— Какой-то он пресный, — думал я, глядя на стоявший рядом, на подлокотнике самолетного кресла, коктейль. Ощущение — как от поцелуя сестры. Водянистое сухое мартини, в котором плескалось два кубика льда, пластмассовая зеленая палочка с парой нанизанных оливок и желтым ломтиком кожуры лимона между ними. Нет, сам себе я сделал бы получше, в напитках толк знаю. Тут нужен большой, щедрый стакан. До краев наполненный льдом. Потом — белый сухой вермут или мартини «Росси»; на него я теперь не скуплюсь — возможно, это пришло с возрастом и мудростью. Ну и, конечно, джин, хотя и не слишком много. Точку над i должен поставить легкий, как крыло бабочки, не толще листка, желто-золотой кусочек лимонной корочки.

Впрочем, мне грех жаловаться. С деловой точки зрения день был удачным, а это, к сожалению, я мог констатировать отнюдь не часто. Иногда проходили недели, прежде чем мне удавалось продать более или менее приличную вещь в моей антикварной лавке на Чепмангатан в Гамластане. А между тем проценты на взятую в банке ссуду набегают невзирая ни на что. Оплата помещения, плата за электричество и всякие другие расходы тоже подмывают мое финансовое положение без скидок на наличие покупательского спроса. К тому же и государство должно, как всегда, получать свое: общий налог плюс налог на добавочную стоимость…

Подо мной за завесой облаков в тумане скрылась Северная Германия. Сквозь прорехи облачного покрывала далеко внизу, в синеющих сумерках, сверкали желтые звездочки огоньков, а в динамиках хрустел уверенный голос капитана, сообщавший по-немецки о времени прибытия и о погоде в Арланде.

Моя поездка была необычной в двух отношениях.

Я летел во Франкфурт, но в течение двадцати четырех часов так и не покинул территории аэропорта. Поводом же к путешествию стал Наполеон Бонапарт, французский император. И, само собой разумеется, один из моих лучших клиентов, адвокат и миллионер Стиг Берглинд. Его главным увлечением в жизни, скорее даже страстью, был Наполеон. О нем Стиг знал все, читал все, и никто не мог уличить его в неведении, если речь заходила о корсиканце, который завладел троном, им же и созданным для французского императора.

Увлечение Стига нашло и конкретное выражение. В большой вилле в Сальтшебадене он разместил наполеоновскую коллекцию, пожалуй, крупнейшую в Швеции. Все, что имело хоть какое-то отношение к Наполеону и что он мог найти, приобреталось. Картины, мебель, книги. Все. Старинные предметы униформы, полковые знамена, письма. Качество варьировалось, не все было «подлинным» и вряд ли принадлежало Наполеону или имело к нему самое непосредственное отношение, но коллекция была внушительная и стоила очень больших денег. Я был одним из его многочисленных агентов. Он частенько захаживал ко мне в лавку, порасспросить и посмотреть товар. Иногда мне везло и удавалось подыскать для него что-нибудь во время поездок по шведским аукционам. Порой это случалось и в Стокгольме, особенно если дело касалось вещей и документов, связанных с именем Карла XIV Юхана — он ведь был маршалом Франции и сражался под знаменами Наполеона до того, как стал наследным принцем, а затем и королем Швеции.

Около недели назад Стиг Берглинд позвонил мне и спросил, не мог бы я на денек слетать во Франкфурт и присмотреть для него там кое-какие предметы. В отеле «Шератон» при аэропорте должен был проводиться крупный аукцион вещей, связанных с Наполеоном; в числе прочего — его серебряная, с монограммой, зубная щетка. Я, разумеется, согласился. В этом и заключалась прелесть моего положения как частного предпринимателя. Можно было распоряжаться своим временем более свободно, чем на обычной работе «с девяти до пяти». Моя подруга, красивая сиамская «дама» с синей маской на мордочке, Клео де Мерод, от этого тоже не страдала. Уезжая, я помещал ее на полный пансион к моему доверенному лицу и правой руке Эллен Андерссон, что в доме одиннадцать по Чепмангатан. Та приходит через день. Прибирает, делает покупки, готовит еду. Клео ее обожает. И это чувство взаимно.

Спустя пару дней Стиг Берглинд зашел ко мне, и за чашкой кофе перед камином в моей квартире, расположенной рядом с площадью Чепманторьет с ее знаменитым Святым Ераном, повергающим дракона, мы изучили блестяще иллюстрированный каталог предстоящего аукциона.

— Черт с ней, с зубной щеткой, — сказал Стиг и выпустил бело-голубое облако сигаретного дыма, — но вот эту тарелку с наполеоновским гербом короля Италии ты должен заполучить. Еще на тринадцатой странице посмотри золотую русскую табакерку с портретами антинаполеоновских союзников. Ее тоже приобрети, если, конечно, за нее не заломят слишком дорого.

— А как насчет шкатулки для карт?

Я указал на страницу в самом конце каталога, которую он не видел. Великолепная шкатулка, принадлежавшая Иоахиму Мюрату, который был не только императорским маршалом, но и королем Неаполя.

Стиг улыбнулся:

— Какой ни есть, а мужик, сказала бабка, поцеловав петуха. Не совсем Наполеон, но почти.

— А я думаю, что больше чем почти. Королем его сделал Наполеон, не так ли?

— Ладно, покупай. Если найдешь что-нибудь еще, что, на твой взгляд, сможет меня порадовать, не стесняйся, бери.

— Это напоминает мне одну историю, — сказал я. — О том, как после войны один американский турист в Италии должен был дать чаевые. А поскольку руки у него были заняты покупками жены, он обратился к отворившему ему дверь мальчику-слуге: «Бери из правого кармана моего пиджака, пока не покраснеешь».

— Что-то я не совсем понимаю.

— Цена. До какого предела я могу повышать? Пока не покраснею? Или у тебя есть потолок?

Потолок у него, конечно, был, и, получив подробные инструкции, я на следующий день вечерним самолетом прибыл во Франкфурт, успев поздно поужинать в гостиничном ресторане в хорошо охранявшемся банкетном зале.

Экономические рамки дозволенного мне не позволили приобрести русскую табакерку, но зато фарфоровую тарелку с итальянским гербом и элегантную гравюру с изображением катафалка императора я купил за сумму несколько ниже предельной. После ожесточенной борьбы с толстым швейцарцем из Берна и французским антикваром из Лиона мне удалось пополнить свой ручной багаж еще и графином для вина из дорожного сервиза Наполеона. Активнее всех на аукционе были немцы, а американцев было не густо. Наверняка вследствие падения курса доллара. У американских антикваров золотой век пришелся на времена, когда доллар стоил гораздо больше девяти крон. Не упустил своей доли и я. Заполучил небольшую миниатюру, портретик Густава II Адольфа, написанный в 1632 году в том самом, когда король погиб под Лютценом. Теперь студенты в Упсале уже не устраивают факельных шествии в день его смерти, а школьники в Гётеборге, возможно, уже не едят пирожных с шоколадным портретом героического короля, но вещица была замечательная, и покупателя будет несложно найти. Хотя сначала я должен насладиться ею сам. Это одно из моих столь несвойственных для антиквара, качеств. У меня душа не лежит продавать свои лучшие вещи. Если достаю что-нибудь красивое и исключительное, оставляю у себя, не могу расстаться. Конечно, для торговли и финансов особой пользы это не приносит, но ведь деньги, несмотря ни на что, еще не все в жизни.

Мои философствования прервала стюардесса; белозубо улыбнувшись, поставила передо мной пластиковый поднос с ужином, открыла маленькую бутылочку с красным бордо. Так как я летел бизнес-классом, мне предложили небольшое элегантное меню. Но, как всегда, между иллюзией и реальностью оказалась внушительная дистанция. Красивые французские названия блюд материализовались в серый бифштекс с кусочками вываренной моркови, горсточку сухих зеленых горошин и пару комочков запеченного картофеля, затвердевшего снаружи и вязкого внутри. На десерт был дрожащий лимонный пудинг. И меня даже не порадовал поданный на закуску ломтик соленого лосося.

Попросив стакан минеральной воды, я бросил взгляд на пассажира по другую сторону прохода. Он расположился не тесно. На одно из трех сидений положил атташе-кейс, на другое — газеты. Ел быстро и сосредоточенно, будто атаковал свой ужин. Очки были сдвинуты на лоб, нос выделялся на худом лице почти как клюв хищной птицы.

Казалось, он почувствовал, что я его изучаю. Положил нож и вилку, взял бутылку с вином и раздраженно глянул на меня, словно осуждая за вторжение, испортившее ему ужин. Вообще-то, так оно и было.

— Андерс, — позвал я, склонившись к проходу. — Андерс фон Лаудерн!

Он удивленно смотрел на меня. Потом складка меж бровей исчезла, в голубые глаза вернулась смешинка, пропало выражение усталого недовольства. В моей памяти всплыло молодое, округлое, здоровое и веселое лицо с широкой, щедрой улыбкой. Светло-голубые, смеющиеся глаза. Солнечный загар, веснушки на носу. Выгоревшая на солнце льняная челка. Вспомнил, как мы стреляли голубей ранними утренними часами в августе, как поздними вечерами занимались запрещенной ловлей раков в свете карманных фонарей. Первую сигарету, первую выпивку. Как же тошно нам было на следующий день!

— Он именно и есть, черт тебя побери! А ты — Юхан Кристиан Хуман собственной важной персоной. Перебирайся сюда, черт тебя побери!

Пожилая дама в кресле передо мной обернулась и укоризненно посмотрела на него, возмущенная безбожной речью, нарушившей ее благопристойное поглощение источающего калории лимонного пудинга. Но это его не смутило.

Усталая стюардесса освободила меня от подноса, и я устроился с чашкой кофе и своим стаканчиком коньяка на сиденье рядом с Андерсом.

Он естественно, постарел, как и я, но годы не были к нему беспощадны. Надо лбом появились залысины, волосы поседели и поредели, но улыбка и взгляд остались прежними. Живые, насмешливые глаза.

— Так откуда начнем? — спросил он и поднял свой стакан. — Черт побери, мы ведь в последний раз виделись лет двадцать назад?

— Не совсем. Мы столкнулись в «Баре Гарри» в Венеции прошлым летом. Хотя это не в счет.

— Правда, елки-палки. Я там был на искусствоведческом семинаре и должен был отправляться на ужин, когда ты вдруг появился.

— Точно. Но, во всяком случае, спасибо за помощь.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Со столяром. Леонардо Пичи. С тем самым пожилым дядюшкой, которого ты порекомендовал, он изготавливает «новые» антикварные вещи.

— А-а, да конечно. Приятно если он тебе пригодился. Он обновлял часть нашего музея. Надеюсь только, ты не выдашь его копии за оригиналы. — Андерс улыбнулся.

— Наоборот. Продажа его вещей идет как по маслу. А мой довод — как раз то, что это копии. Столь же красивые, как оригиналы, в лучшем состоянии и гораздо, гораздо дешевле.

— Фрекен, — Андерс прервал меня, подозвал проходившую мимо стюардессу. — Дайте доктору Хуману и мне еще коньяку, пожалуйста.

— Спасибо за повышение, — сказал я. — Только со званием ошибочка.

— Вовсе нет. На континенте всякий, кто сдал вступительный экзамен в гимназию да носит галстук считается доктором. Он улыбнулся и поднял стакан.

Андерс фон Лаудерн был моим лучшим другом в школьные годы. Собственно, первым моим другом. В церковном приходе Вибю, что в провинции Нерке в нескольких милях к юго-западу от Эребру, мой отец был пробстом, и я вырос в большом красном пасторском дворе XVIII века, окруженном огромным садом, который спускался прямо к озеру. Напротив, по другою сторону водного зеркала, среди ветвистых дубов стояла старинная дворянская усадьба. Там жил местный сословный предводитель, отставной полковник Георг фон Лаудерн. Несмотря на военное прошлое, в нем было больше от богемы и художника, чем от закаленного воина. Хозяйство он вел с божественным легкомыслием: когда текли доходы от урожая, тратил все деньги на семью, а в остальное время затягивал пояс потуже. В округе рассказывали, что он никогда не открывал приходившие счета, а только отрывал уголок от конверта и приклеивал на нос — от солнца Он и музыку любил; и если летом ветер дул в нужном направлении, можно было слышать, как он играет Шопена у открытого окна. «Вечерний ветерок» доносил через озерную гладь звуки Революционного этюда и ностальгических ноктюрнов. Сельским хозяйством он почти не интересовался, но кое-как перебивался с помощью старого управляющего имением и скотника.

Мы с Андерсом были неразлучны и в школе, небольшой деревенской школе при церкви, где несколько классов обучались одновременно в одной комнате, и в Каролинской гимназии в Эребру. Там мы делили комнату, живя на полном пансионе у старой пасторской вдовы. Она была любопытна и не слишком ласкова, да еще охотно рылась в наших ящиках и шкафах, пока мы были в школе. Этому, однако, скоро был положен конец Андерс нацарапал записку и положил сверху в свой ящик комода. После этого слежка прекратилась. Я знал причину-ведь в записке говорилось: «Бог смотрит на тебя, старуха».

В Упсальском университете мы тоже поначалу держались вместе. Оба изучали историю искусства, и он — с большим, чем я, успехом; я бросил учебу после нескольких семестров студенческих капустников и активного участия в деятельности «ордена Ювеналия», что бы вступить на большую дорогу, приведшую к ярмарке тщеславия, коей является торговля антиквариатом.

Обсуждая времена Упсалы, вспоминая школьные дела в Эребру и Вибю, мы миновали Гамбург а где-то над Копенгагеном выяснили судьбы старых друзей и знакомых. Над побережьем Сконе, в районе Мальмё, я поведал о своих первых, неуверенных шагах на аукционе Буковски, где набирался опыта. Он в свою очередь, рассказал о неудачном браке и о карьере в Шведском музее, где после защиты докторской диссертации о Рубенсе специализировался на искусстве барокко. А сейчас он возвращался с семинара в Венеции, где делал доклад о Рубенсе.

Потрясающая личность, — серьезно сказал он и свернул пробку с третьей бутылочки коньяка. — Для меня он непревзойден. О вкусах не спорят, но немногие достигли его уровня. Забавно, но он был признан современниками. Не всем выпало такое счастье. Ван Гогу при жизни с трудом удалось продать одну-единственную картину, а Рубенс основал школу, и его превозносили как князя. И послом он стал — во Франции и Англии. Видел его дом-музей в Антверпене?

— К сожалению, нет.

— Что-то исключительное. Дворец барокко, полный предметов искусства и роскошной мебели. Это тебе не чердачное ателье замерзающего и умирающего с голоду художника. Совсем наоборот.

— Я не испытываю к нему такой слабости, — сказал я и попробовал черный «Рено». — Я однажды попал на выставку в «Метрополитен» в Нью-Йорке. Это было собрание князя Лихтенштейна — сотни квадратных метров, заполненных изображениями обнаженных дам. Ходишь будто в мясной лавке в старых магазинах Арвида Нурдквиста. Розовые, жирные окорока. Дрожащая такая свинина.

Андерс засмеялся.

— Согласен, в больших количествах он может показаться слегка подавляющим. Но бери лучше по одной картине. Анализируй, изучай, сравнивай. Тогда ты поймешь, что я имею в виду.

— Знаю, я просто пошутил. Однако я предпочитаю сдержанность. Отдаю предпочтение Хаупту, а не перегруженным французским бюро в стиле барокко. Так что Рубенс не совсем в моем вкусе.

— Кстати, о Рубенсе. Я должен кое-что тебе рассказать. Хотя ты вряд ли мне поверишь. Я порой и сам не верю в случившееся. Возможно, все это мне приснилось. — Он замолчал и серьезно посмотрел на меня.

— Тебе приснился Рубенс? — спросил я и протянул пустую чашку стюардессе, обходившей всех с серебристым кофейником.

— Может быть, не знаю. — Андерс, казалось, был удручен, чем-то подавлен. — Как-то я проснулся в своей квартире среди ночи оттого, что кто-то светил карманным фонариком прямо мне в лицо, — серьезно произнес он. — У моей кровати стояли две черные фигуры. Одна из них держала пистолет. Все, приехали, подумал я. Воры, убийство с целью ограбления и все такое. «Если ты оденешься и пойдешь с нами, тебе ничего не будет», — сказал один, а второй помахал своим пистолетом. Так что выбор был несложным. Затем мы вышли к машине. Они уже завязали мне глаза, и я ни черта не видел; а на них были такие лыжные шапочки с отверстиями для глаз и рта.

— Как у грабителей банков?

— Точно. Мы ехали где-то с час. Точно не знаю. И не имею ни малейшего понятия, в какую сторону.

— Они разговаривали друг с другом?

Дай мне дорассказать, — выговорил он нетерпеливо. — Нет, они не произнесли ни слова, пока мы ехали. Когда машина остановилась, мы вышли во двор. Во всяком случае, я ступил на гравий. Затем — вверх по каменной лестнице и в дом. А потом — еще два лестничных пролета наверх. Открылась дверь, и я очутился в комнате. Повязку сняли, и я смог осмотреться. Там было темно, лишь на одной из боковых стен висела большая картина, освещенная лампой направленного света. Свет был настолько сильным, что рассмотреть еще что-либо в комнате было невозможно.

— Ты уверен, что это тебе не приснилось?

Он пожал плечами.

Самым невероятным было то, что картина была написана Рубенсом. Неизвестная картина Рубенса.

— С чего ты взял?

— Я же о нем диссертацию написал. И я, в общем-то своего рода мировой авторитет в этом предмете. Ты представить себе не можешь, скольких директоров музеев и разных других я разочаровывал, разоблачая их сокровища. Частенько попадается школа Рубенса, порой — блестящие того времени подделки. Да и поздние тоже. Но только не сам Рубенс. Каждую из известных картин Рубенса я или видел собственными глазами, или знаю по фотографиям или диапозитивам.

— Другими словами, ты изучил картину?

— Конечно. Именно этого они и добивались. Чтобы я подробно прошелся по полотну и констатировал, кто же его написал. Оно было грязным и изрядно потрепанным, но автором был Рубенс. Без сомнения.

— Откуда ты знаешь, что картина была неизвестной?

— Все его произведения занесены в каталоги, но за столетия многие картины пропали, некоторые сохранились лишь в виде копий или воспроизведены в эстампах и гравюрах. Оригиналы гибли во время пожаров и других несчастных случаев. Многие великие произведения искусства исчезли во время Тридцатилетней войны, другие — в наполеоновские войны. Не говоря уже о второй мировой войне и хищнической охоте нацистов за предметами искусства. Так что по-прежнему не исключена возможность обнаружить картины старинных мастеров — Тициана, Микеланджело, Ван Дейка и Фрагонара, да просто взять любые имена наугад.

— Но как мог попасть подлинник Рубенса в окрестности Стокгольма?

— Понятия не имею. Вероятно, был вывезен во время какой-нибудь революции или войны и потом убран, потому что вкусы менялись, и никто не понимал, на сколько хороша картина.

— Что она изображала?

— Юдифь, убивающая Олоферна.

— Что-что?

— Как у тебя с образованием? — Андерс улыбнулся и пригубил коньяк. — В «Книге Юдифи», которую ты найдешь, читая апокрифы, говорится о вдове Юдифи, спасшей свой город Ветилуя и убившей полководца ассирийцев Олоферна. Рубенс обожал библейские мотивы, а как раз этот сохранился на гравюре в Британском музее, причем оригинал считался пропавшим. До сего времени. Жутковатая вещь, на самом деле. Она отрубает ему голову. Он лежит обнаженный, кровь хлещет.

— Хочешь сказать, что ты стоишь среди ночи в большой комнате, похищенный двумя гнусными типами в шапочках как у грабителей банков, и они просят тебя провести экспертизу картины Рубенса. И что ты сделал открытие века в истории искусства?

— Я знаю, что это звучит неправдоподобно, и иногда сам задумываюсь — не приснилось ли мне все.

— Что было потом?

— Я сказал им, что я думаю. Что это настоящий Рубенс, пропавший в начале XVII века. Он написал картину в 1608 году в Италии и забрал ее с собой в Антверпен. С тех пор никто не знал, куда она подевалась. До сих пор. Потом они надели на меня повязку и отвезли обратно в город.

— Они ничего тебе не сказали?

— Что если кому проболтаюсь, то распрощаюсь с жизнью.

— Распрощаешься с жизнью! Да они просто пугали.

— Да, сказал он со вздохом. — Звучит глупо, но тогда, в темноте, я понял: они не шутили.

Я смотрел на него. Он был бледен, глаза блестели от спиртного. Сколько он, собственно, выпил? Может, у него алкогольные проблемы, или он просто хотел заглушить страх?

— И вот еще что, — тихо сказал он. — Почти такое же сюрреалистическое. Когда я рассматривал картину, открылась дверь и кто-то заглянул в комнату. И я увидел ее лицо, потому что на ней маски не было.

— На ней?

— Они закричали, чтобы она вышла. Наверняка боялись, что я смогу ее узнать.

— А ты ее узнал?

— Да, узнал. Я видел ее раньше.

— И где же?

— Во Флоренции. Ты видел ту прекрасную девушку, что олицетворяет Весну на картине Боттичелли?

Я кивнул.

— Это она стояла в дверях. Весна Боттичелли.

— Ты находишь картину Рубенса, считавшуюся утерянной с начала XVII века. Одновременно встречаешь женщину, которой должно быть около пятисот лет. — А вокруг тебя — гангстеры в масках, которые прикончат тебя, если кому-то проболтаешься. Что-то многовато для одного раза.

— Я знаю, что это кажется неправдоподобным, — устало сказал Андерс. — Вообще ерунда какая-то.

— Ты уверен, что тебе все это не пригрезилось? Если хорошенько подумать. Ты — специалист по Рубенсу и в глубине души мечтаешь обнаружить какую-нибудь картину и произвести научную сенсацию. А тут вдруг женщина Олоферну голову отрубает. Хлещет кровь, ножи сверкают. Темнота, люди в масках. Восхитительная красавица. Фрейду было бы работы.

Но Андерс не смеялся, вертел коньячный стаканчик в длинных, чувствительных пальцах. «Руки у него как у скрипача», — подумал я. Или как у пианиста. Я взглянул на него: мягкое, впечатлительное лицо, большие голубые глаза. Андерс всегда любил фантазировать, жил в своем собственном мире. Но вот это все, пожалуй, уж слишком.

— А как у тебя отношения с бутылочкой? — попробовал пошутить я. — Ты тогда не принял несколько рюмашек на ночь глядя? Или, может, съел что-нибудь неудобоваримое? А если вдобавок принять таблетку снотворного, то что угодно может присниться.

Андерс покачал головой.

— Да нет, к сожалению. В таком случае все было бы легко объяснимо. На самом деле все было именно так, хоть это и кажется невероятным. И я могу сделать единственный вывод.

— Какой же?

— Так как картина отсутствовала более трехсот лет и официально не существует, владелец должен был исходить из того, что это копия или автором является не Рубенс, а кто-то другой. То, что она в плохом состоянии, разумеется, укрепило его в этом мнении.

— Это еще почему?

— Ты ведь не думаешь, что полотно Рубенса могло безвестно висеть где-то в Швеции? Всплыви оно, была бы всемирная сенсация в кругах знатоков искусства. А если бы картина была здесь изначально, то ее хорошо знали бы все специалисты по истории искусства и эксперты и скорее всего ее давным-давно продали бы в Америку.

— Понимаю. В общем, ты считаешь, что владелец должен был выкрасть тебя среди ночи и под угрозой смерти запретить тебе рассказывать об увиденном? Не проще ли было пригласить тебя в рабочее время?

— Если бы это был владелец. Предположим другое: кто-то увидел картину и почуял, чем здесь пахнет. Подлинник Рубенса может быть продан за многие, очень многие миллионы, только свистни. Но он не хотел, чтобы картину оценивал эксперт; в таком случае была бы неизбежна огласка, и он не смог бы сорвать куш. Вместо этого он доставляет эксперта, то есть меня, таким образом, что я не могу опознать ни его самого, ни места. Кроме того, пытается запугать меня, чтобы я молчал.

— Теперь соображаю. Как только он выяснил, что картина подлинная, он может приобрести ее по дешевке и продать за границу.

— Не знаю, так или нет, но это кажется единственным логичным объяснением. Владелец не стал бы так поступать, зачем ему весь этот маскарад. Это наверняка кто-то другой. Мотив в таком случае — деньги. Картина покупается дешево — как копия, а затем продается японскому или американскому коллекционеру.

— Одна зацепка здесь, конечно, есть, — сказал я и отдал пустую кофейную чашку стюардессе, получив взамен шоколадную конфетку из коробки. — Дело в том, что, когда бомба разорвется, когда картина будет продана на аукционе в Лондоне или Париже и тайна раскроется, ты бросишься к телефону, позвонишь в ближайший полицейский участок и расскажешь, что с тобой произошло.

— Логично, — согласился он. — Именно поэтому они мне и угрожали. Распрощаюсь с жизнью, если кому проболтаюсь. — Он улыбнулся, но улыбка получилась невеселой.

— А ты рассказывал об этом еще кому-нибудь?

— Нет, только тебе. Это настолько невероятная история, что никто бы мне не поверил. А тебя я знаю лет с четырех-пяти. И я слышал, что ты был замешан во всевозможных историях с убийствами. Конечно, по эту сторону решетки. — Он улыбнулся, на этот раз повеселее. — Я как только тебя сейчас увидел, так захотелось поделиться. Хочу, чтобы кто-нибудь был в курсе, если со мной что случится.

— О’кей, — сказал я. — В день, когда прочту о том, что неизвестный шедевр Рубенса продан за двести миллионов, приду к тебе домой и стану на страже у дверей.

Но Андерс не смеялся. Сидел и молча смотрел в темноту через иллюминатор.

Далеко внизу катились назад леса Смоланда, и мы сменили тему разговора, перешли на будущее и на карьеру.

— Со мной все ясно, — сказал я и откинул спинку кресла. — Я, когда Упсальский университет бросил, даже не дописал на третьем году учебы курсовую о Фалькранце. В этом отношении ты получше устроился. Мне в жизни остались только два важных события: пенсия и кончина. Как говаривал старый епископ в Карлстаде, после ордена Полярной звезды и первого кровоизлияния в мозг больше ждать нечего. А теперь, как ордена отменили, и этой-то радости не осталось. Я не к тому, что меня наградить должны были, а вообще.

— Не согласен, — Андерс улыбнулся. — По правде сказать, я тебе немного завидую. Свободен как птица. Свой антикварный магазин. Покупаешь-продаешь, закрываешь, когда заблагорассудится. Ездишь по интересным аукционам. Поступаешь по собственному усмотрению. Я же сижу, запертый в четырех стенах, и кропаю всевозможные доклады и меморандумы. Да еще масса административной работы, совет сотрудников и всякое другое. А страдает-то исследовательская работа — на нее времени почти не остается. Ты должен радоваться, что у тебя нет подчиненных.

— Тебя послушать, так все романтично и увлекательно. Свободен как птица! Действительность, к сожалению, не настолько шикарна. Теперь достать приличный товар — адский труд. На хорошие вещи огромный спрос, и каждый биржевой делец или крупный владелец Недвижимости считает своим долгом обзавестись престижным барахлом XVIII века и обставить им свои верхние этажи на Эстермальме. Обычные торговцы вроде меня не поспевают. У нас просто средств не хватает. Кроме того, я плохой профессионал. Не могу продавать по-настоящему ценные вещи. Вместо этого оставляю их дома. А ты не слишком скромничаешь, рассказывая о себе? Мне кажется, в какой-то газете промелькнуло сообщение о том, что тебя прочат новым директором Шведского музея.

И тут Андерс фон Лаудерн рассмеялся впервые за целый вечер. Бросил на меня взгляд.

— Все напечатанное — правда, это ты хочешь знать? И всему ли написанному в газете можно верить? Ладно, шутки в сторону, здесь есть доля истины. Лундман осенью уходит на пенсию, и есть несколько кандидатов в преемники. Я — один из них. И, честно говоря, считаю, что неплохо подхожу. Я же несколько лет был его заместителем, и стаж работы в музее у меня больше всех. Немногие могут похвастаться такими же академическими заслугами. Может, это звучит нескромно, — сказал он извиняющимся тоном, — но факт остается фактом. Просто объективно. Хотя все меняется, и всякое может случиться. Здесь еще намешаны и политика, и академические лисьи игры. А это — опасная для жизни комбинация. Поживем — увидим. Сколь![1]

На следующий день я позвонил в Венецию Леонардо Пичи. Однако мне не удалось застать этого маленького добродушного итальянца. Ответивший мужской голос пытался объяснить что-то на ломаном английском, но я не совсем понимал его. Господина Пичи нет, с ним говорить нельзя. Напрасно я допытывался, как я могу его разыскать. Зато когда я представился и рассказал о своем деле, тон отвечавшего изменился.

— Господин Хуман из Стокгольма? Теперь понимаю. Нет, господин Пичи нет. Больше не знать.

Однако он понимал английский язык достаточно хорошо, чтобы уловить: я хочу купить мебель. Тут меня ждала удача. Они только что получили отказ на партию, которая направлялась в Нью-Йорк. Заказчик разорился и прекратил платежи. К счастью для фирмы, поставляемый товар еще не успели погрузить на корабль. Так что, само собой разумеется, мне они готовы помочь. Наконец мы договорились о двух письменных столах, одном — эпохи Людовика XV и другом — эпохи Людовика XVI, или в стилях рококо и густавианском, если переводить на понятный шведский. Бюро в этот раз у них не было, с этим мне придется обратиться попозже.

— Господин. Пичи рассказывал, что с вами всегда приятно иметь дело, господин Хуман. На вас можно положиться.

— Приятно слышать, — сказал я. — Передавайте ему большой привет. — И положил трубку.

Жаль, что не удалось поговорить с Леонардо, подумал я. Уж он-то наверняка смог бы организовать новое бюро для Луиз Гран и ее дочери. С ним всегда приятно было общаться, и его английский был безупречен, несмотря на сильный американский акцент. Он, как и многие другие итальянцы, вырос в Бруклине, но вскоре после войны уехал обратно, чтобы принять мебельную фирму своего дяди.

В промежутках между посетителями, среди которых в основном были ничего не приобретавшие туристы, у меня было время подумать о том, что рассказал Андерс фон Лаудерн. О том, как неповторимые художественные сокровища пропадали во время войны и разбойничьих набегов, с тем чтобы время от времени обнаруживаться и производить сенсацию. Пожалуй, мне следует быть повнимательнее на сельских торгах и на продаже старых наследств. Какая-нибудь небольшая грязноватая, написанная маслом картина, перевидавшая из своего угла в старинном дворянском доме несколько поколений хозяев, может принадлежать кисти Рафаэля. Когда во время Тридцатилетней войны упоенные победами шведы грабили церкви Европы, многое наверняка пропадало на пути к королевской сокровищнице. Кто знает, что было упрятано в лари и мешки всех тех повозок и обозов, что тащились через пустоши Северной Германии и глинистые равнины Польши к Балтийскому морю, к кораблям, ждавшим их для переправки в замки и поместья генералов и полковников-нуворишей, в Швецию времен барокко. Воевать шведы умели, с мечом в руке самоуверенно и дерзко они брали себе причитающееся. Победитель брал все, что желал, поверженный не ждал сострадания. Что могли таить в себе в долгих походах солдатские ранцы и капитанские сундучки? И что знали потомки и наследники о ценности чего-нибудь там, во все времена находившегося у голубой изразцовой печи в большой гостиной или в малой библиотеке, что окном в парк? Собственно, только в наши дни, при нашем поколении, всеобщие знание и просвещенце впервые распространились настолько, что произведения искусства такого рода не могут остаться неизвестными. Но даже если кого и осеняло, что рядом кроется нечто ценное и прекрасное, без помощи специалиста, оценивающего находку, было не обойтись.

Я не мог удержаться от размышлений о рубенсовской картине Андерса, о большом холсте, на котором Юдифь убивала Олоферна. Неужели в окрестностях Стокгольма кроется неизвестный подлинник Рубенса? А может, все это только фантазии Андерса или запутанный сон о ночных поездках с людьми в масках и о прекрасной женщине Боттичелли?

Мои раздумья были прерваны призывным сигналом — свистком кофейника. Одновременно зазвонил телефон. Одной рукой я снял с плитки алюминиевый кофейник, а другой — поднял трубку. Звонил Андерс.

— Забавно, — сказал я. — Типичная передача мыслей на расстоянии. Я как раз думал о тебе и твоей рубенсовской картине.

Он с легким смущением засмеялся.

— Я тоже об этом думал. Никак не могу разобраться. Но ты, пожалуй, прав. Это наверняка мне просто приснилось. Впрочем, я не из-за этого звоню. Хочу, чтобы ты отметил со мной одно событие.

— Ого. Ты стал директором Шведского музея?

— Не совсем, но почти. Я выкупил имение Банка.

— Быть этого не может.

— Да-да, и это прекрасное чувство. Ты ведь знаешь, что отец был вынужден оставить усадьбу. Он не вылезал из долгов. Да и какой из него был сельский хозяин? Он, как старый офицер, знал толк в лошадях и охоте, а земледелие было брошено на самотек; в наши дни, со всей этой окупаемостью, рентами и прочим, так не проходит.

— Я помню. Для всей вашей семьи переезд был трагедией.

Голос Андерса в трубке замолк.

— Я ждал этого момента двадцать лет, — тихо сказал он. — Снова вернуться, вернуться домой. Но теперь все в порядке. Все формальности позади, и через неделю у меня новоселье, если можно так выразиться в отношении въезда в дом XVIII века.

— Конечно, можно.

— Так что добро пожаловать. Тебя первого приглашаю. Я так решил после нашей встречи в самолете. Ты в самом деле мой самый старый друг. И ты еще ребенком всегда бывал в доме в Бакке. Смешно получается, что мы всякую связь потеряли, не виделись столько времени, пока в самолете не столкнулись.

— Ты забываешь Венецию.

— Да, но это не в счет. На бегу. Но приятно было бы вспомнить былое. Мне во всяком случае. Признак старения. — Он рассмеялся. — Человека тянет назад, в детство, к корням.

— Это же естественно. С удовольствием приеду на твой праздник. Я сам в тех местах не так часто бываю. Когда отец вышел на пенсию, родители переехали в Аскерсунд, а теперь обоих уже нет. Но они похоронены на кладбище в Вибю, так что я туда изредка заглядываю. Заезжаю, знаешь, если еду в Гётеборг или в другие метрополии в тех краях.

— Хорошо, значит, ты дорогу не забыл. Тогда увидимся в воскресенье, в шесть. Ничего, если приедешь чуть раньше; только уж прими все как есть. Часть мебели в стоимость входила, но, боюсь, в спальнях довольно первобытно. Да, захвати простыню, если у тебя есть лишняя.

— Конечно, нет проблем. Нас много будет?

— Нет, я еще не обзавелся достаточным количеством вещей, чтобы принять большое нашествие. Только коллеги из музея.

— Приложу все усилия, чтобы соответствовать интеллектуальному уровню. Приеду с удовольствием.

Он действительно должен быть рад, подумал я, положив трубку. Я знал, что это приобретение означало для Андерса. Конечно, он уже не жил дома, когда Бакка пошла с молотка. Но для него известие о том, что дом детства будет продаваться на аукционе, что все кончено, было настоящим шоком. И я помню, как он делился своими угрызениями совести: родители ведь помогали деньгами во время его учебы в Упсале, и это ускорило потерю усадьбы.

«Эрнст Эммануэль Хуман» — так было выбито большими, заметными буквами на нетесанном граните. «Доктор теологии, пробст в приходе Вибю». Ниже шло мамино имя, она умерла позднее. А в самом низу можно было прочесть буквы помельче: «Но превыше всего — любовь». В газон у надгробия была воткнута табличка на металлическом стержне: «Под присмотром церковного совета». Раньше могила была огорожена — здесь был четырехугольник разровненного гравия с большими камнями по углам, между которыми висели обрамлявшие могилу железные цепи. Словно в приступе демократии, по которой констатировалось равенство и равноправие всех и каждого напоследок, перед лицом смерти, дополнительные украшения с могил на маленьком кладбище были убраны. Вполне вероятно, что сыграли свою роль и профессиональные требования. Без сомнения, работникам куда проще и удобнее разъезжать между рядами надгробий и крестов по темно-зеленым газонам на маленьком тракторе для стрижки травы, чем сидеть на корточках и выпалывать сорняки вручную.

С чувством легкой вины я поставил несколько свежих полевых цветов в узкую стеклянную вазу. «Под присмотром церковного совета». Хорош же сын, если даже не может ухаживать за могилой собственных родителей и перекладывает эту заботу на других. Пусть в жизни я не добился внешнего блеска и почета, но ведь от хорошего сына всего-то и требуется, что содержать в порядке место последнего приюта своих предков. Однако если живешь в Стокгольме, в 25 милях отсюда, это, пожалуй, простительно.

Я поднялся, постоял минутку у памятника, погруженный в свои мысли, подумал о безнадежно пролетевших годах, о пропитанных солнцем летних каникулах моего детства в старом пасторском доме по другую сторону озера.

Вон там, на древнем жертвенном месте, где поклонялись иным богам, стояла белая церковь, которую перестраивали и достраивали в течение веков, местный центр религиозной жизни, место сбора. Так когда-то было задумано, так раньше и было. Теперь, наверное, на службы приходит лишь горстка пенсионеров. В дни крестин, свадеб и похорон церковь по-прежнему незаменима как традиционное обрамление кульминационных моментов жизненного цикла, но ее религиозное значение уменьшилось. Это была одна из больших проблем моего старого отца: как вдохнуть в церковь жизнь, как сделать ее исполненной смысла в наш освобожденный от церковного влияния век.

В это время за моей спиной послышались шаги и мягкий женский голос прервал мои думы. Я обернулся.

— Простите, не могли бы вы сказать, как добраться до Бакки? Я, кажется, проскочила поворот на боковую дорогу. А по карте, что мне дали, не совсем понятно. Вообще-то, я в картах никогда не разбиралась, — улыбнулась она. — Я пошла мимо кладбища, увидела, вас и решила, что вы наверняка сможете мне помочь.

Я смотрел на нее. Не то, чтобы красивая, но хорошенькая. В ней было здоровое, естественное очарование, как на рекламе шведских молочных продуктов. Крупные белые зубы, веселые глаза, блондинка. Она будто только что сошла с экрана — с уборки сена в фильме 50-х годов по какому-нибудь из романов Салье; будто жила на молоке, сыре, солнце и свежем воздухе. И чистила зубы пастой «Стоматоль».

— До Бакки? Забавно. Я сам туда направляюсь.

— Тогда ты должен знать Андерса? — вырвалось у нее. — Андерса фон Лаудерна.

— Еще бы! Я приглашен к нему на новоселье. Звучит довольно непочтительно по отношению к дому XVIII века, но так уж он сказал.

— Мне здорово повезло, — в восторге сказала она. — Я работаю у Андерса в музее и помогала выбирать ему старинные образцы обоев и красок тех времен. Он думает отреставрировать весь дом, с самого фундамента, а не только привести его в жилой вид.

— Я знаю. Он, наверное, в лотерее главный приз выиграл. Перестроить старый дом немалых денег стоит.

Мы спустились к автомобильной стоянке. Под нашими ногами на широкой дорожке шуршал гравий, где-то на верхушке серебряно-серого ясеня ностальгически наигрывал на своей флейте черный дрозд. Неподалеку от моей машины стоял сверкающий черный «Мерседес», на водительском месте которого сидел мужчина и читал газету. Когда я проходил мимо, он поднял глаза, а затем быстро поднял газету, чтобы закрыть свое лицо. На какое-то мгновение мне показалось, что я его узнал, что я его уже видел, но не мог сообразить, где именно. Только открыв дверцу моей машины и сев за руль, я вспомнил: темные глаза, нездоровая бледность. Человек, желавший приобрести у меня бюро, впоследствии украденное у семьи Гранов.

Когда я посмотрел в сторону черного «Мерседеса», тот уже развернулся на стоянке и пропал из виду за кладбищенской стеной. А я отбросил свои мысли. Напридумываю вечно. Что делать человеку из моей лавки на Чепмангатан аж здесь, в Вибю? Наверное, это был какой-нибудь местный похоронный агент, приезжал по делу в церковь перед похоронами. Они так и должны выглядеть — бледные, мрачные, с черными глазами. Представители смерти на Земле должны перемещаться на черных «Мерседесах». Так что все было в полном порядке.

Через четверть часа мы свернули во двор перед усадьбой Банка; сначала я на моем стареньком «Опеле», затем она на своем потрепанном «Саабе». Дом стоял на горке неподалеку от озера, а прямо напротив, за зеленеющими кронами деревьев, возвышалась кирпичная крыша дома моего детства. Солнце шло к закату, отражаясь в спокойном озере. Ласточки низко носились над подстриженной травой лужаек рядом с древним дубом, стоявшим наподобие символа незыблемости посреди широкого, засыпанного гравием двора. Дом сдержанной классической архитектуры был красным, с черными углами, с пристройками под общей, ломаного контура крышей; имелось и два флигеля в том же стиле.

— Как красиво, — сказала моя спутница и подошла ко мне. — Какой-то безумный шарм.

И я был с нею согласен: шарм, соседствующий с упадком. Последнее заметно ощущалось, стоило только поближе присмотреться. Краска облупилась, оконные рамы следовало бы поменять, как и многие старые кирпичи. Дымовые трубы тоже выглядели изрядно послужившими и вызывали сомнение. Здесь Андерсу предстояло основательно поработать, и стоить это будет немало.

В этот момент распахнулись широкие двери, и к нам с распростертыми объятиями вышел Андерс.

— Добро пожаловать в Бакку! Добро пожаловать ко мне домой. Впервые за двадцать лет после того, как мы отсюда уехали, я снова могу это сказать. Молодцы, что нашли дорогу. Не ты, Юхан, а Барбру — она ведь здесь никогда не была, а моя схемка, боюсь, была слишком приблизительной.

И он спустился с широкой каменной лестницы, чтобы обнять нас. Мне вдруг пришло в голову, что так и не знаю имени девушки, мы друг другу не представились.

— Юхан Хуман, — сказал я и протянул ей руку. — Юхан Кристиан Хуман.

— Господи, до чего же я бестолковая. Даже не сказала, как меня зовут. Я так обрадовалась, что нашла помощь.

— Это Барбру Лунделиус, — сказал Андерс и снова обнял ее с такой сердечностью, что я засомневался — только ли образцы обоев и краска XVIII века связывали их.

— Вообще-то, Барбру — мой ассистент и моя правая рука, несет на себе бюрократические обязанности и заполняет все формуляры, в которых я ни черта не смыслю.

В конце длинной липовой аллеи, ведущей к дому, длинно и беспрерывно просигналили. Между деревьев катил сверкающий темно-красный «Порше»; он въехал на горку и остановился между моим «Опелем» и «Саабом» Барбру. Наши машины выглядели бедными деревенскими родственниками рядом с этим хромированным стремительным зверем. Открылась дверца, и из машины выбрался долговязый человек лет сорока. Одет он был в джинсы и футболку, на которой спереди большими буквами было написано: «Занимайтесь любовью, а не войной»; на спине картинка изображала пару носорогов, занимавшихся как раз тем, к чему призывал текст. Они были похожи на врезавшиеся друг в друга локомотивы. На ногах у прибывшего были белые кроссовки без носков, расческа, казалось, давненько не бывала в его темных волосах. Он был похож на ученика во время каникул, на этакого слегка перекормленного школьника, позволяющего себе слишком много пиццы и хрустящего картофеля. Несмотря на улыбку, на его лице лежал отпечаток недовольства, это было выражение скрываемой зависти, которое он безуспешно пытался подавить.

— Доцент Нерман, — представил его Андерс, — Гуннар Нерман. Мой основной конкурент на пост директора Шведского музея.

— Брось ты, — сказал доцент и улыбнулся нам. — Ты же знаешь, что Кубертен говорил по поводу олимпиад. Пусть победит сильнейший.

— Нет, он такого не говорил, — вставила, Барбру. — Кажется, что-то вроде: главное — не победа, а участие?

— В таком случае я отлично подхожу, — засмеялся Гуннар Нерман. — Я участвую, а Андерс побеждает.

— Еще не известно, чем все кончится. — Андерс улыбнулся. Но кто бы ни выиграл, этот поезд не последний.

В дверях появилась пара — мужчина и женщина. Неравная пара. Мужчина выглядел почти вдвое старше нее, мог сойти за отца. Он был похож на профессора — слегка сутулый, с проседью, с дружелюбной улыбкой и веселыми глазами под очками в золотой оправе. Его спутница была одета в легкое воздушное летнее платье бирюзового и белого цветов, она была загорелой, и длинные темные волосы плясали по ее плечам при внезапном ветерке с озера.

— Не делите шкуру неубитого медведя, ребята, — провозгласил профессор и шутливо погрозил пальцем. — Рано хороните старика, над останками будете биться не раньше, чем через полгода.

Андерс и Гуннар рассмеялись, но как-то принужденно.

— Как ты, наверное, понял, мой обожаемый шеф и его юная жена оказывают нам честь. Профессор Лундман, Свен Лундман, и Элисабет. А единственный, кого вы здесь не знаете, — Юхан Хуман, он с той стороны озера. Из вон того старинного дома, крыша которого видна над деревьями.

— Приятно встретить человека, который трудится на земле. — Элисабет Лундман улыбнулась и крепко, решительно пожала мне руку. Ее муж кивнул.

— Вы занимаетесь сельским хозяйством, я так понимаю? — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Если бы. Нет, боюсь признаться, я халтурю в той же отрасли, что и вы все.

— Юхан торгует антиквариатом, — сказал Андерс. — Он на стороне противника, из тех стервятников, что тащат у нас из-под носа хорошие вещи, место которым на самом деле — в музее.

— Это еще как сказать. Я слышал, что запасники всех музеев забиты бюро в стиле рококо и густавианскими письменными столами, которые пожертвовали старушки. Пожалуй, лучше, когда вещи находятся в обороте, и больше людей может получить от них радость?

— Конечно, это существенный аспект, — сказал профессор Лундман, — но Андерс во многом прав. Уровень цен, к сожалению, поднялся до астрономических высот, а нам на закупки ассигнуют смехотворно мало. Скандально мало.

— Давайте не будем сейчас погружаться в культурно-политические глубокомысленности, — прервал Андерс. — Этого нам и в будни хватает. А теперь пора идти осматривать новое жилье, мое шато.

Мы вошли через дверь с низкой притолокой. Последний раз я был в Бакке много лет назад. Лет двадцать или больше? Это было серым и холодным ноябрьским днем, когда над свинцово-серой водой потемневшего озера дрейфовали чреватые дождем тучи. Родители Андерса вынуждены были уехать. Они окончательно разорились, и его отец объявил себя банкротом. Банкротство, опись имущества, да еще под конец распродажа — как «делу венец», терновый венец страдания. Семья Андерса избегала общения с другими, и я прекрасно их понимал. Видеть, как с молотка уходит твой дом, — не самый радостный в жизни момент.

Зато теперь пригревало вечернее солнышко, было тепло и тихо, воздух наполняло благоухание жасмина, и Андерс с гордостью демонстрировал свой дом. Фундамент был XVII века, однако после пожара в начале XVIII века дом был перестроен в строгом Каролинском стиле. На нижнем уровне располагались просторная кухня, вытянутой формы столовая и небольшой кабинет. На среднем — вместительная гостиная. Почти весь верхний этаж занимал большой холл со спальнями по обе стороны, а на мансарде имелись комнаты для гостей.

— Я собираюсь делать капитальный ремонт, — сказал Андерс, когда мы стояли, каждый с бокалом шампанского, в нижней столовой. Низкие окна выходили на озеро, и последние лучи вечернего солнца освещали просторную комнату.

Как вы видите, прежний владелец «модернизировал» весь дом, настелил веселенький линолеум поверх старых широких половиц. Я их снова открою, отполирую, покрою лаком. И эту клееную фанеру, или что он там прибил к потолку, тоже сниму. Там, под ней, прекрасный старинный потолок, особенно в этой комнате. Ты должен помнить, Юхан. Под этой фанерой — плафонная роспись.

— Какой варвар, — сказал Свен Лундман и осуждающе посмотрел на потолок. — Закрывать плафонную живопись!

— Не стыдите Есту Нильссона. Почтенный крестьянин хотел, чтобы в доме было тепло. Потому-то он и обил потолок и стены, настелил линолеум, чтобы по полу не тянуло. На старые двери он навесил зеркала, заменил оригинальные дверные ручки. Он хотел, чтобы вид был современный, чтобы было похоже на виллу. Эстетике пришлось уступить практическим требованиям. И отчасти я могу его понять! Когда на улице двадцатипятиградусный мороз, с широкими половицами и плафоном, конечно, хорошо, но они не греют.

— А ты, значит, холода не очень боишься? — В голосе Гуннара Нермана, прихлебывавшего шампанское из высокого бокала, звучала ирония.

— Вовсе нет. Но я думаю оборудовать дом тем, чего не было у старины Есты — почвенным обогревом.

— Почвенный обогрев? Что это такое? Название какое-то странное, — Барбру Лунделиус вопросительно смотрела на Андерса.

— Что-то настолько же хитроумное, сколь и эффективное. Только не спрашивайте меня, как оно работает; во всяком случае, в озеро опускается шланг и через него между домом и водоемом прокачивается вода. А поскольку температура воды всегда выше температуры холодного воздуха, то получаемая разница и используется для отопления дома. Тот же принцип, что и в холодильнике — там тепло используется для получения холода. Больше не спрашивайте. Юхан знает, как плох я был в физике в школе, а с годами лучше не стало.

— Но ведь все это должно влететь в копеечку? — Профессор Лундман заинтересованно посмотрел на коллегу.

— Недешево, зато эффективно. Главное, будет тепло. А с прицелом на будущее можно сэкономить за счет меньшего потребления мазута. Нет, теперь мы что-то слишком в технику углубились. Еще не все осмотрели.

И осмотр дома продолжился. Сначала двинулись в старинную кухню, которая, по сообщению гордого Андерса, скоро будет уставлена микроволновыми печами, холодильниками и морозильными шкафами. Затем — наверх, на мансарду, где гостевые комнаты будут утеплены и где будут заменены оконные рамы. Относительно холла планы у него были большие. Белую изразцовую печь он разберет, чтобы освободить место для камина, а в нижнем зале установит две старинные изразцовые печи с Мариеберга.

Я ходил со всеми вместе с бокалом в руке. Похоже на экскурсию в музее, думал я. На экскурсию с восторженным гидом. Но я не завидовал Андерсу в его радостном энтузиазме и гордом рвении. Я знал, что означало для него возвращение, новое обладание домом детства. Однако я никак не мог избавиться от размышлений, где же он взял столько денег. Каждый раз, когда я ремонтировал или перестраивал свою лавку, я был на грани разорения. Шведские расценки на ручные работы — это кошмар. Либо дюжина тетушек отправилась в царствие небесное и оставила наследство, либо он все-таки выиграл в лотерею. Зарплаты управляющего в Шведском музее не хватило бы ни на почвенный обогрев, ни на ванную комнату. На микроволновую печь и камин — возможно. А может, я и ошибаюсь. Вероятно, жалованье в шведских музеях, в общем и целом, платят неплохое. Андерс дом приобрел, да и «Порше» Гуннара Нермана тоже не на распродаже куплен, это уж точно. Но мне-то какое дело, откуда у них деньги.

— Сколь!

Андерс фон Лаудерн вознес рюмку к вечернему небу. Солнце, по кривой опускавшееся к колючей кромке леса по другую сторону озера, сверкнуло отражением в узком стаканчике с водкой. Мы расположились на лужайке у фронтона за импровизированным обеденным столом. Сидели на разномастных стульях и табуретках вокруг неустойчивого кухонного стола. Мне досталось пухлое кресло, сквозь истертую ткань которого лезла наружу набивка, а хозяин возвышался на трехногом кухонном табурете. Настоящей посуды не было, бумажные тарелки и пластиковые приборы заменяли нам мейссенский фарфор и серебро. Хрусталем служили пластмассовые стаканчики, и только рюмки составляли исключение. Андерс обнаружил коробку старомодных водочных рюмок с высокими тонкими ножками в местной лавке, которая до сих пор избежала участи превращения в безликий магазин самообслуживания.

Андерс оглядел стол и гостей.

— Не буду произносить речей, хочу лишь поприветствовать вас здесь, в имении Бакка. Я предупреждал, что тут будет довольно первобытно, и, как видите, не обманул. Пожалуй, даже поскромничал. Но приезжайте через пару месяцев — и все будет иначе. Тогда вы сможете сидеть в отреставрированной столовой, есть с фарфора из Ост-Индии и пить марочные вина из хрустальных бокалов. Стол будет сервирован приличными приборами, а если повезет, то и бумажные салфетки уступят место льняным.

— А как сейчас — куда приятнее, — сказал Гуннар Нерман. — Будто на сафари в Африке. После полных трудностей дня мы устраиваем привал у озера. Там внизу нас подстерегают крокодилы и бегемоты, а мы устроились себе в зарослях и поглощаем только что застреленную антилопу, запивая шотландским виски. В траве прячутся черные и зеленые мамбы, в отдалении слышны грозные звуки тамтамов.

— Ты почти прав, — улыбнулся Андерс. — Дорога сюда из Стокгольма долгая — суточный переход, но вот кроме щук в озере ничего предложить не могу; а гремящие тамтамы — это комбайн арендатора. Все равно — сколь!

— А я согласна с Гуннаром, — сказала Барбру Линделиус и положила себе еще сельди в горчичном соусе. — Куда приятнее сидеть вот так, на природе, под вечерним солнцем, и смотреть на озеро, чем за столом с гостевыми карточками и белыми салфетками. Там только и думаешь, как бы не пролить красное вино на камчатную скатерть.

— Подумать только, как далеко шагнула техника. — Свен Лундман поднял свою бумажную тарелку. — Когда я был молод, никто подобного и помыслить не мог — как это обойтись за столом без приличной посуды с настоящими приборами. Бумажных тарелок и пластиковых ножей ведь в помине не было. И, насколько я понимаю, у тебя на столе только готовые продукты. Нет, к меню претензий нет, — быстро заметил он и улыбнулся Андерсу. — Но маринованная сельдь всех сортов — из консервных банок. Тефтели наверняка были в глубокой заморозке. Ты покупаешь все готовое, подогреваешь в микроволновой печке, а потом, когда мы поедим, выбросишь и стаканы, и посуду.

— Не забывай и об изнанке, — вставила его жена. — Куда потом все это девается? Все эти упаковки пополняют горы мусора, при сжигании которых страдает живая природа. Отбросы в конце концов попадают в атмосферу, нарушают озонный слой и не знаю, что там еще. Несмотря ни на что, я порой сомневаюсь — а не лучше ли было раньше?

— Дорогие друзья, у нас тут ведь не собрание местного отделения партии «зеленых» в Вестернерке, да простит меня Элисабет. — Андерс поднялся, наполнив пустые стаканы. — Я обещал не произносить долгих речей, но вы все понимаете, что сегодня — великий день в моей жизни. Я наконец вернулся в мой дом. На это ушло немало времени, это было непросто, много раз я отчаивался, и в конце концов мне это удалось. Хотя сейчас — самое начало. Если повезет, к осени ремонт будет закончен, и я смогу по-настоящему переехать к Рождеству. Хотя, как вы понимаете, здесь предстоят большие и серьезные работы. Могу гарантировать, что каждому мастеру в округе найдется дело. — Он осушил стакан и сел.

— Хочешь, мать, будем покупать? Где вот только денег взять? — Гуннар Нерман с легкой иронией посмотрел на Андерса. — Ты, наверное, банк ограбил.

— Ну что ты. Я вам лучше расскажу, а то ведь умрете от любопытства. Это все — благодаря моим знаниям и таланту.

— Расскажи!

Элисабет, сидевшая напротив, не сводила с него взгляда. Глаза ее сияли, и я не мог понять — то ли заходившее солнце отражалось в них, то ли другая причина, связанная с Андерсом, была тому объяснением.

— Ничего удивительного, — сказал он. — Всего лишь немного удачи. Довольно давно я приобрел две картины и потом убрал их. Просто-напросто у меня места для них не было, да и были они не очень-то декоративными, как мне тогда показалось. Но вот недавно я их достал снова и оказалось, что они работы Кандинского.

— Кандинского? — Свен Лундман с изумлением посмотрел на Андерса. — Ведь это одно из величайших мировых имен. Как ты добрал его картины?

— Перед первой мировой войной у Кандинского в Швеции была пара выставок. Он здесь жил какое-то время и немного писал. А мне повезло. В общем, Кандинскому спасибо, что я смог вернуться в Бакку. Здесь не только усадьба хороша, весь этот край интересен. Здесь пребывали такие личности, как Сигге Старк и Хейденстам, Святая Биргитта и Лина Санделль. В местной церкви стоял гроб с телом Карла XII, застреленного под Фредриксхальдом. Я мог бы продолжать долго. Провинции Нерке не помешал бы хороший специалист по общественной информации и рекламе.

— Я думаю, ты просто создан для этого, — сказала Барбру Линделиус и убрала упавшую на глаза прядь белокурых волос. — Но, к слову, о картинах: я читала на днях, что полиция провела обыск у одного укрывателя краденого. Там была масса ворованных вещей, а посреди всего прочего — картина Брейгеля. Подлинник XVII века, стоимостью до двух миллионов как минимум. Самое странное — полиция не может выяснить, кто является владельцем. Никто не заявлял о краже. Фантастика, правда?

— Не знаю, не знаю. — Гуннар Нерман потянулся к запотевшей бутылке с «Горькими каплями» домашнего приготовления Андерса. — Вполне возможно, кое-кто не желает афишировать свои большие деньги. Или какой-нибудь живущий за границей швед не успел еще вернуться и проверить квартиру.

— Что касается денег, то это препятствием не является, — заметил Свен Лундман. — Искусство налогом не облагается. Пока, во всяком случае.

— Действительно, — согласился с ним Гуннар. — Однако вероятно, что этот кто-то все равно не был бы рад вмешательству полиции. Может ведь такое случиться, что он добыл деньжата интересующим ее способом, как знать?

— Но ведь это только хорошо. — Элисабет улыбнулась мужу. — Поскольку у картины нет владельца, она теперь будет продаваться на аукционе, и ты сможешь приобрести Брейгеля для своего музея.

— Держи карман шире, — пробормотал профессор. — То, как в этой стране обращаются с культурой, — просто скандал. Каждый вонючий миллионер тащит действительно приличные вещи у нас из-под носа, чтобы ими спекулировать и пополнять золотом свое состояние. На днях один такой купил роскошную картину за большие миллионы. Затем он заявил, что она ему, собственно, не очень-то нравится, но ведь все-таки купил! И можно догадаться, зачем. Через пару лет он выдоит из нее еще несколько миллионов. Вы наверняка видели эти пошлые рекламные объявления, распространяемые фирмами по организации аукционов, в которых говорится о «рекордных ценах» и об осуществлении «непосредственной обработки» клиентов с высокой покупательной способностью из торговых и промышленных кругов.

— Я сегодня видела одно объявление, — хихикнула Барбру. — Одна из этих фирм заявляет, что им принадлежит рекорд рынка по цене на акварели Лильефорса. Теперь они примеряются к рекорду на картины, написанные маслом!

— Какая глупость, — сказала Элисабет осуждающе. — Как будто это чемпионат Швеции по искусству. Почему бы тогда не пойти до конца и не объявить цены на квадратный сантиметр произведений Цорна, Ертена, Хилла, всех других? На каждый день была бы работа, как с курсами акций, поскольку дело в конце концов упирается в деньги и спекуляцию.

— Нет, не будь у нас Тессина и мамы Густава III, Национальный музей в его нынешнем виде не существовал бы. Выпьем же за них. — Свен Лундман сделал большой глоток из высокого бокала.

— С чего бы это вдруг? — Барбру удивлено посмотрела на него. — Какое-то неправдоподобное сочетание.

— Не такое уж и странное для ушей специалиста. Карл Густав Тессин был сыном Никодемуса Младшего, проектировавшего и строившего Королевский дворец в Стокгольме. Когда в 1727 году папаша умер, Карл Густав принял его пост главного интенданта дворца и завершил великое дело отца. Карл Густав стал выдающимся деятелем своего времени, хотя в большей степени проявил себя как политик и дипломат. До того, как он попал в немилость Адольфа Фредерика и Лувисы, он нес ответственность за воспитание наследного принца, то есть Густава III. Будучи послом в Париже, он собрал уникальную коллекцию произведений искусства, практически полностью состоявшую из великих имен, таких как Буше, Рембрандт и многие другие. Позднее он обанкротился и продал коллекцию Лувисе Ульрике. Она — была сестрой Фридриха Великого, короля Пруссии, и повидала мир за заставами Стокгольма, так что оценила коллекцию по достоинству, благодаря чему картины мало-помалу попали в Национальный музей. Удивительная, кстати, была женщина. Она оказалась вроде как в тени своего знаменитого сына, и ее вклад в шведскую культуру почти не отмечен. А ведь Лувиса дала культуре гораздо больше, чем многие другие.

— Свен, — Элисабет перегнулась через стол и похлопала его по руке. — Андерс и Гуннар давным-давно отсидели свое на твоих семинарах по истории искусства. Уверена, что они знают все и о Тессине, и о Лувисе Ульрике.

Она улыбнулась своему мужу, а меня вновь поразило, насколько она красива. Ниспадающие на плечи длинные темные волосы. Большие серо-зеленые глаза под выгнутыми Темными бровями делали ее внешность почти восточной, что подчеркивалось высокими скулами и загаром. И я обратил внимание, что не один смотрю на нее. Глядел на нее и Андерс. Только не так, как я — аналитически и объективно. Нет, он был похож на влюбленного школьника. Всякому имевшему глаза было очевидно: Андерс фон Лаудерн был влюблен в Элисабет Лундман.

— К слову, о ворах и кражах, — сказал Свен Лундман. — А не рискованно оставлять дом пустым, пока ты в отъезде? Он все-таки на отшибе стоит.

— Ничего страшного, — улыбнулся ему Андерс. — У меня совсем поблизости есть сосед, кантор из церкви, он приглядывает за Баккой. Да и никаких ценностей здесь пока нет, ни предметов искусства, ни украшений. — Андерс заговорщицки подмигнул Свену, но выглядел при этом совсем не весело. Совершенно не весело, и я задумался, почему.

Солнце уже опустилось за озером. Легкие ленты тумана, змеясь, словно в танце эльфов, поползли от края тростника через лужайку. Туманом дело не кончилось — за ним последовало нашествие комаров, которые роились над нашими головами и подобно истребителям атаковали наши лодыжки и затылки. Мы ушли в дом и расселись в просторном салоне, где для спасения от наползавшей с озера вечерней прохлады Андерс развел огонь в изразцовой печи.

За кофе, который, слава богу, был подан в настоящих, а не в пластиковых чашках, и за коньяком в стаканах Андерс отвел меня в сторону. Мы уселись в угловой комнате на стареньком канапе, видавшем лучшие времена, а это было давненько. Он взял с собой бутылку с коньяком и поставил ее на пол у себя в ногах. Я вспомнил о количестве потребленного им спиртного в самолете, по дороге из Франкфурта. Неужели Андерс фон Лаудерн испытывает такие проблемы с алкоголем?

— Юхан. — Он поднял стакан. Глаза его блестели, а взгляд был не совсем ясен. — Знаешь, ты — мой лучший друг. Мой самый старый друг, во всяком случае. Один черт. Сколь!

— Сколь!

Мне было интересно, к чему он ведет, зачем утащил меня от остальных.

— Ты помнишь, как мы летели из Франкфурта?

Я кивнул.

— А то, что я рассказывал о картине, о Рубенсе?

Я снова кивнул и пригубил коньяку.

— Забудь все это. — Он улыбнулся. — Я тогда просто-напросто здорово набрался. Знаешь, как бывает. У меня тогда были очень напряженные дни в Италии, пришлось еще читать лекции в университете в Падуе. А когда опускаешься в самолетное кресло и напряжение спадает, по дороге домой не грех позволить себе пропустить несколько рюмашек.

Я смотрел на него с сомнением. Насколько я помню, он тогда не был так уж пьян. Хотя, впрочем, он мог это скрыть.

Андерс наклонился за бутылкой, наполнил свой стакан до краев и вопросительно посмотрел на меня. Однако я помотал головой — не хотел просыпаться с больной головой. Кроме того, рано утром мне надо было садиться за руль.

— У меня просто был период депрессии, — сказал он. — В музее был завал, да еще вопрос о замещении должности висел надо мной как черная туча. От всего этого сон расстроился. Я начал порядком выпивать перед тем, как лечь, да еще принимал снотворное. У меня появились самые фантастические сны. Жуткие, отвратительные сны, к тому же похожие на явь. Знаешь, как это бывает: кричишь, кричишь во сне, не издавая ни звука, и просыпаешься мокрый от пота.

— Хочешь сказать, что картина Рубенса тебе просто приснилась?

— Именно. Сочетание снотворного, спиртного и пустых мечтаний.

— Пустых мечтаний?

Он улыбнулся.

— Ты должен понимать. Специалист по Рубенсу находит неизвестную картину мастера. Сенсация, мое имя — на первых полосах всех мыслимых музейных изданий мира. И можешь понять, как такое могло бы повлиять на мои шансы занять место Свена.

— Ты всю жизнь витал в облаках. Хотя, когда ты рассказывал о картине, звучало очень даже убедительно. Но я обещаю все это забыть. Ты никогда не рассказывал мне о людях в масках и о ночных поездках. И кто такой Рубенс — я ни малейшего представлений не имею.

Андерс с облегчением посмотрел на меня, нагнулся и похлопал меня по щеке.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Я знал, что могу на тебя положиться.

— А зачем же иначе друзья? Тем более, забыть — ничего не стоит. Скажи мне только одну вещь. Элисабет — что она собой представляет кроме того, что она жена Лундмана?

Он с подозрением уставился на меня.

— Ты что имеешь в виду? Какое тебе дело?

— Дело, дело, — сказал я слегка оскорбленно. — Нет мне до нее никакого дела. Просто считаю, что она красивая и, кажется, интересная. Я во время ужина заметил, что ты тоже так считаешь.

Он взглянул на меня и улыбнулся:

— Глаз у тебя острый и наблюдателен ты, как прежде. Да, я с тобой согласен — она красивая. И я…

Но он не успел договорить, нас прервали.

— Сидите, плетете заговор.

Гуннар Нерман притащил с собой из кухни стульчик и уселся перед нами.

— Еще не решили, кто займет место Свена? У вас такой таинственный вид, а мне в каждом углу интриги мерещатся.

— Интриги, интриги, — сказал Андерс и посмотрел на него. — Я смотрю, ты неплохо разбираешься в закулисной политике. Быть на побегушках в министерстве образования — тоже метод, который может себя оправдать. Теперь ведь не только академические заслуги ценятся.

— А ты не сдавайся, — просто сказал Гуннар. — Вступи в какую-нибудь интересную партию. Попробуй к «зеленым», ты же у нас теперь крестьянин и вообще.

— Пользуясь случаем, с удовольствием поздравляю комиссара Бергмана и его коллег из отдела по борьбе с наркотиками. Вы сделали огромное дело.

Министр юстиции Виола Грен улыбнулась седому мужчине, сидевшему напротив нее за длинным столом для совещаний. Через толстые каменные стены с улицы доносился гул транспорта, похожий на глухой, слабый шум моря; летнее солнце, пробиваясь сквозь высокое окно, освещало половину стола и пускало ослепительные зайчики в стаканы и бутылки с минеральной водой «Рамлеса». За столом сидели серьезные господа из руководства полиции, комиссии по социальным вопросам министерства социального обеспечения и сотрудники министерства юстиции.

Харри Бергман откашлялся, бросил нерешительный взгляд на шефа государственной полиции, и тот поощрительно кивнул.

— Благодарю за дружеские слова, — наконец произнес он. — Я передам все сказанное моим коллегам. У них ведь не самая благодарная работа. Слишком мало средств. Нам нужно больше людей, больше оборудования и больше полномочий для срочной работы в особых ситуациях. Я имею в виду подслушивание и прочее.

Бергман замолк, увидев складки на лбу шефа полиции и мрачные взгляды коллег всех званий и должностей. Он понял: подслушивание и большая гибкость в следственной работе, по всей вероятности, были не самыми подходящими темами для беседы с новым министром юстиции.

— Получать похвалу всегда приятно, — продолжил он, — но у этой медали две стороны. То, что мы сейчас конфисковали большую партию наркотиков, означает и возросший на них спрос. Но даже с учетом того, что на этот раз конфискация обнаруженного возросла на 50 процентов по сравнению с прошлым годом, у нас на виду — лишь вершина айсберга. По самым грубым подсчетам, обнаруженное нами составляет в лучшем случае 10 процентов от имеющегося на рынке.

— Нас беспокоит преобладание сильнодействующих наркотиков, — вставил начальник управления из комиссии по социальным вопросам Ханссон. — Насколько я могу сделать вывод на основании доступной статистики, конфискация героина увеличилась на 50 процентов, а кокаина — в четыре раза по сравнению с прежними цифрами.

— Верно, — кивнул Харри Бергман и прикурил. Министр с неудовольствием посмотрела на него, но не стала напоминать о табличке «Курить воспрещается», прислоненной к батарее бутылок с минеральной водой. Она ведь только что поздравляла полицейских с проделанной работой. Замечания подождут.

— В самом деле, в этом году нам удалось обнаружить на 120 процентов больше конопли; но основной проблемой все же остаются сильные наркотики, даже если учитывать тот факт, что гашиш и марихуана часто служат в качестве «входных билетов» для тяжкого злоупотребления.

— Развитие событий вызывает беспокойство, — сказал шеф государственной полиции и посмотрел в свои бумаги. — Могу констатировать, что, например, кокаина в 1986 году был конфискован один-единственный грамм, а данные на 1988 год — 2500 граммов. Хотя, если смотреть с точки зрения мировой статистики, серьезных оснований для торжества нет. В Канаде на днях конфисковано 500 килограммов кокаина. На улице это стоило бы больше миллиарда. Похоже, возвращается и один из опаснейших препаратов — ЛСД. В 1987 году мы взяли одну порцию этого наркотика, годом позже — 1650.

— В данном случае не стоит забывать, что речь идет всего об одном факте конфискации ЛСД нашими силами, — прервал его Харри Бергман. — Дело было в Валлентуне, где мы прижали крупного оптовика. В отношении же кокаина настораживает другой аспект — то, что он распространяется не только в традиционных группах.

— Что вы имеете в виду? — спросила министр юстиции и поправила свои мощные очки. Раньше она пользовалась контактными линзами, но на новом посту, где любой ценой нужен был авторитет, она перешла на очки, придававшие ее лицу выражение воли и уверенности. Во всяком случае, она так думала, глядя на себя в зеркало в ванной комнате.

— У нас такие же наблюдения, — влез начальник управления Ханссон. — Раньше мы в управлении занимались более или менее опустившейся клиентурой, вторым слоем дна, если хотите. Это люди, многим из которых уже ничто не может помочь и которые не хотят или не в состоянии изменить свой образ жизни, и на них нам трудно воздействовать. Но мы знали, где их искать, могли, во всяком случае, попытаться с ними работать. Делали все возможное, использовали метод посещений и другую деятельность. Теперь же возраст потребителей наркотиков значительно снизился, а кокаин, например, стал модной приправой к сексу. Тут уже другая клиентура, до которой нам не добраться, — хорошо устроенные люди с устоявшимися привычками и приличными доходами. Мы, скажем, не можем направлять патрули в туалеты дорогих ресторанов и дискотек. Опасаюсь, что в этом случае мы имеем дело с бомбой замедленного действия. В самом начале своего пристрастия человек в состоянии себя контролировать, это даже приятно; затем же наркотик подчиняет человека и убивает его — медленно, но верно.

— Все сказанное вызывает тревогу, — сказала Виола Грен. — Нам, однако, не следует ослаблять усилия. Необходимо любыми средствами искоренить это занятие, нельзя опускать руки. Государственное руководство не замедлит подкрепить свои слова делами, а я сама подниму эти вопросу на подготовительном заседании правительства; посмотрим, подумаем, что можно предпринять.

Одна трепотня, подумал Харри Бергман, но благоразумно промолчал. Похоже на заурядную предвыборную речь, когда, ставя на карту борьбу с наркоманией, политики выуживают лишние голоса. Выделите лучше средства. Людей дайте.

— Так что если у вас есть конкретные предложения, я могла бы рассмотреть их вместе со своими коллегами в министерстве.

— Необходимо ударить по уличной торговле наркотиками, — предложил шеф полиции. — Если справимся с распространением наркотиков, потребление медленно, но неуклонно будет падать.

— Мы должны уважать права личности, — прервал начальник управления Ханссон. — Мы обязаны принимать во внимание ее неприкосновенность, и только при этом условии осторожно продвигаться вперед.

— Ты считаешь, что мы должны уважать право человека угробить себя наркотиками? — Харри Бергман посмотрел на него с насмешкой. — Будем стоять сложа руки и не вмешиваться? Должен тебе доложить: эти люди не ведают, что творят. Им помогать нужно, и здесь уступчивость и размытые формулировки не спасут.

— Но с этой целью нам не следует впадать в своего рода фашизм, — не совсем дружелюбно улыбнулся начальник управления из министерства социального обеспечения.

— Думаю, мы подошли к концу нашей дискуссии, — нервно сказала министр юстиции и поправила свои бумаги. — Есть ли какие-нибудь комментарии или невысказанные мнения, прежде чем мы завершим работу?

— Только одна информация для сведения министерства. — Харри Бергман озабоченно посмотрел на нее. — Относительно расширения нашего международного сотрудничества. Мы пытаемся выйти на пауков в сетях наркобизнеса, по крайней мере лучше изучить схему паутины, с тем чтобы пресекать распространение наркотиков на возможно высоком уровне. У нас в работе много интересных проектов. В частности, создается впечатление, что значительная доля кокаина ввозится из Италии через Венецию. Пока рановато вдаваться в детали, но мы разрабатываем несколько путей, ведущих в любопытном направлении. Уже вырисовываются очертания двух таких пауков: одного — в Венеции и другого — в Стокгольме. Немного терпения и везения, и весьма скоро мы рассчитываем нанести удар.

— Хорошо, — кивнула ему Виола Грен. — Очень хорошо.

Она уже заметила, что всегда нелишне приходить на обеды и заседания правительства не с пустыми руками. А успех рождает успех. Не помешает, если полиция сработает успешно и распутает большой клубок торговцев наркотиками в самом начале ее деятельности. Совсем не помешает. Она улыбнулась и поднялась с места.

— Ну что ты, дружок, — сказал я утешающе и погладил ее по белокурым волосам, обнял, вздрагивавшую от судорожных рыданий. — Дружочек мой, что случилось?

— Андерс, — рыдала она. — Андерс… он… мертв. — И она снова залилась слезами.

Я бережно провел ее в прихожую и закрыл за нами дверь.

— Проходи, садись, — сказал я и подвел ее к глубокому креслу у камина. — Расскажи мне все по порядку. Начни сначала, торопиться нам некуда.

Я налил коньяк в две стопочки, одну дал Барбру, а сам сел с ней рядом.

— Сегодня после твоего отъезда, — начала она, замолчала и глотнула коньяку. — Сегодня утром остальные спустились около девяти. Мы ждали Андерса, но Свен и Элисабет торопились назад в Стокгольм да и Гуннар тоже. Поэтому я пошла наверх, в комнату Андерса, чтобы его разбудить. Но его там не было, кровать была пуста. Было даже не похоже, чтобы он в ней спал. Я подумала, что он в ванной комнате или вышел за почтой, а мы его не заметили. Однако ванная была пуста, и на дорожке к почтовому ящику тоже никого не было. Поначалу мы не беспокоились, подумали, что он, наверное, рано встал и поехал в магазин. Но потом нас стали одолевать сомнения, и мы осмотрели каждый уголок в доме. — Она замолчала.

— И что?

— Потом мы пошли в сад, и Элисабет, она… она что-то нашла и позвала нас. Она спустилась к озеру, к мосткам. Помнишь, там в озеро уходят длинные и шаткие деревянные мостки. У него там еще небольшая плоскодонка стояла.

Я кивнул — вспомнил. Много раз спускался я туда ранним утром, когда с воды поднимался предрассветный туман, и брал лодку, чтобы на середине озера, на мелководье побросать блесну в расчете на щуку или окуня. Длинные узкие мостки из сучковатых и выгоревших на солнце досок вели через прибрежный тростник и илистое дно к глубокой воде.

— Он там лежал?

— Нет, там была только его одежда. Свен и Гуннар выехали на лодке и вскоре обнаружили его самого.

Барбру замолчала и посмотрела на меня блестящими глазами.

— Его отнесло в заросли камыша, — тихо сказала она, уронила голову в руки и заплакала, тихо и безнадежно. Я молча подал ей свой носовой платок. Она взяла его, быстро и жалко улыбнувшись сквозь слезы.

— Он скорее всего встал пораньше, чтобы с утра окунуться, — сказала она. — Уплыл слишком далеко, а там его свело судорогой.

Я сидел, не говоря ни слова, только подливал в свою стопку коньяку. Смотрел сквозь Барбру невидящим взглядом. Андерс фон Лаудерн мертв. Скончался. Больше его нет. Самого старого друга детства, который был частью моей жизни, моего отрочества. У меня отняли что-то невозвратимое. Мы вместе росли, вместе списывали в школе, строили шалаши неподалеку от Бакки. Возле гороховых полей его отца стреляли из духового ружья сизых голубей с быстрыми свистящими крыльями, а снежными зимними днями охотились на белок. Ружье отец подарил Андерсу, когда тому исполнилось десять лет, и в каждое воскресное утро Андерс получал пригоршню патронов с наставлением не стрелять, не будучи уверенным в попадании в цель. «За любым кустом могут оказаться бабы, собирающие ягоды», — объяснял обычно Георг фон Лаудерн, и мы понимали, что он имел в виду, даже если черника и брусника были глубоко под снегом. Затем мы отправлялись в лес, где под тяжестью снега склонялись деревья, где чистые белые сугробы лежали, словно мягко подправленные рукой скульптора; будто ищейки рыскали мы меж деревьев с высоченными стволами. Мы окружали какой-нибудь участок и считали беличьи следы на снегу, выясняя, сколько из них вело внутрь границы и сколько — за пределы. Если следов внутрь было больше, то наша добыча ждала нас там, среди елей; с задранными головами крались мы меж деревьев, высматривая белок с похожими на зернышки перца глазами. Шкурки мы продавали потом на ярмарке Хиндерсмэссан в Эребру по две кроны за штуку низкорослым угрюмым мужикам, которые расхаживали со связками рыжих лисьих шкур на плечах, пучком беличьих шкурок в одной руке и несколькими блестящими, красивыми шкурками куниц вперемешку с одной-двумя выдр — в другой. Частенько вокруг них витало облако коньячного перегара. Среди пестроты ярмарочных ларьков с безвкусными дешевыми картинами, карамелью и игрушками продавцы мехов были словно дуновением тех времен, когда Хиндерсмэссан каждый февраль становилась местом настоящего торга для всего края Бергслаген. Здесь торговали железом, иссиня-черными глухарями, бобровыми шкурками, желто-золотым маслом и многим другим.

А теперь Андерс умер. Нет, это же так несправедливо. Всю жизнь он скучал по своему дому. А теперь, когда его мечта исполнилась, он умер. Я почти разозлился на него.

— Ты знаешь, когда это произошло?

Она покачала головой.

— Даже не знаю, случилось ли это вчера вечером, то есть ночью, или сегодня рано утром. Я ведь рано ушла и легла спать. Раньше тебя, во всяком случае. Я устала, да и голова у меня болела.

— Кто последним его видел?

— Мы уже выясняли. Свен и Элисабет тоже долго не засиделись, потому что хотели пораньше встать и ехать обратно в город. Они ушли около часа ночи.

— Выходит, оставались только Андерс и Гуннар?

— Да, и Гуннар рассказал, что, когда все ушли, они с Андерсом перебрались на кухню, ели селедку и пили водку, сидели там за кухонным столом и спорили.

— О чем они разговаривали?

— Он не сказал. Знаю только, что они повздорили.

— С чего ты взяла?

Я среди ночи проснулась и пошла в туалет. И когда вышла в прихожую, услышала голоса. Андерс что-то кричал. Но я не хотела подслушивать, и снова ушла к себе.

— А ты уверена, что он кричал на Гуннара?

— О чем это ты? Кто же там еще мог быть?

— Не знаю. Может, ты кого другого слышала?

— Да что ты. Но ведь если это они сидели там, внизу, на кухне, то кого я могла еще слышать?

— Да, пожалуй, никого. Ты можешь хотя бы примерно вспомнить, который был час?

— Думаю, что-то около двух.

— А тебе не кажется странным, что Андерс мог отправиться купаться прямо из-за стола в такое время? Гуннар то что говорит?

— Что около двух они разошлись спать. И что Андерс был здорово пьян. Гуннар сам слегка принял лишнего, по его словам. Поэтому он помнит только, что поднялся прямо к себе в комнату и заснул как убитый, поверх постели и не раздеваясь. Я могу предположить, что Андере проснулся с крепкого похмелья и решил спуститься к озеру освежиться холодной водичкой, принять приличный вид, прежде чем все соберутся к завтраку.

— Гуннар ничего не говорил о том, что они поссорились?

— Наоборот. Хорошо посидели, говорит он. Договорились, что если одного из них сделают директором, то другой будет всячески ему содействовать и не станет вставлять палки в колеса. Они даже условились, что победитель сделает все возможное, чтобы другой получил какой-нибудь соответствующий пост. Кроме Шведского музея есть ведь другие музеи и научные учреждения.

— Интересно. Выходит, они там, за кухонным столом, выкурили трубку мира?

— Да, и я полагаю, что Андерс именно затем Гуннара и пригласил. В глубине души он был очень чувствительный человек и всячески старался избегать конфликтов.

Я посмотрел на нее. Она уже успокоилась и перестала плакать, но выглядела довольно жалко. Тушь на ресницах потекла от слез, а волосы были бесцветными и непричесанными. Я вновь вспомнил фильмы 50-х годов. Теперь Барбру была похожа на порядочную деревенскую девушку, которая вернулась домой, обнаружив, что большой город не только велик, но и опасен. Я улыбнулся. Она это заметила и удивленно взглянула на меня.

— Подумал об Андерсе, — объяснил я. — Мы же вместе выросли. Вообще-то, я могу понять, что он захотел прийти в себя, что ему было бы неудобно явиться к завтраку в таком виде. Свен Лундман все-таки его шеф и еще может сказать свое слово в отношении преемника. А выпивающий директор музея, как я понимаю, не самый удачный выбор. Поэтому, встав раньше всех остальных, он спускается к мосткам, раздевается и плывет на середину озера, чтобы протрезветь.

Она согласно кивнула и добавила:

— Да, вся одежда, в которой он был вчера, лежала аккуратно сложенной на мостках.

— А разве так обычно делают?

Она вопросительно посмотрела на меня.

— Стоит ли напяливать на себя с утра всю одежду, чтобы спуститься к мосткам и окунуться? Не проще ли было, отправляясь на озеро, надеть только плавки и халат? Другими словами, не переодеваться на мостках?

— Не знаю. Во всяком случае, его одежда там лежала, и уложил ее скорее всего он. Может, он просто хотел переодеться сразу после купания и идти готовить нам завтрак.

— Во всей этой истории есть одна странная деталь. — Я задумчиво глянул на нее.

— Что такое?

— Андерс не умел плавать.

— Не умел плавать?! Что ты хочешь этим сказать?

— То, что говорю. Андерс не умел плавать и панически боялся воды. Я знаю, потому что однажды в буквальном смысле спас ему жизнь. Андерс и раньше побаивался озера. Он, конечно, любил порыбачить, но всегда был крайне осторожен. А плавать он так и не научился с детства после того, как перенес воспаление среднего уха, и врачи рекомендовали ему избегать купания. Но однажды утром мы выехали побросать блесну, и у него клюнуло. Это была огромная щука, по крайней мере нам так показалось. Он подвел ее к борту лодки и собирался подцепить багром, но перестарался и вывалился в воду. Лодка накренилась, весла выпали в озеро, плоскодонку стало относить. Он то погружался, то всплывал на поверхность; я прыгнул в воду и со второй попытки ухватил его. Затем мне удалось вытащить его на берег. Не спрашивай меня как, но с криками о помощи я его кое-как вытянул. На берегу перевернул, вылил из него воду. Он долго лежал, его рвало до тех пор, пока он немного не оклемался. С тех пор Андерс близко не подходил к воде, если не было крайней необходимости. И насколько я знаю, он так и не научился плавать, даже в армии от плавания был освобожден. Он утверждал, что у него с ушами не в порядке и, если в них попадает вода, он теряет равновесие.

Барбру смотрела на меня так, будто не понимала смысла сказанного.

— Ты хочешь сказать, — произнесла она неуверенно. — Ты хочешь сказать…

— Я ничего не хочу сказать, — быстро перебил я. — Мы с ним много лет не виделись, и вполне вероятно, что он преодолел свой страх перед водой. Может, даже плавать научился. Что я знаю? Говорю лишь о том, что было в прошлом. И поэтому считаю странным то обстоятельство, что Андерс вдруг устраивает заплыв на дальнюю дистанцию. Хотя сейчас лето, на рассвете не так уж и тепло — ни на берегу, ни в воде.

— Не так уж это и странно, — сказала она чуть погодя. — Он слишком много выпил и, вероятно, вообще не плавал. Спустился к озеру и вместо утреннего душа прыгнул в воду у самых мостков, чтобы остудиться и протрезветь. Там же можно встать на дно и держаться за край причала. А потом от холодной воды у него схватило сердце, а тело оттащило течением от мостков.

— Возможно. Избыток спиртного отбивает рассудок. Скорее всего так оно и было.

Но я не был убежден в том, что говорил. Озеро Вибю — мелкое, равнинное, и ему грозит постепенное зарастание из-за избыточного применения удобрений в окрестностях. Белые лебеди еще гордо плавают по сверкающей сини водного зеркала, но зеленая стена тростника неумолимо наступает все дальше, и зеленые ладошки кувшинок покрывают все большую поверхность. Вряд ли там могут быть сильные течения.

— Совершенно ясно, что это был несчастный случай, — быстро сказала Барбру, как бы убеждая себя. — Полицейские тоже так сказали, они приезжали вместе со «скорой».

— Вскрытие будет?

— Не знаю. Разве это обязательно?

— Насколько мне известно, вскрытие делается во всех случаях, если смерть наступила вне больничных стен.

— И при несчастных случаях тоже? Скажем, при утоплении?

— Может быть, и нет. Наверное, если причина смерти ясна, в нем нет необходимости. Полагаю, в данном случае для заключения им будет достаточно обнаружить необходимое количество алкоголя в крови.

Барбру поднялась и подошла к двери на террасу; постояла, молча глядя на летний вечер.

— Хорошо, что ты оказался дома, — тихо сказала она. — Я тебе звонила, звонила, а никто не подходил. Решила поехать наудачу. Подумала, что ты вышел за вечерними газетами или телефон выключил.

— Я обычно выдергиваю телефонный шнур из розетки. Избавляюсь таким образом от звонков телефонных торговцев и ошибающихся номером, пока слушаю музыку. А никто другой почти никогда не звонит.

— Бедняжка, — мягко сказала она и погладила меня по щеке. — Включи телефон снова, может, что-то изменится. — И она улыбнулась мне.

— Мне нужно было кому-нибудь выговориться, — сказала она после этого и отвела взгляд. — А ты — самый подходящий человек. Ты так хорошо знал Андерса, и к тому же ты совершенно нейтрален.

— Невесело это звучит. Я имею в виду — когда тебя называют нейтральным.

— Пойми меня правильно. Я только хотела сказать, что не могла бы поговорить со Свеном или Гунна ром так, как с тобой. И с Элисабет тоже не смогла бы. — Она замолчала.

— Выйди лучше на террасу и посмотри на Старый город! — сказал я. — Увидишь перспективу человеческого бытия. Здесь люди живут с начала XII века.

Прозрачный купол сумерек уже накрыл крыши и дома. В переулках было спокойно и тихо. Внизу, на Чепманторьет кто-то внезапно громко рассмеялся, рядом с рестораном «У Эрика» на Эстерлонггатан завели машину. Со стороны Юргордена доносился прохладный ветерок, и темные очертания Скансена едва угадывались вдали, почти сливаясь с небом.

— Так что Гуннар теперь — единовластный хозяин, — тихо сказала она, любуясь вечерней картиной. — Хозяин-барин.

— Ты имеешь в виду — в музее?

Она кивнула.

— По меньшей мере, его самый сильный конкурент устранился. Самый опасный конкурент. Конечно, гарантии никакой не было — никогда не знаешь, что надумает правительство. Но если рассуждать логически, то вопрос был решен. Но как это несправедливо! — Она обернулась ко мне, ее голубые глаза потемнели.

— Андерс был ученым, исследователем, признанным на международном уровне специалистом по Рубенсу. И он был прекрасным администратором, его любили сотрудники. Еще он был хорошим человеком. Если бы он стал директором, сколько это могло бы значить для музея! А теперь… — Она замолчала.

— Теперь будет все иначе?

Барбру ответила не сразу, смотрела на остров Шеппсхольмен, где острые мачты парусника «Аф Чапмэнс» торчали над силуэтами крыш.

— Гуннар Нерман — это блеф, — вызывающе бросила она. — Подсидчик и подхалим, который втерся в доверие к Лундману и правлению. Его научный вклад состоит из мыслей, которые он украл на искусствоведческих семинарах у одаренных студентов, и еще из тех, что он выудил в зарубежной специальной литературе. Он подгоняет их к шведским условиям, поднимая вокруг себя невероятный шум. Чечевичная тля, шарлатан, претендующий на место директора, — вот кто у нас будет вместо Андерса.

— Он, похоже, не очень симпатичен, — согласился я. — На меня он произвел впечатление избалованного и плаксивого ребенка, переевшего шоколада. Такое ощущение, что он всю жизнь прожил дома, а постель заправлять так и не научился. Все, что хотел, получал от своей добренькой мамы. Это она ему «Порше» подарила?

Барбру удивленно посмотрела на меня, по затем рассмеялась:

— Честно говоря, понятия не имею. Однако, судя по его зарплате, точно подарила. Знаешь, мне всегда было как-то непонятно — Гуннар всю жизнь шикарно живет. Обедает в «Операчелларен» или «Гурме», время от времени выезжает за границу, одежду покупает исключительно в дорогих магазинах. Пыжится произвести впечатление некоего дэнди, блестящего, состоятельного представителя высшего сословия, занимающегося искусством исключительно как хобби. Эдакий шведский Оскар Уайльд, только без сексуальных склонностей.

— Понимаю, — подхватил я. — И без одаренности Оскара Уайльда, насколько я успел заметить. — И мы оба рассмеялись.

— Только Гуннар Нерман не единственный, кто радуется сегодня вечером, — сказала она, помолчав, на этот раз уже Серьезно, и подняла на меня глаза, показавшиеся мне еще большими в блеклом свете сумерек.

— Стоим, болтаем, — сказал я. — А ведь ты, наверное, голодная.

— Честно говоря, у меня не было времени думать о еде. Все так похоже на кошмар, вот я сейчас проснусь и скажу! как хорошо, что это лишь сон. Я совершенно не могу осознать, что все случилось на самом деле.

— Понимаю. У меня похожее чувство. Я знал Андерса всю жизнь, и еще вчера вечером мы сидели, разговаривали о Бакке. А теперь вот он умер, его нет. Должно пройти время, прежде чем все забудется. Ты, во всяком случае, должна поесть. Иначе ты вообще ничего не сможешь.

Она благодарно улыбнулась.

— Если подумать, то я все-таки здорово проголодалась. Я ведь не завтракала и не обедала по-настоящему. Кофе с бутербродом на автозаправке неподалеку от Эскильстуны — это не совсем то, что рекомендует комиссия по социальным вопросам.

Мы пошли на кухню. Я достал несколько свиных отбивных из морозильного шкафа и разморозил их в микроволновой печке — благословении ленивых холостяков. Соорудил зеленый салат, откупорил бутылку божоле, зажег свечи и выставил посуду.

Я не хотел сидеть в столовой. Кухня казалась как-то надежнее, обжитой буднями. А нам обоим нужно было именно это — утешение и уверенность в привычной обстановке.

— Расскажи мне о своих друзьях, — сказал я и подал ей блюдо с поджаренными отбивными.

— О моих друзьях? — Поначалу она, казалось, не поняла, но быстро сообразила, что я имею в виду. — Так что же мне рассказать? — Она задумчиво смотрела, как я наполнял ее высокий бокал пурпурным вином. — Позволь начать со Свена Лундмана, как с самого старшего. Начну с того, что он — один из виднейших шведских историков искусства и, если бы не предпочел работу в музее, был бы по-прежнему профессором в каком-нибудь национальном или зарубежном университете. Он ведь специалист по XVIII веку, французскому искусству XVIII века, его докторская диссертация посвящена Фрагонару.

— Он мне нравится, — вставил я и поднял бокал. — Сколь! За Фрагонара! И за его прекрасных дам на качелях, что взмывают к кудрявой листве-рококо!

— Это верно. — Она улыбнулась. — Так что Свен добился безукоризненной академической карьеры и многое сделал для развития исследовательского направления. Однако даже хорошо, что он уходит, потому что теперь сможет полностью посвятить себя исследованиям и избежать всего остального. Администрирования и интриг.

— Интриг?

— Ты и представить себе не можешь, что порой творится в академических кругах с доцентурами, профессурами, рекомендациями и еще не знаю чем. Для замешанных в них на карту поставлено многое. Высокие посты на деревьях не растут, а каждый чувствует свое призвание. Подумай, вот если бы ты сам сидел много лет с растущим долгом за обучение и ковырялся с докторской и всякими другими публикациями, чтобы заработать имя. И вдруг где-то освобождается место — скажем, один из немногих профессоров по твоей специальности умирает или уходит на пенсию. Тогда натачиваются ножи и барабаны гремят в ночи. Получишь ли ты дивиденды со своих вкладов? Все твои труды и старания, все одолженные тобою деньги — вылетят ли они в окно или тебя вознесут и увенчают лавровым венком?

— Как ты красочно это расписываешь, — сказал я, повеселев. — Но у Свена Лундмана не было такой проблемы. Я бы даже сказал, совсем наоборот. Его ведь на пенсию отправляют.

— Да, но ты спрашивал об интригах. Хотел он того или нет, он постоянно был втянут в происходившее в искусствоведческой среде — и как специалист, и по многим другим причинам. Так что, хотя не так-то и просто уходить с высокого поста, сохранив престиж и влияние, он наверняка втайне вздохнет с облегчением. Взять хотя бы эту драку за то, кто займет его место. Хотя Элисабет такого не сделает. Наоборот.

— Чего она не сделает?

— Не будет вздыхать с облегчением. — Барбру иронично улыбнулась и пригубила вина. Когда она ела, ее длинные светлые волосы ниспадали к столу, и в приглушенном свете стеариновых свечей черты ее лица становились еще мягче, напоминая своим свечением картины старинных голландских мастеров. Юная бюргерша в Амстердаме времен позднего Возрождения или обольстительная кухарка в домашних хлопотах.

— Нет, Элисабет и мысли не допускает о том, чтобы устраниться от дел, готовить еду и ухаживать за пенсионером в каком-нибудь захолустье. Она любит быть в центре внимания, участвовать в торжественных церемониях, появляться на вечеринках. Быть на виду! Ты знаешь, что к этому относится. Ежегодная встреча друзей Национального музея на Вальдемарсудде с участием королевской четы и так далее.

— Хочешь сказать, что в будущем такого не предвидится?

— Может быть, время от времени. У нас в Швеции ведь больше нет утесов, с которых старики бросаются, чтобы не быть в тягость семье; но как только становишься пенсионером, распахивается парашютный люк — и тебя больше нет.

— У Свена на этот счет вчера вечером была своя точка зрения, — сказал я. — Игра на баяне и автобусные экскурсии. Хотя наверняка такое ему не грозит. Не стоит ему беспокоиться. Но, кстати о Элисабет, она сама откуда будет?

— Из Стокгольма.

— Да нет, я не об этом, — улыбнулся я и долил в бокалы. — Она тоже из академиков, специалистов по истории искусства? И вообще, что у нее за прошлое?

— Кажется, ее папа был врачом, и она выросла на Юрсхольме. Ходила во французскую школу, учила французский с годик в Сорбонне. Затем для забавы начала изучать историю искусства, вроде как курс во время помолвки. Свен тогда был преподавателем, читал лекции. Они поженились, и все говорили, что она сделала его директором Шведского музея.

— Это интересно. Дама явно со средствами.

— Да, но не в буквальном смысле. Она его подгоняла, не сдавалась. Он-то наверняка хотел остаться преподавателем, но ей этого было мало. Блеску было маловато. Никаких тебе королей на церемониях открытия, никаких королев на выставках. «Монадсшурнален» и «Хэнт и веккан» не интересовались какой-то профессоршей в Упсале.

— А ты не перегибаешь?

— Возможно, — сказала она и улыбнулась. — Но не слишком.

— А как же Андерс? Создавалось впечатление, что у них было немало общего. Еще вот отбивная осталась. Хочешь?

Она покачала головой, голубые глаза ее потемнели, она отложила вилку и нож.

— Андерс был как ребенок, — сказала она. — Элисабет использовала его самого и его любовь к ней. Он влюбился, и поначалу она была польщена этим; затем все стало серьезнее.

— Как же она его использовала?

— Он был фишкой в ее игре. Музей — это только одно ипз ее игрищ, все сводится к тому, чтобы выделить ее, дать Элисабет Лундман место под солнцем. Когда Свена отправили бы на пенсию, Андерс должен был помогать ей в торговле предметами искусства. Она открыла галерею в Гамластане, кстати, недалеко отсюда, а Андерс — ее консультант. Просто-напросто помогает ей доставать эти предметы искусства. То есть, конечно, теперь не помогает. Но задумано было, что Андерс станет там «серым веществом» и крупным экспертом.

— Это, сдается, немного за уши притянуто. Разве Свен не мог заняться тем же для нее? Он ведь не менее искушен, чем Андерс.

— Ты, выходит, не знаешь, как все было? — Она испытующе посмотрела на меня через край бокала.

Я покачал головой, чувствуя себя глупо.

— Элисабет хотела развестись со Свеном. Она представить не могла, как будет сидеть в тесной квартирке с пенсионером и копейки считать.

— А ты откуда знаешь?

— Ты же понимаешь, как на работе бывает. Все знают все о каждом. А вчера они жутко поссорились. Их комната была через стену от моей, и я проснулась. Под конец, когда Элисабет сказала, что любит Андерса и не может жить без него, Свен ее ударил. «А как же я? — кричал он. — Как мне жить без тебя? До меня никому нет дела». Он заплакал, а я заткнула уши — слушать такое было невыносимо.

— Неужели дело зашло так далеко?

Барбру кивнула и резко сказала:

— Она в Андерса когтями вцепилась, а он не заставил себя упрашивать. Она получила над ним какую-то неведомую власть, а он был слабым человеком, ты же знаешь. Слабым, в особенности когда дело касалось чувств. Он стал слишком много пить, и порой я подозревала — не употреблял ли он чего-нибудь помимо спиртного.

— Наркотики?

Я точно не могу сказать, но иногда у него были очень странные глаза, и вел он себя тоже странно. В такие моменты спиртным от него не пахло, но он наверняка что-то принимал. Мне кажется, он впутался в дела, от которых следовало бы держаться подальше. Были телефонные звонки, после них он выглядел обеспокоенным; несколько раз к нему приходили, мягко говоря, странноватые люди. И каждый раз после этих посещений Андерса словно подменяли — он становился беспокойным, нервным.

— Когда они приходили в последний раз?

— Несколько дней назад. После их посещения Андерс зашел ко мне, он был бледен. Мой кабинет — в том же коридоре, что и у Андерса, прямо напротив.

— Ты была его ассистентом, ведь так?

Она слегка покраснела, испытующе посмотрела на меня, словно прикидывая, что ей следовало ответить.

— Я понимаю, куда ты клонишь, — сказала она с печальной улыбкой, не выражавшей радость, а скорее подтверждавшей что-то прошедшее. — Я не могла представить себе жизнь без Андерса. Но когда появилась Элисабет, все переменилось. Он стал отчужденным, начал сильно выпивать. Наконец я не выдержала, попросила Свена перевести меня в другой отдел, и тот несколько недель назад пообещал мне это сделать.

— А как получилось, что ты вчера была со всеми вместе?

— Давным-давно я пообещала Андерсу быть вроде как хозяйкой на ужине, помочь приготовить. И кроме того, меня интересовал дом — с чисто историко-художественной точки зрения. Я рассчитывала написать исследование о его реставрации, показать в деталях, как восстанавливают здание начала XVIII века, задокументировать все происходящее. Ведь Андерс отличался невероятной тщательностью — каждая дверная ручка, каждая досочка должны быть на своих местах, все должно быть точно. Он даже раздобыл кованые вручную гвозди. Так что у меня интерес был и профессиональный, историко-художественный. Как ты знаешь, конкуренция у нас жесткая. А я пока еще настолько молода, что должна писать, создавать, — в академической среде нужно блеснуть, заявить о себе, чтобы продвигаться по службе.

— Хорошо, что у меня все это в прошлом, — сказал я, улыбнувшись ей. — Могу выразиться словами Оскара Уайльда: я молодой человек с блестящим будущим за спиной. С тем только исключением, разумеется, что я уже немолод и что мои перспективы никогда не были такими уж блестящими. Изучение истории искусств в Упсале привело меня сюда, в Гамластан. И теперь я осознаю, что это куда более спокойное и приятное существование, нежели беготня по академическим коридорам в попытках сделать карьеру.

Барбру рассмеялась.

— Если можно, налей мне еще вина, — сказала она. — И расскажи мне, на чем ты специализировался.

— Шведские романтики XIX века. Я даже написал на третьем году половину курсовой о Фалькранце, отце живописи шведских романтиков, как его называли.

— Знаю, он был одним из первых, кто оставил мастерскую и вышел на природу. И он подмешивал в краску асфальт, чтобы получить нужный, романтически приглушенный оттенок.

— Точно. Какие вещи ты знаешь! Только теперь проблема в том, что асфальт растрескивается и портит картины, их приходится восстанавливать. Но, если подводить черту под уравнением, получается следующее: Андерс и Элисабет любили друг друга, а Свен был в отчаянии из-за того, что она его может бросить?

— Можно и так сказать, — ответила она, теперь уже серьезно. — Своего рода любовный треугольник, если хочешь. Андерс влюблен в Элисабет, которая любит только себя, а несчастный Свен остался с разбитым сердцем, как написали бы в каком-нибудь романе.

— Звучит немного цинично. Но теперь я в общем понимаю, как все это было. Теперь остается только Гуннар, чтобы превратить треугольник в прямоугольник.

— Почему бы тогда не в квадрат? — Улыбка вернулась на ее лицо. — Но, кроме шуток, я его терпеть не могу. Я уже рассказывала, почему. И вообще не очень-то многим он нравится. Он из тех, кто одним кланяется, а других лягает; использует всех и вся. Приспособленец и карьерист.

— Портретик не из симпатичных.

— А с чего бы ему не быть таким? Змея — вот он кто.

— Гремучая или питон?

— Мамба. Самая ядовитая в мире. — И она рассмеялась.

— Ты так убежденно говоришь. Он что, приставал к тебе?

— Непосредственно — нет. Я слишком молода и ничтожна, чтобы у него был повод попытаться это сделать, но многим другим пришлось вкусить. Боюсь только, что теперь, когда Андерса не стало, Гуннару все будет позволительно. Если ничего не произойдет, он станет моим новым шефом. Но я уйду в таком случае. — Она с упрямством смотрела на меня сквозь неяркие язычки пламени стеариновых свечей.

— Интересно было узнать, как обстоят дела в государственных учреждениях, — сказал я и положил оставшуюся от моей отбивной косточку в тарелку Клео: вот будет ей сюрприз, когда проснется и отправится с проверкой в свой обычный обход на кухню. — Будучи налогоплательщиком, каждый вносит вклад в финансирование маневров. Прямо как в телесериале «Даллас».

— Прекрасное сравнение. Выпьем за него. Хотя в таком случае хорошо бы иметь бурбон со льдом.

А у нее есть чувство юмора, подумал я. Я люблю женщин, понимающих юмор. Ну, не в буквальном смысле, конечно, но для меня красивая женщина без чувства юмора — безжизненная кукла, кукла Барби без души.

— К слову о «Далласе», у Андерса в руках был большой козырной туз.

— Он разве играл в покер?

— Не совсем так, но вроде того. Дело в том, что у Андерса были доказательства того, что Гуннар блефовал, что он в большей или меньшей мере скопировал исследование об итальянском барокко и имел с ним в Упсале крупный успех. А когда совсем недавно Андерс читал лекции в Падуе, в местной библиотеке он случайно наткнулся на сам оригинал. Гуннар, конечно, рассчитывал, что риска нет — та диссертация была опубликована на итальянском совсем маленьким тиражом в конце XIX века и не распространялась за пределами университета. Автор ее умер от туберкулеза, никого из того поколения не осталось в живых, так что риск разоблачения был минимальным.

— Андерс собирался воспользоваться своим козырным тузом?

— Не знаю, но у Гуннара были все основания бояться, что такое может произойти.

— В таком случае Гуннар не будет одним из самых скорбящих на похоронах?

— Вот именно. Думаю, сегодня вечером он чувствует себя весьма довольным. Он да еще Свен Лундман.

Андерс фон Лаудерн с улыбкой смотрел на меня. У него было молодое, веселое лицо. Я поднял газету к глазам, чтобы получше рассмотреть его. На фотографии он был по меньшей мере лет на десять моложе. Года еще не оставили на его лице своей печати, вокруг глаз не успели появиться морщинки.

Заметка на странице семейной хроники коротко подводила итоги жизни Андерса фон Лаудерна: изучение истории искусств в Упсале и Италии; ассистент, затем доцент Упсальского университета, старший управляющий в Шведском музее. «Утонул в результате несчастного случая во время купания», — было сказано в заключение, как итог человеческой судьбы. Дело завершено, все красиво расставлено по своим местам, а папка аккуратно поставлена на полку. «Утонул в результате несчастного случая во время купания» — этим поставлена точка в жизни Андерса. Далее следовал некролог, несколько прощальных слов, подписанных Свеном Лундманом. Неброский некролог в память о хорошем друге и коллеге.

Свен Лундман был доволен, говорила Барбру Лунделиус. Во всяком случае, так она считала накануне вечером. Даже так: и Гуннар Нерман, и Свен Лундман были весьма довольны тем, что Андерс утонул. Однако, судя по написанному о нем Свеном Лундманом, это было не так. Профессор восхвалял и верность дружбы Андерса, и его чувство юмора, и работоспособность, и как он никогда не колебался оказать помощь другим, и как его ценили сотрудники, и какое огромное значение он имел для шведских исследований в области истории искусств. Потеря Андерса, «дорогого товарища и выдающегося деятеля культуры, которого нам посчастливилось встретить на жизненном пути, за что мы все испытываем к нему благодарность», будет невосполнимой как дома, так и за рубежом.

Впрочем, этого и следовало ожидать, того требовали обычаи. Об умерших — хорошо или ничего. Не так ли говаривали древние римляне? И когда директор одного из крупнейших музеев Швеции писал памятное слово, посвященное одному из своих самых близких сотрудников, он вряд ли мог выражаться иначе. Интересно, что написал бы Свен, дай ему возможность высказаться начистоту, без соблюдения правил приличия?

Я отложил газету на столик, стоявший на открытой террасе, где завтракал. Страницы семейной хроники всегда пленяли меня. На них с лютеранским пристрастием к порядку вся жизнь тщательно записывалась и учитывалась, как будто эти полосы редактировались в комиссии по социальным вопросам или в каком-нибудь министерстве. Единственное, чего еще не хватало, — так это персонального номера. Вечный цикл жизни, от рождения до смерти. Короткие заметки или вымученные стишки с хромающими рифмами типа «флаг поднимем выше крыш — народился наш малыш» сообщали о появлении на свет долгожданного ребенка. Весенними цветами распускались сообщения о помолвках, доводились до сведения и объявлялись обручения. С нечетких свадебных фотографий договаривающиеся стороны уверенно смотрели на читателя и в будущее. Статистическая истина, однако, утверждала, что каждый четвертый брак будет неудачным, но ведь как-то не задумываешься о статистике в тот момент, когда с органного балкона обрушивается марш Мендельсона. Кроме того, было похоже, что начался возврат к романтике — теперь почти все пары одеты в белые платья и фраки, судя по фотографиям. Службы проката переживают наверняка период расцвета. А вот снимки вступающих в брак попадаются гораздо реже. Затем следуют юбиляры с круглыми датами. Целые взводы пятидесяти-, шестидесяти- и других «летних» каждое утро маршировали под мой кофе, и я обычно развлекался поисками знакомых, порой находя людей, которых считал давно умершими. Старые преподаватели, бывшие коллеги моего отца — это было как привет из иных мест, иных времен. И наконец — окончательное подтверждение тому, что суета жизни пришла к успокоительному завершению.

В очерченном тушью мире объявлений о кончинах тоже дули ветры перемен. Вместо традиционного черного креста теперь в качестве альтернативы существовали другие символы. Птицы простирали свои крылья к небесному своду. Лозы лилий склоняли в горе нежные головки между парусников, держащих курс в открытое море, и роз без шипов. И все заметки под рубриками «Кончина» пли «Память», где мелькали краткие отчеты о человеческих судьбах, рассказывали о том, как же это произошло, что случилось. Как поле жизни, подумал я и посмотрел на раскрытую передо мной страницу. От рождения и до смерти. Весна, лето, зрелость осенней поры и наконец тишина зимы, покой.

«Утонул в результате несчастного случая во время купания». Собственно, совершенно логичным было то, что Андерс, не умевший плавать, утонул. Но купался ли? И эти намеки Барбру, ее недопетые песенки. Неужели Андерса фон Лаудерна убили? Мотив был у Свена Лундмана. Ревность, ненависть к тому, кто увел его жену, похитил ту, что должна была стать поддержкой и светом, озаряющим уводящую в мрак тропинку его лет. Или взять Элисабет, эгоистичную карьеристку. Не была ли она черной вдовой — паучихой, убивающей своего любовника, как только тот выполнит свои обязанности и она не сможет его больше использовать? И Гуннар Нерман избавился от своего опаснейшего конкурента на пост директора музея. Но разве убивают людей за связь с чужой женой или за то, что они стоят на пути к карьере? Нет, мне нельзя было позволить фантазиям разыграться. И что я, собственно, знал об умении Андерса плавать? Вполне возможно, что он одолел свой страх перед водой; возможно, он научился плавать с тех пор, как наши пути разошлись.

Но все это не помогало. Мысль засела в голове, перемалывалась в затылке; и после обеда я позвонил моему старинному приятелю Калле Асплунду, комиссару уголовной полиции и начальнику комиссии по расследованию убийств. Он нашел время выслушать меня, и я подробно рассказал об Андерсе и ужине в Бакке, о Свене Лундмане и Гуннаре Нермане.

Он терпеливо слушал и время от времени вставлял короткие вопросы. Когда я закончил, на другом конце провода было тихо, так тихо, что я подумал — он положил трубку, не в силах меня выслушивать.

— Ну и к чему ты все это ведешь? — раздалось наконец. — Ты утверждаешь, что кто-то из твоих друзей убил фон Лаудерна?

— Не совсем так, но только я думаю, что все кажется слегка странным. Зачем ему нужно было идти купаться, если он не умел плавать? Здесь что-то не так, но это больше смутное чувство, чем утверждение.

— Чувство, говоришь? — в голосе Калле была ирония. — И что мне прикажешь делать с твоими чувствами?

— Ты можешь неофициально позвонить своему коллеге в Халльсберг или где там занимаются расследованием и разузнать, как и что.

— Имеешь в виду, что я должен сунуть нос в их работу, позвонить и сказать: у меня «чувство», что фон Лаудерна, утонувшего накануне, убил директор Шведского музея или кто-нибудь другой из его коллег?

— Не придуривайся. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. — В трубке снова стало тихо.

— Положим, — сказал он наконец. — Положим, я понимаю, о чем ты ведешь речь. О’кей, я позвоню, чтобы твоя душенька была спокойна.

И Калле сдержал свое слово. Он позвонил мне перед самым закрытием.

— Я говорил с коллегами в Халльсберге, и они не сразу поняли, что я звоню не по службе. Они, кажется, слегка обиделись за то, что влезаю не в свое дело.

— Что они сказали?

— Так, несмотря ни на что, это был случай утопления, вопреки всем твоим «чувствам». Вскрытие также показало, что Андерс находился в состоянии опьянения. Он был пьян в стельку. Но только это не все.

— Что ты хочешь сказать?

— ЛСД. Чертовски сильный вариант наркотика, вызывающий галлюцинации и еще не знаю что.

— Человек под его воздействием думает, что может летать, — сказал я. — Я читал об этом. Бывает, что принявшим ЛСД кажется, что они умеют-летать, они прыгают из окон и разбиваются насмерть.

— Вероятно, им кажется также, что они умеют плавать, — вставил Калле. — Боюсь, причина смерти твоего лучшего друга была довольно банальной. Ты сам рассказывал, что он здорово выпивал. Очевидно, на этой почве у него были какие-то проблемы, судя по изложенному тобой. А в этот раз он добавил немного наркотика, чтобы взбодрить себя, и, потеряв над собой всякий контроль, решил освежиться путем ночного купания. Боюсь, ничего более странного здесь не было. Или, мне следовало сказать, слава Богу. Убийств и других бед нам и так хватает, и вешать на шею лишние нам ни к чему.

Положив трубку, я долго сидел за письменным столом в лавке и размышлял. Конечно, это был самый обычный, «банальный» несчастный случай. Пьяному и ничего не соображающему Андерсу вдруг стукнуло в голову, что он должен искупаться, и все было предрешено. Если уж человек и трезвым плавать не умеет, то уж с алкоголем в организме и подавно. Не говоря уже о наркотиках. Я не мог только понять, зачем Андерс принимал наркотики? Неужели мало было спиртного, чтобы заглушить беспокойство? Может быть, он попал в зависимость, из которой сложно было выбраться? В любом случае это так трагично. Блестящее дарование, приятный человек, мечтатель и крупный ученый, если верить Свену Лундману. Андерс фон Лаудерн мог столько еще дать, когда его не стало. И так глупо. Пойди он и улягся спать вместо этого, то проснулся бы с жесточайшего похмелья, но был бы жив и мог жить еще долгие годы.

Старый катер-такси то и дело кренила волна. Хотя лагуна находилась за островами, сильный ветер гнал волны, и моторка продвигалась вперед как неуклюжая утка. Воздух был наполнен запахом морской воды и водорослей. Все это освежало после душной кабины самолета и томительного ожидания на таможенном и паспортном контроле. Собака, натренированная итальянскими полицейскими на поиск наркотиков, повиливая хвостом, медленно брела вдоль рядов чемоданов, очередь на паспортный контроль продвигалась со скоростью улитки. Я перелетел из Стокгольма в Женеву, с тем чтобы пересесть на небольшой самолет, который пересек Альпы и совершил промежуточную посадку недалеко от озера Лугано, прежде чем продолжил маршрут на Венецию. Город лежал в сумерках, словно сверкающий огнями рой метеоров, упавших на воду.

То, что меня качало на зеленых пластиковых подушках узкой деревянной скамейки на пути в Венецию, было делом рук, а скорее заслугой, Калле Асплунда. Он позвонил мне несколькими днями раньше, голос его казался весьма странным, совсем ему не свойственным. Громко и шумно Асплунд говорил о гибели Андерса фон Лаудерна и о том, что желал бы встретиться со мной.

— Мне прийти к тебе в контору? — спросил я.

Нет, этого он не хотел, как раз сейчас у него не было времени. Но он должен выехать по делу в город, и мы могли бы встретиться через час в открытом кафе в парке у протока Стреммена.

Задумавшись, я положил трубку. Что же тут было такого диковинного, что он даже не мог говорить об этом по телефону? И почему он не зашел ко мне в лавку, как обычно? Ну да ладно, у него наверняка были на это причины.

А причины у Калле Асплунда действительно были. Когда мы уселись под летним солнышком в открытом кафе рядом со Стремменом, каждый со своей чашкой кофе и парой слоеных булочек, он серьезно взглянул на меня и начал часто помешивать кофе ложкой, хотя и не клал туда сахара.

— Мы друг друга знаем больше десяти лет. — Он отломил кусочек слойки и стал задумчиво рассматривать его, будто хотел разгадать рецепт.

— Верно, может, даже и дольше. — Мне было интересно, чего же он хочет.

— Ты попадал во все возможные и невозможные истории с убийствами и всегда был готов помочь мне, когда я делал промашку. Это следует признать.

— Здесь заслуга Клео, — скромно сказал я. — У нее есть удивительная способность выводить меня на верный путь.

— Я знаю, черт побери, — сказал он и улыбнулся. — Я тебе это говорю, потому что полагаюсь на тебя и знаю, что ты честный человек. Знаешь, ходят разные слухи…

Калле Асплунд замолчал, отвел взгляд на засиженную птицами статую певца солнца, поднявшего к небу свою лиру. Ветер играл в свисающей листве ив, а солнце, сверкая, отражалось в воде, струившейся вдоль каменных парапетов.

— Ты знаешь, что здесь, на Стреммене, было несколько небольших островков, прежде чем появился Хельгеандсхольмен. В этом месте были построены первые укрепления, прежде чем на месте нынешнего Королевского дворца была возведена сторожевая башня.

— Полагаю, ты хотел видеть меня не для того, чтобы рассказать о закладке Стокгольма? — Меня слегка раздражали его выкрутасы. Ходит вокруг да около.

— Ну, можно и так оказать. — Он мрачно уставился на меня. — Чем ты, черт побери, занимаешься?

— Что-то я тебя не понимаю.

— Ты что, ввозишь контрабандой кокаин в старинной мебели?

Если бы певец солнца слез со своего пьедестала и сыграл для нас, я бы удивился меньше. Сначала я даже не понял, что он сказал.

— Кокаин? Что ты такое говоришь?

Калле Асплунд пожал плечами и отломил еще кусочек слойки.

— Говорю только то, что слышал. От коллеги, который работает в отделе по борьбе с наркотиками. Они раскрыли новые изощренные способы провоза наркотиков контрабандой в Швецию. А кокаин сейчас в моде. Расцвела новая категория его потребителей, людей с деньгами.

— Так что ты хочешь этим сказать? — Я негодующе смотрел на него. — Что я провожу в мебели наркотики?

— Я этого не утверждаю, — сказал он и поднял руку, как бы парируя. — Но они так считают. И я никогда не стал бы с тобой этого обсуждать, если бы не знал, что они ошибаются.

— Можешь быть в этом уверен, черт побери. В жизни не слыхал ничего подобного!

— Я не хотел говорить ничего по телефону. Вполне возможно, что твой телефон прослушивается. Можешь себе представить заголовки в газетах: «Высокопоставленный шеф полиции предупреждает короля наркомафии об опасности».

Калле Асплунд улыбнулся и достал старую трубку из кармана полинялого плаща. Откуда-то из глубины мешковатого пиджака он вытащил затасканный пластиковый футляр с волокнистым табаком. Медленно и любовно он стал набивать табак в то небольшое отверстие головки трубки, что осталось среди черных, как сажа, археологических наслоений. Вообще-то я ненавижу, когда курят трубку, и не позволяю этого делать в моем доме или в лавке. Терпеть не могу гнойно-желтого вонючего дыма, которой ползет наподобие газового облака над окопами первой мировой войны. Но в этот раз ветер дул в другую от меня сторону, а слова Калле настолько потрясли меня, что я почти не заметил его приготовлений к курению. Это было бы чудовищно, если бы не было настолько смехотворно. Контрабанда наркотиков! Откуда они такое взяли?

— Они, считают, что импортируемая тобой из Италии мебель имеет двойное дно, или как там это сейчас делается, и что таким образом можно доставлять значительные партии. Эта дрянь ведь почти ничего не весит, а цены на нее — фантастические. Чтобы дело окупалось, нужны совсем небольшие партии.

— Вообще-то, я ввожу часть вещей из Италии, — подумав, медленно сказал я. — Но их там изготавливает старенький дядюшка из Венеции, и я подозреваю, он и понятия не имеет, что такое кокаин.

— Вполне возможно. Хотя не все мошенники выглядят ими. Наоборот. Кроме того, его может использовать кто-то на фабрике. И тебя, и его надувает какое-то жулье здесь и в Италии. Как обычно все происходит, когда ты оттуда что-нибудь получаешь?

— Самое смешное заключается в том, что до сих пор все получаемое расходилось мгновенно. Я даже начал подумывать о расширении импорта. Недавно из-за одного бюро произошла почти драка.

— В каком смысле?

— Не успел я распаковать только что поступившее бюро в стиле барокко и выставить его на витрину, как подошла пожилая пара и приобрела его. Как только они ушли, появляется человек и настойчиво желает купить именно это бюро, несмотря на то что оно уже продано. И самое странное… — Я замолк.

— И что же? — Калле посмотрел на меня с любопытством и засунул в рот остатки булочки. Трубка — набитая, но неприкуренная, лежала рядом с блюдцем.

— Самым странным было то, что потом эта пара позвонила и сообщила, что бюро украли. У них была кража со взломом, и бюро просто-напросто пропало.

Калле Асплунд задумчиво кивал.

— Вот видишь, — сказал он, щурясь на солнце. — Они каким-то образом прознали, кому ты продал бюро, и выкрали его, чтобы заполучить кокаин. В общем, мой коллега был прав. Только проблема, очевидно, заключается в том, что они не поняли: тебя использовали другие.

— Что мне делать, как ты считаешь?

— Поговори с ними. Возьми быка за рога. Только Бога ради не рассказывай, что я с тобой говорил. Скажи только, что ты начал что-то подозревать, стал думать об этом. Например, о краже со взломом. Они на это должны клюнуть. Расскажи о том, что твои вещички из Италии расходятся в один миг. Дело должно проясниться, — обнадеживающе сказал Калле Асплунд, но по его глазам я понял, что он обеспокоен.

Тем же вечером я долго сидел на моей террасе, смотрел на крыши и размышлял. Выходит, я был прав. Чувство, что за мной кто-то наблюдает, было верным, и мне это не мерещилось. За мной следили. Полиция незаметно присматривала за моими делами. Телефон тоже наверняка прослушивался. Ладно, пока вреда никакого не было — тайн у меня нет, а в моих немногочисленных разговорах по телефону о преступлениях не говорилось. Но кто же стоит за всей этой историей? Кто использовал меня в качестве приемщика и почтового ящика для поставок наркотиков из Италии? Я просчитывал все возможные варианты, сравнивал их и отметал. Где-то в глубине души я знал ответ, но что-то удерживало меня от окончательного вывода. Мои мысли ходили по кругу, и круг этот все больше сужался, пока я наконец не дошел до самой сути. Андерс. Андерс фон Лаудерн. Это он познакомил меня с Леонардо Пичи, когда мы случайно столкнулись в Венеции. Хотя, если разобраться, это могло оказаться и не случайностью. Задумано было блестяще. Я был честен. У меня никогда не было сложностей с полицией, а импортировать «новую» антикварную мебель при моем ремесле было делом совершенно естественным и нормальным. Полицейские собаки, натасканные на наркотики, и другие средства розыска были брошены на паромы и в аэропорты, а не на поиски кокаина в копиях антикварной мебели. Вдобавок ко всему способы контрабанды теперь используются изощренные. Преступники пользуются старыми испытанными методами, в то время как полиция и таможня оснащались всем необходимым, чтобы просвечивать автомобили и вынимать капсулы с героином из желудков курьеров.

В этот момент зазвонил телефон. Из коридора слышались длинные, призывные сигналы. Наверняка Калле Асплунд, подумал я. Хочет предупредить, что сеть затягивается. Но это был не Калле и никто другой, потому что, когда я взял трубку, в ней была тишина; слышалось лишь приглушенное дыхание. Затем послышался щелчок, и связь прервалась.

Кто-то хотел проверить, дома ли я, и нет ли помех для скромного домашнего обыска?

С неохотой я вернулся на террасу, уселся на удобном тростниковом стуле.

Я вернулся к прерванной нити размышлений. Снова подумал об Андерсе. Андерс и его деньги. Как легко он разбогател и смог выкупить дом своего детства, и не только его. Старинный дом должен был быть восстановлен в прежнем виде, включая гвоздики ручной работы и изразцовые печи из Мариеберга. Как антиквар, я знал стоимость таких вещей, если вообще их можно найти, и понимал, что почвенный обогрев и другие штучки должны были стоить на вес золота. Андерс утверждал, что продал картины Кандинского. Несколько находок на аукционе произведений искусства стали источником его финансов. Хотя трудно представить, что доцент истории искусств и управляющий Шведского музея мог поставить такие жемчужины в темный гардероб и только теперь обнаружить, какое приобретение он сделал. Нет, истина заключалась в ином. Деньги появились из другого места; оттуда, где можно было взять большие и легко заработанные средства. Тому, у кого нет совести, и кто готов на огромный риск, прямая дорога на рынок наркотиков. Очевидно, Андерс и сам потреблял свою продукцию, и один из сеансов закончился смертью в темной воде озера Вибю. Неужели это послужило причиной? Неужели он сам пристрастился к наркотикам, был втянут, запутался и не смог выбраться? Сначала, наверное, масштабы были невелики — только для финансирования собственных наркотических потребностей. А потом покатилось?

Остается лишь вопрос: что делать мне? Ждать, пока придет полиция и заберет меня на допрос? Или последовать совету Калле и поговорить с ними самому, прежде чем они меня возьмут? Но насколько это правильная мысль? Не решат ли они, что я почувствовал — сеть затягивается, понял, что дело худо, и придумал с отчаяния в последнюю минуту такую хитрость?

Решение медленно вызревало во мне, сидящем в одиночестве на террасе. Мне не следовало заранее осуждать Андерса фон Лаудерна. Я сам выясню, как было дело, кто стоит за всей этой историей. Поеду в Венецию и разыщу паука в паутине, поговорю с Леонардо Пичи. Разгадка кроется в его мастерской. Возможно, я узнаю кое-что еще. Например, что было причиной смерти Андерса. Дело в том, что я больше и больше начинал осознавать, что смерть Андерса фон Лаудерна вовсе не была несчастным случаем. Мои мысли прежде вертелись вокруг ограниченной группы людей, преследующих определенные цели. Теперь круг их расширился, в деле появились новые детали. Повеяло вечерним холодом, и меня пробрала дрожь; я встал, чтобы идти в квартиру. Когда я закрывал дверь на террасу, мои мысли вернулись к человеку в черном «Мерседесе» там, около кладбища. Не он ли хотел купить украденное бюро в стиле барокко? И что он делал у белой церкви в Вибю?

Итак, в защищенном от ветра месте за Сан Джорджо Маджоре волны стихли. В сверкающей черной воде огни фасадов отражались наподобие искрящейся рыбьей стаи. Впереди раскинулась Венеция, «страннейший из всех городов, ослепительное сочетание фантастических зданий», как писал Томас Манн в своей печальной повести «Смерть в Венеции». Прямо по курсу черным, как сажа, силуэтом возносился к вечернему небу Дворец дожей, над площадью Святого Марка возвышалась колокольня, теряясь в темноте. Восемьсот лет каждый из дожей, верховных правителей Венеции, в день вознесения Христова выплывал на галере, чтобы бросить в море золотое кольцо. Это было символом его союза с морем, основой благосостояния и власти Венеции. Роскошная церемония с дохристианским размахом. Печать на союзе людей и божественных сил.

Каждый раз, когда я приезжаю в Венецию, испытываю чувство потерянности во времени. Время останавливалось, и я вступал в живую картину истории. Ничто не изменялось, кроме людей. Но я не был в этом до конца уверен, особенно во время ночных прогулок. Фасады домов и каналы выглядят так же, как и сотни лет назад, хотя годы и наложили на них серебристую патину. Медленный, почти незаметный глазу упадок и чувство бренности. Затонувшая Венета воскресла, но утратила искру жизни того знаменательного процесса, когда город был великодержавным, был осью политического колеса, вращавшегося веками в Средиземноморье, — и перекачивал богатства и власть в венецианскую республику. Многие годы Венеция практически имела монополию на торговлю между Востоком и Западом, служила в качестве естественного звена между наследниками Западного Рима и Византией. И только после разорительных набегов турок и усиления их влияния в XVI веке, после открытия новых торговых путей к богатствам Индии и Азии власть и превосходство республики постепенно ослабли.

Возможно, это плод моего воображения, а может, влияние прочитанного. Но для меня приехать в Венецию — значит раствориться, слиться с процессом, затягивающим в черную глубину к безмолвному покою. Откинуться, закрыть глаза и слушать очень далекую музыку. Медленно скользить вниз в сумрачно-зеленую воду и обрести покой на белом песчаном дне среди останков затонувших мраморных храмов…

Мотор дал задний ход, издав звук оглушительного крещендо, быстро прервавшийся; вода вскипела белой пеной под кормовыми винтами, катер мягко развернулся и пристал к деревянным мосткам, спускавшимся с набережной, грубые каменные блоки которой были облеплены зелеными скользкими водорослями. Неподалеку, у других мостков, покачивалось скопище черных гондол с серебристыми форштевнями на тонких шеях — как стая птиц, остановившихся отдохнуть на ночь. Я сошел на берег.

Разместившись в отеле, расположенном за мостом Риально, я позвонил в магазин Леонардо Пичи. Я сознательно отказался от мысли позвонить ему из Стокгольма. Мой телефон наверняка прослушивался, а я не хотел возбуждать ненужных подозрений. Во всем, что касалось моей поездки, я тоже был осторожен: пытаясь уйти от возможных «хвостов», быстро делал пересадки в метро, пока у «Централен» не скользнул в отправлявшийся в аэропорт автобус. Кажется, я проделал все удачно, так как в самолете никто не обращал на меня внимания, а в катере-такси от аэропорта Марко Поло я был единственным пассажиром.

Молодой голос ответил мне по-итальянски, нам удалось понять друг друга, и я выяснил, что магазин открыт и закроется не раньше, чем через час.

Освеженный принятым душем, я шел в сторону площади Формоза узкими и темными переулками, почти такими же, как в Гамластане. Не многие стремились попасть сюда, свернув с туристских оживленных улиц, на которых шикарные магазины щеголяли своим заманчивым выбором. Здесь же усиливалось чувство растворения во времени и блуждания в истории. Переулки порой сужались настолько, что, расставив руки, я мог прикоснуться к шероховатым стенам по обеим сторонам. Вверху в полумраке виднелось сушившееся после стирки белье, похожее на светлые крылья летучей мыши, а окна нижних этажей были закрыты прочными железными ставнями. В скудном освещении следовало быть осторожным, чтобы не упасть. Черный кот прошмыгнул темной тенью через неровную булыжную мостовую, но я не стал трижды сплевывать, хотя, возможно, мне следовало это сделать.

Сразу за старой церковью Санта-Мария Формоза, построенной на фундаменте VII века, находились антикварная лавка и мастерская Пичи. Я пересек открытую площадку, которая раньше использовалась для боя быков. Интересно, как их сюда доставляли? Привозили на гондолах? Давным-давно прошли времена момента истины, когда длинный блестящий клинок вонзался в мощные загривки быков; я же теперь охочусь за другой истиной. Вдоль одной из стен висел длинный желтый транспарант с коммунистическими лозунгами, написанными пламенеющими красными буквами. Что сказали бы старые дожи, будь они живы? Бросать вызов капитализму в сердце Венеции — преступление, которое во времена инквизиции наверняка было бы осуждено строже, чем богохульство и ересь. Пожилая дама прошла мимо с собакой на поводке. Мне стало интересно: видела ли эта собака когда-нибудь дерево? Хотя, конечно, есть фонарные столбы.

Антикварная лавка располагалась в полуподвальном помещении. Когда я нажал на кнопку у входной двери, звонок прожужжал где-то далеко внутри. Леонардо осторожен со своими клиентами — кого попало не впускает.

Щелкнул замок, дверь открылась, и я вошел. В комнате, большей, чем весь мой магазин, повсюду стояла мебель. На одной из стен висели иконы, в застекленной витрине-шкафу поблескивало серебро. На полу лежал длинный красный ковер с синим узором. Персидский? Или, может быть, с Кавказа?

В этот момент драпировка у торцевой стены раздвинулась и ко мне вышел человек. Это был не Леонардо Пичи, этого человека я никогда раньше не видел. Ему было лет пятьдесят, он был крепкого сложения; крашеные, песочного цвета волосы зачесаны назад, на носу — очки с тонированными стеклами. Он был бледен, как будто никогда не покидал полумрака лавки, сидя за портьерой, не выходил на площадь возле старой церкви.

Он без интереса, оценивающе посмотрел на меня, видимо, считал, что на покупателя я не тяну. Турист, говорил его взгляд. Из тех, что приходят «посмотреть» или «спросить». Не из тех, кто покупает.

— Я ищу Леонардо Пичи.

Не отвечая, он выжидающе глядел на меня.

— Леонардо Пичи, — послышалось наконец. — Что вы от него хотели?

— Увидеть его, разумеется, — сказал я нетерпеливо. — Меня зовут Хуман, я антиквар из Стокгольма. У меня с господином Пичи есть общие дела. Я покупаю его мебель.

Взгляд за дымчатыми стеклами очков стал заинтересованным. Он очнулся от своего безразличия.

— Вот как, — сказал он, соображая. — Вы господин Хуман из Стокгольма. Тогда вы просто не знаете… — Он замолк.

Я вопросительно посмотрел на него. Что я должен был знать? Чего я не знал?

— Господин Пичи умер, — наконец сказал он. — Он умер недавно, а я купил магазин. Меня зовут Паолино, Джанни Паолино. — Его протянутая мне рука была безжизненной, холодной.

— Как это ужасно. Я действительно не имел об этом ни малейшего понятия. От чего он умер?

Паолино пожал плечами.

— Не знаю. Я с ним никогда не встречался. Лавку продавала его жена, она не хотела сама заниматься магазином. Но работа продолжается, и, я надеюсь, мы сможем делать поставки вам в Стокгольм и дальше.

«Теперь я никогда не узнаю», — подумал я. Леонардо Пичи никогда не расскажет о своих связях с Андерсом. Слишком поздно.

— Я тоже надеюсь, — сказал я. — На мебель отсюда большой спрос. Оригиналы слишком дороги, если еще их достанешь.

— Не хотите посмотреть мастерскую? Как вы понимаете, я заинтересован в сохранении старых клиентов. Мы наверняка сможем предложить что-нибудь интересное.

Он сделал жест в сторону портьеры, я кивнул и последовал за ним. Мы миновали помещение конторы без окна, скорее каморку, и сразу за ней попали в мастерскую. Она была не очень велика, но я вспомнил: Леонардо рассказывал, что у него есть еще одна — на материке.

В мастерской работали двое. Когда мы вошли, они подняли головы и кивнули нам. Один из них привинчивал бронзовую оковку и ручки к округлому бюро в стиле рококо, а второй полировал стол с прямыми ножками в стиле ампир.

— Это господин Хуман из Стокгольма, — объявил Паолино на таком итальянском, что даже я понял. — Это наш клиент, для которого вы делали некоторые вещи, если я правильно понял.

Один из мужчин теперь явно заинтересовался. Он был молод, темноволос, с нежным, немного бесформенным лицом и походил на юного Элвиса Пресли. Казалось, что он хотел что-то спросить, но затем передумал.

Я осмотрелся. Везде стояла полуготовая мебель, теснясь, как в очереди на автобус. Едко пахло лаком, и мне стало интересно, соблюдаются ли здесь условия безопасности труда? Единственное, что о ней напоминало, — небольшой вентилятор в одном из верхних углов, но его не хватало для очистки воздуха.

— Здесь есть из чего выбрать, — сказал я и провел рукой по сверкающему шкафу в стиле барокко, стоявшему у стены. Дерево под пальцами казалось живым, почти как кожа. Я зайду попозже. Может быть, завтра. Я живу в «Марко Поле» и задержусь несколько дней.

С этими словами я откланялся обоим работникам, пожал руку Паолино и ушел.

Я медленно шел по направлению к гостинице. Значит, Леонардо умер. Ему, должно быть, было около семидесяти лет, так что в его смерти нет ничего удивительного. Трагедия вдовы была и моей. Теперь я никогда не распутаю клубок, смотанный из догадок и предположений, обвинений и подозрений. Именно Андерс рекомендовал его, Андерс утверждал, что Шведский музей имел дело с Пичи и что на него можно положиться. Но Андерс умер, а теперь не стало и Леонардо. Поверит ли мне полиция, если я расскажу, что Андерс был посредником? Не слишком ли подозрительно, что оба моих главных свидетеля мертвы?

Вернувшись в номер, я снял ботинки и улегся на кровать под огромной гравюрой Святой девы. В самолете я стащил «Дагенс Нюхетер» и теперь, зевая, раскрыл страницу с комиксами. Я всегда начинаю с них, а заканчиваю передовой. Если сил хватает.

Хорошо было бы поспать. В кои-то веки я был избавлен от гула транспорта и другого шума. Мое окно выходило на Большой канал, и скользившие по воде гондолы не должны были беспокоить моего ночного отдыха. Голоден я тоже не был, в самолете меня хорошо покормили.

В газете не было важных новостей, но на одной заметке я остановился. В ней рассказывалось о том, что сбежали несколько лягушек, которые должны были участвовать в эксперименте на космической станции Эсрэндж в Кируне. Эксперимент проводился с целью изучения возможности спаривания лягушек в невесомости. Я посочувствовал беглым лягушкам в надежде, что их преследователи не нападут на след. Что за извращение! Запускать лягушек в космической капсуле, чтобы убедиться, срабатывает ли их любовная связь.

И тут позвонил телефон. Я бросил газету на пол, потянулся за аппаратом, стоявшим на ночном столике, и ответил.

— Мистер Хуман? — спросил голос на ломаном английском.

— Да.

— Это Эмилио. Эмилио Магаццени.

— Слушаю вас.

— Мы с вами сегодня виделись мельком. Я работаю в мастерской. В мастерской Пичи.

«Элвис Пресли», — подумал я. Тот, в мастерской, кто, как мне показалось, заинтересовался мной.

— Мне нужно кое-что вам рассказать. Нечто важное.

Он говорил быстро, словно торопился. Может быть, звонил из магазина и беспокоился, что кто-то подслушает?

— Да, — протянул я. — Хорошо. А в чем дело?

— Через час в кафе «Флориан». — И он положил трубку.

Некоторое время спустя я сидел на красном бархатном диване в самом старом кафе Венеции. Вечер был слегка прохладным, сгущались тучи, и я предпочел сидеть здесь, а не на площади Святого Марка под круглыми солнечными зонтиками. Несколько веков горожане и приезжие приходили сюда, в небольшие интимные, своеобразно обставленные залы. К числу гостей относились лорд Байрон, Диккенс и Марсель Пруст. А теперь здесь сидел я, антиквар из Гамластана, и ждал Элвиса Пресли, который изготавливает античную мебель в подвальной мастерской. Что ему было нужно, и почему он был так скрытен?

По обеим сторонам от меня бронзовые женщины держали светильники, которые бросали мягкий свет на белые мраморные столы и росписи на стенах и потолке. В баре и зале было много посетителей. Туристский сезон был в полном разгаре.

Разнообразие языков, люди со всех концов света. Когда-то здесь превозносили Марко Поло после его путешествий в Азию, здесь чествовали торжествующих победы кондотьеров и адмиралов после сражений, в которых боевое счастье было на стороне знамен Венеции. Под аркадами площади крестоносцы запасались всем необходимым, прежде чем отправиться к Святой земле. Процессии, великолепные представления, казни, парады. Победы и поражения. Чего здесь только не разыгрывалось в течение веков. Крохотный Гамластан был тогда провинциальным захолустьем в той части света, о которой светская Венеция вряд ли слыхала. Но и на площади были свои проблемы. Бесчисленные наводнения заливали ее почти на метровую высоту — жуткое следствие парникового эффекта от загрязнений окружающей среды, отчего уровень Мирового океана рос в такт с таянием полярных льдов.

Неожиданно я увидел, что он стоит передо мной — в джинсах, блестящей куртке из черной кожи, с крестиком, видневшимся из расстегнутой рубашки. Погруженный в свои мысли, перенесшись на много сотен лет назад, я не заметил, как он появился. Он кивнул мне, уселся и заказал кока-колу.

Так и должно быть, подумал я. Точно так. Элвис Пресли пьет кока-колу. Меня снова поразило, насколько он похож на рок-звезду. На того Элвиса, что был еще молод, а не на вялого, тестообразного, с расплывшимся лицом. Было заметно, что он знает об этом сходстве и всячески подчеркивал его. Такие же бакенбарды, такая же прическа.

— Привет, Элвис, — сказал я. — Добро пожаловать.

Он улыбнулся. Напряженное, неуверенное выражение лица исчезло.

— Меня зовут Эмилио Магаццени, — непроизвольно вырвалось у него, и он протянул мне руку через стол. — Я работаю у господина Пичи, как вы знаете. Вернее, работал. Он ведь умер. — Эмилио замолчал.

Он достал пачку сигарет и вопросительно глянул на меня, но я покачал головой. Я не курю, по крайней мере сигареты. Иной раз, но только после хорошего обеда, могу выкурить сигару, не затягиваясь.

— Я слышал, что Леонардо умер. Печальная новость. Что же случилось?

Эмилио выжидаючи посмотрел на меня. Казалось, он не знает, говорить ему или нет. И он склонился над белым мраморным столом и тихо произнес:

— Он не умер. То есть, я хочу сказать, он не умер естественной смертью.

— Не умер? — Я удивленно посмотрел на Эмилио.

— Его убили.

Эмилио бросил взгляд через плечо, будто опасаясь, что кто-то будет подслушивать. Но ему не стоило беспокоиться — за соседним столиком сидела группа японцев, которые оживленно спорили над разложенной на столе картой Венеции. Чуть поодаль была пара молодых, которые не сводили друг с друга глаз, а у дверей несколько толстых немцев пили пиво из высоких стаканов и, краснощекие, смеялись своим собственным шуткам. Никто не подслушивал Эмилио Магаццени, никто не смотрел в нашу сторону.

— Убили? — Верно ли я понял его затрудненный английский?

— Боюсь, что это так.

— Но зачем? Такого славного старичка, который любил красивую мебель.

Я изображал менее осведомленного, чем был на самом деле, в отношении Леонардо Пичи и его дел. Эмилио Магаццени хотел увидеть меня, чтобы что-то рассказать, и я не должен мешать ему.

— Он именно таким и был. И определенным образом он был для меня почти как отец. Моя мама приходилась Леонардо сестрой, и когда она овдовела, то он помог мне окончить школу и дал работу. Подразумевалось, что я должен буду принять его дело. Но этому не суждено было сбыться. — Он мрачно посмотрел на меня и отпил темно-вишневой кока-колы.

— Понимаю. Как это случилось?

— Он просто пропал в один из вечеров. Жена не знала, куда он ушел. Никто не знал. Через несколько дней его нашли в одном из каналов. Он утонул. Выпил слишком много и упал в воду. Здесь 177 каналов, так что сделать это было не так сложно, — иронично добавил он. — В общем, это официальная версия.

«Утонул», — подумал я, глядя на него. Согласно полицейскому рапорту. Точно так же, как Андерс фон Лаудерн.

— И ты хочешь сказать, что это не было несчастным случаем, а он был убит?

— Да, именно так, — рьяно сказал Эмилио. — Из полицейского протокола следует, что Леонардо, упав в воду, ударился головой о борт лодки или о швартовый пал. Но я так не думаю. Он никогда не напивался, а уж среди переулков и каналов ориентировался, как в собственном кармане. Я думаю, его ударили, а затем бросили в воду — тонуть. Таким же образом, как топят котят, — горько сказал он.

Я смотрел на него: беспокойные темные глаза, бледное лицо, безвольный рот. Не эксцентричный ли он фантазер, выдумывающий всякое? Не была ли неудовлетворенность оттого, что ему не пришлось наследовать дело, причиной всех его домыслов?

— С чего ты взял, что Леонардо был убит? Не могло разве случиться так, как описано в протоколе? Он выпил вина, отправился домой из ресторана или где он был, пошел не той дорогой, полез через причал и упал в канал. Ударился обо что-нибудь головой и утонул.

— Я знаю, как было дело, — упрямо сказал он, глядя в свой стакан.

— Откуда? Тебя ведь там не было, или как?

— Не было, но я знаю, зачем его нужно было убрать. Он знал слишком много кое о чем, что ему не нравилось. Он думал сообщить в полицию.

— О чем?

— О кокаине.

Несмотря на то что в тесном зале было тепло, я почувствовал дуновение холода. Все теперь сходилось. Мебель в мастерской Леонардо использовалась для контрабанды кокаина. И полиция знала об этом. В их глазах я был виновен.

— Ты уверен? Откуда ты об этом знаешь?

— Я знаю, — сказал он и утверждающе кивнул. — Леонардо рассказал мне. Он застукал одного из работающих во второй нашей мастерской и обнаружил пластиковые пакетики с наркотиками, упрятанные в ящики. Они изготовляли двойное дно и стенки. Если не вытаскивать ящики и не сравнивать их с другими, то разницу очень трудно обнаружить.

— В моей мебели тоже был кокаин?

— Я не знаю, но это вполне возможно. Мы же экспортировали мебель в несколько стран, не только в Швецию.

— Кто за всем этим стоит, как ты думаешь?

— Паолино. Ты видел его в лавке. Хотя, вероятно, он только представляет кого-то, какую-то фигуру покрупнее и опаснее. И это заметно, так как он ничего не смыслит в мебели и антиквариате. Однако ясно, что они хотят иметь более эффективный контроль над своей деятельностью. Это было наверняка еще одним поводом убрать Леонардо.

— Ты говорил с полицией?

Эмилио Магаццени снисходительно улыбнулся.

— И в голову никогда не приходило. Какие у меня доказательства, с чем мне идти к ним? Хотя не в этом дело. Если я бы только намекнул, что что-то знаю, прошло бы немного времени, и я бы исчез. Ты слыхал когда-нибудь о мафии?

Я кивнул.

— Так это их рук дело?

— Конечно. Чьих же еще? Такими делами только они занимаются. И не терпят никакой конкуренции. Впрочем, я думал, что ты можешь сделать одну вещь.

— Что же?

— Поговорить с полицией в Швеции. Будет лучше, если наводка придет из-за границы. В полицию, я имею в виду. Тогда они должны будут отнестись к делу серьезно. У вас ведь мафия не внедрилась в полицию?

— Надеюсь, что нет.

— Вот видишь, — с энтузиазмом сказал он. — Почему бы тебе не передать им то, о чем я тебе рассказал? О том, что Леонардо убили и что его мастерская используется для переправки кокаина. Запомни только одно, — он серьезно смотрел на меня. — Ты не должен называть моего имени. Никогда! Иначе мне сразу же придет конец, как и Леонардо.

— Обещаю, — сказал я. Однако это не сделает мою историю более достоверной. Андерс утонул. Пичи тоже. А главный свидетель отказывается даже сообщить полиции о себе. Кто мне поверит, если я приду с такой историей? Все будут исходить из того, что я пытаюсь спасти свою шкуру. Говорю, что моя мебель была напичкана наркотиками, но сам я ничего не знал, а все, кто мог дать показания, или мертвы, или боятся.

— Мне нужно идти, — сказал Эмилио и поднялся. — Я и так рисковал, встречаясь с тобой. И помни! я ничего не говорил. Чао.

— Погоди. Ты знаешь другого шведа? Историка по вопросам искусства, которого зовут фон Лаудерн? Леонардо говорил о нем что-либо?

Тот задумался. Затем отрицательно покачал головой.

Когда он ушел, я остался сидеть со своим недопитым кофе. Что мне теперь делать? Устроить очную ставку человеку из лавки, тому, в дымчатых очках? Хотя что с того? Он будет попросту все отрицать, а затем неизвестно, что со мной будет. Может, выудят и меня из канала. И то же самое будет с Эмилио Магаццени.

На следующее утро я проснулся поздно и с тяжелой головой. Ночь была беспокойной и полной сновидений. Андерс пытался утопить меня в узком черном канале между высокими фасадами, но я спасся, уцепившись за бюро. А на набережной стоял Леонардо и смеялся громким, заикающимся смехом, перешедшим в уверенный стук в дверь — принесли завтрак, который я заказал с вечера.

После двух больших чашек кофе и хрустящего кроассона я вышел на улицу. Солнце было уже высоко, но благодаря близости моря душно не было. Жизненные силы начали ко мне возвращаться; и хотя мне не удалось выйти на торговцев наркотиками и убийц, это не должно было помешать мне посмотреть город.

Я поднялся по крутым ступенькам к мосту Риальто, начинавшемуся сразу за моим отелем, миновал маленькие магазинчики, расположившиеся по обе стороны моста, и взошел на его верхнюю точку. Под сводом моста протекал Большой канал. Я смотрел на сверкающую — на солнце воду. Необычное это было зрелище. Похоже на широкую городскую улицу, на которой все машины и автобусы заменили лодками. Впереди слева широкие катера-автобусы причаливали к остановке. Пассажиры толклись с тем же безразличным, пустым выражением на лицах, как и в стокгольмском метро. Упирались глазами в газеты, смотрели в окна, не видя.

Изящные катера-такси цвета коричнево-блестящего красного дерева скользили мимо, гондольеры в соломенных шляпах с длинными красными или синими лентами ловко уклонялись от прибойной волны, мягко вели свои стройные черные гондолы с помощью полосатых, как карамель, длинных весел. С включенной сиреной шумно пронесся катер «скорой помощи», обогнав едва ползущую мусорную лодку. С широкой баржи несколько мужчин выгружали ящики с пивом и минеральной водой, составляя их на набережной.

Ряды фасадов отображали историю Венеции, с представлением всех стилей и архитекторов от Византии до Возрождения, от готики до барокко. Все переплеталось. Стокгольм обычно называли «Северной Венецией», во всяком случае раньше. Что-то в этом есть, особенно если учесть, какую роль для нас тоже играет вода; но я хотел бы, чтобы все муниципальные политики, которые разбазарили архитектуру и среду Стокгольма, имели хоть долю чувства стиля и утонченности, что отличает их коллег в Венеции. Здесь ничего не сносили, чтобы освободить место для банка-дворца или бизнес-центра из стекла и бетона; здесь, обращаясь к ночному небу, не пламенели бесчувственные неоновые вывески. Человек приспособился к городу и исторической среде, а не наоборот. Я вспомнил, что старый муниципальный советник сказал как-то в интервью, что он стремился изменить облик Стокгольма из политических соображений, разбив буржуазные традиции и систему ценностей. Однако теперь, на закате своих лет, увидев результаты, он раскаивается. Какое утешение!

Я продолжил прогулку, вернувшись к площади Святого Марка. Тьма-тьмущая жирных голубей. Увидев всех этих тетушек, продававших пакетики с желтыми кукурузными зернами, я понял пристрастие голубей к площади. Позировавшие туристы протягивали ладони, полные кукурузных зерен, а голуби гроздьями висели на них. Щелкали фотоаппараты, светило солнце. Где-то я вычитал, что голубей в Венеции вдвое больше, чем людей. Сейчас в этом сомневаться не приходилось. Официальной причиной благосклонности к воркующим птицам было то, что стая голубей с христианским крестом привела когда-то на это место основателя города; но я подозреваю, что тут были замешаны еще управление по туризму и производители фотокамер.

На фоне величественной площади возвышалась базилика Святого Марка, построенная над мощами апостола Марка, которые, согласно сказанию, были выкрадены в Александрии и перевезены сюда. Над входным порталом красовались четыре бронзовые лошади, а высоко на башне две мужские фигуры отбивали в колокол одиннадцать ударов, разносившихся над домами и площадями.

— А вот эти лошади — путешественники, повидавшие мир, — сказал какой-то голос по-шведски. Дама в голубом и белом указывала на отливающих зеленью коней, и дети задрали головы.

— Но ведь это статуи, — сказала девочка и лизнула мороженое.

— Они ведь не могут путешествовать, — поддержал ее мальчик.

— А вот и могут, — торжествующе сказала мама. — Я читала о них, так что я знаю.

Позади детей стоял мужчина с недовольным выражением лица. Было похоже, что ему уже не раз приходилось слышать, что она все знает лучше. Его глаза надолго задержались на двух девчонках, медленно проходивших мимо. Их обтягивающие джинсы были теснее на размер, если не больше.

— Так вот, они были сделаны в Греции, а затем попали в Рим, на триумфальную арку императора Траяна. Потом их перевезли на ипподром в Константинополе, откуда они были похищены Венецией и доставлены сюда. Но вот пришел Наполеон и выставил их в Париже, а оттуда они опять попали в Венецию. А во время первой мировой войны итальянцы увезли их в Рим. Вот так, — она торжествующе оглядела свой выводок.

Я улыбнулся виду шведской семьи на площади Святого Марка и продолжил свой путь, неся под мышкой пакет с плавками и большим гостиничным полотенцем. В одной из брошюр, лежавших в моей комнате, я прочел, что на катере можно отправиться на остров Лидо, бывший когда-то важным оборонительным пунктом Венеции, и там купаться на длинных песчаных пляжах. А поскольку соленые средиземноморские ванны не каждый день в меню у бедного антиквара из Гамластана, то почему бы не воспользоваться?

Я спустился ко Дворцу дожей и разыскал скоро отправлявшийся водный катер. Целый день проявлялся среди песка, солнечных зонтиков и шезлонгов. Не потому, что вода была такая уж распрекрасная — наверняка она была получше, когда лорд Байрон совершал свой знаменитый заплыв отсюда до Большого канала, — но не мне жаловаться. Нельзя же получить все сразу в этом мире, а выбраться в кои-то веки на солнце было замечательно. В одном из многочисленных ресторанчиков я вкусно пообедал — рыбой и белым сухим вином и, с легким зудом на спине от солнца и соленой воды, около девяти часов отправился обратно в Венецию.

Когда с высокой колокольни разносились десять ударов, я сидел в одном из открытых кафе на площади Святого Марка и, с джином и тоником на столике передо мной, наблюдал людскую жизнь. На мой взгляд, находящегося в движении народа было многовато. Хотя, конечно, туристский сезон был в разгаре, и это надо было учесть.

Тут с дальнего конца огромной площади донеслась музыка, и через площадь двинулось карнавальное шествие. Карнавал в Венеции проходит значительно раньше. С тех пор, когда впервые праздновали победу над Ульрихом, его стали устраивать в каждый Великий четверг. Кульминация — на площади Святого Марка, когда в присутствии дожа забивали быка и двенадцать свиней, изображавших проигравшую сторону. Сейчас это был просто аттракцион для туристов. Торговцы протискивались меж столиков и продавали карнавальные маски. Все больше и больше зрителей покупали тут же маски и растворялись в растущем шествии, двигавшемся за большим оркестром. Арлекины и Пьеро в красном, черном и белом совершали пируэты. Зловещие личности в черном, в черных венецианских шляпах и с белыми, застывшими лицами масок выглядели как посланцы смерти, в то время как золотые и серебряные маски весело гримасничали, сверкая в свете фонарей. Разноцветные, полные фантазии костюмы перемешивались с туристами в обычной одежде, но в масках. Одни маски были со стилизованными кукольными лицами, другие изображали лис или орлов. Среди них отплясывал «Папагеньо» Моцарта со своей птичьей клеткой.

Внезапно мне почудилось, что в людской толпе вокруг карнавального шествия я кого-то узнал, мелькнуло знакомое лицо. Возможно ли это? — Женщина из метро, боттичеллиева девушка Андерса!

Я быстро поднялся, оставив на столе большую купюру, но мне некогда было ждать официанта со сдачей. Второпях я забыл и пакет с полотенцем и мокрыми плавками, и теперь продирался через густеющую, поющую людскую массу. Женщина шла в десяти — пятнадцати метрах от меня, одетая в широкий черный плащ с капюшоном, для защиты от вечерней сырости, уже поднимавшейся от воды. Я приближался, был уже в каких-то нескольких метрах от нее. Меня вновь поразило, насколько похожа она на свой прообраз, как она красива. Хотя так ли это было? Был вечер, было темно, а я выпил джина. Вокруг нас толпились сотни людей, а я видел ее всего несколько секунд, как раз когда поезд отходил от станции.

И тут она вдруг оглянулась и, увидев меня, испугалась. Напугал ее мой напряженный взгляд? Она быстро надела белую маску и исчезла в карнавальной сутолоке.

Такая я же маска, как у Анкарстрема, подумал я, пробиваясь через шествие. Такая же маска была на Анкарстреме, когда он застрелил Густава III в Оперном театре в Стокгольме. Я наступал на чьи-то ноги, получал тычки в бока и слышал злые крики, но я должен был догнать ее. Наконец я увидел черную шляпу и черный капюшон прямо перед собой. Я потянулся и сорвал белую маску. Мои глаза встретили свирепый мужской взгляд.

— Прошу прощения, — сказал я и получил в ответ какие-то немецкие ругательства. В этот момент я снова поймал ее взгляд. На этот раз, я был уверен, это была она, а не какой-нибудь директор из Дюссельдорфа. Она бежала прочь от шествия, в сторону портика базилики Святого Марка. Я следовал за ней среди туристов и уличных торговцев, увидел, как она скользнула под высокий свод с изображением Страшного суда.

Подбежав что было духу к церкви, я вошел в приоткрытые ворота. Внутри было совершенно тихо; ни шум карнавала, ни смех или крики с площади не проникали через толстые каменные стены.

«Почему она от меня убегает?» — подумал я и осмотрелся. Она не знает, кто я и чего хочу. Я двинулся в сторону алтаря. В сумраке под сводом висели лампады с ярко-красными свечками, а на потолке сверкала и переливалась золотая мозаика. Сладковатый запах ладана окутывал меня, и подобно четырем маленьким маякам мерцали восковые свечи, зажженные в память усопших душ. От алтаря доносилось приглушенное пение.

Я пошел вперед по широкому, покрытому дорожкой проходу между мощных колонн и дошел до средней части, расходившейся в две стороны крестом, — греческое влияние. Остановившись, я посмотрел в сторону алтаря. Там короновали дожей, под ним лежат останки апостола Марка, а за ним — одно из самых дорогих украшений христианства — запрестольный образ, усыпанный тысячами сверкающих драгоценных камней.

Вдруг откуда-то справа послышался слабый звук открываемой и закрываемой двери. Я бросился бежать по потертому мраморному полу, на котором шаги столетий оставили свои следы. Там впереди, в самом конце прохода, имелась узкая дверь. Я отодвинул щеколду, открыл дверцу и очутился в маленьком зале со сводом, открывавшим дорогу на открытую площадь. Далеко впереди я увидел фигуру в черном, бежавшую к набережной, к лодкам у дворца дожей. Широкая ткань билась у нее за спиной как крылья черной птицы, которая хотела взлететь, но не могла. Я кинулся следом, и в тот момент, когда, задыхаясь, я добежал, длинная узкая гондола отчалила. Гондольер, стоявший на корме, направлял лодку по черной воде спокойными, умелыми движениями. Других свободных гондол не было, катера-такси пропали. Я стоял в нетерпении, наконец остановилась гондола, и какие-то американки с хохотом и криками неуклюже выбрались из нее.

— За той гондолой, — сказал я гондольеру по-английски.

Он улыбнулся и покачал головой:

— Nicht verstehen[3]. — И снова улыбнулся?

Я показал пальцем на убегавшую гондолу, которая едва виднелась на воде, а потом — на себя самого и крикнул: Pronto! Vitesse![4]

Тогда он наконец понял и, снова улыбнувшись, направил свое судно. Ревнивый любовник, подумал он наверняка. Страсть, страдание. Не в первый раз гондолы преследовали друг друга на темных водах Венеции по такому поводу.

Я сидел, откинувшись на мягкую подушку, вдыхал запах воды и моря, слышал, как журчит вода под штевнем и веслом гребца. Нет другого такого транспорта, на котором будешь ближе к морю и поверхности воды; у меня возникло ощущение, сходное с тем, что я испытывал в детстве во время походов на байдарке по озеру Вибю. И я улыбнулся про себя и над самим собой. Вот сидит тихий и хорошо устроенный в жизни антиквар из Стокгольма и преследует в гондоле Весну Боттичелли на черных водах Венеции. Но тут я снова стал серьезным. Почему же она так испугалась? Испугалась настолько, что убежала.

Гондола, увозившая женщину из сна Андерса фон Лаудерна, казалась черной тенью, женщина, впрочем, оказалась не грезой, а живым человеком. Была ли она ключом к разгадке или не имела ничего общего со всей этой историей? Если бы я не увидел ее в метро вместе с Элисабет Лундман, никогда бы не подумал, что она существует в действительности. Андерс ведь отказался от своего рассказа о ночной поездке и идентификации «новой» картины Рубенса, заявив, что все сказанное было сочетанием спиртного, стимулирующих средств и перенапряжения. Сон, кошмар. Ничего более.

Мы догоняли преследуемую гондолу. Она теперь была различимее, вырисовываясь темным силуэтом в отблесках городских огней на воде. Изящным лебедем скользила моя гондола над водой, что журчала под штевнем, или, вернее было бы сказать, под шеей лебедя. Сверкающие серебром украшения на носу гондолы поднимались наподобие гордой головы птицы. С начала XVIII века гондолы красились в черный цвет, как противодействие роскоши и блеску украшений. Что-то вроде предписаний об излишествах Густава III.

За спиной я слышал дыхание гондольера, который длинным веслом двигал покачивавшуюся лодку вперед. Его тоже захватила погоня за уплывшей лодкой. Весло мощно вращалось в уключине, которая одновременно служила чем-то наподобие автомобильного ключа зажигания для гондолы. Если уключину снять, маневрировать длинной лодкой будет невозможно.

Преследуемая нами гондола свернула в канал за Дворцом дожей и проследовала под мостом Вздохов, который вел к Свинцовым палатам, знаменитой тюрьме, где среди прочих заключенных сидел Казанова. В какое-то мгновение мне показалось, что сейчас мы потеряем ее в толчее других гондол и такси, но вскоре я снова увидел ее.

Мы плыли мимо высоких каменных домов, где зеленые слизистые водоросли цеплялись за грубые края набережных, вылезая из воды. Длинные кнехты для швартовки и защиты бортов лодок торчали в воде вдоль парапетов — красные, синие, желтые и зеленые. Дорожные знаки с ограничением скорости и запретами на парковку казались в воде странно неуместными, но, естественно, были необходимы. Хотя предписаний насчет уборки снега им удалось избежать.

Неожиданно гондольер сказал что-то непонятное, но я ухватил смысл. Ее длинная черная гондола остановилась впереди у каменной лестницы, которая поднималась из воды и вела к красивому желтому дому с готическими окнами. Перед домом был садик, и зеленые ветки кустов и небольших деревьев нависали прямо над темной водой.

Мы замедлили ход и мягко подрулили к лестнице. Женщина успела уже выйти и скрылась в узких воротах.

Я щедро расплатился с гондольером, подмигнувшим мне из-под своей соломенной шляпы с длинной красной лентой и уважительно улыбавшимся в отношении моей амурной эскапады. Я улыбнулся в ответ и поднялся по узкой лестнице. Я нажал на тяжелую ручку, деревянные ворота, кованные черным железом, распахнулись, и я вошел в пустой холл с мозаичным полом. Внутри было безмолвно, глухая тишина стояла там, как будто в старом доме царило ожидание чего-то; было сыровато и влажно, несмотря на летний вечер. Впереди справа лестница вела на второй этаж. С сомнением я ступил на лестницу, стал медленно подниматься. Может, она выскочила на улицу через боковую дверь в холле или все же поднялась?

На следующей площадке через закрытую дверь слышались звуки фортепьяно. Я постучал, но никто не ответил. Осторожно нажал массивную латунную ручку и открыл дверь. За ней оказалась просторная комната с белыми стенами, высоким потолком и мраморным полом. XVI век, прикинул я и огляделся. Стены были увешаны картинами, позолоченные рамы с блестящими холстами теснились, как в галерее искусств. Я стоял слишком далеко, чтобы разобрать в деталях изображенное, но сумел все же осознать, что сравнение с картинной галереей было не совсем правильным. Более точным выражением был бы музей. Здесь висели картины, похожих на которые я никогда не видел в частных домах. Мебель была также высокого класса. Позолоченный мягкий гарнитур крепкого помпезного барокко стоял прямо под большой картиной с видом Венеции, которая вполне могла оказаться работой Тинторетто. С черного проигрывателя доносился печальный ноктюрн Шопена.

И тут я увидел ее. Она стояла у окна на другом конце комнаты, спиной ко мне. Дверь открылась так тихо, что она не заметила моего появления. Мягким движением она сняла с себя черный капюшон, бросила его на высокую спинку стула и обернулась. Пораженная и объятая ужасом, она смотрела на меня и не двигалась, как будто застыла во льду или была парализована. Овладев собой, она быстро открыла сумочку, лежавшую рядом с ней на столе, и направила на меня пистолет.

— Что вам надо? — коротко спросила она по-английски. — Почему вы меня преследуете? Я позвоню в полицию.

Не сводя с меня глаз, она пошла к телефону, стоявшему на низком сундуке эпохи ренессанса у торцевой стены.

— Не делайте этого. Я уйду, по прежде хочу задать лишь один вопрос.

В ее глазах появилось сомнение, но тянувшаяся к телефону рука опустилась.

— Вы знали Андерса фон Лаудерна?

Она посмотрела на меня внимательно. Затем пожала плечами.

— Кто он такой, и почему я должна его знать?

— Он видел вас во сне.

Выражение подозрительности снова появилось у нее на лице, и она подняла пистолет. Ясные глаза напряженно смотрели на меня, а длинные светлые волосы мягко ниспадали на ее плечи. Она стояла, высокая и стройная, как Весна, Весна Боттичелли. Единственное, чего не хватало, — цветов в ее волосах.

— Вы в своем уме? — резко спросила она. — Гонитесь за мной почти через всю Венецию только потому, что я кому-то приснилась?

— Не только приснились, — быстро сказал я и соврал. — Я знаю, что вы были знакомы, и должен с вами поговорить.

— Были знакомы? — Она вопросительно посмотрела на меня. — Что вы хотите сказать этим «были»?

— Он умер. Андерс фон Лаудерн мертв.

Показалось мне или в самом деле она слегка побледнела?

— Садитесь, — помедлив, сказала она и показала на пару кресел с высокими спинками с потемневшей обивкой золоченой кожи. — Налейте себе, если хотите. — И она кивнула в сторону стоявшего на круглом столе серебряного подноса со стаканами и бутылкой виски. Но пистолет не отложила.

Я сел, налил немного виски. Она отрицательно покачала головой, когда я вопросительно глянул на нее.

— Рассказывайте, — наконец сказала она, усевшись напротив и достав сигарету. Пистолет она положила на стол, но вне моей досягаемости и достаточно, близко, чтобы могла быстро схватить его. Неужели она все еще не доверяла мне?

Я отпил чистого виски. По телу разлилось тепло, и я почувствовал, что оно было мне необходимо.

— Андерс утонул в маленьком озере в Швеции. Я сам был там. То есть не когда это случилось, тогда я уже уехал в Стокгольм; но мы были очень близкими друзьями. Он действительно был самым моим старым другом, мы вместе выросли.

Она смотрела на меня изучающим взглядом, будто проверяя, не лгу ли я, может ли она мне верить.

— И он рассказал мне, что видел вас в большом доме, куда его привезли среди ночи, чтобы проверить картину.

— Картину?

Вот именно. Он был специалистом по Рубенсу, а в тот раз кто-то хотел узнать, была ли та картина подлинником. В таком случае это было бы всемирной сенсацией.

— И она была? Подлинником, я имею в виду?

Я кивнул.

— Во всяком случае, он так сказал. И он вас там видел. Весну Боттичелли.

Тут она впервые улыбнулась.

— Он что, так и сказал? Что я похожа на Весну?

— Да. Потом, когда его не стало, я видел в метро в Стокгольме одну женщину вместе с Элисабет Лундман. Эта женщина была копией картины Боттичелли. Это были вы, и это вас он видел в ту ночь.

Она недоверчиво покачала головой, потянулась через стол и взяла пепельницу.

— Вот вы сидите здесь и рассказываете, что вашему хорошему другу приснилась женщина, которая похожа на женщину с картины, написанной пятьсот лет назад. И из-за того, что на площади Святого Марка в Венеции вы натолкнулись на похожую модель Боттичелли, вы преследуете меня через весь город и даже вламываетесь в мою квартиру. Звучит по меньшей мере невероятно.

— Я понимаю, что это странно, но в действительности все еще сложнее, потому что я думаю, что Андерса убили. Он не утонул. А теперь я пытаюсь выяснить, кто его убил. И почему?

— Почему бы вам не обратиться в полицию?

— Обращался, но они мне не верят. Они исходят из того, что это был несчастный случай, что он утонул. Но я знаю, что он не умел плавать.

Она улыбнулась мне как ребенку, рассказавшему о троллях и ведьмах под кроватью и чудищах в платяном шкафу, которые выходят ночью, когда все опят.

— Я только не понимаю, какое ко всему этому имею отношение, — сказала она.

— Вы же с ним встречались, ведь так?

Я грубо бил наобум, но должна же когда-то прийти удача. И вот пришла, потому что она утвердительно кивнула.

— Да. Я историк-искусствовед и занимаюсь посредничеством по продаже предметов искусства, и мы с ним очень коротко виделись в Венеции на семинаре о Веронезе. Вы знаете, это художник, который среди прочего писал потрясающие вещи во Дворце дожей. Андерс делал доклад, а я участвовала в обсуждении.

— Вы ездили в Швецию, чтобы встретиться с ним?

— Нет, я приезжала к Элисабет.

Она заметила мое удивление и добавила: — Элисабет ездила вместе с Андерсом в Венецию на этот семинар, и ей нужна была моя помощь. Вы, вероятно, знаете, что она открыла торговлю предметами искусства и специализируется на старинных вещах. Вот она и хотела проконсультироваться со мной, чтобы здесь через меня делать покупки и чтобы я была ее агентом в Италии на случай, если ей понадобится продать здесь часть приличных вещей. Здесь интересный рынок, и, если имеешь нужный товар, за деньгами не стоят. А у меня были большие связи, и она попросила меня приехать в Стокгольм для обсуждения нашего сотрудничества. Тогда я встречалась и с Андерсом.

— Выходит, вы были в Швеции, когда он погиб?

Она кивнула, заметив мое удивление.

— Не буду же я рассказывать вам все сразу только потому, что вы ввалились ко мне в дом. Да, я была там, и для Элисабет это было ужасным ударом. Вы ведь знаете, что она была влюблена в него?

— Да. И муж Элисабет тоже об этом знал.

— Вы думаете, что… — она замолчала, вопросительно посмотрев на меня.

— Я ничего не думаю. Возможно, его убили, возможно, это был несчастный случай. Но здесь есть другой аспект, который тоже меня беспокоит.

— Что вы имеете в виду?

— Наркотики. Кокаин.

Она смотрела на меня с недоумением.

— Андерс был связан с чем-то подобным?

— Я не знаю, но желал бы это выяснить. Здесь, в Венеции, я получил сведения, которые хотел бы изучить подробнее.

— Будьте осторожны, — тихо сказала она и быстрым движением руки загасила сигарету. — Это рискованно. Те, кто занимается наркотиками, опасные люди. Человеческая жизнь для них ничто.

— Знаю. Буду осторожен, обещаю. — И я улыбнулся ей. — Вообще-то, я не представился. Меня зовут Юхан Хуман — антиквар из Стокгольма.

Возможно, мне показалось, но у меня появилось чувство, что мое имя ей знакомо. Я заметил это за долю секунды в ее глазах. Может быть, Элисабет или Андерс говорили ей что-либо обо мне? Хотя зачем?

— Анна Сансовино, — мягко сказала она, улыбнувшись. — Выходит, мы коллеги. Вы торгуете антиквариатом, а я — античным искусством.

— Боюсь, мы играем в разных лигах. Вы занимаетесь известными всему миру именами, мои же вещи гораздо скромнее.

— Как знать. В жизни всякое бывает. Иногда везет и находишь хорошие вещи, а иногда — нет. Но вот там висит то, что могло бы вас заинтересовать. — Она кивнула в сторону большой картины в противоположном конце комнаты. Это был аллегорический, религиозный мотив с клубящимися облаками и образом бога, окруженного ангелами, в центре.

— Джованни Тьеполо. Когда строился Королевский дворец в Стокгольме, архитектор хотел нанять Тьеполо для богатой росписи плафонов. Но у короля не хватило денег. Тьеполо просил слишком много.

— Вот видите, я же говорил. У вас есть картины, на которые не хватало денег даже у королей; и я подозреваю, что один только этот холст мог бы во много раз окупить весь мой магазинчик.

— Деньги — это еще не все, — улыбнулась она, — совсем не обязательно обладать красивыми вещами, чтобы получать от них радость.

— У вас здесь магазин? — спросил я и оглядел комнату.

Поначалу она не сообразила, что я имею в виду, по затем вновь снисходительно улыбнулась.

— Не совсем магазин. Здесь моя контора. Это небольшой дворец, я получила его в наследство от моих родителей. Наша семья поселилась здесь еще в XVI веке. Я посредничаю в продаже предметов искусства. Нахожу продавцов и свожу их с покупателями, и наоборот. Коллекционер, к примеру, обращается ко мне и просит достать одну из работ конкретного мастера. Через сеть моих связей я примерно знаю, кто может иметь что-либо интересное. Говорю с ним и выясняю, заинтересован ли он в продаже. Постепенно, при небольшом везении, большом терпении и огромных телефонных счетах, заключается сделка.

— И вы получаете проценты?

— Это звучит грубо, — рассмеялась она. — Проценты у процентщицы. Я предпочитаю говорить, что получаю гонорар за свои услуги — за экспертизу и связи.

— Понимаю. И вам не надо держать дорогие предметы на складе?

— Именно. Как раз таким образом я и собиралась помогать Элисабет. У нее есть несколько покупателей с солидным капиталом, но которые не хотели бы покупать на аукционах или на открытом рынке. Говорят, у вас в Швеции жесткое налогообложение. Естественно, люди не хотят показывать, сколько у них денег.

— Совершенно справедливое суждение. Лучше всего зарывать в землю то, что имеешь. Но это, боюсь, не всегда помогает. У нас есть целая армия старичков, которые ходят с «волшебной лозой» и лопатками и все это выкапывают.

— Так далеко мы еще не зашли, — улыбнулась она. — Хотя мы на правильном пути. Но, во всяком случае, у нее есть клиенты, которые хотели бы поместить капиталы в искусство, не привлекая к себе внимания. И нередко Элисабет связывается со мной и интересуется, есть ли у меня что-нибудь стоящее. Бывает и наоборот, у кого-то из ее клиентов есть что-либо на продажу, а я могу помочь.

— Это означает, что у вас есть доступ к большим капиталам, — сказал я и пригубил виски.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что вам можно доверять. И что те произведения искусства, в продаже которых вы посредничаете, — о’кей.

— В каком смысле о’кей?

— Ну, что они, к примеру, не краденые. Или не являются подделками.

Она протянула руку к бутылке и плеснула в стакан немного виски, бросив туда несколько кубиков льда.

— Совершенно верно. Вас ведь это тоже касается, не так ли? В нашей сфере Кто не честен, тот мертв. Финита.

— Кстати, — сказал я и посмотрел на нее. — Кстати об искусстве и смерти. Вы не знали Леонардо Пичи?

— Почему я должна его знать?

— Не знаю. Но он тоже был антикваром. Он утонул. Точно так же, как Андерс.

— Наверное, он был неосторожен.

И она улыбнулась своей прохладной, неуловимой улыбкой, как на картине времен ренессанса, эпохи не только культурного Возрождения, но и отравлений ядами и интриг. Времен Макиавелли и Лукреции Борджиа.

Трещина на потолке начиналась под основанием лампы, затем змеилась через белый потолок, как река на пути к дальнему морю. Я долго изучал ее лежа в широкой кровати, следя за изгибами на белом поле, пустом, как карта Антарктики.

Я думал о вчерашней встрече с женщиной из сновидения Андерса; из сна, который, возможно, был куда реальнее, чем он хотел его представить. Однако она все отрицала, решительно отвергала.

— Но это же смешно, — рассмеялась она тогда. — Я не имею ни малейшего понятия о том, что снилось Андерсу; а если я и появлялась в его сновидениях, то помимо своей воли, не правда ли?

Я вынужден был с ней согласиться.

— И ни в каких темных домах поздно ночью я тоже не была.

— Только один вопрос, и я оставлю вас в покое. Почему вы меня так испугались?

— А что в этом непонятного? Если вас преследуют, гонятся за вами, кто тут не испугается. Кроме того, если вы женщина, а на дворе ночь. Я же не могла знать, что это окажется славный и кроткий антиквар из Стокгольма, знакомый с Элисабет Лундман.

Она была совершенно права, размышлял я, лежа в кровати. Человек пугается, когда чувствует, что его преследуют. Хотя это, насчет славного и кроткого антиквара, мне не понравилось. Неужели я произвожу именно такое впечатление на молоденьких женщин? Неужели они думают, что я славный и кроткий? Ну да ладно, стерплю. Но на ум пришли новые вопросы, не нашедшие ответа. Например, роль Элисабет. Или Леонардо Пичи. У меня было чувство, что Анна Сансовино знает о нем больше, чем сказала. Мне нужно будет вернуться в этот маленький дворец у канала и снова с ней поговорить. После того как она узнала, что я не так опасен, как она поначалу думала, с ней, вероятно, будет легче разговаривать. Может быть, она наведет меня на контрабанду кокаина в Стокгольм? Спросить — денег не платить.

После завтрака мне повезло — я остановил гондольера, который, пока не сменил профессию, был таксистом в Манхэттене. Он говорил по-английски лучше меня, и объединенными усилиями нам удалось разыскать дом Анны. Он записал для меня адрес на тот случай, если понадобится сюда вернуться. Никогда ведь наперед не знаешь, что может случиться.

Я попросил его подождать, снова поднялся по узкой лестнице мимо свисающих ветвей деревьев в маленьком — полоской — саду вдоль канала и очутился в холле с мозаичным полом.

Дверь открылась, и в дверную щель на меня с подозрением уставилась какая-то старуха. Она пробормотала что-то по-итальянски.

— Я ищу синьорину Сансовино. Анну Сансовино, — и я указал пальцем вверх по лестнице, на второй этаж, где я встретился с ней вчера вечером.

Старуха что-то пробормотала, с грохотом захлопнув дверь.

Я пожал плечами. Или я чего-то не понял, или она не хотела понять. Ну да ладно, справлюсь как-нибудь сам. И я стал подниматься по мраморной лестнице. Когда никто не отозвался на мой настойчивый стук, я нажал ручку и остановился. Это была не та комната. Здесь что-то произошло со вчерашнего дня. А может, я ошибся, попал не на тот этаж? Не было ни длинного, позолоченного дивана вдоль стены под огромной картиной с видом Венеции XVIII века, ни стульев в стиле барокко, что стояли у окна. Комната совершенно изменилась. Не было великолепных картин в роскошных позолоченных рамах, пропала и античная мебель. Теперь обстановка была выдержана исключительно в белых тонах; здесь стояли итальянская кожаная мебель и элегантный стеклянный столик на ножках из стальных трубок. Итальянский модернизм его лучших времен. Но здесь не было Анны Сансовино. Весна Боттичелли исчезла.

На лестнице за мной послышались шаги, я обернулся. Ко мне приближался мужчина, и выглядел он не очень дружелюбно.

— Что вам нужно? — угрожающе спросил он на ломаном английском и нахмурил черные брови.

— Я ищу синьору Сансовино.

— Здесь такой нет.

Я был в этой комнате вчера вечером. Мы сидели и разговаривали на большом диване, который стоял у той стены. И она рассказала, что дворец достался ей в наследство от родителей.

— Глупости, — оборвал меня он. — Дом принадлежит графу Контини. Он сейчас по делам в Нью-Йорке, но возвращается послезавтра. Самое умное, что вы можете сделать, — немедленно убраться отсюда. Иначе я позвоню в полицию.

— Собственно говоря, я пришел по другому делу.

— По какому же?

— Узнать об Андерсе. Насколько я понял, вы были близки.

Элисабет кивнула.

— Мы любили друг друга, — сказала она тихо. — Тут нечего скрывать. Мы собирались пожениться после того, как все это закончится.

— Что именно?

— Назначение и вся эта карусель вокруг него.

— Меня это, конечно, не касается, но твоему мужу было, наверное, нелегко?

— Теперь он уже смирился. С тем, что мы стали чужими. И началось это задолго до того, как я встретила Андерса. Глупо, конечно, было бросаться так, сломя голову. Но я была молода и романтична, изучала историю искусств, а он был профессором. Мы просто влюбились друг в друга. Собственно говоря, я любила его, скорее как дочь любит отца. Однако разница в возрасте сказалась на наших отношениях. Но Свен не хотел разводиться до того, как выйдет на пенсию. Он несколько старомоден и не представлял себя разведенным в своей официальной должности. И я понимала его.

— Ты хочешь сказать, что у вас был брак по расчету?

— Можно сказать, да. Мы оба были свободны. Это не значит, что он использовал свою свободу, но признавал мою.

Я смотрел на нее. Большие серо-зеленые глаза, четкие контуры губ, высокие скулы придавали ее лицу какое-то восточное очарование. Я понимал чувства Андерса. И не мог поверить ей, что Свен признавал ее свободу, что он мог принять ее связь с Андерсом. В это трудно было поверить, если верить Барбру Лунделиус. А она говорила, что Свен — оскорбленный и брошенный муж, который даже ударил Элисабет, не справившись с охватившим его чувством ревности.

— Не хочу бередить старые раны, — сказал я, — но меня занимает один вопрос, связанный с гибелью Андерса. Почему он полез в воду, да еще ночью? Даже если сейчас лето, вода отнюдь не теплая, особенно ночью.

— Я не знаю, — ответила она серьезно. — Может быть, ему было жарко и он хотел охладиться?

— Это, конечно, объясняет дело. Но он не умел плавать.

— Не умел? Странно. Я думала, что все умеют плавать. Но тогда, может быть, он только окунулся у мостков и, сорвавшись, захлебнулся? А потом течение вынесло его в озеро.

— Если бы ты купалась в озере Вибю, то знала бы, что в нем нет течений. Там почти неподвижная вода. Но, насколько я помню, именно ты узнала первой, что он купался?

— Да, я спустилась к мосткам. Мы втроем искали его. И я увидела его одежду на мостках и позвала других. Потом Свен и Гуннар поплыли на лодке и… нашли его. — Она замолчала, опустив голову.

— Ты ничего не видела на мостках?

— Что ты имеешь в виду? Нет, только его одежду. Я помню, что удивилась тогда, увидев, как аккуратно он ее сложил. Обычно он разбрасывал вещи куда попало и оставлял их лежать там, где они оказались. — Ее губы тронула легкая улыбка воспоминания. Потом она снова стала серьезной.

— Случилось что-нибудь серьезное в тот вечер?

— Ты думаешь… Ну, знаешь, это уж слишком! Ты думаешь, кто-нибудь из нас мог столкнуть его в воду?

— Не обязательно. Просто кажется очень странным, что человек, не умеющий плавать, выходит из дома в холодную ночь и тонет посреди озера.

— Понятно, что он не был трезвым. Андерс выпил слишком много и к тому же, мне кажется, принял какое-то успокоительное.

— Успокоительное? С чего бы это?

— Он жил под колоссальным прессом. Это связано с назначением на пост директора музея, с интригами и писаниной. А Андерс был очень чувствительным человеком. Но… ты в самом деле думаешь, что это не просто несчастный случай? — спросила Элисабет дрогнувшим голосом и подняла на меня свои огромные глаза.

Я пожал плечами. Что я мог сказать?

— Я не знаю. И, может быть, мы никогда не узнаем. Но что-то во всем этом никак не сходится.

Возвращаясь домой и узнав не больше, чем до беседы, я все время думал об этом. Что-то никак не сходилось. И какое место в этой загадке занимала Барбру Лунделиус? Которая любила Андерса, но была с пренебрежением отвергнута им ради другой. Не говоря уже об Анне Сансовино. Женщине из Венеции, которая приходила и пропадала в снах Андерса, а затем появилась и тоже исчезла из моей собственной действительности.

В магазине мне пришлось оставить мысли о мистических дамах из Венеции и несчастных случаях на озере Вибю. Когда я подошел, группа японских туристов толпилась перед моими витринами. Оживленно болтая, они со смехом показывали на что-то. Я отпер дверь, и они вошли вслед за мной в магазин. Через полчаса я сбыл им весь мой раскрашенный мерцающей краской фарфор из Имари. Мне всегда нравился японский фарфор. В отличие от китайского, он очаровывал меня меньшей связанностью форм, которые в китайском в большинстве своем рассчитаны на европейский вкус, во всяком случае в фарфоре массового производства. Его отличает также богатство узора и раскраски с вкраплениями красного, голубого, зеленого цветов и золота.

Когда японцы ушли, из конторы появилась Клео. Она, видимо, как всегда, спала на стуле у письменного стола и теперь, медленно потянувшись и зевнув, подошла ко мне и стала тереться о ноги, глухо урча, как старая кофемолка, когда ее крутят кривой ручкой и она размалывает пахучие кофейные зерна. У этой кофемолки внизу такой выдвижной ящичек, в котором ссыпается из мельницы ароматный коричневый кофе. Но такие кофемолки сегодня уже почти никто не использует, поэтому выражение «урчать, как мельница» скоро исчезнет, не имея никакой, связи с повседневностью. Но я понял намек Клео. Для моей маленькой голодной Кошечки наступило время обеда.

Я прошел в контору за служившей дверью индийской шалью. Громко мяукая, Клео последовала за мной. Но мы были в равной степени разочарованы, когда обнаружили, что маленький холодильник был пуст. Там не было ничего, что могло бы соблазнить голодную кошку. Я посмотрел на пустой мятый тюбик из-под икры, лежавший на решетке холодильника в компании с увядшим пучком сельдерея и банкой томатного супа. Для спасения ситуации что-то следовало предпринять, и я знал, что именно. Продуктовый магазинчик неподалеку, как всегда, будет спасителем.

Когда некоторое время спустя с красной пластиковой корзинкой в руке я выбирал что-нибудь подходящее среди множества банок и упаковок, то почувствовал, как кто-то слегка постучал кончиками пальцев по моей спине. Я обернулся.

— Не видел тебя целую вечность. Где ты все пропадаешь?

Передо мной, весело улыбаясь, стоял Эрик Густафсон, мой коллега, живший наискосок через улицу. Друзья называли его «Ктоэто», потому что он знал все о всех. Больше, чем кто бы то ни было о ком бы то ни было, и часто о том, чего нельзя было найти ни в каких справочниках или биографиях.

— Это ты? — удивленно спросил я. — Собственно говоря, я-то почти все время был дома. А вот ты бываешь на таком количестве аукционов, что за тобой просто не уследишь. Я же выбрался только в Венецию на пару дней. Вот практически и все.

— О, Венеция! — закатил он глаза. — Совсем неплохо. Мы, простые, бедные, честные лавочники, торчим тут дома, в то время как ты развлекаешься за границей. А как ее зовут? — спросил он, хитро прищурив Один глаз.

— К сожалению, никак. Чистый бизнес. Я всего-навсего навещал поставщика.

— Ну, конечно, конечно, — засмеялся он. — Так отвечают, когда не хотят указывать доход в налоговой декларации. Кстати, знаешь, что раздобыл я, вынужденный иметь дело только о тем, что может предложить наша маленькая Швеция?

— Никакого понятия.

— Хиллестрема. Пера Хиллестрема. Неплохо, а? Сданную на комиссию старой полковничихой в Остермальме. Ты должен зайти посмотреть на картину.

— Охотно. Загляну минут через пять. Только накормлю Клео.

Чудной тип, этот Эрик, подумал я, укладывая в корзинку пару упаковок простокваши. Все так же экстравагантно одевается. Я глянул на него, уже стоявшего со своими пакетами у кассы. На нем был синий блейзер с большими золочеными пуговицами, из нагрудного кармана торчал яркий шелковый платок. Под канареечного цвета пуловером была надета светло-голубая рубашка, шея повязана пышным шарфом. Белые брюки и мокасины завершали наряд нашего квартального льва моды. Он шаловливо помахал мне украшенной перстнями рукой. Я ответил тем же. Кассирша недоуменно смотрела на нас.

— Ты действительно сделал открытие, — говорил я ему часом позже в его магазине, разглядывая картину, которую он гордо держал передо мной. На ней были изображены две женщины в кухне. На столе перед ними — заяц рядом с глухарем, оперение которого голубовато мерцало. На заднем плане поблескивали темно-, зеленые бутылки и фарфоровая посуда. Очарование и жизнь, мотив напоминал Шардена.

— Ты не одолжишь мне ее ненадолго?

— Зачем? — он удивленно смотрел на меня.

— Я хотел бы показать ее одному человеку. Эксперту по Хиллестрему.

— Ты можешь это сделать у меня. Я угощу его рюмкой шерри, если он хороший парень.

— Понимаешь, я хотел бы это сделать у себя в магазине. Мне кое о чем надо с ним переговорить.

— Ну ты и хитрец, — улыбнулся он лукаво. — Ты хочешь на кого-то произвести впечатление, кого-то заманить в свое гнездышко, не так ли? — понимающе подмигнув, спросил он.

— Так, хотя и не совсем так. Но я был бы благодарен, если бы ты согласился.

— С условием, что ты ее не заиграешь.

— Я могу дать расписку.

Расписка, конечно, ему была не нужна, и мы договорились, что, когда мне понадобится это очаровательное полотно в золоченой густавианской раме «тех времен», я зайду и возьму ее.

Когда я пришел домой, сидевшая на моем стуле сытая и довольная Клео, глянув на меня одним голубым глазом, снова закрыла его, углубившись в свой послеобеденный сон после полбанки сардин и блюдечка молока. Не бог весть какой обед, конечно, но в лавке была только собачья еда. Не предлагать же ее кошке.

— Отсунься, — сказал я и осторожно опустил ее на пол: Клео недовольно мяукнула, протестуя, и прыгнула на старое кресло, стоявшее у окна.

— Мне кажется, так говорят на Западном Готланде, — объяснил я ей. — Хотя я и не совсем уверен. Диалект, во всяком случае. «Отсунься». Не особенно красиво звучит.

Но Клео не интересовали мои объяснения. Она свернулась клубком и снова заснула.

«Так будет проще, и не возникнет никаких подозрений», — подумал я, снимая с полки телефонный каталог. Если я упомяну Хиллестрема, он не заподозрит неладного. Я положил толстый каталог на стол и стал перелистывать страницы. Нашел то, что нужно, набрал номер и услышал ответ.

— Привет, это Юхан Хуман. Я подумал, не поможешь ли ты мне в одном деле. Я приобрел Хиллестрема. Пера Хиллестрема. Мне кажется, он настоящий, но было бы неплохо, если бы ты взглянул на него. Ты все же эксперт, а я всего-навсего простой любитель.

Он пришел точно в шесть, как обещал. Это было хорошее время, потому что я уже закрыл магазин, и нам не будут мешать любопытные посетители.

— Я тебе очень благодарен, — сказал я, пропустив его внутрь и запирая дверь. — Нынче на рынке так много мошенничества и подделок, что уже не рискуешь полагаться на собственный инстинкт.

Он улыбнулся и, взяв картину обеими руками, поднял ее перед собой так, чтобы косые лучи солнца осветили полотно. Вглядевшись, он присвистнул.

— Тебе крупно повезло, — сказал он уважительно. — Очень неплохая вещь. У нас есть нечто подобное в музее, но это, говоря по правде, намного лучше. Ты должен пообещать, что дашь ее сфотографировать для нашего архива.

— Охотно. И ты совершенно уверен?

— Более чем уверен. У меня написана книга и ряд статей о Хиллестреме, так что я знаю его как никто. Он был не только прекрасным художником, но и очень интересной личностью.

Он протянул мне картину, и я повесил ее на крепкий крюк в стене.

— Ты не возражаешь, если я закурю? Я спрашиваю, потому что мы, курильщики, стали нынче угнетенным меньшинством. Преследуемым и гонимым всеми просвещенными здравомыслящими. — Он снова улыбнулся и вытащил из кармана пиджака пачку сигарет.

— Я поощряю все искушения, хотя у меня свои приоритеты. Среди них нет курения. Я как-то пробовал в детстве, но так и не научился.

— Ты должен радоваться этому, — заметил он, прикуривая. — Если же говорить об искушениях и приоритетах, то я бы отдал сейчас должное чашке кофе. Если у тебя он есть, конечно.

— Это у меня есть всегда. Одну минуту.

Я вышел в мою совмещенную контору-кухню, взял серебряный поднос и две бело-голубых майсенских чашечки, из термоса налил крепкий кофе в небольшой густавианский кофейник XVIII века. Потом положил в вазочку немного кокосового печенья и понес все это изящество Гуннару Нерману, удобно расположившемуся в одном из кресел в магазине.

— Можно сказать, что Хиллестрем был отчасти продуктом Королевского дворца в Стокгольме, — сказал он, пустив в потолок кольца дыма.

— Интересно. — Я поставил поднос между нами на низенький столик. — Каким же образом он стал им?

— Строительство дворца сыграло роль заклинания «Сезам, откройся», во всяком случае, если мы говорим об искусстве и культуре в Швеции. По крайней мере катализатором их развития. Для его украшения и отделки Тессин и его преемники призвали множество иностранных мастеров и художников. Потребовалось почти сто лет для завершения строительства после пожара 1697 года. Именно в эти годы французская и европейская культура проникли в Швецию благодаря строительству дворца.

— И Хиллестрем был продуктом этого процесса?

— Во всяком случае, отчасти. У него, конечно, были свои талант и фантазия, но в то же время он работал под присмотром Тараваля. Это был один из выдающихся французских художников, работавших во дворце, и ему Тессин поручил создать для обучения местных шведских талантов художественную академию, позднее ставшую Королевской Академией художеств. А Хиллестрем начинал, собственно, как ткач. Он сделал, в частности, ковер под серебряный трон королевы Кристины в Королевском зале. Потом он поехал в Париж и стал учеником Буше.

— Того, что написал «Рождение Венеры»?

— Именно. Благодаря Карлу Густаву Тессину она висит сейчас в Национальном музее. Что интересно, Хиллестрем все более реалистически отображал в своих картинах действительность, и это имело огромное значение для наших представлений о конце XVIII века. Он рисовал, например, интерьеры в шахтах и кузницах, оставил после себя детальные изображения шведов в народных костюмах.

— Ты прочел мне целую лекцию, — улыбнулся я. — Бери еще печенье.

— Охотно.

— К вопросу об искусстве и музеях. Теперь перед тобой зеленый свет?

Он вопросительно смотрел на меня, будто не понимая, о чем идет речь.

— Я имею в виду назначение на пост директора.

— Рано еще говорить. — Гуннар Нерман выглядел озабоченным. — Хотя это и не исключено. Если бы не случившееся с Андерсом, не эта трагедия… Он был действительно достоин этого поста. Не то, чтобы я не хотел тоже занять его, но надо быть честным. Андерс был бы лучше. У него передо мной был плюс, и он заключался в том, что у него было больше терпения и интереса к персоналу. Это, к сожалению, не моя сильная сторона. Я хочу иметь результат, стремлюсь к тому, чтобы все делалось сразу, без массы ненужных разговоров. — Он улыбнулся и взял еще одно кокосовое печенье.

— Да, это была действительно трагедия. Я тоже много думал о случившемся. Потому что он ведь не умел плавать.

— В самом деле? Очень странно.

— Это связано с моральной травмой, пережитой им в детстве, когда он чуть не утонул. Я знаю, так как сам присутствовал при этом. Я, собственно, и вытащил его из воды.

— Не знаю, но алкоголь, наверное, сделал свое. Никто, впрочем, не перебрал в тот вечер. И меньше всех Андерс. К тому же у меня такое чувство, что он накачался еще чем-то. Но о мертвых, как говорили римляне, или хорошо, или ничего, — добавил он быстро. — К тому же все уже в прошлом.

— Я не знаю, — сказал я и посмотрел ему прямо в глаза. — Надеюсь, что это так, но не уверен.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне кажется, что его убили. И я намерен выяснить, кто это сделал.

— А что говорит полиция?

— Утонул в результате несчастного случая.

— Трудно будет доказать другое, — легко заметил он и загасил окурок в стеклянной пепельнице, которую я поставил перед ним. — Он много выпил, ему стало жарко, он сбросил одежду и прыгнул в озеро. Потом — шок от холодной воды, судорога, и он идет на дно.

— Ты говорил с ним в тот вечер?

— Естественно. — Он с удивлением посмотрел на меня. — Ты тоже ведь говорил с ним.

— Но я с ним не ругался.

— Кто сказал, что я с ним ругался?

— Неважно. Но разговор был очень горячий, не так ли?

— Это наглая ложь. Не знаю, кто пустил ее, но это неправда. Наоборот, мы заключили, так сказать, мир. Мы констатировали, что только один из нас может унаследовать пост Свена, и договорились принять выбор. Кто бы из нас ни стал шефом, другой обещал сотрудничество. Ясно, что Андерс несколько поорал вначале, обвиняя меня, но потом успокоился.

— Обвинял в чем?

— В том, что будто бы на мою диссертацию оказал влияние итальянский студент. Якобы я передрал какое-то забытое итальянское исследование. Но эта мысль была настолько чудовищна, что он сам это понял.

— То есть вы ругались до того, как он исчез?

— Ты что, думаешь, что я убил его? Утопил здоровенного крепкого парня как котенка в озере? — Холодная улыбка застыла на губах Гуннара Нермана. — Убил, чтобы он никому не рассказал, что моя диссертация — это обман? И что мне выгодно было устранить ближайшего конкурента, чтобы получить место шефа Шведского музея? Это ты хочешь сказать?

— Я ничего не думаю и ничего не хочу сказать. Я просто пытаюсь узнать, что случилось, и выяснить, была ли смерть Андерса несчастным случаем или нет.

— Я знаю, что вы были хорошими друзьями, — сказал он, глядя на меня очень серьезно. — Андерс говорил о тебе. Он рассказал, что свел тебя с нашим стариком в Венеции. С Пичи. Так что я понимаю, что ты не можешь смириться с тем, что он утонул. Но если примешь совет, поговори со Свеном Лундманом. Никакой ссылки на меня, если у кого и был мотив, то это у него. Спасибо за кофе и удачи с твоим Хиллестремом.

И он ушел. Звякнул колокольчик входной двери, и тонкий звук его сигнала еще слышался некоторое время в комнате.

Солнце исчезло за крышей дома напротив, и из конторы слышалось мяуканье Клео. Она просилась ко мне. Но я не спешил. Сидел на стуле и думал о сказанном Гуннаром. О его диссертации и Свене Лундмане. В моем воображении появились разные узоры, разные альтернативы того, что случилось тем летним вечером в Бакке. Андерс и Элисабет любили друг друга. Сгорая от ревности, Свен наблюдает, как они обмениваются взглядами, прислушивается к интонациям и ждет своего часа. Он получает шанс поздно вечером, заманивает его на мостки, когда тот уже себя не контролирует. Там снимает с него одежду, сталкивает в воду и, лежа на мостках, обеими руками держит его голову под водой. Потом незаметно поднимается по лестнице и пробирается в свою комнату в уже спящем доме.

У Гуннара тоже были причины. Что бы он ни говорил о своей диссертации, он прекрасно понимал, что у Андерса больше шансов занять директорское кресло. Получив его, Андерс как пробка в бутылке навсегда перекрыл бы все надежды Гуннара на будущее, поскольку они были примерно одного возраста. Хотя разве убивают для того, чтобы продвинуться по службе?

У Барбру Лунделиус тоже были свои мотивы, если уж перебирать сейчас все варианты. Отвергнутая любовь. Так это называется сегодня. Или это понятие осталось только в старых романах? Обманутая любовь, знание того, что тебе предпочли другую, — это мощная пружина, приводившая в движение месть и смерть во все века человеческой истории. А то, что она выглядит как олицетворение невинной души народной песни, не дает оснований для того, чтобы вычеркнуть ее из потенциальных убийц. Такие невинные на вид часто бывали на самом деле жестокими и кровавыми существами, а большие голубые глаза и длинные светлые волосы тоже не могут быть автоматическим признанием невинности.

Собственно говоря, только у Элисабет, его любовницы, не было мотивов к убийству. Она была единственной, действительно горевавшей у могилы Андерса. Если, конечно, за этой смертью не было чего-то еще. И я снова вспомнил черноглазого человека, сидевшего в машине у кладбища. В черном «Мерседесе», который исчез сразу же, как я подошел.

Леонадро Пичи тоже погиб. Утонул, как и Андерс. Так, во всяком случае, указано в обоих некрологах. Леонардо, который не захотел плясать у кокаинового тельца, Леонардо, которого Андерс рекомендовал мне как поставщика мебели. Андерсу понадобились большие деньги, чтобы выкупить свое родовое гнездо, и еще большие нужны были, чтобы привести его в порядок. Он получил их за картины Кандинского или откуда-нибудь еще?

После того как Гуннар Нерман ушел, я снял со стены картину и отправился к Эрику Густафсону, который уже раздраженно посматривал на часы, когда я открывал дверь в его магазин.

— Надо было бы уже прийти, — сказал он, укоризненно глядя на меня. — Через пять минут у меня встреча на Стуреплан.

— Она наверняка подождет.

— Она, — хихикнул он удовлетворенно. — С чего это тебе пришло в голову? Ну, ладно, в самом деле подождет. А тот, кто ждет хорошего, никогда не ждет слишком долго. Ты сговорился о продаже картины?

— Нет, но ты получил заверение ведущего эксперта не только в том, что это подлинник, но и в том, что вещь очень хорошая. Он хочет сделать с нее репродукцию для своего архива.

— Спасибо. Только чтобы он не слишком приближался к ней со своими камерами и лампами. Помнишь случай с тем бедолагой, который переснимал картину Тернера и софитом прожег в полотне дырку? Но ты понимаешь. В отличие от многих коллег, у меня только первоклассные вещи.

— Рубенс тоже?

— Рубенс? Ты в своем уме? Откуда мне его взять? Прямо скажем, запросы у тебя не шуточные.

— А что, в Швеции никого нет, у кого был бы Рубенс?

Очень сомневаюсь. Разве что в каком-нибудь старинном фидеикомиссе. Я имею в виду в бывшем фидеикомиссе, потому что эти заповедные непродажные имения уже не существуют. В них еще можно было найти кое-какие забытые шедевры, но теперь они наверняка перекочевали на более крупные, чем Стокгольм, антикварные рынки. А почему ты, собственно, спрашиваешь?

— Просто из интереса. Ко мне тут на днях заходил один покупатель, — соврал я. — А ты знаешь все. Кстати, может ли быть недалеко от Стокгольма какой-нибудь старинный дом, заполненный старинными картинами и антиквариатом?

— Дом? Какой дом?

— Ну, может быть, дворец. Имение или что-то в этом стиле.

— Таких здесь много. Ты имеешь в виду что-то определенное?

— Возможно. Я имею в виду большой дом, в котором никто не заметит, если из него исчезнет картина Рубенса.

Он с удивлением посмотрел на меня. Потом рассмеялся.

— Ты точно слегка не в своем уме. Во-первых, я не думаю, что в этой стране где-нибудь сохранился в частном владении Рубенс. А если даже, вопреки всему, предположить это, то ты можешь быть абсолютно уверен в том, что пропажу тут же заметили бы.

— Надеюсь. Что всяком случае, спасибо за Хиллест рема.

— Чем же ты все-таки сейчас занимаешься? — с любопытством спросил он, когда я уходил. — Наверняка какое-нибудь новое «дело». Квартальный ты наш Калле Блумквист, искореняющий организованную преступность, — сказал вслед мне и засмеялся.

Выйдя на улицу, я тоже улыбнулся. Эрик был прав. Как Дон Кихот, я тоже вступил в бой с ветряными мельницами. Конечно, бедный Андерс перепил и вздумал искупаться. И утону. Я покупал мебель у старика в Венеции, который тоже отправился к праотцам, а его молодой наследник, огорченный тем, что не смог унаследовать фирму, рассказал, что старика убили. Потом я преследовал молодую женщину и вломился в ее дом, вообразив, будто это она снилась Андерсу. Не слишком убедительные свидетельства убийств и преступлений, подумал я, входя в свою лавку и пропуская вперед Клео.

Стоя в дверях, я провожал их взглядом. Комиссар Бергман был ладно скроенный, крепкий мужчина. Его даже можно было назвать толстым. Другой рядом с ним — Ларссон — казался совсем тоненьким, гибким прутиком. Фигурами они были похожи на известную пару клоунов, обычно забавлявших публику дракой кремовыми тортами. Но эти двое были отнюдь не клоунами. Даже если они и не сказали об этом прямо, я почувствовал, что они подозревают меня в причастности к контрабанде наркотиков из Италии. На мой прямой вопрос перед их уходом они ответили уклончиво, но комиссар Бергман сказал, что они были бы благодарны, если бы я некоторое время не уезжал из дома. Возможно, они вернутся, чтобы задать мне еще кое-какие вопросы.

Но если я под подозрением, зачем они приходили? Тем самым они меня предупредили, и я могу уничтожить улики, броситься к телефону и позвонить в Венецию. Впрочем, может, они на это и рассчитывали? Возможно, у них недостает против меня улик и они хотели заставить меня запаниковать, наделать глупостей, которые можно будет использовать против меня, забив, так сказать, в мой гроб последние гвозди? Или у них уже есть веские доказательства? По всей вероятности, это факт, что итальянцы использовали мебель Леонардо для пересылки кокаина в Стокгольм. И делалось это через мой магазин. Посылал Пичи, а продавал я. Этого я никогда не смогу отрицать. То есть саму продажу мебели. Но они не могут доказать, что я знал о происходящем и что участвовал в этом деле. Не в мою пользу, правда, было то, что я не только ходил в мастерскую Пичи в Венеции, но и посетил Анну Сансовино, которая, по всей вероятности, была под наблюдением итальянской полиции. Возможно, картина для них совершенно ясна. Андерсу нужны были деньги, чтобы финансировать свое поместье. Его старинный друг детства помогает ему. Другими соучастниками были женщина в Венеции, работающая на итальянскую мафию, и торговец мебелью. Тоже итальянец и поэтому естественный компаньон. И то, что их нет в живых, только осложняет мое положение, так как они уже не могут реабилитировать меня.

Сейчас множество полицейских ассистентов сидят в каком-нибудь центре прослушивания и ждут, когда я стану звонить своим преступным сообщникам. Может быть, и моя квартира уже напичкана подслушивающими устройствами? Правда, устанавливать их запрещено законом, но полиция, кажется, относится к этому запрету не слишком серьезно. Цель оправдывает средства. А теперь они надеются, наверное, на то, что я запаникую и выведу их на главных преступников. «Ну, что ж, добро пожаловать», — подумал я. Потом вошел в лавку и прошел в контору, включил плитку и поставил чайник. Я ничего не сделаю им на радость. Не буду говорить по телефону так, чтобы это можно было превратно истолковать и не буду совершать подозрительных поездок. Впрочем, что было бы, действуй я таким образом? Даже если бы я позвонил архиепископу, начальнику полиции или губернатору Стокгольма и рассказал бы им о контрабанде и деньгах, что тогда? Просто паника распространилась бы на самое высшее руководство.

Но их визит подсказал мне новую точку зрения на смерть Андерса. В своих прежних размышлениях я исходил из ревности и борьбы за карьеру. Теперь в них появилось нечто совсем другое и вполне конкретное. Андерса надо было убрать, потому что он стал опасен.

Настойчивый свисток чайника прервал течение моих мыслей. Мне было лень варить настоящий кофе, и я открыл банку растворимого. Это, конечно, совсем не то, но в данном случае сгодится. А если добавить немного молока, то разница будет совсем незаметная. Я положил две полнее чайные ложки темно-коричневого порошка в большую фарфоровую чашку, на которой большими четкими буквами было написано «Радио Готланд» — память о моем интервью местному радио на антикварной ярмарке в Висбю несколько лет назад.

Потом снова уселся в кресло, положил ноги на стол и стал перелистывать последний каталог одного из лондонских аукционов. Мне не стоит углубляться во всякие преступления и наказания. Андерс, возможно, просто утонул, а в деле о контрабанде я не замешан, чист, как снег, и это выражение вполне к месту, когда речь идет о контрабанде кокаина. И полиция, безусловно, это тоже понимает. Иначе они бы не пришли сюда и не стали бы столь откровенно говорить об этом. Мы все же живем в правовом государстве.

Я листал яркие страницы, с завистью читая о предстоящих аукционах, на которых будут выставлены на продажу вещи, невиданные в наших стокгольмских широтах. Не говоря уже о ценах. Скрипки Страдивари и шелково мерцающие старинные люстры. Картины Ренуара и Пикассо. Небольшие акварели моста Риальто и Большого канала. «Вот это можно было бы купить», — подумал я. Единственное, чего не хватало для этого, так это 200 тысяч.

Разворот украшала изумительная фотография пасхального яйца Фаберже. На каждую Пасху царь Николай дарил жене и матери по яйцу, изготовленному знаменитым придворным ювелиром Карлом Фаберже, сопровождая подарок тремя поцелуями. Некоторые из этих, произведений искусства есть в Московском Кремле, другие осели у европейских и американских коллекционеров. И вот одно из них предлагается на аукцион с невероятной начальной ценой в два миллиона долларов. Яйцо предназначалось в подарок на день рождения, с портретами царя и царицы в овальной, усыпанной бриллиантами рамке. С десяток изготовленных Фаберже пасхальных яиц исчезли. Не поискать ли их в лавках Гамластана? «Впрочем, они лежат теперь не в таких гнездах, которые есть сегодня у нас», — подумал я и отложил каталог. Не все так заботились о своих сокровищах, как Форбе и подобные ему собиратели. Эмаль выставленного на аукцион знаменитого яйца была слегка повреждена. Это случилось, когда разгневанный супруг запустил им в свою дражайшую половину.

Снова звякнул колокольчик входной двери. Я неохотно поплелся в магазин. «Кто-то зашел «просто посмотреть», — подумал я, задергивая за собой драпировку двери. — Присмотреть и прицениться».

В лавке стоял Свен Лундман, длинный и худой, очки сползли на кончик носа. Он приветствовал меня почти смущенно, будто прося прощения за то, что пришел.

— Я просто проходил мимо, — сказал он, прокашливаясь и неуверенно улыбаясь, — увидел твое имя на дверях и подумал, почему бы не зайти. Раз уж я оказался здесь.

— Мне очень приятно. Ты совершенно правильно сделал. Не хочешь ли чашечку растворимого кофе с печеньем? К сожалению, это все, что могу предложить в настоящий момент.

Он отрицательно покачал головой.

— Нет, спасибо. Не хочу беспокоить. Хотел просто заглянуть.

«Он что-то хочет рассказать, — подумал я. — Это совершенно ясно». Свен Лундман был натянут и обеспокоен. Мне следовало помочь ему начать разговор.

— Обидно за Андерса, — сказал я. — Надо же этому случиться, и как раз тогда, когда все складывалось для него так удачно и многообещающе. Выкупил свой старый дом да и каких-либо проблем унаследовать твой пост, если я понимаю правильно, у него не было?

Лундман оценивающе взглянул на меня.

— Как бы тебе сказать, — неуверенно протянул он. — Банку он, конечно, выкупил, но вот с назначением на пост директора музея у него складывалось не так уж определенно.

— Вот как? А я думал, что тут все более-менее ясно. С его академическими заслугами и опытом работы.

— Так могло казаться, но определенные проблемы у него тут были.

— Вот как? Надо же. Я этого не знал.

— Может быть, я говорю не совсем ясно, но у Андерса были проблемы. В последнее время он был неспокоен и чем-то озабочен. Казался напряженным и нервным, словно плохо спал по ночам. Он слишком много пил и, видимо, принимал что-то еще. Иногда совсем отключался. Словом, он просто-напросто пренебрегал работой.

— Может быть, это было связано с предстоящим назначением?

— Может, это играло какую-то роль, но мне все время казалось, что тут что-то другое и более серьезное. И Андерс просил меня приехать в тот вечер в Бакку не только для того, чтобы отметить выкуп имения. Он хотел поговорить со мной.

— О чем же?

— Не знаю. Он не сказал. Заметил только, что это нечто важное. И нелегкое для него. Но разговора так и не было. Он хотел подождать до следующего дня. До утра. Но оно для него так и не наступило. Утром он был, уже мертв, — Свен Лундман замолчал.

— Ты думаешь, что это касалось Элисабет?

Он удивленно взглянул на меня, потом отрицательно покачал головой. «И ты тоже, — казалось, было написано у него на лице, — ты тоже об этом знаешь».

— Нет, — сказал он тихо. Это не имело отношения к Элисабет. Это было что-то гораздо более серьезное.

— Но и это достаточно серьезно. Прости, что я касаюсь личного, но мне казалось, что это была тайна Полишенеля.

— Ты о чем? — резко спросил он, сдвинув брови.

— Ну, о разводе, — ответил я вяло. — Об этом ведь говорили, — добавил я и про себя подумал, не слишком ли далеко я зашел и нужно ли было вообще выходить на этот скользкий лед?

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — отрезал он. — Вопрос о разводе никогда не стоял. Да, я знаю, что у Андерса с Элисабет одно время что-то было. Но это было давным-давно и быльем поросло. У Элисабет никогда и в мыслях не было разводиться, не говоря уже о том, чтобы выйти за Андерса. Это уж я могу гарантировать.

Я смотрел на Свена Лундмана. Краска выступила на его бледном лице, глаза ожили, заблестели. Волны адреналина помчались по жилам, все его существо подготовилось к бою. Старый петух защищал свою курицу. Заложенные в генах тысячелетние инстинкты, необходимые в совершенно других условиях, сейчас пробудились. Может быть, то же самое произошло с ним и в ту ночь в Бакке? Не лопнул ли сдерживающий панцирь культуры на элегантном директоре музея, когда он стоял лицом к лицу со своим соперником?

«Мы любили друг друга, и должны были пожениться» — так сказала Элисабет в своей галерее. Кто из них говорил правду? Высокий элегантный профессор или его молодая, красивая жена? Хотя какой смысл ей было врать мне?

— Я знаю, что об этом болтали всякий вздор, — сказал Свен Лундман, смирившись. Агрессивность его исчезла. — Но так всегда бывает на работе. И особенно, когда речь идет о личных отношениях. Ты можешь себе представить, сколь лакомым куском была возможность посплетничать о жене шефа и одном из его заместителей, — и в голосе его опять появилась горечь. — Но на самом деле можно было говорить лишь о вспышке чувств, которые так же быстро погасли, как и воспламенились. Элисабет романтична и горяча. Андерс использовал это. Но теперь все в прошлом. В этой связи я хотел тебе показать кое-что.

Из внутреннего кармана пиджака он достал конверт, открыл его, вытащил свернутый лист, медленно и тщательно развернул его и протянул мне.

Я смотрел на машинописный текст на белом листе. Письмо начиналось обращением «Брат!» и заканчивалось характерной неровной подписью Андерса. В нем говорилось о том, как огорчен был Андерс всеми недоразумениями, что между ним и Элисабет никогда не было ничего серьезного, что они решили вообще прекратить всякие отношения, и еще о том, что он знает, что Элисабет все уладила со Свеном. Я посмотрел на дату. Письмо было написано всего лишь несколько недель назад.

— Ты не знаешь, почему он написал это?

— Не знаю, — ответил он и так же тщательно сложил письмо, вложил его в конверт и снова засунул в карман. — Может быть, он хотел все прояснить перед назначением? — И Свен иронично посмотрел на меня поверх очков.

— А зачем ты показал мне это письмо?

Он пожал плечами.

— Собственно говоря, у меня не было такой необходимости. Вся эта история тебя, собственно, не касается. Это наше дело — Андерса, Элисабет и мое. Но поскольку я знаю, что ты не веришь, что Андерс погиб в результате несчастного случая, то я хотел только, чтобы ты знал, что можешь исключить меня из числа возможных убийц. — И в первый раз с момента прихода он улыбнулся мне, став сразу на десять лет моложе.

Я удивленно смотрел на него.

— Я мог подозревать тебя в убийстве Андерса? Кто же, ради всех святых, станет такое утверждать?

— В общем-то никто, — и он снова улыбнулся. — И не так уж важно, что ты думаешь или как считаешь. Но поскольку я оказался рядом с твоей лавкой, то подумал, что лучше заодно зайти и прояснить все на этот счет раз и навсегда. Знаешь, что я лично думаю по этому поводу, если уж быть до конца откровенным?

Я отрицательно покачал головой.

— Андерс не утонул. Он покончил самоубийством.

— Самоубийством? Не слишком это притянуто за уши?

— Не так, как ты думаешь. Андерс был вовлечен во что-то, из чего он не мог выпутаться и что могло разрушить всю его жизнь и исключить его из числа моих преемников. Ночью, в час тоски, он решается, будучи не в состоянии больше жить с таким грузом. Тихо и осторожно он идет к мосткам, раздевается, аккуратно складывает одежду. Потом входит в воду и отплывает на середину озера. — Свен Лундман замолчал. Потом, спохватившись, быстро, словно предупреждая новые вопросы, попрощался. — Рад был видеть тебя, — сказал он и вышел.

В окно я смотрел, как он быстро, слегка наклонившись вперед, шел в сторону площади Чемпанторьет. В то, что он «случайно оказался рядом», я не поверил ни секунды. Это была совершенно очевидная ложь. Но почему он пытался уверить меня в том, что Андерс и Элисабет не любили друг друга? Чтобы подчеркнуть, что у него не было никаких мотивов убивать Андерса? Но его никто ни в чем не обвинял. Полиция и все другие исходили из того, что Андерс утонул. А Свен считает, что это было самоубийство.

Как и прежде в это прекрасное теплое лето, я сидел на террасе и любовался мозаикой темных крыш Гамластана и нежной зеленью садов Юргордена далеко за ними. Внизу на площади Чепманторьет святой Еран вздымал бронзовый меч на защиту своей юной девы от опасностей и коварства. Деревянный оригинал этой статуи, выполненный Бернтом Нотке, как долгое время считали, в память победы Стена Стуре Старшего над королем Дании Кристианом на горе Брункеберг в 1471 году, стоял на том месте, где сегодня расположена церковь Клары и площадь Сергельторг. Многие годы 18 октября отмечался как День Победы и почти как Национальный праздник, в который святой Еран оставлял своего деревянного коня и во главе народного шествия следовал через весь город на гору Брункенберг. Но со временем исследования привели к другим представлениям. Статуя должна была теперь стать символом Швеции и символизировать добрые отношения с папой и Ватиканом. При ее воздвижении в 1489 году у присутствовавшего при этом дипломатического посланника Ватикана Антониуса Марта уже кончились прихваченные им с собой папские индульгенции. Новые должны были с тех пор печататься во францисканской типографии на Риддархольмене. Согласно новой теории, дрожащая дева должна была теперь символизировать христианскую веру, подвергшуюся нападению дракона зла, но спасенную церковью в образе святого Ерана. Это, возможно, привело к тому, что Густав Васа повелел перенести скульптурную группу в более изолированное место — под сень церкви. Его отношения с папой были, мягко говоря, напряженными после реформации и изъятия церковных ценностей для разгрома датского владычества над Швецией.

Но мысли мои не задержались на святом Еране и его обнаженном мече, даже если он и был поднят на датского короля и самого дьявола. Кто лгал? Свен Лундман или Элисабет? Кто мог ответить на этот вопрос? Кто был Андерсу ближе, чем Элисабет? Ответ было нетрудно найти. Барбру Лунделиус. Ассистентка Андерса, а если поразмыслить, то даже больше, чем ассистентка.

Я осторожно опустил Клео на пол, что ей совсем не понравилось. Она предпочла бы, как всегда, устроиться у меня на коленях. Потом поднялся с уютного кресла и вышел в прихожую. В толстом телефонном справочнике нашел ее имя. Она жила неподалеку. На Риддархольмен. Может быть, мне прогуляться? Поступить по примеру Свена Лундмана и «случайно оказаться» у ее дверей? А может быть, стоит сначала позвонить? Нет, лучше, если она окажется неподготовленной, не успеет продумать свои ответы. Был прекрасный теплый вечер, так что прогулка пройдет не без пользы, даже если ее не окажется дома. К тому же в последнее время я слишком много времени сидел в лавке без движения. Мне просто нужно было выйти и совершить моцион.

Я пересекал площадь Стурторьет, когда часы на башне церкви пробили девять раз. Благодарение Господу, электричество принесло благодеяние и звонарям. Раньше только большой колокол раскачивали одиннадцать звонарей, а когда звонили все колокола, то на колокольне собиралось двадцать два человека. Там было грязно и тесно, и в старинных протоколах есть много жалоб на «ругань и драки» на колокольне.

Я сошел по Соборному спуску и медленно побрел к Рыцарскому дворцу с его позеленевшей медной крышей и великолепным барочным фасадом. Мне кажется, это одно из самых красивых зданий Стокгольма, спроектированное Жаном де ла Вале, который по заданию королевы Кристины делал первые чертежи ее нового дворца. Основы плана мы находим также у Никодемуса Тессина, которому была поручена перестройка дворца после пожара, уничтожившего Тре Крунур. К сожалению, старый Рыцарский дворец сегодня так зажат между каналами и автобанами, что его пропорции исказились, хотя он и сохранил свое напыщенное достоинство, не дрогнувшее даже под тяжестью барокко.

Я остановился полюбоваться подсветкой старинного фасада. Здесь на площади перед дворцом бичевали убийцу короля Анкарстрема, а Акселя фон Ферсена разъяренная и скорая на расправу толпа вытащила из кареты и забила до смерти. Здесь же был казнен герцог Брахе с несколькими несчастными собратьями за участие в неудачном государственном перевороте, предпринятом Ульрикой Элеонорой и Адольфом Фредриком. Здесь ликовали народные массы в 1862 году, когда сословный риксдаг был ликвидирован после дворянского голосования во дворце.

Но сейчас площадь, освещенная последними лучами заходящего солнца, была пустынна и безжизненна. Если, конечно, не принимать во внимание постоянный, никогда не иссякающий, хотя и поредевший к вечеру поток автомобилей. Впрочем, на другой стороне ее, возле Крестьянских палат, появился бегун в налобной повязке и с плейером. Я глянул на его искаженное, потное лицо и вспомнил недавно прочитанную статью о 65 тысячах шведов, ежегодно получающих благодаря своему увлечению бегом разные увечья и подвергающихся гораздо большему, чем при спокойных прогулках, риску получить кровоизлияние в мозг. Сам я слишком люблю удобства, чтобы заниматься такими физическими упражнениями. Предпочитаю спокойно фланировать по городу и по жизни. К тому же потеть, на мой взгляд, слишком не эстетично.

Я прошел по широкому бетонному мосту на остров Риддархольмен и вышел на площадь со статуей Биргеру Ярлю. Это открытое место перед Риддархольмским собором я обычно называю «забытой» площадью, потому что она оказалась сегодня как бы в тени более известных панорам и достопримечательностей Стокгольма. А жаль, потому что это совершенно особая часть города, вся шведская история в сжатом виде представлена здесь в творениях удивительной красоты. Не то, чтобы они могли сравниться с Венецией, да и какой город вообще может претендовать на это, но для шведских условий Риддархольмен — это сокровище. Передо мной высился собор, с XIII века принадлежавший монастырю серых братьев и самое старое здание Стокгольма, в котором под роскошными надгробиями покоятся короли и государственные деятели. Здесь похоронены семнадцать королей: Густав II Адольф, Магнус Ладулос и Юхан III, Карл XII с простреленным черепом. Вокруг площади стоят старинные дворцы знати времен великодержавия, монументы времен, когда королева Кристина и опекунские правители до нее направо и налево раздавали землю и владения своим фаворитам.

Я медленно поднялся на холм, к Врангельскому дворцу, в котором сейчас размещается Верховный суд. Видимо, я что-то перепутал в телефонном каталоге. Если я не ошибся, то Барбру Лунделиус должна жить здесь, но не может же она жить в здании Верховного суда Швеции? Я разозлился на себя. Опять небрежность, не мог толком прочесть адрес в справочнике. Интересно, проникло ли на Риддархольмен такое современное явление, как телефонные будки, и остались ли в них телефонные каталоги? У меня на этот счет не было иллюзий.

И тут я услышал позади себя шаги. Легкий стук каблучков по каменной мостовой. Я обернулся и увидел перед собой приближающуюся удивленную Барбру Лунделиус.

— Юхан! Что ты тут делаешь?

— Жду тебя. Но я, видимо, ошибся адресом, потому что пришел к Верховнрму суду.

— Ты совсем не ошибся, — улыбнулась она, — потому что я действительно живу здесь.

— Разве это возможно?

— Конечно, возможно. Если у тебя есть папа, который работает здесь сторожем и на самом верху у него квартира. И если у тебя там осталась комната, потому что ты любишь Гамластан и не хочешь переезжать в Бандхаген или Скугсос. Тогда можно жить здесь. Чай будешь пить? Это единственное, чем могу угостить. Кофе кончился и виски тоже. В следующий раз ты должен предупредить о своем приходе.

Спустя несколько минут мы сидели в гостиной на последнем этаже. Вид на мост Вестербру был восхитительный. Впереди справа солнце золотило шпиль башни средневековой городской ратуши. С другой стороны на крутых скалистых склонах громоздились фасады домов, окна которых в косых лучах солнца светились красноватым расплавленным золотом. Внизу, на водной глади Риддар-фьорда, белые паруса яхт наполнял вечерний бриз.

— Ты знаешь, конечно, что находишься в старинном королевском дворце, — заметила Барбру, ставя поднос с двумя бело-зелеными чайными чашками на маленький столик перед диваном.

— Этого я не знал. Я считал, что здание было построено для Врангеля.

— Совершенно верно. Он был одним из великих воинов Тридцатилетней войны и стал невероятно богат благодаря подаркам короны и королевы Кристины и награбленному в Европе. Он построил этот дворец в Стокгольме и приплывал сюда с дачи Скуклостер на озере Меларен.

— Ничего себе дача. Это самый, пожалуй, большой замок во всей Средней Швеции.

— И хотя у него было не так уж много свободного времени, а в Швеции он проводил его еще меньше, этот дворец в то время стал одним из самых роскошных в городе. Поэтому, когда Королевский дворец сгорел, королевская семья перебралась в него и жила здесь почти шестьдесят лет. Сначала здесь жили королева-вдова, Хедвиг Элеонора и Карл XII. Он отчасти вырос здесь. Но ему, бедняге, не пришлось здесь долго оставаться. В 1700 году началась война, и после этого он сюда уже не возвратился.

— Ты ошибаешься.

— Она вопросительно взглянула на меня.

— Он ведь был похоронен тут. В Риддархольмском соборе.

— Да, конечно. Но это не в счет. Жили здесь семьи и других королей. Скажем, в этом дворце родился Густав III.

— А когда все твои короли покинули дворец?

— В середине XVIII века. Я думаю, в 1754 году. Потому что к тому времени Королевский дворец был в основном готов. По крайней мере, в такой степени, что королевская семья могла туда перебраться. То было время войны, неурожая, холеры и других бедствий, так что денег не хватало и завершение строительства затягивалось. Тессин настаивал и выпрашивал средства, но так и умер, не завершив своего строения.

— Очень интересно, — заметил я и пригубил чай. Его легкий, с дымком аромат напомнил мне чай Элисабет; домашнее сахарное печенье золотом светилось на подносе.

— Ты понимаешь, конечно, что я пришел не для того, чтобы больше узнать о Врангелевском дворце. Хотя все, что ты рассказала, и было очень интересно.

— Называй его Королевским домом. Так его называю я, и так он назывался прежде.

— Вот видишь! Опять я узнал что-то новое. Но я пришел из-за Андерса.

Она понимающе кивнула.

— Ты мне рассказала, что он был влюблен в Элисабет. И Элисабет это подтвердила. Она сказала, что они любили друг друга и собирались даже пожениться. Но тут я встретил Свена.

— Вот как? — Она с интересом смотрела на меня и даже наклонилась в мою сторону, чтобы не пропустить то, что я скажу.

— Он утверждал практически обратное. Что у Андерса и Элисабет была какая-то история, но совершенно несерьезная, и к тому же она давно закончилась. Свен даже показал мне написанное Андерсом письмо, в котором говорилось о том, что ничего серьезного между ними не было и что все давно кончилось.

Некоторое время она молча, внимательно смотрела на меня.

— Я этому не верю, — сказала она затем. — Ни единой секунды не верю.

— Это не все. Он намекнул, будто Андерс покончил жизнь самоубийством. Что это был не несчастный случай и Андерс сам поплыл на середину озера.

— Самоубийство? — Изумленно глядя на меня, она резко поставила чашку на поднос, и я даже испугался, что та разобьется.

— У Андерса были проблемы, и он хотел поговорить о них со Свеном. Поэтому он и пригласил его в Бакку. По какой-то причине разговор не состоялся. Они должны были поговорить на следующее утро. Вместо этого Андерс покончил с собой. Не мог больше вывести. Так, собственно, излагал события Свен.

Теперь Барбру разглядывала вечернее небо за окном.

— Я ничего не понимаю, — тихо сказала она. — Андерс был по уши и безнадежно влюблен в Элисабет. Из этого не было возврата. Для него имела значение только она. Я думаю, он мог сделать для нее все, что угодно. И даже если у него были проблемы, я не понимаю, почему он должен был убивать себя именно теперь? Он выкупил Бакку, должен был жениться на Элисабет и был почти уверен, что станет преемником Свена на посту директора музея. Ты можешь это как-то объяснить?

— Нет, все это выглядит по меньшей мере странно. Хотя, может быть, это связано с тем, о чем говорил Свен. Он дал понять, что что-то могло блокировать назначение Андерса.

— Я знаю, что в последнее время Андерс был из-за чего-то неспокоен, что-то его нервировало и беспокоило. Но я считала, что это связано с предстоящим назначением. Мне казалось, он боялся, что Гуннар или кто-то другой обойдет его. Но теперь, когда ты рассказал мне об этом… — и, замолчав, она задумчиво стала смотреть на меня.

— Ты думаешь, была какая-то еще причина?

— Он становился все хуже и хуже, — тихо продолжала она, словно не слыша меня. — Я думала вначале, что это из-за того, что приближался день решения. Я имею в виду решения правительства. Но именно в это время Андерса посетил человек, которого я никогда до этого не видела. И когда он ушел, Андерс был совсем убит. Он не вернулся на работу после обеда, только позвонил и сказал, что он дома и плохо себя чувствует. Хотя обычно он никогда не болел. Ну, простужался пару раз, но он никогда не уходит с работы. Не уходил, надо было бы сказать, — и слабая улыбка появилась на ее губах, хотя глаза оставались серьезными.

— Он никогда, не рассказывал, почему приходил этот человек, чего он хотел?

— Нет, но после его визита он вышел из кабинета в нашу комнату и выпил большой стакан воды. Потом проглотил таблетку албила или что-то в этом роде. Он был смертельно бледен. Я испугалась даже, что у него сердечный приступ.

— Ты не помнишь, как выглядел тот человек? Посетитель?

— Нет, я тогда почти не обратила на него внимания и даже не думала о нем. У нас постоянно бывает так много народа. Но я смутно припоминаю, что на вид ему было лет сорок, очень худой и бледный. Но глаза я запомнила. Черные и какие-то безжизненные, без зрачков. Словно он надел пару темных контактных линз. Это выглядело ужасно.

— Бледный с черными глазами?

Барбру утвердительно кивнула.

— Ты знаешь, кто это был? — спросила она.

— И да, и нет. Я не знаю, кто это был, но я видел его. Два раза. В первый раз в моей лавке. Потом возле церкви в Вибю. У кладбища. Это было, когда ты подошла спросить дорогу.

— Ты уверен?

— Нет, но если твое описание верно, то, возможно, это один и тот же человек. И в этом случае боюсь, что Свен Лундман может оказаться прав. В том, что у Андерса были проблемы. Большие проблемы.

— Возможно, и так, — сказала она тихо. — Но я достаточно знала Андерса, чтобы с уверенностью сказать, что он никогда не пошел бы на самоубийство. Он был совершенно другим человеком — слишком жизнелюбивым и жизнерадостным.

— Самоубийство невозможно предсказать заранее. К тому же люди чаще накладывают на себя руки, чем гибнут в автокатастрофах. Говорят также, что человек, избравший такой выход, чувствует облегчение и кажется посторонним более собранным и гармоничным, чем раньше.

— Я не знаю, что ты думаешь по этому поводу, — сказала она мягко, положив ладонь на мою руку, — но если бы ты был тогда рядом с ним, как я, то понял бы, что я имею в виду. Он был всецело и радостно поглощен делами в имении. Сначала покупка и планирование. Потом восстановление и внутренняя отделка. Мы могли часами сидеть в его кабинете и обсуждать цвет краски и всякие мелкие детали. Сравнивать, например, профили наличников по чертежам XVIII века. Он не вылезал из наших запасников, изучая старинные ткани и обивочные материалы, объезжал стройки, где сносили старые дома, в поисках старинных кафельных печей. Честно говоря, мне кажется, что, если бы Бакка сгорела, он переживал бы это гораздо сильнее, чем если бы не получил поста директора музея. Так что эту версию о самоубийстве я никак не могу принять.

— Тебе и не нужно этого делать. Это была просто идея Свена. А ты не знаешь, откуда у Андерса появились такие деньги?

— Нет, не знаю. Он что-то говорил о двух картинах Кандинского. Но я их никогда не видела, так что не знаю даже, существовали ли они на самом деле. Потому что в этом случае он показал бы их мне. Мы, несмотря… ни на что… — у нее появились на глазах слезы.

Я попытался сделать вид, что не замечаю этого, но она и не скрывала слез. В конце концов я достал и протянул ей носовой платок, который она взяла со слабой улыбкой благодарности.

— Ты мой придворный поставщик носовых платков, — сказала она, успокоившись. — Один я уже получила у тебя дома. Я их постираю, выглажу и верну тебе.

— Забудь об этом. Поплачь, станет легче. Да, у Андерса всегда были финансовые сложности. Дома в Бакке, когда он был ребенком, денег было в обрез, не лучше было и в студенческие годы в Упсале. Ему приходилось перебиваться от кредита до кредита, и я помню, что у него за студенческие годы образовались довольно большие долги.

— Он всегда жаловался на это, — сказала Барбру. — Он обычно говорил, что это все равно, что быть разведенным и все время выплачивать алименты. Правда, не так давно он выплатил все же эту задолженность. Не может же она висеть за ним вечно. Хотя она породила какой-то замкнутый круг, потому что ему пришлось брать новые кредиты для покупок того, что ему было необходимо в период, когда он еще расплачивался за старые.

— Так что деньги вдруг свалилась на него, как манна небесная?

— Именно так можно сказать. И Бакка стала большой черной дырой, в которой они исчезали. Переборка крыши и потолков, система отопления, новые окна и циклевка полов. Я даже не знаю всего, что требовалось. К тому же стандартные изделия не годились, почти все приходилось специально заказывать, чтобы все соответствовало совершенству задуманной им реставрации. При этом деньги, как мне казалось, его совсем не заботили.

— Откуда они у него появились?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Я не хочу знать об этом, — тихо произнесла она. — Это меня не касается. К тому же теперь он мертв.

— Наркотики?

Барбру покачала головой.

— Андерс был не таким. Может быть, несколько слабовольным и поддающимся влиянию. Но это другое дело. И хотя он нуждался в деньгах, я не думаю, что он мог заняться таким делом.

— Что значит «заняться»? Ему совсем не обязательно было стоять на Сергельторг и торговать порциями наркотика.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что можно было лишь присматривать за тем, чтобы все шло, как положено. Чтобы крупные партии были приняты в Швеции и поступали затем по определенному адресу, например. Понимаешь, что я имею в виду?

— Да, понимаю. Но я в это все же не верю.

— По правде говоря, я тоже. Я знал его дольше других. Проблема заключается в том, что это так просто. Слишком просто. Ты кладешь килограмм этой гадости в чемодан и в девяноста случаях из ста просто проходишь через таможню без всяких вопросов, если держишься уверенно и прилетел не из Таиланда или Колумбии. Потом за беспокойство кладешь сотни тысяч крон в карман. Не удивительно, что слабые души впадают в искушение.

— Андерс был слаб не в таком смысле, — сказала она упрямо.

— Ты любила его?

Она кивнула. На глазах снова появились слезы. Большие голубые глаза потемнели и длинные светлые волосы упали на лоб, когда она наклонила голову, вытирая глаза моим платком.

Я не торопясь шел домой тихими улицами и переулками. Бледное небо светилось над крышами. С высоты темной колокольни собора Стурчюркан раздалось десять мелодичных ударов. Несколько молодых кутил, расположившихся на зеленой скамейке на площади перед собором, приветствовали колокольный звон поднятыми винными бутылками.

Я думал о том, что рассказала мне Барбру и о визите Свена Лундмана. Он пытался убедить меня, что Андерс столкнулся с большими неприятностями, что Элисабет не любила его и что он к тому же покончил жизнь самоубийством. А Барбру рассказала о черноглазом человеке. И снова не скрыла, что любила Андерса. Могла ли любовь перерасти в ненависть? Что, собственно, мы знаем о механизмах, управляющих поступками человека? Мне трудно было даже представить, что я смог бы убить любимого человека. Но меня, правда, никогда не охватывала непреодолимая и опустошающая страсть. К сожалению. Или, наоборот, к счастью. Это зависит от того, кто как на это смотрит.

Проходя мимо моей лавки, я услышал музыку и смех из раскрытых окон на верхних этажах дома напротив из квартиры Эрика. У него, по всей вероятности, был прием. Кто-то стоял у открытого окна, потом выбросил окурок, который прочертил красную огненную дугу и упал на камни мостовой передо мной. Это был Эрик Густафсон, мой сосед, друг и коллега.

— За это полагается большой штраф, — крикнул я ему. — Ты разве не знаешь этого? Я позвоню в участок, приедет полиция и заберет тебя.

Он на секунду застыл, потом узнал меня.

— Милый ты мой, — крикнул он сверху, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за то, что я замусорил твою девственно чистую улицу? Поднимайся наверх, и я достойно компенсирую тебе этот грех едой и напитками. Хотя на еду тебе, как мне кажется, наплевать. У меня здесь масса интересных людей, а входной код ты знаешь. Он такой же, как год государственного переворота Густава III.

Код я знал. 1772. 19 августа того года король ворвался в комендантский флигель и объявил свою революцию. Король сделал то, что не удалось его матери. Поклонник шведского Аполлона, Эрик Густафсон чтил этот день. Да вся густавианская эпоха, если говорить об искусстве и антиквариате, была специальностью Эрика.

Несмотря на открытые окна, под низкими потолками квартиры Эрика было накурено и душно. К тому очень тесно от множества гостей, типичных для приемов Эрика. Танцоры из Оперного театра, несколько музыкантов, несколько громкоголосых придворных репортеров из мира дамских журналов, здесь и там разбавленные коллегами-антикварами, музейными работниками и аукционными корифеями.

Эрик тотчас принес мне бокал белого вина, представил молоденькому танцору с пухлыми щечками и гладко зачесанными назад волосами и так же стремительно исчез. Я перебросился несколькими фразами с молодым человеком, которому мое общество доставило весьма умеренное удовольствие, пригубил вина и огляделся. И увидел знакомое лицо. За несколькими широкими спинами стоял Гуннар Нерман и весело и громко разговаривал с шефом одного из крупных аукционных залов.

— Привет, Гуннар, — окликнул я его, приближаясь. Он кивнул в ответ, продолжая разговор. Потом взял меня под руку и отвел в сторону.

— Юхан, дорогой, рад тебя видеть. Я и не знал, что ты знаком с Эриком.

— Его, кажется, знают все. К тому же мы коллеги и соседи. Моя лавка как раз напротив его магазина. Помнишь?

— Конечно, — конечно. Как идут дела? Ты продал своего Хиллестрема?

— Еще нет. В остальном же все по-старому. Иногда вверх, иногда вниз. Как сама жизнь, примерно. А как у тебя? Ты еще не стал директором музея?

— Нет еще, боюсь, что это потребует времени. Ты ведь знаешь, как принимаются бюрократические решения. Требуется множество бумаг для предварительного рассмотрения и не меньшее число заседаний для принятия решений.

Он стал вдруг серьезным.

— На днях я разговаривал со Свеном Лундманом. Об Андерсе, — сказал он.

— Вот как?

— Он считает, что Андерс не утонул, а покончил самоубийством.

— Он мне тоже сказал об этом. Но мне трудно поверить в это. У Андерса появился дом, у него была Элисабет. С чего бы ему накладывать на себя руки? — Я благоразумно промолчал о его шансах в связи с назначением на директорский пост.

— Ты уверен?

Он улыбнулся, но улыбка была недоброй. Слабое пламя стеариновых свечей, раскачиваемое потоками воздуха из раскрытых окон, отбрасывало пляшущие тени на стены, на его лицо, которое в таком освещении казалось почти демоническим, искривленным злобной улыбкой сатира. Впрочем, мне показалось это из-за этого освещения, из-за пляшущих теней.

— Нет, конечно. Ни в том, ни в другом нельзя быть уверенным. С карьерой у него было все очень неопределенно, как считает Свен. К тому же дом потребовал более значительных расходов, чем это представлялось вначале, а что касается Элисабет, то у неё вообще не было каких бы то ни было планов выходить за него замуж.

— Откуда ты можешь знать об этом?

— Я слышал, как она говорила об этом. — На лице его опять появилась улыбка сатира. — Можно сказать, что я услышал это из ее собственных уст.

— Она сказала это тебе?

— Не прямо, но я случайно услышал их разговор. После ужина я вышел в сад. Просто стоял за кустом и мочился, потому что туалет был занят. И уже хотел выйти из кустов, когда появились Элисабет и Андерс. Я не подслушивал, но просто не мог не слышать их разговора. Он был совершенно однозначным. Элисабет не хотела продолжать, а Андерс готов был расплакаться.

Я замолчал, наполняя свой бокал из бутылки, взятой из ведерка со льдом, стоявшего на столике рядом. Лед почти растаял, вода была теплой, но вино, тем не менее, отличное. Наверное, от какого-нибудь деревенского винодела.

— Вот видишь, — проговорил Гуннар. — Андерс ввязался во что-то, что могло стоить ему гораздо больше, чем он думал вначале, а его любимая женщина предает его. Добавь алкоголь, а может, и кое-что еще и посмотри, как он будет действовать, когда страх возьмет его за горло. Ему только и останется, что заплыть подальше и утопиться, уйти от всего. Но что это мы говорим только о печальном? Не лучше ли подумать о будущем? Видишь ту девицу в зеленом?

Гуннар Нерман улыбнулся мне и, подмигнув, направился к своей зеленой жертве.

Я остался раздумывать над сказанным. Гуннар говорил о том же, о чем и Свен. Что Андерс покончил с собой. Сомнительные дела, конец любви. Мотив преподнесен на блюдечке. Но почему они так стремились убедить меня в этом? Я не полицейский, и они едва знали меня. А Барбру, которая знала Андерса лучше, чем кто-либо из них, совершенно исключала самоубийство. Она считала, что Элисабет любила Андерса по-прежнему, а его назначение на пост директора музея столь же определенным, как «аминь» в церкви. Не говоря уже о намерениях Элисабет. В них не было никакого сомнения. Что-то здесь не сходилось.

Тут я услышал за спиной веселый и возбужденный голос Эрика.

— А теперь, Юхан, я, кажется, совершу нечто неблагоразумное. Я представлю тебя самой прекрасной из моих подруг. Маргарета Андерссон, — торжественно заключил он тоном, каким директор цирка провозглашает обычно главный номер премьеры.

Я обернулся. Он стоял, широко и весело улыбаясь, рядом с высокой, изящной дамой лет шестидесяти — семидесяти. У нее были светлые волосы и большие красивые глаза. Элегантно одета, а жемчужное ожерелье стоило, наверное, целое состояние. Улыбаясь, она протянула мне руку, украшенную бриллиантом величиной с орех.

Как настоящий кавалер, я склонился и поцеловал руку. Обычно я никогда не целую дамам руки, но на этот раз в осанке и личности ее было что-то такое, что делало мой поступок вполне естественным.

— Видишь, Маргарета, — восхищенно закудахтал Эрик. Что я тебе говорил? Глупо было представлять тебе моего молодого коллегу. Он наверняка отобьет тебя у меня. Ты изменишь мне и моим незатейливым вещицам и станешь покупать гауптовские бюро и картины Рослина не у меня, а у него.

— У меня нет ни того, ни другого, — заметил я. — Моя скромная лавка не удостоилась чести видеть ни сделанных Гауптом бюро, ни Рослина. Но я охотно буду к вашим услугам в чем-нибудь другом.

— Приятно слышать, — снова улыбнулась она. — Боюсь лишь, что у меня осталось не так уж много места для новых покупок. Но, тем не менее, я охотно загляну к господину Хуману.

— Маргарета живет в Швейцарии, в небольшом шато у Женевского озера. Весьма изысканно, весьма, — зацокал он языком, закатывая глаза, как трактирщик, расхваливающий свое невероятное лакомство из грудки куропатки с перепелиными яйцами.

И тут я вспомнил ее, узнал по публикациям в «Монадсшурнален» — ежемесячнике высшего света. Конечно, это Андерссон, Маргарета Андерссон, вдова знаменитого «Винт-Андерссона», столь же оригинального, сколь и гениального изобретателя. Его «винты» и другие детали стали неотъемлемыми компонентами американских космических программ. Другие «изыски» с его кульмана применяются как в автомобилях, так и в телевизорах. А теперь она сидит в своем замке в Швейцарии и управляет сказочными богатствами к восхищению, зависти или досаде многих — в зависимости от положения и отношения к жизни.

— Не только в Швейцарии, но и в Швеции, — заметила Маргарета. — Я обожаю Швецию и не представляю себе лета за пределами Слагсты.

— Это еще одно из небольших владений Маргареты, — вставил Эрик. — Ты бы видел его. Выглядит как нечто среднее между обстановкой в сериале «Даллас» и запасниками Северного музея.

— Злой, злой Эрик, — и Маргарета шутливо шлепнула его по пальцам. — Это, собственно, дом моего детства, в котором я выросла. Он принадлежал моей семье с XVII века как заповедное, не подлежащее продаже имение — фидеикомисс. А когда был принят этот глупый закон об отмене фидеикомиссов, я купила его целиком у вдовы моего старшего брата. Так что оно выглядит сегодня точно так же, как выглядело всегда.

— Не опасно ли иметь его? — поинтересовался я.

— Что значит «не опасно»?

— Я имею в виду, что если живешь всю зиму в Швейцарии и находишься дома только летом, то довольно рискованно, если имение стоит пустым. Особенно с учетом того, что дом, как я понял, заполнен антиквариатом.

— Он, конечно, не совсем пуст. В одном из флигелей живет пожилая пара и присматривает за домом. К счастью, до сих пор ничего не случалось, — и она постучала костяшками пальцев по голове Эрика, приговаривая: «тьфу, тьфу».

— Что ты делаешь? — удивленно спросил Эрик.

— Извини, дорогой, я слишком долго не была в Швеции и совсем потеряла голову. Я хотела просто «постучать по дереву», — и она заразительно и молодо засмеялась, став сразу похожей больше на семнадцатилетнюю, чем на семидесятилетнюю.

— И все же однажды был такой случай, помнишь, ты рассказала мне о нем прошлой весной? сказал Эрик.

— Ты имеешь в виду взлом? Да, действительно, был однажды случай, когда открыли дверь другим ключом или отмычкой. Не знаю уж, какими методами пользуются эти господа. Но они ничего ценного не украли. Всего лишь одну картину.

— Надеюсь, это была не одна из твоих вещей Пило или Паша?

— Нет, это была отвратительная старая копия с чего-то еще более отвратительного, которая висела там в углу все эти долгие годы. Грязная и неопрятная настолько, что трудно было даже разглядеть, что там было изображено. Мне она никогда не нравилась, так что даже хорошо, что они ее забрали, — засмеялась она и подняла стакан. Огромный бриллиант в перстне скромно залучился в неровном свете свечей. — К тому же я получила пять тысяч от страховой компании, так что мне не пристало жаловаться.

— Изумительно, — захохотал Эрик. — Мне нравится, как высший класс обходится со своими владениями. «Она была так отвратительна, что даже хорошо, что они ее забрали». Не забыть бы мне это, когда в следующий раз они заберутся ко мне.

— Если бы ты видел ее, то понял, что я имею ввиду, — сказала Маргарета Андерссон. — Огромная и толстая девица перерезает горло обнаженному мужчине, и кровь хлещет рекой. А вокруг вьется рой маленьких пухлых ангелов. Когда я была ребенком, я не отваживалась даже заходить в комнату, в которой висела эта картина. Нет, очень хорошо, что они ее взяли.

Нас было только четверо за большим столом красного дерева, и двух других гостей я знал лучше, чем хозяйку, которую впервые встретил только накануне вечером. Она пригласила и меня на ленч.

— Почему бы вам не прийти и не посмотреть самому? — спросила она спонтанно, когда мы стояли в гостиной Эрика с низкими потолками и грубыми деревянными балками. Завтра у меня будет несколько старых друзей на ленче, и им будет приятно увидеть новое лицо. Эрик может рассказать, как добраться до Слагсты. Я совсем избалована своим шофером Дентоном. Хотя он и швейцарец, но так часто бывал здесь, что знает все, как в своем кармане. Он меня всегда возит, так что я не могу точно рассказать, как туда добираются. А теперь, при этих скоростных автобанах и других усовершенствованиях, человеку, который сам не водит, стало еще труднее. Добро пожаловать к часу дня, а после ленча я покажу усадьбу. Но я ничего не продаю, — улыбнулась Маргарета Андерссон и шутливо погрозила пальцем. — Этот негодник Эрик каждый раз, когда бывает у меня, предпринимает попытки, но я непоколебима. Может быть, когда я умру, он проведет аукцион и передаст все вырученные деньги на благотворительные цели. Но не раньше.

Когда на следующий день я ехал в Слагсту, то вспоминал, что она рассказывала у Эрика. Об исчезновении «отвратительной» картины, как она ее назвала. Кровь, хлещущая из раны, нож, перерезавший горло. Толстая убийца. Казалось, она описывала полотно Рубенса, которое Андерс «обнаружил» в своем сне. Юная вдова Юдифь, убивающая ассирийского полководца Олоферна для спасения своего города. Хотя маловероятно, чтобы Маргарета, при всех принадлежащих ей сокровищах искусства, не поняла, что у нее во дворце висит Рубенс. С другой стороны, конечно, картина была грязной, и она исходила из того, что это копия. К тому же она висела в несколько изолированном помещении. А это значит, что ее знающие толк в искусстве друзья, как Эрик, например, и другие, едва ли имели возможность увидеть полотно. Нет, мне не следует позволять фантазии уносить меня от реальности. К тому же сам Андерс сказал, что его сон был вызван стрессом, алкоголем и снотворным. Что это был сон, и ничто другое.

Тут я увидел дорожный указатель, который искал уже в уверенности, что пропустил его. Старинный желтый указатель с черными буквами указывал в сторону длинной липовой аллеи, которая, как по линейке, тянулась через холмистую местность. Перед тем, как отправиться в дорогу, я нашел название Слагсты в словаре шведских замков и имений. У имения, оказалась впечатляющая история. В списке владельцев были такие имена, как тен Стюре, Густав Васа и Сигизмунд. Оксеншерна тоже владел замком до того, как пришедшие русские спалили его до основания. Но, в соответствии со словарем, на месте старого замка поднялся новый, легкий и воздушный деревянный дворец в стиле рококо.

И описание соответствовало действительности. В конце аллеи за зеленой листвой вековых деревьев виднелись очертания желто-белого здания, и я въехал на большую засыпанную гравием территорию, в середине которой был зеленый круг газона с солнечными часами, отмечавшими неторопливый бег времени. В глубине двора высилось трехэтажное желтое здание под черной крышей, увенчанной башенкой колокольни. Оконные рамы и углы были выкрашены белой краской. Перед дворцом под одной крышей с ним было четыре одноэтажных желто-белых флигеля, а в парке за зданием виднелась замковая церковь, о которой я прочел в словаре. Службы в ней проводятся лишь изредка, но посетить ее всячески рекомендовалось из-за уникальных потолочных и настенных росписей, выполненных Альбертусом Диктором в XV веке. Очевидно, церковь пережила как русских, так и пожар и воздействие веков.

У широкой каменной лестницы сверкал синий «Ягуар». Перед ним стоял небольшой голубой «форд». «Таким образом, я не одинок в своей автомобильной скромности, — подумал я, паркуя свой старый «Опель» на надлежащем расстоянии от роскошного автосоздания со швейцарским номером.

— Добро пожаловать, Юхан, — приветствовала меня Маргарета, когда я вошел в холл. — Не знаю, знаком ли ты с другими гостями, но мне показалось, что вы найдете общий язык. Тут, собственно, только исследователи искусства и те, кто живет им. Прекрасная комбинация.

Через широкие двери мы вошли в зал. У окна стояли Элисабет и Свен Лундман с традиционными рюмками шерри.

— Мы уже знакомы, — сказал я и направился к ним. Мне показалось или Свен Лундман и в самом деле застыл, когда увидел меня? Элисабет же казалась такой же доброжелательной, как и всегда, и запечатлела два легких поцелуя на моих щеках. Скоро и я получил свою рюмку шерри.

— Собственно говоря, дом создан Аделькранцом, — продолжила Маргарета. — Вы, возможно, знаете, что старый замок сожгли русские. Мой, дайте подумать, прапрапрадед или кто-то в этом роде еще раньше подумывал перестроить дворец, потому что он был в неважном состоянии, уже когда он его приобрел. И он поручил Аделькранцу сделать проект. Потом у него не оказалось денег и чертежи так и остались лежать. Так что они оказались весьма кстати после пожара.

— Он участвовал также в возведении Стокгольмского дворца, — заметила Элисабет. — Это заметно по отделке здесь, в Слагсте. По панелям и многому другому.

— Аделькранц был одним из наших наиболее выдающихся архитекторов того времени, — вставил Свен Лундман. — Театр в Дроттнингхольме, например, его творение. И старый оперный театр, тот, что снесли. Не говоря уже о Китайском дворце. Но платой ему была, как водится, неблагодарность. Он не получил обещанного вознаграждения и даже должен был вместо короля погасить часть стоимости строительных работ.

— Видишь, Юхан, — вмешалась Маргарета, — что я говорила? Разве не ошеломляющие знания?

— Ну вот еще! — фыркнула Элисабет. — Я просто отчасти выросла здесь. Отец Маргареты был моим дядей.

— Точно. Ты не знал об этом, Юхан? — Маргарета улыбалась Элисабет. — Мы кузины, несмотря на такую большую разницу в возрасте. Но у прошлых поколений дети рождались редко. Однако пойдем к столу, а потом уже посмотрим дом. Кроме Элисабет и Свена. Все, что тут есть, вы уже видели столько раз, а Юхана я обещала провести по дому.

Стол был изыскан, сервирован восточноиндийским фарфором, тяжелым столовым серебром и винными бокалами XVIII века. Бесшумно и тактично прислуживал швейцарский шофер, по такому случаю в белом смокинге и белых хлопковых перчатках.

— Густаву так нравится приезжать сюда, в Швецию, — доверительно сообщила нам Маргарета, когда он вышел за новой бутылкой «Порла». — Он и его жена заботятся обо мне там, в Нионе, и поездки в Швецию, как они говорят, для них — отпуск.

— Есть свои преимущества в том, чтобы быть заграничным шведом, — вставил я. — Прислуга и шоферы в наших широтах не столь уж частое явление.

— Не думай, что в Швейцарии живут даром. В голосе Маргареты появились твердые нотки. Было заметно, что она не впервые ведет разговор на эту тему. Высокие налоги отнюдь не редкость, а стоимость жизни очень высока. Женева, например, один из самых дорогих в мире городов после Токио и Лагоса. Но у нас, правда, нет той роскоши, что в Швеции, где на каждого жителя в год приходится 23 нерабочих дня по болезни и где за каждым кустом прячется куча чиновников по культуре и организации свободного времени или не знаю чего там еще.

Щеки Маргареты слегка покраснели и она сделала два больших глотка золотисто-желтого шабли. Вместо огромного бриллианта на пальце было теперь что-то более скромное, более подходящее для ленча.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, улыбнулся Свен. — Мы рады, что тебе там, у Женевского озера, так хорошо живется. Мы даже немного завидуем. Замок в Швеции, изумительное собрание предметов искусства и приятная жизнь под солнцем зимой.

Когда было покончено с озерным гольцом и мороженым со свежей земляникой, мы двинулись осматривать дом. Свен предпочел кубинскую сигару и чашку черного кофе на террасе с видом на озеро, а Элисабет настояла на том, чтобы пойти с нами. Мы проходили через залы и кабинеты, шли по медового цвета паркетным полам и спускались по широким каменным ступеням в сводчатые подземелья, где пузатые зеленые винные оутылки спали в штабелях на полках, за крепкими железными дверями, запиравшимися десятисантиметровыми ключами. Потом — наверх, в мансарды с рядами комнат для гостей, украшенных гуашами Элиаса Мартина, уставленных авторскими образцами стульев в стиле рококо вокруг маленьких письменных столов.

— Собственно, вся обстановка уникальна, — заметила Маргарета, остановившись в большом зале у одной из мариебергских бело-голубых изразцовых печей. Розовощекие голубоглазые лундберговские дамы волооко смотрели на нас из позолоченных рам, Каролинский вояка в парике с длинными локонами и блестящем нагрудном панцире недовольно косился на портретный медальон кисти Сергеля. Издали казалось, что это было изображение Линнея. В крупных призмах хрустальной люстры поблескивали отражения летнего солнца, заливавшего своими лучами парк за окнами.

— Мебель и картины удалось спасти от русских. Их спрятали на чердаках и в погребах крестьянских домов в округе. Часть наиболее ценного была заперта в склепе под церковью в парке. А поскольку Слагста была фидеикомиссом, ничто нельзя было продавать или передавать по наследству.

— Это значит, что все выглядит сегодня так; как выглядело всегда, — вставила Элисабет. — Один из первых Сильвершернов был генералом в Тридцатилетней войне и был ранен в битве при Лютцене. Но это не помешало ему привезти сюда награбленное со всей Европы.

— Не говори «награбленное», — Маргарета улыбалась. — Назови это лучше военными трофеями.

— Для тех, кто лишился их, в этом нет никакой разницы. Это одна из сторон войн, которая никогда понастоящему не была описана в исторических книгах. Во всяком случае, когда я ходила в школу, — Элисабет с упрямством посмотрела на Маргарету.

— Сегодня вообще мало кто изучает историю, — огорченно заметила в ответ Маргарета. — А тут у нас библиотека.

Она отворила две створки высоких дверей, и мы вошли в просторную комнату, стены которой от пола до потолка были заполнены старинными красивыми кожаными переплетами с золотым тиснением на корешках.

У одного из окон стоял на штативе большой глобус.

Я осторожно покрутил его. Большие корабли с развевающимися флагами плыли по морям, заполненные страшными морскими чудищами. «Anno Domini 1578» — было написано под королевской короной в центре глобуса. Единственным городом, отмеченным на территории Швеции и Норвегии, был Берген. По всей видимости, это был наиболее важный портовый город для древних картографов. Но Балтийское море и Финский залив были изображены на удивление правильно.

— Вот интересная вещь, — сказала Маргарета, указав на кожаный футляр, лежавший на большом письменном столе в стиле рококо с изумительной бронзовой отделкой. «Должно быть, французский», — подумал я, осторожно проведя ладонью по столешнице.

— Никогда не отгадаешь, что это такое, — продолжила она, протягивая мне футляр.

Я сдвинул маленький крючок и открыл замок.

— Похоже на компас, и сделан он не вчера.

— Да, — засмеялась она. — Это подарок астроному Тихо Браге от австрийского императора. Старый Бальтсар захватил его, когда участвовал в штурме сокровищницы императора Рудольфа Габсбургского в Праге в 1648 году.

Маргарета показала рукой на одну из стен, там из резной барочной рамы между двух книжных полок на нас смотрел закаленный и суровый вояка.

— Бальтсар Сильвершерна. Генерал и маршал. Собственно говоря, его звали Лундгрен, он был сыном пробста в Онгерманланде. Но он спас Густава II Адольфа в битве при Брайтенфельде: отдал ему своего коня, когда конь под королем был убит, и защищал воткнутое древком в землю знамя, пока ему не пришли на помощь. Должно быть, он был очень не глуп, потому что быстро продвигался по службе и завершил карьеру графом и комендантом крепости Эльфсборг.

— К сожалению, эти времена прошли. И не потому, что у меня нет коня, который я дал бы королю на поле брани, а просто потому, что раньше было как-то веселее.

— Ты должен радоваться, что не жил в те времена, — сказала Элисабет. — Ты, может быть, и был бы графом и маршалом, но в то же время был бы уже мертв целых триста лет.

Когда мы спустились вниз на каменную террасу с видом на озеро, Свен Лундман дремал в удобном шезлонге.

— Ну что, вы осмотрели сокровища искусств? — спросил он, зевая и прикрывая рот ладонью. — Маргарета — прекрасный гид. Ты можешь прийти к нам работать в любой день, когда захочешь. Но теперь извини, нам пора ехать в город. Мне еще надо на важное совещание. Собственно, речь пойдет о том, кто будет моим преемником. Так что мне придется помочь отпилить именно тот сук, на котором я сегодня сижу.

— Скажи лучше, что ты привьешь новую ветвь, которая вырастет крепкой и принесет музею столько же пользы, сколько принес и ты, — заметила в ответ Маргарета.

— Благодарю покорно. Ты слишком любезна. Незаменимых нет. Я пытаюсь внушать это себе каждое утро. Но если шутки в сторону, то меня чрезвычайно привлекает возможность вновь заняться исследованиями. Писать как свободный человек, избавиться от массы бюрократических и административных обязанностей. Мне еще немало надо сделать для книги о Рене.

— Яне Эрике Рене? — спросил я.

— Именно. Архитекторе, художнике и вообще очень многостороннем человеке. Невероятно богато одаренная личность, чрезвычайно много значившая для шведского рококо.

— А у меня нет выбора, — заметила Элисабет с улыбкой. — Я должна следовать за своим мужем и хозяином. К тому же меня ожидает масса дел в галерее. Ты представляешь себе всю эту бухгалтерию, Юхан. Ее откладываешь, откладываешь и ходишь все время с угрызениями совести.

Я понимающе кивнул. Еще бы, мне не представлять!

После многих поцелуев и обещаний скоро опять увидеться, — они ушли по газону к машине.

— Жалко Свена. — Маргарета проводила уходивших взглядом и махала рукой, пока машина не скрылась в аллее. — Ты ведь знаешь, как обстоят дела?

— Я слышал кое-что об этом.

— Нет худа без добра, во всяком случае. Это можно сказать и о несчастье, которое произошло с этим бедным заместителем, который утонул. Фон Лаудерн его звали.

— Что за добро ты имеешь в виду?

Она серьезно посмотрела на меня.

— Я встречалась со Свеном как раз перед тем, как утонул фон Лаудерн. Он приехал сюда и был совершенно не похож на себя. Элисабет должна была уйти от него, и он не мог этого вынести. «Я убью этого дьявола», — кричал он, перед тем, как уехал домой. И должна сказать, я обрадовалась, когда прочла об утопленнике. Поскольку если фон Лаудерн утонул, то, значит, его не убили. Разве не так?

— Ты права, — согласился я, хотя думал иначе. — Ты его давно знаешь? Я имею в виду Свена.

— С тех пор, как он женился на Элисабет. А это было лет десять назад. Мне уже тогда приходило в голову, что из этого ничего не выйдет. При их-то разнице в возрасте. Потом, когда я приезжала в Швецию, он часто приходил сюда со своими студентами. Они изучали историю искусства, а он был у них в институте профессором. Впрочем, этот институт стал позднее университетом и переехал в Фрескати. Но тогда они появлялись здесь время от времени и он рассказывал им о моем собрании. Оно ведь уникально — такое большое и целиком «из своего времени». И к тому же все вещи — высшего качества. Здесь представлено большинство великих имен, как художников, так и мебельщиков. И, естественно, скульпторов. Не потому, конечно, что первые Силъвершерны были какими-то эстетами, но благодаря случаю большая часть того, что они награбили в многочисленных войнах, оказалась весьма ценной с художественной точки зрения. А их наследники обладали как вкусом, так и средствами. К тому же они довольно часто женились, и их жены появлялись тут тоже не с пустыми руками. Поэтому я и намерена создать фонд, который унаследует все, что тут есть, плюс достаточно денег для сохранения коллекции. Было бы жалко, если бы она рассеялась по разным владельцам, хотя ты и твои коллеги были бы счастливы, если бы эти вещи были выставлены на продажу, не так ли? — И она заразительно и молодо засмеялась.

Я был с ней согласен, она намерена была внести большой вклад в сокровищницу культуры, но мне не давала покоя мысль, что об этом подумала бы и сказала Элисабет. Несмотря ни на что, они были кузинами, и у Элисабет были, наверное, свои надежды на будущее.

— И последнее, перед тем как я уйду. Не могла бы ты показать мне комнату, где висела та «отвратительная» картина?

— С толстой девицей, перерезавшей горло юноше? Конечно, могу. Впрочем, там нечего особенно смотреть, потому что полотно вырезали, хотя рама, конечно, осталась. Мне нужно что-то в нее вставить. Не мог бы ты мне достать, например, Эренстраля? Он писал большие полотна, к тому же у меня нет ни одной его картины. Это — белое пятно в собрании.

— Попытаюсь, но он в основном находится в королевских дворцах и музеях. В состоянии иметь его вещи дома в гостиной немногие — надо расширять стены и поднимать потолок.

— Попытайся, однако, достать. В конце концов это не такая плохая идея, как мне кажется. Мне очень нравятся его мотивы с животными. Может быть, ты достанешь что-нибудь с собаками или лошадьми?

— Счастье, что он тебя сейчас не слышит.

— Это почему же?

Он любил писать гигантские полотна с королевскими особами и аллегорическими предметами вокруг них. Верой, Добротой, Искренностью, Любовью и так далее. Все получалось в результате так сложно, что ему иногда приходилось писать разъяснения к тому, что он изобразил. Но ему все больше заказывали изображения животных — любимцев королевской семьи. Как-то за один год ему пришлось написать семь портретов любимых собак королевы. И он громко протестовал против этого. Но ирония в том и заключается, что он вошел в историю искусства именно как анималист. Самый первый анималист, задолго до Лильефорса. Он рисовал всяких зверей — от белок до белых медведей.

— Достань тогда картину с белым медведем, — улыбнулась Маргарета. Белки слишком маленькие, чтобы заполнить мою раму. Пойдем, ты увидишь сам.

Мы поднялись на третий этаж. Там она открыла дверь в очень большую комнату в одном из флигелей. На длинной стене висела огромная роскошная золоченая рама в стиле барокко с маленькими крылатыми херувимчиками в углах. Пустая, без полотна она показалась мне глазницей с выколотым глазом.

— Эта комната почему-то никогда не использовалась. Может быть, из-за картины, которая здесь была, — сказала Маргарета, раздвигая шторы. Комната осветилась яркими лучами летнего солнца. — Впрочем, и других комнат было достаточно, к тому же этот зал находится на третьем этаже и поэтому всегда был как бы на отшибе.

— Бывал ли тут Свен со своими студентами?

— Я не помню такого. Хотя это и не исключено. Впрочем, тут и смотреть было не на что. Разве что эта картина. Я думаю, ее оставили висеть здесь лишь из чувства почтения к предкам. Мне тоже никогда не приходило в голову убрать ее отсюда, когда я стала хозяйкой Слагсты. Должна признаться, что неохотно заходила сюда. Наверное, страх по-прежнему сидел во мне с детских лет. Помню, как жутко и одновременно интересно было приоткрывать дверь сюда, чтобы посмотреть на эту женщину, перерезавшую ему горло. Жуть! Но теперь надо достать полотно, подходящее для этой рамы. Если бы я была вором, то взяла бы раму вместо картины. Рама все же античная, ручной резки и крыта настоящим золотом. Она, наверное, стоит много больше самого полотна.

— Я как раз об этом подумал, — заметил я, когда мы спускались по широким каменным ступеням. — Как ты не боишься оставлять все это в пустом доме?

— Тьфу, тьфу, пока ничего не случилось. За исключением этой картины, конечно. Но у меня тут очень сложная сигнализация, которая отпугивает воров еще до того, как они проникнут в дом. Если ты дотронешься до двери или оконного стекла, завоет сирена, установленная на крыше. Звук так силен, что понесли бы и лошади. Вся округа просыпается. Нужны очень сильные нервы, чтобы продолжить попытки забраться внутрь. К тому же в одном из флигелей у меня живет арендатор. Он и его жена следят за всем. Периодически приезжают патрули охраны. Но, в конце концов, надо же получать удовольствие от вещей, которые у тебя в доме, не так ли?

«Все это не остановит достаточно профессиональных мошенников», — подумал я, прощаясь. От них не защитит ни арендатор, ни патрули охраны. Однако это ее вещи, не мои.

Когда после ленча я ехал в Стокгольм, то чувствовал себя сбитым с толку, как говорилось в старых романах, потоком противоречивых чувств. Андерсу, судя по всему, ничего не приснилось. Юдифь и Олоферна он видел наяву, на картине в этом большом зале в чудесной золоченой раме. Маргарета испытывала отвращение к сюжету и не разглядела за ним великого художника. Свен Лундман и его студенты тоже, возможно, видели картину во время своих искусствоведческих экскурсий. Но никто из них не среагировал, не проявил торжества от открытия неизвестного Рубенса. А этот кроткий, такой правильный Свен Лундман, прототип шведского чиновника, кричал, оказывается, что «убьет этого дьявола». А потом пришел ко мне и показал письмо, свидетельствовавшее о совершенно противном. О том, что между его женой и Андерсом все кончилось, умерло и прошло. Одновременно Элисабет утверждает, что они должны были пожениться и что они любили друг друга. Что во всем этом правда, а что — ложь?

Я выехал на шоссе, движение стало напряженным, и мне пришлось оставить мысли о смертях, сокровищах искусства и человеческих страстях.

Легкий дождик шелестел еще не намокшей листвой за моей спиной. В слабом свете от кованого фонаря над воротами едва можно было разглядеть кнопку звонка на простенке. Я нашел его, лишь ощупав обе стороны узкой двери. Трель звонка раздалась где-то далеко внутри дома. Я подождал, снова нажал на кнопку, но никто не отозвался. На этот раз я приехал сюда не на романтической гондоле, а на прозаическом катере-такси. Прозаическом для условий Венеции, в то время как в Стокгольме нельзя было бы и мечтать о таком низком, изящном катере со сверкающими бортами красного дерева и элегантным балдахином, натянутым над сиденьями для защиты от дождя.

Я отошел на шаг и задрав голову, посмотрел на фасад. Ни в одном из окон не было света, не было слышно ни звука. Безмолвной пустой громадой высился надо мной дворец над каналом, и я был единственным живым существом, ожидавшим чего-то под мелким дождем в крохотном садике перед ним. Время наверняка было уже около двенадцати, но я продолжал ждать, она ведь просила меня приехать, требовала, чтобы я ломя голову помчался в Венецию на встречу с ней. Если бы речь не шла о гибели Андерса и в ее голосе не было такой настоятельности и страха, смертельного испуга, я бы никогда не приехал.

Но, наверное, что-то случилось, что-то помешало ей быть дома и ждать моего прихода. Мне надо будет прийти завтра утром. В крайнем случае дворник передаст мне наверное, какое-нибудь сообщение.

Когда на следующее утро я проснулся в крохотном номере отеля у моста Риальто, то заказал завтрак в номер Солнечно-желтый апельсиновый сок, черный кофе и пару теплых, аппетитно хрустящих рогаликов. К этому маленький кувшинчик с горячим, с пенкой, молоком. А также крохотную баночку меда и две — с джемом. На подносе лежала также аккуратно сложенная утренняя газета.

«День мог начаться хуже», — подумал я, наливая кофе и молоко в большую чашку. Не то, чтобы еды было слишком много, особенно для человека, которому предстояло потрудиться, но все было свежайшим, и апельсиновый сок не пах консервной банкой. Впрочем если говорить о еде, то обычаи существуют престранные, например этот, наш, — глоток кофе и ломтик хлеба на завтрак, хотя после этого надо работать до самого ленча. Зато наедаются на поздних ужинах из многих блюд с разными винами и отправляются домой с набитыми желудками. «Не говоря уже о долгих ленчах с обязательной бутылкой вина», — подумал я и улыбнулся сам себе, удобнее устраиваясь в широкой постели: пропагандистские кампании социального управления незаметно для меня самого пустили, кажется, корни в моей душе. Клетчатка, каши, овощи и вода конечно, полезны, но не так уж, если по правде, привлекательны. В конце концов, не столь важно, что люди едят теперь, продолжал я философствовать, разворачивая газету. Если находишься на воздухе и под солнцем — получаешь рак кожи, если пьешь воду из-под крана — поглощаешь алюминий, который вызывает альцхаймерову болезнь. Как себя ни веди — все равно будет не так. Поэтому с равным успехом можно продолжать курить и пить сухой мартини. Со временем от этого можно, конечно, умереть, но ведь человек в любом случае умирает, как бы он ни жил. А жить в компании с хорошим вином гораздо приятнее, чем с нитратной водой.

Я, конечно, не слишком разбирался в многословном итальянском, листая страницы утренней газеты. Но сопоставляя заголовки и фотографии, мог все же уловить какой-то смысл. К тому же многие годы изучения латыни в качестве основного предмета в Каролинском учебном заведении в Эребру, кажется, не прошли бесследно, потому что я понимал и содержание некоторой части слов.

Мой беспорядочно скользивший по страницам взгляд остановился вдруг на фотографии, и я непроизвольно вздрогнул. В верхнем правом углу был напечатан портрет Анны Сансовино. Он был нерезкий, но я не сомневался, что это была она. К тому же даже если я не все понял в тексте, то смысл был совершенно ясен. Анна Сансовино была мертва. Убита в своем доме при ограблении.

Медленно опустил я газету на одеяло. Анна убита. Но почему? И кем? Я снова стал вчитываться в текст, продираясь через скопища согласных и гласных в длинных предложениях, но мои рудиментарные познания в латыни помогли мне добраться до смысла Анна была найдена в своей квартире застреленной. Ящики были выдвинуты, украшения и деньги пропали. Заключение полиции было однозначным — убийство с целью ограбления. У полиции, как всегда в таких случаях явствует из интервью и статей, есть свои подозрения. Улики указывают в определенном направлении и так далее, но аресты пока не актуальны.

Не слишком ли удобна эта версия насчет убийства с целью ограбления? Сначала она звонит мне, чтобы поговорить о смерти Андерса. И своей собственной. Всего несколько часов спустя кто-то вламывается в ее квартиру, чтобы похитить драгоценности и деньги. В самом ли деле полиция верит, в эту версию или просто не хочет говорить прессе о том, что знает? И смог бы я предотвратить случившееся, если бы вылетел в тот ж день когда она звонила? Но я не успел.

Приняв душ и одевшись, я не торопясь побрел узкими переулками, в которых над головой на натянутых между фасадами веревках сушилось разноцветное белье, точно так, как это показано в фильмах о припортовых кварталах Неаполя. Я шел к площади Формоза, где находилась антикварная лавка Леонардо и работал Эмилио Магаццени, мой единственный знакомый в Венеции. Он ничего, конечно, не знает об Анне, но, если мне повезет, он сможет намекнуть, с кем мне поговорить, с кем-нибудь из тех, кто мог бы что-то знать о ней. Это был выстрел в темноту, но я не мог позволить себе уехать, не попытавшись узнать все, что можно, как бы опасно это ни было.

Когда я подошел к старинной площади, зеленной рынок был уже в разгаре. Я сел за один из столиков и заказал «эспрессо», чтобы внимательно осмотреться. Потому что я не хотел создавать ему проблем. Я помнил, что он сказал, когда мы встретились в кафе Флориан на площади Маркус. «Omerta». Так, кажется, выражается мафия? «Обет молчания». Для того, который забудет об этом, кто проболтается, есть только одно наказание — смерть.

Кофе был горький, но бодрил. Конечно, не слишком полезно для желудка, как и весь этот обычай взбадривать организм через определенные промежутки времени чашкой крепкого кофе. Человек создан и приспособлен к воде. Ему не повредит, конечно, и легкое мягкое вино, может быть, пиво, но все остальные напитки ему противопоказаны. Крепкие напитки, например. Не говоря уже о кока-коле и других средствах индустрии наслаждений. Но я живу не так, как учат, и поэтому заказал еще одну белую чашечку крепчайшего кофе. Тонкий ломтик лимона плавал на его поверхности. Точно, как в бокале сухого мартини.

Открытая площадь, залитая утренним солнцем, жила своей мирной жизнью. Женщины разных возрастов ходили с корзинами и сетками вдоль рядов зеленщиков, выбирали, щупали, покупали. Дама с постриженным под льва белым пуделем села за стоявший рядом со мной столик. Пес глядел на меня умными, грустными глазами. Не слишком, наверное, радостно быть собакой в Венеций. Все время ходить по узким улочкам и переулкам, не имея возможности размяться на зеленом поле или помчаться за палкой, которую кто-нибудь тебе бросит. Но что мог я понимать в этом? Может быть, этому шикарно постриженному псу с красным, отделанным серебром ошейником не доставляло никакой радости бегать за брошенными палками? Может, лежать на шелковой подушке и есть отбивные котлеты было больше в его вкусе?

Я улыбнулся, вспомнив, как английские студенты в Венеции разыграли как-то добропорядочных горожан. Где-то на материке они нашли конский навоз и вабили им несколько сумок. Потом ночью разложили его натуралистическими кучками посреди площади Маркуса. Появившиеся на следующее утро на площади удивленные горожане не верили своим глазам: лошади в Венеции! Откуда и как? Неразрешимая загадка.

Дама с собачкой строго взглянула на меня и решительно повернулась спиной. Она определенно истолковала мою улыбку как попытку к сближению. Мне не удалось бы ничего исправить, если бы я сказал ей правду, что я думал вовсе не о ней, а о конском навозе.

И тут я увидел его. Он быстро шел через площадь в мою сторону. В черных джинсах и в расстегнутой на груди черной рубашке, в вырезе которой поблескивал золотой крестик на такой же цепочке, он был еще более похож на Элвиса Пресли, чем в прошлый раз.

— Эмилио, — крикнул я и помахал рукой. — Эмилио!

Он остановился и удивленно осмотрелся вокруг. Потом увидел меня и подошел к столу.

— Синьор Хуман. Вы снова приехали?

— Как видишь. Присаживайся.

— Не знаю… — он бросил быстрый взгляд на площадь.

— Ты не хочешь, чтобы тебя видели со мной?

— Так было бы лучше.

— О’кей. Я понимаю. Почему бы нам не зайти вон в ту церковь? Иди первый, а я подойду потом. Там нам никто не помешает.

С секунду поколебавшись, он кивнул и направился через площадь. Я заплатил за «эспрессо» и посидел еще несколько минут. Потом поднялся и не торопясь последовал за ним через площадь к барочному фасаду небольшой церкви. Раньше на площади устраивали бои быков, но теперь ее заполонили торговцы фруктами и овощами, и вместо драматической и дикой обстановки прошлого здесь сейчас раскинулось море стоек, киосков, ларьков под зелеными и голубыми матерчатыми навесами, со штабелями деревянных ящиков на мощенной грубым камнем земле, горами темно-красных помидоров, иссиня-черных баклажанов и воздушного, нежного салата.

Вначале я не увидел его в полумраке церкви. Слышались слабые звуки органа, будто кто-то играл для себя, не желая беспокоить других. Запах многосотлетней сырости и пыли смешивался с благовониями, клубы которых висели под сводами.

Он сидел в последних рядах, с опущенной как для молитвы головой. Я присел рядом.

— Я не задержу тебя надолго, — начал я. — Но мне нужно спросить тебя кое о чем.

Он согласно кивнул. В полумраке лицо его казалось бледным. Но, может быть, мне это только показалось?

— Ты знаешь, кто это?

Я вытащил из бумажника фотографию Анны Сансовино, вырванную из газеты.

Он взял листок в руки, долго смотрел на небольшую фотографию. Потом снова кивнул.

— Да, — тихо произнес он. — Я знаю ее. Она мертва.

— Каким образом? — Он вопросительно посмотрел на меня. — Я имею в виду, откуда ты ее знаешь, где ты встречал ее?

— Она торговала предметами искусства и часто приходила в лавку. Она дружила с Леонардо.

— Мне казалось, что она больше интересовалась картинами, чем мебелью?

— Так и было, но она дала Леонардо также задание постоянно присматривать для нее действительно ценное из мебели. И в таких случаях деньги не считала. Но главным, конечно, образом ее интересовала живопись. XVIII век и раньше.

— Пичи занимался и живописью?

— И да, и нет. У него были контакты со всеми антикварами и торговцами картинами в этой части Италии. Во всяком случае, с большинством самых известных. Так что когда он узнавал о чем-то, выброшенном на рынок, или о ком-то, кто намеревался что-то продать, он тут же сообщал Анне.

— И получал комиссионные?

Эмилио улыбнулся и сразу стал не похожим на Элвиса Пресли. «Ему бы чаще улыбаться, — подумал я. — II постричься. Был бы очень приятный парень».

— Только если из этого выходила сделка. Они сотрудничали многие годы. Хотя в эту историю со взломом и убийством с целью грабежа я не верю. То, что написано в газетах — неправда.

— Откуда ты знаешь?

— Она была замешана в слишком опасные дела. Знала слишком много. Так я по крайней мере думаю.

— Ты догадываешься или знаешь?

Эмилио Магаццени огляделся, но мы были одни под сводами церкви. Почти одни. Только несколько старых дам сидели в первых рядах и не могли слышать нас.

— Анна Сансовино плавала в глубоких водах. Она имела дело с большими деньгами и опасными людьми.

— Ты говоришь загадками.

Эмилио посмотрел на меня. Большие темные глаза его блестели. И он стал говорить так тихо, что мне приходилось напрягать слух, чтобы услышать.

— Тебе приходилось слышать, как отмывают деньги? Как устраивают, чтобы доходы от наркотиков и других преступлений стали законными?

Я кивнул.

— Исключительно хороший метод — искусство. Старинные вещи и великие мастера. И… — он замолчал, потом так же тихо продолжал: — Нет, я не назову никаких имен, но самый крупный из них всех и к тому же тот, который, как я думаю, стоит за смертью Леонардо, ко всему прочему еще и коллекционер. Леонардо рассказывал о нем, потому что об этом не прочитаешь в газетах. У него замок в виноградниках в Тоскане, около Флоренции, и там собраны изумительные коллекции, которые никому не показывают.

— Ты считаешь, что Анна продавала картины ему? Она доставала ему полотна?

— Да.

— Может, она участвовала и в контрабанде кокаина в Швецию? В той мебели, что посылалась в Стокгольм из мастерской Леонардо?

— Едва ли. Наоборот, мне кажется, что она случайно узнала об этом и ей это не понравилось. И я знаю, что она очень переживала гибель Леонардо. Вначале она только продавала картины этому типу. Но потом начала понимать, как на самом деле обстоит дело. Что это не богатый коллекционер, с которым она начала вести дела, а кокаиновый король, который часть своих немыслимых миллионов обращает в предметы искусства.

— И поэтому ее убили?

— Они не доверяли ей больше. Она должна была исчезнуть. Как Леонардо, — добавил он с горечью в голосе.

— Она часто приходила к вам в лавку?

— Очень. Они обычно сидели в комнате Леонардо и пили капучино. Сплетничали и поглощали неимоверное количество кофе. — Его лицо осветилось мимолетной улыбкой, но тут же стало опять серьезным.

— Она была красивая, — тихо и будто самому себе сказал он, глядя в пространство церкви. — Очень красивая.

— Ты не помнишь, приводила ли она когда-нибудь с собой мужчину? Шведа? Его звали Андерс фон Лаудерн?

Эмилио задумался, потом утвердительно кивнул.

— Был однажды швед. Но я не знаю, как его зовут. Длинный и тощий. Он не представился. Покупатели не имеют обыкновения заходить к нам в мастерскую и представляться тем, кто там работает.

— Я понимаю. Но ты уверен в том, что это был швед?

— Он опять кивнул.

— Хотя я и не помню так уж точно. Я видел его только мельком, когда они зашли в мастерскую посмотреть на рамы, которые мы тогда делали для картин.

— Рамы? Вы делали рамы?

— Иногда. И Анна иногда заказывала рамы. Те картины, которые она покупала и продавала, часто были без рам. Поэтому она просила нас изготовить новые. В соответствующем стиле, естественно. Ренессанс, барокко и так далее. Она очень следила за тем, чтобы картины имели правильное обрамление. Я имею в виду, что нельзя же в раму рококо вставить фламандского художника, разве не так? И как ты знаешь, мы — мастера делать хорошие копии. Только эксперты могут найти разницу, — и он гордо посмотрел на меня. — Кстати, Анна заказала одну раму всего с месяц назад.

— Ты не помнишь, что это за рама?

— Еще бы не помнить. Это гигантская рама в стиле барокко. Она еще не готова, слишком много работы. Ты знаешь ведь, как выглядят эти барочные рамы. Тяжелые, перегруженные и полные всяких завитушек. Эта — многометровой длины, к тому же с крылатыми херувимами в углах. И все должно быть позолочено. А кто теперь за все это заплатит, когда она убита?

Он ушел, а я остался в церкви. Теории мои пошатнулись. То, что казалось само собой разумеющимся, превратилось вдруг в карточный домик, тут же рухнувший под порывами шквалов, бушевавших вокруг Анны Сансовино. Мне нужно было с большим трудом заново возводить новую конструкцию на более солидном фундаменте, исходные элементы которой у меня были. У Андерса фон Лаудерна возникли проблемы, и ему нужны были деньги, чтобы начать новую жизнь в качестве директора музея и владельца Бакки, родового гнезда, в которое он всю жизнь мечтал вернуться. И он собирался обосноваться там не один. Планы на будущее он строил вместе с Элисабет. Но они рассыпались вместе с его гибелью в темных водах озера Вибю. Не из-за этого ли он был втянут в наркобизнес? Получал ли он процент с того, что поступало через мою лавку, или все было устроено иначе? И не потому ли он был убит, что знал слишком много? А картина? Какое место отвести ей во всей этой истории?

Под сводами церкви снова зазвучали звуки органа. Невидимые руки извлекали из него мелодию хорала Баха, в которой слышался то шум ветра, то гул штормового моря. Вздымались зеленовато-черные волны, белая пена уносилась порывами ветра, а на фоне пронзительного неба над бурным морем плыли на неподвижных крыльях огромные альбатросы.

Или же кокаин — всего лишь побочная игра во всем этом? Может, это чистая случайность, что для его транспортировки использовали мой магазин, а главным во всем этом была афера с картиной Рубенса? Она висела в Слагсте сотни лет, и все, кто бывал там, могли ее видеть. Но никто не знал ей цены, никто не понял, что это Рубенс. Или же кто-то из них понял это и только ждал удобного случая? Тут в ситуацию логично вписывается Анна Сансовино. Посредник, который за бешеные деньги поставляет старых мастеров беспринципным королям наркобизнеса.

После обеда перед отлетом я снова побывал у дворца на канале. На этот раз мне повезло больше. По крайней мере мне отворили дверь. Тот же неприветливый, мрачный тип, которого я встретил в прошлый раз и который утверждал, что не знает ее и что никакая Анна Сансовино здесь не живет. На этот раз он по крайней мере признал, что она жила в доме, но умерла, что я и без него мог прочесть в газетах. «Ужасно, — сказал он, и печально покачал головой. — Бандиты. И такое случилось в Венеции!»

— Как я уже сказал, синьора Сансовино и я договорились встретиться здесь. По поводу картин. У нее были картины, которые я хотел купить.

Он кивнул, несколько оттаяв, когда понял, что я честный человек, а не какой-нибудь журналист, вынюхивающий что-то в связи с ее гибелью.

— Вы не заметили чего-то необычного перед тем, как ее убили? Может, кто-то приходил к ней или она кого-то принимала?

— Я уже все рассказал полиции. — Прежняя подозрительность опять появилась в его лице, и он мрачно уставился на меня.

— Я понимаю, просто мне интересно.

— Тут все время сновали какие-то люди, — пробурчал он неодобрительно. — Самые разные типы. Я приметил лишь одного, он был иностранец. Длинный и тощий и едва объяснялся по-итальянски. Но она не хотела принимать его.

— Почему?

Он пожал плечами и развел руками.

— Откуда я могу знать, синьор? У меня свои дела, и меня не касается, что делают или не делают другие. Он сказал, что приехал издалека только для того, чтобы встретиться с нею, и что это очень важно. Мне было почти жалко его, когда она не захотела его принять. Хотя меня и не было здесь, когда это случилось. Если бы я был дома, они не посмели бы сюда сунуться.

— Скажите мне только одно перед тем, как я уйду. Почему, когда я приходил сюда в прошлый раз, вы сказали, что она тут не живет? И почему ее комнату сделали неузнаваемой, сменив всю мебель?

Он снова пожал плечами.

— Я получаю приказы и не спрашиваю. Так лучше. Но у меня больше нет времени. До свидания, — и он с грохотом захлопнул тяжелую дверь прямо перед моим носом.

«Три смерти», — подумал я, когда длинная черная гондола, мягко отчалив от каменных ступеней, увозила меня от дворца. Я смотрел на зеленые водоросли, мягким мохом покрывавшие камни набережной, на желтый апельсин, покачивавшийся на серо-зеленой поверхности канала, и думал о том, что у всех был один знаменатель. Андерс фон Лаудерн утонул во время купания. Леонардо Пичи упал в канал темным вечером после возлияний в каком-то ресторанчике, а Анна Сансовино оказалась дома, когда вдруг появился грабитель, нервный и испуганный грабитель, который в панике убивает ее. Так все это выглядело, так должно было выглядеть и так было зафиксировано в полицейских докладах и протоколах вскрытия. Но меня это не убеждало. Совершенно не убеждало.

В это время гондольер позади меня что-то сказал, но я не понял, лишь уловил в его голосе страх, переходящий в панику. Я поднял голову и увидел прямо перед нами большой темно-синий катер, полным ходом летевший на нас. Два белых пенных вала, стремительно разлетавшихся от штевня, и глухой гул мощных моторов, угрожающе нараставший в узком пространстве между фасадами выстроившихся вдоль канала домов.

«Он должен отвернуть, должен изменить курс, иначе врежется в нас», — успел я подумать.

Но большой катер не изменил курса и с треском врезался прямо в бок гондолы, которую отбросило к одному из берегов канала. Меня затянуло в холодную черную воду, и я почувствовал, как мощные винты прошли над самой моей головой. Я медленно поднялся к поверхности, сделал несколько сильных гребков руками и выглянул из воды. Чуть в стороне был мой гондольер. Соломенной шляпы с длинной лентой не было видно, а сам он вцепился в швартовый пал у берега. Он плакал и ругался и грозил кулаком быстро удалявшемуся катеру.

— Бандиты! Чертовы пьяницы! Я пожалуюсь в полицию! — кричал он.

«Бандиты — это точно», — подумал я, плывя к узким каменным ступеням у ближайшего дома. Но, конечно, не пьяницы. Меня предупредили, и я понял намек. Свое дело в Венеции я сделал. Без сомнения, какие-то люди сочли, что я проявил излишнюю активность. Я был для них опасен, сказала Анна по телефону. Они даже сменили мебель в ее квартире на тот случай, если бы я вздумал вернуться. А дворнику приказали отвечать, что она вообще никогда там не жила. Пожалуй, лучше всего сесть на ближайший самолет, не дожидаясь других случайностей с худшими последствиями. Насквозь мокрый и провожаемый удивленными взглядами туристов, я быстро пошел в отель. У меня не было ни времени, ни желания участвовать в полицейском разбирательстве. К тому же мне совсем не хотелось отвечать на вопросы о том, почему я навещал Анну Сансовино и ее дворец. Особенно, когда шло расследование ее убийства.

— Кто убил тебя, Анна? Почему ты должна была умереть?

Но она не отвечала. Одетая в шитое золотом платье, она безмолвно держала венок из цветов. Не давала ответа и ее загадочная улыбка. Цветы венка окружали буквы С и R. Эксперты по сей день спорят, что означают эти инициалы на изумительном балдахине над троном в Королевском дворце. Означают ли они Carolus Rex или Cristina Regina? Королева Кристина велела вышить их по случаю своей коронации в 1650 году? Но в одном все согласны. Что вышитый портрет женщины справа — копия Весны Боттичелли. Я всегда был влюблен в нее. Отделенный от нее столетиями, я любил ее целомудренно и бесстрастно, но от этого не менее преданно. Время от времени я приходил во дворец и подолгу стоял перед нею, любуясь ее мягкой улыбкой. Этот балдахин появился здесь с Катариной Ягеллоникой, ставшей женой Юхана III. А она унаследовала его от своей матери, Боны Сфорца, дочери герцога из Милана.

Весна Боттичелли смотрела на меня. Но она не отвечала на мои вопросы. Анна была опасна, она слишком много знала. Но для кого она была опасна? Для международного наркосиндиката? Или правду следует искать совсем в другом месте?

Я медленно прошел через просторные залы и покои, спустился по широким каменным ступеням монументального создания Тессина, в котором роскошь барокко и скромность реализма он соединил в своем прославлении самодержавной королевской власти волею Божией. Собственно, нелепым было приходить во дворец только для того, чтобы поглядеть на эту старинную ткань, на вышивку, которой было много сотен лет. Как будто это могло помочь разгадке. Но я всегда был романтичным. Постоянно совершал поступки, которые никак нельзя было назвать особенно разумными или рациональными. «Впрочем, в этом тоже есть свое очарование», — подумал я, выйдя во двор. В том, чтобы иногда позволить себе быть романтичным.

Но жизнь состоит не только из романтических посещений дворцовых галерей или спешных поездок в Венецию. Свободному предпринимателю, да еще в такой сложной области, приходится еще и много работать. Я получил неожиданное напоминание об этом, когда пришел в лавку. Меня ожидало требование об уплате долга, содержавшее скрытую угрозу о взыскании и применении административных мер, а также об уплате налога. Общество, членом которого я состоял в течение многих лет, также уведомляло, куда я должен уплатить членские взносы за прошлый и этот годы. Сумма была небольшой, не как в требовании, но это не улучшило моего расположения духа.

Едва я успел ознакомиться с этим, как судьба снова дала о себе знать. Зазвонил телефон, средство, которое в ногу с техническим прогрессом Провидение использовало все с большим удовольствием. Чума и природные катастрофы прошлого были, вне всякого сомнения, гораздо более неуклюжими инструментами вмешательства в личную жизнь человека. Это был звонок, которого я долго ждал. Из Аскерсунда, от старой девы, которая пережила обоих своих родителей и теперь жила одна в большой квартире у маленькой мощенной булыжником площади. Она была добрым другом моих родителей и прилежно посещала службы, которые мой отец проводил в церкви Вибю. Я много раз бывал в ее большой квартире, заполненной античной мебелью и картинами. Ее отец был в свое время преуспевающим лесозаводчиком и к тому же интересовался искусством. После смерти он оставил ей невероятно ценное собрание портретов XVIII века, в том числе принадлежавших кисти Лундберга, Паша и многих других. Каждый раз, когда я бывал у нее, то просил не забыть обо мне, если ей захочется что-то продать, по всякий раз она лишь мягко улыбалась и отрицательно покачивала своей седой головой. Ей не захотелось расставаться с коллекцией, все должно остаться так, как это было при родителях. Но теперь она решила осуществить свою давнюю мечту и отправиться в кругосветное путешествие.

— Я так часто думала об этом, — говорила она по телефону, — и к тому же с каждым днем я становлюсь все старее. Если живешь в городе, где нет даже железной дороги, то понимаешь в конце концов, что настало время посмотреть, что происходит за его пределами. Потому что скоро станет совсем поздно и ничего не сможешь сделать, даже если будешь очень хотеть. Так что, Юхан, теперь можешь приехать и выбрать картину, которую ты захочешь купить. Я не хочу продавать никому другому, потому что в нынешние времена не знаешь, где тебя обманут. Но тебя я знаю еще с тех пор, когда ты был мальчишкой, так что тебе я доверяю.

И я последовал своему принципу ковать железо, пока горячо. «Кто знает, — думал я, — слушая ее, может быть, завтра она передумает». Никогда не знаешь, как поступят эти старики. Поэтому, выяснив по телефону у своего бухгалтера, как обстоят мои дела с банковским кредитом, этим тайным оружием каждого антиквара, часом позже я уже катил в сторону Аскерсунда. Было всего пять часов. Шоссе не было пустым, а к вечеру движение стало более плотным. Но, выехав вовремя, в потоке машин я без задержек приближался к цели.

Мне нравится вести машину. Это успокаивает и отвлекает от забот. При этом хорошо думается. Если, конечно, не спешишь и не нужно повышать скорость и обгонять. От этого повышается давление и уровень адреналина в крови и создаются основы для стресса и язвы. Нет, на машине надо ездить тихо и спокойно, в приятном и мягком темпе. Думать, что, чем быстрее едешь, тем скорее приедешь, — всего лишь иллюзия.

Перед въездом в Стренгнэс я, как обычно, когда езжу в ту сторону, остановился у бензозаправки с пристроенным рядом маленьким кафе и баром. Я останавливался ради души и тела. Не говоря уже о том, чтобы дать отдохнуть и машине. Отчасти мне надо было размять ноги, отчасти — не хотелось пропустить и так запоздавший послеобеденный кофе. Он оказался черным, горьким и чуть теплым, словом, весьма далеким от идеала Талейрана. Этот французский государственный деятель, один из инициаторов Венского конгресса 1814 года, на котором рисовалась новая карта Европы после наполеоновских войн, дал такую характеристику идеала того напитка, жалкое подобие которого плескалось в моей чашке: «Кофе должен быть горячим, как геенна, черным, как дьявол, чистым, как ангел, и сладким, как любовь».

В восемь вечера я въехал на площадь в Аскерсунде, и в тот момент, когда я выходил из автомашины, часы на ратуше пробили восемь раз. Это были не простые часы: деревянный кузнец бил железным молотом по большому бронзовому колоколу. Можно было только догадываться, что думали жители, когда эти часы отбивали двенадцать ударов в середине ночи. Впрочем, они, наверное, уже давно к этому привыкли.

Площадь окружали пастельных цветов маленькие низкие домики, которые каким-то образом не попали под нож бульдозера в ходе почти повсеместной вандализации старинных центров большинства шведских городов, когда освобождалось место для зданий банков, универмагов «Домус», страховых контор, магазинов винной монополии и прочих престижных строений из стекла, бетона и стали.

Лиса Лундгрен жила в доме напротив ратуши, и вскоре я уже сидел на густавианском, с высокой прямой спинкой диване в ее выходящей окнами на площадь гостиной и пил кофе, налитый из старинного, кованного из серебра кофейника в стиле рококо. Этот кофе, кстати, был много ближе к идеалу Талейрана, чем тот, который я отведал на бензозаправке. Часом позже, поговорив о моих родителях, налоговом гнете и нашем порочном времени, мы наконец приблизились к вопросу, из-за которого я приехал. А еще через час я нес к машине гордо глядящего горбоносого Карла XIV Юхана кисти Вестина и изумительный портрет Магдалены Руденшельд, сделанный Пашем. При этом я испытывал некоторые угрызения совести, вызванные не ценой портретов, а нарушенным банковским кредитом. Я вышел за рамки имевшейся на счету, суммы, но знал, что утрясу этот вопрос по телефону завтра, сразу после открытия банка.

Мой обед в этот вечер был скудным, весьма далеким как от Эскофьера, так и от рекомендаций социального управления. Две тощих колбаски с горчицей и картофельным пюре, похожий на вату белый хлеб — все, что мне предложили в закусочной на площади в Аскерсунде. Хотя, надо признать, было весьма вкусно. Холодный лимонад заменил красное вино — о сухом мартини не могло быть и речи. Этот напиток подождет подобающего случая и окружения. Он определенно не для того, чтобы наслаждаться им вне дома. Относительно сытый и довольный своей экспедицией, я вырулил с площади. Я увозил две первоклассные работы великолепных шведских художников и при некотором везении сделка обещала помочь мне в ближайшие месяцы избежать рифов и мелей в моем ненадежном жизненном плавании.

Вскоре я подъехал к главному шоссе. Направо оно вело к Стокгольму, а налево — к Гётеборгу. Я притормозил и подумал об Андерсе фон Лаудерне. Бакка была отсюда не более чем в десяти, максимум — пятнадцати минутах езды. Может быть, мне съездить туда? Было еще светло, а мысль о его смерти меня не покидала. После событий последних дней я все больше убеждался в том, что его смерть — не несчастный случай. Хотя как это случилось? Как выглядело это место у мостков, где была привязана лодка? У меня были лишь слабые воспоминания о нем, а в тот вечер мы не отходили от дома. Мы сидели, конечно, на лужайке, откуда видно было озеро, но комары быстро загнали нас в дом. К тому же дом стоял на пригорке и от него почти не видно было мостков за высокими и густыми кустами.

«Ничего не стоит туда съездить», — подумал я и, никуда не сворачивая, пересек шоссе, проехал мимо какой-то площадки, на которой продавалась так называемая садовая скульптура. На зеленом газоне толпилась гротескная компания гномов и троллей, журавлей и мухоморов, ветряных мельниц и стариков с аккордеонами, все отлито из цемента и ярко раскрашено. Еще более причудливо выглядели копии статуй Свободы из Нью-Йорка, вздымавшие над этой толпой свои факелы. Через некоторое время я повернул к церкви в Вибю. Темные дождевые облака затянули небо, стало гораздо темнее, чем обычно бывает в такое время дня. Белые полосы тумана стлались над полями, и тяжелые запахи позднего лета проникали в машину через опущенные стекла.

Не доезжая до показавшейся впереди белой церковной колокольни, я повернул на еще более узкую дорогу, обсаженную высокими деревьями, въехал во двор и остановился перед длинным низким домом. Здесь, на возвышенности, было тихо и покойно. Далеко внизу бледно блестело озеро, несколько уток испуганно взвились из окаймлявших его камышей. За блестевшими окнами дома было темно. Тишина и темень окутывали дом детства Андерса фон Лаудерна, в который он мечтал вновь вдохнуть жизнь. Но мечта его рассыпалась в прах там, на берегу озера.

Я медленно пошел вниз к мосткам по едва видной в траве тропинке. Некогда тщательно постриженный газон превратился в неухоженный, заросший луг. Потребовалось всего на несколько недель забыть о газонокосилке, чтобы природа свела на нет человеческие старания. То же самое можно было видеть и во дворе, где трава и сорняки уже пробивались сквозь недавно еще чистый гравий. Бакка дышала запустением и безнадежностью. Старый дом остался без ухода, краска чешуей сползала со стен. Сорняки на дорожках и зарастающие газоны. Андерса не стало — и жизнь ушла отсюда. Кто унаследует все это?

Я пролез через ветви кустов, почти сросшихся над дорожкой к мосткам. Они были из дерева, сколоченные из длинных, широких досок, которые кое-где уже опасно прогнулись. Вода здесь, у берега под высокими ольхами, была темнее и, казалось, грозила несчастьем. Она абсолютно не располагала к купанию. Я посмотрел в сторону дома, но не увидел его за плотной зеленью. Темно-зеленые кустарники вдоль берега были с человеческий рост, и, что бы ни случилось здесь с Андерсом, этого нельзя было увидеть от дома.

Длинная и узкая бело-голубая лодка была привязана в конце мостков ржавой цепью, конец которой был в воде между лодкой и мостками. Несколько весел лежали в лодке, а деревянный черпак плавал в скопившейся в ней воде. «Течь или дождь», — подумал я. Но кому теперь придет в голову вычерпывать эту воду? Интересно, это та же самая лодка, на которой мы с Андерсом рыбачили много лет назад?

Возле уха назойливо жужжал комар. Я хлопнул ладонью по щеке и почувствовал, что убил его. Но появились новые, и я медленно пошел обратно.

На мостках у самого берега я остановился и посмотрел в сторону озера. Там вдали спал на воде лебедь. Неподвижный, как белый сторож. «Северный свет», — подумал я. Нереальный, белесый ностальгический свет, отображенный на полотнах художников конца века, северный свет в наших душах. Не потому ли нас так чарует лето?

У самых мостков кусты почти срослись. Торчащие во все стороны ветви поднимались выше моей головы к ночному небу, нависали над узкой дорожкой, превращая ее в тропинку опасных джунглей. В листве зашелестела какая-то птица, на другой стороне озера залаяла собака, в высоких густых кронах деревьев зашумел ветер. На лицо упали первые капли дождя.

Тут Андерс прошел по дорожке, вышел на мостки, разделся. Аккуратно, тщательно сложил одежду, потом вошел в черную воду. Так ли все было? Стоять тут голым в рое агрессивного комарья, чтобы потом еще окунуться в темную, холодную озерную воду? Или кто-то заставил Андерса спуститься к мосткам и поплыть к неминуемой смерти?

Я медленно поднимался по дорожке, пролезал под ветками и вышел наконец из кустарника. Когда я поднял голову и посмотрел в сторону дома, то на полпути к нему заметил мрачный силуэт человека. Темная фигура ждала меня там, держа в руках какой-то тонкий, длинный предмет, направленный в мою сторону. Сначала я не разглядел, что это было. Потом понял — ружье.

— Юхан! Ты ведь Юхан Хуман?

Вначале я не узнал ее. Потом постепенно вспомнил длинноногую, светловолосую и веснушчатую девчонку с большими серьезными глазами. На выпускном вечере у нее была шелковая розетка в волосах, а сидела она всегда за первой партой. Всегда знала урок, никогда не забывала учебники. Любимица учительницы. Ева Линд. Я не видел ее с похорон мамы. Помню, как был удивлен, узнав, что моя одноклассница из приходской школы там, под горой, стала кантором и учительницей музыки.

— Счастье, что у меня не слабое сердце, — сказал я, подходя к ней. — Ты нагнала на меня страху этим ружьем.

— Испугать тебя! — нервно засмеялась она. — Ты бы знал, как я сама испугалась. Я увидела машину и как ты ее поставил здесь. А поскольку дом нежилой, я подумала, что это, наверное, вор.

— И ты помчалась сюда с двустволкой?

Она улыбнулась.

— Правда, я даже не знаю, как стреляют из него. Это папино ружье, оно висело на стене все эти годы, но мне нужно было что-то прихватить с собой для большей уверенности.

— Не проще ли было позвонить в полицию?

— А что толку? Ты звонишь, попадаешь на автоответчик, и в лучшем случае кто-нибудь позвонит тебе через день. Не забывай, Швеция за пределами Стокгольма — малонаселенная страна. Но зачем ты приехал на этот раз?

Голос ее стал серьезным, и она подозрительно смотрела на меня. Я понимал ее. Что, в самом деле, мне было делать у мостков Андерса темным дождливым летним вечером?

— Я был в Аскерсунде и приобрел несколько картин. Портреты Карла XIV Юхана и Магдалены Руденшельд. Они лежат в машине.

— Интересная пара. Не собираешься ли ты их повесить в Бакке? Может быть, ты хочешь ее унаследовать?

Я засмеялся.

— Да нет. Я хотел взглянуть на мостки, своими глазами увидеть, как там все выглядит. Там действительно все заросло с тех пор, когда я мальчишкой бегал туда с удочкой.

— Зачем тебе это было нужно?

— Потому что я не верю, что с Андерсом произошел несчастный случай. Я не верю, что он утонул, купаясь в тот вечер.

— Не веришь? — она удивленно глядела на меня.

— Нет, — сказал я, прихлопнув севшего на шею комара, — не верю. Я обнаружил, что если стоишь на мостках, то тебя не видно от дома. Если тебя убьют, никто этого не заметит. Я хочу сказать, что убийца мог чувствовать себя там уверенно.

— Но кто это мог быть?

— Я не знаю. Может быть, ты можешь подсказать?

Ева Линд взглянула на меня, и мне показалось, что она хотела что-то сказать, но потом передумала.

— Пойдем в дом, выпьешь чашку чая, — предложила она. — Тут становится прохладно, и скоро пойдет дождь. Потом… Да, я хочу тебе кое-что рассказать.

Мы сели в машину. Ева была права. Предвещавшие дождь одинокие капли быстро сменились сильным ливнем, барабанившим по крыше машины. Я включил дворники на полную мощность, но они едва помогали видеть дорогу. Нам было недалеко, всего несколько сот метров. Ее дом стоял на полпути между церковью и Баккой. Большой, выкрашенный в красный цвет деревянный дом с белыми наличниками.

— Прежде это был дом учителя, — объяснила Ева Линд, когда мы въезжали в ворота. — Это была двойная должность — учителя в школе и кантора в церкви. Потом школу закрыли, должность учителя упразднили, и я выкупила дом. Теперь я только церковный кантор. Правда, преподаю также музыку в Хальсберге. Так что традиция живет.

— Я помню. Мы же одноклассники. Ты моложе, но поскольку это была деревенская школа, то несколько классов учились в одном помещении. Кстати, не так уж это было глупо придумано. Дети разных возрастов воспитывались вместе, учились уважать друг друга и работать вместе, несмотря на разницу в возрасте.

— Я польщена. Подумать только, ты меня помнишь!

— Ты сама напомнила о себе на похоронах. Если бы не они, то не знаю, вспомнил бы я тебя так быстро. Но я хорошо помню, как ты по утрам играла на органе.

— Фрекен Асп была не особенно сильна в этом. Да и пела она не так хорошо.

— А я никогда не забуду, как ты ее передразнивал, — сказала Ева. — Стоял возле дровяного сарая и пел во весь голос, даже не заметил, как она подошла к тебе сзади.

Мы рассмеялись воспоминаниям, вышли из машины и под продолжавшимся проливным дождем бегом направились к дому. Уютно светились окна на первом этаже, и слышался глухой лай. Внутри нас радостно приветствовал желтый лабрадор. Его особенно заинтересовали мои брюки. Уткнувшись носом в мою ногу, он интенсивно вдыхал в себя понятный только ему запах, как это делает дегустатор над бокалом тонкого бордо.

— Пахнет кошкой, — объяснил я ему. — Сиамской кошкой.

Я опустился в удобное кресло в ее уютной гостиной, а желтый пес улегся у моих ног. Ева позвякивала посудой на кухне, собирая чай. Она отказалась от всякой помощи.

Из окна на возвышенности видна была Бакка, и я понял, как удивилась Ева, заметив подъехавшую к имению машину. Но отправляться туда с незаряженным ружьем было довольно рискованно. Ведь неизвестно, кто и с какими целями приехал туда под самый вечер.

— Прошу. Горячий чай и только что испеченные лепешки. Псевдо домашние, конечно, потому что они были готовы еще до твоего прихода. Микроволновая печь — это благословение Божие, не правда ли? — и она поставила на стол передо мной большой серебряный поднос.

Я смотрел на нее, когда она разливала горячий чай. Высокая и изящная, почти с мальчишеской фигурой. Летнее солнце оставило полоску мелких веснушек на ее носу. Большие, ясные серо-голубые глаза, высокие скулы. У нее были длинные светлые волосы, мягко ниспадавшие к столу, когда она, склонив голову, наливала в чашку чай. «Она похожа на кого-то», — думал я, почти узнавая в ее лице черты, где-то уже виденные мною. Но где?

— Выбирай: домашний апельсиновый мармелад или мед. Мед, конечно, не мой, я покупаю его у соседа. Он старый оригинал, плотник и поэт. Держит несколько ульев и продает мед соседям и знакомым. Мне ужасно нравится его мед. Он совсем не такой на вкус, как купленный в магазине. К тому же он собран из растущих здесь вокруг цветов, что делает его еще вкуснее.

— Но мармелад ты, конечно, готовишь сама, как я понимаю. Я думал, что в нынешние времена это уже совсем забытое достоинство.

Она улыбнулась.

— Я не могу себе даже представить, чтобы покупать варенье или мармелад в магазине. В них полно всяких химикалий и красителей. И на вкус они совсем другие. Подумай только, как приятно собирать черную смородину прямо с кустов в саду, а потом самой сварить варенье. Разлить его в баночки, наклеить написанные рукой этикетки. Потом расставить их рядами в кладовке на зиму. А когда за окном метет метель, вкус намазанного на поджаренный хлеб варенья возвращает тебя, если закрыть глаза, снова в летний сад.

— Это в тебе говорят гены, — сказал я, наливая молоко в чай.

— Гены?

— Ты наверняка из рода кочевавших по Швеции в бронзовый век охотников и рыболовов. Они научились делать запасы на зиму. Так что у тебя врожденный беличий инстинкт. Именно поэтому тебе так нравится расставлять баночки по полочкам.

— Это не имеет ничего общего с моими генами, — улыбнулась она. — Просто это получается так вкусно.

Я был с ней согласен. Мармелад был очень вкусный. Не водянистое и желеобразное сладковатое месиво, а плотной консистенции, с естественным фруктовым, слегка горьковатым привкусом и длинными крепкими дольками апельсина. Очень вкусный!

— Расскажи мне, — попросила она, — почему ты думаешь, что Андерса убили?

— Поскольку и полиция, и врачи говорят, что он утонул, мне бы надо поверить им. Но все не так просто. Не хочу вдаваться в детали, но Андерс впутался в историю, которая принесла ему мало пользы.

— Что значит пользы? Ты выражаешься, будто говоришь о канцерогенных веществах в продуктах.

— Не совсем, — улыбнулся я. — Все гораздо серьезнее. Потому что я уверен, что были люди, заинтересованные в том, чтобы он умер. И они использовали шанс здесь, в Банке. И сделали так, чтобы все выглядело как несчастный случай.

— Я ничего этого не знаю, — заметила она, протянув руку за баночкой меда. — К тому же я не знала его так хорошо, как ты. Мы, конечно, учились в одной школе, но он был на много лет старше. А ты знаешь, как все бывает в таком возрасте. Если бы я не играла во время утренней молитвы на органе, то, встретив меня сегодня, ты бы и понятия не имел, кто я такая, не так ли? Мы, по сути дела, впервые встретились, когда он приехал сюда, выкупив Банку. Я была его ближайшей соседкой, и он оставил мне ключи от дома, попросив приглядывать да ним. На случай, если лопнет труба или мальчишки разобьют окно. Он говорил, что чувствует себя спокойно, зная, что я сторожу дом.

— Хорошо понимаю его, — улыбнулся я.

— Ты думаешь, что тот, кто убил его, был на том самом последнем обеде? — спросила она.

— Не знаю. Мог быть и кто-то другой. Я видел человека в машине у кладбища в тот самый день, когда Андерс был убит. И выглядел он, мягко говоря, несколько загадочно.

— А что ты делал на кладбище?

— Там покоятся мои родители.

— Ну, конечно. Какая я глупая. Я иногда приношу на их могилу цветы. Твой папа был моим наставником до конфирмации. Он еще служил, когда я стала кантором.

— Спасибо тебе. К сожалению, я не часто могу приезжать сюда. Надеюсь, что на кладбище следят за могилой. Во всяком случае, я плачу за это.

— Обещаю тебе присматривать за ней.

— Еще раз спасибо. Но ты должна быть осторожной. Может, не на кладбище, но в Бакке. Ты всегда выходишь с ружьем, когда видишь подозрительные машины на дороге?

— Они появляются тут не так часто. Но несколько раз я видела там наверху людей и ходила туда. Но их уже не было. Впрочем, это, наверное, были любопытные местные жители. Андерс не был посредственным человеком, а такая страшная внезапная смерть всегда занимает людей.

— Наверное, так и есть. Но будь осторожна. Никогда не знаешь, что может случиться. Особенно, если ружье не заряжено.

— Я думаю, риск был бы больше, если бы оно было заряжено, — улыбнулась она. — И для меня, и для других. Впрочем, я впервые взяла его с собой в этот вечер. Было так темно и противно. Хотя, если говорить об Андерсе…

Ева замолчала и, взяв лепешку, стала намазывать ее толстым слоем меда, капля которого упала на поверхность стола. Потом продолжила:

— Мне казалось, что это никого не касается. Но теперь… Теперь, когда ты сказал, «что это не несчастный случай…

Я молча ждал, уловив нерешительность в ее серо-голубых глазах.

— Андерс фон Лаудерн был гомосексуалистом, — сказала она быстро, словно решив избавиться от того, что знала, и, взяв салфетку, стала сосредоточенно вытирать стол в том месте, куда капнул мед.

Я даже не понял, что она сказала. Андерс? Откуда она это взяла?

Она заметила, что я не верю ей, что не понимаю смысла только что сказанного.

— В тот вечер, когда он устраивал обед в Банке, я почему-то не могла заснуть. И Голден просился гулять. — Она кивнула на лабрадора, растянувшегося у камина. Услышав свое имя, он тут же поднял голову и насторожился, но потом опять успокоенно засопел в обычном своем полусне.

— А поскольку в такое время года тут бегают зайчата, косули и другой молодняк, я не могла выпустить его без поводка. И хотя он домашний пес, в нем глубоко сидит инстинкт охотника. Так что мне пришлось выйти с ним. Мы, как обычно, пошли вдоль берега озера и когда дошли почти до мостков Банки, я услышала голоса. — Она опять замолчала.

— Ты узнала, чьи это были голоса?

— Я узнала только голос Андерса. Он был пьян. Это было заметно. Он говорил запинаясь. Но я видела их. Андерс был голый. Он обнимал другого мужчину. Они как будто целовались.

— Сколь! — сказала она.

— Сколь! — сказали мы.

Семь водочных рюмок на длинных ножках с монограммой Густава III были подняты, поднесены к губам, секундная пауза — и раздалось единое «а-ах».

«Словно ритуал в какой-нибудь секте», — подумал я и запил холодную водку глотком пива. А это и был ритуал, уходящий корнями во многовековую историю. Дело в том, что мы ели раков у Маргареты Андерссон в Слагсте: Когда мы приехали, круглая луна висела над растущими в парке деревьями, особые фонари по случаю ракового праздника светили на выходящей к озеру террасе, где стоял накрытый к ужину стол, и водка была упрятана в большие блестящие блоки льда.

После закусок — маленьких битков и нескольких сортов маринованной сельди — две официантки в чернобелом внесли на серебряных блюдах традиционное августовское угощение. Дикая утка с рябиновым желе. К ней подали изысканное вино «От Брион» урожая великого 1961 года. «Это почти святотатство», думал я, чувствуя прекрасный вкус во рту. Для нас, простых смертных, слишком изысканно. И я поблагодарил мою счастливую звезду за то, что Барбру Лунделиус тоже смогла приехать сюда. Она была за рулем, настояла на том, чтобы мы ехали на ее машине. Маргарета спросила меня, кого я особенно хотел бы видеть на ее раковом празднике, и ничего не имела против Барбру. Конечно, я не потому предложил Барбру, чтобы та отвезла меня домой. Мои намерения были куда серьезнее. Но ничего не поделаешь: отказаться от фантастического бордо Маргареты было сложно, может быть, слишком сложно. Однако с водкой, подаваемой к ракам и сельди, я был осторожен и поднимал рюмку больше для блезиру. Мне нужно было сохранить голову ясной. Сегодня вечером мне нельзя было допускать ошибок.

По праву старшинства Свен Лундман проводил хозяйку к столу, с другой стороны от нее уселся Эрик Густафсон. В честь праздничного вечера он был облачен в рачьего цвета алый блейзер с монограммами на золоченых пуговицах, розовую рубашку; на шее вместо галстука у него был синий шелковый шарф. Элисабет тоже была приглашена, как и Гуннар Нерман.

— Для меня, старой шведки, живущей за границей, а теперь такие, как я, зовутся «швед в мире», сегодняшний день — апогей года, — сказала Маргарета, приветствуя нас. — От многого в жизни я могу отказаться, многим могу пожертвовать, но не троньте раков и водку в августе! Вообще-то, я водки не пью, но в такие дни без этого не обойтись. Ешьте сколько хотите дикую утку из озера Слагста и шведских раков. А на десерт будет малина из сада. Желтая малина. Это наш маленький местный деликатес.

Я оглядел стол. Семь человек. Прекрасно образованные, хорошо воспитанные. Люди с карьерой. С разной карьерой, конечно, но каждый — по-своему успешной. Шведская идиллия в обстановке высшего общества. Праздничный стол с раками, накрытый летним поздним вечером в старинном замке, и полная луна висит над макушками деревьев. Но идиллия была призрачной. Среди нас находился убийца. У роскошного фасада виднелась мрачная задняя стена.

Середину стола венчало огромное серебряное блюдо, заваленное блестяще-красными раками с черными глазками. Там и сям торчали большие укропные кроны. Они выглядели как экзотические миниатюрные деревья, раскинувшие свои ветви над рачьей горой.

Я вспомнил, как давным-давно мы с Андерсом ловили раков. Как мы ездили вверх по маленькой темной бергслагской речке со своими сачками и клетками. В отношении приманки существовали различные школы — от мяса ежей и белок, обожженного на огне, до самой обычной наживки в виде плотвы. Мы применяли телячьи потроха, которые дешево покупали на бойне. И срабатывало отлично. Мы забрасывали снасти далеко от берега и привязывали длинные бельевые веревки к стволам и веткам деревьев. Затем сидели у бивачного костра, жарили сосиски на длинных палочках и болтали, пока луна медленно поднималась над ельником по ту сторону речки. С напряжением вытаскивали потом клетки и выбирали из них черных, мокрых раков с красными глазами, которые светились в свете карманных фонарей. В мокрых, грязных мешках мы волочили их домой через темный лес. Но то время прошло. Это приключение кануло в небытие. Как и Андерс.

— О чем ты все думаешь, Юхан? — спросила Маргарета, сидевшая напротив. — Ты такой молчаливый. И водки совсем не пьешь.

— Я вспоминал, как в былые времена мы с Андерсом ловили раков, когда были мальчишками.

За столом воцарилось молчание, неловкое молчание. Я совершил преступление против этикета, заговорил о предмете, задевшем всех. Свен Лундман посмотрел на меня, будто я был слоном в фарфоровой лавке. Но я не имел ничего против. Это было только начало.

— У нас, к сожалению, с этим здесь тоже неважно стало, — натянуто сказала Маргарета. Как хорошая хозяйка, она пыталась сгладить мой проступок против неписаных законов приличий. — Эти раки — из Смоланда, но мы еще совсем недавно, пока на них не напал мор, ловили раков в здешнем озере. Когда я была ребенком, их было здесь сколько душе угодно.

— Ты имеешь в виду — до развала Унии? — хихикнул Эрик и поднял перед ней свою рюмку.

— Противный! — она шутливо шлепнула его рукой, а мне стало интересно — не больно ли ему было, когда попало большим бриллиантом на безымянном пальце.

— Будешь плохо себя вести, не буду у тебя больше покупать вещи.

— У тебя все равно места уже нет, — сказала Элисабет. — Стены и полы так забиты, что на них не поместится даже огрызок ковра, а тарелка из Ост-Индии не влезет ни в один из шкафов.

— А то бы ты могла устроить что-нибудь роскошное, — сказал я, взглянув на нее.

— Что ты хочешь сказать?

— Ну, ты ведь занимаешься искусством. Посредничаешь в продаже первоклассных предметов искусства.

— Само собой разумеется, — улыбнулась она. — Но таких прекрасных вещей, как здесь, в Слагсте, у меня на складе нет. То, что я могу предложить, к этой обстановке не подойдет.

— Не говори так, — сказал я. — У тебя, возможно, есть гораздо более стоящие вещи, чем считается. Стоит только хорошенько посмотреть.

— Хватит вам дразниться, — прервала Маргарета. — Расскажите лучше о должности в музее. Все уже ясно, или я задаю бестактный вопрос? И, как обычно, сяду в лужу?

— Тебе это не грозит, — улыбнулся Свен Лундман. — Официально решение еще не принято; но нет никакого секрета в том, что ты находишься в довольно уникальном окружении старого и нового директоров за одним столом. Правда, не совсем так. Я еще не сложил полномочий, а Гуннар еще не назначен, но практически все ясно.

— Тогда тебе надо загадать желание, — сказал Эрик. — Когда сидишь между двумя директорами музея, следует зажмуриться и загадать желание. Но нельзя говорить о загаданном, иначе не сбудется.

— Вот это да, — засмеялась Маргарета. — Мне нужно поторопиться, пока ужин не кончился. Какое желание, по-вашему, мне стоит загадать?

— Картину Рубенса, — сказал я. — Чтобы она заполнила раму в стиле барокко в том салоне наверху.

За столом стало тихо. Из парка донеслось уханье совы. В отдалении по дороге проехала машина.

— Недурное желание, — заметил Эрик. — Только, боюсь, для этого нужно побольше музейных директоров. Может быть, из Лувра и Метрополитен. — И тут все рассмеялись. Придворный шут Маргареты разбил лед. Но один из них понял, что я имел в виду.

— Зачем ты так говоришь? — шепнула мне в ухо Барбру. — Это совсем не смешно.

— Возможно, — сказал я и взял с блюда крупную самку с широким хвостом. — Но я и не думал говорить смешного.

Она смотрела на меня, не понимая. Если бы я мог, то рассказал бы, что это было задумано как укол иглы для одного человека, чтобы встревожить его. Но никто из остальных не казался особенно обеспокоенным. Свен чокался с Барбру, а Эрик посмеивался над чем-то, рассказанным им же самим Гуннару, тот хохотал. Наверняка какая-нибудь гадость об общем знакомом. Элисабет соревновалась с Маргаретой в том, кто больше уместит рачьих хвостов на ломтики поджаренного хлеба.

Вечер был теплым, почти душным. Тяжелым от надвигающейся грозы. На небе грудились тучи, и скоро они закрыли желтый диск луны. Где-то далеко слышался приглушенный грохот. Не слишком громкий и тревожный, но там уже была гроза, и, казалось, она медленно приближалась. Однако это не трогало гостей за гостеприимным столом Маргареты. Внесли новое блюдо раков. Одна из служанок обходила всех с красным пластмассовым ведром и незаметно освобождала заполненные скорлупой тарелки. Другая поставила чаши для полоскания рук. На поверхности воды в них плавали ломтики лимона. После водки и пива я чувствовал искушение выпить из своей чаши, но у приличий есть свои границы.

Я ел медленно и методично, ничего не оставляя. Надрезал панцирь сразу за головой рака, выскребал то, что было под скорлупой, высасывал мясо из клешней и, разломав панцирь, освобождал его от белой плоти, из которой выковыривал потом шнурок черных внутренностей.

Странный обычай, думал я. Иностранцу, пожалуй, может показаться, что мы едим жареных скорпионов и запиваем их чистым спиртом. Нет, чтобы любить раков, с ними надо родиться. Не говоря уже о кислой салаке, другой разновидности шведского варварства.

— Это длинная история, — сказал я, оглядев их. Мне казалось, что я стою перед аквариумом, я почти ощущал стеклянную стену между ними и мной. Они были по ту сторону, с неподвижными лицами и ничего не выражавшими глазами. Будто они жили в другом мире, и то, о чем я говорил, их не касалось. Может, это был шок от сказанного мной или это была защитная реакция?

— Все началось в 1648 году в Праге, когда шведская солдатня захватила дворец габсбургского императора. Серебряная Библия, хранящаяся в Упсале, тоже оттуда, как и многое, многое другое. Например, большая часть бронзовых статуй, что стоят в Дроттнингхольмском парке. Они тоже были трофеями, если дать приукрашенное название.

— Вот тут нам всем неплохо бы подлить немного коньяку, — сказал Эрик и умоляюще протянул свою рюмку Маргарете. — Если Юхан так начинает, то конца этому не будет.

Однако никто не прислушивался к его потугам на шутки. Они с напряжением смотрели на меня.

— И старина Бальтсар Сильвершерна не остался внакладе. Иначе и быть не могло. Системой предусматривалось, что он получал часть награбленного. Насколько я понимаю, за годы на материке он заложил основу фамильного состояния. Поместье и подворья были пожалованы ему королем, а сокровища искусств, которые должны были позолотить и скрасить его скромное происхождение, он забирал в соборах, церквах и дворцах Европы. Полагаю, прихватывал все, что доставалось. Среди того, что он приволок домой, была и огромная, громоздкая картина, которая никому не понравилась. Ее повесили в отдаленный угол, забыли о ней, и она в буквальном смысле заросла. Это привело к тому, что никто не мог определить ее ценности. Никто, кроме специалиста.

— Ты имеешь в виду картину, на которой женщина перерезает горло обнаженному парню? Ту, что украли?

— Именно ее, Маргарета. Ты совершенно права. Только самое интересное в том, что эта картина, по всей вероятности, — самое ценное произведение искусства из когда-либо имевшихся в Слагсте. Одно из самых ценных вообще в Швеции. Ее написал Рубенс, и она, как и многое другое, пропала во время Тридцатилетней войны. Историки искусства исходили из того, что она была уничтожена и пропала. Но она висела здесь.

— Ты хочешь сказать, что это был Рубенс? — Свен Лундман выглядел задумчивым. — Должен признаться, я никогда не рассматривал ее внимательно. На меня она производила впечатление копии, конечно, старинной, или работы ученика примерно времен барокко. Меня больше интересовала рама. — Он мимолетно улыбнулся, но глаза остались серьезными. — Но ты прав. Она не была очищена, висела в стороне и без должного освещения.

— Однако Андерс догадался, не так ли? — Элисабет вопросительно взглянула на меня.

Я утвердительно кивнул.

— Андерс понял, что это было.

— Это немного странно, — сказала Маргарета. — Он ведь здесь никогда не был. Мы с ним не были знакомы.

— То, что вы не были знакомы, не должно означать, что он не бывал в Слагсте. Он был здесь. Однажды темной ночью.

— Юхан, извини, — встрял Гуннар Нерман. — Я что-то теперь совсем не улавливаю, в чем суть!

— Все это не так странно, как может показаться на первый взгляд, — продолжал я. — Андерс рассказал мне об этом, когда мы летели из Франкфурта. Я случайно встретил его в Венеции, где он выступал на семинаре. И он поведал, как однажды ночью его разбудили и под угрозой пистолета и с завязанными глазами повезли куда-то в окрестности Стокгольма. Здесь спросили его мнение по поводу висевшей картины. Будучи специалистом по Рубенсу, он констатировал факт всемирной сенсации. Творение Рубенса вернулось после почти четырехсотлетнего отсутствия.

— О боже, боже, — закудахтал Эрик и сам подлил в свою рюмку коньяка. — Это становится все более увлекательным. Прости меня, старого девственника, но какая здесь, собственно, связь? Андерса якобы будят посреди ночи, завязывают глаза и куда-то везут. Там он обнаруживает картину. Но как же он мог узнать, что это Слагста, если глаза у него были завязаны? И как ты определил, что речь идет о той же самой картине?

— That’s a good question[5], как говорят в американских детективах. Андерс этого не знал. А вот я знаю. Ехать сюда ему пришлось около часа, затем он поднимался по каменной лестнице, войдя со двора, засыпанного крупным гравием. Кроме того, он описал мне картину, рассказав о сюжете. О том, как Юдифь убивает Олоферна под пухлыми ангелочками в стиле барокко. Это описание абсолютно совпадает с рассказом Маргареты.

— А не было ли тут лишку? Ну, с этим маскарадом? — В голосе Свена проскальзывала ирония. — Не проще ли было ему приехать и осмотреть картину в более подходящих условиях? Что-то все это кажется слишком театральным и мелодраматичным — ночные поездки, повязки на глазах и пистолеты.

— Не думаю. Тот, кто все это устроил, не был заинтересован в том, чтобы Андерс опознал владельца или место. Именно поэтому ему пригрозили смертью, если он о чем-то проговорится.

— Хочешь сказать, я не должна была узнать, что владею колоссально ценной картиной Рубенса, чтобы не страдать, когда ее украдут? — слегка склонив голову, Маргарета смотрела на меня, сосредоточившись на моем рассказе.

— Именно. Не в бровь, а в глаз. В тот раз ты просто пожала плечами, так ведь? Ну, не совсем так. Ты с чувством долга известила страховую компанию, однако, положа руку на сердце, о картине не жалела. И воры смогли тихо-мирно вывезти ее из Швеции.

— До сих пор все довольно логично, — сказала Барбру Лунделиус. — Но как ты можешь объяснить тот факт, что не было никакого шума из-за всплывшей на рынке вновь обнаруженной картины Рубенса?

В этот момент послышался сухой треск, как будто сломали ветку, и тут раздался удар. Не грохот, а именно удар. Удар молнии.

— У нас есть громоотвод, — успокаивающе сказала Маргарета. — Ничего страшного. Она наверняка ударила в одно из высоких деревьев в парке.

— А кто сказал, что картина попала на рынок? — спросил я.

— Но тогда вся твоя своеобразная теория разваливается, — сказал Гуннар Нерман. — Она ведь исходит из того, что картину крадут и вывозят из Швеции, не так ли? Полагаю, это сделали не для того, чтобы пожертвовать ее какому-нибудь музею.

— Покупателю не нужна огласка. Наоборот. Он доволен, очень доволен фантастическим пополнением своей коллекции. Возможно, через несколько лет картина где-то и всплывет. В Женеве, Монако, Лондоне или Лос-Анджелесе, совершенно без каких-либо следов, ведущих в Слагсту. И если Маргарета захочет утверждать, что картину украли отсюда, то доказательств никаких нет. Картина в Слагсте была лишь бледной копией, а копий существует предостаточно. Кроме того, ты уже получила страховку и тогда не сказала ни слова о Рубенсе.

Они сидели молча. Барбру, казалось, хотела что-то сказать, но передумала.

— Должен сказать, что все это очень странно, — протянул Свен Лундман. — Но если даже и так, то какое отношение это имеет к смерти Андерса? Он рассчитывал изобличить воров? Но как в таком случае он мог знать, кто они? У него на глазах была повязка, не правда ли?

— Боюсь, дело обстоит куда сложнее. Есть еще много других моментов. Кокаин. И украденные драгоценности.

— Кокаин? — Элисабет непонимающе смотрела на меня. — Ты хочешь сказать, что Андерс был впутан в нечто подобное? Ничего не понимаю.

— Собственно, это началось давным-давно, — молвил я, повертев коньячную рюмку между пальцев. — Андерс был податливым, чувствительным человеком. Художником в душе. И он вырос в небольшом поместье Бакке, откуда ему пришлось уехать. Горечь от этого никогда не проходила, и, насколько я понимаю, всю жизнь он так или иначе посвятил тому, чтобы туда вернуться. Поселиться там, привести в порядок дом и участок.

— И поэтому занялся контрабандой кокаина, хочешь сказать?

— Но он не умел плавать, — продолжал я, не отвечая на ее вопрос. — И это заставило меня задуматься. Тот, кто вскрывал труп, утверждал, что Андерс выплыл в озеро, где его настиг коллапс. Этому способствовали спиртное и наркотики. Поначалу я подумал, что в этом нет ничего странного. После позднего ужина с обилием еды и спиртного, разогревшийся и не очень хорошо себя чувствующий человек хочет освежиться. Но ведь для этого нет нужды далеко заплывать. Ему можно было взяться за край мостков и только лишь окунуться.

— А кто может утверждать, что это было не так? — поинтересовался Гуннар.

— Женщина-кантор, которая подумала, что он был гомосексуалистом.

Наступившая тишина была абсолютной. Гроза продолжалась, но глухое грохотание только подчеркивало бездыханный покой в большом салоне, где свечи на окне мерцали от прикосновения ветра.

— Странно все это. — Свен Лундман склонился вперед в углу дивана и обвиняюще поднял передо мной палец. — Рубенс, ночное похищение. Кокаин. А теперь Андерс еще и гомосексуалист!

— Это называется голубой, — хихикнул Эрик, но его никто не слушал.

— Она вышла поздно ночью выгуливать собаку. Да, она живет совсем рядом с Баккой. И, прогуливаясь по берегу озера с псом, увидела Андерса, раздетого, обнимавшего за шею другого мужчину. В темноте она как следует не смогла рассмотреть, кто это был. Однако ей это показалось настолько неприятным, что она развернулась и пошла домой.

Я смотрел на них, однако все молчали. Они лишь уставились на меня, будто не хотели верить тому, что я рассказал.

— Это был убийца, — спокойно сказал я. — Андерс был более или менее в бесчувственном состоянии из-за спиртного и наркотика, который кто-то подсыпал ему в стакан. А сделать это было не так сложно. Затем тот его раздел и вытащил на мостки. Затем — в воду, и рука держит голову Андерса под поверхностью, пока он не утонул.

— Так произойти не могло. Выло бы видно из дому, — запротестовал Свен и поправил свои круглые очки.

— Отнюдь. Я был там недавно вечером. Кусты и деревья так густо растут у мостков, что снаружи ничего не видно.

— Какой же мотив? — спросила Элисабет. Наркотики или похищенное произведение искусства?

Я посмотрел на нее. Она была бледна. Может, от слабого освещения несколькими настольными лампами.

— Ты знаешь об этом больше других, — спокойно сказал я. — Ты да еще Анна Сансовино.

Она вздрогнула, и все это заметили.

— Анна Сансовино? — Маргарета вопрошающе посмотрела на меня, а затем на Элисабет.

— Агент Элисабет по продаже предметов искусства в Италии. Она посредничала в поиске клиентов. Передавала заказы и находила покупателей вещей, которые доставала Элисабет. И это был утонченный бизнес от искусства. Не какие-нибудь там нумерованные литографии Дали и Миро, а искусство времен Возрождения, великие мастера. Деньги тоже были немалые. И все производилось весьма скромно, чтобы избежать излишних формальностей с таможней и налоговыми службами.

— У нас с Анной были совершенно открытые и безупречные деловые связи, — коротко сказала Элисабет. У нее в Италии были состоятельные клиенты, которые всегда интересовались высококлассными предметами. У меня в Швеции имелись свои контакты. Люди, которые хотели продавать и делать это, не привлекая внимания. Ни таможня, ни налоговые службы здесь совершенно ни при чем. Просто-напросто речь шла о деловой тайне. Кроме того, уровень цен за рубежом — совсем другой.

— Особенно, если нужно отмыть грязные деньги, не правда ли?

— Что ты имеешь в виду?

— Среди клиентов Анны был один из крупнейших мафиози Италии. У него есть великолепное собрание работ старинных мастеров. Кроме Рубенса.

— Ты хочешь сказать, что Элисабет… — Маргарета замолчала.

— Элисабет росла в Слагсте. Она интересуется искусством и, конечно, подозревала, что та большая картина заслуживает лучшей судьбы, чем висеть где-то запрятанной. Но провести открытую экспертизу она не могла. Тогда все узнали бы о результате, и — прощайте, денежки. Но она, конечно же, знала, что Андерс — один из ведущих в мире специалистов по Рубенсу.

— Ну теперь-то ты загибаешь, — Свен Лундман с совершенно красным лицом поднялся с дивана и подошел ко мне. — Ты хочешь сказать, что Элисабет затащила сюда Андерса с повязкой на глазах, заставила подтвердить, что картина написана Рубенсом, а потом утопила его в озере Вибю?

— Я этого не говорил. Но я сделал некоторые выводы. Элисабет передает Анне, что у нее, возможно, есть Рубенс, неизвестная картина Рубенса. Клиент Анны страшно заинтересован, но не хочет покупать кота в мешке. Поэтому Анна получает совет относительно Андерса и устраивает этот маленькой ночной «частный показ». Затем картина похищается: вырезается из рамы и попадает в Италию.

— Грязные инсинуации, — сказал он. Его большие кулаки сжимались и разжимались. Было похоже, что он готов задушить меня, но сдерживал себя усилием воли.

— Мне удалось также случайно узнать, что Анна Сансовино заказала барочную раму, точную копию той, что висит наверху, в антикварной лавке в Венеции. В том же исполнении и того же размера.

Свен Лундман обернулся к Элисабет.

— Это правда?

Он сел рядом с ней, взял ее за руку.

— Ты замешана во всем этом? — спросил он тихим голосом.

— Не будь глупым. С чего бы мне быть замешанной? Не хочешь ли ты сказать, что я могла воровать предметы искусства у своей кузины?

— Воровать, не воровать, — сказал я. — Маргарета рассказала на днях, что хочет пожертвовать Слагсту и все коллекции на благотворительные цели. Ты ведь могла задуматься, справедливо ли это? Что все должно остаться в роду. И что ты сама, по меньшей мере, должна что-то получить.

— Откуда Юхану знать, что она ничего не получит? — резко спросила Маргарета. — Тебя это не касается, но с пустыми руками она не останется.

— Элисабет об этом знала?

— Ну, как сказать… — протянула Маргарета. — Я хотела сделать ей сюрприз. Небольшой post festum, так сказать. — Она улыбнулась.

— Ты хотела сказать post mortem, — сказал Эрик, и все рассмеялись, сбрасывая накопившееся напряжение. Но вскоре снова стали серьезными.

— Теперь, если отвлечься от того, Рубенс ли написал картину и кто такая эта Анна или как ее там, я хотела бы знать: я-то какое отношение имею к смерти бедного Андерса? И как сюда попал кокаин? — Маргарета испытующе смотрела на меня.

— Кокаин попадал в Швецию через мой магазин.

— Ты что, в своем уме? — Эрик Густафсон был шокирован. — Не хочешь ли ты сказать, кто занимался контрабандой наркотиков?

— Разумеется, нет. Но меня использовали. В Венеции есть фирма, владельцем которой был Леонардо Пичи. Там изготавливают точные копии старинной мебели. Я познакомился с ними через Андерса, и продажа этой мебели шла как по маслу. Зачастую вещи покупались в тот же день, когда поступали. И только, потом я понял, почему, мебель была специальным образом оборудована. Во всех бюро и письменных столах были потайные ящики, куда упрятывался кокаин. Судя по всему, это был новый и безопасный метод.

— Откуда ты все это знаешь? — Элисабет напряженно смотрела на меня.

— Мне рассказал один из работников Пичи. И, как это ни странно, Пичи тоже утонул, пропал в одном из каналов, возвращаясь с позднего ужина в ресторане. Он обнаружил, что его мебель используется для пересылки наркотиков. Он не хотел ввязываться в это и угрожал сообщить в полицию. А попал в несчастный случай. Точно так, как Андерс. В этой связи утопление, похоже, отличительная черта.

— Я теперь начинаю понимать, — заинтересованно сказал Свен. — Андерс ввозит кокаин, чтобы выкупить Бакку. А те типы в Венеции боятся, что он может их разоблачить. Они решают убить Андерса, и это делается настолько искусно, что полиция считает происшедшее несчастным случаем.

— Не попал, — сказал я. — Андерс не имел никакого отношения к наркотикам.

— Но ты ведь сам сказал, что именно он познакомил тебя с тем самым Пичи?

— Да, но использовал все это кое-кто другой. Я думаю, что кокаин использовался для оплаты картины Рубенса.

— Чем дальше, тем хуже, — рассмеялся Гунпар Норман. — Сначала — вновь обнаруженный Рубенс. Затем двойное убийство и контрабанда наркотиков.

— Я не думаю, что убийца занимался наркотиками, — спокойно сказал я, глядя на него. — Они поступали через мой магазин, приходили с мебелью. И уже в Стокгольме ими занимался какой-то крупный торговец, а деньги скрытно переводились на счет продавца. Вполне возможно, что на разные многочисленные счета в разных банках. Денег ведь было очень много.

— А сколько, собственно, может стоить картина Рубенса такого формата? — с любопытством спросила Маргарита.

— Трудно сказать, но если она была хорошего качества и такого размера, то я мог бы предположить сумму в несколько сот миллионов. Может, и больше. Это зависит от многих факторов.

— Это ты сделал! — неожиданно крикнула Элисабет. Она вскочила. Мерцающие отблески свечей придавали ее лицу неведомое драматическое измерение. Словно трагический актер из античной драмы, она обличающе указывала на своего мужа.

— Ты ревновал к нему, и ты ненавидел его! Вы ругались. Ты никогда не смирился бы с тем, что я тебя оставлю, никогда не отпустил бы меня. — И она заплакала, села и спрятала лицо в ладони. Рыдала она отчаянно и судорожно.

Маргарета села рядом с ней, обняла Элисабет, словно маленькую девочку, и погладила ее по голове.

— Ну что ты? — тихо говорила она, — ну что ты? — И она покачала Элисабет в своих объятиях. — Ну не надо плакать.

Мы сидели безмолвно. Гроза все еще гремела где-то в отдалении, но дождь утих и уже не стучал в окна так сильно, как прежде.

Свен медленно поднялся. Он стоял молча с опущенной головой.

— Да, — сказал он после паузы. — Элисабет права. Я ненавидел Андерса, терпеть его не мог. За его высокомерие и талант. За его манеры. Он всегда напоминал мне, что его происхождение отличается от моего. И Элисабет не устояла перед ним. Мне следовало понять это с самого начала. Подобная ситуация так долго продолжаться не могла. Собственно, довольно классическая ситуация, — иронично заметил он. — Старый муж, молодая жена. Сценарий для многих постельных фарсов, не так ли?

Он огляделся, но никто не отреагировал, никто не произнес ни слова.

Тогда он вновь уселся, будто силы его покинули. Он обхватил лицо ладонями и долго сидел молча. Наконец поднял голову.

— Но Андерса я не убивал, — тихо произнес он. — Не убивал я его.

— Можешь ты объяснить мне одну вещь? — я взглянул на Свена, сидевшего в высоком кресле с желтой ситцевой обивкой. Зачем ты «случайно» заглянул в мою лавку и рассказал, что Андерс совершил самоубийство и что между ним и Элисабет давно все кончено? Ты мне даже показал письмо, которое он написал тебе.

— Это неправда. — Элисабет пристально посмотрела на него. — Скажи, что это неправда!

Свен изможденно глянул на нее. Затем покорно вздохнул, будто его тяготила огромная ноша.

— Я понял: Юхан не верит тому, что Андерс просто утонул, — медленно, с трудом проговорил он, словно делая над собой усилие. — И я мог попасть под подозрение, потому что… В общем, из-за тебя. И поэтому я сам написал то письмо. Подделать подпись Андерса было несложно. Он ведь писал как курица лапой. На его губах появилось подобие улыбки. — А письмо не должно было остаться у тебя, ты должен был только увидеть его.

— Именно поэтому ты пытался заставить меня поверить, что это было самоубийство?

Свен утвердительно кивнул.

— В тот вечер Андерс рассказывал о тебе. О твоих контактах с полицией. И я понял, — что ты не веришь версии о том, что он утонул. А я первый попадал под подозрение. Да еще в качестве убийцы, — иронично добавил он.

— Не могу точно сказать, Но было бы интересно знать, что ты делал на днях в Венеции?

Он вздрогнул, словно я попал в больное место.

— Я был там по делам музея, — коротко бросил он. — Следующей осенью у нас там будет выставка, и я отвечаю за нее как консультант. Я стоял у истоков этого проекта и хотел бы довести его до конца.

— Это действительно так, — подтвердил Гуннар Нерман. — Будет большое мероприятие под названием «Венеция в искусстве». Они там очень заинтересованы, и Свен ездил туда несколько раз.

— Ты встречался о Анной Сансовино?

Свен Лундман не ответил. Я повторил вопрос.

— Да, — тихо выговорил он. Так тихо, что было едва слышно. Словно он шептал.

— Зачем?

— Из-за… Из-за Элисабет.

— О чем это ты? — Рыдания Элисабет вдруг прекратились. Она с удивлением смотрела на мужа.

— Я знал, что у вас было много общих дел. Я начал кое-что соображать, прикидывать. И хотел наконец узнать.

— Узнать что?

— Была ли ты замешана. Ну, во всю эту историю с картиной.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Ты же все время утверждал, что ничего об этом не знаешь.

— Андерс говорил об этом в тот вечер, когда погиб, Намекал что-то относительно Анны и картины. Я тогда не понял, что он имеет в виду. Но у вас с Анной были совместные дела по продаже предметов искусства, и я решил спросить ее, поскольку был в Венеции.

— И что она сказала?

— Ничего, — устало ответил он. — Она не хотела ничего говорить. Сказала, что боится. Она казалась совершенно расстроенной. А потом ее убили. Застрелили. Так об этом писали во всех газетах.

— Интересно, — холодно сказала Элисабет. — Ты ненавидишь Андерса, ты находишься в Венеции, когда убивают Анну. А может быть, она знала, кто убил Андерса?

— Не знал, что ты меня так ненавидишь, — тихо сказал Свен, глядя на нее. Она не отвела взгляда, смотрела на него жестко и холодно. «Взгляд женщины, рассматривающей убийцу своего любовника», — подумал я. Словно сцена из какой-нибудь испанской драмы. Смерть, любовь. Страсть, убийство. Горькие плоды жизни.

И тут я вспомнил сторожа в доме Анны. Тот сказал, что высокий худой человек, который хотел ее видеть, не был пущен в дом. Что Анна не хотела его видеть. Свен все же как-то вошел. С заднего двора?

— Можно мне предложить одну вещь? — Они посмотрели на меня с любопытством. — Сейчас мы поднимемся в ту комнату и посмотрим на картину. То есть на комнату, где она висела. Рама, во всяком случае, на месте.

— Зачем это еще? — поинтересовалась Маргарета. — Там же смотреть не на что.

— Не будь слишком уверенной.

Они нехотя поднялись, глядя друг на друга, словно не зная, что им следует делать. Но Маргарета взяла командование на себя, шла впереди всех и показывала дорогу. Мы поднялись. Маргарета остановилась перед высокой дверью, отворила ее, и мы вошли. Внутри было душно и сумрачно. Перед нами на стене висела тяжелая позолоченная рама в стиле барокко. По ее углам поблескивали головки ангелов и крылышки. Хрустальная люстра под потолком давала слабый свет. Маргарета зажгла стеариновые свечи на двух зеркальных бра по обеим сторонам пустой рамы.

— Именно сюда привезли Андерса той ночью, — сказал я и подошел к раме. — Здесь с него сняли повязку, и он увидел картину. К его изумлению, она оказалась подлинником Рубенса. А остальное вы знаете. Но не все. Андерсу нужны были деньги, и он получил их за молчание. Это было условием. Суммы были не бог весть какие фантастические, но вполне достаточные, чтобы выкупить и обустроить Банку. Естественно, он должен был понимать, что вовлекается в нечто непорядочное, но искушение было слишком велико. Однако были и другие, нуждавшиеся в деньгах, и даже еще больше, чем Андерс. Несмотря ни на что, Бакка для него была мечтой, которая могла оставаться мечтой, и мир для него не рухнул бы. Но для других деньги означали розницу между небесами и преисподней. Между успехом и провалом.

Гроза, казалось, начиналась снова. Она вновь двигалась через озеро в направлении к старинному дому. Опять припустил дождь. Наверху хорошо было слышно, как он молотит по крыше. Чердак находился, должно быть, прямо над комнатой, где мы стояли.

— На след меня навела одна вещь, рассказанная Барбру, и еще — моя кошка. Клео де Мерод.

— Господи боже, — опять завел Эрик, но на этот раз он был серьезен. — Не превращай всю эту престранную историю в полный гротеск. Кошка! Как, черт побери, твоя кошка может быть в этом замешана? Мало разве Рубенса и мафии?

Но я не обратил внимания на его реплику.

— Речь шла о краже в Шведском музее, которую обнаружили по чистой случайности. Исчезли пожертвованные драгоценности. И обнаружила пропажу ты, Барбру, не так ли?

Та утвердительно кивнула:

— У меня всегда было чувство, что с такого сорта подарками обращаются слишком беспечно. Пожилые дамы завещают свои бриллиантовые броши и что там еще, не знаю. И вследствие того, что эти вещи не имеют музейной ценности или не представляют культурно-исторического интереса, они попадают неизвестно куда. Как оказалось, их просто куда-то убирают. Нет опыта обращения с ними. Однако, несмотря на отсутствие культурно-исторической ценности, стоимость их от этого меньше не становится. И когда я решила проверить, то, к ужасу своему, увидела, что драгоценности исчезли. Их просто не было. Тогда на совещании руководителей отделов я забила тревогу, и каждый провел проверку на своем месте. А несколькими месяцами позже драгоценности пришли в пакете на имя Свена. Так как дело решилось внутри музея, он счел излишним сообщать в полицию. В таком случае неизбежна была бы неприятная и ненужная огласка, не так ли? Ты думал, что, если это станет достоянием общественности, люди впоследствии будут как следует все взвешивать, прежде чем жертвовать что-либо музею?

— Действительно так, — подтвердил Свен Лундман. — Я считал, что раздувать это происшествие бессмысленно, так как предметы были возвращены. И я не был уверен, что мы найдем бравшего их среди сотен служащих.

— Возможно, это было правильное решение, — заметил я. — К этому можно отнестись с пониманием, учитывая ассигнования и все остальное. Но как обстоит дело в действительности? Государственный пирог мал, но надежен, как говорили раньше. Теперь он наверняка еще меньше и не так уж надежен. Во всяком случае, в отношении пенсий. А будучи пенсионером, содержать Элисабет тебе будет куда сложнее?

Свен Лундман подошел ко мне, остановился и посмотрел на меня бешеными глазами. По щекам его ходили желваки. В тот самый момент, когда я ждал от него удара, вновь раздался сухой треск, и взорвалась очередная ослепляющая молния. В какую-то долю секунды я увидел их лица, ярко освещенные белым сиянием. Застывший снимок шести лиц. Лампа под потолком погасла. Пламя стеариновых свечей изогнулось от сильного сквозняка.

Открылась дверь. Она отворялась медленно. В ее проеме на фоне темного холла стояла белая фигура. Женщина со свечой в руке. Длинные белокурые волосы ниспадали ей на плечи. Большие ясные глаза смотрели на нас. Весна Боттичелли вернулась в Слагсту. Женщина из сновидения Андерса. При ударе следующей молнии она улыбнулась нам.

— Это было очень ловко сделано, — сказала позже Барбру Лунделиус, сидевшая напротив в моей столовой. Может быть, это слегка претенциозное наименование, потому что комната не так уж велика. Но в ней стоит красивый красного дерева стол начала XVIII века со стульями в стиле ампир. Небольшая люстра висит прямо над столом, а со стен из золоченых рам смотрят на нас несколько моих предков, два старых священника. С мягким превосходством наблюдают они за застольными эскападами своего позднего потомка, впрочем, как мне казалось, и ее без некоторого одобрения. Их розовые щеки свидетельствовали о том, что они разделяли мой интерес к хорошей еде и напиткам. Большой кашмирский ковер с красно-голубым узором и небольшой декоративный столик мастера Якоба Шелина у противоположной стены заключали меблировку. А когда я накрываю праздничный стол, как в этот вечер, когда я пригласил на обед Барбру, под свой бело-голубой фарфор я обычно кладу купленные в Венеции остроконечные салфетки. Я выложил также столовый прибор тяжелого паяного серебра XVIII века, сделанный двести лет назад Петером Эренрутом в Стокгольме, и выставил хрустальные бокалы ручной огранки. На серебряной подставке для вина рядом с четырьмя густавианскими подсвечниками матово отсвечивала таинственным пурпуром бутылка «Шато шеваль блан де Сент-Эмильон».

После бокала шампанского у камина мы перешли в столовую, где нас ждал сервированный и приготовленный мною обед. Я предложил ей свежий салат из андивов, после этого следовала розовая, пахнущая чесноком телячья отбивная с золотистым, обольстительно вкусным картофелем-фри, затем — рокфор. На десерт я намерен был подать шоколадный мусс тетушки Хелены, рецепт которого я давным-давно получил от дальнего родственника. Это был старинный рецепт, вырезанный из газеты 30-х годов.

Я много раз готовил его прежде и, честно говоря, по той простой причине, что это давало мне возможность использовать красивые восточноиндийские чашечки для крема. Какое наслаждение, и не только вкусовое, приподняв крышечку, обнаружить лакомый мусс в этой бело-голубой чашке!

— Меня чуть не хватил удар, — продолжала она, потягивая ароматное вино. — Тогда я поняла, какой ужас должны были испытать те, кто знал Анну.

— Я сам был удивлен эффектом, — сказал я, добавляя себе салату. — Когда я пил чай у Евы, мне показалось, что я уже видел ее где-то. Но тогда я подумал, что чувство это появилось из-за того, что мы одноклассники. И только потом я понял, что она похожа на Анну Сансовино. Немного, во всяком случае. Но прическа и длинное белое платье сделали ее еще больше похожей. К тому же вся обстановка располагала к внушению. Тот, кто видел Анну в ту ночь, когда там находился Андерс, не мог не поверить, что вошла она.

— Да, по нему это было совершенно отчетливо видно. Когда она подняла руку и, указав на него, сказала, что именно его видела с Андерсом у мостков, он сразу сломался. Это было ужасно, он весь задрожал.

— Я использовал выпавший мне шанс. Поэтому я и устроил этот спектакль. Гроза тоже сослужила хорошую службу, не говоря о чувстве времени у Евы. Она вошла как раз тогда, когда погас свет.

— Так ты тогда еще не был уверен? — удивленно спросила Барбру.

— Почему, я был уверен, но ничего не мог доказать. Если бы он не сломался и не признался, то было бы трудно заставить его сделать это перед судом. Особенно учитывая, что Ева Линд не видела его лица.

— Ты хочешь сказать, что она сама не была уверена? Что все это придумано?

— Нет. Она была там со своей собакой. Не могла заснуть, пошла прогулять собаку и увидела Андерса с другим мужчиной. Она подумала, что он гомосексуалист, потому что они стояли там и обнимались. Казалось, будто они целовались. Так что она тут же повернулась и ушла к себе, так и не увидев лица человека, за которого держался Андерс. Но фигуру и осанку, то, как он держал голову, она запомнила. И этого было достаточно.

— Понимаю. Шоковая ситуация заставила его признаться.

— Пожалуй. К тому же я подготовил почву своей послеобеденной шарадой, так что он уже был испуган.

— Но почему ему надо было все же убивать Андерса?

— Потому что он боялся, что Андерс расскажет о том, что знал. Этого он не мог допустить. Но, по правде говоря, сам-то я думал сначала, что в этом была замешана Элисабет и что именно она стояла за всем этим.

— Я тоже так думала, — серьезно сказала Барбру. — Я подумала, что она использовала Андерса, а потом избавилась от него, когда он стал не нужен.

— Но это не так. Нет, убийца встретил Анну Сансовино благодаря Элисабет. Он увидел картину в Слагсте и понял, что это нечто большее, чем мерзкая старая копия, повешенная на отшибе, чтобы не пугать детей и прислугу. Он ведь был искусствоведом не для забавы. Но он не хотел втягивать в это дело Элисабет по вполне объяснимым причинам. Поэтому он заинтересовал Анну, намекнув, что это картина Рубенса. Ее мафиозный клиент тут же загорелся желанием заполучить полотно. Но он требовал гарантий, так что Андерса пришлось использовать как эксперта.

— Разве Андерс не узнал бы его, несмотря на то, что он был в маске? Во всяком случае, разве не узнал бы голос?

— Несомненно. Поэтому они использовали шведские контакты, которые Анна получила по рекомендации из Италии. К тому же они хотели, чтобы Андерс влип как можно сильнее.

— Для чего?

— Ну, чтобы Андерс понял, что ему лучше быть тише воды в случае, если картина вдруг появилась бы на рынке. Кто поверил бы его историям о ночном похищении и прочем? Но Анна слегка перестаралась.

— Ты имеешь в виду то, что она появилась тогда перед ним?

— Именно. И она действительно была очень похожа на Весну Боттичелли.

— Но поскольку Андерс встречал Анну с Элисабет, он знал, кто она? Об этом он тебе никогда не говорил?

— Нет. И я понимаю, почему. Он исходил из того, что за всей этой историей стоит Элисабет. А он любил ее. Именно поэтому он и хотел убедить меня в том, что все рассказанное мне в самолете — плод лишнего стакана и путанных сновидений. Но когда он понял истинную взаимосвязь, он стал им опасен.

— А когда он понял, что это не Элисабет, было не трудно вычислить компаньона Анны.

— Правильно. Но деньги, которые он получил за молчание, были приманкой. Он не мог противостоять искушению использовать их для того, чтобы выкупить Бакку. В результате он был у них на крючке. А после того, как вчера вечером все выяснилось, я понял, что они запугали Андерса еще и контрабандой кокаина через мою лавку.

— А ты думаешь, он не был в этом замешан?

— Нет, конечно. Ты помнишь того типа с черными глазами, который пытался купить у меня уже проданное бюро и которого ты видела в музее в тот день, когда Андерс так разволновался?

Барбру утвердительно кивнула.

— Стоит ли удивляться, что Андерс был так испуган. Потому что тот рассказал Андерсу, что Леонардо посылал наркотики в Стокгольм через мою лавку и что Андерс — связующее звено и даже инициатор всей аферы. Он знал нас обоих и свел вместе. Так что если Андерс расскажет полиции о картине и о том, что с этим связано, то полиция получит в свое распоряжение материалы о контрабанде наркотиков. К тому же он купил Бакку за огромные деньги, и это тоже свидетельствовало не в его пользу.

— Понимаю, — проговорила она, глядя в мягкий свет стеариновых свечей. — Андерс был, конечно, до смерти напуган. Неудивительно. Но что делал этот тип у кладбища в Вибю? Ты рассказывал, что видел его там. Этого парня с черными глазами.

— Возможно, он был там с той же целью, что и убийца. Но ему не пришлось вмешиваться. Работа была сделана другим и почти безупречно.

— Теперь я опять не понимаю. Почти безупречно?

— Тебе не приходилось слышать о «лупара бианка», о белой смерти? — Она недоуменно покачала головой.

— Это мафиозное выражение, означающее смерть без тела и погребения. Кто-то просто исчезает, как дым. С этой точки зрения утонуть в результате несчастного случая — почти одно и то же.

Вздрагивая от озноба, хотя и был теплый вечер, Барбру пригубила красного вина.

— Мне кажется, что, рассказав мне свою историю в самолете, Андерс подсознательно хотел застраховаться. Застраховать свою жизнь. Он хотел, чтобы кто-то знал, как обстояло дело на случай, если с ним что-то случится.

— А кто занимался контрабандой наркотиков? Убийца?

— Косвенно. Потому что картину оплачивали наркотиками, и он следил, чтобы груз приходил к нужному человеку. Это было в его собственных интересах. Он использовал меня и мою лавку, потому что знал, что Андерс познакомил меня с Пичи. Но сам он никогда не притрагивался к наркотикам. За исключением того раза, когда он подложил ЛСД в стакан Андерса, чтобы тот отключился и чтобы после вскрытия полиция могла за что-то зацепиться. Алкоголь и ЛСД могли объяснить и ночное купание, и смерть в холодной воде.

— Как ты догадался, что это был он?

— Это, собственно говоря, твоя заслуга. И Клео. — Я улыбнулся, видя ее удивление.

— Ты рассказывала об украденных украшениях. Я использовал метод исключения. Андерс ни при чем. Я знал его достаточно долго и был уверен, что он ни за что не смог бы пойти на кражу.

— А двое других?

— Сначала я был не совсем уверен. Но исходя из того, что Свен не захотел бы закончить свою карьеру тюрьмой, я рискнул.

— Каким образом?

— Гуннар говорил слишком много. Он рассказал о «проблемах» Андерса и утверждал, что слышал, как Элисабет заявила, что с нее хватит. При этом он лишь слегка переусердствовал, проявив заинтересованность. И, увидев лицо Гуннара в тот момент, когда вошла Ева в костюме боттичеллевской Весны, я понял, что мое предположение верно. Он был в Слагсте много раз со Свеном и его студентами и видел картину. И его красный «Порше» был мне бельмом на глазу. Его зарплаты никогда не хватило бы на такую покупку. Так что украшения старой тетушки, которые, судя по всему, недопустимо небрежно хранились в музее, могли помочь ему какое-то время сохранять привычный уровень жизни. Но когда ты заметила, что они исчезли, ему срочно понадобились деньги, причем большие, чтобы попытаться вернуть драгоценности. Иначе ему пришлось бы распрощаться и с работой, и с повышением. Выручить могли только ростовщики, которые сосали из него кровь. Он пришел в отчаяние и на одном из приемов у Элисабет, встретив Анну, заинтересовал ее своей находкой. Остальное ты знаешь.

— Ее тоже убили? Это тоже сделал Гуннар?

— Не сам.

— Как это?

— Во всяком случае, я не думаю, что он сам мог сделать это. Даже если она была опасна для него, зная обо всём, что случилось, убивать ее было для него слишком рискованно.

— Но ее же убили?

— Конечно, и он косвенно участвовал в этом. Несколько слов ее клиенту о ее делишках на стороне было вполне достаточно. Анна была не только красива. Она была еще и очень хитра. Может быть, самую малость хитрее, чем нужно. Я думаю, что она использовала этот кокаиновый канал самостоятельно, чтобы иметь на этом большие деньги. Можно многое делать с помощью мафии. Но никогда не конкурировать с ней. Прими это как хороший совет. И не восставай против нее. Вспомни бедолагу Леонардо.

— Раскрой мне еще одну тайну, Юхан.

— Какую? — спросил я, любуясь ее огромными голубыми глазами, длинными, ниспадавшими на плечи блестящими белокурыми волосами. Вырезом платья на груди. И длинными, тонкими пальцами, державшими бокал. Легкой улыбкой, игравшей на ее губах. Из гостиной доносилась слабая мелодий Вивальди, венецианского композитора. В полуоткрытое окно проникали запахи теплого августовского вечера.

— Мне никогда не приходило в голову конкурировать с мафией, — сказала она, улыбаясь. — Честное слово. Но ты забыл рассказать еще об одном.

— О чем же?

— О твоей кошке Клео. Как помогла тебе она?

Послышалось слабое мяуканье, и из соседней комнаты появилась Клео, услышавшая свое имя. В это время она могла рассчитывать только на компанию. Ее охотничьи инстинкты просыпались ближе к ночи, и тогда она готова была принять любой вызов. Особенно в виде еды.

— Ах, имбирное печенье, — вспомнил я, и мяуканье стало настойчивым. Она знала это слово, обозначавшее ее самую большую страсть.

Барбру покачала головой.

— И что дальше?

— Это элементарно, мой дорогой Ватсон, — продолжал я, беря Клео на колени. Она подозрительно смотрела через стол на светловолосую незнакомку, нарушившую нашу вечернюю идиллию.

— Если бы Клео была человеком, она смогла бы совершить преступление ради имбирного печенья. Но, слава богу, она только кошка, и в ее мире нет таких понятий, как преступление и вина. Они делают, что хотят, берут то, что им нужно, и на этом все кончается. Но она умна. Она усвоила, что моему терпению есть пределы. И что оно кончается на воровстве имбирного печенья. Так вот, когда я через день после того, как мы встречались у тебя дома и ты рассказывала об украшениях, я вошел в контору и увидел, что она сдвинула крышку банки с печеньем. Но, услышав, что я приближаюсь, тут же выпустила подцепленное уже печенье и сделала при этом совершенно невинный вид.

— Ты хочешь сказать, что Гуннар тоже сидел, запустив руки в банку с печеньем, и должен был выпустить его из рук, когда я обнаружила это?

— Совершенно точно.

— Извини, но не притянуто ли все это за уши? — улыбнулась она, глядя на Клео.

— Конечно. Но это положило начало какому-то процессу в моей голове. Незначительные причины порождают крупные последствия как говорят.

— Я, наверное, пойду домой, — сказала она, улыбаясь еще шире. — Тут не знаешь, чем все может кончиться. Да еще наедине с сумасшедшим антикваром, у которого вместо головы — имбирное печенье.

— Не беспокойся. Я точно знаю, чем.

— Сколь! — произнесла она, глядя на меня через край бокала. Но уже не улыбаясь, а серьезно. Совершенно серьезно.

Ваше здоровье! (шв.).

Ну, хорошо (англ.).

Не понимаю (нем.).

Туда! Скорее! (итал.).

В этом и вопрос (англ.).