. Мамаша мне на глаза не явилась, а медвежата пытались заглядывать в окна. Пришлось дать выстрел. После этого случая буренку продал».

А лошади у Сергея — вроде мустангов, вольно ходят по лесу. Если надо куда ехать, он их находит. «Но бывает, они сами ко двору льнут. Если ночью лают собаки и лошади топчутся под окном, значит, волки подошли близко, и я с ружьем выхожу их пугнуть».

«Крупные звери — все же тут редкость. Но обычны бобры. Идешь мимо озера, подают друг другу сигналы тревоги — ударяют об воду хвостами. Хорь иногда прибегает поохотиться на мышей. И обычные соседи мои — лисы и зайцы. Лиса словно бы знает, что летом я не стрельну, любит дразнить собак — проходит близко и наслаждается лаем Полкана. Он у меня голосист, как Шаляпин. Но, удивительное дело, ту же страсть — дразнить псов — имеет и живущий тут рядом заяц. Я зову его ветераном и не трогаю даже зимой. Так вот этот нахал тоже бегает на виду у собак. Если не лают, садится и стучит по земле лапами. Когда собаки залают, убегает он с аппетитом — без лая, видишь ли, бегать ему неинтересно».

Поговорили еще о куропатках, о ловле рыбы зимой, о глухариных и тетеревиных токах. «Глухарей стало много. А тетерева без химикатов поначалу стали вроде бы множиться, а теперь прибавленья не замечаю. Причину вижу в том, что тетереву нужен не только лес, но и поле, где можно зернышко клюнуть. А где оно, зернышко, если землю не пашут…»

Почитал Сергей свои, местами вполне приличные вирши из видавшей виды тетрадки. Догадываюсь, чтенье стихов для всех тут бывающих — что-то вроде десерта.

Пили и чай напоследок. Сергей ложкой, как в колодец, лазил за медом на дно огромной молочной фляги, стоявшей возле стола.

— Не страшно в лесу одному? — спросил я, разглядывая лесную опушку и поле.

— Да нет, боязни нет — чего с меня взять? Но однажды все-таки испугался, и сильно — болезнь внезапно свалила. А кто поможет? Этот «звонок» о многом заставил подумать. В жизни все «плюс на минус».

Мы еще бы поговорили. Но небо расчистилось. Зарей обозначился след ушедшего на покой солнца. Сергей привел к телеге явно не хотевшую расставаться с теплом сарая лошадку, и поехали мы опять лесом в Михайловское. Подъехали прямо к окошку замечательного приюта. И тут под месяцем попрощались с Сергеем.

Забравшись в постель, я долго не мог заснуть, представлял: вот едет он возле пруда, и бобры бьют хвостами о воду. Вот проехали опасную промоину на дороге. Вот лошадь фыркнула, почуяв живность в лесу… А вот изба без огня. Сергей выпрягает лошадь, кладет ей сена. Заходит в избу, зажигает керосиновую коптилку, может быть, запишет в тетрадку какой-нибудь новый стишок. Поскребет сковородку гнутой алюминиевой ложкой и, послушав недолго радио, скажет формулу доморощенной своей философии: «Все в этой жизни приходится плюс на минус».

Вечером мы возвращались в Михайловское.

_{Фото автора. 19 июля 2007 г.}

Человек в мире животных — фигура особая. Большинство птиц и зверей смертельно его боятся, стараются не встречаться, убегают, как только увидят, услышат шаги, почувствуют его запах. Не случайно в качестве пугала в огородах ставят чучело человека — рубаха на палках, картуз или шапка.

Есть, однако, животные, которым не страшны люди, они даже селятся исключительно близ человеческого жилья. Таких не много. Почти всегда это всем известные птицы: белые аисты (черные — нелюдимы!), ласточки, скворцы, воробьи. Воробьи кормятся возле людей, а скворцов, ласточек, аистов привлекает покровительство человека — близость его защищает от хищников.

Остальной мир человека боится. Близкая и неожиданная встреча сильно пугает даже крупных зверей: известны случаи гибели от испуга таких хищников, как волк и медведь.

Олень, встреченный в Воронежском заповеднике на повороте лесной дороги, от шока не мог бежать — на глазах у меня лишь судорожно топтался на месте.

А вот характерный случай, описанный тамбовчанином Михаилом Ниловичем Костюковым. «Пас я коров. Лошадь ходила рядом. Разморенный жарой, прикорнул под кустом. Минут десять вздремнув, я вдруг увидел занятную картину: по морде моего Воронка, щипавшего траву, сердито бил лапой лежавший заяц. Не нравилось ему беспокойство, и лошади они не боятся. Я рассмеялся, чуть приподнявшись. И тут заяц такого дал стрекача, что коровы испуганно сторонились. Я зайцу был страшен».

Предрасположенность к боязни людей у животных врожденная. И все-таки малыши опасаются человека вначале как существа лишь незнакомого. Но скоро школа родителей и собственный опыт их заставляют остерегаться людей и даже панически их бояться.

По молодости зверята могут даже из любопытства приблизиться к человеку. Щенок енотовидной собаки, отставший от матери, бежал за мной в лесу у Льгова минут пятнадцать, пока не услышал лай деревенских псов. Лисят в аляскинской тундре я подражанием писку мышей подозвал к самой дороге, проложенной около нефтепровода. Звери в этом месте не пуганы. Мать пятерых шалопаев осталась на месте, а лисята наперегонки неслись на звук, «записанный» в их наследственной памяти. То же самое было однажды на опушке Хопёрского заповедника. Детвору мать-лиса приводила перед сумерками из леса к полю. Я заметил одного малыша и опять попищал мышью. К автомобильному колесу подбежали сразу три мышееда. Но опытная мать, тревожно гавкнув в кустах, вернула детвору в лес.

Взрослея, разные звери начинают постигать степень опасности, исходящей от человека. Волк всю жизнь подозрителен и недоверчив к людям. Но он привык воровством кормиться возле людей — зарежет теленка, утащит из деревни овцу, собаку. Зная свои грехи, человека волки смертельно боятся, проявляя при этом поразительную дерзость и находчивость.

Медведи более покладисты. Встречи с человеком не ищут, а встретившись, стараются мирно с ним разойтись. Но тощий, не легший в берлогу медведь-шатун, терять которому нечего, для человека очень опасен. В то же время в местах, от жилья далеких, привлеченный едой к стану геологов, нефтяников, топографов или туристов медведь начинает регулярно ходить за подачками. Эта близость для человека опасна, поскольку «доброта» у медведя может мгновенно смениться агрессией.

Подсвинок, отставший от стада, еще плохо знает, насколько опасен для него человек.

Лиса — умелый добытчик мышей, и они составляют основу ее питанья. Но лисы охотятся и на кур. И если этот промысел не пресечь, перетаскают всех. Человека они опасаются, но могут жить, выводя потомство, невдалеке от людей, приспособились даже к жилью в городах, посещая свалки отбросов, охотясь на крыс, голубей и мышей. Известны случаи, когда Лизавета, чутко улавливая грани опасности, принимает оставленную человеком еду, подходит к жилищу. Из Швейцарии, с берегов Женевского озера, супруги Татьяна и Сергей Крикорьяны прислали мне снимок, где лиса принимала угощение прямо в жилище. «Сначала были краткие появленья гостьи из леса, — написали мне Крикорьяны. — Схватила еду — и в лес! Потом стала брать угощенье из рук. Потом как бы случайно стала забегать в дом. А теперь охотно в нем остается и ведет себя как хозяйка — расхаживает по коврам, самовольно таскает что ей вздумается со стола. Подумываем теперь, как ее от этого отучить».

Много значит в отношеньях с людьми жизненный опыт каждого из животных. В африканских национальных парках многие звери — львы, гепарды, бегемоты, жирафы, слоны — не боятся автомобилей. Но они сразу сорвутся с места, стоит выйти из стоящей машины, а хищники и напасть могут. Но и машины в разных местах воспринимаются по-разному.

В Ботсване мы снимали слонов, щипавших траву в десяти шагах от нашего вездехода. Это было привычным. И вдруг на открытом местечке около озера мы увидели двух слонов, в паническом страхе убегавших от нас. В чем дело? Проводник объяснил: «Наши слоны привыкли к машинам, знают, что они безопасны. А эти два пришли сюда из зоны, где на слонов охотятся, и машина для них — знак смертельной опасности».

Вороны в городе могут сейчас сидеть у дорожки, по которой мы ходим. В деревне же или тем более где-нибудь на опушке так близко человека вороны никогда не подпустят-эти птицы хорошо чувствуют обстановку.

Особый разговор о случаях, когда попавшие в беду звери и птицы ищут у человека защиты и помощи. Можно вспомнить множество случаев: мелкие птицы, спасаясь от ястреба или сокола-чеглока, садились на плечо человека или опускались к его ногам. Я однажды стал невольным спасителем ласточки, севшей на грудь, — чеглок, увлеченный охотой, отвернул в сторону, едва не задев мою кепку крылом.

Но ласточка знает покровительство человека, а вот тетерев человека очень боится и тем не менее тоже может искать возле него спасенья. Знакомый охотник рассказал такой случай. Тетерев, спасаясь от ястреба, сел прямо у его ног. И так уберегся.

Животные за долгое сожительство рядом с нами хорошо знают могущество и возможности человека. Они боятся его. Но если другая опасность превышает угрозу от человека, они ищут у него защиты. И чаще всего успешно, ибо в этот момент даже у охотников срабатывает милосердие к терпящим бедствие. Известно много примеров этому. Художник Василий Михайлович Звонцов, рассказывая в своей книге об окрестностях пушкинского сельца Михайловское, вспоминает эпизод, когда к трактору, пахавшему поле, из леса подбежала лосиха с лосенком. Оказалось, спасались от волка.

В другом случае (кажется, это было в Смоленской области) в деревню прибежала лосиха «и как-то странно себя вела — не убегала, а тихо уходила, словно бы приглашая идти за ней». Людей лосиха привела к яме на краю леса, из которой не могла выбраться другая лосиха.

И недавний случай, рассказанный мне в дороге шофером. «Вижу, стоит у шоссе лось. Подъезжаю — не убегает. Остановившись, вижу: передняя нога у лося поднята и наступать на нее зверь не может — где-то в лесу впилась ему в ногу донная часть стеклянной бутылки. С известным риском (лось — зверь опасный) монтировкой освободил я его от «лесного подарка», и лось сразу же заковылял в заросли».

И два случая почти невероятных. Рассказывает в письме из Башкирии В. Ф. Латыпова.

«После утреннего приема больных я вышла с другими врачами районной больницы в Бижбумене к палисаднику подышать воздухом. День был тихий, спокойный. И вдруг видим, со стороны дороги к нам идет волк. Мы, конечно, замерли, но не от страха, от неожиданности. Волк прошел на площадку возле больницы и сел к нам спиной. Мужчины перестали курить, воцарилось молчанье.

Я говорю: «Ну вот, еще один запоздавший больной. Пойду посмотрю, что с ним». Все заохали, стали меня отговаривать. Но я имела дела с собаками и совсем не боялась явно страдавшего зверя.

Подошла осторожно: «Ну что с тобой, друг, случилось?» Правая лопатка зверя была прострелена дробью, из дырок сочился гной. «Давай я посмотрю твою рану. Хирурги, — говорю, — это ваш пациент, надо ему помочь».

Операция длилась полчаса. Рану промыли раствором, посыпали антибиотиком. Волк не проронил ни звука и той же тропинкой, что пришел к нам, удалился. Вот такая история была в моей врачебной практике».

А дальневосточник, опытный биолог-натуралист Сергей Петрович Кучеренко рассказал о не менее интересном случае. Волк угодил в ловушку. Долгие мученья и голод заставили его искать помощи у человека. И зверь притащился с капканом к леснику, который как раз его и ловил.

Вот такие отношения у человека с миром животных.

_{Фото автора. 30 августа 2007 г.}

В августовскую жару оказались мы с другом в центре Мещеры — близ Касимова. Горели леса. На дорогах то и дело попадались пожарные машины, бульдозеры, автомобили с озабоченными людьми. Леса заполнила синева дыма, глаза от него слезились, местами машины ехали с зажженными фарами. В какой-то низине задымленную лощину, как призрак, перебежал лось.

Мы стали искать, где бы надежней заночевать, и, углубившись по проселку с мощеной дороги в сосновый бор, услышали вдруг крик петуха. Это был знак жизни. И сразу мы увидели деревеньку, уютную, но маленькую и, как оказалось, оживающую только летом, когда наезжали дачники из Рязани. «Неужели из старожилов никого не осталось?» — «Да нет, живет кое-кто и зимой. Но хозяйство сохранилось только у дяди Коли. Вон его дом».

Дядя Коля спал после обеда и вышел к нам, щурясь от солнца и приглаживая ладонью густую, как у молодого, шевелюру, побеленную восемью десятками лет. «Ко мне…» — «Да, вот заехали, отчасти убегая от дыма, отчасти — из любопытства». — «Ну-ну, — сказал неопределенно старик, поглаживая рукой черного кобелька. — С пожарами, боюсь, не получилось бы, как в 72-м. Огонь у нас на Мещере всегда был бедствием. Недаром перед избами в деревнях кирпичные амбары ставили. В них добро сохранялось».

Говорил дядя Коля (Николай Гаврилович Клюев), слегка шепелявя. Он, понимая это, со стариковской улыбкой, приоткрыв рот, показал один-единственный зуб. «Остальные колесо жизни съело». Сказано это было без огорченья, всему, мол, свое время. Присев на скамейку, слово за слово, узнали обычную по деревенским меркам жизнь тут, в мещерском бору.

Мальчиком дядя Коля был пастухом. «Скотину держали в каждом дворе. Пастух в деревне — не первое лицо. Но мне это дело нравилось…

С каких лет себя помню? С пяти: пожар тогда был — страшно вспомнить. Все ж кругом деревянное, если и ветерком потянуло, то в амбарах только и можно было спасти барахлишко. А как пастушество… В нем много было приятного для меня. Лес для тех, кто его понимает, — царство небесное. Каждая травинка с травинкой в нем шепчется. По утрам роса блестит под ногами. И едва ли не каждый день видишь что-нибудь новое: глухарка под елью сидит и думает, что не вижу ее; зайчишка под носом у коровы зелень пощипывает; цветы разные появляются; затаившись, видишь, как птица гнездо мастерит. Однажды видел, как лось, смешавшись с коровами, на коленях, вытянув шею, грибы собирал. Мы мухоморов боимся, а лоси едят их жадно и, полагаю, с пользою для здоровья. День у пастуха длинный, но мне в лесу скучно никогда не было.

Николай Гаврилович Клюев.

Но непочетным в деревне считалось пастушье дело, и родня настояла, чтобы я в ФЗУ учиться пошел. Я послушался и поехал в Москву. Учился прилежно. Выучился на сантехника: трубы, раковины, отхожие места в домах. Два месяца проработал в Москве и вдруг потянуло назад в деревню, так потянуло, что снился мне лес с дорожками в сосняках, с муравейниками, с пенечками заветными, где сиживал. Бросил сантехнику и объявился тут, в Бучневе, и опять — в пастухи. Потом армия. Пошел охотно — интересно было новые места увидеть. И повезло очень — попал в пограничники. Ну, знаете — зеленая фуражка, лошадь послушная под седлом, винтовка, бинокль. Гляну, бывало, в стекла через границу — интересно, но сравниваю и с радостью думаю: у нас, у Оки, на Мещере лучше. А как свое отслужил — опять сюда, и опять в пастухи. Как мальчишка, радовался каждому дню. Двенадцать лет баб будил по утрам хлопаньем своего кнута.

А зимой пастух отдыхает. Домишко себе соизладил, сарай, сеновал, конюшню, курятник, амбар, колодец с соседом вырыли — вот оно все, что полагается иметь человеку в деревне. Но лес и зимой к себе звал. С ружьем я не баловался, любил наблюдать все живое. И как-то так получилось, переманили меня из пастухов в лесники. Двадцать пять лет в этой должности опять топтал я лесные дорожки. Для кого-то лес — дрова и строительный материал, а для меня — радость жизни. Кажется, все живое в лесу меня понимало и принимало. Видел, как ловит ястреб тетерок, как филин слетает с гнезда, как сойка прячет орехи во мху, как лоси от комаров по уши залезают в воду».

— «С волками приходилось встречаться?»

— «А как же, много раз. Волк нахален, но человека боится…»

На этом вечерняя беседа наша окончилась. А утром мы снова встретились на скамейке.

Во всей деревне только у дяди Коли сохранился хозяйский двор с живностью. Корова в нем, теленок, две лошади, две собаки, утки с утятами, генеральского вида петухе гаремом пестреньких кур. Кот Дымок, поглядывая на гостей, ревниво терся о хозяйскую ногу. «Они все его любят…» — вставляет слово в наш разговор жена Николая Гаврилыча.

Корову хозяйке доить уже тяжело. Выручает бывший пастух — ставит ведерко и, как заправский дояр, наполняет его молоком. «Летом две такие посудины в день наполняем».

«А что лошади?» — «Лошади… Сейчас покажу». Николай Гаврилыч выводит из конюшни стройную, с лоснящимися боками кобылу Каштанку. Радуясь свободе, лошадка заливисто ржет — хочет, чтобы выпустили и подругу. Мальчишки дачников сбегаются поглядеть на лошадок. «Каштанка — донской породы. Такой резвости лошадь была разве что у Буденного, — по-мальчишески хвастается хозяин. — Конечно, нелегкое дело в мои-то годы заготовить на зиму сена двум лошадям и корове. Но пока что справляюсь. С лошадями я кое-что подрабатывал раньше — кому огород вспахать, кому дров привезти. Но теперь это уже не под силу. Лошадей держу только из-за любви к этим друзьям деревенского человека. И они эту любовь понимают. Знали бы радость, когда Каштанка мордой тычет мне в щеку, благодарит за гостинец — подсоленный кусочек хлеба».

У двора Николая Гаврилыча стоят сани, телега и возле нее пара старых, давней работы колес. Хозяин этого снаряжения стал рассказывать, как раньше такие колеса гнули. Собака крутится рядом, демонстрируя приязнь Гаврилычу. «Принеси Джеку чего-нибудь на зуб», — просит зятя старик. Собака благодарно сует нос в плошку с едой, а «лесной человек», наблюдая за Джеком, вспоминает вдруг о волках.

«Волк первый раз себя показал, когда я был еще пастушком. Вечером пригоняю стадо в деревню — одного теленка в нем не хватает. Туда-сюда — нет теленка! И только утром обнаружили его возле опушки километрах в трех от деревни. Половину добычи волки сожрали, остальное было уже облеплено зелеными мухами. И обнаружился человек из соседней деревни, видевший, как зверь, вцепившись зубами в ухо теленка, хвостом его подгонял — уводил от места, где паслось стадо.

Позже волков видел я не однажды. Запомнился случай: волк трусцой нес в зубах зайца, оравшего, как ребенок, — видно, хотел отец волчат поучить, как охотиться. По следам видел, как волки гнались за лосем. Этого великана они побаиваются, норовят на лед его выгнать.

Последний случай был в марте три года назад. И где? Вот тут, у дома. Вечером залаяли обе собаки. Хозяйка выбежала и шумит мне в избу: «Волк! Волк! Джека нашего поволок!» Ну, я выскочил не одетый, заорал что есть мочи, палкой по изгороди застучал. Волк бросил Джека и скрылся. Я оглядел пострадавшего — ни ран, ни царапин на нем не увидел, но смертельно волк его напугал. Потолковав о странном случае, успокоились. А через день утром сосед прибежал, рассказывает, что видел волка — рылся в отбросах у дома. Потом еще видели зверя два раза. Я стал догадываться, в чем дело.

И тут опять сосед прибегает: «Волк залез под крыльцо!» Я схватил вилы и к тому месту. Сразу понял, что боя не будет — зверь лежал мертвый. Это была волчица. Старая, со «съеденными» зубами. Охотиться уже не могла и прибилась к деревне — разжиться хоть чем-нибудь. У волка колесо жизни не очень большое — пятнадцать лет, и вот она, старость: бегать, как прежде, не может, и нечем жертву схватить. Этой волчице околеть суждено было под деревенским крыльцом. Она удалилась, как видно, от стаи, иначе ее бы свои сожрали — по волчьим законам это вполне возможное дело. Все живое на кругу жизни имеет конечную станцию».

«Кости мои чуют: погода должна измениться. И слава богу, это поможет пожары в лесах потушить», — сказал на прощанье старожил мещерского Бучнева.

_{Фото автора. 4 октября 2007 г.}

В степи близ Острогорска течет речка с названьем Потудань. Одни говорят, что название связано с данью кочевникам, другие — что речка течет по ту сторону Дона. Речка невелика, но почему-то еще в детстве я слышал о ней от охотников, приезжавших к Потудани из разных мест.

Читаю земляка Платонова, и у него Потудань — действующее лицо. Проезжал по песчаным дорогам над Доном я много раз, но познакомиться с речкой не удавалось. И вот опять же охотники из Воронежа предложили: «Это же почти рядом. Два часа — и мы на Потудани!»

В августе по раскаленным пескам съезжаем к зеленому морю тростников, осоки, вётел, ольшаника и черемухи, перевитых плетями хмеля. Все кругом пожелтело, а тут — зеленая крепость с узкой тропинкой к воде. На двух плоскодонках отчаливаем и сразу уподобляемся путешественникам, плывущим где-то вблизи Амазонки.

На карте речка, текущая в Дон, имеет крутой и очень высокий правый берег, а левый — широкая равнинная пойма с большим числом стариц, озер и болот. Местами они с рекою соединяются. К некоторым добраться по зарослям вряд ли возможно. В целом пойма Потудани — царство зелени, по которому река петляет подобно серебристой змее. Наши лодочки речка подхватывает и несет узким камышовым каньоном с хорошей скоростью — грести не надо, действуй веслом, как рулем. Но время от времени заросли расступаются, река замедляет бег и разливается плесами с кувшинками, рогозом, осоками. Сквозь водные заросли продвигаешься тут с трудом и облегченно вздыхаешь, когда Потудань сузится до пяти метров и опять понесет тебя к Дону.

В прогалине слева видишь деревья, никогда не знающие жажды, ключи и запасы весенних разливов питают пойму до самого ледостава. А справа в прогалинах видишь горы с выгоревшей травой. Пастух с коровами на вершине, одинокое дерево. А на пути снова заросший плес, потом опять резвый бег холодной, прозрачной воды, качающей донные травы. Вверху, не махая крыльями, скользит, наблюдает за лодками коршун. Повсюду редкий орлан-белохвост срывается с сухого старого тополя и сразу пропадает в кронах деревьев за поворотом Потудани. При хорошей глубине (до семи метров) и здоровой воде в реке много рыбы — той, что любит стоячие воды, и той, что не может жить без теченья. — «Сомы есть?» — «А как же, — с кормы отзывается рулевой. — Иногда и очень большие. Весенний разлив все это море зелени затопляет, объединяя мир Потудани с Доном».

Зеленые двери к воде.

Летом пойма маленькой речки богаче жизнью, чем пойма Придонья. Но мы сейчас видим лишь коршуна темным крестиком в небе. Все остальное скрыто от глаз. Но кто-то, возможно, следит за нами — у воды видно много разных следов. Живут тут олени, кабаны, исчезнувшие почти везде выдры, норки. Много больших и маленьких птиц живут в зеленом непроходимом пространстве, не попадаясь на глаза человеку. Охотились тут, надо думать, с давних времен, но извести живность в зеленой крепости — среди болот и озер — невозможно. И те, кто не любит легкой добычи, приезжают сюда испытать свои силы и сметку.

Непросто тут взять, например, кабана. Умный зверь спасается там, куда человеку добраться трудно или совсем невозможно. Рассказывают о «заговоренном» кабане-одиночке, который «обводит охотников вокруг пальца». Вес его в молве непрерывно растет и достигает сейчас едва ль не полутонны.

На носу одного из наших челноков сидит пес, «не раз повисавший на кабанах». Как и мы, зверей этот завзятый охотник не видит, но чует близкое их присутствие. От напряженья он повизгивает, иногда не выдерживает — бросается в воду и плывет, раздувая ноздри, к берегу. Он побежал бы по следу, но боится отстать от уносимой течением лодки и возвращается, довольный тем, что слегка охладился в воде.

Проплываем бобровую хатку. Видим гнездо ремезов, вплетенное в гибкие косы дерева над водой. «А вот — если не видели — следы выдры. Лучше ее никто тут рыбу не ловит». Косо над поймой пролетает повсюду редкий орел-змееяд. Сверху он может видеть ужа, плывущего по воде, и змею где-нибудь на болотной кочке. Повсюду стесненный в добывании пропитанья, тут похититель змей процветает. Но главная птица качаемых ветерком, шуршащих зарослей — камышовка. Свои гнезда искусный строитель сплетает между трех-четырех камышинок.

В мае эти постройки ищут кукушки — подкинуть камышовкам свое яичко. А кукушек тут жучит похожий на них же ястреб-перепелятник. На пролете весной можно увидеть скопу, гусей, лебедей. Забредают в зеленое море нередко и лоси. Для пролетных гостей места лучшего, чем это, для отдыха не сыскать. И всех речка тут бережет как заповедник, созданный самой природой. Это ее и прославило.

Плыть по извилистой Потудани до самого Дона не было времени. В каком-то месте вылезаем на берег размяться и с высоты глянуть на волнующий мир камышей, древес и воды. В дымке слева угадывается исток Подутани, видны блюдечки плесов, а где-то справа за горизонтом чудится Дон.

Плывем назад по протокам между озер и стариц — против теченья плыть трудно. Пугаем стрекоз, сидящих на прутиках у воды. С сухой ветлы дружно взлетает стайка щурок, для которых стрекозы — объект охоты. В стороне суши на мыске видим двух словно бы одичавших в этом безлюдье коров.

Но люди в этот мир все-таки проникают. В одном месте из воды торчат старые сваи моста, в другом егерь показывает сваи водяной мельницы, говорит, что много жерновов крутила тут мускулистая речка. Одна мельница будто бы сохранилась, но стоит в стороне от Потудани, близ селения Колодяжного.

Путь к мельнице нам указали, и почти в сумерках мы к ней подъехали. Огромное колесо мукомольного сооружения крутил когда-то мощный родниковый поток, поныне бегущий из прибрежного склона. Снаряд для размола зерна, построенный еще до Октябрьской революции, работал до 1995 года. Сейчас не работает, но находится почти в полной сохранности.

Мы не единственные, кого молчаливое сооружение привлекает. Порадовались: постройка не только сохранилась, но и выглядит очень опрятно, ничем не загажена. Люди с любовью заглядывают в открытую дверь массивного сруба — увидеть огромных размеров деревянные зубчатые колеса жерновов. Водяное наружное колесо с висевшей на нем высохшей тиной тоже хорошо сохранилось. Ручей его сейчас обтекал стороной. Все сюда пришедшие как чуду дивятся старинной постройке. Отцы поднимают детишек на плечи, чтобы те могли как следует все рассмотреть. Мужчина в казачьей одежде привез сюда из Воронежа пятнадцать подростков и водит у мельницы, объясняя, что и как тут работало.

Мы тоже порадовались этой встрече, пожалев о невозможности в сумерках сделать снимки. Хочется посоветовать местной власти и селянам славного Колодяжного сохранить маленький островок старинного быта для всех, кто хочет его увидеть. Речь не идет о восстановлении мельницы до рабочего состоянья. Важно сберечь то, что осталось. Средства для этого нужны маленькие — надо поставить пару прочных опор, мощеную дорожку продлить так, чтобы она мельницу огибала, аккуратно направить ручей мимо мельницы в нужное русло, а на сруб повесить резную доску с такою примерно надписью: «Водяная мельница. Построена тогда-то. Находится под охраной. Просим бережно относиться к этому памятнику сельского быта».

Такого «экспоната» сейчас уже нигде не найти. Уверен, старая мельница будет привлекать всех, кто в этот край приезжает. И, если опека над нею будет существовать, я с радостью побывал бы тут еще раз — сделать снимки этого пусть уже не живого, но хорошо сохранившегося «мамонта» не таких уж далеких времен.

Путешествие наше у Дона было коротким, но интересным. Спасибо охотоведу Александру Владимировичу Рощупкину, егерю Вадиму Нечаеву и моим друзьям в Воронеже Александру Масалыкину и Алексею Туркову.

На быстром течении…

_{Фото автора. 11 октября 2007 г.}

Пейзаж в русской живописи подобающее ему место занял с появленьем «Грачей» Саврасова. Будете в Третьяковке, присмотритесь: сразу за Саврасовым явилась миру череда даровитых художников, показавших нам радость созерцанья родной природы. В лесной стороне неизбежно должен был появиться и певец леса — зеленой стихии с ее величием, тайнами, красотой. И художник такой появился.

Есть в Заволжье у Камы город Елабуга. 175 лет назад родился в нем мальчик, названный самым обычным в России именем Ваня. Ребенок с детства познал волшебную силу и красоту леса, всю жизнь был силой этой пленен и, познавая ее, передал и нам очарованье лесов. Уже несколько поколений людей в России знаменитые его картины знают со школьных лет. Называешь их — и сразу встают перед глазами «Утро в сосновом лесу», «Рожь», «Корабельная роща», «Среди долины ровныя…».

Я вырос в деревне, отроком собирал репродукции знаменитых картин. Мне их дарили гости, отец выдирал картинки из «Огонька». Наслаждением было доставать из сундучка и раскладывать свои сокровища перед всеми, кто желал их увидеть. С тех лет я знаю Ивана Ивановича Шишкина, одного из любимых и чтимых в стране художников.

Знаменитое полотно Шишкина «Рожь».

Лес был главным героем творений Шишкина.

Недавно открылась в Москве юбилейная выставка живописца, она позволяет увидеть все, что сделано было художником, и каким был путь к вершинам искусства уроженца Елабуги. Его любовь к рисованию подкреплялась ученьем: самообразование, училище живописи и академия в Петербурге, поездки в Европу. И всюду на всех тропинках и бездорожьях вдохновлял художника лес. Шишкин видел его в Германии, Швейцарии, в других странах. Осталась память об этом в его картинах, этюдах и зарисовках. Но поездки лишь помогали понять и верно оценить лесное богатство родной России.

Шишкин был не только талантлив, но и очень трудолюбив. Открытая в Москве выставка показывает, как много успел он сделать, как много ходил и ездил в «лесной России», сколько не всем известных картин было им создано. Лес он знал и чувствовал не хуже ученого-лесовода, но, кроме этого, художника волновала поэзия и эпическая сила зеленого творенья Природы.

Шишкин знал все тонкости жизни леса в разные времена года и в разное время дня (особенно любил солнечный летний полдень).

Пройдя по выставке, видишь: у Шишкина было два особо любимых дерева — дубы и сосны. Дуб для него — олицетворение непокорной времени мощи, будь то дубовая роща или одинокое дерево.

Помню, отец, отдавая картинку из «Огонька» «Среди долины ровныя…», сказал: «Какой дуб! Ему, наверное, тысяча лет!» Я вспомнил эти слова на выставке: именно чувство вечности, прочности видишь в этой картине.

Такой же эпической силой веет от всем известной картины «Рожь». Все просто, ясно и убедительно в ней, как в самой жизни. Главное тут — хлебное поле, дорога во ржи с низко летящими ласточками, цветочками на обочине и сама рожь, желтым морем уходящая к горизонту.

Нечто похожее видим и на более ранних полотнах художника. Новые тут — сосны во ржи. Они соединяют небо и землю. Золотая нива под ними словно бы паруса обретает. Вся картина становится символом жизни, от нее исходит надежда, благополучье. Это вершина творения живописца, хотя лес тут представлен лишь частью всего, что нас радует на земле.

Рядом полотна опять с лесами, сосновым главным образом. От могучих стволов исходят, кажется, солнечный свет и тепло. Дорожки и тропы, каменистые ручейки манят заглянуть туда, где синеть начинает даль, где видится тень пролетающей птицы. Людей в лесах этих, как правило, нет. А если и есть, то присутствие их не очень заметно, человеческие фигурки лишь оттеняют мощь первобытных боров. Но там, где надо передать дремучесть и непролазность елового леса, человек в нем, под стать древесам, выглядит много пожившим и повидавшим стариком-лесником («В лесу графини Мордвиновой»).

И вдруг какой-то «неожиданный Шишкин» является нам в картине «Дождь в дубовом лесу». Тут схвачено мимолетное состоянье природы, причем особенно трудно передаваемое в живописи, — летний дождик с туманом, со спешащими по дороге в дубраве людьми. Есть и другие находки такого же рода, где эпическое сменяется лирикой, тоже доступной зрелому мастеру.

Можно на выставке проследить путь живописца к своим шедеврам. Вот, например, небольшое полотно с ржаным полем, написанное в Подмосковье. Удача явная — картину у молодого художника сразу покупает для своей коллекции Третьяков. Но сам живописец видел в этом сюжете что-то более значительное. Еще раз было написано поле созревающей ржи. Но только с третьей попытки художник создал ту «Рожь», которую все мы знаем. Зеленые паруса сосен над полем сделали свое дело. Неизвестным осталось: видел ли Шишкин именно этот пейзаж или, подчиняясь законам искусства, перенес со свойственным ему мастерством к дороге во ржи сосны из иного какого-то места.

Шишкин хорошо знал и любил лесное свое отечество. «Безмерная любовь к родной земле, к русской природе сообщила силу его искусству и сохранила полотнам художника популярность до наших дней».

В поисках вдохновлявшей его натуры художник много ездил и ходил по российским проселкам, по лесным дорогам и тропам. Таким «легким на ногу», в высоких сапогах изобразил живописца на одном из полотен художник Крамской. Именно этот портрет встречает сегодня приходящих на выставку — богатырь, которому все нипочем.

И поражаешься, зная, что умер Иван Иванович Шишкин в расцвете жизненных сил от нелепой случайности: натер ногу новыми башмаками, и воспаление охватило все тело. От кого-то я знал это с детства. Позже прочел: такой же богатырь (лесничий, отец Владимира Маяковского) умер от укола пальца иголкой, сшивая бумаги. И это при том, что солдаты в те же времена, когда антибиотиков еще не было, выживали со страшными ранами в грязных окопах. Судьбу угадать невозможно. Человек в жизни поразительно уязвим или, напротив, поразительно жизнестоек.

Портрет И. Шишкина. Работа художника И. Крамского.

_{Фото из архива В. Пескова. 15 ноября 2007 г.}

Как-то пришла мне мысль провести в Московском зоопарке ночь — увидеть, что происходит с животными, когда схлынет толпа посетителей. Я дожидался, когда зоопарк закроют, около «подиума», но которому отделенный от вольной территории рвом жизнерадостно бегал волк. Улегся он возле булки, которую кто-то кинул в загон. Но есть волк не стал, а через некоторое время лапой подвинул булку поближе к морде. Я сразу сообразил: что-то он замышляет. И в подтверждение этого увидел воробья, севшего на ограду. Он поерзал по ней немного и, решив, что волк тихо-мирно заснул, соблазнился булочку поклевать. Действовал осторожно — сначала слетел на землю, а потом «мелкими перебежками» стал приближаться к цели. Волк «спал», но в бинокль я видел его чуть приоткрытый глаз и затаил дыханье в предчувствии маленькой драмы. И она почти тут же случилась. Когда воробей клюнул булку, волк мгновенно кинул в его сторону голову и щелкнул челюстями. Ловец подпрыгнул и, словно боясь, что добычу отнимут, побежал в укрытье между камнями, откуда сейчас же раздались звуки возни — кто-то из собратьев волка ревниво требовал поделиться добычей.

В дикой природе подобное случается часто, но мы происшествия эти не видим. В зоопарке же все на виду. В Швеции я наблюдал другую картину. Есть тут зоопарк модного ныне формата: за надежной загородкой на большой площади животные — на свободе, а люди — в «клетках», то есть в машинах. Едешь тут по дороге — медведь толкает машину, заглядывает в нее — требует подарка страус, просит угощения лось. У нашей «Тойоты» львы, забавляясь, изгрызли красный сигнальный фонарь. А волки просили хлеба. Были они, конечно, не голодны, просто скучно было, и они вертелись возле машины, ожидая, когда, приспустив стекло двери, кинут им что-нибудь «на зубок». Развлечение было взаимным, и владельцы зоопарка его поощряли, зная, что будет об этом написано.

Между животными в зоопарке частенько устанавливаются дружеские отношения. Жертва в дикой природе тут может стать приятелем хищника. Особенно в этом случае интересна площадка молодняка, тут дружба и панибратство — обычное дело. Посмотрите на снимке, как медвежонок бесцеремонно запускает лапу в подклювный мешок пеликана. Но и взрослые звери — явные антиподы в природе, — случается, мирно живут в одной клетке. В зоопарке Калининграда я, помню, снимал живших в одной вольере петуха и лису. В истории Московского зоопарка значится многолетняя дружба льва с кобельком Тобиком. А в зоопарке Йоханнесбурга кровожадный медоед соседствовал с аистом. Особый случай — чувство родства. В Берлинском зоопарке я видел белотелую хавронью, лежавшую бок о бок с такой же величины кабаном. И есть у меня снимок, сделанный в маленьком зверинце, где держали животных для киносъемки. Тут с хозяйкой вольера — рысью — лежали на «нарах» кошки, приходившие навещать «родственницу».

Бесцеремонность юного существа поразительна.

Иногда привязанность являет собой любовь. Животное в определенном возрасте запечатлевает в качестве любовного партнера особь иного пола. В дикой природе это всегда животное того же вида. В зоопарке же обитатели, лишенные естественной близости с соплеменниками, иногда влюбляются в того, кто находится рядом. Известно спаривание льва и тигрицы. Но это еще можно понять — родство тут близкое. Но хищные птицы могут запечатлеть в качестве любовного партнера человека. (И у журавлей наблюдается это в питомниках.)

И уж совсем несуразица — влюбленность орлицы в бегемота. Но случай такой известен.

Бывает, однако, нечто противоположное — животные губят соседей. Я долгое время считал легендой, что крысы в зоопарке могут погубить слона. Но вот читаю книгу самого авторитетного содержателя животных в неволе — Карла Гагенбека. Он пишет: «Среди ночи меня разбудил сторож, сообщивший, что один из слонов сильно стонет и, по-видимому, болен. Я моментально вскочил и направился в стойло, но было уже поздно. Один слон околел, два других лежали при смерти. При осмотре оказалось, у околевшего слона пятки в трех местах были проедены крысами, и он истек кровью. Кто бы мог подумать о подобной опасности! При проведенной облаве в подполье зверинца было выловлено шестьдесят отвратительных тварей».

Обычно для зоопарков бегство животных из клеток или с огороженных территорий. Это опасно для них и для тех, кто им встретится на пути. Принимаются срочные меры поимки беглецов. Иногда довольно поманить их лакомым кормом, но приходится применять и всякие хитрости, а также сетки и крючья.

Но известны случаи, когда животные тайно покидали на ночь неволю и под утро в нее возвращались. Так прославилась в одном зоопарке лисица, промышлявшая ночью мышей и городских голубей.

Нередки в зоопарках несчастные случаи как с животными, так и с посетителями. Немецкий профессор Гржимек, показывая мне зоопарк во Франкфурте, рассказал, что при вскрытии павшего бегемота в желудке его обнаружено было более тридцати металлических предметов: монеты, гвозди, перочинные ножички, гайки, пилочка для ногтей, оправа очков, нательный крест, чайная ложка… Животные в зоопарке привыкают выпрашивать еду, и бегемоты для принятия гостинцев широко раскрывают свой «чемодан», и в него летят не только конфеты и яблоки.

Но часто жертвами становятся и сами люди. Рука, протянутая между прутьев в клетку медведя, может быть схвачена зверем. Страус в Кейптаунском зоопарке клюнул назойливого туриста в глаз. Другой страус склевывал пуговицы с пиджаков и платьев у женщин. Есть у меня снимок: кенгуру нокаутировал назойливого фотографа так, что бедняга рухнул на землю, а его камера отлетела как волейбольный мяч.

Куда опаснее был случай в Чикагском зоопарке. Одна из матерей проглядела момент, когда трехлетний ее карапуз улизнул и с проворностью обезьяны одолел бамбуковую ограду, возведенную возле бетонного рва, где ходили гориллы. На гребне изгороди малыш не удержался и с высоты восемь метров упал на бетонные декорации скал. «О господи, ребенок среди горилл!» — закричала одна из женщин.

Толпа пришла в ужас, мгновенно вспомнив «Кинг-Конга», фильм с обезьянами-монстрами. Мать мальчишки, потеряв сознанье, упала. А что же внизу у горилл? Мать-обезьяна в это время искала блох в шерсти своего годовалого отпрыска. Она первая среди горилл увидела неподвижно лежавшего мальчика и, не оставляя своего малыша, устремилась к упавшему. Она подняла его на руки и стала покачивать. Еще пять горилл немедленно пожелали узнать о случившемся. Но мать-горилла показала всем, что будет защищать малыша… Пяти минут служителям зоопарка было довольно, чтобы выручить мальчика из беды. А горилла по кличке Бинти сразу стала мировой знаменитостью.

Бывают и трагические исходы. Моего друга дрессировщика Георгия Георгиевича Шубина сильно покусал волк Лобан, привлеченный подавшей тревожный голос волчицей. На этой же зообазе ранее медведь убил работницу, многие годы заходившую в клетку с кормом.

В шведском зоопарке, обсуждая порчу львами нашей машины, служитель рассказал, что годом раньше лев на этом же месте растерзал легкомысленного туриста, вышедшего из машины «погладить зверя». А недавно в Московском зоопарке погибла работница, затоптанная чем-то испуганным слоном.

И в заключение — история с моей кепкой, случившаяся лет двадцать назад в Алма-Лтинском зоопарке. Снимали мы эпизоды для передачи «В мире животных». Перед камерой кормил арбузами я слона. Из-за барьера с шипами слон протягивал хобот и, ловко схватив арбуз, отправлял его в пасть. «Еще один дубль!» — как всегда, пожелал оператор. Я попросил работницу принести еще корзину некрупных арбузов. Пока она добывала их где-то, я зевакам рассказывал что-то веселое и вдруг инстинктивно присел от тот, что слон рывком выбросил в мою сторону хобот. При общем хохоте я увидел, что сдернувший кепку слон кинул ее в рот и стал жевать…

После съемки я зашел к директору зоопарка и рассказал со смехом о происшедшем. Но директор вдруг побледнел: «Василий Михайлович, какая кепка! Скажите спасибо судьбе, что присели, слон охотился не за кепкой…» Оказалось, у слона подгнил корень одного бивня. Это причиняло очень сильную боль, и слон постоянно был раздражен. После случая с кепкой случилось и еще что-то. И слона немедленно умертвили.

Вот такие истории случаются в зоопарках.

_{Фото из архива В. Пескова. 24 января 2008 г.}

Свидание в январе

В таежное убежище Лыковых начиная с 1982 года летел я в сорок четвертый раз. Было время, в год навещал их два или даже три раза. В последнее время попасть сюда стало до крайности трудно — летал в год один раз, почти всегда это было летом. Минувшим летом побывать у Агафьи, несмотря на старанья, не удалось — не было попутного вертолета. И лишь в январе друзья из космического центра позвонили: «Летим! Два дня на сборы!»

Впервые вижу здешнюю заснеженную тайгу. Подушки кухты на деревьях, на крыше хижины, на столбах, на пеньках и камнях у реки. И среди тихого, пустынного мира с морозом за двадцать градусов стоит Агафья в валенках, в теплом платке. Солнце, не успев подняться над высокой горой, уже готово катиться вниз. Вверху — сияние снега, внизу, в ущелье, сплошная мартовской синевы тень. И непривычная, потонувшая в снегах тишина.

Поднимаемся вверх по тропинке. Все на этом жилом пространстве зимой выглядит иначе, чем летом. В облачке снега слетела с ветки кедровка, любопытный поползень винтом вертится по стволу пихты, под окном бревенчатого жилища следы маленького зверька. «Соболек любопытствовал», — поясняет Агафья, открывая скрипучую дверь пахнущих дымом и каким-то варевом своих хором. Живет Агафья зимой ради экономии тепла в маленьком бывшем курятнике. Две просторные хижины рядом нетопленые пустуют. В одной заперты были четыре кошки. Они нулями вылетают наружу, едва мы чуть приоткрыли дверь. «Придут, — говорит Агафья, — мышей им сейчас не поймать».

У Лыковой. Зима белым бела.

В жилище-курятнике тесно и сумрачно. На столе две оплывшие свечи, стопка старинных книг, посуда, каравай испеченного на сковородке хлеба, варежки, туесок с солью, обструганная для какой-то цели дощечка. Под ногами — обувка, мешки, кастрюли, ведерко с водой. И тут же три курицы и два озадаченных многолюдьем козленка — приплод уходящего января.

Повернуться гостям тут негде. Агафья предлагает выйти наружу на солнышко и первой начинает уже сложившийся тут ритуал дружеских подношений. Кто-то, видно, рассказал хозяйке «именья», что «в миру» гостей встречают хлебом и солью. И Агафье обычай этот, как видно, понравился. С поклоном подает стоящему рядом со мною директору Алтайского заповедника маленький каравай. И наступает ее очередь принимать подношенья. Из Москвы я привез ей уже ставший традиционным для даренья набор — батарейки для фонаря, свечи, лимоны, курага, шерстяные чулки и варежки и крупные краснобокие яблоки. Эти «плоды божьи» Агафье сейчас, зимою, особенно нравятся — разложила яблоки рядком на снегом покрытой жерди и засмеялась: «Их есть-то жалко».

А когда спутники мои, утопая в снегу, обходили «усадьбу» Агафьи, в ее «курятнике» я развязал узелок с сюрпризом. Мы писали уже: в Тюменской области я побывал в деревне с названием Лыково. Оказалось, это то самое место, где предки таежников Лыковых, убегая от «мира», нашли укромный и удобный для житья уголок. То был целый клан Лыковых — родные и двоюродные братья. Жили дружно. Пустынь (так называли староверы места необжитые) была сибирской лесостепью, где вызревают хлеба, где хорошо кормил огород, где много всего давали речки и лес. Но это злачное место привлекало много других поселенцев. А это входило в противоречие со статусом староверческого толка (секты) «бегунов»: «С миром жить нельзя, от мира надо бегать, таиться». И Лыковы уже с насиженного места подались вглубь Сибири и осели кто где около Енисея. Тут и родились предки Агафьи. А с отцом и матерью младшие Лыковы поселились в доныне малодоступной глуши.

В краю же тюменском деревенька их пращуров сохранила названье Лыково.

Прочитав в газете историю таежников, обитающих на реке Абакан, тюменские лыковцы догадались, что речь идет о первопоселенцах их деревеньки, и стали искать этому подтвержденье. И нашли! У реки сохранилось несколько очень старых, ныне заброшенных, почерневших строений. В чердачном и чуланном хламе нашли то, что принадлежало когда-то «старинным» Лыковым: глиняную посуду, топор, ржавые ножницы, молот, трепалку для конопли, колотушку, деревянный совок, староверческую лестовку (молельные четки). Все это бережно было собрано учительницей Галиной Андреевной Калуниной и ее воспитанником. На все это в прошлом году пригласили меня посмотреть.

Все держал я в руках с волненьем и интересом. Сделал снимки нынешней деревеньки. Кое-что из школьного музея привез Агафье в подарок. Все разложив на столе, я рассказывал о селении ее предков. Агафья не ахала и не охала, разглядывая уцелевшее имущество пращуров. Но все было ей интересно. С особым вниманьем разглядела хорошо сохранившиеся веретено и лестовку — «такие же, как у меня…».

И еще был подарок. Привез я новое издание книжки «Таежный тупик» с большим числом фотографий и множеством рисунков, в том числе сделанных и Агафьей. Тут лицо моей собеседницы преобразилось: «Пойдем, при свете все разглядим». Бросив у входа в «курятник» обмолоченный ржаной сноп, Агафья удобно на нем уселась и стала книжку листать, закладывая между страниц соломинки и разговаривая сама с собой: «Тятя… А это я речку перехожу… Николай Николаевич Савушкин…»

Агафья вопросительно и печально на меня поглядела. Я подтвердил: да, общий наш друг, не раз тут бывавший, умер минувшим летом.

Агафья двоеперстием стала крестить его фотографию в книжке. «Золотой, золотой человек был…» Закрыв книжку, таежница погладила обложку потрескавшимися пальцами и озорно улыбнулась: «Житие Агафьи…»

Книжки друг другу мы подписали на память. Подписали летчикам и ученым. И припасенную Ерофею книжку кто-то схватил — «Ему в другой раз привезете». Ерофей по-прежнему обитает в хижине у реки. «Дружно ль живете?» Агафья красноречиво махнула рукой. Сам с Ерофеем я побеседовать не сумел — остаток времени съел разговор о медведе. История эта занимала и очень волновала Агафью.

Постоянными соседями Лыковых тут, в тайге, было много разных зверей: маралы, маленький оленек кабарга, кабаны, соболи, небоязливые волки, глухари, рябчики, ястреба, кедровки, вороны, поползни… Но главными и очень серьезными соседями всегда считались медведи. Один однажды подошел к избушке и так напугал младшую дочь Лыковых, что Агафья на несколько дней «обезножела». Другой медведь приспособился жить вблизи от людей — подбирал после них сбитые с кедров шишки. «Но был съеден этот добрый сосед другим зверем, вельми свирепым и сильным», — рассказывал отец семейства.

Началась опасная для безоружных людей война со зверем. Поставили на тропе его кулёмку (бревенчатый сруб-ловушка). Медведь, привлеченный приманкой, оказался в плену. Но зверь невероятной силой своей раскидал бревна западни величиною с избушку и снова стал на свободе. Было от чего Лыковым запаниковать и броситься за помощью к геологам, ставшим лагерем в двадцати километрах. Геологи дали «соседям» ружье, и те, настроив его в качестве самострела, укрепили возле привады.

«Однажды я увидел, над тем местом вороны воспарили. И облегченно вздохнул. Медведь напоролся на пулю».

Все годы позже медведи беспокоили и Агафью. Следы зверей видела она постоянно. Да и звери то и дело на глазах являлись то на краю огорода, то у речки возле ловушек на рыбу.

Ерофей подарил Лыковым старенькое ружье. Дед стрельнул из него хорошо, Агафья же освоить ружье не смогла. Посоветовали ей зверя выстрелами хотя бы пугать. А она изобрела еще и свой способ борьбы с медведями — по всей «усадьбе» натянула веревки и повесила на них отслужившие свое кастрюли и ведра. Дернешь веревку — сразу пугающий грохот. Однако звери ко всему привыкают, и этим летом один из медведей стал прилежно интересоваться «усадьбой».

Три летних месяца шло изнурительное «пужанье медведя», и Агафья запросила помощи. Ерофей по хилому радиопередатчику сообщил обо всем в Таштагол. Узнал об этом губернатор Кузбасса Аман Тулеев, уже несколько лет помогающий Агафье в нелегком ее житье. С попутным вертолетом в этот раз был послан охотник — «посмотреть все на месте». Но медведь, словно почуяв опасность, перестал появляться. И страсти в тайге утихли.

Но неожиданно они вспыхнули в Абакане — столице Хакасии. Прилет охотника, продиктованный милосердием и здравым смыслом, тут расценили как нарушенье границ суверенной Хакасии — как, к нам в заповедник с ружьем! Местная газета разразилась разухабистой публикацией на две страницы, где наговорила всего с большой короб, поместив при этом снимки Агафьи, медведя, снятого неизвестно где, и портрет Амана Тулеева. Дескать, прежде чем спасать Агафью, надо получить разрешение на «изъятье медведя». В каждом заповеднике знают: такие разрешения ждут месяц, а то и два — со спасением припозднились бы. Но что до этого журналистке, наверняка видевшей медведей лишь на картинках. И мало ей было попинать Тулеева, тут же соображение — «Агафью выселить из тайги». А ведь, поди, читала, что после смерти отца (поворотный момент в жизни) Агафью возили к родственникам и там всей деревней уговаривали остаться. Не согласилась! Домой — и все. Особый, исключительный случай. Так к нему и следует относиться. Насильно выдворить Агафью из тайги — значит, немедленно ее погубить. Решилась бы бойкая журналистка взять на себя грех такого решенья?

В бойком ее писании, между прочим, говорится о браконьерах, прилетающих в тайгу на вертолетах — «замечены даже посадочные площадки». Вот и ловить бы этих грабителей природы. Увы, «возможностей нет». А тут такая возможность — попинать губернатора. За что же? За то, что откликнулся на крик о помощи. И помогает Тулеев не только Агафье Лыковой.

К вертолету мы с Агафьей бежим сломя голову. На ходу она продолжает рассказ о медведе… Через минуту уже сверху мы увидели фигурку провожавшей в вихрях снега, поднятого винтом вертолета…

Мне в эти места уже много лет помогали летать сначала геологи, потом офицеры космической службы. Их дело отслеживать последствия запуска ракеты «Протон». Ее двигатели работают на энергоемком горючем гептиле. Это соединенье азота ядовито. И хотя отделенье второй ступени ракеты происходит на высоте более тридцати километров и остатки горючего поверхности земли с такой высоты достигать не должны, это все-таки надо отслеживать. Вот и летают специалисты в места, где Лыковы обретались.

В этот раз ракета летела утром еще до рассвета, и хорошо было видно, как лунной тенью проплыла на восток третья ступень ракеты и почти сразу за нею, сгорая в плотных слоях атмосферы и оставляя за собой огненный след, скользнула и тут же взорвалась вторая ступень.

Агафья такие картины наблюдает уже несколько лет.

_{Фото автора. 6 марта 2008 г.}

Животный мир разнолик. В нем мало существ, не интересных для человека. Что касается явных симпатий и антипатий, то можно назвать много разных персон. Мы любим большинство птиц, среди которых особо выделяем ласточек, снегирей, орлов, аистов, журавлей.

Любим ежей, зайцев, белок, бурундуков, лисиц, хомячков, кошек, собак. Среди насекомых кто не любит шмелей, стрекоз, божьих коровок, мурашей, бабочек! В то же время трудно любить, например, тараканов, всякого рода червей, комаров, шершней, даже красивых колорадских жуков. Мало кто любит змей, шакалов, гиен, крокодилов.

И есть среди многоликого мира всеми любимое существо, которое мало кто видел в природе, но оно часто появляется на телеэкранах, в книгах, журналах.

Зовут этого австралийца коала, что на языке людей его родины означает «непьющий». Разумеется, речь идет не о пиве или о чем-то более крепком, просто этот древолаз, похожий на медвежонка, не пьет воды, довольствуясь влагой эвкалиптовых листьев, которыми он питается.

Это он — симпатичный герой Австралии.

Австралия — страна эвкалиптов. Тут растет 600 их видов. Для всех других животных листья этих высоких, пахнущих камфорой деревьев ядовиты. И, может быть, по этой причине только коалы едят листья всего лишь трех видов знаменитых древес. Этим объясняются трудности содержанья животных в неволе — где брать еду? Лишь несколько зоопарков мира могут себе позволить иметь в коллекции привередливых австралийцев.

Я видел коалу в зоопарке Сиднея и недавно в австрийском Шёнбруне, где есть специальный уголок с названием «Дом коалы». Австралийский «медвежонок» небоязлив — не только позволяет с близкого расстояния себя рассмотреть, но и сам, отличаясь исключительной любознательностью, спускается на нижние ветви деревьев разглядеть все новое, что увидит.

Взрослые животные всю жизнь сохраняют величину малыша-медвежонка. Вес самки — семь-восемь килограммов, самца — одиннадцать — четырнадцать. Мех у зверьков светло-серого цвета, густой и прочный, на седалище особо густой, что позволяет древолазам удобно сидеть и спать, как в кресле, в развилке сучьев. Лапы у коал пятипалые с длинными ухватистыми когтями, действуют, как щипцы, три когтя с одной стороны, два с другой, надежно держат лазальщика на ветках. На земле коала выглядит неуклюжим и спускается вниз очень редко.

Особые приметы зверька — большая округлая, ушастая голова со словно бы резиновым темного цвета носом. Весь облик этого существа добродушно-приветливый, дружелюбный. «Я никому не сделаю никакого вреда» — так бы мог рекламировать «медвежонок» свое присутствие в этом мире.

Коала относится, как и большинство животных Австралии, к числу сумчатых — единственный малыш у них рождается не в плаценте довольно развитым, как у всех млекопитающих, а крошкой величиною с фасолину. Появляясь на свет, он знает, однако, что немедленно надо по шерсти матери двигаться в ее кармашек на животе и там сразу вцепиться в молочный сосок.

Очень медленно прибавляя в весе, малыш полгода не покидает убежище. Постепенно к молоку кормящая мать прибавляет «котлетку» из отрыгнутой кашицы эвкалиптовых листьев.

Через год уже опушенное существо начинает из материнского кармана выглядывать, а потом и совершать недальние прогулки по дереву, возвращаясь либо в сумку-убежище, либо садится на спину матери.

В три года коаленок становится взрослым и находит себе жилплощадь где-нибудь на краю материнских эвкалиптовых зарослей. Коалы ведут одиночную жизнь на территории, где каждое дерево и каждый сук на нем хорошо им известны. Самцы метят свои участки пахучим выделением специальных желёз, и никому из соседей в голову не придет нарушить пахнущую границу. А если это случится нечаянно, то довольно ворчанья хозяина, похожего на звуки пилы лесоруба, чтобы нарушитель границы опомнился. Для брачных состязаний самцы коалы встречаются на территориях, перекрывающих друг друга. Никаких кровопролитий тут не случается — попугали друг друга, выявили сильнейшего и разошлись… Самки и малыши колонии общаются между собой тихими мирными звуками.

Обитают коалы на юго-восточном побережье Австралии, где времена года разнятся. Спасаясь от холодов, «медвежата» свертываются в шарообразный ком и спят по шестнадцать — двадцать часов в сутки. В летнее время (это наши зимние месяцы) коалы путешествуют по деревьям своих владений. Исчезновение хотя бы одного эвкалипта порождает беспокойное возбужденье. А если пожар либо что-то иное уничтожает участок леса, вся колония «медвежат» погибает.

Считают, что живут коалы в Австралии уже около пятнадцати миллионов лет. Численность их была когда-то очень большой. Сейчас этих милых существ осталось около ста тысяч.

Врагами коалы в природе являются одичавшие в Австралии собаки динго. Обаятельные аборигены материка хорошо собак знают и понимают, что неуязвимыми могут остаться только на любимых своих эвкалиптах. Но опасность главная для них, как и везде, — люди, ведущие освоение новых земель, строительство и прокладку дорог. Все это связано с вырубкой эвкалиптовых лесов. И для австралийских «медвежат» остается все меньше жизненного пространства.

Своеобразные животные Австралии стали символом обособленного континента земли.

К числу исключительно интересных относится утконос — существо, покрытое шерстью, но имеющее нечто подобное плоскому клюву, существо, несущее яйца, но выкармливающее малышей молоком; интересны большие и малые кенгуру; птица кукабарра, с крика которой начинаются утренние передачи австралийского радио. «Медвежата» коалы тоже входят в число символов континента. Опасность исчезновения этих всеобщих любимцев побудила создать «Союз охраны коала», и он делает очень много, чтобы эти старожилы Австралии на земле сохранились.

_{Фото из архива В. Пескова. 20 марта 2008 г.}

На земле много разных озер. На равнинах с течением лет они стареют — зарастают, превращаясь в болота. Обычно они не глубокие, благодаря растительности богаты всякого рода живностью. В горах есть озера, образованные завалами скал. Они живописны в обрамлении гор и лесов, но пугающе безжизненны. И есть еще озера очень глубокие, с на тысячи лет запасами пресной воды.

Эти озера образованы разломами земной коры. Толща воды холодна, у поверхности летом она прогревается, но не сильно — купальщиков сюда не тянет. К числу таких озер относится Танганьика в рифтовой африканской долине, а у нас — Байкал (самое глубокое озеро в мире — без малого две тысячи метров). И там же, в Сибири, но западней, в Горном Алтае, есть у Байкала родня — Телецкое озеро. Оно во многом схоже с Байкалом — образовано теми же силами, тоже глубокое, в него так же, как и в Байкал, впадает много речек, а вытекает так же, как Ангара из Байкала, всего одна — быстрая живописная Бия.

Вид у обоих озер величественно-суровый. Берега крутые, местами обрывистые. Байкал называют иногда морем. Телецкое озеро в сравнении с ним на карте выглядит малозаметным голубым червячком. Но когда видишь перекрывающие друг друга, уходящие вдаль горы, понимаешь, почему так много легенд и много рассказов об алтайской жемчужине. Местные народы издревле называют озеро Алтынколем, что означает «Золотое озеро». Это названье — не только романтический образ обрамленной горами глубокой воды, в окрестностях Алтынколя добывали когда-то золото, тут найден самородок металла весом в двадцать пять килограммов.

Озеро в январе.

Русские казаки впервые увидели озеро в 1633 году. С тех давних времен люди, узнавая географию своей страны, мечтают побывать на Байкале и этом алтайском озере. Я впервые увидел Алтынколь в 70-х годах — снимали сюжеты для телепрограммы «В мире животных». Озеро, огромным зеркалом лежавшее между суровыми берегами, показалось мне малоприветливым. Силуэты приводных гор, теряя синеву, теснились одна за другой — и так все семьдесят семь километров пути от северного конца озера с поселением Артыбаш до южного конца, где втекает в него большая река Чулышман.

По пути егерь показывал нам места, где к озерной воде подходят медведи, маралы, рыси, зайцы, косули, волки, где весной токуют глухари, тетерева, куропатки, где кедровую дань с тайги собирают бурундуки и кедровки и где весной отдыхают пролетные птицы. Людей по берегам мы не видели, лишь несколько селений, помеченных картой, стоят над озером, в том числе Яйлю — центр обширного Алтайского заповедника. А на северной оконечности озера дома громоздятся по склонам, почти касаясь друг друга. Живописная привлекательность из разных мест собирает сюда на отдых много людей — кто селится в бревенчатых теремах, кто снимает комнату с раскладушкой, кто ставит палатку.

Золотое озеро большинство видят летом. В июле тут то же столпотворение, как и в Сочи, — катера, лодки, прогулки в тайгу, рыбная ловля. Воздух тут чист, вода здоровая, чуть от озера вглубь тайги — тишина, грибы, ягоды и еще не растоптанная красота таежных целебных растений. Купанье, увы, на озере возможно лишь на отмелях, где вода все-таки прогревается, обычно же температура ее у поверхности плюс десять градусов. Как ни странно, купаются тут зимой, но в прорубях, люди, которых везде называют моржами.

В этот раз я увидел озеро в конце января. Дома на противоположных берегах подпирали небо столбами дыма из труб. Лед был ровным, как зеркало, присыпанное снежком, — идеальное место для катания на коньках, для сидения с удочкой возле лунок в ожидании ночных поклевок хладолюбивых налимов.

Отдыхающих с лыжами и коньками зимой немного. Некоторые берут в аренду лохматых сибирских лошадок и едут вдоль берега в снежных разрезах, достигающих иногда глубины в полтора метра. В замерзшую воду до весны впаяны катера, берега соединяются друг с другом людскими тропами, ночными следами лисиц и зайцев.

Озеро не везде замерзает. В южной части мы проскочили на вертолете над черной по контрасту со снегом водой, а на севере у А рты баша любовались елкой на льду, где встречен был Новый год, а теперь звенели коньки. В этом месте трехкилометровая ширина озера резко сужается и дальше из-под моста течет уже неширокой, но быстрой рекою. Живописная дорога бежит тайгою вдоль Бии на много километров, где видишь ее то замерзшей, то покрытой паром, оседающим на прибрежных деревьях иглами белого инея. По пути до Бийска уже в лесостепной зоне у реки немало селений. Одно, с названием Сростки, прославлено именем Василия Шукшина — он тут родился и вырастал.

Сюда теперь летом, как в пушкинское Михайловское, собираются поклонники писателя почтить его память. С пологой горы Пикет хорошо видно большое приречное село и реку с протоками, окруженную пойменным лесом. Дальше на север, сливаясь с другими реками, Бия образует текущую в океан Обь.

У истока Бии в Артыбаше я дожидался вертолета — добраться к убежищу Агафьи Лыковой. Это самое близкое к ней жилое место — восемь суток пешего хода тайгою или сорок минут полета.

В ожидании поискал встречи с кем-нибудь из старожилов на озере и познакомился с сорокалетним Айваром Геннадьевичем Лошкиным. Тут, у озера, он родился, и все интересное в жизни у него связано с этой водою и подступающей к ней тайгой. На охоту отец стал брать его пятилетним, в двенадцать лет Айвар убил медведя (теперь на счету их восемь). Не раз охотник подвергался смертельному риску — мог утонуть, мог быть растерзан медведем. Охотится Айвар на разных зверей, знает таежные их повадки, не раз с близкого расстояния наблюдал за ними около озера. «Волки всегда стараются гнать маралов к воде. Летом жертва в ней от холода коченеет, и ее легко волкам взять. Гонят волки маралов на озеро и зимой. Копытному животному по льду бежать трудно, и марала почти всегда волки легко тут валят».

И, конечно, каждый мужик — рыбак у воды. Минувшую ночь Айвар провел на льду с удочкой, караулил налимов — эта родня трески зимой нерестится. Опыт и отчасти везенье вознаградили ловца — показал мне налима весом в семь килограммов. «Вообще же Алтынколь рыбою не богат — большая холодная глубина и мало кормной растительности. Все же ловим тут щук, окуней, хариусов, иногда (редко) на мышку идет таймень. Я поймал однажды немаленького — на двадцать кило. Но, рассказывают, есть таймени и в семьдесят килограммов. О таких в Сибири у нас говорят: «Однажды бабушку съел». Айвар улыбается — важно, мол, верить, что есть чего ждать рыболову.

Кормит семью Айвар сбором грибов, кедровых орехов и ягодами тайги. Но лучший заработок: выйти с лошадкой к озеру и ждать желающих проехаться тут в седле…

Улетали мы с озера ослепительно ярким морозным днем. Снег капустой хрустел под валенками. Ежами, покрытыми инеем, торчали из утекающей Бии камни. Игрушкой виднелся вмерзший в лед катер, а над поселком у озера подпирали небо столбы белого дыма из труб.

Свидание зимнее с озером состоялось.

Сибирская деревня вблизи озера.

_{Фото автора. 27 марта 2008 г.}

Он перед вами на снимках. Внимательный, собранный, осторожный. Чуть что — быстро заберется на дерево вверх или слетит на землю, где каждая щелка между камней и кореньев ему знакома.

Зовут похожего на белку зверька бурундук. Кто был в сибирской тайге, видел его непременно. Я познакомился с ним по «наводке» Агафьи Лыковой, для которой с детства он нетерпим, как нетерпим вор.

В отличие от белок бурундуки на зиму впадают в спячку, но в оттепель просыпаются и в норах поддерживают себя едою. Запасы ее на зиму достигают восьми килограммов отборных орехов и зерен. Об этом хорошо знают медведи и кабаны. Нередко можно увидеть развороченные камни и покопы земли — это крупные звери искали «амбары» бурундуков.

Прихлопнуть в норе хозяина медведю трудно — бурундук резв и увертлив. Но запасы его на зиму медведь, конечно, сожрет. Бурундук — животное приземное, но при опасности немедля взлетает на дерево. Тут, правда, слопать его может соболь (бурундуки — основная пища этих резвых зверьков), а также хищные птицы. Но бурундуки плодовиты (в год два выводка по пять — восемь бурундучат) — убыль пополняется прибылью, и число зверьков остается в тайге стабильным.

Они очень красивы. Клиновидное тело покрыто желто-пепельным мехом, и по нему от головы к хвосту идут пять черных полосок, маскирующих бурундука на коре деревьев и в травяных джунглях. У зверька большие выразительные глаза, и он усат, что помогает в перемещениях под землей. Очень любознателен и часто дает себя обнаружить. Я, чтобы снять его, крутился в кедровнике полчаса. Бурундук то молнией исчезал, то в неожиданном месте вновь появлялся. Его сразу выдавал сверкающий угольно-черный глаз.

Защечные мешки загружены до отказа.

Не так проворен бурундук, когда застаешь его за собираньем запасов. Ржаные зерна и орешки кедровых шишек переносит он в защечных мешках (до пяти десятков орехов сразу). В этот момент он становится очень смешным — отягощенный добычей, как бы соображает: бежать или все обойдется?

Образ жизни бурундуков одиночный. Но они уживаются мирно вблизи друг друга, а когда начинаются свадьбы, мужская половина таежных щеголей сходит от возбужденья с ума — по веткам друг за другом летают как птицы с верещаньем орлов-канюков. Маневрировать им помогает длинный пушистый хвост. Они похожи в этот момент не столько на драчунов, сколько на задир-хулиганов — смешных охальников.

Не ясно почему, но баталии бурундуков становятся ожесточенными перед уходом на зимнюю спячку.

Нора у зверька незатейлива. В холодных местах она уходит вглубь более чем на метр. В южной тайге убежище неглубокое. Обычно это чуть изогнутая шахта, от которой в одну сторону ответвляется ход в спальню, в другую — к складу еды.

Как правило, все запасенное бурундук за зиму не съедает, но запас, как известно, карман не трет, и потому зверьки неустанно его пополняют. Кроме разных семян, зверек-вегетарианец потребляет частично и живность — жуков, улиток и все, что может поймать.

Насекомых он ловит с резвостью птицы. Иногда бурундуков находят мертвыми на деревьях. От охотников я слышал: так бурундуки кончают счеты с жизнью, когда перед зимой обнаруживают, что запасы еды разграблены. Это, конечно, всего лишь таежные байки. Просто у ловкого бегуна шея иногда застревает в развилке сучьев. Такие беды случаются в Африке даже с жирафами.

Всегда внимателен, осторожен…

И есть еще слабость у полосатиков — чувствительность, как и у многих из животных, к переменам погоды. На Аляске, я помню, в поселке Русская Миссия, договорились мы с бабушкой Эбби Степанофф пойти на Юкон — половить щук. Но утром, зевая, бабушка объявила, что кости с ночи болят, и, значит, у рыбы тоже будут болеть — какая ловля! Я настоял, и бабушка уступила. Просидели мы на Юконе у лунок часа четыре и поймали всего пару щучек, тогда как обычно бабушка привозила домой в снегоходе десятка два рыбин.

Бурундуки тоже перемену погоды предсказывают своим поведеньем. Только что резво бегали, но с чего-то вдруг как бы увяли — сидят неподвижные, вялые, ко всему безразличные.

«Надо двигать к избушке», — глядя на эти «барометры», сказал мне охотник из Таштагола.

И точно, к вечеру небо нахмурилось и начал сеяться мелкий дождик. «Бурундук не обманет», — заметил охотник, растапливая печурку.

На вид человека бурундуки — существа привлекательные. В природе ими любуешься. И в неволе они чувствуют себя превосходно. Ласковы, с ладони берут еду, хорошо размножаются. Но сибиряки в таежных селах бурундуков не любят. За воровство. Они пуще мышей опустошают посевы ржи, пшеницы, гречихи, гороха. Одно спасение — кошки.

У Лыковых кошек не было. Делянки конопли и ржи зверьки у них буквально опустошали — убирать урожай сбегались с больших территорий. «Анчихристы! Хуже медведей!» — жаловался мне Карп Осипович.

Первое, о чем попросили Лыковы, встретив геологов, — соль и кошку. Многолетний соляной голод был нестерпим, и очень изнуряла война вот с такими миловидными существами, разорявшими жизненно важные посевы. Четыре кошки, привезенные сюда, быстро навели порядок на всех посевах и поначалу на мясной пище заметно окрепли. Когда же зима спрятала полосатиков в землю, кошкам пришлось сесть на картофельную диету, и я застал их однажды похожими на лежалые плоские валенки.

Бурундуки широко распространены по земле — их двадцать пять разновидностей. Различаются они расцветкой меха, а что касается образа жизни, то он почти везде одинаков: подвижность на земле и деревьях, запасливость, любознательность. Врагов везде у них много, но и плодовитость обильна, как у всех грызунов.

_{Фото В. Пескова и из архива автора. 3 апреля 2008 г.}

Зимой, проходя полем, чаще всего видим два следа: лисий, как будто простроченный швейной машинкой, и заячий — две точки рядом и две — друг за другом. На вопрос, в какую сторону заяц бежал, не всякий без ошибки ответит. Бежит заяц, оставляя задними ногами две первые «точки», а две другие — след от передних лап.

Задние ноги зайца обгоняют передние. Бег скорохода — это череда прыжков. Задние сильные ноги действуют, как ноги у кенгуру.

Заяц слывет бегуном хорошим. На ноги, главным образом, он и полагается в момент опасности. А опасность соседствует с ним постоянно.

Охотятся на зайцев пернатые хищники — орел, ястреб, филин, живущие с ним в соседстве лисы, волки и рыси. Ну и, конечно, очень опасен для зайца человек с ружьем. Поневоле будешь чуток, внимателен, всегда готов дать стрекача.

Заяц труслив, но ему не откажешь в находчивости, хитрости, иногда даже в дерзости. Примеров много. В генетической памяти бегуна заложено правило: прежде чем лечь, надо запутать след и сделать как можно дальний прыжок в сторону. Спасаясь от преследования, заяц свернет на наезженную дорогу и в подходящем месте сиганет в сторону. Пока враг его разберется, что к чему, заяц утек уже далеко. Известен случай, когда заяц, спасаясь от наседавших собак, прыгнул на сани с бревнами, прицепленными к трактору, и так доехал к деревне, оставив в дураках собак, настигавших его у дороги.

На большом поле днем часто дремлют несколько зайцев. Старые, опытные прибегают в опасности к любопытному трюку. Спасаясь от собак, заяц спугивает лежащего в лунке собрата. Тот, вскочив, резво бежит. Собаки, уже не обращая вниманья на взятый след, устремляются сразу за беглецом, тогда как первый заяц затаивается в освободившейся лунке, переживает опаснейшую минуту, чтобы в нужный момент куда-нибудь быстро шмыгнуть. Второй заяц тоже может остаться живым — собаки устали, а у него силы для бега свежие.

Зайцы хорошо понимают, что следы выдают их присутствие, и постоянно хитрят. Пришвин пишет, как однажды заяц сбил с толку охотников, оборвав след около кучи веток, оставленных лесорубами. По веткам стучали, швыряли в их кучу палки, но заяц как в воду канул. Один из «следопытов», севший в стороне покурить, заметил две черные подвижные точки — то были глаза сидевшего на верху веток зайца. Восхищенный находчивостью косого, охотник его пожалел. Крикнув друзьям: «Он тут!» — кинул в зайца снежный комок. Заяц, конечно, сиганул вниз, но ружья не были к бою готовы — стреляли все с опозданьем, не очень целясь, и хитрый заяц убежал невредимым.

Постоянно угрожает зайцу опасность сверху. Пернатые его враги немногочисленны, но очень ловки, и убежать от них трудно. Если ночью вы услышите отчаянный, похожий на крик ребенка вопль зайца, значит, он попал в крепкие лапы филина. Что касается ястреба, то он охотится днем. Заметив сверху след, ястреб начинает косого тропить, иногда опускается, перелетая с куста на куст. Нападает хищник решительно, но тут заяц, ни с кем другим не решающийся мериться силой, вынужден защищаться и делает это очень умело. Упав на спину, он бьет ястреба сильными задними ногами и иногда побеждает.

Хищник, теряя перья, пытается уворачиваться от ударов, а заяц, выиграв три-четыре секунды, несется в кусты, где взять его ястребу трудно. От орла такими приемами отбиться заяц не может, но есть другие уловки, поговорим о них в конце беседы. А сейчас скажем: живущий с верной в основном характеристикой трусишки, бывает временами отважен и даже дерзок.

Собак зайцы, конечно, боятся. Но, проходя ночью в деревенский огород погрызть любимой капусты или поглодать кору молодых яблонь и не раз убедившись, что собаки привязаны, неспешно прыгают почти у самой морды разъяренного пса.

Во чреве матери зайчонок развивается всего тридцать дней и появляется на свет уже готовым к жизни — зрячий и в платье из серого меха, с данной природой памятью: первые дни надо сидеть неподвижно, чтобы не оставлять пахучих следов для лис, хорьков, собак и кошек. Мать возле выводка проводит четыре-пять дней, а потом раз в три дня появляется покормить малышей, и они растут в этом опасном для зайцев мире предоставленные сами себе, набираются опыта выживать. От опасности они часто забегают в стадо коров — пастухи хорошо это знают. Пастух обычно их друг и товарищ, а коров они не боятся. Но вообще человека зайцы боятся панически. Дед Мазай — герой милый, но вымышленный. Зайцы в лодку добровольно не прыгнут, даже при самой большой опасности (проверено!), тем более там, где «мужики ловят, и топят, и бьют их баграми».

По молодости-глупости преследуемый заяц может вступить с обидчиком в драку, но это почти всегда для него кончается плохо. Во время съемки сюжетов для передачи «В мире животных» я выпугнул зайца-подростка на тропинку во ржи и помахал рукой оператору Яшке Посельскому. Тот, конечно, примчался сразу с громоздким своим «Бетакамом». Заяц попробовал убежать, но от Яшки убежать трудно. Он присел и стал «гипнотизировать» зайца огромным стеклянным глазом своей телекамеры. Зайцу такая игра не понравилась, он подбежал и стал лапами молотить Яшкину технику. Я же сбоку снимал это забавное действо. На этот раз смелость зайца ничем плохим для него не окончилась.

И теперь о коллизии, существующей в жизни орлов и зайцев. Казалось бы, нет для орла легче добычи, чем заяц. И в природе орлы не упускают случая сцапать зайчишку. Но беркучи (охотники с прирученными орлами) не рискуют напускать птицу на зайца — орел может погибнуть.

За долгую жизнь рядом хищник и жертва выработали приемы, дающие одному шансы добычею овладеть, а другому — спастись.

Я много беседовал с орлятниками. Обратимся сейчас к одному из опытных в этой древнейшей охоте, к живущему в знаменитом Шушенском Юрию Носкову. Недавно он прислал свою новую книжку об охотах с орлом. В ней Юрий пишет о многих животных, в том числе и о зайцах. Вот любопытные факты.

Иногда для спасения заяц использует копенку сена — скачет вокруг нее. Орлу трудно за ним гоняться на малых кругах, утомленный и растерянный, он вдруг садится — отказывается от круговой гонки. Дело зайца теперь — выбрать момент улизнуть. Другой способ — бежать от орла к человеку. Заяц человека, конечно, боится, но в данном случае это опасность меньшая, чем когти орла. Он, конечно, не знает, что две опасности находятся в союзе против него. «Приходилось отпихивать зайца от себя валенком», — рассказывает Юрий. Но самое верное средство у зайца против орла — обмануть его в последний момент атаки. Юрий пишет: «Заяц, замедлив бег, развернулся к птице и свечою подпрыгнул. И орел проскочил ниже. Косым ударом он раскрошил твердый наст и больше взлетать не хотел».

Зарываясь в снег при таких промахах, орел не погибнет, удар же о камни для очень тяжелой птицы может быть роковым. «По моим наблюдениям, из десяти нападений лишь один, в лучшем случае два раза орел может завладеть зайцем», — говорит Юрий. Однажды захватывающий поединок орла и зайца на охоте наблюдал гостивший в Шушенском московский художник. По памяти он сделал рисунок, показывающий самый важный момент поединка. Как видим, зайца не только ноги спасают, но и голова тоже.

Так это бывает..

_{Фото из архива В. Пескова. 24 апреля 2008 г.}

Люди с давних времен приносили с охоты не только шкуры и мясо, но нередко живых зверей. Почти всегда это были плененные малыши, из которых длительным отбором получали животных домашних. Их очень немного, если сравнить с великим миром зверей и птиц. Те, кого приручить не удалось или было немного пользы от них в хозяйстве, интересны были как диковинные объекты живой природы, за которыми любопытно было всем наблюдать. Забавляли ими гостей, позже стали возить на ярмарки и показывать за деньги. Дальше — больше, появились зверинцы, зоосады и, наконец, обширные зоопарки. Чем дальше удаляются люди от мира живой природы, тем больше тянет нас увидеть его чудеса. Сейчас в мире 2000 зоопарков. Больше всего в Соединенных Штатах — 500. В Германии — 270, в Японии — 160, у нас — около сорока.

За Уралом, где природа часто подходила к порогу дома, долго зоопарков не было. Первый появился в Новосибирске в 1947 году из «живого уголка» для детей. Площадь «зверинца» была менее одного гектара. На этом пространстве величиною с футбольное поле за деревянными загородками обреталось тридцать четыре вида млекопитающих и двадцать — птиц. Ни слонов, ни жирафов, конечно, тут не было. Только аборигены тайги. Интерес к зверинцу был очень большой, но расти ему не давали послевоенные трудности. Скудность кормов, отсутствие отапливаемых помещений заставляли держать лишь тех животных, что могли существовать в этих условиях. «Живое хозяйство» требовало много хлопот — директора менялись тут много чаще, чем сторожа.

Но в 60-х годах сибирский «ковчег»-малютка вдруг заставил о себе говорить. Животные тут не только выживали, но стали плодиться, причем потомство давали звери, от которых не могли его получить даже лучшие зоопарки мира. Например, в Новосибирске впервые в неволе появилось наследство у выдры. Директором зоопарка в то время стал человек, начинавший работу с метлою в руках — ухаживал за животными. Фамилия его сразу запоминается — Шило.

В роскошном альбоме, выпущенном к юбилею бывшего «зверинца», мы видим директора с юным выразительным лицом человека, которому фамилия Шило досталась от предков с явным следованием генетическому закону. Отец его Александр Шило был устремленным к цели охотоведом, детей не баловал. Трое его сыновей с пеленок знали тайгу у дальневосточной реки Иман и наследовали характер предков, связав судьбу свою с познаньем Природы.

В биографии старшего из сыновей Ростислава — ветеринарный техникум, служба в армии, а якорь, брошенный в новосибирском зверинце, определил судьбу человека и судьбу заведения, которым город Новосибирск гордится сегодня больше, чем-либо еще.

В альбоме на портрете нынешнем Ростислав Александрович все с той же шевелюрой, побеленный теперь годами. Но печать неукротимой энергии на лице сохранилась. «В нашем городе Шило не утаить», — шутят новосибирцы. Шило тут едва ли не самый популярный человек.

«Организатор — в любую дверь достучится и до любого сердца». В зоопарке его увидишь ведущим зарубежных гостей, но также с метлою в руках и в резиновых сапогах, в клетке зверя и на обычных зоопарковых праздниках ребятишек. Дело свое любит и знает. Награжден многократно и обласкан вниманием горожан — в городском магазине у него могут попросить автограф. Удостоен звания почетного гражданина города. Но ржавчина известности его не коснулась. «Человек на своем месте — это о нем», — так говорят в Новосибирске.

Ростислав Александрович Шило у выставки скворечен, сделанных школьниками.

А в Москве я спросил о Ростиславе Александровиче своего друга Владимира Владимировича Спицына, тоже знаменитого «зоопарковца». «Шило?! Фантастический человек! В нашем деле главное — работать головой, но он еще и руками умеет все делать мастерски.

Новый зоопарк (площадь пятьдесят три гектара) задуман им и, что называется, с нуля построен в лесу у окраины города. Что значит строить в наше время — объяснять дело лишнее.

Каторга! Но для Шило это «сладкая каторга». Он все может — подскажет архитектору, как надо строить жилое место для птиц и зверей, нарисует, как должен выглядеть бревенчатый терем для кафе и сувенирных ларьков, сделает замечание плотнику, если он что-то не знает или халтурит, может вылечить зверя, провести детский праздник или конференцию ученых из разных стран. Видели клетки с крупными хищниками? На каждой — табличка с названием фирмы, которая шефствует над животными.

Ростислав Александрович привлек небедных покровителей для нового детища города. И все откликнулись. Надо завести нового зверя — Шило обменяет его в Штатах или в Европе на своего редкого, рожденного тут, в зоопарке. Марка «Новосибирский зоопарк» известна сейчас во всем мире. Я своих сотрудников из Москвы отправляю «на стажировку» в Новосибирск: «Присмотритесь, как работают люди у Шило!»

Я знаю, что такое заботы директора зоопарка: большой завод часто не может сравниться с этим сложным хозяйством. В Новосибирске сейчас одиннадцать тысяч животных. (Сто с лишним зверей разных видов считаются редкими или исчезающими на земле.) Обо всех надо чутко заботиться — накорми, обогрей, вылечи, угадай, от чего хандрят или не размножаются.

О людях. Шило приучил всех работать тут так, как работает сам. И о миллионе посетителей в год надо думать, и средства добывать, и поддерживать активную связь почти с двумястами зоопарками мира. Должность Ростислава Шило весьма-весьма непростая. Я часто дивлюсь: «Как он справляется?»

Зоопарк начал строиться в 1968 году. Строительство продолжается. Но уже теперь в Новосибирске это райский уголок с девизом: «Зрелище, Просвещение, Сбереженье природы». Сюда ходят семьями. Сам директор свое хозяйство обходит и объезжает пять-шесть раз в день. Есть у него тут любимцы: мир кошек — от тигров до леопардов, рысей и лесных диких кошек; мир куньих — от крошечных ласки и горностаев до выдры и росомахи. Гордость зоопарка — издали заметный в просторной вольере гривастый лев.

Обнаружилось: львы способны выдерживать, ничуть не страдая, сорокаградусные морозы! Известна тут самка (единственная в неволе!) горного архара, очень заметна ярко-оранжевым мехом на груди куница харза. Рождается в зоопарках харза исключительно редко. Тут же, в Новосибирске, появилось на свет более шестидесяти детенышей этой редкой куницы. Упомянем еще милую кроткую дальневосточную птицу с названьем дикуша. Она совершенно не боится людей. Доверчивость дикуши дорого ей обошлась — в природе она почти совершенно истреблена. Надо было во что бы то ни стало добиться ее размноженья в неволе и в нужных местах расселить. Ростислав Шило и его брат Владимир добились этого!

Об этой стороне деятельности нынешних зоопарков стоит поговорить особо. А закончим рассказ тем, что тут, в Новосибирске, считают долгом показать посетителям зоопарка всех птиц и зверей, обитающих в здешней тайге, в лесостепи и на болотах.

«Объяснение» с пеликаном.

Редкая ныне дикуша.

Токование глухаря.

Зоопарк «вписан» в лес. И все, кто в нем побывает, льнут к зоопарку. Тут всегда увидишь небоязливых соек в компании жильцов загородок, вольеров и клеток. Они нахальны, пронырливы, знают все ходы-выходы и бесцеремонно делят корм с теми, кто тут живет. Чаще, чем где-либо в ином месте леса, в зоопарке встретишь синицу, поползня, белок, куницу. Забегают сюда любопытства ради зайчишки, дерзко-вороватые лисы. Границы между вольными дикарями и жильцами «ковчега» тут часто провести трудно, и в этом особая прелесть Новосибирского зоопарка.

Чем объясняется стремление побудить зверей и птиц размножаться в неволе? Во-первых, это верный признак благополучного бытия животных под покровительством человека. Во-вторых, это позволяет не изымать зверей и птиц из без того беднеющей всюду природы — зоопарки обмениваются приплодом, учатся друг у друга его получать. И, в-третьих, зоопарки позволяют создавать в природе резервные популяции животных на случай, если где-то «свеча их гаснет».

Например, такое случилось с калифорнийским кондором. Эта древняя редкая птица исчезла — осталось считанное число кондоров. Их всех отловили, создали им хорошие условия жизни в зоопарке, добились их размноженья и выпустили в природу уже значительное их число.

Это победа. От почти нулевой отметки численности были в Америке отодвинуты белые журавли и белоголовые орланы. Сто лет назад охотники бездумно истребили в Альпах орлов-бородачей. Недешево стало поймать в горах Азии две сотни птиц и поселить их в пустующих Альпах. Но операция удалась — 120 пар редких орлов живут снова в европейских горах.

Резервные популяции животных при нынешних катаклизмах в природе очень важны. Переселять их из зоопарков труднее, чем из природных запасников. Но иногда зоопарковая популяция — последний шанс спасти какой-нибудь вид животных. Трудность двоякая. Во-первых, нужна неразрушенная естественная среда, необходимая для данного вида животных, во-вторых, не все животные по разным причинам хорошо размножаются в зоопарках. Некоторых можно назвать. У горилл, например, неволя блокирует, как сказал бы ученый, репродуктивные функции. Глухари очень чувствительны к беспокойству, и «гудом надо считать успех московского орнитолога Сергея Кирпичёва, получающего потомство этих птиц в условиях даже города. Не изучен ни один случай рожденья в неволе выхухолей.

Жизнь в питомнике тиха и размеренна. Остановившись у входа, можно услышать бормотанье токующих глухарей, рулады тетеревов и своеобразные звуки возбужденных весенним теплом петушков, гарцующих возле сереньких самок-дикуш.

Дикуша — главный объект островка жизни в степи. Родина этой птицы — таежный Дальний Восток. Тамошние охотники зовут дикушу «смиренным рябчиком» по причине ее небоязни людей. У Арсеньева в книге «Дерсу Узала» есть такой эпизод. «Я поднял ружье, но Дерсу положил на него руку: «Стреляй не надо…» Тут же таежный абориген палкой с волосяной петлей снял с ветки «рябчика».

Речь идет о дикуше. Образ жизни дикуши своеобразный. Эволюция «подарила» ей исключительно редкое поведение: не бежать от опасности, а не спеша надежней где-нибудь спрятаться. Живет этот «рябчик» в еловых и пихтовых чащах. Зимой питается исключительно только хвоей, а летом — ягодами. Петушки у дикуши нарядны во время токов и драчливы.

Гнездо у дикуши всегда на земле в хорошем укрытии. В нем обычно шесть-семь коричневатых яичек. Птенцы, покинув скорлупку, уже на второй день способны бегать и весьма осторожны. Но постепенно они становятся флегматичными, как родители, и стремятся лишь спрятаться.

Небоязливость стала бедствием для дикуши. Живут они не ареалом на большой территории, а держатся «пятнышками» в разных местах тайги и к нашему времени почти полностью истреблены. Помочь дикуше выжить пытались давно — запретили на птицу охоту и стали пробовать разводить ее в зоопарках. Но в неволе «смиренные рябчики» погибали. Только в Новосибирском зоопарке дикуши стали выживать и (сенсация!) приносить потомство. Родилось уже более десяти поколений дикуш. Часть их отправили в другие зоопарки, и уже более сотни дикуш выпущены в тайгу северней Новосибирска. Это и есть попытка создания запасной популяции животных в природе.

В питомнике возле озера работой руководит ученый-зоолог Владимир Александрович Шило — брат того Шило, что создал зоопарк в городе. Братья часто встречаются, обсуждают стратегию размножения птиц в питомнике, анализируют удачи и неудачи. И есть тут «няня» для дикуш и всех обитателей птичника — Светлана Климова. Ее дело — вовремя всех накормить, обеспечить покой, запасти летом на корм разных ягод и душистых венчиков разнообразных трав и хвою. Начинала Светлана ухаживать за животными в Новосибирском зоопарке, и особенно нужной ее заботливость оказалась в этом питомнике.

Со Светланой и Владимиром Александровичем мы обходили убежище, где живут и гнездятся редкие птицы. Светлана поправляла ширмы из камыша, чтобы «женихи» не ярились, видя по соседству соперников. Светлана разносила и клала в клюв каждой птицы «витаминный пирожок на ночь». «Уход за ними нужен как за детьми — тогда и получишь нужные результаты», — объяснял мне за чаем младший из братьев Шило.

У входа в питомник.

_{Фото автора. 15, 22 мая 2008 г.}

«Сапожник напивается в стельку, печник — в дымину, плотник — в доску, железнодорожник — в дрезину», — веселил меня по дороге в городок Кимры Валентин Николаевич Шуваев — охотовед окраины тверских земель. «А вот еще говорят: напился в дупель… С чем это связано?»

Охотовед задумался: «Возможно, замешана тут охота. Есть птица дупель, немцы называют ее «двойной кулик» — быть может, присказка предполагает, что кто-то выпил в два раза более нормы». Так в машине возник разговор о таинственных дупелях, которых на засушливых землях Воронежской области я не видел ни разу.

«Их и на мокрых землях редко увидишь. Этот «болотный король» активен ночью».

И сразу я вспомнил апрельскую ночь вблизи Переславля-Залесского. В шалаше мы ждали появленья тетеревов. Была еще ночь. Темное небо осыпано звездами, а таинственное пространство луга одето в туман. Но воздух наполнен был множеством звуков. С трубными криками пролетели невидимые журавли, монотонно и глуховато звала кого-то неведомая птица. Но более всего волновало странное мелодичное стрекотание в темноте. Звуки похожи были на треск капелек масла, падавших на множество раскаленных сковородок. «Что это?» — толкнул я лежавшего на еловом лапнике егеря. «Дупеля. Дупеля токуют», — ответил он шепотом. С того раза я часто вспоминал дупелей. Помечал карандашом строчки в книгах, где о них что-нибудь говорилось, расспрашивал охотников. И постепенно болотный кулик вырос для меня в загадочное существо, увидеть которое не удавалось.

Среди пернатой дичи особо ценится четверка похожих друг на друга куликов: дупель, бекас, гаршнеп и вальдшнеп. Поэтична охота на длинноклювых этого семейства, и отменно вкусна эта «красная дичь». Добыча невелика — без перьев она с кулак, маленький гаршнеп даже с детский кулак. Было этой дичи когда-то поразительно много. И главная часть ареала замечательных куликов приходилась на пространства России. Но все на земле убывает. Во всех странах охоту на дупелей запретили. У нас на токах она тоже запрещена. Можно лишь осенью, в пору бабьего лета, добыть несколько дупелей, охотясь с собакой. И есть охотники, предпочитающие эту «мелкую дичь» гусям или утке.

В старину мужик-охотник на дупеля патрон жалел, но помещики ценили охоту на болотную дичь выше всякой другой. Упоминание дупелей мы находим у Тургенева, Аксакова, Пришвина. А Некрасов писал: «Вчера, утомленный ходьбой по болоту, забрел я в сарай и заснул глубоко».

Почти всех куликов отличает тонкий и длинный клюв. Это значит, что птица свой корм добывает, как шилом, в земле, причем податливой, мягкой — на болотистых островках, на заливных лугах возле речек. Собирают кулики на поверхности всякую мелочь — слизняков, насекомых, но девяносто процентов их пищи составляют земляные черви, которых они не только мастерски извлекают, но и хорошо чувствуют близость их длинным своим «пинцетом».

И самих куликов охотник ищет там, где добыча их кормится и гнездится. Обычно это болото и заливные луга. (Лишь вальдшнеп живет в древесных зарослях, за что и зовется лесным куликом.) Повадки у родни, названной «красной дичью», разнятся. Вальдшнеп токует, когда снег еще местами белеет и лес еще не покрылся зеленым дымом ранней листвы. Ток вальдшнепов называют тягой — брачный полет кулика (тяга) проходит опушкою леса, руслом ручья, просекой, цепочкой кустов. Тут с замиранием сердца охотник слушает «хорканье» и «цырканье» длинноносого летуна, зовущего самку. Когда она, подскочив кверху, отзывается на призыв, вальдшнеп немедленно к ней пикирует. На этих пролетах и ждет знаменитого кулика выстрел. Добыча для охотника не бывает богатой, но парочка птиц, не сумевшая уклониться от дроби, наполняет радостью сердце стрелка. Бекасы токуют днем над болотом у всех на виду. Но тут стрелок чаще всего «дупеляет» (мажет) — полет у бекаса скорый и верткий. Пикируя сверху вниз, он «блеет барашком» — звук издают упругие перья хвоста. Пребывающим на болоте даже и без ружья токованье бекаса дарит много счастливых минут. А охотнику, подстрелившему птицу, друзья разрешают на шляпе носить перышко кулика и называться снайпером, то есть метким стрелком. («Снайп» по-английски — «бекас».)

Дупеля же токуют ночью. Не в одиночку, а подобно тетеревам собираются иногда немалым числом в строго определенном месте. И, начав игрище в сумерках, ведут его до рассвета. Привязанность дупелей к своим токовищам поразительна. Они находят их после прилетов с зимовки в Африке (шесть тысяч километров пути!) и не меняют по многу лет. Известен случай, когда дупеля пятьдесят весен подряд слетались на ток, представлявший собой пятачок земли на болоте. (Подобную привязанность к месту весенних игрищ наблюдают также у глухарей.)

Ночное поведение дупелей на току беспечно. Они близко могут подпустить к себе человека, а взлетев, скоро опять возвращаются. Тетеревов может напугать неожиданное появление на току шалаша, дупелей же засидка охотника не пугает, вот почему стрельба на дупелиных токах всюду запрещена. И всегда тока берегли, старались места их не разглашать. Писатель Соколов-Микитов пишет, как отцу его, управляющему лесным имением купца, владелец его наказывал: «Делай в лесу что хочешь. Однако настрого запрещаю: не смей охотиться на дупелином току и никого на ток не пускай. Если нарушишь наказ, не обижайся — немедленно прогоню». Долго терпел запрет добросовестный управляющий. Но в каком-то году интереса ради сходил на ток и парочку птиц подстрелил. Об этом хозяину кто-то сразу донес. И немедля был нарушитель наказан — получил письмо хозяина с уведомленьем, что не находит возможным держать управляющего на службе.

«Тока с сотней птиц сегодня можно увидеть разве что где-нибудь в вологодских или архангельских землях. Но кое-что осталось и у нас на тверских…» — просвещал меня Валентин Николаевич, двигая свой вездеход по бывшему пастбищу у болотца. Скрадок из воткнутых в землю прутьев и накрытых маскировочным полотном мы поставили в нужном месте за десять минут, уселись в нем и стали ждать. Когда закатное красное солнце коснулось лесного зубчатого горизонта, я вдруг услышал знакомый мелодичный треск дупеля. Ему откликнулся другой в стороне. А когда солнце скрылось и стало смеркаться, на травяную площадку перед скрадком словно кто бы камни стал швырять — со всех сторон, сверкая белой каемкой хвостов, высадился целый десант дупелей. Их было более двух десятков. Птицы резво перебегали, как бы охотясь друг за другом, и довольно громко потрескивали.

Таинство тока открылось, когда на светлевшей плешине луга можно было разглядеть лишь темные силуэты птиц. Они носились туда и сюда скачками, а «сковородный треск масла» заполнил пространство метров на двести вокруг.

Карусель птиц вертелась в пяти-шести шагах от скрадка. Участники этого карнавала походили на фигурки в черных плащах — не хватало лишь факелов. Самки, наблюдая бескровные стычки соперников и слушая их серенады (в которых, можно предположить, закодирована жизненная сила болотного кулика), спешили на встречу с избранником. Путь к нему указывала белая вспышка перьев. Ночь была звездная, и мы долго могли наблюдать смотрины «добродушных дупелей» (так называл птиц Тургенев). Получив свою долю вниманья на игрище, самки не спеша удалялись на окраину тока.

Гнезда дупеля строят вблизи от ристалища. В них всегда четыре довольно крупных яйца. Заботы о потомстве у этих птиц лежат только на самке, тогда как у близкой родни дупелей — бекасов — заботы о детях родители делят поровну: двух птенцов водит самка, а двух — самец. Неизвестно, есть ли у других каких-нибудь птиц подобное «разделенье труда»?

Ночные хороводы у дупелей длятся до рассветного часа. Но увидеть любовные игры занятных птиц сегодня непросто — мало осталось дупелей на земле. Еще труднее сфотографировать куликов. Но на Севере они водят свои хороводы в светлые ночи. Снимок, который вы видите, сделан, видимо, там. Я нашел его в плохо напечатанной книжке. Пришлось кисточкой аккуратно «реставрировать» облик «болотного короля». Желание выглядеть красивым и сильным делает дупеля на току, как видите, несколько карикатурным. Но это на наш, человеческий, взгляд. У дупелей же свои понятия о том, как должен выглядеть ухажер на смотринах.

«Слушайте и смотрите — я готов к продолжению дупелиного рода».

_{Фото из архива В. Пескова. 29 мая 2008 г.}

Возможно, не всем известно, что мустанг — это никакой не зверь, а всего лишь одичавшая или рожденная в диком табуне лошадь. К прежней свободе, когда не надо держать на хребте седока или ходить в упряжке, лошади возвращаются очень быстро. И очень ценят свободу. В Прикаспии лет полтораста назад одичали лошади сторожевых казачьих отрядов. Казачьим коням позволяла скрываться хитрость (а может быть, и не очень строгий пригляд людей), и они становились вольными дикарями. Попытки вернуть их в оглобли и под седло ни к чему не привели: лошади, пойманные с большим трудом, отказывались от еды и так вернули себе свободу.

Родина лошадей — Америка. Отсюда по перешейку, соединявшему некогда два материка, они перешли в Азию и широко расселились в степных районах. У себя же на родине в ледниковый период лошади почему-то вымерли, и до времен Колумба американский континент был «безлошадным». Коней сюда по деревянным трапам с каравелл свели конкистадоры. Лошадь помогала европейцам покорять новые земли и их обитателей. Впервые увидев всадников, ацтеки посчитали, что человек и лошадь были одним существом, странным и беспощадным. Однако, когда индейцы поняли, что лошадь может служить им так же преданно, как и пришельцам, они стали превосходными всадниками, даже более ловкими, чем бледнолицые.

И тогда уже поселенцам, в воловьих повозках покорявшим пространства, индеец и лошадь стали казаться одним существом — стремительным, неуловимым и мстительным. А лошади между тем норовили уйти из-под седел — и бледнолицых, и краснокожих. Отбиться от рук человека и скрыться не составляло труда, эта земля как будто была создана для лошадей: на тысячи миль простирались безлюдные вольные степи. И, вернувшись на прежнюю родину, кони нашли свое место среди оленей, бизонов, птиц и волков. Человек тоже расселялся здесь, но пространства хватало всем, и ковбой лишь из удали пускался вскачь за мустангами. Управиться с дикой лошадью мог только очень умелый и выносливый человек; объездить мустанга, вернуть лошадь в послушный табун было высшей аттестацией для ковбоя. А поскольку профессия эта слабых людей не терпела, почти каждый пастух мог похвастать укрощенным мустангом.

Табуны дикарей, в свою очередь, похищали у ковбоев покорных и, казалось бы, преданных лошадей. Чуть отбивалась кобыла от человека, как табун ее диких подруг начинал призывно ржать — и тогда древний инстинкт свободы брал верх: одним мустангом в прериях становилось больше… Такая игра с человеком продолжалась довольно долго, почти четыреста лет. Дикая лошадь стала частью американской истории.

Путешествуя по Штатам времен Эдисона и братьев Райт, мы могли бы увидеть романтику прерий. Два миллиона мустангов паслись в то время в предгорьях и на равнинах. Сегодня кинокамера может выследить разве что табунок дикарей, чтобы размножить былую романтику на телеэкранах. На специальной карте значком присутствия мустангов помечены лишь пустыни Калифорнии, Аризоны, Юты, Монтаны, Вайоминга… Чтобы попытаться увидеть диких скакунов, мы добрались до Вайоминга, к местечку Ловелл.

Распахивая степи, одичавших лошадей люди стреляли и теснили в пустыни. Сейчас мустангов около сорока тысяч. Их решили оставить и охранять как часть американской истории.

Наши проводники, бывшие ковбои Вилли Питерсон и Джин Нан, имели прямое отношенье к мустангам. Раньше они ловили их, чтобы улучшить породу своих лошадей, а теперь охраняют. Тут, в диких местах, не вся земля частная. Сотни тысяч гектаров неудобных, бесплодных территорий принадлежат государству.

Вилли Питерсон — управляющий этих земель, Джин Нан ему помогает. Эти пространства отпели мустангам, потому что прокормиться здесь способны только они. «Иногда я думаю: не воздухом ли они питаются там, в горах?»

Не очень надеясь увидеть мустангов в холмистой пустыне, мы все же их встретили. Сначала увидели жеребца. Он стоял на глиняном гребне в позе чуткого стража: красный холм, и на нем четко очерченный силуэт… Сухой можжевельник рвет штаны, царапает тело, но мы, пригнувшись, движемся к нужной точке. Ага, вон те, кого жеребец бережет. Внизу на полоске травы пасутся лошади. Одну из них сосет жеребенок. Обычные лошади. И кажется странным — подбираться к ним надо очень уж осторожно.

Живут мустанги небольшими группами. Во главе каждой стоит жеребец — заботливый, властный, ревнивый. Его задача — оберегать свой небольшой табунок от соперников и опасностей. Роль героя-любовника и бдительного стража-рыцаря очень обременительна. Жеребец постоянно находится в движении, постоянно должен сохранять бдительность. Отдыхает он, лишь когда убежден: опасности нет. Природой мустанги созданы для жизни на равнинных просторах. Но, загнанные человеком в горное гетто, они приспособились выживать и здесь. Холод зимой сорок пять градусов, и сорок пять — жара летом. Скудная пища, которую надо добывать, разгребая снег, летом — очередь у маленьких водоемов, где лошадей подстерегают опасности.

В книге о путешествии по Америке мы с другом подробно рассказали о встрече с мустангами. А последние несколько лет я собирался съездить в наши полупустыни у реки Маныч, где живет группа одичавших лошадей со всеми повадками мустангов. Но неделю назад я вдруг встретил мустангов (удивительно!) в лесной зоне между Кашином и Кимрами.

Несколько табунов сразу. Держатся явно избранных территорий. В каждом табуне, так же, как в американских пустынях, сторожкий раздувающий ноздри вожак. Соперника из соседнего табуна не подпустит.

Я приблизился к явно одичавшему табуну до рубежа, от которого лошади побегут или вожак рванется меня прогнать. Их тридцать пять. Разномастные, упитанные, осторожные. Три жеребенка испуганно жмутся к маткам. Уши у всего табуна навострены. Еще шагов пять в их сторону, и мустанги срываются с места. Мышастого цвета жеребец, заржав, остается прикрыть убегающих.

Проезжаем с километр по дороге: на поляне сбоку — еще табун. Поведение — то же. А потом новый табун, еще… «Да сколько же — их?» — «Говорят, что выпустили тут шесть лет назад около четырех тысяч». Земли заброшены. Какие-то люди с деньгами решили держать лошадей то ли для производства кумыса, то ли «на колбасу».

Будучи беспризорными, лошади одичали и доставляют много забот остаткам людей в полуразрушенных деревнях. Остановились порасспросить — сразу очередь жалобщиков. «Ломают изгороди, пожирают все, что посажено на огородах… Какая-то фирма со странным названием «Снайп» ими владеет. Но лошади без присмотра делают что хотят. Не знаем, где управу на них искать».

То, что было рассказано, подтвердилось немедленно. В деревне Салово мы остановились на ночлег в доме местного егеря Леонарда Дмитриевича Анисимова. Порадовались порядку в огороженной и тщательно ухоженной усадебке — вода из колонки, аккуратные грядки овощей, парники, цветники. А когда утром вышли из дома, увидели: все перечисленное было порушено. Ночным набегом лошади повалили изгородь, сожрали все, что было любовно выращено, все вытоптали и вдобавок всласть повалялись на мягкой земле. Хозяин стоял перед последствием ночного тайфуна, потеряв дар речи.

Уже в Москве я разыскал телефон управляющего таинственной фирмой «Снайп» Сёмина Николая Емельяновича. Несколько дней звоню, получая ответ диспетчера нынешней связи: «Недоступен…» Но Леонард Дмитриевич сообщил, что дозвонился. Обещали приехать, посмотреть, возместить… Но никто не приехал. Думаю, по поводу этих событий надо немедленно приехать сюда прокурору, ибо нет границ произволу и безответственности некоторых «предпринимателей». Выпустить и дать одичать множеству лошадей на землях, где деревенский житель сегодня и без того еле дышит, — такого даже разные русские Троекуровы в былые времена не позволяли. Лошадь — существо симпатичное, и винить надо не эти странные безнадзорные табуны, а людей, которые держат их без присмотра.

Поправить дело с такими мустангами надо немедленно. Последняя весть из-под Кимр: в реке Рудомышь утонул жеребенок из какого-то табуна. По этому случаю приезжала санитарная служба, а владельцы «колбасных мустангов» и ухом не повели. Они просто не ведают, что учинили в лесистых местах между Кимрами и Кашином.

В любой момент они готовы бежать.

_{Фото автора. 19 июня 2008 г.}

В «уездном» городке Усмани недавно случилось мне отобедать с губернатором Липецкой области Олегом Петровичем Королёвым. Мой земляк-черноземец с детства близок к природе, учился в Хреновском лесном техникуме, был лесничим, много лет на государственной службе, теперь — губернатор. И не в обиду сказать кому-либо, остался исключительно приветливым, общительным, деловым. Липецкая область при нем оказалась по хозяйству и обустройству жизни в числе первых в стране. Читает Олег Петрович нашу газету, признался, что особо интересуется «Окном», чему и был я обязан приязнью.

Хорошо закусили, всласть поговорили. А на прощанье Олег Петрович подарил этот вот снимок с недавним своим трофеем. Поймана щучка на удочку 18 апреля в верховьях реки Воронеж. Вес ее чуть более восемнадцати килограммов. «Почти крокодил!» — рассмеялись все за столом.

И в самом деле щука немаленькая, хотя бывают и больше, о чем скажем в конце беседы.

Щука — рыба известная. Ее с детства знают, еще не видя, по сказкам. Это едва ли не самый совершенный хищник пресной воды — мощное прогонистое тело, зоркий глаз, зубастая пасть, называемая рыболовами хайлом. Ненасытна. Но долго после охоты переваривает все, что попало ей в брюхо. В первую очередь попадает разная рыба, в том числе щуки поменьше.

Хватает хищница также лягушек, мышей, утят (крупные — уток с воды), ловит куликов, может заглотить молодого бобрёнка. Голодная щука остервенело бросается даже на человека.

На Суре я видел мальчонку, которому рыба поранила ногу.

Щука оседла. Держится однажды выбранного «хорошего места». Этому есть подтвержденья. В Карелии мой друг редактор районной газеты Владимир Гравит упустил щуку, оборвавшую леску. Владимир тут же забросил новую снасть с живцом и минут через десять вытащил щуку весом килограмма в четыре.

Из хайла торчал только что схваченнный его тройник с поводком. Еще один очень забавный случай (вырезка из газеты). На Днепре рыбак-спиннингист, кидая снасть, упустил с руки часы с металлическим браслетом. Погоревал. Но зато поймал хорошую щуку. Каково же было его удивленье, когда дома, начав чистить рыбу, обнаружил в ее животе свои тикающие часы.

Охотится щука из засады, настигая добычу стремительным сильным броском. А иногда мелочь ловит, пользуясь, как сом, хитростью. Тот подманивает жертву шевелящимися усами, а щука становится головой вниз по теченью и хвостом мутит воду. В этой мути она и хватает добычу. Героиня наша хорошо видит в воде и то, что важно ей, видит на берегу. Но странное дело — изредка встречаются щуки слепые, с бельмами на глазах. При этом они продолжают жить и охотиться. Выручает их чувствительная «боковая линия» на теле — по колебанию воды хищница слышит добычу. Характерно: слепые щуки всегда черного цвета. Это подтверждает данные ихтиологов: цвет тела щуки определяется тем, что видят ее глаза.

Нормальная щука, живущая возле зарослей мелководий, светлая, с маскировочной волосатостью. Крупные щуки на глубине всегда темного цвета. Растет эта рыба быстро.

Нерестятся щуки весной, как только в водоемах и реках появляются забереги. Разлив уводит рыб из реки в пойму. Тут в прогретой воде на мелях часто можно видеть хребты больших щук. Рыба мечет много мелкой зеленоватой икры. Несколько менее крупных «молошников» поливают икру мужским семенем. Нерест может длиться неделю-другую. Но щуки должны вовремя кончить свои заботы — вода начинает стремительно убывать, и надо вместе с нею вернуться в реку. Опоздавшие щуки нередко делают фантастические прыжки — догоняют воду.

Ловили щук с древности. Своды Исторического музея в Москве расписаны картинами жизни в каменном веке. В центре росписи видим мальчонку со счастливым лицом ловца — выдернул из воды щучку килограмма на два.

Крючки в то время были костяными, а позже — коваными железными. В музеях мы часто видим и другие рыболовные снасти, похожие на нынешние: грузила из камня, берестяные поплавки. Такими же, как и сегодня, были ловушки из лозняка с названием морды. Это изобретение, так же, как луки и лодки, было сделано в разных местах земли. Главным в охоте на рыб было добыть пропитанье. Но постепенно развилась рыболовная страсть поймать рыбу возможно более крупную. Но щуки вкусны только в первые годы жизни. «Есть старую щуку — все равно что жевать древесину», — сказал мне бывалый охотник. Однако все хотят поймать крупную рыбу. Это уже спортивная ловля. Сегодня удильщик тратит во много раз больше, чем стоит его улов.

Такое бывает нечасто…

Способов ловить щук очень много. И чем меньше становится рыбы, тем изощреннее снасти. Ловят руками, сетями, вершами, переметами. Ловят, освещая воду огнем, используют вместо приманки металлических рыбок. Перечислить все разнообразие снастей немыслимо да и незачем — многие способы ловли сегодня запрещены. Расскажу лишь о способах, которыми ловил сам — «скромный плотвичник».

В войну щурят мы ловили после схода полой воды в подтопленных лугах тынчалах. Способ простой. Идешь, закатав штаны выше колен, по мелкой теплой воде. Вдруг под ступней что-то зашевелилось. Опускаешь руку — щуренок! Тут же и другой способ: делали из грязи круговые запруды и в этом пространстве площадью с комнату сильно мутили воду. Щурята выставляли из воды головы, потому что дышать было нечем, и мы наполняли ими ведерко.

Летом в Усманке ловили мы рыбу топтухами. Это были деревенские колыбельки из ошкуренной лозы. В жару щуки прячутся под кустами и у осоки. Двое ловцов подводят к берегу снасть, а третий (он же носит одежду) ногами «топчет» кусты. Важно не упустить мгновенье поднять топтуху. Рыба была в ней разная, попадались и щуки.

Экзотическим был способ ловить рыбу без крючка леской, связанной из конского волоса. С низкого моста было видно, как при жаре в прозрачной воде дремлют щурята. На коротком удилище к морде сони подводишь петлю и осторожно продвигаешь ее за голову рыбы. Рывок — щуренок на берегу.

Пытался ловить я щук на Аляске в Юконе. Там ловля их на блесну в проруби считается исключительно женским делом. Бабушка Эбби Стефанофф обучала меня этому лову на огромном белом холсте реки. Увы, похвалиться нечем. «Погода дурная, — сказала бабушка. — У меня кости болят, и у рыбы тоже».

Самую крупную щуку, в пять килограммов, я поймал лет двадцать назад в Хопре, проплывая на лодке и держа леску за ухом. Блесной, бежавшей за лодкой, щука и соблазнилась. И чуть-чуть о величине, возрасте и весе щук.

Леонид Павлович Сабанеев (уже полтораста лет он слывет главным знатоком рыб России) о щуках писал: «Самая крупная из когда-либо пойманных — щука, окольцованная императором Фридрихом II Барбароссой в 1230 году и пойманная неводом в 1497 году, то есть через 267 лет. Рисунок щуки хранится в замке Лаутерн, а скелет и кольцо — в Мангейме».

О весе: «В Англии трехпудовые щуки водились в конце XVIII столетия… Под Москвой при чистке Царицынских прудов (конец XVIII века) была поймана трехаршинная щука с золотым кольцом в жаберной крышке с надписью: «Посадил царь Борис Федорович». По всей видимости, щука весила около четырех пудов, то есть примерно шестьдесят килограммов.

Такова эта рыба, слегка похожая на крокодила.

_{Фото автора. 3 июля 2008 г.}

Кто не сиживал около муравейника с любопытством к жизни, кипящей в недрах конической кучи из веточек и хвоинок! Любознательный «Леший», каким был Пришвин, много раз упоминал в дневнике трудолюбивых мурашей, наблюдая их жизнь рядом со своим домом в деревне Дунино у Звенигорода. Одна из записей: «3 ноября, 1950. Громадный муравейник пристроился когда-то к громадному пню, через много лет закрыл его и совершенно поглотил. И еще через много лет мураве иное государство умерло и стало покрываться травой, грибами и мхом».

Все в жизни не вечно. В человеческом бытии вечной является память о тех, кто ее заслужил. Все дорого в этой памяти: зерна добра, посеянные ушедшим, имена его друзей, его дом, пещи, к которым прикасалась рука.

С таким чувством обходили мы с редактором журнала «Муравейник» Николаем Старченко усадьбу Пришвина в Лунине. «А где прошла жизнь муравейника, любимого Пришвиным?»

Нам показали маленький бугорок в конце еловой аллеи. Это все, что осталось от кипевшей жизнью постройки, возле которой Пришвин встречал восход солнца. Я вспомнил, что были годы, когда итальянцы для оздоровленья своих лесов покупали у нас муравейники. «А нельзя ли сюда, на прежнее место, переселить из леса какой-нибудь дом работящего шустрого народца?» Посоветовавшись с музейщиками в Лунине и с местными лесоводами, решили, что стоит попробовать. Особенно воодушевился редактор «Муравейника»: «Отличная идея!» Мы с редактором получили премии имени Пришвина, и это был бы знак благодарной памяти патриарху приобщенья людей к природе.

Дело было несложным. С лесоводами Ларисой Ластовской, Натальей Рогулькиной и Владимиром Кабаком на «козлике» мы поехали в звенигородские сосновые кущи. Осмотрев дюжину муравейников, остановили внимание на самом благополучном. Муравейники живут до ста лет. Этому было лет десять — пятнадцать.

Аккуратно все его содержимое — еловые иглы и веточки вместе с муравьями и белыми куколками, именуемыми муравьиными яйцами, — ссыпали в три полиэтиленовых мешка и минут через двадцать доставили все под ели пришвинской рощи. На обнаженных корнях старого пня появился конус нового муравейника. Но внутреннее обустройство этого сооруженья предстояло совершить самим муравьям. Сделав снимки на память, мы сели закусить и «обмыть» новоселье.

Муравьи мелкие, но очень заметные и древние существа на земле. Муравьишка, завязший в янтарной смоле тридцать пять миллионов лет назад, почти ничем не отличается от нынешних муравьев, а их во всех частях света, кроме Арктики и Антарктики, более пяти тысяч видов. Есть крошки величиною в два миллиметра и есть великаны — в три сантиметра. Это особые так называемые общественные насекомые, как и пчелы, поодиночке они не живут — пчелиная семья и муравейник представляют собой некий сверхорганизм, главной фигурой в котором является кладущая яйца матка, а далее следуют ее кормилицы, няньки и кормилицы молоди, фуражиры, добывающие корм, хранители пищи, солдаты, стерегущие дом, все они друг от друга зависимы.

Среди полумиллиона разных видов муравьев великое разнообразие в выборе мест обитанья, в образе жизни, добывании пищи (есть среди них вегетарианцы, есть хищники, есть всеядные). Муравей готов поделиться пищей с любым из встречных собратьев, если тот голоден. Так циркулирует по «сверхорганизму» пища и информация, передаваемая пахучими веществами (феромонами).

Невозможно перечислить все специализации муравьев. Есть среди них «скотоводы», приспособившиеся «доить» тлей, получая от каждой капельку растительной сладости, есть «огородники», приносящие в муравейник вырезанные словно по выкройке кусочки древесных листьев. В подземелье все добытое измельчается, «квасится». На этом субстрате вырастают грибы — продукт питанья всего муравейника.

Муравьи-хищники тащат в дом пищу мясную — кишащих в траве насекомых или кусочки плоти более крупных животных. Муравьев-«жнецов» интересуют зерна растений. А есть сообщества воришек, живущих за счет грабежа чужих муравейников.

От своего дома муравьишки удаляются на десять — пятнадцать метров, пользуясь следовыми пахучими веществами. И есть среди муравьев особый вид, домов не имеющий.

Обитают насекомые в лесах тропиков и находятся в постоянном движении. Широкой шуршащей лентой движется эта армада, поедая на пути все, что встретится.

Огромное число живых существ на земле так или иначе соприкасается с муравьями. В их постройках поселяется, паразитируя, множество насекомых. (Некоторые муравьи тоже селятся в постройках термитов и кормятся там.) Есть жук — ломехуза, который, попав в муравейник, обрекает его на гибель. Поселенец выделяет некое вещество, которое делает муравьев «наркоманами». Они жаждут его получить, перестают работать, позволяют жуку безнаказанно поедать их личинок и куколок. Муравейник с таким квартирантом вскорости погибает.

Крупные животные тоже интересуются муравьями. Зеленый дятел зимой делает норы вглубь муравейника и там находит корм для себя. Едят муравьев медведи. Во время «роений», когда у молодых муравьев вырастают крылья и они совершают массовый брачный вылет, за ними охотятся птицы, приспособленные ловить насекомых в воздухе. Волки, ложась на дневку, используют муравейники как постель — теплую и мягкую, с которой все кругом хорошо видно. То же самое делают кабаны, вынуждая лесоводов огораживать муравейники.

Для многих птиц муравейники служат лечебницами. Опускаясь на них, птицы распускают перья, давая мурашам возможность выловить пухоедов и кровососов.

Рассказывать о муравьиной жизни можно долго. Специалисты сумели разглядеть у мурашей способность к игре — беганью за «ведущим». Проверена способность муравьев во время лесного пожара тушить упавшую на их дом горящую веточку. А весной часть из них, нагреваясь на поверхности муравейника, устремляется внутрь его и там остывает, нагревая дом изнутри.

Скрытая муравьиная жизнь интересует учсных-энтомологов. Для всех остальных муравей — мудрец и трудяга, существо симпатичное. В Киргизии до наших дней дошел обычай: если человек задумал важное доброе дело, чтобы оно удалось, идет ночевать к муравейнику.

Часа два «обмывали» мы новое поселение мурашей. А потом вместе с хранителем Музея Пришвина Лилией Рязановой совершили паломничество к новоселам. Мураши заняты были самой срочной работой: прятали от солнца белые зернышки куколок…

Большой уверенности, что муравейник «возродится» на новом месте, нет. Но шансы, что это может случиться (проверено!), есть.

Муравейник в мешках «уплывает» из леса в рощу возле Москвы-реки.

Теперь дело закончить должны муравьи.

_{Фото В. Пескова и из архива автора. 24 июля 2008 г.}

У каждой речки разговор непременно пойдет о рыбе, о раках. Кунжа — не речка, а большая река, сильно, правда, подсушенная длительной вырубкой на костромских землях леса. Рыба, однако, в ней есть, хотя, как говорят, ее стало меньше после молевого сплава леса по ней. Такого сплава сейчас нет. И то, что на глаза попадают птица скопа и везде редкая выдра, — свидетельства рыбности Кунжи.

Что касается раков, то охоту на них всегда считали тут баловством. Но есть на Кунже страстные раколовы. Мне назвали много способов ловли экзотических пришельцев из времен очень давних. Один из них, видимо, изобретение местное: ровный прут ивы расщепляют на конце надвое, ставят распорку из спички. Если в прозрачной воде ткнуть в спину рака таким сна радом, спичка выскочит, а упругий расщеп схватит его, как щипцами.

У меня в поездке по окрестностям Кунжи случился «рабочий простой», и друзья предложили половить раков. Все как следует было загодя приготовлено: запас тухлой рыбы, лягушки, ловушки, расщепы, старинные раколовки. Мы добрались до рачьих мест, дождались сумерек, но поймали за вечер всего одного, видимо, очень активного несчастливца. Причиной неудачи стала большая вода в реке вследствие частых этим летом дождей. Вода была глубокой и непрозрачной. Ловушки не достигали дна, где держатся раки, а повисали на затопленных прибрежных кустах. Почертыхались, спасаясь от комариков у костра, и с жалкой добычей вернулись в стольный град Кунжи — Кологрив, тихий, чистый, уютный. Рака утром я сфотографировал и отнес в реку живым и здоровым.

Рак — живая «конструкция» древности, настолько надежная, что природа уже миллионы лет «штампует» ее без изменений. Но есть и у раков свои болезни. В середине минувшею века речные раки в Европе погибли почти везде. На Кунже считают — от молевого сплава. Но, скорее всего, их тоже накрыла тут рачья чума (губительный для раков грибок), и только теперь они снова стали, как писано в Библии, «плодиться и размножаться».

Броня крепка!

К качеству воды раки очень чувствительны. Я видел речку, из которой лезли они на берег, спасаясь от смытых с полей удобрений. Раки являются индикаторами качества всякой воды. И где чистоты не хватает, раков вы не увидите.

В непроточной воде они вылезают из воды на коряги, чтобы глотнуть из воздуха недостающего кислорода (летний замор).

Раки в России распространены широко. Но лучше себя чувствуют и лучше растут в хорошо прогретой воде. Самые богатые рачные места в Нижнем Поволжье, на Кубани, в Придонье. В воронежских речках в детстве раков мы доставали руками из нор, ловили плетеной из хвороста снастью («топтухой»), попадали раки на удочку, если на крючке был червяк.

Рака всегда хочется рассмотреть, настолько облик его необычен. И есть специалисты по изучению раков (астокологи). Один из них — Резель фон Ровенго — писал: «В нем (раке) так много удивительного, что полное его описание оказалось бы трудным для величайшего исследователя».

Первое, что бросается в глаза, когда держишь рака в руке, — замечательные «щипцы»-клешни; необычны у рака глаза, на выдвинутых вперед тычинках («Что ты выпятил зенки, как рак?» — говорят в деревнях.) Замечательно все тело рака: прочная «кираса» хитина с членистым веслом шепталом. С помощью этого механизма рак не «пятится назад», а стрелой дает спасительный задний ход. Перевернут? рака на спину, на животе видишь членистые ножки, часть из которых превратилась в клешни, усы, половые органы. К ногам прилипают яички, похожие на икру осетровых рыб. Самка рака их бережно носит, а уже вылупившиеся рачата первое время ищут убежище под материнским «веслом». Цвет у раков желтовато-оливковый. Но вареная эта древность становится красной («смерть только рака красит»). Объясняется это тем, что все краски, как на древесном листе осенью, при варении распадаются, исчезают, а красная остается.

Растущий рак защитные свои доспехи меняет, линяя в первые годы часто, а в последние редко или совсем не линяет. Линяющий рак — легкая добыча для рыб. Зная свою уязвимость, мягкотелые раки носа не кажут из нор. Но выдры, норки, сомы нс брезгуют им и в жестких доспехах.

Сами раки питаются всем, что могут схватить клешнями, — мелкими лягушками, головастиками, улитками, личинками насекомых, не брезгуют и даже охотно поглощают всякую мертвечину. На ее запах они и забредают в ловушки.

Держатся раки излюбленных мест, днем прячутся в норках, хватая, однако, все, что движется мимо, а ночью «прогуливаются», продолжая уже активно охотиться. Пойманные раки «шепчутся» — трутся в мешке или в ведерке жесткими своими доспехами.

Раки живучи. Дышат в воде пучками волокон под панцирем, и, если раков смочить, помещая в мокрый мох, сохранить живыми их удается несколько дней.

В случае особо неблагоприятных условий есть у раков «резервное дыханье» — кислородом организм обеспечивается разложением припасенного в мышцах вещества гликогена. Это и позволяет перевозить раков охлажденными на дальние расстояния.

Кто ел раков, знает: в полости под хитином хранят они плоские аккуратные камешки (гастролиты), похожие на маленькие жернова. Это запас вещества, из которого при линьке вырастают защитные их одежды.

Размеры раков невелики. С ладонь взрослого человека рак считается крупным. А в южных водах попадались ранее «лапти» сантиметров под тридцать в длину. Сейчас бесконтрольный вылов не дает ракам и в южных водах достигнуть впечатляющих величин.

«Рак — не еда, баловство», — говорил в нашем селе старик-рыболов по прозвищу Селявка.

И в самом деле съедобного вещества в раке мало, но оно вкусное, и в России это лакомство всегда соседствовало с пивом — ведро раков компания из трех-четырех человек опорожняла за полчаса.

Любят раков везде, но особое к ним отношенье у гурманов-французов. В XIX веке Россия поставляла на внешний рынок более тридцати миллионов раков. Деликатная эта продукция требовала особой транспортировки — раки потребителям доставлялись только живыми. «Во время закладки в котел раки должны шевелиться», — говорят повара. Раком, сваренным мертвым, можно отравиться, что и случилось со мной в Сомали — после надоевшего спагетти я с аппетитом съел в ресторане морского рака лангуста, а он перед варевом, возможно, целые сутки уже не шевелился. При африканской жаре этого было довольно, чтобы лакомство превратилось в еду опасную. Отравление было столь сильным, что я лежал в постели, не способный даже рукой шевельнуть. Вот почему повара во Франции, получив экзотическую продукцию, сразу смотрят: шевелится или не шевелится?

Есть на этот счет даже байка, похожая на правду.

Из парижского ресторана в Ростов пришел факс: «Раки мертвые». В ответ пошло сообщение: «Они не мертвые, они уснули». Реакция Парижа была такой: «Но они ж не проснулись».

Спрос на раков поныне везде велик. Но, пораженные повальной болезнью в середине прошлого века, они только теперь понемногу начали возрождаться.

Часто раков варят прямо у речки, где пойманы, но если их где-нибудь продают, смотрите внимательно: шевелятся или не шевелятся. И вареного рака легко определить, каким был он сварен. Если шептала загнуты крючком, значит, раки в руках у повара были живыми, а если же «рачий хвост» выпрямлен, значит, раки варились уже «уснувшими», и эта еда опасна — неизвестно, когда уснули: сегодня или позавчера.

Вот такое оно существо, пресноводный рак, — древнейший житель планеты. У него много родни (две тысячи разных видов) — морские омары (огромная копия раков пресной воды), лангусты, многочисленные крабы, креветки. Все они пришли из времен, когда человека на земле еще не было.

_{Фото автора. 31 июля 2008 г.}

В мещерских лесах у лесничества Курша увидели мы братскую могилу. Война в эти места не дошла. Отчего погибло так много людей?

Стали расспрашивать и узнали трагедию, о которой следует рассказать.

В мещерском болотистом крае на возвышеньях стоят сухие боры. Безлюдны и молчаливы эти леса. Деревья тут умирают стоя. Кора опадает, и старые сосны стоят нагими. От этого лес кажется мрачным. Кажется, что человек тут никогда не ходил. Только синицы, кукушки, голуби клинтухи и черные дятлы владеют лесом.

Вода встречается то и дело. Временами опасаешься сбиться с пути, обходя колдобины одну задругой. Иногда ноги уходят в податливый мох, и только там, под зеленой периной, чувствуешь воду. Но чуть возвышенность — и опять сушь. Под соснами — мох, в сырую погоду мягкий, как губка, и ломкий, сухой, как порох, в недождливое время. В сухую пору упадет одна искра, и лес этот вспыхнет, как факел.

Это служилось летом 1936 года. В стоящем на краю леса селе Колтуки я разыскал стариков, видевших знаменитый пожар. И вот что записал со слов колхозника Клемёнова Григория Ефимовича.

«Лето было сухое. Пожаров ждали. Отчего случился пожар, никто не знает. Я с бабами в тот день косил отаву в лесу. День был ветреный. Мы присели перекусить, и вдруг вместе с запахом дыма услышали гул, как будто пролетало несколько самолетов. Я сразу понял: это пожар. И все мы кинулись через воду на болотистый островок…

Такого огня я не видел даже и на войне. Он несся по лесу со страшным ревом. И скорость его была такая, что убежать из леса в тот день мало кому удалось. Огонь накрыл косарей, грибников, лесорубов. Возчики леса, как потом оказалось, распрягли лошадей и пытались вскачь уйти от огня.

Все живое погибло: коровы, лошади, лоси, мелкие звери и птицы. Караси сварились в лесных бочагах. Стена огня шла по борам с ревом бешеной скоростью. Казалось, лес не горел, а взрывался. Вихри огня и черного дыма поднимались высоко вверх. Пожары от падавших сверху огненных «шапок» начинались в разных местах. Мне казалось тогда: весь мир занят огнем.

Деревня наша, отделенная от леса болотцем и полосой поля, задыхалась в дыму. Из всех домов барахлишко повыносили, ждали, вот-вот где-нибудь вспыхнет. Горела рожь, дымились сухие луга.

Деревню пожар миновал — поле остановило огонь, он пошел лесом, влево от нас. И тут мы опомнились: а Курша? Она в трех километрах в лесу. Как раз через Куршу прошел огонь. Кинулись… Курши нет! Как будто и не было сотни домов. Людей тоже не было… Через день схоронили тех, кого разыскали…»

Я попытался найти кого-нибудь из свидетелей гибели Курши. Наконец мне сказали: лесник Павел Иванович Большов и жена его Анна Архиповна жили в Курше. В тот день они чудом спаслись и знают, как это было.

Я разыскал стариков на одном из кордонов и записал рассказ Анны Архиповны.

«Вот видите, кутаю ноги шалью. С того самого дня ходить как следует не могу… В Курше мы жили с мужем. Тут же в поселке жили и наши родственники. Курша была центром лесных разработок. Там было несколько лесопилок, большие склады брусьев и досок, был клуб почти на тысячу мест, дома, постройки — все, разумеется, деревянное.

Пожар заметили накануне. 3 августа ветер потянул в сторону Курши, и появилась опасность… Через час стало ясно: надо немедленно уезжать. Подали узкоколейный поезд, груженный дровами, и на него спешно стали сажать детей и женщин. Кто-то не поспевал, кого-то ждали, кто-то бежал на поезд с охапкой имущества, ставили на платформы ящики с курами.

Мужчины не все садились — возникла мысль отстоять Куршу. Промедлили. Поезд уходил в момент, когда Курша вспыхнула, как спичечный коробок. С платформы я видела сзади ревущий огонь и закрыла руками глаза от ужаса.

Поезд тоже далеко не ушел. Огонь успел перерезать дорогу. Все горело: лес по сторонам от пути, шпалы, деревянные мостики. Загорелись дрова на платформах, и люди оказались на бегущем по рельсам костре.

Мой муж ехал кондуктором поезда. Когда паровоз зарылся носом на сгоревшем мосту, муж подбежал, подхватил меня под руки, заставил бежать вместе с ним. Кинулись сквозь огонь. У меня обгорели ноги, и не помню, каким уж образом очутилась я на сосне. Муж привязал меня ремнем к дереву, и я не упала. Потеряла сознанье, глядя, как от поезда остается только железный остов. Там в числе многих людей была моя мать, братья, две сестры и сноха…

В Курше спаслось считанное число людей.

Несколько человек догадались забежать в пруд, накрывшись мокрым одеялом. Мой отец спасся в картофельной борозде. Сгорело все. Горели даже срубы в колодцах.

В этот же день погибло несколько лесных деревушек, хуторов, сторожек, кордонов… Из Москвы приезжал Калинин — утешить людей. Но чем тут можно было утешить?»

Об этой драме в нашей газете я писал еще в 1969 году. С тех пор, услышав о пожаре в лесах, сразу вспоминал Куршу. Мещера с ее сосняками — пожароопасное место, не случайно у домов лесных деревень тут часто видишь каменные амбары — в них на лето переносится все, что может стать добычей огня.

Этим летом я случайно узнал: жив еще один свидетель пожара 36-го года. Понимая, ничего нового не услышим, мы с другом все же немедленно собрались в селение Голованово, связанное с миром лишь ниткой узкоколейной железной дороги. Добрый человек Сергей Александрович Новиков домчал нас в селение на дрезине. Сработанный им из старого мотоцикла и всякого рода железок, шустрый этот снаряд летел по лесной просеке птицей, пугая глухарей и лосей.

Не растеряв от тряски костей, благополучно мы прибыли в Голованово. Ираиду Кузьминичну Рунову тут знали асе. Ей 92 года. В 1936 году было ей двадцать лег. «С того августа живу, как будто побывала в аду». Старушка рассказывает то же самое, что я уже слышал от Анны Архиповны. Память рассказчицу подводит, и слух заставляет прикладывать к уху ладонь. Все ж выясняем: сгорело более тысячи человек. Спаслись немногие — те, кто в Курше бросился в пруд, и те, кто сумел добежать из поселка к овсяному полю. «Я думала, что умом тронусь — бежать от поезда пришлось через море огня. Кожа на подошвах скаталась в трубочки, как береста.

Увезли меня в числе двух десятков обожженных людей в Москву. Долго лечили. Жизнь спасли, но с ногами беда — вот уже семьдесят два года не расстаюсь с палочкой и далее огорода не путешествую. Я последняя, кто помнит ту страсть…»

Лесные пожары — бедствие страшное. Особенно в сосняках и особенно в августе, когда все в лесу сухое, как порох, когда над соснами держатся горючие испаренья.

Пожароопасных мест на земле много. У нас едва ли не каждый год горят леса у Читы, Мещера горела не раз, французские сосняки вблизи Средиземного моря часто горят. Страшные пожары случаются в Калифорнии. На тушенье огня бросают все силы. Во Франции 6 августа 1967 года при тушении лесного пожара погиб легендарный наш вертолетчик Юрий Гарнаев.

Тушить лесные пожары трудно и дорого. Пожары надо предупреждать. И для этого часто от нас требуется совсем немного — быть осторожными в лесу с огнем, особенно в апреле и августе. Человеческие драмы и фантастические убытки принести может незатоптанный окурок, не к месту разведенный костер. Курша взывает помнить об этом всегда.

Пожар в сосняках Южной Франции.

Ираиде Кузьминичне Руновой девяносто два года.

_{Фото из архива В. Пескова. 7 августа 2008 г.}

Глаз — одно из великих творений природы. Человек из мира, его окружающего, восемьдесят процентов информации получает, пользуясь зрением. Все остальные органы чувств важны, но мудрость призывает беречь в первую очередь око.

Огромное количество живых существ владеет зрением — люди, звери, птицы, рыбы, часть насекомых. Глаза у них имеют большое сходство, но есть и особенные. Посмотрите на муху, на стрекозу — в сравнении с телом глаза у них гигантские и в отличие от глаз крупных животных состоят из массы оптических элементов (у мухи их тысячи!). Это позволяет ей видеть пространство вокруг, потому-то муху трудно прихлопнуть.

У стрекоз же зренье настолько острое, что они ловят на лету комаров.

Почему у зрячего мира, как правило, пара глаз? Потому что, во-первых, орган этот исключительно важный — на всякий случай надо иметь резервный; а во-вторых, бинокулярное зрение — объемное, и оно помогает определить расстоянье до зрительного объекта. А это во многих случаях очень важно.

Сила зрения у животных разная. Лесному зверю трудно рассмотреть что-либо на расстоянии — перед ним стена из деревьев, выручают хорошее обонянье, хороший слух. Тем, кто живет на открытых пространствах, глаза помогают кормиться и вовремя видеть своих врагов. Самые большие глаза у страуса — шарик пинг-понга дает о них представленье. У многих животных глаза различают не только очертанья предметов, но также их цвет. «Палочки» на дне глаза видят все черно-белым, «колбочки» видят мир в красках. Ночью «колбочки» не работают, и потому глаза у животных, ведущих ночную жизнь, имеют лишь «палочки», а у тех, кто способен видеть в темноте почти полной, количество «палочек» так велико, что глаза у них очень большие, места для мышц, управляющих движением глаз, не остается. Пример самый близкий — совы. Стараясь что-нибудь как следует рассмотреть, они приседают, крутят головой в разные стороны. У хамелеонов глаза устроены так, что их жесткая коническая трубочка может быть повернута в любую сторону. У рака глаза на тычинках, это увеличивает обзор. У лягушек и крокодилов глаза наверху головы и выглядят как две шишки — не всплывая, животные видят, что происходит на поверхности воды и на берегу.

Поразительна зоркость глаз у птиц. Орел с высоты может увидеть мышь. Маленькая пичужка, бегая по траве, замечает крошечных насекомых. Ласточки на лету видят мошек. Зрение у голубей столь совершенно, что были попытки дрессировать птиц для конвейера, на котором надо было выявлять брак деталей, — человеческий глаз его заметить не может.

Есть у глаз диафрагма, известная нам по устройству объектива у фотографических камер. Отверстие диафрагмы сужается или, наоборот, расширяется в зависимости от светового потока. Вопреки распространенному мнению совы видят и днем, но зренье у них наиболее эффективно в сумерках. В полной же, «чернильной», темноте, руководствуясь слухом, мышь свободно может поймать только сова-сипуха. В Западной Европе, где обитает птица, ее зовут «монастырской совой» (любит селиться на колокольнях).

Животные знают, как важно жертву или врага сделать беспомощными, лишая их зренья — клюют их в глаза или поражают когтями. (Одного немецкого орнитолога сова лишила глаза, когда он попытался на дереве заглянуть в гнездо.) Был и у меня случай кошмарный. В смоленской деревне познакомился с семейной парой художников, у которых во дворе бродил с поврежденным крылом журавль. Я соблазнился, конечно, его поснимать. «А хотите, я отнесу Журку к пруду, в обстановку естественную?» — сказала хозяйка и, обхватив руками немаленькую птицу, пошла с ней к воде. И вдруг слышу тревожный вскрик. Журавль, которому объятия человека не очень понравились, мощным клювом ударил художницу в глаз. Не знаю, случайно или осознанно, ударил он клювом слегка раскрытым — одна ранка осталась над бровью, другая чуть ниже глаза. Я представил себе размеры беды, если б удар нанесен был иначе.

Взгляду животные придают исключительное значенье. Прямой взгляд в глаза ими воспринимается как вызов и может спровоцировать нападенье, иногда яростное. Затаившийся зверь или птица тебя могут и пропустить, полагая, что не замечены. Но встреча взглядов означает, что они обнаружены, и тут либо бегство, либо следует нападенье. Собаки счастливы видеть глаза друга-хозяина, но часто не выдерживают взгляда нового человека — отворачиваются либо рычат угрожающе, могут и покусать. Прямой взгляд сильного существа животных путает.

На крыльях у некоторых бабочек «нарисованы» крути, напоминающие глаза сов. Хищник, перед которым бабочка раскрыла крылья, пугается этих «глаз» и отступает, позволяя бабочке скрыться. Японцы, чтобы избежать столкновения самолетов с птицами, пробовали рисовать на боках летательных аппаратов большой выразительный глаз.

Теперь о глазах как зеркале чьей-то души. Ничто не расскажет о человеке так много, как его глаза. По ним можно узнать характер, состояние человека в эту минуту — радость, равнодушие, злобу, решительность или трусость, лукавство. Всего нельзя перечислить.

И глянем теперь на этого мужчину-орангутана. Во-первых, отметим вначале, что у него на сто процентов человеческие глаза. Мы чувствуем в них способность, силу, уравновешенность, внимание, ум. И можем легко представить эти глаза во гневе, ярости, можем прочесть в них усталость, любознательность или смущение — все как у людей. Глаза тут тоже можно считать зеркалом души.

В глазах — испуг, удивление, озадаченность.

Орангутан. Глаза у него такие же, как у людей.

_{Фото из архива В. Пескова. 14 августа 2008 г.}

Низкий поклон российскому огороду! В хорошие годы он радует нас обилием всего, что может дать человеку земля, а в годы лихие — спасает от голода…

Слова «сад», «огород» когда-то объединялись одним словом «сад» — то, что посажено и выращено, в отличие от того, что давала сама природа — лес, луга, болота. В России огородничество зачиналось в ярославской, московской, владимирской землях и постепенно распространилось, обогащаясь разнообразием овощей и древесных плодов. Лучшими огородниками считались жители окрестностей Ростова Великого. Тут на плодородной земле возле озера Неро выращивали кроме традиционных репы, капусты, лука, редьки, гороха и брюквы множество других овощей, «приучая» их к условиям нашего климата.

Как во всяком деле, садоводство и огородничество выявляли людей талантливых, целеустремленных и терпеливых в экспериментах и ожиданьях «ответного гласа» земли на неустанный труд. Были это почти всегда любознательные самоучки, например, Ефим Грачёв (два класса школьного образования), неизменно в XIX веке собиравший главные призы на овощных и садовых международных выставках. И где выращивал свои «экспонаты» — в черте Петербурга!

В этом же ряду — Иван Мичурин, пытливый садовод черноземной части России, создавший путем отдаленной гибридизации и тщательного отбора более трех сотен плодово-ягодных культур, продвигая их к северу от нынешнего Мичуринска.

Уместно назвать также мужика Даниила Бокарева из села Алексеевка Воронежской губернии. Ему мы обязаны подсолнечным маслом.

В Европу из Америки подсолнух пришел экзотическим цветком, украшавшим клумбы в усадьбах помещиков. Даниил Бокарев, заинтересовавшись подсолнухом, «попробовал на зуб» все, что было на виду у растения: яркие лепестки похожего на солнце соцветия, своеобразный стебель с похожей на нынешний пенопласт сердцевиной, лопушистые листья и, наконец, семечки. Из полотняного мешочка с подсушенными семенами подсолнуха под сильным нажимом потекло янтарное ароматное масло.

Даниил Бокарев сразу рискнул засеять подсолнухом почти весь огород, а через два года уже едва ли не каждый двор в Алексеевке производил подсолнечное масло, мгновенно завоевавшее рынок. Сегодня для всего мира некогда экзотический цветок стал важной масличной культурой.

Садоводам и огородникам мы обязаны многими сортами и богатыми урожаями разных овощей и плодов. Процесс их разнообразия, улучшения вкусовых качеств и урожайности там, где раньше они расти не могли, продолжается. Этим заняты научные учрежденья, но по-прежнему свою долю в этот процесс вносят энтузиасты на небольших участках земли около дома.

Один из них (Владимир Николаевич Морозов) живет на калужской земле в деревне Люблинка, стоящей в километре от знаменитой реки Угры.

Садоводами не рождаются, скорее страсть эта, как и многое в человеческой жизни, произрастает из детства. Калужанин Морозов помнит заросший, запущенный сад, где он выслеживал птиц и дивился: земля для всех растений в саду одинакова, но почему так много разных цветов и почему они по-разному пахнут, почему одни увядают рано, другие дразнят глаза, когда уже облетели листья с деревьев? Эти воспоминания детства, если условия жизни тому способствуют, прорастают в человеческом бытии той или другой профессией, увлечением, страстью. Так и случилось у калужанина, которому уже под восемьдесят, и ему есть что вспомнить.

Судьба нередко валит с ног человека в самом начале пути. Страстный любитель велосипеда Володя Морозов семнадцати лет упал вместе со своим «железным конем» и уже не только ездить, даже ходить мог только на костылях. Но каково это в семнадцать-то лет! Кататься? «Ни в коем случае!» — говорили врачи. А парень все же решился и сразу пошел на поправку, бросил костыли и снова — на велосипед, причем поставил задачу: ни от кого не отстать. Результат: выиграл гонку на двадцать километров, потом, после длительных тренировок, — на сто и шесть лет подряд был чемпионом Калужской области по велоспорту.

К тому, чем он теперь занимается, это имеет косвенное отношение, но сказать об этом важно: в характере человека окрепли настойчивость, терпение, вера в успех, трудолюбие.

К земле он подвинулся в годы, когда летом ездил на Угру жить в палатке и удить рыбу. Деревня Люблинка была рядом, и он купил тут домишко, чтобы иметь надежный якорь на любимой реке.

Как всякий рачительный человек, дом, двор и двадцать соток земли привел он в порядок — завел огород, насадил вокруг кустов и деревьев, укрепил боковины дорожек цветами, и усадьба стала притягательным местом для всех, сюда приезжающих. Люди приходили полюбоваться разнообразием знакомых и незнакомых растений. Все тут густо росло, было густо-зеленым, радовало глаз, давало плоды. Постепенно зараставший когда-то бурьяном огородишко превратился в маленький живописный ботанический сад. От хозяина в нем всегда можно было услышать что-нибудь интересное, тем более что под крышей жилища собрал он то, что деревня уже безвозвратно теряла: старые самовары, маслобойку, ступы, прялки, керосиновые лампы, деревянные вилы, свечные фонари, граммофон…

Но главной страстью нового жильца в Люблинке был все-таки сад-огород. В нем появились плоды, которыми не мог похвалиться на калужской земле никто, — виноград, туя, фундук, дальневосточный лимонник, крупные, отменного вкуса дыни, арбузы, больших величин помидоры.

Мичуриным Владимир Николаевич себя не считает. «То был ученый-экспериментатор, селекционер исключительного таланта. Я же место свое в саду и в огороде определяю как сортоиспытатель». Как понимать это слово?

Есть летчики-испытатели. Конструкторы создают летательный аппарат, но, прежде чем самолет пойдет в серийное производство, его возможности всесторонне проверяет пилот-испытатель. Испытания часто происходят с риском для жизни. И в результате машина либо бракуется (что случается редко), либо доводится, и начинается серийный выпуск ее.

Владимир Николаевич испытал десятки сортов яблонь, груш, слив, крыжовника, помидоров и жизнью, разумеется, не рисковал, но ему необходимо действовать с максимальным терпеньем (результаты для выводов появляются через пять-шесть лет). Надо увидеть, насколько растение требовательно к земле, климату, сколь велик с него урожай, вкусны ли его плоды. Заключенье Морозова — решающее для селекционеров, работающих в институтах и на сельскохозяйственных станциях, все они, зная дотошность и надежность испытателя, посылают для главной проверки нового сорта садовых и огородных растений ему. Со многими Владимир Николаевич дружит уже годами. Дело в том, что испытания тут проводятся на землях исключительно бедных. И если уж тут растение вошло в силу и дает ожидаемые результаты, то на черноземах оно приживется наверняка.

Есть у Владимира Николаевича свой небольшой питомник (все делает он только своими руками!). Тут в тесном строю тянутся к свету деревца-«дети» с привитыми на них новыми сортами груш, яблонь, слив, абрикосов. Прививку на выращенный из семени подвой испытатель делает в январе — феврале. А в апреле высаживает растения в грунт с биркой, на которой указано имя заказчика, пожелавшего иметь саженец того или другого сорта. В сентябре все заказчики приезжают к Морозову (часто издалека) и берут то, что выращено специально для них. Это в корне отличается от покупки саженцев с машины, когда часто покупается кот в мешке — вырастает в саду не то, что было названо продавцом. Много верных саженцев Морозову вырастить не под силу, предел — тысяча. Но зато все будут такими, какими их видят плодоносящими в саду у Морозова.

Репутация испытателя нарабатывалась годами. Друг многих селекционеров хорошо известен садоводам и огородникам-любителям. У Морозова сундучок разных почетных грамот победителя на многих выставках плодов и овощей, ему присвоено звание «Заслуженный работник сельского хозяйства», и он большой авторитет у любителей — садоводов и огородников. Книга отзывов посетителей «райского уголка» на Угре полна благодарностей.

На этом снимке мы видим Владимира Николаевича Морозова с тыквой рекордного для здешней земли веса — 44 килограмма. Умеет испытатель выращивать и помидоры в полтора килограмма весом, и арбузы в одиннадцать килограммов…

Земля всегда благодарно относится к тем, кто поливает растенья на ней не только водой, но и потом.

— Сорок четыре кило!

_{Фото автора. 4 сентября 2008 г.}

Из городка Кимры позвонил друг, охотовед Шуваев Валентин Николаевич. «Засентябрило. Журавли начали кучковаться. Приезжай — есть хорошее место для наблюдений».

Журавли перед отлетами на зимовку собираются в стаи на севере от Москвы на линии вблизи Кимр и Талдома. Тут они кормятся перед дальней дорогой и тренируют ставший на крыло молодняк. Условия подходящие — полевые равнины с открытым пространством, где безопасно держаться днем, и болота, где птицы ночуют.

Место для наблюдений мы выбрали на пространстве между деревнями Збынёвля, Тришиха, Наумово и Майково. Пункт наблюдения в самом центре полей представлял собою гору камней, оставленных ледником и собранных полеводами в кучу, заросшую бурьяном, бузиной, березками и крапивой.

С охотоведом Олегом Максименковым мы обвязались выше пояса ветками и сели в зарослях горки с надеждой, что с поля птицы нас не заметят.

Но мы, конечно, спугнули сторожкую стаю. Журавли отлетели с криком за лес, там покружились и минут на сорок исчезли. Но кормовые поля они не забыли. Над нами сначала пролетели четыре разведчика и, как видно, ничего опасного не заметив, вернулись к стае. Она из-за леса появилась на небольшой высоте, но села в стороне от нашей горы, однако бинокли подавали всю компанию прямо к глазам.

Журавли — птицы, всеми любимые по многим причинам. Они крупные, их видно в полете, и летят они интересно: клином или «веревочкой». И слышим мы их громкую, волнующую людей перекличку. Происходит это либо весной, когда, скажем словами поэта, «на крыльях несут тепло», теперь же их курлыканье — знак осени. Однажды в начальный день сентября шофер автобуса, шедшего в Москву с аэропорта «Быково», увидев пролетающих журавлей, остановился. «Выходите скорей. Полюбуйтесь…»

Это была минута для всех счастливая. Птицы, словно понимая к ним интерес, сделали полукруг и, на ходу перестраиваясь, растворились в осенней дымке. Кто-то вздохнул: «Уносят лето…» И все благодарили шофера — журавлей в наше время увидишь редко. Когда поехали, разговор в автобусе шел о птицах — почему их пролет с перекличкой так волнует, так привлекает вниманье? Вспомнили песни с образом журавлей. Я вспомнил умершего отца. Никогда в жизни не видел его плачущим, но песня о журавлях («И в том строю есть промежуток малый, быть может, это место для меня…») в последний год жизни заставляла отца смахнуть слезы.

Каждый день число их тут возрастает.

Иногда крик журавлем мы слышим, не видя птиц. Это бывает весной, когда журавлиные пары синхронным криком в два голоса подтверждают верность друг другу, верность вместе растить журавлят. Трубный «серебряный» звук где-нибудь у лесного болота заставляет остановиться и даже дыхание затаить.

«Торжествующим криком» назван этот дуэт знатоком журавлиной жизни. В бинокли с Олегом мы хорошо видим журавлиную стаю. В ней нетрудно различить семейные группы: мать, отец и дети-подростки — один или два. И при полете семьи держатся вместе. Родителям важно подкрепить инстинкты и обученье — надо знать молодежи, как взлетать и садиться при ветре, как находить свое место в полетной цепочке, как реагировать на крик журавля сторожа.

Брем назвал журавлей «благороднейшей птицей». Название верное. Стройные, на высоких ногах и с поднятой высоко над землей головой, журавли очень красивы. И повадки их привлекательны: не суетливы, степенны, исполнены достоинства. Их походка нетороплива, взлет не панический, но скорый. Широкие мощные крылья плавными взмахами несут их быстро, и непонятно, какая сила заставляет их соблюдать «походное построенье». В полете тело их вытянуто в струну — сзади линия ног, а голова на тонкой шее подобна брошенному копью. На земле журавли ведут себя компанейски — нередко танцуют или играют, кидая вверх палочки, пучки травы с комочком земли на корнях. И не просто кидают, но и ловят клювом эти «игрушки». Наблюдать журавлиные игры — редкое удовольствие.

Птицы эти во всем мастера — выносливые пешеходы и резвые бегуны, умеют хорошо плавать и лететь долго днем и ночами (есть снимки птиц на фоне полной луны). Зимуют наши журавли в Африке. Я видел их в Уганде, в верховьях Нила, на речных островах. Тут есть у них враг (крокодил), которого они хорошо знают и редко становятся его жертвой.

Журавли не боязливы (врагов в природе у них в наших местах практически нет). Но осторожны, людей боятся. Однако нет более привязанной к человеку птицы, ее смолоду воспитавшему. За Чеховым в Ялте ручной журавль ходил по пятам, «проявляя удивительную сообразительность».

Тут на поле за Кимрами журавли кормятся и приучают (тренируют) сеголетков к предстоящему дальнему путешествию. Они то и дело побуждают их, подавая пример, полететь. Все пространство, где они кочуют с места на место, представляет собою кормное и летное поле.

Желанный корм журавлей — зерна разных растений, предпочтительно злаковых (а любимое лакомство птиц — горох и зеленые чечевичные плети, унизанные стручками. Хорошо видно, как именно этот корм выискивают они у края овсяного поля). Время от времени журавли садятся на зеленеющий клевер. Но чаще всего мы видим их на свежей пахоте. Тут, мерно шагая по полю, они клюют червяков, жуков, кузнечиков, находят клубни и корни растений, не упустят мышь или ящерку, а в воде ловят лягушек и мелкую рыбу.

У стаи есть сторожа. Во время кормежки их дело все видеть и вовремя поднять тревогу пронзительным криком «кроон!». Стая при этом немедля взлетает. Но, обнаружив, что тревога вызвана проезжающим по проселку автомобилем, стая снова садится на поле. Собака, возле опушки хватающая коров за хвосты, помогая пастуху собрать стадо, журавлей нисколько не беспокоит, привыкли: «это не опасно». Нас в зарослях журавлиная стая не замечает. Мы рискуем даже время от времени разминать затекшие ноги, чуть шевелиться.

Число птиц ежедневно растет. Они покидают места, где гнездились, иногда одолевая немалые расстоянья. Новоприбывших компанейские птицы принимают приветливым хором. Среди журавлей пасутся стаи грачей, а пара воронов буквально у ног великанов что-то в пахоте ищет — терпимость с обеих сторон поразительная.

Старый и молодой журавли по соседству с гранами.

Первую школу полетов молодые журавли проходят вблизи от гнезда. Тут же «на большом сборе» их способность держаться на крыльях и быть выносливыми растет. Готовности лететь к месту зимовки тысячная армада птиц достигает к концу сентября. Но есть какая-то причина, заставляющая птиц не торопиться с отлетом. И наконец (часто уже в октябре) вдруг сразу птицы заполоняют собою небо и с трубными криками (в разных местах!) подымаются, иногда кружатся над полями, как бы прощаясь, и улетают. Какой сигнал и откуда они получают, что время лететь? Можно предположить: ждали попутного ветра. В миграции птиц фактор этот значительный. (Ветер в спину даже и для людей важен.) Возможно, попутные ветры помогают журавлям в короткое время с редкими остановками на кормежку и отдых достигать места зимовки на Ниле…

Пожелаем благороднейшим птицам, которых так мало осталось в природе, счастливой дороги.

_{Фото автора. 11 сентября 2008 г.}

Моя дочь сообщает из Пущина о житье-бытье кота Шурика. Голубоглазый богатырь этот был кем-то забыт или потерян при переезде и года два жил у помойки, получая то угощенья, то пинки выпивших мужиков.

Дочь принесла кота в дом на руках, и вот уже три года он живет припеваючи. Любит рыбу, овсянку, курагу. Мышей не ловит и не признает. Но врожденную страсть охотника сохранил и приспособился терпеливыми ожиданьями подкарауливать на балконе галок и голубей. Охоту Шурик довел до виртуозного совершенства. Подражая звукам любознательных ротозеев, он научился подманивать их на расстоянье прыжка. Последняя жертва его — галчонок. Кот добычу не ест. Ему важно птицу поймать, поиграть с ней и принести в подарок хозяйке. На этот раз галчонок истошно орал и на помощь привлек где-то близко сидевших родителей. Они, прилетев на балкон, были полны решимости «отшуметь» отпрыска.

Озадаченный Шурик добычу из когтей выпустил, и галчонок, слегка помятый, обрел свободу. Попытки отучить кота от балконной охоты ни к чему не приводят. Врожденная страсть неодолима.

Но вообще-то «на этажах» охотничий инстинкт часто у кошек гаснет. У моих друзей на Камчатке кот любит есть рыбу и совершенно не обращает внимания на мышей. Дело дошло до того, что обедают вместе — мышь лакает из блюдечка молоко, а кот рядом ест рыбу. Но, попадая в среду, где есть возможность охоты, кошки становятся завзятыми хищниками.

«Если увеличить моего мышелова до размеров тигра — корову сожрет», — говорил мне знакомый лесник о живущем на его кордоне коте.

Врожденная страсть к охоте у кошек, обитающих в лесном доме, обостряет чутье и зрение, готовность преследовать все, что можно поймать.

Некоторые коты повадками привлекают к себе вниманье особое. Я писал как-то о житии кота Марлока на биостанции в тверских лесах.

В кошачьем мире это была заметная личность. Кот жил, что называется, на два дома. Охотился в лесу, а в доме ждал, когда подоят корову, чтобы напиться молока, непременно парного — другим брезговал.

Сам Марлок в лесу никого не щадил — ловил мышей, птиц, зайчат. И имелась у него, кроме охоты, еще одна страсть. Был он, как сейчас говорят, сексуальным разбойником. Кошек в маленьком лесном поселении не было, и Марлок время от времени уходил искать радость в соседние деревни Косилово, Некрашево, Плосково. Ходил не по дорогам, а напрямик лесом. Волки, еноты, лисы его не страшили — в любой момент мог он спастись на дереве. Страшен был только филин, но эта большая сова везде редкость, да, возможно, кот ничего о филинах и не знал.

Из любовных похождений Марлок возвращался с изодранной мордой дней через десять — пятнадцать. Залезал на чердак отдыхать и спал, как львы в Африке, семнадцать-восемнадцать часов. Что было у Марлока в деревнях, можно было только догадываться. Но однажды пришли на базу деревенские мужики жаловаться на кота. «Сергеич, мы тебя уважаем, — сказали они хозяину мышелова. — Но коту надо дать укорот, иначе придется его застрелить».

Выяснилось: во время отлучек Марлок в деревнях терроризировал все поголовье котов — рвал им уши, выдирал глаза и постепенно вынудил соплеменников прятаться, как только они узнавали: пришел!

И состоялся суд над Марлоком. Свозили его к ветеринару, и тот сделал все, что предписано было Марлоку судьбой. Стать, сила, охотничья страсть — все осталось, но совершенно исчезло желание посещать населенные пункты…

В этом апреле я заглянул к другу в тверские леса. Первым, кто встретил меня, был Марлок — спокойный, уравновешенный, слегка постаревший. «Да, — сказал хозяин дома, — возраст мало кого украшает. Но вкус к жизни Марлок сохранил. Стал дружелюбен с собаками. А недавно заезжали к нам мимоходом друзья. В машине у них оказался котенок. Надо было видеть, с каким стараньем ловил Марлок для гостя мышей. И пристрастился старик к рыбалке. Сядет сзади меня и с поплавка глаз не сводит — понимает, что это значит, когда поплавок начинает плясать на воде. Это хорошее утешение бывшему донжуану».

Кошки дичают быстро. На Мещере староверу отцу Алимпию, живущему в лесном скиту, друзья подарили для спасенья от одиночества кота-баловня, выраставшего на хороших харчах и много ездившего с хозяевами в автомобиле и летавшего на самолете. Звали кота Васильком. Довольствие в скиту было у кота скромное, постное. Эта еда ему не понравилась, и кот немедленно взял судьбу в свои лапы. Спустя месяц городской неженка превратился из Василька в страшного Василиска — грозу всего живого в лесу. Ловил не только пташек, но даже и крупных для него рябчиков, одолевал зайцев.

Принести в зубах такую добычу было Васильку не по силам. Стал он зайцев, упираясь, волоком доставлять в скит.

Героическим делом для кота оказалась ловля змей. Он бесстрашно их умертвлял и с удовольствием ел. Иногда, сытый, приносил добычу домой. Нередко змея еще шевелилась, и Василёк забавлялся с нею игрой. Не ясно, был ли он невосприимчив к яду или ловкость помогала ему избегать змеиных укусов, но ловля гадюк и ужей, кажется, доставляла коту наибольшее удовольствие.

Мы с другом, проезжая этой весной по мещерским лесам, решили заехать в скит старовера — сфотографировать кота-змеелова. Но, наводя справки, узнали: сгинул где-то в лесу Василёк. Отшельник считает, что верного друга его украли. Но это сомнительно — кому придет в голову забираться в мещерские дебри и красть кота. Скорее всего, «маленький тигр» сложил свою буйную голову, встретив охотника посильнее себя. Это мог быть филин. А может, с ружьем человек: кот-разбойник в лесу — существо нетерпимое.

А этот вот хмурый нелюдимый котяра «квартирует» у таежной отшельницы Агафьи Лыковой. Семья староверов бедствовала без кошек — бурундуки и мыши опустошали посевы ржи и гороха. Первая просьба к геологам о помощи была такая: одарите солью и привезите ради бога кошек. Привезли на лодке сразу то и другое.

Грозный жилец усадьбы Агафьи Лыковой.

Я познакомился с Лыковыми, когда в усадьбе кошек было уже полдюжины. С грызунами они расправились скоро, а потом наступил для кошек «великий пост»: еда с огорода — картошка, горох и репа — мышеловам не подходила. И стали они похожи на слежавшиеся валенки. Кое-что добывали кошки в тайге, но заботы о котятах удерживали их возле избы. Кот же с таким житьем мириться не захотел и подался в тайгу. Белки, рябчики, мыши и содержимое птичьих гнезд — все было доступно мрачному хищнику, появлявшемуся у избы только с приходом зимы, да еще на свидания с кошками. От людей он отвык и особо страшился любого нового человека.

Мне труда стоило сделать снимок этого дикаря. Помогла банка мясных консервов, к которой добраться можно было только по специально положенному шесту.

Дичающих летом кошек в лесу встречаешь нередко. Ведут они себя, как бандиты. Но на пороге зимы нрав их меняется, возвращаются к человеческому жилью. «Выпадет первый снежок, и они тут как тут — голов семь-восемь сбиваются на кордоне. Забираются на чердак, лезут на сеновал, таятся в сарае. Однажды через трубу прямо в кастрюлю одна угодила», — так курский лесник жаловался на кошек. Я попросил припомнить хоть один случай, чтобы кошка осталась в лесу на зиму. «Что вы! Не выживет!» — был ответ.

Но вот удивительный случай: кошка перетерпела зиму в лесу, причем не мягкую зиму и снежную. В Окском заповеднике при учете зверей по следам обратили вниманье на странные отпечатки лапок. Гадали: кто бы мог быть? Странный след встречался еще не раз, но никто не подумал, что это кошка.

Ее увидели в половодье. Весной леса у Оки заливаются на громадных пространствах. И лишь «горы» остаются сухими. Горами зовут тут маленькие незатопляемые островки суши. На одних спасаются зайцы, еноты, лисы, на других токуют тетерева. Тимошкина Грива — как раз такой островок. Орнитологи заповедника загодя поставили на «горе» шалаш и очень надеялись понаблюдать из него токовище. Но тетерева почему-то на остров не опускались. Что-то мешало тетеревиным свадьбам. Стали оглядывать островок и обнаружили кошку.

Утром мы сговорились посетить Тимошкину Гриву. Это была полоска суши с желтой прошлогодней травой и соломенным шалашом. Крутом в воде — ветлы, дубы и липы. Взлетели с деревьев тетерева. А где же тот, кто мешает нм токовать на земле? Оглядели остров, оглядели шалаш.

Никого. Еще раз прошлись по суше. Чудеса в решете! Исчезла куда-то кошка. Пожимая плечами, уже направились к лодке, как вдруг у самой воды под наклоненным пучком прошлогодней травы мы увидели кончик хвоста. Он чуть подрагивал. Поняв, что ее обнаружили, кошка пулей метнулась поперек суши, кинулась в воду, поплыла и уже с дерева глянула желтыми злыми глазами. Это был пушистый темно-серого цвета зверь, одичавший в лесу совершенно.

Мы поискали на острове перья и не нашли. Видимо, пищей зимой и теперь, в половодье, служили домашнему дикарю мыши. Это обстоятельство смягчило приговор, который обычно выносят одичавшим собакам и кошкам. Да и жалко терпящего бедствие. Потоптавшись, решили кошку не трогать. Это был маленький мимолетный конфликт чувства и долга, которые часто борются в человеке.

_{Фото автора. 2 октября 2008 г.}

У впаденья одной реки в другую на карте часто увидишь город или хотя бы небольшое селенье. Когда-то дорог не было — «ходили» водою. А узкие длинные междуречья часто рождают особую среду для жизни, иногда даже цивилизацию — вспомним Месопотамию между Евфратом и Тигром.

Особый мир жизни за тысячи лет сложился меж Волгой и левым ее рукавом Ахтубой. Строго говоря, Ахтуба — часть Волги, но есть у нее «автономия» — вытекая из Волги, река самостоятельно впадает в Каспий и кое-чем отличается от материнского русла. А пространство между рек где широкое — более тридцати километров, где узкое — шесть километров.

На карте все междуречье в голубых «оспинах» — кружочки и червячки водоемов. Названья их разные: ерики (некрупные речки), озера, бочаги, баклуши, лиманы, рукава, прорвы, старицы, ямы. Глубина разная. В одних дна не достать, другие промерзают до дна или случается в них замор рыбы.

Опережая эту беду, осенью рыбу выгребают бредешками, а зимою из-подо льда — сачками.

Я не в первый раз в этих местах, но хотелось не коротким набегом на все поглядеть. И вот с саранским другом Анатолием Яковлевичем Митронькиным, снарядившим «козла» лебедкой, множеством приспособлений для бездорожья и даже окрашенного в камуфляж, мы отважно выбираемся в междуречье с местным названием Займище.

Развернув карту, сразу поняли: без проводника заплутаем в первый же день, и попросили помощи у главы лесного ведомства в Волгограде Валерия Васильевича Юрченко. Он сразу сказал: «Поможем!» (Публичное спасибо Валерию Васильевичу. Проводником приставил он к нам лесничего Сергея Спицына — надежного полевика, знатока Займища, да еще и со своим вездеходом.)

По междуречью вниз к астраханским землям прямую дорогу проложить невозможно — все время надо объезжать водоемы. Кое-где переезжали мосты или ехали прямо по неглубокой воде. Скажем сразу: благодаря Сергею нигде ни разу мы не застряли. Но где-то, кажется, на четвертый день уперлись в реку шириною с Оку, текущую из Волги в Ахтубу поперек Займища. Это заставило выбираться из поймы в жесткую сухую полупустыню, увидев которую междуречье воспринимаешь оазисом, сверкающим зеленью и блестками синей воды. Обрамляя его на западной стороне, Волга течет рекой величавой, Ахтуба на восточной окраине поймы манит уютом-теченье небыстрое, берега опушены ветлами, тополями, травой и местами непролазным кустарником.

Вековая ритмичность разливов и высыхание Займища летом сейчас нарушается непредсказуемыми спусками воды у плотины Волгоградской электростанции — воды то много, то критически мало. Это сильно вредит нерестилищам рыб и осложняет все налаженное веками хозяйство поймы.

Снасть для мелкой воды.

Местами дорога идет по воде.

От города Волжского до дельты Волги у Каспия Займище тянется на четыреста с лишком километров. Пейзаж по мере продвиженья на юг меняется. Сначала дороги петляют в разреженном, а местами и непролазном лесу среди ив, тополей и ясеней, тяготеющих к водам, а на гривах — между дубами. Они не теснятся, кроны округлены, стволы необхватные, среди них попадаются дерева-ветераны возрастом лет за триста. К одному из них в поселенье Дубовка (за чертой Займища) мы съездили специально. Этому памятнику природы, считают, больше четырехсот лет.

Дубы, где цепью, где островками, тянутся по гривам Займища к югу. На некоторых с сухими вершинами видишь тяжелые шапки гнезд орланов — птиц, не покидающих Займище и зимой. Но постепенно дубравы редеют, уступая место фантастической толщины тополям и таким же могучим ивам.

Воды Волги и Ахтубы объединяются не только во время весенних разливов. Подземные их горизонты общие. В половодье они, фильтруясь, опускаются вниз, а летом выходят из-под земли на поверхность, образуя в Займище водные кружева. Когда едешь по пойме, иногда трудно сказать, чет больше — воды или суши.

Уже на астраханской земле от лесов на севере Займища остаются лишь островки или даже отдельные дерева (один проценте небольшим территории). Это почти всегда ивы и тополя. И шуршат в этих краях на ветру, скрывая все живое, тростники, камыши, жесткие травы и рано желтеющие стебли чакана (в других местах его называют рогозом).

Людские селения тут нечасты. Они тоже стоят на гривах где точками, где тянутся цепью улиц и хуторов. (Селенье Грачи, нам сказали, вытянуто по гриве на двадцать пять километров.)

К осени от одного селенья к другому ходят и ездят посуху. А во время большого разлива, подобно мещерскому на Оке, сообщение только на лодках. И они, конечно, есть в каждом дворе.

Жили тут всегда рыбой, арбузами, помидорами. Все шло кверху по Волге на баржах. Сегодня все это умерло — с разрушением колхозов арбузы и помидоры растят только для себя. (Во время ночлега в Грачах хозяйка дома показала нам сотни четыре закатанных банок с овощами и плодами из сада.)

Спасает всех сейчас скотоводство. В некоторых дворах до трех десятков коров, много овец и свиней. Свиней и коров пускают на лето в Займище без присмотра, а осенью собирают по меткам в ушах.

Немалую дань в травяных джунглях платят люди волкам. Извести их тут невозможно, и волки стали до крайности наглыми. В тех же Грачах в одном из загонов за три дня до нашего приезда стая волков положила за ночь сто тридцать овец, ни одной не поживившись. («Молодежь обучали разбою», — сказал нам лесник Владимир Васильевич Самарский.)

А свиньи беспечно пасутся в камышах Займища. У этих кровная дружба с многочисленными тут кабанами. От этого свиньи почти везде пегие и темно-серые, что свидетельствует о вольных отношениях с любвеобильными дикарями.

Большая проблема в селениях с топливом. Газ сюда не протянешь. Уголь дорог. Топили всегда древесиной, но ее тут мало — у лесхозов на счету каждый усыхающий дуб. «Тысяча рубликов за кубометр», — сказала нам бабушка на каком-то безвестном хуторе. А веселый Владимир Василич в Грачах рассказал: «Народ навострился сухие дубы поджигать, чтобы растащить сучья, когда дерево упадет. Пресекаем подобный промысел. Я придумал маскировать доски с гвоздями возле дубов. На одну из них в потемках наехал братан на «козле» — три года не разговаривали…»

Это вводное слово о Займище. Рассказ о нем будет в нескольких наших «Окнах».

Ахтуба

Название Ахтуба явно восточное, и, наверное, слово что-нибудь значит. Из Займища на левый восточный берег Ахтубы мы проехали по шаткому и скрипучему мосту на понтонах, потом ехали по прибрежному редколесью, наконец, дорога нырнула в плотные заросли, и мы увидели реку. После текущей в ту же сторону в шести километрах Волги Ахтуба показалась уже Москвы-реки. Показалось даже, что умелый спиннингист может забросить блесну на другой берег. Река была приветливой и уютной, я подумал: все же не зря рыболовы в Москве говорят с уважением: «Ахтуба, Ахтуба…» Некоторые ездят сюда уже многие лета, другие узнали реку недавно, и Ахтуба стала для фанатов рыбалки чем-то вроде Канарских островов для туристов лет десять назад.

Я Ахтубу видел вблизи Каспия одиннадцать лет назад и вполне разделял тогда восторги в разговорах о текущей в полупустыне реке. С высокого левого берега вода и мощная зелень возле нее были оазисом на выжженной солнцем равнине. Главное же было в том, что Ахтуба слыла рекой рыбной — на моих глазах доставали из нее попавших на удочку сазанов ошеломляюще крупных. (Одного на двенадцать с лишком килограммов вынул и я, обычно вполне довольный плотвою с ладонь.) В рассказах о здешней рыбалке упоминались трехметровые сомы весом в сто пятьдесят килограммов. Эти чудовища будто бы хватали собак, пожелавших при жаре в сорок два градуса в Ахтубе охладиться.

Некоторые из фанатов рыбалки жили тут, превращаясь по цвету кожи в «афроамериканцев». Этот люд научился сохранять рыбу в жару, помещая ее подсоленной в ямы, выстланные пластиком. Потом ее вялили и коптили.

На год хватало рассказов о щедрой «дочери Волги». Называли в рассказах пенсионеров, которых смерть настигала в момент борьбы с не хотевшей погибать рыбой, известны тут бабушки-рыболовы и молодухи, умевшие не только хозяйствовать у костра, но и ловившие рыбу ничуть не хуже мужчин.

На хуторе Глухом нам показали могилу почившего в этих местах почтенных лет рыболова Михаила Николаевича Харьковского по прозвищу Циклоп. Он был зрячим на один глаз, но никто лучше его не ловил в здешних водах сомов. Неизвестно откуда приехав, старик жил один, добывая средства на жизнь рыбалкой.

Сомы ловились в Волге лучше, чем в Ахтубе, и дед плавал на волжский остров. В ноябре перед ледоставом плоскодонку его опрокинуло ветреными волнами. Старик выплыл на сушу, но погиб мокрый, от холода.

Все это мы знали до того, как бросить якорь на Ахтубе. И, разбивая лагерь, увидели прибитую на старый тополь картонку со словами к нам, приехавшим на обжитое место: «Мужики, ловится только плотва и густёрка» (мелкая, плоская, как фанера, рыбешка, похожая на леща). Забросив удочки, мы убедились в правдивости оставленного посланья. На сковородку рыбы мы все-таки наловили и легли спать, памятуя о мудрости: утро вечера мудренее.

Зарею утренней Ахтуба нас одарила таким же уловом, как и вечерняя. Похлебав ушицу, надули мы лодку и отправились «инспектировать» реку.

В полукилометре Ахтуба, как мухами, была обсижена надувными, как наша, лодками. Догадались: там яма, сазанов и сомов, ясное дело, таскают там. Увы, как везде, неразговорчивые рыболовы показали садки с уловом, лишь чуть превышавшим наш, — плотвицы, окуни, густера.

Момент надежды.

Вблизи ямы был натянут канат через реку, вдоль которого три раза по часу в сутки ходил паромчик по виду времен царя Ивана, покорявшего Астрахань. Железным крючком паромщик цеплял канат, и на ручной тяге скрипучий металлический короб перетаскивал на хутор в Займище гостя с его «Жигулями» или местного пастуха с осликом и собакой. Памятуя, что паромщик — лучшее справочное бюро на реке, мы подплыли с ним поболтать. Житель хутора Клоково Николай Федорович Савин улыбнулся нашим расспросам: «Было. Все было, да сплыло. Я вот даже удочки на реку не беру — веселей в бочаге Займища поймать «душмана» (помесь карася с сазаном) — рыба некрупная и, как говорят, «не спортивная», но вкусная».

Полчаса говорили мы с Николаем Федоровичем. По его мненью, и в Волге, и в Ахтубе рыбы в последние годы уменьшилось больше чем в половину. Причина: бесконтрольная ловля всеми возможными средствами и в несколько раз за последнее время выросшее число приезжих удильщиков. Ахтуба сделалась «модною речкой» и стала жертвой своей популярности. Рыбу не только вылавливают, но и пугают ревом моторных лодок и всяких летающих по водам новинок, в частности, скользящими по поверхности «мотоциклами». Некогда тихая и уютная Ахтуба стала шумной, полной всяческой суеты.

А рыба шума не любит. Масса приезжих тонкостей ужения рыбы не знает и, посидев две-три зари на воде, бросает удочки, берется за сеть и «просто тут на воде отдыхает», делая реку еще более шумной.

Прибавим к этому обилие всякого рода кемпингов, пансионатов, «домов рыбака» и приютов ценою в две тысячи за день. В них все городские удобства и, кроме того, естественно, ресторан, костер, где можно самому приготовить уху.

Не поймал рыбы — беда небольшая, тебе за особую плату доставят любую, вплоть до стерлядки и осетров. Для этого есть люди, знающие места, где ловить, способы ловли, и добрые отношения с теми, кто обязан следить за порядком на водах. Похлебав янтарной ушицы, можно порезвиться на «мотоциклах», ревущих на воде, как взлетающий самолет.

Те же, кто ехал сюда за тишиною и с тайной надеждой поймать матерого сазана, отведав густеры и плотвы, оставляют записку на месте лагеря вроде той, что «порадовала» нас, когда мы бросили якорь на насиженном месте у Ахтубы.

Наш интерес к рыбе кончался желаньем поймать на уху, но интерес к месту, где мы оказались, не истощался. Почти прямо против нашего лагеря начиналась прорва, соединявшая Волгу и Ахтубу. В нее нашу лодку мы и направили. Напор воды из Волги направлен был в Ахтубу, и по руслу, промытому невесть когда весенними паводками, Ахтуба получает подпитку реки-матери.

Когда-то здесь ловили такую рыбу, а теперь — все больше плотву.

Берег по левую руку от лодки был обрывистым и высоким. Размытая водой глина вскрывала корни деревьев, свисавших к воде веревками. Ивы и тополя каждый год падают в реку, и надо было плыть осторожно, чтобы не напороться на топляки. На торчавших из воды сучьях сидели чайки, оттеняя белизной оперенья монашеский вид баклана, залетевшего сюда с низовий Займища. Пролетела, на мгновение перекрыв солнце, парочка лебедей, и, чиркая по воде крыльями, низкой и плотной стаей пролетели на Волгу утки. В зеленом распадке берега паслись три лошади с жеребенком, а на горке скучал неведомо как попавший сюда осел — мечта многих владельцев кемпингов и приютов.

А берег справа был низким, на нем, как на Ахтубе, кучками теснились автомобили, палатки, блестели на воде надувные лодки и все те же рвущие тишину «мотоциклы». Синел под деревьями вечерний дымок от костров, лаяла где-то собака. Приглушив мотор, спросили сидевшего на топляке рыбака: «Каков улов?» Ответ был без радости: «Густера и пара лещей…»

И вот мы на Волге. На окрашенной зарею воде маячила одинокая лодка, и шел из Астрахани катеришко. Летал над водой орлан, высматривая у края течения снулую рыбу. Мы развернулись и минут через десять были у лагеря, где Сергей, готовясь варить уху, чистил обещанный нам запиской улов.

Нагретое место

На озерах и реках, где ловят рыбу, сразу увидишь вытертое штанами место, где сидели удильщики. Называется место сижа и манит именно тут размотать удочки и попробовать счастья.

На Ахтубе слово «сижа» не вспоминается — у воды видишь стойбище с большим кострищем, с рогульками для котла над огнем, видишь следы автомобиля, войлоком свалявшееся сено, служившее периной в палатке, и множество разных других примет временного житья.

На выбранном нами месте в коре старого тополя я обнаружил воткнутые разных размеров крючки, иногда с куском лески, и гвозди, на которые, видимо, вешали разные разности. Между двух тополей, подобно перекладине турника, темнела труба — удобно вешать штаны для просушки, котел, рюкзак с едою, чтобы мыши в него не лезли, умывальник, сделанный из пластиковой бутылки. Труба-вешалка вросла в державшие ее тополя подобно колоколу, который в толстовской Ясной Поляне обтек, почти поглотил старый дуб.

Мы всем, что было тут на виду, по-хозяйски распорядились и сразу же из сухого ствола поваленного бурей вяза напилили чурбачков для костра и сидений возле него. Уже у огня весело обсуждали записку-послание насчет рыбы, оставленную теми, кто жил тут, видимо, до 1 сентября. Предсказанье подтвердила глубокая аккуратная яма под крайним тополем. В таких «холодильниках», выложенных пластиком, несколько дней хранят подсоленную рыбу, прежде чем вялить ее и коптить. На этот раз яма была полна сухих листьев — рыба в ней летом ни разу не побывала.

Утреннее ужение подтвердило — чуда не будет, но весь улов сковородка все-таки не вместила. И тут кстати к нам пожаловал неизвестно откуда неожиданный гость — рыжий, со шкодливой мордой совершенно небоязливый кот. Он потерся боком о резиновый сапог Сергея, явно желая к себе вниманья. Зная страсть кошек к рыбе, мы поднесли гостю самую крупную из только что пойманных. Кот, скособочась, отъел у плотвы голову и вопросительно поглядел на нашу компанию — нет ли чего еще?

Рыба коту явно приелась. Запасливый Анатолий Яковлевич налил в железную плошку молока из пакета, и кот, захлебываясь от удовольствия, мгновенно посуду опорожнит и, облизываясь, стал тереться теперь о сапог кормильца, явно прося добавки.

Это был одичавший тут, у Ахтубы, иждивенец, находивший друзей на каждой стоянке, и ничего не боялся — давал себя гладить, щекотать за ушами. Шуршавшие в сухих листьях мыши заставляли кота навострить уши, но охотиться, находясь на надежном содержании рыболовов, он явно ленился. На нашем стойбище кот появлялся раза четыре, с интересом наблюдая за возней у костра, благосклонно, но без восторгов принимал дань и, поправив щетину усов, исчезал.

Дневными гостями были тут еще козы и шершни. Козы появились черной, рогатой, бесцеремонной тучей и с любопытством стали исследовать все вокруг. Зеленый корм был рядом, но отважное воинство во главе с бородатым козлом рассматривало мою фигуру возле костра. «Чем же вас угостить?» Счастливые мысли человека иногда посещают.

Я вспомнил: все травоядные никогда не отказываются от соли, и решил устроить козам необычное угощенье. Эти бестии нередко едят бумагу, обдирая с заборов афиши и разжевывая окурки. Я вынул из рюкзака пакеты, завернутые в газеты.

Расправив бумагу, обрызгал ее водой изо рта, как это делают, когда орудуют утюгом, потом обсыпал бумагу солью и как скатерть-самобранку разложил возле автомобиля. Надо было видеть, с какой жадностью соленую газету стал поглощать козел-предводитель.

Кусочек «соленья» достался также какой-то смелой козе. И вот уже все стадо заинтересованно теснилось возле машины. Пришлось пустить в ход еще три газетных листа. Но всем все равно не хватило, и мне пришлось выразительно объяснить стаду: все, угощение кончилось! Козы поняли, что означает хворостина в моей руке, и, теснясь, удалились.

А что касается шершней, то с ними надо было вести себя осторожно. Минувшее «косолапое» лето было в чем-то благоприятным для размножения этих крупных и опасно ядовитых созданий. В наш лагерь они совершили только разведывательный прилет и. не найдя ничего интересного, подались к дубам, где в дырках от выпавших сучьев были у шершней гнезда.

Оса обычная, если ее вместе с арбузом занести в рот, приятных воспоминаний о себе не оставит. Но если быть аккуратным, соседство ос за столом вполне терпимо, даже и интересно. Они с удовольствием грызли сырую рыбу, но больше всего собралось их возле арбуза. Увлекшись съемкой этих нахлебников, я устроил столовку в металлической ложке. Потеряв доступ к арбузу, прикрытому пленкой, осы садились на треугольную пирамидку арбузной мякоти, и я снимал их по очереди. «Фотомодели…» — сказал Анатолий Яковлевич, наблюдая этот процесс.

Место «клевое», но клев был неважный.

Давнишняя вешалка.

Наши гости.

И было еще два гостя у нашего стойбища. Первый появился при лунном свете. Мои друзья «ловили сома» в потемках, а я сидел у костра сторожем и вдруг увидел большую птицу, бесшумно перелетевшую реку и севшую на сухую верхушку тополя. По силуэту на фоне неба определил: филин. И замер, размышляя, что могло тут привлечь повсюду редкую птицу? Филин сидел недолго. На широких крыльях он покинул, возможно, любимую для него присаду, под которой ловил мышей, и скрылся в ночи.

А на другой день мы с Сергеем укатили на озеро Баскунчак (час езды от костра), где добывается соль (об этом рассказ особый), а когда в потемках вернулись к реке, Анатолий Яковлевич, употребляя слово «шершень», рассказал еще об одном госте. К нашему табору на моторной лодке пришвартовался гаишник, но водный. Стал он внимательно искать недостатки в нашем хозяйстве. «Есть ли спасательные плав-средства? Где остальные члены команды? Лодка зарегистрирована, номера есть, а почему на надувном боку лодки они не нарисованы?» Анатолий Яковлевич, человек немногословный, внимательно выслушав гостя, достал из бумажника сиреневого цвета денежку и дал ее вопрошавшему со словами: «Только уплывайте отсюда возможно быстрее. Впрочем, на стоянке рядом у полковника ФСБ тоже номера на надувной лодке не нарисованы. Рискнете перекинуться словом?» На это «шершень», не отвечая, немедля дал деру.

Не рыбным было наше сидение на годами нагретом месте. И все же три дня, проведенные тут, вспоминаются с благодарностью. Вспоминаются странные гости, луна с отраженьем в воде, скрип паромчика на переправе, подъезды машин с искателями места для лагеря, темнота над высохшей за лето полупустыней и первые весточки осени — плывущие по воде желтые листья.

_{Фото автора. 9, 23, 30 октября 2008 г.}

В разговоре со стариком Лыковым, прожившим с семьей в сибирской тайге тридцать два года в полной изоляции от людей, я, помню, спросил: «Карп Осипович, а что в житье вашем было наиболее трудным?» Не подумав даже секунды, старик ответил: «Хлебать без соли».

Что соль в жизни людей всегда была важным продуктом, подтверждают пословицы, поговорки, ритуалы приема гостей. Важным из них подносят символы гостеприимства — хлеб и соль. Если кого-то приняли плохо, говорят: «Ушел несолоно хлебавши».

В еде соли много не требуется — только в меру: «Недосол — на столе, пересол — на спине». Это знают каждый повар и каждая хозяйка дома.

Без соли многие блюда непереносимо безвкусны — вспомним борщи, картошку, помидоры, рыбу. Заурядный огородный овощ — огурец, умело посоленный на зиму, становится деликатесом. Загляните на нынешний рынок — соленые огурцы в три раза дороже бананов.

Сейчас можно услышать, что соль — это всего лишь консервант и вкусовая приправа к пище. Да, избыток соли вредит организму, но как остро чувствителен ее недостаток! Лучше всего это видно на поведении травоядных животных.

Позапрошлым летом, добравшись в заповедный лес, не знавший рубок, мы сели перекусить за стол, сооруженный устроителями заповедника. В нем была странная дырка. «Зайцы выгрызли», — объяснили мне лесоводы. Выгрызли потому, что на этом месте стояла солонка, кое-что из нее просыпалось, и сделались лакомством для зайцев просоленные доски стола.

В природе соль встречается не везде. Северные олени лижут соленую воду у края моря, а зимой сломя голову бегут к пастуху, остановившемуся помочиться, и жадно глотают желтый снежок. В африканской Кении есть заповедный приют с названом «Тритопс» («На вершине дерева»). Сюда на ночь привозят туристов и размещают в гостинице, отвечающей своему названью. Сверху при свете прожекторов люди наблюдают, как стадами и в одиночку приходят (часто издалека!) травоядные животные полизать соленой земли.

Люди в первые тысячи лет обитания на земле также отыскивали солоноватую землю. Постепенно соль стала важнейшим продуктом продажи, обмена. В Аравийской пустыне до сих пор бедуины водят караваны верблюдов, груженные серыми плоскими плитами соли. Появление каравана на торжище — радостное событие.

В Африке соль осаждается из воды, «выпитой» солнцем. У нас на Севере важный продукт получали, выпаривая соленую воду в соляных варницах. Названия городов Соликамск и Сольвычегодск — это память о производстве тут соли. Знаменитые Соловки были когда-то безлюдными островами на Белом море. Хлеба на каменистой земле не родились. Первые добровольные поселенцы на островах — монахи — начинали монастырское хозяйство с соляных варниц, число которых постепенно достигло пятидесяти с лишним. На соль выменивали зерно и все необходимое. Название обители Соловки, скорее всего, связано с солью.

Современная добыча соли — хорошо оснащенное машинами производство. Добычу каменной соли под землею на шахтах в Артёмовске я видел и поразился толщине соляного пласта. Пещера в нем, полная механизмов, была едва ли не выше внутренностей любого собора. Люди в ней виделись муравьями.

В дельте Роны во Франции я видел горы соли, сверкавшей под южным солнцем сильнее, чем снег на вершинах Альпийских гор. Это была соль из «выпитых» солнцем с разлитых площадей («карт») морской воды. Наш Баскунчак же — соленое озеро. В нем вода покрывает поверхность подземного пласта соли. Когда-то пятнадцать тысяч рабочих ее «ломали» и увозили потом на таком же числе верблюдов. В соли крайне нуждался промысел рыбы в Волге и Каспии.

В 1828 году от Баскунчака к Саратову проложили железную дорогу. С этого года идет счет времени промышленной добычи соли, уводившей уже за Волгу в места бессольные.

В 20-х годах минувшего века ручную «ломку» каменной соли сменила механизация, инженером Юрием Макаровым изобретен был «Солесос». Кто видел земснаряды для углубления рек, легко представит работу этого механизма: фреза-рыхлитель разрушает поверхность соляного пласта и по трубам гонит на склад «соляную кашу». Она складируется для переработки и транспортировки. Снимая более метра поверхности соляного пласта, промысел его истощает.

Возникает вопрос: почему же за долгие годы пласт не исчез? Потому, что каменная соль, как это ни странно, пластична; подобно льду, она «течет» в пониженье под тяжестью земли над нею. Натекает она в баскунчакскую впадину из соседних с нею мощных (свыше тысячи метров!) соляных куполов. И если брать этот «натек» расчетливо, в соответствии с его приростом, промысел может существовать бесконечно долго, позволяя не прибегать к сооружению шахт для подземной добычи.

Давнишний «Солесос» к нашему времени сменился уже четырьмя поколениями оригинальных комбайнов соледобычи. Высокомеханизированное производство действует с весны до осени, а зимою сложное оборудование, работавшее в агрессивной среде, ремонтируется к новому сезону. Семнадцать процентов добываемой в стране соли (более семи миллионов тонн) приходится на Баскунчак.

Этой осенью, глядя на карту у костра на Ахтубе, мы обнаружили «соленое место», знакомое еще по школьным урокам географии. «Шестьдесят километров всего… Махнем?» Через полчаса мы уже мчались в сторону Баскунчака.

С фотографии, сделанной из космоса, озеро выглядит голубым глазом на желтом пространстве полупустыни. Направление к нему на равнине указывает непонятно как появившаяся тут горушка.

Добыча соли была по сезону времени остановлена, но рядом с жилым поселком мы увидели озеро и на его берегу — синевато-белую гору добытой, но еще не переработанной соли.

Любопытно, что только пятая часть всей добываемой в мире соли идет к нам на стол («щепотка» в пять килограммов на человека в год). Основная же масса соли поступает на химическую переработку — из нее получают десятки важных продуктов.

XIX век. Начало промысла.

Обо всем этом говорил я с многолетним директором предприятия на Баскунчаке Евгением Петровичем Демичевым. Он, несомненно, самый «просоленный» человек в этом крае — родился в Заволжье, после блестящего окончанья университета имел возможность выбора места работы. Выбрал он Баскунчак, затерянный в полупустынной равнине, и все, чем может сегодня гордиться известная в России «солонка», связано тут с именем Евгения Петровича. Он тут и старожил, и главный из успешных работников. Твердой рукой спас он промысел, когда бездумное завышенье добычи грозило производству гибелью, поскольку выходило из согласованного с природой ритма прирастанья пласта. Противоборство директора с плановиками тут все хорошо помнят, поскольку исчезновение промысла погубило бы и поселок у озера. Евгений Петрович постоянно совершенствовал механизацию и технологию добычи соли. А работая тут уже почти пятьдесят лет, он умеет ценить труд всех, кто связал жизнь свою с промыслом. Поселок добытчиков соли чист, благоустроен, тут не только в советское время получали жилье бесплатно, но и теперь получают.

Евгений Петрович не дал предприятию развалиться во время «трясенья земли» большой Перестройкой, сумел удержать на промысле молодежь и своего сына тоже. Это человек, уважаемый всеми и (теперь похвалой его уже не испортишь) всеми любимый. «Он для нас как отец», — сказал мне рабочий, провожавший к директору. «Я уже не директор — оформил пенсию, — улыбнулся Евгений Петрович. — Но уговорили остаться советником у нового руководства».

После беседы в небольшом кабинете с Евгением Петровичем полазили мы по горам соли, приготовленной к зимней переработке. Сверху хорошо было видно синеватое озеро, из которого черпают привычный для нас дар природы, в котором два по отдельности существа (натрий и хлор) ядовиты, а вместе являются необходимым на каждом столе продуктом.

Евгений Петрович Демичев.

_{Фото В. Пескова и из архива музея в Баскунчаке.}

_{13 ноября 2008 г.}

Из лесных мест Сибири приходят письма о появлении медведей в селеньях. «Забираются ночью в коровники, ломают жилые постройки в поисках корма. Кое-где приходится пускать в ход оружие. Человеческих потерь пока нет, но несколько медведей убито».

В зимнюю спячку медведи ложатся не от хорошей жизни. Есть и другие животные, которым сон помогает пережить зиму и жару летом. Но ложащимся спать надо обязательно приготовить к зимовке запасы жира, которых хватит как раз до апреля — до первой травы и всего, что можно обнаружить в лесу.

Медведь — зверь крупный, запасов надо ему немало. Это всеядное существо не упустит мясную пищу, но «фоновые» корма в разных местах для медведей разные. На Камчатке и на реках Дальнего Востока главный корм — рыба. Западнее проблему решают кедровые орехи и ягоды. В средней полосе медведи осенью много едят рябины, выходят ночами пастись на посевы овса. Все кончается благополучно, если разнообразного корма было в достатке. Но в столетие несколько раз случается так, что одновременно не дают достаточный урожай ягодники и орешники. И тогда, голодая, медведи покидают насиженные места и, теряя осторожность, начинают искать еду всюду, в том числе в человеческих поселеньях. Именно так случилось в Сибири в этом году.

Некоторым зверям, что называется, «внатруску» удается в последние недели осени чем-то разжиться, и они могут залечь в берлоги. Но тощий медведь в берлогу не ляжет. Он будет и по снегу (почти всегда неуспешно) искать какой-нибудь корм и становится очень опасным для всех, кто с ним повстречается. Обычно медведи людей опасаются, но шатун способен задавить более слабого собрата и начинает охотиться на людей.

В благополучные годы жертвами голода становятся больные или старые звери. (Охотники называют таких медведей «червивыми».) Но в голодный год шатуном может стать и здоровый, но не набравший запасов на зиму зверь. И если столкновения с человеком вызывают иногда обстоятельства — случайно опасно сблизились или медведь защищал свою добычу, — то шатун начинает, пренебрегая опасностью, человека преследовать.

Я не один раз встречался с медведями нос к носу на Кавказе, на Камчатке и на Аляске. Сознаюсь, дважды испытал смертельный испуг, но кончалось все благополучно. А двое людей, которых я хорошо знал, погибли (оба фотографы).

Один (японец) лег спать в палатке на Камчатке вблизи местечка, где медведи ловили рыбу. Один из зверей, как видно, потерял страх близости человека, другому, готовому лечь в берлогу, не понравилась слежка за ним. В обоих случаях люди стали жертвами своей неосмотрительности. Что же касается шатунов, то они, обнаружив присутствие человека, начинают за ним охотиться.

Мой друг ученый-зоолог Георгий Георгиевич Шубин подвергся в молодости нападению шатуна, но нашел в себе силы нанести зверю смертельную рану ножом. Сам он, теряя сознанье и оставляя кровавый след, дополз до охотничьей избушки, где жили они с приятелем. Раны, нанесенные зверем, были не смертельными. Человек выжил. (На войне Георгий Георгиевич стал знаменитым разведчиком.)

Бдительность помогла избежать на Камчатке драмы охотнику-промысловику Владимиру Никитичу Новикову. С ним в зимовье, как всегда, находилась жена Лидия Александровна. Оба они заметили вблизи от избушки следы медведя.

Шатун! Владимир Никитич распорядился: из-под крыши — ни шагу! А сам с предельной бдительностью стал обследовать тайгу в окрестностях. Медведь заметил, что обнаружен, но удалиться не захотел. В течение четырех суток, соблюдая все правила осторожности, человек и зверь охотились друг за другом. Ружье оказалось главным средством выиграть поединок.

А вот что случилось еще в тех же местах на Камчатке. Мне рассказал об этом старожил полуострова Анатолий Георгиевич Коваленков, три месяца назад умерший от болезни в постели. «Речной долиной на «Буране» я подъехал к своему зимовью. Заглушив мотор, карабин повесил на гвоздь у двери с внешней стороны сруба. Раздевшись, стал класть в печку дрова. И вдруг услышал яростный лай собаки. Так лаять она могла только на человека или медведя. Присутствие человека в этих местах исключалось, значит, медведь. Толкнув ногой дверь, я прямо возле порога увидел огромного шатуна. Он стоял на задних лапах и отбивался от Боя, отчаянно державшего его за «штаны», не давая зверю шагнуть в избушку. Стрелять! Но карабин-то висит за дверью. Сжавшись в кулак, я резко протянул руку и сдернул с гвоздя ружье. Медведь сразу понял, где главная опасность. Но я карабин уже вскинул и успел выстрелить, упершись стволом зверю в грудь. Медведь крепок на рану, но тут смерть зверя была мгновенной — головой он упал прямо в избушку.

Я сел на табуретку, постепенно приходя в себя от пережитой встряски. Шатун рыскал в этих местах в поисках хоть какой-нибудь добычи, попал на след снегохода, и тот привел его прямо к избушке. Спас меня Бой, на четверть минуты задержавший голодного зверя возле дверей».

Атака.

И еще один случай записал я со слов Анатолия Георгиевича. «В тот раз перед снегопадом я убил медведя на холме за избушкой у речки. По каким-то делам, помню, спешил в тот день в Петропавловск и оставил на морозе тушу неосвежеванной. Через две недели, когда всем медведям полагалось уже быть в берлогах, я, зарядив ружье, пошел посмотреть на убитого. Он был завален сугробом снега, и мне предстояло его откопать. Не дошел я до места всего метров двадцать, как вдруг гора снега распалась надвое, и я увидел поднявшегося на задних ногах медведя. Конечно, это был не тот, которого две недели назад я убил. Это был шатун, вдруг обнаруживший гору еды. Утолив голод, он тут же заснул, чтобы никто не покусился на его запасы еды. Это был тот случай, когда зверь непременно бросится защищать то, что поможет ему пережить зиму. Медведь напрямик рванулся ко мне. Кто знает, как этот зверь может бежать, поймет: размышлять было мне некогда. Но я имел секунды прицелиться… Хорошо помню финал этой таежной драмы: вдруг захотелось сесть и немедленно закурить».

Такие вот встречи могут быть с шатунами.

_{Фото из архива В. Пескова. 20 ноября 2008 г.}

У вечернего костра обсуждалась поимка в Ахтубе щуки весом более двадцати килограммов. «Сколько же лет такой крокодилице?»

Речь пошла о будто бы меченных кольцами рыбах в Царицынских прудах царем Годуновым. Возраст пойманных позже щук превышал почти двести лет. Все, что связано с рыбами (с величиной и весом), обычно превышается. Тут превышение явно большое. Все же ихтиологи полагают: щука может прожить до восьмидесяти лет.

Постепенно разговор о рыбах перерос в сроки жизни разных существ. Приехав в Москву, я порылся в книгах и вот что узнал.

Возраст не зависит от величины животных. Кит не живет долго, а крошка дождевой червь живет десять лет, пиявка же — более двадцати.

Наиболее точные сроки жизни известны у животных, умиравших в неволе. Но следует знать: в зоопарках звери и птицы живут значительно дольше, чем в дикой природе. Там чуть ослабленных и больных немедленно «выбраковывают» хищники.

Рекордсменом-долгожителем считают гигантскую черепаху, пойманную на островной территории Индийского океана в 1737 году в возрасте примерно ста лет. В 1937 году черепаха еще жила в Лондонском зоопарке — ей было более трех сотен лет. Разговоры о том, что вороны живут столько же, — не более чем легенда. Но и реально возраст немалый.

На Аляске охотник в деревне Гуслея сказал мне, что недавно у него умер ворон, которого отец охотника вскормил птенцом. Значит, прожил он где-нибудь лет шестьдесят.

В Найроби (Африка) есть памятник слону, имевшему имя Ахмет. За ним в саванне наблюдали многие годы. Умер слон своей смертью на шестьдесят третьем году. На снимке последнего его года я увидел совершенно дряхлого — кожа и кости — старца. Считают, что возраст Ахмета — порог, который редко кто из слонов переступит.

Сроки жизни всего сущего на земле природой запрограммированы и связаны с износом жизненно важных органов. Слоны поедают жесткий веточный корм. Их зубы, схожие с жерновами, стираясь, четырежды заменяются новыми, а в пятый раз механизм пережевыванья замены не получает. Хирея, слоны уходят из стада в травяные болота, где корм помягче, и часто именно там умирают. С этим связаны разговоры о слоновых кладбищах в Африке.

Какая причина приводит к смерти соседей слонов — крокодилов, — не знают. Но живут они долго, переживая несколько поколений людей. И, поскольку всю жизнь крокодилы растут, то эти рептилии, обитающие в Ниле, достигают величин легендарных драконов — шести с лишним метров!

Волкам-долгожителям жизнь укорачивает потеря зубов. Но слабого или больного волка любого возраста прикончат и сожрут собратья — таков закон волчьей стаи.

У крупных знакомых нам животных — лосей и оленей — порог жизни — двадцать лет. Крупные хищники — медведи и тигры — доживают до сорока — пятидесяти. А мелкота — белки и зайцы — при удачно сложившейся жизни живут лет десять.

Среди птиц долгожителями являются филины. Известен случай, когда самая крупная птица сова прожила в неволе шестьдесят восемь лет. Живут долго лебеди. А великан страус живет не более сорока лет.

Ну и, конечно, интересуют нас сроки жизни ближайшей родни человека — горилл, орангутангов и шимпанзе. Их век близок к нашему — пятьдесят — шестьдесят лет.

Люди ранее жили меньше, чем ныне. С окончанием детородного возраста кончалась и жизнь. Теперь многим удается одолеть семидесятый рубеж. Но стрессы и неудобства текущих лет влияют на эту возможность. Больше шансов на долгую жизнь у тех, кто сторонится алкоголя и табака («И телевизора!» — подсказала моя стенографистка). О человеке, шагнувшем в девятый десяток годов, начинают говорить уже как о долгожителе, а те, кто осилил столетний рубеж, становятся знаменитыми. Недавно писали: в Португалии умерла женщина ста пятнадцати лет. А в Америке (штат Индиана) живет бабушка такого же возраста.

К сожаленью, финальные годы жизни у животных и у людей сопровождаются дряхлостью, беспомощностью. «А мой батя девяноста четырех лет продолжает ездить на велосипеде, водит кур, возится в огороде, ходит на рынок и страстно любит политику». Это рассказал у костра мой друг из Саранска, и я попросил его завезти меня в мордовский поселок Ковылкино — познакомить с отцом.

Старина Яков Иванович Митронькин нас встретил в аккуратно прибранной, просторной избе. Не спал, дожидаясь нашего позднего появленья. А утром, когда мы с сыном его еще продирали глаза, уже сидел на пороге на солнышке — кормил кур. Занятие это ему явно нравилось. «Я деревенский. С детства всякую живность люблю. И в земле тоже люблю копаться. Излишки всего везу на рынок. Велосипед для меня лучше всякой машины». — «А не пихнули кого-нибудь нечаянно колесом?» — «Что вы! Рука у меня твердая, и здоровье в порядке».

Далее разговор сразу пошел о политике. Старик читает газеты. Если что непонятно, сразу нос в книгу и в словарь иностранных слов. «Ты вот скажи мне, Василь Михалыч, ихний Обама, он как мужик?» Я дал тогда еще кандидату в американские президенты достойную характеристику. «Да, да, — покашлял мой собеседник. — Но трудно будет Обаме, уж больно дела повсюду разлажены, и от него ждут больше, чем может сделать». — «Будет стараться…» — «Будет…»

Старик молча погладил нарядного петуха и выразительно на меня посмотрел. «А не могут они его таво, как Кеннеди?» — «За что?» — «Ну как же, африканец наполовину. А там есть люди — черных любят только для виду».

Я повернул разговор к хозяйству Якова Ивановича. И он повел показать мне сараи, теплицу, огород. «У меня все свое — картошка, огурцы, помидоры, лук, чеснок и все прочее». Показан был и старенький велосипед, стоявший наготове у двери. «Новый купил, чтоб деньги не гикнулись, но спрятал пока на чердак».

За завтраком разговор пошел о долголетии. «У нас в роду все жили долго — по девяносто лет забрали у жизни и мать, и дед. Рос я в деревне хоть и в лаптях, зато воздух был вольный — пас коров. Службу нес на Дальнем Востоке. На фронт не попал — оборону готовили, железную дорогу клали до моря. Вернувшись в Мордовию, осел вот тут, в Ковылкине, — работал экспедитором на спиртзаводе, добывал оборудование для производства». — «Опасное место…» — «Согласен: опасное. Некоторые за месяц спивались». — «Ну а вы как же?» — «А у меня дисциплина. Если и захотелось, то не более ста граммов в переводе на водку». — «И так много лет?» — «Да, и сейчас так же. Вот в вашу честь рюмочку опрокину — и крышка».

«А что еще помогает человеку жить долго?» Яков Иванович подумал и стал, загибая пальцы, перечислять: «Во-первых, надо жизнь любить и ценить — один раз дается. Надо непременно работать, желательно с движеньем. А ежели его нет — ходи. Я в день четыре километра делаю непременно. Да еще и педали кручу. В еде — умеренность. И все желательно свежее — с огорода и со двора. Ну и, конечно, с этим делом (Яков Иванович щелкнул пальцем по шее) и с куревом тоже надо не знаться. Я на пенсию в семьдесят пять запросился. Не пускали. Говорят, незаменимый ты, Яков Иванович. Слышать это было приятно. Но я настоял. Хотелось пожить в покое». — «Друзья у вас есть?» — «Были да все прибрались уже. Остались только вот кот Тимур да Петруха-петух…»

На прощанье я пожелал Якову Ивановичу Митронькину еще лет двадцать пять жизни.

«Нет-нет! Довольно пятнадцати». — «Осилите?» — «А чего же, жизнь — дело хорошее».

Яков Иванович Митронькин.

С любимым велосипедом.

_{Фото автора. 11 декабря 2008 г.}

Огонь — дар небес человеку с пещерных времен. У дерева, подожженного молнией, можно было погреться, добыча, поджаренная на огне, становилась вкуснее. Но молнии сверкают не каждый день, еще реже случались пожары от них, и люди, надо полагать, очень скоро научились хранить огонь, поддерживая костер древесиной. А потом научились древние наши пращуры огонь добывать и без молнии. Удивительно, но до наших дней сохранилась их технология.

В африканской Ботсване обитают остатки племени бушменов, живущего тем, что собирают для поддержания жизни все, приемлемое в природе, — бушмены охотятся с луками и собирают дикорастущие травы, плоды, коренья, насекомых, мед диких пчел. Спичек у бушменов, понятное дело, нет, но костер зажечь они могут в любую минуту своих кочевий. Пятерых обитателей пустыни Калахари мы встретили в буше (кустарниковой саванне) и, как могли, объяснившись, попросили показать, как они добывают огонь и воду. Наши встречные быстро накопали кореньев и отыскали дикие арбузы, которые могут утолить жажду. Чтобы добыть огонь, пятеро сели в кружок. Старший достал из сумки две деревяшки-обломок какого-то дерева и твердую палочку, заостренную, как карандаш, и примерно такой же величины. Поставив «сверло» острым концом на кусок древесины, один из бушменов стал быстро вертеть его меж ладоней. Устав, быстро передал инструмент соседу, тот, поработав четверть минуты, передал палочку дальше. Через минуту-другую под палочкой появился дымок. Его сейчас же присыпали щепоткой сухого помета зебры, и вот уже появился язычок пламени. У костра сидя, мы жарили на добытом огне «шашлык» — кружочки колбасы, нанизанные на прутья.

Велико время от добывания огня в древности до наших спичек. На смену нехитрому агрегату, сохранившемуся у бушменов, пришло огниво — железка-кресало, кремень и трут (вываренный в щелоке и хорошо размятый гриб-трутовик). Ударом железки о камень высекаются искры, они заставляют тлеть гриб. При царе Петре именно так добывали огонь. Староверы в лесах долго пользовались огнивом. Этот способ добыванья огня сохранился у семьи Лыковых. Когда я привез им в подарок спички, старик Карп Осипович усмехнулся: «A-а, серянки. Но что с ними делать, когда намокнут?»

У каждого в семье была маленькая берестяная коробочка с огнивом. Да что староверы! Во время войны почти у каждого солдата в кармане была «катюша» — мешочек с полоской стали, кремневым камешком и трутом из рыхлых ниток, спрятанных в гильзу от винтовочного патрона. Ни сырость, ничто другое не могло помешать «катюше» произвести огонь.

Сегодня огонь добывают множеством разных способов, а в быту прижились спички-палочки с поджигающими их головками. Изобретение это исключительно важное, много всяких способов перепробовали до момента, когда шведами в 1855 году были изобретены фосфорные спички. Промышленное производство сделало их дешевыми, и спички быстро распространились по миру. Было налажено их производство в России. В СССР работало двадцать пять спичечных фабрик. Сейчас их осталось семнадцать. Самая крупная находится в городке Балабаново.

С инженером-технологом производства Антониной Петровной Исаевой за два часа мы прошли путь от склада осиновых бревен до цеха, где в автомобили и вагоны железной дороги грузят ящики со спичками.

Я видел много автоматических линий, на которых производят сигареты, конфеты, разливают в банки сгущенное молоко. Производство спичек в этом ряду — самое впечатляющее. Вот зажатый с двух концов осиновый чурбачок бешено крутится на станке и, оставляя кору широкому, острому лезвию, превращается в гладкий, пахучий болванчик, из которого (опять же вращением) режут ленту толщиной в спичку. Лента дальше на линии режется на пластины, они попадают под пресс и тут же бегут на станки, которые режут из них «соломку», которая, в свою очередь, режется дальше на палочки-спички.

Еще «безголовые», они в особых камерах сушатся и шлифуются трением друг о друга, затем насыщаются парафином, а потом оригинальное устройство заставляет палочки высовываться из бегущей дырчатой ленты. Лента проходит над ванной с вязкой зажигательной смесью, и на конце палочки образуется то, что зовется головкой спички. На другой линии конвейера в это же время из листов картона идет производство коробочек. В каком-то месте спички встречаются со своим «домиком»-коробком и ложатся в него в точном количестве.

И вот — финиш. В огромном прозрачном бункере видим мы «снегопад». Это сверху так густо падают коробочки спичек. Невероятно — одиннадцать миллионов коробок в сутки! Полная автоматизация труда. Специалисты следят лишь за наладкой машин, за точностью их работы, летящей, как ветер. Я дольше рассказываю, чем все происходит на конвейере.

«Что главное в этом оригинальном процессе?» — спросил я Антонину Петровну, до тонкости знающую необычное производство. «Тут все главное. Малейшее нарушение технологии даст брак или даже остановит процесс. И все же особый глаз нужен за оснащением осиновой палочки зажигающей ее головкой. Обращение с воспламеняющей массой требует повышенной аккуратности. Крупинка темного вещества на конце спички — это смесь бертолетовой соли, серы, фосфора, мелко молотого песка и вяжущего вещества. Тут ошибки, как у минера, быть не должно».

И особо надо сказать об осине. Дерево это незаслуженно оговорили, приписав ему мифические пороки. На самом деле осине за многие ее качества надо быть благодарными. Кора осины — превосходный корм для лесных обитателей: лосей, зайцев, бобров. Древесина осины, если вовремя бревно ошкурить и просушить, прочна и долговечна в постройках. Стропила для кровель в деревенских строеньях всегда делались из осины. И саму кровлю в местах лесистых делали ранее из осиновой щепы. Это было в быту.

А соборы крыли лемехом (узорно обработанными осиновыми дощечками). Под дождями и солнцем осиновый лемех становился похожим на старинное серебро. Кто видел кровли в кремле Ростова Великого или в легендарных Кижах, знает, как живописна (и долговечна!) осиновая «черепица».

Листья осины (на длинных черенках) трепетно дрожат от малейшего ветерка. Золотой осенью осиновый лист дает лесу самые яркие пятна — огненно-красные. А кладка осиновых дров, забытая где-нибудь в лесу, начиная гнить, пахнет лучше всяких духов. Возможно, именно запах осины побудит Пришвина написать: «Все, умирая, смердит. И только дерево благоухает».

Ну и вот еще — спички. Из всех древес осина оказалась самой подходящей для палочек-зажигалочек. Она мягка, податлива в обработке, горит ровно, спокойно. Осины, выросшие из корней материнского дерева, рано становятся дуплистыми, с трухлявой сердцевиной. Это радовать может домостроителей-дятлов, для поделок же человека нужны деревья, выросшие из семян, — плоть их прочная, без изъянов. Такое сырье поступает на Балабановскую фабрику из лесов костромских, вологодских, архангельских.

«Для нашего производства нет дерева лучше осины», — сказала мне провожатая.

На калужской земле были когда-то две спичечные фабрики. Одну (в самой Калуге) закрыли, и всю нагрузку на себя взяла фабрика в Балабанове. А коллекцию спичек и собрание разных реликвий передали краеведческому музею.

Хранитель музейных запасников Василий Иванович Абакулов показал мне все, что есть ценного в его хозяйстве. Тут есть рядовые, каждому знакомые спички. А есть специальные-для охотников, геологов, подрывников на горных работах длиной с карандаш и способные гореть двадцать секунд на ветру и даже в воде.

По наклейкам на спичечных коробках можно познакомиться с историей государства, начиная с конца позапрошлого века. Все значительные события отражены на наклейках.

Листая альбомы собирателей спичечных этикеток, наткнулся я на одну со словами: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами». Это спички 41-го года. Именно эта надпись меня взволновала. В первую военную осень коробок спичек с такой наклейкой мне подарил молоденький лейтенант, ночевавший с двенадцатью красноармейцами в нашей избе.

Подарил не случайно. Огонь в то время в селе добывали так: выходили глянуть — у кого из трубы идет дым, и посылали мальчишек с баночкой за углями. Подаренный коробок чудом у нас сохранился доныне — жалко было изводить ценность. (Я открыл его вот сейчас и чиркнул по нему спичкой — загорелась!)

И еще одна надпись привлекла вниманье в собрании этикеток. «Будь осторожен. Из одного дерева можно сделать миллион спичек, а одной спичкой — спалить миллион деревьев».

На снимке этом — хранитель музея Василий Абакулов. Он держит спичку, изготовленную к юбилею Балабановской фабрики. Внушительно выглядит увеличенная, словно для Гулливера, палочка-зажигалочка. Совсем не похожа она на ту, которой до сих пор пользуются бушмены африканской пустыни.

Это памятные изделия. А рядовую продукцию фабрики увидите в каждом доме.

_{Фото автора. 25 декабря 2008 г.}

Из Москвы в пензенские Тарханы везли мы молодую кобылу по кличке Осинка. Лошадей на большие расстояния возят обычно в прицепных двухколесных кибитках. На дорогах в Америке довольно часто я видел таких пассажиров. На быстром ходу лошади высовывали из обитого по краям войлоком окошка головы и спокойно наблюдали за бегущим по сторонам пейзажем. Одна, помню, заржала, увидев на лугу косячок лошадей.

Осинка имела опыт поездок на бега в разные города. На этот раз везли ее на житье в лермонтовские места. Расстояние было немаленькое — семьсот километров. Одиннадцать часов надо было провести лошади, стоя в тряском возке.

Я угостил Осинку посоленным хлебом, когда заводили ее в кабину, на остановках давал ей сахар. Никаких жалоб лошадь не показывала. Но когда ночью мы наконец прикатили в Тарханы, заглянув в кибитку, увидели: Осинка еле стояла, прислонившись боком к стенке возка, — ехать, стоя на шатком полу, более десяти часов — дело нешуточное. От хлеба и сахара лошадь отвернулась, но, почуяв запах конюшни, задом спешно вышла на волю, а уже минут через пять под любопытными взглядами других лошадей хрумкала сено.

Перевозка лошадей в вагонах, в двухколесных кибитках и грузовых кузовах — дело испытанное. А вот как доставить лошадь в горный лагерь геологов? Самолетом? Но садился где-нибудь на полянке в горах только маленький одномоторный трудяга «Антон». Как поведет себя в самолете лошадь? Сибирский геолог Степан Каплунов мне рассказывал: «Выхода не было. Решили мы лошадь за полтораста километров в горы переправить на самолете. Зашла спокойно, но озиралась от непривычного запаха и неведомой ранее обстановки. Лошадь мы привязали. Когда запускали мотор и самолет задрожал, она напряглась, и была опасность, что в полете наша Милка взбунтуется — нарушена будет центровка машины, да и мало ли что может случиться на высоте. Рядом с лошадью поставили человека с заряженным пистолетом… Представьте, ничего не случилось. Милка в полете перестала дрожать, а когда сели, спокойно вышла из самолета и сразу принялась щипать траву».

Нетрудная переправа.

Но в истории перевозки лошадей бывали и драмы. Завоеватели Америки испанские конкистадоры приплывали сюда с лошадьми.

Человек-всадник ужас внушал индейцам — они принимали лошадь и седока за единое неведомое (лошадей в Америке не было) страшное существо. Однако довольно скоро аборигены все поняли и быстро научились ездить верхом ловчее пришельцев. Много лошадей в то время от людей убежало. То, что позже назовут мустангами, были одичавшие лошади — потомки тех, что доставлены были сюда после Колумба на кораблях.

Морское судно лошадей не пугало. Но случались океанские бури, и на маленьких каравеллах возбужденные страшной болтанкой лошади начинали крушить загоны. В таких случаях звучала команда: «Лошадей — за борт!»

И в наше время пара и электричества такое случалось. Известный ловец животных для зоопарков Чарльз Майер рассказывает: «Перевозил я зверей в Сингапур. Они были заперты в восемнадцати клетках — шесть леопардов, четыре циветты, столько же тигровых кошек, тапир, два гиббона и двадцать пять разных пород обезьян, — компания внушительная, чтобы открыть небольшой зоосад. Людей-пассажиров было более ста. Кроме того, старая проржавевшая «Пу-Анна» везла на палубе двадцать быков».

Опустим благополучное начало рейса. Но на второй день пути появились признаки нарастающей бури, быстро превратившейся в ураган.

«Быки порвали привязи и с ревом катаются на палубе. Что будем делать?» — прокричал штурман, забежавший в рубку к капитану. Капитан и секунды не думал, что надо делать. «Всех за борт!» — крикнул он так, чтобы мы услышали голос его в свисте ветра. Тут же открыли загон с ограждения палубы, и в кровь избитых быков просто смыло волной в океан… И дошла очередь до «зоопарка» — тяжелые клетки могли разнести ржавую «Пу-Анну». Капитан, которого буря заставила лечь на палубе и в этом положении давать команды, поманил меня пальцем.

Я не был удивлен, когда он прокричал мне в ухо: «Выкидывайте ваш «зверинец»!..»

Люди спаслись. Но из животных спаслась только кошка в капитанской каюте.

Транспортировка животных всегда чревата бедой или какой-нибудь неприятностью.

Помню случай в самолете, летевшем в Москву из Туркмении. Там из ящика молодого зоолога ускользнула змея. Парень старался разыскать ее, не привлекая вниманья летевших. Но кто-то вдруг крикнул: «Змея!» Уняла готовую вспыхнуть панику хладнокровная стюардесса, а парень ловко прижал змею ботинком к полу.

И еще случай. Для первой советской экспедиции в Антарктиду (1956 год) наряду с транспортной техникой решили отправить упряжку собак. С Чукотки их везли самолетом. Не очень опытный в «собачьих делах» механик решил ездовых псов угостить — бросил им пару вяленых рыб. Что началось! Двенадцать разъяренных собак сцепились в схватке за рыбу. Возникла угроза падения самолета. Растащил озверевших псов летевший вместе с ними каюр.

А у меня случилась забавная история с попугаем, подаренным во Вьетнаме. Птицы высоты не боятся — некоторые сезонные перелеты совершают вблизи гималайских горных вершин. Но попугаи выше пальм почти не летают. И мой зеленый друг на высоте с разреженным воздухом и пониженьем давления вдруг заскучал.

По мере того как мы поднимались выше и выше, закрыл он глаза, а потом уронил голову набок. Я не знал, что с ним делать. Но когда, подлетая к Пекину, мы стали снижаться, попугай вдруг ожил и как ни в чем не бывало выхватил из рук у меня банан.

И вспомним еще раз лошадей. Они человека транспортируют с древних времен. Бегали под седлом, возили двухколесные повозки в Египте, тянули телеги с грузом, впрягали лошадей в возки, кибитки, кареты, по рельсам в городах нагоны вначале попили лошади.

А на Кавказе лошадь иногда выступает в роли горного тягача. Помню, в седле мы с другом путешествовали по заповеднику. Лошади в гору подымаются лучше людей. И к чему, вы думаете, их приучили?

К буксировке седока при подъеме. Есть поговорка: «К корове не подходи спереди, а к лошади сзади». Мы же не просто к лошади подходили, а хватали ее за хвост — Зима и Зорька «на буксире» подымали нас на гору.

В дороге…

_{Фото автора. 8 января 2009 г.}

О монахине, живущей в московском женском монастыре, мне рассказали недавно. «Ей восемьдесят семь. Но голова светлая, память — молодой позавидует. Студенткой в 41-м году добровольно пошла на фронт. И почти сразу стала разведчицей. Воевать начала на Волоколамском направлении. Что значило это место для судьбы Москвы, объяснять вряд ли надо. Студентка авиационного института сразу обратила на себя внимание смелостью, выдержкой, находчивостью. Хорошо знала немецкий язык. «Твое место у нас!» — сказал командир разведгруппы. «Согласна», — ответила Наталья Малышева.

Сколько раз за войну переходила линию фронта, она не считала. В каждой «ходке» была бойцом-разведчиком, медсестрой, переводчиком. В Москву вернулась из Берлина.

Окончив институт, получила профессию конструктора ракетных двигателей. Работала тридцать пять лет. С возрастом стала посещать монастырь, помогая в делах монахиням. И увидела: в конце жизненного пути ее место тут, в келье».

Такова судьба монахини Адрианы (в миру Натальи Владимировны Малышевой). Я встретился с ней неделю назад в келье монастыря — в маленькой комнатке с двумя столиками, уставленными памятными подношениями и пузырьками с лекарствами. Пять часов говорили о жизни, больше о ее удивительном жизненном пути.

После войны работала в Москве инженером-конструктором.

На склоне лет.

— Девушек-добровольцев, уходивших на фронт, было тогда немало. Я на втором курсе училась вместе с Мишей Бабушкиным — сыном знаменитого летчика, в 37-м году переправлявшего на Северный полюс папанинцев. Миша, помимо института, учился в аэроклубе и к осени 41-го года уже летал. Нас, 20-летних, связывала дружба, а потом и любовь, которую в сердце я храню до сих пор. Миша погиб в воздушном бою близ Москвы. И я в тот же день решила: попрошусь на фронт, буду воевать за двоих.

— А вот как же сразу в разведку?..

— Ну не сразу. На Волоколамском шоссе война была своеобразная. Сил против рвавшихся в Москву немцев не хватало. Твердый заслон на дороге заставлял немцев искать обходные пути. И мы должны были с опереженьем угадывать их намерения. Большое значение при этом имела оперативная разведка. Кое в чем я отличилась и как-то само собой утвердилась среди разведчиков.

— Помните какой-нибудь случай тех дней?

— Помню. Узнала, что где-то в лесу остался раненый. Его товарищ, тоже с тяжелой раной, сам еле-еле добрался в расположенье. Не дожидаясь приказа, я сразу — в лес. Раненый Юрий Смирнов уже поставил на себе крест — мороз, большая потеря крови и перебита нога. Я зацепила свой ремень за его пояс и потихоньку, выбиваясь из сил, потащила раненого по глубокому снегу.

Сильно оба мы рисковали: часть пути надо было сделать почти на глазах у немцев. На наше счастье, пошел сильный снег, и я того парня дотащила к своим. Об этом написали во фронтовой газете, и мое положенье в разведке сразу же укрепилось. Когда нашу дивизию добровольцев вливали в регулярную армию, генерал Белобородов (герой волоколамских сражений) сказал: «Дело наше тяжелое и опасное. Всем, кому трудно, разрешаю вернуться в Москву. А вот эту студентку мы непременно оставим».

И перед строем меня обнял. Так я стала в отряде разведчицей, переводчицей и медицинской сестрой.

А в декабре мы дали прикурить немцам на Волоколамском шоссе и везде заставили стремительно отступить. Но как далеко было еще до победы!..

— Поучиться военному делу куда-нибудь посылали?

— Да, в июне 42-го года отправили меня с предписанием в подмосковное Гиреево. Там была школа разведчиков. Много полезного я узнала: как маскироваться, пользоваться оружием своим и вражеским, как выжить в лесах, оставшись без снабженья, как незаметно подать кому-то нужный сигнал, не обнаружить себя при переходе линии фронта. Много всего надо было разведчику знать. И я вспоминаю школу в Гирееве с благодарностью.

— Что-нибудь из жизни разведки помните?

— Много чего забыть невозможно. После окончания школы командир наш, чем-то озабоченный, объявил: «Тебе срочно надо явиться к Рокоссовскому». Прихожу в его палатку и, докладывая, приложила ладонь к пилотке, а генерал, поднявшись из-за стола, протянул руку: «Садитесь. Есть, лейтенант Наташа, для вас важное порученье. О нем никому ни слова. Завтра же собирайтесь за линию фронта».

А дело было такое. Ушел и не вернулся с задания наш человек. Надо было как-то узнать, в чем дело. Задание у связного было простое. В лесной деревеньке Игнатьево, занятой немцами, в крайнем доме жила семья — престарелый мужик, его жена и невестка по имени Настя, муж которой воевал в Красной Армии. В этот дом партизаны доставляли важные для нашей армии сведения. Связной, переходя затихший тут фронт, их забирал. Существовал пароль.

У стены дома стояли грабли. Бели зубья их были направлены к стенке — опасности нет, если наружу — опасность!

Напутствуя меня, Рокоссовский сказал: «Никакого лишнего риска. Ваша жизнь для нас дорога». Боев на этом участке вблизи Сухиничей не было. Боец из нашей разведки проводил меня до условного места. Тихо объяснил, как пройти полтора километра к деревне. И я осталась одна. Переодевшись в деревенскую одежонку, спрятала обмундированы? в кустах и с корзинкой для сбора грибов пошла по лесу. Скоро увидела в просвете между деревьями крайнюю избу. Был у меня за пазухой маленький трофейный бинокль. Осторожно из-за кустов стала рассматривать знаменитые грабли. Они стояли зубьями к стенке. Но я решила не спешить, а как следует оглядеться. И, оказалось, не напрасно.

Минут через двадцать те же грабли я увидела зубьями в мою сторону. Понятное дело, сразу насторожилась. Решила подождать вечера и даже в кустах задремала. Снова к глазам бинокль — зубья опять направлены к стенке. Что-то важное происходило в избе. И вдруг вижу: Настя выходит и, выразительно поглядев в мою сторону, неторопливо ставит грабли в положенье «опасно!». Обдумав все хорошенько, я решила в избу не заходить и уже в сумерках торопливо пошла к своим, не зная еще, как меня встретят с такими вестями.

Встретили почти со слезами и возгласом: «Жива!» Оказалось, свекор Насти предал связного, выдав фашистам явку. Засада, как видно, и меня ожидала. Но спасла Настя, переставлявшая грабли.

Меня немедленно повели к Рокоссовскому. Успокаивая разведчицу, он сказал: «Да ты еще и умница — избежала ловушки…» Оказалось, партизаны о случившемся знали и послали спешно нас известить. Моя выдержка стала важной.

«Чем тебя наградить?» — улыбнулся Рокоссовский. Я замахала руками: «Какие награды!»

«Нет, награда все-таки будет. Завтра в Москву направляем машину. Можешь денек провести дома, а вечером та же машина тебя привезет».

Рано утром, усаживая меня в «эмку», шофер поставил на сиденье тщательно упакованный сверток. В нем оказался брусочек масла, консервы, печенье. Мама заголосила: «Доченька, ну как же это с самого фронта?!»

— А потом была суровая осень 42-го…

— Да, тяжело было знать: немцы мыли сапоги в верховьях Волги и дошли к Сталинграду.

— А вы по-прежнему были в армии Рокоссовского?

— Рокоссовский командовал в это время уже Донским фронтом.

— А какие задачи были у вашей разведки?

— Мне лично много приходилось участвовать в допросах немцев, попавших в плен. Мы отпускали их невредимыми, чтобы они «промывали мозги» сослуживцам, уже хорошо понимавшим, что в Сталинграде они увязли.

— Как держались на этих ваших беседах пленные?

— По-разному. Некоторые принимали меня за немку и намеками или прямо говорили, что я предательница. Но большинство понимали, как далеко зашли в этой войне и как велика их вина. Эти очень боялись расстрела — заискивали, называли себя «рабочими», говорили «Гитлер капут». Один пленный особо запомнился. Лейтенант. Вскинул голову и сказал, четко разделяя слова: «Ничего полезного для вас не скажу. Можете расстрелять».

— А что было, когда Сталинград оказался уже в кольце?

— Какое-то время немцы надеялись, что их выручат. А потом стало ясно: «капут» будет сначала для них, а потом и для Гитлера. Предложение сдаться Паулюс отвергал, но — жизнь дорога — в конце концов сдался.

У нашей разведки в дни агонии немецкой армии в Сталинграде была миссия парламентеров. Четкой линии фронта в городе не было. С белым флажком я ходила по домам, где немцы сидели в подвалах, сбившись в кучи от холода. Им предлагалось сложить оружие. Эта работа была предельно опасной. Среди немцев были фанатики и люди, у которых, как говорится, поехала крыша, — могли выстрелить в спину. Я слышала иногда, уходя, выстрелы — это кончали с собой отчаявшиеся.

Константин Рокоссовский в дни подготовки сражения на Курской дуге.

— Что запомнилось в Сталинграде больше всего?

— День, когда немцы поголовно стали сдаваться. Помню, мы стояли на взгорке, и было видно бесконечную ленту людей в шинелишках, в соломенных «лаптях», в натянутых на уши пилотках, в женских платках. А рядом с этой колонной шли автоматчики наши в валенках, в белых полушубках и теплых шапках, от мороза румяные.

— Приходилось видеть ранее и своих в положении немцев на Волге?

— Все было. Помню Демянскую операцию в начале 42-го года. Не очень умело пытались немцев зажать в кольцо. И кому-то пришло в голову высадить в полуокруженные массивы леса бригаду парашютистов. Они должны были ждать сигнала о начале нашего наступленья и поддержать его у немцев в тылу. Что-то не заладилось с операцией. И о людях в новгородских лесах словно бы позабыли. Кончилось у них продовольствие, иссякли батареи радиостанции. Люди гибли от голода и холода, подчиняясь приказу «ждать!». Закончилось дело тем, что нашу группу разведчиков послали вывести людей из лесов. Я была в этой группе. Страшно вспомнить, что мы увидели — трупы и буквально единицы изможденных, валившихся с ног людей. Из нескольких сотен десантников вывели только 8 (!)…

Но после Сталинграда наша армия стала совершенно другой. Мы уже не боялись танков, умело планировались операции, уже не нас окружали, мы окружать научились. Научились одним мощным ударом проламывать немецкую оборону и, как говорили тогда, «сматывали» ее направо и налево, расширяя полосу наступленья. На линию Курской дуги пришли мы окрепшими, хорошо оснащенными оружием и техникой.

— Вам и под Курском нашлась работа?

— Разведка всегда важна. Под Курском она была особо необходима. Стратегическая разведка с уверенностью предсказала место сраженья. Но важным для командования, вплоть до Ставки, было знать день и час начала наступления немцев — важно было упредить их удар валом огня артиллерии. Фронтовая разведка из сил выбивалась, но не могла добыть «языка».

— Вы в этом деле тоже участвовали?

— Участвовала. Но в необычной роли. Нашей группе поручали, просочившись за линию фронта, в ближнем тылу у немцев разыскивать телефонные провода. Я подключалась к ним со своими наушниками и, затаив дыхание, слушала немецкую речь, стараясь выудить хоть словечко, хоть намек на час наступленья.

— Удалось?

— Нет, ничего существенного не услышала. Точное время немецкого штурма сообщил их солдат-перебежчик: «Войску выдан сухой паек и дан приказ занять первую линию окопов».

— Переходит, даже нейтральную полосу в такой ситуации было смертельно опасно…

— Очень опасно. На шаг от смерти я оказалась за три дня до начала сраженья. Со своими наушниками сидела на коленях около телефонного провода. Разгибаюсь в жидких ивовых кустиках и вижу в трех шагах от себя высокого молодого немца. В моих глазах он увидел смертельный страх и улыбнулся от удовольствия. А я подумала: вот мой конец. Рука потянулась под мышку, где спрятан был у меня маленький пистолет. Немец сильным хладнокровным ударом выбил из руки моей это похожее на игрушку оружие и стоял молча, меня разглядывая.

А дальше произошло то, чего я ждать не могла. Развернувшись, парень поддал мне в зад ударом ноги, таким сильным, что я, как лягушонок, летела метра четыре и, упав, ждала выстрела. Но его не было. Парень швырнул мой пистолет со словами: «Возьми, а то свои расстреляют».

Плохо соображая, я как во сне доползла до наших окопов. Никому, конечно, ни слова обо всем, что случилось, — не поверили бы и не поняли. И судьба моя сразу могла бы драматически измениться…

— А как вы себе объяснили слупившееся?

— До сих пор часто об этом думаю. Один вариант: неглупый немец уже понимал, что дело проиграно и что еще одна чья-то случайная смерть ничего не изменит. Но, скорее всего, этот молодой «нетипичный» немец сохранил в душе своей человеческое начало. Ему стало жалко девчонку: ну за что ее убивать, и без того так много уже убито. Пожалел, одним словом. Это движенье души его спасло мне жизнь.

— Скажите, Наталья Владимировна, а много ли было женщин в нашей разведке?

— Думаю, были, но я ни одной не встречала. Чаще женщин внедряли в комендатуры и тыловые службы немцев. От них партизаны и подпольщики получали важные для нашей армии сведения. По мере продвижения на запад я тоже постепенно становилась кабинетной разведчицей — нужны были переводчики при допросах пленных, много было для чтения документов трофейных…

— И так до Берлина?

— Да. И после Победы какое-то время я в армии оставалась. Дослужилась до звания капитана. Гимнастерка моя стала в наградах, как в чешуе рыба. Но захотелось не армейской, нормальной жизни. Вернувшись в Москву, я окончила институт, став конструктором ракетных двигателей.

— На работу взяли в Подлипки?

— Да, к Королеву, окруженному «гвардией» молодых башковитых ребят. Тут опять, как и в армии, я была белой вороной. Но дело знала. Вот эти два ордена — «за ракеты для подводного запуска».

— С Королевым встречались?

— Очень редко. Он был занятым выше макушки и потому человеком малодоступным. Да вы его, наверное, помните по Байконуру. Помните, как он держал, слегка наклонив в сторону, голову.

— Хорошо помню.

— Удивительного ума и работоспособности был человек. В армии таким же кумиром для всех был у нас Рокоссовский. А в Подлипках боготворили все Королева, хотя по характеру эти двое людей были разными.

— Ну а дальше?

— А дальше почувствовала, что время не идет, не бежит, а летит. Тридцать пять лет отдала я «ракетным делам».

— Имели семью?

— Вышла замуж после войны. Но семейная жизнь не сложилась. Детей не было. И муж был для меня человеком не очень любимым. На столе до сих пор стоит портрет Миши Бабушкина, погибшего под Москвой в 41-м. Понятие «любовь» сейчас, как погляжу, обесценено. А для нашего поколения иначе все было. До сих пор сохранилось чувство: мы с Мишей были созданы друг ДЛЯ друга.

— В этой келье оказались вы не случайно?

— Как сказать… Сначала забегала помочь монахиням, а потом поняла: жизненный путь мне надо закончить тут. Я много всего повидала, хорошего и плохого, и вот уже четырнадцать лет живу в келье. Мир сузился до пятачка. Но начинаю молиться, и мир расширяется. Часто вспоминаю пословицу: «Жизнь прожить — не поле перейти».

_{Фотографии из архива Натальи Малышевой, в монашестве матушки Адрианы.}

_{5 февраля 2009 г.}

Было это во время апрельских разливов Оки на Мещере. Мы с другом приплыли на остров, где от половодья спасались лиса и пять зайцев. Лису мы сняли сразу, как только покинули лодку, — она почему-то замешкалась в бурьянах, и убегать ей пришлось по открытому месту шагах в двадцати от копны сена, где мы стояли. А зайцев, приглядываясь к жухлой траве, мы принимали сначала за комья снега. Наше появление их озаботило. Часом раньше надо было бояться только лисицы. Теперь же по острову ходят двое людей…

Если к зайцу подходить, двигаясь стороной, и не встречаться с ним взглядом, бедняга, забыв о зимнем своем одеянии, полагает, что не замечен. И мы неторопливо, как в ателье, их снимали. Потом зайцы в панике стали бегать, мы оставили их в покое, сев, прижавшись спиною к копенке сена, перекусить.

И тут заметили еще двух обитателей островка. На старом дубе самозабвенно токовал тетерев, а прямо возле ног наших из жухлой травы показалась выразительная мордочка маленького, еще не вполне полинявшего хищника. То была ласка. Две черные бусинки глаз ее светились любопытством. В тонком продолговатом теле было что-то змеиное. Чуть шевельнувшись, ласку мы напугали. Она скрылась, но тут же появилась сбоку, став столбиком, потом вдруг нырнула в гущу травы и вылезла с мышью в зубах…

Часа два мы наблюдали зверька — идем на новое место, ласка вертится рядом. Все животные любознательны. Им важно выведать: надо бояться чего-то нового или жить по привычке? А эта ласка, возможно, еще ни разу не видела человека…

Ласку считают самым маленьким хищным зверем. Будь она величиною с собаку — бросалась бы на любого обитателя леса. Вес ласки не превышает ста граммов, длина ее — с карандаш. Нападать она может на хорошо «вооруженную» крысу, на голубя или рябчика, на хомяка, втрое превышающего ласку весом.

Зверек проворен, находчив, быстро бегает, хорошо плавает, ловко лазает по деревьям, охотится на поверхности, под землею в мышиных норах и в снежных тоннелях. Отвага его беспредельна!

Подобно лисе, ласка никогда не теряет присутствия духа, часто остается живой в самых безвыходных положеньях. Известен случай: в когтях нес ласку коршун. Дело кончилось его гибелью — в воздухе, извернувшись, ласка впилась зубами коршуну в шею. Птица мертвой упала, а жертва ее убежала, как будто ничего не случилось.

Еду себе ласка найдет в любом месте: разорит гнездо птицы, поймает на мелководье рыбу, схватит лягушку, особое ее лакомство — раки, а основная добыча — мыши. Знатоки говорят: мышеед кошка годится ласке в ученики.

Убивает она всегда больше, чем может съесть. В запасниках ласки находят два-три десятка мышей (за год уничтожает две-три тысячи грызунов лесных, полевых, домовых). Охотиться готова всегда: и днем, и ночью. Для мышей страшнее ласки зверя нет.

Живут ласки на всей территории Европы и Азии — от океана на западе до Камчатки и Сахалина на востоке и от Арктики до южных морей.

В природе есть у нее конкуренты, главный — лиса. От этой мышатницы ласка старается держаться подальше — крошка по сравнению с рыжей добытчицей. А лиса не упустит случая задавить зверушку-норушку. На опушке леса вблизи подмосковного Планерного на тропке я обнаружил однажды лежащий рядком мертвый выводок ласки — шесть маленьких красно-бурых зверят. Это была работа лисы. Съесть добычу она почему-то не захотела — была сыта, а может быть, не по вкусу ей эта еда.

К зиме ласки начинают белеть. И в пасмурный день зверька бы и не заметил — выдают его бусинки черных выразительных глаз. Потомство хищница выводит в укромных местах — в чужих норах, в низко расположенных дуплах дерев!» ев, под кровлей сараев, в сухих подпольях двора. Выводки быстро взрослеют и начинают охотиться сначала на насекомых, улиток, ящериц. Взрослые ласки, случается, нападают в азарте на молодых змей. Защиты от яда у этих хищников нет — выручают отвага и реакция, как молния, быстрая. Но бывает, от яда ласки и погибают.

Человек на этого мышееда руку не поднимает, скорее числится он в любимцах — враг наших врагов. О многом говорит названье зверька — ласка. Но попытки ее приручить почти всегда кончаются неудачей — исключительно подвижная, она неволю не переносит. Но если в руки внимательного человека ласка попала еще крошечным существом из гнезда и ее удалось вырастить, яростный мышеед становится очень привязанным к человеку — забирается к нему в постель, неожиданно может оказаться в рукаве куртки, любит тонкими коготками шевелить на голове покровителя волосы.

Много раз слышал я в деревнях одинаковые рассказы о ласках, посещающих ночью конюшни. Испуганные лошади бьются от страха в стойлах, «пена падает у них с губ».

Происходит это, видимо, потому, что ласку в конюшне привлекают мыши, охочие до овса. Возможно, забавляясь, ласка забирается на круп лошади, шевелит цепкими лапками гриву. И лошадь, конечно, страшно пугается. Военные конники рассказывают то же самое, что и крестьяне. И в качестве средства, зверька отпугивающего, называют козла, которого держат в конюшне. Где тут правда, где вымысел, сказать трудно.

Живут ласки, по наблюдениям знатоков, не более четырех лет. И есть у этого «самого маленького на земле хищного зверя» более крупный двойник — большая ласка. Названье его — горностай. Это тоже охотник неутомимый, предпочитающий северные края. Добыча его (не исключая мышей) более крупная, чем у ласки, а повадки такие же. Зимой он тоже белеет, но кончик хвоста остается у нет угольно-черным.

Эта «большая ласка» является объектом промысла у охотников. Исключительной белизны мех горностая покупался для шитья мантий венценосным правителям. На старинных портретах мы их видим в белоснежных одеждах с темными черточками. (Это те самые хвостики горностаев.)

Двойники, различающиеся только величиною, в природе встречаются нечасто. Кроме ласки и горностая, можно назвать еще ястребов: тетеревятника и более мелкого — перепелятника. А в Африке живут бегемоты — большой и (лесной) маленький.

А на этом снимке — ласка, забежавшая поохотиться на сельский двор. Она и тут остается любознательной, резвой, отважной.

_{Фото автора. 19 февраля 2009 г.}

Жизнь кругами идет, — говорил дед Петруха, сидя на завалинке дома и объясняя устройство всего, что им прожито. — Кругом — весна, лето, осень, зима. А потом новый круг. И каждый день на кругу чем-нибудь отличается от вчерашнего. Не все замечают различий, но есть такие, которых ждешь, знаешь, что они будут. Вот появились проталины, от земли идет пар, грачи орут, прислонишь к уху ладонь — жаворонка услышишь. А ночью минувшей я слышал гром. Но это еще не гроза, это лед на речке ломается. Теперь надо с часу на час ожидать хода льдин. Это как праздник. Для всех праздник равный — для бедных и для богатых, старых и молодых. Ледоход — событие заметное. Это зима сдает последние свои позиции. Конец зиме».

Эту беседу деревенского философа я запомнил и, размышляя о «кругах жизни», всегда Ледоход вспоминаю. За ним следует Зеленый дым первых молодых листьев на деревах. Листопад осенью. За Листопадом тихий с морозцами Чернотроп — над полями вблизи опушек коротает деньки тихая грусть. От убывания света в дни Чернотропа начинают белеть горностаи, куропатки и зайцы. Пора эта не всеми любимая.

Но есть красота в прозрачных ее лесах, дождями промытых далях, огненных, долгих закатах в ожиданье прихода чего-то значительного. И это значительное приходит. Глянешь утром в окно — мир посветлел и стал белым — Первый снег! Но это еще не зима, это Зазимок. Сначала раза четыре, а то и больше, снег, выпав, тает, и лишь лужи остаются застекленными тонким ледком.

«Вот когда речку покроет лед и, бросив камешек, его не пробьешь, а услышишь замирающий бег «те-те-те…», это зима положила на воду свой ледяной пачпорт: «Я пришла. Принимайте. Гостить буду долго». Потом лягут на землю санные дороги, звериные следы, к людям придут заботы холодного времени, и потом ожидание Ледохода. Он означает конец зимы».

Памятный день на Оке.

Ледоход волнует всех. Его неизбежный приход выдают забереги. Река набухает от текущих в нее ручьев. Вода появляется между льдом и берегом и ширится с каждым днем. Лед пока еще крепкий, темнеет на нем дорога, накатанная зимой. Но в заберегах уже слышится плеск щуки, для которой пришел час нереста.

Все хотят в это время видеть, что на реке происходит. Разговоры такие: «Вода прибывает. Теперь, гляди, одним днем все окончится».

Лед становится квелым. Там, где вчера еще проезжали через реку автомобили, сегодня даже пешеходы проходят с опаской. И случаются драмы. На Оке против городка Пущино лет двадцать назад в беду попала пятерка лесных диких коз. Ночью реку они перешли привычной тропой, а в полдень, когда возвращались назад в заповедник, лед, ослабленный солнцем и прибрежным быстрым теченьем, в секунду образовал полынью, и косули в ней оказались. Более двадцати минут прошло до момента, пока с лесником надули мы лодку, и где по поводе, где по льду добрались со стороны заповедника к провалу, в котором боролись за жизнь косули.

Трех подняли мы в лодку, а двух вода утянула под лед. А ночью ломался лед. Напором воды его гнало вниз по теченью, ставило иногда дыбом.

Живущие у реки люди спешили на берег. На просторе льдины, сталкиваясь, все же плывут, но, бывает, в узких местах Ледохода возникают заторы, тормозящие воду. Она поднимается, затопляя постройки, может льдинами срезать мост. В такие моменты надо как-то льды разредить. Были годы, когда ледяные заторы на больших реках рушили бомбами с самолетов.

Ледоход — всегда яркое, грозное зрелище. Чехов по пути к Сахалину наблюдал Ледоход на Енисее и был покорен силой весенней стихии. Даже на маленьких реках это зрелище притягательное. Мы, ребятишки, на Усманке, помню, играли, прыгая с палкой по льдинам.

Доблестью было на перевернутом льду подобрать застрявшую в сухих тростниках и осоке рыбешку. За опасную эту игру от взрослых получали мы подзатыльники. Но кто же удержится от испытанья смелости?!

Половодье чистит реку, унося вмерзшую в лед сухую прошлогоднюю ветошь и всякий растительный мусор. На больших реках на льдинах иногда поневоле оказывались люди и зазевавшаяся где-то и попавшая на эти «весенние корабли» живность: плывет испуганная собака, кабан, зайчишка, ждущий момента прыгнуть на землю.

В Туруханске на Енисее радист мне рассказывал: «В наушниках слышу голос приятеля с верхней пристани: «Наблюдай! В твою сторону льдина несет медведя». Я выскочил на высокое место с биноклем и минут через двадцать увидел таежного пассажира. Стоит напряженно на льдине. Пловец он хороший, но велики разливы в наших местах — не хочет Михайло прыгать в холодную воду, надеется: где-нибудь льдину поднесет близко к суше». Бывало, и человека с телегой и лошадью нес Ледоход. В этих случаях терпящих бедствие пытались спасать, а случалось, что с накренившейся льдины сползало все в воду.

Как белые низкие пароходы, плывут по разливу льдины. На спокойной реке выносит их часто на мель, и остаются они под разрушительным солнцем до спада воды. Ледоход — дело одного-двух дней. Его ждут — всем хочется быть свидетелями редкого проявления необузданных сил природы. Сходит лед на реках южных и северных, конечно, в разное время с марта до мая.

Всюду, где зима долгая, Ледоход ожидается как большой праздник. На Аляске в 17-м году минувшего столетия стихийно возникло увлеченье угадывать время, когда лед тронется. Зима на Аляске долгая и суровая. Все с нетерпением ждали тепла. Кто-то из рабочих, клавших рельсовый путь и строивших мост через реку Ненана, предложил забаву: возможно точнее угадать день и час Ледохода. В шапку кинули по два доллара на приз победителю, а чтобы все было «по-честному», в лед на середине реки вморозили сваю с флагом на ней. На деревянную башню с часами от сваи протянули веревку.

С этой забавой работа пошла веселей. А ночью 24 мая на реке грохотало, и в 5 часов 20 минут натянулась веревка, остановились часы. Никто не спал, все приветствовали час окончанья зимы. Лень объявлен был нерабочим. С той весны утвердилась традиция провода холодов, похожая на нашу языческую Масленицу, когда сжигается соломенное чучело уходящей зимы.

Я был на Аляске в марте 1990 года, когда повсюду тут продавались билеты на приз тому, чье предсказание Ледохода окажется самым точным. Пишут, сумма собирается подходящая — сто тридцать тысяч долларов. За девяносто лет накопилось много веселых картинок. Всей Аляске известен чудак по имени Том Ватерзо. Он ежегодно покупает две с половиной тысячи билетов, надеясь овладеть призом. Но угадать день и час Ледохода непросто — он может начаться в любую минуту из двадцати дней апреля и мая. Прежде чем заполнить «билет-угадалку», хитрецы вникают в статистику Ледоходов, студенты на компьютерах все просчитывают, но победителем часто бывает какая-нибудь деревенская бабушка, следящая за событиями в селенье Ненана по телевизору.

День Ледохода стал весенним аляскинским праздником. В небольшой поселок на берегу Ненаны съезжаются и слетаются много людей — ставят палатки, заполняют гостиницу. Горят костры у реки, играет музыка, хорошо идут дела рестораторов и владельцев кафе, продавцов сувениров. Вечером над Ледоходом расцветают огни фейерверка. Телевиденье Америки, Канады, Австралии, Японии, Швеции показывает из Ненаны праздник весны.

Мы съездили с другом в это местечко центра Аляски. В марте гут было тихо. Ненана текла под метровой толщины льдом. Но сваю с флагом уже вморозили в нужное место. Здешний охотник и плотник Керк Марвин показал нам местный музей с названьем «Весна на веревочке». На стенах в музее висели почетные списки призеров в разные годы и большой портрет обладателя последнего приза. Деньги тут уважают. Но главное, как и везде, — радость ухода зимы в образе Ледохода.

Таков этот момент на кругу жизни природы и человека.

_{Фото автора. 9 апреля 2009 г.}

Передачу «В мире животных» мне предложили вести в 1975 году. Изначально это был показ фильмов с короткими пояснениями ведущего.

Мы с «бригадой» TV сразу решили: будем ездить и попробуем сами снимать животных, хотя вполне понимали, что дело это крайне трудное и речь может идти о коротких репортажах из мира дикой природы. Большую роль играла наша инициатива, а также случай, везенье. Сегодня я расскажу кое о чем курьезном и веселом в этой работе.

Два эпизода со змеями. Решили мы рассказать о самой крупной змее, живущей в Южной Америке, — анаконде. Добыли фильм, снятый в природе, но захотелось показать «водяного удава» и в студии. Змею привезли в «Останкино» из Московского зоопарка в огромной круглой корзине. Свитая в толстые круги анаконда лежала в ней неподвижно, пока мы обсуждали, как будем змею показывать, но, как только зажглись софиты, тепло от них «разбудило» знатную гостью. Нет, она не пыталась корзину покинуть или кого-нибудь укусить.

Змея применила оружие, нам не очень знакомое. Студия вдруг стала наполняться отвратительным запахом (кто брал в руки ужей, знают это свойство некоторых змей таким образом защищаться). Не удалось показать нам существо экзотическое. Сначала с визгом студию покинули женщины, а потом замахал руками («Уносите, уносите!») редактор программы Алексей Макеев. И работники зоопарка унесли корзину с тяжелой ношей.

Второй случай касается кобры. Этот некрупный экземпляр ядовитой змеи увидели мы в туркменской пустыне, когда снимали куланов. Орудуя палочкой, оператор Володя Ахметов вынудил змею переползти на голое глинистое местечко и стал снимать. Привыкшие тут к жаре змеи днем все-таки прячутся от нее в норы. Но тут прятаться было негде. Змея завертелась, чувствуя себя так, будто попала на разогретую сковородку. Куда податься?

Увидев объектив Володиной камеры, защищенной от солнца воронкой бленды, змея решила, что это и есть спасительная для нее норка, и, высоко подняв голову, в нее устремилась. Змею мы хорошо сняли, а у меня на память остался фотографический снимок: змея ищет спасения от жары.

А в Кировской области мы «раскатали губу» снять волков. Этого зверя на воле запечатлеть крайне трудно — умен, хитер, осторожен, скрывается раньше, чем можно его увидеть. Но в какой-то деревне старик-охотник нам рассказал, что накануне волки свалили на речном льду лося и, отяжелев от еды, спят теперь где-нибудь близко в лесу. Охотовед Михаил Павлович Павлов встрепенулся: «Попробуем прихватить их на лежке».

Волки в еде меры не знают, с распертыми боками и отвисшим брюхом бегать им трудно — в этом был для нас шанс.

Звери действительно спали в лесу, но нас почуяли вовремя и, конечно, немедля бросились убегать. На широких лыжах двинулись мы по следу с надеждой увидеть отяжелевших волков. Оказалось, серые в критические минуты умеют себя облегчать. На следах мы увидели отрыгнутые зверями куски осклизлого мяса. По этим кровавым меткам преследовали беглецов километра два. У заросшей тростниками низины Павлов снял заячью свою шапку и вытер вспотевшую голову: «Все, теперь увидеть их невозможно».

Вернувшись в деревню, мы как следует выслушали рассказ старика о волках. Он показал нам собаку, бегавшую на трех лапах. «Четвертую волк отгрыз. Мой Пегий рванулся в сени. Я в одну сторону пса тяну, а волк — в другую».

Собака внимательно слушала старика, видимо, понимала, что речь шла о ней.

Есть у меня снимок, сделанный у опушки бора вблизи Воронежа. Мы тут что-то снимали и на дороге во ржи спугнули молодого зайчонка. Не очень резво он побежал, а оператор Яшка Посельский — за ним. Зайцу погоня не нравилась, и он решил защищаться. Яшка присел со своей камерой, а заяц — в атаку и, приняв объектив за чей-то огромный глаз, стал по нему колотить лапами.

В Хопёрский заповедник мы приехали в самое жаркое время года. Все живое спасалось в зарослях у реки. Увидеть кого-либо не удалось. Сидим у костра, обсуждаем невеселую ситуацию, и тут подходит директор заповедника Александр Иванович Зобов с ведерком раков. Гляжу, раки в ведре шевелятся. Мы сразу сообразили: раков, прежде чем сварят, надо бы снять.

С местным мальчишкой скинули мы штаны и рубашки и, найдя мелководное место Хопра, из-под берега стали выкидывать будто бы пойманных раков. Оператор Сергей Урусов этот процесс снимал. И вот она, минута удачи: к интересному месту подбежал мальчишка с резвым, но еще глупым щенком. Раков этот «зверь» еще ни разу не видел, и очень они его забавляли. Один рак клешнею вцепился в нос кобелька. Тот завизжал, стал бегать и крутиться на месте, а рак мотался у него на носу. Все присели от смеха. Гляжу в сторону оператора — не растерялся, снимает! Великолепная сцена должна быть на пленке. Мы и еще кое-что на Хопре сняли, а что-то взяли из прежних съемок. Но удивительное дело: именно сцена с раками и щенком стала «пружиной» всей передачи. Вот уж действительно не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

Очень охотно бывали мы в Псковской области. Тут на озерных островах вблизи селенья Пустошка ленинградские приматологи устроили полигон для наблюденья за обезьянами. Обезьяны боятся воды. С острова они никуда убежать не могли и жили тут в безопасности почти на воле. Все природные инстинкты бурно начали в них пробуждаться. Снимать и наблюдать обезьян было исключительно интересно. Можно вспомнить много всяких забавных историй. Вот две из них.

Я вожу с собой запасную фотокамеру — на всякий случай. Снимаю обезьян и вижу вдруг одну «шимпанзиху» на дереве — сидит с моим «Никоном». Забравшись в сумку, обезьяна схватила то, что больше всего ее занимало, и теперь, приставляя, как и я, аппарат к глазу, «снимала» нас сверху. Ну, думаю, пропал «Никон»! Уронит сверху — и все. Попытался выманить свое имущество у воровки: никакого успеха — только выше поднялась на дубу. Со знаньем характера своих питомцев действовал профессор Фирсов.

Он протянул обезьяне большой апельсин, и та поняла, что ей предлагают обмен. Тем и закончилось дело.

А вот другая история и в другой раз. Приплыли к острову мы целым десантом на лодке. Вторжение чужаков «островитянам» не понравилось. Они неподвижно сидели рядком, настроенные враждебно. А вожак Бой действовал очень активно. Мы с профессором шли по мелкой воде вдоль берега, оператор, стоявший в лодке, снимал обезьян и нашу беседу.

Бой никак не хотел, чтобы мы появились в его владеньях, бегал и стряхивал на нас с профессором сухие сучья с деревьев. Но больше всего ему не понравился оператор, стоявший в лодке. Ветки до него не долетали, и Бой пустил в ход камни. Швырял он не очень метко, но один «снаряд» мог бы достигнуть цели. Увернувшись от камня, оператор вместе с камерой оказался в воде. Это была катастрофа. Камеру разобрали и просушили все ее «косточки». Но собранный французский «Эклер» не заработал. Что делать? Посылать человека в Москву за другой камерой, и это при дефиците съемочной техники — четыре-пять дней потери.

Я предложил рассказать зрителям все как было. Кое-что до этого успели мы снять, остальное дополнили фотографиями: сняли оператора, вылезающего из воды со своим инструментом, сняли Боя, швыряющего каменья, и много всего другого. В Москве добычу смонтировали и при озвучивании рассказали обо всем, что случилось. Представьте себе, на «летучке» передачу отметили как удачную: «Замечательный ход вы придумали!»

Окно лесника в Белоруссии.

И кое-что о кепке ведущего передачу. Молодым я все перепробовал: берет, шляпу, иностранный картузик. Остановился на кепке. Она лучше всего подходит фотографу, которому приходится куда-то лазать, на животе по земле ползать. Когда начался ералаш «перестройки», я купил про запас сразу дюжину кепок. И правильно сделал. Кепку то на теплоходе ветром сдуло, то упавшую автомобиль превратил в тряпку. А вот два случая, уместные тут припомнить. Оба связаны с Алма-Атой.

Заехал я, будучи в этом замечательном городе, к другу — почти столетнему литератору-натуралисту Максиму Дмитриевичу Звереву. На веранде оставил свою одежку и кепку. После застолья я заспешил в аэропорт. Одевшись, не обнаружил кепки. А жил Максим Дмитриевич в районе, который тут называют «Компотом». Улицы: Грушевая, Виноградная, Айвовая, Абрикосовая… В ворота двора, где мы бражничали, никто не входил, да и кому нужна моя пропахшая дорожной пылью и потом кепка?

Стоим в недоумении: куда же делась? Рядом крутится овчарка, и я заподозрил: ее работа. Хозяева засмеялись: ничего подобного никогда с собакою не случалось. А я настаивал поискать. И что же — в опавших осенних листьях возле забора обнаружен был бугорок. Шевельнули его ногой — и вот она, кепка с очаровательными для овчарки запахами…

Вторая история посерьезнее. В Алма-Атинском зоопарке снимали слона. Я стоял по одну сторону стенки с металлическими шипами поверху, слон — по другую. Угощал великана небольшими арбузами. Слон протягивал хобот, ловко гостинец подхватывал и швырял в разинутый рот. Оператор все это снимал. Арбузы кончились, и я попросил служителя зоопарка принести еще несколько штук. Пока он ходил, я забавлял собравшихся любопытных подходящими к случаю анекдотами. И вдруг из-за стены в мою сторону что-то метнулось, я инстинктивно присел и увидел, как слон, сдернувший хоботом мою кепку, поместил ее в рот и под оглушительный хохот публики стал с аппетитом жевать.

Я тоже повеселился и зашел к директору зоопарка рассказать о случившемся. Но директор не засмеялся, а побледнел: «Василий Михайлович, какая кепка?! Слон за вами охотился. Если бы не присели, он затащил бы вас за стену, и страшно сказать, что было бы». Оказалось, у слона (его звали Джони) подгнил корень бивня. От мучительной боли он постоянно был раздражен. Вскоре после истории с кепкой случилось еще что-то очень опасное, и слону подписан был приговор.

Ну вот и все. Страница окончилась. Точка.

_{Фото автора. 23 апреля 2009 г.}

В морях и океанах огромное разнообразие форм жизни. Некоторые поражают наше воображение. Например, киты. Самый большой из них — синий кит — достигает в длину тридцати метров и весит сто пятьдесят тонн. Когда-то китов принимали за рыб. (Очень похожи!) Оказалось, детенышей вскармливают молоком, и это самое крупное из всех животных, когда-либо на земле обитавших. На суше это существо жить не может — погибло бы под тяжестью своего тела.

Есть в океане разновидность акул (скаты), похожих на огромных размеров птиц. Передвигаются с помощью плавников-крыльев. Есть рыба, похожая на четырехметровый плоский ремень. Называется сельдяным королем — находят ее в массе селедок, попавших в сеть. Видят этот «ремень» нечасто. Но разве не поражает воображение известный всем осьминог или фантастических размеров океанские черепахи? Рыба-луна относится к числу этих монстров.

Чучело рыбы я увидел два года назад в Венском музее естественной истории. Ощущение было такое, будто вижу я не чучело странной рыбы, а огромную темно-серую сковородку, поставленную на ребро. Толстая кожа рыбы потрескалась, и трудно было поверить, что это существо когда-то в воде обреталось. Хвоста у рыбы не было. Возникала смешная мысль: природа рыбу разрубила какой-то секирою пополам. Задняя часть туловища исчезла, а передняя уцелела и стала самостоятельно жить.

Вот такие курьезы случаются в сложном процессе эволюции всего живого, что есть на земле.

О существовании этого монстра знали давно. Но что помогает ему выживать, как ведет он себя в океане, известно было немного — Брем в своих книгах посвятил обитателю одну страничку, обронив фразу «весьма странная рыба».

Сегодня, когда любители-водолазы погружаются в глубину океана, вооруженные фотографической техникой, рыба достаточно хорошо рассмотрена и изучена. В книгах мы видим не только ее рисунки, но и цветные снимки, один из них — перед вами.

Рядом с этим водяным великаном аквалангисты выглядят как козявки.

Поражает не только необычная форма странного «водяного», но также его величина. Высота — более двух метров, длина — более трех, вес некоторых экземпляров превышает две тонны. Водолазы рядом с этим гигантом выглядят маленькими козявками. «Рыба безопасна. До нее можно дотронуться».

Знания о рыбе-луне (латинское название mola mola — «жернов») довольно обширны. Встречается она во всех водах тропической зоны, а также в водах умеренных поясов. Ее видели и ловили у берегов Англии и Норвегии, в западной части Балтийского моря, у островов Курильской гряды и даже в Черном море. Особо любимое рыбой место — воды, омывающие острова Индонезии, тут она нерестится и часто держится у поверхности океана. Туристы с аквалангами прилетают сюда это чудо увидеть.

Пловец она никудышный. Медленно двигаться ей помогают вихляния телом и два маленьких плавника по бокам справа и слева. Иногда по какой-то причине рыба погружается «с глаз долой» в темную глубину до трехсот метров.

А любимое ее положенье в воде — быть у поверхности: лечь на бок и беспечно дремать, словно бы принимая солнечные ванны. Ничто окружающее ее не волнует. В это время она похожа на огромных размеров блин.

Вопреки законам природы врагов у нее, кажется, нет. Сама «луна» питается планктоном, кальмарами и всякой мелочью, которая, что называется, просится в рот. Он у нее маленький, со сросшимися в две роговые пластинки зубами и похож на клюв попугая. Учитывая неповоротливость рыбы, трудно представить ее проворным охотником. Однако русский ихтиолог Веденский сообщает, что не раз видел ловлю рыбой-луной скумбрии. Происходит это так. Заметив подплывший косяк молодых рыб, неповоротливый «жернов» ухитряется выпрыгнуть из воды и обрушить на скопление скумбрий свое тяжелое тело. Некоторых рыб этот прием оглушает, и охотник, как всегда флегматичный, их подбирает.

Рыба-луна — самая большая из всех рыб, имеющих костный скелет. Владеет она и еще одним важным рекордом природы. Рыбы держатся одной стратегии — «как можно больше икры, кто-нибудь выживет!». По пальцам можно перечислить рыб, которые в той или иной степени заботятся о потомстве. Речная колюшка доверяет эту заботу самцу. Три-четыре десятка икринок он бдительно охраняет в специально построенном в воде гнездышке и гонит в него свежую воду. Африканская рыба тилапия инкубирует икру во рту, а мальков в первые семь — десять дней жизни, выпустив погулять, стережет — при опасности они устремляются в широко раскрытый рот матери. Тихоокеанские лососи некоторое время охраняют кладку икры от хищников. То же самое наблюдается у речных сомов. Но хорошо работает и стратегия «больше икры!». В ней первое место занимает рыба-луна.

Она мечет 300 миллионов (!) икринок, каждая чуть меньше одного миллиметра. Судя по количеству выросших рыб, процент выживаемости организмов после икрометанья ничтожно малый. Но рыба-«жернов» не исчезла в пластах минувших времен эволюции.

Мальки «луны» похожи на обычных маленьких рыбок, покрытых игольчатой защитой. Вырастают те, кому суждено выжить уже бесхвостыми неуклюжими существами, довольно редкими по сравнению с другими жителями морей. Но взрослую рыбу-луну мало кто беспокоит. Разве что люди случайно загребут ее сетью. Они, конечно, радуются, видя на палубе океанскую редкость, не способную даже бороться за жизнь. Один ученый, наблюдая поведение рыбы-луны, назвал ее «круглой дурой».

Она действительно умом не блещет. У двухсоткилограммовой рыбы взяли мозг и положили на чашку лабораторных весов. Мозг весил четыре грамма.

В неволе (большом аквариуме) экзотическая рыба не выживает. Брем заметил: есть эту рыбу все равно что лакомиться противным клейстером. Но как объект живой природы водяной «жернов» интересен, конечно. И все, кто вытащил его из воды, с изумлением разглядывают: «Надо же, какая сковорода!» (Рядом со снимком мы помещаем и рисунок — на нем хорошо видно, как выглядит это странное творенье природы.)

_{Фото из архива В. Пескова. 7 мая 2009 г.}

Память избирательна — что-то важное в ней часто стирается, а что-то не слишком значительное живет всю жизнь. Помню, например, как летним туманным утром я бежал к реке с удочкой. Помню, как дрожали руки от нетерпенья, когда распускал леску, насаживал на крючок червяка. Поклевка была мгновенной, и подсек рыбешку я ловко. Помню круги по воде, виляние рыбы из стороны в сторону на ставшей струною леске. Поразило: добыча моя в озябшей ладони была теплой — за ночь воздух и роса на траве остыли, а речка еще хранила тепло вчерашнего дня, и рыбка это тепло из реки принесла. Пораженный этим открытием, я решил плотву отпустить. Окунув в воду руку, разжал пальцы, и рыбка стремительно скрылась в предрассветной темной воде.

Возможно, с того счастливого утра я больше всего люблю ловлю плотвы. Рыбаки знатные эту некрупную рыбу почти презирают. Некоторый рыбак сидит у закидушки, ждет леща, сома, сверкает блесною в надежде железкою соблазнить судака, щуку. Плотва же рыба некрупная, чуть больше ладони, поймал — уже замираешь от радости, удивляясь словам мещерского старика, сказавшего Паустовскому: «Плотва — рыба скучная».

Между тем плотва с детства для каждого самая известная из всех рыб. Живет повсюду. Называется по-разному в разных местах — плотва, сорога, чебак… Ловится в реках и речках, прудах и озерах. В большой воде она крупная.

В зауральском озере Чебакуле, очень для плотвы кормном, как пишет непревзойденный с XIX века знаток рыб России Леонид Павлович Сабанеев, ловились чебаки весом более трех килограммов (отсюда и название водоема. Чебакуль — Плотвиное озеро). Трудно представить сейчас плотву прежней величины. Однако лет семь назад мой зять прислал подарок с Оки — две плотвы (каждая весом в полтора килограмма!) с откровенной запиской: «Пойманы сетью».

Но промыслового значенья плотва в среднерусских реках никогда не имела. Зато какая отрада для тысяч начинающих рыболовов некрупная эта рыба! Некоторые вроде меня на всю жизнь остаются «плотвишниками», им скучно часами ждать, когда в глубине лещ, нанюхав клубок червей на крючке, передает по леске, как по проводу, свое шевеление удилищу. И рыбак, если ночью он не дремал, лишает реку жильца немалых размеров. (На озере Лачо у Каргополя я видел, как прыгал в лодке лещ весом в семь килограммов.) Или, скажем, сом, пойманный на Дону и весящий 113 килограммов: чтобы его сфотографировать, пришлось веревку, пропущенную под жабры, кидать на дубовую ветку, чтобы подвесить эту громадину.

Но и в ловле плотвы — своя радость. Почти всегда, выбрав место и рассыпав приваду, что-нибудь выудишь. И не надо думать, что ловля плотвы примитивна. Отнюдь. Плотва как раз знаменита своей привередливостью, непредсказуемостью — вчера клевала почти непрерывно, а сегодня словно «обрезала»: поплавок неподвижно спит на воде.

И все же «плотвишник» редко остается без пусть и не очень богатой добычи.

Часть утреннего улова.

Клев у плотвы «тонкий».

Лучше всего клюет плотва во время нереста, в апреле — начале мая. К этому времени у самцов-молошников на чешуе вырастают острые бугорки. Бока рыбы становятся жесткими, как рашпиль. Сабанеев пишет, что босому человеку опасно оказаться в стае нерестящейся плотвы — поцарапаны будут ноги. В такие моменты осторожная рыба, кажется, ничего не боится. Над водой слышится шуршанье огрубевшей ее чешуи. О нересте так раньше и говорили: плотва шуршит (во время нереста рыбы разрешается ловить ее только с берега и на одну удочку).

Икры плотва мечет много (по Сабанееву — не один десяток тысяч икринок). От того-то некрупная рыбка почитается вездесущей.

Попадает рыба эта в невод и в бредень, в «топтуху» и верши. Но главная снасть на нее — удочка. Танцующий на зеркальной воде поплавок — это поклевка плотвы. Все, кто ловил эту рыбу, знают ее капризы. Она может схватить насадку «с разбега», а может тщательно пробовать ее вкус — возьмет в рот и выплюнет, потом опять клюнет. Нельзя сосчитать, сколько раз поплавок дернулся и вдруг затих. Это означает, что угощенье плотве не понравилось. Есть выражение рыболовов «тонкий клев». В первую очередь при этом имеют в виду плотву. Ловят ее на множество разных наживок — на хлебный мякиш, на кубики вареной бульбы (в Белоруссии), на червяков, на мотыля и опарыша, на мух и муравьиные яйца, на самих муравьев. Всего не счесть. Но тот, кто на плотве специализирован, знает: самой лучшей насадкой при ловле летом являются похожие на шелковистые зеленые волосы водоросли. Страсть плотвы к зеленым блестящим нитям необъяснима. Эта пища служит рыбе, возможно, и каким-то лекарством. И на крючке она предпочтет эту зеленую шелковистую прядь всяким другим насадкам. Волокнистое растение увидеть можно на сваях в воде, на бревнах, долго стоящих плотов, опорах мостов. С «вегетарианской» этой насадкой немало возни, но опытные удильщики с нею мирятся, и терпенье их окупается славным уловом.

За плотвою охотятся не только удильщики, для водяных хищников — щук, сомов, судаков, окуней — плотва едва ли не главный корм. Ловят ее и птицы — начиная от крошек-зимородков и кончая терпеливыми цаплями, часами неподвижно ждущими момента, чтобы пустить в ход свой клюв-острогу.

У всем знакомой плотвы есть близкая ей родня. Первая из нее — красноперка. На первый взгляд это все та же плотва, но в праздничном одеянии: плавники ярко-красные, зеленью отлипает темная полоса спинки, золотом — чешуя на боках. По незнанию красноперок часто с плотвою путают. Но красноперка не так многочисленна, как плотва, она любит тихие заводи с тростником и кувшинками, любит яркое солнце, и часто ловят ее у самой поверхности воды. Красноперка считается более резвой, более осторожной, чем «классическая» плотва.

Для Сабанеева это еще и «самая красивая рыба наших озер и небыстрых речек».

Еще ближе по виду к плотве стоят рыбы, знакомые не только рыболовам, но и любителям пива. Речь идет о рыбе, которую часто зовут плотвою, проводящей часть жизни в морях-озерах Каспийском и Азовском. Это плотва (тарань и вобла) намного крупнее плотвы обычной, нагуливает тело в подсоленой морской воде, а нерестится в реках. Ход воблы на нерест по волжским протокам был раньше настолько тесным, что мешал продвижению лодок.

Тарань и вобла были когда-то объектом большого промысла. В Волге каждый год ловили пятьдесят тысяч тонн воблы. Ее солили, коптили, вялили. Для продажи складывали, подобно сену, в копенки. После революции 17-го года в топки пароходов в безлесном низовье Волги сыпали иногда сушеную воблу. По рассказам людей, живших в те годы, тарань и вобла были непременной частью продовольственных пайков. Сегодня вобла — деликатес. Для ловли ее на удочку в Астрахани был учрежден фестиваль (не знаю, прижился ли?).

Все рыбы чувствительны к переменам погоды, плотва особо чувствительна. Возможно, по этой причине активный клев ее прекращается.

На Аляске в поселке Русская Миссия бабушка Эббе Степанофф, которую я попросил съездить на Юкон порыбачить, сказала: «У меня с ночи кости болят, и у рыбы тоже — ловиться не будет», — ответила лучшая из поселковых рыбачек. Я попросил бабушку побывать на реке — проверить. Рыбачка усадила меня на свой снегоход, и мы поехали на лед знаменитой реки. За два часа сидения на морозе бабушка четыре щучки все же поймала. У меня же, сидевшего рядом, поклевок не было.

Почти то же самое случилось на Волге неделю назад. Пытались с другом из Кимр удить плотву. Поймали вдвоем за весь вечер на ужин кошке. «Погода…» — многозначительно сказал приятель. Утром мы снова уселись на том же месте под ветлами. Ловили на муравьев, сажая их на крючок с комариную ногу сразу по три-четыре. Лакомую для рыбы незнакомую мне насадку я крепил, видимо, неумело — ловилась мелочь. Володя же таскал плотву побольше ладони. «Я слово знаю», — смеялся умелый плотвичник, давая подержать мне в ладони сверкавшую серебром рыбу. Парочку крупных плотвиц я все же поймал и продолжаю утверждать: плотва — рыба вовсе не скучная.

_{Фото автора. 21 мая 2009 г.}

Почти в каждом сельском дворе непременно есть какая-то живность. Все привыкают друг к другу и живут сообразно характерам: собака с кошкой обычно не ладят (но бывает, и не разлей вода — дружба), соседние петухи ревниво дерутся, гуси ходят важные, независимые. Но иногда в эту «отлаженную» жизнь вторгается кто-нибудь из лесных дикарей.

Осенью прошлого года в домике егеря Леонарда Анисимова в лесу за Кимрами мы проснулись от странного лая молодого щенка. Вышли глянуть, в чем дело. Оказалось, ночью во двор забежал (это часто бывает) еж.

Щенок сеттер, решив познакомиться с гостем, уколол нос и больше к визитеру не подходил. А мамаша его лохматая рыжая дама, видно, знала, что такое ежи. Она считала долгом постеречь колючий комок и глядела на нас вопрошающими глазами: «Вот пришел. Что с ним делать?» Я вынес ежа за калитку, и он сразу шмыгнул в кусты — мир и покой снова во двор вернулись.

«Да, это ежик…»

А в башкирском селе Барангулово я был гостем на прекрасном «Празднике гусиного пера» (в этих краях больше всего любят гусей и пчел). И мне рассказали: осенью в домашнюю гусыню за речкой влюбился дикий гусак. (Домашние и пролетные гуси часто смешиваются, ощущая родство.) Пошла гусыня вечером на ночлег, а гусак за ней следом шел до калитки, но дальше идти испугался — негромко звал предмет вожделенья. А взлетевшая стая звала гусака. Он откликнулся и улетел тоже. Этим все и закончилось, но случай этот в Барангулове помнят.

Любовь к домашним сородичам приводит во двор также и индюков. Эти (в Америке) в лес невест не зовут — любовь расцветает на глазах фермеров, которые рады таким ухажерам, — жизнестойкость потомства индюшек от этих встреч возрастает.

Но особенно часто любовная интрига наблюдается у свиней и живущих по соседству в лесу кабанов. На Кавказе летом свиней в загородках не держат — спихивают в лес, и они живут там по законам, одинаково понятным и домашним хавроньям, и черным их родственникам. То же самое в прошлом году наблюдали мы в междуречье Волги и Ахтубы.

А вот случай особый. Когда я еще работал в воронежской газете, в поезде мне посоветовали навестит» лесное сельцо Песковатку.

Что оказалось… На колхозной ферме однажды утром недосчитали пятерки самых справных свиней. Туда-сюда — нету! Исчезли. Заявили в милицию, но кража не просматривалась. И тут кто-то вспомнил: наведывался как-то на ферму кабан. Надо, мол, в лесу пошукать.

Снарядили команду и стали искать. Недолго искали. Из покрытого уже инеем стожка сена вдруг выскочил черный похититель колхозного добра и тут же в зарослях скрылся. А за ним из стога вылезли блондинистые беглянки. И, как бы с одна пая вину, безропотно затрусили на ферму. В апреле у трех блондинок появились полосатые поросятки. Очень хотели их воспитать, но, видно, действовали неумело — все околели.

А вот жена директора Окского заповедника Оксана Приклонская сумела вырастить кабаненка, которого мы подобрали во время весеннего половодья среди безбрежной воды. С ботинок был этот малыш, но Оксана выходила страдальца. И какой вырос на туристских гостинцах — верхом можно было ездить на нем!

Дикие животные к родне одомашненной тянутся. На базе, где держат зверей для съемок в кино, я увидел однажды умилительную картину: в просторной вольере на полочке для лежания нежилась рысь, а ее, как подушку, облепили местные кошки, пришедшие навестить родственницу.

Но иногда сближаются персоны, биологически друг от друга далекие. Например, записана у меня дружба собаки и селезня, выросшего из птенца дикой утки на сельском дворе. Друг без друга жить не могли. Селезень спал на спине у Трезора в будке. Кобелек переплывал речку, если видел, что селезень перелетел на другой берег.

Интересные отношения наблюдал я у Волги на кордоне Сотовом между волком и матерой свиньей. Кордон осаждали жившие в междуречье волки. Лесник обнаружил весной их логово. Волчица скрылась, оставив пять еще незрячих волчат. Четыре из них погибли, а одного лесник вырастил.

Я оказался на Сотовом, когда Волчок был уже почти взрослым. Держали его на цепи, но вечером, после того как куры собирались на насест ночевать, его выпускали побегать и даже брали в лес на прогулки. Для меня специально Волчка спустили с цепи, и я наблюдал, как вместе с огромной свиньей Зинкой он ел из одного тазика. Но интересовала его не столько еда, сколько игра с приятельницей. Волчок к ней подкрадывался и, скользнув зубами по боку Зинки, смотрел, как на это она реагирует.

Свиньи — существа далеко не глупые. Но Зинка не ведала, кто с ней играет. Между тем Волчок, осмелев, стал тянуть приятельницу от таза за хвост. Кончилось все недели через три тем, что волк стал присматриваться, а потом и охотиться на кур и гусей. Жизнь молодого активного зверя пришлось скрепя сердце укоротить…

С собаками (потомками волков) у серых отношенья особые. Когда волков мало, волчица ищет кавалера на время течки среди собак. Но обычно волки режут «родню» даже охотнее, чем овец.

А там, где волки человека не знают, ведут себя безбоязненно. К таежному жилищу Агафьи Лыковой прибилась, как показалось отшельнице, большая собака. Она бегала возле хижины, играла с Дружком, выпущенным по этому случаю из будки. Агафья решила, что видит собаку, потерянную охотниками. А через день «собака» в ста метрах от избушки зарезала марала и приглашала Дружка на трапезу. Только тут таежница поняла, что к жилищу прибился еще «неграмотный» волк. Охотники из геологической партии, жившие в двадцати километрах, без труда выследили хищника и подтвердили: волк! За «неграмотность» зверь заплатил своей шкурой.

Соприкосновенье домашних животных с дикими — явленье не очень редкое. Я знаю историю, как во дворе прижился с поврежденным крылом журавль. Авторитет у этой крупной осанистой птицы был исключительным. Журавль не терпел во дворе ни драк, ни ссор — унимал по глупости лающую собаку, оберегал у наседки цыплят, давал покормиться слабым, кого от еды оттесняли более сильные, пытался мирить дравшихся петухов. Любопытно, что вынужденная неволя журавля нисколько не тяготила, жил так, как будто ничего плохого с ним не случилось.

А в заповедном поселке Борок на Рыбинском море во дворе орнитолога Вячеслава Васильевича Немцева жил выращенный из птенца филин. Ему предоставлена была свобода. Он улетал куда-то, но всегда возвращался в сарай через оконце в боковой части крыши. Увидев своего покровителя, филин приветливо щелкал клювом.

И вот картинка. У егеря Евгения Борисовича Шорохова в селе Синодное Пензенской области в загородке площадью с футбольное поле обитают три разные персоны: дикий кабан, помесь кабана с домашней свиньей и черный козел, которого егерь зовет Гришкою за распутство. Серьезных драк и соперничества тут не бывает, но иерархия утвердилась.

Все важные решения — где кому спать, кому первому есть, где спасаться от солнца или мнимой опасности — принимает кабан. Его подруга — дородная «мулатка» — в споры с выходцем из лесов не вступает, но интересы свои защитить может. Козел же Григорий все время держится в стороне. Характер побуждает его временами подраться, и он с разбега ударяет рогами кабана в бок. Но тот поддает его рылом так, что Гриша летит подобно мячу на край территории. Некоторое время потом он стоит неподвижно и что-то обдумывает. Всегда это план новой атаки на кабана.

И еще страдает Григорий от пчел с расположенной рядом пасеки. Кабана и свинью пчелы жалят так же, как Гришку, но подкожный их жир, видимо, не дает яду действовать. А Гришку пчелы жалят «результативно», как говорит егерь. Он аж взвивается на задних ногах. «Отсадить бы надо козла куда-нибудь в сторону. Уже пробовал. Но Гришка один скучает. Мятежный характер его ищет драки. И тут рядом с пчелами и в скоротечных столкновениях с кабаном он, кажется, видит смысл жизни», — весело философствует егерь, давая козлу с ладони кусочки подсоленного хлеба. Вот так и живет эта троица в загородке.

Козел Григорий тут — третий лишний.

_{Фото автора. 2 июня 2009 г.}

Свечка еще горит

«Лето какое-то ломкое — то жарко, то холодно», — определила Агафья. Попали мы в таежное ее убежище после трехдневного сидения у Телецкого озера — не пускали низкие облака над горами. Наконец утром всех разбудил торжествующий голос одного из пилотов: «Ребята, видимость — миллион на миллион!» Это форма радости летчиков при виде чистого неба.

Летим знакомым маршрутом. Позавчера, как оказалось, тут (19 июня!) падал снег. В глубину долин снежинки, тая, не долетали, а на вершинах, как раз выше полосы леса, снег лежал белыми шапками. Из-под него вниз узловатыми ломкими нитями серебра бежала вода. В пространстве между таежными, похожими на штыки елями и пушистыми кедрами изумрудным покрывалом сияла молодая трава. А в самом низу ущелий бушевал водой переполненный Абакан.

Агафья нас встретила с вязанкой зеленой лозы для коз на каменистой отмели, где мы сели. Меня приветствовала, улыбнувшись: «В тридцать четвертый раз прилетаешь». Чтобы поразить летчиков крепкой памятью «хроникера», спрашиваю у Агафьи: «А какое нынче число?» Как всегда, не моргнув, отвечает: «21 июня по-новому и 8 июня 7517 года от сотворения мира».

Летчики и специалисты-экологи улетают по своим делам, пообещав прилететь сюда вечером либо, если позволит погода, завтрашним утром.

Идем с Агафьей тропинкой вдоль ревущей от избытка воды реки. Кое-где останавливаемся. Моя спутница поясняет: «Вот тут я приготовилась вылить из себя воду. Слышу, какой-то шорох. Засветила фонариком — медведь в трех шагах жрет рыбу из сети. Пришлось дать выстрел. Зверь, дристанув, убежал, а у меня тоже коленки дрожали». На пеньке у дорожки лежит большой иссиня-черный камень. Я разглядываю его, а спутница поясняет: «Это кремень. Вода откуда-то прикатила, прямо как подарок его приняла. Без кремня огня не добыть». Еще большой по размеру камень я видел у лыковской верхней избы. То был «стратегический» запас кремня, которого хватило бы на несколько поколений жильцов в тайге. «Там камень и остался лежать. Но я уже четыре года не была у верхней избы, не знаю, что там теперь». (Вечером Агафья показала мне весь припас для старинного добыванья огня: кусок кремня, плоскую плашку стального кресала, трут из лоскута плотной малиновой ткани и березовый туесок для храненья всего богатства по производству огня в любую погоду.) И трогательный знак на пути: прямо на тропке красуется кустик ярко-желтых цветов. Агафья, чтобы ненароком ночью его не смять, обложила кружочком камней.

Кремень, кресало и трут для старинного способа добыванья огня.

Этим летом Агафье Лыковой исполнилось шестьдесят четыре года.

Что еще мы увидели? Сваленную в кучу «занавеску» из прочных прутьев. Ее клали на «кобылы» из бревен, а в прогалах крепили «морды» — ловушки из хвороста, в которые попадали шедшие на зимовку хариусы величиною с ладошку. Теперь подобная ловля не под силу Агафье. Добывает рыбу не очень уловистой сетью.

А вот и строенье. Пахнет дымком. С любопытством глядят на гостя две добродушные собаки. Пасется на траве, разбавленной лютиками, коза. Кошка воровато проносит в зубах задавленного бурундука, и жмется к двери козленок — приплод этого года.

Первый раз коз я привез сюда в 83-м году. Неприхотливая эта скотина, которую Агафья от рожденья не видела, прижилась — молоко наряду с картошкой, хлебом и кедровыми орехами стало основной пищей таежницы. Рожь, как прежде, когда жили семьей, сегодня Агафья не сеет. Хлебом ее обеспечил доброй души человек Аман Тулеев, приславший сюда с попутными вертолетами около двадцати мешков муки и крупы. А орехи и ягоды в прошлом году не уродились.

Это заставило кое-чем перебиваться бурундуков, а медведей, не нагулявших на зиму жира, нужда заставила поголовно покинуть насиженные места. «Шли, не страшась ничего — не обходили селенья, нападали на скот», — писали мне из разных таежных мест.

Неурожай кедров коснулся даже Камчатки. Друг Владимир Никитич Новиков написал: «Соболя голодали и пожирали собратьев, попадавших в капканы. В десяти капканах находил я лишь ушки и лапки».

Агафья это слушала с пониманьем. Ее тайга в прошлом году орехами тоже не одарила. Кедровки — ее главные конкуренты в шелушении шишек — «все до одной улетели куда-то».

Я, в свою очередь, рассказал: видели сибирских, похожих на больших скворцов, птиц в разных местах европейской части России и в Скандинавии.

Желанные даренья из рюкзака… Агафья по-прежнему не все возьмет и не во всякой посуде. Привожу то, что ее непременно обрадует: лимоны, яблоки, свежие батарейки для фонаря. («Прежние-то исстарились — недействительные», — точная замена непонятного ей слова «сели».) Особенно в этот раз порадовали хозяйку таежного жилья расписные деревянные ложки. Она их с улыбкой внимательно разглядела и как ребенок побежала показать Ерофею, которому трудно подняться в гору на костылях…

И разговоры… Особых событий за год тут не случилось. Дольше всего рассказывала Агафья о медведе, обнаглевшем до того, что стал приходить рыться в отбросах. «Видала однажды следы его у окошка, и особо он приглядывался к загону, где живут козы. Я пужала его стрельбою. Ерофей снаряжает мне холостые патроны, и я без ружья никуда не хожу. Знал бы медведь, что я только страх на него нагоняю, возможно, напал бы. Исчез он раньше, чем ушли все остальные медведи».

Скотина домашняя тут такая: четыре козы и козленок, две собаки, пять кошек и десять кур. Из таежных соседей забегают по любопытству в «жилую точку» соболи, Агафья видела колонка, гонявшего возле избушки мышей. Ястреб потрепал петуха, но, когда вернулся довершить дело, сам попался в капкан, умело поставленный для него специально. Видела однажды Агафья лисицу возле «усадьбы», и часто на глаза попадаются зайцы, грызущие лозняк у речки.

Постоянный сосед у Агафьи — давний друг Ерофей. Судьба уготовила ему суровое испытанье — потерял работу, семью, ногу потерял на охоте, друзей-геологов, с которыми жил когда-то бок о бок в селении Абаза. По безысходности осел в «тупике», надеясь кормиться пасекой. Однако пчелы не прижились, а податься мужику было некуда — остался тут. Казалось — на время, «скоплю пенсионные деньги и куплю домишко в сибирском сельце». Но время идет, и Ерофей, слушая «мирские» новости по старенькому батарейному приемнику, перестал спешить с удалением из тайги.

Удачей жизни надо считать отношение к нему сына от первого брака. Ерофей о нем почти позабыл, а сын, прочтя в нашей газете повествованье о Лыковых, узнал, что в судьбе их участие принимал Ерофей Сазонтьевич Седов.

«Это же мой отец!» — рассказывал он сослуживцам в Афганистане и, прояснив обстановку, стал отцу помогать пропитанием, одеждой, сердечным участием. И положение в «тупике» Ерофея стало терпимым. Недавно Николай, при трудностях с вертолетами, приплыл сюда по Абакану на лодке. (Я плавал этим маршрутом и знаю его опасности.) В одном месте добротная абзинская лодка опрокинулась, и Николай с другом могли бы погибнуть, но опыт военной службы помог и выжить, и груз спасти. Несколько дней приятели пилили на зиму отцу дрова, сделали все, что не мог он сделать с одной ногой.

С Агафьей отношения у Ерофея сложились как у соседей, живущих на двух хуторах, — каждому важно чувствовать, что рядом живая душа. Помогать же друг другу им трудно, и жили они поначалу как соседи недружелюбные. Но жизнь в тайге острые углы отношений сгладила — теперь помогают друг другу хотя бы советом.

В хозяйстве же установились созвучные времени отношенья. Ерофей покупает у Агафьи яйца и картошку (пятьдесят рублей за ведро).

Я засмеялся, услышав о «рыночных» тут отношеньях. Ерофей понимающе улыбнулся: «Постепенно переходим на бартер. Николай привез Агафье бидончик меда, она же со мною делится продуктами с огорода. Так и живем».

Для «прихожан», которые ныне бывают тут редко, Агафья обустроила одну из избушек — чисто, дрова у печки, на окнах цветы, занавески, посуда и чайник на колченогом столе, два лежака для спанья и даже барометр на бревенчатой стенке. Иная гостиница в терпящем бедствие районном центре позавидует такому приюту в тайге.

Ружье для «пужанья» медведей всегда наготове.

Минуты полученья гостинцев.

Знакомство с дойной козой.

Вертолет в тот день прилететь не мог. Мы с Агафьей обошли ее огород и все хозяйство, заросшее травой столь высокой, что у Агафьи виднелась из нее лишь голова в цветастом платке. Собаки встретили нас дружелюбно, но одна спряталась в конуру, тогда как раньше собаки рвались к приезжему, махая хвостами, в надежде получить кружок колбасы.

Фотографировались. Прежняя неприязнь к фотосъемкам исчезла. Агафью можно теперь попросить: пройди вот туг… поиграйся с козленком. У речки сказал ей: «Ну что ты все время в затрапезной одежке…» Агафья немедленно побежала в избушку и вернулась нарядной, но с ведрами. Я засмеялся: «Ты просто фотомодель!»

«А это что такое — фотомодель?» — настороженно спросила наряженная в свое рукоделие женщина, живущая седьмой десяток годов. Она, возможно, от радости встречи все время шутила и улыбалась, и я решил: все у нее более или менее в сносном порядке. Но я ошибался. К вечеру вертолет прилететь не успел, и мы с Агафьей присели к столу в «гостинице», зажгли свечку, и горела она до двух часов ночи, ос вещая лица собеседников в разговоре о жизни.

«Прошедшей зимой все могло кончиться. Здоровья у меня почти не осталось. Растет киста. Распухли и воспалились пальцы. Онемела и почти не слушается правая рука — ложку ею поднять не могу. Как напилить-наколоть дров, растопить печь, сварить еду для себя и скотины, подоить коз? Крест на могиле тяти подгнил и упал, а новый вытесать и поставить я не смогу. А тут еще снег, раньше невиданный, — в нем утопала по плечи». На горе в конце огорода есть у Агафьи изба-закуток. Ее обогреть легче, чем избу. Ходила она туда ночевать, экономя каждое полено дров, приготовленных летом. Но утром надо было спускаться к скотине — поить ее и кормить.

«Один раз упала и очнулась лежащей в снегу. Стала думать о смерти. Днем думаю, ночью, проснувшись, думаю и молюсь…»

Я напомнил собеседнице о разговоре с ней двадцать лет назад, когда возил ее к родственникам в надежде, что у них она и останется. Старики об этом ее умоляли. «Нет, нет! Вези, Василий, меня домой». Я сказал ей тогда о том, что придет неизбежная немочь, придут болезни. Кто может помочь в тайге одиноко живущему?

Ответила: «Бог поможет».

И вот это время пришло. Никто из приходивших сюда, вкусив бытия в пустыни, на житье не задержался. Правда, все это были люди случайные, поведенье их можно было предвидеть. А как найти «подходящего»? Размышляя об этом, зимою Агафья послала письмо Патриарху (у староверов свой Патриарх). Ответа не последовало. Отправители были неаккуратные, почта ныне работает ненадежно или что иное замыслу помешало?

На предложение перебраться к родственникам Агафья лишь усмехнулась: «Кому я нужна? Старики поумирали, а молодежи не до меня, у них свои, немалые нынче заботы. Никуда переехать я не хочу. Умру тут. С белым светом прощаться тяжко, потому и хотелось бы иметь рядом надежного человека, готового тут безропотно жить. Об этом Патриарха я и просила: приищите подходящего добровольца».

Ерофей не теряет надежды стать пчеловодом. Ему обещали хладостойких башкирских пчел.

Снимок на память с пилотами вертолета.

Что я мог предложить страждущей? Посоветовал к утру написать еще раз Патриарху. Пообещал письмо главному пастырю староверов обязательно переправить, и, может быть, случится разговор с Патриархом — я бы ему обо всем подробно, взглядом со стороны, рассказал.

Свечу потушили. Агафья ушла в свою пристройку сесть за письмо. Утром она принесла аккуратно сложенный лист бумаги, исписанный «печатными» петровского времени буквами, и, перекрестив, благословила на встречу с пастырем староверов.

В урочный час вертолет появился. Ерофей метнулся на своих костылях вслед за нами с Агафьей, но, зацепившись за камень, едва устоял и махнул нам рукою: «Поспешайте! Сидеть им некогда».

Агафья, увидев людей, как и вчера, улыбалась, согласилась сняться вместе со всеми. А через десять минут мы увидели сверху ее фигурку, стоящую на камнях возле мощного пенистого потока горной реки.

_{Фото автора. 9 июля 2009 г.}

О Пушкине я узнал рано — «Лукоморье» отец читал мне по книжке из домашней библиотеки. Вся она умещалась в ящике величиной с телевизор. А «Дубровского» и «Капитанскую дочку» я читал уже сам в книжке из библиотеки школьной. С книжкой Аксакова об охоте и ужении рыбы познакомился при драматических обстоятельствах.

Вернувшегося с войны отца я одолел просьбами купить ружье. Отец, зная мою страсть ловить рыбу и стрелять воробьев из рогатки, уступил просьбам и за семнадцать рублей купил одноствольную «тулку». Порох в моих патронах был самодельным, но уток и горлинок я добывал.

Мои успехи заинтересовали приезжавшего охотника из Воронежа. Однажды мы встретились в укрытии от дождя. Он потряс в руке мое гремевшее ружьецо, и я поведал ему, каким порохом заряжаю патроны. «Все понятно…» — загадочно сказал мой новый знакомый и вдруг кинул «тулку» в колдобину возле речки.

Я остолбенел — что скажу дома? Но охотник, угадав мои мысли, сказал, что с отцом поговорит он сам, а мне стал внушать: ружье могло бы меня покалечить, и нельзя стрелять чибисов, да и горлинки тоже не дичь. «Я вижу, ты любишь природу, но ведешь себя как дикарь. Из Германии я привез три ружья. Одно легкое, как раз для тебя — приезжай и бери, когда хочешь, вместе с патронами».

Степан Спиридонович (стыдно признаться, забыл фамилию) показал мне ружье, снаряженье к нему, кое-что рассказал в назидание об охоте и потом достал из шкафа несколько книг.

Среди них были три тома Брема. «Полистай. А это — подарок». Две другие книжки имели названья: «Животные-герои» и «Записки» о ружейной охоте и рыбной ловле. Авторами были Сетон-Томпсон и Аксаков. О них было рассказано кое-что, и на прощание получил я наказ: «Прочесть их надо тебе обязательно».

Сейчас, оглядываясь назад, я вижу: эти вовремя прочитанные книги, возможно, определили мою судьбу. Я понял: оказывается, можно удивительно интересно написать о том, что лет с шести я видел в наших лугах, на речке, на болотах и в поле. Обо всем написано было просто, понятно и интересно.

Позже узнал я: книжку об ужении рыбы Аксаков написал, когда ему было уже пятьдесят семь лет. Написал, не представляя, какой успех его ожидает. Книгу сразу заметили и читали не только удильщики и охотники, но и те, кто удочку и ружье не держал в руках. Книга всех поразила пониманьем природы и силой чувства единения с ней человека. До нас дотай слова знаменитых писателей, с которыми «рыболов и охотник» из далекого Оренбуржья в одночасье стал вровень и был с восторгом принят в круг знаменитых художников слова. Аксаков на «художества» как будто не претендовал, и все-таки это была неожиданная литература, новое слово в литературе, и это все понимали. Прочтите, что было написано в журналах и письмах. Гоголь: «Никто из русских писателей не умеет описывать природу такими сильными, свежими красками, как Аксаков». Панаев: «Самой важной чертой «Записок» Аксакова является глубокое поэтическое чувство природы, которое свойственно большинству художников, и удивительная простота в изображении». Все были единодушны в оценке «Записок», все почувствовали: в литературе появился новый всеми любимый герой — Природа.

Сергей Тимофеевич Аксаков.

Сам Аксаков не предполагал такого успеха. «Записки» с малыми промежутками во времени были изданы трижды. «Книга облетела Россию», — писал Некрасов. Случилось то же самое, что было чуть позже с живописной картиной Саврасова «Грачи прилетели». Та же неожиданность ее появленья, та же простота и то же волнение зрителей. И почти немедленно появились даровитые последователи Саврасова-Левитан, Васильев, Шишкин, Куинджи, Нестеров, Поленов.

И Аксаков тоже был зачинателем нового направленья в литературе, показал, как важно чувство природы для жизни духовной. Появились тургеневские «Записки охотника», появился доныне непревзойденный знаток жизни рыб и способов их добычи Сабанеев, писатели Бунин, Пришвин, Паустовский, Солоухин. Все началось после Аксакова и Саврасова в середине XIX века, когда люди вдруг осознали значение природы в материальной и духовной их жизни.

И вернемся к моему восприятью аксаковских книжек. В молодости мне казалось, что все написанное Тургеневым, Аксаковым, Пришвиным о природе пропитано какими-то особыми соками и что все тайны и волшебство их рождения связаны с каким-то особенным свойством виданной ими природы. Но, побывав на родине Тургенева, в местах, где жил Бунин и охотился Пришвин, где подолгу жил Паустовский, я убедился: «магия» некоторых мест (особенно связанных с детством) действительно существует.

И все же в рамках обычного лежит все, что было написано. Так же, как и везде, летают стрекозы, цветут одуванчики, ползают муравьи, кукует кукушка, отражается в речке луна. Значит, важен дар обо всем увиденном рассказать. Так рассказать, чтобы зритель/читатель пережил испытанное художником волненье.

Я понимал, что мысли мои повторятся и на аксаковской речке Бугурусланке, и все же мечтал побывать на родине человека, открывшего очарованье будничной жизни природы.

Возможность оказаться в желанном месте пришла неожиданно. Оренбургский фотограф Жданов Сергей, узнав о желанье моем, пригласил: «Приезжайте! Встречу и обогрею, провожу туда, где захочется побывать».

И вот с другом Александром Мясковым мы сворачиваем с дороги у стрелки с надписью «Деревня Аксаково».

Место, где жил небогатый помещик Сергей Тимофеевич Аксаков, страстно любивший ужение рыбы и охоту с ружьем, сохранило очарование давних времен. Подъезжая к деревне, видишь долину между холмами, с которых спускаются полосы сосновых и дубовых лесов и смыкаются с уремными зарослями, по которым, петляя, течет тихая Бугурусланка.

Деревня в низине прячется от ветров, ничем от других нынешних лесостепных селений не отличаясь, — силикатный кирпич, шифер, палисадники и дворы. Признаки старины хранит рощица, в которой по нескольким старым липам угадывается парковая аллея. Нет церкви, когда-то стоявшей в центре села, исчезли следы фамильного захороненья Аксаковых. Все смыто временем, нерадивостью и неумением беречь старину.

В 70-х годах минувшего века, однако, хватились: «Что же мы… Музей-усадьба стал бы гордостью края», — заохали в Оренбурге. Но, как говорится, конюшню закрывать стали, когда лошадь из нее уже увели. Начали реставрацию. Разрушенный аксаковский дом пришлось строить заново на остатках фундамента. И стали по крохам собирать для музея предметы давно минувшего быта, в порядок приводить рощицу, пруд. Из подлинных вещей, принадлежавших Аксаковым, отыскался лишь столик.

Ни Тархан, ни Спасского-Лутовинова, конечно, не получилось, и все же усадьба с домом-музеем и дворовыми службами состоялась. Юристы и экскурсанты, сразу музей оценившие, уезжают отсюда вполне довольными.

Для почетных гостей, к которым причислили и нас с Александром Мясковым, соорудили даже приют-флигелек, в котором стараньем хозяйки его Тамары Петровны Хиль чисто, уютно, приветливо. «Столовались» мы под двумя картинами, изображающими результаты ужения рыбы и охоты на уток. Аза сохранность всего, что тут собрано и построено, отвечает муж Тамары Петровны — Сергей Иванович Хиль, имеющий в Аксакове должность, сходную с председателем сельсовета. Его усердие и любовь к порядку видятся тут во всем.

Дом музея-усадьбы.

Но главным экспонатом гнезда Аксаковых является тут, конечно, природа. Сохранился немаленький пруд, в котором есть рыба, и течет рядом речка, на которой Сергей Тимофеевич Аксаков провел лучшие дни своей жизни.

Мы, конечно, соблазнились посидеть с удочками в местах, помнящих знатного рыболова. Опытный в селе удильщик посоветовал начать с пруда. И мы сразу же одного за другим стали таскать из воды ровных — с ладошку — белых карасиков. Такая ловля без сюрпризов скоро становится скучной, и мы, почти наполнив карасями ведерко, взялись снимать местного «щукаря», при нас изловившего приличную щучку, и подались потом на протекавшую близко Бугурусланку.

Речка эта течет где почти ручейком, а где растекается плесами. Соблазнительно было думать: «Вот тут Аксаков мог сидеть с удочкой. И вот тут тоже…»

Бугурусланка с тех давних времен, конечно, неузнаваемо изменилась. И я подумал: нынешняя речка не могла бы дать ему то богатство впечатлений и радости, которые видим мы в бессмертных его «Записках».

Присев на одном особом привлекательном месте, за час не увидели ни единой поклевки. Только бесстрашный бобр, добывавший древесное пропитанье на берегу, бултыхнулся в воду так, что волна закачала наши два поплавка.

Аксаков был рыболовом отменным, живя то в родной лесостепи, то в Подмосковье, знал всякую и не мелкую рыбу, жившую в абрамцевской Воре и в родной Бугурусланке.

В каком-то из опубликованных писем прочел я, как в Абрамцево к Аксакову (уже знаменитому) приехал в гости Тургенев. Автор книги об ужении рыбы, конечно, сразу же решил угостить его сиденьем у Вори.

Сели в хорошем месте. И, к радости знатного рыболова, сразу клюнуло у Тургенева, и тот выдернул из воды большого язя. Потом вторая поклевка, но опять у Тургенева. И тот (новичок в ловле) опять умело подсек добычу. Третья поклевка опять была у Тургенева. Возможно, рассказчик в письме кое-что и придумал, написав: «Аксаков схватил свою снасть и демонстративно побежал к дому».

И еще одно, уже трогательное свидетельство. Рыбалку Аксаков любил до конца своих дней. Почти ослепнув, он не различал уже на воде поплавка и узнавал о поклевке по дрожанию удилища. Для этого рыба, конечно, должна была быть немаленькая. И она в Бугурусланке была.

По берегу речки перед закатом солнца мы с Александром и Сергеем Ждановым прошли за селенье на вершину холма. Отсюда дома в Аксакове виднелись со спичечный коробок, коровы и овцы — козявками, а речка голубою ниткой вилась по зарослям, к которым приближались острова из мест, переходящих тут в оренбургскую степь…

Прочтите или перечитайте Аксакова!

Сегодня на речке Бугурусланке.

_{Фото автора. 23 июля 2009 г.}

Обратите внимание на необычный снимок медведей. Без пояснений видно — выговор. И серьезный. Но только за шалость. За провинность мать должна бы беззаботному сорванцу дать затрещину — у медведей это в порядке вещей, воспитание этого требует.

У всех высших животных воспитанье потомства — не только кормленье, это целая школа приспособления к жизни: избеганье опасностей, добывание пищи, приемы охоты, самолеченье. Инстинкт свое делает. Но кое-чему надо учиться. На примере волков и медведей это особенно хорошо видно. Медведица — мать внимательная. На защиту своего отпрыска бросится, рискуя собственной жизнью. Она может быть ласковой. Но на глаза наблюдателей часто попадаются такие вот сцены, как эта.

Уморительная картина: мать за что-то строго выговаривает шалуну-сыну. Учеба у высших животных — важнейшее средство приобщенья к суровой жизни.

Иногда с матерью ходят два медвежонка — прошлогодний и маленький «прибылой». Старший («пестун») уже опытен — жизнь его обласкала, где ущипнула, многому он научился, наблюдая поведение матери. Мать этот опыт учитывает, поручая младшего медвежонка старшему, и тот обязан младшего «пестовать» — опекать. Охотник в Сибири рассказывал, как наблюдал переправу медвежьей семьи через реку.

«Вода была неглубокой, но быстрой. Мать перешла поток, уверенная, что «пестун» поможет малышу его одолеть. Но «пестун» перескочил воду, отряхнул брызги так, что в них радуга засияла, и побежал к матери. А младший скулил на том берегу, испугавшись теченья. Любопытно, что мать на помощь ему не бросилась. Подскочила она к «пестуну» и отвалила ему по заду такую затрещину, что тот кубарем покатился с откоса. И «пестун» понял, за что получил наказанье, — вернулся к брату и увлек его в воду.

Мать спокойно наблюдала с берега эту картину». Все живое, рождаясь, уже имеет какую-то программу действий и поведения. Например, плести паутину паук не учится. Опыт предыдущих поколений закодирован в его нервной системе, незаурядное мастерство паука — врожденное. Можно привести еще немало примеров из жизни других животных, когда, рождаясь, малыш уже имеет минимум знаний, чтобы существовать. Птенец в яйце нажимает на скорлупу «яйцевым зубом» и разрушает ее, чтобы выйти на свет. Оперившись в гнезде и вылетев из него, птенец уязвим. Шанс выжить заключается в том, чтобы ввиду опасности (подлинной или мнимой) затаиться, не шевелиться. К этому малыша побуждает условный сигнал матери: «Не двигаться, замереть!» И так поступают не только птицы, но и малыши крупных животных — оленята, кабанята. Чтобы они совершенно слились с окружающей обстановкой, природа снабжает их камуфляжем: оленят — «солнечными пятнышками», кабанят — полосками.

Но пассивная эта защита долго хранить не может. Жизнь требует движенья. И если у насекомых почти на все случаи жизни есть наследственная программа поведения, а опыт, учеба играют роль очень малую, то животным высшим без учебы трудно приспособиться к меняющемуся миру. В их мозгу есть как бы чистые листы, на которые будет записан их собственный опыт жизни.

Приобретение опыта — это часто метод проб и ошибок, чреватый опасностями. Рождаясь, мы не знаем, что дверца у печки горячая, и, только обжегшись, будем это хорошо знать. В детстве, помню, я лизнул заиндевевший замок и поплатился за это кожей на языке. Уберечься от этих опасных проб малышу помогают те, кто опытом жизни уже владеет, — мать, старшие братья, сестры, все окружающие.

В природе эта учеба идет непрерывно. Для хищников очень важно научиться приемам охоты. Но поначалу врожденное чувство надо как следует пробудить. И родители — к примеру, волки и лисы — приносят к логову еще живую добычу. На ней молодые волчата и лисы «пробуют зубы» — крадутся к жертве, находят наиболее уязвимое место.

Уроки же настоящей охоты повзрослевшая молодь получает, наблюдая, как действуют родители. Волки, например, специально устраивают показательные загоны, давая возможность молодняку все как следует видеть, а самым инициативным и сметливым — отличиться. Так копятся опыт и знания. Волчонок должен усвоить, например, что лося надо бояться спереди, а лошадь сзади, что женщина в лесу не так опасна, как мужчина, что мужчина, шумно работающий с топором, не так опасен, как тихо идущий с ружьем, что оленя и лося зимой очень выгодно выгнать на речку — на льду эти жертвы беспомощны. И так далее. Книга учения велика. Не всем удается осилить ее без ошибок. А ошибка часто стоит ученику жизни. Потому-то больше всего животных гибнет в раннем возрасте. А успешно прошедшие школу учебы живут долго. Хотя учиться надо всю жизнь.

Всю жизнь и учатся, ибо окружающий мир может резко меняться, в нем появляются новые выгодные возможности, но чаще возникают опасности и осложненья. Это меньше касается тех, кто живет в устоявшемся мире — где-нибудь в непролазной тайге или в джунглях. Тем же, кто приспособился жить но соседству с людьми, надо быть постоянно готовыми к переменам и неожиданностям. Надо постоянно учиться.

Любознательность, присущая всему живому, — главный двигатель приспособления к жизни. Заметив что-нибудь необычное в окружающей обстановке, все животные стремятся верно оценить новшество даже с риском для жизни. Им крайне важно знать, как следует впредь к новшеству относиться. Пингвины в Антарктиде, впервые увидев людей, совершали в поселки «экскурсии», наблюдая, как люди передвигают грузы, стучат молотками. Убедившись, что невиданные пришельцы ничем пингвинам не угрожают, птицы перестали ходить в поселки, а у себя на льдинах людей ничуть не боятся.

В других местах чаще бывает наоборот. Лучше всех знают наши повадки волки. Обитая рядом с людьми, эти звери, с одной стороны, панически их боятся, с другой — умом и хитростью извлекают из сожительства пользу. В глухой тайге волка не встретишь.

Волки держатся в обжитых человеком местах: тут можно украсть овечку, собаку, спастись от голода на скотомогильнике. Но ухо надо держать востро — все время ждать ответных козней от человека. Волки научились «не возникать», когда человек обнаруживает их логово. Волчица с тоской издали будет смотреть, как лесник бросает в мешок волчат, но даже не подаст голоса. Это опыт уже множества поколений зверей. Те, кто пытался защитить логово, погибали — отбором закрепилась терпимость к нестерпимому грабежу. Волк, находясь в сознательной близости к человеку и причиняя ему нередко очень заметный урон, все время боится подвоха. Его путает все необычное, новое в окружающей обстановке. И охотники на волков давно это поняли. Выследив стаю, они окружают место лежки зверей бечевкой с флажками. И волки не в силах перепрыгнуть, перескочить этот ничтожный с точки зрения здравого смысла барьер. В поисках выхода из оклада полки попадают под выстрел. Но один раз вгорячах, с испугу или в отчаянии перемахнув флажки, полк уже не будет панически их бояться и постарается другим показать безопасность пересеченья магической линии.

Наглядны другие примеры учебы волков. Было время, охотник-волчатник натирал капканы разными травами, чтобы заглушить запах железа. Сегодня охотник этого не делает. Почему? На полях волки постоянно натыкаются на брошенные старые косилки и сеялки, детали автомобилей и комбайнов — запах железа их уже не путает. От охотников на «Буранах» волки, заплатив немалую цену, научились спасаться в лесу, в оврагах. От летящего низко самолета или вертолета со стрелком на борту волку на открытом пространстве спастись почти невозможно. Все-таки научились спасаться! Кто-то, возможно, случайно, от летящей вслед гибели развернулся в обратную сторону и спасся. Урок был усвоен немедленно. И теперь уже волк в нужный момент сделает разворот, а это пример и другим.

Подражанье соседям — важная форма учебы в природе. Хрестоматийным стал пример у этологов с лондонскими синицами. Лет тридцать назад, пишут, какая-то синица, расклевав крышечку из фольги на бутылке, оставленной молочником у порога дома, нашла путь к лакомым сливкам. Вскоре все лондонские синицы проделывали с бутылками по утрам несложную операцию.

Есть и еще один классический пример подражательного ученья. На острове Хоккайдо живет самая северная на земле популяция обезьян — японские макаки. Как-то, возможно, случайно, одна обезьянка высыпала в воду смешанные с землей зерна пшеницы. Зерна всплыли чистыми. Обезьяна сразу же оценила достоинство пищи без земляной примеси и стала постоянно мыть зерна. Постепенно все обезьяны (сначала молодые, а потом и более консервативные старые особи) стали мыть зерна, а потом и картофель в воде.

Замечено: всякая учеба лучше всего идет смолоду. Вот один любопытный пример. Мой друг, ленинградский профессор Леонид Александрович Фирсов, несколько лет подряд проводил эксперименты с обезьянами на озерных островах в Псковской области. Обезьяны каждое лето хорошо обживались на этих «курортах». Они здоровели, в них пробуждались заглохшие при клеточном содержании инстинкты, возникала обычная для них в природных условиях иерархия, утверждался вожак.

Одним из вожаков стал сильный, здоровый шимпанзе Бой. Все умел — кого надо, утихомирит, накажет, малышей приласкает, оборонит от пришельцев. Вся его подопечная группа к ночи или к ненастью строила на деревьях нечто, подобное гнездам. Полчаса — и готово убежище. Строили все, исключая шимпанзе Гамму и всесильного вожака Боя (!). Пока сородичи со всеми удобствами, как у себя в Африке, спали на дереве, две эти сильные обезьяны прятались либо в ящиках, либо, согнувшись, сидели под деревом. Строить гнезд они не умели. «Это было загадкой до той поры, пока мы не вспомнили, в каком возрасте каждая из обезьян к нам попала. Умевшие строить гнезда были пойманы в Африке в трехлетием возрасте, а неумехи — Гамма и Бой — совсем малышами. Гнездостроительные способности в каждой из обезьян заложены от рождения. Но у первых в процессе подражания взрослым эти способности пробудились, получили развитие, а Бой и Гамма «это не проходили».

Возник вопрос: разве поздно Бою теперь научиться простому, казалось бы, делу? Выходит, всему свое время. Сесть на ушедший поезд уже нельзя.

То же самое наблюдается и у людей при обучении, например, музыке, иностранному языку, плаванью, катанию на коньках, развитию всяких трудовых навыков. Все, что легко и свободно прививается в возрасте раннем, очень трудно дается человеку, когда «поезд уже ушел». Закон этот универсален для всего сущего. Вот почему так строго выговаривает шаловливому медвежонку многоопытная медведица-мама.

_{Фото из архива В. Пескова. 10 декабря 2009 г.}