Кунварра, Новый Южный Уэльс, 1975 год

Надев жемчужные серьги, Шаннон последний раз поправила цветок гибискуса, который приколола к волосам. Был конец сентября, и ночи становились теплее. Все окна были открыты, впуская в дома благоухающий воздух и стрекотание сверчков. Услышав, как хлопнула входная дверь, Шаннон решила, что это, должно быть, Керри.

— Где ты была? — раздраженно спросила она. — Уже пора идти. Знаешь ли, я не собираюсь тебя здесь дожидаться.

Из гостиной не донеслось ни звука, и Шаннон повернулась к зеркалу, чтобы в последний раз взглянуть на себя.

— Ты должна это сделать, — прошептала она отражению. Из зеркала пристально смотрела какая-то женщина, в которой можно было лишь с трудом узнать прежнюю Шаннон. Облако кораллового тюля было надето поверх позаимствованной нижней юбки, а выше красовался умело переделанный Мэтти узкий черный лиф, перехваченный поясом из муарового шелка. Пышные черные волосы были искусно уложены, а чуть-чуть подкрашенные брови и губы ярко выделялись на взволнованном лице.

Услышав, как стучат по полу каблуки Шаннон, Керри сделала вид, что целиком погружена в книгу.

— Керри, ты до сих пор не готова! Давай, поторопись. Я же сказала, ждать не собираюсь.

— Не нужно ждать, — пробормотала Керри. Но тут, взглянув на сестру, раскрыла рот от изумления. — Ты выглядишь просто потрясающе, — прошептала Керри, чувствуя острый приступ зависти.

— Ты в самом деле так считаешь?

— Да, считаю, — ответила та, вновь якобы погрузившись в состояние притворной меланхолии.

— Так ты идешь или нет? Какая муха тебя укусила?

— Я еще не решила, пойду или нет.

— Пошли, Керри. Хватит капризничать. Я постирала и погладила твое розовое платье, давай одевайся побыстрей. Папа уже давным-давно ушел, и я сказала Мэтти, что мы придем пораньше, чтобы помочь перед тем, как соберутся гости.

— Тебе-то хорошо, — вызывающим тоном начала Керри. — Ты ведь получила все, что хотела, правда? Новое платье, туфли, не знаю, что еще…

— Ох, перестань, — рассердилась Шаннон. — Это первое в моей жизни настоящее вечернее платье, и ты прекрасно знаешь, что, когда ты будешь в моем возрасте, настанет и твоя очередь.

— Ну, в общем, я не иду, и все тут.

— Ладно, делай как знаешь. Оставайся дома и дуйся.

Когда шаги Шаннон замерли в отдалении, Керри захлопнула книгу и стала поспешно собираться.

Кунварра ярко сияла огнями на фоне непроглядной тьмы, заливавшей окрестные холмы и равнины. Несколько «мерседесов» и даже «роллс-ройсов» уже приближались к главному зданию, чтобы высадить пассажиров у парадного входа. Шаннон знала, что сегодня вечером будет самое грандиозное торжество из всех, когда-либо проводившихся на фермах Нового Южного Уэльса. Дойдя до веранды, на которой были распахнуты все окна, Шаннон остановилась, глядя на гостиную, где сияла огнями хрустальная люстра. В этот вечер старая комната выглядела исключительно элегантно. Гости были очарованы — большинство из них редко встречалось с подобной роскошью. Кунварра сегодня распахнулась подобно сказочной сокровищнице, выставив напоказ серебро, кружева, позолоту, прекрасную мебель из вишневого дерева, роскошный персидский ковер. И в центре всего этого великолепия находилась Мэтти, из практичной жены скотовода превратившаяся в хозяйку прекрасного замка. На ней было эффектное расшитое бисером платье из голубого атласа и фамильное бриллиантовое колье, которое своим блеском соперничало с хрустальной люстрой. Мэтти и Боб встречали друзей, приехавших издалека — кое-кто добирался сюда почти за тысячу километров. Некоторые из женщин были разодеты так, как будто собрались в сиднейскую оперу — атласные платья подметали пол, оборки и жабо вздымались до самого подбородка. Многие надели длинные белые перчатки, а одна или две гостьи украсили себя диадемами. Изголодавшиеся по роскоши дамы устроили настоящую выставку украшений, которые, однако, смотрелись нелепо на их загорелых руках и шеях. Мужчины тоже были одеты весьма разношерстно — от скромных костюмов до фраков и белых галстуков.

Чувствуя себя элегантной, Шаннон прошла на террасу. Она не замедлила преподнести сюрприз Брендану, который был занят тем, что укладывал банки с пивом в бадью со льдом, стоявшую за стойкой бара.

— Папа, тебе нравится?

Он замер, увидев стоящую перед ним Шаннон. По мягкому выражению глаз и любезной улыбке она догадалась, что отец уже успел сделать несколько глотков, но это вряд ли могло повлиять на его оценку. Брендан был явно потрясен.

— Девочка, ты сейчас выглядишь, как твоя прекрасная мать. — Голос его задрожал от волнения. Это редкое упоминание Франсуазы застало Шаннон врасплох.

— Спасибо за платье и за все, папа.

— Сегодня вечером ты без малейших усилий приведешь молодых людей в смятение и разобьешь их сердца, — с горькой радостью сказал Брендан. Глядя на дочь, он чувствовал себя одновременно и молодым, и старым.

— Не говори ерунду, — смущенно прошептала Шаннон, хотя уже успела поймать пристальные взгляды молодых людей, начавших собираться около возведенной на лужайке площадки для танцев.

— Я буду следить за всеми, — пошутил Брендан, но Шаннон испытывала неприятную уверенность, что он говорит серьезно.

Оркестр, который в полном составе прибыл из Канберры, настраивал инструменты, и пары уже потянулись из дома наружу. Генри в компании Джейми, младшего сына Фремонтов, подошли к бару и остановились неподалеку от Шаннон. От удивления они не могли найти слов, но их взгляды говорили сами за себя.

— Ну, что я тебе говорил? У тебя уже нашлись поклонники, — сказал Брендан, передавая им стаканы, до краев наполненные пивом.

Шаннон прошлась вдоль бара, делая вид, будто поправляет стаканы. Время от времени она смотрела через открытое окно на толпу гостей в гостиной, надеясь увидеть Зана, но заметила только Чарли с Мэтти и Бобом. Она ревниво оглядела красивых сестер-блондинок Хилари и Хитер Макнейб с соседней фермы Сирлеон. Благодаря изысканным манерам и красивым платьям они автоматически становились соперницами Шаннон. Однако она постаралась сделать вид, что не обращает на них внимания. К удивлению Шаннон, они, кажется, тоже принялись ее рассматривать, но тут вошел Зан, и взгляды сестер устремились на него. Лицо Шаннон озарилось улыбкой, когда Зан направился прямо к ней, даже не останавливаясь, чтобы с кем-то поговорить. Заиграла музыка.

— Добрый вечер, сэр, — сказал Зан, поклонившись Брендану. — Я хочу пригласить вашу дочь на первый танец, если вы не против.

— Боюсь, что это привилегия отца. Пойдем, Шаннон, — ответил тот и подал ей руку.

Брендан со своими примитивными понятиями о гордости одним махом разрушил все ее надежды! Когда он вел Шаннон за собой на площадку, уже полную танцующих, вечер померк в ее глазах. Девушка считала, что теперь никогда не сможет забыть удивленный взгляд Зана и неуклюжее поведение ее отца.

Двигаясь как кукла, Шаннон танцевала фокстрот. Вся ее радость померкла. Брендан кружил ее в танце, гордо улыбаясь, а Шаннон с трудом смогла выдавить из себя вежливое «здравствуйте» приветствовавшим ее танцорам. Через плечо Брендана она видела, как Зан ведет на площадку Хитер Макнейб, одетую в открытое черное платье, наверняка купленное в самом первоклассном магазине Сиднея. Брендан не отпускал дочь до следующего танца, и на этот раз она увидела, как Зан танцует с Хилари — почти такой же красивой, как ее сестра. Один из подсобных рабочих увел Брендана, и с этого момента Шаннон переходила от одного партнера к другому, уже не запоминая, с кем только что танцевала.

— Ты сегодня царица бала, — гордо сказал Боб, когда они станцевали рил.

В его устах это прозвучало комплиментом, и, если бы не инцидент между ее отцом и Заном, Шаннон чувствовала бы себя на седьмом небе. Но как раз тогда, когда она уже собралась уходить, почувствовала, что кто-то дотронулся до плеча.

— Могу я пригласить вас на следующий танец?

— Зан… Ну конечно, — ответила она, сразу почувствовав себя счастливой.

Когда Зан пригласил ее, Шаннон показалось, что рухнула стена, которую возвел вокруг нее отец. Зан так прижал ее к себе, что оторвать от него Шаннон теперь можно было только силой.

— Сегодня каждая минута казалась мне часом, — прошептал ей на ухо Зан. Среди толпы они были в полной безопасности: кругом слышались смех и музыка. По сравнению с грубыми работниками Зан скользил по полу так легко, что у Шаннон закружилась голова. Когда музыка кончилась, он по-прежнему держал ее в объятиях.

Шаннон быстро огляделась в поисках Керри. Брендан сидел в баре, наливая всем двойные порции и не забывая при этом о себе. Он уже сейчас был хорош, а к тому времени, когда в полночь будут резать торт, окажется пьян как сапожник. Послышался его разухабистый смех, и Шаннон с отвращением отвернулась. Ее больше не волновало, что отец может увидеть, как она танцует с Заном.

— Я чуть не умерла этим вечером, — прошептала Шаннон.

Зан по опыту знал, что за бурным весельем Брендана кроется глубокая печаль. Пабы в Ирландии переполнены такими же разочаровавшимися людьми, как Брендан, и их угрюмые лица так же удивительно красивы, как и его лицо. Кажется, что их неподражаемое очарование — это компенсация той горечи, которую жизнь заставляет их испить до дна. Все до одного поэты и мечтатели, они срывают свою злобу, порожденную нищетой и несправедливостью, на ближнем. Зан помнил, как подобные лица мелькали за залитыми дождем стеклами «бентли», когда он проезжал к замку через деревню Килгарин.

Когда поезд отошел от станции Уишбон, Шаннон все еще стояла в сторонке, дожидаясь, пока пройдут остальные пассажиры. Затем, подняв свой новый красивый чемодан, она пошла вперед по пыльной платформе. Сияло солнце, от полуденной жары платье из плиссированного батиста, надетое всего за несколько минут до прибытия поезда, уже прилипло к спине. Новые туфли громко стучали по пустой платформе. Шаннон направилась к одинокой фигуре, ожидающей ее в тени вокзала. Даже на расстоянии она узнала своего отца — шляпа, как обычно, надвинута на глаза, большие пальцы рук заткнуты за пояс. Пожалуй, он не был уверен, что это действительно его дочь, во взгляде и улыбке чувствовалась нерешительность. Всю дорогу домой Шаннон горела детским желанием показать всем, включая Брендана, как высоко она поднялась, но, несмотря на ее сиднейский лоск, сердце тревожно билось. Она не ожидала, что ее так сильно тронет встреча с отцом. Оставалось еще несколько метров, когда самообладанию Шаннон пришел конец — бросив на землю чемодан, она побежала навстречу Брендану, широко раскинув руки.

— Папа!

Улыбаясь, Брендан обнял ее. Смеясь и плача одновременно, Шаннон прижалась к нему, вновь чувствуя себя в безопасности в отцовских объятиях. Все их старые ссоры были забыты. Закрыв глаза от счастья, Брендан крепко прижимал к себе дочь.

— Знаешь, я сначала не был уверен, что это ты, — хрипло засмеявшись, сказал он, когда они двинулись вперед. — Погоди минутку — дай-ка я для уверенности взгляну на тебя еще раз, — добавил Брендан, отступая назад и оценивающе глядя на нее.

— А за кого же ты меня принял? — со смехом спросила Шаннон.

— Ну, ну. Прекрасно выглядишь, Шаннон. Я слышал, ты теперь общаешься с лордами и леди, — поддразнил он, поднимая чемодан. — Как я понимаю, мы стали для тебя недостаточно хороши.

— Ох, папа, ты же знаешь, что это неправда. — В его голубых глазах светились гордость за дочь и любовь к ней — то, чего Брендан не мог выразить.

— Так хорошо снова тебя видеть, папа. — Шаннон взяла отца под руку. — Я скучала по тебе.

— И я — по тебе, Шаннон, — ответил он с убеждением, что у них снова все в порядке.

Ухмыляясь, Брендан наблюдал, как люди оборачиваются и смотрят на него и Шаннон. Никто не мог себе представить, что дочерна загорелый гуртовщик и эта красивая девушка — отец и дочь.

— А Керри не смогла приехать? — спросила Шаннон, усаживаясь рядом с Бренданом на переднее сиденье «лендровера».

— Ты же знаешь, какая она. Не может пропустить ни одного соревнования. Но когда приедем, она уже будет дома.

Шаннон была рада тому, что Керри не приехала, опасаясь реакции сестры на свой отъезд в Англию. Приняв предложение Джонкуил, она сразу отправила Керри ликующее письмо, добавив, что собирается приехать домой погостить. Шаннон понимала, что Керри была огорчена, узнав, какое расстояние теперь будет их разделять.

Сидя в машине, Шаннон рассматривала разворачивавшийся перед ней бесконечный пейзаж. Эта ничего не прощающая бурая земля под голубым куполом неба, с пасущимися на ней стадами, после сиднейской суеты казалась блеклой и необитаемой. Горячий ветер пронизывал дребезжащую кабину, покрывал мелкой пылью красивую новую одежду Шаннон, и с каждой пройденной милей она чувствовала, как ее все дальше отбрасывает в прошлое. Видя лежащие на руле сильные руки Брендана, Шаннон вновь ощущала себя ребенком. Она понимала, что отец видит происшедшие в ней перемены, и знала, что они его беспокоят. Может быть, ей лучше было бы приехать домой в джинсах и майке, подумала Шаннон. Но тут же сказала себе, что не стоит вновь опускаться после того, как за полтора года она поднялась так высоко. Шаннон хотелось, чтобы все видели ее успех, все узнали, что в плавильном котле Сиднея она не растворилась в нищете и безвестности.

Они въехали в ворота Кунварры. Косые лучи солнца падали на выгоревшую за лето траву. Когда они проезжали мимо людей, осматривавших овец, Брендан сбавил ход, и Шаннон с нежностью заметила, что у него гордый вид отца, сопровождающего домой блудное дитя.

— Мало что изменилось, правда? — заметил Брендан, обводя взглядом знакомый пейзаж. — Несколько месяцев назад молния попала в тот большой старый эвкалипт, и мы его срубили. Боб расширил помещения для стрижки и пробурил новую скважину, ну, а в остальном все по-старому. Бак Джонс уехал, как и Нейл Пик. Вот, пожалуй, и все. Генри учится в школе в Мельбурне, но я полагаю, ты все это знаешь от Керри.

— Да, она мне пишет обо всех новостях.

— Из меня плохой писатель. Ты об этом знаешь. Но когда ты будешь в Англии, я постараюсь. Я вот что подумал — может быть, я как-нибудь смогу туда приехать? То есть если ты захочешь.

— Это будет просто замечательно, папа! — с искренним энтузиазмом воскликнула Шаннон. — Может быть, и Керри сможет приехать, и тогда мы втроем поедем в Ирландию.

— Что ж, это мысль, — сказал Брендан. Глаза его заблестели. — Неплохая мысль.

Но было очевидно, что все так и останется мечтой, да и Шаннон плохо себе представляла, как это можно осуществить. Для поездки в Ирландию нужны были не только деньги — нужно было горячее желание вернуться туда, откуда Брендан с радостью уехал много лет назад.

Шаннон нежно улыбнулась.

— Я буду приезжать домой, когда смогу, папа. Обязательно.

Брендан посмотрел на нее взглядом, полным печального недоверия, и сменил тему.

— Твоя сестра очень выросла. Ты ее не узнаешь.

Шаннон хотела спросить, какие у них сейчас отношения, но что-то ее удержало.

— Ну, вот наконец мы и дома, — сказал Брендан, затормозив машину в тени бунгало. Шаннон выскочила наружу, а отец забрал ее сумку с заднего сиденья.

— Блэки! — позвал Брендан проходившего мимо стригаля. — Ты ведь помнишь мою дочь Шаннон. Она только что приехала погостить из Сиднея.

— Привет, Блэки, — с улыбкой сказала Шаннон.

Последующая реакция вызвала у нее смущенный смех.

— Шаннон! Неужели это ты? Не могу поверить! — пробормотал Блэки, сдвигая на затылок шляпу. Написанное на его лице безграничное удивление заставило Шаннон почувствовать себя обманщицей. — Да она выглядит как принцесса или что-то в этом роде, — заметил Блэки Брендану, как будто Шаннон не было рядом.

— Ты видела его лицо? — со смешком сказал Брендан, когда они поднялись по лестнице в бунгало. — Не мог поверить своим глазам. Многие удивятся, когда тебя увидят. — Поставив на веранде чемодан, Брендан обнял дочь за плечи.

— Ну правда же, папа! Я не так уж сильно изменилась. Это только с виду.

— Я знаю. Но все равно горжусь тобой. Ты сумела кое-чего добиться. Чего я не смог, — добавил Брендан, и голос его дрогнул.

Воцарилось молчание, полное невысказанных чувств.

— Ну, девочка, как ты себя чувствуешь дома? — веселым голосом вновь заговорил Брендан. — Должно быть, ты привыкла к другому.

— В моей маленькой комнате в Паддингтоне нет ничего особенного, — сказала Шаннон, оглядывая жалкую гостиную, которая казалась даже меньше, чем она помнила. С тех пор, когда Шаннон убежала из Кунварры, она выбросила все это из головы — от протертых стульев до вытертых по краям ковров. Она благополучно забыла мелкую пыль, покрывавшую поцарапанный стол, тусклые занавески в цветочек, и теперь всячески пыталась скрыть свой страх перед угнетающим убожеством того, что когда-то было ее домом.

— Должно быть, Керри собрала. — Шаннон кивнула на увядший букет полевых цветов.

— Да. Не знаю, где она. Хотя должна вскоре вернуться. Давай отнесу твой чемодан в спальню.

Глядя на отца, Шаннон устыдилась мысли, которая только что овладела ею, — нужно сейчас же покинуть Кунварру. Дрожа, как от холодного ветра, она устремилась мыслями к красоте и роскоши, как растение тянется к солнцу.

— Между прочим, папа, пока я здесь, я должна сделать одну вещь — снять копию со свидетельства о рождении. Как только я вернусь в Сидней, то должна подать заявление о выдаче паспорта. Леди Фортескью собирается ускорить это дело, потому что у меня не так много времени.

Лицо Брендана потемнело.

— Свидетельство о рождении? Я не знаю, где оно.

— Да нет, конечно, знаешь. Оно в коробке с документами, где ты держишь все свои бумаги. У тебя оно должно быть. Разве оно не нужно было для школы, когда мы приехали в Кунварру?

— Я посмотрю, но не думаю, что оно там. То одно, то другое — вот и вещи не на месте, — рассеянно сказал он.

— Но, папа, ты должен его найти. Я не смогу получить паспорт без свидетельства о рождении, — настойчиво сказала Шаннон.

— Не надо волноваться. Если его там нет, так нет.

— Папа, ты не понимаешь! — воскликнула Шаннон, чувствуя, что ее охватывает паника. — Если я не получу вовремя паспорт, то не смогу уехать в Англию. Чтобы получить копию, мне придется ехать в Брисбен.

Чудовищная перспектива не поехать с Джонкуил в Англию поразила Шаннон в самое сердце. Мысль о том, что она может упустить такую величайшую возможность, наполнила ее ужасом. Нет, такого не случится — сейчас, когда она так близка к цели!

Чувствуя ее отчаяние, Брендан беспокойно заерзал.

— Надо было сказать об этом раньше, и все. А пока успокойся.

— Да, да, конечно, я успокоюсь. Но, папа… пожалуйста… пойди посмотри прямо сейчас. Иначе мне придется уехать в Брисбен завтра же утром. Я боюсь, что они могут не прислать мне бумаги вовремя.

Брендан сдался.

— Ладно, — пробормотал он. — Сейчас посмотрю.

Сердце Шаннон беспокойно стучало. Она услышала, как отец вытаскивает коробку с документами из-под кровати, затем щелкнул замок и послышалось шуршание бумаг. Когда Брендан наконец появился в дверях с листком бумаги в руке, Шаннон ощутила, как по всему телу разливается чувство облегчения.

— Ну, вот видишь? Я же тебе говорила! Оно там было все время. Столько суеты из-за пустяка, — смеясь, сказала она.

Брендан отдал дочери свидетельство, лицо его было непривычно серьезным.

— Думаю, тебе лучше внимательно его прочитать.

— Что ты хочешь сказать? — Шаннон окинула взглядом документ, который раньше никогда не видела. Знакомая информация: Брендан Фалун, родился в Лимерике, Ирландия. Мать: Франсуаза Пайярд, родилась в Нумеа, Новая Каледония. И тут она прочла свое имя: «Шаннон Франсуаза Пайярд, родилась в Брисбене 25 мая 1957 года».

— Папа, а почему здесь не написано «Шаннон Фалун»? Здесь говорится «Пайярд». Это же девичья фамилия мамы.

Брендан не ответил ей, отводя взгляд в сторону.

От внезапной догадки у Шаннон перехватило дыхание.

— Теперь понимаю, — с трудом проговорила она. — Так вот почему ты говорил, что оно потеряно. Ты не хотел мне его показывать, да? Потому что ты не был женат на маме, не так ли? — Слезы потекли из глаз Шаннон, когда она увидела лицо отца. Испытывая чувство вины перед дочерью, он от стыда не мог поднять на нее глаз. — Почему ты на ней не женился? Она была недостаточно хороша для тебя? Полукровка не подходила для Фалуна? Для тебя с твоими великими претензиями! Кстати сказать, а ты-то кто? Всего-навсего незаконнорожденный! — с горечью выкрикнула она. — Ты часто говорил мне, как сильно любил ее, — дрожащим голосом продолжала Шаннон, — как сильно переживал, когда она умерла. Или это тоже ложь? Ради Бога, папа, скажи мне правду! — кричала Шаннон, и ее глаза сверкали от гнева.

— Замолчи, Шаннон! — зло ответил Брендан. — Ты не имеешь понятия о том, как тогда жилось, что люди думали о полукровках и что сейчас думают…

— О нет, я знаю. Я понимаю, что это означает для меня, — резко ответила Шаннон. Несмотря на предпринятую Бренданом попытку самооправдания она хорошо видела правду. Его снисходительное очарование, его покровительственная манера — все слетело, обнаружив слабость характера. Думать об этом было невыносимо. Как же теперь она расскажет обо всем Джонкуил? Тот факт, что ее настоящая фамилия Пайярд, скрыть невозможно. Но билет уже куплен на фамилию Фалун, и Джонкуил, несомненно, сочтет ее обманщицей, на чью честность нельзя полагаться. Даже в таком месте, как Кунварра, быть незаконнорожденной достаточно плохо, но в тех кругах, к которым она стремится принадлежать, это позор в тысячу раз больший. Крик отчаяния вырвался у Шаннон. Глядя сквозь слезы на отца, она думала о том, что лучше бы сюда не возвращалась.

Не в силах больше видеть ее страдания, Брендан отвернулся.

— Думай, что хочешь, и катись к дьяволу, — прорычал он и хлопнул за собой дверью.

Шаннон смотрела, как отец уходит, зная, что через час он будет мертвецки пьян. На мгновение ей захотелось вернуть Брендана, но упрямая гордость, напоминавшая о том, что он предал мать, удержала ее. Все надежды Шаннон на лучшее будущее рухнули. Сложив свидетельство о рождении, она положила его в сумку, думая о Джонкуил, которая смогла извлечь выгоду из своего сомнительного положения. Проявит ли она снисхождение к Шаннон, которой досталось еще более мрачное наследие? Дрожа от решимости, Шаннон постаралась стряхнуть с себя переполнявшее ее отчаяние. Как бы то ни было, эта неожиданная катастрофа означает, что ее имидж должен приобрести блеск, способный затмить позорное клеймо незаконнорожденной.

Когда высокий, широкоплечий джентльмен в безукоризненном костюме подошел к старомодным дверям салона «Асприз» на Бонд-стрит, привратник в униформе приложил руку к шляпе.

— Доброе утро, милорд, — почтительно сказал он.

— Доброе, — с подобающей улыбкой ответил Зан.

Оказавшись в сверкающей сокровищнице ювелиров и серебряных дел мастеров Ее Королевского Величества, он обвел глазами выставленные в витринах искрящиеся драгоценности.

— Доброе утро, лорд Фитцгерберт, — сказал одетый в темный костюм продавец. — Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Доброе утро, мистер Сесил. Да, думаю, можете. Я ищу что-нибудь особенное. — Зан разглядывал лежащие на бархате кольца и серьги.

— Могу я спросить, к какому торжеству, сэр?

— К годовщине нашей свадьбы. Пожалуй, мне хотелось бы взглянуть на какие-нибудь серьги с сапфирами и бриллиантами. Вы знаете, какого типа.

— Как насчет этих, сэр? — Продавец взял с витрины подушечку с серьгами. — Они стоят чуть больше шестисот гиней.

— Да, они очень красивы. Как раз то, что я хотел, — подумав секунду, ответил Зан. — Я беру их. Запишите, пожалуйста, на мой счет.

— Хорошо, сэр.

Вырвавшись из полутьмы салона, Зан остановился и, посмотрев на часы, понял, что до встречи с Ноэлем Вилльерсом у него еще есть свободные четверть часа. Так что ему неожиданно представилась возможность спокойно побродить по переполненным народом тротуарам самого роскошного в Лондоне торгового центра — роскошь, которая с тех пор, как Зан начал карьеру в Сити, выпадала ему нечасто.

Майский зной смягчался свежим ветерком, который шуршал юбками женщин, проходивших мимо элегантных бутиков. Яркие весенние цвета их одежды напоминали о свежести и великолепии цветущих в Гайд-парке тюльпанов и крокусов.

Пройдя мимо галереи изящных искусств Агню, Зан внезапно остановился и посмотрел назад. Почти всю огромную витрину занимала картина, при виде которой по его телу пробежала дрожь. Твердой рукой опытного мастера на ней в натуральную величину была изображена обнаженная девушка. При помощи сочных коричневых тонов художнику удалось передать нежное очарование тела молодой женщины. Но не это, а прекрасное лицо на картине заставило Зана остановиться. Несколько мазков кисти давали представление о полных чувственного обещания губах, но именно глаза, чей гордый взгляд всюду преследовал его после отъезда из Австралии, — словно пригвоздили Зана к месту, и он почувствовал, как сердце готово выпрыгнуть из груди.

Зан бросился в галерею. В этот приятный день он меньше всего ожидал увидеть на Бонд-стрит незабываемый образ Шаннон Фалун, и граф в смятении спрашивал себя, что она здесь делает.

— Могу я вам помочь, сэр? — спросил у него молодой человек.

— Я… Я не знаю, сможете ли. Я имею в виду тот портрет в витрине, — запинаясь, пробормотал Зан, чувствуя себя по-дурацки.

Взгляд его заметался по галерее, с удивлением обнаружив многочисленные изображения Шаннон в разных видах. То она с задумчивым видом лежит на диване, то вновь стоит, завернувшись в зеленую шаль. Несомненно, это та самая красивая девушка, которая осталась в его памяти.

— На выставке картин Хоки Сазерленда вы найдете с полдесятка работ с этой же натурщицей, но боюсь, все они проданы…

— Как я могу связаться с этим художником? — перебил его Зан.

— Очень сожалею, сэр, но мы не разглашаем адреса наших художников. Но так как мы его представляем, то можем передать ему любое ваше послание.

— Этого недостаточно, — раздраженно ответил Зан. — Я хочу поговорить с ним лично. Ну да ладно, — нетерпеливо добавил он, схватил каталог и бросился в галерею, чтобы в последний раз взглянуть на картины.

Со всех стен на него смотрела Шаннон. Ее красивое лицо, прекрасная фигура — дразнящий водоворот глаз, губ, тела. Откуда-то Зан знал, что художник был так же влюблен в Шаннон, как и он сам. Зан выскочил из галереи и как сумасшедший побежал в клуб. Перепрыгивая через две ступеньки «Уайтс», он прошел мимо привратника, не взглянув на него, и поспешил к телефонным книгам в кожаных переплетах.

— Сазерби, Сазерн, Сазерленд… — бормотал Зан, водя пальцем по длинному столбцу, пока не обнаружил там Хоки. Записав адрес на клочке бумаги, он засунул его в карман и отправился в бар.

На этот раз сдержанная атмосфера, царившая в самом привилегированном мужском клубе Лондона, действовала на него раздражающе. Зан попытался взять себя в руки перед встречей с Ноэлем.

— Где ты был, старик? Выглядишь немного не в себе. Что случилось?

Ноэль, которого Зан знал со времен Итона и который был шафером на его свадьбе, смотрел на приятеля с любопытством. Зан сразу придумал объяснение.

— Я только что был у «Асприз», купил Розмари подарок к годовщине, и вдруг решил, что потерял его. К счастью, я просто машинально положил его в задний карман.

Ноэль сочувственно засмеялся.

— Слава Богу. Розмари не простила бы тебе. Пришлось бы вернуться и снова купить то же самое.

— Да, была бы неприятность, — согласился Зан, выдавив из себя улыбку.

Взяв с собой начатые бокалы, они поднялись в переполненную гостиную, темно-красные стены которой были увешаны потемневшими от времени портретами. Закусив в буфете, они сели, и Ноэль принялся изучать список вин.

— Давай-ка возьмем рейнвейн семьдесят второго года, Феликс, — сказал он. Официант согласно кивнул и удалился.

Зан слушал казавшуюся сейчас бессмысленной болтовню о предстоящем матче в поло в Глостершире. Все это время в его мозгу билась одна мысль. Шаннон. Она должна быть в Англии. Нет никого в мире, кто бы выглядел так, как она — загадочная, красивая Шаннон, мысли о которой не выходят из головы. В тысячный раз Зан вновь пережил свидание с ней на конюшне в Кунварре, и при этом воспоминании в нем ожило полузабытое желание. Аппетит у него испортился.

Через час он ловил такси, уже совершенно сгорая от нетерпения.

— Спасибо, приятель, — сказал водитель такси, когда Зан одарил его щедрыми чаевыми у входа в студию Россетти.

Гулкими шагами он быстро прошел по полутемному коридору и постучал в дверь Хоки Сазерленда.

— Что вы хотите? — спросил художник, решительно распахнув дверь.

Зан краем глаза заметил обнаженную женщину, быстро завернувшуюся в плед, когда он вошел в студию. Блондинка с темными глазами надменно смотрела на него с дивана, находившегося под наполовину законченным холстом.

— Все в порядке, Миранда, — сказал Хоки. — Я вернусь к тебе, как только выкину отсюда незваного гостя. Убирайтесь отсюда, кто бы вы ни были!

— Подождите минуту. Вы не поняли, — путаясь в словах, заговорил Зан. — Я насчет той девушки — на вашей картине у Агню. Мне нужно узнать, кто она — то есть где она. Я с ней знаком.

— Так вот оно что! Вы думаете, что можете получить скидку, обратившись прямо сюда? Ну, так вы ошибаетесь! — в ярости прорычал художник.

— Нет, нет, дело не в этом. Я ее друг, мы потеряли друг друга. Мне нужен только ее адрес, номер телефона.

— Я художник, а не сводник. Вы обратились не по адресу. А теперь убирайтесь. — С угрожающим видом он двинулся навстречу Зану.

— Скажите мне только — это действительно Шаннон Фалун? По крайней мере тогда я буду знать.

— У меня нет привычки раскрывать, кто мои модели, — даже аристократам, — величественно ответил Сазерленд.

Зан с отчаянием понял, что зашел в тупик.

— Извините, что побеспокоил, — сказал он и с удрученным видом направился к двери.

Закрыв дверь и заперев ее на засов (на тот случай, если незваный гость возобновит осаду его студии), Хоки со смехом повернулся к натурщице, которая только что сбросила с плеч плед.

— Для тебя это хороший знак. Уже не в первый раз мои натурщицы заставляют молодых людей рвать на себе волосы и с диким видом бегать по улицам, — с удовольствием сказал он.

— С твоей стороны было очень галантно так защищать свою подопечную.

— Ничего подобного. Мне она самому нужна. Почему я должен ее делить с этим мерзавцем?

Она засмеялась.

— Сделай мне одолжение, Хоки. Если такой красавчик, как этот, когда-нибудь постучит в твою дверь, чтобы узнать мое имя и номер телефона, — дай ему.

Когда огни Хитроу остались позади, Багли включил пятую передачу и в зеркальце заднего вида посмотрел на Шаннон.

— Я вас с трудом узнал, когда вы проходили контроль, мисс Шаннон. Осмелюсь сказать, вы выглядите прекрасно.

— Спасибо, Багли. На обратном пути я дала себе волю в Риме на виа Кондотти. По тем сверткам, что вы погрузили в багажник, вы можете судить о том, как я там побезумствовала. Рим меня поразил, — сказала она, откидываясь на сиденье. Даже сейчас Шаннон казалось, что она ощущает аромат кофе в расположенных прямо на тротуарах маленьких кафе, а перезвоны церковных колоколов все еще звучат в ушах.

— Леди Фортескью ждет вас на Честер-сквер.

— Мне так много нужно ей рассказать, даже не знаю, с чего начать.

— Солнечный Рим, Черный континент — думаю, все это отличается от Лондона с этим проклятым дождем. С тех пор, как вы уехали, льет не переставая. — Багли поймал взгляд Шаннон, убедившись, что она не подозревает о печальной вести, которая ждет ее. Он беззаботно болтал, стараясь хоть чуть-чуть продлить иллюзию, что в мире по-прежнему все в порядке.

— Нам пришлось два дня добираться до Лунных гор по самой дикой непроходимой местности. По сравнению с нею Австралия просто ландшафтный парк.

— Неужели?

Шаннон откинулась на сиденье, мысленно она все еще находилась в Африке.

Поездка к выбранному Паркинсоном месту оказалась солидной экспедицией на «лендроверах» по головокружительным горам, через джунгли и долины. Оказалось, что знаменитый человек не только фотограф, но и искатель приключений. Но пока команда не прибыла в этот отдаленный уголок земли, Шаннон не могла понять, зачем нужно ехать так далеко просто для того, чтобы сделать фотографии. Захватывающий пейзаж — высокие зеленые горы, прозрачные облака, удивительная растительность, казалось, сошедшая со страниц научно-фантастического романа, — все служило прекрасным фоном и материалом для гения-фотографа. Одежда, предназначенная для Шаннон, наводила на мысль об экзотических театральных декорациях, а ее и без того небольшой опыт работы со стилистами и фотографами в замкнутой атмосфере лондонской студии был бесполезен здесь, в условиях дикой местности, где все шло наперекосяк. Иногда Шаннон хотелось визжать — от духоты, жары, от стилистов. Вооруженные щипчиками, расческами, щетками для макияжа, они вились вокруг нее как мухи, а ассистент наряжал Шаннон в платья, которые больше походили на произведения искусства, предназначенные для драпировки статуй, нежели на одежду для живой женщины. Вид манекенщицы в джунглях по определению должен был быть эффектным. У Шаннон не оставалось другого выбора, кроме как всецело положиться на невозмутимого Паркса, хотя временами она была убеждена, что все катится в пропасть и ее карьера закончится, по сути дела, не начавшись. Только деловитый вид Паркса, его колючие брови под ставшей уже знаменитой кепкой с большим козырьком, успокаивал Шаннон. Голубые, словно отрешенные глаза обладали способностью фокусироваться так же, как линзы объектива. Шаннон видела, как творил гений, сочетая законным браком последний крик моды с дикой, первозданной красотой Лунных гор.

Уставшая команда покидала Уганду с чувством триумфа. Они совершили переворот, который потрясет до основания мир высокой моды.

— То, что у меня здесь, в один миг изменит вашу жизнь, — сказал на прощание Паркинсон, похлопав по сумке, полной непроявленных пленок. — Вы понимаете, что теперь весь мир у вас в кармане?

Сейчас, когда машина мчала Шаннон по залитому дождем Лондону, она чувствовала, как поднимается все выше, туда, где всегда хотела быть, — на самый верх.

Когда Багли позвонил в дверь дома, Шаннон уже была на верхней ступеньке лестницы, держа в руках кучу коробок с торговыми марками Гуччи и Феррагамо.

— Только посмотрите! Вы в самом деле выглядите как на картинке в журнале мод! — воскликнула Ирма, обнимая ее.

Поспешив в гостиную, Шаннон увидела Джонкуил, дожидающуюся ее у огня.

— Я вернулась! — крикнула она с торжеством и бросила на пол свертки, чтобы обнять Джонкуил.

— О, моя дорогая, вы выглядите просто потрясающе. Какая перемена! Ну, прекрасно провели время, не так ли?

Освободив Джонкуил от крепких объятий, Шаннон заметила, что на ее лице написано необычно серьезное выражение.

— Проходите и садитесь. Боюсь, что, прежде чем выслушать ваши новости, я должна кое-что вам сообщить.

— Что?

— Вам пришла телеграмма, и я взяла на себя смелость ее вскрыть, зная, что там должно быть что-то срочное. Для меня просто невыносимо разрушать ваше счастье. Я так страшилась этого момента! Дорогая, мне очень жаль.

Взяв у нее телеграмму, Шаннон прочла короткое сообщение о смерти Брендана.

— Вот письмо, которое пришло вчера из Австралии. Я уверена, что там содержатся подробности. А теперь я знаю, вам надо некоторое время побыть одной. Если я вам понадоблюсь — я буду наверху. Попрошу Ирму принести вам бренди, — добавила она, видя, что Шаннон дрожит.

Когда Джонкуил ушла, Шаннон опустилась в кресло, стоящее у камина, и принялась читать письмо Мэтти. Смерть Брендана не была случайной. Самоубийство. Она повторила это слово вслух, но от этого ужас не стал более реальным. Шаннон попыталась вспомнить, где она была в тот момент, когда умер отец. Возможно, спала в палатке под звездами, когда на другой стороне Земли пуля прервала его жизнь. Шаннон мучили вопросы, на которые она уже никогда не получит ответа. Депрессия, которая преследовала отца всю жизнь, в конце концов доконала его, положив конец любым надеждам на то, что они когда-нибудь воссоединятся. Ничто не могло компенсировать эту внезапную потерю: ни деньги, ни неожиданная слава, ни путешествие, ни даже известие о том, что Керри находится в Америке, у дяди Джека. В одно мгновение жизнь разлетелась вдребезги. Хрупкая общность, которая в Кунварре сходила за семью, больше не существовала; они с Керри остались совершенно одни во враждебном мире. Шаннон не вспоминала резкие слова, которые они сказали друг другу в прошлом, перед ее мысленным взором возникло взволнованное личико Керри, смотрящее на нее в утро ее бегства в Сидней. Как она выглядела, когда стояла перед могилой Брендана? Хотя сначала Шаннон обрадовалась, что Керри у Джека, очень скоро радость и облегчение сменились чувством вины. Если бы не Джек, ей пришлось бы немедленно вызвать Керри, ограничивая таким образом свою независимость. Пристыженная этими мыслями, Шаннон постаралась сосредоточиться на том, что она может сделать для младшей сестры. Теперь, когда заработок Шаннон становился практически неограниченным, Керри могла получить самые лучшие платья и кучу денег на карманные расходы. Это придавало собственным амбициям Шаннон новый оттенок: она заботится о Керри. Сестра не будет никому ничем обязана и ни в чем не будет нуждаться — то, чего сама Шаннон никогда не испытывала.

Внезапно ее охватило какое-то беспокойство. Уютная обстановка казалась насмешкой над ее горем. Атмосфера дома Джонкуил душила ее, и Шаннон почувствовала непреодолимое желание оказаться сейчас подальше от всей этой роскоши. Схватив пальто, она выбежала на улицу и окунулась в дождливую темноту. Как только Шаннон оказалась наедине со стихией, слезы потоком потекли по лицу. Она шла по мокрым тротуарам под безжалостными порывами ветра, и этот ветер казался ей символом отчаяния, символом бурного возвращения к собственным корням. Горько и безутешно рыдая, Шаннон шла по пустынным тротуарам Белгравии, где светящиеся золотом струи воды сбегали в водосточные трубы. В памяти всплывали воспоминания… О первых днях ее детства, когда отец рассказывал ей разные истории и вырезал игрушки, о том, как умерла Дорин и они с отцом утешали друг друга. Теперь она стала сиротой. Совсем недавно было не так. Если бы она тогда вернулась — возможно, они с Бренданом смогли бы простить друг друга. Теперь Шаннон понимала, что все это время просто ждала, пока исчезнет ее гордыня. Воспоминания о горячей любви Брендана стали для нее возмездием. Шаннон поняла, что много лет назад отец мог поступить совсем иначе. Мог бросить ее и Керри, но вместо этого он трогательно пытался вырастить их — как мог. А она покинула его, и теперь он лежит в могиле в Кунварре. Могиле, вырытой на крохотном клочке земли среди бескрайних пустынных просторов — менее безжизненных, чем сердце Шаннон после этой невосполнимой утраты.

Когда в Медоуз пришла весна, Керри поняла, за что Грин-Спринг-Вэлли[7] получила такое название. В одно прекрасное утро она проезжала по загону для жеребцов, направляясь к бесконечным тропинкам, вьющимся среди многих и многих акров леса. Всем своим существом Керри испытывала радость от наступающего прекрасного дня. Дрожащий свет проникал через листву, и бриллиантовые искры сверкали на мокрой траве. Керри выехала на поляну, и оттуда открылся ошеломляющий вид на самое лучшее в Америке пастбище. Трава, такого же изумрудно-зеленого цвета, как, если верить Джеку, на лугах Ирландии, была очень густой и сочной — именно такой, какая требовалась для тонкой нервной системы и хрупкого скелета прекрасных чистокровок.

Только что прошел ливень, и в синей вышине, над почти неправдоподобным пейзажем, висела огромная радуга. Куда ни кинь взгляд, везде пересекающие пространство аккуратные, симметричные заграждения, прячущиеся в отдалении постройки символизировали мощь и богатство, которые правили здесь каждым акром этой бесценной земли. После пыльных, бескрайних просторов Австралии это был зеленый рай, и Керри наслаждалась, чувствуя под собой Тройку. Начиналось отведенное ей драгоценное время, и Керри направилась к отдаленному загону для прыжков. Она готовилась к конному шоу в Глиндоне — своей заветной цели, мысль о которой согревала ее всю зиму.

После первого появления в здешнем обществе в ноябре Керри пришлось пережить ряд неприятных моментов, о многих из которых было неловко вспоминать. Язвительное замечание, сделанное на Дне благодарения Картер, заставило Керри убрать подальше свое драгоценное снаряжение для верховой езды — до тех пор, пока она не заработает на соревнованиях первые розетки. Тогда охотничье общество сочтет за честь, если она будет мчаться за их гончими. Все это, однако, относилось к будущему. Сейчас Керри должна поумерить свои амбиции — до тех пор, пока не будет иметь собственную лошадь. Даже щедрости Шаннон не хватило бы, и Керри приходилось довольствоваться Тройкой, которая, как она понимала, имела мало шансов успешно состязаться с лошадьми, которых она видела зимой.

Тем не менее надо было с чего-то начинать. Свою атаку на мир всадников Керри начала, постучавшись в дверь знаменитого полковника Брюса Пейджета, бывшего доблестного офицера-кавалериста английской армии. Он зарекомендовал себя как прекрасный тренер для местных наездников, которые мечтали выступать на престижных показательных выступлениях в Гаррисберге, Вашингтоне и Мэдисон-сквер-гарден. Керри разыскала отставного полковника в середине декабря, приехав из Медоуз в его конюшни на велосипеде. Она сразу узнала Пейджета, увидев его на лихом англо-арабском скакуне. Туманным зимним днем полковник показывал ученику, как надо выполнять какое-то упражнение. У него была осанка прирожденного наездника. Когда Пейджет проезжал в ворота, по его как будто высеченному из камня лицу можно было сразу понять, что это за человек. Презрительный взгляд из-под шляпы испепелил Керри на месте, и она почувствовала отчаянную неуверенность в себе.

— И откуда только, смею вас спросить, вы взялись, юная леди? — спросил Пейджет, идя рядом с ней к конюшне. — Судя по акценту, явно не из здешних мест.

Керри почувствовала, что краснеет.

— Мой дядя, Джек Фалун, — управляющий в Медоуз, — сказала она, гордо подняв голову. — Я работаю там с лошадьми.

Подняв брови, полковник критически оглядел ее с головы до ног. Керри явно не произвела на него впечатления, но ее дерзкая, самоуверенная манера поведения все же возбудила его любопытство.

— С вашей стороны это просто наглость — прийти сюда без вызова. Но раз уж вы здесь, давайте посмотрим, на что вы способны, — сердито сказал он, скептически прищурясь. — Где ваша лошадь?

— У меня еще нет лошади, — выпалила Керри. Под свирепым взглядом Пейджета последние остатки ее уверенности в своих силах быстро исчезали.

— В таком случае я посажу вас на Неустрашимого. Посмотрим, так ли вы хороши, как вам кажется. Должен сказать, выглядите вы не очень, — сказал Пейджет, напомнив Керри о том, что объездка и показательные прыжки почти всегда являлись прерогативой мужчин.

Неустрашимый оказался серым мерином с подозрительным блеском в глазах. Когда Керри оказалась в седле, то поняла, что это одна из самых беспокойных лошадей, на каких ей когда-либо доводилось ездить. Полковник Пейджет явно хотел сразу же отбить ей всю охоту. На то, чтобы справиться с волнением, у Керри оказалось всего несколько секунд.

Первые прыжки были просто ужасными. Неустрашимый явно не оправдывал свое имя. У него была отвратительная привычка перед каждой изгородью становиться на дыбы. После нескольких кругов Керри почувствовала себя немного увереннее, но понимала, что не произвела особого впечатления на полковника Пейджета. Как она может продемонстрировать свои таланты на лошади, которая не любит прыгать, — оставалось загадкой. Когда Керри по меньшей мере раз двадцать повторила прыжки, послышалась команда закончить представление. Керри рысью подъехала к Пейджету, уже полностью управляя Неустрашимым — не хуже, чем собой. Тем не менее она была уверена, что с треском провалилась.

— Вы ездите отвратительно, как пастух, — пролаял полковник, глядя на неуверенно улыбающуюся Керри. — По вашей посадке могу сказать, что вы австралийка — ноги вперед, а сами слишком далеко откидываетесь в седле.

Одним махом полковник разрушил все ее иллюзии.

— Тем не менее в вас есть задатки наездницы. Я могу вас взять, но на определенных условиях, — объявил он, похлопывая кнутом по ладони. — Если хотите работать со мной, то должны работать до упаду. До следующей осени у вас меньше восьми месяцев. Я не принимаю объяснений типа большой нагрузки в школе или гуляний с мальчиками. Я требую от каждого наездника максимально выложиться, и поверьте — я это получаю. Еще одно — вы должны начать с азов. Учите мою азбуку объездки, и как следует.

Керри открыла рот, чтобы сказать, что последние пять лет она больше ничем и не занимается, но что-то в стальных глазах полковника ее остановило.

— Да, сэр, — смиренно ответила она. Впервые в жизни ей пришлось сказать кому-то «сэр».

— И еще одно. Вам придется завести хорошую лошадь. Пока на ближайшие месяцы мы вам здесь поможем, но если собираетесь чего-то добиться следующей осенью, вам понадобится собственная лошадь.

Керри покинула школу верховой езды с ощущением дикого мустанга, которого заарканил и объездил всадник экстра-класса. Но тем не менее голова ее кружилась от счастья. В темные зимние месяцы полковник Пейджет безжалостно гонял Керри по тренировочному кругу, выбивая из нее все вредные привычки, которые она усвоила в Австралии, выплавляя из ее природного дара ту истинную грацию, которая отличает настоящего чемпиона. Вставая на рассвете, она тщательно чистила конюшни в Медоуз, а затем отправлялась в школу, нетерпеливо ожидая часа, когда может отправиться к полковнику. Там Керри проводила два изнурительных, но прекрасных часа занятий, которые оплачивала чеками, полученными от Шаннон. Иногда она так уставала, что в конце дня едва могла говорить.

Теперь, когда приближался этот долгожданный весенний день, Керри думала о посылке, которую получила утром из Парижа. Сняв с журнала обертку, она с изумлением обнаружила на обложке апрельского номера «Вог» фотографию Шаннон. И хотя Керри знала о том, что сестра делала осенью, беглые упоминания об этом в письмах Шаннон не давали представления об ошеломляющем успехе, которого она добилась в мире моды. Только теперь Керри с горькой завистью почувствовала, как далеко разошлись их пути. Эффектная, загадочная женщина в фантастических одеждах, снятая на фоне дикой природы Африки, ничем не напоминала девушку, которая ранним утром убежала из Кунварры, неся в руках потертый чемодан. Нынешняя щедрость Шаннон теперь казалась крохами, которые бросают собаке с хозяйского стола. Проезжая по узкой зеленой тропинке к загону для прыжков, Керри боролась с чувством ревности, как никогда, полная решимости достичь успехов в том мире, который выбрала. Своей красотой Шаннон без всяких усилий достигла того, чего Керри должна была достичь самоотверженным трудом. Керри дрожала от решимости. Подъезжая к белой изгороди, ограждавшей загон для прыжков, она была готова сделать что-нибудь такое, чего раньше не смела.

Когда Керри соскочила с лошади, чтобы открыть ворота, Тройка навострил уши. Скаковой круг в загоне был специально сделан под Линди IV и его англо-арабского призового прыгуна, но после его смерти использовался редко. Керри больше всего на свете хотела оседлать одного из этих прекрасных чистокровок, предназначенных для охоты или прыжков, но не смела спросить разрешения Джека, зная, что он рассмеется ей в лицо. Тройка — прекрасный мерин и хороший прыгун, но чемпионом он никогда не станет. Пришло время, когда ей надо иметь собственную лошадь, но цена суперпрыгуна измеряется суммой с четырьмя нулями. Тем не менее на каждом шоу и каждом соревновании, которое Керри посещала вместе с Джеком, она не переставала мечтать о такой лошади.

Заведя Тройку в загон, Керри прошла по мокрой траве, чтобы установить высоту барьеров на отметке один метр двадцать сантиметров. Для задуманного ею эксперимента это была большая высота. Затем она вернулась к лошади, сняла седло и вытащила из кармана белый носовой платок. Взобравшись на лошадь с изгороди, Керри направила его в центр поля и остановилась перед рядом в двадцать барьеров, расстояние между которыми составляло тринадцать с половиной метров. Затем завязала себе глаза. Она и Тройка настолько хорошо понимали друг друга, что легкий нажим коленями — и он пустился вперед рысью, которая скоро перешла в галоп. Когда они набрали скорость, Керри полностью, как любовнику, отдалась Тройке, чувствуя и понимая все его движения.

Керри не подозревала, что за ней наблюдал Линди ван Бурен. Ван Бурен как раз совершал утренний объезд своих владений. Увидев Керри, он остановился на краю загона. По пылающей шевелюре ван Бурен мгновенно узнал ее даже на расстоянии. Увлеченный зрелищем, он напряженно следил, как Керри вместе с Тройкой брала один барьер за другим. Линди заметил про себя, что лошадь — не пара своей всаднице. Ухватившись за поводья, он ждал, что Керри вот-вот упадет на дорожку, но она ни разу не ошиблась. Ван Бурен улыбнулся, отметив, что всадник ее возраста и происхождения очень редко набирается храбрости, чтобы проделать такую серию вслепую и без седла. Его собственная дочь, Картер, никогда бы этого не сделала. Марка от одного предложения бросило бы в холодный пот. Но Линди, когда был еще мальчиком, проделывал такое упражнение довольно часто.

Когда Керри выполнила последний прыжок, она сорвала повязку и упала вперед, бурно обнимая шею Тройки. Керри гладила его гриву и шептала на ухо одобрительные слова — даже на расстоянии ощущалась ее чувственная связь с лошадью. Ван Бурен инстинктивно отвернулся, как будто его застигли за чем-то нехорошим. Но он не мог оторвать глаз от ладного, крепкого тела Керри, страстно сжимающей бедрами широкие бока вспотевшего животного.

Как будто почувствовав, что за ней наблюдают, Керри испуганно обернулась. Мгновение они смотрели друг на друга, а затем Линди ускакал.

— Чудотворец… Да, думаю, так… — задумчиво прошептал он сам себе, двигаясь рысью по конной тропе.

В этот октябрьский день, в пятницу, в Турени все было окутано туманом. Фабрис Помфре уверенно вел свой «рено» через старинную деревню с каменными домами. Рядом с ним сидела Шаннон, закутанная в серебристую лисью шубу.

— Вот здорово, что я вспомнил, что вы не только прекрасная наездница, но и хорошая охотница. Какая способная девушка! — улыбнулся Фабрис.

— Не спешите. Я охотилась всего один раз в жизни, и то в Фонтенбло, — напомнила ему Шаннон. — А французские правила охоты, как и сами французы, для меня навсегда останутся загадкой.

Шаннон случайно познакомилась с этим торговцем англо-французскими произведениями искусства несколько месяцев назад. Очаровательный и забавный, он слыл любимцем парижского общества, без него не обходился ни один званый вечер или спектакль. Сейчас на этом щеголе было песочного цвета пальто с бобровым воротником, и красный галстук-бабочка. Зная, что Помфре всегда предложит что-нибудь интересное, Шаннон приняла его сделанное буквально в последнюю минуту предложение — в тот самый день, когда она только что прилетела в Париж с показа итальянской коллекции. В любом другом случае она бы отказалась, сославшись на усталость.

— Подождите, моя дорогая, вы еще увидите Ле-Турель. Башни. В них есть роковое очарование шестнадцатого столетия и водопровод двадцатого. Кстати, вы сможете поохотиться за нас обоих. Все равно я никогда не встаю раньше полудня. Предпочитаю смотреть на осенние листья из собственного окна, сидя в халате и попивая шоколад. Гоняться по полям за оленями — для меня это просто проклятие.

— Вы шутите. Неужели так и есть?

— Конечно, шучу. Поверьте, в Ле-Турель этого не позволят. Наш хозяин — перфекционист, любит, чтобы все было в полном порядке.

Глядя на проплывающий мимо холмистый пейзаж, в котором чувствовалось дыхание золотой осени, Шаннон обрадовалась, что убежала из Парижа. Там уже ощущалась тяжелая поступь зимы, знаменитое голубое небо целыми днями было затянуто тучами.

— А какой там шеф-повар! Его грибное суфле бесподобно. И в придачу хорош собой.

— О, нет уж, Фабрис. Надеюсь, что это не один из «тех» уик-эндов?

— Конечно, нет! Увы! — ответил он, и оба засмеялись. — Я обещаю, буду вести себя примерно.

Шаннон знала, что Фабрис посещает самые сомнительные заведения Монмартра с той же непринужденностью, что и самые изысканные салоны Фобурга. Он уже показывал Шаннон эту колоритную сторону жизни Парижа, которая раньше была ей недоступна. Некоторые строили самые разные предположения об их взаимоотношениях, видя, как Фабрис появляется на приеме или на бале под руку с Шаннон. Но она считала его хорошим приятелем; а космополитизм и язвительный юмор выделяли Фабриса среди обычных представителей французской элиты. Шаннон давно поняла, что в Париже может быть, как нигде, одиноко. Французы подтверждают свою репутацию, закрывая двери для посторонних.

Шаннон уже привыкла к общепринятому мнению, что у нее десятки мужчин. На самом деле при всем внешнем блеске ее жизнь была несколько другой. Профессия модели служила пропуском в высшие сферы, но с самого начала Шаннон решила, что продает свою красоту, а не душу. Она не смешивала профессиональные занятия с частной жизнью, предпочитая обществу фотографов и плейбоев, преследующих моделей по пятам, неординарную личность вроде Фабриса. Еще пять лет, постоянно повторяла себе Шаннон, только пять лет. Потом она будет заниматься, чем хочет. К тому времени Керри окончит школу, и она сможет экономить деньги. Она найдет где-нибудь пустынный остров и будет рисовать, писать. Будет делать все что угодно — лишь бы не носиться от одного заказа к другому, долгими часами демонстрируя нелепые одежды на фоне декораций, не имеющих ничего общего с реальной жизнью. Тем не менее Шаннон успела сильно привыкнуть к тем благам, которыми сейчас наслаждалась. В конце концов именно благодаря своей профессии она находилась вместе с Фабрисом в сердце Турени и мчалась в машине по направлению к замку. Да, от Кунварры она проделала долгий путь. Древний замок внезапно появился на горизонте, его окна светились сквозь туман. По длинной, обсаженной кустами подъездной дорожке машина приближалась к дому, находившемуся на просторной поляне среди медно-красных буков.

— Вы говорили, что наш хозяин — барон Ротмер?

— О нет, — ответил Фабрис. — Ротмер раньше был владельцем замка. Несколько лет назад он продал его Амадео Бенгеле.

— Фабрис, вы злодей! — воскликнула Шаннон, не зная, смеяться ей или плакать, столкнувшись с таким коварством. — И это после всего, что я вам говорила!

— Я помню, вы упоминали, что сразу отказали ему. Естественно, я знал, что, если скажу правду, вы не поедете. Не сердитесь. Я уверен, он уже все забыл. Он не будет знать, кто вы.

Построенный в шестнадцатом веке замок производил сильное впечатление. По краям здания, выложенного из обтесанного камня цвета меда, стояли круглые башни. Их крутые крыши были покрыты черепицей. Четкие очертания построек, окруженных газонами и кустарником, создавали впечатление силы и надежности. По мере того, как машина продвигалась вперед по дорожке мимо подстриженных кустов, огромный дом становился все больше и больше. Фабрис затормозил перед массивными двойными дверями, вышел из машины и позвонил в колокольчик. Пока слуга забирал чемоданы, Шаннон обернулась, чтобы взглянуть на оранжевое солнце, заходящее в густой лес позади замка. Сквозь подымающийся над травой туман она различила неподвижные силуэты оленей, которые паслись в огромном парке, окружавшем Ле-Турель.

Войдя в холл, Шаннон поняла, что суровое величие фасада здания не дает представления о богатстве и очаровании его интерьера. Изящные, обитые гобеленами, позолоченные кресла, мраморный столик с огромным букетом оранжерейных цветов, великолепный ковер — все свидетельствовало о пристрастии хозяина к роскоши. Над спиральной каменной лестницей возвышалась написанная художником-кубистом огромная абстрактная картина, символизируя собой дерзкий прорыв из одного столетия в другое.

— Робер Делонэ, — заметил Фабрис, увидев, что Шаннон рассматривает картину. — У Бенгелы одна из лучших во Франции коллекций искусства двадцатого века.

Абстрактная живопись удивительно подходила к древним стенам. Повернувшись, Шаннон заметила еще одно впечатляющее яркое полотно — брызги освещенной солнцем воды.

— А где же все? — спросила Шаннон, когда они вслед за ливрейным лакеем двинулись вверх по лестнице. Ее голос гулко раздавался в огромном помещении.

— Вероятно, мы первые. Все остальные, включая Амадео, вероятно, в этот самый момент мчатся сюда по шоссе. — Они спустились в устланный коврами коридор, на стенах которого висели фламандские гобелены.

— Не думайте, что это обычный замок, — продолжал Фабрис. — Амадео не пожалел денег, чтобы разместить свою коллекцию. Для начала я скажу, что здесь есть центральное отопление, так что вам не надо поддевать рейтузы под вечернее платье. А водопровод и все прочее не хуже, чем в «Хилтоне». Похоже, это ваша комната. Увидимся позже, — закончил Фабрис.

— Мадам будет пить чай в своей комнате? — спросил лакей, разместив багаж.

— Да, спасибо, это было бы прекрасно.

— Аперитивы будут в салоне с восьми, а ужин будет подан в девять, — ответил лакей и с поклоном удалился.

Шаннон сняла свои меха и с восторгом оглядела роскошную спальню. Светло-голубые панели были обтянуты старинным китайским шелком с изображением птиц и цветов. Изысканная мебель времен Людовика XVI и роскошный старинный обюссонский ковер наводили на воспоминания о мадам Помпадур и Марии-Антуанетте. Каждая деталь — от гравюр до ставен, от шкатулок из лиможского фарфора до туалетного столика — была подобрана столь тщательно, что мысли Шаннон невольно обратились к хозяину всего этого великолепия. «Каков он из себя?» — гадала она. Раздался стук в дверь, и вошла горничная. Она внесла в комнату поднос и поставила его у огня.

— Я сейчас вернусь, чтобы распаковать вещи, мадам, — сказала она. — Когда мадам захочет принять ванну — пожалуйста, пусть позвонит.

— Спасибо, — сказала Шаннон, и девушка исчезла. Ошеломленная непривычной роскошью, Шаннон решила, что ей сейчас нужно только одно — время. Время, чтобы наслаждаться каждой драгоценной секундой своего пребывания в замке. Чувствуя себя самым изнеженным из живых существ, она свернулась в кресле у огня, стала пить чай и просматривать стопку книг и журналов на разных языках, лежащих на столике. Втайне Шаннон была благодарна Фабрису за его обман.

Уже спустились сумерки, когда у входа в замок резко затормозил серебристо-серый «мерседес». Движимый каким-то шестым чувством, выработавшимся за время долгой службы у Амадео, его камердинер мгновенно оказался у дверцы автомобиля.

— Привет, Мигель, — сказал Амадео, поднимаясь по ступенькам. Коротким жестом он сбросил с себя верблюжье пальто, надетое поверх темного костюма. Он провел рукой по седеющим волосам и откинул их назад, открыв высокий, бронзового цвета лоб. Затем медленно огляделся, как будто постепенно привыкая к более медленному темпу жизни после парижской сутолоки.

— Кто-нибудь уже прибыл? — За годы испанский язык, на котором Амадео говорил со своим камердинером, сократился до телеграфного стиля.

— Да, сеньор. Все гости уже прибыли. Его превосходительство посол и донья Оливейра приехали совсем недавно, и я только что показал им их комнату. Граф Вошамп приехал незадолго перед ними. Графиня прибыла отдельно.

Амадео бегло просмотрел список, который подал ему Мигель.

— А, хорошо. Вижу, месье Фабрис все же смог приехать с Сабиной… — Он улыбнулся, думая, что рыжеволосая продавщица из «Диора» прибавит вечеринке немного огня.

— Нет, сеньор. Очевидно, в последний момент мадемуазель Сабина не смогла приехать, но месье Фабрис привез вместо нее мадемуазель Фалун.

Имя показалось знакомым, но Амадео не смог связать его с конкретным лицом и не стал задумываться. Он раздраженно нахмурился:

— Как неудобно! Ну да ладно. Гости хорошо устроились?

— Да, сеньор. Все в порядке. Была проблема, когда графиня потеряла свой саквояж, но его быстро нашли.

Амадео нетерпеливо прервал его.

— Сколько завтра будет охотников? — спросил он, начиная в уме подсчеты. — Отсюда должно быть десять, так что всего будет сорок, включая группы из Бельпуара и Гиза.

— Нет, сеньор. Из Ле-Турель будет одиннадцать. Очевидно, мадемуазель Фалун будет охотиться.

Амадео удивленно поднял брови, немного утешаясь тем, что отсутствие Сабины компенсируется одним дополнительным охотником.

— Пойдем на кухню, Мигель, пока гости не начали спускаться на ужин.

С энергичным и деловым видом Амадео устремился внутрь замка. Его интерес ко всему, что было связано с Ле-Турель, заполучить который Амадео так страстно желал, был просто исключительным, и слуги знали, что ничто не ускользнет от его пристального внимания.

— Добрый вечер, Альбер, — приветствовал Амадео шеф-повара, войдя в кухню. Это было выбеленное помещение со сводчатыми потолками, уставленное медными кастрюлями, сковородками, формочками и приспособлениями всех видов. Шеф-повар в высоком белом колпаке хозяйничал у плиты, ему помогали двое учеников. Огромная комната была полна восхитительных запахов, говорящих о том, что ужин скоро будет готов.

— Добрый вечер, месье Бенгела. — Шеф-повар протянул ему меню на уик-энд. Некоторое время они совещались относительно намеченного на этот вечер ужина из семи блюд.

— Мигель, напомни, чтобы заливное как следует охладили.

— Да, сеньор.

Одобрительно кивнув Альберу, Амадео вышел из кухни. Посмотрев на часы, он прикинул, что перед ужином еще успеет недолго посидеть в сауне.

В начале девятого Фабрис, поправив галстук-бабочку и разгладив лацканы смокинга, постучал в дверь Шаннон.

— Как она прелестна, — продекламировал Фабрис при ее появлении. — Живанши, я угадал?

— Да. Что за память у вас, Фабрис! — восхитилась Шаннон, касаясь своего платья из темно-синего шелкового жоржета, вырез которого был вышит блестками. Шаннон эффектно подвела глаза, стянула волосы в пучок, укрепив его у шеи, а на ноги надела туфли из тончайшего черного атласа на прямых высоких каблуках.

— Думаю, Амадео это понравится. Он обожает красивых женщин и красивые картины. Вкус у него безупречный, — конфиденциально сообщил Фабрис, когда они шли по длинному коридору.

Шаннон почувствовала, что все больше предвкушает встречу с легендарным Бенгелой. Она уже почти забыла его кавалерийский наскок три месяца назад и гадала, вспомнит ли он модель, которую видел только мельком на подиуме. Какая ирония судьбы, что они так скоро случайно встретились, думала Шаннон. Интересно, если он вспомнит ее, то будет ли с ней холоден?

Они подошли к высоким двойным дверям салона — туда, где кончался сверкающий паркет и начинался прекрасный китайский ковер, — и остановились, в ожидании хозяина. Шаннон стояла на пороге едва ли не самой великолепной в мире комнаты. Стены были расписаны Пуссеном на темы сельской жизни во Франции — золотые вспышки солнечного света на темном фоне. Пейзажи создавали атмосферу романтической ностальгии по другому, милому и доброму столетию, когда пастушки и юноши с лютнями не спеша проводили время на тенистых полянах под светлыми небесами. В огромном мраморном камине дрожал огонь, и густой отсвет падал на бесценную французскую мебель. Около кофейного столика в стиле модерн, на котором красовалась бронзовая статуэтка из Бенина, стоял Амадео. Увидев входящих, он сразу покинул группу гостей и поспешил их приветствовать.

— Фабрис! — громко воскликнул он.

Когда Амадео приблизился, Шаннон ощутила, какая энергия исходит от этого человека. Амадео стремительно прошел через зал и обеими руками пожал руку Фабриса с почти крестьянской теплотой. Приветственная улыбка играла на его обычно суровом ястребином лице, на котором сверкали черные глаза. Когда их руки соприкоснулись, Шаннон почувствовала что-то вроде электрического разряда, а когда Амадео поднес ее руку к губам, решила, что у него внешность бродяги, цыгана. Он вполне мог сойти за разбойника, грабившего эти места столетия назад.

— Очаровательна, — пробормотал Амадео, не подавая вида, что узнал Шаннон. Отпустив ее руку, он повел их к присутствующим. После того, как ее представили некоторым гостям, Шаннон отошла в сторону, чтобы разобраться в своих первых впечатлениях. За последние два года ей очень часто старались пустить пыль в глаза, но здесь великолепие было подлинным и превосходило все ее ожидания. Амадео собрал разных и интересных людей, руководствуясь своим космополитическим представлением о высшем обществе. Среди гостей присутствовали энергичный итальянский кинопродюсер, несколько видных представителей парижского высшего общества с пышным генеалогическим древом. Каждый из гостей отличался своим собственным блеском и игрой красок, словно искусно ограненный бриллиант. Но все вместе они дарили великолепие хозяину замка — Амадео, несмотря на то что он имел репутацию человека из ниоткуда.

Стоя рядом с Шаннон, Фабрис выдавал кучу сплетен и анекдотов про каждого из гостей. Очень скоро Шаннон узнала, что ослепительная донья Оливейра, одна из первых красавиц Аргентины, некогда была любовницей хозяина дома, а также поняла, почему энергичная графиня де Вошамп не отрываясь смотрит на одного из лакеев. Шаннон поймала себя на мысли, что пытается догадаться, какая из десятка ослепительных женщин, совершенно не похожих друг на друга, сейчас является любовницей Амадео. Она наблюдала за тем, как он обходит гостей. С очарованием истинного представителя латинской расы Амадео с одинаковым удовольствием разговаривал и флиртовал с каждой из женщин.

— Он выглядит как настоящий турецкий султан со своим двором, не правда ли? — прошептал Фабрис. Беседа вокруг шла сразу на нескольких языках. — Вы довольны, что сюда попали? — спросил он. Ответ на этот вопрос не требовался.

Вечер продолжался, и казалось, что они плывут куда-то, окруженные праздной роскошью и образами иного века, запечатленными Пуссеном. Отблески огня от камина накладывали странный отпечаток на лица мужчин и женщин, казавшихся персонажами какой-то пьесы.

— Я слышал, завтра вы охотитесь с нами, — заметил подошедший Амадео. В его голосе звучал легкий вызов. — Вы когда-нибудь охотились с гончими во Франции?

— Однажды, несколько лет назад, в Фонтенбло. Когда я провожу уик-энд дома, то стараюсь совершать конные прогулки в Булонском лесу, но понимаю, что это очень далеко от охоты. — Я ведь выросла среди лошадей, — добавила Шаннон, увидев скептическое выражение на лице Амадео. — Так что надеюсь не ударить лицом в грязь. — Под его внимательным взглядом она почувствовала, что краснеет.

— Пойдемте на минутку со мной. Я хочу вам кое-что показать, — коротко сказал Амадео.

Решив, что он вряд ли слышал то, что она сказала, Шаннон с удивлением обнаружила, что вслед за Амадео направляется в соседний салон. Там висели картины, отражающие неповторимые этапы искусства двадцатого века — от импрессионистов до фовистов и кубистов. Со знакомства с Хоки Сазерлендом началось приобщение Шаннон к искусству, и сейчас она с чувством благоговения смотрела на скрытые от чужого глаза сокровища, узнавая стиль Де Кирико, Матисса, Кокошки и де Сталь.

Кивком головы Амадео указал на картину, висящую над камином и освещенную подсветкой. Это был один из ее портретов работы Хоки.

— Это вы, не так ли?

— Да, я, — согласилась Шаннон. Во рту у нее пересохло от испытанного потрясения.

— Я обратил внимание на эту картину сразу, как только увидел у Агню в Лондоне. Она уже была продана, но я следил за ней через своего агента, и, когда шесть месяцев назад картина попала на рынок, я ее сразу купил.

Бенгела говорил вежливо и спокойно, но глаза его в это время не отрываясь скользили по холсту, запечатлевшему интимные подробности тела Шаннон.

— Меня привлекли в этой картине гордость и дерзость, воплощенные в прекрасной фигуре молодой женщины.

Шаннон смотрела на свое собственное, крайне соблазнительное изображение так, будто видела его впервые.

— Знаете, Хоки тогда напугал меня до смерти. Но я не хотела, чтобы он об этом узнал. Может быть, поэтому я и выгляжу дерзкой, — задумчиво сказала она.

— Я с уважением отношусь к Сазерленду и считаю его одним из пяти самых значительных современных художников. Вы можете себе представить, как я удивился в тот день на шоу Лагерфельда, мисс Фалун. Я не сразу вспомнил, кого вы мне напоминаете, и только на следующий уик-энд, когда снова увидел картину, я окончательно понял, что это были вы. А теперь вы здесь — глина, из которой он создал свое произведение искусства. Я думаю, с тех пор вы изменились. Вы выиграли несколько битв. В те дни вы были маленьким Давидом, бросающим вызов некому воображаемому Голиафу, — не больше. Теперь в вас есть уверенность. Вы больше размышляете и не так боитесь жизни, которую, я думаю, так же жаждете познать.

Откуда он смог о ней столько узнать? Одной фразой Амадео приподнял вуаль загадочности, за которой она скрывалась от всего мира. Какая-то древняя сила сблизила их в тот момент, когда она посмотрела в его темные, сверкающие глаза.

— Пойдемте, пора присоединиться к другим гостям. — Слегка прикоснувшись к ее локтю, он повел Шаннон мимо Миро, Кандинского, Марке. Их воображение, казалось ей, бледнело по сравнению с ее собственным внутренним миром, показанным Амадео, и Шаннон гадала, подозревает ли кто-нибудь из гостей, что она была моделью для этого портрета. Идя вслед за Бенгелой и глядя на его широкие плечи, Шаннон решила, что он сложен, как матадор. Они пересекли порог комнаты, и Шаннон резко отвернулась, заметив, что Амадео взглянул на нее. Этот хищный взгляд пронзил всю ее с головы до ног, и Шаннон невольно вздрогнула. Нет, Амадео Бенгела не заманит ее в свои сети, не купит и не поставит на каминную доску, как статуэтку из севрского фарфора. Он купил ее изображение, и этого вполне достаточно.

Когда они вошли, Керри быстро сняла накидку, под которой обнаружилось строгое шерстяное платье цвета бордо. Год назад она бы не посмотрела на такое платье. Сегодня же все в облике Керри говорило о безукоризненном вкусе — от туфель-лодочек до легкого макияжа, — но своей живостью она резко отличалась от других присутствовавших здесь женщин и девушек. Не задерживаясь ни на минуту, Керри направилась в сверкающий зал и сразу подошла к Линди ван Бурену. Тот долго отсутствовал, покупая лошадей в Лексингтоне, и вообще этой осенью Керри видела его не так уж часто, хотя знала, что он внимательно следит за ее успехами.

— Добрый вечер, мистер ван Бурен.

— Как дела, Керри? — Она застала его врасплох, и в глазах ван Бурена отражалась смесь сердечности и осторожности.

— Большое спасибо за приглашение встретить День благодарения с вашей семьей. Вы так добры ко мне!

— Ну что вы, наоборот, я очень доволен, моя дорогая. Я был очень рад, когда Марк об этом подумал, — ответил тот. Привыкший видеть Керри в костюме для верховой езды или в куртке, ван Бурен подумал о том, что сейчас в ней ничто не напоминает о конюшне. В платье, с длинными блестящими волосами, Керри походила на гибкого прелестного жокея, а не на крепкую девушку, которая выступает на конных соревнованиях.

— Мы только что получили из Девона снимки, — сказал ван Бурен. — Там есть один, на котором вы — на втором месте после абсолютного чемпиона… — В его голосе звучала насмешка. Прежде чем Керри успела язвительно возразить — подобные реплики, казалось, доставляли ван Бурену немалое удовольствие, — он добавил: — Это прекрасно для девушки, которая выступает совсем недавно.

От его похвалы Керри просияла.

— Я помню ваш тост. На следующий год мы будем первыми в Мэдисон-сквер-гарден и в Гаррисбурге. Немного подождите.

— На это я и рассчитываю, — ответил ван Бурен, и она знала, что это действительно так.

Керри налила себе выпить, стараясь скрыть чувство облегчения, которое испытала, преодолев первый барьер. Она уже давно поняла, что нет смысла робко мяться вдали от власть предержащих, и чувствовала, что все происходящее укрепит ее позиции в кругу семьи. Оглядевшись, Керри решила, что члены семьи и многие из друзей ее узнали, хотя год назад даже не слышали ее имени. Она уже стала известна как одаренная молодая наездница, которой Линди заменил своего сына на Чудотворце. А теперь она вот-вот должна была войти в семейный круг как девушка Марка.

Увидев, что его отец уже занят другим разговором, Марк подошел к Керри.

— Привет! Как дела? — нежно прошептала она, улыбкой напоминая ему об их общей тайне.

— Ты выглядишь потрясающе, — восхищенно прошептал он.

— Спасибо. Мне приятно это слышать от тебя.

Марк отвел взгляд, чтобы скрыть свое смущение. Все двадцать четыре часа он мечтал лишь о том, что произойдет в мотеле «Лейзи бой».

Во время разговора Линди наблюдал за ними, заметив про себя, что его сын наконец-то стал отдавать дань молодости.

— Картер! — позвал он, приближаясь к дочери.

— Да, папа?

Взяв ее за руку, ван Бурен подвел ее к Керри и Марку.

— Ты ведь помнишь Керри, не так ли?

Застигнутая врасплох Картер не смогла скрыть на своем лице выражения гневного презрения. Еще с начала лета, когда до нее дошли вести о Чудотворце, Картер стала холодно относиться к отцу. Она устроила истерику, когда тот принял чудовищное решение посадить невежественную выскочку из Австралии на лучшего прыгуна Медоуз. Отец, по ее мнению, оскорбил память брата, которого Картер очень любила. Даже те лавры, которые Керри с самого начала стала приносить конному заводу, не могли успокоить ее уязвленную гордость. Сейчас Картер кипела от негодования, видя, как эта нахальная особа стремится внедриться в семью. Никого, и меньше всего Картер, не удастся ей обмануть — ведь она просто играет с наивным и беспомощным Марком. А тот явно потерял из-за нее голову.

— Картер, как я рада видеть вас снова! — замурлыкала Керри. — Мы не встречались с тех самых пор, как вы уехали в Европу, помните? Должно быть, вы прекрасно провели время. Как я вам завидую! Мне бы так хотелось об этом послушать!

Картер пришлось вступить в беседу.

— Картер, я хочу представить Керри тете Лилиан, — нетерпеливо сказал Марк через несколько секунд. — Она хотела встретиться с девушкой, которая укротила Чудотворца, — с гордой улыбкой добавил он.

Они направились к старейшей в клане ван Буренов — Лилиан, старшей сестре Линди.

— Значит, вы та девушка, которая получает голубые ленты на Чудотворце. Я рада наконец увидеть вас, моя дорогая. Где вы учитесь? — спросила Лилиан, когда Марк должным образом представил Керри.

— Сейчас я хожу в среднюю школу, потому что должна быть поблизости, но на следующий год поступаю в Бремар около Бостона, — с тихим торжеством объявила Керри.

— Бремар? Неплохо. Очень неплохо, — с одобрением сказала Лилиан.

Через полчаса ликующая Керри рядом с Марком отправилась в столовую.

— Увидимся позже, дядя Джек, — тихо сказала она ему, проходя мимо.

В ответ тот коротко кивнул.

За стол в бордовой столовой должно было сесть чуть более двадцати человек. Свет от высоких серебряных подсвечников был даже ярче, чем до сих пор казалось Керри. Она подумала о том, насколько тихий смех и спокойная беседа здесь отличаются от вульгарного юмора, который правит бал в столовой для слуг.

Парчовые шторы отделяли зал от надвигающейся ночи. По роскошному китайскому ковру Марк подвел Керри к стулу в середине стола — рядом со своим. Она вспыхнула, увидев на карточке надпись крупными черными буквами: «Мисс Керри Фалун». Ее имя красовалось на кружевной скатерти среди великолепия китайского фарфора, хрустальных бокалов и тяжелых серебряных приборов. Только сейчас Керри почувствовала, что она действительно находится там, где хотела быть. Когда все уселись, она окинула взглядом банкиров, похожих на джентльменов фермеров, светских матрон и моментально почувствовала себя неловко. Когда подошла ее очередь, Керри осторожно налила себе суп из огромной супницы, которую подала служанка. Выбирая себе нужную ложку для консоме, она всего на полсекунды отстала от Картер. Весь обед Керри тщательно подражала действиям ван Буренов, стараясь не сделать ничего, что выделяло бы ее среди остальных. Но по мере того, как осушался бокал за бокалом, атмосфера смягчалась, и Керри чувствовала, как туго сжатая внутри пружина начинает расслабляться. Керри забавлял сидевший слева от нее престарелый дядя Марка, Прескотт, что-то все время бубнивший. Глядя сверкающими глазами на Марка, который мало ел и много пил, она старалась не обращать внимания на его волнение, которое начинало ее раздражать. Сама Керри не думала о том, что произойдет в мотеле «Лейзи бой», наслаждаясь тем, что происходит здесь и сейчас. Каждый жест требовал тщательного контроля и самообладания. Происшедшая в ней перемена привлекла внимание Линди, сидящего во главе стола. В глазах Керри отражался свет свечей, а ее волосы отливали золотом. Никогда еще она не была так красива, подумал ван Бурен. Керри повернула голову, и Линди немедленно отвел взгляд, но она поняла, что он только что внимательно ее разглядывал.

К концу обеда Керри чувствовала себя настолько уверенно, что даже враждебные взгляды Картер ее не беспокоили. Когда остатки мясного и тыквенного пирога остались лежать нетронутыми на тарелках, Линди постучал ножом по бокалу.

— За новое поколение особ с голубой кровью, которые родятся в Медоуз, — и со счастливым Днем благодарения всех, нашу семью и наших друзей!

Керри подняла свой бокал с улыбкой сирены, втайне считая, что упоминание об особах с голубой кровью относится и к ней. Повернувшись, она встретилась глазами с Марком.

Около семи обед в основном закончился, и гости начали подниматься из-за стола.

— Сейчас мы могли бы ускользнуть, — вполголоса сказал Марк, когда они вместе вышли из столовой.

Его робкое поведение забавляло Керри. Якобы прогуливаясь, они прошли в переднюю. Их как будто никто не видел: Картер прошла прямиком наверх, а Линди исчез в своем кабинете.

— Мне хочется подышать свежим воздухом. Почему бы нам не прокатиться? — игриво предложила Керри.

Марк беспокойно оглянулся, замечание было сделано достаточно громко, чтобы его могли слышать все.

— Конечно, прекрасная идея, — небрежно ответил он. — Мы можем поехать в кино в Глиндон.

Через несколько секунд они уже мчались по обсаженной деревьями подъездной аллее. Керри положила голову на плечо Марка.

— Не волнуйся. Я слышала, что так все поступают, — ободряюще сказала она. — Даже дети в школе говорят, что в «Лейзи бой» не задают никаких вопросов.

Перед горящей неоновой вывеской Марк свернул и подъехал к администрации мотеля.

— Я подожду в машине, — сказала Керри.

Керри смотрела, как он уходит, и чувствовала раздражение от его детского поведения. Против своего желания она сравнивала Марка с простыми похотливыми парнями в Кунварре, поведение которых принимала как должное. Внезапно ее осенило, что Марк, должно быть, еще девственник. Если так, то все пройдет даже легче, чем она ожидала.

— Все в порядке, — со вздохом облегчения сказал он, вернувшись к машине. — Парень на меня едва взглянул. Я просто заплатил тридцать долларов вперед, и он передал мне ключи.

— Ну что я тебе говорила? — хихикнула Керри.

Марк отпер дверь убогого строения, почти полностью укрытого среди деревьев, и зажег свет. Почти всю комнату занимала кровать.

— Я на минутку схожу в ванную, — с притворной застенчивостью сказала Керри, сняв пальто.

Она оставалась там достаточно долго, чтобы Марк успел успокоиться. Когда она с робким видом вышла из ванной в одних трусиках и лифчике, Марк уже улегся под простыню. Керри заметила, что он поспешно положил на тумбочку носовой платок. Она нерешительно посмотрела на юношу.

— Я надеюсь, ты не думаешь, что я доступная или что-то в этом роде, — проникновенным шепотом сказала Керри. — У меня это впервые.

— У меня тоже, — сказал Марк. Когда Керри скользнула под простыни, он задрожал от желания. Пристроившись рядом с ним, Керри почувствовала, что он уже пришел в возбуждение.

— Выключи свет, — прошептала она и разделась совсем.

Они начали страстно целоваться, а когда Керри ощутила, что Марк уже не может сдерживаться, она отстранилась и тихо сказала:

— Ох, Марк, а если у меня будут неприятности?

— Все в порядке, я кое-что захватил, — ответил он.

— Я знала, что могу на тебя положиться, — нежно сказала Керри. — Я себя чувствую в полной безопасности.

Марк некоторое время возился с презервативом, а когда обернулся к ней, Керри почувствовала, что он уже на грани. Она легла на спину, и Марк сразу вошел в нее. Керри тут же издала ожидаемый от нее стон. Марк издал прерывистый вздох. Несколько секунд он лежал на ней, затем откатился в сторону.

— Прошу прощения, Керри, я сделал тебе больно. Я не смог сдержаться.

— Пожалуйста, не говори так. Было совсем не так больно, как я ожидала. Наверно, потому, что я очень тебя хотела. — Она нежно погладила его по волосам.

— Правда? Я не могу тебе передать, как важно для меня это слышать. Керри, я думаю, что люблю тебя, — сказал Марк, обнимая ее.

— Я никогда не думала, что ты мне это скажешь. Я самая счастливая девушка в мире — потому что первым был именно ты. Ты был нежным и в то же время сильным.

Они лежали рядом, а Керри пыталась скрыть презрение, которое вызвали в ней извинения Марка. Она хотела не этого. Она любила, когда мужчина страстно берет ее без каких-либо извинений и угрызений совести. Керри хотела властного мужчину, который сумеет возбудить в ней ту страсть, какую еще никому не удавалось разжечь, но которая — она знала — в ней существует. Эта волна страсти пока не захлестывала ее, сон пока не сбывался. Но хотя слияние с Марком не вызвало абсолютно никакого ответного чувства, Керри задвинула свои желания подальше — туда, где они не помешают девушке, предназначенной для Марка.

Вечером Шаннон и Амадео ехали по расцвеченным огнями набережной Круазетт в Каннах. Морской бриз шевелил листья пальм. В гавани сгрудились яхты, их огни отражались в темной воде. Пурпурные холмы неясными пятнами расплывались на фоне пылающего оранжевого неба. Амадео прилетел в аэропорт Ниццы из Милана как раз вовремя, чтобы успеть на готовую отплыть «Карисму», которая делала остановку в Каннах, и переодеться для приема во Дворце фестивалей.

— Ты никогда еще не выглядела лучше, — сказал он Шаннон, сидя вместе с ней на заднем сиденье автомобиля. Наклонившись, Амадео поцеловал ее в щеку. — Несомненно, Витторио Конти будет пытаться навязать тебе контракт на киносъемки, — поддразнивая, сказал он.

Нежно прикоснувшись к его щеке, Шаннон засмеялась, думая о том, что у нее уже есть контракт. Испытывая искушение тут же рассказать, что она теперь девушка Валентино, Шаннон все же утерпела. С той минуты, когда на трапе «Карисмы» она бросилась на шею Амадео, Шаннон едва сдерживала радость, но через несколько минут предстояла премьера последнего фильма Конти, созданного при серьезной поддержке Амадео.

— У меня для тебя небольшой сюрприз, — не удержалась Шаннон, думая о маленькой китайской фигурке из розового кварца, которую купила во время очередного приступа расточительности.

— И у меня тоже, — загадочно ответил Амадео.

— Да? — удивленно спросила она.

Но размышлять над этим уже не было времени. Машина медленно двигалась сквозь толпу возбужденных фанатов, волновавшуюся перед полицейскими барьерами. Они подъехали к тротуару, и Амадео помог Шаннон выйти из машины на красную ковровую дорожку. Вокруг засверкали фотовспышки, Амадео реагировал на это спокойно, хотя Шаннон знала, что он ненавидит фотографов-папарацци. Они представляли собой впечатляющую пару: он загорелый, в смокинге, она в струящемся платье из черного крепа с разрезом от шеи до талии.

Фотографы ринулись вперед, чтобы успеть заснять Амадео Бенгелу — одного из самых богатых в мире людей — в компании с Шаннон Фалун — знаменитой девушкой с обложки, восходящей звездой дома Валентино. Проходя к стеклянным дверям дворца, они слышали, как толпа выкрикивала имя Бельмондо, прибывшего следом.

Позже, выпив на приеме по бокалу шампанского, они ускользнули от сумасшедшей толкотни Канн и вернулись да «Карисму». Освещенный яркими огнями, корабль стоял на якоре далеко от берега. Не уступающая никому в роскоши почти тридцатипятиметровая яхта представляла собой впечатляющее зрелище.

Выйдя на верхнюю палубу, Шаннон облокотилась на перила и вглядывалась в сияющие огни Канн. В феврале она уже провела на «Карисме» уик-энд и просто влюбилась в этот корабль. Сейчас Шаннон предвкушала удовольствие провести целую неделю в его сказочном комфорте. Обернувшись, Шаннон заметила, что из освещенного салона на нее смотрит Амадео. Его лицо скрывалось в тени. Шаннон улыбнулась, и Амадео тотчас же подошел, чтобы проводить ее к обеденному столу. На столе красовалась белоснежная скатерть, на которой лежали темно-синие салфетки и стояла фарфоровая посуда с золотой каемкой и фирменной маркой «Карисмы».

— Ты замерзла, — прошептал Амадео. — Я скажу стюарду, чтобы он спустился и принес твою шаль.

— Скажи мне, пожалуйста, о каком сюрпризе ты говорил в машине? — спросила Шаннон, горя желанием наконец рассказать свою собственную новость.

— Нет, сначала скажи ты.

— Хорошо. — Шаннон взглянула на тщательно завернутую статуэтку около его тарелки. Заметив в глазах Амадео внезапное смущение, она почувствовала себя неловко. Будет ли он так рад за нее, как она надеялась?

— Давай сначала сядем. Я знаю, что ты такая же голодная, как и я. — Отодвинув ее стул, Амадео набросил на плечи Шаннон шаль, слегка обняв ее.

— Ну, начинай, — сказал он, разворачивая свою салфетку. Стюард наливал в бокалы вино. — Что это? — спросил Амадео, впервые заметив сверток.

Глядя, как он разворачивает бумагу, Шаннон просияла.

— Querida, это само совершенство, — восхищенно сказал он. — Это великолепная, просто превосходная вещь, — добавил он, рассматривая на свет сделанную из прозрачного розового камня резную статуэтку. — Спасибо, моя дорогая. — Поставив подарок на стол, Амадео откинулся назад на стуле, стараясь понять выражение лица Шаннон.

Она сделала глубокий вдох.

— Я получила работу у Валентино! — выпалила она, не в силах больше сдержать свою радость. — Разве это не самая замечательная новость? Это самая удивительная вещь в моей жизни.

— Прими мои поздравления, Шанита, — широко улыбнувшись, сказал Амадео, поднося ее руку к губам. — Я ни на миг не сомневался, что ты получишь этот контракт.

— Правда? А вот я сомневалась. До вчерашнего утра они мне не звонили, а к этому времени я уже потеряла надежду. Я не понимаю, как сегодня вечером мне удалось сдержаться. Я умирала от желания все сразу тебе сказать, но хотела дождаться того момента, когда мы окажемся одни. — Отблески света плясали на воде, волны мягко покачивали «Карисму» на якорях, словно баюкая. Шаннон знала, что никогда не забудет этого момента.

— А теперь мой черед. У меня есть для тебя сюрприз. — Наступила полная неопределенности пауза, когда Амадео колебался, не решаясь сделать шаг, который должен был полностью изменить жизнь обоих. Глядя на Шаннон, Амадео сейчас лучше, чем когда-либо, понимал, насколько глубоко она вросла в самую сердцевину его существа. В отличие от других его увлечений эта связь не кончилась, как обычно, через несколько недель. Когда Амадео занимался делами в Гонконге или в Рио, образ Шаннон неотвязно преследовал его. И хотя Амадео не опускался до ревности, эта непреходящая страсть к Шаннон заставила его с неохотой принять решение: он должен сохранить ее для себя.

Вытащив из кармана бархатную коробочку, Амадео, не говоря ни слова, подал ее Шаннон.

Открыв ее, Шаннон обнаружила внутри кольцо с бриллиантами в форме сердечка.

— Амадео, я не знаю, что сказать.

Он прервал ее.

— Шанита, мы знаем друг друга недолго. Ты намного моложе любой из тех женщин, которых я любил, но это не имеет значения. Ты знаешь, что в отъезде я все время думаю о тебе. Я все хорошо обдумал, поверь. Это было нелегкое решение. Я хочу, чтобы с этого момента ты все время находилась со мной — ездила со мной, разделяла мою жизнь, будь то в Париже, в Ле-Турель или где бы то ни было. — Он взмахнул рукой, подчеркивая важность своих слов.

— Амадео, ты просишь меня выйти за тебя замуж? — недоверчиво прошептала Шаннон. Хотя она никогда не думала об этом, сейчас внезапно поняла, что именно этого она и желает всем сердцем. Шаннон смущенно улыбнулась, вспомнив, как ошибся Фабрис. Тот уверял, что Бентела никогда не женится, да и сам Амадео раньше неоднократно на это намекал.

— Нет. — Он нетерпеливо отмахнулся. — Не замуж. Я не об этом говорю, Шанита. Я хочу, чтобы ты жила со мной, наслаждаясь той роскошью, которую я могу тебе предложить. Но я не хочу, чтобы нам мешала твоя работа. Я хочу, чтобы ты была свободна, могла свободно разъезжать со мной по свету. Сегодня в Акапулько, завтра — в Лондон. И это вынуждает меня сказать о твоем контракте с Валентино. Между прочим, я надеялся, что ты его не получишь. Тогда все было бы намного проще. Но это не важно. Ты мне уже не раз говорила, как сильно желаешь получить контракт с Валентино, чтобы избавиться от всех этих коллекций, каталогов. Если ты будешь со мной, ты ни в чем не будешь нуждаться…

— Подожди, ты хочешь, чтобы я разорвала контракт? — Шаннон беспомощно посмотрела на него.

— Да, конечно, — продолжал Амадео, не замечая ее изумления. — Но не беспокойся. Я сам позвоню Анри Дюфору из «Валентино». Я его знаю и все объясню. Он поймет. Конечно, будь уверена, я возмещу тебе финансовые потери. У тебя будет собственный доход, будет обеспечена необходимая безопасность…

— Я не могу поверить своим ушам, — прервала его Шаннон.

— Что ты имеешь в виду? Это очень практичное решение, которое позволяет нам быть вместе, любовь моя…

— Ты предлагаешь мне быть у тебя на содержании и отказаться от всего, к чему я стремилась? И ты думаешь, что я просто так все брошу? — Ее голос дрожал от возмущения.

— Шанита, — со снисходительной улыбкой сказал Амадео, — разве ты не поняла? Мы будем вместе.

— Я прекрасно все поняла, — ответила Шаннон. Задыхаясь от гнева, она встала из-за стола, отбросив в сторону салфетку. — Ты предлагаешь мне стать высокооплачиваемой проституткой. И ты думаешь, что от такой перспективы я запрыгаю от радости?

— Как ты можешь так говорить? — Хлопая глазами, Амадео почувствовал, как в нем тоже закипает гнев. — Как ты смеешь называть такими словами предложение, которое я тебе сделал? Ты что, сошла с ума?

— Вот именно — предложение. Как будто речь идет о слиянии двух компаний. Но ты ни разу не упомянул любовь. Ты думаешь, что можешь меня купить? Ну что ж, иди и покупай кого-нибудь другого. Найди себе другую шлюху, какую-нибудь дрянь, которой нужны только твои деньги. Фабрис предупреждал меня насчет тебя, и мне стоило к этому прислушаться. Вот — забирай свое проклятое кольцо и все, что с ним связано.

В ярости Шаннон схватила статуэтку из розового кварца и со всей силы бросила ее на палубу. Фигурка разлетелась на сотни мельчайших кусочков.

— Как ты смеешь, подлая сучка, ломать эту статуэтку? Она не твоя!

— Что ж, это типично для тебя. Вещи и деньги значат для тебя все, не так ли? Ну, а для меня они ничего не значат, и вот тому доказательство, — презрительно сказала Шаннон, глядя на лежащие у ее ног обломки.

Она сбежала по ступенькам вниз и по узкому коридору бросилась к их каюте. Раскрыв дверцы шкафа, куда были аккуратно убраны ее вещи, Шаннон принялась беспорядочно швырять их в чемодан. Руки ее дрожали от ярости. Услышав открывающуюся дверь, Шаннон повернулась и увидела Амадео. Его лицо потемнело от гнева.

— Я требую, чтобы меня немедленно отвезли на берег, — сказала она высокомерным тоном, которым никогда ни с кем не разговаривала.

— На этой яхте командую я, — ответил Амадео. — Кто ты такая, чтобы оскорблять Амадео Бенгелу? — Шагнув вперед, он схватил ее за руку и отбросил к стене. Лицо Амадео превратилось в безжалостную маску. Он грубо бросил Шаннон на кровать и принялся срывать с нее одежду. Денди внезапно превратился в головореза, который для достижения своей цели не остановится ни перед чем. Бешенство придало Амадео сверхчеловеческую силу. Сняв брюки, он набросился на Шаннон с яростью льва, в сердце которого застряло копье.

— Ты думаешь, что я обращался с тобой как с проституткой? Очень хорошо. Смотри, как в моей стране обращаются с проститутками! — Впившись в губы Шаннон, Амадео одним яростным движением вошел в нее. Как будто стараясь подавить последние остатки ее воли, он снова и снова хищно набрасывался на нее.

Сопротивление Шаннон, казалось, только подогревало его похоть. Но когда все кончилось, выражение гнева на лице Амадео сменилось ужасом. Он отодвинулся, и Шаннон услышала, как у него вырвался мучительный стон.

— Я ненавижу тебя, презираю, — дрожа, сказала Шаннон безжизненным голосом, полным скрытой злобы. Взглянув на своего мучителя, она увидела, что Амадео закрыл лицо руками.

Пока Шаннон собирала вещи и укладывала в чемодан, он ни разу не взглянул на нее. Но сейчас она думала только о том, чтобы уйти. Выскочив в коридор, Шаннон влетела в ближайшую каюту и заперлась в ней. Было слишком поздно, чтобы покидать «Карисму». Вся команда уже наверняка спала, а у Шаннон не было сил, чтобы будить людей или устраивать сцену.

Полностью одетая, она легла на койку. Погасив свет, Шаннон лежала молча, с сухими глазами, не давая волю переживаниям. Когда наконец первые лучи солнца проникли в иллюминатор, Шаннон почувствовала себя такой же одинокой, как потерпевший кораблекрушение. Через несколько минут она покинула каюту, тихо прикрыв за собой дверь. Поднявшись на верхнюю палубу, Шаннон увидела, что на Круазетт подобно задержавшимся звездам все еще горят огни.

— Стюард! — позвала она. Из каюты вышел человек в белой куртке. — Мне нужно уехать, тотчас! Если вы меня не отвезете, я доберусь до берега вплавь.

Через несколько секунд Шаннон мчалась на катере по зеркальной глади залива. Свежий ветер развевал ее волосы. Заметив на пристани такси, Шаннон потащила к нему свой чемодан.

— Аэропорт в Ницце, — сказала она сонному водителю.

Всю дорогу до аэропорта Шаннон смотрела в окно, не замечая проносящихся мимо галечных пляжей Лазурного берега. Проехав прибрежные деревни Жуан-ле-Пэн, Антиб, Кан-сюр-Мер, она попыталась собраться с мыслями. Когда Шаннон заметила пальмовую рощу около самого въезда в аэропорт, ее как будто что-то толкнуло. Нагнувшись к водителю, она сказала:

— Я передумала — отель «Негреско», пожалуйста.

— Хорошо, мадам, — пожав плечами, ответил водитель. Очевидно, он уже привык к сумасшедшим иностранцам.

«Негреско» было первое, что пришло в голову Шаннон. Позолоченный вестибюль в стиле рококо в этот час был почти пуст. Шаннон поняла, что лучшего убежища нельзя было и придумать. Подойдя к стойке, она спокойно сказала:

— Пожалуйста, я бы хотела комнату с ванной на несколько дней.

Вежливая маленькая дежурная испытующе посмотрела на нее. Растрепанные волосы, отсутствие косметики, но вместе с тем дорогая одежда и чемодан от Луи Виттона.

— Конечно, мадам. Как ваше имя? — с заискивающей улыбкой спросила дежурная.

— Франсуаза Пайярд, — машинально ответила Шаннон.

Закрыв за собой дверь номера, она доползла до постели и до вечера погрузилась в спасительный сон. Съев ужин, доставленный бюро обслуживания, Шаннон погасила свет и снова крепко заснула.

На следующее утро, выпив кофе, она подошла к открытому окну. Воды залива Байе-дез-Анж отражали лучи пылающего средиземноморского солнца.

Сейчас, оглядываясь на дымящиеся руины отношений с Амадео, Шаннон была рада, что никогда не позволяла своим чувствам выходить из-под контроля. Как близка она была к катастрофе! Вчера она хотела выйти за него замуж, а оказывается, это никогда не входило в намерения Амадео. Шаннон с печалью вспомнила тот ужасный момент, когда его дикие инстинкты прорвались сквозь внешний лоск. Лучше бы их связь закончилась так, как она всегда себе представляла — что-то вроде менуэта, когда они меняют партнеров и в танце расходятся в разные стороны. Теперь ее всегда будет преследовать искаженное яростью лицо Амадео. А ведь раньше Шаннон находила его таким привлекательным! Но теперь она больше никогда не хотела его видеть.

Подумав, Шаннон решила, что на предстоящие десять дней ей нет смысла возвращаться в Париж. Все друзья считают, что она в отъезде. Почему бы не провести отпуск так, как планировалось? В конце концов ничего не изменилось, утешала себя Шаннон. Она все еще была девушкой Валентино, все еще находилась наверху. Если захочется, она может нанять машину и отправиться в горы.

После обеда Шаннон покинула прохладный, темный вестибюль отеля и уверенной походкой направилась навстречу солнечным лучам. Проходя по заполненной туристами Променад-дез-Англэ, она чувствовала, как тепло волнами поднимается от тротуаров. Время от времени Шаннон ловила себя на том, что с беспокойством оглядывается через плечо, опасаясь, что Амадео может ее выслеживать. Внезапно она почувствовала, что голодна как волк. Остановившись у первого же кафе, Шаннон уселась под красным зонтиком и заказала у улыбающегося официанта с гвоздикой в петлице бутылку розового вина. Выпив бокал, она почувствовала, что возвращается к жизни. Салат из оливок, сладких помидоров и анчоусов казался амброзией, а хрустящий хлеб — самой восхитительной едой. С залива дул благоухающий морской бриз, над головой шумели олеандры. Шаннон долго просидела в этом кафе, разглядывая прохожих.

Покончив с едой, она, удовлетворенная, медленно побрела по бульвару, разглядывая витрины магазинов. Увидев вывеску «Агентство по продаже недвижимости», Шаннон остановилась, чтобы посмотреть на фотографии предназначенных для продажи нарядных домов и вилл, расположенных на холмах за Ниццей. Она так увлеклась, что не заметила отражения в стекле стоящего рядом мужчины. Когда его рука опустилась ей на плечо, Шаннон вздрогнула и, обернувшись, с изумлением встретила знакомый взгляд голубых глаз.

— Шаннон! Что ты здесь делаешь?

— Зан!

Вечером они сидели за столом на террасе гостиницы, держась за руки. Сквозь переплетение виноградных лоз Шаннон смотрела на мерцающие огни деревни.

— Шаннон! — сказал Зан.

— Да, любимый.

— Не хочу задумываться о завтрашнем дне, но что мы будем делать?

— Не знаю. Что мы будем делать? — Встревоженное выражение его лица напомнило Шаннон, что, кроме их мечтаний, существует реальный мир и скоро им придется с ним столкнуться.

— Я знаю только, что на этот раз мы не должны снова потерять друг друга. Ты тоже так считаешь?

— Конечно. Но я знаю, ты, должно быть, думаешь о Розмари, — неохотно сказала Шаннон.

Откинувшись назад, Зан провел рукой по волосам и вздохнул.

— О Боже, я не знаю. Теперь все кажется таким сложным. До того, как я увидел тебя в Англии, я просто не понимал, как много ты для меня значишь. Когда ты ушла, я почувствовал себя опустошенным. Я очень долго сидел тогда в пабе и злился. Вчера в Ницце одного взгляда на тебя было достаточно, чтобы я понял, что наша любовь не может умереть. Теперь я это знаю и должен что-то с этим делать. Я хочу, чтобы ты была со мной все время, до конца моих дней, Шаннон. Нам с тобой нужно столько наверстать. Я и не подозревал, какой одинокой может быть жизнь, если ты женат на той, кого не любишь…

— Зан, пожалуйста, не говори того, в чем не уверен.

— Я в этом уверен. Теперь я понял, что никогда не любил Розмари так, как люблю тебя. Когда мы готовились к свадьбе, то даже не задумывались над этим, потому что наши семьи были «за». Я вернулся из Австралии в смятении. Когда я уезжал в Кунварру, между нами установилось какое-то взаимопонимание. Но когда я вернулся, мой разум был омрачен тем, что я потерял тебя. Я не понимал, чего на самом деле хочу от жизни.

— А Розмари? Что она чувствовала к тебе?

— Трудно сказать. Она никогда не высказывает своих чувств. Я думаю, ее устраивает наша совместная жизнь, и не могу поверить, что у нее в душе такая же сумятица, как у меня.

— Но она любит тебя, Зан?

— А если да, то какое это имеет значение?

— Честно говоря, не знаю. Нужно подумать и о Саффрон.

— Розмари не способна любить в нашем с тобой понимании. Как женщина, она никогда не отвечала на мою привязанность — так, как ты, когда мы любим друг друга.

Еще одна пелена спала с глаз Шаннон. Когда она жила в Лондоне, ей даже и в голову не приходило, что Зан может чувствовать себя одиноким. Шаннон тогда все время мучила мысль, что он с Розмари испытывает ту же страсть, какую они познали в Кунварре. От сделанного Заном признания Шаннон охватила волна нежности.

— Я воображала, что между вами совсем другие взаимоотношения.

— Теперь ты все знаешь. А как ты? В твоей жизни кто-нибудь есть? Трудно поверить, что нет.

Что она должна ему сказать? И есть ли о чем говорить? Сейчас, по сравнению с тем, что они испытали, все в ее прошлом казалось несущественным.

— Я не отрицаю, что в моей жизни были мужчины. У меня было несколько связей — некоторые случайные, к некоторым я относилась серьезно. Но я всегда старалась избегать глубоких привязанностей, чтобы не испытывать боли разочарования. Оглядываясь назад, я не могу сказать, что действительно любила кого-нибудь — после того, что произошло между нами.

— Боже мой, неужели я доставил тебе такую боль? — прошептал Зан. — Дорогая, я клянусь, заглажу свою вину. Я попрошу развода у Розмари в ту же минуту, когда окажусь в Лондоне, — сказал он, взяв ее руки в свои.

— О, Зан, но только если ты уверен, что это нужно, — сказала Шаннон.

— Никогда еще в своей жизни я не был так уверен.

В тот день, когда Марк благополучно достиг берегов Европы, Картер спустилась вниз, чтобы поужинать на террасе вместе с Линди. На следующее утро она собиралась отправиться на все лето в Нантакет, так что это была последняя возможность с глазу на глаз поговорить с отцом перед его отъездом в Хэмптонс. После разговора с Марком Картер всего один раз видела Керри — верхом на Чудотворце. Это зрелище так ее взбесило, что Картер тут же позвонила Абигайль. Картер не раз уже думала о том, какое счастье, что у нее есть такая умная подруга. Абигайль хладнокровно описала ей все далеко идущие последствия женитьбы Марка на Керри. Ужас охватил Картер, когда подруга подробно растолковала ей, что это реально может значить. Сейчас, глядя на знакомый профиль отца, Картер почувствовала, как у нее пересохло во рту при мысли о том, что ей предстоит сообщить ему вопиющую ложь.

— Привет, папа! — нежно сказала она, поцеловав его в щеку, и села напротив отца за накрытый для ужина стол.

— Я сказал Коре, чтобы она подавала ужин прямо сейчас. Я собираюсь выехать сразу, как только мы закончим, — сказал Линди, не отрывая глаз от лежавшего перед ним номера «Нью-Йоркер».

— Ох! — с беспокойством сказала Картер. — Это очень плохо, потому что я должна кое-что с тобой обсудить.

— Что такое, дорогая? — рассеянно спросил Линди.

После того, как Кора поставила перед ними салат из крабов и кукурузу, Картер начала говорить:

— Папа… Я толком не знаю, как тебе сообщить…

— Да? — Он оторвал взгляд от тарелки.

— В самом деле не знаю, как начать, но я должна тебе сказать. Марк тайно обручен.

— Обручен? Марк? Да что ты говоришь? — сказал ван Бурен таким тоном, как будто это было совершенно невозможно. Он фыркнул. — И с кем же он обручился?

Картер сделала глубокий вдох.

— С Керри Фалун.

— С Керри? — На лице ван Бурена отразилось глубокое сомнение.

— Все произошло на вечеринке у Фробишеров. Я видела, что она пытается вызвать у него ревность, танцуя с Рэндольфом Ханнивеллом. Вот как все началось. Потом, когда она поднялась наверх, где некоторые из нас, девушек, поправляли прически, я увидела на ее лице победное выражение. Ни с того, ни с сего она налетела на меня. Я была так шокирована, что не знала, что сказать — я имею в виду, когда она сказала, что Марк только что сделал ей предложение и она согласилась, и что они поженятся, как только он вернется из Европы. Это было ужасно — она говорила, что если захочет, то обведет вокруг пальца и Марка, и даже тебя. — Картер замолчала и горестно вздохнула. — Она сказала, что когда окажется хозяйкой в Медоуз, то моей ноги здесь не будет. — Голос Картер дрогнул, и слезы потекли из ее глаз. Она настолько увлеклась своим рассказом, что почти забыла о том, что лжет. — Не знаю, что сказать, папа, но ты должен с этим что-то сделать. Не знаю, почему она так настроена против меня. Я действительно не очень хорошо к ней относилась вначале, но это было очень давно. Мы с Марком никогда не были близки, но я не могу видеть, как она его губит. И она говорит правду — она действительно может вить из него веревки.

Слушая этот монолог, Линди не проронил ни слова. Он молчал, но на лице его было то пугающе бесстрастное выражение, которое Картер так хорошо знала — как у римского полководца, который получил плохие вести с отдаленного фронта.

— Я все сказала Марку за день до его отъезда, но он не поверил. — Картер положила вилку. В глазах ее была боль.

Больше она ничего не сказала, и ужин закончился в молчании. Наконец Линди положил свою салфетку на стол и встал.

— Не будем больше говорить об этом. Не беспокойся, я этим займусь.

Ночь уже опускалась на замок, а Амадео все мерил шагами библиотеку, раздраженно глядя на часы, минуту за минутой отмечавшие долгое ожидание. Услышав стук в дверь, он повернулся, но это оказалась только служанка.

— А, это вы, Аннетта. Входите.

— Я пришла опустить занавески, месье, — сказала Аннетта, подходя к окну. Она с любопытством посмотрела на Амадео.

Когда он приехал сюда сегодня вечером с женщиной, завернутой в одеяло, все слуги принялись гадать, кто бы это мог быть. Совсем не в характере месье Бенгелы было появляться вот так, чуть ли не инкогнито. А тот факт, что он сам внес по лестнице женщину, при которой не было багажа, вызвал в замке настоящий переполох.

— Месье Альбер просил узнать, на сколько человек накрывать обед.

— Не знаю, — резко ответил Амадео, неприязненно взглянув на нее.

— Конечно, месье, — ответила служанка, стараясь уйти до того, как проявится его знаменитый характер.

Через несколько секунд за дверью раздалось отдаленное покашливание. Амадео повернул голову. Наверно, это наконец спускается врач.

— Я уже начал беспокоиться. Что-нибудь не так, доктор Фабер?

— Она рассказала мне очень мало, но ясно, что с некоторого времени она пребывает в состоянии глубокой депрессии.

— Но с ней все в порядке? — настойчиво спросил Амадео.

— Да, хотя она истощена, что в ее состоянии всегда нехорошо. Ей нужно оставаться в постели по меньшей мере две недели, а потом, вплоть до accouchement[11], необходим щадящий режим — много отдыхать, хорошо питаться, делать упражнения.

— А ребенок? С ребенком будет все хорошо?

— Женщина на пятом месяце беременности.

— Да, я знаю, — сказал Амадео.

— Сердцебиение совершенно нормальное. Она молода и скоро восстановит форму. Роды должны пройти без осложнений, где-то в феврале.

На лице Амадео были написаны облегчение и радость.

— Простите, не хотите ли вы выпить со мной? Виски, доктор? За рождение моего ребенка! — сказал Амадео, передавая ему бокал.

Врач на мгновение изумился.

— Примите мои поздравления, месье Бенгела, — сказал он, чокнувшись с Амадео. — Я, конечно, это предполагал, хотя она ничего не сказала, — тактично добавил он, сделав глоток. Врач внимательно посмотрел на Амадео, которого знал уже много лет. — Кажется, вы очень рады. До сих пор у вас не было детей. Разве это правильно?

Амадео резко сменил тему.

— Могу я увидеться с ней сегодня вечером?

— Да, но помните — она пережила несколько неприятных месяцев. Чтобы поправиться, ей нужен полный покой. Не говорите ничего, что может ее встревожить.

Врач смотрел на Амадео, пытаясь отгадать загадку. Единственное, что приходило в голову, — аргентинский магнат соблазнил девушку, бросил ее, а затем передумал. Учитывая, с какой радостью он говорил о рождении ребенка, было ясно, что эта хрупкая молодая женщина сумела покорить его сердце.

— Нежная забота очень помогает при врачевании, — сказал на прощание врач.

Амадео направился в то крыло замка, где разместили Шаннон. Эту же комнату она занимала во время первого приезда. При виде Шаннон, сидящей на постели, в подушках, Амадео охватила робость молодого любовника. В облике Шаннон появились спокойствие и безмятежность, которые раньше ускользали от его внимания. Казалось, ее внешняя красота стерлась, и под ней обнаружилось очарование души, которое и заставило Амадео полюбить эту женщину. Несмотря на впалые щеки и глубокие тени под глазами, Амадео знал, что перед ним настоящее сокровище. Пододвинув к кровати стул, он нежно взял Шаннон за руку и поцеловал.

— Спасибо, Амадео, — прошептала она, в полусне едва открыв глаза.

— Нет, я должен тебя благодарить. Ты принесла мне столько счастья!

Шаннон рассеянно улыбнулась. Смысл слов не доходил до нее. Сейчас она была рада спокойствию и уюту — пусть другие принимают за нее решения. Как и почему Шаннон сюда попала, казалось неважным, она уже погружалась в сладкий, спокойный сон.

Наклонившись, Амадео поцеловал ее в лоб. Затем сел и долго сидел, рассматривая каждую черточку в облике этого милого существа, которое каким-то чудом вернулось к нему. Однажды, много лет назад, жернова судьбы погубили все, что было ему дорого. За последние двадцать четыре часа жизнь преподнесла ему новый урок. Амадео с благоговением понял, как тонка та нить, на которой держится счастье.

— Спокойной ночи, Шанита, — прошептал Амадео, ожидая момента, когда сможет наконец высказать ей свою любовь.

Выйдя из такси у отеля «Статлер», Керри вошла в вестибюль и сразу направилась к пустому креслу в углу. Там она села, с независимым видом закинув ногу за ногу, и закурила сигарету. Взглянув на часы, Керри притворилась, будто кого-то ждет. Если слухи верны, сегодня вечером она вернется домой богаче, чем была. Когда мысль о таком способе заработать впервые пришла ей в голову, Керри сразу решила остановиться на двухстах долларах. Две сотни — это и неплохие деньги, и не слишком дорого. Сердце ее стучало, во рту пересохло. Керри никак не могла решить, как дать знать мужчинам, что она продается. Ни у кого из проходящих мимо не отражалось на лице ничего, кроме восхищения, а Керри, с томным видом держа сигарету, избегала смотреть им в глаза. Оглядев вестибюль, Керри не обнаружила никого похожего на девушек из Мейпл-Хилл, и это открытие вызвало у нее нехорошие предчувствия.

Прождав примерно полчаса и почувствовав, что нервы у нее на пределе, Керри в панике заметила, что на нее смотрят два клерка, стоящие за стойкой отеля. Она уже была готова сорваться с места, когда, смотря на ковер, вдруг увидела перед собой пару начищенных до блеска коричневых туфель. Они принадлежали лысому мужчине за сорок, в очках и с тонкими усиками. Мужчина мог пройти мимо с десяток раз, но Керри не запомнила бы его.

— Привет! — сказал он, нервно облизнув губы. — Могу я угостить вас выпивкой?

— Возможно, — сказала Керри, стараясь казаться хладнокровной. — Только бар здесь не слишком вдохновляет.

— Тогда, может, поднимемся ко мне в номер? — отважился спросить мужчина.

— Конечно. Почему бы и нет? — коротко ответила Керри. Волнуясь, она встала, подняла пальто и сумочку и прошла вслед за ним к лифту. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Когда дверь лифта закрылась, мужчина натянуто улыбнулся.

— Как вас зовут?

— Сандра. — Она смотрела прямо перед собой, дожидаясь момента, когда они доедут до нужного этажа.

— А меня — Арт Шенклин. Я из Рейсина. Вот сюда — мой номер шестьсот десятый, — небрежно сказал он, когда двери лифта открылись. Керри последовала за ним по длинному, устланному коврами коридору, который с каждым шагом становился все темнее.

— После вас, — сказал Шенклин, распахивая дверь в номер.

Войдя, он зажег свет, затем ослабил галстук и снял пиджак. Керри молча осматривала комнату.

— Сотни баксов хватит? Я знаю, вы, девушки, любите договариваться обо всем заранее. Знаешь, я несколько минут сомневался, играешь ли ты в эти игры. Я хочу сказать, ведь если бы ошибся, ты бы устроила жуткую сцену, — попытался пошутить он. Керри, однако, юмор не оценила.

— Обычно я беру две сотни, — сказала она холодным, каким-то не своим голосом. — Если нет, я спущусь вниз, — добавила она, повернувшись.

— Две сотни? Очень круто даже для Бостона. А ты этого стоишь, Сэнди? — Глаза Арта блуждали по ее телу, а с лица не сходила кривая ухмылка.

Керри почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она могла изображать только безразличие. Когда мужчина стал расстегивать рубашку, сердце Керри, казалось, остановилось.

— Ты из числа молчаливых, а? Ладно, годится, если останешься на всю ночь. Между прочим, мне нравятся холодные и искушенные. За дополнительную сотню я просто лягу и буду наслаждаться. — Сняв запонки, он положил их на туалетный столик. — А как насчет бурбона со льдом, Сэнди? Я стараюсь ко всему относиться просто. Положи пальто вон туда, а я налью нам выпить. — Арт подошел к маленькому холодильнику и принялся готовить напиток.

— Кампай! — сказал он, чокаясь с ней пластмассовыми чашками. — У японцев это означает «пей до дна!».

Он включил телевизор, а Керри сделала вид, будто поправляет перед зеркалом прическу. В комнате сзади было темно, как в зале театра, а собственное лицо казалось Керри освещенным прожекторами. Звук телевизора, казалось, доносился откуда-то издали.

— Прости, милая. Я пока схожу в сортир. Устраивайся поудобнее, ладно? — Проходя мимо, Арт похлопал ее по заду. Керри почувствовала приступ отвращения. Она стояла, скованная собственным страхом, пока не услышала, как он мочится. Этот звук оказался столь невыносимым, что Керри схватила пальто, сумочку и мгновенно выскочила за дверь, пробежав мимо лифта прямо к лестнице.

У ярко освещенного входа в гостиницу Керри поймала такси. Колени дрожали, и она все оглядывалась — не появился ли поблизости Арт Шенклин.

— Ты просто сдрейфила, — прошептала себе Керри, когда такси помчалось по Ньюбери-стрит к центру Бостона. Почему у нее сдали нервы? Почему она не может через это пройти? В следующий раз ей нужно будет сперва пойти в бар и набраться как следует. Но при мысли о том, чтобы предложить себя еще одному Арту Шенклину — пусть даже за тысячу долларов, — по телу побежали мурашки. Она уже это делала, напомнила себе Керри. Почему нельзя сделать еще раз? Какая разница между тем, чтобы отдаться Линди ван Бурену за пять тысяч долларов и какому-нибудь незнакомцу за двести? Барьер, который Керри воздвигла между собой и прошлым, внезапно исчез, и в ней вновь ожили чувственные воспоминания о последней встрече с Линди. До сих пор Керри пыталась безжалостно изгнать из сознания все, связанное с тем инцидентом, понимая, что ван Бурен пробудил в ней такую страсть, над которой она не властна. Но сейчас память о том бесстыдном совокуплении пробудилась с ужасающей силой.

Фары «мерседеса» бросали яркий свет на покрытые изморозью поля Турени. В два часа ночи на Рождество Амадео и Шаннон возвращались в Ле-Турель.

Амадео сидел за рулем, рядом с ним, завернувшись в бархатную накидку, пристроилась Шаннон.

— Что за славная вечеринка! Барон и его жена — замечательные хозяева, а замок у них — просто сказка. Но боюсь, у ребенка утром будет похмелье.

Амадео снисходительно улыбнулся:

— Анри и Симона сказали мне, как ты им понравилась и как они будут рады вскоре увидеть нас снова. Из всех, кто здесь живет, они мне нравятся больше всего.

— Что ты им сказал? Должно быть, они очень удивились, когда ты появился у них со странной женщиной с огромным животом. Я знаю, как любопытны французы.

— Я сказал, что ты разъезжала по улицам Парижа на осле и искала конюшню.

Шаннон запрокинула голову и расхохоталась. В душе она была благодарна Амадео. Хотя он ни разу об этом не упомянул, Шаннон понимала, что ради нее, находившейся на последних месяцах беременности, Амадео отказался от великолепных вечеринок. Сейчас она уже сомневалась, что Амадео всегда привозил своих подружек в мюрренское шале.

— Давай-ка пойдем в гостиную, выпьем стаканчик на ночь, — предложил Амадео, когда они вошли в дом.

В зале Пуссена стояла срубленная в парке высокая елка, украшенная золотом и серебром.

— Бокал шампанского за здоровье ребенка?

— Да. Но только один, — сказала Шаннон, снимая накидку и опускаясь в кресло у камина.

Наполнив бокалы, Амадео из груды подарков, сложенных около дерева, вытащил филигранной работы золотую коробку.

— Как ты знаешь, во Франции есть обычай дарить на Рождество подарки. Это тебе. — Такая официальность удивила Шаннон.

Открывая коробку, Шаннон рассчитывала найти там какие-то украшения, надеясь, что это будет выглядеть не слишком экстравагантно. Но там на голубом бархате лежал изысканной формы флакон из матового стекла.

— Как красиво! — воскликнула Шаннон. — Это случайно не Лалик? — Амадео кивнул. — Я всегда очень хотела иметь что-нибудь сделанное им. — Увидев загадочное выражение лица Амадео, она поняла, что подарок со значением.

— Было очень трудно решить, как упаковать такую штуку.

— С коробкой получилось очень мило. Она такая же красивая, как и флакон.

— Я имел в виду не это. Чтобы упаковать компанию, нужно очень много бумаги и ленточек.

— Компанию? О чем ты?

— Я выразился фигурально. Ты когда-нибудь слышала о «Галанте»?

— Дай подумать. Это связано с мылом или духами?

— Точно. Может быть, ты слышала о «Chanson de Mer»[12]. В двадцатые и тридцатые годы эти духи очень славились.

— О да, слышала. А в начале шестидесятых не они выпускали «Peut-Être»[13]?

— С них и начался упадок компании.

— Если это то, о чем я думаю, это ужасно.

— Эти духи уронили престиж фирмы. Очевидно, специалисты по маркетингу провели мозговой штурм и попытались таким образом стать ближе к массам, но в конечном счете все кончилось провалом. Марсель Галант, творческий гений в семейном бизнесе и самый молодой из трех братьев, ушел из дела. Именно он обеспечил фирме успех в начале пятидесятых, и после того, как ушел, все в «Галанте» пришло в упадок.

Положив голову на руку, Шаннон с любопытством посмотрела на Амадео.

— Мне не терпится узнать, зачем ты мне рассказываешь об этом в три часа ночи и какое отношение это имеет к флакону.

— Дело в том, что я только что купил «Галант», — с победной ноткой в голосе сказал Амадео. — И твое будущее, Шаннон, заключено в этом флаконе.

— Мое будущее?

— У меня нет времени на то, чтобы осваивать новую сферу бизнеса. Я хочу, чтобы ты заполнила этот флакон. Изобрела духи, которые вернут к жизни «Галант» и поставят его в один ряд с такими именами, как Герлэн, Ланвин, Шанель…

Шаннон недоверчиво рассмеялась.

— Я? Ну посмотри на меня. Я на восьмом месяце беременности! И между прочим, совсем не разбираюсь в бизнесе. Для любого это трудная задача, а для меня — тем более.

— Я знаю тебя, Шаннон, — взмахнув рукой, сказал Амадео. — С рождением ребенка твоя жизнь не кончится. Она только начнется и примет новое направление. Ясно, что ты не желаешь ни от кого зависеть, что у тебя есть амбиции, а возможно, и таланты, о которых ты и не мечтала…

— Я очень удивлена.

— Удивлена? Чем?

— Я была к тебе очень несправедлива, Амадео. У меня было нелепое представление, будто ты предпочитаешь, чтобы я — как и любая женщина — была у тебя в подчинении. Будто считаешь, что место женщины — дома с детьми. Ты всегда подчеркивал, что в Аргентине подобные традиции строго соблюдаются, — с лукавой улыбкой сказала Шаннон.

— Я сильно изменился, Шанита. Может быть, ты меня изменила.

— Амадео, я должна тебя кое о чем спросить. Ты же не просто желаешь сделать мне приятное, правда? Если дело только в этом, то ничего не выйдет…

— Приятное? Почему ты так думаешь? Мне нужен кто-то, кому бы я доверял, кто-то, кого я знаю. Лучше тебя никого и быть не может. У тебя есть репутация, есть связи в мире моды и есть голова на плечах. Я тебя убедил?

— Значит, ты действительно так в меня веришь? Я поражена и польщена, — сказала Шаннон, глядя на холодный овал стекла, лежащий на ее ладони.

— Да. Ты готова занять пост исполнительного директора «Галанта»?

Она немного подумала.

— В идущей ко дну компании без капиталовложений я ничего не смогу сделать. Из того, что ты мне рассказал, можно понять, что от «Галанта» осталась одна пустая оболочка. И еще нужно обсудить вопрос о моем жалованье.

На лице Амадео появилась довольная улыбка.

— Хорошо. Давай обсудим. Я рад, что ты не боишься задавать вопросы.

В течение получаса Шаннон обсуждала с ним финансовое состояние компании, и Амадео вел себя с ней так, как с любым другим деловым партнером.

— Ну? Что скажешь? Ты хочешь взять на себя «Галант», несмотря на то что я тебе рассказал?

— Конечно, это вызов, и очень серьезный. Если бы это было не так, не стоило бы и браться. Я согласна, — с улыбкой сказала Шаннон, сама себе удивляясь.

— Шанита! Теперь мы партнеры. Давай пожмем друг другу руки.

Когда они завершали сделку этой маленькой формальностью, что-то толкнуло Шаннон к Амадео, и она коснулась губами его щеки. Ее близость, запах кожи, прикосновение вызвали в Амадео волну полузабытого желания, и он с трудом подавил в себе стремление прижать Шаннон к себе. Он резко отвернулся и стал ворошить тлеющие угли в камине.

— Я рад, что мы договорились, Шанита. Мне нужен кто-то, кому я мог бы доверять, — нужен друг.

Сделав глубокий вдох, она снова позвонила. На этот раз экономка открыла дверь, не скрывая своего раздражения.

— Да? Чего вы еще хотите? Я вам уже сказала, что месье Галант не желает, чтобы его беспокоили.

— Будьте добры, вы не могли бы передать ему этот подарок? Это все. Большое спасибо, мадам.

Шаннон повернулась и решительно направилась к деревенской площади, где села в тени за столик кафе. Дожидаясь Марселя Галанта, она три часа читала толстую книгу под названием «Эфирные масла». Шаннон готовилась к поездке в Грассе за урожаем роз. Она должна была состояться на этой неделе. Когда солнце высоко поднялось над головой, Шаннон отвлеклась от чтения и стала смотреть на проходящих мимо крестьян. Они несли в руках корзины, полные плодов лета — багрово-красных томатов, зеленых кабачков, пучков чеснока и лука. Закрыв книгу, Шаннон предалась размышлениям. Она мысленно перенеслась в завтрашний день, когда собиралась навестить свой дом в Сейяне, чтобы выставить его на продажу. Слегка расстроившись, Шаннон выбросила эти рассуждения из головы и повернулась в сторону бара, где мужчины в беретах и кепках пили аперитив.

Когда стрелка часов наконец достигла цифры «один», она начала собирать вещи и складывать их в сумку, готовясь к бесславному отступлению. Глубоко разочарованная тем, что ничего не получилось, Шаннон удивлялась собственной наивности. Нужно быть сумасшедшей и неисправимым романтиком, чтобы решить, будто с помощью женской хитрости можно проникнуть в пещеру волшебника, что старый флакон духов откроет двери, закрытые для всего мира уже более двадцати лет. Раньше Шаннон была совершенно уверена в успехе, но сейчас она не сомневалась, что месье Галант считает ее дурой, а ее подарок — неуместной и дерзкой выходкой…

Повесив сумку через плечо и поправив солнечные очки, Шаннон уже собиралась идти, когда услышала голос хозяина кафе:

— Добрый день, месье Галант. Как дела?

Обернувшись, Шаннон увидела крепкого мужчину, смотревшего на нее с кривой улыбкой. Он был совершенно не таким, каким она его представляла. Вместо интеллектуала, обходительного завсегдатая бульваров, перед ней предстал деревенский житель — из тех, кто играет на площади в шары. Невысокого роста, широкоплечий, Галант был ярким представителем древней галльской расы, твердо стоящим на земле. На коротко остриженной седой голове красовался берет, а голубая рубашка подходила по цвету к проницательным глазам, глубоко посаженным на обветренном лице. Это крестьянин, решила Шаннон и удивилась, услышав парижский акцент.

— Простите, мадемуазель, я немного опоздал. Не хотите ли отобедать в моем доме?

— Да, благодарю вас, месье. Мне будет очень приятно.

Они вернулись в его дом в сопровождении маленького пятнистого терьера по кличке Коко.

— Как я понимаю, вы уже встречались с Анжеликой. — Галант кивнул в сторону экономки.

Теперь, когда хозяин выразил одобрение, Анжелика стала сама любезность. Через прохладный коридор, выложенный древней изразцовой плиткой, экономка провела Шаннон в залитый солнцем огороженный сад.

У Шаннон перехватило дыхание, когда она увидела на каменных стенах красный ковер из роз, голубые и розовато-лиловые дельфиниумы, багрово-красные маки и множество других цветов всех оттенков, названия большинства которых она не знала.

— Вам нравится мой сад, мадемуазель?

— Никогда не видела ничего подобного. Это замечательно. Напоминает картины Моне.

— Сад — одно из моих увлечений. Сейчас, в мае, для него настала лучшая пора, — сказал Галант, нагнувшись, чтобы оборвать несколько увядших соцветий. — Как видите, я не так далек от мира духов, как может показаться.

Шаннон глубоко вдохнула волну запахов, которые окружали ее со всех сторон. Галант молча подвел ее к маленькому столу, стоявшему под увитой виноградной лозой беседкой. Рядом в бассейне плавали кувшинки. Экономка принесла из дома корзину с грубым крестьянским хлебом и кувшин вина.

— Анжелика любит принимать гостей, но сейчас сердится за то, что я дал ей мало времени, — с улыбкой сказал Галант, наливая Шаннон бокал вина цвета раздавленной малины. Вокруг жужжали пчелы, и Шаннон чувствовала, как ее охватывает очарование этого места. Галант неторопливо говорил, а Шаннон все яснее становилась неопровержимая истина: она так уверовала, что Галант даст все ответы на ее вопросы, что не учла, что тот может совершенно погрязнуть в простом крестьянском образе жизни.

— Розовое вино, которое мы пьем, — с моего собственного виноградника, — говорил Галант. — Я делаю его только для себя и своих друзей. Я горжусь тем, что сам обрезаю лозу, выдавливаю сок, разливаю по бутылкам — все, как я делал с духами в своей лаборатории в Париже.

— Восхитительное вино, — сказала Шаннон, отпив глоток.

Анжелика принесла фаршированные кабачки.

— Браво! — одобрительно сказал Галант.

— Если бы только месье дал мне больше времени… — проворчала Анжелика.

— Ну, так что я могу для вас сделать, мадемуазель Фалун? — спросил Галант после обеда.

Шаннон ждала этого момента несколько недель, но сейчас, в этом благословенном саду, мысль о том, что она в силах нарушить размеренный ритм спокойной жизни Галанта, казалась абсурдной. Что может она предложить человеку, который наполнил свою жизнь простыми радостями и вполне этим доволен? Ни деньги, ни слава ему не нужны. Он их вкусил и уже отверг.

— Я хочу сделать вам деловое предложение, месье. Но прежде всего должна сказать, что в последние три месяца вы стали для меня навязчивой идеей. Ни днем, ни ночью я ни о ком больше не думала.

— В самом деле? Вы льстите мне, мадемуазель, — серьезно ответил Галант, но в глазах его промелькнула веселая искорка.

— Из моего письма вы знаете, что я новый директор «Галанта». Однако, месье, только вы можете вернуть былую славу дому, основанному вашей семьей. Только ваш престиж и ваш гений помогут достичь того, о чем я мечтаю. Сейчас те прекрасные духи, которые создали вы, а до вас ваш дед, остались только воспоминанием. Я хочу вновь вдохнуть жизнь в легенду. — Затаив дыхание, Шаннон ждала ответа.

— Я пытаюсь вспомнить ваше письмо, — наконец сказал Галант. — Я не ожидал подобного от столь молодой женщины, тем более иностранки. Я предполагал, что вы одно из тех не имеющих возраста парижских созданий, у которых под бархатной перчаткой скрывается железный кулак — вроде Шанель. Я хорошо знаю этот тип.

— Месье, когда потребуется, я могу быть деловой женщиной. Пусть вас не вводит в заблуждение моя внешность или моя молодость. Вы должны понять, что я полна решимости добиться успеха с «Галантом», и у меня для этого есть веские основания. Возможно, из моего письма вы помните о моих связях в мире моды, но, кроме всего этого, у меня есть очень значительные средства.

— Могу ли я спросить, каким образом вы этого добились?

— Это очень долгая и запутанная история, которую я буду рада рассказать вам в другой раз.

Нагнувшись, чтобы отдать Коко кусочек со своей тарелки, Галант с интересом взглянул на Шаннон.

— Почему вы думаете, что преуспеете в бизнесе, где царит безжалостная конкуренция? В своем письме вы признали, что ничего не знаете об отрасли.

— У меня есть только жгучие амбиции, — просто сказала Шаннон. — Именно поэтому мне нужен ваш талант.

— У вас есть нечто гораздо большее, мадемуазель. Сегодня утром вы напомнили мне, что чувства могут поколебать даже самую серьезную решимость.

Шаннон выслушала неожиданный комплимент со смущенной улыбкой.

— «Парфюмерия — это алхимия любви», — задумчиво сказал Галант. — Я написал это в своих мемуарах, которые когда-нибудь опубликую. Сегодня утром, открыв флакон духов, который вы прислали, я начал жить воспоминаниями. Вы понимаете, мадемуазель, что воспоминания оказывают на человека более сильное влияние, чем сами события?

— Никогда об этом не думала.

— Конечно, ведь вы еще слишком молоды. Но это правда. Моменты, когда мы действительно живем полнокровной жизнью, редки и мимолетны — даже в самой богатой событиями судьбе. А вот впечатления, которые произвели на нас эти события, вечны — плохие или хорошие. Запах — это тот золотой ключик, который поворачивается в замке памяти, открывая окно в прошлое, полное сокровищ. Он заставляет вспомнить цвета, звуки, прикосновения. Представьте себе — когда я утром в своем кабинете открыл флакон, я внезапно оказался в 1936 году. Молодой человек в белом фланелевом костюме взошел на террасу дома с садом, выходящим на берег моря в Кап-Ферра. Он встретился с хозяйкой дома предыдущим вечером в казино в Монте-Карло, а сегодня обнаружил, что первым пришел на обед. Когда дворецкий провел гостя на залитую солнцем террасу, тот увидел, что хозяйка находится там в полном одиночестве. На ней был белый сарафан и закрывавшая темные волосы шляпа, а глаза защищали солнечные очки. Похожая на отлитую из золота статую, она подала ему для поцелуя изящную загорелую руку, и, наклонившись, гость ощутил сильный запах «Праздной любви». Молодой человек не имел представления о том, что воспоминание об этом коротком миге будет преследовать его всю жизнь. Или о том, что вся сцена мгновенно оживет в его сознании, когда через сорок с лишним лет он откроет флакон без этикетки, присланный юной незнакомкой. Молодой человек, который стал очень старым, был настолько заинтригован, что решил встретиться с этой молодой женщиной и узнать, чего она хочет.

Шаннон зачарованно следила за его рассказом о княжне Ксении, но, когда он закончил, пылко произнесла:

— Месье Галант, я хочу получить от вас формулу — ту, которую вы разработали перед тем, как покинуть «Галант». Все говорят, что эти духи стали бы более знаменитыми, чем «Шанель номер пять» или «Мицуко».

— А, так вы тоже знаете о моих формулах? — сказал он, глядя на Шаннон, глаза которой горели энтузиазмом.

— Из того, что о вас написано, я прочитала абсолютно все. Все изучила, чтобы открыть источник вашего вдохновения. И приехала сюда, чтобы предложить вам ресурсы, находящиеся в моем распоряжении, — необходимый капитал, собственную лабораторию в Грассе.

— Ко мне уже подходили и предлагали деньги, но я должен признать, что никто до сих пор меня не заинтриговывал, как вы.

Когда Анжелика принесла тарелку с сырами и чашу с вишней и персиками, Галант налил гостье полный бокал вина.

— Вы на самом деле такой романтик, как кажетесь? И настолько ли вы романтик, чтобы воспользоваться шансом, который я вам даю? — дерзко сказала Шаннон.

Он расхохотался.

— Почему вы думаете, что вам понравится моя формула — которая, как вы считаете, у меня есть?

— Не знаю почему, но я как будто уже с ней знакома. Я слишком много читала о вашем стиле.

— Видите ли, там очень высокое содержание жасмина. Цена на французский жасмин поднялась почти до недосягаемых высот, а я согласен использовать только самый лучший.

— Знаю, но это можно решить. И если ваши духи понравятся — а я уверена, что это так, — то найдутся люди, готовые за них платить. — Видя, что его сопротивление слабеет, Шаннон вытащила из своего портфеля бумаги. — Вот здесь у меня проект рекламной кампании, рассчитанной на два года — срок, за который, как я надеюсь, духи поступят на рынок. Возможно, это убедит вас в серьезности моих намерений.

— Вы уже думали о названии? Может понадобиться много времени на его поиски. — В голосе Галанта звучало сомнение, но Шаннон поняла, что он уже увлекся.

— Вы когда-нибудь давали название своей формуле?

— Нет, это дело специалистов. К тому же любое название, которое двадцать лет назад было удачным, сейчас может оказаться нерыночным.

— Я думала о названии и уже разработала его, — с энтузиазмом сказала Шаннон. — Мой парижский консультант по правовым вопросам ждет распоряжения запатентовать его в сорока пяти странах, месье Галант.

— И что же это?

— «Самарканд».

Глядя на стрекозу, повисшую в воздухе около бассейна, Галант взвешивал про себя предложенный вариант. Шаннон, как и он, представила искателей мирры и ладана, темные купола на бледном вечернем небе, крики муэдзинов — все, что связано с Самаркандом и дошло до них сквозь века с той поры, как Марко Поло по Великому шелковому пути доставил на Запад весть о богатствах Востока. Это слово однажды всплыло из подсознания Шаннон, и она немедленно решила использовать его, посчитав свежим, манящим и незабываемым.

— Да, мне нравится, — согласился Галант. — И нельзя сказать, что оно неуместно. Это животный, возбуждающий запах, с оттенками сандалового дерева, розового масла, жасмина, не считая сотни других вещей.

— Вам необязательно давать ответ немедленно. Я буду здесь, в Грассе, изучая процесс приготовления цветочных экстрактов в период сбора урожая роз. Я хочу изучить все аспекты бизнеса — сверху донизу. Если хотите, я вернусь через неделю или две.

— Нет, я предпочел бы дать ответ сейчас же.

Сердце Шаннон замерло.

— Я поставлю перед вами небольшую задачу. Если вы сможете доставить мне — в течение двух недель — партию лучшего тибетского мускуса, который нужен для приготовления первых образцов, то мой ответ будет положительным.

Он поставил ей условие — так мудрый король устраивает испытания принцу, который просит руки его дочери. «Но мускус!» — с унынием думала Шаннон. Это был самый дорогой в мире ингредиент. Ей придется авансом перевести поставщику двадцать тысяч долларов, и без всякой гарантии на успех.

— Это послужит доказательством серьезности ваших намерений. И также укрепит меня во мнении, что «Самарканд» будет образцом редких и изысканных духов, и что вы и те, кто вас поддерживает, не собираетесь экономить в ущерб качеству. В свое время я из-за этого удалился от дел и не хотел бы, чтобы то же самое повторилось снова.

— Договорились, месье Галант, — ответила Шаннон, внезапно ужаснувшись собственной щедрости.

После кофе Шаннон поняла, что пора уходить. Поднявшись, она протянула руку.

— До скорой встречи, — сказала Шаннон, а ее мысли уже устремились вперед. Она спешила вернуться в Ниццу, чтобы как можно быстрее дать ход заказу на мускус. Глядя в добрые голубые глаза Галанта, Шаннон чувствовала, как ее охватывает восторг. Все в ней трепетало при мысли о том, какой эффект вызовет возвращение в мир моды легендарного Марселя и его рецепта.

У порога дома Шаннон остановилась, чтобы бросить последний взгляд на сад и суровый силуэт Галанта на фоне тысяч цветов. Как странно, что встреча, имеющая решающее значение для всего предприятия, состоялась не где-нибудь в зале заседаний, а в цветущем саду. Судьба как будто напоминала, что без творческого вдохновения цифры балансовых ведомостей не имеют никакого значения.

Когда они подошли к дверям, Шаннон сказала:

— Между прочим, у меня есть дом в Сейяне. Я купила его в прошлом году.

— Да? Очень хорошо. Значит, мы будем почти соседями. Это совсем недалеко от Грассе.

— К сожалению, я собираюсь его продать и поискать что-нибудь другое.

— В Сейяне?

— Нет, думаю, в другом месте, — поспешно сказала Шаннон. — До свидания, месье.

— До свидания, мадемуазель, — церемонно поклонившись, ответил Галант.

Когда Шаннон исчезла из виду, Марсель погладил сидевшего у его ног Коко, размышляя о том, что еще вчера был удалившимся от дел человеком, спокойно занимавшимся разведением цветов и винограда. Но, оказывается, в нем еще сохранилась жизненная энергия. Открыв флакон «Праздной любви», Галант вновь ощутил райское блаженство юности. Красивая молодая незнакомка дала имя тому, что будет данью памяти Ксении. Самарканд. Слово, напоминающее восточный блеск ее темных глаз, его юношеское познание смысла жизни. Самарканд. Это будет дитя любви, которая никогда не умрет.

Через неделю, когда позвонил Марк, Керри быстро пролистала свою записную книжку.

— Марк, это ужасно, но в ближайшие две недели я не смогу найти для тебя времени, — вздохнула она, констатируя, что дни, когда Марк был единственным парнем в ее жизни, кончились.

— Ты, как всегда, очень популярна, — сухо рассмеявшись, сказал Марк, не в силах скрыть разочарования. — Давай назначим свидание на эту пятницу — сходим в кино и где-нибудь пообедаем. Я могу взять тебе билет на матч между Йельским и Гарвардским университетами. Что ты на это скажешь?

Это было очень похоже на Марка — пригласить на одно из самых интересных осенних соревнований и тем самым прижать ее к стене. А для нее сейчас было бы безумием давать согласие, потому что такое предложение почти наверняка сделает кто-нибудь поинтереснее.

— Конечно, давай, — холодно ответила Керри.

Повесив трубку, она пожалела о том, что не солгала. Почему она согласилась? Марк все еще вызывал в ней чувство вины и жалости. Хотя Линди ни разу не упоминал о своем сыне, Керри чувствовала сильное неудобство из-за того, что снова встречается с Марком, и напомнила себе, что надо быть поосторожнее. Линди ничего не должен узнать.

Когда они уходили из отеля, Керри, повинуясь внезапному импульсу, остановилась у стойки регистрации и спросила, проживает ли здесь Шаннон. Получив утвердительный ответ, она резко повернулась и догнала Марка у двери. Керри и сама не знала, зачем ей понадобилась эта никчемная информация.

— Я просто хотела узнать, не приехали ли Бетси и ее мать. Они обычно приезжают в город в конце сентября, — поспешно пробормотала она, обращаясь к мужу.

Выйдя из отеля под безоблачное ночное небо, она заметила несколько шикарно одетых женщин, которые явно были на презентации «Самарканда». В ярком свете всемирного успеха Шаннон долгожданное приглашение на обед к Хэнбери потеряло свой блеск.

Всего через неделю Керри на машине, которую взяла напрокат в аэропорту Шаннон, мчалась по дорогам графства Лимерик, поглощенная разворачивавшимся перед ней пейзажем. Керри была так рада, что оказалась на земле Ирландии, что не обращала внимания на современные постройки аэропорта или города Лимерик, который только что проехала. Сейчас она уже мчалась по сельской местности — по настоящей Ирландии.

Если Керри раньше считала, что видела настоящий зеленый цвет, то она ошибалась. Только на Изумрудном острове зелень приобретала свою подлинную чистоту. Во все стороны, насколько хватало глаз, на холмах и лугах — везде господствовал ослепительный, сверкающий зеленый цвет. Когда Керри была маленькой девочкой, Брендан часто пытался ей это описать, но в голой австралийской пустыне сочные, чистые тона Ирландии было невозможно представить. «Кто сказал, что мечты не сбываются?» — спрашивала себя Керри. Ей нравилась здесь каждая деталь: от покрытых соломой крыш крестьянских домов, из труб которых поднимался дым, до клубящихся на горизонте темных облаков.

Когда на той неделе Зан позвонил ей и сообщил, что на конезаводе недалеко от Килгарина выставляется на продажу великолепный гунтер, Керри запрыгала от радости. Зан великодушно предоставил замок Килгарин в их с Марком распоряжение, несмотря на то, что сам не собирался туда приезжать. И когда Марк предложил Керри ехать одной, ее решимость только окрепла. Отсутствие Зана означало отсутствие беспокойства из-за того, что он ее узнает, а поскольку не будет и Марка, который ходил бы за ней по пятам, Керри сможет делать все, что ей заблагорассудится.

Приближаясь к месту, откуда происходили ее корни, Керри испытывала необычные ощущения. Каждый дорожный знак приближал ее туда, где процветали Фалуны. Названия городов казались знакомыми, как будто всплывали из каких-то неизвестных глубин сознания: Эдар, Рэткиль, Крум, Бэллингэрри. Увидев знак, обозначавший селение Килларни графства Керри — ее тезки, Керри почувствовала, что ее пробирает дрожь.

Увидев двигающееся вдоль дороги стадо овец, Керри сбросила скорость. Зима была в разгаре, но ничто не могло уничтожить пышную зелень вокруг. Пастух с собаками оттеснил стадо в сторону, давая дорогу Керри. Весело помахав рукой, она проехала мимо. Пастух улыбнулся и приложил руку к шляпе, и при виде его красивого лица, как будто высеченного резцом, сердце Керри невольно сжалось. Люди Ирландии! Проезжая хутора и деревни, она снова и снова видела их красивые лица. В синих глазах с черным ободком отражался гордый языческий дух кельтов, который не смогли сломить бедность и нужда и который с трудом сдерживало христианство. Представители англосаксонской расы, чьей суховатой натуре недоставало их страсти и огня, никогда не понимали ирландцев. Они такие же, как я, думала Керри, замечая одного за другим людей с таким же цветом волос, как у нее. Керри поймала себя на том, что сбросила скорость до минимума — лишь бы ничего не пропустить. Пожалуй, сейчас она могла многие километры ехать вслед за лошадью, которая тащит за собой дребезжащую телегу с сеном.

Там и сям виднелись развалины — остатки ворот и стен, разрушенные башни и остовы домов — немые свидетели славного прошлого Ирландии. Первую остановку Керри собиралась сделать в замке Шаннон, который нашла на крупномасштабной карте. За годы, прошедшие с тех пор, как Зан сказал им с Шаннон, что замок является реальностью, а не выдумкой Брендана, ее любопытство сильно возросло.

Когда Керри достигла деревушки Дули, в нескольких милях от Килгарина, начал накрапывать мелкий дождь. Чтобы спросить дорогу, Керри остановилась у покрытого соломой паба под названием «Лебедь и трилистник». Найдя грязную тропу, соответствовавшую описанию, данному женой трактирщика, она медленно двинулась по направлению к заросшему кустами холму. Когда дальше ехать стало невозможно, Керри остановила машину и надела сапоги. Поплотнее завернувшись в плащ, она невзирая на дождь пошла пешком к таинственному холму. Постепенно поднимаясь вверх по склону, Керри достигла полуразрушенной арки, обозначавшей вход в замок Шаннон. Проходя под аркой, она непроизвольно вздрогнула, а при виде развалин сердце забилось чаще. Пятьдесят с лишним лет запустения оставили от замка лишь голый скелет, четко выделявшийся на фоне темнеющего неба. Виноградные лозы, подобно артериям, карабкались по стенам и обвивали пустые глазницы оконных рам. Было так тихо, что Керри сквозь шум дождя слышала стук собственного сердца. Она стояла наедине с прошлым на забытом холме, где когда-то жили Фалуны. Отдавая дань Брендану и тем исчезнувшим с лица земли людям, чья кровь текла в ее жилах, она пыталась восстановить в памяти полузабытые легенды. Керри чувствовала, что ее жизнь наполняется смыслом. Что-то удержало ее от того, чтобы войти в дом, — может быть, нежелание нарушить покой этого тихого и заброшенного места. Сейчас было достаточно просто знать, что оно действительно существует. Керри повернулась и пошла обратно той же дорогой. За ее спиной, как и многие столетия назад, на замок Шаннон опускались дождливые сумерки.

Когда Керри въехала в высокие ворота замка Килгарин, ее поразили размеры и великолепие этого огромного здания. Какой контраст представляла эта крепость по сравнению с замком Шаннон! Килгарин казался замком из детской книжки, где живут принцесса и злой король. Именно такое место Керри часто описывала Бетси Белмонт как якобы принадлежащее ее мифическому дяде Десмонду. Выйдя из машины, Керри с гордостью напомнила себе, что она, Керри Фалун ван Бурен, приехала в этот замок по приглашению его законного владельца, графа Килгарина. Этот миг торжества компенсировал все мелкие несправедливости, которые пришлось пережить ей в прошлом. «Свершилось, я приехала сюда!» — ликуя, сказала себе Керри.

Через несколько минут экономка, миссис Флаэрти, по широкой деревянной лестнице провела ее наверх. Слушая ее мелодичный голос, Керри думала о Зане. Теперь, увидев все великолепие замка, она уже не могла относиться к нему по-старому.

— Надеюсь, вам здесь будет удобно, мадам, — сказала экономка, проведя Керри в располагавшуюся в башне великолепную круглую комнату с огромной кроватью.

— Уверена, что да, — ответила Керри.

Ирландка быстро развела огонь в камине.

— Когда огонь ослабеет — добавьте торфяной брикет из корзины. Будет опять гореть, и довольно ярко. Да, должно быть, вы хотите с дороги выпить чаю. Я сейчас же пошлю наверх Брайди. И я думаю, вы не откажетесь от нескольких лепешек.

— Большое вам спасибо.

— Да вы только посмотрите на ваш плащ! Он же насквозь мокрый! Давайте я отнесу его вниз, чтобы просушить, — запричитала экономка. — Я подам вам обед в зеленой комнате, — сказала она перед уходом. — Это вам придется больше по вкусу. А вообще, если что понадобится — леди Килгарин сказала, чтобы мы выполняли все ваши просьбы.

Когда экономка удалилась, Керри подошла к окну в свинцовом переплете. Глядя на просторы графства Лимерик, она вспомнила свою первую встречу с Заном в Кунварре. Сейчас, спустя годы, казалось, что это происходило в другой жизни. Если бы они с Шаннон имели тогда хоть какое-нибудь представление о жизни Зана здесь, они не осмелились бы с ним даже заговорить, не говоря уже о том, чтобы бросаться ему навстречу. Какой скучной, отсталой и неинтересной, должно быть, казалась Зану Кунварра и как его должна была забавлять их неуклюжесть. Сестры Фалун скакали на лошадях как мальчишки, а босиком чувствовали себя удобнее, чем в туфлях. Их неискушенность должна была его отталкивать, их представления о роскоши — казаться совершенно нелепыми. Бедная, несчастная Шаннон! Она ведь сбежала в Сидней, поддавшись иллюзии, что Зан любит ее. Как все изменилось! Она, Керри, много лет ждала своей награды, и награда того стоила. Прислуга в замке Килгарин обращается с ней как с королевой, а завтра она отправится покупать своего собственного чистокровного гунтера, который будет нисколько не хуже Чудотворца… и, вероятно, вдвое дороже. Это приобретение, несомненно, укрепит ее положение в том обществе, куда Керри всегда стремилась войти. Ей ни к чему больше завидовать жизни Шаннон с ее эфемерным и пустым блеском. У Керри теперь есть все что надо. И этого она добивалась всю жизнь, с торжеством подумала Керри. В дверь постучали, и служанка внесла прекрасно сервированный поднос с чаем.

— Выпейте еще джина с тоником, Керри, — сказал Ноэль, протягивая руку к ее бокалу.

— Спасибо, достаточно и одного, — со смехом сказала она. — Иначе я напьюсь еще до начала матча. — Сдвинув темные очки, Керри принялась смотреть на поле, где уже разминались двое игроков из команды «Вакерос».

— Как хорошо, что мы выехали раньше, чтобы занять места, — сказала Мэнди. — Иначе бы ничего не увидели.

Травянистый участок для парковки, отведенный для членов клуба и их гостей, сейчас был заполнен «рейндж-роверами» и «роллс-ройсами». Их пассажиры разместились на складных стульях за раздвижными столиками и устроили себе щедрый пикник. В тени машин постелили яркие коврики. Вскоре все смешались. Гости с бокалами в руках бродили между машинами, с энтузиазмом приветствуя друг друга.

— Вы впервые на состязаниях в поло? — спросил Ноэль.

— Да, и я так взволнована, — ответила Керри, взяв полевой бинокль, чтобы рассмотреть игроков. Зана по-прежнему не было видно.

— Сегодня для этого прекрасная погода — в мае так бывает не всегда.

— Я так и думала. — Первая весна в Англии радовала Керри. Поездка по залитому солнцем Большому Виндзорскому парку, где уже цвели первые азалии и рододендроны, казалась ей прелюдией к самому прекрасному лету в ее жизни. Сегодня на Кузнечной поляне Керри начинала в полной мере ощущать ритм английской светской жизни. Теперь, когда зимнее небо посветлело, а охота подошла к концу, впереди лежали Аскот, Хенли, Уимблдон и Кауэз. Дневник Керри уже начал заполняться приглашениями на балы, загородные уик-энды и поездки в Девон и в Тоскану.

— Жаль, что Марк не смог приехать, — заметил Ноэль.

— Да, ужасно. Не могу передать, как он расстроен, — ответила Керри, стараясь скрыть раздражение. Их приглашали вдвоем, и она была полна решимости не допустить, чтобы у Марка выработалась привычка работать по выходным. Без мужа ее быстро исключат из списка приглашенных — хозяйки не любят, когда число гостей в последний момент уменьшается.

— А как себя чувствует Розмари Фитцгерберт? Я сегодня ее не видела, — спросила Керри, стараясь не выдать своего любопытства.

— Очевидно, после гриппа все еще чувствует слабость и решила остаться дома. Так что бедному Зану нужна дополнительная моральная поддержка, — пошутил Ноэль.

От неожиданного известия сердце Керри забилось сильнее. После совместного ужина она не видела Зана и с ним не разговаривала. Теперь она еще раз осмотрела поле, стараясь его найти.

— Зан подойдет к нам перед матчем?

— Думаю, он подойдет после. Я слышал, что команду пригласили до начала встречи пройти на коктейль вон в ту палатку.

— Ах вот оно что, — сказала разочарованная Керри. — А для чего эта палатка? Я еще не видела программу.

— Какая-то французская фирма рекламирует свои товары. «Ролекс» и «Ротманс» делают то же самое. Некоторые спонсируют призы.

Опустив бинокль, Керри посмотрела на Ноэля. Вспомнив о том, что он лучший друг Зана, она одарила его своей самой очаровательной улыбкой.

— Пожалуйста, расскажите мне об игре. Для того, кто, как считается, разбирается в лошадях, просто позор ничего не понимать в поло, — солгала Керри. На самом деле она уже прочитала об этом книгу. — Я всегда думала, что мужчина, играющий в поло, выглядит очень сексуально. А почему вы не играете?

Ноэль улыбнулся столь дерзкой ассоциации.

— Чтобы выдержать шесть чуккеров, нужно быть гораздо лучшим наездником, чем я. Они длятся по семь минут, и после каждого пони меняются. Я всегда говорил, что со мной пришлось бы менять и всадника, — сказал он, вызвав смех у Керри.

Мимо них к шатру «Галанта» проехал «бентли» с принцем и принцессой Кентскими. Там их прибытия дожидалась целая толпа фотографов. Первой из машины вышла светловолосая австриячка-принцесса, любезно улыбнувшись фотокамерам. Она была одета в кремовое шерстяное платье, на шее жемчужное ожерелье, льняные волосы зачесаны вверх в стиле эпохи короля Эдуарда VII. Ее застенчивый, бородатый муж шел рядом.

Внутри палатки стоял гул голосов. Почетные гости наконец-то прибыли. Шаннон встречала их у входа, стараясь собраться так, как когда-то перед выходом на подиум. Принц вышел вперед, и Шаннон пожала его протянутую руку, под щелканье фотоаппаратов грациозно присев сначала перед ним, затем перед принцессой. Потом повела их внутрь, где небольшая специально отобранная группа должна была приветствовать их высочеств.

— Как поэтично! — заметила принцесса, с восхищением рассматривая экзотическое убранство палатки. — Настоящее произведение искусства. А апельсиновые деревья и фонтан придают восхитительный колорит.

Заложив руки за спину, принц заметил:

— Какая жалость, что это простоит всего один день. Видимо, вы как бедуины — вскоре свернете свою палатку и незаметно ускользнете, — остроумно заметил он.

— Да, именно так, — улыбнулась Шаннон. Приветливая манера принца ее обрадовала и успокоила.

Когда были сделаны необходимые представления, официант подал традиционный перед матчем бокал шампанского. Шаннон почувствовала, что напряжение исчезло. Все было предпринято для того, чтобы этот волнующий момент наступил, и, когда это действительно произошло, и без всяких инцидентов, Шаннон почувствовала громадное облегчение. Незадолго до этого в палатку вместе с остальными членами своей команды вошел Амадео. Потянув себя за ухо, он на латиноамериканский манер сигнализировал ей, что все в порядке, и Шаннон не удержалась от улыбки.

Разговаривая с одним из гостей, Шаннон заметила появившиеся в шатре красно-желтые майки «Улан». Все до одного стройные и загорелые, члены команды Зана были немного выше смуглых «Вакерос». Их выгоревшие на солнце волосы были взъерошены после разминки. Когда Шаннон заметила Зана, она почувствовала, что напряжение вновь возросло, но попытка избежать встречи сразу бросилась бы в глаза. Ирония судьбы заключалась в том, что в последний раз Шаннон была на Кузнечной поляне именно для того, чтобы посмотреть, как играет Зан. Тогда она приезжала вместе с Джонкуил в качестве ее компаньонки. А сейчас она принимала здесь сливки международного общества, причем с неслыханной роскошью. Вполуха слушая Ага-хана, рассказывавшего о своем последнем триумфе на скачках, Шаннон увидела, как Амадео сквозь толпу пробирается к Зану. С ужасом поняв, что двое мужчин, определивших всю ее жизнь, вот-вот встретятся, Шаннон не удержалась от искушения подслушать их разговор. Амадео взял Зана за плечо, и тот с удивлением обернулся.

— Ну вот мы наконец и встретились, лорд Килгарин. Я Амадео Бенгела, — сказал он звучным голосом и церемонно подал руку.

— Здравствуйте! — с вежливым кивком торжественно сказал Зан, разглядывая аргентинского магната, который так неожиданно представил сам себя. Зан сразу вспомнил, что когда-то Бенгела был любовником Шаннон.

К своему смущению, Шаннон заметила, что Амадео ведет Зана к ней.

— Идемте — вы должны встретиться с нашей хозяйкой. Все приготовления — ее рук дело.

День сразу же померк в глазах Шаннон, когда она увидела их рядом с собой.

— Шанита! — позвал Амадео, криво улыбаясь. Его глаза грозно сверкали.

Услышав, что он употребляет ее уменьшительное имя, Шаннон невольно покраснела. На приеме у «Галанта» такое обращение было неуместно.

— Ты еще не встречалась с лордом Килгарином? Сегодня он один из моих соперников, — игнорируя ее холодность, с фальшивой веселостью сказал Амадео.

— Мы встречались с лордом Килгарином. — Шаннон, пожала руку Зану. Охваченная смущением, она не смела смотреть ему в глаза. Неужели Амадео забыл, кто он такой? А если нет, то почему так ведет себя?

— Прошу прощения, я не знал, что вы знакомы, — мягко сказал Амадео.

— Рад снова видеть вас, мисс Фалун, — сказал Зан. — Вы меня извините? Мне нужно кое с кем поговорить.

— Конечно, конечно, — пробормотала Шаннон.

Когда Зан повернулся, чтобы идти, Амадео пристально посмотрел на нее и тут же ушел.

Во время обеда к Шаннон больше не возвращалось радостное настроение, в котором она пребывала с утра. Хотя принц Кентский сидел от нее справа, а Ага-хан — слева, победа утратила свой блеск. Шаннон раздвоилась — на влиятельного директора «Галанта», купающегося в деньгах и комплиментах, и простую женщину, охваченную душевным конфликтом. Соперничество, возникшее между Заном и Амадео, ее ошеломило, но пока не было времени это обдумать.

Когда гости начали покидать стол и усаживаться на расставленные перед палаткой стулья, Амадео вместе с другими игроками встал, чтобы идти. Шаннон не удалось избежать встречи с ним.

— Пожелай мне удачи, — сказал Амадео.

— Удачи, — коротко ответила она. В глазах Амадео пылала ревность, и внезапно Шаннон охватили нехорошие предчувствия.

В знак того, что матч вот-вот начнется, по четыре игрока от каждой команды, в шлемах, легким галопом направились к рефери, придержав своих пони напротив трибун и королевской ложи. Резко зазвонил колокол, судья подбросил мяч в воздух, и игроки принялись бороться за него. «Вакерос» удалось захватить мяч, и обе команды толпой устремились к воротам «Улан».

Сидя в первом ряду на месте для почетных гостей, Шаннон напряженно следила, как лоснящиеся пони носятся по полю. Стало ясно, что игра будет упорной, и возбуждение публики возросло. Удары деревянных клюшек перекрывали стук копыт по земле. Шаннон застыла на краю кресла. Еще никогда в жизни она так не волновалась. Хотя расстояние и скорость игры не всегда давали возможность отличить одного игрока от другого, Шаннон чувствовала, что Зан и Амадео вступили в непримиримую схватку. Они как сумасшедшие носились по полю, едва не сталкиваясь и размахивая клюшками в опасной близости друг от друга. Когда Зан и Амадео на бешеной скорости вместе помчались к воротам, в голосе диктора послышалось неподдельное волнение. Они разошлись в последнюю секунду, когда Амадео чуть-чуть не попал в ворота. Трибуны бушевали.

— Бенгела промахнулся! — сквозь собственный крик расслышала Шаннон.

Когда колокол возвестил об окончании первого чуккера, она чувствовала себя так, как будто упала на землю с огромной высоты. Стараясь скрыть то, что творилось у нее на душе, Шаннон вступила в беседу сначала с принцем Кентским Майклом, затем с Ага-ханом. Затишье длилось всего несколько мгновений. Под приветственные крики и аплодисменты «Вакерос» и «Уланы» вернулись на поле.

Пересев на свежих пони, игроки начали второй чуккер с еще большим рвением. В считанные мгновения «Вакерос» забили гол, вызвав на трибунах бурю аплодисментов. Когда пони в беспорядке помчались к противоположному краю поля, Шаннон увидела, что Амадео атакует Зана так, как будто борьба идет не на жизнь, а на смерть. Борясь за мяч, они скакали голова в голову, и Амадео неистово размахивал клюшкой. Мяч отскочил в сторону, и Зан перешел на полный галоп, нагибаясь то в одну, то в другую сторону. Амадео мощным рывком его обогнал, и тут события резко ускорились. Вырвавшись вперед, Амадео ударил по мячу. Лошадь Зана завертелась на месте; всадники и клюшки смешались в кучу, люди на трибуне вскочили на ноги. Сквозь лошадиные ноги Шаннон, словно в замедленной съемке, увидела, как чье-то тело падает на землю. На трибунах послышались крики ужаса.

— Кто-то упал с лошади!

Лошадь без всадника вырвалась из свалки и галопом поскакала к стойлам.

— Видели? — заметил кто-то. — Он специально его подрезал.

— А кто упал?

— Не знаю. Наверно, кто-нибудь из «Улан». Давайте подождем, сейчас объявят штрафной.

Из громкоговорителя загремел голос диктора:

— Леди и джентльмены, номер два команды «Красные уланы» — лорд Килгарин — упал с лошади. Пока еще неизвестно, сильно ли он пострадал. Вероятно, в сторону «Вакерос» будет назначен штрафной удар. Игра будет вскоре возобновлена, а в перерыве просим пройти на поле и притоптать дерн.

Услышав о возможном ранении Зана, Шаннон, не раздумывая, резко встала и покинула первый ряд. В страхе, что Зан мог сильно покалечиться, она со всех ног кинулась к пункту оказания первой помощи. Шаннон с ужасом думала о том, что причиной инцидента стало поведение Амадео. Со своим искаженным представлением о чести он мог отомстить Зану с грубой жестокостью, которой не проявлял со времени той ночи на «Карисме». Он все знал об ее отношениях с Заном и теперь демонстрировал свою власть, как будто Шаннон — его собственность. Амадео никогда не отдает чего-либо просто так, и теперь Шаннон поняла, что его щедрость имела под собой материальную основу Он заставил ее поверить, что почти с отцовской заботой относится к ней и ее ребенку, а сам все это время планировал уничтожить то, что ей дороже всего на свете. Увидев палатку для оказания первой помощи, Шаннон сразу решила, что как можно скорее уйдет из «Галанта».

Вбежав в палатку, она перестала думать о чем бы то ни было. Увидев, что Зан в полном сознании лежит на раскладной койке и тихо говорит о чем-то с врачом, Шаннон почувствовала, что ноги у нее подкосились.

— Зан! С тобой все в порядке? — Она бросилась к нему. — Зан, дорогой…

Бледный от шока, он улыбнулся.

— Не беспокойся, со мной все в порядке. Доктор говорит, что это всего лишь хрящ. — Зан протянул к ней руку. — Дорогая, тебе нельзя здесь находиться. Не беспокойся обо мне.

— Ты не представляешь, что я только не передумала, когда увидела, как ты упал, — чуть не плача, прошептала Шаннон.

— Как я понимаю, все твои тщательно разработанные планы на завтра пошли прахом?

— Не беспокойся, — успокоила Шаннон. — Не позже чем через три недели мы будем в Сейяне. Завтра я отправляюсь на Дальний Восток, а на обратном пути полечу через Рим. Оттуда я отправлюсь прямо в Ниццу и буду ждать тебя в Сейяне двадцать седьмого.

— Прекрасно. Я так хотел остаться с тобой, когда увидел тебя в шатре, — тихо сказал Зан, поцеловав ей руку. — Просто мучение — видеть тебя и не сметь даже прикоснуться. Наверно, тебе лучше вернуться к гостям…

Шаннон и Зан были настолько поглощены друг другом, что не заметили, как за ними наблюдают. Стоя у входа, Керри ошеломленно смотрела на двух прильнувших друг к другу любовников. Прежде чем ее успели заметить, она повернулась и в полном недоумении пошла прочь.

Вся дрожа, Керри бесцельно бродила по парку, не замечая ни машин, ни людей, и пыталась осмыслить то, чему только что была свидетелем. Это был самый безжалостный удар судьбы, но, как сейчас ясно видела Керри, ничего неожиданного в нем не было.

Ее родная сестра Шаннон — любовница Зана уже много лет, возможно, еще с времен Кунварры. Очевидно, именно поэтому Шаннон и не вышла замуж. И именно поэтому отношения Керри с Заном не получили развития. Не из чувства долга или осторожности, как воображала себе Керри, а из-за Шаннон. Эта эгоистичная сука околдовала его своим сладким голосом, своей дешевой красотой, скрывая за ореолом загадочности свою подлую натуру. Для Шаннон недостаточно Амадео Бенгелы — одного из самых богатых в мире людей. Нет — ей еще нужен и Зан, единственный мужчина, которого любит Керри.

Ее невыплаканные слезы обернулись насмешкой над собой. Как она позволила Шаннон снова себя одурачить? И как она теперь посмотрит в глаза Зану после того, как столь откровенно предлагала ему себя? Что за вульгарная фраза — «Мы можем вступить в связь»! Теперь она все время будет ее преследовать. С тех пор, как десять лет назад Керри влюбилась в Зана, она так ничего и не узнала о жизни. Словно неуклюжему подростку, ей оказалось достаточно одного страстного поцелуя, чтобы впасть в несбыточные фантазии. Сейчас Керри чувствовала, что в ней вновь оживает такая же жгучая ревность, как в тот день, когда она перехватила и уничтожила письмо Шаннон к Зану. Все прошедшие годы Керри старалась не вспоминать об этом, но теперь была рада, что так поступила. Если бы ей вновь подвернулся подобный шанс, она снова бы его использовала. Но что можно сделать? Керри знала, что если бы совсем недавно ворвалась в палатку, на нее посмотрели бы с высокомерным безразличием. Понимание того, что для обоих она — никто, лишило Керри вырабатывавшейся годами уверенности в себе.

Пытаясь собраться с духом, она направилась к зданию клуба, стоявшему на краю поля. Игра возобновилась. Керри остановилась у ограждения. Всего несколько минут назад матч казался ей увлекательным! Размышляя, Керри пришла к выводу, что ненависть ее к Шаннон сейчас сильна, как никогда, именно из-за любви к Зану. Что же теперь делать? Насколько стабильны, насколько устойчивы их отношения? Конечно, в светском обществе друг о друге знают очень много, но любовь втроем Розмари, Зана и Шаннон до сих пор остается тайной, иначе Керри уже об этом бы слышала.

В воинственном настроении она вошла в здание клуба и заказала в баре двойной джин с тоником. Сделав большой глоток, Керри почувствовала себя лучше и принялась разглядывать бар, переполненный занятыми разговорами посетителями. Размышляя о том, что делать, Керри увидела поблизости двоих мужчин, лицо одного из которых показалось ей знакомым. На мужчине был вызывающе яркий блейзер с желтым галстуком и безвкусный жилет. Увидев, что Керри пристально глядит на него, мужчина улыбнулся. Его спутник собрался уходить.

— Пойду прогуляюсь к палатке «Галанта», немного подкреплюсь. И может, разнюхаю какую-нибудь историю. Ты идешь?

— Немного задержусь. Я к тебе подойду.

Когда его приятель удалился, мужчина подошел к Керри.

— Какая грязная игра, не правда ли? Весь клуб негодует, — заметил незнакомец, стараясь завязать беседу. — Эти страстные латиносы не знают, где нужно остановиться.

— Честно говоря, я не обратила внимания, — рассеянно ответила Керри. Она вспомнила, кто перед ней. Грэхем Гилстон, самый известный лондонский обозреватель, специализирующийся на скандальной хронике. Его можно было узнать по фантастического вида жилетке. Все в Лондоне, не исключая и Керри, просматривали за завтраком его колонку, проглатывая ее вместе с тостом и мармеладом. Имя Гилстона наводило страх на всех, кому было что скрывать. Он сделал карьеру на том, что демонстрировал публике темные стороны жизни «сливок общества», описывая в своей колонке их неблаговидные поступки.

— Могу я предложить вам выпить?

— Да, спасибо. Двойной джин с тоником.

— Не слишком крепко для такого солнечного дня? — дружелюбно спросил журналист. — Официант! Один двойной джин с тоником, пожалуйста, и одно виски. — Когда вы вошли, я заметил, что вы немного расстроены, — продолжал он.

— У меня были для этого причины.

— Килгарину очень повезло, что он отделался всего несколькими синяками.

— Можно сказать, так.

— Вы его знаете?

— Да, я его знаю довольно хорошо, — сказала Керри, чувствуя, что джин делает свое дело.

— Вы знаете и Вилльерсов, и всю эту компанию?

— Да. Я приехала вместе с ними.

— Неужели? А вы случайно не знакомы с Шаннон Фалун? С этой великолепной моделью, которая сейчас возглавляет «Галант»? Говорят, что когда Фитцгерберт пострадал, она стрелой выбежала из палатки.

Керри посмотрела ему прямо в глаза.

— Забавно, что вы об этом спросили. Я ее знаю много лет. Она выросла в Австралии. Она незаконнорожденная дочь стригаля овец и метиски.

— Она австралийка? Я этого не знал, — ответил Гилстон, навострив уши.

— О да! Сейчас она, может быть, и на самом верху, но начинала скромно. Даже очень.

— А что насчет этого друга Бенгелы? Правда ли, что она его любовница? Об этом говорят уже несколько лет.

— Она не только его любовница, она любовница графа Килгарина с семнадцатилетнего возраста, когда еще жила в Австралии. Если вы мне не верите, — добавила Керри, когда Гилстон посмотрел на нее с недоверием, — можете проверить. Килгарин провел лето на ранчо под названием Кунварра, в Новом Южном Уэльсе, у семьи по фамилии Фремонт. Там все и началось.

На лице Гилстона не отразилось никаких эмоций.

— Вы не возражаете, если я это запишу — Кунварра и Фремонты?

— Конечно, милости просим.

— Большое спасибо. Вы мне очень помогли. Вы не скажете мне ваше имя и номер телефона, чтобы я мог уточнить детали, если будет необходимо? — Он уже хотел побыстрее уйти, проверить эту сенсационную новость.

— Нет, я предпочту остаться анонимной, — поспешно сказала Керри. — Я не хочу, чтобы мое имя упоминалось.

— Естественно! Об этом я и не думал. Все совершенно конфиденциально, — ободряюще сказал Гилстон. — Разрешите, я куплю вам еще выпить, перед тем как уйти.

Когда Гилстон ушел, Керри ощутила приступ отчаяния. Несмотря на свою репутацию, Гилстон оказался совершенно не таким, каким она ожидала, — добродушным, понимающим и симпатичным. Но когда Керри осознала, что наделала, то почувствовала себя весьма неуютно. Не из-за Шаннон и Зана — она все расскажет еще тысячу раз любому, кто захочет слушать, — а потому, что нарушила одно важнейшее правило: раскрыла тайну скандальному журналисту. Единственное, что заботило Керри, — чтобы никто никогда не узнал, что информация идет от нее. Но после трех двойных джинов с тоником Керри решила, что теперь ей на все наплевать.

Открыв глаза и оглядевшись в полумраке спальни, Керри не сразу поняла, где находится, и наконец с трудом сообразила, что она дома, на Маркхэм-сквер. Накануне Керри приняла две таблетки снотворного, не в силах больше выносить ни одной минуты бодрствования. Но теперь, после пробуждения, все, что она хотела забыть, вновь нахлынуло с прежней силой. Вспомнив вчерашний звонок Зана, Керри почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Поспешным, извиняющимся тоном Зан объявил, что между ними все кончено.

— Я знаю, каким потрясением это будет для тебя, но сейчас нет времени объяснять… Керри? Ты меня слушаешь? Когда я вернусь, то мы подробно поговорим, и я объясню тебе все, о чем должен был давно рассказать. Я знаю, подло так поступать после того, что ты для меня сделала, но так будет лучше. Если бы не я, Марк никогда бы тебя не оставил, но я надеюсь, что ваши отношения снова восстановятся…

Отбросив гордость, Керри принялась его умолять.

— Нет, нет, ты не можешь так со мной поступить! Пожалуйста, не надо! — Она кричала подобно раненому зверю.

— Пожалуйста, постарайся понять, Керри. Я должен через минуту выходить. У меня билет на самолет.

Почувствовав в голосе Зана тревогу, не имеющую отношения к ней, Керри захотелось завизжать, закричать и зарыдать, но она только слушала в трубке его торопливые слова. Мир рушился на ее глазах.

— Керри, еще одно. Я знаю, что это будет для тебя чудовищным разочарованием, но прошу тебя, не приезжай в Килгарин, как мы планировали. Когда я расскажу тебе больше, ты поймешь почему. Пожалуйста, прости меня, но мне действительно нужно ехать.

Даже спустя двадцать четыре часа Керри еще не вполне воспринимала, что их прекрасный роман окончился так же внезапно, как ее брак с Марком. Когда однажды вечером в конце июля муж объявил, что ее оставляет, Керри отнеслась к этому известию совершенно спокойно.

— Ты заслуживаешь кого-нибудь лучше меня — гораздо лучше, Марк, — ответила она. Когда тот признался, что вступил в связь с Пенни, своей секретаршей, Керри искренне пожелала ему счастья.

Когда Марк уехал, она почувствовала облегчение. Керри всегда испытывала чувство вины из-за того, что жила с человеком, на любовь которого никогда не смогла бы ответить.

Чем больше времени Керри проводила с Заном, тем ближе они становились. Ее удивляло, как быстро они достигли той редкой степени взаимопонимания, когда становились не нужны слова. Вступив в брак не по любви, оба впервые открыли для себя, как много радости приносит простая, безмятежная жизнь, без спешки и суеты окружающего мира. Но эту вполне спокойную семейную обстановку дополняли вспышки страсти, разгорающиеся от случайного прикосновения или взгляда. Спустя несколько секунд они уже находились в постели и занимались любовью с той яростной нежностью, которая, по мнению Керри, раскрывала им многие стороны любви. Они во всем замечательно дополняли друг друга — насмешливость Керри и серьезность Зана, ее американская открытость и его британская приверженность к условностям. Уверенность в себе Зана, порожденная его незыблемым положением в обществе, принесла спокойствие в душу Керри. Ей больше не надо было никуда стремиться, она без фанфар и барабанного боя тихо вошла в гавань своей мечты. Как выяснилось, ее целью была любовь, а не богатство или положение. Казалось, это судьба. Керри ощущала, как с каждым днем Зана покидает чувство вины и он вновь обретает желание жить. Керри уже считала свое положение настолько прочным, что позволила себе забыть тревожный звонок Шаннон.

Когда Зан наконец пригласил ее провести в Килгарине первый уик-энд нового охотничьего сезона, Керри поняла, что этим он не только публично возвещает об их отношениях. Зан больше не сомневается в том, что они подходят друг к другу, он отвечает любовью на любовь. Все лето Зан никак не мог решить, устраивать ли в замке охотничий бал, запланированный Розмари еще весной. Но по настоянию Керри он все же решился его устроить. Керри считала, что это даст возможность Зану собрать своих ближайших друзей и очистить свое имя от подозрений.

Сейчас, свернувшись в постели, Керри чувствовала, что ее охватывает паника. Из того, что ей пришлось пережить за последние месяцы, этот удар был самым ужасным. Вспомнив голос Зана, Керри попыталась найти разгадку. Почему все случилось именно сейчас?

Догадка явилась с пугающей ясностью. Существовало только одно объяснение внезапного изменения отношения Зана — Шаннон. Все дело в ней. Каким-то образом она сумела вновь проникнуть в жизнь Зана, разбудив в нем былую привязанность. Керри вновь вспомнила июньский звонок, голос, который, несомненно, принадлежал Шаннон. Выждав необходимое время, она наконец добралась до Зана, чтобы вернуть себе место будущей графини. Колдунья Шаннон сумела даже погасить скандал, убедив Зана, что маленький темноволосый мальчик, отцом которого, несомненно, является Амадео, якобы от него.

По щекам Керри текли слезы отчаяния. О, она хорошо понимала, по собственному опыту знала, какую власть можно приобрести над мужчиной, если действовать таким образом! Даже такой сильный человек, как Линди ван Бурен, превратился в безвольного раба, когда узнал, что на свете существует его живая копия. Услышав о ее разрыве с Марком, Линди пообещал все равно оказывать Керри финансовую поддержку — потому, что был отцом маленького Линди.

Вопрос заключался в том, можно ли противостоять такой грозной силе, как женщина и ее ребенок?

— Нет, я не уступлю его, не уступлю! — яростно прошептала Керри.

В считанные секунды она встала с постели. На место отчаяния пришла прежняя решимость. Набросив халат, Керри поспешила вниз, чтобы найти путеводитель, который брала с собой в Ирландию в тот уик-энд, когда покупала Критерия. Завтра она едет в Килгарин, чтобы встретиться с Заном. Все необходимые приготовления были сделаны, и Керри не собиралась ничего менять. Марк заберет Линди, Тереза возьмет выходной, а она, Керри, поедет в Ирландию!

Сбежав вниз по лестнице, она отодвинула шторы. Свет серого лондонского утра озарил комнату. Сев в кресло около телефона, она набрала номер гостиницы «Лебедь и трилистник» в деревне Дули близ Килгарина. Если нельзя остановиться в замке, она остановится там. Нужно вновь завоевать Зана, заставить его поверить в то, что он ее любит. Керри наметила маршрут, и настроение у нее поднялось. Во имя любви она пересечет Ирландское море и достигнет Лимерика в северо-западной Ирландии. И там в дебрях Керри — ее тезки — она потребует то, что по праву принадлежит ей.

Зан скакал в голове охоты, вслед за неровной линией гончих. Сквозь стук копыт и тяжелое дыхание лошадей слышался звук охотничьего рожка. Оглянувшись назад, Зан не заметил Шаннон или Керри; Остановив лошадь, он подождал, пока звуки погони замерли вдали, и с тяжелым сердцем поехал обратно. Нигде не было видно ни лошадей, ни всадников. По мере приближения к Килгарину опасения Зана росли. Шаннон, должно быть, уехала пораньше, но где же Керри? И зачем она приехала? Когда перед самым началом охоты Зан увидел ее в толпе, ни на какое решение не оставалось времени. Он понимал, что поступил с Керри не по-джентльменски, но другого выхода не было. В первую очередь у него были обязанности перед Шаннон и сыном, которого он никогда не видел, и Зану некогда было взвесить возможные последствия своего поведения. «Откуда Керри могла знать о его отношениях с Шаннон и почему это ее взволновало?» — спрашивал себя Зан. Когда он вернется в Лондон, то все ей объяснит — если до этого не произойдет столкновения здесь, в Килгарине, мрачно подумал он.

Подъехав к конюшням, Зан рассеянно приветствовал некоторых гостей, оставшихся ночевать в связи с балом. Сейчас его заботило только одно — вернулась ли Шаннон. Спешившись, Зан позвал главного конюха, который как раз пересекал двор:

— Коннорс, мисс Фалун еще не вернулась?

— По моим сведениям, нет, сэр. Но Шогнесси просил передать, что ей пришла телеграмма.

— Телеграмма? — с удивлением переспросил Зан. — Спасибо, Коннорс. Когда она приедет, скажите, что я пошел в дом.

Замок сотрясали последние приготовления. Войдя в холл, Зан вежливо поздоровался с одной из деревенских девушек, которая несла огромный букет цветов. В ответ она наклонила голову и проследовала в столовую, где под руководством миссис Флаэрти накрывали на стол. Затем, уже по дороге в свой кабинет, Зан чуть не столкнулся в узком коридоре с одним из музыкантов, тащившим громоздкий инструмент. Он знал, что должен уделить внимание еще многим вещам, но из-за усиливавшегося беспокойства не мог сосредоточиться.

— Шогнесси! Вот вы где! — сказал Зан, увидев выходящего из его кабинета управляющего. — Как я понимаю, пришла телеграмма для мисс Фалун.

— Ах да, милорд. Сейчас я ее принесу. — Он вернулся и подал телеграмму Зану. — Она пришла в половине третьего, и я даже думал о том, чтобы послать кого-нибудь поискать мисс Фалун. Но так как день уже кончается, то я решил оставить телеграмму здесь. Если я вам понадоблюсь, милорд, я буду в бальной комнате — помогу расставить стулья.

— Спасибо, Шогнесси, — рассеянно ответил Зан, направляясь к конюшне, чтобы подождать там Шаннон. Секунду он колебался, открывать или нет телеграмму, но здравый смысл подсказывал, что надо прочитать ее без промедления. Только Фиона знала, где находится Шаннон, и телеграмма могла иметь отношение к Патрику. Разорвав обертку, он прочитал послание Амадео Бенгелы и сразу почувствовал себя так, как будто в сердце вонзился острый нож.

— Коннорс! — крикнул Зан, переходя на бег. — Оседлайте мне свежего коня!