02.09.2042. Академгородок.

Усадьба Алекса. Феликс

Макс уехал, а я остался торчать у ворот с букетом наперевес. Торчать – потому что при ближайшем рассмотрении на этих самых воротах не обнаружилось ни кнопки звонка, ни хоть какого-нибудь устройства, с помощью которого можно было бы дать знать хозяевам о прибытии к их порогу гостя. Или это я такой «ненаходчивый»?

Тут еще и дождик начал накрапывать, а прихватить зонтик я, конечно же, забыл. Ну да, в простых житейских реалиях я несколько рассеян, даже несообразителен. Пока до меня дошло, что можно ведь просто достать мобильный и позвонить Алексу, чтобы сообщить о своем прибытии, надобность в этом уже отпала – ворота распахнулись, и в проеме появился элегантный красавец.

Определенно, сегодня мироздание прямо-таки задалось целью как можно явственнее указывать мне на мое собственное несовершенство. Как будто Макса недостаточно. Встречающий был вполне достоин обложки глянцевого журнала. И одет этот мужественный герой был предельно элегантно (я тут же вспомнил свои галстучные мучения), и держался так непринужденно, словно носил не костюм от дорогого портного, а старые джинсы и линялую футболку. Медально красивое лицо без капли слащавости выражало открытость и дружелюбие, карие глаза светились добрым юмором – не насмешкой, боже упаси… Сей эталон мужественности показался мне несимпатичным с первого взгляда, еще до того, как заговорил. Голос у него, кстати, тоже был очень приятный – эдакий бархатистый баритон.

– Вы, должно быть, Феликс, восходящая звезда отечественной генетики и надежда всех дам, мечтающих о вечной молодости? – Мужчина был лет, пожалуй, на десять старше меня, и тон его словно бы подчеркивал эту разницу. На мой кивок он гостеприимно повел рукой. – Проходите, вас уже заждались. Мы-то давно в сборе.

Шагнув с некоторой робостью под арку ворот, я не ожидал продолжения, но «эталон» оказался словоохотлив:

– Юноша в «Гелендвагене» – ваш друг? Почему он уехал? Вы могли бы присутствовать на нашем торжестве вместе, – ни в словах, ни в интонации мужчины вроде бы не было ничего, кроме вежливости. Но я каким-то образом чувствовал сквозящую «между строк» насмешку. Была она там действительно или мне мерещилось от робости?

– Алекс приглашал меня одного, – довольно сухо отрезал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – А если бы я выбирал себе сопровождающего, то прибыл бы со своей девушкой.

– Так у вас и девушка есть? – Мужчина едва заметно, уголком рта, ухмыльнулся, подчеркнув слово «девушка».

Я готов был уже вскипеть, придумывая (как всегда, не слишком успешно) столь же язвительные ответы, но не успевшую начаться ссору прервали:

– Герман, где вы застряли? Ты, слышу, третируешь нашего гостя?

Появившегося на аллейке мужчину я знал. Точнее, знал, кто это, хотя раньше никогда не встречался. Он был похож на Алекса, только, если можно так сказать, в «смягченном» варианте: глаза светились теплом, в чертах его совсем не было резкости, столь присущей моему шефу.

– Ну что ты, – ухмыльнулся тот, кого назвали Германом. – Я всего лишь поинтересовался юношей, с которым наш гость приехал. Удивительно красивый молодой человек. А какая пластика! Такая жалость, что я не успел увидеть его вживую, только на камерах… Он, случайно, не танцор? – Герман выдержал довольно длинную паузу, после чего пояснил: – Я, вы же понимаете, интересуюсь с чисто профессиональной точки зрения. Ах да, простите, я не представился. Герман Лабудов. Балетмейстер и по совместительству зять Алекса. – Он протянул мне узкую сильную ладонь. Рукопожатие у него было удивительно крепким.

– Валентин Кмоторович, – представился второй, и я убедился, что мои догадки верны – это был сын Алекса, довольно известный композитор. – А вы – Феликс Зарянич…

– …от которого Алекс просто в восторге, – не преминул вставить язвительный Герман. – Если верить нашему юбиляру, то нобелевка для вас – лишь вопрос времени.

Вид у балетмейстера был абсолютно невинный, но я шкурой чувствовал: он не верит тому, что пересказывает, ни на йоту.

– Ну, знаете ли, о нобелевке мечтает каждый ученый, – буркнул я, следуя за своими провожатыми. – Говорят же, что плох тот солдат, что не мечтает стать генералом.

– И много ли вы знаете солдат, которые стали генералами? – Герман, казалось, ведет ничего не значащую светскую беседу, не вкладывая в свои шуточки никакого скрытого смысла. Какая издевка, о чем вы? Но если бы я был, к примеру, волком, у меня наверняка бы уже шерсть на загривке торчком стояла от недвусмысленного ощущения: вот этот нападает. Детдомовские «волчата» на всю жизнь сохраняют это умение «чувствовать шкурой».

Я был школьником, когда какому-то чрезмерно прогрессивному чиновнику пришла в голову «светлая» мысль: приютские дети должны учиться в обычной школе вместе с детьми из обычных семей. Эта концепция, символично называемая «Протянутая рука», должна была, как утверждали, «способствовать более эффективной социализации детей, находящихся на государственном обеспечении».

Да уж, социализация проходила куда как эффективно. В обычной школе, в обычных классах, среди тех, кто привык чувствовать за своей спиной семью, мы, приютские, моментально попадали в разряд париев. Благополучные детишки измывались над каждым из нас, в общем-то не со зла. Скорее, из любопытства. Да, это была весьма эффективная социализация. Отличная школа жизни. Вот только пройти эту школу было не каждому по силам. Программу свернули после того, как один из наших, Штефан, классом младше меня, повесился в раздевалке школьного спортзала. У мальчишки была близорукость минус шесть, приходилось носить очки, хотя бы на уроках. Пустяк, скажете? Но почему-то именно за этот пустяк (хотя очкарики попадались и среди «благополучных») Штефана гнобили так, что…

Отвлекшись на невеселые воспоминания, я не заметил, как мы оказались возле дома. Довольно невзрачного, если смотреть непредвзято: посеревшие от времени стены, просторный балкон и столь же просторная терраса, красная черепичная крыша – типичный особнячок середины двадцатого века. Но в моих глазах этот коттеджик выглядел краше и великолепнее любого дворца – ведь здесь жил Алекс.

Он встречал меня на крыльце. Не в парадном, как можно было ожидать, смокинге, напротив, в свободных немарких брюках и неярком светлом пуловере. Очень по-домашнему. Юбилей – повод расслабиться? На работе профессор Кмоторович появлялся исключительно в строгом костюме. Даже рубашки были только белые. И разумеется, безупречно, идеально завязанный галстук.

Рядом с Алексом стояли две молодые женщины. Обе основательно беременные и, должно быть, поэтому очень друг на друга похожие. Хотя если приглядеться, совершенно разные.

Та, что стояла справа, не могла быть никем, кроме дочери Алекса: семейное сходство буквально бросалось в глаза. Хотя еще больше она походила на Валентина, а присущая ему мягкость черт в ее внешности проявлялась еще ярче. Лицо Валентина, невзирая на очевидную мягкость, было столь же очевидно мужественным. А вот его сестра – конечно же, это была его сестра Вера, жена язвительного Германа – выглядела воплощенной женственностью. Ее грация и изящество поражали. Погрузневшее, утратившее пропорции – а что вы хотите на явно поздних сроках беременности – тело казалось летящим, танцующим, парящим. Хотя она просто стояла на верхней ступеньке крыльца.

Та, что находилась по левую руку Алекса, была чуть повыше, резко очерченное лицо напоминало римскую камею. И вообще, во всем ее облике и осанке было что-то величавое, патрицианское, что ли. И смотрела она отстраненно, словно находилась не только здесь, но одновременно еще где-то – в небесных высотах, должно быть, или по меньшей мере в императорских чертогах.

Обе женщины показались мне очень красивыми. Только Вера была теплая, воздушная, а та, вторая, напоминала каррарский мрамор античных статуй.

– Ну с Германом и моим сыном ты уже познакомился, – привычно опустив приветствие и опередив мое заготовленное поздравление, Алекс, как всегда, с ходу взял быка за рога. – А вот это Вера, моя дочь, а это – моя невестка Вероника.

– Я… учитель, я бы хотел вас поздравить… – Почувствовав, что краснею, окончательно смешался. – И… вот… – Я неловко протянул ему розы, порадовавшись, что выглядят они ничуть не хуже, чем при покупке.

– Спасибо, – кивнул Алекс, принимая букет. – Проходи в дом. Но на будущее… Лучше, если ты станешь обходиться без лишних церемоний. Дети, – обернулся он к семье, – уясните, что Феликс у нас – не случайный гость.

– Да мы уже поняли, – усмехаясь, едва слышно пробормотал Герман. Валентин дернул его за рукав.

Валентин нравился мне все больше – крупный, с виду абсолютно уверенный в себе мужчина, во взгляде которого, однако, светилась детская бесхитростная открытость.

– Не случайный, – твердо повторил Алекс. – Есть дети, которых мы зачали, а есть те, кого вырастили. Я воспитал десятки, сотни студентов, но Феликс… Феликс – единственный. Им я могу по-настоящему гордиться.

– Да вроде нечем пока гордиться, – смутившись, тихо возразил я, заработав удивленный взгляд Германа. Может, это лишь мои фантазии, но иногда формула «говорящий взгляд» кажется мне отнюдь не фигурой речи. Брошенный в мою сторону взгляд Германа «читался» совершенно ясно: «Как? Это еще и разговаривает?»

Ну, как бы там ни было, Алекс мою реплику предпочел пропустить мимо ушей:

– Прошу к столу, – заявил он, приглашающе взмахнув рукой. – Глупо торчать на пороге, когда нас ждет накрытый стол. Да и дождь опять накрапывает.

Я вообще – когда нет срочных и важных дел – люблю наблюдать за людьми. В этот же день я и вовсе ловил каждую деталь, каждый пустяк, каждую мелочь с жадностью жреца-неофита, допущенного в главное святилище его культа. Или даже… Представьте античного грека, очутившегося на Олимпе посреди божественной компании. Вот примерно так я себя и чувствовал. Окружавшие меня люди были близкими Алекса – ближе некуда. Пусть никто из них не имел отношения к науке, но ведь именно они были, если продолжать античные сравнения, фамилией моего учителя. Его свитой, если можно так выразиться. А ведь именно свита, как известно, делает короля.

К тому же все они, даже язвительный в своем снобизме Герман, казались мне удивительно… благородными, что ли? Немного иными. Отдельными от остального мира. С какой заботой, входя в дом, Валентин придерживал за талию Веронику, как прильнула к Герману Вера, с какой гордостью смотрел на них всех сам Алекс… Моментами я пугался: что я тут делаю? Это ошибка, сейчас она выяснится, и меня изгонят с позором. Пожалуй, так чувствует себя мелкий пацаненок в компании «старших»… Но в то же время…

Александр меня пригласил. Значит, по его мнению, я достоин находиться среди избранных, среди его «свиты». А самое важное – это как раз его мнение, остальное, даже скрытые издевки Германа, не имеют никакого значения.

Внутреннее устройство и убранство дома было столь же спокойным и даже, если так можно выразиться, старинным, как и его наружность. Причем явно не из любви хозяев к антиквариату, а скорее из приверженности привычной обстановке. Ни бьющей в глаза роскоши, ни холодного хайтека, ни тем более всяких сверхсовременных изысков. Все очень просто и удобно.

Гостиная – она же столовая, – в которую вела двустворчатая застекленная дверь, занимала, пожалуй, половину второго этажа. Одна из стен просторного зала состояла сплошь из окон. Высоченных, под самый потолок. Даже сейчас, когда снаружи накрапывал дождь, комната казалась очень светлой. И вообще была как продолжение сада – его старые деревья ощущались частью интерьера. У дальней стены располагался камин – очень чистый, как будто редко используемый. Впрочем, окружавшие камин диван и два кресла опровергали эту мысль. Скорее, за очагом просто тщательно и бережно следят.

Основное пространство зала делили между собой обеденный стол – судя по фигурным массивным ногам, ровесник дома – и столь же почтенный рояль. Не то чтобы антикварный, но… Я не специалист в музыкальных инструментах, однако рискнул предположить:

– Это «Бёзендорфер»?

Вероника впервые взглянула на меня с некоторым подобием интереса и кивнула. Вера же как будто удивилась:

– Надо же… Вы разбираетесь?.. – Хмыкнув, она оборвала фразу на полуслове.

– Вообще-то нет, просто… – Я смущенно потупился, уже жалея о сказанном.

– Ну… «Бёзендорфер» трудно с чем-то перепутать, – протянул Герман с самым невинным видом, но я мог бы побиться об заклад, что его изумило бы, даже если б я смог отличить рояль от контрабаса.

– Не скажи, – возразил Валентин. – Для непрофессионала это сложно.

Вера согласно кивнула.

Я хотел было рассказать об источнике своих музыкальных познаний – соседях по кампусу, – но вовремя прикусил язык: та часть меня, которую я называю худшей, тут же красочно обрисовала, какие выводы может на основании моего рассказа нафантазировать Герман. Лучшая часть привычно шикнула на «напарницу», столь же привычно обвинив ее в предвзятости. Увы, опыт подсказывает, что права обычно бывает именно худшая часть.

Сверкающий белоснежной скатертью, хрусталем и серебряными приборами стол оживляли небольшие цветочные композиции. Вера тут же изъявила желание добавить к ним и мой букет, даже двинулась к двери, чтобы принести вазу, но Герман ее остановил:

– Я сам, милая. – Его улыбка, обращенная к жене, была мягкой и немного смущенной. – Присаживайся, я мигом. – Усадив Веру, он стремительно вышел.

Валентин помог сесть Веронике. Собственно, если быть точным, попытался помочь, но та уже успела отодвинуть стул и опустилась на него с несколько раздраженным, как мне показалось, видом. Валентин расположился рядом с ней, а мне Александр указал на стул перед собой. Таким образом я оказался в окружении Германа и Вероники, хотя предпочел бы, разумеется, компанию Веры и Валентина.

Вспоминая этот день, я порой удивляюсь тому, что при всей пристальности, всей жадности моего наблюдения за «небожителями» я обращал удивительно мало внимания на детали, которые сегодня кажутся невероятно важными. Тогда я видел лишь образцово счастливую семью – прекрасных, благородных, любящих друг друга людей. Даже язвительный Герман, хотя и не оставил своих ехидных взглядов и полунамеков в мой адрес, начал казаться вполне симпатичным человеком.

Кое-что я о нем понял. И не только о нем.

Для Германа – поглощенного своим призванием балетмейстера – Вера была чем-то гораздо большим, чем просто жена, пусть даже любимая. Мне всегда нравились художники-прерафаэлиты, и тут в какой-то момент я, как откровение, вспомнил картину Эдварда Бёрн-Джонса «Душа добивается» из серии «Пигмалион и Галатея». Пигмалион создал Галатею – и боготворил ее! И разумеется, считал творение своей собственностью. Мне даже показалось, что Герман слегка ревнует Веру к Алексу – совершенно неуместно и, скорее всего, неосознанно. Быть может, и его враждебность ко мне тоже объяснялась все той же ревностью – беспричинной и неосознанной? Хотя чего там – беспричинной. Один взгляд на Веру делал чувства Германа более чем понятными и, пожалуй, оправданными. Откровенно сказать, я даже ловил себя на мысли, что завидую ему, – и наплевать, что Вера старше меня. Потом я вспоминал Риту и боялся покраснеть от стыда.

Впрочем, это были лишь моменты. Больше меня занимали размышления о том, почему дети Алекса – оба! – вместо науки выбрали искусство. И оба в нем невероятно преуспели. Вера была балериной – музой, творением и инструментом собственного мужа. Валентин – весьма успешный композитор – тоже нашел источник вдохновения в своей жене. Точнее, видимо, сперва нашел, а потом сделал ее своей женой. Если Вера – в том числе и как балерина – была абсолютным творением Германа, то исполнительские таланты Вероники развивались, кажется, более самостоятельно. Кстати, глядя на ее мужа, я удивлялся несоответствию своих представлений и реальности. Мне всегда казалось, что композиторы – существа сплошь худощавые, даже субтильные, с длинными пальцами и, возможно, с горящими очами. Из всего этого набора Валентин обладал лишь длинными пальцами. Ни субтильности, ни горящих очей. Крупный, с детским простодушием в карих глазах. И это – композитор? О да, ехидно подсказала реальность.

После не слишком продолжительного застолья Вероника полушутливо, полуторжественно объявила, что у них с Валентином есть для Александра «особый подарок». Валентин торопливо, насколько позволяла его «некомпозиторская» комплекция, вскочил со стула, чтобы помочь Веронике подняться из-за стола и занять место за роялем. В лукавом прищуре Алекса явственно читалось предвкушение…

Несмотря на все старания соседей-музыкантов, меломана из меня так и не вышло. Я не ориентируюсь ни в классической, ни в современной музыке, ничего не понимаю ни в жанрах, ни в направлениях, не отличу Генделя от Шнитке. Впрочем, быть может, это и не нужно. Музыка есть музыка, ее нужно просто слушать.

Музыка, появлявшаяся из-под пальцев Вероники, захватила, заворожила меня с первых тактов, даже с первых звуков. Музыка была поднявшейся перед моим внутренним взором стеной пламени, ее наполняли сила, мощь и невероятная, дивная красота. Торжественная неторопливость вступления постепенно сменилась стремительностью лесного пожара, но не пугающей, а влекущей, поднимающей к самому небу. Даже природа за окном, кажется, услышала эти звуки – и подчинилась им: закатное солнце разогнало весь день лежавшие на городских крышах облака и теперь заливало гостиную янтарно-оранжевым сиянием.

Глядя на летающие над клавишами руки Вероники, я почти не верил, что эти изящные сильные пальцы – обыкновенные, человеческие – могли вызвать к жизни столь яркое и могущественное великолепие. Старинный рояль под властью этой хрупкой женщины звучал возвышеннее архангельских труб. А сама Вероника казалась погруженной в почти сексуальный экстаз: глаза невидяще блестели из-под полуприкрытых век, губы повлажнели, на напряженной шее билась тонкая жилка…

Стыдно признаться, но в тот момент Вероника вдруг стала потрясающе желанна. Хотя притягательность ее была совсем не той, что привлекательность Веры. Так глубокая терпкость мадеры отличается от медовой мягкости токая. Правда, я не знаток вин.

Валентин, слегка прикусив нижнюю губу и прикрыв глаза, казалось, погрузился в льющиеся из-под пальцев Вероники звуки абсолютно. Они были единым целым: он, она и их общая музыка.

– Это… ваше? – осторожно спросил я, когда Вероника, уронив на колени мраморно-белые ладони, удовлетворенно улыбнулась.

Валентин взглянул на меня, точно не слыша или не понимая вопроса:

– Только она может это сыграть… Никто другой…

– Всякий, у которого есть ноты, слух и чувство ритма, может сыграть что угодно, – все еще улыбаясь, возразила Вероника, которую восторг мужа, кажется, не слишком тронул. – Алекс, эта соната – для вас.

– Она называется «Прометей освобожденный», – почему-то смутился Валентин. – Я официально посвятил ее тебе, папа. Так и будет обозначено – опус сорок три, посвящается моему отцу Александру Кмоторовичу.

– Это наш вам подарок, – добавила Вероника.

Герман, прищурясь, несколько раз хлопнул в ладоши – обозначил аплодисменты:

– Очаровательно. А мы-то с Верой, сухие, невозвышенные люди, подарили всего лишь вересковую трубку с набором всяких причиндалов для нее.

– От Поля Раньера, – подтвердил Алекс. – Сказочно прекрасную и бессовестно, неприлично дорогую.

– Вы слишком великодушны. – Герман подчеркнуто скромно потупился, но глазки его хитро и довольно поблескивали. – А что же подарил ваш любимый ученик? – Он покосился на меня. – Кроме, разумеется, этих прекрасных роз?

Я порядком растерялся, не зная, что ответить, и уже чувствовал, как щеки заливает предательская краска, но Алекс спас меня от позора:

– Его подарок, Герман, неспециалисту оценить трудно. Я не возьмусь объяснить тебе его значение, но могу сказать, что весь мир генетики затаил дыхание, услыхав об исследованиях Феликса, практически доказывающих возможность разных видов генного доминирования у однояйцевых близнецов.

– Под вашим руководством, – попытался уточнить я, но меня никто не слушал.

– Где уж мне такие сложности понять, – съехидничал Герман.

Вероника поморщилась. Вера молчала, уткнувшись взглядом в тарелку. Лишь Валентин бросил в мою сторону понимающий взгляд и одобрительно улыбнулся.

– Одним словом, это серьезный научный прорыв, – коротко резюмировал Алекс, обращаясь, кажется, к одному лишь Герману. – Спасибо за подарок, дети мои. – Он с улыбкой повернулся к все еще сидевшей у рояля Веронике и стоящему рядом Валентину. – Я впечатлен.

В устах Алекса это была более чем серьезная похвала, но Вероника, кажется, осталась не слишком ею довольна. Валентин, проводив жену обратно к столу, поспешил с очередным тостом, возможно, чтобы сгладить возникшую неловкость.

А я опять почувствовал себя не в своей тарелке. Чужой. Я здесь чужой. Да, Алекс оценил мою работу весьма высоко. Более чем высоко – я без особого удовольствия опустошил еще один бокал. Но его семья – тут. Прекрасная любящая семья. Прекрасные талантливые дети. А я тут – как пятно на парадной скатерти. Вроде и не слишком важно, и ничего не поделаешь – поздно скатерть менять, когда банкет в разгаре, – но напрягает. Может, оттого-то и злится Герман, раздражена Вероника и смущена Вера?

В компании с этими невеселыми мыслями я и провел остаток торжества. К счастью, остальным было на мою мрачность наплевать. Ну и хорошо.

Тучи наконец сняли с города свою затяжную осаду и понеслись куда-то на восток, о свалившемся за горизонт солнце напоминал лишь розоватый ореол, а на светлом еще небе уже проступали первые бледные звезды. Алекс предложил переместиться на террасу.

Но сперва пригласил меня в свой кабинет, заметив, что дети и без нас не соскучатся. Я, должно быть, был похож на юного мусульманина, впервые попавшего в Мекку и приближающегося к Каабе. Хотя, по сути, ничего необыкновенного в кабинете не было. Несколько архаичная – как, впрочем, и во всем доме – меблировка, вплоть до классического кресла перед камином и массивных, вероятно, дубовых, книжных стеллажей.

Большой портрет в простенке неподалеку от кабинетной двери хоть и не бросался в глаза, но все же притягивал внимание. Александр там выглядел совсем молодым, может, чуть старше меня. А рядом в кресле сидела миловидная женщина – даже не будучи экспертом-криминалистом, нетрудно было узнать в ней мать Валентина и Вероники. У картины Алекс на мгновение приостановился, зачем-то пояснив:

– Это Виктория.

Я знал эту историю и понимал, почему так отчужденно звучит голос учителя. Виктория, его жена, была регентом в хоре нашего кафедрального собора. Я в детстве даже слышал ее и никогда не забуду ее исполнение Ave Maria. Голос, не слишком сильный, но пронизанный какой-то трогательной прозрачностью, чистотой полевой лилии или свечи в темном проеме окна, казалось, поднимался к самим небесам, чтобы слиться с хорами ангелов, восхваляющих Пречистую Деву. Отец Александр говорил, что пение Виктории было большей проповедью, чем любая проповедь. Мне и сейчас трудно поверить, что такое возможно в двадцать первом веке – она умерла от банального воспаления легких примерно за год до того, как Алекс взял меня в ученики. Я вполне осознавал, что воспоминания о том, как вся наша медицинская наука оказалась совершенно бессильна, вкупе с незаживающей пустотой в душе терзают Алекса до сих пор, поэтому постарался ничем не выдать своего внимания к портрету. Взглянул – и тут же перевел взгляд на окружающую обстановку.

С царящими на стеллажных полках старинными томами в кожаных (вы только подумайте, какая древность!) переплетах мирно соседствовали не менее многочисленные новинки. Вообще-то мне бумажная книга кажется анахронизмом – наверное, я слишком поздно родился, чтобы ее ценить. Ну в самом деле, зачем изводить тысячи гектаров леса на бумагу, если десять таких библиотек можно залить просто в память телефона?

Консервативность библиотечной половины кабинета странно контрастировала с лабораторной его частью, где царила новейшая, чуть ли не «космического» вида аппаратура, среди которой, впрочем, я заметил старенький, чуть ли не советский (насколько я мог судить) автоклав и громоздкий черный микроскоп.

Гармония архаики и современности была, пожалуй, основной темой этого кабинета. На книжных полках кое-где лежали старинные медицинские инструменты, некоторые настолько замысловатые, что я не смог бы определить их предназначение. На журнальном столике лежал человеческий череп. Очень хорошо выполненный, почти как настоящий. Искусственное происхождение выдавала разве что слишком ровная окраска. На развороте лежавшего рядом с «бедным Йориком» журнала – то ли японского, то ли китайского, я не очень хорошо различаю их иероглифы – красовался портрет худого мужчины, чье суховатое лицо с чересчур резкими чертами показалось мне неприятно знакомым. Да это же Ройзельман, бывший однокурсник и вечный оппонент шефа! На заднем плане фотографии виднелась диаграмма. Какой-то сложный процесс генно-модифицирования, отметил я, но большего разобрать не успел: Алекс, заметив мой интерес, захлопнул журнал.

– Чушь, конечно, на постном масле, но следить за тем, как идут дела у коллег, тем более у конкурентов, необходимо, – пояснил он. – Ройзельмана ты, должно быть, узнал. Он довольно долго проработал с китайцами, теперь вернулся сюда. – Алекс недовольно пожал плечами. – Делает громкие заявления, ничем, на мой взгляд, не подтвержденные. Но Фишер его принял с распростертыми объятиями. Не очень понимаю за что.

– Что-то такое слышал, – неопределенно отозвался я.

Алекс небрежно сунул злополучный журнал на полку, сдвинув, почти свалив какой-то медицинский раритет.

– Можешь особо не вникать. – Он саркастически хмыкнул. – Он всегда был треплом. Нарасскажет про золотые горы, а на деле – и медного гроша не наработал. – Показав мне – чтоб подумал на досуге – план дальнейших исследований, Алекс устало улыбнулся. – Пойдем на террасу, нас ждут.

Я, однако, отметил для себя, что насчет исследований я, конечно, подумаю, но нужно побольше узнать об исследованиях Ройзельмана. Ну, или о декларациях. Скорее всего, абсолютно сомнительных, разумеется. Говорили, что он ставит эксперименты, которые мало того что рискованны, а исход зачастую непредсказуем – это как раз в науке не самое ужасное, – хуже всего, что результаты после всех громких заявлений оказываются невоспроизводимы. А это выводит исследования вообще за рамки науки. Но… я впервые видел учителя в гневе – ну или близко к тому – и просто как ученый не мог не выяснить, что же такое могло вызвать столь выдающуюся реакцию.

Вернувшись к остальным, мы обнаружили, что за время нашего отсутствия появилась еще одна гостья – высокая молодая женщина с идеально правильными чертами лица и роскошной гривой рыжеватых волос.

– Это моя подруга Эдит, – с улыбкой представила мне ее Вероника. – Отличный экономист, но главное – великолепная скрипачка. Настоящий виртуоз. Мы как-нибудь сыграем вместе. Правда, Эдит?

Женщина скользнула по мне холодным, почти жестким взглядом и, повернувшись к Веронике, коротко кивнула. От нее так и веяло ледяным высокомерием, как от какой-нибудь заснеженной горной вершины. Мелочь вроде меня попросту не заслуживала ее внимания. Да и более «масштабных» персон она не слишком жаловала, скорее, позволяла собой любоваться.

Уже совсем смерклось, сквозь почти черную в темноте листву едва пробивался свет уличных фонарей. Единственным освещением террасы были звезды да угли мангала. Гости расселись на небольших скамеечках, Алекс занял кресло-качалку. Я забился в угол, откуда можно было, не привлекая к себе лишнего внимания, продолжать наблюдение.

Вероника, с изумлением заметил я, несмотря на свое положение, потягивала вино, игнорируя укоризненные взгляды Валентина. Вера неловко прильнула к Герману, который, покачивая в руке бокал с коньяком, задумчиво попыхивал сигарой. Эдит сидела в гордом одиночестве с абсолютно невозмутимым видом. В ее руках тоже рубиново поблескивал бокал. Алекс сосредоточенно раскуривал трубку.

– Вот прошел и еще один год, – заметил он, обращаясь скорее к звездам, чем к окружающим его людям. – Не самый, скажу, худший год.

– Папа, ты… – Вера запнулась на полуслове, а пыхнувший трубкой Алекс одарил ее взглядом, в котором светилась так не свойственная ему обычно теплота.

– Еще раз спасибо за поздравления. – Он поднял бокал, в котором тусклым золотом переливался коньяк. – Я рад был видеть всех вас, мне было очень приятно. Спасибо за подарки, – и замолчал, словно не зная, что сказать дальше. И неудивительно, для Алекса и эта короткая речь была чересчур многословна. О науке-то он мог говорить часами, но если речь заходила о чем-то личном: из него слова было клещами не вытянуть. Подняв бокал повыше, он подытожил: – За вас, – и выпил.

Мы присоединились к тосту. Явно прощальному, мелькнуло в голове. Юбилейный вечер закончился.

– Пожалуй, мы с Верой потихоньку откланяемся, – неожиданно умиротворенно сказал Герман. – Сейчас только такси вызову.

– Я тоже, с вашего позволения, поеду. – Я полез в карман и понял, что телефон забыт дома.

Проклятье! А если Рита звонила? Хотя с чего бы это? Она никогда не звонит первой. А больше мне и звонить-то некому, в записной книжке и десяти номеров не наберется: Рита, Алекс, Макс, отец Александр, лаборатория и домашний. Ах да, еще зачем-то номер приюта. А звонит мне только Алекс, да иногда Макс. Как начал жизнь сиротой, так и всю жизнь один как сыч. Феликс, ты слишком много выпил, хором сказали обе мои «половины», и лучшая, и худшая.

– М-можно я от вас позвоню? – спросил я у Алекса, чувствуя, как плохо слушается мой собственный голос. Герман, разумеется, не преминул одарить меня ироническим взглядом, но мне было не до него. Хорошо хоть, что нужные номера я помню наизусть.

– Да, конечно, телефон в кабинете, – пожал плечами Алекс.

Уходя, я слышал, как Валентин спрашивает:

– Как-то не хочется тебя сегодня одного оставлять. Может, нам с Вероникой тут переночевать?

Ответа я уже не слышал.

В кабинете, вместо того чтобы вызвать такси, я решил сперва позвонить Рите. Выпитое туманило голову и пробуждало не свойственные мне эмоции.

Трубку Рита взяла не сразу, а когда наконец ответила, голос был уставший и, как бы это сказать, колючий. Не люблю я такой ее голос… Остатки здравого смысла подсказывали, что этот звонок – не самая лучшая идея, что надо быстренько положить трубку и набрать номер диспетчера такси… Но (да, вероятно, алкогольные пары действовали сильнее, чем мне казалось) я упрямо слушал накатывавшие в ухо длинные гудки, пока наконец вместо них не раздалось колючее «алло».

– Привет! Как ты? – спросил я с воодушевлением узревшего теннисный мячик щенка.

– Как обычно, – холодно ответила Рита. – Тебе что-то нужно?

– Я… Нет… То есть да. – Мое воодушевление, разбившись о лед ее голоса, распалось на бессвязные клочки. Зачем я позвонил? Что теперь говорить? – Я в гостях у Алекса. Помнишь, я тебя приглашал?..

– Помню, – бесстрастно сообщила трубка. – А я тебе тогда же сказала, что у меня дежурство.

– Да… Да… Я помню. Жаль… Здесь так хорошо…

– Ничуть не сомневаюсь, – усмехнулась Рита. – И по голосу слышу.

– Рита, я не… – Я окончательно смешался. Или смутился?

– Не надо ничего объяснять, – сухо прервала меня она. – Мне все равно. Ты в гостях. А у меня дежурство… До полуночи.

От этого ненужного, в сущности, уточнения я почему-то воспрял:

– За тобой заехать?

– На чем?

– На такси.

В трубке раздался вздох, и я представил, как Рита, сидя в неудобном офисном кресле, возводит очи горе, как всегда, когда я, с ее точки зрения, говорю или делаю какую-нибудь глупость. Не зная, что сказать, как убедить ее, что мной движут самые лучшие чувства (внутренний скептик ехидно напомнил, что еще сегодня днем наши отношения казались мне «непонятно чем», и подсчитывал количество принятых бокалов), я просто тупо молчал. Не дождавшись от меня ничего более внятного, Рита сухо ответила:

– Нет, спасибо. На «развозке» доеду.

Я продолжал лихорадочно соображать, как растопить ледяные глыбы, в которые превратился наш разговор. Ничего умного в голову не приходило. Но на следующем свидании я собирался… Почему не сейчас? Какая разница?

– Рита… я тут… короче, ты ведь слышала про комету? Ну да, кто не слышал. В общем… Макс приглашает в выходные подняться в горы, там воздух чище, и зрелище поэтому… в общем, это будет что-то совершенно потрясное. – От волнения я заговорил как подросток. – Незабываемое, короче, зрелище… Ты как на это смотришь? В смысле тоже посмотреть…

Приближающейся к Земле кометой, по правде говоря, всех уже окончательно достали. В последнее время эту тему наперебой мусолили все информационные, аналитические и тем более новостные агентства. Даже сегодняшнее застолье не обошлось без упоминания космической гостьи. Вера была крайне воодушевлена грядущим зрелищем, Валентин промолчал, Вероника поморщилась, а Герман заявил, что идиотская шумиха вокруг не пойми чего гроша выеденного не стоит, – и Алекс с ним согласился. Единственный раз за весь вечер!

Только Эдит, высокомерная равнодушная Эдит неожиданно сказала:

– А мне кажется, что такое редкое событие не может пройти бесследно.

Но ее реплика повисла в воздухе, не вызвав ни возражений, ни тем более поддержки.

Собственно, идея горной прогулки – зрелище-то и впрямь обещало быть потрясающим – была недурна, однако…

– Феликс, – сказала наконец Рита таким тоном, каким учителя в начальных классах втолковывают отстающим азбучные истины. – У меня не будет выходных. И вообще, дел по… много, короче. А уж во время пролета этой чертовой кометы и вовсе. Естественно, у нас объявлена и повышенная готовность, и усиление, и все, что только можно объявить. Кто-то же должен контролировать ситуацию, когда население Земли решило немножко спятить. Хотя бы во избежание беспорядков, жертв и все такое. Какие выходные, о чем ты?

– Рита…

– Феликс, я, кажется, достаточно ясно изъясняюсь. Разумеется, нет.

– Ну… Ладно… А как насчет просто встретиться? – Я понимал, точнее, чувствовал, что Рита на меня рассердилась, только не понимал за что.

– Позвони мне завтра вечером, – равнодушно ответила она и чуть-чуть, не больше чем на полградуса теплее, добавила: – У меня тут дела. Пока-пока. До завтра.

– Пока. До завтра, – уныло подтвердил я в уже накатывавшие из трубки гудки.

Ну что же, ну и ладно. Значит, такси – и домой.

Дозваниваясь до диспетчера и автоматически обмениваясь с ним протокольными репликами, я рассматривал кабинет, отмечая то, что несколькими часами раньше ускользнуло от моего внимания. Не из какого-то особого интереса, скорее из любопытства. Сейчас мой взгляд притягивали не столько профессиональные, сколько «нерабочие» детали интерьера. Хищно изогнутый непальский кинжал – кукри, кажется, это один из древнейших видов клинка, попавший в Азию чуть ли не с войсками Александра Македонского. Впрочем, я не знаток оружия. Миниатюрная копия знаменитой статуи Капитолийской волчицы. Особенно трогательно выглядел детский рисунок в узкой рамке: две танцующие балерины и две мужские фигуры – сидящая за перекошенным из-за отсутствия перспективы пианино и стоящая рядом. Эта была самой крупной из четырех. Детская (или подростковая?) попытка изобразить семью Алекса. Почему-то я сразу решил, что рисунок принадлежит кисти Веры. Точнее, фломастеру.

Выходя из кабинета и мысленно проклиная многословного диспетчера, я едва не наткнулся на Валентина с Вероникой, которая негромко, но раздраженно выговаривала мужу:

– Что за идиотская идея с ночевкой? Я не могу в своем положении спать на чужой кровати – я глаз не сомкну, ворочаясь. – В этот момент Вероника заметила меня и мгновенно сменила маску: капризно поджав губы, умоляюще затянула голосом обиженной девочки: – Я так домой хочу…

– Едем, милая, уже едем, скоро будем дома. – Валентин, бросив в мою сторону беспомощный взгляд, окутал плечи жены плащиком. – Таксист подъедет и позвонит. Уже скоро…

– Только мы еще Эдит до дома подвезем, – тем же голоском балованной девочки протянула Вероника.

Подошедший в это время Герман – Веру он нежно поддерживал за талию – остановился возле меня:

– Рад был познакомиться. – Улыбка его неожиданно оказалась такой искренней, а тон таким теплым, словно и не сыпались весь вечер в мой адрес шпильки. – Не сердитесь на меня. Хандра, знаете ли, а в этом состоянии я порой себя раздражаю еще почище, чем окружающих. – Протягивая ладонь, он взглянул прямо мне в глаза. – Удачи вам, Феликс! Хоть я ничего не понимаю в генетике, но Алекс в вас верит – удачи!

– И вам тоже, – ответил я, пожимая его узкую сильную руку. – И вам, Вера. Вы очень гармоничная пара, я счастлив таким знакомством.

– Спасибо. – Она почему-то смутилась, а Герман ухмыльнулся.

Когда сумбурный поток общих благодарностей и прощаний наконец иссяк и гости разъехались, Алекс повернулся ко мне – и честное слово, в глазах его было не меньше теплоты, чем тогда, когда он глядел на свою семью!

Смутившись, я промямлил:

– Подожду машину у ворот.

– Иди, Феликс, – улыбнулся Алекс и добавил: – Спасибо за розы. Такие же были у меня на свадьбе.

Он отвернулся, а я, тихонько притворив за собой дверь, двинулся к воротам, лелея и оберегая странное чувство, притаившееся в груди. Тепло. Да. Мне было тепло, хотя сверху опять посыпался мелкий противный дождик, а я – вот растяпа! – забыл зонтик.

02.09.2042. Город.

Управление полиции. Рита

В коридоре участка двое мужчин, окутав себя клубами табачного дыма, обсуждают – ну разумеется, комету. Кто бы сомневался! Других тем у них, ясное дело, не нашлось. Как, впрочем, у всего, похоже, остального человечества. Меня эта комета уже достала. Нет, не так. Эта комета меня – до-ста-ла. До. Ста. Ла. Она – везде, куда ни ткнись. В телевизоре, в Интернете, на радио. В рекламах торговых сетей, ресторанов, автомобилей, продуктов и черт знает чего еще. Комета на значках, на майках, рюкзаках и бейсболках, комета в виде брошек, брелоков и даже в виде сережек. Комета во всех разговорах и, вероятно, в мыслях.

Скорее бы все это уже закончилось.

Нет, я понимаю, событие редкое. Ну и что? Что, собственно, случилось? Точнее, случится? Ну кроме ожидаемой эффектной картинки? Других событий нет? В мире все тихо, спокойно и безмятежно? Уже прекратились все войны, покончено с эпидемиями, никто не голодает и не совершает преступлений? Какое отношение эта чертова комета имеет к жизни каждого из тех, кто с таким жаром обсуждает ее прилет? Как будто не растут непрерывно цены и не увеличивается количество людей, которые едва сводят концы с концами – не в какой-нибудь нищей африканской глубинке, а в нашем, европейском, вполне благополучном городе. Но как же, как же. Все обо всем забыли. Все это совершенно неважно. Зато к нам летит Ее Величество Комета! Чтоб ей пропасть в своем чертовом космосе! Но нет!

– Вчера она миновала Марс, – нахмурившись, говорит один из курильщиков.

– Черт, она приближается так быстро. Как-то слишком быстро. Говорят, скоро ее можно будет видеть невооруженным глазом, – подхватывает его собеседник. Пожилой, грузный…

Собственно, это мой непосредственный начальник, и дел у него выше головы. Но он, вместо того чтобы заниматься своими непосредственными обязанностями, взахлеб обсуждает продвижение кометы и, жадно затягиваясь сигаретой, мечтательно поднимает глаза, словно ожидает, что в облаке синеватого дыма узреет – вот прямо сейчас, да-да-да! – свою долгожданную небесную гостью.

Я бесцеремонно вторгаюсь в их пространство, прерывая своим появлением их дурацкий разговор. Достаю из джинсового кармана полупустую мятую пачку «Голуаз» без фильтра и прикуриваю от молниеносно появившейся передо мной шефовой зажигалки (на прошлый день рождения ему подарили золотую «Зиппо», и он страшно ею гордится).

Шеф морщится:

– Опять будешь тут вонять своим самосадом. Нет бы, как все нормальные барышни, «Вог» какой-нибудь тянула. Если уж совсем без курева не можешь. А надо бы!

Он назидательно воздевает палец, не замечая в своих словах никакого противоречия. Мне смешно: агитировать за отказ от курения между затяжками – это очень, конечно, логично. Для себя он не только не видит в курении ничего негативного, а еще и устраивает из этого демонстрацию статуса. Шеф курит «Кэптен Блек» и искренне верит, что это не раздутая от самомнения сигарета, а настоящая маленькая сигара.

– Что «Вог», что «Голуаз», вреда для здоровья поровну, – в который раз возражаю я. – Предпочитаю себя не обманывать. Если уж гроблю свои легкие и все остальное, то хоть вкус почувствую.

Шеф недоволен, разумеется. Недоволен он перманентно. И его можно понять. Внешне наш город кажется тихим и спокойным. По крайней мере, банды остервеневших от нежелания работать иммигрантов не громят магазины и не жгут автомобили. В общем, с виду у нас все благополучно. Но мы-то тут, в полиции, очень хорошо знаем реальную цену этого «благополучия». Ну да, хулиганье на улицах не буйствует. А куда, скажите, денешь тысячи уголовных дел, из которых половина не раскрыта, а четверть (а то и больше) не будет раскрыта никогда?

Конечно, он непрерывно недоволен. Я отвечаю только за «свои» дела, а он – за все. Причем я-то отвечаю перед шефом – человеком, несмотря на понятную раздражительность, вполне вменяемым, знающим всю нашу специфику и вообще приличным профессионалом. А он отвечает перед чинушами из муниципалитета… Честное слово, у говорящего попугая в голове и то больше мозгов, чем у этих, с позволения сказать, начальничков. Только и знают, что твердить единственную известную им фразу: «Полиция мышей не ловит». И хоть об стенку убейся, ничего и никогда им не объяснишь и не докажешь. Кроме редчайших исключений, которые по пальцам одной руки пересчитать можно.

Кстати, собеседник шефа – как раз такое исключение. Борис Штерн – удивительно адекватный и вменяемый дядька, ужасно жаль, что работает не у нас, а в управлении здравоохранения. Как бывший судмедэксперт, патологоанатом с немалым стажем, он в курсе нашей специфики, сочувствует нашим сложностям и, если бы работал у нас, пользы приносил бы куда больше. Но в управлении здравоохранения сидеть, разумеется, спокойнее: нервотрепки никакой, а зарплата всяко побольше, чем у полицейских медиков.

Вообще-то мне не стоило бы нарушать тет-а-тет «больших начальников». Нетактично это, невежливо. Нарушение субординации, практически хамство. Но, с другой стороны, тут все-таки полицейское управление, а не дипломатическая тусовка, не до расшаркиваний. К тому же я привычки шефа наизусть знаю: раз уж он с посетителем вышел на перекур, значит, серьезные дела обсуждать они уже закончили и теперь треплются исключительно на вольные темы. О комете, к примеру. А мне с моим вопросом лишняя пара ушей не помешает. Так что после первой же затяжки беру быка за рога:

– Я вообще-то по делу…

– Дела – в кабинете, – холодно рычит шеф, но тут же смягчается: – Что там у тебя?

– Дело китайца отдайте мне?

Этого несчастного китайца нашли мертвым вчера. На окраине Национального парка, но еще в пределах городской черты, так что юрисдикция наша. Ни документов, ничего вообще для опознания при теле не было, но и на нелегального мигранта покойник не походил совсем. Очень приличный покойник. На первый взгляд. И причина смерти – на первый же взгляд – ни разу не криминальная: кровоизлияние в мозг. Инсульт то есть. При более внимательном осмотре, однако, обнаружились «следы принудительного задержания». Точнее, полосовидные повреждения на лодыжках. Почти незаметные, но это не значит, что их не было. Очень похоже на ножные кандалы или, на худой конец, толстую веревку. Как будто его долго держали привязанным или прикованным. Линейный эксперт все это благополучно проморгал – ему, собственно, плевать, – но труп, как неопознанный, перекинули нам, тут-то эти потертости и обнаружились. Хотя, может, зря я на линейного грешу – слабые повреждения могут поначалу и впрямь быть совершенно незаметны, а проявляются через день, через два. Короче, линейный имел полное право их не заметить. Но в нашем, полицейском морге заметили. И ладно бы еще следы были на запястьях, можно было списать на садо-мазосексуальные игрища. Но на лодыжках?

– Опять двадцать пять, – досадливо морщится шеф. – Рита, ты снова лезешь не в свои дела?

– Убийства – в моей компетенции, – сухо констатирую я.

– Убийства? Вот как?! Там же вроде чистый инсульт, как я слышал.

– Инсульт можно спровоцировать. Медикаментозно, к примеру. Или банально стукнув по голове. Тоже кровоизлияние в мозг, только посттравматическое.

Шеф все это знает не хуже меня. Но вешать на отдел еще один труп – без особых перспектив на раскрытие – ему совершенно не хочется.

– Как говорил великий средневековый философ Оккам, не следует плодить сущности сверх необходимости. – Шеф пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривоватая, натянутая – неубедительная, в общем.

Поэтому я делаю еще одну попытку:

– Но…

Вот именно – но. Шеф вздыхает, распрямляет плечи, опирается ладонью о подоконник, сосредоточенно гасит в закопченной пепельнице недокуренную сигарету и тихо, но с явственным нажимом говорит:

– Рита, у тебя мало нераскрытых дел? У тебя избыток свободного времени? Если так, то я могу дел и подкинуть, сколько угодно. Отдел буквально зашивается! А на выходных – опять усиление, опять людей на неплановые дежурства срывать. Из-за этой проклятой кометы! Ожидаются толпы туристов, плюс наши горожане тоже наверняка будут праздновать по полной программе. Что это значит? Это значит, улицы заполнят тысячи нетрезвых и просто неадекватных людей. Повезет, если обойдется без религиозных эксцессов. Но драки будут наверняка. В том числе с тяжкими последствиями, вплоть до летальных. А значит, у нас в сейфах прибавится не один десяток дел. Вдобавок к тем, которых уже и так чересчур много!

– Но убийство китайца…

– Ин-сульт! – рявкает шеф. Удивительно, но ему удалось прорычать слово без единой «р» не хуже голодного льва. – Инсульт, – чуть спокойнее, но столь же твердо повторяет он. – Где следы насильственной смерти?

– Дополнительные экспертизы, – начинаю я, но…

– Нет оснований. Ни следов борьбы, ни микрочастиц, указывающих на постороннее вмешательство, ни посторонних веществ в крови. И не надо мне рассказывать сказки про «разные бывают медикаменты». Удар по голове тоже крайне сомнителен. Рита, хватит фантазировать! Нам реальных преступлений во как хватает, на гипотетические, извини, нет времени. А теперь марш на рабочее место!

Я понимаю, что сейчас с ним спорить бесполезно.

– Разрешите идти?

Шеф молча, не удостаивая меня ответом, кивает.

Вернувшись в свою выгородку, я плюхаюсь в жалобно скрипнувшее разболтанное кресло на колесиках и, не в силах совладать с переполняющей меня злостью, чрезмерно резко придвигаюсь к столу. Может, хоть кресло развалится наконец? Нет, хрустнуло, скрипнуло, взвизгнуло, но устояло.

На мониторе старенького (полицейское управление финансируется «по остаточному принципу») компьютера все повешенные на меня дела отображаются в виде стопки древних картонных папок с завязками, торчащей из раззявленного сейфа, – у программистов, делавших нашу систему, чувство юмора было весьма специфическое. Вообще иногда кажется, что великими юмористами мнят себя просто все вокруг. Или великими креативщиками. Или – и тут начинается полный цирк – и теми, и другими сразу. Взять хотя бы мою рабочую «клетку». Кто, скажите на милость, додумался делать интерьеры отделов полицейского управления в жанре «опен-офис»? При том, что само здание старое и акустика тут… Помню, как наш город принимал какой-то футбольный матч – невероятно важный, только не спрашивайте почему, я не болельщик – между двумя сборными. Нашей и наших, как бы это помягче, обожаемых соседей (четверть века назад мы воевали с ними так, что тряслась вся Европа). В каждом отделе кавардак царил чудовищный, кто не видел, тот не представит. В нашем «амбаре», спасибо старинным строителям и их более современным коллегам, гам стоял такой, что собственного голоса слышно не было. А если учесть, что половина полицейской работы проходит в «разговорном жанре»…

Предполагаю, что в грядущие выходные – спасибо комете и всем, кто на ней делает свой маленький гешефт! – будет то же самое. А то и похуже.

Откинувшись на шаткую продавленную спинку кресла, я машинально тянусь за сигаретами. Черт! В отделе же нельзя курить! Во время ночных дежурств мы это правило хамски нарушаем, но сейчас-то еще не ночь, дежурю я до полуночи. Да и курила только что… Черт, черт, черт! Игнорируя компьютер, лезу в персональный сейф, вмонтированный в левую тумбу стола, – многие документы до сих пор хранят в бумажном виде. Во всяком случае, работать с бумагами однозначно удобнее, чем с электронными документами. Тем более когда речь идет об уголовных делах.

Дела, дела… Как говорил наш отец, у нас делишки, а дела – у прокурора. Ох, не просто так он это говорил, сам проходил по нескольким делам фигурантом. При коммунистах (случился тогда в нашей благословенной стране такой рецидив – к власти пришли сторонники принципа «все поделить и всех проконтролировать») он сперва был, как это называлось на старинном сленге, «фарцовщиком», потом «цеховиком», потом попытался влезть в игорный бизнес. В общем, чем бы он ни занимался, всегда ходил по грани, находясь, что называется, в состоянии холодной войны с представителями закона. Тюрьма по нему, как говорится, плакала. И, честное слово, лучше бы он за свои сомнительные или совсем уж темные дела сел. Пусть бы даже сел с конфискацией имущества. Но закон опоздал. Игорный бизнес – это вам не цех по производству «фирменных» джинсов. Отца – вместе с мамой – расстреляли прямо в машине. Из двух автоматов. Практически в упор. В двух шагах от элитного дома, где они только-только купили квартиру.

Нам с Марией тогда было по шестнадцать. До сих пор мне трудно об этом вспоминать. Хотя уж вроде с моей-то работой ко всему привыкаешь. Но работа работой, а это словно бы совсем другое. А уж тогда… Тогда это была адская смесь: острая, разрывающая все внутри боль потери, панический, до озноба страх за Мари и за себя, ужас перед будущим, неверие в свои силы, отчаяние… Я тогда как будто зажмурилась, как будто мне нужно было пробежать… ну, скажем, через кладбище с привидениями и жуткими монстрами. Если бежать, закрыв глаза, вроде не так и страшно. И еще надо стиснуть зубы. Иначе превращаешься в беспомощный скулящий комочек, который неизбежно погибнет. Беспомощный, дрожащий от ужаса комочек я загнала в самую глубь души – пусть скулит там в уголке. А снаружи – ледяное спокойствие и выдержка. Иначе не выжить. Не справиться с бесконечным кошмаром: опознание, допросы, составление фотороботов, похороны – и все это тонет в липком тягучем страхе за себя, а еще больше за сестру. Этот страх пропитал все мое существо, и не похоже, чтобы сейчас он выветрился. Нет. Разве что, настоявшись с годами, стал… крепче, что ли. Его зыбкая болотистая жижа покрылась льдом, по которому вполне можно двигаться. Правда, я все равно чувствую, что лед этот тонок… но если двигаться быстро, болото останется ни с чем. Поэтому я как будто всю жизнь бегу. Стремительно и неостановимо. Меня гонит страх: остановиться – значит провалиться в него и, безусловно, погибнуть.

Впрочем, меня обнадеживает то, что тогда, когда я была совсем юной и беспомощной, я справилась. Обошлось. Хотя был момент, когда мне показалось – все, нам уготована та же дорога, что и родителям. Гость, явившийся к нам с Мари вскоре после вскрытия завещания, обладал неприметной, почти незапоминаемой внешностью (сейчас я даже не могу воссоздать в памяти его лицо, только начавшие седеть волосы), был вежлив, нетороплив и очень спокоен. И еще – от него пахло смертью. Нет, он не угрожал, он просто предложил отдать ему родительский бизнес, даже, кажется, улыбнулся – две такие милые девчушки все равно ведь не справятся с делами, лучше передать тем, кто умеет с ними управляться, но я увидела, как на месте светлых спокойных глаз возникают два автоматных дула. Кто-то внутри меня визжал от ужаса, но я – я тоже улыбнулась этому… этому, в общем. Вы правы, сказала, пусть бизнесом занимаются те, кто умеет, двум юным девушкам это не по силам. Но квартира и банковские счета – совсем другое дело. Двум юным девушкам нужно ведь на что-то жить.

Гость, как ни странно, не возражал. Даже руку мне поцеловал на прощание. Я полчаса потом терла ее мочалкой и всеми моющими средствами, которые нашлись в доме. И твердо решила пойти работать в полицию. Нет, не из высоких побуждений, не затем, чтобы найти и покарать тех, кто заказал убийство моих родителей, нет. Просто чтобы защитить себя и сестру. Полицейская форма – это своего рода броня. Убить даже рядового патрульного – это на порядок серьезнее, чем ликвидировать пару беспомощных девчушек.

К тому же я давно уже выросла из рядовых патрульных.

Решительно – хватит уже плавать в воспоминаниях, пора и поработать – прихлопнув дверцу сейфа настоящего, я ткнула в одну из папок в сейфе виртуальном. Красный цвет ее завязок означал: по этому делу заканчиваются какие-то сроки каких-то следственных действий (убей не помню какие, но сейчас выясню).

Но тут раздался телефонный звонок. Феликс! Вот еще не хватало!

По чести сказать, давно надо было свернуть эти невнятные отношения – ни особой душевной близости, ни пылающей страсти мы друг к другу не испытываем. Я во всяком случае. Что чувствует Феликс, знает только он сам. Я почему-то даже не пытаюсь в это вникнуть. Странно, да? Ну мы вообще довольно странная пара. Пара «наоборот»: Феликс скромен, почти стеснителен, как институтка позапрошлого века, а я… Я – это я. Но отношения все тянутся и тянутся. Что-то нас все-таки связывает, что-то притягивает друг к другу.

Сейчас Феликс был слегка навеселе. Удивительно. Это второй раз на моей памяти. Он же почти не пьет, весь погружен в свою науку и прочее его не слишком увлекает. Ах да, я и забыла. Он же приглашен к своему ученому боссу на юбилей. Ну, р-р-р-рада за него. За обоих даже. Мой босс меня приглашает, исключительно чтобы выдать какие-нибудь «ценные указания». Совершенно бессмысленные, но формально необходимые.

Феликс изо всех сил пытался поддержать разговор, а я только порыкивала в ответ. Хоть и старалась скрыть раздражение (не имеющее, кстати, никакого отношения к собственно Феликсу, поэтому очень с моей стороны было нехорошо срывать на нем свою злость), но не слишком успешно – кажется, он слегка обиделся. Ну и ладно. Потом помиримся. Тем паче что явился – чего бы уж не в полночь, а? – посланец от шефа с ворохом громов, молний и, само собой, ценных указаний. Ну хоть пачку дополнительных дел не приволок, и на том спасибо.

Чтоб оно все провалилось!

02.09.2042.

Городок Корпорации. Ойген

В детстве (мне было, кажется, лет семь-восемь) у меня был кролик. Точнее, кроликов-то у нас было много, но все как бы «на одно лицо», им даже кличек не давали, но к этому я в самом деле привязался. Онжей, как я его звал, был породы рекс. Не карликовый, каких держат даже в квартирах, а обычный. С плотной, словно плюшевой, шерсткой, весь серебристый, только на ушах, носу и хвостике красовались черные пятнышки.

Под Рождество отец его забил. При мне.

Это было очень волнующе. Почти так же, как первая охота, на которую меня взяли три года спустя. А в то предрождественское утро отец сказал мне… Не припомню точно его слова, но что-то вроде того, что пора взрослеть. Или становиться мужчиной, как-то так. Потом велел принести Онжея и точным ударом деревянного молотка (так забивают кроликов, чтобы не портить шкуру) его убил. Сноровисто освежевал и растянул серебристую шкурку на специальной треугольной рамке. Такие рамки стояли в «меховой» комнате: кроличьи шкурки приносили немалый доход.

Потом я всю неделю заходил в «меховую» и гладил шкурку Онжея.

Жалел ли я его? Нет. Я знал, что он, как и его собратья, закончит дни именно так, о чем тут жалеть?

В этом мире есть нечто, что сильнее всего, сильнее нас всех. Его появление неотвратимо и не зависит от нашего желания или нежелания. Называйте это «нечто» Богом, смертью или судьбой – это не имеет значения, главное – оно существует. И избежать этого не удастся никогда и никому. Так зачем же бояться, тем более мучиться бесплодными угрызениями о том, что невозможно?

Время занесло песком великие города древности. Когда-нибудь и наш город, и все существующие сегодня города мира занесет этот песок времени. И Солнце, став сверхновой, сожжет к чертовой бабушке и Землю, и все, что к тому моменту останется от человечества.

Но даже если не сожжет – ученые так и не пришли к единому мнению о конечной судьбе нашего светила, время неумолимо. Красавица, которую ты сегодня обнимаешь, через десять лет подурнеет, потом постареет, через тридцать-сорок станет старухой, а затем умрет и истлеет под землей вместе с деревянной тарой, в которую ее упакуют. Если, конечно, к моменту ее смерти в моду не войдет другой погребальный обряд. Что, разумеется, не имеет значения. Значение имеет лишь то, что здесь и сейчас, а не когда-нибудь послезавтра.

Максу я про это, разумеется, не говорю: его такие вещи пугают, кажутся, смешно подумать, бесчеловечными. Попрощавшись, я ушел, а он остался сидеть в этом дурацком стеклянном сарае – «Космосе». Тоже мне – кафе.

На мой взгляд – и я, разумеется, прав, – Макс живет слишком уныло. При его-то возможностях! Да, мы запрещаем ему пользоваться своими способностями, но лишь в том смысле, что он не должен привлекать к себе внимание. Но ведь он и не пытается – за исключением своих бессмысленных спасательских подвигов – ими пользоваться. Напротив, он, кажется, их даже стесняется. В нем нет ни капли честолюбия, и это раздражает меня гораздо больше, чем само по себе его физическое превосходство. Будь я на его месте…

К сожалению, мои возможности (а с ними и мои нынешние доходы) не позволяют мне жить так, как мне хочется. Если говорить откровенно, аренда квартиры и машины плюс питание и одежда съедают практически весь мой бюджет. И если бы не Макс, я вообще не мог бы никуда толком выбираться. Он, простите за грубую сермяжную правду, – мой кошелек для вылазок в ночные клубы и тому подобные злачные места, он – возможность подцеплять таких девочек, которые никогда бы и не взглянули в сторону какого-то там никому не известного аспиранта.

Беда лишь в том, что сам Макс к такому времяпрепровождению совершенно равнодушен и на развлекательные мероприятия его приходится тащить буквально силком. Он, кажется, гораздо комфортнее чувствует себя в дебрях его обожаемого Национального парка, в тамошних безлюдных горах, чем в приличном заведении, будь то клуб или еще что-нибудь. И если его друг Феликс, с которым Макс так жаждет познакомить меня в эти «кометные» выходные, называет его Суперменом, то я (про себя, разумеется) зову его исключительно Тарзаном.

Нет-нет, он мой друг, и я люблю его, как же иначе. Но кролика по имени Онжей я тоже любил. Поэтому меня ничуть не смущает, что одновременно Макс – мой кролик. Подопытный кролик. Мой шеф говорит, что Макс и другие «дети» (как он их называет) – наш ключ к великолепному будущему. Шеф – сумасшедший в лучшем смысле этого слова (кажется, Нильс Бор утверждал, что научная идея, чтобы оказаться истиной, должна быть совершенно безумной: «Эта идея недостаточно безумна, чтобы оказаться верной», кажется, так). Так что господин Ройзельман – вовсе не анекдотически рассеянный ученый, который, как в сериалах, не видит реальности, ибо витает исключительно в каких-то там эмпиреях. О нет! Человека с такой практической хваткой, как у моего шефа, еще поискать надо. При этом сверхпрактичность не мешает ему быть в полном смысле гением и страстным, почти одержимым мечтателем. Второго такого, как Лев Ройзельман, нет на всей нашей планете.

Я изо всех сил стараюсь не показывать шефу своего восхищения; он не терпит подхалимства. Хотя ничто человеческое ему не чуждо. Взять хотя бы ту же Эдит… Ладно, не будем о грустном. Эта дама портит мне настроение не только личным, но и виртуальным – лишь в мыслях – присутствием.

Далеко мне до них. В плане научных медицинских изысканий я, конечно, не полный ноль, но никакими выдающимися талантами не обладаю. Ну да, окончил университет с прекрасными показателями, но про себя-то знаю: эти показатели – только на бумаге. Полученные во время учебы знания были, есть и остаются горстью фактов. Какие-то из них связаны в систему – кем-то до меня, разумеется, иные – так и остаются сумбурной россыпью, имеющей разве что справочную ценность. Я не способен, оперируя ими, создать что-то цельное, новое. Ну и надо ли говорить, что, получив от Ройзельмана приглашение на работу, я был предельно изумлен. Уже много позже шеф объяснил мне причины своего интереса к моей столь скромной персоне: во мне он разглядел идеального исполнителя, сочетающего дисциплинированность, педантичность и недюжинные административные способности.

– Вы энергичны, амбициозны и лишены бессмысленных предрассудков, – говорил он, глядя на меня так, как я, наверное, гляжу на какой-нибудь микробиологический препарат. – Меня это очень устраивает. Если будете продолжать в том же духе, мы сработаемся.

Ну а я прекрасно понимал, что Ройзельман – идеальный «локомотив» для такого, как я. И потому старался исполнять все поручения максимально тщательно. И – ничему не удивляться, не задавать лишних вопросов, ничем не брезговать. Надо – значит, надо. Как с кроликом Онжеем. Лев Ройзельман не знает, что такое этическая дилемма, и никогда, как мне кажется, не рефлексирует. Лишь однажды, после большего, чем обычно, количества коньяка, он расслабился и вдруг признался, что страх и ему не чужд:

– Я боюсь, мой мальчик, что после смерти они завладеют моим мозгом, – пробормотал он не совсем понятные для меня слова. – Наука идет вперед стремительно. В том числе и благодаря моим собственным усилиям. – Шеф усмехнулся. – И я прекрасно представляю, к каким рубежам она сможет подойти уже завтра. И мысль о том, что кто-то попытается манипулировать моим мозгом… эта мысль меня страшит. Это единственное, что меня вообще может устрашить. Я и только я хозяин этого мозга. И если… когда… мы ведь не раскрыли пока что тайну бессмертия. Когда я стану телом, постарайся проследить, чтобы к нему не прикасались. Ни в коем случае.

Когда я попытался протестовать – мол, у нас впереди еще много, много (я так и не смог сформулировать: много – чего?), – он лишь махнул рукой и безапелляционно меня прогнал. Мол, ему нужно подумать о Проекте.

Собственно, именно Проект и свел меня с Максом. И то, что мы ухитрились подружиться (несмотря на то что он на пять лет меня младше), ничуть не меняет дела и совершенно меня не смущает. В первую очередь он – объект исследований. Часть нашего Проекта. И ведь даже не предполагает, какая без преувеличения грандиозная судьба ему уготована. Мне, право, даже смешно, как он сейчас прячет свою… необычность. Смешно – потому что я-то знаю, что Макс – наше будущее. Блестящее великолепное будущее, которое дарит человечеству мой гениальный шеф. Да и мне есть чем гордиться, ведь Макс – именно мой подопечный. Ну и друг.

Служебная машина ждала меня за углом. Свою собственную таратайку я, когда есть возможность, игнорирую. Все-таки в «конюшне» Ройзельмана – машины представительского класса. И вообще, куда приятнее и солиднее, когда тебя везет водитель – такого же «представительского класса». Сразу чувствуешь свой статус.

Вот папаша мой искренне считает, что статус – это фуфло, пыль в глаза, а главное – то, что ты делаешь. И себя называет, подумать только, фермером. Какой он фермер – с тысячами гектаров пахотной земли и сотнями голов скота? Даже небольшой собственный мясокомбинат имеется. И винодельня, продукцию которой охотно берут самые престижные рестораны. Почему я при этом снимаю черт знает какую квартиру и езжу на изрядно подержанной тачке самой «простонародной» марки? Да все потому же: главное – то, что ты делаешь. Не балует меня папаша, сам должен, дескать, всего достичь. Ну да и правильно: было бы по-другому, очень возможно, что я вовсе никогда и ничего не достиг бы. Хотя в ранней юности скаредность отца вкупе с его вечными историями про нищее деревенское детство изрядно меня раздражали. Но и тогда я любил его куда больше, чем мать с ее слезливым, беспомощным, чисто славянским идеализмом. Я весь в отца. Ему, кстати, ее вечное уныние, замешанное на невесть откуда взявшейся набожности, в итоге надоело так, что… В общем, они разошлись, и я уверен: отец в этой ситуации был абсолютно прав. Нет, мое отношение к матери нельзя назвать плохим, вовсе нет. Но мы совершенно определенно очень и очень разные люди.

Искренне наслаждаясь ролью уважаемого пассажира, я ехал к шефу. У него в предместьях, на самой границе заповедника, у подножия вздымающейся почти отвесно ввысь скалы отстроен собственный научный городок – целый квартал лабораторий, цеха экспериментального производства, испытательные стенды, полигон и прочее в этом духе. Здесь же шеф и живет, я даже не знаю, есть ли у него какой-нибудь другой адрес.

Предъявив у ворот пропуск, мы въехали на внутреннюю стоянку. Дальше я пошел пешком – мимо одинаковых рифленых металлических ангаров, мимо невзрачных жилых и административных боксов постройки сороковых годов прошлого века (говорили, что когда-то здесь была военная база), мимо редких елей и скудных кустарников, – пока не вышел к столь же невзрачному двухэтажному дому с эркером.

У входа меня встретил угрюмый малый с выбритой наголо бугристой башкой, квадратным подбородком и переломанным носом, именовавшийся Пит и считавшийся секретарем Ройзельмана. Кривой нос и перебитые хрящи ушных раковин выдавали в нем бывшего боксера, а пронзительный взгляд, которым он буквально буравил гостей шефа, – опыт охранной работы. Почему Пит (я даже не уверен, что это имя было настоящим, а не кличкой) назывался секретарем, мне неведомо. Типичный телохранитель. Но это не мое дело. Встречал-провожал гостей и приносил кофе именно он.

Шеф ожидал меня в большой овальной комнате – той, которая как раз выходила в видимый снаружи эркер, и я, как всегда, изумился его сходству с какой-нибудь крупной хищной птицей. Высокий, выше среднего роста, смуглый, с резкими чертами длинноватого лица, изборожденного глубокими мимическими морщинами вдоль впалых щек – настоящий кондор или, может, гриф. И взгляд блекло-серых глаз был всегда равнодушным, непроницаемым, как у хищной птицы.

Здороваться и прощаться у нас было не принято, и я чувствовал, что это правильно: где бы я ни был, чем бы ни занимался, Лев Ройзельман словно незримо – и постоянно – присутствовал рядом, стоя за левым плечом. Как смерть в книгах Карлоса Кастанеды.

– У всех побывал? – спросил шеф с порога. Голос его не выражал никаких эмоций – все как всегда.

Я кивнул.

– И как они?

– В норме, – столь же бесстрастно ответил я. Проинформировал, не более. – Если вам интересна моя оценка, то я считаю, что они готовы. Любой из них.

– Даже твой любимчик? – в голосе шефа не звучало ни иронии, ни сочувствия, ничего. Но бесстрастный взгляд кольнул меня, как осколок зеркала – Кая из сказки про Снежную Королеву.

– Особенно он, – спокойно ответил я, позволив себе слегка улыбнуться. – Макс рвется из постромок и бьет копытом. Только что не ржет. Он в прекрасной форме. Есть что предъявить миру. Эффектный феномен…

– Это-то и плохо, – покачал головой Ройзельман. Помолчал с минуту, обдумывая что-то. – Макс чересчур эффектен. Тут нужно что-нибудь помягче, полиричнее, люди это любят… Ладно. Садись.

Он жестом указал мне стул и достал из шкафчика обочь стола, за которым сидел, бутылку армянского коньяка и два бокала. Это означало, что шеф доволен, несмотря на безразличие, даже скепсис его слов. Впрочем, не факт, что после пары глотков меня не ждет суровый разнос, хотя ничего фатального уже точно не предвидится. Ладно, что это я. Еще ни разу не было, чтоб Ройзельман остался мной недоволен.

Усевшись, я пригубил ароматный коньяк. Вообще-то я равнодушен к алкоголю, а крепкие напитки предпочитаю закусывать (что бы там ни говорили знатоки-гурманы). Но тут правила устанавливает шеф. А по его представлениям, аромат коньяка самодостаточен.

Однако запах дорогих женских духов, несмотря на коньячный аромат, я уловил. Он буквально заполнял кабинет и был отлично мне знаком. Его насыщенность говорила о том, что тут совсем недавно была Эдит. Я давным-давно понял, что эта хищная, опасная красотка у шефа на особом счету. Хотя точно ничего не знаю и свечку, как говорится, не держал. По правде сказать, я ее боюсь. Хотя… и сам не прочь бы… э-э… познакомиться с ней поближе. Со своим надменным взглядом, в ореоле медных волос Эдит – чертовски притягательная штучка.

– Знаете, – признался я (должно быть, под действием коньяка), – в последние дни я в некотором роде воодушевлен. Ведь все вот-вот начнется… Я дождаться не могу, весь в предвкушении этого момента. Хотелось бы видеть, как…

– Не увидишь, – сухо остановил меня Ройзельман, чем несколько меня удивил. – Они все – резервный вариант. Примеры на случай, если что-то пойдет не так. А по моим расчетам, все должно пойти так, как запланировано. Ну а Макс в любом случае в этом списке далеко не первый. Слишком вызывающе. Так что… при правильном раскладе лицом презентации будет Надин.

– Но она же… – почти растерялся я.

– Да-да, она еще ребенок. – Уголки его губ чуть дрогнули, что обозначало улыбку. Определенно он был в хорошем настроении. – Именно поэтому я ее и выбрал. Ее, а не этого, – дернул он уголком рта, – полубога. Твоего любимчика Макса. Ничего, в день «Д» и Надин окажется более чем достаточно, помяни мое слово.

– Могу ли я спросить…

– Можешь, – сухо прервал меня шеф. – Но на ответ не надейся. Всему свое время. Время, Ойген, это вообще самая драгоценная материя и самый благодарный, хотя и упрямый, самый качественный материал для работы. Время и люди.

Разумеется, я его не понимал. Закрытый ларец, свет драгоценностей которого мне никогда не увидеть. Не понимал, но – любил. Точнее, обожал. И был невероятно благодарен. Хотя бы – если даже забыть о несравненных профессиональных возможностях – за то, что он всегда называл меня только Ойгеном. Я ненавидел имя Евгений – его мягкость и банальность напоминали о матери. Но даже отец иногда называл меня именно так – когда был за что-то на меня зол…

– Никогда не спеши, – прервал мои мысли бесстрастный голос шефа. – Спешка – это бездарное разбазаривание времени. И это не парадокс. Смакуй время, как смакуют прекрасное вино – вроде тех, которые так мастерски делает твой отец. Цени время. Даже тогда, когда тебе покажется, что его некуда девать.

Он смотрел на меня, но казалось – сквозь. Туда, куда я, бескрылый слепец в сравнении со своим шефом, не смог бы заглянуть никогда. Но я… да, я умею ценить время. Особенно время, проведенное в его обществе.

– Итак, ты идешь с ним в субботу в горы? – спросил он, хотя прекрасно был об этом осведомлен. Вообще-то я не докладывал о запланированном походе, но Ройзельман по определению знал все. Все, что считал нужным знать.

Я кивнул:

– Вы ведь сами велели мне держаться подальше, вот я и…

Шеф взглядом остановил мою попытку ненужного оправдания:

– И вы берете с собой Феликса. – Губы его вновь дрогнули. – Ты даже представить себе не можешь, насколько это иронично: ты, Макс и ученик Алекса, а в небе над вами – символ явления нового мира и смерти старого.

Таким я видел шефа впервые. Похоже, намечающееся «явление нового» заставляло волноваться и его, такого всегда невозмутимого. Словно слегка приоткрылось скрывающее лицо таинственного рыцаря забрало.

– Следи за Максом. Нет, не усердствуй. В пределах обычного.

– Простите…

– Как ты думаешь, какова будет его реакция, если и когда он узнает правду?

– Ну, вообще-то с его профессиональной подготовкой его выдержке может позавидовать кто угодно. Реакция у него…

– Вот именно. И сделать он может все что угодно. Поэтому чем дольше он останется в неведении, тем лучше. И поэтому лицом должна быть Надин. Понятно?

Я кивнул.

– И приглядись к этому Феликсу, – продолжал шеф. – Он, говорят, очень способный. Это может пригодиться. Хотя он и выкормыш Кмоторовича…

– По рассказам Макса, этот Феликс – вполне безобидный рохля.

– Он ученик Алекса. Вряд ли тот приблизил к себе рохлю. Алекс – матерый волчище. И наш конкурент. Пока что…

Об их давнем знакомстве я, конечно, знал, но не более. А о прочем мог лишь строить догадки: расспрашивать шефа я, само собой, не мог. Даже и подумать о таком не решался.

– Предостерегаю тебя, Ойген. – Ройзельман поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. – Будь внимателен предельно. И даже сверх всякого предела. Оба они совсем не так просты, как тебе кажется. Собственно говоря, простых людей вообще не бывает, это миф. Человек – запечатанный кувшин, и что внутри – добрый джинн, ядовитая змея или просто вино – не узнаешь, пока не откроешь. Что непросто, очень непросто.

В дверях я обернулся: Ройзельман, стоявший ко мне спиной, пристально смотрел в окно. Уже смеркалось, в домах зажигались окна, там-сям уже поблескивали тревожным красным светом сигнальные фонари на ангарах. На возвышающейся над нашим научным «гнездом» скале по периметру расположенного там спецблока вспыхнули сторожевые прожектора.

Выходя, я думал о том, что шефу нет надобности «разбивать кувшин», чтобы узнать о содержимом: он видит людей насквозь. Смогу ли я этому когда-нибудь научиться?

04.09.2042.

ЖК «Европа». Вероника

Проклятье, как же я устала!

А ведь только-только проснулась. Наверное, беременность – худшее, что может приключиться с женщиной, если оставить за скобками то, что считается бедами в общественном сознании. Беременность – обычное дело, не болезнь и уж точно не беда. Но для меня это самое настоящее – и тяжелое – испытание. Я чувствую себя пленницей в своем же собственном, странно изуродованном теле. И понимаю, что…

…не могу любить то, что поселилось у меня внутри. Что этот ребенок – мой тюремщик, именно он безжалостно держит меня в заточении. Большинству это покажется дикостью: маленькое, совершенно бессильное существо – и «это» имеет надо мной такую власть, настолько сильнее меня?

Меня ничто не радует, все вызывает раздражение. Раньше я такой не была. Жила в своем мире, полном гармоничных звуков, лишенном обуз, тягот и оков. Еще в детстве я бежала в этот мир от реальности, которая казалась мне слишком серой и унылой. Только в этом мире звуков я была настоящей владычицей и жила настоящей жизнью. И мир звуков стал для меня куда реальнее настоящего.

Потом встретила Валентина… Мне показалось, что и он родом из того же мира, из моего мира, что с ним этот мир станет еще прекраснее. Меня покорила нежность и заботливость этого мужчины, те самые, что сейчас кажутся мне слащаво-приторными, как патока, и безвкусно-липкими, как сахарная вата.

Валентин с тех пор ничуть не изменился, это у меня, должно быть, открылись наконец-то глаза. Реальность все-таки настигла меня, осветив мой волшебный мир жестоким резким светом. Как в операционной. Бр-р-р. Раньше я не замечала в Валентине недостатков. А те, что замечала, воспринимала как-то по-другому. Унылая правильность казалась мне элегантным джентльменством, слабохарактерная уступчивость – благородной мягкостью, неспособность быть опорой – идеальной честностью. Да засуньте вашу правду в… куда-нибудь подальше! Разве так трудно понять, что именно тогда, когда я не права, мне сильнее всего необходима поддержка?

А раз ее нет со стороны, ах, любящего мужчины, мне придется поддерживать себя самой. Больше чем уверена: когда я произведу наконец на свет это долгожданное (о, как долго!) чадо, этот тюфяк будет суетиться вокруг меня, как шмель вокруг цветочка, а реальной помощи будет полный ноль.

Я сжала кулаки так, что аж костяшки пальцев побелели. Что за жизнь! Сперва родители. Нет, спасибо, они дали мне жизнь и кое-какое образование, но понимать – нет, это не из их репертуара. Отец – инженер, мать – участковый терапевт (вот спасибо за детство, проведенное в постели с температурой и прочим, похуже: заразу она с работы домой притаскивала с завидным постоянством). Ну да, они меня кормили-поили-растили. Даже за пианино воткнули. Первое время я его ненавидела, даже собиралась расколотить чем-нибудь тяжелым, а потом научилась с его помощью убегать от унылой реальности в мир вечно свободной и прекрасной музыки.

Любовь? Я вас умоляю! В моей душе – бездна, ненасытно жаждущая огненного потока любви, а получающая блеклые скудные капли. Впрочем, Валентин поначалу поил меня любовью чуть не допьяна. А потом сладкий сироп его нежности начал вызывать отрыжку, потому что сладкий этот сироп ничего общего не имеет с огненной лавой настоящей любви. Нет, насчет отрыжки – это я, пожалуй, преувеличиваю. Скорее вялое безразличие, временами, однако, переходящее в приступы раздражения. Умом-то я понимаю, что он для меня – самая выгодная партия. Как такой тюфяк может сочинять такую музыку, уму непостижимо. Но ради музыки мирюсь с унынием, в которое вгоняет меня и он сам, и вся их семейка. Восторженная безмозглая куколка Вера, в черепной коробочке которой хранятся, вероятно, плюшевые розовенькие сердечки, щедро усыпанные блестками. Глазки пу-у-устенькие, све-е-етленькие… Тьфу!

Вот, правда, Герман, муженек ее, тот ничего, вполне человек. И Эдит он нравится. Но очень уж мнит о себе. Царь и бог, и все должно происходить по мановению его левого мизинца. Ну да, красивые мужчины, как известно, все сплошь эгоистичные мачо. И юморок этот его натужный. К месту и не к месту.

Ни кофе, ни сигарета настроение не исправляют. Я, пожалуй, не отказалась бы и от чего-нибудь покрепче (хотя вообще-то равнодушна к алкоголю), но зануда Валентин спиртного в доме не держит, даже на мои сигареты и кофе косится неодобрительно. Тоже мне, святоша. Сам-то кофе пьет (правда, не курит) – полезный травяной чай выдержал не больше недели.

Наливаю еще кофе. Хоть так. Скоро уже благоверный из спальни выползет. Он изволит почивать чуть не до полудня, а мне эта роскошь уже недоступна: на животе не поспишь (вы не пробовали спать на футбольном мяче? Рекомендую), на боку – спина затекает и ноет. К тому же этот мелкий негодник взял моду расталкивать меня по утрам – да-да, изнутри, но мне от этого не легче, уже не поспишь. Да и весь световой день пинается, у меня уже живот от его толчков сводит, хотя, согласно общепринятому мнению, регулярно озвучиваемому моей дражайшей свояченицей, это хамство (а как это еще назвать?) должно меня умилять! Умилять, вы подумайте! Ну ничего, вот родится, быстренько приструню, за все свои мучения отыграюсь.

Муженек умоляет взять его с собой в родильный зал. Гениально! Он и так-то не герой, а уж когда собственными нежными глазоньками увидит во всей красе процесс появления на свет нового гражданина (или гражданки, на УЗИ этот хитрован так и не продемонстрировал своей гендерной принадлежности) – точно в обморок грохнется. А если не грохнется, я сама его грохну, ибо с ума сойду от его ахов, охов и попыток «позаботиться». Будет бессмысленно скакать вокруг и сюсюкать – вот счастье-то! Все-таки они с сестрицей очень похожи. Только что внешне разные: она вся такая тоненькая и хрупкая, а он медведь медведем. А в остальном… Та тоже вечно кудахчет по поводу и без, у меня от приторности этой уже оскомина. Но приходится скалиться во все тридцать два прекрасных зубы и изображать умиленного котика. Куда деваться! Мало ли как Алекс воспримет, дай я волю характеру. А с Алексом надо, гм, дружить: хоть сухарь и зануда, но человек дельный, а уж связей полезных – самосвал с прицепом. Да и Эдит, хоть и не скрывает скепсиса по поводу его, так сказать, гражданской позиции, как ученого ставит его весьма высоко. Кстати, надо Эдит позвонить, может, скажет что-нибудь полезное на правах лучшей подруги. А то сил что-то никаких нет терпеть весь этот дурдом внутри и снаружи.

Ага. Дурдом снаружи проявляет признаки жизни: в душе вода зашумела, значит, ненаглядный супруг соизволил покинуть ложе сна и совершает утреннее омовение.

С трудом, кривясь от боли в пояснице, поднимаю себя со стула, сую в тостер пару кусков хлеба, ставлю на плиту сковородку, шмякаю на нее несколько ломтей грудинки, выпускаю три яйца… Не самый изысканный (а свояченица раскудахталась бы – какой вредный!) завтрак, но сытно.

А пока можно и с Эдит поговорить. Давно пора было.

05.09.2042.

Национальный парк. Феликс

Ойген ждал нас на стоянке у въезда в парк. Вообще-то территория не огорожена, если смотреть на спутниковых картах, выглядит громадным неправильным темным пятном леса с бледными вкраплениями голых скал. А вокруг со всех сторон – более светлые поля и перелески. Точнее, не со всех, а с юга и с востока – на западе парк выходит к морю, а на севере сливается с горным массивом и частично его включает. Этот самый массив и был целью нашей экспедиции.

Мы собирались совершить несложное восхождение на одну из крайних гор. Не столько альпинистское, сколько обычное туристическое – мы и снаряжения-то с собой особо не взяли, вряд ли попадутся какие-то непреодолимые вертикали. Ну, может, метров пятнадцать где и будет, но наверняка с удобными трещинами-ступеньками. Для Макса это вообще детсадовская прогулка, да и я уже немного опыта набрался: это не первая наша совместная вылазка, хотя Анна об этом вроде не догадывается. А может, и догадывается – с ней никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Она, я уже говорил, очень проницательный человек, только не особенно это демонстрирует.

– А Ойген часто бывает в горах? – спросил я по дороге. – Не новичок в скалолазании?

– Ну, кое-что умеет, – ответил Макс. – Я его на это подсадил, а он человек способный и упорный.

Макс подмигнул. У него вообще с утра было прямо лучезарное настроение: все время улыбался, даже напевал себе что-то под нос, безбожно фальшивя. Ну хоть в чем-то природа его обделила. Слуха у него нет совсем. И то – нельзя же быть абсолютным совершенством.

Ойген оказался среднего роста крепышом с круглой головой и внимательным взглядом чуть выпуклых карих глаз. Мне подумалось о контактных линзах, но без особой уверенности. На медика и вообще ученого наш спутник был не слишком похож. Скорее уж – на борца или хрестоматийного рэкетира. Впечатление довершал адидасовский спортивный костюм. В таких любят щеголять русские туристы «старой формации». Честно говоря, Ойген мне не понравился, хотя не исключаю, что из-за подслушанных нечаянно слов Анны я изначально был против него предубежден. К словам Анны я, как это ни странно, всегда относился гораздо серьезнее, чем Макс.

Впрочем, на исчадие ада наш спутник тоже не походил. Ну, то есть абсолютно. Лицо у него было простоватое, напоминающее Рона Уизли из экранизации «Гарри Поттера». Ученый? Да вы что! Впрочем, лицо не выбирают.

Я протянул ему руку:

– Феликс.

– Наслышан, – коротко ответил он. Рукопожатие у него было хорошее: не влажное, не вялое, а корректно-крепкое. – Евгений. Для друзей – Ойген.

– Наслышан, – отзеркалил я. – Приятно познакомиться.

Вот не люблю я всех этих официальных расшаркиваний, но без них никуда.

Макс же сразу с Ойгеном обнялся. Со мной, кстати, не обнимается.

– Можно я свой драндулет в твой «кубик» закину? – деловито поинтересовался Ойген.

– Ты не на машине, что ли? – Макс явно удивился.

– Да ну, решил размяться. – Ойген вытащил из придорожных кустов велосипед. Серьезный, надо сказать, агрегат и недешевый.

– Ну и как мы теперь вверх полезем, когда ты уже уставший? – заметил Макс, пихая «агрегат» в багажник «Гелендвагена».

– Да ладно! – Ойген отмахнулся. – Подумаешь, на гору залезть.

– До нее еще дойти надо, – улыбаясь, возразил Макс. – Не хотел я по самому легкому маршруту идти, думал – у обрыва…

У меня некстати развязался шнурок, поэтому я на них не смотрел, но по внезапной паузе понял, что эти двое разглядывают меня, оценивая мои – мои, не «уставшего» Ойгена – силы.

– Ну обрыв так обрыв. – Ойген хлопнул Макса по плечу. – Ты ведь не считаешь меня слабаком?

Подтекста их диалога я, признаться, не понимал. Да и глаз не видел, без этого сложно. Ойген и Макс были явно ближе друг к другу, чем мне до сих пор казалось. С другой стороны, чего огорчаться: они и знакомы гораздо дольше. Но что-то тут было еще… А, ладно, поживем – увидим.

К первым отрогам горного хребта мы шли довольно долго. Тропа вилась по рослому смешанному лесу, вскидывалась на склоны холмов, ныряла в балки между ними. И чем дольше мы шли, тем больше я убеждался… Нет, не так. Тем острее я чувствовал то самое «что-то еще». Макс и Ойген вели себя как старые друзья, шутили и подкалывали друг друга как старые друзья, но смотрели они друг на друга совсем не как старые друзья. Нет-нет, я не о том, о чем вы, быть может, подумали. Вообще-то в наше сверхтолерантное время мужская «дружба» давным-давно перестала считаться хоть сколько-нибудь «не тем», но я совсем о другом, никаких таких «страстей» между Максом и Ойгеном не было. Но… Во взгляде Ойгена было что-то, вновь и вновь заставляющее меня вспоминать неприязненные, чтобы не сказать больше, слова Анны. И еще я вспоминал почему-то жившего в нашем приюте старого добермана.

Фриц, так его звали, был очень стар. Настолько, что черная шерсть поблекла и словно была посыпана белесым пеплом, а морда и вовсе была совсем белой. Весь день он лежал в тени возле игровой площадки и наблюдал за воспитанниками. Но взгляд его был не старчески мутным, а пристальным, предельно внимательным и очень холодным. Иногда в глазах его (на левый наползало страшноватое бельмо) сквозила такая тьма, что казалось, будто оттуда глядит сама смерть.

Поднимался и ходил Фриц с большим трудом, но мы все равно его побаивались. Приютский вахтер, его хозяин, рассказывал, что в молодости Фриц был настоящей служебной собакой, как и полагается доберману. Как Фриц умер, я почему-то не заметил. Просто с какого-то момента в тени возле площадки больше никого не было.

Ойген смотрел на Макса так же, как тот старый доберман: холодновато и пристально. И моментами из его глаз сквозила такая же тьма.

А когда мы снимались с краткого привала, где наскоро перекусили приготовленными Анной бутербродами, я заметил, что и на меня Ойген смотрит точно так же. Пристально и холодно. Как в прорезь прицела.

06.12.2042.

Город. Алекс

Когда Гарри Фишер основал свою Корпорацию, Ройзельман быстро оказался у него под крылом. На какое-то время он исчез из моего поля зрения, но некоторые научные прорывы (все-таки работали мы в достаточно близких областях) определенно связывали с его именем. Знаю, что сколько-то он работал в китайском филиале Корпорации, а сюда, в головное отделение, вернулся не больше года назад. Но больше я почти ничего о нем не знал. При всех своих успехах Ройзельман был человеком совершенно непубличным. До того момента, когда сделал свое сенсационное заявление на заседании Совбеза ООН.

Лев явился туда, держа за руку девочку лет пяти-шести и довольно улыбаясь:

– Посмотрите на этого ребенка, – обратился он к присутствующим (думаю, они не поразевали от изумления рты лишь потому, что политика приучает к сдержанности). – Посмотрите внимательно и запомните ее имя. Ее зовут Надин.

– Дядя Лев, мне страшно, – нахмурилась девочка, оглядывая заполненный до отказа зал. – Так много людей. Двести девяносто шесть человек. Я никогда не видела так много людей в одном месте. И они сердятся.

Ройзельман ласково погладил ее по голове:

– Не надо бояться, Надин. Все они хорошие люди. Они скоро перестанут сердиться и полюбят тебя. Они тебя увидели, и пока этого достаточно. Теперь ты можешь идти с Ойгеном, он угостит тебя мороженым.

– Я люблю мороженое. – Уходя с ассистентом Ройзельмана, девочка уже улыбалась.

Запись, которую затем продемонстрировали техники, забыть невозможно. Она до сих пор у меня перед глазами. На лицах присутствующих был ужас. И в то же время – надежда.

Да, запись дарила надежду на спасение человечества. Но какой ценой?

Надин – и это демонстрировалось во всех отвратительных подробностях – появилась на свет не из женского лона. Она «созрела» в некоем аппарате, надетом на руку немолодой женщины с усталым лицом и потухшими глазами. Конструкция охватывала руку от плеча до кисти, так что приходилось возить ее за собой на специальной штанге, снабженной внизу тележкой. Запись – и это подтвердили многочисленные экспертизы – была подлинной. Совет Безопасности посмотрел ее в частично ускоренной версии, но это не имело никакого значения. Значение имело лишь содержание.

– Процесс экстракорпорального вынашивания в аппарате АР занимает всего сорок дней, – с нескрываемым торжеством рассказывал мой бывший однокашник. – Мы сумели ускорить созревание плода без вреда для его качества. – Это звучало как реклама производства, скажем, пива, но ужас был в другом. – Единственный недостаток этого метода – эмбрион развивается с использованием тканей материнского организма.

– То есть? Что вы хотите сказать? – растерянно спросил представитель Бельгии среди общего подавленного молчания.

– Увы, чтобы выносить ребенка, матери приходится пожертвовать конечностью. Рукой или ногой, безразлично. Но, как вы понимаете, в сложившихся условиях это не такая уж высокая цена. Не чрезмерная, во всяком случае.

Крики, вопли, общее возмущение – заседание высокопоставленных политиков превратилось в настоящий базар. Скандал вышел оглушительный. Ройзельман тут же оказался под домашний арестом…

…чтобы с триумфом выйти на свободу меньше чем через неделю.

Человечество сдалось моментально, банально опустив руки перед неизбежностью (истинной или кажущейся, не имело уже никакого значения). Или, так даже точнее, подняло их. С этого момента Ройзельман и Корпорация стали диктовать миру свои условия, превратившись, по сути, в надправительственную структуру. Им теперь подчинялось (и подчиняется) все.

На всех континентах (за исключением Антарктиды) были открыты несколько мощных заводов (невероятно, невообразимо, неправдоподобно быстро, словно им помогали какие-то волшебные силы). Корпорация немедленно создала – вернее, легализовала – свою частную армию, в считаные дни увеличив ее численность за счет частных военных компаний, «диких гусей»[14], отставников, решивших вернуться в строй, и прочих «добровольцев» (размеры «добровольческого» жалованья сохраняются в строжайшей тайне).

Расходы? Да ладно! Фишер и Ройзельман могли себе позволить любые (в буквальном смысле) расходы: деньги потекли к ним мощнейшим потоком, в котором правительственные субсидии смешивались с многочисленными частными «пожертвованиями».

Скорость изменения мира поражала. За считаные недели и ООН, и правительства отдельных государств стали не более чем функциональными подразделениями Корпорации. Неофициально, разумеется, но от того, что зритель «не видит» кукловода, марионетки не перестают быть марионетками.

Власть Корпорации была такой, что не снилась ни одному диктатору. Против диктатора можно восстать. Но как восстать против того, кто тебя… спасает? Да, спасает, спорить с этим не стал бы никто. Кроме меня, наверное. Быть может, есть где-то люди, которые так же, как и я, считают происходящее чудовищно недопустимым, но я их не знаю. Я – белая ворона. А удел белой вороны – быть общим объектом для битья.

Смахнув с лобового стекла снег, я запустил двигатель, но выезжать со стоянки не спешил. Двигаться не хотелось. Достав термос с кофе, я налил себе кружечку. Термос готовил Герман, который жил теперь в моем доме. Их бывшие с Верой апартаменты остались целиком в распоряжении моей дочери. И попробовал бы он возражать! За спиной Веры теперь стояла сама Корпорация, готовая всем своим могуществом защищать участниц программы «Дети-R».

Моя дочь перенесла потерю будущего ребенка настолько тяжело, что, по-моему, слегка повредилась рассудком (честно сказать, она никогда не была семи пядей во лбу; невероятно талантлива – бесспорно, но не зря говорят, что «у балетных ум в ногах») и так, похоже, и не пришла в себя. И едва стартовала эта чудовищная Программа, Вера тут же ринулась в нее очертя голову, не сказав даже ни слова Герману.

Вообще-то Программа – удовольствие не только сомнительное, но и недешевое. Впрочем, для тех, кому это не по карману, государство предоставляет разнообразные субсидии (хотя бы на первый взнос), а Корпорация с любезной улыбкой предлагает не менее разнообразные кредитные варианты «на самых льготных» условиях (в переводе на язык цифр это означает практически пожизненную финансовую кабалу). Но мы – люди обеспеченные, так что для Веры финансовый вопрос проблемой не являлся.

Герман, узнав о решении жены, впал в ярость. Но…

После потери ребенка Вера словно переродилась: всегда робкая, нерешительная, практически безвольная и феноменально послушная, теперь она стояла на своем тверже Жанны д’Арк. Попытки же Германа ее переубедить (довольно скандальные, надо сказать попытки, с криками и оскорблениями, ладно хоть без рукоприкладства) завершились его – ни больше ни меньше – арестом. Оказалось, что, согласно скоропалительным поправкам в законодательство, любая попытка препятствовать Исполнению Женщиной Своего Высочайшего Долга (именно так) считалась серьезным правонарушением. Показательный суд вынес решение моментально: Германа обязывали не только содержать Веру и ее ребенка, но и оплачивать протезирование (тоже, кстати, недешевое удовольствие – киберпротезы Корпорации). Впрочем, от последнего пункта его внезапно «избавила» сама Вера. Вступив в жуткую организацию WDC («Женщины, преданные Долгу») и став «лицом» рекламной кампании «Дети-R», она получила новейший киберпротез абсолютно бесплатно. Но все прочие издержки ложились исключительно на Германа, с угрозой немалого срока в случае попытки уклонения от «Долга Мужчины».

Жить с Верой Герман больше не мог (я хорошо его понимал, общение с ней и для меня стало почти невыносимым), и я, сочувствуя его потерянности, предоставил несчастному «стол и дом». Ну, не то чтобы «стол» (его балеты по-прежнему ставились, принося какие-то роялти, большая часть которых уходила на содержание Веры, но все-таки), но «дом» точно. Герман махнул на себя рукой, жаловался, что не в состоянии больше ничего создать, начал опускаться и даже, по-моему, регулярно прикладывался к бутылке. Даже бриться перестал. Потерянный человек без каких бы то ни было надежд на будущее.

Зато он варил мне кофе и немного помогал по дому. Впрочем, я его особо не донимал, понимая чудовищность его катастрофы. Дело не только в утраченной любви – сломалась вся жизнь Германа. Он ведь привык все в жизни держать под контролем, именно поэтому был для Веры такой надежной опорой. А потом явилась комета… Пусть пока поживет, думал я, а там видно будет. Может, успокоится, может, даже смирится с новой Верой, может, даже найдет в себе силы вернуться к ней…

Допив кофе, я все-таки двинулся со стоянки, хотя домой ехать не хотелось совершенно. Должно быть, именно так чувствуют себя жертвы изнасилования. Хочешь убежать, но бежать некуда, потому что уже поздно, все уже случилось, от себя не убежишь. Ты уже раздавлен.

Раздавлен.

Сегодня на меня обрушился, кажется, весь мир. Мои доводы (наука должна быть прежде всего нравственной, разве нет?) грубейшим, оскорбительнейшим образом высмеяли и растерли в пыль, в порошок. Ну как же! Речь ведь идет о выживании человечества, время ли говорить о нравственности? Даже неприлично как-то, уважаемый профессор Кмоторович! И разве вы не понимаете, что женщина в программе «Дети-R» – героиня? И получает она в итоге куда больше, чем теряет: о всемерном соблюдении и строжайшей защите ее прав рука об руку заботятся государство и Корпорация, а взамен утраченной конечности можно приобрести (или взять в кредит – «на самых льготных», разумеется, условиях) прекрасные кибернетические протезы корпорации Фишера. Они ни на вид, ни функционально не отличаются от живой руки. Или ноги – пожалуйста. Реклама этих чертовых киберпротезов торчала теперь на каждом шагу. Одна такая гигантская нога (очень, кстати, красивая) венчала башню торгового центра (того самого, где потеряла ребенка Ника). И башню, и ногу над ней было видно практически отовсюду. Ночью нога «одевалась» светящейся неоновой сеточкой, точно чудовищным чулком.

Сейчас нога торчала прямо надо мной. К дому можно было проехать гораздо короче, чем мимо «Биг Сити» и набережной, но как раз быстрее-то мне было и не надо. Мне бы куда-нибудь подальше от людей.

Набережная – самое то, тут никого сейчас не встретишь. И погода не располагающая, да и вообще люди стали гулять гораздо меньше. Стали угрюмыми, словно затравленными, не люди, а тени какие-то. Раньше по первому снегу со счастливыми лицами бродили многочисленные влюбленные парочки, а детвора с визгом и пыхтением пыталась скатать из тонкого белого слоя хоть маленьких снеговичков.

Совсем недавно, да.

Теперь детей категорически не выпускают гулять без присмотра. За ними началась настоящая охота, ведь кое-кто (и таких немало) предпочитает иметь пусть чужого, но «натурального», не «высиженного в железке» ребенка. Да и терять руки-ноги готовы далеко не все женщины. На мужчинах, кстати, аппарат Ройзельмана не работает. Полагаю, исключительно по прихоти его инфернального творца, ткани-то у обоих полов совершенно идентичны.

Впрочем, устройство аппарата АР – бережно хранимая тайна за семью печатями. В каждом даже встроен самоликвидатор – на случай несанкционированных попыток демонтажа. Да и полицейские силы Корпорации не дремлют: уже несколько десятков попыток краж и силовых захватов АР закончились для неудачливых похитителей скамьей подсудимых. А это нынче и вовсе чревато: по всему миру возобновлена смертная казнь, которую готовы применять при каждом удобном и неудобном случае. Но, разумеется, только к мужчинам (в новых законах это оговорено особо), чьи органы после казни считаются донорскими и поступают в распоряжение Корпорации.

Впрочем, женщинам-преступницам не легче: им аппараты Ройзельмана надевают принудительно, причем без каких бы то ни было льгот впоследствии (впрочем, многие не выживают).

Но при всей суровости нынешней пенитенциарной системы преступность отнюдь не пошла на убыль, напротив. Разве что изменилась ее структура, а преступники стали более изощренными. И – более жестокими.

Вообще, если попытаться определить главную черту этих наших новых времен, то это, без всякого сомнения, страх. Он буквально разлит в воздухе, которым мы дышим. Мы вдыхаем страх с каждым глотком воздуха, мы пропитаны им уже насквозь.

Разумеется, страх присутствовал в человеческой жизни всегда, это наш извечный спутник: страх заболеть или потерять работу, страх за родных и близких, далее до бесконечности. Но всегда существовала система «противовесов»: можно было надеяться на лучшее (и оно, как это ни странно, случалось), рассчитывать на помощь, сочувствие и участие. Сейчас же никакой надежды не осталось. Вопреки известной пословице, она умерла первой. Мне кажется, что последней живой «надеждой» была та девочка – Надин. Надежда, если по-русски.

Меня никогда не тянуло к конспирологии, но стремительность всепланетного переворота поистине ужасала. Словно они, Фишер с Ройзельманом, предполагали такой вариант развития событий и были к нему готовы. Но как? Сам дьявол им, что ли, свечку держал? Впрочем… что мы знаем о кометах? Какое-нибудь закрытое секретное исследование (не удивлюсь, если историческое, мало ли что можно найти в древних летописях)… Невозможно? Нет, скорее маловероятно. Но и маловероятные вещи, как мы знаем, случаются.

Я раскурил трубку, подаренную когда-то Германом (как давно это было, с ума сойти можно). Скудность автомобильного трафика (люди не только гулять стали реже, они вообще старались без надобности на улицах не появляться) позволяла ехать с практически любой скоростью – хоть со скоростью умирающей черепахи, как я сейчас. Вот за автомобильным окном проплыла ратуша, за ней темная громада кафедрального собора. Витражные окна были разбиты, а на дверях кто-то крупно выписал слова Ницше о том, что Бог умер, и размашисто добавил снизу дату. Возле собора горела мертвенно-голубым неоном очередная рекламная рука, на этот раз почему-то с зажатым в кулаке факелом. Притормозив на светофоре, я тупо пялился на эту руку, соображая, какой смысл создатели придавали факелу.

Почти под самым светофором сидел мужчина. Не на лавочке, прямо на тротуаре. И поза его была какая-то не такая, неестественная. Пьян? Болен? Ранен? Или даже умирает?

Вздохнув (зачем мне это нужно?), я вылез, поднял его с тротуара и дотащил до машины. Только усаживая пострадавшего на пассажирское сиденье, я его узнал. В некотором смысле он был мне известен очень хорошо, хотя, разумеется, друзьями мы не были. Как, впрочем, и врагами. Идейными противниками, это будет точнее всего.

Избитый, в драной, изгвазданной, когда-то белой рубашке, возле меня сидел мой тезка – епископ нашего города и, насколько помню, духовник моего Феликса.

Раньше, в старые добрые (докометные!) времена я не раз с ним спорил. И даже какое-то время (после смерти жены) ненавидел, словно это он и его Бог были виновны в ее смерти. Потом разум мой вернулся в русло спокойной отрешенности, но полемика наша стала еще жарче, словно была отдушиной, через которую выплескивалась прежняя ненависть. А теперь он, грязный, окровавленный, с разбитыми губами – в моей машине. В этом было что-то неправильное, но я не мог понять, что именно.

Лишь сев за руль, я спросил, что случилось. Отец Александр ответил с трудом, едва шевеля разбитыми губами:

– Пришло мое время следовать за моим Учителем. Люди решили, что Бог виноват в произошедшем с ними и поспешили расправиться с Его слугой. Странно, почему они меня не убили.

– Глупо обвинять того, кого нет, – заметил я. – В бардачке аптечка, вам она понадобится.

Он благодарно кивнул.

– Куда вас отвезти? – спросил я.

– Куда вам угодно, – ответил он, пытаясь оттереть засыхающую кровь.

– То есть? – Ну да, я удивился. А кто бы не удивился на моем месте?

– В прямом. – Отец Александр попытался улыбнуться и поморщился от боли. – Мне отказали в квартире еще два месяца назад – у моей квартирной хозяйки дочь носила двойню.

Я кивнул: женщины, которые в день явления кометы носили больше одного ребенка, как правило, не выжили.

– И где же вы все это время жили?

– В сторожке при храме, – ответил он. – А теперь и ее разгромили, а храм закрыли.

Какое-то время мы ехали молча.

– Как вы себя чувствуете? – спросил наконец я. – Потерпите немного, скоро приедем. Дома я вас осмотрю и перевяжу.

– Дома? – удивился он.

– Да. Поживете у меня, пока… – Я так и не придумал, что именно «пока», и махнул рукой.

– Спасибо, – сказал он. – Не ожидал.

– Думали, что все атеисты – звери? – усмехнулся я.

– Нет, – ответил он. – Не ожидал именно от вас. В вашем атеизме много личной обиды на Бога.

Я хотел было возразить ему, но не стал. Может, в чем-то он и прав, хотя в Бога я никогда не верил. Все это утешительная философия для бедных. Но дискутировать на религиозные темы с человеком, который и так едва жив, согласитесь, не слишком своевременно.

– Так как вы себя все-таки чувствуете? – переспросил я.

– Голова болит, подташнивает, видимо, небольшое сотрясение. Еще болит бок и трудно дышать – думаю, мне сломали одно-два ребра. А так – ничего.

Я вздохнул и срезал путь, чтобы доехать быстрее.

07.12.2042. Город.

ЖК «Европа». Жанна

Проснулась я от страха. В последнее время мне страшно всегда, когда рядом нет Валентина. Что бы там ни твердили пропагандисты Долга Женщины, совсем не легко смириться с тем, что у тебя не будет руки или ноги. Да, врачи в Центре репродукции Ройзельмана уверяют, что киберпротезы обладают всеми свойствами живого органа, дают абсолютно такую же отдачу, как и природная конечность (то есть, говоря по-простому, я не замечу разницы между собственной рукой и протезом). Но я в это не верю. Совсем.

И потому мне страшно. Хотя именно страх подтолкнул меня к столь решительным шагам, но, когда я их сделала, он опять вернулся. Похоже, страх – вечный мой спутник. Он сам выбирает себе «причины» и, стоит их устранить, тут же находит новые. И мне кажется, что так дело обстоит не только со мной. Страх неистребим. Он сопровождает жизнь любого человека. А уж в наши-то времена…

Почему же я решилась на Программу? Потому что для меня это был единственный шанс зажить нормальной жизнью и обеспечить все возможное для Петра. Ну да, жизнь калеки трудно назвать нормальной, но зато теперь у меня есть не только Петр, но и Валентин. Я таки добилась своего, выпросила у судьбы счастливый билет. Цена его высока, но в жизни за все приходится платить. Валентин меня любит (или думает, что любит, это не суть важно). Он со мной, и я сделаю все, чтобы он продолжал верить в свою любовь ко мне, чтобы оставался рядом столько, сколько понадобится. Сколько? Я сама не знаю. И это – одна из причин моего страха.

А сама-то я что? Люблю ли я Валентина? Если бы я была честной, наверное, ответила бы отрицательно. Но я лгу с честными глазами, в том числе – в первую очередь даже – лгу сама себе, и уверяю себя, что я его люблю. С ним хорошо и надежно, он такой трогательно-нежный, и мне действительно хочется, чтобы ему было хорошо со мной. Возможно, это не любовь в том смысле, о котором пишут в книгах, но тогда получается, что на другую любовь я просто не способна. Слишком много у меня тяжелого прошлого, слишком много жизненного опыта. Помоечная кошка никогда не станет милой ласковой домашней киской, но вполне может притвориться такой, если увидит, что это обеспечит ей покой и сытную пищу. Ей и ее детенышу. Правда, рано или поздно в ней обязательно проснется дикий, озлобленный зверь. И я не знаю, как сделать так, чтобы этот зверь спал как можно дольше.

Ладно, с Валентином все пока более-менее понятно. Кроме него у меня есть о ком переживать – у меня есть Петр и те двое, которые растут в недрах моих АР. Они часть меня и зависят от меня, и, что самое смешное, они – моя страховка. Потому что дети – самая большая ценность в этом дивном новом мире. Без преувеличения, в самом буквальном смысле.

Проснувшись, я увидела, что Валентина рядом нет, и разбудивший меня страх разросся до ужаса. Так бывает, успокаивала я себя, тихо, тихо, все дело во временной физической ограниченности. Ограниченности! Мягко сказано. С аппаратами я практически беспомощна: еле-еле передвигаюсь по квартире, волоча за собой специальную тележку-транспортер, пугающе похожую на кронштейн капельницы (нынешние – легкие, небольшие, но древние железные треноги еще сохранились в больницах для бедных), всаженный в робота-пылесоса. Впрочем, с подвешенными ко мне громоздкими конструкциями я худо-бедно справляюсь, а вот с безотчетным страхом справиться куда труднее.

Я набрала номер Эдит (эту жутковатую женщину из Корпорации я называю своей покровительницей, и она действительно немало для меня делает, хотя, разумеется, не из сочувствия, а по своим, неизвестным мне надобностям), но та лишь прошипела – не сейчас, мол – и сбросила звонок. Значит, перезвонит позже. И тогда уже я, как мы договаривались, сброшу звонок, уединюсь, скажем, в туалете, откуда можно поговорить обстоятельно. Советы Эдит всегда оказываются для меня полезны. Помогают справиться с разными сложностями. Ее же интересует семья Кмоторовичей, причем в этом интересе нет ни капли дружелюбия. Еще бы! Александр Кмоторович – заклятый враг Корпорации, и Эдит полагает, что он способен изрядно навредить. Сама-то я ничего в этом не понимаю, но раз Эдит мне помогает, отчего же и мне не помочь ей?

И пусть иногда она меня удивляет и даже пугает. Не мне ее судить. Я почти ничего не знаю о ней, а то, что знаю, меня несколько шокирует. Во время одной из наших встреч, слишком много выпив, она в припадке пьяной откровенности рассказала, что в детстве спала со своим отчимом. Нет-нет, он вовсе ее не соблазнял, тем более не насиловал. Она сказала, что сама соблазнила его, чтобы отомстить матери – то ли та не купила ей какое-то сногсшибательное платье, то ли не пустила на какую-то вечеринку. И Эдит решила, что соблазнить отчима – это прекрасная месть. И знаете, когда она об этом рассказывала, она не огорчалась, не стыдилась. Ей это нравилось, она ничуть не сомневалась, что поступает правильно.

И еще Эдит со смехом рассказывала, что у нее была замечательная собака по кличке Мо, которая терпеть не могла нищих, хромых, вообще инвалидов. Она буквально набрасывалась на них. Эдит сказала, что эта собака научила ее правильному отношению к людям. Уродам, больным, слабым не надо сочувствовать, это ненужный балласт, они мешают нормальным людям. Они вообще не нужны. Я не стала ей возражать, только внутренне поежилась и незаметно перевела разговор на другую тему.

Странно, но эта не очень-то приятная женщина сыграла большую роль в моей жизни. Именно с ее помощью я заполучила себе мужа. Именно она порекомендовала меня (домработницу, не подумайте дурного!) Валентину. Дальше – дело техники. Измученный постоянными скандалами, Валентин быстро попался на мои нехитрые чары – совсем несложно ведь изобразить «тихую послушную овечку».

Нечестно? Ну-ну. Вам, с вашей высокомерной «моралью» никогда не понять тех, кто может рассчитывать только на себя. А у меня, между прочим, еще и сын растет. Ради него я не то что овечкой прикинусь, ради него я все сделаю. В общем, никогда не говорите помоечной кошке о честности: она вас не поймет и не оценит вашу, черт бы ее побрал, порядочность.

Валентин вернулся минут через десять, и я сразу же, хотя и довольно неловко, потянулась к нему, всем телом выражая одновременно испуг от его отсутствия и радость от его возвращения. Мое движение было неуклюжим из-за АР, но это и к лучшему. Мужчинам необходимо чувствовать, что женщина нуждается в их заботе, а для того, чтобы вызвать это чувство, нет ничего лучше позы беспомощности и уязвимости. А сейчас я выгляжу прямо-таки образцом беспомощности и уязвимости. Этакий несчастный, голодный, выброшенный на улицу котенок. Вы будете жалеть его, умиляться, сочувствовать – до тех пор, пока он не пронесет мимо вас крысу размером с него самого.

Валентин бережно помог мне лечь, обнимая и стараясь успокоить. Как ни странно, я действительно успокоилась. Не столько из-за его заботливой ласки, сколько просто от его присутствия рядом. Должно быть, в глубине души я до сих пор никак не осознаю, что он – мой, что он никуда не денется. Я гладила его свободной рукой, и он стал гладить и целовать меня, сперва нежно, затем – со страстью. Это, знаете ли, довольно странно – заниматься сексом, будучи прикованной к аппаратам, пожирающим твою плоть (именно этим АР и занимались, перерабатывая ткани материнского тела в тело будущего ребенка), но, в общем, ничего особенного. Если абстрагироваться. Конечно, Валентина нельзя назвать суперлюбовником, но все же он в этом отношении вполне на уровне. С ним бывает вполне хорошо. Не так, чтобы в исступлении взмывать в небеса и там парить, расталкивая звезды и все такое. Нет, никаких особых восторгов. Просто тепло и приятно. Комфортабельно хорошо, я бы сказала. И еще. Аппараты аппаратами, но в постели Валентин выкладывался полностью, словно стараясь что-то кому-то доказать – то ли мне, то ли себе самому. Мне-то плевать на такие «доказательства», тем более сейчас, но нельзя не радоваться, что после каждого нашего соития Валентин становится спокойнее и выглядит счастливым.

Больше всего я боялась, что моя покровительница позвонит в разгар нашей возни, но обошлось. Когда все закончилось, Валентин помог мне переложить АР на тележку (да-да, тот самый «робот-пылесос», приделанный к кронштейну капельницы), чтобы я могла добраться наконец до ванной. Там опять-таки с его помощью я опустилась в душистую воду. Мастера из центра Ройзельмана предусмотрели специальные приспособления для АР, заботясь, впрочем, не столько о самих АР (аппараты герметичны, в воду с ними можно погружаться безбоязненно), сколько о женщинах с сильно развитым чувством ответственности – таких, как я. Валентин предложил подождать, пока я приму ванну, чтобы помочь мне выбраться из нее, но я заметила, что он клюет носом, и отослала его обратно в спальню, заверив, что выберусь сама. Правда-правда, за два дня я освоилась с аппаратами вполне прилично и действительно была в состоянии это сделать.

Я просидела в ванне довольно долго и уже почти собралась вылезать, когда наконец позвонила моя покровительница:

– Что-то случилось?

– Нет, нет, все хорошо.

– А где благоверный? – К Валентину Эдит относилась без малейшего почтения.

– Потрахался и теперь спит без задних ног, – ответила я в тон ей. С каждым человеком нужно разговаривать по-разному. Эдит любит вот такой залихватски-циничный тон. – Мужчины и впрямь абсолютно примитивные создания.

– Так зачем же ты в таком случае звонила?

– Он проснулся раньше меня и ушел, а мне неожиданно стало очень страшно, – призналась я.

– Ничего, это нормально. Но постарайся быть спокойной. В конце концов, тебе-то нечего бояться – на твоей стороне закон. Все нынешние законы – на твоей стороне. Ну и я, если что, подтолкну куда надо.

– Да, конечно. Спасибо.

Выключив коммуникатор, я задумалась. Конечно, я Валентина беззастенчиво использую. Но ведь взамен я даю ему то, в чем он так остро нуждается – уверенность, покой, удовольствие. А скоро подарю и детей. Ведь он очень хочет детей. Я могу сделать его счастливым, да и мне рядом с ним… хорошо.

Ну и зачем тогда вообще нужна сумасшедшая любовь?

14.12.2042. Город.

Кафе «Лореляй». Макс

Работы у меня в последние месяцы изрядно прибавилось. Меня это не слишком беспокоит, мне, как я уже говорил, нравится выматывать себя до усталости. Другое дело, что стало больше работы специфической: предотвращение самоубийств, разрешение конфликтов и тому подобное. Чужая боль тоже боль, и у меня на душе уже не так спокойно и легко, как раньше. Меня мучит страх, что все это будет нарастать и нарастать, пока наконец не сорвется, как лавина. И я ничего не смогу сделать, не смогу никому помочь.

Еще и мать что-то совсем расклеилась. Правда, она крепится изо всех сил, делая вид, что все в порядке, но я-то чувствую, что все это только маска, а на самом деле ей очень плохо. К врачам мать обращаться категорически отказывается. И никакие уговоры не помогают. Не волоком же ее тащить в клинику?

Откровенно говоря, только теперь я начинаю понимать, что такое усталость неприятная. Я устал чисто психологически. Наверное, именно в таком состоянии люди начинают пить и вообще пускаются во все тяжкие. Но мне, разумеется, такое и в голову не приходит. В конце концов, теперь от меня зависит еще больше. И я до сих пор виню себя, что не был в городе в день «Д», когда моя помощь была просто необходима.

Сегодня у меня день посещения клиники. Ойген теперь большая шишка в Корпорации Ройзельмана и его днем с огнем не сыщешь. Занимается мной новенькая, молоденькая девушка, миловидная брюнетка, с которой у меня завязался небольшой романчик без особых обязательств. Теперь с этим стало еще проще. Кажется, институт семьи постепенно сходит с наезженных рельсов, медленно, как в рапиде, летя под откос. Неужели раньше он держался только на деторождении, а все разговоры о высоких чувствах – не более чем красивая обертка? Не знаю, но мне неприятно так думать.

Да, Ойгена теперь возле меня практически нет, но зато есть Феликс. Он стал настоящим фанатиком – целыми днями и чуть ли не ночами торчит у себя в лаборатории. Он, видите ли, задался целью сделать то, чего не смогли все ученые Земли, вместе взятые, – выяснить, в чем же причина постигшей нас катастрофы. И не щадит ни себя, ни тех, кто рядом, заражая своей одержимостью. О, я всегда говорил, что в этом petit monstre[17] живет невообразимое упрямство, разве что под внешней оболочкой застенчивости его не так легко разглядеть. За эти недели Феликс осунулся, еще больше отощал, но глаза его горят, а сам он стал как-то увереннее, жестче… взрослее, что ли?

Поэтому, выйдя из клиники после необходимых процедур у Терезы, как зовут моего ангела в белом халате, я двинулся к исследовательскому корпусу, на ходу вызывая своего друга. Мне пришлось минуты три уговаривать его оторваться от работы и сходить пообедать. Чтобы сэкономить время, он, хотя в его корпусе довольно неплохой буфет, брал с собой из дому бутерброды. Но я-то знал, чем можно соблазнить этого аскета – пивом с морским коктейлем, до которого (до коктейля, а не до пива) Феликс был очень падок.

Кстати, с деньгами у меня теперь не просто хорошо, а прекрасно: Корпорация Ройзельмана с какого-то перепугу повысила мои регулярные выплаты в два с половиной раза. При этом никаких прорывов в борьбе с моей болезнью (что-то я уже начинаю сомневаться в ее существовании) не было видно. В общем, странно, но мне как-то все равно. Впрочем, у Ройзельмана с его изобретением, о котором я, как и большинство обывателей, признаться, имел весьма смутное представление, дела шли как нельзя лучше, так что он мог это себе позволить. Еще бы, его Корпорация – этакий монстр, протянувший свои цепкие щупальца по всему миру, – стала по сути отдельным государством, со своей экономикой и промышленностью, со своей полицией и даже армией. Не знаю, насколько все это законно, но сил, способных противостоять этой экспансии, на горизонте как-то не наблюдалось. Не могу сказать, чтобы мне все это нравилось, но, с другой стороны, я не специалист – может, так оно и надо. И уж точно не в моих силах что-то изменить. Вот повкуснее угостить Феликса (может, от содержащегося в морском коктейле фосфора, якобы страшно полезного для мозга, у него какие-то новые идеи зародятся) – это я могу, это пожалуйста.

Феликсу, пока я его дожидался, позвонила желающая пообщаться Рита. Вот уж воистину, где густо, где пусто. Я почти уже решил самоустраниться, но Феликс заявил, что все, мол, в порядке: во‑первых, пора нам уже и познакомиться, во‑вторых, я ничуть не помешаю, поскольку мешать, собственно, нечему.

– Я, честно говоря, до сих пор не пойму, что нас связывает, – довольно угрюмо говорил он, пока мы шли к набережной. – Никаких таких вспышек, как в книжках пишут и в кино показывают. Но когда долго не видимся, я скучаю. И, кажется, она тоже.

– Возможно, это и есть любовь? – спросил я.

Феликс пожал плечами:

– Мне всегда казалось, что любовь – это что-то другое. Любовь – это когда сердце горит, а в разлуке тоскуешь так, что через полмира бежать готов. – Он вдруг остановился. – Постой, а ты что, никогда не влюблялся?

Я отрицательно покачал головой.

– Но у тебя же были девушки! – Феликс был явно изумлен. – Ты же встречался с кем-то, я помню.

– Ну, так я и сейчас встречаюсь. Понимаешь? Встречаюсь. И все. Сердце у меня не пылает, с ума в разлуке не схожу и от поцелуя, как пьяный, не шатаюсь.

– Странно…

Я пожал плечами:

– Должно быть, я не встретил еще ту, единственную.

Феликс приостановился, посмотрел на меня задумчивым взглядом, а потом кивнул:

– Вот, боюсь, и Рита у меня не та, единственная. Ну да ладно. – Он тряхнул головой (его характерный жест, в котором есть что-то лошадиное). – Да и не об этом сейчас надо думать. Тут в мире черт-те что творится, а мы про любовь. Любовь – не любовь, про другое думать надо.

– Вы что-то уже нарыли? – спросил было я, но в этот момент Феликс увидел Риту, и вопрос остался без ответа. Впрочем, мне кажется, что ответ все равно был бы отрицательным.

Рита мне понравилась: стройная, темноволосая, резковатая, но неуловимо грациозная в каждом движении. Многие сказали бы, что излишне худая, но это дело вкуса. И сногсшибательной красавицей ее назвать было нельзя – я таких не люблю, ходят, как памятник самим себе. Рита же была просто очень симпатичная девушка. Не модельная, а живая. Говорила она четко и не по-женски лаконично и жестко, и когда говорила, смотрела собеседнику прямо в глаза. Это мне тоже было по душе.

Взяв пиво и большую тарелку с морским коктейлем, мы приступили к трапезе. Незаметно разговор свернул на нынешние изыскания Феликса, и я опять повторил свой вопрос.

– Да ничего мы не нарыли, – убито признался он. – Ровным счетом ничего. Сначала проверили возможную биологическую составляющую: вирусы, грибки, бактерии. Искали даже гипотетические формы жизни вроде кремниевых, но ничего не нашли. Потом углубились на химический уровень – и опять ничего. В организмах женщин после пролета кометы ни одна молекула не поменялась. Ну, если не считать того, что ткани организма вообще-то ежесуточно обновляются. Но кроме этого – ничего. А главное, что ставит в тупик: почему это касается только Homo sapiens? Все другие гоминиды – генетически совпадающие с человеком на девяносто – девяносто семь процентов – чувствуют себя вполне прекрасно и успешно размножаются. Искали реликтовые излучения, да вообще любые, мало ли. Прошерстили весь список от потоков частиц до ультракоротких волн. Ничего, абсолютно ничего! – Он вздохнул. – Спокойствие царит в мире мезонов и глюонов, световые и прочие излучения не менялись с последнего дня творенья, и никаких посторонних сигналов, кроме тех, что генерируем мы сами, обнаружено не было.

– Похоже, вы действительно перерыли все гипотезы. Но тогда позволь спросить: над чем же ты сейчас работаешь?

– Пытаюсь определить, что именно вызывает у человека такую реакцию. Ну хотя бы гипотетически. В общем, я действую вслепую, методом тыка. Не самый, конечно, лучший способ. Уж больно много тыков надо делать. Вот я и тычу, потому так и занят. К тому же… Я ведь не могу на живых людях экспериментировать, приходится in vitro, на тканях. А это все осложняет. Никогда не знаешь, вдруг оно действует только на организм в целом. – Феликс немного помолчал и не слишком радостно добавил: – Я очень надеюсь на Алекса. У него бывают совершенно непостижимые прорывы. Он умеет копить материал и структурировать его. И еще умеет сопоставлять, казалось бы, несопоставимые вещи.

Рита слушала наш разговор молча, лишь изредка вставляя пару слов. В общем, вела себя совсем не так, как большинство моих знакомых девушек, что мне тоже импонировало. В конце концов Феликс спросил, как у нее дела.

– Дела, как обычно, плохо. – Она отнюдь не жаловалась, лишь спокойно, без какого бы то ни было надрыва констатировала факт. – В городе не то чтобы полный разгул преступности, но уже близко к этому. Текучки повседневной очень много, головы не поднять. Плюс шеф опять в своем репертуаре.

– И что на этот раз? – вздохнул Феликс. Видимо, он был хорошо осведомлен о взаимоотношениях Риты с ее шефом.

– Все то же! – Рита раздраженно хлопнула по столу. – Он опять уверен, что я фантазирую!

Я искоса посмотрел на Феликса. Судя по выражению его лица, фантазеркой Риту считал не только ее шеф.

– И в чем же заключаются твои, с его точки зрения, фантазии на этот раз? – не без скептицизма спросил он. М-да, как-то не тянет эта парочка на влюбленных голубков. Впрочем, это не мое дело.

Рита поджала губы:

– Если в двух словах… сейчас стремительно раскручивается новый вид преступности. Организованные группировки похищают молодых здоровых женщин для принудительного донорства. Женщине делают всякие инъекции – ну там гормоны, витамины, ты лучше меня знаешь. Потом надевают ей сразу четыре АР, а когда дети рождаются, просто убивают. Хотя после четырех аппаратов и так вероятность выжить почти нулевая. Дети, естественно, идут на продажу. Пока мы нашли только две жертвы, но похищений зафиксировано намного больше.

Феликса этот рассказ явно встревожил:

– Между прочим, ты тоже молодая здоровая женщина.

Рита отмахнулась:

– Я – полицейский и ношу оружие. Так вот, о фантазиях. Я думаю, да что там, я почти уверена, что эти преступные группировки связаны с Корпорацией. У нас накопилось множество фактов. Но, к сожалению, недостаточно, чтобы начать масштабное расследование. Да и Корпорация нынче – практически священная корова. Ну вот я и пытаюсь собрать побольше, как бы это сказать, побольше грязи, в общем.

– Ого, – невольно вырвалось у меня. – И вы не боитесь действовать в одиночку. Ведь это же очень опасно.

– Если мы ничего не будем делать, мы никогда не выведем их на чистую воду, – сурово отрезала она.

– Почему ты все-таки думаешь, что в этом замешана Корпорация? – настойчиво спросил Феликс.

– Я внимательно изучила все материалы, связанные и с обнаруженными жертвами, и с пропавшими женщинами. Все они, понимаете, все, таких совпадений не бывает, все проходили предварительное собеседование с социальными службами Корпорации или с ее волонтерами и решительно отказались от участия в Программе.

– И что из этого? – недоумевал Феликс.

– А то, что похищают только тех, кто отказывается! – Рита нетерпеливо махнула рукой. – Точнее, не совсем так, есть пара исключений, но они тоже из тех, кто рассчитывал участвовать в Программе. Смекаешь?

– Смекаю, – ответил Феликс. – А как тебе такое объяснение – всех потенциальных участниц Корпорация не похищает, а просто берет под опеку. Надеется убедить их вступить в Программу. Там ведь тоже не дураки сидят.

Рита аж взвилась:

– Под опеку? В смысле – под конвой? Точнее, за решетку? Они же пропадают! Знаешь, что…

– Не знаю, – честно ответил Феликс. – Я просто пытаюсь рассмотреть ситуацию со всех сторон. Почему твое начальство отказывается рассматривать твою версию?

– Потому, что «других дел полно», – привычно огрызнулась Рита.

– А может, потому, что этой сферой уже занимается корпоративная полиция? – предположил Феликс. – Должны же они хоть что-то делать, правильно?

– Ты что, на моего шефа работаешь? – с иронией спросила Рита. – Феликс, я не понимаю, на чьей ты вообще стороне?

– Конечно, на твоей, но…

Но Рите уже, что называется, вожжа попала под хвост:

– У тебя всегда все с оговорками! – воскликнула она. – Нет бы просто мне поверить! Ну или хотя бы не разваливать мою версию на корню!

– Лично я тебе верю, но…

– Мне осточертели твои ноканья! – Рита вскочила так резко, словно ее ужалили. – Тоже мне, близкий человек! Спасибо тебе, дорогой мой, за понимание и поддержку. – Она шутовски поклонилась.

– Но я… – начал было Феликс.

– Знаешь что? – Рита внезапно словно бы успокоилась. – Езжай-ка, дружочек, на ипподром, найди там кобылу и ей нокай. Понял?

Она развернулась на каблуках и ушла, толкнув стул так, что я едва успел его придержать. То-то бы грохоту было! В гневе своем девушка так похорошела, что я ей буквально залюбовался. Всегда любил бурные проявления чувств.

– Пламенная… – тихо сказал Феликс. – Она всегда такая. Горячая. Чуть что – вспыхивает как порох.

– Повезло тебе с ней, старик, – заметил я.

– Угу, повезло так повезло, – угрюмо буркнул он. – Как висельнику с веревкой – крепкая попалась, когда вешался, не порвалась.

Я ухмыльнулся:

– Вообще-то говоря, зря ты с ней так. Логика в ее умозаключениях есть. И еще вот что… Ты не задавался вопросом, откуда у «детокрадов» берутся аппараты, да еще и в товарных количествах? Ведь их производство – строжайшая тайна? Да и берегут эти штуки как зеницу ока. Очень строго учитывают и распределяют. И даже вроде бы самоуничтожители там встроены. Но похитители женщин как-то аппараты все-таки добывают. Ну и фармакопею необходимую – тоже. Мне кажется, что это очень существенный повод для размышлений.

– Я вообще о них имею слабое представление… – Феликс удивленно уставился на меня. – Стоп, а чего ж ты раньше этого не сказал? Рите это бы пригодилось…

Я пожал плечами:

– Да мне это только что в голову пришло.

– Ну… – Феликс был обескуражен. – Вот ведь незадача… Что называется, хорошая мысля приходит опосля.

Он взглянул на часы.

– Слушай, сегодня пятница, да?

– С утра была пятница, сейчас уж и не знаю, – попытался пошутить я.

Феликс, не принимая шутки, в обычной своей манере тряхнул головой:

– Тогда вот что, я сегодня в лабораторию возвращаться не буду. Устал, чувствую, что надо отвлечься. Ты на машине?

– Не-а, сегодня я безлошадный. – Я тоже помотал головой.

– Тогда как ты смотришь на то, чтобы пропустить еще по паре пива?

Я улыбнулся, Феликс явно выбит из своей научной колеи. Может, оно и к лучшему. Пусть чуть передохнет.

– Понимаю, братишка. Ну, по пиву, так по пиву, – согласился я.

– Настроение просто ни в дугу, – словно оправдываясь, сказал Феликс. – А потом на такси поедем, как баре.

Я согласно кивнул. В конце концов, такси теперь я себе мог позволить хоть каждый день. Да и не только такси. Деньги были не проблемой. Точнее, деньги просто были.

И это почему-то меня беспокоило.