В августе 1790 года три путника проехали по протоптанной мулами тропинке мимо шахты Грамблер и свернули в сторону разбросанных в конце деревни хижин. Наступил вечер, солнце только что скрылось за горизонтом, западный ветерок разогнал все облака, а небо, теряя свой закатный румянец, начинало бледнеть.

Даже дымоходы шахты, из которых почти два года уже не шел дым, в вечернем свете окрасились в сдержанные глубокие тона. В том, что повыше, голуби свили гнездо, и шорох хлопающих крыльев нарушал тишину, пока путешественники проезжали мимо.

Полдюжины детей в лохмотьях качались на самодельных качелях, подвешенных между двумя сараями, несколько женщин стояли у дверей хижин, скрестив руки на груди, и наблюдали за проезжающими всадниками.

Скромно, но респектабельно одетые всадники в черном, с виду чиновники, с важным видом восседали на своих конях. В последнее время редко можно было увидеть таких людей в этой полузабытой, полузаброшенной деревушке, которая была построена и существовала исключительно для обслуживания шахты, и теперь, когда ту закрыли, сама находилась в состоянии медленного упадка.

Казалось, что всадники проедут мимо, что было бы вполне ожидаемо, но едущий последним кивнул, и они осадили лошадей у самой убогой лачужки из тех, что им когда-либо доводилось видеть.

Это была одноэтажная глинобитная хибара со старой железной трубой вместо дымохода и латаной-перелатаной мешковиной и плавником крышей. У открытой двери на перевернутом ящике сидел кривоногий мужчина, стругающий какую-то деревяшку.

Человек среднего роста, крепкого телосложения, но уже в годах. На нем были старые сапоги для верховой езды, подвязанные тесемкой, желтые бриджи из свиной кожи, грязная серая фланелевая рубашка с оборванным по локоть рукавом и черная жилетка из жесткой кожи, карманы которой вздувались от никчемного барахла.

Он почти беззвучно насвистывал, но когда всадники спешились, разомкнул губы и посмотрел на них налитыми кровью глазами. Пока он разглядывал путников, его нож воткнулся в брусок.

Предводитель всадников — высокий тщедушный мужчина с настолько близко посаженными глазами, что трудно было понять выражение его лица, сказал:

— Добрый день. Вы Пэйнтер?

Нож медленно опустился, кривоногий поднял грязный указательный палец и почесал блестящую лысину.

— Можа и так.

Другой мужчина нетерпеливо махнул рукой.
— Ну же! Вы или Пэйнтер, или нет. И тут не может быть двух мнений.

— А я чтой-то в ентом не уверен. Люди свободны в том, как звать других. Можа, тут и два мнения. А можа и три. Зависит от того, чего вы от меня хотите.

— Это Пэйнтер, — сказал тот, что сзади. — Где твоя жена, Пэйнтер?

— Пошла в Марасанвос... Если подождете, она...

— Меня зовут Танкард, — резко произнес первый всадник. — Я поверенный, действующий в интересах короны в деле «Корона против Полдарка». Мы хотим задать вам пару вопросов, Пэйнтер. Это Бленкоу, мой клерк, и Гарт, заинтересованное лицо. Внутрь пустите?

Джуд Пэйнтер нахмурил побуревшую физиономию, приняв выражение оскорбленного святоши, однако под маской привычной самозащиты проглядывала неподдельная тревога.

— Чего вы ко мне привязались? Я всё выложил. Рассказал судьям, и больше ничё не знаю. Живу себе туточки христианской жизнью, как сам святой Петр, сижу перед собственной дверью, никому не мешаю. Оставьте меня в покое. 
— Закон есть закон, — сказал Танкард, ожидая, когда Джуд угомонится.

Спустя мгновение, подозрительно поглядывая то на одного, то на другого, Джуд всё же провел их внутрь. Гости уселись в темной хижине, Танкард, с отвращением осмотревшись, поднял фалды, чтобы не испачкаться. Никто из посетителей не был неженкой, однако Бленкоу, болезненно-бледный, ссутулившийся мужчина, с тоской оглянулся, любуясь приятным вечером снаружи.

— Я ничегошеньки не знаю. Не по адресу обратились, — сказал Джуд.

— У нас есть все основания полагать, — сказал Танкард, — что ваши показания, данные на предварительном слушании, до последнего слова — ложь. И если...

— Прошу меня извинить, мистер Танкард, — произнес Гарт вполголоса, — но, может, вы позволите мне переговорить с Пэйнтером наедине пару минут. Вы же помните, я говорил еще до того, как мы сюда отправились, что есть много способов...

Танкард скрестил тощие руки.
— Что ж, прекрасно.

Джуд обратил свои бульдожьи глаза на нового противника. Ему показалось, что прежде он уже видел Гарта, как тот скакал по деревне или что-то в этом духе. Наверное, что-то разнюхивал.

Гарт начал доверительно, в дружеской манере:
— Как я понимаю, когда-то вы вместе с женой были слугами капитана Полдарка, а до того много лет служили у его отца, так?

— Можа и так.

— И после стольких лет верной службы вас внезапно выгнали вон, вышвырнули из дома, ни словом не предупредив.

— Ага. И это неправильно, неподобающе, вот чего я вам скажу.

— И еще говорят, если позволите, в общем, молва такая ходит, ну вы понимаете, будто перед тем он обошелся с вами постыднейшим образом, отделал хлыстом и чуть ли не утопил под водокачкой. Это правда?

Джуд сплюнул на пол, обнажив два больших зуба.

— И это противозаконно, — вступил в разговор Танкард, сморщив свой длинный тонкий нос.— Этого человека можно обвинить в нападении и побоях. Вы могли бы выдвинуть обвинение, Пэйнтер.

— И это же не впервой, могу поручиться, — прибавил Гарт.

— Ага, так и есть, — через минуту откликнулся Джуд, причмокнув.

— Люди, в наши дни дурно обращающиеся с прислугой, не заслуживают ее иметь, — заявил Гарт. — Нынче из-за границы пришли новые веяния. Каждый человек не хуже своего соседа. Поглядите, что произошло во Франции.

— Ага, как же, знаю я, — сказал Джуд и замолчал. Не следовало выдавать этим любопытным надоедам секрет о его посещении Роскофа [1]. Это дело с Полдарком могло быть всего лишь ловушкой, чтобы выманить у него признание.

— Бленкоу, — сказал Танкард. — У вас остался бренди? Мы могли бы сделать по глоточку, и Пэйнтер, без сомнения, к нам присоединится.

Краски заката померкли, и тени в заваленной мусором хижине стали темнее.

— Помяните мое слово, — произнес Гарт, — с аристократией покончено. Ее дни сочтены. Простые люди вступят в свои права. И одно из них — право, чтобы с ними не обращались, как с собаками, и не использовали, как рабов. Вы знаете закон, мистер Пэйнтер?

— Дом англичанина — это его крепость, — ответил Джуд. — Хартия вольностей [2] и всё такое. И да не нарушай межи ближнего твоего.

— Когда кто-то преступает закон, — сказал Гарт, — как это случилось здесь в январе, слугам закона часто трудно бывает действовать, как должно. И потому они действуют, как могут. А когда случается мятеж, кораблекрушение, грабеж или что-то подобное, то вина лежит не на тех, кто следует, а на тех, кто ведет. В этом же случае зачинщика далеко искать не надо.

— Можа и так.

— Тут никаких «может» быть не должно. Лишь надежные свидетельства. Свидетельства ответственных людей вроде вас. И кстати, если закон не может доказать обвинения против зачинщика, то он смотрит вокруг и вылавливает людей помельче. Вот какова правда, мистер Пэйнтер, это такая же истина, как и то, что я сижу перед вами, так что лучше всего, чтобы перед судом предстал нужный человек.

Джуд схватил свой стакан и снова опустил его, поскольку тот был пуст. Бленкоу поспешно протянул Джуду бутылку с бренди. Когда тот опрокинул ее в себя, раздалось приятное бульканье.

— Не пойму, чего вы ко мне-то явились, меня там и вовсе не было, — сказал он по-прежнему настороженно. — У меня глаз на затылке нету.

— Слушайте, Пэйнтер, — произнес Танкард, не обращая внимания на протестующий жест Гарта. — Нам известно гораздо больше, чем вы думаете. Мы ведем расследование уже почти семь месяцев. Для вас же лучше рассказать всё, как на духу.

— И правда что ль как на духу?

— Нам известно, что вы взаимодействовали с Полдарком утром после кораблекрушения. Мы знаем, что вы были на берегу во время беспорядков в тот день и следующую ночь. Для нас не секрет, что вы сыграли главную роль в противодействии королевским офицерам, когда один из них был серьезно ранен, так что во многих смыслах вы столь же виновны, как и ваш хозяин.

— Отродясь не слыхал таких бредней! Я? Да я и близко не подходил к кораблекрушению, не сойти мне с этого места!

— Однако, как объяснил Гарт, мы готовы это пересмотреть, если вы станете свидетелем короны. У нас достаточно свидетельств против этого Полдарка, но мы хотим сделать их весомее. Вы уж точно ему ничего не должны. Вы же ведь сами только что признались, как постыдно он с вами обошелся! Давайте уже, и здравый смысл, и чувство долга подсказывают, что вам следует сказать нам правду.

С долей достоинства Джуд поднялся на ноги.

— А кроме того, — прибавил Гарт, — мы готовы оплатить ваше беспокойство.

Джуд задумчиво крутанулся на каблуках и снова медленно сел.
— Чего?

— Неофициально, конечно же. Официально этого делать не следует. Но есть и другие способы.

Джуд высунул голову за дверь и огляделся. Пруди нигде не было видно. Вечно одно и то же, когда она уходит навестить кузину. Пэйнтер исподтишка осмотрел всех находящихся в хижине, словно пытался незаметно оценить их намерения.

— Какие еще способы?

Гарт вытащил кошель и потряс им.
— Ну, вроде того, что корона получает свидетеля обвинения и готова заплатить за сведения. Разумеется, негласно. Исключительно по-дружески. Как предлагают награду за поимку, нечто вроде этого. Не так ли, мистер Танкард? Ничем от этого не отличается.

Танкард промолчал. Джуд поднял стакан и заглотнул остатки бренди.

— Поначалу угрозы, а таперича подкуп, — едва слышно пробормотал он. — Подкуп, чтоб мне пропасть! Иудины денежки. Вот как обо мне думают. Чтоб я стоял в суде супротив старого друга. Хуже Иуды, потому как тот это не втихаря делал. И чего ради? Ради тридцати сребреников. Зуб даю, даже этого мне не предложат. Дадут двадцать или десять. Это неразумно. Неподобающе. Не по-христиански. Неправильно.

Возникла небольшая заминка.

— Десять гиней сейчас и десять — после суда, — сказал Гарт.

— Ха! — бросил Джуд. — Так я и знал.

— Можно и до пятнадцати поднять.

Джуд встал, но на сей раз медленно, причмокивая и пытаясь присвистнуть сквозь зубы, но губы у него пересохли. Он подтянул штаны и сунул два пальца в карман жилета, вытащив понюшку табака.

— Не дело это — приходить к человеку вот так вот, — хмыкнул он. — У меня голова кругом идет. Возвращайтесь через месячишко.

— Слушания назначены на начало сентября.

Танкард тоже поднялся.
— Мы не требуем длинного выступления, — сказал он. — Лишь несколько слов об основных фактах, насколько они вам известны, и в нужное время их следует повторить.

— И чего я скажу? — вопрошал Джуд.

— Правду, разумеется, и присягнете в этом.

— Правду, разумеется, — нетерпеливо перебил Гарт, — но, пожалуй, прежде мы могли бы объяснить, чего хотим. Речь идет о нападении на солдат, вот о чем нам нужно свидетельство. Это произошло в ночь с седьмого на восьмое января. Вы тогда были на берегу, не так ли, мистер Пэйнтер? Без сомнений, вы всё видели.

Джуд выглядел усталым и измученным.
— Неа, ничего об том не помню.

— Если ваша память прояснится, то сможете получить двадцать гиней.

— Двадцать сейчас и двадцать опосля?

— Да.

— Эта байка того стоит.

— Мы хотим услышать правду, — нетерпеливо напомнил Танкард. — Так вы были свидетелем нападения или нет?

Гарт положил кошель на шаткий трехногий стол, когда-то принадлежавший Джошуа Полдарку, и начал отсчитывать двадцать золотых монет.

— Короче, — сказал Джуд, уставившись на деньги, — когда тому солдату проломили башку, остальные драпанули с пляжа Хендрона быстрее, чем пришли. Вот была умора. Вам это хотелось знать?

— Разумеется. И какую роль в этом сыграл капитан Полдарк.

С приближением ночи хижину наполнили тени. Монеты звенели так мелодично, и на мгновение показалось, будто весь оставшийся свет исходит от тусклого золотого островка гиней.

— Ага, — сказал Джуд, сглотнув, — я вроде как отлично всё помню. Хотя сам-то и не участвовал, ага. Болтался поблизости, — он ненадолго призадумался и сплюнул. — И чего вы мне сразу не сказали, что вам надо?

На следующий день через Грамблер в другую сторону проскакала девушка — мимо церкви Сола, обогнула Тренвит и вскоре по крутой тропинке спустилась в бухту Тревонанс. Наездница, темноволосая молодая женщина ростом чуть выше среднего, была в синей обтягивающей амазонке и небольшой треугольной шляпке. Ценитель не назвал бы ее по-настоящему красивой, но некоторые мужчины не проехали бы мимо, не бросив на нее второй взгляд.

Оставив позади плавильни, чьи охристые испарения отравили растительность в бухте, она подъехала с другой стороны Плейс-хауса, приземистого и прочного строения, которое, противостоя ветру и штормам, нависало над морем. Как только девушка спешилась, сразу стало ясно, что она нервничает. Ее затянутые в перчатки пальцы неустанно теребили уздечку, и когда конюх вышел придержать коня, запнулась, задавая ему вопрос.

— Сэр Джон Тревонанс, мэм? Я узнаю, здесь ли он. А кто его спрашивает?

— Госпожа Полдарк.

— Госпожа Полдарк. Кхм... да, мэм. 
Ей показалось, или конюх действительно бросил на нее косой любопытный взгляд?
— Пройдите сюда, пожалуйста.

Ее проводили в теплую маленькую комнатку, выходящую в оранжерею. Через пару минут после того, как она присела и стянула с рук перчатки, послышались шаги возвращающегося слуги, который сказал, что сэр Джон на месте и готов с ней встретиться.

Он находился в длинной комнате с видом на море, похожей на кабинет. Демельза с облегчением увидела, что Тревонанс здесь один, если не считать огромного датского дога, лежащего у его ног. Она обнаружила, что сэр Джон менее внушителен, чем Демельза себе представляла. Он оказался не намного выше ее ростом, с румяным лицом и глазами весельчака.

— К вашим услугам, мэм. Присаживайтесь, — сказал он.

Хозяин подождал, пока гостья выбрала кресло, и вновь сел за стол. Несколько минут она сидела, опустив глаза, зная, что сейчас её рассматривают, и принимала это пристальное внимание к себе как часть необходимого испытания.

— Я не имел удовольствия встречать вас раньше.

— Нет... Вы хорошо знаете моего мужа...

— Разумеется. До недавнего времени нас связывали деловые отношения.

— Росс был очень расстроен разрывом вашего союза. Он всегда им очень гордился.

— Хм! Сложившаяся ситуация оказалась для нас непреодолима, мэм. Никто не виноват в случившемся. Мы все потеряли деньги в этой сделке.

Она подняла взор и увидела, что осмотр удовлетворил Тревонанса. Одним из немногих факторов, делающих набеги Демельзы в общество более комфортными, была способность нравиться мужчинам. Она еще не видела в этом источника своего могущества, лишь опору для ускользающей храбрости. Демельза знала, что ее визит сюда нарушал любые нормы этикета — и хозяину это известно не хуже неё.

С того места, где они находились, оба могли наблюдать за медленно поднимающимся по заливу дымом от плавильных печей, и спустя некоторое время сэр Джон довольно сухо сказал:

— Вы... хм... несомненно, знаете, что у компании теперь новое руководство. Для нас было ударом, что концерн разорился, но вы понимаете, в какое положение меня поставили. Все постройки располагались на моей земле — прямо у меня под носом — я вложил туда больше всех, и было бы безумством просто позволить им сгнить. Появилась возможность получить свежий приток капитала, и каждый здравомыслящий человек ухватился бы за нее. Я верю, что капитан Полдарк понимает, как это бывает.

— Уверена, что понимает, — сказала Демельза. — Полагаю, что Росс пожелал бы вам успехов в новом деле, даже если сам не в состоянии принять в нем участие.

Глаза сэра Джона загорелись.
— Как благородно с вашей стороны так говорить. Конечно, пока мы едва покрываем расходы, но я полагаю, что положение наладится. Могу я предложить вам напитки? Может быть, бокал канарского?

— Нет, благодарю, — она помедлила, — но я бы выпила бокал портвейна, если вас не затруднит.

Иронично подняв бровь, сэр Джон встал и позвонил в колокольчик. Принесли вино, и они вели вежливую беседу, наслаждаясь напитком. Беседа шла о шахтах, коровах, повозках и испорченном лете. Демельза чувствовала себя во время беседы всё свободнее, а сэр Джон меньше осторожничал.

— Сказать по правде, — произнесла Демельза, — я думаю, что все проблемы с животиной из-за дурной погоды. У нас есть чудесная корова по имени Эмма, две недели назад она давала потрясающие надои, а сейчас всё молоко ушло в рога. То же самое и с остальными, хотя это и неудивительно.

— У меня тоже есть чудесная корова херефордской породы, стоит кучу денег, — сказал сэр Джон. — Отелилась второй раз два дня назад, а сейчас у нее паралич. Доктор Филлипс, ветеринар, осматривал корову уже более пяти раз. Мое сердце разобьется, если я ее потеряю.

— С теленком всё в порядке?

— О да, но роды прошли тяжело. А с тех пор Минта не может стоять. Что-то неладное с зубами, и хвост как будто распался на отдельные суставы. Филлипс сдался, и мой ветеринар не лучше.

— Помню, когда я жила в Иллагане, — проговорила Демельза, — случилось нечто похожее. У пастора заболела корова, и симптомы похожие. И тоже после отела.

— А он нашел лечение?

— Да, сэр, нашел.

— И какое же?

— Что ж, будет не совсем правильно сказать, что именно пастор нашел лечение. Но он не погнушался позвать старуху по имени Мегги Доус, припоминаю, она ​​жила сразу за ручьем. Мастерски лечила бородавки и золотуху. Однажды к ней заявился мальчишка с куском стекла в глазу. Жуткое дело, но она...

— Вернемся к корове, мэм.

— Ах, да. Её можно посмотреть, сэр Джон? Хотелось бы убедиться, что симптомы те же самые, что и у коровы пастора.

— Я сам вас сопровожу, если вам так угодно. Еще бокал портвейна, чтобы поддерживать вас?

Через несколько минут они пересекли мощеный двор позади дома и прошли в коровник, где лежала корова. Демельза отметила массивную каменную кладку надворных построек и пожелала, чтобы у нее были такие же. Корова молча лежала на боку с полными скорби добрыми карими глазами. С деревянного стульчика поднялся мужчина и почтительно встал у двери.

Демельза склонилась, осмотрела корову наметанным за семь лет проживания в Нампаре глазом, не говоря у же о детстве в Иллагане. Ноги животного парализовало, а половина хвоста выглядела странно безжизненной и не соединенной с оставшейся.

— Да. Симптомы те же. Мегги Доус называла это «кургузый хвост».

— И каково лечение?

— Это её лечение, не моё, понимаете?

— Да-да, понимаю.

Демельза провела кончиком языка по губам. 
— Она велела разрезать хвост вот здесь, в футе от конца, где размягчились позвонки, приложить хорошо посоленную луковицу, туго перебинтовать грубой тканью и оставить на неделю, прежде чем снять повязку. Корма давать немного — раз в день, и с настойкой, для которой в равных долях смешать розмарин, можжевельник и очищенные семена кардамона. Как сейчас помню — так она велела.

Демельза выжидающе взглянула на баронета — сэр Джон задумчиво прикусил нижнюю губу

— Что ж, — промолвил он, — никогда не слышал о подобном лечении, но и заболевание редкое. Вы, похоже, первая, кто с ним сталкивался ранее. Проклятье, думаю, что попробую. Что скажешь, Лайсон?

— Уж всяко лучше, чем просто смотреть, как животина страдает, сэр.

— Именно так и я думаю. Слышал, эти старухи творят чудеса, когда дело доходит до малоизвестных болезней. Вы не могли бы повторить указания моему слуге, миссис Полдарк?

— С удовольствием.
Спустя минуту или две они пересекли двор и вошли в дом.

— Надеюсь, капитан Полдарк не сильно обеспокоен приближающимся судом.

Как только он это произнес, то пожалел о своей неосторожности. Чувствовалось, что гостья сознательно избегает этой темы, возложив на него бремя упоминания об этом, но не подхватила её с горячностью, которой сэр Джон опасался.

— Разумеется, радости нам это не приносит. Думаю, что беспокоюсь об этом больше него. 
— Скоро всё закончится, есть хороший шанс на оправдание.

— Вы действительно так полагаете, сэр Джон? Это сильно меня утешает. Вы будете в Бодмине во время выездной сессии?

— Хм, хм. Этого я не знаю. А почему вы спрашиваете?

— Я слышала, что в сентябре пройдут выборы в парламент, а поскольку суд назначен на шестое число, то вы, вероятно, будете в Бодмине.

— Вы имеете в виду, чтобы помочь моему брату? Он вполне в состоянии позаботиться о своем кресле, — баронет недоверчиво глянул на её спокойное лицо, когда они снова вошли в большую комнату, служившую ему кабинетом. Было нелегко догадаться, о чем она думает. — Даже если бы я и находился в городе, у меня слишком много дел, чтобы присутствовать на суде. Кроме того, со всем уважением, мэм, мне бы не хотелось видеть старого друга в беде. Желаю ему успехов, конечно, но никто не захочет развлекаться, глядя на этот спектакль.

— Мы слышали, что будет двое судей, — заявила Демельза.

— Нет-нет, не двое в одном деле. Двое разделят между собой все дела, полагаю, так. Уэнтворт Листер — недурной человек, хотя мы давно не виделись. Вы получите справедливое судебное разбирательство, можете быть уверенной: британское правосудие об этом позаботится.
Датский дог подошел к нему, сэр Джон достал из ящика стола сладкое печенье и отдал собаке.

— Меня сильно удивляет, — сказала Демельза, — как человек, судья, может приехать из центра страны, рассматривать дела и разобраться в них за несколько часов. Это мне представляется невозможным. Разве он никогда не пытается заранее сам узнать правду до начала рассмотрения дела?

— Вы будете удивлены, — сэр Джон улыбнулся, — как быстро натренированный ум может разобраться в истине. И помните, не всё зависит от судьи, дело еще и в присяжных, а они корнуольцы, как и мы, так что взгляните на это с положительной стороны. Еще глоточек портвейна?

— Немного пьянит, я подозреваю, — отказалась Демельза, — но великолепный аромат. Когда всё это закончится, мы хотели бы, чтобы вы нас как-нибудь навестили, сэр. Росс просил меня это передать.

Сэр Джон ответил, что польщен. Собака разбросала крошки от печенья по всему полу. Демельза поднялась, чтобы уйти.

— Надеюсь, что ваше лечение Минте поможет, — добавил баронет.

Демельза тоже на это надеялась, хотя и скрывала свои сомнения.
— Вы сообщите мне о ней?

— Разумеется, сообщу. И если вы будете проезжать мимо, я буду очень рад вашему визиту.

— Благодарю вас, сэр Джон. Иногда для здоровья я катаюсь вдоль побережья. Путь для лошади не самый легкий, но мне нравятся виды и бодрящий воздух.

Сэр Джон проводил её до двери и помог взобраться в седло, восхищаясь гибкой фигурой и великолепной осанкой. Когда она выезжала за ворота, в них въехал мужчина на серой кобыле.

— Кто это был? — спросил Анвин Тревонанс, бросив серые перчатки для верховой езды на пачку чеков. Младший брат сэра Джона всё делал обдуманно, придавая значение даже самым бессмысленным действиям. Высокий и властный, с лицом льва, в возрасте тридцати шести или тридцати семи лет он обладал гораздо более впечатляющей внешностью, чем баронет. Но всё же сэр Джон имел деньги, а Анвин — нет.

— Жена Росса Полдарка. Привлекательная юная особа. Прежде я с ней не встречался.

— Чего она хотела?

— Этого я пока не знаю, — ответил сэр Джон. — Непохоже, чтобы она в чем-то нуждалась.

На переносице Анвина пролегла глубокая складка, углубившаяся, когда он нахмурился.
— А разве она не была его посудомойкой или что-то в этом роде?

— И до нее многие поднимались, даже обладая меньшими талантами, могу поклясться. А она уже определенно элегантна. Через несколько лет трудно станет отличить ее от женщины, получившей хорошее воспитание.

— И пришла просто так? Сомневаюсь. Как по мне, она выглядит опасной.

— Опасной?

— Когда она уходила, мы обменялись взглядами. Я умею разбираться в людях, Джон.

— Что ж, как и я, Анвин, и я подумываю рискнуть, — сэр Джон бросил псу очередное печенье. — Она предложила способ лечения для Минты, хотя чтоб мне пропасть, если я уверен, что это сработает. Ты нашел Рэя?

— Да. О, да. Я рассказал ему, что Кэролайн хочет прервать путешествие, чтобы остановиться в Бодмине на время выборов, но Кэролайн тоже ему написала, так что это не стало новостью. Как это на нее похоже — попросить меня поговорить с ее дядей, а потом написать ему самой!

— Она всего лишь девица. Будь с ней терпелив, Анвин. Имей терпение. Она пылкая и капризная. А кроме того, другие тоже могут счесть ее хорошим уловом, не ты один.

Анвин погрыз кончик хлыста.
— Старик — закоренелый скопидом. Нынче утром он просматривал свои счета, листая их заскорузлыми руками, а дом — даже в лучшие времена его не назвали бы особняком — почти пришел в упадок, так нуждается в починке. Это точно не то место, где Кэролайн следовало бы провести полжизни.

— Ты сможешь всё это изменить.

— Точно. Когда-нибудь. Но Рэю не больше пятидесяти трех или четырех. Он может еще десяток лет прожить.
Анвин подошел к окну и посмотрел на море, которое этим утром было спокойно. Низкие облака над скалистыми утесами придавали воде более насыщенный темно-зеленый оттенок. На стене вокруг дома расселись чайки, издавая хриплые крики. На Анвина, привыкшего к лондонской жизни, этот пейзаж навевал меланхолию. 
— Кстати, Пенвенен сделал странное заявление, — продолжил он. — Утром он высказал мнение о том, что Корнуолл слишком хорошо представлен в парламенте, заявив, что эти места следует перераспределить между новыми городами в центре страны. Сущий вздор.

— Не обращай внимания на его мелкие слабости. Он частенько говорит такое, просто чтобы позлить. Это у него в привычке.

— Что ж, — обернулся Анвин, — надеюсь, что в ближайшие семь лет больше у нас выборов не будет. Они обойдутся мне в две тысячи фунтов только за удовольствие быть избранным, а ты ведь знаешь, что на этом всё не заканчивается, да и не начинается, если уж на то пошло.

Глаза сэра Джона приняли встревоженное выражение, кровь отхлынула с лица, как всегда происходило, стоило только упомянуть деньги.
— Ты сам выбрал себе занятие, мальчик мой. А у других дела обстоят еще хуже. Картер из Грампаунда сказал, что, когда придет время, ему придется заплатить по три сотни гиней за голос.
Он встал и дернул колокольчик.
— Госпожа Полдарк спрашивала меня, буду ли я в Бодмине во время избирательной кампании. Интересно, с чего бы ей это понадобилось?

Утро уже давно закончилось, когда Демельза повернула Каерхейс в сторону обеда и дома. Миновав Тренвит-хаус, она подумала, как было бы хорошо заскочить туда на несколько минут, чтобы по-дружески поболтать с Верити. Демельза так по этому скучала и никак не могла привыкнуть. Но Верити жила в Фалмуте, если не в море — похоже, в счастливом браке, несмотря на все дурные пророчества, а она, Демельза, сыграла весьма деятельную роль в этой перемене, так что теперь грех жаловаться. Тайное бегство Верити стало причиной резкого разрыва между их семьями, и, несмотря на самопожертвование Демельзы на прошлое Рождество, рана так полностью и не затянулась.

Теперь виноват был не Фрэнсис. После болезни и смерти на прошлое Рождество маленькой Джулии он, похоже, всеми силами стремился выказать Демельзе благодарность за ее поступок. Но Росс и слышать об этом не желал. Крах «Карнморской медной компании» встал между ними стеной. И если подозрения Росса относительно этого краха были верны, то Демельза не могла его винить. Но если бы дела обстояли по-другому, она была бы гораздо счастливее. Демельза всегда предпочитала прямое выяснение отношений мучительным горьким подозрениям.

Как раз перед тем как потерять дом из вида, она заметила Дуайта Эниса, едущего за ней по дороге, и потому осадила лошадь, чтобы его подождать. Приблизившись, молодой доктор снял шляпу.

— Чудесное утро, мэм. Рад видеть, что вы наслаждаетесь свежим воздухом.

— И не бесцельно, — улыбнулась она. — Всё, чем я занимаюсь в последние дни, я делаю с той или иной целью. Весьма похвально, я полагаю, если смотреть с этой точки зрения.

Он ответил улыбкой — трудно было бы не улыбнуться — и позволил своей лошади идти рядом с лошадью Демельзы. Дорога была достаточно широкой, чтобы позволить ехать рядом. Энис отметил профессиональным взглядом, как Демельза похудела с тех пор, как переболела в январе.

— Полагаю, это зависит от того, насколько похвальна цель.

Демельза поправила выбившийся из-за ветра локон.
— Ах, вот этого я не знаю. Нужно спросить у священника. Я была в Плейс-хаусе, лечила корову сэра Джона.

— Не знал, что вы в этом разбираетесь, — удивился Дуайт.

— Я и сама не знала. Молюсь Господу, чтобы его херефордской корове стало лучше. Если она умрет, я ничего не добьюсь.
— А если выживет?

— Куда вы направляетесь, Дуайт? — взглянула на него Демельза.

— Повидать кое-кого в Соле. Я приобрел популярность у пациентов, которые не в состоянии заплатить. Чоук еще больше разленился.

— И стал еще более недружелюбным. А что стоит за всем этим — тем... тем, что Росса пытаются приговорить?

Доктор почувствовал себя неловко. Он притянул опущенные вожжи к рукаву черного бархатного сюртука.
— Закон, я полагаю.

— Ах да, закон. Но и кое-что еще. Когда еще закон поднимал столько шума вокруг грабежа потерпевшего кораблекрушение корабля и грубого обращения с несколькими таможенниками, даже если предположить, что Росс принимал в этом какое-то участие, а мы знаем, что он не принимал. Такого не бывало с моего рождения и еще сотни лет до того.

— Я не настолько уверен, что это правда, вовсе нет. Я приложу все усилия, чтобы помочь Россу, вы это знаете...

— Да, я знаю.

— Но думаю, нет ничего хорошего в том, что вы десять раз обманете закон, а на одиннадцатый попадетесь. Он вцепится в вас, как пиявка, и не отпустит, пока не выбьет признание. Такова истина. Разумеется, в этом случае интересно, раз уж закон так изменился, не влияет ли на это дело кто-то еще...

— Повсюду рыскали какие-то люди, задавая всем вопросы, даже нашим собственным слугам, даже до Гимлеттов добрались. В округе не сыщешь ни одного коттеджа, куда бы они не заглянули, и всё пытаясь навешать вину на Росса! Это закон, сомнений нет, но закон, у которого куча денег и времени, потому что никто из местных Росса не выдаст, и им это известно. У Росса есть враги, но не среди шахтеров, которые помогали ему во время кораблекрушения!

Они добрались до церкви Сола, накренившейся, как Пизанская башня, и Дуайт остановился на краю оврага Сол. На холме несколько женщин убирали засеянный зерном склон, складывая урожай на краю, но центр поля пока еще не тронули, и он выглядел как вышитый платок.

— Вы не будете здесь спускаться?

— Нет, Росс ждет меня дома.

— Если даже за этим делом кто-то стоит, — сказал Дуайт, — я бы не стал приписывать это напыщенным ничтожествам вроде доктора Чоука, у которого нет ни денег, ни яда, чтобы нанести серьезный урон.

— Я тоже так думаю, Дуайт. Мы тоже так думаем.

— Да. Кстати, для сведения, я не был у Уорлегганов уже целый год, — сказал он.

— Я лишь однажды встречалась с Джорджем. Как выглядят остальные?

— Я мало их знаю. Николас, отец Джорджа, деспотичный и тяжелый человек, но имеет репутацию честного, которой не так-то легко добиться. Дядя Джорджа по имени Кэри всегда держится в тени, и если речь идет о каких-нибудь темных делишках, могу предположить, что занимается ими он. Но должен признаться, что со мной они всегда вели себя благородно.

Демельза уставилась на серебристо-синий треугольник моря, виднеющийся в конце долины.
— Сансон, погибший во время кораблекрушения, был их кузеном. А еще между Россом и Джорджем были и другие разногласия, еще до медеплавильной компании... Настало время расплатиться по старым счетам.

— Я бы не стал слишком об этом беспокоиться. Закон лишь выяснит истину.

— Я в этом не так уверена, — возразила Демельза.

Пейзаж на пляже Хендрона отличался от бухты Тревонанс. Хотя прилив был невысоким и почти не омывал скалы, на плоском песчаном берегу море бурлило, а туман низко стелился в пока еще неподвижном воздухе. Возвращаясь после привычной утренней прогулки к Темным утесам, Росс оглядел скалы, на которых воздвигли хибары Уил-Лежер, и едва их различил сквозь дымку. Словно бы шел по наполненной паром купальне.

После потери Джулии и начала судебного преследования Росс ежедневно заставлял себя гулять. Или, если позволяло настроение и погода, выходил в море на новой лодке и плыл до Сент-Агнесс. Эти занятия не разгоняли тучи в его разуме, но помогали справиться с будничной рутиной. Дочь умерла, кузен предал, с таким трудом взлелеянное плавильное предприятие обратилось в прах, ему грозили обвинения в уголовном преступлении, за которое могли приговорить к смерти или пожизненной высылке, и если по какой-то случайности ему и удастся это пережить, то через несколько месяцев его всё равно ждет неминуемое банкротство и заключение в долговую яму. Но в то же время нужно было засеять поля и собрать урожай, добывать и продавать медную руду. Нужно было одевать и кормить Демельзу, так что он не мог себе позволить просто отстраниться на этом этапе.

Смерть Джулии он переживал тяжелее всего. Демельза горевала не меньше, но обладала более жизнерадостной натурой и непроизвольно отзывалась на события, которые так мало значили для Росса. То чистотел расцвел не ко времени, то на чердаке обнаружились котята, то настало тепло после зябкой стужи, запахло первыми копнами сена — всё это служило ей временным утешением, и потому печаль не так ей овладевала. Хотя Росс этого и не осознавал, большая часть забот нынешнего года легла на плечи Демельзы.

После рождественских штормов настала тихая зима, но покоя никому не принесла, думал Росс, не больше, чем ему самому. Цены на медь повысились лишь настолько, чтобы принести небольшие прибыли пока еще открытым шахтам, но не давая возможности создавать новые предприятия или вновь открыть старые. Все просто выживали, а не жили.

Покинув пляж, Росс забрался на сломанную стену и увидел, как Демельза спускается вниз по долине, а она тут же заметила мужа и помахала ему рукой, и он помахал в ответ. Они добрались до дома почти одновременно, Росс помог ей спешиться и передал лошадь Гимлетту, который уже спешил навстречу.

— Сегодня ты приоделась для утренней прогулки, — отметил Росс.

— Подумала, что будет нехорошо, если меня увидят неопрятной, словно бы меня не заботит, как выглядит миссис Полдарк.

— Некоторые именно так и считают.

Демельза обвила его руку и сжала ее, потащив Росса в сад.

— Мои мальвы в этом году не так хороши, — сказала она. — Слишком много дождей. И урожай запоздал. Нам нужен на редкость жаркий сентябрь.

— Тогда в суде задохнешься.

— Мы же не проведем в суде весь месяц. Лишь один день. А потом тебя освободят.

— Кто это так говорит? Ты что, со своими гадалками советовалась?

Демельза помолчала, чтобы снять слизня из-под листа примулы. Она с отвращением держала его двумя пальцами в перчатке.

— Никогда не знала, как с ними лучше поступать.

— Брось на тот камень.

Демельза так и сделала, а потом отвернулась, когда Росс раздавил слизняка.
— Бедолага-улитка. Но они такие жадины. Я бы не возражала, если бы они удовольствовались листочком-другим... Что касается гадалок, Росс, то ты когда-нибудь слышал о коровьем заболевании под названием «кургузый хвост»?

— Нет.

— Задние ноги отнимаются, и у коровы выпадают зубы.

— У коров вечно выпадают зубы, — ответил Росс.

— И хвост приобретает странный вид, будто позвонки не связаны между собой, словно бы сломан. Потому так и назвали. Как думаешь, эту болезнь можно вылечить, если вскрыть хвост и приложить вареный лук?

— Нет, — сказал Росс.

— Но ведь вреда это не принесет, а корова и так может поправиться, правда?

— Где ты была нынче утром?

Демельза взглянула в его худое лицо с резкими чертами.

— На пути домой я встретила Дуайта. Он собирается на слушания.

— Не вижу в том нужды. Там будет половина Сола и Грамблера, мне так кажется. Прямо бои гладиаторов.

Их прогулка продолжалась в тишине. Сад замер под низко нависшими облаками, листья и цветы представляли собой приятную глазу, неподвижную и неизменную картину. Росс подумал о том, что нет ничего постоянного, только короткие мгновения тепла и дружбы, драгоценные секунды замершего времени в веренице беспокойных дней.

Тучи разверзлись ливнем, загнав пару внутрь, еще минуту они стояли у окна, наблюдая из гостиной, как крупные капли падают на листья сирени, окрашивая их в темный цвет. Когда пошел дождь, Демельза вдруг инстинктивно захотела выйти и проверить, не спит ли Джулия снаружи. Демельза хотела рассказать об этом Россу, но сдержалась. Имя ребенка никогда не упоминали. Временами Демельзе казалось, что Джулия стеной становилась между ними, и хотя Росс всеми силами старался доказать обратное, воспоминания о ее помощи больным в Тренвите еще терзали его.

— Разве тебе не пора опять идти на встречу с нотариусом Пирсом? — спросила Демельза.

— Я его раздражаю. Чем меньше я с ним вижусь, тем лучше, — хмыкнул он.

— Моя жизнь в такой же опасности, как и твоя, — сказала она тихо.

Росс обнял ее.
— Да будет тебе! Если со мной что случится, то у тебя останется еще много причин жить. Этот дом и земля станут твоими. Ты превратишься в главного акционера шахты Уил-Лежер. У тебя возникнут обязательства перед людьми со всей округи.

— Нет, Росс, — прервала его жена, — у меня ничегошеньки не останется, я снова стану нищей. Превращусь в девчонку-шахтерку.

— Ты будешь привлекательной молодой женщиной чуть за двадцать, с небольшим поместьем и кучей долгов. Лучшие годы жизни будут ждать тебя впереди.

— Я живу лишь тобой. Ты сделал меня тем, кем я стала. Это ты задумал меня привлекательной, ты задумал превратить меня в жену сквайра.

— Вздор. Ты уж точно снова выйдешь замуж. Если меня не станет, со всего графства сюда слетятся мужчины. И это не лесть, а чистая правда. Ты сможешь выбирать из десятка....

— Я никогда не выйду замуж снова. Никогда!

Он сжал ее крепче.
— Какая ты до сих пор худющая!

— Вовсе нет. И тебе следовало бы это знать.

— Ну ладно, стройная. Раньше твоя талия была помягче.

— Только после рождения Джулии. Тогда я была другой.

Вот и произнесено это имя.

— Да, — сказал он.

На пару минут наступило молчание. Росс прикрыл глаза, и Демельза не могла прочитать их выражение.

— Росс?
— Что?

— Возможно, со временем всё станет по-другому. Возможно, у нас будут еще дети.

Он отстранился.
— Не думаю, что хоть один ребенок будет рад иметь отца-висельника... Интересно, обед уже готов?

Расставшись с Демельзой, Дуайт направился вниз по крутой узкой дорожке — к Солу, навстречу журчанию ручья и стуку оловянных прессов. Прошло совсем немного времени с тех пор, как он приехал сюда, неопытный молодой врач с радикальными взглядами на медицину. Но казалось, что уже пролетело лет десять его жизни. За это время он заслужил доверие и любовь людей, среди которых работал, и непростительно нарушил клятву Гиппократа, после чего мучительно восстанавливал свою репутацию в глазах округи, которая считала, что он сыграл несущественную роль в произошедшем, а всю вину возлагала на девчонку. И всё это время он неизменно оставался критично настроен и требователен по отношению к себе.

Он понял важную вещь: человеческая природа бесконечно разнообразна и противоречива, так что любое лечение состоит из терпеливого эксперимента с чередой проб и ошибок, где доктору часто отводится роль зрителя, который наблюдает за битвой, разворачивающийся прямо перед его глазами, и никакая помощь извне не составляет даже четверти могущества восстанавливающей силы организма, а пилюли и микстуры чаще вредят, чем помогают.

Будь он человеком самодовольным, то смог бы найти некоторое утешение в этих мыслях, поскольку многие доктора и аптекари из тех, что он встречал, и за всю жизнь не приобретали столько знаний. Дуайт избегал людей своей профессии, потому что постоянно с ними препирался. Утешало его лишь то, что те и сами постоянно спорили друг с другом, общей у них была только полная и непререкаемая уверенность в непогрешимости собственных методов, уверенность, которую, казалось, ничто не может поколебать, даже смерть пациента. Если больной умирал в результате лечения, это оказывалось виной самого больного, а не метода лечения.

Дуайт не разобрался, во что верит доктор Томас Чоук. Они редко виделись, с тех пор как с самого начала повздорили, но поскольку практиковали примерно на одной территории, то неизбежно время от времени сталкивались.

Чоук всегда имел под рукой какое-нибудь снадобье — иногда он, похоже, даже заранее решал насчет лекарства, даже не осмотрев пациента. Но происходили эти снадобья от какой-нибудь медицинской теории или просто были плодом мысленных изысканий Чоука, Дуайт так и не понял.

В этот день Дуайт посетил нескольких пациентов, первым из которых оказался Чарли Кемпторн. Два года назад Кемпторн заработал чахотку в обоих легких, хотя затронута была только верхняя часть, но и того оказалось достаточно для смертного приговора.

Теперь же он явно поправился, чувствовал себя хорошо уже целый год, не кашлял, прибавил в весе и снова работал, не шахтером, а чинил паруса.

Он был дома, как и ожидал Дуайт, сидел у двери коттеджа с изогнутой иглой и ниткой. Увидев доктора, он улыбнулся во всю худую и загорелую физиономию и встал, чтобы его поприветствовать.

— Проходите, сэр, рад вас видеть. Я тут как раз несколько яиц припас к вашему приходу.

— Я не смогу задержаться, — приветливо ответил Энис. — Просто зашел, чтобы дать дальнейшие указания. Но всё равно благодарю.

— Да это совсем не сложно, лечиться-то. Сижу тут день-деньской на солнышке, шитьем занимаюсь и заколачиваю больше денег, чем когда шахтером был.

— А как Лотти и Мэй?
У Кемпторна было две тощих дочери пяти и семи лет. Жена утонула три года назад.

— Они сейчас у миссис Лоудс. Хотя мне и не нравится то, чему они научились, — облизав нитку, Кемпторн помешкал, держа ее между большим и указательным пальцем и хитро переглянувшись с Энисом. 
— Вы уж, наверное, в курсе, что за границей распространяется лихорадка. Тетушка Сара Трегигл попросила вам сказать.

Дуайт никогда не любил обсуждать болезни с пациентами, поэтому ничего не ответил.

— Тетушка также просила рассказать, что уже захворали Карноу и Бетти Коуд, и Ишбелы. Конечно, чего еще ожидать в августе.

— Какой прекрасный большой парус.

— Да, сэр. Вся эта махина — для «Все как один» из Сент-Агнесс. Вот уж кому понадобятся все паруса.

— Вы шьете паруса и для таможенных судов?

— Только если получится сшить так, чтобы они разорвались в клочья, когда судно на всех парусах за кем-то погонится.

Отсюда до площади у подножия холма ехать на лошади было небезопасно, и уйдя глубоко в свои мысли, Дуайт пошел пешком вниз по крутому переулку Стиппи-Стаппи-лейн.

Здесь находились самые лучшие коттеджи в деревушке, занимающие одну сторону переулка, а напротив возвышалась заросшая корноульская стена; долина на этом участке резко уходила вниз, к оврагу, где в море впадала река Меллинджи и работали оловянные прессы.

Каждый домик располагался на шесть футов ниже соседнего, возле самого нижнего Дуайт привязал коня. Когда он постучал в дверь, из-за облаков просочился медный луч солнца, осветив сгрудившиеся коттеджи и придав крышам мокрый блеск в предвкушении дождя.

Здесь жил Джака Хоблин, владелец собственного оловянного пресса, с женой Полли, дочкой Розиной, полукалекой, и младшей, Парфезией, прекрасным маленьким созданием одиннадцати лет, открывшей дверь.

На первом этаже располагались две маленькие комнатки с полом цвета жженой извести, в одной из них Розина шила и вышивала.

Парфезия сообщила, что мать лежит в постели, и ускакала по каменной лестнице на чердак, где спала вся семья. Убедившись, что Дуайт вошел, девочка снова побежала искать отца, который, по ее словам, тоже приболел.

Его оживленно поприветствовала Полли Хоблин — сорокалетняя женщина, выглядящая на все пятьдесят пять, Дуайт улыбнулся в ответ, заметив у нее обычные симптомы приступа малярии: мышечные сокращения, перекошенное бледное лицо, мертвецки бледные пальцы. Состояние хуже некуда.

Обнадеживающим обстоятельством явилось то, что его позвали хотя бы осмотреть больных, неуверенно и словно извиняясь. Два года назад люди с подобными жалобами просто покупали снадобья у Ирби — аптекаря из Сент-Агнесс, если могли себе это позволить, или у какой-нибудь старушки-соседки: конечно же, простой народ не мог себе позволить вызвать доктора Чоука, если только дело не касалось сломанных рук и ног или больной находился на смертном одре.

Доктор Энис никогда не отказывался помогать простому народу, способному заплатить только продуктами или не способному вовсе, но даже в этом случае ему выказывали признательность. Конечно же, находились и такие, кто говорил, что доктор проводит эксперименты над бедняками, однако всегда найдутся злые языки.

Он сделал для женщины лекарство из хинной корки и смотрел, как она принимает микстуру между клацающими зубами, две порции порошка Энис отложил, чтобы та приняла позже, вместе с морской солью и отваром ревеня на ночь. Тут в дверном проеме возникла тень — появился Джака Хоблин.

— Доброго вам дня, доктор. Фезия, сбегай-ка вниз и принеси, чем утереться. Я вспотел, как бык. И что же не так с Полли?

— Перемежающаяся лихорадка. Ей следует оставаться в постели еще по меньшей мере два дня. А как вы? Мне кажется, у вас то же самое. Подойдите-ка сюда, к свету.

Когда он приблизился, Дуайт ощутил запах перегара. Так значит, Джака опять запил. Танцующей походкой приблизилась Парфезия с куском красной ткани, и Джака утер платком свои густые брови. Его пульс был быстрым и едва слышным. Лихорадка была уже на последней стадии, приведя к всепоглощающей жажде.

— Мне слегка поплохело. Но лучшее лекарство — гулять по округе, а не лениться промеж одеял. Чем быстрее двигаешься, тем быстрее отпустит.

— А теперь послушайте, Хоблин, я хочу, чтобы вы немедленно приняли вот это, а этот порошок растворите в воде, перед тем как ложиться спать. Ясно?

Джака провел рукой по торчащим во все стороны волосам и бросил на доктора сердитый взгляд.
— Не терплю я все эти снадобья.

— И тем не менее, вам следует это принять. Вам станет гораздо лучше.

Они уставились друг на друга, но престиж Дуайта был слишком велик, и он с определенным удовлетворением пронаблюдал, как в глотке Джаки исчезла приличная доза растворенного винного камня.

Ночной порошок, если Джака будет достаточно внимательным и его примет, содержал десять граммов ялапы, но это не имело особого значения. Дуайта больше заботило состояние здоровья трех женщин, чем Джаки.

Покидая дом, Энис увидел, как Розина хромает вверх по холму с кувшином молока. Ей было семнадцать, и она еще не испортила прекрасные глаза бесконечными часами шитья при плохом освещении. При встрече девушка улыбнулась и присела в реверансе.

— Твоей семье к завтрашнему дню станет лучше. Убедись, чтобы мать приняла порошок.

— Всенепременно. Спасибо, сэр.

— Отец доставляет неприятности, когда пьет?

Она вспыхнула.
— Становится немного не в духе, сэр, трудно с ним управиться, вы бы так сказали.

— И дерется?

— Ох, нет, сэр, это редко. А потом всегда за это винится.

Дуайт миновал низкие окна лавки тетушки Мэри Роджерс и добрался до сгрудившихся у подножия холма маленьких полуразрушенных коттеджей, известных под названием Гернси.

Здесь царила страшная нищета. Окна были заколочены и затянуты тряпьем, двери просто опирались на косяки, кругом открытые выгребные ямы, а крысы шныряли от одной к другой, крыши сломаны, а стены покосились, тем временем полуголые ребятишки ползали или играли рядом.

Приходя сюда, Дуайт всегда вспоминал о своем приличном платье — феномене из другого мира. Он постучал в первый коттедж, удивленный тем, что обе половинки двери оказались закрытыми, поскольку комнату освещал только свет, проходящий через дверь.

Неделю назад он помог Бетти Каркик с рождением первенца, когда напортачили и сдались две повитухи, рыбацкие жены.

Он услышал плач младенца внутри, и через минуту в дверях появилась Бетти, подозрительно приоткрыв верхнюю половинку всего на дюйм.

— Ах, это вы, сэр. Входите же.
Бетти Каркик, в девичестве Коуд, была не из тех, кто угасает при первых же проблесках болезни, но Дуайт вздохнул с облегчением, когда четвертый и пятый день прошел без родильной горячки. Теперь с ней всё должно быть в порядке.

Он прошел за ней в каменный дом, но так и застыл на пороге, наклонив голову, когда увидел сидящего у небольшого очага Теда Каркика, помешивающего на огне какой-то травяной отвар. Тед и Бетти были женаты всего месяц, но оставаться дома, когда имелась работа, работа, которую так сложно получить, было дрянным способом показать привязанность.

Он кивнул молодому человеку и направился осмотреть ребенка. Тед встал и двинулся к выходу, но Бетти его остановила, он фыркнул и вернулся обратно к своему вареву. Младенец простуженно сопел, дыхание было учащенным, и Дуайт подумал о том, что натворила неопытная девушка — ему вечно приходилось бороться с невежеством и пренебрежением.

— Твоей матушки здесь нет, Бетти?

— Нет, сэр. Она приболела.

— Ну, разумеется. Кемпторн упомянул Коудов. Лихорадка?

— Думаю, да.

Варево на огне забулькало, а пламя затрещало, когда на него закапала жидкость. От открытого очага вился дымок, вплетаясь в почерневшие балки потолка.

— А как ты?

— В порядке. Но у Теда не так всё хорошо.

— Рот закрой, — бросил Тед от очага.

Дуайт не обратил на него внимания.
— Ты слишком рано встала, — сказал он девушке. — Если Тед дома, то может о тебе позаботиться.

— Скорее уж мне о нем придется.

Тед снова сделал раздраженный жест, но она продолжала:
— Пусть доктор тебя осмотрит, Тед. Ничего не добьешься, просиживая штаны у огня. Он не какой-нибудь болтун, мы это знаем.

Тед угрюмо поднялся и подошел к освещенному пространству около двери.
— Я плечо поранил, вот и всё. Тяжкий труд не пойдет ему на пользу.

Дуайт стянул с плеча парнишки мешковину. Пуля скользнула по кости и вышла наружу, рана выглядела достаточно чистой. Но теперь началось воспаление, которое не уменьшилось из-за припарок вареного тысячелистника.

— У вас есть чистая вода? И что ты там варишь на огне?
Дуайт занялся очисткой раны, не сделав никаких замечаний относительно ее причины.

И поскольку он ни о чем не спросил, объяснение последовало, хотя уже и после того, как Энис перевязал рану и собрался уходить. Тед Каркик с четырьмя другими владел лодчонкой, на которой в ясную погоду они отваживались на долгое и опасное плавание во Францию, чтобы взять груз спиртного на продажу.

Это не было крупномасштабным предприятием, как у мистера Тренкрома, но за четыре-пять поездок в год они зарабатывали достаточно, чтобы как-то перебиваться. Они отплыли в прошлую субботу, а вернулись в среду, пристав в бухте Вона — у полоски песка, время от времени соединяющейся с бухтой Сола — и обнаружили там поджидающих их Верскоу и двух других таможенников, готовых их заграбастать.

Возникла стычка, лодка затонула, натолкнувшись во время неразберихи на скалы, а Теда Каркика подстрелили в плечо. Неприятное происшествие, которое может иметь последствия.

— Мы же ничего такого не делали, — негодующе заявил Тед. — Только пытались заработать немного деньжат, как и все остальные, и вот нате вам — придется начинать всё сызнова, и это еще если нас оставят в покое. Наверняка солдаты начнут обыскивать дома, как в Сент-Агнесс.

— Нам всем интересно, — сказала Бетти, — откуда чинуши пронюхали, где они собираются пристать. Что-то здесь не так. Кто-то проболтался.

Дуайт защелкнул замки на кожаном саквояже и бросил последний обеспокоенный взгляд на младенца. Он мало чем мог помочь такому малышу, в любом случае, миссис Коуд всё равно заставит дочь его не послушаться и даст ребенку какое-нибудь собственное колдовское зелье. Выживет малыш или нет — зависит только от его прирожденного здоровья.
— У чиновников везде уши. Твоему плечу нужен отдых, Тед, — сказал Дуайт.

— И это ж не впервой, — продолжил тот. — В апреле поймали старика Пендарва вместе с Фостером Пендарвом. С поличным. Что-то тут не так, помяните мое слово.

— И многие в деревне знали о вашем плавании?

— О... да, кажись. Трудно не догадаться, когда мы отсутствовали половину недели. Но только не место, куда мы пристанем с товаром. Об том знали только человек шесть или семь. Я бы лично придушил того, кто не мог удержать язык за зубами. А, может, выдал нас намеренно...

В комнате было темно и душно, и Дуайт вдруг ощутил желание поднять руки над головой к покосившимся балкам и отбросить их подальше. Эти люди жили словно в пещере, куда не проникает солнечный свет.

— А другие члены твоей семьи тоже больны, Бетти?

— Ну, не то чтобы больны. У Джоан и Нэнси тоже лихорадка, но они просто немного попотели и теперь идут на поправку.

— Они нянчились с твоим малышом?

Бетти уставилась на доктора, пытаясь ответить скорее правильно, чем правдиво.

— Нет, сэр, — наконец выдавила она.

Дуайт поднял саквояж.
— Что ж, и не стоит их к нему подпускать.

Он повернулся к выходу.
— Не слишком увлекайся подозрениями, Тед. Конечно, советы раздавать легко, но как только ты начнешь кого-то подозревать, уже не остановишься.

Покинув коттедж и пересекая площадь в сторону погребов с рыбой, где несколько семей пытались свести концы с концами, он нахмурился, осознав все проблемы, которые принесет эпидемия.

Всё лето Дуайт боролся с новым в этом сезоне заболеванием, не просто с тем, как страдала от него миссис Хоблин, но и с возникновением новых симптомов у людей, которые должны были бы уже выздоравливать.

У них прогрессировала бледность кожи, начинались отеки, а вслед за этим следовал упадок сил. Недавно умерли двое детей — очевидно, именно от этой болезни, а несколько взрослых были больны гораздо серьезнее, чем следовало бы. Даже дети, которые поправлялись, выглядели слабыми, а их кожа отливала желтизной, животы раздувались, и они едва держались на ногах.

Если начнется корь, все будут помирать, как мухи. Он пытался использовать всё свое излюбленное оружие, но, похоже, ни одно средство не возымело успеха. Иногда Дуайт подумывал, не стоит ли изобрести новую болезнь под названием истощение, чтобы обозначить этим словом все те заболевания, с которыми он сталкивался.

Росс поскакал в Труро в следующий понедельник. Демельза отправилась бы с ним, если бы не чувствовала, что он предпочитает одиночество. Таково сейчас было его настроение.

В городе он тотчас же зашел к мистеру Натаниэлю Пирсу.

В прошлом феврале Росс неожиданно и внезапно столкнулся с законом и до сих пор ощущал тяжелые последствия утрат и неудач, так что рассматривал правосудие через призму своих обид и гнева.

Ясно ему было лишь одно — он должен нанять адвоката, чтобы тот действовал в его интересах, а кто лучше мог сыграть эту роль, чем его собственный стряпчий, служивший еще его отцу. Нотариус Пирс также был партнером по Уил-Лежер и дал ему кредит на тысячу четыреста фунтов.

Уже несколько раз за последние месяцы ожидания Росс желал бы, чтобы одного его разума оказалось бы достаточно для необходимых изменений, прежде чем будет слишком поздно. Пирс хорошо умел вести переговоры и прекрасно изъяснялся, был достаточно проницательным и находчивым в финансовых вопросах, но для того, чтобы подготовиться к судебным слушаниям, существовали более молодые и способные люди.

Кроме того, в неприятном расколе, произошедшем между двумя местными группировками в последние несколько лет, Пирс был одним из немногих, умудряющихся сидеть на двух стульях. Он поддерживал дружеские отношения и с Россом, и с Уорлегганами.

Будучи акционером Уил-Лежер, Пирс, однако, пользовался услугами банка Уорлегганов, хотя иногда и оказывал юридические услуги Паско. Был близким другом доктора Чоука, но при этом ссужал деньги Дуайту Энису.

Если судить беспристрастно и непредвзято, то этим можно было лишь восхищаться. Но когда вслед за разгоревшимся соперничеством последовали разрушенные жизни и пришедшие в упадок дома, такую позицию больше нельзя было назвать нравственной.

Росс обнаружил Пирса в лучшем расположении духа, чем обычно. Хроническая подагра немного отступила, и он воспользовался этой вновь обретенной подвижностью, яростно набросившись на коробки со старыми юридическими бумагами, которыми была завалена комната. Его помощник и ученик помогали в этой оргии, поднося коробки к столу и оттаскивая обратно хрустящие пожелтевшие пергаменты, которые мистер Пирс бросал на пол.

Завидев Росса, он воскликнул:
— Капитан Полдарк, какой приятный сюрприз, садитесь же, если найдете стул. Очистите стул для капитана Полдарка. Я тут как раз немного разбирал старый хлам, ничего нового, и вы присоединяйтесь, выберите себе какое-нибудь старье. Вы в добром здравии, надеюсь, эта переменчивая погода не многим по нутру.

Он кинул на пол несколько поеденных молью писем и поправил завитой парик.

— Не далее как вчера моя дочь заявила: «Ноукс, заберите эти коробки, все эти дела Бассета и Тресайза должны храниться в целости и сохранности»... И в том нет ничего комичного, капитан Полдарк, для любого, знакомого с теми делами 1705 года... Старейшие семьи натуральным образом желают, чтобы их стряпчие хранили всю корреспонденцию относительно того дела, но она занимает много места, это помеха, нужно обзавестись погребом. Моя дочь утверждает, что сырое лето хорошо сказывается на здоровье, вы согласны насчет лета?

— Я не отвлеку вас надолго, — ответил Росс.

Пирс взглянул на него, отложил в сторону кипу бумаг и вздохнул.
— Нет. Разумеется, нет. Но у меня выдалось свободное утро. Просто пара дел. Ноукс, и вы, Биддл, можете идти. Оставьте коробки. Ну не на столе же, любезный. Вот так... А теперь, капитан Полдарк, мы устроились вполне сносно. Минуточку, только разожгу камин...

Итак, они вполне сносно устроились в душной, заваленной бумагами комнате, и мистер Пирс почесался и сообщил Россу, как идет подготовка к его гибели.

Официально слушания начнутся в субботу, четвертого числа, хотя до понедельника всё равно ничего не произойдет.

Росс должен лично предстать перед управляющим тюрьмы не позже четверга, второго числа. Слушания проведут достопочтенный мистер Уэнтворт Листер и достопочтенный мистер Х.С. Торнтон, двое королевских судей суда общей инстанции.

Вероятно, мистер Х.С. Торнтон займется гражданскими исками, а Уэнтворт Листер — государственными. Список дел весьма велик, поскольку зимняя сессия суда проходила в разгар лихорадки в Лонсестоне, так что адвокаты отказались явиться, и почти все дела отложили на лето.

Однако, скорее всего, слушания по делу Росса посчитают важными и поставят на вторник или среду.

— А кто будет выступать со стороны короны?

— Генри Булл, полагаю. Хотя я бы предпочел кого-нибудь другого, видите ли, я никогда с ним не встречался, не знаю его, разве что по репутации, а судя по репутации, он человек бескомпромиссный, надо сказать. Не великий юрист, ну вы понимаете, но готовый на всё, чтобы заполучить нужный вердикт. Но всё это лишь предположения. К вам настроены доброжелательно, капитан Полдарк, и это весьма поможет. Боже ты мой, да это важнее всего, когда дело касается присяжных.

Пирс наклонился вперед с палкой для портьер в руке и снова пошевелил угли в камине.

— Доброжелательно и наоборот, — сказал Росс, наблюдая за лицом собеседника.

— И правда, ходят такие слухи. Разумеется, могут быть и такие, у всех есть враги, трудно пройти по жизни без них. Но не за многих, привлеченных как и вы к суду, двое судей вносят залог. И... И после всего сказанного вами могу поручиться, что это весьма существенная сумма. Как я и предполагал, вы мыслили... ээээ... безрассудно.

— Я лишь сказал, что думаю.

— О, в этом я не сомневаюсь, разумеется. Но если позволите высказать одно суждение... это не всегда помогает, капитан Полдарк, говорить точно то, что вы думаете, не считаясь с обстоятельствами. Это если кто-то желает... ээээ... В этом деле лорд Деворан и мистер Боскойн вам сочувствуют, и какое-то... какое-то решение наверняка нашлось бы, если бы вы так рьяно не обвиняли самого себя. Надеюсь, когда вам доведется выступать в суде, вы приложите больше усилий к собственному спасению. По моему скромному мнению, в вашем отношении проскальзывает желание быть повешенным.

— Повешенным, вот вы это и сказали, — Росс встал и пробрался между бумагами к окну.

— Давайте надеяться, что этого не произойдет. Бог ты мой, конечно же, нет. Но помните, перед вами судьи, которые должны рассматривать дело, и они всегда очень чувствительны к хорошему и плохому впечатлению. Вы можете многое для себя сделать, уж поверьте. Разумеется, адвокат даст вам совет, когда вы с ним увидитесь, и я надеюсь, что вы последуете этому совету.

Росс посмотрел на крадущегося по своей паутине паука в углу оконной рамы. 
— Слушайте, Пирс, есть одна вещь, которую я не сделал, но должен был — не написал завещания. Можете вы этим заняться — написать его сейчас, будто оно подписано раньше?

— Что ж, в этом нет ничего невозможного, если условия завещания просты. Можно вызвать Ноукса, когда вам будет угодно.

— Совсем простые условия. Обычное завещание, по которому я оставляю все долги жене.

Пирс взял в руки книгу и толстым пальцем наугад пошарил в ее пыльных страницах.
— Не всё так плохо, уверен, ха-ха! Сейчас немного трудновато, но без сомнений, вскоре наступит облегчение.

— Облегчение наступит, если ему позволят наступить. Если в Бодмине дела пойдут плохо, вы едва ли получите обратно свои деньги. Так что добиться моего освобождения — в ваших личных интересах, а не только в интересах правосудия, — в глазах Росса блеснули ироничные искорки.

— Именно так. Именно так. И мы приложим все усилия, поверьте. Но многое зависит от присяжных. Признаюсь, я чувствовал бы себя спокойней относительно исхода, если бы не проблемы во Франции. Нам придется с этим столкнуться. Те беспорядки в Редрате осенью — десять лет назад это было бы делом для малой сессии, а теперь один повешен, а двое высланы, — мистер Пирс почесал под париком. — Так мне вызвать Ноукса?

— Будьте добры.

Стряпчий оттолкнулся от кресла и потянул за колокольчик.
— Нужно еще нужно закончить речь защиты. Это весьма существенно, если вы не признаете себя виновным и...

Росс обернулся от окна.
— Давайте оставим это пока. Сегодня я не в настроении. Когда впереди будет ждать тюрьма, я смогу получше настроить на это свой разум.

Паско пригласили его на обед, и, покинув кабинет мистера Пирса, а это было уже в два часа пополудни, Росс прогулочным шагом направился к банку на Пайдар-стрит. Еще один плохой день, август не желал смягчаться.

Холодный северо-западный ветер принес проливные дожди, а жаркому солнцу, проглядывающему в промежутках, не хватало времени, чтобы высушить улицы, перед тем как снова надвигались тучи с очередной грозой.

В городе небольшие ручейки бежали по краям улиц даже в самое сухое лето, а в каждом боковом проулке незаметно булькали ручьи, этот город невозможно было покинуть иначе как по мосту или вброд, здесь получали представление о том, что значит промокнуть насквозь. В местах пониже грязные лужи постепенно поглощали камни мостовой и соединялись друг с другом, образуя озерца.

Чтобы избежать одной из них, протянувшейся поперек Пороховой улицы, Росс свернул в узкий проход Церковного переулка, и ветер, внезапно обретя новую злобу, раздул полы его фрака и пытался завладеть шляпой.

Человеку позади Росса не так повезло, и черная фетровая шляпа с широкими полями покатилась по мокрой мостовой, остановившись в ногах Росса. Он подобрал ее. Когда владелец шляпы приблизился, Росс увидел, что это Фрэнсис.

Их отношения так переменились с той гневной сцены в прошлом августе, что они встретились друг с другом, словно незнакомцы, припоминая былые чувства, но больше их не ощущая.

— Боже ты мой, — сказал Фрэнсис. — До чего ж надоедливый ветер. Одного прохожего просто сдуло в переулке, полетел, словно горошину выплюнули через тростинку.
Он забрал шляпу, но не надел ее на голову. Его волосы развевались по ветру. 
— Благодарю, кузен.

Росс коротко кивнул и двинулся дальше.

— Росс...

Росс повернулся. Фрэнсис похудел, отметил он. Исчезли все признаки полноты, но от этого выглядеть лучше кузен не стал.
— Что?

— Мы встречаемся от случая к случаю, но, несомненно, для тебя и это слишком часто. Не то чтобы я осуждал, но хочу кое-что тебе сказать на случай, если пройдет еще год, прежде чем выпадет другая возможность.

— И? — встревоженные глаза Росса смотрели мимо.

Фрэнсис поднял высокий бархатный воротник пальто.

— Разговаривать на таком ветру — сомнительное удовольствие. Ладно, давай немного прогуляемся.

И они зашагали вперед. Когда подошли к церкви Святой Марии, Фрэнсис остановился у ограды кладбища и заговорил.

— В основном две вещи. Не думаю, что тебе нужны мои наилучшие пожелания или ты в настроении их оценить, но когда отправишься в следующем месяце в Бодмин, знай, что я по-прежнему желаю тебе удачи.

— Благодарю.

— Во-вторых, если понадобится моя помощь, я к твоим услугам.

— Думаю, ты не в силах мне помочь.

— В основном нет, а иначе предлагал бы более настойчиво. Но в одном деле...

Поколебавшись, он остановился и замолчал.

Росс ждал, наблюдая, как Фрэнсис постукивает тростью по ограде.

— Несомненно, кладбище — прекрасное место для признаний. Полагаю, в следующем месяце твои дела ухудшатся. Как справится Демельза?

Росс поднял голову, словно принимал вызов — не со стороны Фрэнсиса, а вызов обстоятельств, которые проявили себя через мнения других людей или его собственный разум.
— Она справится. А тебе что до того?

— Я лишь хочу предложить помощь самыми разными способами. Без сомнения, я почти банкрот, как и ты, или близко к тому, но в следующем месяце ты будешь в тюрьме, а я нет, и Демельза может обратиться ко мне, если понадобится помощь или совет. У меня по-прежнему есть определенная репутация, и я с трудом, но получаю кое-какие деньги. Она может, если понадобится, их получить, как и всё, чем я обладаю.

Росс порывался сказать: «Что? Обратиться к иуде и змее вроде тебя, который предал и привел к краху дюжину прекрасных людей? Да разве только, чтобы в глаза плюнуть». Но у него не было доказательств, да и в любом случае — что было, то прошло. Обиды, негодование и застарелая злоба — это гниль, которая лишь пачкает руки, в которых оказывается.

Демельза как-то сказала прошлой зимой после смерти Джулии: «Все ваши ссоры выглядят такими незначительными и мелкими. Неужели мы не можем вновь обрести дружбу, пока еще есть время?».

— Элизабет тоже так считает? — спросил Росс.

— Я с ней не советовался. Но уверен, что она это поддержит.

Солнце скрылось, надвигался очередной ливень. Свет стал резким и с металлическим оттенком, улица погрузилась в безмолвие и потеряла цвет, как на стальной гравюре.

— Благодарю. Надеюсь, что этим предложением не будет нужды воспользоваться.

— Разумеется, я тоже на это надеюсь.

Росса внезапно захлестнули мысли о том, что, если бы не этот человек, ничего бы не произошло. Медная компания твердо стояла бы на ногах, а его ребенок был бы жив. И теперь уже этого не изменить. А он стоит тут, трезво рассуждая, будто ничего и не случилось. Просто плевок в лицо.

— Я только что написал завещание, — сказал он искаженным голосом. — Лежит у Пирса. Не сомневаюсь, что он выполнит свой долг, если произойдет худшее.

Росс поднял хлыст в подобии прощания, не встретившись глазами с кузеном, и развернулся, направившись к Паско.

Когда Росс вошел, Харрис Паско сидел за конторкой, но тут же кивком пригласил подойти, и они вместе удалились в его личный кабинет. За бокалом бренди Паско сказал:

— Молодой Энис обедает у нас впервые за несколько месяцев. Джоан так рада, но у меня есть сомнения относительно этой привязанности. Всё это длится слишком долго, чтобы из этого что-нибудь вышло. Особенно после интрижки Дуайта с той ж-женщиной в прошлом году.

— Она сама ему навязалась, — ответил Росс. — Надеюсь, что я не испорчу вам праздник своей угрюмостью.

— Разумеется, нет. Вы посещаете нас столь же редко, как и Энис. Проходите же. Я присоединюсь к вам через минуту.

— Я пришел и с деловым визитом, — сказал Росс. — Относительно приближающегося вызова в суд.

Он находил особый интерес в наблюдении за реакцией разных людей на упоминание о предстоящем суде. Некоторых выдавал нездоровый блеск в глазах перед тем, как они начинали выражать сочувствие, другие же отводили взгляд, словно им сообщали об отрезанной ноге. Харрис Паско с отвращением скривил губы и нарочито поправил дужки очков на ушах.

— Мы надеемся на счастливый исход.

— Но тем временем человеку благоразумному стоило бы привести дела в порядок.

— Полагаю, в настоящее время особо и приводить-то в порядок нечего.
— Разве что снова стать платежеспособным.

— Да-да. Именно так. Именно так. Хотите взглянуть на свой счет, раз уж вы здесь?

Они вошли обратно в банк, и Паско открыл одну из больших черных книг, попытался стереть со страницы застарелое табачное пятно и кашлянул.

— Если вкратце, то положение дел следующее. На счету у вас немногим более ста восьмидесяти фунтов. У вас имеется кредит под залог собственности в размере двух тысяч трехсот фунтов под семь процентов годовых. Как я понимаю, у вас есть еще и внешняя задолженность в размере... тысячи фунтов, так? П-под сорок п-процентов, с выплатой... когда?

— В этом декабре или в следующем.

— В этом декабре или в следующем. А ваш доход в круглых цифрах составляет сколько?

— Не более трех сотен в год.

Харрис снова прищурился.
— Хм... да. Это после расходов на жизнь, я полагаю?

— Да, после расходов на пропитание.

— Что ж, так просто не может продолжаться, не правда ли? Вы же п-помните, что когда обдумывали этот второй заём, я советовал вам вместо этого продать акции шахты. Однако не мне говорить, что я вам это советовал. Еще какие-нибудь значительные долги?

— Нет.

Через открытое окно залетела муха и весьма энергично обследовала комнату. Банкир толкнул гроссбух вдоль конторки, и Росс поставил подпись под последней записью своего счета.

— Я беспокоюсь о том, — произнес он, — чтобы обеспечить определенные средства для жены. Я не смотрю на эти слушания пессимистично, но в самообмане тоже нет ничего хорошего.
Он поднял обманчиво сонные глаза, и в них снова промелькнула ирония.

— Есть много способов, которыми закон может лишить ее моей поддержки, так что если Демельза до времени станет вдовой или соломенной вдовой, я получил бы успокоение, зная о том, что она не останется бездомной.

— Думаю, в этом вы можете быть уверены, — тихо ответил банкир. — Ваши движимые активы покроют второй заём. Если их не хватит, я выплачу разницу.

Они снова вернулись в личный кабинет.
— Вам не повезло быть моим другом, — сказал Росс.

— В-вовсе нет.

— У меня хорошая память — если закон позволит мне ее сохранить.

— Уверен, что позволит, — в некотором смущении, поскольку разговор, похоже, начинал затрагивать чувства, Паско сменил тон. — Есть кое-что, что я д-должен вам сказать, Полдарк, хотя это еще и не достояние общественности. Я расширяю своё дело и приглашаю в него партнеров.

Росс наполнил свой бокал. Для него это не было хорошими новостями, ведь сейчас он зависел от доброго отношения банкира, но он этого не показал.

— Серьезный шаг, но вы, разумеется, предприняли его не без причины.

— Разумеется. Полагаю, у меня есть веская причина. Конечно, когда мой отец начал вести счета, всё было по-другому. Тридцать лет назад это было простым и незатейливым делом, и первые векселя мы выпустили только после моей женитьбы. У нас всегда была хорошая р-репутация, и до сей поры мы пользовались таким доверием, что не было нужды в сложной системе финансирования. Но всё меняется, и мы должны идти в ногу со временем. В наши дни банк несет совсем д-другую ответственность и должен выдержать большее напряжение, чем может вынести на своих плечах один-единственный представитель семейного дела.

— Кем будут ваши новые партнеры?

— Сент-Обин Тресайз, вы с ним знакомы. У него есть деньги, престиж и обширные интересы. Второй — Эннери, стряпчий. Приятный человек. Третий — Спрай.

— Его я не знаю.

— Он из Кам-ту-Гуда. Квакер. Я буду старшим партнером, и мы будем называться банком «П-паско, Тресайз, Эннери и Спрай». Думаю, обед уже готов. Вам плеснуть еще каплю бренди напоследок?

— Благодарю.

Когда они вместе подошли к лестнице, ведущей в гостиную, Паско добавил:

— Вообще-то это события прошлой осени привели меня к такому решению.

— Вы говорите о крахе «Карнморской медной компании»?

— Да... Без сомнений, когда вы вели эту борьбу в центре арены, вы ощущали давление враждебных интересов, других медных компаний и вовлеченных в дело банков, это очевидно. Но сидя здесь... вы же знаете, я почти не выхожу, сидя здесь, в этом тихом банке, но зная обо всем, я тоже испытывал едва заметное д-давление.

— И также враждебное.

— И также враждебное. Как вам известно, я не имел прямых интересов в медной компании. Это не мой род интересов — как хранитель чужих денег, я не позволяю спекулятивных рисков. Но я понимал, что раз даже это меня затронуло, я бы не был достаточно силен, не смог бы выдержать напряжения, если бы действительно был вовлечен. Кредит — это вещь непредсказуемая, подвижная, как ртуть. Его нельзя запереть в сейф. Его можно лишь выдать, и как только вы это сделали, то уже в шаге от убытков. Прошлой осенью я понял, что дни, когда банком владел один человек, закончились. Это меня встревожило, шокировало, выбило из удобной колеи, в к-которой я пребывал многие годы. Весь этот год я размышлял об укрупнении.

Они направились к лестнице, чтобы подняться в столовую.

Фрэнсис добрался до дома уже после шести. Всю дорогу он ехал на самом ветру, полдюжины раз принимался проливной дождь, иногда и с градом, падая лошади на голову и ему на плащ, рассекая лицо под едва держащейся шляпой, щекоча шею и промочив бриджи над высокими кожаными сапогами.

Дважды Фрэнсис чуть не вывалился из седла, когда лошадь поскальзывалась в наполненных грязью рытвинах глубиной по лодыжку. Так что он был не в настроении.

Табб, последний из двух оставшихся слуг, подошел принять лошадь и что-то начал говорить, но порыв ветра и очередной поток дождя отнес слова прочь, и Фрэнсис пошел в дом.

В эти дни дом был молчалив, уже появились признаки бедности и запустения: непогода и соленый воздух плохо сказываются на делах рук человеческих, так что на потолке чудесного зала остались влажные разводы, пахло затхлостью. Портреты Полдарков и Тренвитов холодно взирали на редко посещаемую комнату.

Фрэнсис тяжело протопал по лестнице, намереваясь переодеться наверху, но дверь зимней гостиной оказалась открыта, и в зал вприпрыжку влетел Джеффри Чарльз.

— Папочка! Папочка! Здесь дядюшка Джордж, он принес мне игрушечную лошадку! Такую чудесную! Гнедую, с карими глазами и со стременами, куда я могу просунуть ноги!

Фрэнсис заметил у двери зимней гостиной Элизабет, так что теперь он не мог избежать приветствий нежданного гостя.

Когда Фрэнсис вошел, Джордж Уорлегган стоял у камина. На нем был табачного цвета сюртук, шелковый жилет и черный шейный платок, желто-коричневые бриджи и новые коричневые сапоги для верховой езды.

Элизабет немного раскраснелась, словно неожиданный визит ее порадовал. Джордж редко приезжал в последнее время, поскольку не был уверен в том, что его ожидает радушный прием. Фрэнсис часто бывал не в духе, его тяготило быть обязанным Джорджу.

— Джордж здесь уже около часа, — сказала Элизабет. — Мы надеялись, что ты вернешься до его отъезда.

— Это честь для нас, — Фрэнсис наклонился, чтобы доставить Джеффри Чарльзу удовольствие, восхитившись его новой игрушкой. — Теперь, раз уж я здесь, вам лучше остаться, пока не закончится дождь. Пока я добирался домой, промок насквозь.

— Ты похудел, Фрэнсис, — ровным тоном произнес Джордж. — Как и я. Еще до конца столетия мы оба будем выглядеть, как санкюлоты [3].

Взгляд Фрэнсиса скользнул по широкой фигуре Джорджа.
— Я не заметил никаких перемен к лучшему.

Кремовые шторы в комнате были задвинуты на пару дюймов больше, чем предпочитал Фрэнсис, они рассеивали свет, делая его излишне тусклым, и это раздражало. Фрэнсис пересек гостиную и резко отдернул шторы. Повернувшись, он заметил, как вспыхнула Элизабет при его последнем замечании, словно она была в этом виновата.

— Мы люди простые, — сказал Джордж, — и на нас влияют превратности судьбы. Наши лица и фигуры несут отметины всех прошедших бурь. Но твоя жена, дорогой Фрэнсис, обладает красотой, которая не подвластна злой судьбе или болезням и лишь сияет все ярче, когда накатывает новая волна.

Фрэнсис снял сюртук.
— Думаю, нам всем нужно выпить. Мы пока еще можем позволить себе выпивку, Джордж. Некоторые старые инстинкты сохранились.

— Я настаивала, чтобы он с нами поужинал, — сказала Элизабет. — Но Джордж отказался.

— Не могу, — откликнулся Джордж. — До темноты я должен быть в Кардью. Нынче днем я проехал до Сент-Агнесс по делам рудников и не мог не заскочить, раз уж вы так близко. Вы так редко бываете в городе в последнее время.

Джордж прав, цинично подумал Фрэнсис, когда жена взяла из его рук бокал, красота Элизабет слишком чиста, чтобы ее затрагивали будничные дела. Джордж до сих пор ему кое в чем завидует.

— И как дела на шахтах? — поинтересовался он. — Есть одно преимущество в том, чтобы отойти от дел — можно проявлять к ним чисто научный интерес. Ты подумываешь закрыть Уил-Пленти?

— Ничего подобного, — Джордж поковырял ковер длинной малаккской тростью, но тут же остановился, увидев, как поредел ворс. — И олово, и медь поднимаются в цене. Если так пойдет, то однажды можно будет снова открыть Грамблер.

— Если бы только это стало возможным! — воскликнула Элизабет.

— Но это не так, — Фрэнсис осушил бокал. — Джордж романтизирует положение, чтобы тебе потрафить. Медь должна подняться в цене раза в два, чтобы оправдать запуск закрытого и заброшенного Грамблера. Если бы его не закрыли — тогда другое дело. Вряд ли его откроют при нашей жизни. Я полностью отошел от дел и проведу остаток своих дней как обнищавший фермер.

Джордж ссутулил плечи.
— Уверен, что ты ошибаешься. Вы оба совершаете ошибку, заперевшись в четырех стенах. Даже в эти печальные дни от жизни можно многое получить. Полдарк — до сих пор известная фамилия, Фрэнсис, и если ты будешь появляться в обществе, то получишь и больше возможностей улучшить свое положение. Ты можешь найти покровителей, да хотя бы оплачиваемую службу, которая не приведет ни к обязательствам, ни к потере престижа, даже наоборот. Я бы когда угодно мог стать членом парламента, если бы захотел, но пока предпочитаю держаться подальше от политики. А что касается тебя...

— Что касается меня, — ответил Фрэнсис, — то я джентльмен и не желаю никакого покровительства от другого джентльмена или еще кого-либо.

Он сказал это без всякого пафоса, но в словах всё равно содержался яд. Джордж улыбнулся, но такого рода замечание он вряд ли мог забыть. Теперь немногие люди имели наглость говорить ему подобное.

Элизабет нетерпеливо дернулась.
— Друзьям неразумно ссориться, неразумно. Гордыня может завести слишком далеко.

— Что же до Полдарков, — продолжал Фрэнсис, не обратив на нее внимания, — то сегодня в Труро я повстречал другого представителя этой фамилии. Похоже, его не слишком печалит предстоящий суд, хотя он не горел желанием обсуждать это со мной. Едва ли я могу его в этом винить.

Фрэнсис снова нагнулся, чтобы поговорить с сыном, и остальные замолчали.

Внезапно Джордж произнес:
— Разумеется, я желаю ему оправдания на суде. Но не думаю, что исход как-то повредит твоему доброму имени, Фрэнсис. Разве я сторож брату моему? А уж тем более кузену.

— И какова вероятность оправдательного приговора, как думаешь? — спросила Элизабет.

— Чудесная лошадка, — нежно сказал Фрэнсис Джеффри Чарльзу. — Чудесная лошадка.

— Не вижу, каким образом его могут вчистую оправдать, — ответил Джордж, промокнув губы кружевным платком и наблюдая за выражением лица Элизабет. — Во время кораблекрушения Росс действовал по своей воле. Никто его не заставлял так поступать.

— Если верить в то, что он это сделал.

— Разумеется. Именно это и должен решить суд. Но тот факт, что было уже много случаев, когда он пренебрежительно относился к закону, будет истолкован не в его пользу.

— Каких случаев? Мне неизвестны другие.

— Как и суду, — сказал Фрэнсис, выпрямившись. — Но его не оставят в неведении. Сегодня в Труро я наткнулся на этот листок. Уверен, что еще до начала следующей недели в Бодмине обнаружатся и другие.

Он вытащил из кармана скомканную бумагу, расправил ее и, избежав протянутых ручек Джеффри Чарльза, передал Элизабет.

— Я подумывал показать это Россу, — добавил Фрэнсис, — но решил, что мудрее оставить его в неведении.

Элизабет уставилась на бумагу. Это был типичный памфлет, отпечатанный на дешевом прессе, чернила лежали неровно и слегка расплылись.

«Правдивые и сенсационные факты из жизни капитана Р-са П-д-ка, смелого искателя приключений, соблазнителя, подозреваемого в убийстве, который вскоре предстанет перед криминальным судом в Б--м-не, на ближайшей сессии. Всего за пенни. Доброжелатель».

Через минуту она отложила листок и посмотрела на Фрэнсиса. Тот вернул ей пристальный и заинтересованный взгляд. Памфлет был написан в форме биографии, где не упустили ни единой непристойной сплетни последних двух лет, и все подали как непреложные факты.

Фрэнсис протянул листок Джорджу, но тот лишь отмахнулся.
— Я уже это видел. Мы застали одного своего кучера за чтением такого же не далее как вчера. Это не имеет значения.

— Не имеет значения, — тихо произнес Фрэнсис, — разве что для Росса.

— Подойди, мальчик мой, — сказал Джордж крестнику, — у тебя уздечка запуталась в седле. Смотри, вот как нужно.

— Но если всему этому поверят, то присяжные будут иметь предубеждения против него, все будут их иметь. А еще говорят о справедливом суде! — воскликнула Элизабет.

— Не расстраивайся, дорогая Элизабет, — сказал Джордж. — Всегда распространяют подобные непристойные памфлеты, то про одного, то про другого. Никто не обращает на них внимания. Не далее как в прошлом месяце появились листки, нацеленные показать самые животрепещущие и подробные детали слабоумия и безумия в королевской семье, и что отец короля, Фредерик, извращенец и дегенерат, каких мало.

— И это правда? — поинтересовался Фрэнсис.

Джордж пожал плечами.
— Полагаю, в любой клевете есть мельчайший осадок истины.

Значение его слов было очевидно.

— Тут говорится, — сказала Элизабет, — что Росс отправился воевать в Америку, только чтобы избежать обвинений, которые ему предъявляли и раньше. Но тогда он был просто мальчишкой, это были просто юношеские проделки. Я знаю об этом, ничего серьезного. А что касается Демельзы... И это...

— «Более того, по всей округе болтаются многочисленные незаконнорожденные дети, чьим отцом он может быть, поскольку они все имеют странный шрам, не иначе как сам дьявол пометил отпрысков капитана», — прочел Фрэнсис. — «Этот шрам так похож на его собственный, будто использовали то же клеймо. Мы нашли серьезные основания...»
— Что это всё значит? — спросила Элизабет.

— У ребенка Джинни Картер есть шрам, — объяснил Фрэнсис. — Теперь она Джинни Скобл. Сочинитель этого памфлета расстарался изо всех сил, чтобы собрать весь... как ты это называешь? Весь осадок. «Доброжелатель». Интересно, кто это может быть? Не ты ли, Джордж?

Джордж улыбнулся.
— Я зарабатываю на хлеб более привычным способом. Только банкрот может предлагать свои услуги подобным образом.

— Деньги — не всегда самый сильный побудительный мотив, — возразил Фрэнсис, его колкость обратилась против него самого.

Джордж наклонил голову и положил подбородок на набалдашник трости.
— Да. Возможно, в этом случае играет роль злоба. Но всё равно, это не имеет значения, не так ли? Если история неправдива, ее опровергнут.

Но он задел Фрэнсиса за живое, так что попытка замять вопрос не вполне удалась. Джордж давно уже привык проглатывать оскорбления, чтобы потом, на досуге, за них рассчитаться.

Фрэнсис не был воспитан с умением так себя контролировать. К счастью, в это мгновение Джеффри Чарльз свалился с лошадки и оказался под ней, а когда его вопли стихли, худшее уже было позади.

Элизабет имела две причины, чтобы приложить все усилия для заглаживания ссоры. Во-первых, Джордж почти владел всем, что их окружало. Во-вторых, она не хотела терять его дружбу по личным причинам. В ее нынешней жизни обожание, какое выказывал он, было редкостью. Элизабет знала, чему этим обязана, но тем труднее ей было без этого обходиться.

Ко времени летней сессии суда в 1790 году Бодмин являл собой городок с тремя тысячами жителей и двадцатью девятью питейными заведениями.

Историк, заглянувший сквозь два столетия, отметил бы нездоровую ситуацию — дома вдоль главной улицы, растянувшейся на милю, были, как он бы увидел, так загорожены от солнца холмом, что к их порогу не проникало ни малейшего света, ни свежего воздуха в комнаты.

Когда шел дождь, добавил бы он, все нечистоты со дворов и конюшен смывало вниз, прямо по улице, мимо домов, более того, основная водная артерия текла прямо по церковному двору, где обычно хоронили горожан и селян.

В последние годы положение не изменилось, но в тяжелых взглядах горожан Росс не замечал никаких признаков того, что они страдают от каких-то новых тревог, болезней или заразы. Даже прошлым летом, когда повсюду в округе свирепствовала холера, город ее избежал.

Второго сентября Росс предстал перед руководством тюрьмы, а Демельза приехала в субботу. Росс возражал против ее присутствия на суде, но она настаивала так яростно, что муж в конце концов сдался.

Росс снял для нее комнату в «Георге и короне» и зарезервировал место в почтовой карете в полдень, но она втайне от мужа сделала и собственные приготовления. Почтовая карета начала долгое путешествие от западного побережья в Фалмуте, и когда Демельза встретила ее в одиннадцать сорок пять в Труро, внутри оказалась Верити.

Они поприветствовали друг друга, как давние возлюбленные, расцеловавшись с таким чувством, что сразу стало понятно — надвигается беда, обе знали, как любят Росса, и объединили усилия.

— Верити! Ох, я так рада тебя видеть, я уже целую вечность не разговаривала ни с кем так, как говорила с тобой.
Демельза хотела тут же сесть в карету, но Верити знала, что придется прождать четверть часа, так что повела кузину на постоялый двор.

Они сели в углу у двери и повели доверительный и пылкий разговор. Верити показалось, что со времени их последней встречи Демельза стала выглядеть на много лет старше и бледнее и похудела, но это на удивление гармонировало с ее темными волосами и озорными глазами.

— Хотелось бы мне писать, как умеешь ты, — сказала Демельза. — Письма, где есть смысл. Я не умею писать, не больше, чем Пруди Пэйнтер, и никогда не научусь. Все слова тут... тут, у меня в голове, но стоит мне взять в руку перо, как они улетучиваются, как пар из носика чайника.

— Но скажи мне, кто будет защитником Росса, каких свидетелей защиты вызовут? — спросила Верити, — я так невежественна в подобных делах. Как выбирают присяжных? Они независимые люди и посмотрят на подобное преступление снисходительно? А судья?

Демельза попыталась удовлетворить ее любопытство всеми имеющимися сведениями и удивилась, обнаружив, что Верити столь же несведуща в делах закона, как и она сама. Они вместе пробивались через эти сложности.

— Эндрю пришел бы, но он в море, — сказала Верити. — Я стала бы счастливее, если бы можно было на него опереться. Но, может, это и к лучшему... Я о том, что ты, вероятно, не знаешь, собирается ли Фрэнсис прийти на слушания?

— Нет... Не думаю. Но там будет полно людей. Говорят, нам повезло, что раздобыли жилье, потому как на следующей неделе выборы, участвуют Анвин Тревонанс и Майкл Ченхоллс на стороне Бассета и сэр Генри Коррант и Хью Дагг — за Боскойна. Из-за этого началась страшная суматоха.

— Ты так хорошо всё знаешь. Этот Анвин Тревонанс, это брат сэра Джона?

— Да. Мы... Я немного знаю сэра Джона. Конечно, Росс знаком с ним уже много лет, но у него как раз заболела корова, и я ее вылечила... ну или ей стало лучше и без меня... так что я побывала там пару раз и знаю подробности о выборах.

— Корова заболела?

Демельза слегка покраснела.
— Ничего серьезного. Верити, не удивляйся, если на этой неделе я буду вести себя странно. Такой уж я путь избрала, может, он куда-то и приведет, а, может, и в тупик. Но таковы мои чувства, и я надеюсь, ты поймешь. Ты и правда счастлива с Эндрю?

— Очень счастлива, благодаря тебя, дорогая. Но каковы твои намерения на эту неделю?

— Может, и никаких, это просто предупреждение на всякий случай. А ты уже встречалась с детьми Эндрю?

Верити открыла новую бархатную сумочку, вытащила носовой платок, а затем снова завязала ее и нахмурилась, глядя на платок.

— Еще нет, не встречалась. Джеймс пока в отъезде, но я расскажу тебе позже... Думаю, пора занять места.

Они подошли к ожидающей почтовой карете, свежие лошади неугомонно стучали копытами по колее, их удерживали форейторы. Они сели в экипаж первыми, но мгновением спустя зашли еще три человека, и несколько забрались наверх. Народу в этой поездке будет много.

Совпадение выборов с судебными слушаниями вселило тревогу в наиболее трезвых жителей Бодмина: так некстати, что все постоялые дворы будут забиты под завязку в одну неделю и совершенно пусты на следующую, торжественный процесс исполнения закона смешается с менее значительным, но более шумным процессом предвыборного состязания, на котором уже пролилась первая кровь.

Все знали, что в городе две главы, и каждый представляет покровителя из соперничающих кланов, но никто не знал, кто одержит верх во время этой такой важной недели.

При более удачных обстоятельствах выборы членов парламента могли бы провести за пару часов, не более, поскольку было всего тридцать шесть выборщиков, членов городского совета под председательством городского головы.

К сожалению, спор за саму эту должность привел к вопросу о легитимности совета, и каждый городской голова имел собственный список выборщиков.

В совете первого из них, мистера Лоусона, состояли его брат, жена брата, кузен, племянник и четверо сыновей, и именно такое положение служило пылким вызовом для мистера Майкла, второго городского головы.

Что же касается слушаний, то в списке рассматриваемых дел осталось много отложенных с весенней сессии, тюрьма была переполнена, а постоялые дворы ломились от свидетелей и участников слушаний.

В пятницу Росс впервые побеседовал со своим адвокатом, мистером Джеффри Клаймером, дородным мужчиной сорока лет с массивным носом и таким подбородком, который не отскребет никакая бритва. Всё обдумав, Росс решил, что будет неплохо, если адвокат прибудет вместе с ним в своей мантии, иначе тюремный надзиратель может и отказаться снова его выпускать.

Мистер Клаймер считал, что дело «Корона против Р.В. Полдарка» не начнется ранее утра среды. Тем временем он пролистал короткое резюме мистера Пирса, осыпал клиента градом вопросов, поохал над ответами и чихнул в смоченный уксусом носовой платок.

Уходя, он сказал, что к понедельнику пройдется по списку вызванных в суд свидетелей и набросает линию защиты, которой посоветует придерживаться. Та, что предварительно написал мистер Пирс, совершенно никуда не годится — она признавала слишком многое.

Когда Росс сказал, что мистер Пирс готовил эту линии защиты согласно его указаниям, Клаймер заявил, что это вздор, не подобает клиенту давать указания подобного рода, это адвокат должен давать советы клиенту, иначе какой смысл его нанимать.

Нельзя заявить, что вы невиновны, и тут же сказать, что вы всё-таки это сделали. Будет чертовски жаль, если капитан Полдарк сделает подобные признания и позволит суду их рассматривать. Это означает просто напрашиваться на неприятности, иначе не назовешь.

Цель защиты сейчас — это сгладить подобное впечатление, а не подчеркивать его, заявил он, проигнорировав взгляд Росса. Им обоим пойдет на пользу, если капитан Полдарк до конца недели над этим поразмыслит, а также пороется в памяти в поисках того, что может помочь.

И кроме того, сказал Клаймер, почесывая сизый подбородок, никто кроме самого обвиняемого не знает всех фактов.

Росс согласился на присутствие в городе Демельзы при условии, что она не будет предпринимать никаких попыток увидеться с ним в тюрьме. Вообще-то она и сама не особо к этому стремилась, чтобы иметь возможность не отчитываться о своих действиях. Теперь она должна была находить предлоги только для того, чтобы улизнуть от Верити, но Верити не могла ее контролировать.

Когда они добрались до постоялого двора, тут же начались трудности, потому что хозяин поставил в их комнату вторую широкую кровать и заявил, что поселит еще двух женщин.

Лишь ценой долгих и утомительных увещеваний вкупе с дополнительной суммой от Верити им удалось отстоять свое уединение. Они вместе пообедали под звуки хлопающих дверей, окрики конюхов, быстрый топот горничных и песнопения пьяных прохожих под окном.

— Думаю, придется затыкать уши перед сном, — сказала Верити, вынимая шпильки из волос. — Если такое творится в семь вечера, то что будет через три часа?

— Не беспокойся, — ответила Демельза, — они просто напьются до бесчувствия, — она потянулась, выгнув спину, как кошка. — Ох уж эти старые почтовые кареты — трясешься в ней, трясешься, а потом как треснет! Я трижды опасалась, что мы перевернемся или проведем всю ночь, барахтаясь в грязи.

— А у меня голова разболелась, — сказала Верити. — Приму микстуру и лягу спать пораньше.

— Наверняка через часок я тоже буду так себя чувствовать. Когда ты расскажешь мне о приемных детях, Верити?

Верити тряхнула волосами, и они упали облаком ей на плечи. Это движение было словно новым и секретным расцветом ее личности. Теперь она не выглядела на одиннадцать лет старше Демельзы. Счастье вернуло ее взгляду жизнелюбие и проницательность, округлило щеки и сделало крупный рот более пропорциональным.

— Это всё пустяки, — ответила Верити. — Всё пустяки по сравнению с Россом.

— Я просто хочу услышать, ты что, до сих пор их ни разу не видела?

— Сейчас это единственный болезненный вопрос. Эндрю обожает детей, а я ненавижу ощущать, что они не приезжают из-за меня.

— Почему бы тебе такое ощущать? Это никак с тобой не связано.

— Не должно быть. Но... — Верити разделила половину волос на три части и начала их заплетать. — Положение очень необычно, учитывая, каким образом умерла первая жена Эндрю, и дети остались в таком раннем возрасте со шрамом на душе, их мать мертва, а отец в тюрьме, их вырастили родственники. Отец всегда чувствовал себя с ними неловко. Они время от времени приезжали его навестить, но ни разу после нашей свадьбы. Конечно, Джеймс и не мог, потому что служит на флоте и зависит от передвижений своего корабля, но с тех пор он ни разу и не написал. А Эстер живет всего лишь в Плимуте... Теперь Эндрю почти о них не говорит, но я знаю, что он о них постоянно думает. Знаю, что он был бы счастлив, если бы мы поладили. Иногда я раздумываю, не съездить ли в Солтэш, повидаться с Эстер втайне от Эндрю, пока он в отъезде.

— Нет, — сказала Демельза. — Не стоит этого делать. Это она должна приехать.

Верити пристально посмотрела на свое отражение в зеркале, а потом на Демельзу, которая меняла чулки.
— Но мне кажется, она никогда не приедет.

— Заставь Эндрю ее пригласить.

— Он уже это сделал, но Эстер нашла предлог отказаться.

— Тогда используй наживку.

— Наживку?

Демельза пошевелила пальцами ног, ее глаза внимательно изучали три пары туфель, из которых ей следовало выбрать.

— Она любит брата?

— Думаю, что да.

— Тогда сначала пригласи в Фалмут его. Возможно, они просто робеют, и поначалу его может оказаться проще завлечь.

— Хотелось бы мне думать, что ты права, потому что вскоре он должен вернуться домой. Его ожидали к Пасхе, но корабль направили в Гибралтар... Что это?

На фоне шума постоялого двора и улицы послышался мужской крик — громкий голос и звук колокольчика.

— Городской глашатай, — сказала Верити.

Демельза только что сняла амазонку, но подошла к окну, наклонилась и выглянула за штору.

— Не могу расслышать, о чем он говорит.

— Это что-то связанное с выборами.

Верити посмотрела на отражение Демельзы в зеркале: в ее сгорбленной фигуре была какая-то настороженность молодого животного — кремовое нижнее белье из сатина, корсет из гентских кружев. Три года назад она одолжила Демельзе ее первое изящное нижнее белье. Демельза быстро учится. Губы Верити растянулись в восхищенной улыбке.

Глашатай шел не в их сторону, но в промежутке между уличным шумом они смогли разобрать несколько бессвязных слов: «Слушайте! Слушайте! ...по указу шерифа... Оповещение о выборах... Городской голова и члены совета Бодмина. Спикер Палаты Общин сим объявляет во вторник, седьмого сентября, в год Господа нашего...»

— Это значит, что выборы будут во вторник? Я думала, что в четверг, — сказала Демельза.

— Теперь везде развесят объявления. Завтра мы их увидим.

— Верити...

— Что?

— Ты устала?

— К утру я буду прекрасно себя чувствовать.

— Ты не возражаешь, если я прогуляюсь в одиночестве?
— Нынче вечером? О нет, дорогая! Это будет редким безрассудством! Не следует ходить по улицам одной. Ты окажешься в серьезной опасности.

Демельза подошла к распакованным вещам, изучая их при тусклом свете.
— Я буду придерживаться центральных улиц..

— Ты даже представить себе не можешь, каково в Фалмуте даже в обычную субботу путешествовать без сопровождения. А здесь, когда полно дармовой выпивки, а улицы заполнены зеваками...

— Я же не рассыплюсь от одного лишь прикосновения, подобно нежной лилии.

— Конечно, дорогая, но это безумие, уверяю тебя. Ты даже представить себе не можешь... — Верити взглянула на Демельзу. — Если ты уже решила, то я должна идти с тобой.

— Нет, ты не можешь. Ты так часто меня выручала, Верити, но сейчас ты не можешь мне помочь. Сейчас это... просто... касается только меня и Росса.

— Но... Росс попросил тебя об этом?

Демельза боролась со своей совестью. Она помнила, сколько вреда принесла ей ложь во благо, но и сколько хорошего!

— Да, — сказала она.

— Ну раз так... Но ты уверена, что он хотел, чтобы ты пошла одна? Не могу поверить, что твой муж согласился бы на это.

— Я — дочь шахтера, — ответила Демельза. — Меня не вырастили неженкой. Утонченность — это правильное слово? — пришла ко мне, когда я уже почти выросла. За это мне следует благодарить Росса. И тебя. Но под этой личиной ничего не переменилось. У меня по-прежнему остались отметины на спине от отцовского ремня. Несколько пьяниц не смогут сделать ничего такого, за что я им не отплатила бы сполна. Всё дело в настроении.

На минуту Верити задержала взгляд на лице кузины. Нежность ее глаз и губ контрастировали с волевыми чертами.

— Ну хорошо, моя дорогая, — Верити показала, что сдается, — меня это не радует, но теперь ты сама себе хозяйка.

Тем вечером не было луны, чтобы осветить город, но все лавки, таверны и дома щедро делились своим желтым мерцанием с улицами. По традиции обе партии на выборах предлагали бесплатную выпивку сторонникам, и многие прохожие уже шли, спотыкаясь, или сидели, забившись в ленивом ступоре в какую-нибудь щель или прислонившись к первой попавшейся стене.

Когда Демельза вышла на улицу, то повернула вниз, к подножию холма, и через несколько минут оказалась на главной городской улице, которая этим вечером казалась самой узкой и оживленной в мире.

Лавки, постоялые дворы и дома тесно прижимались друг к другу, и вдоль их фасадов с покрытыми сланцем портиками тянулась вереница дорожных столбов, четко обозначая тротуары по обеим сторонам улицы.

Оставленное для повозок место вмещало в ряд лишь один экипаж, и поскольку лавки часто использовали портики в качестве витрины для показа товаров, пешеходам приходилось большую часть времени идти по проезжей части. Такое положение дел вполне годилось при обычных обстоятельствах, но не сейчас.

Улица была забита людьми, толкающимися, пробивающимися то к одной стороне дороги, то к другой, грубовато, но пока вполне миролюбиво. В нескольких ярдах от «Головы королевы» Демельза остановилась, не в состоянии двинуться дальше из-за напора толпы.

В гостинице что-то происходило, но поначалу она лишь разглядела алые и оранжевые флаги, свисающие из верхних окон. Народ кричал и смеялся.

Неподалеку от портика, у которого стояла Демельза, завывал слепой, пытаясь найти выход, женщина устроила перебранку с медником по поводу цены колокольчика, мужчина в подпитии сидел на каменном приступке, используемом для того, чтобы забраться на лошадь, и похлопывал по щеке пышногрудую сельскую девицу с отсутствующим видом, сидящую на нижней ступеньке.

Откуда ни возьмись появились двое мальчишек-оборванцев в обрезанных сюртуках и затеяли драку, перекатываясь в подсохшей грязи, царапаясь и кусаясь. Полдюжины людей хохотали, образовав кружок и скрыв их из поля зрения.

Потом внезапно раздался крик и какое-то движение у «Головы королевы», и напор толпы ослаб. Окно верхней комнаты было открыто, люди шутили и выкрикивали что-то, высунувшись оттуда.

Другие катались и дрались посреди улицы прямо под ними. Снова послышались крики, и началась суета. Люди наверху что-то кидали из окна, разбрасывая на улице. Сквозь толпу, пригибаясь, пробрался беспризорник с помятой, но довольной физиономией, держа руки у подмышек.

Трое мужчин дрались, и Демельзе пришлось пригнуться под портиком, чтобы их обойти. Один врезался в лоток медника, тот выскочил с потоком брани и криков и оттолкнул драчунов.

— Что тут такое? — спросила его Демельза. — Из-за чего всё это?

Тот осмотрел ее с головы до пят.

— Разбрасывают раскаленные монеты, прям со сковородки. Традиция.

— Раскаленные монеты?

— Традиция, сказал же.

Она пробилась поближе и увидела в окне повара в высоком колпаке и двух мужчин с большими золотистыми и красными бантами в бутоньерках. Опять раздались громкие крики, и толпа хлынула на вновь посыпавшиеся монеты.

Человеческие существа перемешались в игре света и тени, утратив часть своей индивидуальности и двигаясь не вполне по своей воле, но и не по воле совокупности всех участвующих.

Демельза почувствовала, что станет частью толпы в этой желтой полутьме, и если не будет достаточно осторожной, толпа ухватит её, заставив потерять свою цель и решимость, засасывая в сторону окна при каждом новом броске монет. Она обнаружила, что стоит рядом со слепым.

— Старик, — сказала она, — ты сам тут не проберешься. Куда ты хочешь пойти?

— В ратушу, миссис, — ответил тот, показав остатки зубов, — туточки недалеко. Рядышком совсем.

— Возьми меня за руку, я помогу.
Демельза немного подождала и пошла вперед. То, что она может кому-то помочь, придало ей сил и успокоило.

— Это очень любезно с твоей стороны, помочь бедному старику, — слепой дыхнул на нее джином, — когда-нибудь и я тебе помогу. Редкостная сегодня толпа, — он хихикнул, когда их особенно сильно стиснули, — и лучше держаться от нее подальше, это уж точно.

— А где штаб-квартира Бассета? — спросила Демельза, вглядываясь в улицу, — думаю, днем она была здесь?

— Ну, это в паре шагов отсюда, — слепой сжал её руку, — но не пройдешь ли ты со мной до переулка Арнольда? Могу угостить глотком горячительного. Согреет тебя, да.

Демельза попыталась высвободить руку, но пальцы впились в руку, легонько ее поглаживая.

— Оставь меня! — сказала она.

— Ничего страшного, миссис, я не имею в виду ничего такого. Подумал, ты такая миленькая служаночка. Тебе все равно в ту сторону, вопрос лишь в том, со мной ли, а ты вся такая юная и милая. Юная и милая.

По улице ехали два всадника, медленно прокладывая себе путь через толпу и стараясь придержать лошадей. Демельза провела слепца мимо них и вырвала руку. Старик попытался схватить ее снова, но ему не удалось, и Демельза протиснулась вперед.

Когда она добралась до ратуши, другая толпа стала приближаться с запада, крича, распевая и небрежно неся на стуле какого-то человека. Демельзе едва удалось проскользнуть через сводчатый вход в «Корону».

Казалось, что толпа пройдет мимо, но кто-то остановился, один залез другому на плечи, пытаясь сорвать золотисто-голубой флаг над головой. Он даже ухватился за уголок, когда около десятка мужчин выбежали из гостиницы и промчались мимо Демельзы, они сбросили «акробата», и через минуту разгорелась драка.

Кто-то метнул булыжник, и Демельза отступила глубже во двор, стараясь привести себя в порядок. Затем вошла внутрь.

Одеться как подобает случаю оказалось задачей непростой, а результат ее разочаровал. Демельза хотела выглядеть как можно лучше, но в то же время выходить в вечернем платье на улицы не стоило. Итогом стал компромисс, укравший часть столь необходимой ей сейчас уверенности в себе.

— Да, мэм? — нахальный мальчишка-посыльный стоял рядом. По его взгляду Демельза поняла, что он не может решить, к какому классу ее отнести.

— Сэр Тревонанс здесь остановился?
— Не знаю, мэм.

— Думаю, здесь. Он сказал, что нынче вечером остановится здесь.
Поспешное заявление.

— Не могу сказать, мэм. Они обедают. Тут гости.
— Еще обедают?

— Скоро закончат. Начали в пять.

— Я подожду. Дай знать, когда закончат.

Демельза села в холле, пытаясь выглядеть безмятежной и расслабленной. Шум на улице усилился, она обдумывала, как же теперь возвращаться, и старалась не нервничать. Слева сновали туда-сюда разносчики. Не хотелось бы, чтобы ее обнаружили тут, как попрошайку в ожидании милостыни, и она махнула рукой, подзывая одного из них.

— Здесь есть гостиная, где я могла бы с большим комфортом подождать сэра Джона Тревонанса?

— Да, мэм. Вверх по лестнице. Не желаете ли пока чем-нибудь освежиться?

Отличная идея.
— Благодарю. Принесите немного портвейна.

Это был не обед по случаю выборов, который последует в понедельник, а предварительные скачки, как назвал его сэр Хью Бодруган.

И поскольку на нем присутствовала лишь пара женщин, вечер проходил сдержаннее, чем это будет в понедельник. Кое-кто послабее уже был навеселе, но большинство гостей вели себя вполне пристойно.

Во главе стола сидели сэр Джон Тревонанс и его брат Анвин, а Кэролайн Пенвенен — между ними. Слева от сэра Джона расположилась миссис Гилберт Дэниэлл, у которой все трое остановились.

За ней следовал Майкл Ченхоллс (второй кандидат), мисс Тернари, их городской голова Хамфри Майкл и сэр Хью Бодруган. В числе других гостей присутствовали видные жители города и округи, торговцы шерстью, должностные лица.

Когда дамы оставили компанию, мужчины еще с полчаса, небрежно развалившись, посидели за портвейном, потом, позевывая, поднялись на ноги, разбились на группки и переговаривались на фоне останков пиршества.

Шум перед входом в гостиницу не долетал до длинного обеденного зала, но когда все поднялись наверх, крики, смех и топот ног стал ясно различим. Когда Анвин поднимался по лестнице рядом со старшим братом, Кэролайн Пенвенен подошла к нему со своей собачкой на руках. Выражение ее лица было задумчивым и раздраженным, хотя и очаровательным.

— Гораций расстроен шумом, — сказала она, погладив длинными пальцами шелковистую голову и уши пса. — Он в нервном состоянии и начинает дрожать, когда испуган.

— Гораций — весьма счастливый пес, ведь он окружен таким вниманием, — заявил Анвин.

— Мне не следовало его приносить, но я решила, что со старым мистером Дэниэллом ему будет так одиноко. Я была уверена, что он будет чувствовать себя покинутым, сидя весь вечер в этой мрачной гостиной, когда в дверях завывают сквозняки, а старик храпит в своем лучшем кресле.

— Хочу напомнить вам, дорогая, — сказал сэр Джон полушепотом, — что мы гости мистера Дэниэлла, а миссис Дэниэлл как раз позади вас.

Кэролайн ослепительно улыбнулась Анвину.
— Сэр Джон меня не одобряет, Анвин. Вам это известно? Сэр Джон убежден, что я его позорю. Сэр Джон думает, что место женщины — в доме, ей не стоит быть назойливой и доставлять хлопоты во время выборов. Сэр Джон не благоволит ни одной даме, если ей нет тридцати и она еще не прошла через возраст проказ, и даже в этом случае...

Именно когда мужчины пытались убедить Кэролайн в обратном, Демельза вышла из боковой комнаты и увидела эту стычку прямо перед собой. Она подошла к ним с большей уверенностью, чем сделала бы час назад, гадая, что это за высокая и такая эффектная девушка с рыжими волосами и горящими серо-зелеными глазами.

Когда сэр Джон ее заметил, то выглядел удивленным.

— Вот как, миссис Полдарк, приятная встреча. Вы здесь остановились?

— На некоторое время, — ответила Демельза. — Снаружи страшная давка. Интересно, это как-то связано с выборами?

— Полагаю, что да, — рассмеялся сэр Джон. — Могу я представить вам... Не думаю, что вы встречались с мисс Кэролайн Пенвенен, хотя каждый год она на некоторое время становится вашей соседкой в Киллуоррене. Миссис Демельза Полдарк из Нампары.

Дамы обменялись приветствиями, хотя Кэролайн сделала определенные выводы о платье Демельзы, и та это знала.
— Я остановилась у дяди, — объяснила Кэролайн, — мистера Рэя Пенвенена, с ним вы, наверное, знакомы. У меня нет родителей, и он неохотно взял на себя заботы о сироте-племяннице, как монахи принимают власяницу. Так что время от времени я снимаю с него эту епитимью и уезжаю, и власяницу носят вместо него другие. Мне не остается ничего иного, как выразить свои соболезнования сэру Джону.

— Поверьте мне, — сказал Анвин, похоже, он не был особенно рад появлению Демельзы, — вы несправедливы к себе. Если о вас нужно позаботиться, то многие с радостью это сделают. Вам стоит произнести одно слово, и половина мужчин графства будет у ваших ног. А если...

— Мужчин? — откликнулась Кэролайн. — Только мужчин? А что не так с дамами? Разве вы не согласны, миссис Полдарк, что мужчины слишком переоценивают свою значимость?

— Я не вполне в этом уверена, — ответила Демельза. — Поскольку, видите ли, я замужем и нахожусь по другую сторону баррикад.

— И ваш муж — это всё, что имеет для вас значение? Я не стала бы в этом признаваться, даже будь это правдой. Но, Анвин, разве вы не говорили мне, что в нынешнем году некий Полдарк предстанет перед судом? Он имеет отношение к этой леди?

— Это мой муж, мэм, — сказала Демельза, — так что, возможно, вы поймете, почему нынче я придаю ему несколько большее значение.

Пару секунд Кэролайн выглядела смущенной. Она похлопала своего пса по приплюснутому носу. 
— А что он натворил? В чем его обвиняют?

Сэр Джон мрачно пояснил.
— О, будь я судьей, — сказала Кэролайн, — я бы приговорила незамедлительно вернуть его к жене. Полагаю, в нынешние времена казнить человека — это не по-людски.

— Хотела бы я, чтобы вы были судьей, — заметила Демельза.

— Я бы с удовольствием, мэм, но раз нет, то желаю вашему мужу всего наилучшего и надеюсь, что он вернется к благословению родного очага.

В разговор вмешался Майкл Ченхоллс:

— Толпа выкрикивает нашу фамилию, Анвин. Я предлагаю выйти на балкон, прежде чем они попытаются ворваться в гостиницу.

— Как вам будет угодно.

— Я пойду с вами, — заявила Кэролайн. — Люблю слушать, как гавкает толпа.

— Гавкает на меня? — спросил Анвин.
— Нет, просто гавкает.

— Они могут и кирпич бросить вместо букета.
— Так и должно быть. Немного перчинки.

Они направились к комнате с балконом, и Демельза наконец-то осталась наедине со своей добычей. Она не рассчитывала, что ее оставят так надолго.

— Весьма заметная молодая леди, сэр Джон.

— Ей всего восемнадцать, вы должны понять, и она такая взбалмошная. Со временем остепенится, — сухо согласился сэр Джон.

— Я не намного старше.
Сэр Джон взглянул на нее с любопытством и интересом. Они встречались лишь в четвертый раз, и было совсем немного женщин, с кем он так быстро наладил дружеские отношения.
— Брак делает более зрелым, — хихикнул сэр Джон. — Хотя, черт подери, если бы вы сняли кольцо, то все равно выглядели бы чуть старше.

Демельза открыто встретилась с ним взглядом.
— Я не хочу его снимать, сэр Джон.

Он неловко пожал плечами.
— Нет-нет. Разумеется, нет. Не бойтесь, мэм, вашего мужа ждет справедливый суд. Возможно, более чем справедливый. А Уэнтворт Листер — весьма способный человек. Никаких предрассудков. Готов в этом поклясться.

Демельза огляделась. Что ж, пора ринуться в дело с головой.

— Именно по этой причине я и хотела с вами увидеться, — сказала она.

Появившихся на балконе кандидатов приветствовал нарастающий рев, словно львиный рык.

Когда ее наконец могли расслышать, Кэролайн сказала:
— Выглядят, как поле репы, только посаженной неаккуратно. Что за сброд, дорогой Анвин. Зачем им так угождать?

— Традиция, — ответил Анвин, склонив перед толпой свою красивую голову. — Это всего на пять-шесть дней, а потом о них можно забыть на многие годы. Надеюсь, вы будете выглядеть любезной, это принесет пользу.

— А разве я когда-нибудь выглядела по-иному? Вы же знаете, я буду вам прекрасной женой... 
Анвин повернулся к ней.
— Если решу выйти за вас. Что может быть тактичней, чем мое поведение нынче вечером: критика дома миссис Дэниэлл, когда она могла это слышать, упоминание дела Полдарка перед его женой. Какой у меня будет триумф среди ваших друзей в парламенте!

Анвин не ответил, а поклонился и помахал толпе внизу. Народ начал двигаться вниз по улице, в сторону «Головы королевы».

Кэролайн набросила на плечи свою чудесную вышитую шаль.
— Надеюсь, Гораций не покусает лакея. У него такие острые зубы, и он умеет выбирает самые больные места. Что за прелестная дама эта миссис Полдарк. Это всё из-за ее глаз и кожи. Какая жалость, что она не умеет одеваться.

— Теперь мы можем идти, — сказал Анвин, складка между его бровями углубилась. — Новизна нашего появления уже улетучилась, и если мы останемся дольше, они начнут ожидать чего-нибудь еще.

— А знаете, — заявила Кэролайн, — я бы хотела посетить судебные слушания. Я никогда не видела, как это происходит, и полагаю, что будет очень интересно.

Они развернулись к выходу.
— Еще как интересно, если вы подхватите лихорадку.

— О, в таком случае я останусь на несколько дней в постели, и вы сможете меня навещать. Разве это вас не привлекает? Ну же, вы мне обещали. Какой прок иметь влияние, если им не пользоваться?

В холле позади них сэр Джон сдвинул парик, чтобы утереть лоб.

— Мэм, я не обладаю влиянием такого рода! Вы не понимаете, о чем просите! Уверяю вас, я могу только нанести вред вашему мужу, а не помочь ему!

— Нет, если всё сделать правильно, уверена в этом.

— Да, если всё сделать правильно. Судей его величества не подкупишь таким манером, когда речь идет о находящемся на рассмотрении деле.

Демельза почувствовала, как ее душа заледенела от разочарования и отчаяния. Она позволила взгляду заискивающе блуждать по лицу сэра Джона.
— Вам просто нужно сказать правду, чтобы перед началом дела он уже знал, чего ожидать. Что в этом плохого? Разве они не правды добиваются? Они желают настоящей справедливости или исполнения законов под влиянием той лжи, которую наговорят свидетели?

Сэр Джон посмотрел на нее скорее с печалью, чем гневно. Ему стало очевидно, к чему вело всё дружелюбие и очарование Демельзы.

— Мэм, немного поздновато для объяснений, но могу заверить, что вы правы во всем, кроме одного. Уэнтворт Листер не станет меня слушать. Это гораздо большее, чем стоит моя дружба. Более того, все законники в стране от меня отвернутся!

Ее заметил сэр Хью Бодруган. У нее в запасе всего минута.

— Вы же не деньги ему предложите, а всего лишь правду. Неужели это настолько презренно?

— Это с вашей точки зрения. Но откуда ему знать, что это правда?

— Как раз пока я сидела здесь до вашего появления, я слышала, как кто-то сказал, что ваш брат заплатил две тысячи фунтов за место в парламенте. Это так, сэр Джон?

— А какое это имеет отношение к вам?

Услышав его тон, Демельза сдалась.
— Простите. Я не хотела причинять неприятности. Никаких неприятностей нынче вечером. Я просто не понимаю, вот и всё. Я не понимаю, почему платить избирателям за голоса — это правильно, но смертельно сложно попросить судью об услуге. Возможно, лучше бы мы просто предложили ему деньги.

— Тогда вас пошлют в тюрьму. Нет, мэм, уверяю, лучше оставить всё как есть.
Когда Демельза сменила интонацию, его голос стал более сочувственным. 
— Не думайте, что я вам не сочувствую. Я надеюсь и верю, что Полдарк выйдет на свободу к концу недели. Самый надежный способ добиться противоположного результата, мэм, это попытаться повлиять на судью. Это одна из особенностей английской жизни. Не могу объяснить, почему это так, но закон всегда был неподкупен.

Он посмотрел в сторону двери, где появились Кэролайн, Анвин и Ченхоллс, и потому от его внимания ускользнуло выражение лица Демельзы. Оно промелькнуло всего на секунду, как с вызовом поднятый флаг над почти потерпевшим поражение фортом.

В субботу утром в городе проходило религиозное церковное шествие, возглавляемое городскими монахами. Процессия шла по улице Святого Николая прямо мимо их постоялого двора, поэтому Демельза и Верити, преклонив колени, наблюдали за происходящим. Демельза почувствовала слабость в коленях при виде двух судей, одетых в роскошные одеяния, соответствующие их должности — алые мантии и тяжелые парики, один из них был высоким и худым, а другой — среднего роста и толстым.

Демельза надеялась, что толстяк — это Уэнтворт Листер. Вернувшись домой, она обдумала чудовищность своего предложения сэру Джону. Днем, собравшись, Демельза снова зашла в гостиницу и, будучи гостьей сэра Хью Бодругана, выпила с ним чаю.

Весьма подходящий светский предлог, и в этот раз Демельза успешно поддерживала с ним беседу, соблюдая приличия. Но удерживать его всё время на расстоянии — задача не из легких.

В понедельник утром мистер Джеффри Клаймер последний раз встречался с Россом. Быстро просматривая записи, сделанные капитаном, он хмурил брови, пока те не сложились в кривоватый портик — точь-в-точь, как на главной улице.

— Так не пойдет, капитан Полдарк, просто не пойдет, — сказал он.

— Что не так?

— Что я говорил вам в пятницу? Поймите, мой дорогой, уголовный суд — это вам не простая баталия, а поле для маневров. Вы можете говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, но всё зависит от того, как вы ее излагаете! Будьте тактичным, убедительным, заслужите милость и снисхождение закона. Будьте скромным и невинным, а не грубым и вызывающим. После оглашения вердикта можете говорить, что угодно, но до этого будьте осторожны. Взвешивайте каждое слово. Только так вы можете преуспеть.

Взяв записи из волосатых рук адвоката, Росс попытался сосредоточится, не обращая внимания на шум за пределами камеры. Спустя пару минут он отложил бумаги.

— Всё же есть пределы, даже если на кону собственная жизнь.

Клаймер посмотрел на своего клиента, оценивая его с профессиональной точки зрения: высокий рост, крепко сложенная фигура, худощавое лицо человека хорошего происхождения, вспыльчивость, скрываемая под сдержанностью, шрам, волосы и серо-голубые глаза. Адвокат пожал плечами:
— Если бы я мог выступить вместо вас, то сказал бы именно это.

— Если бы вы могли выступать за меня, я бы позволил вам это сказать.

— Тогда в чем разница? Конечно, это ваша жизнь, и вы вольны поступать, как вам угодно, ваша свобода, если вы можете это так назвать. Есть ли у вас жена? Семья? Вы не думаете, что они стоят этой уступки? Поверьте, я не обещаю, что всё получится, если следовать моим указаниям. Но своевольничать вы могли бы и без меня и сберегли бы свои гинеи.

В другой камере дрались мужчины, а в дальнем углу двое воров спорили из-за забытого кем-то шейного платка. Есть ли у него жена? Семья? Думает ли он, что они стоят этой уступки? Делает ли это действительно ради Демельзы или ради себя?

Мысль о неволе душила его неугомонную натуру. За все эти дни Росс повидал достаточно. Оправдывало ли изменение тактики защиты в последний момент желание спасти свою шкуру?

— У вас есть список свидетелей со стороны короны? — резко бросил он.

Клаймер вручил капитану другой лист и стал обмахивать лицо платком, пока Росс читал.

Вайгас, Клеммоу, Андерсон, Оливер, Фиддик.
— Никто не посмеет сказать, что закон относится к своему делу спустя рукава.

— Никогда, как только получит в руки дело. Упорство — вот как можно это назвать. Когда в преступление вовлечена пара сотен человек, то его вешают на одного или двоих, чаще всего наиболее виноватых, но не всегда. Преступление вешают на них, а остальных пытаются заставить выступить свидетелями со стороны короны. Одного-двух делают козлами отпущения. Капитан, к сожалению, козел отпущения сейчас вы. Эти люди — ваши друзья?

— Некоторые.

— Конечно, этого следовало ожидать. Друзья становятся хуже врагов, чтобы спасти свою шкуру. Печальная черта человеческой природы — это трусость. Унаследованная от Каина. Никогда не знаешь, когда она проявится. Всегда живет где-то рядом, а страх приводит ее в действие.

— Полагаю, — сказал Росс, едва слушая, — у этих людей не было выбора, кроме как явиться, если им прислали повестку в суд. Пэйнтер... Не ожидал, что и он будет.

— Кто это? Новенький?

— Человек, служивший у меня много лет. Ах, да. Я разбудил его первым и послал поднять Сол.

— Сол — это мужчина?

— Нет, деревня.

Мистер Клаймер стал энергично обмахиваться.
— Здесь ужасная вонь, ужасная вонь. Этот Пэйнтер находился на берегу, когда появились таможенники?

— Да, но был слишком пьян, чтобы что-либо вспомнить.

— Проблема некоторых людей в том, что когда они не помнят, то придумывают. Это всегда предоставляет защите возможности. Сообразительный человек?

— Я бы так не сказал.

— Ага. Не сомневаюсь, что вы сможете сбить его с толку. Хотя некоторые из этих олухов на свидетельском месте становятся дьявольски упрямы. Просто как ослы, иначе не назовешь.

Росс отдал список.
— Утром в среду, как думаете?

— Утром в среду, — Клаймер встал и разгладил мантию. — Не знаю, отчего я беспокоюсь. Если вы хотите, чтобы вас повесили, то это ваше личное дело. 
Тюремщик шагнул вперед, но Клаймер знаком велел ему удалиться.
— Помнится, видел я как-то раз висельника в Тайберне [4]. Веревку срезали, посчитав его мертвым, но он корчился и строил рожи еще целых пять минут.

— Я видел такое, когда человеку срезало голову пушечным ядром, — сказал Росс. — Зрелище куда более удивительное, когда голова находится в нескольких шагах от тела.

— Да? — Клаймер уставился на него.

— Да.

— Ха, ну что ж... Оставляю вам этот план защиты. Обдумайте его. Но после вердикта не сожалейте, что вы им не воспользовались. Тогда уже ничего не поделаешь. Обвинение будет говорить про вас множество гадостей, и вы ему лишь поможете своим ложным чувством гордости. Гордость хороша на своем месте. Мне ее тоже хватает. Я бы без нее не продвинулся. Но суд — не место для ее демонстрации.

Дуайт Энис остановился на маленьком постоялом дворе на Медовой улице. Внезапная болезнь в коттеджах Меллина отложила его отъезд, так что он добрался до Бодмина лишь в понедельник днем. В суде он увидел, что имя Росса не числится в списке дел на вторник, и зашел в «Георга и корону», но обнаружил там только Верити.

Вскоре он ушел и спокойно пообедал у себя. Дуайт слишком поспешил и теперь столкнулся с необходимостью как-то убить время. Утром, решил он, можно будет посетить лепрозорий, расположенный примерно в миле от города. Энис никогда прежде не сталкивался с проказой и собирался понаблюдать за больными и приобрести новые знания.

Маленький обеденный зал постоялого двора от пивной отделяли лишь вращающиеся двери в половину человеческого роста, и когда он покончил с холодным пирогом из голубя, то возникла какая-то суета, и он услышал слово «лекарь». Однако его это не касалось, и Энис продолжил есть абрикосовое желе со сливками. Через минуту в дверях появился потный владелец постоялого двора и, увидев Дуайта, двинулся к нему.

— Прошу прощения, сэр, но вы ведь доктор или аптекарь, или еще кто такого рода?

— Да.

— В общем, сэр, из Прайори-хауса только что прибежал лакей и сказал, что там кто-то заболел, и нет ли здесь лекаря. Как мне сказали, это срочно. Это будет весьма любезно по отношению к Дэниэллам и весьма разумным действием, как можно выразиться...

В пивной стоял запыхавшийся и взволнованный лакей в ливрее. Заболела мисс Пенвенен, мисс Кэролайн Пенвенен, которая гостит в доме. Нет, он сам ее в глаза не видел и не знает, что с ней такое, кроме того, что это срочно, а их собственный аптекарь живет в другом конце города.

— Что ж, ладно. Я буду готов через минуту.
Дуайт взбежал вверх по лестнице, взял свой саквояж с лекарствами и инструментами, без которого редко путешествовал.

Стоял прекрасный вечер, дом находился всего в нескольких ярдах от Церковной площади, они поднялись вверх по холму на другой стороне и свернули в ворота, подойдя к большому квадратному особняку с видом на небольшой парк. Через живописные деревья поблескивала вода.

Лакей повел его в квадратный зал с массивными свечами, пламя покачивалось, словно горничные кланялись им, когда они проходили мимо. Через приоткрытую дверь Дуайт увидел сервированный для ужина стол, сверкающие ножи, гладкие фрукты, цветы. Слышался мужской голос — размеренный и ровный, голос человека, который привык, что его слушают. Они поднялись вверх по лестнице. Прекрасное кованное железо и много белой краски. Две картины Опи и две Цоффани.

Дальше по коридору с красным ковром, потом поворот. Лакей постучал в дверь.

— Войдите.

Дуайт вошел, а лакей исчез. На низкой кушетке сидела высокая, стройная и поразительно красивая девушка в платье из белого батиста с замысловатым узором.

— А, так вы аптекарь? — спросила она.

— Доктор, мэм. Могу я вам помочь?

— Да. Если вы знаете, как использовать лекарства, как аптекари.

— Разумеется. А в чем дело?

— Вы обычно обслуживаете Дэниэллов?

— Нет, я чужой в этом городе. Ваш лакей пришел на постоялый двор, где я остановился, и сказал, что это срочно.

— Да, понимаю. Я просто хотела убедиться, — девушка встала. — Однако больна не я. Это мой песик, Гораций. Взгляните. У него было два припадка, а теперь он еле жив, словно в обмороке. Я ужасно обеспокоена. Не могли бы вы немедленно им заняться?

Дуайт увидел рядом с ней на кушетке маленького черного мопса, свернувшегося на шелковой подушке. Энис посмотрел на мопса, а потом на девушку.

— Ваш пес, мэм?

— Да, — нетерпеливо ответила она. — Я до смерти обеспокоена уже целых полчаса. Он отказывается пить и едва меня узнает. Это всё из-за суеты и волнения, клянусь. Мне не следовало его привозить, я должна винить только себя.

Прекрасная комната была отделана пурпуром и золотом.

На туалетном столике стояли свечи, бесконечное сияние многократно отражалось в зеркалах. Несомненно, главная комната для гостей. Важная леди. 
— Ваш лакей ошибся, — сказал Дуайт мягко. — Вам следовало послать за коновалом.

Он заметил блеск в глазах девушки, перед тем как та покачала головой.

— Не в моей привычке нанимать для Горация лошадиных докторов.
— О, некоторые вполне умелы.

— Может быть. Но я предпочитаю их не нанимать.
Дуайт не пошевелился.

— Я хочу получить лучший совет, — резко сказала она. — Я за него заплачу. Так в чем дело? Могу заплатить вперед.

— Придется подождать, пока мне выпадет честь обслуживать вас.
Их взгляды скрестились. Что-то в ее поведении раздражало Дуайта даже больше, чем причина вызова.

— Ну так что, — сказала она, — вы собираетесь лечить песика или недостаточно владеете своим ремеслом? Если вы начинающий, вероятно, вам лучше уйти, а мне следует позвать кого-нибудь другого.
— Именно это я и собирался предложить, — ответил Дуайт.
Когда он оказался у двери, девушка окликнула его:
— Подождите.

Он обернулся и разглядел на ее переносице едва заметные веснушки.

— У вас что, никогда не было собаки? — спросила мисс Пенвенен. Ее тон изменился.
— Когда-то была.

— Вы бы позволили ей умереть ради соблюдения формальностей?
— Нет.

— Тогда почему позволите умереть моей?

— Полагаю, всё не так серьезно.
— Я и сама на это надеюсь.

На мгновение он замялся, а потом вернулся в комнату.
— Сколько ему?

— Двенадцать месяцев.

— В этом возрасте припадки — явление нередкое. У моей тетушки был спаниель...

Он наклонился, чтобы осмотреть Горация. Похоже, с псом ничего страшного не произошло, разве что дыхание у него хриплое.

Пульс довольно ритмичный и нет признаков жара. В свое время он превратится в жалкое создание, решил Дуайт: слишком толстый и избалованный. Дуайт чувствовал, что высокомерная юная хозяйка собаки внимательно за ним наблюдает.

Он поднял взгляд.
— Не вижу причин для беспокойства. У него наблюдается недостаток жизнелюбия, и я советую вам следовать ограничительной системе. Поменьше сладкого и пирожных. И пусть кто-нибудь из слуг ежедневно его выгуливает. Чтобы пес действительно упражнялся. Бегал и прыгал. Он избавится от ядов, ведущих к этим припадкам. Я напишу вам рецепт, который вы можете отнести аптекарю.

— Благодарю вас.

Он взял блокнот, а девушка кротко протянула перо и чернильницу, и Дуайт выписал успокоительное из черемухи и опиум.

— Благодарю, — повторила она, взяв листок. — Что вы говорили?

— О чем?

— О вашей тетушке.

Его мысли уже унеслись далеко. Энис неожиданно улыбнулся, и гнев, наконец, улетучился.
— О, у моей тетушки был спаниель, но очень давно. У него случались припадки, когда тётушка играла на спинете. Никто не мог точно сказать — то ли от любви к музыке, то ли наоборот.

Гладкое юное лицо Кэролайн, такое напряженное всего несколько минут назад, озарилось улыбкой, хотя где-то в глубине еще остался намек на исчезающую враждебность.

— Как вас зовут? — спросила она.


Во вторник с самого раннего утра хлынул ливень, превративший высохшую грязь в жидкую, но не повлиявший на состояние духа тех, кто был решительно настроен извлечь максимальную выгоду из дня выборов. Дуайт первым вошел в здание суда, но пока еще не было объявлений о списке дел на следующий день слушаний, так что он счел необходимым представиться мистеру Джеффри Клаймеру, чтобы всё выяснить.

Мистер Клаймер завтракал, его сизый подбородок чуть побледнел после утреннего бритья, и он спешил и суетился, но позволил Дуайту сесть за стол и просмотреть список дел на среду. Дел, которые достопочтенный судья Листер уже успел коротко охарактеризовать:

«Корона против Смита за мелкое хулиганство

К. п. Боунтона за кражу

К. п. Полкингорн и Нортон за бродяжничество

К. п. Подарка за мятеж и нападение

К. п. жителей Лискерда за отказ чинить дорогу

К. п. Коридона за скупку краденого

К. п. жителей Сент-Эрта за загромождение реки».

Дуайт положил листок обратно на стол.
— И как всё это можно рассмотреть за завтрашний день?

— Придется, любезный, — сказал Клаймер, продолжая жевать. — Весьма плотный список. Не хотел бы я проторчать тут весь месяц. Мне нужно быть в Эксетере шестнадцатого. Но не беспокойтесь, их все рассмотрят. Многие дела очень просты.

— Включая дело «Корона против Полдарка?»

— О, нет. Хм... — мистер Клаймер умолк, чтобы поковырять мизинцем в зубах. — Вовсе нет. Но мы пройдем через это. Я бы лишь желал иного отношения со стороны своего клиента. Он такой неподатливый, так сказать. Не понимает, как действует закон. И по-прежнему настаивает на своем. Возможно, вид судьи заставит его сменить настрой. Уэнтворт Листер — не какой-то хлюпик. Что ж, мне пора. У меня дело в одиннадцать. Старушку обвиняют в том, что она подсыпала внуку молотое стекло. Ей семьдесят два, и ни гроша за душой. Для всех лучше, чтобы ее повесили, дабы мягко препроводить в мир иной, да вот придется ждать решения судьи.

Когда Дуайт встал, в дверь постучал слуга.

— Сэр, вас желает видеть мистер Фрэнсис Полдарк.

Мистер Клаймер одним глотком осушил кофе.
— Еще один Полдарк? Что это значит? Вы с ним знакомы, сэр?
Когда Дуайт коротко объяснил, Клаймер поинтересовался:
— Так что же, еще один свидетель? Этот Пирс ничего не смыслит в своем деле, если позволяет кому попало являться со своими рассказами за пять минут до суда. Он даже не упомянул о нем в своем описании дела!

— Фрэнсис был болен во время кораблекрушения. Но его можно вызвать, чтобы спросить о характере кузена.

Мистер Клаймер раздраженно расстегнул халат.
— Я, знаете ли, капитану Полдарку не кормилица. У меня и другие дела имеются. Фостер!

— Сэр? — высунулся в дверь помощник Клаймера.
— Принесите мне дела «Корона против Пенроуза» и «Корона против Тредника».
— Сию минуту, сэр.

— Да еще этот фарс с выборами. Так не вовремя и так раздражает. Город переполнен пьяными мерзавцами и карманниками. В гостиницах не обслуживают. В кроватях клопы. Просто позор, иначе не назовешь.
Адвокат повернулся к разинувшему рот слуге.

— Что ж, проводите его сюда, раз уж так. Проводите мистера Полдарка!

— Я раскланиваюсь до его прихода, — сказал Дуайт. — Одним меньше на вашем пути. Встретимся завтра.

— Будьте там к десяти. Первые дела могут закончиться очень быстро.

На пути вниз по лестнице Дуайт встретил поднимающегося Фрэнсиса.

— Я очень торопился приехать, — сказал тот, — но слышал, что дело не будут рассматривать до завтрашнего дня.
Он был весь в пыли, волосы взъерошены.

— Верно.

— Вы знаете, где я могу найти комнату на ночь? Город просто забит народом.

— Думаю, придется поискать где-нибудь подальше.

— А где остановилась жена Росса?

— В «Георге и короне». Но ваша сестра сказала, что она тоже переполнена.

— Моя сестра? — бросил на него взгляд Фрэнсис.

— Они остановились там вместе.
Дуайт профессиональным взглядом не мог не отметить, что Фрэнсис бледен и плохо выглядит. Вместе с потерянным весом он словно потерял все жизненные силы.
— А ваша жена не с вами?

— Суд — не место для женщины. А что за дурацкие флаги и знамена развеваются на ветру?

Дуайт объяснил.
— А, ну конечно же. Я и забыл. В Корнуолле слишком много дрянных избирательных округов и подходящих людей, чтобы их заполнить. Как думаете, тот человек наверху обладает какими-нибудь способностями к ведению судебных дел? Ведь многие из них — просто толстопузые хвастуны и старые повесы, беспокоящиеся лишь о своем гонораре и подходящей девке под боком, когда всё закончится.

Дуайт улыбнулся.
— Я нашел его встревоженным и раздраженным. Завтра смогу судить точнее.
Они разминулись, а потом Дуайт обернулся.
— Если вы не найдете, где остановиться на ночь, я могу предложить разделить комнату со мной, хотя там всего одна кровать. Постоялый двор «Лондон», неподалеку от церкви.

— Кровать достанется вам. Если на полу есть место, я могу спать и на ковре. Благодарю.

Покинув гостиницу, Дуайт очутился на улице. Погода наладилась, и прогулка пошла бы ему на пользу. Прямо на выезде из города мимо него проехала карета, запряженная четверкой лошадей серой масти, с кучером и форейтором, одетыми в зеленые с белым ливреи. Покачиваясь из-за ужасного состояния дороги, экипаж ехал медленно, и Дуайт увидел, что внутри находится один Джордж Уорлегган.

Вернувшись домой из лепрозория, где доктор обнаружил лишь семерых прокаженных, в большинстве своем пьяных, и практически развалившееся здание, нуждающееся в починке, Дуайт как раз успел протиснуться в ратушу, чтобы посмотреть на выборы.

Помост в глубине здания был заполнен видными деятелями города, и Дуайт удивился, увидев, что высокая рыжеволосая девушка была единственной женщиной из присутствующих. Снаружи исходило немало шума от сотен людей, не сумевших попасть внутрь и забивших улицу, выкрикивая лозунги соперников.

Процедура началась, как обычно, с наставления шерифа, затем толстяк по имени Фокс, окружной судья, поднялся, чтобы принять присягу у председателя избирательной комиссии. В этом-то и заключалась загвоздка. Оба главы города: Майкл в одном конце помоста и Лоусон — в другом, выскочили вперед и заявили о своем праве выступить в этой роли.

Последовал долгий правовой спор, высказывались аргументы. Обе стороны привели адвокатов, чтобы подтвердить свои притязания, но выступающие так и не смогли убедить друг друга, страсти накалялись. Люди в холле начали кричать и топать ногами, сотрясая пол.

Дуайт всматривался поверх качающихся голов и думал о том, как дела у Горация. Он оглядел толкающихся вокруг людей, некоторые были в париках, некоторые заплетали собственные волосы в косицу на затылке, а другие — рабочий люд — с нечесаными прямыми волосами, спадающими на плечи.

У двоих рядом с ним имелись кожные заболевания, а третий страдал чахоткой и харкал кровью на солому под ногами. В углу находилась женщина, потерявшая нос от французской болезни.

Внезапно помост содрогнулся оттого, что наконец-то был достигнут компромисс, хотя произошло это скорее под давлением гула толпы снаружи, чем по доброй воле. Городские главы будут совместно возглавлять избирательную комиссию, в чем вместе приняли присягу. Все понимали, что это лишь приведет к дальнейшим затруднениям, когда начнутся выборы, но, по крайней мере это было хоть каким-то движением вперед.

Устав от всего этого, Дуайт сделал пару шагов в сторону двери, хотя не видел перспектив выйти, пока всё не закончится. Вокруг все замолчали, и он увидел, как выступил вперед первый выборщик.

Им оказался Олдермен Харрис, чей живот был столь же выдающимся, как и репутация, под одобрительные крики и почти без освистывания он проголосовал за Тревонанса и Ченхоллса. Потом пришла очередь Робертса, квакера и вига, ему тоже позволили проголосовать молча. За ним последовал еще один виг. Действуя так же осторожно, как и соперник, Майкл позволил ему пройти без единого комментария.

Третьего вига он уже проглотить не смог. Стряпчий, действующий в интересах Бассета, возразил на том основании, что Джозеф Лэндер давно уже не состоит членом гильдии по причине помешательства и его уже трижды заковывали в колодки за недостойное поведение.

Это вызвало негодование толпы, и двое мужчин неподалеку от Дуайта затеяли драку. Один из них толкнул Дуайта на безносую женщину, и та, раскрыв рот, словно дверь, заголосила так, будто ее убивают.

Когда безносая наконец успокоилась, Дуайт увидел, как выступает доктор, объясняя, что родители Джозефа Лэндера состояли в кровосмесительном родстве и оба выжили из ума, но потом Дуайт отвлекся от этого спора, потому что двое мужчин рядом снова подрались, и когда одного из них в бесчувственном состоянии вытащили из-под другого, Джозеф Лэндер уже исчез со сцены.

Молодой доктор уже пожалел, что пришел. Права почти каждого второго из тех, кто подходил голосовать, подвергали сомнению, и этот спор длился бесконечно. Одного человека, явно находящегося на пороге смерти, принесли на носилках, поставили на пол и спорили о нем, как чайки из-за выброшенных потрохов.

Дородному, волосатому и властному сэру Хью Бодругану позволили проголосовать, не оспаривая его прав, только потому, как решил Дуайт, что никто не посмел устроить с ним стычку. Как он проголосовал, осталось загадкой, но еще трое поступили так же — люди, живущие очень далеко и не имеющие никаких знакомых в городе.

Девушке явно стало жарко, она скучала и внезапно наклонилась к Анвину Тревонансу, что-то прошептав ему на ухо. Тревонанс с очевидным раздражением начал с ней спорить, но Кэролайн встала и выскользнула через боковую дверь. Дуайт тоже начал пробираться к выходу.

Это было долго и сложно, толпа сопротивлялась, но в конце концов он добрался до двери и оказался в коридоре — вспотевший, помятый и запыхавшийся. Коридор был забит людьми, а ведущая на улицу лестница — еще больше. Дуайт повернул обратно, зная, что Кэролайн Пенвенен не сможет выйти через парадную дверь.

В конце коридора толпа немного редела, и два констебля охраняли ведущую к помосту дверь. Они подозрительно уставились на него.

— Куда пошла мисс Пенвенен?

— Сюда, вниз, сэр, — кивнул один из них.

Дуайт увидел в стене напротив дверь и прошел через нее. Дверь вела в подсобку соседней лавки, а оттуда — на главную улицу. Оказавшись снаружи, Дуайт решил, что Кэролайн ушла, потому что рядом с пивными на противоположной стороне кричала и танцевала толпа, а из-за портиков трудно было разглядеть что-либо вниз по улице. Тогда Дуайт развернулся и увидел ее у стены рядом с дверью лавки, наблюдающую за ним.

Она была без шляпки, явно не заботясь о приличиях, ее роскошные золотисто-рыжие кудри спускались к плечам. Ради жемчужного ожерелья на ее шее рискнул бы любой разбойник.

— Доктор Энис, — сказала она, когда Дуайт поклонился. — Почему вы меня преследуете?

Он снова почувствовал укол раздражения.
— Я заметил, как вы ушли, и подумал, что вам может потребоваться моя помощь.

— Неужели похоже, что мне требуется помощь?

— День выборов — не самое спокойное время.

— Я нахожу всё это весьма скучным.

— Разумеется. Но некоторые так не считают.

Дверь лавки резко распахнулась, и вышел слуга. Заметив их, он остановился и прикоснулся ко лбу.

— О, госпожа Пенвенен, мэм, хозяин попросил меня проводить вас до дома. Сам он не может отойти, не сейчас. Это...

— Мне не нужна нянька, чтобы сопровождать домой, — нетерпеливо произнесла Кэролайн. — Возвращайся к мистеру Анвину и присмотри за ним. Возможно, ему это нужно. Ступай же! Ступай! — добавила она, когда слуга заколебался. — Мне ты не нужен.

Часть толпы распевала какой-то марш, но другие насмешливо и возмущенно загудели. Кто-то запустил кирпич в окно ратуши, но промахнулся, и кирпич разбился на мелкие кусочки о стену, осыпав дождем камешков людей внизу.

— Сброд, — заявила Кэролайн. — Как те полуголые попрошайки и воры, которые считают, что захватили Францию. Англия была бы счастливее, избавившись от нескольких тысяч подобных.

Лавочник за их спиной закрывал ставни. Послышался топот каблуков — кто-то пытался перелезть через ограду лавки, и ее хозяин скинул незваного гостя обратно на улицу, осыпал его ругательствами и велел убираться.

— В большинстве своем — сброд, это верно, — сказал Дуайт. — А пьяный сброд — штука опасная. Я бы ни на йоту им не доверял. Но взять каждого по отдельности — и они вполне пристойны. Слабые создания, как и все мы, подверженные ревности и злобе, как и все мы, эгоистичные и трусливые, как и все мы. Но часто щедры и добры, миролюбивы и трудолюбивы, и любят семью. По крайней мере это всё у них — как и у обычного джентльмена.

— Вы что, якобинец, как ваш друг Росс Полдарк? — взглянула на него Кэролайн.

Так значит, она наводила о нем справки.
— Вы не знаете Росса Полдарка, это очевидно.

— Не знаю, но увижу его завтра и надеюсь на самое лучшее развлечение в жизни.

— Не сомневаюсь, что вы из тех женщин, кто снимает комнату с окном в Тайберне ради удовольствия увидеть, как человека удушат до смерти.

— А вам-то какое дело?
— К счастью, никакого.

— Я нахожу вас излишне дерзким для вашего положения, доктор Энис.

— Не думаю, что мое положение сродни лакейскому, мэм.
— В таком случае, вам стоит высказываться, как подобает джентльмену.

Но он не успокоился.
— Это грубое графство, мисс Пенвенен. Оглядитесь, и увидите кругом... Хотя и с вашей стороны я не заметил особого почтения к правилам приличия.

Она подняла голову.
— Есть определенные границы, вам не кажется? И мне показалось необходимым упомянуть имя Полдарка, чтобы вы разозлились и их перешли. Это ваш герой, доктор Энис? Завтра вы выступите со страстной речью в его защиту? Будьте осторожны и не забывайте про манеры, иначе судья не даст вам слова.

— Судья ведь не женщина, мэм.

— Что вы хотели этим сказать?

— Что вряд ли он захвачен предрассудками.

— И даже не страдает отвратительным самомнением, как многие мужчины?

— Ах, самомнением. Я бы не стал считать его уделом лишь одного пола...

Пока они разговаривали, внимание Эниса привлекло очередное скопление посреди улицы. Двое мужчин дрались, похоже, за какие-то бумаги.

— Очень любезно с вашей стороны дать мне наставления, — сказала Кэролайн. — Удивительно, что вы столь любезны с одной из тех, кого отчаянно презираете.

— Вы совершенно неправильно поняли. Я... — он запнулся.

— Разумеется.

С противоположной стороны улицы донеслись крики и смех, и в воздух взлетели какие-то листки, рассеявшись над толпой. К драке присоединились и другие. Дуайт пробормотал извинения и побежал через дорогу. Он попытался протиснуться через кольцо зрителей.

Это оказалось нелегко, поскольку ни один не желал подвинуться ни на дюйм, но в конце концов ему это удалось, и он увидел Фрэнсиса, борющегося с тремя мужчинами, которые явно пытались оттащить его от четвертого, съежившегося в сточной канаве рядом с кипой листков.

— Паршивая облезлая ворона, — сказал Фрэнсис довольно спокойным тоном, несмотря на борьбу. — Дайте мне вырвать у него еще несколько перьев. Вы же хотели их распространить, разве не так? Так я сделаю это за вас. Вот так, — он почти вырвался, но его снова схватили.

— Стойте на ногах тверже, сэр, — сказал один из троицы. — Вы его прям на куски порвали, чтоб мне провалиться.

Раздался смех. Фрэнсис был прилично пьян. Человек в канаве, парень в драном черном сюртуке, держался за голову и стонал, пытаясь добиться сочувствия толпы.

В грязи валялись несколько десятков листков, и Дуайт подобрал один у своих ног. Он был озаглавлен «Правдивые и сенсационные факты из жизни капитана Р-са П-д-ка».

— Эта мерзость появилась из навозной кучи во время чумы, — сказал Фрэнсис. — Туда же нужно ее и вернуть. Отпустите меня. Уберите от меня свои поганые руки.

— Мистер Полдарк, эти люди вас беспокоят? Что случилось?

Фрэнсис поднял одну бровь.
— Доктор Энис. Что ж, вероятно, они ошиблись, полагая, что облепив меня, как мухи, доставляют мне удовольствие. 
Он вырвался, поскольку при виде трезвого Дуайта мужчины ослабили хватку.
— Проклятье, никакого уважения к аристократии в этом городишке. Нельзя стискивать человека... А, вот и он.

Увидев своего обидчика снова свободным, человек в драном сюртуке повернулся в канаве, словно червь, с которым сравнил бы его Фрэнсис, и проскользнул между ногами зевак. Фрэнсис бросил ему вслед трость, но лишь попал по голени какому-то толстяку.

— Ну вот, сбежал, чтобы разбрасывать эту заразу повсюду. Что ж, надеюсь, что оставшиеся хорошенько подпорчены. 
Фрэнсис бросил бумаги в грязь и потянул за шейный платок, пытаясь его поправить.
— Расходитесь, расходитесь! — бросил он разинувшей рты публике. — Здесь больше нет ничего интересного. Идите обратно на нерест.

— Эти листки оскорбительны, — сказал Дуайт. — Но не стоит брать правосудие в собственные руки.

— А они только тем и занимаются, что берут правосудие в собственные руки, пытаясь отравить мнение публики до начала слушаний. Чудовищное посягательство на права личности. Я уничтожу каждого из них. Вот только найду.

Дуайт ответил что-то уклончивое и собрался уходить.

— Что же до вас, — обратился Фрэнсис к тому человеку, который его держал, — то когда констеблям этого вшивого городишки понадобится ваша помощь, то они, без сомнений, вас позовут, а покуда не лезьте, куда не просят, иначе это доведет до беды, — Полдарк провел рукой по волосам. — Пойдемте выпьем, Энис.

— Прошу прощения, но я был не один, когда услышал суматоху, и мне пришлось прервать разговор, — Дуайт посмотрел назад над головами толпы, но не заметил Кэролайн.

— Разговор, — заявил Фрэнсис, — это именно то, в чем я нуждаюсь. Я провел весь день в обществе мошенников, воров и шлюх, а начал с самого омерзительного из них. И теперь я истосковался по респектабельности. А тут как раз вы подвернулись под руку, думаю, вы могли бы ее предоставить.

Дуайт улыбнулся.
— В другой раз я был бы польщен. Но сейчас прошу меня извинить.

Он вернулся к ратуше, постоянно оглядываясь вокруг. Но Кэролайн нигде не было видно. Очевидно, она не испугалась и ушла одна.

Толпа внезапно притихла, хотя это и ускользнуло от внимания Дуайта. Теперь он различил чей-то голос и понял, что это объявляют результаты выборов. Но было уже слишком поздно, чтобы разобрать смысл сказанного. Энис услышал лишь гул толпы под конец — ропот разочарования и возмущения.

Каким бы ни был результат, толпа осталась им недовольна.

Верити сидела у окна, наблюдая, как конюхи с постоялого двора гонят сорок или пятьдесят лошадей с пастбища за пределами города. Каждый вечер примерно в это время лошади проходили мимо, цокая копытами и фыркая, проделывая опасный путь по узкой улице. Каждое утро их гнали назад.

С самого приезда она проводила большую часть времени у окна, вглядываясь в лица прохожих. Как и в Фалмуте, когда Эндрю был в плавании, она сидела у окна над крыльцом, вышивая и глядя на гавань. Здесь подобного вида не было, только узкая улица со взгорками и снующие туда-сюда люди.

Час назад она услышала результаты выборов — фиаско, которое неизбежно приведет к куче ходатайств и встречных ходатайств в парламент и к бесконечным склокам в городе. Два вернувшихся председателя избирательной комиссии сообщили о разных результатах. Мистер Лоусон — что победили один виг и один тори, а мистер Майкл — что победили два тори. Город бурлил.

Сейчас Эндрю в Лиссабоне. Завтра, когда Росс предстанет перед судом, он возьмет курс домой. Его сын Джеймс — в Гибралтаре, неподалеку от отца, но мог быть и в другом полушарии.

Иногда Верити сомневалась, увидит ли когда-нибудь его детей. В глубине души, несмотря на сказанное Демельзе, Верити уже скорее страшилась этой встречи, чем желала. Джеймс и Эстер являли собой доказательства первого, трагического брака Эндрю.

Возможно, они чувствовали то же самое и потому не приезжали. Возможно, просто считали, что новая жена вытеснила их. В любом случае, второй брак Эндрю Блейми пока являлся безусловно успешным, и Верити ужасало, что его дети могут поставить брак под угрозу.

Раздался стук в дверь, и на пороге нарисовалась неряшливая служанка Джоанна — спутанные волосы под чепцом, на щеке полоска грязи.

— Ежели позволите, мэм, вас джентльмен хочет видеть. Назвался мистером Фрэнсисом Полдарком.

— Мистером Фрэнсисом Полдарком? — у Верити екнуло сердце.

— Ну да. Говорит, вы с ним знакомы. Может, это другая леди...

— Это та леди, — произнес Фрэнсис, входя в комнату. — Я её брат, замарашка, так что не надо непристойности рассказывать, когда спустишься вниз. Ступай к своим бочкам и оставь нас. И вытри свой сопливый нос.

Джоанна, задохнувшись от возмущения, выскользнула из комнаты, а брат и сестра впервые за четырнадцать месяцев посмотрели друг на друга. Впервые с того дня, когда, подстрекаемая Демельзой и несмотря на яростные возражения брата, Верити сбежала и вышла замуж за Эндрю Блейми.

Ее сердце тревожно забилось — она сразу поняла, что брат пьян. И знала, что это значит. Шесть или семь лет назад отец жаловался, что у Фрэнсиса нет головы на плечах и он падает под стол после первой же бутылки, как простой клерк. Но время и терпение излечили этот «недуг». Потребовалось настоящее упорство.

— Ты одна? — спросил он.

— Да. Я... я и не знала, что ты в городе, Фрэнсис.

— Все сейчас в городе. Аптекари, пахари, бедняки, воры. Я думал, что ты вместе с Демельзой.

— Вечером она ушла. Мы весь день провели вместе.

Фрэнсис нахмурился, словно пытаясь взглянуть на нее с непредвзятостью незнакомца. Его сорочка была разорвана на шее, а сюртук испачкан грязью. Только Верити знала, как неистово брат восставал против её брака.

Еще с детства братская любовь была эгоистичной, какой-то собственнической, и чем-то немного большей, чем просто братской. Его недоверие к плохой репутации Блейми стало той центростремительной силой, вокруг которой цеплялись прочие мелкие обиды.

— Миссис Блейми, — насмешливо произнес он. — Каково это, когда тебя называют миссис Блейми?

— Когда ты пришел... я надеялась...

— На что? Что я пришел при-примириться? — Фрэнсис оглянулся в поисках, куда бы сесть, пересек комнату и осторожно уселся, положив шляпу на пол рядом с креслом и вытянув вперед одну ногу в грязном сапоге.

Его движения были слишком нарочитыми.
— Кто знает? Но не с миссис Блейми. Моя сестра — дело другое. Коварная шлюха, — но произнес он это без осуждения или злобы.

— Я так хотела бы приехать и увидеть всех вас. Я знаю от Демельзы обо всех ваших болезнях после Рождества и о её утрате. Фалмуту тоже досталось, но... Как Элизабет? Она не с тобой, полагаю?

— А как Блейми? — отозвался Фрэнсис. — Он не с тобой, полагаю? Скажи, Верити, в браке ты не чувствуешь себя в западне, как с нами? Мы бросаемся в брак, как обманутые дьяволы, убежденные, что в нем есть нечто, чего нам не хватает и нельзя пропустить. Но это лишь капкан со стальными зубьями, и когда он впивается в нас... Так как там Блейми, порет своих матросов, я полагаю, где-нибудь в Бискайском заливе или на Балтике. Ты поправилась, ты ведь всегда была такой тощей. В этой комнате есть бренди или ром?

— Нет... только портвейн.

— Разумеется, его ведь пьет Демельза. Просто обожает. Ей нужно поберечься, пока не превратилась в пьяницу. Я видел в Труро Росса, еще две недели назад, он, похоже, не очень-то озабочен всей этой судебной кутерьмой и мерзкими сплетнями. В этом весь Росс — всегда был твердым орешком, и его не расколоть на обычном суде, как бы ни они рассчитывали.

Он уставился на сестру с перекошенным от ярости лицом, но смотрел будто сквозь нее.
— Хотел бы я оказаться на месте Росса, чтобы предстать завтра перед судьями. Я бы сказал им пару слов, вот бы они удивились. Фрэнсис Полдарк из Тренвита, эсквайр.

Еще одна попытка.
— Я рада, что ты пришел, Фрэнсис. Я чувствую такое облегчение, что всё это недовольство улетучилось. Я была так несчастна из-за этого, когда ушла.

Он оторвал кусок и без того рваной манжеты, задумчиво скатал его пальцами и щелчком отбросил в сторону камина.

— Счастье и несчастье — ниточки, связывающие одно и то же настроение! Прекрасные ленты, означающие не больше, чем флаги на этих проклятых выборах. Пфф! — как говорил отец. Нынче утром я страшно повздорил с Джорджем Уорлегганом.

Верити встала и позвонила в колокольчик.
— Я закажу чего-нибудь освежиться, дорогой. Мы все молимся за то, чтобы завтра его оправдали. Говорят, однако, дело безнадежное. Демельза всю неделю хлопотала. Это что-то связанное с судом, но я точно не знаю. Она старается без устали.

— Оправдали! Я бы тоже старался, будь я на ее месте. Утром я встречался с адвокатом Росса и спросил его: «Скажите мне правду, не нужно ходить вокруг да около, мне нужна правда: каковы завтра его шансы?» И он ответил: «Что касается третьего обвинения, то хорошие, но не знаю, как можно избежать первых двух, учитывая его признание и упрямство. Еще есть время всё изменить и побороться, но Росс Полдарк этого не сделает, так что дело проиграно, еще не начавшись».

В двери снова появилась горничная, но сейчас они оба были слишком взволнованы, чтобы обращать на нее внимание. В конце концов Фрэнсис послал ее за джином.

— Сразу после этого я увидел Джорджа в «Наряженном быке». Он выглядел таким самодовольным и надутым, что мне прямо тошно стало. Злость подкатила к горлу, и я выплеснул порядочную дозу наружу, после чего мне полегчало.

Они надолго замолчали. Верити никогда еще не видела брата таким. Она не знала, произошли ли эти перемены год назад или только вчера. В ее разуме боролись две мысли: беспокойство за него и о том, что он сказал про Росса.

— А мудро ли было ссориться с Джорджем? Разве ты не должен ему денег?

— Я приветствовал его со словами: «Что, стервятники слетелись еще до того, как забили дичь?» Он сделал вид, что проглотил это, хотя внутренне напрягся. Я решил, что пришло время высказать всё, что я о нем думаю. И чертова вежливость ему не поможет. С такой же вежливостью, как и его собственная, я сообщил, что думаю о его внешности, одежде, морали, родне и предках. Мы спорили со всё возрастающим жаром. Наши отношения уже давно следовало прояснить.

— Прояснить, — взволнованно сказала Верити. — Очень радостное прояснение выйдет, если он лишит тебя права пользования заложенным имуществом. Знаю, Джордж твой старый друг, но думаю, он готов отплатить за оскорбления любым доступным способом.

Вернулась Джоанна с джином. Фрэнсис дал ей на чай и выпроводил, потом плеснул немного спиртного в стакан и выпил. 
— Не сомневаюсь, Уорлегган считает, что завтра со мной рассчитается, но как бы ему не просчитаться.
Фрэнсис уставился в пустой стакан со странным выражением лица.

Он словно бы разглядывал всю горечь своей жизни, как сдавал позицию за позицией, долгую вереницу дней до этого мгновения одиночества, когда осадок — это всё, что у него осталось. В такие моменты безумие и глупость следуют рука об руку.

— До завтрашнего дня еще далеко, — сказал он. — Он может и не настать.

— Весь процесс пошел наперекосяк, — сказал сэр Джон Тревонанс, смахивая с рукава табачные крошки. — Был бы я там, никогда бы не позволил этому случиться.

— Легко тебе говорить, — угрюмо заметил Анвин. — Ни один не хотел уступать, а снаружи ревела толпа. Мы должны были показать какие-нибудь результаты, иначе они бы просто всё разгромили. Когда Майкл и Лоусон подошли к окну, я вообще решил, что их закидают камнями.

— Майкл сразу представил результаты?

— Да, с курьером. Но и Лоусон тоже.

— Важно, какие результаты попали в руки шерифа первыми. Особого смысла в этом нет, но обычно кто первый, у того больше шансов.

Братья находились на приеме, последовавшем за обедом в честь выборов. После лихорадочного обсуждения они решили вести себя так, будто тори одержали оглушительную победу.

Фракция Боскойна вела себя так же, и на приеме в ратуше, последовавшем после обедов, конкурирующие стороны столкнулись. Присутствовали оба судьи и несколько должностных лиц графства, которые не участвовали в выборах.

— Похоже, на меня будут давить, чтобы я ушел в сторону, — злобно сказал Анвин. — Всё к тому и идет. Без меня Ченхоллс и Коррант преспокойно смогут занять места. Если мне придется уйти, Бассет еще пожалеет об этом.

— Ты уж точно не останешься в стороне, — сэр Джон пожевал нижнюю губу. — Ты ведь занял второе место в результатах обеих избирательных комиссий, так что ты единственный, кого можно наверняка считать избранным.

Кадриль продолжалась, и Анвин наблюдал за грациозными движениями Кэролайн, танцующей в квадрате с Чэнхоллсом и кузенами Робертса.
— На два места претендуют три кандидата. Будет непросто.

— Это лишь вопрос времени, — сказал сэр Джон, уставившись на молодую темноволосую женщину, ведущую беседу с одним из судей его величества. — Когда жалоба попадет в канцелярский суд, преимущество Лоусона будет объявлено незаконным, в этом нет сомнений. Это автоматически сделает результаты выборов недействительными. Во всяком случае, они попахивают мошенничеством. Где это слыхано, чтобы городской голова из вигов давал пройти кандидату из другой партии, когда есть два кандидата из его собственной?

— Это свидетельствует о беспристрастности.

— Вздор. Это свидетельствует о мошенничестве. Но в любом случае, если всё это не рассмотрят до того, как соберется парламент, не стесняйся и требуй своё кресло. За последние годы уже имела место парочка подобных случаев в Хелстоне и Салташе. Дэниэлл напомнил мне, что в Салташе довольно долго существовали две конкурирующие избирательные комиссии, а различные апелляционные инстанции признавали действительной то одну, то другую. Более того, Анвин. Четыре или пять лет назад на выборах, где требовалось заполнить только одно место, каждая из конкурирующих избирательных комиссий избрала члена парламента, и оба заняли кресла в Палате общин.

— Да, я слышал что-то подобное в Палате.

— Это было в 85-м или 86-м, и Дэниэлл уверяет, что, несмотря на прошения с одной и другой стороны, оба избранных члена продолжают занимать места в парламенте. Если могло произойти такое, то у тебя нет причин отчаиваться. Я считаю, крайне важно, чтобы ты вел себя так, будто переизбран, и действовал соответственно.

Танец подошел к концу, и его сопроводили вежливыми аплодисментами. Даже не глядя в сторону Тревонансов, Кэролайн проскользнула с Ченхоллсом в направлении обеденного зала. Отношения между возлюбленными сегодня не клеились.

Она настояла на своем присутствии на трибуне — вопреки его совету. Затем, внезапно заскучав, выскользнула таким образом, что Анвин не мог ее сопроводить, и отослала прочь слугу, которого он послал следом.

Вскоре после объявления результатов выборов она вернулась и резко ответила, когда Анвин спросил её о причине ухода. «Когда я стану твоим мужем, — подумал он, глядя в её сторону (Кэролайн стояла в дверном проеме, её плечи ярко белели даже в этом приглушенном свете), — если я стану твоим мужем». И эта мысль весьма встревожила.

Эти выборы стоили дороже предыдущих. Сомнения в результатах голосования делали его позицию гораздо более шаткой, что бы там ни говорил Джон. А в Лондоне громоздились долги. Анвин пошел было к Кэролайн, но сэр Джон схватил его за руку.

Он нетерпеливо взглянул на брата, ожидая мудрого, но непрошеного совета. Но сэр Джон смотрел в другую сторону.

— Скажи, кто эта женщина, разговаривающая с Уэнтвортом Листером?

Анвин вздрогнул.
— Похоже, Демельза Полдарк.

— Бог мой... — сэр Джон сглотнул, — и я так думаю. Выходит, она не принимает отказов.

— О чем ты?

— Какого дьявола она тут делает? — встревоженно произнес сэр Джон. — Кто мог их познакомить? А теперь она разговаривает с Длинноногим Листером, как и намеревалась! Бог мой, да она загонит мужа на виселицу, если будет вести себя неосторожно, да и сама отправится в тюрьму за попытку воздействовать на правосудие! Она играет с огнем.

— Я видел её с Хью Бодруганом.

— Ну что же, — сэр Джон вытащил платок и вытер лицо, — хоть я в этом не участвовал. Хью всегда ведет себя как похотливый дурак, она заставит его заплатить за свои глупости. Пожелаю ей удачи с Листером. Удача ей потребуется.

— Я же говорил тебе, еще когда увидел ее впервые, что это опасная штучка.

Демельза как раз осознавала, что играет с огнем. Когда она увидела этого высокого мертвенно-бледного судью вблизи, то поняла, что эта встреча станет самой непростой из всех.

Демельза надела бледно-лиловое шелковое платье с рукавами до локтей, ярко-зеленым лифом и нижней юбкой. То платье, что ей помогла выбрать Верити три года назад.

Сэр Хью Бодруган не был знаком с Листером, но поймал мистера Колдренника, члена парламента от Лонсестона, чтобы тот их представил. Затем, волосатый и фыркающий, он удалился вместе с Колдренником, оставив Демельзу с её визави, как и обещал.

Достопочтенному судье Листеру было около шестидесяти, он был шести футов ростом, длинноногим и слегка сутулым. Сорок лет, проведенные в зале суда, наложили свой отпечаток на его строгое морщинистое лицо. Судья не получал удовольствия от приема, поскольку вне своей работы оставался на редкость застенчивым и не испытывал ни малейшего интереса к блеску и суете модных собраний.

Он пришел сюда, потому что пребывание в апартаментах оказалось настолько безрадостным, что он старался обедать в других местах, а теперь не смог отказать организаторам приема, выказавшим ему гостеприимство.

Когда Листеру представили эту молодую даму, он ожидал, что та задаст ему парочку глупых вопросов, жеманно поулыбается и двинется дальше, как и другие молодые дамы. Он не испытывал к ним никакого интереса за исключением тех случаев, когда женщины являлись движущей силой многих тяжких преступлений, что представали перед его пристальным взглядом. Судья Листер являлся законченным холостяком и пессимистом.

Но эта молодая дама задержалась дольше остальных. Сейчас она задала ему вопрос, а он не расслышал. Листер наклонил голову.

— Что вы сказали?

— Ваша милость танцует?

Листер отрицательно покачал головой.
— Но не смею вас удерживать. Несомненно, превеликое множество мужчин ожидают возможности воспользоваться такой честью.

— О нет, милорд. Я лучше посмотрю со стороны. Думаю, большее удовольствия от танца получает зритель.

— Я в том возрасте, мэм, когда наблюдение за тем, как что-то пытаются сделать другие, интереснее личного участия. Не думал, что и вы придерживаетесь того же взгляда.

— А при чем тут возраст? Разве не мудро не участвовать в глупости, а посмотреть со стороны, как бы мы выглядели, ввязавшись в неё?

— Если вы будете придерживаться этого правила в более важных случаях, — судья посмотрел на нее с большей заинтересованностью, — вы преуспеете в жизни.

— В более важных случаях жизнь всегда предоставляет выбор.

— Каждый подданный должен служить королю, но душа каждого принадлежит ему самому [5]. Как он ею распоряжается — его личное дело.

— О да, милорд, полностью с вами согласна. Но иногда это похоже на птицу в клетке — она никогда не будет петь так же сладко, как та, которую бросили в колодец, ведь пение не приведет ее к свободе.

— Вы весьма находчивы, мэм.

— Вы так любезны. Конечно, с моей стороны это пре-предположение. Я так невежественна в подобных вопросах. Вы же знаете так много.

— Мы знаем лишь то, что нам дозволено знать, — сказал Листер. — Совесть — более точный судья, чем знания.

— Неужели она вас беспокоит?

— Что?

— Судейская мантия, — поспешила продолжить она, глядя на собеседника, — разве не трудно судить безупречно, если не знаешь, что есть безупречность? Простите, если я не понимаю.

— Мэм, куда бы мы ни взглянули, везде есть возможность для усовершенствования. Непогрешимость есть только в божественных творениях.


— Чем я вас обидел? — спросил Анвин в комнате отдыха.

— Ничем, дорогой мой, — ответила Кэролайн, теребя локон волос. — Да и чем бы вы могли?

— Этого я не знаю. Я из кожи вон лез, чтобы вам угодить, и навлек на себя неодобрение партии, приведя вас на выборы, но вы весь вечер игнорируете меня, предпочитая Ченхоллса или любого другого щеголя преклонных лет, проходящего мимо. Удивлен, как это вы до сих пор не танцевали с Бодруганом.

— Благодарю, дорогой, на медведя я предпочитаю охотиться на свежем воздухе, — в нежном голоске Кэролайн прозвучали ледяные нотки. — Но почему бы мне не танцевать со щеголями преклонных лет, если мне это доставляет удовольствие? Мы с вами пока еще не связаны оковами — вот и славно, потому как нынче вечером они были бы скучными, унылыми, мрачными и непереносимыми.

Анвин взял себя в руки и улыбнулся.
— Простите, Кэролайн. В этом виноваты выборы, умоляю меня простить. Как только положение прояснится, я буду лучшей компанией, обещаю. Был бы ей и сейчас, если бы вы дали мне шанс.

— Ах, это ваше вечное «вот закончатся выборы». Они ведь уже закончены.... О, Джон! Джон!

— Да? — раздраженно отозвался старший Тревонанс. Он не любил, когда эта девица называла его по имени, и терпел это только ради брата.

— Вы знакомы с доктором по фамилии Энис, живущем в Соле или где-то поблизости? Дуайт Энис, если не ошибаюсь.

— Да. Живет не на земле Полдарка, не то в поместье Тренеглоса. Совсем молодой. Я не так много о нем знаю. А что?

— Он сейчас в городе, и я уверена, появится на завтрашних слушаниях. У него есть деньги, как думаете?

— А что? Вы с ним встречались? — подозрительно спросил Анвин.

— Вышло так, что его позвали к Горацию. Я вам об этом рассказывала. Он был таким несговорчивым, когда узнал, что его вызвали к собаке.

— Какая дерзость. Был бы я там, прямо так ему бы и сказал.

— О, я ему тоже это сказала. Но дерзость — не такой уж великий грех, Анвин. Вы так не думаете? Она демонстрирует определенную стойкость духа.

Тем временем в бальном зале разговор чуть сместился от опасной темы. Уэнтворт Листер смотрел на темноволосую девушку, сощурившись.
— Скромность, как сказал один греческий философ, это цитадель красоты и добродетели, первая добродетель — простодушие, а вторая — чувство стыда. Этот принцип уже много лет помогает мне в оценке дам.

— А как насчет оценки мужчин? — спросила Демельза.

— И в этом тоже.
Танец закончился, и судья медленно оглядел зал. Здесь было тепло, и он пожалел о том, что надел третью пару чулок.
— Умоляю, не позволяйте мне более вас задерживать, — произнес он немного обиженно. — Уверен, что вы можете провести время и более приятным образом.

Демельза облизала губы.
— Иисусе, похоже, я злоупотребляю вашим временем.

Он вежливо отрицал это в ответ, и Демельза в свою очередь быстро огляделась. Хотя вокруг мелькало множество людей, никто сейчас, похоже, не собирался помешать их разговору тет-а-тет. Судья был не из тех, кто привлекает внимание.

— Хорошо бы в следующий раз сыграли что-нибудь потише, — сказала Демельза. — А то ничего не расслышишь. Слишком много флейты и свирелей.

— А вы сами играете? — спросил судья.

— Немного, — неожиданно обворожительно улыбнулась она. — И люблю петь, когда остаюсь в одиночестве.

— Соглашусь с вами в предпочтении виол и скрипок. Что же до пения, то сегодня ничего стоящего не услышать.

Её острый, как у хищницы, слух уловил особые нотки в его голосе. Какое-то мимолетное проявление чувств в его обычно чопорном характере.

— В Корнуолле на удивление много поют.

— И причем все вместе, — он улыбнулся. — Не сомневаюсь, что вы именно об этом говорите. Церковный хор по воскресеньям.

— Разумеется, может, это и не совсем то, что в Лондоне...

— В Лондоне тоже такое бывает. Нечто, не испорченное современными тенденциями. Легкомысленные и пустые песнопения. Подделка под итальянцев, жеманная и искусственная. Чтобы найти чистый источник, придется вернуться на две сотни лет в прошлое, а то и больше.

Внезапно Листер замолчал и взял понюшку табака. Чихнув в кружевной платок, он сцепил руки за спиной и уставился в зал, как будто решил больше не вступать в разговор.

— А что не так с церковной музыкой, милорд? Я не уловила вашу мысль, — отчаянно произнесла Демельза.

— Ха!

Братья Тревонансы вышли из обеденного зала. Пламенеющие волосы Кэролайн чуть возвышались над сэром Джоном, а Анвин целиком ее закрывал.

— Это первая церковь, в которой я услышала орган. В Труро есть один, но я его никогда не слышала. Великолепное звучание, но мне скорее нравится старинная манера, если она исполнена хорошо.

Судья чихнул и утер лицо.
— Вам повезло, что ваш слух не целиком разрушен современными тенденциями. Несомненно, вы никогда не слышали пения в манере органум [6]?

— Нет, милорд. А это разве не пение под орган?

— Орган тут вообще ни при чем...

...Сэр Хью Бодруган говорил о последствиях выборов с мистером Колдренником, ему хотелось что-нибудь выпить. Он до смерти устал от Бодмина и был бы рад завтра уехать домой к собакам и лошадям, Конни с её ругательствами, своей комнате в большом ветхом доме, где он мог развалиться в кресле и рыгать, когда вздумается.

Здесь всё на него давило. Единственной отрадой послужила встреча с Демельзой Полдарк, чье остроумие освежало и заставляло держаться начеку. Хью огляделся и увидел, что она все еще разговаривает с тем высоким и похожим на паука судьей. Она чертовски неуловима, вот в чем печаль.

Немного изворотливости и неуловимости только придавали удовольствия, он знал это и не хотел, чтобы рыбка досталась слишком легко, но до сих пор он только дважды поцеловал её, и только раз в губы, да пару раз полапал. Проклятая дразнящая длинноногая шалунья. Пора к ней вернуться.

Он что-то второпях сказал мистеру Колдреннику, прервав какие-то скучные рассуждения об аренде городской земли.

— Да, — согласился последний, — и я так думаю. Должен признаться, я редко видел нашего ученого судью столь разговорчивым. Юная миссис Полдарк смогла найти подход.

— О да, это она умеет, — мрачно подтвердил Бодруган. — Чертовски верно. Только не ко всем хочет его искать.

Приблизившись, они услышали голос судьи.
— Дорогая юная леди, до десятого или одиннадцатого столетия в церковной музыке не существовало никакой гармонии, даже самого примитивного рода. Начиналось с простых песнопений, а затем вступали более высокие и низкие голоса и пели на четвертый или пятый счет, а вовсе не в унисон. Без сомнения, это было за много лет до того, как мы обнаружили, что терции и октавы оказались гораздо более благозвучными и мелодичными, а также придают разнообразие. Есть один шотландский гимн... хм... Святому Магнусу.

— Хм, — буркнул сэр Хью Бодруган.

Достопочтенный судья Листер поднял голову и посмотрел на прервавшего разговор взглядом, которым обычно удостаивал преступников. Заметив это, Колдренник поспешил удалиться, но Бодругана ничем невозможно было смутить.

— Ха! Пришло время перекусить, моя дорогая. Здесь царит такая суета, что вынужден просить вас стать моей путеводной звездой, чтобы протолкнуться в нужном направлении. Без сомнения, ваша милость нас простит.

— Я вовсе не голодна, сэр Хью, — запротестовала Демельза. — Возможно, стоит немного подождать. Его милость говорил о церковной музыке, и это весьма поучительная беседа, так что мне хотелось бы продолжить.

— Это может подождать другого удобного случая, не правда ли, милорд? О церковной музыке, ну надо же! Вот это тема для вечера после выборов!

— Это тема хороша для любого вечера, — заявил Листер, — если у вас есть желание ее воспринимать. Но очевидно, что есть те, кто на это просто не способен, — он собирался прибавить что-то еще, разжав свои плотно сомкнутые губы, но тут две дамы направились к обеденному залу, а вслед за ними потянулись и другие. — Есть также музыка елизаветинских времен, мэм, — обратился он к Демельзе. — Бёрд и Таллис — вот имена, которые стоит запомнить. А в более легкой и несколько другой манере — Томас Морли.

— Я их запомню, — сказала Демельза, поблагодарив его самым любезным образом.

Бодруган искал возможность уйти, и с судьей уже заговорила другая дама. Но в следующее мгновение тот снова повернулся к Демельзе. В его глубоко посаженных глазах промелькнул слабый проблеск одобрения, когда он осмотрел ее с ног до головы.

— Не могу припомнить ваше имя, сударыня, к кому я имею удовольствие обращаться?

— Полдарк, — сказала она, сглотнув. — Миссис Росс Полдарк.

— Весьма обязан, — сказал судья, слегка склонив голову. Тогда это имя для него еще ничего не значило.

С наступлением темноты пьянство и беспорядки на улицах достигали своего апогея, поэтому изначально Дуайт не намеревался снова выходить. Кэролайн всё равно будет на балу, куда его не пригласили, и в любом случае, у него не было подходящей одежды.

После ужина Дуайт некоторое время просидел в своей комнате, читая медицинскую литературу, но своенравная мисс Пенвенен и ее поступки продолжали вводить его в замешательство. Эта девушка стояла у него перед глазами, ее голос засел глубоко в ушах, она поселилась в его разуме. Дуайт вспоминал шелест ее шелкового платья, как нечто новое и неизведанное ранее, перед ним всплывал образ кончика ее языка, облизывающего губы, ему слышался ее голос, холодный и раздраженный, но незабываемый, как строчка из песни.

В конце концов он бросил книгу на кровать и пошел в таверну, пропустить пару стаканчиков, однако там оказалось шумно и слишком много народа, поэтому, за неимением ничего лучшего, Дуайт решил прогуляться на холм в крошечную больницу, находящуюся под патронажем доктора Холливелла.

Бодмин был одним из тех достаточно прогрессивных городов, которые обладали подобными больницами, в остальных же, если вы вдруг поранитесь, то умрете на улице или у себя в постели, поэтому Дуайту стало интересно сравнить эти крошечные провинциальные образцы с огромными учреждениями, процветающими в Лондоне.

Так Дуайт разминулся с Фрэнсисом, свернувшим на постоялый двор, после того как доктор ушел.

Фрэнсис спросил о Дуайте, но ему сообщили, что тот ушел, на что Фрэнсис объяснил, что доктор обещал приютить его на ночь. Хозяин изучал его с сомнением, пытаясь оценить его положение: речь джентльмена противоречила грязной и драной одежде, по виду гость был пьян, но не настолько, чтобы утратить хорошие манеры и решительный тон.

— Простите, сэр, но такому, как я, не положено пускать одного жентльмена в покои другого жентльмена без спроса. Это вроде как не по-честному.

— Вздор. Доктор Энис меня пригласил. К которому часу он обещал вернуться?

— Не могу знать, сэр. Они не сообщили.

— Обычное дело, — Фрэнсис опустил седельную сумку на пол, — попросить двух джентльменов разделить одну комнату, когда это необходимо. И ты это знаешь. И мы не незнакомцы, а друзья. Скажи, сколько заплатил доктор Энис, и я заплачу столько же.

— С радостью, когда придет доктор Энис.

— Я не готов ждать его всю ночь. — Фрэнсис достал пару золотых из бумажника, — я заплачу тебе сейчас, так что ты ничего не теряешь.

Глаза хозяина постоялого двора округлились от изумления.
— Но это маленькая комнатушка, ваша милость, и с одной кроватью.

— Меня не интересует размер кровати.

Хозяин постоялого двора снова уставился на него, а потом повернулся к слуге.
— Чарли, отведи этого жентльмена в шестой номер.

Фрэнсис заплатил и по скрипучей лестнице последовал за мальчишкой. Очутившись в комнате и избавившись от проводника, он закрыл дверь и повернул ключ. Узкая каморка с низким потолком и простым столом перед пустым камином, односпальная кровать около окна, наполовину закрытого ставнями, две мерцающие свечи отбрасывают тени на кровать.

Он прислонился к двери и постоял так какое-то время, осматривая комнату, взял одну из свечей и поставил на стол. Затем расстегнул сумку, достал чистую сорочку, умылся, надел сорочку и чистый шейный платок. Фрэнсис сел за стол, взял несколько листов бумаги из сумки и после некоторого раздумья начал писать.

Всё это было сделано неторопливо, но не с медлительностью пьяного. Фрэнсис уже миновал это состояние и протрезвел.

В течение пяти минут комната была окутана тишиной, нарушаемой только поскрипыванием пера. Иногда доносился шум с улицы, или, как эхо из далекого мира, сквозь стены проникал взрыв смеха из пивной.

Время от времени пламя одной свечи трепетало, пуская струйку дыма, уплывающую по комнате. Он сосредоточенно писал, как будто какие-то внешние и внутренние причины заставляли его поторапливаться: он будто бы писал не только наперекор времени, но и вопреки какому-то императивному механизму у себя внутри, который говорил ему, что задуманное нельзя больше откладывать.

Наконец, Фрэнсис подписался, встал, снова подошел к сумке и достал пистолет — одноствольный дуэльный пистолет с кремневым замком, заряжаемый тяжелой пулей и небольшим зарядом пороха. Фрэнсис взвел его и положил на стол рядом с собой.

Затем огляделся. Все готово. Тишина в комнате стала гнетущей, в ушах стоял гул, отражая страх перед последним делом: последнее принуждение ума и мышц, к которому вели все эти приготовления, подобные реке, спешащей погибнуть в море.

Он приставил пистолет к голове.


Добравшись до больницы, Дуайт обнаружил, что та состоит из нескольких палат и находится на первом этаже приземистого здания, расположенного рядом с судом присяжных. В подвале расположился читальный зал; внизу вы могли получить книгу, а на первом этаже — потерять ногу. Ему не посчастливилось встретить доктора Холливелла, который до сих пор не вернулся с охоты, однако дородная оплывшая женщина после непродолжительных препираний в дверях всё же показала ему пару палат.

Кровати были установлены как и в Лондоне — встроены в стены, с деревянными бортиками, как у больших ящиков, которые вытаскивают из письменного стола. В каждой палате имелся только один светильник, где горела скрюченная свеча.

Толпы и события недели собрали свой урожай заболеваний, и больница была забита под завязку. Внутри стояло обычное отвратительное и удушающее зловоние. Пациенты лежали по четверо в одной кровати, похоже, никто не предпринимал попыток как-то разделить их в соответствии с состоянием.

Прямо под светильником лежала женщина с ампутированной рукой, у другой рядом начались роды, третья же в их компании, на его профессиональный взгляд, явно находилась при смерти. Ее лицо горело, руки были покрыты синими пятнами, дыхание прерывистое.

— Нашли на улице в полудреме, — сказала дородная женщина, сцепив руки на животе. — На прошлой неделе родила мальчиков-двойняшек. Еще до утра скончается, помяните мое слово. А у другой роды начались всего час назад. Говорят, дитя-то у ней от собственного папаши, хотя она и отрицает. Их поместили вместе, чтобы... А там палата для мужчин.

Дуайт не стал там задерживаться. Он не был знаком с доктором Холливеллом и не знал, хорошо ли отнесутся к его визиту. Оказавшись на улице, Энис с благодарностью вдохнул ночной воздух.

Пока он находился внутри, прошел сильный дождь, с запада надвигался еще один, но и он не остудил пыл гуляк, и на улицах по-прежнему кутили десятки человек. Энис заметил, как пару наиболее респектабельных городских торговцев увозят домой в тачках.

Хозяин постоялого двора встретил его новостями о нежданном госте. Дуайт уже и забыл о том, что утром пригласил Фрэнсиса, после их встречи вечером он уже пожалел об этом.

Он поднялся по лестнице, ожидая, что обнаружит гостя разлегшимся в постели, и его раздражение только возросло, когда дверь оказалась запертой. Он нетерпеливо постучал, в надежде, что гость еще не настолько пьян, чтобы не услышать. Ответа не последовало. Что ж, печально, вероятно, его не удастся разбудить и до утра. Возможно, у хозяина нет второго ключа, да даже если и есть, то ключ может быть вставлен в замочную скважину с той стороны.

Дуайт снова изо всех сил заколотил в дверь. Узкий и темный коридор был затянут по углам паутиной, по стенам пошли трещины и пузыри, словно с другой стороны на них кто-то давил.

Человек, страдающий клаустрофобией, съежился бы и поспешил убраться подальше, пока стены не рухнули, поймав в ловушку. На мгновение в одной из самых широких трещин у двери показался жучок, словно его побеспокоил шум. Внезапно Дуайт услышал, как в комнате кто-то двигается, и в замке повернулся ключ.

Он с облегчением поднял щеколду и вошел, удивившись, что кровать пуста и не смята, а Фрэнсис медленно идет обратно к столу, где горят две свечи.

По-прежнему раздраженный, Дуайт неловко рассмеялся.

— Простите за шум. Я думал, вы спите.

Фрэнсис не ответил, а уселся за стол и уставился на два листка бумаги, лежащие перед ним. Гость выглядел не настолько пьяным, как при их предыдущей встрече.

С всё возрастающим любопытством Дуайт отметил чистую сорочку, аккуратно повязанный шейный платок и мертвенно-бледное лицо.

— Хозяин постоялого двора сообщил, что вы пришли, — сказал он. — Я подумал, у вас могли возникнуть трудности. Жизнь в городе бьет ключом.

— Да, — согласился Фрэнсис.

Осознав еще непонятую им какую-то глубокую напряженность, царившую в комнате, Дуайт медленно расстегнул сюртук и отбросил его, колеблясь, мгновение постоял в сорочке, чувствуя себя неуютно. Молчание Фрэнсиса заставило его продолжить разговор.

— Сожалею, что днем так внезапно вас покинул, но как я объяснил, мне пришлось вернуться к другу. Полагаю, вы уже поужинали?

— Что? Да.

— Если пишете письмо, то не буду вас отвлекать.

— Нет.

Наступила тишина. Дуайт посмотрел на него более внимательно.

— В чем дело?

— Вы фаталист, Энис? — Фрэнсис внезапно свел брови вместе в гримасе тревожного отчаяния. Она исказила его застывшее лицо, словно внезапно налетевшая гроза. — Вы верите в то, что мы сами себе хозяева или просто марионетки на ниточках, имеющие лишь иллюзию независимости? Я не уверен.

— Боюсь, я слишком устал для философских бесед. Если у вас есть личные проблемы, может быть, вы зададите вопрос в более понятной форме?

— Только эти, — Фрэнсис нетерпеливо смел в сторону бумаги и вытащил пистолет, спрятанный под ними. — Пять минут назад я пытался застрелиться. Но произошла осечка. С тех пор я спорю с самим собой, должен ли попробовать снова.

По взгляду Фрэнсиса Дуайт понял, что тот не шутит. Он смотрел на Фрэнсиса, пытаясь подобрать слова.

— Вы слегка шокированы, — сказал тот, приставил пистолет к лицу и взвел курок, положив палец на спусковой крючок. — Разумеется, было бы нетактично воспользоваться вашим гостеприимством и вашей комнатой в таких целях, но своей у меня нет, а делать это где-нибудь в темном переулке — совсем уж вульгарно. Прошу меня простить. В любом случае, я еще ничего не сделал, так что на несколько минут вам лучше превратиться в говорливого компаньона вместо молчаливого.

Дуайт уставился на него, сдержав порыв сказать или сделать что-нибудь банальное. Любое неверное движение может оказаться смертельным. Через долгую минуту он заставил себя расслабиться и подойти к тазу с кувшином у окна, так что оказался к Фрэнсису спиной. Энис начал мыть руки и обнаружил, что те слегка дрожат. Он чувствовал на себе пристальный взгляд Фрэнсиса.

— Я вас не понимаю, — произнес он, наконец. — Не понимаю, зачем вам убивать себя, а если вы так решили, то зачем для этого отправляться за двадцать пять миль, в незнакомый город.

Послышался шорох бумаг, которые складывал Фрэнсис.

— Покойный перед смертью вел себя нерационально. Так? Но кто ведет себя рационально, даже если желает жить дальше? Если бы наш мозг мог всегда думать разумно... Но он не может. У нас есть внутренности, любезный Энис, как вы и сами знаете, нервы и кровь, и то, что называют чувствами. У человека могут возникнуть совершенно необъяснимые предрассудки против того, чтобы проливать свою кровь на пороге собственного дома. Для порывов трудно найти общие правила.

— Если это был порыв, надеюсь, что он прошел.

— Вовсе нет. Но теперь здесь вы и можете сообщить мне свое мнение. Что происходит с решимостью, когда вы приставляете к голове дуло и нажимаете на спусковой крючок, а он щелкает, и ничего не происходит? Вы бы сочли издевкой, что непредусмотрительно не купили свежего пороха и не сообразили, что в проклятой корнуольской сырости порох недолго остается сухим? Или приняли бы последнее унижение, увильнув от еще одной попытки?

Дуайт начал вытирать руки.
— Это единственный разумный выход. Но вы так и не ответили на мой вопрос. Почему самоубийство? Если позволите, вы молоды, владеете собственностью, уважаемы, у вас есть жена и сын, вы счастливо избежали серьезных болезней, на вашем горизонте ни облачка...

— Хватит, — оборвал его Фрэнсис. — А то я зарыдаю от счастья.

Дуайт слегка повернулся и краем глаза заметил, что пистолет снова лежит на столе, а рука покоится на нем.
— Что ж, будь я на месте вашего кузена, то видел бы больше причин для подобного. Он потерял единственного ребенка, по всей видимости, завтра его приговорят, в прошлом году потерпело крах дело, в которое он вложил всю душу.

Фрэнсис встал, оттолкнул в сторону стол, издавший скрип, и двинулся через комнату.
— Будь вы прокляты, помолчите...

Дуайт отложил полотенце.
— Не сомневаюсь, что Росс до сих пор сохранил самоуважение. А вы, возможно, его потеряли...

Фрэнсис повернулся к нему. Вблизи на его лице стали заметны следы от высохших струек пота.
— Почему вы это сказали?

Пистолет был уже очень далеко. Дуайт приобрел гораздо большую уверенность в том, что сможет совладать с ситуацией.

— Думаю, что потеря самоуважения всегда предшествует мысли о самоубийстве.

— Вы так думаете, да?

— Да.

Фрэнсис попытался рассмеяться, но этот смех оказался беззвучным и печальным.
— Бывают времена, когда оно может быть единственным способом восстановить самоуважение. Можете вы это понять, или это вне пределов вашего разумения?

— Вообразить такую ситуацию — вполне в рамках моих представлений. Но я не способен представить, почему вы в ней оказались.

— Давайте поглядим на те изящные слова, что вы употребили — молод, владею собственностью, уважаем. Но молод по каким стандартам? И владею собственностью, так вы сказали? Вопрос в том, кто владеет собственностью в эти дни банкротств? Обычно какой-нибудь нувориш-заимодавец со сладким голосом и моральным кодексом морской каракатицы... А уважение? — Фрэнсис произнес последнее слова с яростью. — Уважение с чьей стороны? Мы снова вошли в старые двери и уважаем сами себя, а это тупик. Выпивка облегчает крушение иллюзий, но усугубляет парадокс. Для пули из пистолета не существует завтрашнего утра.

Дуайт пересек комнату и зажег от камина пару свечей. Тени немного рассеялись, и стали видны выцветшие обои и пыльные оленьи рога. Свет был словно пробуждающимся рассудком, продвигающимся к темным уголкам разума.
— Пуля из пистолета — это слишком драматично, — медленно произнес Дуайт.

— Неожиданные решения всегда такими бывают. Вам следовало бы это знать, с вашей-то профессией. Но вы не можете от них отмахнуться, даже если они противоречат вашим понятиям о пристойности.

— О, я и не пытаюсь. Но всё равно предпочитаю более приземленные вещи. Давайте выпьем и всё обсудим. К чему спешить? Вся ночь впереди.

— Боже мой... — Фрэнсис медленно вздохнул и отвернулся. — У меня в горле будто кошки скребут.

С улицы донесся дурацкий смех.

Дуайт подошел к буфету.
— У меня есть бренди. Можем его испробовать.

Он услышал, как Фрэнсис складывает бумаги и засовывает их в карман. Когда Энис обернулся, Фрэнсис снова взял в руку пистолет, но вытаскивал из него пулю. На полпути он замешкался, в его глазах снова мелькнул огонек.

— Выпейте, — быстро сказал Дуайт. — Дешевый джин вас отравит и вызовет нездоровые мысли.

— Они были таковыми и без джина.

— Что ж, можете рассказать мне о них, я не против.

— Благодарю, но приберегу свои печали для себя, — Фрэнсис взял стакан и посмотрел на него. — Вот где прячется дьявол. Не знаю, на чьей стороне он был сегодня.

Дуайт выпил молча. Эмоциональная буря выдохлась. Лишь по воле случая он сумел помешать Фрэнсису. Тот был так измотан, что хотел говорить о чем угодно, кроме причин сегодняшних событий. Но именно поэтому и следовало с ним разговаривать. Лишь позволив ему выговориться, можно было удостовериться в том, что кризис миновал.

До эпохи реформации францисканцы имели в городе значительное влияние и владели большей частью собственности в его центре. И хотя монахи в серых рясах больше не ходили по улицам и не заботились о сирых и убогих, памятником их деятельности оставались здания, теперь используемые в светских нуждах, но внешний церковный облик невозможно было с чем-либо спутать. Именно так выглядела трапезная монахов, где проходили судебные слушания.

Большой зал длиной сто пятьдесят футов и шириной в шестьдесят с выходящим на восток окном из витражного стекла представлял собой внушительное помещение. Но и несомненно нес отпечаток своего возраста — более пятисот лет, были и другие помехи для того, чтобы использовать его в качестве зала суда.

За ночь погода переменилась от теплой к удушающей, и рассвет накрыл город густым туманом, который не рассеялся даже по мере того, как поднималось солнце, и когда судьи шли в париках и мантиях из своих апартаментов, туман струился вокруг них, словно дым.

Демельза провела ужасную ночь, ей постоянно снились кошмары, и она возвращалась в реальность, которая была не слаще. Демельза чувствовала, что прошлым вечером полностью провалилась, результатом всех ее усилий стал бессмысленный разговор без какого-либо исхода, она снова подвела Росса.

Лишь прошлым вечером она поняла, как много глупых надежд возлагала на свои действия, все эти недели ожидания лелеяла мысль о том, что принесет существенную пользу. Но прирожденный здравый смысл помешал ей надавить на судью, когда они все-таки встретились.

Она с горечью винила себя за то, что не положилась на милость судьи, рассказав ему свою историю. Но если бы ей снова представилась такая возможность, она поступила бы так же. Начало встрече положили неверные суждения, но благоразумие спасло ее от еще большей катастрофы.

Когда Демельза вернулась, Верити была расстроена почти в такой же степени. Заходил Фрэнсис, пьяный и в престранном состоянии духа, они расстались как малознакомые люди, что погрузило ее в состояние нарастающей тревоги.

Почти в равной мере волнуясь об обоих Полдарках, Верити тоже не сомкнула глаз, и когда пошла на слушания и заметила впереди Фрэнсиса, испытала внезапное облегчение, словно уже и не чаяла увидеть его живым и здоровым. Но другие тревоги остались, а увиденное во время рассмотрения первых дел их только усилило.

Им заняли места в первых рядах зала, который уже был набит битком, когда они сели. Охрана и тюремные надзиратели, присяжные и свидетели, адвокаты и нотариусы заполняли передние ряды, а сзади находились места для публики.

Несколько передних рядов оставили для знати, людей, приехавших в город на выборы и явившихся поглазеть на забаву. Верити заметила Анвина Тревонанса с рыжеволосой девушкой, сэра Хью Бодругана и нескольких дам и джентльменов определенного положения с веерами и табакерками. Джордж Уорлегган занимал собственный уголок, стиснув малаккскую трость. За этими рядами сидело простонародье.

Зал, хотя и просторный, вентилировался плохо, и стояла духота, можно было с уверенностью сказать, что скоро здесь станет жарко от такой толпы. У двери и в зале сновали люди, продающие горячие пирожки, каштаны и лимонад, но после десяти часов их выпроводили. Тогда судебный служащий постучал молотком, и все встали.

Вошел достопочтенный судья Листер, знаток церковной музыки, торжественно поклонился суду и сел рядом с шерифами и членами городского совета. Рядом с собой он положил большой пучок душистых трав и смоченный в уксусе платок поверх бумаг. Начался очередной тяжелый день.

Вскоре приступили к рассмотрению первого дела. Демельза совершенно не уловила его суть. Адвокат использовал такие цветистые выражения, что она разбирала лишь одно слово из трех, но поняла, что речь идет о залоге за заключенного. Прошение отклонили, и человек снова вернулся на скамью подсудимых.

Затем по залу прошел заинтересованный гул, когда ввели трех мужчин и двух женщин. Одним из мужчин оказался Росс Полдарк. Его темные волосы с медным отливом были тщательно расчесаны, а на щеке, как и всегда во время волнения, четко выделялся шрам. После недели, проведенной в тюрьме, он выглядел бледным. Демельза вспомнила судьбу Джима Картера.

Присяжные принесли присягу, но Демельза ничего не расслышала. Она думала о Россе, о том дне много лет назад, когда впервые его увидела на ярмарке в Редрате.

Ей казалось, что прошла целая вечность, но хотя она и стала старше и изменилась так, что и не узнать и не вообразить, Росс стал выглядеть на удивление моложе, хотя внутри остался тем же. Он был человеком настроения, но оставался чем-то неизменным, бесконечно надежным, смыслом ее жизни. Никто другой не мог занять это место. Без него она была бы жива лишь наполовину.

Судья Листер выглядел этим утром бесчеловечным, способным на любую гнусность, его глаза оставались пусты. Присяжные принесли присягу, возражений не последовало. Теперь, к удивлению Демельзы, всех заключенных снова вывели, и Росса тоже.

Началось слушание дела «Корона против Ф.Р. Бойнтона по обвинению в краже».

Демельза не слушала. Слова проносились мимо, как тошнотворное марево, и это ощущение она запомнила гораздо более ярким. Лишь через некоторое время Демельза услышала, как присяжные признали обвиняемого виновным в краже у леди пары вязаных чулок стоимостью в два шиллинга и шесть пенсов, и пятисот булавок стоимостью шесть пенсов из лавки галантерейщика. Она услышала, как судья Листер принял во внимание, что это первое обвинение, и приговорил его к проставлению клейма на руке. Едва увели этого обвиняемого, как появились две женщины, и началось следующее дело. У нее засосало под ложечной — Демельза в ужасе поняла, что дальше на очереди Росс.

Женщины оказались бродяжками. Их схватили за попрошайничество. Похоже, их никто не защищал. Дело было простым, и присяжные быстро признали их виновными. Но к этому преступлению достопочтенный судья Листер отнесся строже и произнес длинную нотацию, в которой обличал мерзость подобного образа жизни. Глядя на него, Демельза поняла, что снисхождения ожидать не стоит. Его дикция была безупречной, фразы элегантны, словно написаны заранее. Но содержала речь лишь порицание. Резко, не повысив голос и не поменяв выражения лица, судья приговорил обеих женщин к порке, и дело было закрыто.

В помещении возникла суматоха, некоторые мужчины пытались протолкнуться к выходу, чтобы поглазеть, как отстегают этих женщин на площади перед церковью, а другие спешили занять свободные места. И как раз посреди этой суеты ввели Росса. На этот раз, подойдя к скамье подсудимых, он на мгновение оглянулся по сторонам и встретился взглядом с Демельзой. На его лице мелькнула мимолетная ободряющая улыбка.

— Спокойно, — сказала Верити. — Спокойно, дорогая. Мы должны сохранять спокойствие.
Она крепко обняла Демельзу.

Всем было ясно, что это самое важное дело дня. Вошли еще несколько адвокатов, и теперь на скамье, где они сидели, не осталось свободных мест. Демельза попыталась разглядеть перемены в выражении лица судьи, какой-нибудь проблеск интереса, но ничего не увидела. Словно и не встречал миссис Полдарк накануне вечером. Мистер Джеффри Клаймер сидел чуть ниже скамьи подсудимых, откуда мог поддерживать связь со своим подопечным. Генри Булл, представляющий интересы короны, оставил предыдущие дела для своего младшего клерка, но это решил вести сам. Он был смуглым человеком, привлекательным, хотя и немного грубоватым, с оливковой кожей и янтарными глазами, словно не обошлось без негритянской крови. Это сильно мешало ему в жизни — приходилось пробиваться сквозь шепоток коллег и соперников, и эта борьба оставила свой отпечаток.

Судебный чиновник начал слушания такими словами:

— Росс Веннор Полдарк, поднимите руку. Господа присяжные, взгляните на обвиняемого. Это человек по имени Росс Веннор Полдарк из Нампары, что в графстве Корнуолл, эсквайр, который седьмого января года 1790 от Рождества Христова, не боясь гнева Господня перед глазами его, соблазненный дьяволом, подбил мирных граждан к мятежу, после чего восстал против законов государства. А далее указанный Росс Веннор Полдарк злонамеренно, по доброй воле и в здравом уме, применяя силу и оружие, разграбил, обокрал, разрушил и растащил товары, принадлежащие двум терпящим бедствие кораблям. Более того...

Он всё продолжал, и Демельзе показалось, что речь длилась несколько часов, клерк говорил одно и то же снова и снова на разные лады. Она почувствовала слабость, но постаралась это скрыть. Внезапно голос умолк. 
Тогда Росс произнес:
— Невиновен!
А клерк сказал:
— Подсудимый, теперь вы предстанете перед судом.
— Именем Господа и моей страны, — отозвался Росс:
Потом темнокожий чужак встал и начал повторять всё сначала.

Но теперь слова звучали немного по-другому. Клерк бубнил официальные фразы, бросал их, как шелуху, словно в них не было никакого смысла. Мистер Генри Булл, королевский адвокат, вдохнул в них жизнь и жажду мести. Он рассказывал присяжным простую историю, никакого официоза, а простую историю, которую мог понять любой.

Выглядело всё так, будто во время большого шторма в прошлом январе, который все, без сомнения, помнят, корабль — корабль корнуольского владельца, заметьте, попал в бедственное положение, и его прибило к берегу у пляжа Хендрона, как раз неподалеку от дома подсудимого, человека вполне благополучного, владельца шахты и земель еще с незапамятных времен. Присяжным следует ожидать, что такой человек при взгляде на судно первым делом подумает, как спасти тех, кто находится на борту. А вместо этого, как покажут свидетельства, он позаботился только о том, как пробудить в многочисленных соседях дух беззакония, чтобы те как можно быстрее разграбили потерпевший крушение корабль. И его разграбили, всего за несколько часов, не задумавшись о спасении команды и не сделав никаких попыток помочь ей на берегу, и свидетели это покажут. Человек, сидящий на скамье подсудимых, лично доплыл до корабля, первым из всех, и сам руководил разграблением судна. В это время там еще оставался один пассажир. Никто не может сказать, можно было бы его спасти, оказав немедленную помощь. Известно лишь, что такой помощи оказано не было, и человек расстался с жизнью.

Далее обвинитель предположил, что подсудимый расставил наблюдателей вдоль утесов, чтобы сообщили о новой добыче. Когда через несколько часов на берег выбросило еще один корабль, «Гордость Мадраса», все вероотступники и бандиты ближайших пяти приходов ожидали его появления. И весьма сомнительно, что, даже если бы команда приложила все усилия и сняла корабль с мели, его бы не затянула на берег толпа. И всё это — по наущению подсудимого, который в ответе за вероломное поведение своих последователей.

Некоторых членов команды жестоко избили, а когда они добрались до берега, сняли с них всю одежду. Их оставили без сознания и нагишом на морозе, так что наверняка можно утверждать, что многие погибшие были бы ныне живы, если бы с ними обошлись по-христиански, как положено обращаться со всяким потерпевшим бедствие моряком. Корабль растащили по кусочкам всего лишь за время прилива. Капитана корабля, А.В. Кларка, вызовут для дачи показаний в суде, и он расскажет о том, что так варварски с ним не обходились даже дикари Патагонии двумя годами ранее.

Но и это еще не всё. Без сомнения, самое худшее (и тут Генри Булл покачал своим длинным смуглым пальцем) — что когда на место преступления подоспели таможенники его величества при поддержке небольшого отряда пеших драгун, перед ними предстал подсудимый и предупредил, чтобы не вмешивались под угрозой смерти, угрожая самым прямым и оскорбительным образом. Когда они его не послушали и спустились на берег, подсудимый и остальные напали на них и после серьезной драки один из таможенников, Джон Коппард, получил тяжкие ранения. Также погибли и двое мятежников, а многие были ранены. По достоверным свидетельствам, число принимавших участие в разграблении составляло две тысячи.

Голос продолжал говорить, иногда проникая в уши Демельзы, а иногда становясь еле слышным и далеким ворчанием. В этой речи огульно смешалась клевета, правда, ложь и полуправда, и Демельзе хотелось закричать. В зале стало очень жарко, окна запотели до самого верха, а по стенам струилась влага. Демельза решила, что лучше бы она вообще сюда не приходила — всё лучше, чем слушать такое. Она попыталась заткнуть уши, но без толку. Если ей выпало на долю услышать самое худшее, то придется слушать.

Наконец, речь Булла подошла к концу. Указывать присяжным на прошлые беззакония обвиняемого — не в его компетенции, сказал Булл, хотя они и очерчивают характер. Но...

Тут мистер Джеффри Клаймер, рисующий карандашом круги и квадраты, вскочил на ноги и энергично запротестовал, судья поддержал протест, и мистеру Буллу пришлось отступить. Он сделал это охотно, поскольку уже заронил в умах присяжных, что хотел. О прежних действиях подсудимого говорить не дозволено, продолжил он, но — и Булл подчеркнул это «но» — вполне законно и уместно сделать выводы из тех заявлений, что подсудимый высказал на допросе, заявлений, в которых пытался оправдать свои действия, заявлений, которые обличают его как явного якобинца и почитателя кровавой тирании по ту сторону пролива. Такие люди, заявил Булл, вдвойне опасны в нынешние времена.

Каждый член жюри присяжных владеет собственностью. Если он хочет сохранить ее нетронутой, людей вроде подсудимого нужно показательно наказывать. Пламя подстрекательства к мятежу нужно гасить в зародыше. Бывший военный и джентльмен несет особую ответственность. Для него стоять на стороне подонков и отбросов общества, поощрять их к жестокости и давать указания на действия, на которые у них самих не хватило бы сообразительности, значит бросать обществу вызов. Такой человек заслуживает, чтобы его изгнали. Даже повешения недостаточно. Правосудие должно свершиться, он требует всего лишь правосудия.

Когда обвинитель сел, публика зашушукалась, и через минуту встал помощник обвинителя и произнес собственную речь, такова была традиция в серьезных делах — стороне обвинения разрешалось выступить дважды, а стороне защиты — ни разу. Наконец, вызвали первого свидетеля. Им оказался Николас Вайгас.

Он вошел в зал суда, прищурившись и неохотно, словно херувим, удивленный таким нечестивым зрелищем. На фоне потрепанных париков гладкая кожа его головы составляла вопиющий контраст с щербатым лицом. Своим тонким лукавым голосом, становящимся всё уверенней по мере рассказа, он поведал о том, что в указанное утро вскоре после наступления зари был разбужен подсудимым, который громко колотил в дверь соседнего коттеджа, крича: «Заки! Заки! Добычи хватит на всех! На берегу кораблекрушение, мы разберем корабль до последней дощечки!». Позже свидетель заметил подсудимого на берегу, тот руководил толпой и направлял ее, а также первым поплыл на корабль и забрался на борт.

Он также руководил разграблением второго судна и действовал в таком духе весь день. Свидетель видел, как обвиняемый подошел к прибывшим таможенникам и разговаривал с ними на повышенных тонах, хотя Вайгас и не стоял достаточно близко, чтобы расслышать. Потом он ушел и во время драки не присутствовал. Этим свидетель завершил свои показания. 
Все посмотрели на Росса.

Тот откашлялся. Для него это было только начало. До сих пор он не имел возможности обелить себя в глазах зрителей и лишь критически и невозмутимо отмечал цвет ногтей мистера Генри Булла, уделив этому больше внимания, чем обличительной речи, оценивал возраст и профессии присяжных, не придавая много значения тому факту, что они его судят. Теперь же он должен был заставить себя бороться, должен воспринимать всё это более близко к сердцу, если хочет выжить. Росс так и не разрешил противоречия между советом Клаймера и его собственными намерениями. Но при виде Демельзы понял, что должен бороться.

— Тем утром был сильный ветер, Ник?

Вайгас лукаво сощурился на Росса, его уверенность снова начала улетучиваться.
— Ага, думаю, что так.

— А коттедж Мартина не рядом с твоим, а через один, это так?

— Ага, точно. Между нами коттедж Дэниэлов.

— У тебя, наверное, хороший слух, раз ты так уверен в том, что я сказал, находясь так далеко.

— Ну, не так уж далеко. Я довольно хорошо расслышал ваши слова.

— Ты был обижен, что я не разбудил тебя?

В задних рядах публики раздались смешки.

— Мне без разницы, — угрюмо заявил Вайгас. — Я-то всё равно в этом участия не принимал.

— Но ты провел целый день на берегу?

— Ну, в общем, туда-сюда пробежался. Сходил вниз, глянуть, что там и как.

— А разве ты не принимал никакого участия в разграблении предметов, смытых на берег?

— Нет. Я не такой.

— Никогда?

— Никогда.

— То есть ты живешь на берегу и ни разу не подбирал предметов, которые прибивает к берегу после крушений?

— Ну... иногда. Но не в тот раз. Только не когда и вправду настоящее крушение с утопленниками и всё такое.

— Ты помогал тем, кто тонул?

— Неа.

— Почему же?

— Не видал никого.

— Но ты видел, как я плыл к первому кораблю?

— Ага.

— У меня был с собой канат?

— Может и был. Не помню.

— И что это означает?

— Без понятия. Ничего это для меня не означает.

Росс взглянул на мистера Клаймера, который тут же помотал головой в парике. Нику Вайгасу позволили уйти. Привели еще трех свидетелей, чтобы подтвердить определенные детали истории и слова Ника Вайгаса.

— Вызывается Джуд Пэйнтер, — провозгласил судебный клерк.

Демельза смотрела, как их бывший слуга медленно и бочком пробирается к свидетельскому месту, словно надеется, что его никто не заметит. Она не могла поверить, что Джуд затесался в эту компанию и собирается давать показания против Росса перед лицом закона. Верити предупреждающе положила ладонь на ее руку, поскольку Демельза готова была вскочить. Джуд промямлил присягу и огляделся, чтобы куда-нибудь сплюнуть, но потом призадумался и взглянул на ожидающего мистера Генри Булла.

— Ваше имя Джуд Пэйнтер, и вы живете вместе с женой в деревне Грамблер?

— Ага.

— Расскажите, что произошло утром седьмого января.

— Ну... — Джуд откашлялся. — Я спал со своей старушкой, ну с Пруди, в общем.

— То есть с вашей женой?

— В общем, да, сэр, можно и так сказать, — сконфуженно улыбнулся Джуд, — мы с Пруди спали, когда явился капитан Росс, а он нечасто это делал, а потом я вскочил и отворил дверь, а он как ворвется и говорит, мол, корабль на мель сел на пляже Хендрона. Так что давай, мол, пошевеливайся, так он сказал. Мы всегда были хорошими друзьями с капитаном Россом. Много лет, покуда из мухи не сделали слона и...

— Да-да. Ближе к делу. И что потом?
Джуд обвел налитыми кровью глазами зал, тщательно избегая взглядов публики.
— Так что же было потом?

— Потом он говорит: «Беги и разбуди всех, кого сможешь, на корабле-то наверняка женщины и дети, — так он сказал, — их нужно спасти из морской пучины...»

Несколько секунд слуги закона раздраженно совещались друг с другом.

— Давайте же, припомните как следует, — сказал Генри Булл. — Подумайте еще разок.

Джуд уставился на готическую крышу в поисках вдохновения и облизал губы.

— Ну и?

— Ну, так он и сказал, сэр. Как пить дать.

— А я прошу вас подумать еще разок. Ваши слова не соответствуют тому, что записано в вашем заявлении.

— Чего?

— Вы не говорили такого, когда давали показания королевскому поверенному и его служащим.

— Да?

— Повторите то, что вы говорили с самого начала.

— Дык это самое я и сказал, ни прибавить, ни убавить.

— Вздор. Разрешите, ваша честь? Вы сказали... позвольте зачитать. «Когда капитан Полдарк пришел ко мне в хижину, то велел спешить вниз и разбудить друзей, потому что там кораблекрушение, и чем скорее мы разграбим корабль, тем лучше, пока не появились люди закона». Вот что вы сказали.

Джуд на секунду наморщился, а потом изобразил вид оскорбленной невинности.
— Нет-нет, сэр, отродясь не слыхал, чтоб я произносил такие слова. Ваша милость, даже и не думал ни о чем подобном. Это несправедливо, нечестно, неправильно.

— Напомню вам, Пэйнтер, это заявление вы сделали в присутствии свидетелей и подписались под ним, а перед этим вам его зачитали.

— Я плоховато слышу, — заявил Джуд, простодушно глядя на обвинителя, — так что, видать, они недопоняли, чего я сказал, а я недопонял, чего они пробубнили. Кажись так, да уж наверняка.

Мистер Булл сердито откинул свою мантию и склонился над записями. Он начал опрашивать Джуда по событиям того дня, но вскоре снова начались разногласия и возник еще один сердитый спор.

— Свидетель, а вы знаете, что за наказание полагается за лжесвидетельство? — ледяным тоном поинтересовался судья Листер в ходе этой перепалки.

— Лжесвидетельство? — переспросил Джуд. — Отродясь не делал ничего подобного, ваша милость. Даже не могу написать свое имечко, что уж говорить об остальном. И отродясь не был рядом с теми кораблями, только разок и то, только чтоб протянуть руку помощи тем, кто борется с волнами. Все пытались помочь и...

Судья впился в Пэйнтера долгим пристальным взглядом.
— Не думаю, что этот свидетель поможет вашему делу, мистер Булл.

Мистер Клаймер устало поднялся.
— Могу ли я привлечь внимание вашей милости к тому, что в первый раз, на предварительном допросе, Пэйнтер не предоставлял таких свидетельств, какие дал позже. Он, кажется, отрицает, что знаком с событиями, которые мы рассматриваем.

Последовал сердитый спор, зашелестели бумаги. Но Генри Булл не сдавался.
— Есть еще некоторые важные показания, сделанные позднее, ваша милость. Могу ли я озвучить это свидетелю?

— Хорошо.

— Так, Пэйнтер, — сказал Булл, сверля его взглядом, — припомните события в ночь на седьмое января. Вы присутствовали, когда таможенники и солдаты появились на берегу. В своем заявлении вы утверждали, что обвиняемый, капитан Полдарк, возглавлял нападение на таможенников, и вы видели, как он ударил Джона Коппарда, который упал с тяжелым ранением. Это верно, не так ли? Помните о предупреждении его милости: вы находитесь под присягой. Вас самого могут отправить за решетку!

Джуд облизнул передние зубы и заколебался.
— Нее, — внезапно произнес он чуть слышно, — ничегошеньки об этом не знаю.

— Что? Что такое? — переспросил судья.

— Впервые это слышу, ваша милость. Никогда не произносил ничего подобного. Это неправда. Это выдумки.

Генри Булл глубоко вздохнул и резко повернулся к судье.
— Милорд, прошу разрешить вызвать мистера Танкарда и мистера Бленкоу.

Судья Листер помахал перед лицом душистой веточкой.

— Я напомню вам, мистер Булл, дело Нэирна и Огилви, вы не можете о нем не знать, когда суд без перерыва заседал сорок три часа. Я не намерен такое повторять и здесь, а у вас еще осталась куча свидетелей.

Булл раздраженно запахнул мантию. 
— Милорд, это дело имеет весьма серьезное значение. Этот человек только что выдвинул очень серьезное обвинение против двух младших должностных лиц короны. Мне это кажется важным.

— Мне кажется, мистер Булл, — устало произнес Листер, — что ситуация ясна даже слабоумному. Совершенно понятно, что этот свидетель совершил клятвопреступление в каком-то периоде судебного разбирательства. На ранней ли стадии или сейчас, в вашем деле это не имеет большого значения, так как свидетельства клятвопреступника вряд ли имеют вес. Пожелает ли корона выдвинуть в отношении него обвинения по этому поводу — решат соответствующие должностные лица. Я, разумеется, не стану возражать. Но также совершенно ясно, что этот человек обладает настолько низким интеллектом и ограниченной дееспособностью, что в любом случае будет трудно провести границу между умышленной и врожденной глупостью. Если вы прислушаетесь к моему совету, то удалите его со свидетельской скамьи и продолжите разбирательство.

— Разумеется, как угодно вашей милости, — угрюмо сказал Булл, и Джуда бесцеремонно выпроводили из зала суда.

Пока давал показания следующий свидетель, Верити наблюдала за присяжными со своего места. Все они выглядели прилично одетыми, трезвыми на вид мужчинами, большинство среднего возраста, выходцы из мелкого дворянства и торговцы. В общем и целом, в Корнуолле мало кто обвинял Росса в том, что он сделал, или в чем его обвиняли. Кораблекрушения рассматривались как законная добыча, а таможенников презирали и ненавидели. Но Генри Булл слукавил в своем последнем выступлении, и в рядах собственников сейчас царил страх приближающегося шахтерского бунта.

Якобинские клубы, открывшиеся в Англии в поддержку французских революционеров, страшные события в Редрате прошлой осенью, повторяющиеся хлебные бунты, возрастающее недовольство, все эти события усиливали предчувствие надвигающейся беды. Люди копили по двадцать фунтов в год, строили сараи или покупали новые телеги на ферму с чувством неуверенности в будущем. Все это вызывало тревогу, и если мятеж, о котором говоря на суде, сойдет с рук без тяжкого наказания для главаря...

Капитан Кларк занял место свидетеля и описал происходившее на берегу той ночью, прямо как Данте описывал свой ад: пылают огромные костры, сотни пьяных мужчин и женщин скачут и дерутся, мулы нагружены добычей с корабля, так что аж шатаются, на бедных жертв кораблекрушения нападают, а он вместе с двумя другими мужчинами, обнажив саблю и нож, охраняет пассажиров, чтобы уберечь их не разорвали на куски.

Когда он закончил, в суде наступила непривычная тишина. Моряк очень ярко живописал сцену, и казалось, что присутствующие так и представили её себе, некоторые, похоже, поразились, что сельские жители способны зайти так далеко.

— Капитан Кларк, — в конце концов нарушил молчание Росс, — вы можете вспомнить, как я подошел к вам на берегу и предложил приютить вас и ваш экипаж на ночь в моем доме?

— Конечно, помню, сэр, — ответил Кларк, — это был первый акт милосердия, оказанный нам в ту ужасную ночь.

— Вы воспользовались им?

— Да, разумеется. Нас было девятнадцать, и все мы провели ночь в вашем доме.

— С вами хорошо обращались?

— Превосходно.

— А когда вы были на берегу, вы видели или слышали, чтобы я подстрекал кого-нибудь разгромить ваш корабль?

— Нет, сэр. Могу сказать, что везде было темно, кроме как вокруг костров, но я не видел вас, пока вы не подошли и не предложили нам кров.

— Благодарю вас, — Росс перегнулся и шепотом посоветовался с мистером Клаймером. — Капитан Кларк, вы видели, как я встречался с сержантом драгун?

— Да.

— Мы повздорили?

— Насколько я помню, вы предупредили его не спускаться на берег, и он услышал ваше предупреждение.

— Как вы думаете, я предупредил по-дружески, чтобы предотвратить кровопролитие, или...?

— Может, и так. Да. Думаю, так и было.

— Так мы не дрались?

— Нет, при мне — точно нет.

— Я сопроводил вас до дома?

— Да.

— Благодарю вас.

— Капитан, минутку, — заявил Генри Булл, подскочив, когда моряк уже собирался уходить, — как долго обвиняемый находился с вами, когда вы вошли в дом?

— Хм, около десяти минут.

— А когда вы его увидели в следующий раз?

— Часом позже.

— Когда вы видели драгун, были ли с ними таможенники?

— Нет, я не заметил.

— Значит, насколько вам известно, ничто не мешало обвиняемому сразу после вашего обустройства уйти из дома и вступить в стычку с солдатами?

— Нет, сэр.

— Благодарю вас, вызовите капитана Эфраима Тревейла.

Невысокий худой человек занял место свидетеля и заявил, что видел драку с таможенниками и солдатами, подтвердил, что именно Росс возглавлял нападавших, и опознал его как человека, сразившего Джона Коппарда. Насколько Росс знал, он никогда не видел этого человека раньше, но не мог повлиять на его показания. Мистер Джеффри Клаймер передал ему записку с просьбой не давить на враждебно настроенных свидетелей. Затем вызвали Илая Клеммоу, который рассказал ту же самую историю. Росс видел его больше трех лет назад. Он почувствовал, как внутри нарастает гнев.

— Где вы живете, Клеммоу? — спросил Росс, когда настала его очередь задавать вопросы.

Губы мужчины разжались, явив выступающие зубы. Они походили на скрываемые до поры клыки ядовитой гадюки. 
— В Труро.

— Как же вы оказались на пляже Хендрона во время кораблекрушения?

— Я там и не был. Я услышал о первом крушении и пошел посмотреть на забаву.

— Когда-то вы жили на моей земле, не так ли?

— Так.

— Но я выгнал вас, как вы помните, потому что вы являлись источником непрекращающегося беспокойства для своих соседей.

— Вы о том, что выгнали моего брата из его же дома ни за что, ни про что!

— Вы ненавидите меня за это, правда?

Илай осекся.
— Нет-нет. Вовсе нет.

Мистер Клаймер передал Россу записку: «Можете вытрясти из него детали?».

— Скажите, Клеммоу, какой из кораблей потерпел крушение ближе к моему дому? — медленно спросил Росс.

Свидетель нервно облизнул губы, но ничего не ответил.

— Вы слышали вопрос?

— Было темно, когда я туда пришел.

— Какой из кораблей был больше?

— «Гордость Мадраса», — ответил он после долгой паузы.

— Сколько у него было мачт?

— Две или три.

— Откуда вы знаете?

— Мне сказали.

— И больший корабль находился ближе к моему дому или дальше?

Последовала еще одна пауза.

— Полагаю, вы видели костры у Дамсель-Пойнт?

— Да.

— Никаких костров у Дамсель-Пойнт или поблизости не было. Вы ведь не были той ночью на пляже Хендрона, так? Вы не покидали Труро.

— Нет, был. Вы пытаетесь сбить меня с толку!
Лицо Илая Клеммоу побелело от напряжения.

Он собирался продолжить объяснения, но мистер Генри Булл снова встал и прервал его.
— Вы когда-нибудь бывали в море, мистер Клеммоу?

— Ну... это... нет, как говорится, если именно в море, то нет. Но...

— Значит, если вы увидели в темноте на берегу два кораблекрушения на некотором расстоянии друг от друга, то вам было бы сложно сказать, какой корабль больше, раз вы не эксперт в этих вопросах?

— Это точно!

— Без сомнений, гораздо труднее, чем если бы вы активно помогали грабить корабли и нападали на команду?
Илай благодарно кивнул.

— Вы заметили, где именно были костры?

— Нет. Там и сям.

— Как далеко вы находились от места драки между обвиняемым и таможенниками?

— Это голословное утверждение, — заявил Джеффри Клаймер, встав и снова сев одним движением.

— Что именно является голословным утверждением?

— О, прям так же близко, как сейчас к вам.

— И то, что вы рассказали под присягой — это правдивое свидетельство о том, что там произошло?

— Это такая же правда, как то, что я стою на этом месте.

Слабость накатывалась на Демельзу волнами, охватывала ее и исчезала, оставляя после себя дрожь и тошноту. Вызвали таможенника Коппарда, он подтвердил историю обвинителя, но надо отдать ему должное, достаточно туманно рассказал о том, нападал ли на него подсудимый, да и был ли он там вообще. Дал показания сержант драгун. День уже близился к вечеру, и до сих пор не было ни перерыва, ни возможности перекусить. Через полуприкрытые двери с улицы зашли разносчики, и по-быстрому из-под полы приторговывали в задних рядах. Жара и вонь удушали.

Последним свидетелем обвинения оказался Хик, судья, принимавший все письменные показания, включая и заявление Росса. В Труро возникли некоторые затруднения, когда стало известно, что закон ждет от городского совета участия в деле. Некоторые члены городского совета были настроены в пользу обвиняемого и считали, что с их стороны будет несправедливо выступать против него. Другие, такие как преподобный доктор Холс, наоборот, были слишком предвзяты. В конце концов, в качестве представителя выбрали пустое место — Эфраима Хика. Главным образом Хика интересовали бутылки с бренди, но он собрал показания со всей возможной беспристрастностью.

Теперь Хик огласил их, и эти показания оказались чрезвычайно опасными.

Из ответов, которые обвиняемый дал на допросе, следовало, что он полностью признавался в том, что разбудил соседей, когда произошло первое крушение. На вопрос «С какой целью?» он ответил: «В округе было много голодающих семей». 
Вопрос: Вы отвели этих людей к месту крушения? 
Ответ: В этом не было необходимости. Они знали местность не хуже меня.
Вопрос: Вы поощряли их напасть на команду «Королевы Шарлотты»?
Ответ: На команду «Королевы Шарлотты» не нападали.
Допрос продолжился следующим образом:
— Вы были первым, кто ступил на ее борт, и если так, то с какой целью вы это сделали?

— Я хотел посмотреть, какой груз на борту.
— Кто-нибудь из команды был в это время на борту?
— Нет, только один пассажир, мертвый.
— Он был мертв, когда вы оказались на корабле?
— Разумеется. Вы что, обвиняете меня в убийстве?
— Вы помогли вашим друзьям забраться на борт, кинув им веревку?
— Да.
— Вы сделали какие-либо попытки доставить тело погибшего на берег?
— Нет.
— Вы помогали разграбить судно и снести на берег груз?
— Нет.
— Вы присутствовали при этом?
— Да.
— Вы делали какие-либо попытки этому воспрепятствовать?
— Никаких. Я не судья.
— Но вы были единственным присутствующим джентльменом, единственным достаточно авторитетным человеком, который мог остановить мародерство на ранней стадии?.
— Вы переоцениваете мое влияние.

— Вы были среди первых, кто заметил второе крушение?
— Полагаю, что да.
— Вы поощряли своих друзей напасть на команду «Гордости Мадраса»?
— Разумеется, нет.
— Вы стояли рядом и не возражали, когда на нее напали?
— На них никто не нападал, насколько мне известно. По крайней мере, никто из знакомых мне. К тому времени на берегу было множество шахтеров из отдаленных деревень.
— Это не ответ на мой вопрос.
— Это тот ответ, который я могу дать. Я не способен находиться повсюду одновременно.
— Но вы поднимались на борт «Гордости Мадраса»?
— Да.
— Задолго до того, как предложить помощь морякам?
— За некоторое время до этого.
— Вы одобряли этот мятеж с самого начала?
— Я не считаю это мятежом.
— Так вы одобряли или нет?
— А вы одобряете то, что многие семьи остались без достаточного пропитания, чтобы выжить?

Под конец обвиняемый отрицал, что ему было известно о нападении на солдат и таможенников.

На этом выступления со стороны обвинения завершились.

Со стороны защиты выступили пять свидетелей. Первым были Джон и Джейн Гимлетты, их призвали засвидетельствовать, что обвиняемый не покидал дом после того, как вошел туда вместе с командой потерпевшего крушение корабля. Первый час, пока они разносили потерпевшим бедствие горячие напитки, Полдарк провел у постели спящей жены, которая была серьезно больна. Генри Булл попытался их запугать, но ничего не вышло. Если обвиняемый и покидал дом, то только совсем поздно, гораздо позже нападения. Затем вышел Заки Мартин и Седовласый Скобл, они засвидетельствовали аналогичное поведение Росса в более раннее время. Последним свидетелем выступил Дуайт Энис.

Он не знал, как до сего времени развивалось дело. Солнце вышло из-за туч, проникая через высокие окна. Среди зрителей он заметил огненно-рыжую голову. Значит, она все-таки здесь, как и намеревалась.

Энис чувствовал себя странно — стоять перед Россом и говорить о нем. Через пару секунд он повернулся в сторону судьи.

— Ваша честь, я доктор и лечил жену и ребенка капитана Полдарка, когда они болели тяжелой гнойной ангиной (morbus strangulatorius). В этот период я очень часто находился в доме и знаю, что капитан Полдарк не спал почти неделю. Его единственный ребенок умер, девочку похоронили накануне кораблекрушения. Жена еще была в тяжелом состоянии. Накануне вечером я осматривал его и пришел к выводу, что он находится на грани нервного срыва. Который и имел место, как я полагаю, и все странности его поведения в последующие два дня всецело объясняются этим состоянием.

Наступила тишина. Все превратились в слух. Генри Булл взглянул на Росса, отряхнул мантию и встал. Заявление свидетеля было опасным для обвинения.

— Вы аптекарь, доктор Энис?

— Нет, доктор.

— Как я понимаю, особой разницы между ними нет, особенно в провинции.

— Не могу сказать обо всех провинциях, но разница очень существенная.

— Разве не каждый может назвать себя доктором, если пожелает?

— Нет, он не имеет такого права.

— А какое право есть у вас?

— Я выпускник лондонского медицинского колледжа.

Мистер Булл уставился в окно. Такого ответа он не ожидал.

— Вы довольно далеко уехали, чтобы практиковать, доктор Энис.

— Я корнуолец по рождению.

— Могу я поинтересоваться, сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— И как давно вы получили квалификацию?

— Почти три года назад.

— Три года... И кто обучал вас в Лондоне?

— Я изучал теорию и практику у доктора Фордайса на Эссекс-стрит, акушерство у доктора Лика на Крейвен-стрит и хирургию у мистера Персиваля Потта в больнице святого Варфоломея.

— О, и хирургию! Весьма интересно. А под чьим руководством вы изучали умственные расстройства?

— Ни под чьим.

— Значит, вашу точку зрения на сей счет нельзя рассматривать как весомую, не так ли?

Дуайт пристально посмотрел на обвинителя.
— Как вам должно быть известно, сэр, по этому поводу нет определенных медицинских указаний. Такие знания можно приобрести лишь в результате клинического опыта...

— Которого вам, разумеется, хватает в избытке.

— У меня есть кое-какой опыт. Не могу сказать, что в избытке.

— Безусловно, вы обучались в Бедламе [7].

— Нет.

— Нет? Вы там не были?

— Не был.

— Так значит...

— Я не утверждаю, что капитан Полдарк был нездоров. Я лишь говорю, что, с моей точки зрения, он кратковременно был не в себе из-за горя и недостатка сна.

— И вы готовы оправдать его на таком основании?

— Безусловно. Да.

— Вы считаете, что любого, потерявшего дитя, можно оправдать в подстрекательстве к мятежу прихожан трех приходов, повлекшему за собой потерю собственности и жизней?

— Не думаю, что капитан Полдарк подстрекал к мятежу. Но если он и вел себя несколько странно, то я считаю, это по причине временного помешательства. Он не из тех, кто склонен нарушать закон.

— После вердикта это прояснится, — туманно заявил Булл. — А пока предлагаю вам не прибегать к описанию его характера.

— Я лишь могу дать свое заключение как его доктор.

— Это мы уже слышали. Благодарю вас, доктор Энис.

Дуайт помедлил.
— Я готов подтвердить это заключение всей своей репутацией.

— Мы не знаем, какова ваша репутация, доктор Энис. Но все равно благодарю.

— Минуточку, — вмешался достопочтенный судья Листер.
Дуайт остановился.
— Вы сказали, что сделали это заключение об обвиняемом накануне ночью. На чем основывалось ваше заключение?

— На его поведении, ваша честь. Его замечания были не вполне связными. Когда умерла его дочь, на похороны пришло много людей. Всех сословий, от низших до высших. Видите ли, он пользуется большим уважением. Но из-за болезни жены мистер Полдарк не смог предложить угощение, как это принято на похоронах в Корнуолле, ваша честь. Это сильно сказалось на состоянии духа капитана Полдарка. Он всё повторял и повторял, как сожалеет, что не смог их накормить. Он не был пьян, в то время он пил очень мало. На мой взгляд, дело было лишь в состоянии его рассудка.

— Благодарю, — сказал судья, и Дуайт покинул свидетельское место.

В зале опять поднялась какая-то суета. Люди вставали, потягивали ноги, сплевывали и шелестели бумагами. Но никто не двинулся к выходу, а желающие войти не могли этого сделать. Теперь для подсудимого настала последняя возможность предстать перед судом и присяжными и со всем красноречием — или без оного, как обычно бывало — произнести речь в свою защиту, которую Росс подготовил вместе с адвокатом, и надеяться на то, что она возымеет действие.

Сейчас или никогда. Его собственная позиция, заявление о том, что он испытал и сделал, кратко и начистоту... Послушаться Клаймера и покориться, отрицая всё, даже представить новую версию событий вопреки тому, что сказал судье в Труро... Или он найдет компромисс и выберет смягченную часть своего заявления и менее лицемерную часть того, что предложил Клаймер. Но он бы запинался и колебался, если бы попытался так сделать.

Все ждали.

— Милорд, — сказал Росс, — это дело уже заняло много вашего времени. Я займу еще совсем немного, чтобы заслужить у вас помилование, а у присяжных — понимание. Самое худшее, что можно сказать обо мне, уже сказал обвинитель короны. Ему в поддержку выступили свидетели, также и я вызвал свидетелей, чтобы опровергнуть его заявления или некоторую их часть. Они рассказали о самом лучшем, что есть во мне. Вы выслушали обе стороны и способны сделать собственные выводы.

Действительно, седьмого января на пляже Хендрона, около моего дома, произошло два кораблекрушения. Слуга сообщил мне о первом из них, когда еще только рассвело. Я сел на лошадь и предупредил нескольких человек по соседству. Если вы спросите, почему я так сделал, я не вспомню. По крайней мере, я это сделал, и через какое-то время множество людей пришли на берег, и корабли буквально растащили. Я провел там большую часть дня, и хотя мой дом впоследствии и обыскали, но не обнаружили никаких товаров с кораблей. Я и в самом деле ничего не взял. Вам не кажется довольно странным для главаря мятежной толпы не взять себе никаких трофеев?

Теперь что касается мятежной толпы. В своем выступлении обвинитель говорил, что на берегу было свыше двух тысяч человек. Это так. Но позже мистер Булл сказал, что эти люди, если я правильно помню, «отщепенцы и отребье пяти приходов». Я не думаю, что он знает, сколь мало заселена сельская местность в этом районе. Всё население пяти приходов не превышает шести тысяч, считая женщин и детей. Предполагает ли он, что каждый трудоспособный человек в этих приходах является отщепенцем и отребьем? Не думаю, что как разумные люди вы согласитесь с такой оценкой.

Росс повернулся к судье, немного приближаясь к тому, что касалось непосредственно его, потому что пока это были общие слова.

— Нет, милорд, из двух тысяч, пришедших на берег, не пятьдесят и даже не десять явилось с целью нарушить закон, они остались верными подданными короля. Все остальные пришли независимо от своего общественного положения, как люди приходят посмотреть на что-то сенсационное, будь то пожар или кораблекрушение, суд присяжных или исполнение наказания. Они не нуждались в моем приглашении. Они там мгновенно очутились и без этого. Возможно, с полсотни там очутились чуть быстрее из-за моих призывов. И всё. На скалах над берегом расположена шахта, и когда кто-нибудь из рабочих видит крушение, как и произошло, разве вы не думаете, что его действия не будут такими же как мои — поднять своих друзей, не ища в своем сердце никаких мотивов, просто оповестить своих друзей.

Когда Росс сделал паузу, чтобы собраться с мыслями, в глубине зала кто-то громко хихикнул. Он сразу понял, кто это. Илай Клеммоу сделал то же самое три года назад, когда Росс выступал в защиту Джима Картера. Тогда это возымело эффект, нарушило непрерывность его рассуждений и отвлекло внимание судей. Это не должно случиться еще раз.

— Господа присяжные, — продолжил Росс, — что касается того, что произошло, когда эти люди явились на берег и увидели потерпевшие крушение корабли, то я должен вас просить на мгновение задуматься о традициях нашей страны. Что касается попыток, якобы сделанных, чтобы заманить корабли на скалы при помощи ложных маяков, то это клевета, распространяемая исключительно людьми предвзятыми или невежественными. Но то, что люди рыщут по берегам в поисках обломков и считают принесенное приливом своей собственностью, слишком хорошо известно и не нуждается в упоминании.

Закон гласит, что все обломки принадлежат Короне — или, возможно, тому или иному помещику, но на самом деле, когда находки имеют малую ценность, не предпринимается никаких попыток забрать их у тех, кто их нашел. Во времена нужды эти маленькие находки зачастую помогают людям — честным и порядочным людям — выжить. Таким образом, сформировалась привычка, традиция. Так что же происходит, когда корабль выбрасывает на берег? Люди спешат туда, чтобы посмотреть на крушение и помочь спасти людей. В моем приходе две вдовы не стали бы вдовами, если бы их мужья не попытались спасти потерпевших кораблекрушение моряков. Но когда спасательные работы закончены, должны ли они сидеть сложа руки, ожидая прибытия таможенников? Закон говорит, что должны. Закон, несомненно, прав. Но когда у людей нет ни корки хлеба для своих детей, ни тряпья, чтобы прикрыть спину, весьма непросто убедить их, что им нужно следовать закону.

Росс снова завладел вниманием суда.

— Королевский обвинитель предположил, что эти люди — революционеры, что и я революционер, охваченный желанием свергнуть власть. Я отвечу на это довольно просто: ничто не может находиться дальше от истины. Мы не революционеры. Что же касается нападения на членов экипажа второго корабля, то это позорный эпизод, который я никак не могу оправдать, совершенный людьми в состоянии опьянения, теми, кто явился издалека и безо всякого моего приглашения, узнав о первом крушении. Наконец, что касается нападения на таможенников. Мне нет нужды как-то защищаться или оправдываться, потому что меня там не было. Я не видел таможенников. Они не видели меня. Я предупредил сержанта драгун не спускаться на берег, потому что все были взбудоражены, а я хотел избежать кровопролития. К тому же ко времени их прибытия уже мало что можно было поделать.

Росс снова взглянул на пометки Клаймера, но не нашел, что еще добавить, даже учитывая свой новый настрой.

— Вот и всё, что я хотел бы сказать. Думаю, я приму любую судьбу, что мне уготована, и вверяю себя искренности, справедливости и гуманности вашей чести и моих земляков, господ присяжных.

Он поклонился и сел, после чего послышался одобрительный ропот где-то на галерке.

— Я не думаю, что мы могли бы выбраться сейчас, даже если бы захотели. Проходы и скамейки битком забиты, — прошептала Верити.

— Нет, мы должны остаться. Со мной всё будет хорошо.

— Вот, возьми мою нюхательную соль.

— Нет, слушай.

— Против стоящего перед вами человека, — холодно произнес достопочтенный судья Листер, — выдвинуты три обвинения: в мятеже, нанесении вреда имуществу и нападении на служащего Короны. Вы слышали свидетельства, и ваша обязанность вынести вердикт в соответствии с ними. Вы можете найти его виновным по всем трем обвинениям или по любому из них. Что же касается третьего обвинения, а именно, нападения и причинения вреда служащему таможни, то налицо конфликт свидетельств. Два свидетеля поклялись, что это тот человек, а двое дали показания, что его просто не могло там быть. Сам же служащий таможни сомневается в личности нападавшего, и никого из его коллег не вызвали помочь расследованию. Та ночь была темной и ветреной, поэтому могла произойти ошибка. От вас зависит, предпочесть ли показания двух его слуг, которые клянутся, что он не покидал дома, или свидетельства Тревейла и Клеммоу, заявивших, что видели, как обвиняемый ударил служащего таможни. Но позвольте вам напомнить аксиому английского права, что если наличествует разумное сомнение, оно толкуется в пользу обвиняемого.

Воспаленному воображению Демельзы показалось, что во время свой речи судья посмотрел прямо на неё.

— Что же касается первых двух эпизодов, то их можно трактовать по-разному. Обвиняемый признает, что позвал людей к месту крушения, но утверждает, по-видимому, утверждает, что его целью являлась помощь потерпевшим кораблекрушение, а разграбление судна и мятеж внезапно вспыхнули без его поддержки и желания. Если я правильно понял, то это и есть линия его защиты, это и является сутью вопроса. Но правдивость его заявлений и правдивость его действий могут быть истолкованы по-разному. Если, например, он был действительно обеспокоен спасением пассажиров и экипажа, почему не действовал активнее? Как так случилось, что между тем моментом, когда он вскарабкался на первое судно и запоздало предложил убежище экипажу второго корабля, прошло так много часов? Видимо, обвиняемый не предпринимал усилий по их спасению. Они его не видели. Капитан Полдарк утверждает, что не видел их, но признает, что находился на берегу, так что же он делал все эти часы?

Судья Листер говорил, не обращаясь к записям. Во время процесса он их даже не вел.

— Его лечащего врача вызвали, чтобы тот засвидетельствовал состояние временного расстройства капитана Полдарка во время крушений, и доктор Энис предположил, что капитан не отвечал за свои действия в то время. Сочтете ли вы подобное свидетельство достаточно весомым и имеющим важное значение, решать вам. Я только хотел бы отметить, что такое состояние, если оно вообще когда-либо существовало, вряд ли могло сохраняться шестью неделями позже, во время предварительного разбирательства. Вы слышали заявления, сделанные обвиняемым в это время, и я не сомневаюсь, что они осели у вас в голове. Вы помните, его спросили: «Какую цель вы подразумевали, приведя своих друзей к месту крушения?». На что он ответил: «В округе голодали люди». Позже его спросили: «Вы одобряете начавшийся мятеж?». И он ответил: «Я не считаю это мятежом». Так чем же, тогда спросите вы, он его считает? Считает ли его оправданием грабежам и мародерству?

Вы можете сказать, что раз третье обвинение не доказано, трудно доказать противозаконные действия лично обвиняемого и по другим обвинениям. Где доказательства конкретно его вины? Например, хоть кто-нибудь видел, как он утащил хоть щепку с любого из кораблей? Ответ — нет. Но согласно закону, если вы уверены, что мятеж имел место, то следует быть уверенными, что обвиняемый оказался в достаточной мере вовлечен в события, чтобы оказаться виновным в принципе. Намерение совершить уголовное преступление делает участие одного соучастием всех — не требуется даже присутствовать при фактическом совершении тяжкого преступления, чтобы человека признали виновным. Например, если кого-то и не видели на месте убийства, но он работал на убийц наблюдателем и знал об их намерениях, то он будет признан виновным.

В суде наступила тишина. В сердце Демельзы разливался мертвящий холод.

— Кроме того, согласно закону, если несколько человек сговариваются совершить деяние, которое само по себе является незаконным, и во время расследования выясняется, что совершено более тяжкое преступление, чем было задумано, то все участники виновны в совершении этого тяжкого преступления, каким бы отвратительным оно ни казалось кому-либо из них, и сколь мало они не намеревались совершить его. Следовательно, на основе представленных доказательств вам остается только принять решения: первое, находился ли на самом деле обвиняемый на берегу во время крушения, второе, находился ли он с целью грабежа, как и остальные, третье, имели ли место грабежи, беспорядки и нападение на представителей закона.

Его необыкновенно цепкая память впитала всё услышанное как губка, а теперь без малейших усилий выдала всю информацию обратно. Иногда, казалось, слегка в пользу обвиняемого, но в основном против него. Никто не мог заподозрить судью Листера в предубеждении: он не подкладывал груз на весы, а лишь оценивал вес на обеих чашечках, находя одну из них тяжелее другой. Он выполнял обязанности, возложенные на него королем, и по этому праву занимал высокое положение в обществе.

— Обвиняемый, — закончил судья свою речь, — попытался найти широко распространенные в настоящее время среди бедняков смягчающие обстоятельства в таких преступлениях, как беспорядки и разграбление получившего повреждение корабля. Ваш долг проигнорировать эти не относящиеся к делу обстоятельства. Капитан Полдарк посвятил часть своего последнего слова защите своих земляков, которых в этом суде вообще ни в чем не обвиняют. Вы можете счесть это достойным восхищения поведением с его стороны, но вы нарушите свои обязательства перед обществом, если позволите симпатиям или узколобому эмоциональному патриотизму повлиять на решение, которое считаете правильным. Я прошу вас исполнить обязанности, возложенные на вас присягой, независимо от последствий и независимо от чего-либо, кроме вашего желания свершить правосудие. А теперь обдумайте свой вердикт.

В гуле голосов, последовавших за этой речью, Верити заметила, как судья взглянул на часы — уже почти четыре, а впереди еще несколько дел. Присяжные сбились в кучку и шептались, осознавая, что все глаза устремлены на них. Несколько раз Верити уже подумала, что Демельза хлопнется в обморок, но, к счастью, увидела, что за последние десять минут той удалось восстановить самообладание, как будто худшее уже произошло, и теперь она оправлялась после полученного удара.

— Можете отдохнуть, если желаете, — предложил судья председателю присяжных.

Председатель нервно поблагодарил и посоветовался со своими коллегами, потом наклонился к судебному приставу, и тот направился к судье. Секретарь суда ударил молотком, судья встал, поклонился и вышел. Присяжные взяли перерыв.

Всё закончилось, думал Росс, и гораздо лучше, если бы я придерживался своей линии и выступил так, как и хотел. Подстраховался в последний момент. Трусость и компромисс. Сделал вид, что это ради Демельзы. Моя собственная слабость и трусость и проклятая властная манера Клаймера. И ничто из этого совершенно не поможет. Даже если бы я пошел до конца и прополз на брюхе, как он того хотел. Я уселся между двух стульев. Нет даже удовлетворения в том, что я высказал свое мнение о суде, о бедственном положении людей, о крушении. Во рту такое ощущение, будто тухлятины наелся.

Худое язвительное лицо судьи. Человеческая машина, что вершит закон. Если я сяду в тюрьму, то и в самом деле выйду оттуда революционером. Выберусь и перережу ему глотку как-нибудь ночью, когда он будет храпеть в постели. Намного безопаснее меня повесить.

А Демельза? Трудно разглядеть её, не поворачивая головы. Просто вижу цвет её платья уголком глаза и руки на коленях. Они не могут удержаться на месте, не так ли, дорогая? Может быть, мне и в самом деле стоило пресмыкаться? Пресмыкаться в полной мере ради неё. Милость, милость. 
Не действует по принуждению милость, 
Как теплый дождь, она спадает с неба [8].
О чем, черт возьми, спорят присяжные? Им всё должно быть совершенно ясно, как и судье, который практически направлял их.

Это сюрприз, что Верити здесь. Нужно написать ей и попросить позаботиться о Демельзе. Надо было подумать об этом раньше. Демельза последует её советам. Может, и хорошо, что Джулия умерла — мало приятного расти, зная... Но, может, если бы не умерла, то ничего этого не случилось бы. Возможно, Дуайт не так уж далек от истины. Вздор, я был в своем уме, в своем уме, насколько это возможно. Но всё равно нужно написать и поблагодарить его. Трезвомыслящий молодой человек. Жаль, что он попал во всё это.

Предположим, что у меня окажется пара минут с Демельзой, когда все закончится. Но что сказать... Подобные встречи лишены эмоциональности вследствие своей краткости. Почему тянут присяжные? 
И власть ее всего сильней у тех,
Кто властью облечен. Она приличней
Венчанному монарху, чем корона.
Знак власти временной есть царский скипетр.
Власти временной... 
Достопочтенный судья Листер. Власти временной... Присяжные возвращаются.

Прошло лишь десять минут, но как сказал Заки, в зале суда они показались длиной в месяц. Присяжные медленно вошли — двенадцать избранных и праведных мужчин, выглядят такими же застенчивыми, как и когда вышли. У председателя виноватый взгляд, будто считает себя виновным в не менее тяжком преступлении и сам предстанет перед судом. Все встали, когда судья Листер вернулся, а когда он сел, в зале установилась тишина.

— Господа присяжные, вы вынесли вердикт? — задал вопрос секретарь суда.

— Да, — нервно сглотнув, выговорил председатель присяжных.

— Посчитали ли вы обвиняемого виновным или невиновным?

— Мы посчитали... — председатель присяжных запнулся и начал снова, — мы посчитали его невиновным по всем трем обвинениям.

До последней секунды висела тишина, а затем взорвалась. Кто-то на галерке радостно завопил, другие подхватили. Почти одновременно послышались крики неодобрения и возгласы «Позор!» Затем всё прекратилось, разбившись на ручейки обсуждений. Молоток секретаря призвал к тишине.

— Если снова будет шум, — сказал судья, — всех выгонят из зала суда, а зачинщиков призовут к ответу.

Росс оставался на месте, не вполне понимая, верить ли вердикту или закон способен на еще какую-то подлость. Через некоторое время его голубые глаза встретились со взглядом судьи.

— Обвиняемый, — произнес судья Листер, — против вас выдвигались три обвинения, и жюри присяжных из ваших соотечественников признало вас невиновным. Мне остается только приказать освободить вас. Но прежде чем вы уйдете, я хочу дать небольшой совет: с моей стороны было бы неправильно комментировать вердикт, вынесенный присяжными, за исключением разве что одного: вы должны чувствовать в сердце признательность Богу за избавление, в котором много милости и мало логики. Через несколько мгновений вы покинете зал суда свободным человеком, чтобы воссоединиться со своей достойной женой и начать с ней новую жизнь. Ваша убедительная защита и ваша репутация говорят, что вы — человек талантливый и способный. Я призываю вас в ваших же собственных интересах подавлять желания нарушать закон, что могут время от времени вас посещать. Пусть день сегодняшний послужит вам предупреждением. Может, он принесет свои плоды и в душе вашей, и в жизни.

Из глаз Демельзы закапали слезы.

Тем же вечером они отправились домой. Росс болезненно воспринимал тот интерес, который возбуждало его появление, и стремился поскорее скрыться от любопытных глаз. Почтовой кареты не было, так что они наняли лошадей и отправились в путь в половине седьмого.

Демельза хотела, чтобы Верити поехала с ними и перед возвращением в Фалмут остановилась на несколько дней в Нампаре, но та упрямо отказывалась, чутье подсказало Верити, что сейчас им нужно побыть вдвоем. Дуайт тоже собирался поехать вместе с ними, но в последнюю минуту его позвали к какому-то больному. Остальные — Джуд Пэйнтер, Заки Мартин, Седовласый Скобл и Гимлетты — собирались приехать на дилижансе утром и пройти пешком от Сент-Майкла.

В результате они покинули Бодмин в одиночестве, город еще гудел, но привлеченные выборами толпы уже начали редеть. К следующей неделе, когда судьи и адвокаты отправятся в Эксетер, Бодмин вернется к привычной жизни.

К тому времени, как миновали Ланивет, начало смеркаться, и пустоши уже пересекали в темноте. Снова поднялся туман, и пару раз им казалось, что они сбились с пути. Супруги почти не разговаривали, так что спор по поводу того, куда ехать, оказался весьма желанной темой, когда другие слова не приходили на ум. Во Фрэддоне они немного передохнули, но вскоре снова забрались в седла. Около половины десятого они достигли земель Тренеглоса, а позже сделали крюк, чтобы обогнуть коттеджи Меллина. Имелся еще один мотив для возвращения как можно раньше — чтобы очутиться дома еще до того, как распространятся новости, и потому из коттеджей не раздались приветственные крики. В общем-то Демельза не возражала бы — Росс заслуживал триумфального возвращения — но она знала, что ему ненавистна подобная мысль.

И вот наконец они добрались до своей земли: каменные столбы, на которых когда-то держались ворота, спускающаяся вниз долина, поросшая диким орехом. Туман как всегда придал земле загадочность и необычность, это была не та дружелюбная сельская местность, которую они знали и которой владели, она словно стала первобытной и незнакомой. Росс вспомнил о той ночи семь лет назад, когда вернулся домой из Америки и обнаружил, что его дом заброшен, а пьяные Пэйнтеры валяются в постели. Тогда шел дождь, но во всем остальном ночь была такой же. Тогда вокруг были только собаки и куры, а с деревьев капала вода. Он онемел от удара, который нанесла помолвка Элизабет с Фрэнсисом, ощущал ярость, обиду и боль, еще только наполовину осознанную, был таким одиноким.

Сегодня Росс возвращался в еще более опустевший дом, потому что там не было Джулии, но рядом с ним ехала женщина, чья любовь и дружба значили больше, чем всё остальное, он возвращался, освободившись от тех туч, что нависали над ним последние полгода. Ему следовало радоваться и чувствовать себя свободным. В тюрьме Росс думал о том, что должен был сказать Демельзе, но так никогда и не сказал. Теперь, после неожиданного оправдания, на ум приходили только неуклюжие фразы, мешающие выразить чувства.

В долине туман поредел, и они увидели черный силуэт дома, пересекли ручей и осадили лошадей перед парадной дверью, у большой сирени.

— Если спешишься тут, я заберу лошадей, — сказал Росс.

— Так чудно́, когда даже Гаррик радостно не гавкает. Интересно, как он там, с миссис Заки, — произнесла Демельза.

— Скорее всего, скоро учует твое возвращение, я бы сказал так. Полмили для него ничего не значат.

Она соскользнула вниз и несколько секунд постояла, прислушиваясь к цоканью копыт лошадей по пути в конюшню.

Потом открыла дверь, привычно и дружелюбно скрипнувшую, и вошла. Пахло домом.

Демельза на ощупь прошла на кухню, нашла коробочку с огнивом и высекла искру. К тому времени, как появился Росс, она уже разожгла огонь и водрузила на очаг чайник. Зажгла свечи в гостиной и потянулась, чтобы задернуть шторы.

Когда Росс увидел изгиб ее юного тела, пряди темных волос, распрямившиеся от влаги, оливковую кожу щек, его наполнило тепло и благодарность жене. Демельза и не ожидала, что он порадуется своему освобождению. Может, она и не понимала причины, но чутье подсказало ей, что его душа еще выздоравливает. Это займет время, возможно, долгое время...

Она оглянулась, встретилась с ним взглядом и улыбнулась.
— В кувшине осталась вода. Думаю, мы могли бы выпить чаю.

Росс снял шляпу, швырнул ее в угол и провел рукой по волосам.
— Ты, наверное, устала, — сказал он.

— Нет... Я рада, что наконец дома.

Он потянулся и медленно прошелся по комнате, глядя на окружающие предметы, с которыми неделю назад уже мысленно распрощался, а теперь словно вновь знакомился через много лет разлуки. Дом казался таким одиноким и пустым в темном и молчаливом мире. Его жизненный пульс замер, пока они находились в отлучке.

— Разжечь здесь камин? — спросила Демельза.

— Нет... Наверное, уже поздно. Мои часы остановились, да и настенные, как я погляжу, тоже. Ты забыла их завести?

— А ты считаешь, что должна была помнить?

— Думаю, что нет, — улыбнулся Росс с отсутствующим видом и подошел к часам, купленным три года назад Верити и Демельзой. — Как ты думаешь, который час?

— Около одиннадцати.

Он подкрутил стрелки и подтянул гирьки.
— Я думал, что больше.

— Утром спросим Джека Кобблдика.

— А ему откуда знать?

— По коровам.

— А сегодня вечером мы не можем их спросить?

Она засмеялась, но ее голос немного дрожал.
— Пойду посмотрю, не вскипел ли чайник.

Когда она ушла, Росс сел в кресло и попытался привести в порядок мысли, покопаться в них, чтобы понять, что он на самом деле чувствует. Но облегчение до сих пор смешивалось с прежним напряжением, и потому он так ничего и не выяснил. Когда Демельза вернулась с чашками и кипящим чайником, Росс снова ходил из угла в угол, словно после недельного заключения даже пребывание в этих стенах его раздражало.

Демельза молча разлила чай.
— Вероятно, Джек подозревал, что сегодня ночью кто-нибудь вернется, потому что оставил кувшин с молоком. Иди сюда и сядь, Росс.

Он сел в кресло напротив жены, взял чашку и сделал глоток, его худое задумчивое лицо теперь было напряжено больше, чем когда-либо. С этой стороны Демельза не видела шрам. Чай был теплым и бодрил, смягчал натянутые нервы и намекал на былое чувство товарищества.

— Значит, начнем жизнь сначала, — произнес Росс через какое-то время.

— Да...

— Клаймер сказал, мне удивительно повезло, что присяжные Корнуолла оказались самыми упрямыми в мире. Я должен ему тридцать гиней. Думаю, это вполне разумная плата.

— А я думаю, что это вообще ничто.

— О, да. Всё дело в его советах. Я частично позаимствовал их для своей речи, — лицо Росса исказилось. — Боже, как же мне не хотелось этого делать!

— Почему? Это была чудесная речь, так мне показалось. Я так тобой гордилась.

— Гордилась... Прости, Господи!

— Другие считали так же. Дуайт сказал мне, что когда услышал ее, то понял, что ты выйдешь сухим из воды.

— И это самое худшее. Когда приходится буквально ползти к свободе.

— О, нет, Росс! Ничего подобного! Почему ты не мог защитить себя, объяснив свои действия?

— Но ведь это же неправда! По крайней мере... если это не вранье, то увиливание от истины. Я и не думал о том, чтобы спасать чью-то жизнь, когда будил соседей. Это же был корабль Уорлегганов. Меня волновало лишь это. Когда я обнаружил мертвого Сансона в каюте, я обрадовался! Вот что мне следовало сказать присяжным нынче днем, и я бы так и поступил, если бы не Клаймер и его советы о рациональном поведении!

— И тогда ты сейчас не был бы на свободе, возможно, тебя приговорили бы к высылке. Неужели ты не считаешь, что оно того стоило — просто рассказать историю, которая представила бы тебя в более выгодном свете? И если бы ты сказал то, что собирался, разве это не было бы такой же полуправдой, как и то, что сказал? Дуайт прав, и ты это знаешь! Ты с ума сходил от горя, и присяжные вынесли справедливый вердикт.

Росс встал.
— Я также обелил соседей. Мы все знали, что спустились на берег ради того, чем можно там поживиться, совсем не задумываясь о потерпевших крушение моряках. И кто может их в этом винить?

— Это верно. Кто может винить их — или тебя?

Росс рассерженно отмахнулся.
— Давай поговорим о другом.

Но вместо этого они просто не стали ни о чем говорить, наступила тишина. Казалось, что сам дом хранит молчание. Демельза попыталась вспомнить о выборах, но это не имело никакого смысла. Росс снова сел, и она наполнила его чашку.

— Больше всего на свете я хочу заниматься этим всегда, — сказала она.

— Пить чай? Через некоторое время ты почувствуешь неудобства... Но почему?

— Это так по-домашнему.

Одна из свечей начала чадить, Демельза встала и затушила ее. Дым поднялся вверх темным расширяющимся кольцом.

— Только мы с тобой, — сказала она, — в нашем доме, и никого между нами, никто не мешает. Может, это потому, что я такая простушка, но я хочу, чтобы меня окружали домашние вещи — горящие свечи, шторы, тепло, чай, дружба, любовь. Вот что имеет для меня значение. Нынче утром, всего несколько часов назад, я думала, что потеряла это всё навсегда.

— Простушка? В жизни не поверю, — и после минутной паузы добавил: — Джулия тоже не была простушкой, а она так была похожа на тебя.

— Я хочу еще кое-чего, — сказала она, ринувшись напролом.

— Чего?

— Очага, может, кошки у камина... но главным образом, ребенка в колыбели.

Челюсть Росса напряглась, но он промолчал.

— Так что же? — спросила Демельза.

— Ничего, пора спать. Завтра я снова превращусь в фермера, да?

— Нет, скажи мне, Росс.

Он пристально посмотрел на жену.
— Неужели тебе недостаточно пережитого? Я не хочу больше отдавать никого эпидемии.

Демельза в ужасе уставилась на него.
— Никогда?

Он пожал плечами, немного удивленный и обеспокоенный выражением ее лица. Он-то думал, что жена чувствует то же самое.

— О, пусть всё идет своим чередом. Тут уж ничего не поделаешь. Но только не сейчас, молю небеса. И никто больше не сможет занять место Джулии. Я этого не хочу. Я пока вообще не хочу детей.

Она уже готова была что-то сказать, но сдержалась. Сегодня в суде Демельза поняла, что снова носит ребенка, и с тех пор как Росса оправдали, держала это знание в секрете, чтобы высказать в надлежащее время, когда это поможет Россу снова вернуться к нормальной жизни, возбудит в нем интерес, воздвигнет новую цель. Теперь словно внезапно сорвали позолоту, скрывавшую под собой дешевый блеск, нечто низменное и нежеланное. Демельза обошла комнату, задувая другие свечи, дым попал ей в глаза, она обрадовалась, что Росс уставился в камин. Всё триумфальное счастье этого дня испарилось. Теперь она была так же опустошена, как и он.

И тогда послышался неуверенный стук в парадную дверь. Поначалу они решили, что ослышались, но стук повторился. Росс удивленно пересек прихожую и открыл дверь. Мерцающий фонарь озарил десяток человек, стоящих в тумане. Там были Пол Дэниэл, Джек Кобблдик, миссис Заки Мартин, Бет Дэниэл, Джинни Скобл и Пруди Пэйнтер.

— Мы увидели свет, — сказала миссис Заки. — Решили прийти посмотреть, неужто вы вернулись, сынок.

— Хвала Господу, — сказала Бет Дэниэл.

— Всё в порядке? — спросил Пол Дэниэл. — Вы на свободе, и всё кончено?

— Для рождественских колядок вы явились рановато, — ответил Росс, — но проходите и выпейте по глоточку вина.

— Да нет, мы ж не хотели вас беспокоить. Просто хотели узнать, увидали вот свет в окошке.

— Разумеется, вы должны войти, — заявил Росс. — Разве вы не мои лучшие друзья?

Позже тем же вечером у самого большого дома в Труро на Принцесс-стрит остановилась карета, продрогший и зевающий форейтор открыл дверцу Джорджу Уорлеггану. Тот вышел, не обращая внимания на прислугу, и медленно поднялся по ступеням. Обнаружив, что дверь заперта на засов, он раздраженно потянул за колокольчик. Его впустил другой заспанный лакей, принял шляпу и плащ и наблюдал, как хозяин поднимается по прекрасной лестнице. В глазах Джорджа не было признаков сонливости.

На первом пролете он замешкался, увидев свет под дядиной дверью, и подошел к ней. Кэри в поношенном халате и ночном колпаке работал со счетами при свете двух свечей. Когда он заметил, кто пришел, то снял очки в стальной оправе и отложил перо. Потом задул одну из свечей, поскольку для беседы в освещении не было нужды.

— Мы ожидали тебя вчера. Тебе пришлось провести там ночь?

— Слушания состоялись только сегодня, а кончились лишь в четыре. А потом нужно было перекусить.

Кэри высморкался и оглядел Джорджа.
— Тебе стоило остаться там еще на одну ночь. Удивительно, как это у кареты в темноте не сломалась ось, или она не застряла в трясине.

— Один раз так и произошло, но с некоторыми усилиями нам удалось ее вытащить. Я не был готов провести еще одну ночь в этой грязной и шумной гостинице с отвратительным обслуживанием и без балдахина над кроватью.
Джордж подошел к буфету у стола и налил себе выпить. Он сделал глоток, чувствуя, что Кэри не сводит с него глаз.

— Что ж, — сказал Кэри. — Полагаю, в такое время ты здесь не для того, чтобы получить удовольствие от моего общества?

— Он выпутался, — сказал Джордж. — Эти чертовы невежественные присяжные отвергли все свидетельства и признали его невиновным за красивые глаза.

— Полностью?

— Полностью. Так что судья прочел ему нотацию, велел впредь быть хорошим мальчиком и на этом отпустил.

Кэри замер в своем кресле. Его маленькие карие глазки пристально рассматривали дрожащее пламя свечи.
— И никто даже не предположил, что он убил Мэтью? Я же говорил, нужно обвинить его в этом!

— А я говорил тебе, дорогой дядюшка, что это не выдержит проверки. Мэтью утонул, не было ни крохи доказательства, что это мог сделать Полдарк. А раз так, то все свидетельства, которыми мы пытались подкрепить свою точку зрения, были бесполезны. Некоторые даже дали преимущество противной стороне. Этот Пэйнтер, к примеру. Утром мне следует повидаться с Гартом...

— А что по поводу остального? — поинтересовался Кэри. — Его прошлых прегрешений? Прошел всего год с тех пор, как он ворвался в лонсестонскую тюрьму и забрал оттуда заключенного. И без каких-либо последствий. А вскоре помог этому убийце Дэниэлу сбежать. Это что, всё не в счет?

Джордж взял свой бокал и сел в кресло, рассматривая вино на просвет.
— Закон, как тебе следует знать, рассматривает только что-нибудь одно за один прием. Он также имеет дело с прежними приговорами, а не с прежними подозрениями. Судья был знаком с фактами, но не мог их использовать. Нас обошли, любезный Кэри, и придется признать поражение.
Джордж произнес это так, словно пытался избавиться от собственного разочарования, уязвив дядю.

Послышался стук в дверь, и вошел Николас Уорлегган. Он был готов ко сну, в развевающейся ночной сорочке и колпаке.

— Вот как, отец, — произнес Джордж с деланным удивлением. — Я думал, ты в Кардью.

— Твоя матушка уехала одна. Я слышал твою карету. Так каков же итог?

— Его оправдали по всем обвинениям, и теперь он, несомненно, уже в Нампаре и спит, как свободный человек.

— И это человек, ответственный за бесчестье Мэтью, — сказал Кэри. — А потом и за его смерть.

Николас Уорлегган бросил быстрый взгляд на брата.
— Всегда существует опасность, что подозрение превратится в навязчивую идею.
Потом он обратился к Джорджу:
— Так значит, твои усилия были напрасны. Я всё время чувствовал, что здесь что-то не так.

Джордж покрутил ножку бокала. 
— Твоя совесть может быть спокойна на этот счет. Дорогой дядюшка, почему ты пьешь дешевое вино? Мне подобная экономия кажется совершенно неуместной.

— Меня его вкус вполне устраивает, — ответил Кэри. — Если тебе не нравится, так и не пей.

Джордж посмотрел на отца.
— А что мы могли сделать, кроме того как приложить усилия и помочь исполнению закона? Разумеется, теперь придется отступиться, потому что больше ничего не поделать. Так, Кэри?

— Я бы ни в коем случае не стал ослаблять усилий, — процедил Кэри сквозь зубы. — Финансово Полдарк почти на дне. Мы еще можем увидеть его за решеткой или изгнать из графства..

— Другими словами, — произнес Джордж, — есть много способов, как прибить кошку. Ты не можешь винить нас, отец, если мы купим долю в его шахте.

— Я не возражаю против любого законного делового предложения, — ответил Николас, вышагивая по комнате. — Я не питаю любви ни к одному из Полдарков — высокомерные, слишком много о себе воображающие и наглые мелкие землевладельцы. Если ты сможешь купить из вторых рук долю в его шахте, то сделай это, это одна из самых прибыльных шахт такого размера в графстве. Но не забывай о чувстве меры. За последние годы, Джордж, под моим руководством и с твоими способностями мы достигли такого положения, когда Полдарки просто не стоят нашего внимания, даже теперь. Эта вражда не должна повлиять на наше положение и достоинство...

— Ты не подумал о Мэтью, — резко оборвал его Кэри.

— Да, об этом я не подумал. У него была нечистая совесть, и он сам навлек на себя неприятности.

— Ты виделся сегодня с Пирсом? — спросил Джордж.

— Да, — фыркнул Кэри. — Он говорит, что миссис Жаклин Тренвит не готова предложить свои акции. Пирс мне не нравится. Он постоянно пытается увильнуть. Думает, что может усидеть на двух стульях.

— От этого мы его можем излечить. Его убежденность может быстро испариться. Сядь, отец, ты ходишь взад-вперед, как на пожаре.

— Нет, я лучше пойду спать, — отозвался Николас. — Мне рано вставать.

— В Бодмине у меня вышла стычка с Фрэнсисом Полдарком, — сказал Джордж. — Мы встретились случайно, он был трезв, но жаждал это исправить, и я пригласил его в таверну, вместе выпить. Но там он набросился на меня с оскорблениями и затеял ссору.

— И что он сказал?

— Вполне открыто обвинил меня в том, что я стою за обвинениями против его кузена, что пытаюсь разорить его семью всеми возможными способами, что веду себя так грязно, как он и ожидал от внука кузнеца, который до сих пор живет в лачуге неподалеку от Сент-Дея, потому что семья Уорлегганов его стыдится.

В комнате повисла тишина, слышалось только дыхание Кэри. Шея Николаса Уорлеггана стала багровой.

— И ты сидишь здесь, спустив ему это с рук? — спросил Кэри.

Джордж посмотрел на свои руки.
— Я мог бы сломать ему хребет этими руками. Но у меня в жизни есть и более приятные вещи, чем превратиться в мишень для пистолета, и я не собираюсь позволять слабакам вроде Фрэнсиса диктовать, что мне делать.

— Вполне справедливо, — пробормотал Николас. — Это единственный верный путь. Но я удивлен, что он так поступил. Не далее как в прошлом году Фрэнсис был на ножах со своим кузеном...

— Думаю, это его и терзает, — удовлетворенно произнес Джордж. — Тяжело сказалось на его совести.

— И в каком состоянии ты его покинул? — поинтересовался Кэри.

— В состоянии вежливой вражды.

Кэри рассерженно махнул рукой, захлопнув одну из своих учетных книг.
— Все его финансы в наших руках. Мы хоть завтра можем его обанкротить, и это лучший способ...

— Нет, — передернул плечами Джордж. — Этого делать не следует. По крайней мере, не таким очевидным образом. Пока я не собираюсь ничего предпринимать.

— Почему же? Его хорошее отношение тебе сейчас всё равно ни к чему.

— Дело не в его хорошем отношении, — сказал Джордж, вставая. — Есть и другой человек, которого следует принимать во внимание.

Прошла осень, настала зима, и Росс прилагал решительные усилия, чтобы позабыть все минувшие неприятности и тревоги и с готовностью принять образ жизни сельского сквайра с интересами в горнорудном деле — жизнь, от которой он с таким сожалением отказался два года назад. Но хотя он и с неохотой оставил эту приятную рутину, возвращение к ней не принесло радости.

В отношениях с Демельзой тоже возникло некоторое охлаждение. Теперь она не открывала свои потаенные мысли. Удивительно, но именно после его оправдания Демельза перестала смеяться и понимать все его желания. Росс не раз пытался прорваться через ее отстраненность, но не смог, и эта неудача оставила след в его собственном поведении.

Хотя он и был благодарен, что избежал угрозы суда, перед ним стояла новая опасность, хоть и меньшая, но серьезная: приближающееся банкротство, и с этой мыслью он жил уже много дней. Даже продажа всей его доли в Уил-Лежер не покроет долги. Как человек гордый, Росс не выносил долгов любого рода. Воспоминания о суде по-прежнему были ему ненавистны. Хотя он и получил свободу в результате изменения своего поведения в последний миг, но не переставал презирать себя за это.

Через несколько дней после суда пришло письмо от Верити.

«Дорогой кузен Росс,

На сей раз я пишу тебе, а не Демельзе, потому что, вероятно, мне многое нужно тебе сказать, хотя, конечно, ты можешь дать ей прочесть это письмо.

Для начала я снова повторю, что благодарю Господа за твое освобождение, и к этим молитвам искренне присоединяется Эндрю. Я знаю, как ужасно само то, что тебе предъявили такое обвинение, так что ты по праву заслужил оправдание. Но также это и повод для глубочайшей признательности всем твоим друзьям, кто не обманул правосудие, и для надежды, что возникшая в твоем сердце горечь в результате этого ареста теперь, после счастливого исхода, исчезнет.

Будучи в Бодмине, я дважды виделась с Фрэнсисом. В первый раз он заходил в гостиницу, и, хотя был в ужасном состоянии и пьян, я почувствовала, что он пришел повидаться, чтобы уладить наши разногласия, но когда дошло до дела, брат так ничего и не сказал и ушел ни с чем. Я видела его после слушаний и снова с ним разговаривала.

Вторая встреча подтвердила мнение, сложившееся на первой — у него серьезные проблемы. Он был пугающе печален, каким иногда бываешь ты, Росс. Но всё же не таким, как ты, и я думаю, что он скорее нанесет вред себе, чем кому-либо еще.

Я знаю, что вы с Фрэнсисом повздорили, но всей душой чувствую, он хочет примирения. Не знаю, в чем причина той ссоры, разве что началось всё с моего побега с Эндрю, и потому я вдвойне озабочена ее исходом. Если он попробует с тобой сблизиться, молю, прими его, если не ради него, то ради меня, я по-прежнему его люблю, несмотря на все его ошибки. Возможно, это поможет ему снова встать на ноги.

Мне не нравится, как развиваются события во Франции. Какой ужас — короля привезли в Париж пленником, об этом стоит задуматься. Постарайся не высказываться открыто о свободе, Росс, тебя могут неправильно понять. Нынче даже те, кто еще год назад выступал за реформы, при первом упоминании о подобных вещах замолкают. Наверное, ты посчитаешь это письмо очередной нотацией.

Вчера мы ездили в Гвеннап по приглашению одного из друзей Эндрю. Печальное место — унылое и пустынное, с горами шлака, а огромные механизмы скрипят и грохочут. Мулы приводят в действие лебедки, и злобные полуголодные дети хлещут их без всякой жалости. Вокруг плотной пеленой клубится пар. Даже не знаю, как сюда решился приехать Уэсли [9]. Еще на полпути мне болезненно хотелось повернуть обратно.

Я слышала, что мой пасынок может вернуться в Англию нынешним летом — через год после того, как его корабль должен был вернуться. Надеюсь с ним встретиться.

Люблю вас обоих,

Верити».

В декабре Демельза вместе с миссис Гимлетт делала свечи из сердцевины ситника — занятие, требующее определенных навыков и практики. Ситник срезали в октябре и ставили в воду, чтобы он не усох и не сморщился. Потом сдирали с него кожицу и на неделю клали на траву, чтобы выбелить и «вымочить в росе», а затем подсушивали на солнце. Напоследок ситник погружали в растопленный жир, чтобы тот впитался в сердцевину. В прошлом году Демельза купила у тетушки Мэри Роджерс шесть фунтов сала за два шиллинга, но в нынешнем году так отчаянно старалась сэкономить, что сама собирала жир, даже соскабливая его со сковородки из-под бекона, в надежде, что это тоже подойдет.

Эта мелкая экономия была единственным способом внести свой вклад в общие нужды. Иногда в эти тихие декабрьские дни она вытаскивала маленький ялик Росса и заплывала на двадцать или тридцать ярдов от берега, где могла поймать макрель или ската, чтобы накормить всех домочадцев. Росс ничего об этом не знал, а Гимлетт был так впечатлен, что всячески ей помогал и держал это в секрете. Сегодня кухня заполнилась брызгами жира, дымом и паром от процесса, и тут послышался стук в парадную дверь. Демельза сразу же поняла, что стучится кто-то чужой.

Джейн Гимлетт отправилась отпирать дверь и вернулась через минуту, наскоро вытирая покрытые жиром руки.

— Это сэр Хью Бодруган, госпожа. Я провела его в гостиную. Надеюсь, я правильно поступила.

Сэр Хью в последние полтора года время от времени заезжал, но после суда они не виделись. Демельзе пришла в голову мысль, что если она встретится с ним вот так, с пятнами жира на лице, то может излечить его от интереса к себе. Но тщеславие и память о собственном низком происхождении были слишком сильны. Демельза бросилась наверх и быстро привела себя в порядок.

Когда она вошла, сэр Хью растянулся в лучшем кресле Росса, рассматривая серебряные дуэльные пистолеты, которые снял со стены. Он был в красном охотничьем сюртуке, коричневых плисовых бриджах и новом парике. Гость встал и склонился над ее рукой.

— Ваш покорный слуга, мэм. Решил, что стоит возобновить нашу дружбу. Мы провели такое приятное время в Бодмине, хотя и с оттенком некой незавершенности. 
Черные глаза с непристойным блеском встретились с глазами Демельзы, и он распрямился. Оба были почти одного роста, она немного выше.

— Возможно, вы смотрите на это несколько по-иному, сэр Хью. Мне это время показалось изматывающим.

Он рассмеялся.
— Что ж, вы заполучили своего мужа обратно, чего никто не ожидал. Надеюсь, что он это оценил. И надеюсь, ценит вас.

— О, мы весьма ценим друг друга, сэр Хью. Уверяю вас, мы очень счастливы.

На его лице мелькнула тень недовольства.
— Но ведь не настолько, чтобы не помочь соседу в беде?

— В беде? — спросила она, отвернувшись от его пристального взгляда. — Не знала, что баронеты могут оказаться в беде.

— О да, — хохотнул сэр Хью. — Они такие же смертные, как и все прочие. Подвержены всем недугам и разочарованиям, и всем искушениям, как вам должно быть известно.

Демельза подошла к краю стола.
— Могу я предложить вам портвейна, сэр, или вам больше нравится бренди?

— Бренди, будьте добры. Его лучше воспринимает желудок.

Наливая бренди, Демельза чувствовала на себе его взгляд и сожалела о том, что на ней дешевое платье, хотя и прекрасно знала, что он интересуется не платьем.

Сэр Хью потянулся к бокалу и взял его левой рукой, положив правую на талию Демельзе. Через мгновение они снова сели, он выпил залпом, а хозяйка села на краешек кресла на почтительном расстоянии и пила маленькими глотками.

— Это не такого рода беда, надеюсь, — серьезно произнесла она.

— А могла бы быть, мэм, могла бы.

— В таком случае, боюсь, что не могу вас излечить.

— Но вы можете, мисс, но не делаете этого, как это жестокосердно. Однако нынче я прошу у вас помощи не в этой беде. Дело в моей кобыле Шебе.

Демельза уставилась на него через край бокала, темное вино придавало дополнительный блеск ее глазам.
— Шеба? А что с ней не так и чем я могу помочь?

— Она приболела, какая-то жуткая лихорадка, с которой она не может справиться. Веки распухли, и кобыла мучительно хрипит. Она едва ходит, а колени хрустят при каждом движении, как хворостинки.

— Печально это слышать, — сказала Демельза, сбросив с ноги одну туфлю, а затем, как только гость бросил взгляд вниз, снова ее надев. — Но почему вы пришли ко мне?

Сэр Хью глубоко вздохнул.
— Почему я пришел к вам? Потому что нынче утром посоветовался по этому поводу с Тревонансом, и он сказал, что вы излечили его племенную корову, когда все коновалы не справились! Вот почему. Это достаточно веская причина?

Демельза вспыхнула и допила портвейн. И тут же услышала стук лошадиных копыт — Росс спешивался у двери. Гимлетт пробежал под окном, чтобы отвести Брюнетку на конюшню.

— Просто повезло, сэр Хью. Так случается.

— Всякое излечение — результат удачи, но не все имеют смелость это признать. Тревонанс сказал мне, что вы знакомы с травами и цыганскими заговорами. Если вы...

— О нет, — начала Демельза.

И тут вошел Росс. Он выглядел удивленным и не слишком радушным при виде дородного и волосатого баронета, растянувшегося в его кресле и так фамильярно болтающего с Демельзой. Он никогда не ссорился с сэром Хью, но и не любил его. А кроме того, после визита в Труро думал лишь о собственных делах и уделил нежданному гостю лишь малую толику своего внимания.

— Сэр Хью заехал, чтобы... — начала Демельза.

— Моя кобыла Шеба больна, Полдарк, и я приехал, чтобы просить вашу жену об услуге. Она хворает уже больше двух недель — я говорю о Шебе, и Конни так переживает по этому поводу и божится, что это вина конюхов. В любом случае, для шестилетней кобылы противоестественно так долго болеть. Тренеглос сказал, что одна его лошадь померла от такого! Мы не можем ее потерять. Это совершенно ненормально.

Росс бросил перчатки для верховой езды в кресло и плеснул себе бренди.
— И чем Демельза может вам помочь?

— Что ж, я слышал, что она знает толк в травах, заклинаниях и всё такое. Тревонанс сказал мне об этом только нынче утром, иначе я бы приехал раньше. Черт побери, да эти коновалы знают не больше, чем человек с луны!

— Коновалы... — начал Росс.

— Я как раз говорила сэру Хью, — поспешно вставила Демельза, — что сэр Джон придал слишком много значения совету, который я дала ему в августе. Я просто обронила словечко о его больной корове, и та выздоровела скорее по случайности.

— Что ж, идемте со мной и оброните словечко о моей больной кобыле, и посмотрим, может, она тоже по случайности выздоровеет. Это уж точно не причинит ей вреда.

Демельза поразмыслила и собиралась уже что-то ответить.

— А кроме того, — сказал сэр Хью, — это просто ответная благодарность. Мы же соседи и должны помогать друг другу по-соседски, именно так я подумал в Бодмине. Приезжайте и вы тоже, Полдарк, если в настроении. Конни отменно вас накормит. Могу сказать это за нее. Мы обедаем в три. Будем ожидать вас завтра?

— Прошу прощения, — ответил Росс, — но у меня дела, которые задержат меня на шахте на целый день. Мы могли бы договориться о следующей неделе.

Демельза встала, чтобы наполнить бокал сэра Хью.
— Может, я бы съездила одна, Росс? — мягко спросила она. — Не на обед, а просто на полчасика, посмотреть кобылу. Могу и не ездить, конечно, но сэр Хью так настойчив и не примет другого ответа.

Бодруган взял напиток.
— Мне это подойдет. Буду ждать вас в любое время после одиннадцати. И сделаю всё, как вы хотите — лекарства, припарки, клистир, травы, только скажите. Буду держать наготове конюха для поездки в Труро.

Перекинувшись с ними еще парой фраз, Росс поднялся наверх, но сэр Хью уходить не спешил. Допив свой бренди, попросил еще стаканчик, пока Демельза задавалась вопросом, как Джейн справляется со свечами из ситника. В конце концов гость ушел: дородный, властный и энергичный, пожав Демельзе руку дольше необходимого, забрался на свою большую лошадь и галопом через мост ускакал вверх по долине.

Демельза вошла на кухню и обнаружила, что Джейн уже закончила и теперь убирается. Примерно через десять минут она услышала, как снова спустился Росс, и вслед за ним направилась обратно в гостиную.

— Ты поел в Труро? У нас осталось немного пирога.

— Я отобедал в Труро.

Демельза взглянула на него, отметила унылое выражение лица и подумала о критическом взгляде мужа на ее отношение к сэру Хью.

— Мы соседи, Росс. Ты же не считаешь, что я не должна его принимать.

— Кого? А, Бодругана, — поднял бровь Росс. — Полагаю, что завтра ты не поедешь.

— Разумеется, поеду, — ответила она немного неуверенно. — Я ведь обещала.

— Ты и правда считаешь, что он приглашает тебя для лечения кобылы? — с сарказмом спросил Росс. — Я был лучшего мнения о твоем уме.

— В смысле, ты вообще ни в грош не ставишь мой ум.

— Иногда я весьма уважительного о нем мнения. Но ты должна понимать, к чему клонит Бодруган. Он ведет себя вполне ясно.

На три четверти это было правдой, и потому Демельза еще больше встала в позу.

— Думаю, я способна об этом судить и самостоятельно.

— Не сомневаюсь, что ты так думаешь. Но будь осторожна, как бы тебя не ослепил его титул. На некоторых это производит эффект.

— В особенности на простую шахтерскую дочь, которая ничего лучше не видела.

Росс на мгновение взглянул на нее.
— Ты вольна продемонстрировать это лично.

Он повернулся, чтобы уйти, но Демельза оказалась у двери первой.

— Ты просто невыносим, как ты можешь говорить такое!

— Уверен, что не я начал этот спор.

— Конечно, ты никогда не начинаешь споры, с твоим-то ледяным взглядом и язвительным языком! Ты просто заморозишь своим презрением всё, что не соответствует твоим стандартам. Это... это несправедливо и ужасно! Может, ты всегда и хотел, чтобы я именно так себя чувствовала. Может, ты жалеешь, что на мне женился!

Она развернулась и вышла, захлопнув дверь за собой, и Росс услышал, как она бежит по лестнице.

Этим вечером ужин запоздал.

Миссис Гимлетт сказала, что у хозяйки болит голова и она не спустится, так что Росс ел в одиночестве. Подали вареного кролика с душистым соусом, но ему показалось, что вкус совсем не тот, как получался у Демельзы. Затем последовал яблочный пирог со сливками и ячменные лепешки. Когда он закончил, то положил немного пирога, пару лепешек и сливки на тарелку и понес ее наверх.

Демельза лежала в спальне на кровати. Это было ее излюбленным прибежищем в редкие минуты отчаяния. Она уткнулась лицом в подушку и не пошевелилась, когда вошел Росс, даже когда сел на кровать.

— Демельза.

Никакого ответа, она не двигалась.

— Демельза. Я принес тебе пирога.

— Я не хочу есть, — сказал она приглушенно.

— Всё равно, пара кусочков тебе не повредит. Я хочу с тобой поговорить.

— Не сейчас, Росс.

— Нет, сейчас.

— Не сейчас.

Он разглядывал ее спутанные волосы, манящую грацию стиснутых пальцев.

— У тебя на чулках дырка, — сказал Росс.

Она повернулась и через секунду села. Лицо было заплаканным, и Демельза вытерла его кончиком косынки: хотя сейчас она и ненавидела Росса, но не хотела предстать перед ним в неприглядном виде.

— Скушай это, милая.

Она затрясла головой.

Росс отложил тарелку.
— Послушай, Демельза, если уж ссориться, то по серьезной причине, так чтобы мы оба могли хорошенько поупражняться, осыпая друг друга жалобами. Но в этом жирном волосатом старике, который таскается сюда, надоедая тебе просьбами, я такой причины не нахожу. Думаю, в глубине души ты знаешь Бодругана не хуже меня. Так что, возможно, причина твоего раздражения кроется в чем-то другом. Ты знаешь, в чем?

Демельза сделала жест, который ничего не объяснил.

— Ты говоришь о моем ледяном взгляде и язвительном языке. Но ты прожила в этом доме шесть или семь лет, будучи три из них замужем за мной, и мои особенности не должны быть для тебя сюрпризом. Я их признаю, но они не появились у меня за одну ночь, как борода у Билли Томсона. Ты страдала от них и как-то выдерживала уже довольно долго. И потому я не могу не чувствовать, что есть какая-то скрытая причина, по которой ты больше не можешь их выносить. Я заметил отчуждение в те часы, которые мы проводим вместе, они не приносят прежнего удовлетворения. А ты?

— Я к этому не стремилась, — неопределенно ответила она.

— Возможно, мы ожидаем слишком многого, если хотим, чтобы первый пыл длился так долго. Мы провели пятнадцать или восемнадцать месяцев почти идеально, как только могут желать мужчина и женщина, но теперь перешли к следующей стадии, мы разочарованы тем, что абсолютное счастье пропало, и каждый склонен винить другого. Вот так самые мелкие причины для раздражения разрастаются в ссоры. Это и есть очевидная истина, не так ли?

— Так ты это видишь, — ответила Демельза, отвернувшись.

— А ты это видишь не так? Что ж, возможно, пока еще не так, но придешь к этому.

«Он не только не хочет ребенка, но и меня больше не хочет», — подумала Демельза.

— А тем временем, — мягко продолжал Росс, — давай попробуем умерить наше раздражение. Я сделаю всё возможное, чтобы не обращаться с тобой свысока, ведь у меня и в мыслях такого не было. А если ты находишь мое общество холодным и скучным, то постарайся меня простить, потому что у меня достаточно дел, о которых следует думать, и мимолетная угрюмость — скорее результат беспокойства от этих мыслей, чем знак того, что я тобой недоволен.

Сказав это, он наклонился, поцеловал Демельзу в щеку и снова оставил ее в одиночестве, тем самым лишь углубив непонимание между ними.

Уже гораздо позже вечером она спустилась вниз и обнаружила Росса сидящим за столом в гостиной с разложенными вокруг учетными книгами. В былые дни она сидела на подлокотнике его кресла и пыталась понять, как муж подводит баланс, но теперь всё было не так. У локтя Росса стояла полупустая бутылка бренди, и Демельза вспомнила, что днем она была полной. Росс поднял голову и коротко улыбнулся, увидев ее в дверях, но вскоре снова погрузился в работу.

Демельза пересекла комнату и поворошила дрова в камине, подбросив туда еще парочку поленьев, а потом села, молча наблюдая за голубоватыми языками пламени.

Она слышала, как шепчет за окном ручей и где-то в темноте ухает сова. Ночь была тихой. Как и весь декабрь — пора ранней росы, мокрых листьев под ногами и долгих сумрачных дней, словно они и есть естественное состояние природы. Погода была спокойной, но в этом спокойствии чувствовался намек на увядание, словно во всем мире не было ничего нового и юного.

Неожиданно Демельза подняла голову, перестав грызть ногти, и увидела, что Росс за ней наблюдает. Словно отвечая на собственные мысли, она сказала:
— Тебе еще не платят за то, что служишь на шахте главным казначеем?

— Это экономит средства, и я выжимаю прибыль побольше.

— Но все остальные платят. На Уил-Ратер главному казначею платят сорок шиллингов в месяц. Теперь мы так бедны, что и это пригодится.

— Этого всё равно недостаточно, — Росс начал набивать трубку. — Это не только учетные книги. Здесь еще и мои собственные счета. Через три недели я не смогу расплатиться по своим обязательствам.

— Так значит, сегодня ты виделся со своим заимодавцем? — Демельза попыталась сказать это ровным тоном, но знала, что это означает для них обоих.

— Пирс был бы польщен тем, как ты его назвала. Да, я с ним виделся. Он согласился продлить заём еще на год.

— Значит...

— Паско также согласился прибавить проценты по закладной на дом к общему долгу, но предупредил, что теперь согласие на это должны дать и его партнеры, так что, вероятно, не сможет поступить так же и в следующем году. Но ему вряд ли придется, потому что я всё равно не могу найти четыреста фунтов для Пирса, ничего даже и близко к этому, если не продам шахту, а без нее мы долго не протянем.

Она внезапно устыдилась, что именно в этот день решила устроить ссору.

— Сколько тебе не хватает?

— Чуть больше двухсот фунтов.

— А ты не мог бы...

— О да, вероятно, я мог бы занять эти деньги у какого-нибудь друга, но какой от этого прок? Я только погружусь в долги еще глубже. Лучше было бы, как советовал Паско, еще год назад продать шахту Уорлеггану, покончить с этим и начать всё заново, освободившись от самого серьезного долга.

— Не в твоем характере сдаваться, Росс. Но я имела в виду не взять в долг у друзей. У нас есть кое-что, совсем немного, что может принести деньги.

— Например?

— Например, моя рубиновая брошь. Ты говорил, она стоит сотню фунтов.

— Брошь принадлежит тебе.

— Ты мне ее подарил. Я могу отдать ее тебе обратно, если хочешь. И есть еще Каерхейс. Я могу обойтись и без лошади. Я редко выбираюсь куда-то, куда не могла бы дойти пешком. Я всегда ходила пешком. И за платье можно что-нибудь выручить, и за эти часы, и за новый ковер в нашей спальне.

— И думать забудь. Если я отправлюсь в тюрьму, то тебе придется жить на эти вещи и то, что сможешь за них выручить. Я не собираюсь просто выбросить их в бездонную яму.

— И еще есть животные на ферме, — сказала Демельза, обрадовавшись, что теперь ей есть над чем подумать. — Все отличные, но нам столько не нужно. По-моему, всё просто. Если ты выплатишь эти долги, то сможешь как-нибудь раздобыть деньги. Но если мы продадим шахту, то всё остальное окажется бесполезным. Это не принесет денег, на которые мы могли бы жить. А Уил-Лежер приносит. А кроме того, это совсем на тебя не похоже — капитулировать перед Уорлегганами.

Демельза задела его за живое. Он встал, отодвинув кресло, и прикурил трубку от куска скомканной бумаги.

— Ты всегда спорила как адвокат.

Это ей понравилось. Лицо озарилось светом.

— Ты же это сделаешь, Росс, да?

— Не знаю.

— Мы смогли бы получить двести фунтов, — сказала она. — Уверена, что смогли бы.

На следующий день Демельза довольно отчаянно отправилась к Бодруганам в Уэрри-хаус.Она пребывала в безрассудном настроении, и сейчас для нее не имело особого значения, что она ничего не смыслит в лошадях. Когда Демельза увидела больную кобылу, ее охватили дурные предчувствия, но сэр Хью явно ожидал, что гостья пропишет какое-нибудь вонючее снадобье, и принял ее желание не вмешиваться за ложную скромность. Она ведь излечила Минту сэра Джона и может хотя бы сделать попытку постараться и здесь. Демельза некоторое время рассматривала кобылу, а потом подняла глаза и встретилась с любопытствующим и вызывающим взглядом Констанс Бодруган. Что ж, если они хотят именно этого... Если кобыла умрет, они вполне переживут потерю, и это, возможно, ослабит внимание к ней сэра Бодругана... Если Демельза и собирается совершить преступление, то, по крайней мере, сделает это с блеском.

Она велела выбросить все клизмы, мази, бальзамы, пилюли и припарки, принесенные профессиональными коновалами. Это немного улучшило атмосферу. Потом приказала всем выйти и собрать девять листиков одуванчика и девять цветков очного цвета, связать их шелковой лентой и повесить кобыле на шею. Когда принесли всё искомое, она прочла над животным такое стихотворение:

Нашла я очный цвет,

Цветущий на божьей земле.

Дар, что Иисус явил тебе,

Кровь свою явив на свет.

Изгонят хворь злую травы и корень.

Благослови всех, Боже, кто чтит тебя. Аминь.

Эти скверные стишки она слышала от Мегги Доус из Иллагана. Насколько помнила Демельза, их использовали для излечения бородавок, но вреда всё равно не будет.

Потом она прописала ту же микстуру из розмарина, можжевельника и кардамона, что советовала и для херефордской коровы. После этого они вернулись в дом, и Демельза выпила два бокала портвейна с печеньем и понаблюдала за тем, как щенки рвут ковер у ее ног. Портвейн пришелся как нельзя кстати, чтобы уничтожить нарастающее чувство недовольства собой. Она отказалась от приглашения отобедать и ушла, так что ее добродетель не пострадала, ей вслед неслись благие пожелания сэра Хью и оценивающие взгляды леди Бодруган. Демельза представила себе, что скажет Констанс, если кобыла околеет.

За обедом Росс не упоминал об этой поездке, но за ужином спросил:
— И что там с этой проклятой кобылой Бодругана? Простуда, как думаешь?

Значит, он точно знал, что она отправится туда вопреки его желанию.
— Не знаю, Росс, может, и так. Она в ужасном состоянии, дрожит всем телом, как Рамут перед смертью.

— И что ты с ней сделала?

Она неохотно рассказала.

— Ты настроила против себя всех ветеринаров графства. Украла их доходы, — засмеялся Росс.

— Мне плевать. Но она и правда чудесная. Надеюсь, что кобыла поправится. Если же умрет, это будет тяжкой потерей.

— Должно быть, она стоит три сотни гиней.

Демельза выронила нож и побледнела.
— Ты шутишь, Росс?

— Могу и ошибаться, конечно же. Но ее отцом был Король Давид, а он...

— Боже ты мой! — Демельза встала. — И почему ты не сказал мне раньше?

— Я думал, ты знаешь. В любом случае, уверен, ты не причинила ей вреда.

Демельза подошла к приставному столику.
— Так низко с твоей стороны было не сказать мне, Росс.

— Я думал, ты знаешь! Бодруган вечно ей хвастался, а ты знакома с ним уже больше года. Но, возможно, при встрече вы не говорили о лошадях.

Она не стала упрекать мужа за эту колкость, а начала энергично передвигать блюда, и через минуту вернулась обратно к столу и села.

— Кстати, — сказал Росс, — что произошло в Бодмине? Каким образом тебе удалось повстречать там сэра Хью? И почему он решил, что у тебя есть перед ним какие-то обязательства?

— Не знаю, с чего вообще послали за мной.


Примерно в то же время, когда Демельза опрометчиво взялась за вторую попытку лечения животных, Дуайт Энис, применяя свои навыки и знания к менее ценным живым существам в Соле, обнаружил собственные недостатки.

Врачевание, пришел он к выводу, это не только постоянная битва с невежеством других людей, но и со своим собственным.

Ключ к разгадке заболевания, распространившегося в деревне прошлой осенью, дали ему десны Парфезии Хоблин. Если и существовали какие-то оправдания его некомпетентности, то они заключались в малярийной лихорадке, которая часто маскировала более серьезные жалобы. В этом случае, как и в большинстве других, у девочки началась лихорадка, она поправилась, потом подхватила ее снова, и после второго приступа все жизненные силы покинули ее тело, она лежала бездыханная, изнемогая от малейшего усилия. Поначалу синяки на руках вынудили Дуайта подозревать отца девочки, а когда тот оказался ни при чем, заболевание, именуемое пурпура. Энис дал ей обычную дозу жаропонижающего порошка, чтобы очистить кровь, и велел в теплые дни сидеть на свежем воздухе и пить холодную воду. Разумеется, Джака Хоблин категорически возражал против этого (он хлопотал по дому и ворчал, что этим должна заниматься дочь, это разгонит хвори гораздо быстрее посиделок у порога в сырости и испарениях).

А потом Дуайт повстречал Теда Каркика (чье плечо с тех пор зажило и было почти позабыто), и тот случайно упомянул, что его отец погиб в море; после него Дуайт тут же столкнулся с Верскоу, бородатым таможенником из Сент-Агнесс и бывшим моряком, тот остановился, чтобы расспросить о своей жене, у которой был флюс, и перешел к разговору о жизни на корабле, сразу после этого Дуайт зашел к Хоблинам и увидел десны Парфезии — и вдруг всё встало на свои места, он винил себя в преступной слепоте. Все эти апатичные, покрытые пятнами больные в Соле с кровоточащими носами и желтоватой кожей стали жертвами эпидемии цинги. Чоук теперь едва вообще заходил в деревню и не заметил заболевания, так что люди продолжали страдать от неверного лечения.

— Парфезия, я собираюсь сменить твои лекарства. Думаю, тебе нужны перемены, так ведь? У меня нет с собой необходимых ингредиентов, — сказал он Розине, стоявшей у стула, — но думаю, что сера поможет. А нет ли в деревне или поблизости свежих овощей?

— Овощей? Нет, сэр. У нас не будет овощей до апреля или мая, разве что несколько картофелин.

— А фруктов — в особенности лимонов или лимонада? Нет, конечно же, у вас их нет. У меня иногда они бывают. Вы можете достать их в Труро?

— Дороговато для нас. На такие штучки разом все деньги и уйдут.

Дуайт пристально взглянул в прекрасные глаза Розины.
— Даа... Но всё же я должен попросить вас их купить. Это жизненно необходимо. Они принесут Фезии гораздо большую пользу, чем все мои пилюли или домашние средства вашей матушки.

— Я спрошу у отца. Может, мы послали бы за ними со следующим караваном мулов.

Он вышел, обдумывая случившееся. Превосходный совет для Хоблинов, которые имели чуть больше, чем требовалось, чтобы не голодать, может, они ему и последуют. Но как быть с остальными? Они могли с тем же успехом достать свежих овощей, как если бы находились посреди Тихого океана. Но какой будет без овощей прок от его серной микстуры или потогонных солей? В лучшем случае — просто смягчат симптомы. А вероятно, и нет. Это приводило его в ярость. Среди всех сомнений и разочарований медицины для этой болезни существовало верное лечение, но его невозможно было получить.

Он не мог позволить себе накормить овощами всю деревню или избранные семьи за свой счет.

Тренвит-хаус по-прежнему оставался вотчиной Томаса Чоука, но Дуайт окольным и сложным путем заинтересовал миссис Табб, которая несколько дней назад упала и повредила руку, и поблизости не оказалось никого, кроме доктора Эниса, чтобы ей заняться. Она дошла до его дома, но добравшись туда, почувствовала недомогание, и он обещал, что в следующий раз придет сам и избавит ее от семимильной прогулки. Рана не загноилась, и Дуайт сделал примочку со шпанскими мушками. Оставив ей мазь для дальнейшего использования, он спустился по лестнице в сопровождении Табба и увидел в зале Элизабет Полдарк.

— Доктор Энис. Мы не слишком часто видим вас у себя.

— Да, мэм, — улыбнулся он. — Стараюсь не перебегать дорогу коллеге.

— Мы все только выиграем от визитов профессионала, — медленно произнесла она.

— Благодарю. Я это запомню. Я не видел вашего мужа, с тех пор как мы встречались в Бодмине.

— Фрэнсис рассказал мне о вашей любезности. Мы все почувствовали такое облегчение от исхода суда. Выпьете бокал вина?

Они повернули в сторону гостиной.

Той долгой ночью в Бодмине Фрэнсис сказал: «Если бы хватало лишь утонченного вкуса, то наша семейная жизнь была бы идиллической». Утонченного вкуса? Именно его предлагала эта женщина? Ее слегка отчужденная красота пленяла сердце Дуайта. О, он знал, что слишком впечатлителен, но...

В гостиной скрючилась у дымного камина тетушка Агата. Руки старушки нескончаемо тряслись и теребили платье на коленях, словно сморщенный серый крот пытался что-то найти, но не находил, однако настрой ее был как всегда решительным, а проницательные старые глаза внимательно осмотрели Дуайта, после того как его представили. Конечно, она помнит его на крестинах дочери Росса (теперь у нее вошло в привычку никогда не признаваться, если она что-то забывала). Она всегда может узнать адвоката в лицо. Они редко... Что-что? Да, именно так она и сказала. И как нынче процесс врачевания в Труро? Во времена ее молодости здесь работал доктор Сибрайт со своими последователями. Вечно прописывал свежий лошадиный навоз от плеврита. Жил там, где теперь Пирс. Был весьма популярен, но лечил лошадь, подцепил кожный сап и скончался через месяц.

— Тетушка Агата нас не слышит, она глухая, — объяснила Элизабет и повела разговор об обычных делах округи. Дуайт расцвел, как всегда с ним происходило в обществе прелестных дам, лишь изредка его тревожили воспоминания о той ночи. Они всплывали в голове, как призраки не вполне реальных событий. Немигающие свечи, бесплотное и печальное лицо Фрэнсиса, его горькие признания в том, что он почти совершил, и во всем этом сквозил образ Элизабет, любимой, но не любящей. Галатеи, которую он так и не пробудил.

Возможно, какая-то тень пробежала по лицу Дуайта, потому что Элизабет неожиданно прервала фразу.

— Доктор Энис, могу я задать вам вопрос? Из некоторых слов мужа я сделала вывод, что Фрэнсис пытался покончить с собой, когда был в Бодмине. Вы не знаете, правда ли это?

Это был трудный вопрос. Дуайт смущенно перевел взгляд на старую даму, которая по-прежнему наблюдала за ним, словно слышала каждое слово.

— Мы с вашим мужем делили в Бодмине комнату, как вам известно. Атмосфера в городе царила возбужденная, и мистер Полдарк последовал всеобщему безрассудству и тяге к выпивке. Мы долго разговаривали, почти всю ночь, и я думаю, что беседа помогла ему в тот сложный период. Полагаю, не стоит беспокоиться на этот счет.

— От лишая, как я припоминаю, — произнесла тетушка Агата, — он дал мне кошачью кровь, смешанную с коровьим молоком, чтобы прикладывать к больному месту по утрам и вечерам. А на ночь мазать патокой. Внешне такой хлюпик, на девицу похож, но юркий, как пчелка.

— Вы не ответили на мой вопрос, доктор Энис, — сказала Элизабет.

— Это единственный ответ, который я могу вам дать... В нашей округе постоянно распускают дикие сплетни, и я рекомендую вам их не слушать.

Глаза Элизабет сверкнули, когда она отвернулась. 
— Может быть, вы не осознаете, как мы отрезаны от остального общества, доктор Энис.

— Да... я этого не осознавал.

— Наши кузены из Нампары больше не приходят, мы больше не можем себе позволить светские развлечения, и Фрэнсис редко в настроении, чтобы наносить визиты. Так что, вероятно, это объяснит вам, почему я вынуждена выпрашивать сведения у незнакомца.

— Весьма сожалею, если вы считаете меня таковым, — ответил Дуайт. — Я был бы счастлив помочь вам и надеюсь, что вы прибегнете к моей помощи любым подходящим вам способом.

— В те дни, — сказала тетушка Агата, пожевав десны, — ни один джентльмен не выходил из дома без сабли. Просто не осмеливался. Видела я как-то разбойника, повешенного в Баргусе. Такой красавец — в малиновом камзоле и шляпе с золотым галуном. И помер тоже достойно, такой уверенный до последнего вздоха. Тогда вы бы не осмелились добираться из Труро одетым вот так, молодой человек, будто собираетесь на похороны.

— Я живу между Нампарой и Мингузом, — сказал Дуайт, повысив голос.

— Да, теперь всё стало гораздо проще. Говорят, здесь, в Труро, так же безопасно, как под собственным одеялом. Безрассудство покинуло этот бренный мир.

— Фрэнсис рассказал вам о нашем разладе с кузенами? — спросила Элизабет.

— Да, я знаю об этом.

— Думаете, Росс сможет жить спокойно после всех неприятностей, что с ним произошли?

— Я всегда полагал, что Росс подобен вулкану: он может навсегда остаться спящим или завтра же извергнуться, — сказал Дуайт.

В ее глазах он заметил нечто похожее на согласие и продолжил:
— Демельзу я теперь вижу реже.
И это была правда — иногда Дуайту казалось, что Демельза пытается его избегать, хотя он и не находил для этого причин.

— А где Джеффри Чарльз? — поинтересовалась тетушка Агата. — Где мальчик?

— Как вы думаете, — спросила Элизабет, — они счастливы вместе?

— ...Вот ведь шалун, — продолжала старушка. — Еще и семи нет, а уже знает все хитрые трюки. Я бы задала ему хорошую трепку. Из ребенка ничего не выйдет, если его время от времени хорошенько не пороть.

— Я бы ответил вам, если бы знал ответ, — сказал Дуайт.

— Она была так добра к нам в прошлом году, — произнесла Элизабет. — Без нее мы бы просто погибли. Вы не могли бы передать ей от меня кое-что? Скажите, что однажды мы вместе провели в Тренвите Рождество и хотели бы пригласить их и в нынешнем году. Прошу вас, убедите ее, что мы и впрямь этого хотим, что они нам нужны. Вы сделаете это для меня?

— Разумеется.

— Вы и сами могли бы к нам присоединиться. Нам особенно нечего вам предложить, но...

Он поблагодарил, сказал, что польщен, и распрощался. На обратном пути Энис увидел приближающегося Фрэнсиса — тот шел по подъездной дорожке к главным воротам. Они шли разными путями, но Фрэнсис иронично отсалютовал одним пальцем. Он был плохо одет, сапоги заляпаны грязью, но выглядел лучше, чем в предыдущий раз, когда его видел Дуайт.

Короткий день подходил к концу: еще до того, как Дуайт доберется до Грамблера, опустятся сумерки. Угрюмое море, проглядывающее между утесами, уже затянуло дымкой. Сырая пелена облаков наплывала с берега все более густыми слоями, как предвестник долгой ночи.

Добравшись до главной дороги чуть выше Грамблера, Дуайт заметил шагающую впереди сгорбленную кривоногую фигуру. Это был Джуд Пэйнтер, который куда-то торопился. Услышав топот копыт, он беспокойно оглянулся, но его унылая физиономия просветлела, когда он увидел, кто это.

— Добрый вечер, Пэйнтер, — сказал Дуайт, настигнув его, а Джуд поднял руку.

— Хороша погодка, а, мистер Энис? Как раз подходящая для этого времени года. Быстро прогонит зиму.

Дуайт что-то бросил в ответ и отпустил поводья, чтобы тронуться дальше.

— Мистер Энис.

— Да?

— Хорошо б вы ехали рядом, пока мы не доберемся до Грамблера.

— Если только для этого есть веская причина. До Грамблера всего полмили.

— Полмили могут оказаться долгими. А причина-то есть, как пить дать. За мной по пятам тащится парочка громил, а у меня что-то нет желания с ними встречаться. Нетушки. Только не с Джудом Пэйнтером. Не хочу, чтоб меня на алтарь положили. Вы их видали?

— Ты о чем?

— О чем я сказал, вот о чем. Я как раз был в Сент-Агнесс и занимался там своим обычным, подобающим, разумным, уважаемым и справедливым делом, когда увидал, как эти двое на меня глазеют, будто я гусь какой рождественский, да еще зеленый. Ух ты ж, сказал я. Пора отчаливать. Я уж лучше пойду домой, пока мне глотку не перерезали втихаря. Просто сущий стыд, — продолжал Джуд, — что такое у нас происходит. Мы что, уже не можем из дому и носа высунуть, чтоб эти ищейки не стерегли? Это неправильно. Неподобающе. Несправедливо.

— Они считают, что у тебя есть деньги?

— У меня-то? — поразился Джуд. — Да у меня отродясь денег не бывало, окромя пары медяков на добрую чарку рома.

— Так с какой стати кому-то тебя грабить, Джуд? Почему не меня? Одна моя лошадь станет более серьезной добычей.

Джуд пожал плечами.
— Вот вечно так. Так уж бывает. Может, боятся, что вас просто так в канаву не свалишь. Дурной народ, он ведь вечно к вдовам и сироткам цепляется.

— И ты один из них? — поинтересовался Дуайт.

— Кто, я-то? А как же, я стал сиротой, с тех пор как мамаша с папашей померли.

Они немного продвинулись вперед, Дуайту сложно было сдерживать лошадь, и Джуд, тяжело дыша, семенил сзади. Дуайту нужно было отвезти в деревню склянку с мазью, но теперь он позабыл об этом и снова обогнал Джуда, лишь когда они добрались до его лачуги. В дверях стояла Пруди.

— Вот ты где, старая шелудивая псина, — сказала она, а потом узнала всадника. — Доброго вечера, дохтур Дуайт, — робко произнесла она.

— Доброго дня, Пруди. Ты, должно быть, рада видеть мужа дома, целым и невредимым.

— Дома? Да я уже много дней его не видала. Он, кажись, вообразил, будто может уходить и приходить, когда приспичит. Мерзкий старый развратник.

— Ты прекрасно знаешь, где я был, — отозвался Джуд. — Прекрасно знаешь. Заколачивал деньжат. Чтобы ты тут могла бездельничать. Дохтуру это известно, как и тебе, хоть он, может, и притворяется, что нет.

— Как поездка? — спросил Дуайт.

— Хуже некуда.

— Они поэтому тебя преследуют?

— Кто это они? — осведомилась Пруди, вытирая распухший красный нос рукавом.

Глаза Джуда забегали, пока Дуайт объяснял.

— Это дельце тут ни при чем, — сказал Джуд. — Я уже говорил. Разбойники, которые ищут какого-нибудь беззащитного старика, чтоб грабануть. Плохо дело, когда закон и порядок ни шиша не стоят.

— Ладно, — ответила Пруди. — Не знаю, что с ним такое. С тех пор как вернулся домой с того суда, он вечно такой — после темноты за порог боится ступить. Даже тени своей боится, эвона как. Скажи ему «бу», и он уже улепетывает во всю прыть.

— Вранье. Это несправедливо. Ничего я не боюсь, разве что того, чего не грех и бояться. И вовсе я не улепетываю, так-то!

— Как пить дать, это связано с тем судом, — сказала Пруди. — Уж не знаю, в чем дело, но ведь вы там были, дохтур Энис, сынок, может догадаетесь? Чавой-то он сотворил, когда там выступал, зуб даю, прям даже не верится, что его не забрали в тюрьму сразу оттуда же.

— Но чего же опасаться теперь?

— Вот и я говорю, кажный раз, когда она спросит, — рассерженно заявил Джуд. — Есть чего пожрать, жена? Я совсем вымотался с этими разбойниками. Ежели б ты больше времени уделяла готовке, а меньше болтовне, то мир стал бы намного лучше. Ни в доме нет покоя, ни за его порогом!

Дуайт понял намек и поехал дальше.

Голос Пруди доносился до него, как орган, у которого вытащили все затычки.
— Нарушил ты закон или нет, но точно всё дело в том суде. Меня ты не обдуришь, старый пройдоха. Кажный раз, как стемнеет, ты весь из себя исходишь и дрыгаешься, как блоха на сковородке. Неспроста это, и я докопаюсь до правды.

Дуайт увидел, как Джуд неловко вошел в коттедж, а вслед за ним в темноту неслись угрозы и предупреждения Пруди.

За брошь дали семьдесят фунтов. Владелец ломбарда отметил, что цена снизилась, как только ее купили, к тому же в Корнуолле трудно продать дорогие украшения. Росс ответил, что такой цены он и ожидал. Лошадь Демельзы, Каерхейс, принесла тридцать пять гиней, а ковер — десять. Росс сказал, что платье продавать не будет. Пусть он пойдет в тюрьму, и Демельза никогда не наденет его снова, пусть оно будет изъедено молью и выйдет из моды, и даже то, что его жене оно широко в талии из-за потери веса, не заставит его продать платье. Демельзу такие слова обрадовали и утешили.

После этого приступили к животным на ферме. Двухгодовалого осленка Сикха продали за десять гиней, а двух лучших коров — по четырнадцать гиней за голову. Это время года нельзя было назвать самым благоприятным для реализации скота. Продавая их, Росс с горечью осознавал, что люди, приобретавшие его животину, смогут за три месяца получить с них прибыль. За каждую двухмесячную телку заплатили два фунта, двенадцать шиллингов шесть пенсов. Однако без волов пахать будет практически невозможно, поэтому тут об экономии не могло идти и речи. Продали свиней и почти всю домашнюю птицу. Джейн Гимлетт заливалась слезами, Джек Кобблдик просто избегал встреч. Всю ферму Росс спустил за двадцать пять фунтов. Всё поголовье скота, заботливо выращиваемое больше семи лет, сейчас сократилось до одной коровы, рожденной в апреле, одной лошади, упряжки волов, полдюжины цыплят и пары уток. За этими хлопотами их и застал Дуайт, приехавший с приглашением от Элизабет.

— Скажи им... — произнес Росс, запнувшись от гнева, — что мы так заняты, наслаждаясь приятным...

— Скажи им... — поспешно повторила Демельза. — Но ведь Дуайт не обязан передавать наши послания? А ты сам пойдешь, Дуайт?

— Думаю, да. Мало удовольствия в том, чтобы провести Рождество в одиночестве.

— Есть и худшие альтернативы, — сказал Росс.

— Конечно, я бы получил больше удовольствия в Тренвите, если бы вы пришли... — после непродолжительного молчания добавил Энис.

— Лестно, но безрезультатно.

— Я хотя бы попытался.

— Не стоило и пробовать.

Неловкое молчание прервал появившийся откуда ни возьмись Гаррик, который промчался по двору, как кошмарное подобие французского пуделя, виляя обрубком хвоста и высунув розовый язык. Он по своему обыкновению не собирался соблюдать приличия. Дуайту пришлось отскочить, а Россу досталась пара грязных отметин от лап на сорочке.

— Беда Демельзы в том, — сказал Росс, отряхиваясь, — что она приручает странных животных и не заботится о том, чтобы их воспитать. Третьего дня к нам заглянул сэр Хью Бодруган.

— Сэр Хью никогда не выказывал стремления облизать мне лицо, — засмеялся Дуайт.

— Тебе — может быть.

— Ох, Росс, — сказала Демельза, — почему бы нам не поехать в Тренвит?

Росс осмотрел теперь уже пустой двор.
— Ты серьезно?

— Я знаю, что не следует, но... так обидно думать, что столь многое осталось в прошлом.

— Но оно до сих пор влияет на настоящее. Скажи им, что мы придем, если пригласят Верити и Блейми, и только в этом случае.

— А я думаю, что это очень скоро случится, — ответила Демельза. — Верити и Фрэнсис помирились в Бодмине.

— Тогда мы все сможем примириться.

Через минуту Демельза сказала:
— Мне бы именно этого и хотелось. Но если мы должны сделать первый шаг...

Боже ты мой, думал Росс, что, если мое банкротство — вина Фрэнсиса (хотя оно могло бы произойти в любом случае). Возможно, Демельза права. Частенько так и бывает. Верити хочет примирения. И Демельза этого хочет. И Элизабет. 
Последняя мысль пробудила и в нем желание, даже потребность снова увидеть Элизабет. Он так никогда и не смог переступить через эту привязанность, она была слишком глубокой, можно называть ее слабостью, отмахиваться от нее, но она никуда не делась.

— Ладно, — сказал он, — мы подумаем. А пока для нас двадцать или тридцать фунтов важнее, чем все рождественские встречи. Может, ты хочешь выкупить залог за мой дом, Дуайт? Это будет уже третий залог, так что проценты взлетят до сотни в год. Такую прибыль может дать только ростовщичество.

— Можешь рассчитывать на десять фунтов, это всё, что у меня есть. Лучшего применения для них всё равно не найти.

— Еще не всё потеряно, хотя временами мы в этом сомневаемся. Ты помнишь Трегигла, которому пришлось вычерпывать дозмарский колодец с помощью морской ракушки? А у меня противоположная задача.

Они продолжили разговор. Дуайт рассказал о том, что обнаружил в Соле цингу, и они беседовали об этом по пути к дому, где Джон Гимлетт трудился над окном в гостиной, пытаясь починить ржавые петли ставней.

— Если у тебя закончился торф, можем одолжить, — предложил Росс. — Нам хватит и на две зимы.

Гаррик снова решил показать переполняющие его чувства и помчался к ним, но на сей раз тащил что-то в зубах. Это оказалась задняя часть кроличьей тушки, и он положил ее к ногам Демельзы.

— Убирайся, — с отвращением произнесла Демельза. — Мерзкая собака! Забери это сейчас же!

Росс подобрал тушку и бросил ее через ручей, а пес кинулся за ней.

— Интересно, сколько дадут на рынке за Гаррика, — сказал Росс. — Дворняжка-переросток. Плотоядный. Нападает на быков и охраняет детишек. Приучен сидеть на посевах и выкапывать цветы. Хороший охотник на петухов. Иногда страдает дурным запахом из пасти. Результат гарантирован.

Дуайт засмеялся. Войдя в дом, он сказал:
— А ты сможешь платить Гимлеттам?

— Они не уйдут. Мы можем их кормить, и большего они пока ничего не просят. А без Кобблдика я не смогу работать на ферме.

— Я серьезно, десять фунтов твои, если понадобятся, — сказал Дуайт.

— Я серьезно, обойдусь часами и кое-какой мебелью. А потом , есть еще отцовские пистолеты и старая подзорная труба.

Всё возвращается на круги своя, думала Демельза. Три года прошло с тех пор, как мы проводили Рождество в Тренвите. Был как раз такой же день, облачный и тихий. Тогда я была так напугана, что едва понимала, что говорю. Посудомойка, явившаяся в гости к людям из высшего общества. Теперь всё изменилось. Я немного нервничаю, но совсем по-другому. Они бедны. Так же бедны, как и мы, и Фрэнсис работает на своей земле, а Элизабет... Элизабет теперь больше не внушает ужас, она благодарна, за то, что произошло на прошлое Рождество. Милой Верити там нет. Но я не боюсь сделать что-то неправильно или оплошать. Правда, я уже вовсе не так счастлива, как тогда. И вот что странно — я снова жду ребенка и снова скрываю это от Росса, хотя и по другой причине, до его появления на свет осталось около четырех месяцев, как и в прошлый раз.

— Ты помнишь, — сказала она вслух, — как мы раньше ходили туда пешком? Гаррик бежал за нами и ложился, когда мы с ним заговаривали, как его однажды научили.

— Да, — ответил Росс.

— А помнишь, как повстречали Марка Дэниэла, и он взял Гаррика за ухо и отвел домой? Ты больше ничего не слышал о Марке, Росс?

— Не знаю, как он живет в нынешние неспокойные времена, но в последний раз Пол видел его в Роскофе.

— Как думаешь, он мог бы уже вернуться домой?

— Нет. Если во Франции станет совсем худо, ему придется поехать в Ирландию или в Америку, но здесь ему не будет покоя даже под фальшивым именем.

В прошлый раз у двери их поприветствовала Верити. Сегодня Демельза отметила сорняки на дорожке, переросшую траву под деревьями, трещины в оконных стеклах и облупившуюся краску на ведущей в сад калитке. Их впустил Табб, и старые потускневшие Тренвиты в своих пурпурных или тускло-желтых платьях и камзолах холодно уставились на них из пустого зала. Когда они сняли пальто, из зимней гостиной вышла Элизабет.

Демельза удивилась, увидев на ней ослепительное алое бархатное платье с каскадами тонкого кружева, которое она надевала на крестины Джулии. Никто не предполагал, что устроят настоящий прием, и Демельза, решив, что любая показная роскошь будет плохо воспринята воспитанными людьми, пришла в платье для дневных визитов.

Значит, ее по-прежнему интересует Росс, решила Демельза, ощутив резкую боль в груди. И никакая благодарность ничего не изменит. Мне следовало бы это знать. Тем не менее, она шагнула вперед с улыбкой на лице, и ее любезно поприветствовали. Слишком любезно, тут же подумала она. Отдает фальшью, совсем не так вела себя больная Элизабет год назад. Какой же я была дурой.

Фрэнсис их не встретил, но стоило им снять плащи, как он вышел из большой гостиной. Он вел себя немного неуверенно на этой первой настоящей встрече, и мужчины с секунду глядели друг на друга.

— Что ж, Росс, вот ты и здесь, — сказал Фрэнсис.

— Я здесь.

— Это... это хорошо, я полагаю. Я рад.

Он неуверенно протянул руку. Росс пожал ее, но рукопожатие длилось недолго.

— В прошлом мы были добрыми друзьями, — сказал Фрэнсис.

— Лучше всего, — ответил Росс, — забыть прошлое.

— Я очень хочу. Но это больная тема.

Несмотря на то, что формально они помирились, добавить к этому было нечего, и между ними снова возникло напряжение.

— Вы пришли сюда пешком?

— Да.
Больная тема после того, как продали Каерхейс. 
— Вижу, у Оджерса наконец-то дошли руки отремонтировать церковь Сола.

— Только крышу. Последние несколько месяцев дождь шел непрерывно, и часто хору приходилось петь со стекающей по шее водой. Желал бы я, чтобы проклятый шпиль свалился. Когда я стою к северо-западу от него, мне всегда кажется, что я пьян.

— Возможно, однажды, когда Полдарки снова станут богатыми, мы сможем с этим что-нибудь поделать.

— Думаю, к этому времени церковь рухнет без чьей-либо помощи.

— Моя дорогая, — сказала Элизабет, беря Демельзу за руку, — Я боялась, что ты никогда его не приведешь. Уж если он что-то решает, то редко можно его переубедить. Но, вероятно, ты достаточно умна и знаешь, как с этим справиться.

— И вовсе я не умная, — ответила Демельза. «Это действительно так», — подумала она, — «смогу ли я выдержать эти выходные, как три года назад? На этот раз у меня нет сил. Я слишком несчастна, и у меня слишком болит душа, чтобы хотеть за него бороться, если я ему не нужна».

— На ужине будут мои родители, — сказала Элизабет. — И Дуайт Энис. Боюсь, других гостей не будет. Помнишь, в прошлый раз неожиданно приехали Джордж Уорлегган и Тренеглосы, и ты пела прелестные песни.

— Я уже давно не видела Тренеглосов,— сказала Демельза, когда они вошли в большую гостиную.

— В следующем месяце у Рут родится первенец. Вот будет шумиха, если мальчик. Говорят, старый мистер Хорас Тренеглос уже планирует празднество в честь своего первого внука. В нынешние времена денег немного, но когда род насчитывает уже более шести веков... Наш, конечно же, старше.

— Какой, Полдарков?

Элизабет улыбнулась.
— Нет, извини. Я имела в виду свой собственный род. Мы ведем летописи с девятьсот семьдесят первого года. Росс, ты в этой комнате, как в старые времена.

— Это и похоже на старые времена, — таинственно ответил Росс.

— А мы делаем всё возможное,— сказал Фрэнсис, пересекая комнату с бокалом вина в руке, — чтобы забыть старые времена. Так выпьем же за новые. Если они наступят, то будут не хуже прошедших лет, да и ладно, — он улыбнулся, глядя прямо в глаза Демельзе.

Демельза медленно покачала головой, улыбаясь в ответ.
— Мне нравились старые времена, — сказала она.

Ужин был не таким как раньше, однако самым лучшим, что им доводилось пробовать за последние два года. На столе стояли ветчина, курица и приготовленная в соусе из каперсов баранина. После этого подали пудинг и смородиновое желе, пироги с черносливом, ежевику в заварном креме и бланманже.

Демельза никогда не видела родителей Элизабет, и они ее поразили. Если идущий с девятьсот семьдесят первого года род приводит к подобному внешнему виду, то уж лучше иметь такую родословную, которую по-тихому забудут. Мистер Чайновет был худым и жилистым, со слегка напыщенными манерами, и это удивляло, потому что они подразумевали слишком много претензий. Миссис Чайновет представляла собой жуткое зрелище: тучная, один глаз поблек, а шея опухла. Демельза никогда не видела ее до болезни и не могла представить, откуда у Элизабет такая восхитительная внешность. Довольно быстро стало ясно, что Чайноветы — недовольные судьбой люди. Что-то в их жизни пошло не так, и они воспринимали это как личное оскорбление. Демельза предпочла бы старую тетушку Агату с ее усами и слюнявым подбородком. Она почти не отвечала, но в ее разговоре всегда присутствовали живость и смысл. Жаль, никто при ее жизни не записал ее воспоминания, и все они исчезнут, затерявшись навсегда во вчерашнем дне.

После ужина, к ужасу Демельзы, хотя ей следовало помнить, что таковы правила, женщины пошли к себе, предоставив мужчинам пить портвейн; даже в самом страшном кошмаре Демельза не смогла бы выбрать трех более ужасных спутниц, чем Элизабет в ее нынешнем настроении, тетушку Агату и миссис Чайновет.

Они поднялись наверх, в спальню Элизабет, и болтали, прихорашиваясь перед зеркалом и поправляя прически, дамы по очереди посетили отвратительную уборную в конце коридора, которая, как отметила Демельза, оказалась гораздо хуже уличных удобств в Нампаре. Элизабет поправила кружевной чепец тетушки Агаты, а миссис Чайновет рассказала о том, что новая мода в Лондоне и Бате граничит с неприличием. Тетушка Агата заявила, что у нее до сих пор где-то хранятся рецепты для ухода за лицом: помады и тому подобное, бальзамы для губ, белая пудра и заговоренная вода, и что она найдет это всё для Демельзы перед ее отъездом. А Элизабет отметила, что Демельза сегодня очень тихая, и поинтересовалась, хорошо ли та себя чувствует. На что Демельза ответила: «О да, всё прекрасно и замечательно». Миссис Чайновет смерила ее обыденным взглядом снизу вверх, казалось, раскрыв ее секрет, и сказала, что сейчас в моде платья с завышенной талией, ниспадающие, подобно канделябру, и с глубоким вырезом сверху.

Демельза присела на кровать из палисандра с розовыми атласными занавесками, поправила подвязки и подумала, что Росс был прав, им не следовало сюда возвращаться до прихода Верити. Она сглаживала все различия, она — ее талисман и счастье. Сегодня Демельза чувствовала себя глупо, и даже портвейн не спасал в присутствии Элизабет, с ее прекрасными блестящими волосами, тонкой талией и большими серыми глазами, культурной речью, грацией и гармоничностью. Как же пережить остаток вечера и завтрашний день?

Внизу бутылка портвейна уже совершила два круга, и Джонатан Чайновет, человек унизительно слабый в отношении выпивки, клевал носом и говорил невнятно. Дуайт, у которого никогда не хватало денег на выпивку, постоянно помнил об отсутствии опыта и пил помалу, доливая лишь каплю. А кузены, конечно же, даже не ощущали, что они уже начали пить.

— Осталось всего три бутылки портвейна 83 года. Ты пополнил запасы? — спросил Росса Фрэнсис.

— У меня не хватало денег, я вернулся из Америки к руинам. До прошлого года у меня не было ничего. Когда портвейн закончится, придется перейти на дешевый джин.

Фрэнсис хмыкнул.
— Деньги. Их отсутствие отравляет жизнь нам обоим. Я бы ограбил банк, если бы он принадлежал Уорлегганам, а я бы смог избежать виселицы.

Росс перевел на него скучающий взгляд.
— Из-за чего ты с ним поссорился?

Этот вопрос оказался первым, коснувшимся основ взаимоотношений между кузенами. Фрэнсис немедленно осознал его важность и невозможность дать развернутый ответ при всех собравшихся, но и избегать его не хотел. 
— Осознал, что твоя оценка той семейки оказалась верна.

Последовала пауза, прерванная боем часов. Металлическое эхо отдавалось в комнате еще долго, пытаясь вырваться наружу.

Фрэнсис прочертил вилкой три полоски на скатерти.
— Подобное осознается медленно. Не замечается, пока однажды ты не проснешься, поняв, что человек, которого годами считал другом — просто подлец и... — Фрэнсис махнул рукой, — и всё!

— Ты как-то уладил свои дела?

— Нет, предоставил это им. Я вел себя достаточно вызывающе, чтобы Джордж умыл руки, но он ничего не предпринял.

— Я собираюсь уладить свои.

— Это невозможно. Никто больше не выкупит твои долги.

— Слушайте, — произнес Дуайт, чувствуя неловкость, — я мог бы забрать свою выпивку, а вы обсудите личные финансовые вопросы...

— Вздор, в финансовых вопросах не может быть ничего личного, — ответил Фрэнсис. — Эти сведения являются достоянием всех. И в этом состоит единственное утешение... В любом случае, я не собираюсь скрывать этого от вас.

Бутылка снова пошла по кругу.

— Кстати, — сказал Фрэнсис, — что там сотворила Демельза с кобылой Бодругана?

— Сотворила? — с опаской переспросил Росс.

— Да. Я повстречался с ним нынче утром, и он находился на вершине блаженства, потому что его любимая Шеба пошла на поправку. Я даже не знал, что лошадь больна. Он сказал, что это всё дело рук Демельзы. В смысле выздоровление, а не болезнь.

Бутылка оказалась в руках Росса.
— У Демельзы есть кое-какие умения обращаться с животными, — твердо сказал он. — Бодруган заходил к нам и жаждал получить ее совет.

— Что ж, теперь она пользуется его расположением. Бодруган мне все уши об этом прожужжал.

— А что было с лошадью? — поинтересовался Дуайт.

— Лучше спроси Демельзу, — ответил Росс. — Не сомневаюсь, она объяснит.

— Ссоры с Уор-Уорлегганами — весьма опасное дело, — вмешался мистер Чайновет. — Они оч-очень влиятельны. Дотянутся повсюду.

— Как вы красноречивы в последнее время, батюшка, — сказал Фрэнсис.

— Что?

— Позвольте снова наполнить ваш бокал, и тогда вы сможете спокойно уснуть.

— Они уже год пытаются купить долю в Уил-Лежер, — сказал Росс.

— Не сомневаюсь. Уорлегганы заинтересованы в любом приносящем доход предприятии, особенно в том, что принадлежит тебе.

— Уил-Лежер мне не принадлежит. Хотел бы я, чтобы принадлежала.

— Но ты крупнейший акционер. Ты сумел связать шахту со старыми выработками в Треворджи?

— Нет. Мы прекратили работы на несколько дождливых месяцев, но теперь начали снова. Не думаю, что остальные будут долго терпеть эти дополнительные расходы.

— Где-то там есть хорошая жила.

— Я знаю. Но в счетных книгах накапливаются выплаты по жалованию работникам.

— Ты помнишь, как мы вместе спускались к старым выработкам, Росс? Кажется, это было совсем недавно. В Треворджи и Уил-Грейс есть деньги. Я прямо-таки чуял их в тот день.

— Но прежде чем извлечь деньги, их придется вложить. Это главное требование горного дела.

— И медь, и олово опять поднялись в цене, — сказал Дуайт. Он взял в руки бутылку и позволил ей охладить пальцы. — Как думаете, есть какой-нибудь шанс вновь запустить Грамблер?

— Ни единого, — ответил Фрэнсис. — Ладно, допивайте уже свой бокал, вы выбились из ритма.
Он посмотрел на Росса, чье худое беспокойное лицо до сих пор не раскраснелось. 
— Ты знаком со старым Фредом Пендарвом? Он уже месяц как исследует мои земли. А Эллери ему помогает. Не думаю, что даже если Эллери доживет до восьмидесяти, из него выйдет путный фермер, он и морду коровы от хвоста не отличит. Но горное дело у него в крови, как терьер рожден для охоты, так что надеюсь, что они создадут работоспособное предприятие. В глубине души я такой же, как Эллери: медь у меня в крови, и если бы мне пришлось выбирать ремесло, я бы снова начал заниматься именно этим, вместо того чтобы пропалывать сорняки или тащить свиней на рынок.

Со стороны Джонатана Чайновета донесся храп, его голова откинулась на изголовье кресла.

— И в самом деле — тащить свиней на рынок.

Вернувшись из Америки, Росс решил, что у него с Фрэнсисом много поводов для ссор, но почти каждый раз, встречаясь с ним, сомневался, что ссора того стоит. Фрэнсис умел с ним поладить: его язвительный юмор заставлял позабыть о горечи и возможном предательстве. Вероятно, притяжение по-прежнему было взаимным, потому что Фрэнсис заметно оживился после появления Росса.

— Не хочу тебя расстраивать, — сказал Росс, — но любая дыра в земле стоит денег. Разве что ты сможешь забирать медь прямо с поверхности, как в Энглсее.

— У меня есть кое-какие деньги, — заявил Фрэнсис. — Несколько сотен. Этого может хватить. В любом случае их стоит потратить именно так.

Когда Фрэнсис предложил Демельзе помочь с деньгами, если дела в Бодмине пойдут плохо, Росс решил, что это просто красивый жест. Но вот он снова повторил то же самое. Деньги у человека, который сам почти банкрот.

— Ну и как, они что-нибудь обнаружили?

— О, достаточно. Ты же знаешь, что руда здесь повсюду. Но я не могу положиться на волю судьбы. Мне нужно стабильное предприятие. Что ты думаешь о virgula divinitoria? Считается, что это верное средство найти под землей металлы.

— Название впечатляет. Ты знаешь, как оно переводится на английский, Дуайт?

Мистер Чайновет дернулся и проснулся.
— Где я?

— В постели с женушкой, старик, — ответил Фрэнсис, — так что позаботьтесь о ней, а не то мы сами этим займемся.

Мистер Чайновет, моргая, уставился на него, но был слишком сбит с толку, чтобы оскорбиться. Он потянулся к бокалу, но не успел из него хлебнуть, как его голова снова поникла.

— Думаю, это всего лишь что-то вроде волшебной лозы, — ответил Дуайт, — даже если предположить, что это сработает, думаю, будет весьма печально выкопать шурф и обнаружить вместо меди свинец.

— Или даже оловянный чайник, позабытый предками, — добавил Росс.

— Конечно, тебе повезло иметь на своей земле Уил-Грейс и Уил-Мейден. У нас всегда был только Грамблер. Он отнимал всё наше внимание и все деньги.

— Две заброшенные шахты, — отозвался Росс и вспомнил, что сказал Марк Дэниэл по поводу Уил-Грейс: «В этой шахте есть деньги. Медь. Я никогда еще не видывал такой богатой жилы». — Оживить старую шахту выйдет дороже, чем устроить новую.

Фрэнсис вздохнул.
— Что ж, полагаю, теперь ты интересуешься только Уил-Лежер.

— Все мои деньги там.

— Ведь это одно и то же, правда? А мне приходится полагаться на virgula divinitoria или на мудрость Фреда Пендарва. Передайте портвейн, Энис. Вам он всё равно без надобности.

Раздался стук в дверь, и вошел Табб.

— Прошу прощения, сэр, тут человек спрашивает доктора Эниса.

— Какой еще человек?

— Из Киллуоррена, сэр. Думаю, хочет, чтобы доктор Энис осмотрел больного.

— О, так вели ему заболеть в более подходящее время.

Дуайт оттолкнулся от спинки кресла.
— Прошу меня извинить...

— Вздор, — заявил Фрэнсис, — так быстро плеснув себе портвейна, что в бокале закружилась пена. — Если вам необходимо увидеть этого парня, то пусть явится сюда, поглядим, чего он хочет.

Табб посмотрел на Дуайта и вышел, чтобы привести низкорослого тщедушного человека в черном. Они не услышали, как начался дождь, но с плаща вошедшего капала на ковер вода.

— О, это Майнерс, — сказал Фрэнсис. — И что стряслось в Киллуоррене?

Коротышка посмотрел на Дуайта.
— Вы ведь доктор Энис, сэр? Я пришел к вам домой, но мне сказали, что вы здесь. Прошу прощения, что помешал. Вас хочет видеть мисс Пенвенен, она послала меня за вами.

— Мисс Кэролайн Пенвенен?

— Да, сэр.

— Так значит, она по-прежнему в Корнуолле, и у ее пса, несомненно, очередной припадок. У нее разве нет собственного доктора?

— Есть, сэр, но мисс Пенвенен велела привести вас. Она уже три дня как больна. Это горло, сэр. Сильно её беспокоит.

За столом воцарилась тишина. Учитывая случайно завязавшуюся дружбу с Фрэнсисом, первым побуждением Дуайта было отказаться. Гнойная ангина в прошлом году поразила обе семьи, и они вряд ли захотят слышать о ней снова. Если она вернулась в округу...

— Какие симптомы? — спросил Дуайт.

— Не могу точно сказать, сэр. Я всего лишь управляющий. Но мистер Рэй Пенвенен говорит, что она смертельно больна, и я должен привести вас.

Дуайт встал.
— Я немедленно отправляюсь. Подождите меня и проводите туда.

Земли Пенвенена простирались чуть дальше деревни Грамблер, но главный вход в дом, Киллуоррен, находился рядом с «Принцем головорезов», в трех милях от ворот Тренвита.

Они не слышали дождя снаружи, потому что это была тихая морось, прилетевшая с юго-запада с усталым ветерком. Скорее брызги, чем дождь, и снаружи оказалось черно, как в темнице. Даже Майнерс с трудом нашел ведущую домой и поросшую травой тропинку.

Они почти не разговаривали, потому что путь часто сужался, так что приходилось ехать гуськом, и становился таким ухабистым, что каждый неосторожный шаг мог привести к падению. Дуайта обуревали противоречивые чувства: от предвкушения новой встречи с той высокой девушкой, до нетерпения и легкого опасения, что он не сможет справиться с ее болезнью. Энис порадовался, что выпил не слишком много портвейна.

Дуайт никогда не был у нее дома, точнее, в доме ее дядюшки, и когда они свернули к воротам, ожидал увидеть очередной изящный особняк эпохи Тюдоров вроде Тренвита или небольшой, но солидно выглядящий дом в стиле неоклассицизма, как у сэра Тревонанса. Но к своему удивлению обнаружил плохо освещенное, обветшалое и хаотично построенное здание, похожее просто на большой фермерский дом. Они вошли через парадную дверь, поднялись по лестнице и по узкому коридору добрались до большой неуютной гостиной, где мужчина в очках листал страницы книги. Заметив Дуайта, он снял очки — дородный человек с рыжеватыми волосами в сюртуке, который был ему великоват. Подойдя ближе, Дуайт увидел, что его красные веки почти лишены ресниц, а руки покрыты бородавками. Рэй Пенвенен, холостяк, когда-то главная добыча для всего графства, так никогда и не пойманная. 
— Вы доктор Энис? — произнес он тонким и довольно музыкальным голосом:

— Да.

— Моя племянница больна. Доктор Чоук лечил ее два дня, но ей становится всё хуже, и она настояла на том, чтобы послали за вами.

Пока Пенвенен неуклюже попытался отложить очки в сторону, Дуайт гадал, как ему удается мыть руки.

— А доктору Чоуку известно, что меня вызвали?

— Нет. Мы с утра его не видели.

— Разумеется, вы понимаете, что это создает большие проблемы...

— Я прекрасно осведомлен о принятом этикете, доктор Энис, и не я повинен в его нарушении. За вами послала племянница. Но я и в самом деле не удовлетворен. Нынче вечером у нее сильные боли, а заболевания горла могут быть так опасны.

— Доктор Чоук поставил диагноз?

— Да. Воспаление горла.

— Ее лихорадит?

— Мы не знаем. Но она почти не может глотать.

Они снова пустились в путь, обратно по коридору и вверх на полдюжины ступенек, а потом свернули в южное крыло дома. Пенвенен подошел к двери, остановился и постучал.

Комната оказалась большой, с деревянными панелями и открытым камином, где горел торф. Ветер из трубы раздувал дым, и лишенные бахромы шторы из голубого дамаста яростно развевались на потянувшем из двери сквозняке. Когда они вошли, служанка встала, и Дуайт приблизился к постели.

Рыжие неприбранные волосы разметались по плечам, а яркие серо-зеленые глаза немного потухли от боли, но Кэролайн улыбнулась слабым сардоническим изгибом губ. Потом приглашающим жестом приподняла простыню и показала дремлющего на синей подушечке рядом с ней Горация.

Дуайт улыбнулся в ответ и занял место ушедшей служанки, пощупав пульс Кэролайн. Пульс был частым, но не настолько, чтобы означать серьезную лихорадку. Он задал пару вопросов, и девушка отвечала кивком или покачиванием головы. Дуайт заметил, как дрожат мышцы горла и какие усилия ей приходится прилагать, чтобы сглотнуть.

— Откройте рот, мисс Пенвенен.

Она послушалась, и Дуайт осмотрел ее горло.

— Дайте ложку, будьте добры, — обратился он к горничной. — Столовую ложку.

Когда служанка вышла, он обратился к Пенвенену:
— Какое лечение прописал доктор Чоук?

— Дважды пускать кровь, так, Кэролайн? Сильное слабительное и какую-то микстуру, вот эту. Этого ведь достаточно?

Кэролайн показала на свой затылок.

— Ах да, еще припарку. Вот так. Он сказал, что нужно просто позволить ядам уйти.

Дуайт понюхал микстуру. Вероятно, это была настойка из петушиного гребня, гасконского порошка и чего-то еще в воде с корицей. Горничная вернулась, и Дуайт взял ложку и сел на кровать.

Левая сторона горла была воспалена сильнее, но пока без признаков нагноения. Язычок, мягкое нёбо и зев тоже воспалены. По крайней мере, ничто не предполагало ту болезнь, которой все боялись. Вообще-то вполне типичный случай воспаления горла, и он вряд ли мог что-либо добавить к лечению Чоука. Ее руки и лоб были довольно холодными — единственный необычный признак, а еще беспокоили сильные боли.

— Мистер Пенвенен, — сказал Дуайт, — не могли бы вы принести вон ту свечу и держать ее ровно? Вот так. Сюда. Благодарю.
Он снова нажал ложкой на язык.

Дыхание Пенвенена было тяжелым и несвежим, он с трудом удерживал свою узловатую руку от дрожи. По свече одна за другой скатывались капельки жира и застывали на серебряном подсвечнике.

Через некоторое время Дуайт отстранился и встал. Он что-то заметил, и по его телу прокатилась волна возбуждения. Пенвенен тоже выпрямился, обрадовавшись, что может сменить позу, поправил сюртук на плечах. Все смотрели на Дуайта, но он видел только зеленоглазую девушку на кровати.

Дуайт повернулся к ним спиной и медленно подошел к очагу. На каминной полке лежали ее безделушки. Бархатная сумочка с вышивкой и пружинным замком, золотые часы с репетиром, вероятно французские, кружевной носовой платок с ее инициалами в уголке, пара засаленных лайковых перчаток. Он пошарил в кармане и вытащил футляр, что всегда носил с собой. Там хранилось несколько мелких инструментов, которые могли пригодиться. Щипцы для выдирания зубов, пинцет, маленькие ножницы, ланцет. Он вытащил пинцет. Слишком короткий. Но понадобится часа полтора, чтобы доставить действительно подходящий. Может подойти. У него длинные пальцы. А через час горло может так распухнуть, что задуманное вообще станет невозможным.

Дуайт вернулся к кровати. 
— Вы не подержите свечу еще раз, мистер Пенвенен? Мисс Пенвенен, приподнимитесь немного, обопритесь головой на изголовье кровати, а не на подушку. Благодарю вас.
С минуту он смотрел прямо ей в глаза и, казалось, заглянул в самые глубины, на дно колодца, туда, откуда бьет родник.
— Я смогу вам помочь, если вы будете сидеть спокойно. Вы не должны дергаться или шевелиться. Будет немного больно, но я постараюсь закончить как можно быстрее.

— А что это? — спросил Пенвенен. — Что вы собираетесь сделать?

— Собирается проткнуть мне горло, — просипела она.

— Нет, не собираюсь. Я хочу, чтобы вы сидели спокойно. Вы сделаете это?

Она кивнула.
— Конечно.

Теперь Пенвенен уже не мог держать свечу ровно. Она дрожала и качалась, и полог над кроватью то и дело ее закрывал. Дуайта охватило желание его сорвать. Наконец, свет оказался там, где нужно, и Дуайт прижал язык Кэролайн ложкой и вставил пинцет. Энис точно знал, что девушка полностью ему доверяет — она широко открыла рот и не пыталась отдернуться.

Оказалось, что это совсем не сложно. Пинцет прекрасно дотянулся, и с третьей попытки Дуайт крепко обхватил им посторонний предмет. Он постарался не задеть распухшую миндалину, и через минуту предмет вышел, сопровождаемый небольшой струйкой крови.

Энис встал, чуть не выбив из рук Пенвенена свечу.
— Теперь прополощите рот.

Потом отошел и жестом велел горничной приблизиться, а сам направился к камину, чтобы осмотреть свою добычу. К теплу и комфорту, чтобы насладиться триумфом. Чрезвычайным удовлетворением. Не стоило его показывать.

Дуайт вернулся обратно. Немного крови из горла и обычное нагноение. Кэролайн снова встретилась с ним взглядом.

— Теперь лучше? — спросил он, немного покраснев вопреки собственному желанию.

Девушка кивнула.

— Теперь полегчает. У меня ничего нет при себе, но если ваш слуга отправится со мной, я дам ему кое-что, чем промывать горло. Или любой аптекарь завтра составит для вас мелроузскую микстуру.

— Что... — сказал Пенвенен и откашлялся. — Что вы вытащили?

— Когда в последний раз вы ели рыбу, мисс Пенвенен? — спросил Дуайт.

— Я... — она наморщила носик. — В среду.

— Вам следует соблюдать осторожность, — он показал маленький кусочек острой рыбьей кости, который достал из горла. — Вот это причиняло вам неудобства и могло привести к серьезным последствиям, если бы там и осталось.


В Тренвите провели вечер тихо и уютно, хотя и довольно одиноко. Дождь разогнал даже обычных рождественских певцов с колядками. Немного поиграли в кадриль под храп мистера Чайновета, а когда вернулся Дуайт, переоделся в бриджи Фрэнсиса, то присоединился к игре, выиграв все деньги. По поводу своего визита в Киллуоррен он молчал, но Демельза видела, что внутренне он чрезвычайно доволен. В ожидании карт его пальцы барабанили по креслу, а на лице горел необычный румянец.

Весь вечер Фрэнсис изо всех сил старался быть любезным с Демельзой, а когда он решал приложить подобные усилия, что в последнее время случалось нечасто, то никто не мог составить более приятное общество. Он словно старался стереть из ее памяти тот день, когда выгнал ее из дома. Демельза отвечала на это в своем обычном духе — прощением и доброжелательностью. Но всё же чувствовала какое-то напряжение в отношении Росса, который больше времени уделял Элизабет.

Если бы Дуайт мог отвлечься от своих мыслей и взглянуть на присутствующих, то счел бы эту смену пар на удивление уместной. Проказливое остроумие Демельзы словно эхом отражало язвительное чувство юмора Фрэнсиса, они очень подходили друг другу. А Росс и Элизабет имели много общего: все те интересы и вкусы, соединившие их в юности.

Незадолго до одиннадцати миссис Чайновет помогла зевающему мужу отправиться в постель, а тетушка Агата вскоре последовала за ними, но остальные сидели, пока не пробило полночь. Тогда они подсчитали свои шестипенсовики и выпили по бокалу горячего пунша, перед тем как побрести по широкой лестнице наверх. Демельза устала, слишком много съела, быстро разделась и, забравшись под одеяло, постаралась не слишком расчувствоваться при мыслях о том, когда они в последний раз спали в этом доме. Росс присел на кровать на пару минут, разговаривая о проведенном вечере, а потом вспомнил, что оставил трубку в зимней гостиной, где все обедали. Он взял свечу и пошел вниз по погруженному в темноту дому, огонек заигрывал с древними тенями. Из-под двери зимней гостиной пробивался свет, и когда он вошел, то обнаружил там Элизабет, убирающую остатки обеда.

Он объяснил, зачем пришел.
— Я думал, что все наверху, — сказал Росс.

— Эмили Табб повредила руку, а Табб нездоров. Нельзя ожидать от них, что они будут заниматься всем.

— Тогда тебе следовало бы попросить гостей. Они с охотой бы это сделали, но не знают, как обстоят дела в этом доме.
Он начал собирать тарелки.

— Нет, — сказала Элизабет. — Не хочу тебя беспокоить. Мне потребуется не больше получаса.

— Или четверть часа, если тебе помогут. Не волнуйся. Я знаю, как пройти на кухню.

Она улыбнулась, но незаметно, словно для себя, отвернувшись. Ее взгляд беспокоил Росса весь вечер. Ткань насыщенного алого цвета сияла на непокоренной белизне ее рук и шеи, в глазах появился новый огонек. Элизабет не пыталась как-то его спровоцировать, но в ее холодных и благовоспитанных манерах таился вызов.

Росс последовал за ней на большую кухню.

— А чем занимаются Бартлы, покинув вас?

— Мэри в услужении в Труро. Бартл пытался работать на пивоварне, но я не слышала, получилось ли у него.

— Полдарки падают всё ниже, — сказал Росс. — Ты, наверное, сожалеешь, что вошла в эту семью.

Она взяла пустой поднос.
— Ты считаешь, я буду на это отвечать?

— Возможно, ты думаешь, что мне не следовало этого говорить.

— О... Ты можешь говорить, что вздумается, Росс. Если кто и имеет на это право, так это ты. В последнее время меня трудно задеть.

Они вернулись в столовую и стали вместе наполнять поднос.

— Я удивился, услышав, что у Фрэнсиса есть деньги для вложений. Странно, что вы не потратили их на жизнь.

— Он не хочет тратить их таким образом. Это определенная сумма — шестьсот фунтов.

— А Уорлегганы об этом знают?

— Они и дали эти деньги.

— Что?

— Это была символическая компенсация за все проигранные Сансону деньги. Они посчитали, что бесчестье Сансона ложится пятном на всю семью, и предложили эти деньги. Но пока Фрэнсис их не потратил. Ни пенни.

Росс провел рукой по волосам.
— Весьма странно.

Они продолжили уборку.

Когда последняя тарелка оказалась на кухне, Элизабет сказала:
— Благодарю за помощь, Росс. Ты так добр и великодушен. Я и не думала...

— Великодушен?

Она не стала уточнять.
— Но, разумеется, уже давно нет причин проявлять великодушие. Твой брак с Демельзой оказался таким счастливым.

Он понял, что Элизабет решила сменить тему, отклонился назад, над столом за спиной, и смотрел, как она складывает в стопку тарелки.
— Мне нравится это платье.

На ее губах появилась слабая улыбка.

— Со времени нашей первой встречи ты немного повзрослела, — сказал Росс.

— Немного? Я чувствую себя такой старой... Старой.

— Сомневаюсь, что ты говоришь правду.

— Это почему?

— У тебя же есть зеркало. Мои заверения к нему ничего не добавят.

— О, твои заверения будут вполне кстати.
И она повернулась, чтобы унести поднос на кухню.

Росс подождал ее возвращения.
— Демельза охотно помогла бы тебе, если бы ты попросила.

— Демельза... Ну конечно... Да, она бы помогла.
Элизабет начала убирать неиспользованные столовые приборы в ящик. Потом потянулась к дверце буфета над ним и попыталась ее открыть, но не смогла.

— Позволь мне, — сказал Росс, подходя сзади.
Он дернул за ручку, буфет открылся, а Элизабет сделала шаг назад, к Россу. Лишь на мгновение они оказались так близко, что ее волосы слегка задели его лицо. Росс обвил ее за талию, прикоснувшись к бархату рукава. Время на краткий миг остановилось, осталось лишь ощущение того, как они чувствуют и дышат в унисон, а потом он отступил.

— Благодарю, — сказала она, взяла кувшин и поставила его в буфет. — Это все сырость и дождливая погода — вот дерево и разбухло.

— Ты закончила? Уже почти час ночи.

— Почти. Ты иди, Росс. Больше ты мне не нужен.

— Совсем?

Она тихонько рассмеялась и произнесла ироничным тоном:
— Не в этом смысле.
Она так и не повернулась к Россу лицом.

Когда он поднялся наверх, Демельза сидела в постели, штопая драный край его сорочки. Росс без причины разозлился, что она не спит или пытается не спать, но не заметила, как долго он отсутствовал. Вообще-то она заметила, и не только это, но и перемену в выражении его лица, чему тут же дала верное объяснение, хотя и придала этому слишком много значения.

Росс прошел через комнату, положил трубку на стол и начал расстегивать сюртук.

— Такая погода задержит начало пахоты, — сказала Демельза. — Земля станет слишком сырой.

— Может, в следующем месяце еще будут хорошие дни.
Она не спросила, и поэтому Росс заставил себя сказать: 
— В столовой оказалась Элизабет, она убирала посуду. Я немного ей помог.

— Ей следовало попросить меня. Я не хотела сама навязываться.

— Именно так я ей и сказал.

— Правда, Росс? А что еще? Увидев Элизабет, я пожалела, что не надела свое лучшее платье. Я и не знала, что мы должны наряжаться.

— Ты и так выглядела очень мило.

Но она милее.
— Что ж... я рада, что в семье снова наступил мир. Но не успокоюсь, пока сюда не придут Верити с Эндрю.

— Как и я. 
Он быстро разделся и скользнул в постель. Демельза продолжала штопать.

Наверное, это должно было когда-нибудь случиться, думала Демельза. Элизабет первой завладела Россом, хотя и вышла за Фрэнсиса. Потом появилась я и отняла его. Но их всегда связывали определенные нити, канаты, которых не разорвать, и когда его интерес ко мне начал угасать, он неизбежно повернулся в ее сторону. А теперь она больше не любит Фрэнсиса. Ее сердце свободно, хотя она и связана брачными узами. И что произойдет? Росс снова в ее власти, достаточно поманить. Он не хочет ни меня, ни нашего ребенка. Кажется, я хочу умереть.

— Хочешь, чтобы я потушила свет?

— Нет... мне всё равно. Потуши, когда будешь готова.

— Мне только вот тут закончить. Видимо, ты где-то зацепился.

— Все мои сорочки износились.

«Но страсть и двадцать обойдет замков...»[10], думал Росс. Если бы она отправилась в Лондон или Бат, то половина аристократов упала бы к ее ногам. Но Элизабет замурована здесь, в этом древнем доме с мужем-банкротом, сама справляясь с половиной домашних дел. Должно быть, для нее мучительно осознавать, что жизнь проходит мимо. Ей уже исполнилось двадцать шесть. Вероятно, вот в чем причина перемен. Но эти перемены касаются меня.

— О чем ты думаешь, Росс?

— Что? А, о дожде. Меллинджи скоро выйдет из берегов.

А что бы произошло, если бы она вышла замуж за меня? События пошли бы по-другому? Результат изменился бы? Мы все — рабы своего характера. Был бы я счастливее, или она? Возможно, и в ее натуре, и в моей есть нечто, что осложнило бы нашу совместную жизнь

— Отрадно узнать, что в Киллуоррене не гнойная ангина. Теперь я буду бояться ее всю оставшуюся жизнь.

— Как и все мы.

— Я встречалась с мисс Пенвенен в Бодмине — очень привлекательная девушка.

— Правда? И где ты ее видела?

— Она... была... нас просто представили друг другу... Когда Дуайт вернулся, он был немного взволнован. Думаю, она его привлекает.

— А разве она не помолвлена с Анвином Тревонансом?

— Не знаю. Жаль будет, если Дуайт опять во что-то вляпается, в смысле во второй раз сделает неправильный выбор.

— Да уж...

А что насчет этой молодой женщины рядом, которую он так страстно любил четыре года и по-прежнему любит? Демельза дала ему больше, чем, вероятно, смогла бы Элизабет, несколько месяцев идеальных отношений, неоспоримое доверие (которое он теперь мысленно предал). Ох, какой вздор. Какой мужчина время от времени не бросает взгляды на сторону, кто стал бы жаловаться, если бы взгляд оставался просто взглядом? (Возможность — это такая тонкая материя). А если их отношения с Демельзой и охладели, то это она сделала первый шаг.

— А чем ты занималась в Бодмине? — спросил Росс. — Ты мне так и не рассказала.

Демельза задумалась, но почувствовала, что сейчас не лучшее время для признаний.
— Я была так обеспокоена, что едва помню... Я не знала, что делать, и если бы не Верити, то не справилась бы.

— Ясно, — сухо произнес Росс. Значит, она что-то скрывает. Неужели тоже с кем-то встречалась? Но с кем? Тогда весь Корнуолл бурлил. Один из Тревонансов? Она ездила к ним перед судом по какому-то странному делу. Это объяснило бы ее нынешний интерес к Кэролайн Пенвенен, попытки отвертеться от ответа на вопрос, где они встречались. О, это невозможно. Тревонансы — не ее поля ягоды, как и она... Росс беспокойно заерзал.

— Я закончила, — сказала Демельза, отложила сорочку на столик и задула свечу.

Они тихо лежали, прислушиваясь к мурлыканью дождя по стеклу. Демельза положила руки за голову, но ей стало неудобно, и она снова их опустила. Сколько еще времени она сможет это скрывать? Пока ничего не видно, но единственный здоровый глаз миссис Чайновет, похоже, что-то заметил. Росс в этом отношении совсем не наблюдателен, но если миссис Ч. подозревает, то расскажет Элизабет, а та — Фрэнсису, который может шепнуть Россу. Он всё равно рано или поздно узнает. Отложу это пока.

Она получила ответ на свои молитвы. Он спасен от самого худшего: от долговой ямы — еще на один год, а от виселицы или высылки, если будет вести себя как следует, — навсегда. Он вряд ли уйдет к Элизабет. Даже если и не хранит верность, так ли это важно? Через несколько месяцев или лет он может от нее устать. Элизабет постареет и покроется морщинами или растолстеет и станет уродливой. Но это может случиться и со мной.

— Ты спишь? — спросил Росс.

— Нет.

Он склонился над ней и поцеловал в лоб.
— Спокойной ночи, любимая.

— Спокойной ночи, Росс.

А потом снова установилась тишина, и больше ее уже не нарушали. Пытаясь позабыть о душевных терзаниях, Демельза подумала, что если родится мальчик, это может всё изменить, поменять чувства Росса. Мы назовем его Джоном или Хамфри... или даже Россом.

Но если будет девочка... тогда у нас нет наготове имени.

В последний день старого года Майнерс принес письмо в сторожку, где Дуайт экспериментировал с различными ядами, чтобы выяснить, имеют ли они ценность для медицины в малых дозах.

Письмо на зеленой писчей бумаге, запечатанное геральдическим кольцом, гласило следующее:

«Дорогой доктор Энис,

Вы спасли мою жизнь в канун Рождества, и, кажется, не имеете никакого интереса к моему дальнейшему выздоровлению. Возможно, Вы хотели бы узнать, что сейчас всё хорошо. Мы с дядюшкой сочли бы за честь, если бы Вы посетили нас в ближайшем будущем, и получили Плату и благодарность за Вашу услугу неделю назад.

С наилучшими пожеланиями,

Ваша и т.п.

Кэролайн Пенвенен».

Дуайт уставился на письмо и после минутной борьбы с самим собой подошел к секретеру и написал ответ, пока посыльный ждал.

«Дорогая мисс Пенвенен,

Я рад слышать, что Вы выздоравливаете, примите мои поздравления. На самом деле, я и не ожидал никакого другого исхода, после того как удалил рыбью кость. Тем не менее, разумеется, я должен у Вас просить прощения, что не был достаточно любезен. Но Вы должны понимать, что Вы — пациентка моего коллеги доктора Чоука, и было бы нарушением этикета с моей стороны, если бы я продолжил Вас посещать без его ведома и согласия. Учитывая эти обстоятельства, у меня не оставалось другого выхода, как проявить равнодушие к Вашему здоровью, которого, разумеется, я не испытываю.

Что касается Платы, я в полной мере вознагражден за свою маленькую услугу, зная о Вашей благодарности.

С наилучшими пожеланиями,

Ваш покорный слуга,

Дуайт Энис».

Когда Майнерс ушел с письмом, Дуайт снова вернулся к своим смесям, но эксперименты уже перестали его привлекать. В качестве подопытного у него оставался только собственный желудок, а он уже и так чувствовал себя плохо после последнего варианта, поэтому доктор вышел прогуляться по парку, решив, что свежий воздух поможет ему от недомогания.

Спустя час, когда Дуайт уже чувствовал себя лучше, вернулся Майнерс с еще одним письмом. Оно гласило:

«Дорогой доктор Энис,

Нет сомнений, спасение моей жизни Вам может показаться действительно очень маленькой Услугой. Но для меня, как Вы понимаете, сей факт имеет несколько большее значение. Естественно, я не смею ожидать, что Вы измените свое мнение, но я должна сообщить, что, когда доктор Чоук пришел на следующий день, дядюшка отправил его Восвояси, с тех пор я осталась без медицинского присмотра.

Я буду премного благодарна, если Вы соизволите посетить нас сегодня, и прикладываю гинею, что есть наименьшая плата, ничтожная, как и я сама, что я могу предложить Вам за визит в канун Рождества.

С наилучшими пожеланиями,

Ваша и т.п.

Кэролайн Пенвенен».

Дуайт подошел к секретеру и присел, возбужденно постукивая пером. Почему бы ему не признаться? Он влюбился в эту девушку, влюбился так отчаянно. И происходящее на удивление походило на события с Карен, хотя женщины и были настолько разными. Она — одна из пациенток Чоука... Дуайт вызвался помочь в неотложном случае... внезапные чувства к ней, как и в тот раз... от услуг Чоука отказались на следующий же день, и доктора Эниса выбрали постоянным доктором. Ситуация совершенно аналогичная. Конечно, Карен была замужем, но ведь всем известно, что Кэролайн обещана молодому Тревонансу.

В каком-то смысле положение было даже более опасным, потому что, хотя он в итоге и влюбился в Карен, проявляла чувства главным образом она. В этот раз всё иначе. Всё произошло слишком быстро, и страсть целиком и полностью исходила от него. Но потенциальная опасность была очевидна. Дуайт не обманывался на этот счет. Несмотря на его хорошее воспитание, Кэролайн стояла настолько же выше Дуайта, как Карен — ниже. Рэй Пенвенен обладал и деньгами, и положением. И недостаток в одном мог быть компенсирован избытком другого, ходили слухи, что Анвин Тревонанс, хоть и был членом парламента и братом бездетного баронета, едва дотягивал до требований, отсюда и задержка со свадьбой.

Стоит ли вмешиваться в эту ситуацию, отдавая отчет в собственных чувствах и не то боясь, не то надеясь на ответные?

Но как выпутаться из этого положения и не прослыть грубияном? Внутренний голос твердил: что ж, возможно, это будет всего один визит, она выглядит здоровой молодой леди, не подверженной заболеваниям. Будет приятно вновь с ней увидеться и выслушать ее благодарности. А учитывая, сколько дверей богатых домов закрыты для него, потому что там имеется тот или другой доктор, и что он не обладает опытом или репутацией, чтобы его вызывали в качестве консультанта, не будет ли здраво позабыть про чувства и воспользоваться возможностью завоевать доверие богатейшей семьи округи? Какой другой доктор на его месте стал бы колебаться?

Да и он сам не стал бы, если бы не воспоминания о трагедии с Карен, которые снова пробудили в нем прежние слабости, и было бы безрассудно это не признавать.

Он снова взял перо.

«Дорогая мисс Пенвенен,

Я посчитал необходимым написать Вам еще одно письмо. Первым дело я спешу Вас заверить, что я вовсе не спасал Вашу жизнь. С точки зрения медицины следовало ожидать, что нарыв лопнет и исторгнет инородное тело, хотя не обошлось бы без болей и неудобств. Во-вторых, заверяю Вас, что я не собирался делать какие-либо оценки важности Ваших жалоб, я просто отметил, какой пустяковой для меня была эта работа.

Кроме того, ценность Вашей жизни или здоровья выше всяких оценок, ее невозможно выразить в деньгах, это было бы дерзостью, и таким образом я взял на себя смелость возвратить так любезно приложенную Вами гинею.

Ждите меня завтра, в субботу, в полдень.

С наилучшими пожеланиями,

Ваш покорный слуга

Дуайт Энис».

1791 год не принес перемены погоды или еще каких-либо признаков наступления нового года. Суббота оказалась неотличимой от пятницы — серой и тихой, но ветер принес сильный дождь. Однако для Дуайта пятница стала днем, когда он поддался безрассудному порыву, а в субботу собирался его осуществить. Он поскакал в Киллуоррен, так и не разрешив противоречия в своих мыслях.

При дневном свете дом выглядел менее обветшалым. Хотя Рэй Пенвенен имел более устойчивое положение, чем его соседи, он не намеревался затмить их обновленным и отремонтированным домом.

Кэролайн ждала наверху, в большой гостиной с тяжелыми бархатными шторами и теплыми турецкими коврами. Она выглядела высокой, как подсолнух, в плотно сидящем в талии платье с широкой зеленой юбкой. Гораций с тявканьем подбежал к Дуайту, но Кэролайн велела псу замолчать, и Дуайт подошел к окну, у которого она стояла, и склонился над ее рукой.

— Доктор Энис, как любезно с вашей стороны наконец-то прийти, — сказала она. — Я не прождала и двух часов, а время летит быстро, когда смотришь в сад. Счастливого Нового года!

— Благодарю... И вам того же, мисс Пенвенен.
Он как обычно вспыхнул.

— Я... Простите, если заставил вас ждать. Пара других вызовов отняли у меня больше времени, чем я ожидал. И я сказал, что приду в полдень. А сейчас всего чуть больше одиннадцати.

— Другие вызовы, конечно же, гораздо важнее моего, — сладким голоском сказала она.

— Только если люди серьезно больны.

— А вы уверены, что я не больна?

— В вашем письме говорилось, что нет.

— Может, я храбро скрываю серьезную болезнь. Такое вам не приходило в голову? О, значит, вы не настолько хороший доктор, как я думала.

— Я не очень хороший доктор. Поблизости мало таких, если вообще есть...

— Считаете, что мне следовало и дальше прибегать к услугам доктора Чоука?

— Я предпочел бы это не обсуждать.

— Что ж, прекрасно, тогда давайте обсудим меня. Может быть, вы хотите еще раз осмотреть мое горло?

— Да.

Он подошел ближе, и девушка открыла рот. Их лица находились на одном уровне, в ней по меньшей мере пять футов и девять дюймов роста, решил Дуайт. Он немного повернул ее лицо к свету и снова увидел едва заметные веснушки на носу. Кожа под его пальцами была теплой и упругой.

— Скажите «Ааа».

— Ааа...

— Да, весьма удовлетворительно... Больше у вас не должно быть проблем.
Он убрал руки, по-прежнему смущаясь, и Кэролайн закрыла рот.

Она засмеялась.

— В чем дело? — спросил Энис.

— Ни в чем, — она пожала голыми плечами и немного отвернулась. — Иногда вы так сильно отличаетесь от остальных. Сегодня я словно острие сабли, так быстро вы отпрянули от одного прикосновения. А в тот вечер всё было не так. «Повернитесь сюда, повернитесь туда. Держите голову ровно! Откройте рот и не закрывайте! Принесите ложку! Держите свечу ровно! Давайте же!».

Он слегка улыбнулся, по-прежнему краснея.
— Тогда вы были больны.

— Значит, непременно нужно болеть, чтобы вызвать доктора? Может, мне следует упасть в обморок или забиться в припадке?

В комнате внизу кто-то шаркал и топал.

— А вы предпочитаете именно докторов?

Она взглянула на дверь и прищурилась.
— Должна вам признаться, я предпочитаю человека, который уверен в себе.

Сердце Дуайта гулко забилось.

— Человек должен быть уверен в себе и в то же время знать свое место.

Она не моргая смотрела на Дуайта.
— Думаю, именно этим вы всегда страдали.

— Что ж, теперь, когда вы это обнаружили, какое вы можете предложить лекарство?

Кэролайн отвернулась от окна.
— Что-нибудь освежающее, разумеется. Это средство от любого смущения. И умоляю, не бойтесь шума внизу. Комната находится над конюшней, а наши лошади беспокойны из-за недостатка упражнений.

Дуайт смотрел, как она наливает два бокала вина, и был рад этой возможности собраться с мыслями.

Вернувшись Кэролайн сказала:
— Я думаю, ваш герой, Росс Полдарк, в каждое мгновение полностью в себе уверен. А приняв решения, как я думаю, выполняет их безжалостно и твердо. Канарского?

— Вы совершенно правы, — он взял бокал. — Благодарю. По крайней мере, говоря о решительности. Но в этом отношении жена ему не уступает.

— Я с ней встречалась, — Кэролайн вздохнула. — В своем роде весьма привлекательна. Но по сравнению с мужем не настолько твердолобая. Вам следует как-нибудь его привести. Думаю, он меня развлечет.

— Боюсь, это будет сложновато.

— Его нельзя вызвать, как лакея или доктора? Вы это хотите сказать? Что ж, я так и не думала. Но, возможно, мы смогли бы это устроить. Печенье?

— Нет, благодарю.

Лошади снова зацокали. Девушка склонила голову.
— Это Светлячок. Узнаю его шаг. Вы любите верховую езду? В качестве досуга, я имею в виду.

— В седле я оказываюсь только по необходимости, не хватает времени...

— Мы должны как-нибудь прокатиться вместе, — она поднесла руку к волосам. — Я дам вам знать. Даже могу отважиться вызвать вас сюда, оторвав от постели больного, от какого-нибудь действительно серьезного случая, а не просто рыбьей косточки или еще какой-нибудь подобной банальности.

— Уверен, вы поймете, — нетерпеливо ответил Дуайт, — что и в самом деле бывают серьезные случаи, которые требуют внимания и сострадания. Золотуха у недокормленных детей, чахотка у их отцов, в этом году повсюду распространилась трехдневная малярия, а в Соле — цинга. Томаса Чоука больше интересует охота и пациенты из высшего общества, которые в состоянии заплатить. Я же делаю всё возможное, чтобы остальные не ходили к невежественным лекарям-мошенникам или старухам, которые вываривают крысиные хвосты и продают их как целебный эликсир. Иногда сложно сохранить чувство меры, чтобы всем это пришлось по душе.

— Да, — задумчиво произнесла она через минуту. — Думаю, что вы всё же мне нравитесь.

— Это так любезно, я польщен... Что ж, а теперь мне пора, поблизости есть еще несколько пациентов, к которым мне нужно зайти. Передайте мои добрые пожелания вашему дядюшке.

— Подождите. Не будьте таким упрямцем. Мне нужно еще пять минут вашего внимания. Что за болезни с мудреными названиями? Мне это интересно. И что вы делаете для пациентов? Вы можете их вылечить? Наверное, мне следовало бы стать доктором или цирюльником — кровь никогда меня не пугала.

— С золотухой я почти ничего не могу поделать. Как только проявится ее отравляющее действие, больной обречен на мучительную смерть. С чахоткой на двух излеченных приходится сорок неудач. Редко кто умирает от трехдневной малярии, но многие становятся жертвами других заболеваний в таком ослабленном состоянии. С цингой я могу сделать и всё, и ничего. Лекарства бесполезны, но определенное питание приводит почти к немедленному исцелению. Однако жители Сола не могут позволить себе такие продукты, так что будут умирать с кровоточащими ранами.

— Какие продукты? Плоды хлебного дерева из южных морей?

— Нет, вполне обычные. Свежие овощи, фрукты, сырое мясо. Что угодно из этого списка в достаточном количестве.

— И почему же тогда они это не купят? Наверное, они слишком бедны. Но ведь это всего лишь цинга. От нее страдают тысячи моряков, а когда возвращаются домой, то выздоравливают.

— Это зависит от того, сколько времени длилось плавание. Многие умирают.

— Но они не могут достать эти продукты. Почему бы жителям Сола не тратить меньше денег на джин? Пьяниц не становится меньше, несмотря на всю их бедность. Или почему они не привозят из Франции апельсины вместо бренди?

— Апельсины, когда их можно достать, продаются по два пенса и полпенни или за три пенса штука. Мясо им вообще недоступно. Джин стоит шесть пенсов за кварту или даже меньше. В конце концов, это всего лишь люди. Но всё же многие из них — такие же трезвенники, как мы с вами.

Кэролайн кивнула.
— Благодарю, весьма лестное сравнение... Но всё-таки, доктор Энис, сделаете ли вы доброе дело, пытаясь спасти этих людей? Их становится всё больше и больше, всё больше голодных ртов. Печально смотреть, как они умирают, но это сдерживает их число и сохраняет баланс. Если будет больше еды, чем людей, то людей станет больше, пока опять их число не превысит количество еды. А когда такое случится, то некоторые умрут, пока пищи не станет достаточно, чтобы прокормить остальных. Разве мы вправе вмешиваться? Ах, я вижу, что вас шокировала.

— Только предположив, что вы чем-то отличаетесь от остальных, и не включив себя в эти расчеты.

Она мило улыбнулась.
— Что ж, разумеется, я отличаюсь от остальных! Не из-за каких-либо добродетелей, а по счастливой случайности. Я родилась с фамилией Пенвенен, я богата и образована. Если бы я родилась бедной и слабой, то наверняка умерла бы от одной из ваших отвратительных болезней, но не рассчитывайте, что я буду из-за этого рыдать!

— Какая успокаивающая точка зрения, — сказал Дуайт, — но опасная. Разве не подобного рода философия вызвала проблемы во Франции?

Не успела она ответить, как отворилась дверь, и вошел Рэй Пенвенен. Он сердечно поприветствовал молодого доктора, хотя не с той свободой, которую позволила себе его племянница. Через несколько минут Дуайт ушел — он был рад ускользнуть и разобраться в своих впечатлениях. Весь день его преследовал незнакомый запах, скорее, в его памяти, нежели в ноздрях. Даже вкус вина был незнакомым, участился пульс. Это философия, подумал он, прекрасно подходит для скучающего холостяка среднего возраста с деньгами. Но только не для девушки девятнадцати или двадцати лет. Чудовищно. Именно такой она и была, однако, хотя Энис ее и осуждал, но чувства стали лишь глубже. Он не мог сбежать, разве только надеяться, что Кэролайн скоро станет женой члена парламента и переедет в Лондон, оставив этот дом. Не видеть ее еще не означает забыть, но, по крайней мере, он окажется вне опасности.

Рэй Пенвенен расправил на плечах сюртук.
— Я слышал, завтра приедет Анвин.

— Да, — ответила Кэролайн, — недели на две.

— Ты мне не сказала.

— Я думала, сегодня утром скажет сэр Джон.

— Анвин будет ожидать от тебя четкого ответа.

— Это сэр Джон так сказал?

— Не совсем. Но дал это понять.

Кэролайн задумчиво подобрала юбки и уселась у окна.
— Петицию еще не рассмотрели. Он же не может ожидать, что я выйду замуж за члена парламента, который не знает, действительно ли он избран. Это уж слишком.

— Милая, не стоит так откровенно подчеркивать, что ты выходишь за Анвина ради престижа и положения, — сухо заметил Рэй. — Предположительно, девушки выходят замуж по любви.

— О, по любви, да, я об этом слышала. Но по какой причине на мне женится Анвин — по любви или из-за двадцати тысяч фунтов, которые даете за мной вы с дядюшкой Уильямом? Спроси его об этом.

— Дорогая, ты сама можешь его об этом спросить, если захочешь, — Пенвенен взглянул на племянницу и, вспомнив, на что она способна, поспешно добавил: — Но всё же лучше не спрашивать. Я лишь предупреждаю, что во время его пребывания здесь может возникнуть вопрос о дате вашей свадьбы, и лучше тебе поразмыслить, каким будет твой ответ.

— Боже, Боже, звучит так напыщенно. Дядя, я наследница, но не могу распоряжаться деньгами. А я хотела бы их ощутить, как они звенят, их вес в кошельке, увидеть тусклый желтый цвет золота. Полагаю, ты можешь дать мне немного. Что? Что ты сказал?

Лицо Пенвенена всегда менялось, когда речь заходила о деньгах.
— Я не возражаю дать тебе немного авансом, хотя здесь мало на что их можно потратить. Ты превосходно одета, хорошо накормлена и имеешь дом, у тебя есть три охотничьи собаки и личная горничная. Не могу придумать... Сколько тебе нужно?

— О... Наверное, пятьдесят фунтов.

Зазвенело стекло, когда Пенвенен запер канарское в буфете.

— Ты шутишь.

— Вовсе нет. А что такое? Это круглая сумма, и мне ее хватит на определенное время. И вообще, какой смысл быть богатой, если нельзя время от времени выбрасывать деньги на ветер?

— Вряд ли я могу дать тебе так много. Для азартных игры это будет просто пустая трата денег. Ты знаешь, я не одобряю карты, а что касается лотереи, то больше двух билетов и не нужно. Приз можно выиграть и с маленьким количеством.

Кэролайн улыбнулась в ладони.
— О, это новый вид азартных игр, дядюшка. Меня он заинтересовал, и я желаю удовлетворить свою прихоть.

На следующей неделе должно было состояться квартальное собрание акционеров Уил-Лежер, и настал черед мистера Тренеглоса развлекать остальных у себя в Мингузе. Прибыль в размере пятнадцати процентов на вложенный капитал означала шестьдесят процентов годовых, весьма удовлетворительный результат. Три года назад на шахте работали пятьдесят шесть человек. Теперь их стало больше сотни, шахта стала песчинкой процветания среди приходящей в упадок округи.

Однако Росса совершенно не удивило, когда мистер Ренфрю снова предложил прекратить пробивать тоннель к старой выработке Треворджи, а шахтеров занять более продуктивным трудом. Такие предложения поступали и раньше, но главным образом от мистера Пирса, однако их отклоняли. Росс уже некоторое время понимал, что кое-кто из его коллег перешел на сторону мистера Пирса, и теперь ждал и не брал слова, как намеревался. Мистер Пирс тоже молчал, словно оба ожидали, пока объявят о своем решении занимающие нейтральную позицию акционеры.

Заговорил Хеншоу:
— Думаю, нам следует продолжать еще месяц или два. Мы продвинулись уже так далеко, что было бы жаль сейчас остановиться.

— А мне кажется, мы уже миновали ту выработку, — сказал Ренфрю. — Пропустили ее. Мы можем продолжать еще многие годы, но так и не пробьемся туда.

— Нет, если судить по старым картам, — гаркнул мистер Тренеглос, пытаясь перекричать шумы в своей голове. — Помните ту старую карту, где выработка Треворджи поворачивает и ответвляется в сторону Марасанвоса, а мы еще не добрались до той ветки. Но я всё равно разочарован. Никогда не думал, что это будет так долго. Это высасывает всю нашу прибыль.

— Но тем самым мы можем найти вторую жилу, — сказал Росс. — Так что нельзя говорить, что это совсем уж неприбыльно.

— Да, — согласился мистер Пирс, присоединившийся к спору. — Но самые большие залежи нашли в противоположной стороне. Мы преуспеем гораздо больше, если будем пробиваться дальше на северо-восток, это и проще сделать, и качество там лучше.
Он почесался.

Мистер Тренеглос расстегнул верхнюю пуговицу брюк.
— Что ж, так много кто говорит. Не сомневаюсь, мы можем себе это позволить, ведь так? У нас приличная прибыль и прекрасные перспективы. Но будь я проклят, всё обдумав, я начинаю склоняться к противоположной точке зрения. Мы ведь не для осушения это делаем, мы вырыли тоннель через долину, а теперь еще строим тоннель под холмом. О чем вы говорите, Пирс? Что?

Пирс потряс головой в парике, отрицая, что что-то говорил.

— Я дважды уговорил всех продолжать работы, — сказал Росс, — но не хочу делать это снова, если остальные против. Я по-прежнему считаю, что нам следует продолжить, именно я с самого начала это и предложил, но когда жалованье работников месяц от месяца накапливается, то это в конце концов выливается в круглую сумму. Так что я больше не буду ничего говорить и поставлю вопрос на голосование.

Они проголосовали. Девяносто голосов (Росса и Хеншоу) были за продолжение работ, сто пятьдесят — против.

— Но нужно кое-что прояснить, — сказал Росс. — Я нанял на работу людей, и их нужно не уволить, а найти им другое занятие.

Мистер Ренфрю закатил глаза.
— Я бы предпочел расширение основного ствола. Там по-прежнему мало воздуха, так что мы наверняка можем задействовать людей там.

Несколько минут акционеры обсуждали этот вопрос, дело решилось, и собрание уже подходило к концу, но тут мистер Пирс откашлялся и заявил с извиняющейся улыбкой:

— Есть еще одно дело, о котором мне следовало сообщить раньше. Я дожидался подходящего случая, вот как. Так сказать, один из наших акционеров, от имени которого я выступаю, ну вы понимаете, мистер Бенджамин Окетт, продал свою долю в шахте мистеру Генри Коуку. Не знаю, захочет ли мистер Коук посещать собрания, но я думаю... думаю, что он предпочтет, чтобы его интересы тоже представлял я, как и в случае с мистером Океттом. В любом случае, продажа только что состоялась, и в апреле я смогу сообщить вам об этом подробнее.

Он продолжал говорить, время от времени почесывая живот и тщательно избегая взгляда Росса.

— Кто? Кто? — прокричал мистер Тренеглос. — Никогда о нем не слышал. Наверняка виг. Где он живет? Чем занимается? О... он джентльмен. Что ж, это хороший признак. Надеюсь, столь же сговорчив, как и Окетт. Приведите его как-нибудь, если он захочет. Нам нечего скрывать. Это ведь общее мнение, верно?

Остальные согласились.

— Интересно, вы знаете, за какую сумму он продал свою долю? — осведомился капитан Хеншоу.

— Нет, любезный сэр, не имею ни малейшего представления, — отозвался адвокат.

— В прошлом месяце мне предложили за мою долю четыреста пятьдесят фунтов, — сказал Ренфрю. — Это пятнадцать фунтов на каждые вложенные пять. Весьма искушающе. И показывает, как в наши дни люди гоняются за стоящими вложениями.

— И как зовут того человека, который делал вам предложение? — поинтересовался Росс.

— Зовут его Гарт. Никогда о нем не слышал. Говорил, как чиновник, а не как джентльмен.

— Как я понял, вы не намерены продавать?

— Нет, — ответил мистер Ренфрю, с удивлением глядя на выражение лица Росса. — Я решил, что лучше оставаться в деле, не говоря уже про оборудование, которое я поставляю.

Собрание вскоре закончилось, и капитан Хеншоу с Россом, как у них уже вошло в привычку, поехали домой вместе в надвигающемся тумане.

— Что ж, — сказал Хеншоу, стараясь быть дружелюбным, — почти три года назад вы выплатили четыреста пятьдесят фунтов за долю доктора Чоука. В то время я посчитал, что это гораздо больше реальной стоимости. Но ваши ожидания оправдались. Теперь я думаю, что старику Окетту предложили больше пяти сотен, чтобы он решил продать свою долю.

— Я тоже так считаю.

Хеншоу никогда не любил, когда Росс оказывался к нему той стороной лица, которую пересекал шрам. Шрам был наполовину скрыт длинными волосами, но всё равно его хвостик спускался по щеке, как знак безрассудства и нетактичности, качеств, которые Хеншоу отвергал, будучи человеком миролюбивым и добродушным.

— Не думаю, — сказал он, — что это как-то повлияет на работу шахты, вообще-то нет, и потому мистеру Как-там-его-зовут придется согласиться с мнением большинства. В любом случае, когда прибыли так хороши, жаловаться не на что.

— Да, — согласился Росс.

— Обидно, что работы в сторону Треворджи ни к чему не привели, но, вероятно, мы сможем снова их начать через несколько месяцев.

Они некоторое время шли молча.
— Интересно, миссис Тренвит по-прежнему стоит на своем? — спросил Росс.

— Миссис Тренвит? Вы о том, не собирается ли она продавать свою долю? Можете не сомневаться. У нее просто нюх на прибыль, так что она не расстанется со своей долей так запросто.

— Есть два вида прибыли.

— Да, ну что ж, если она продаст, то это ведь всё равно несерьезно? Доли в других шахтах меняют хозяев каждый день, если в наше время находятся желающие их купить. Соглашусь с тем, что лучше бы всё оставалось как есть, но не думаю, что пара новых акционеров может перевернуть всё вверх дном.

— Верно, — ответил Росс.

Они приблизились к развилке.
— Выпьете со мной, перед тем как отправиться домой?

— Нет, благодарю, сэр. Мне уже достаточно. Я лучше поспешу домой, пока еще светло.

Росс свернул к яблоневому саду, в сторону дома. Когда в поле зрения показалась парадная дверь, он увидел рядом незнакомую лошадь.

В прихожей его встретила Джейн Гимлетт.
— Сэр, если позволите, там вас пришел повидать один джентльмен. Он здесь уже с полчаса. По имени Тренкром. Вы велели мне всегда предупреждать, чтобы вы знали, входить вам или нет.

— А где миссис Полдарк?

— В доме, с мистером Тренкромом, сэр.

Росс снял шляпу и пригладил волосы. Присутствие мистера Тренкрома объясняло стоящую снаружи лошадь, но как объяснить появление самого мистера Тренкрома? Он был не в том настроении, чтобы принимать гостей. Но Демельза одна, и больше никого. Росс вошел.

Жена в белом муслиновом платье стояла к нему спиной, разливая чай. Гость сидел лицом к нему в самом большом кресле.

Мистер Тренкром был одним из тех немногих людей, у которых всё получалось. Как и Уорлегганы, он обладал талантом превращать свои интересы в деньги, но в отличие от них не имел амбиций по завоеванию более высоких позиций в обществе. Он родился сыном торговца шерстью, о чем ему постоянно напоминали. Вкладывал деньги в рыболовецкие суда, имел доли в прокатных станах, в оловянных мастерских, в маленьких лавках маленьких городков. И повсюду деньги приумножались и приносили всё больше и больше. Инвестиции в «Карнморскую медную компанию» стали почти единственной серьезной потерей за всю его карьеру, и Росс не видел его с тех пор, как предприятие рухнуло. Конечно, все, в особенности члены городского совета, знали, в чем состоят его главные интересы.

Внешне он выглядел крепким, но имел в жизни всего двух врагов: таможенников и собственные бронхи.

— Капитан Полдарк, — произнес гость почти беззвучно. — Простите, что не встаю. Был сильно болен этой зимой. Сырость ни к чему хорошему не приведет. У вас очаровательная жена. Я сказал, что спиртное не буду. Она сделала чай. Чудесно. Как поживаете? Мой любезный сэр.

— Я нахожу наш климат изнурительным, — ответил Росс.

Демельза взглянула на него и тут же увидела, что надвигаются неприятности.

— Будешь что-нибудь, Росс?

— Что-нибудь покрепче, — сказал он. — Вы так далеко заехали в этот унылый вечер, мистер Тренкром.

— Да, как видите. Я уже несколько лет не был в этих местах. Какие угнетающие новости из Франции, капитан Полдарк. Говорят, Мирабо снова серьезно болен и почти ослеп. Может и умереть.

— В последнее время я не особенно слежу за их политическими событиями.

— Я тоже только изредка. Но это такой постоянный контраст. Мне сказали, что если Мирабо не станет, то это будет подобно землетрясению. Позиция короля. Очень шаткая. Англия не может просто стоять в сторонке и наблюдать.

— Не думаю, что нас касается происходящее с Людовиком.

— Что ж, в общем-то это верно. Но есть же какие-то границы.

— Границы с обеих сторон. Ведь у нас есть армия и флот.

— Да-да, разумеется, вы правы. Но всё же я серьезно опасаюсь за будущее.

Росс сел в кресло и положил руки на подлокотники.

Все замолчали.

— Тем не менее, — сказал мистер Тренкром, — я приехал к вам, чтобы не просто обсудить внешнюю ситуацию, как вы могли заметить. Несомненно.
Он закашлялся. Для такого крупного мужчины этот звук казался несвойственным, его подобное горе тело задрожало, а в конечном итоге он издал откуда-то глубоко изнутри тонкий сиплый звук, как будто кто-то душил маленькую собачку. Вытерев рот, Тренкром продолжил. 
— Первая цель — возобновление нашего знакомства. В чем мы преуспели. Вторая — необходимо прояснить ваше положение дел. Всё ли благополучно. Третья цель — поговорить о моем деле. Значит, если...

— Полагаю, — сказал Росс, — что нам нужно поговорить о том, что вы предлагаете. Так мы быстрей придем к взаимопониманию и сможем позже поболтать о моих делах.

Мистер Тренкром улыбнулся Демельзе.
— Ваш муж всегда сразу переходит к сути дела. Мне нравится его прямолинейность. Конечно... Но все зависит от процветания его предприятий, и насколько он заинтересован в моих. Однако...

— Половина округи заинтересована в ваших предприятиях, мистер Тренкром, — сказал Росс.

Улыбка толстяка превратилась в усмешку, плавно переходящую в тонкий вымученный кашель.

— Вполне резонно, что у людей есть причина беспокоиться о моем благополучии, капитан Полдарк. Торговля сейчас не в лучшем состоянии. Я не знаю, как долго у меня получится сохранять прежние объемы.

— Уверяю вас, что дела никогда не шли так хорошо.

— Ох, дела далеки от процветания. Позвольте мне объяснить.

Мистер Тренкром задыхаясь, будто взбирается на крутой холм, продолжил свои объяснения. С каким-то кошмарным предчувствием Демельза налила Россу чашку чая, позабыв его пожелания, и Росс этот чай выпил. 
Дела, как сообщил мистер Тренкром, идут довольно бойко, насколько позволяет уровень потребления. Люди пьют много, как никогда, и хотя денег у них мало, для дешевой, но качественной выпивки рынок сбыта всегда находится. Тренкром напомнил, что с ними он откровенен, как ни с кем другим. Гость говорил уверенно и знал, что это оценят.

Свет в комнате постепенно угасал, но никто не обращал на это внимания. Где-то в задней части дома Гимлетт колол дрова. Каждая новая серия звуков начиналась с предварительного постукивания, которое становилось всё сильнее, тяжелее и медленнее, пока не обрывалось скрипом расколотой древесины. Через окно сумеречное, покрытое облаками небо казалось серым, как железо.

Мистер Тренкром объяснил, что самая большая трудность в торговле — это выгрузка товара. Верскоу, служащий таможни в Сент-Агнесс, и его помощник Коппард — крепкие орешки, всегда начеку и всегда наготове, чтобы поймать на месте преступления. Предпринимались попытки смягчить их и урезонить, но в ответ они лишь обратились за подкреплением. И ходят слухи, что они его получат. Было бы намного проще, сказал мистер Трекнром, будь эти таможенники благоразумными, как на разгрузке в Ньюквее и Фалмуте, где чиновникам отдавали процент от прибыли с контрабандных товаров, и вопросов у тех больше не возникало.

Мистер Тренкром допил чай и улыбнулся, молчаливо согласившись, когда Демельза потянулась к его чашке. Это обстоятельство, сказал он, привносит достаточно трудностей, которые начались с тех пор, как четыре года назад здесь появился Верскоу. Что хуже всего, среди деревенских нашелся доносчик или доносчики. Это все началось в Сент-Агнесс в прошлом году, поэтому они стали выгружаться в Соле, где сделать это гораздо сложней. А за последние шесть месяцев то же самое стало происходить и в Соле, и теперь дела зашли практически в тупик.

А сейчас, сказал мистер Тренкром, на юге, где находится множество гаваней и заливов, положение обостряется. А на северном побережье такая ситуация может стать причиной разорения и, возможно, даже чего-то большего. Только в прошлом месяце из-за внезапно разразившейся плохой погоды его судну «Все как один» сообщили об отмене разгрузки, поскольку их уже поджидали, и пришлось плыть к мысу Ландс-Энд, где с подветренной стороны нет ни заливов, ни бухт или гаваней, а это означало катастрофу. Судно отплыло к архипелагу Силли и вернулось на следующую ночь, однако они могли лишиться всего экипажа и ценного груза. Ничто не стоит такого риска.

— Сочувствую, — сказал Росс. — Но в чем мораль этой истории?

— Мораль в том, капитан Полдарк, что мы должны найти другое место для разгрузки. И на многие мили вокруг оно есть только у вас.

Демельза замерла с чашкой в руках, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Мне кажется, — тихо произнес Росс, — вы переоцениваете возможности бухты Нампары. И глубина там небольшая, и у берега есть несколько опасных скал.

«Я-то это прекрасно знаю, — подумала Демельза, — вчера чуть не села на мель».

Мистер Тренкром снова издал такой звук, будто душит маленькую собачку.
— Я ничего не переоцениваю, капитан Полдарк. Бухта не идеальна, но в тихую ночь мы без затруднений там выгрузимся. И это совсем неподалеку от мест продажи нашего груза. И за бухтой не слишком уж наблюдают. Все можно сделать без лишнего шума.

— Пока кто-нибудь не донесет, что все изменилось.

— Что ж, нам нужно ввести систему конспирации. И заглядывать в эту бухту два-три раза в год, не чаще. Вы же со своей стороны можете изображать, будто ничего не знаете.

Росс встал и подошел к окну. Демельза так и застыла с чашкой в руках.

— Что касается меня, — произнес Росс, — всем будет понятно, что я полностью в курсе происходящего. Но оставим пока это. Что же вы предложите мне, чтобы я откликнулся на вашу просьбу?

— Росс, — позвала Демельза, но он не обратил на нее внимания.

— По поводу этого мы договоримся, я уверен. Процент с прибыли. Или фиксированная сумма с каждой выгрузки. Мы раньше уже вели совместные дела и не станем ссориться по этому поводу.

В глазах Росса блеснула искорка интереса, пока он продолжал смотреть на сад, но хозяин постарался, чтобы гость этого не заметил.
— Боюсь, — вслух произнес он, — я хотел бы услышать конкретное предложение. Предпочитаю обдумывать подобное, взвешивая риски и выгоды. Пока мы знаем только о рисках.

— Кхм. Что ж... — мистер Тренкром протянул пухлую руку за чаем, который Демельза все еще держала в руке, — благодарю вас, мэм. Восхитительно. Между друзьями это довольно непросто. Хочется, чтобы всё было честно. Но всё уже не так, как прежде. Всё усложнилось. Как вы сами это представляете? Пять процентов от дохода вас устроит?

— А вы можете предложить фиксированную сумму с каждой выгрузки?

— Как насчет пятидесяти фунтов?

— Я думал, — ответил Росс, — что вы пришли поговорить о деле, мистер Тренкром.

Толстяк подул на чай, и от его дыхания на поверхности забурлили пузыри.

— Разве это плохое предложение? Я так не думаю. Пятьдесят фунтов — деньги неплохие. Что вы сами предлагаете?

— Двести пятьдесят фунтов с каждого груза.

— Но, сэр! Это невозможно! Вы не понимаете, — мистер Тренкром чувствовал себя уязвленным, — это оставит всё предприятие вовсе без прибыли.

— У меня и у самого есть подобный опыт, — сказал Росс, — пятнадцать лет назад, когда я был еще мальчишкой, мы с отцом делали по одной-две ходки в год на Гернси. Мы забивали наш крошечный куттер бренди, джином и чаем на сотню фунтов, а если решали — а так иногда случалось — то могли продать груз сразу после того, как приплыли, и по двойной цене. Ваш куттер, «Все как один», привезет в десять раз больше груза и более дорогого, да и цены выросли. Не так уж трудно получить прибыль.

Мистер Тренкром слегка насупился.
— Ох уж эти мелкие плавания для личных нужд. Они дают большую прибыль, что формирует ложное впечатление. Нет издержек. Не нужно содержать целую организацию. При коммерческом подходе все иначе. Мне нужно содержать куттер, платить жалование — как правило, часть груза. Подмазывать. Организовывать доставку. Посыльных, что объезжают в поисках заказов. Склады, мулы. Веревки. Сети, снасти. Совсем другое дело, любезный сэр. Да вы знаете, сколько я плачу погонщикам только за то, чтобы вывезти товар с берега? Пол гинеи за ночь, плюс все расходы на еду и выпивку, плюс полмешка чая весом в сорок фунтов — или его эквивалент, который они могут, если захотят, перепродать за двадцать пять шиллингов. Или еще больше. Я не могу себе позволить платить вам более ста фунтов за раз. Кроме того, вам ничего не нужно делать. Просто будете тихо сидеть у себя в доме. За задернутыми шторами. Всё сделают другие. Просто за привилегию пользоваться вашей бухтой.

— Мне жаль. Мне не хочется заниматься этим за подобную цену, — Росс покачал головой.

— Вообще этим не занимайся, Росс, — заявила Демельза.

— Но почему? — поворачиваясь к ней, спросил Тренкром. — Уверен, вы согласитесь, это не что-то опасное, о чем стоит беспокоиться. Люди придумывают законы. Не Бог. Довольно неразумно, что за эти жизненно важные предметы должна уплачиваться пошлина. Вы бы заработали две-три сотни фунтов в год. Очень неплохо, несомненно.

— Эта бухта — на моей земле, — произнес Росс. — Если вы выгружаете груз в Сент-Агнесс или Соле, или на пляже Хендрона, никому нет дела, кроме тех, кто этим занят. Но если вы станете выгружать здесь, то удивитесь, насколько мне будет тяжело выглядеть невинным, когда мулы топают почти у меня под окнами. Я уже один раз предстал перед судом и не хочу оказаться там снова. Чтобы я пошел на такой риск, побуждающий мотив должен быть серьезней. Я высказал предположение, каким он должен быть.

— Нет, Росс, — сказала Демельза. — Нет!

Росс перевел на нее взгляд.
— Я не буду скрывать от мистера Тренкрома, что сейчас нам очень бы пригодились эти деньги. В противном случае я бы и слушать его не стал. Так что ему решать.

Полчаса спустя огромный толстяк в большом коричневом плаще отъехал от дома верхом на гнедой лошади и направился в сторону долины. Уже стемнело, но выглядывающая из-за облаков луна освещала путь. Дорога до Сент-Агнесс была безлюдна, и человеку робкому не понравилась бы, но мистер Тренкром был не так слаб, как казалось. Кроме того, с собой у него имелась пара пистолетов. Удрученно ссутулив плечи, он с расстроенным видом поехал через лес.

Когда гость скрылся из виду, Росс закрыл дверь, постоял в нерешительности в прихожей и вернулся в гостиную.

Подойдя к буфету и налив себе выпить, Росс бросил напряженный взгляд на спину Демельзы, которая зажигала свечи.

— Уорлегганы, — сказал он, — все-таки добрались до Уил-Лежер. Сегодня приезжал Пирс и сказал, что Бенджамин Окетт продал свои акции. Их представитель — некто по имени Коук.

Демельза не ответила.

— Я знал, что это лишь вопрос времени, — продолжал он. — Кто-нибудь из семи акционеров рано или поздно поддастся искушению получить большую прибыль. Не стоит удивляться, если и Пирс продаст свою долю. Так что теперь Джордж в нашей компании.

— Какое это имеет значение? — спросила она.

— Что? — он задумчиво на нее посмотрел.

— Какое это имеет значение? Мне не нравятся Уорлегганы так же сильно, как и тебе, но если им хочется иметь долю в твоей шахте, мы ничего не сможем поделать. Украсть твою долю они не могут. Вот что имеет значение. И это не оправдывает того, что по нашей земле будут перевозить бочки.

— Двести фунтов очень даже оправдают, — резко ответил он. — На меньшее я не согласен.

— Они не спасут тебя от тюрьмы.

— Благодарю, но я туда не сяду.

— У тебя не останется выбора, если корабль будет ждать засада.

— Вздор. Знаю, что рискую, но не больше, чем Тренкром. К тому же можно заявить, что мы не знали. Возможно, нам не поверят, но доказать обратное не смогут.

Она положила руку на каминную полку.
— Я не смогу снова через это пройти! Все это тревожное время, пока шел суд, я не спала, ходила весь день словно в тумане. Представляла себе разное. Как тебя увезли, повесили, бросили гнить в тюрьме. Те дни в Бодмине... всё, что я сделала... или пыталась сделать! Это нечестно! Только не это, не так скоро. Это нечестно по отношению к тебе... и к другим!

Росс снова посмотрел на нее и понял, что жена сильно расстроена. 
— Теперь тебе везде мерещится опасность, — смягчился он. — Немного контрабанды, что тут страшного? Я лишь опасаюсь, что слишком завысил цену. Поэтому и скинул пятьдесят фунтов. Сегодня, после всех этих новостей об Уорлегганах, мистер Тренкром был просто ангелом во плоти.

— Скорее уж дьяволом! — яростно произнесла она. — Не иначе.

— Возможно, мне стоит смириться с недавней выходкой Джорджа, но это не в моем духе. К тому же, ты, наверное, забыла, что мы продали весь наш скот, твою брошь, лошадь, часы и новую мебель. Заметь, не для того, чтобы избавиться от долгов, а чтобы отсрочить их по крайней мере на год. Проблемы не решатся сами собой, если мы будем наслаждаться сельской жизнью и плести венки из маргариток. Уж лучше сесть в тюрьму за это, чем за что-нибудь другое.

— Я этого не вынесу! — воскликнула она. — Не хочу, чтобы твой ребенок рос в страхе.

Росс поставил бокал.
— Что?

В дверь постучали, и в комнату вошла Джейн Гимлетт.
— Желаете ужин, как обычно? На всякий случай я поставила разогревать пирог.

— Как обычно, — ответила Демельза.

— А ветчину? Там еще приличный кусок, хотя довольно жирный.

— Тоже подавай, — сказала Демельза.

— Булочки получились замечательные. Подумала, вы захотите это знать, — добавила Джейн и вышла.

Они скучали по бою часов. В камине шипело свежее, не совсем сухое полено. Пытаясь убежать от пламени, на одном конце деревяшки пузырилась влага.

— Когда ты узнала? — спросил Росс.

— В сентябре.

Он всплеснул руками.
— О Боже...! И ничего мне не сказала...!

— Ты не хотел.

— Что?

— Ты сказал, что больше не хочешь детей... после Джулии.

— Я так не говорил... и не скажу. 
Он поднял стакан и снова поставил, так и не отпив. Через минуту Росс добавил:
— Появиться в нашей жизни, а затем умереть. Но если появится новый ребенок... это совсем другое.

— Насколько другое?

— Просто... другое.

— Хотелось бы верить.

— А почему нет? Это же правда, — он повернулся. — Не знаю, что сказать... и как сказать... Я просто тебя не понимаю. Даже в прошлый раз ты сказала об этом раньше. Когда родится ребенок?

— В мае.

Он нахмурился, пытаясь отгородиться от воспоминаний.

— Знаю, в том же самом месяце, — с отчаянием в голосе сказала она. — Хотела бы я, чтобы было иначе. Но так уж случилось. Не удивлюсь, если ребенок родится в тот же день, как и три года назад. Все повторяется — поездка в Тренвит и остальное. Но ведь история не может повториться. Не верю, что может. В любом случае, я очень сожалею.

— Сожалеешь? О чем?

— О том, что так вышло. О том, что произойдет. О том, что на твои плечи ляжет еще один груз, которого ты не хочешь.

Он подошел и встал рядом с ней у камина.
— Перестань плакать и возьми себя в руки.

— Я не плачу.

— Но хочешь. Именно это мучило тебя всю зиму?

— Не мучило, — возразила она.

— Как скажешь. С сентября ты от меня отдалилась — смотрела отчужденно, как овечка из-за изгороди. Я не мог до тебя достучаться. Это из-за ребенка?

— Если так, то возможно.

— Потому что считала, что я его не хочу?

— Потому что ты сам так сказал.

— Черт побери, ты должна знать, что я не привык иметь дело с женщинами, ты хранишь в себе скрытую женскую обиду, которая гложет тебя многие месяцы напролет, а потом хладнокровно выкладываешь её на блюдечке, объясняя свою странную уклончивость на протяжении всей зимы...

— И ничего я не храню!

— Что ж, я думал, ты можешь отличить теоретический случай от практического, очевидно, это не так.

— Я не очень-то хорошо образована.

— И я не намного больше. Погоди, — он ударил ладонью по каминной полке, — погоди. Если ты спросишь меня, хочу ли я еще детей, я скажу, «нет». Мы почти нищие, все наперекосяк, мы потеряли Джулию. Верно? Это теория. Но если ты говоришь, что носишь под сердцем ребенка, как бы я не был против такой перспективы, я скажу «да», хотя по всем вышеназванным причинам эта перспектива мне всё еще не нравится, но перспектива — это не ребенок, а ребенку я рад. Тебе понятно, что я имею в виду?

— Нет.

Он уставился на табакерку, стоящую на полке, исчерпав свою первую обиду, его мысли сейчас занимало то, что повлечет за собой эта новость. Снова всплыли воспоминания о Джулии. Гроза в день ее рождения, два приема по поводу крестин, пьяный дебош Пэйнтеров в день поездки Демельзы, большие надежды, любовь, гроза в день смерти дочери. Всё это шло вереницей, как по шаблону, подобно поставленной циником греческой трагедии. Это снова случится. Начало истории уже повторилось, и уже не важно, что будет дальше.

Росс посмотрел на нее сверху вниз. Что все это для нее значило? Недели недомогания, мучения в конце, затем месяцы неустанной заботы. Всё это они уже проходили с Джулией, и даже больше, а сейчас всё потеряно. Имеет ли он исключительное право на скорбь? Росс никогда так не поступал, и все же...

— Я до сих пор не заметил, что ты поправилась, — сказал муж уже немного мягче.

— К апрелю я буду выглядеть, как мистер Тренкром.

Впервые за долгое время они смеялись вместе, но ее смех по-прежнему опасно граничил со слезами, а его смех c трудом побеждал раздражение.

Росс положил руку на плечо жены, пытаясь выразить нечто, что не мог произнести. Это прикосновение несло такой странный смысл. Крепкое пожатие было таким успокаивающим, домашним, приятным — прикосновение хорошо знакомого и любящего человека, но при этом несносного. Прикосновение к другой руке на Рождество было словно электрическим разрядом. Потому ли, что он любил Элизабет больше, или потому, что знал ее меньше?

— Если тебе еще небезразлично, что с нами произойдет, — сказала Демельза, — то тебе следует больше беспокоиться о своих начинаниях.

— Я по-прежнему беспокоюсь обо всех своих начинаниях, уж поверь. Я всячески стараюсь оставаться на стороне закона, — Росс выпустил плечо жены. — По крайней мере, на той стороне, с которой он слеп... Благодарение Господу, у нас хотя бы есть поблизости приличный доктор.

— Я всё равно предпочла бы миссис Заки, — сказала Демельза.

На следующий день Росс встал до зари и провел всё утро на шахте, занимаясь вместе с Заки Мартином перераспределением людей, пробивавших тоннель к Уил-Треворджи. Он пробыл там дольше необходимого и спустился вниз, чтобы посмотреть, как дела. Росс уже чувствовал, как над Уил-Лежер распростерлись жадные руки Уорлегганов. Ночью он спал плохо, разум не прекращал размышлять над событиями прошедшего дня.

Что касается новостей от Демельзы, то Росс пока не мог оценить собственные чувства, но от размышлений взлелеянная в ночные часы обида так и не рассеялась. Росс воспринимал это как намеренное непонимание его точки зрения или, по меньшей мере, как болезненный недостаток веры в его здравый смысл. Вскоре после полудня он пошел обратно вместе с Заки, выскользнувшему домой перекусить в перерыве между рабочими сменами. Наконец-то немного распогодилось, так долго нависавшие тяжелые облака редели, рассеивались, рвались и уносились прочь северо-восточным ветром. На фоне холодного, но чуть просветлевшего неба проступали контуры пейзажа.

— Какая жалость, что мы прекратили те работы, — сказал Заки. — Есть у меня чувство, что мы пробивались к богатой залежи. Но, может, это всего лишь стариковские мечты.

— А как думаешь, до какого места мы добрались?

Заки остановился и поскреб подбородок.
— Сложно было сделать точные вычисления, а без них ни в чем нельзя быть уверенным, сэр. Но я бы предположил, что где-то у той рощицы.

Росс оценил расстояние от строений Уил-Лежер на горизонте до того места, где на пригорке у Меллина торчали сломанная стена и дымоход Уил-Грейс.

— Где-то на полпути?

— Думаю, что да. Карты-то старых выработок Треворджи нет.

— Точной карты нет. Но семь лет назад мы с кузеном спускались туда и зашли довольно далеко в этом направлении. Единственным признаком были штольни для забора воздуха, но кажется, некоторые оказались забиты. Отец работал на самой новой шахте из тех, Уил-Грейс, частично в направлении на юго-запад. Ты никогда не был на Уил-Грейс?

— Я туда не хаживал с двадцати лет, а потом перешел на Грамблер. Конечно, я часто думал, что не повредило бы взглянуть повнимательнее на Треворджи с этого края. Насколько позволит добраться спертый воздух.

— Когда мы спускались, он был совсем не таким уж ужасным. Но мы зашли неглубоко. Все жилы, которые мы видели, оказались истощены, только олово, и то мало. Правда, Марк Дэниэл...

— Марк Дэниэл? — опасливо спросил Заки.

Они двинулись дальше. До построенного Марком дома оставалось всего несколько сотен ярдов. В одном месте крыша полностью провалилась. Казалось бестактным упоминать его именно здесь, так близко к тому месту, где он убил свою неверную жену, похожую на ночной цветок.

— Не знаю, говорил ли тебе Пол, — произнес Росс, — но за день до того, как Марк сбежал во Францию, он прятался в Уил-Грейс. До побега я виделся с ним, и он сказал, что на шахте есть богатая жила.

— Пол мне не рассказывал. Но я могу сложить два и два. А он объяснил, где жила?

— Нет... Кажется, упоминал про восточное крыло.

— Это Треворджи. В этом есть смысл, ведь ваш отец не стал бы бросать богатую жилу. Должно быть, тогда Треворджи еще разрабатывали.

— Да, — сказал Росс, глядя на дымоход Уил-Грейс. 
Они разделились за коттеджем Рис, и Росс зашагал наверх, к старому строению шахты. От него мало что осталось. Шахту покинули двадцать лет назад, и с той поры оборудование растащили, а природа зализала раны. Росс сел, положив подбородок на ладони.

Сидеть здесь, среди шелестящей травы, было довольно приятно, и полчаса он почти не шевелился. Между человеком и пейзажем установилась некая духовная общность. Его разум будоражили странные мысли, и, по меньшей мере, две из них обрели форму после разговора с мистером Тренкромом. Все они были вызваны вчерашними событиями, и все вели к одному результату. Через некоторое время Росс встал и медленно, почти бесцельно направился обратно к коттеджу Рис, толкнул дверь и вошел внутрь. Там было темно, как и всегда, кроме как по утрам. Марк сделал окна не на той стороне. После наступления сумерек люди не ходили мимо коттеджа, говорили, что Карен до сих пор иногда бродит неподалеку, вывернув свое милое личико в сторону дома. Земляной пол зарос ежевикой и дроком, а через камни стен предательски и злостно пробивалась бледная трава. В углу примостился старый стул, а у очага лежал хворост. Росс снова вышел, посмеявшись над своей радостью, когда оказался снаружи.

Отсюда виднелся склон, ведущий к сторожке. Каждый раз, когда Дуайт Энис отправлялся по своим медицинским вызовам, этот заброшенный коттедж наблюдал, как тот проезжает мимо. Неудивительно, что Энис так и не залечил былые раны, он не сможет такое позабыть. Росс двинулся к сторожке. Приблизившись, он заметил в дверях Дуайта рядом с оседланной лошадью. Энис тоже увидел Росса, улыбнулся и подошел с ним поздороваться.

— Надеюсь, ты не за медицинским советом? Да? Ты так редко заезжаешь, что я слегка беспокоюсь.

— Вежливость из меня приходится выжимать, как последние капли из твердого лимона, — отозвался Росс. — Но время от времени я готов измениться.

Дуайт засмеялся.
— Осторожней, не перехвали себя. Надеюсь, это не ты в ответе за неожиданный подарок? Уж больно легко с твоего языка сорвались слова о лимоне.

— Сейчас я сам молюсь о подарках, а не раздаю их... А что ты получил?

— Вот эти мешки. В них полно апельсинов. Прибыли нынче утром, двенадцать штук, доставил на мулах какой-то угрюмый парень, не открывший рта от самого Фалмута. Я просто поражен.

— Как и я был бы на твоем месте.

— О, они не для меня. Это для больных в Соле, как я понимаю. Я пытаюсь припомнить, кому я про это рассказывал. И ты в их числе.

— Прости. Тебе следует поискать среди богатых друзей, Дуайт.

— Не знаю, есть ли у меня такие, — ответил Дуайт, зная, что один точно есть. — Здесь, наверное, больше сотни дюжин апельсинов, хватит, чтобы остановить цингу, если грамотно использовать. Я послал Боуна взять взаймы пару старых мулов у Нэнфанов. Жду его возвращения, прежде чем самому тронуться в путь. Нужно раздать немного фруктов уже сегодня вечером.

Росс взглянул на оживленное лицо друга. Несложно было увидеть чувства Дуайта: он безоружным дрался с врагом и вдруг ему прямо в руки вложили оружие.

— Я пришел спросить, ты случайно не получаешь из Лондона газеты? «Шернборн Меркьюри» очень ограниченно подает новости.

— Только «Медицинские факты и наблюдения» под редакцией доктора Симмонса. Их мне присылают ежемесячно. Иногда я просматриваю лондонские газеты у Паско.

— Сначала над моей головой почти полгода висел судебный процесс, а потом я возвращался к нормальной жизни и мало обращал внимания на происходящее вокруг. Что ты думаешь о событиях в Европе?

Дуайту вопрос показался несколько странным, он всегда считал Росса более осведомленным, чем самого себя.
— Ты имеешь в виду во Франции? Ты читал «Размышления о Французской революции»?

— Нет.

— Как и я. Но книга очень популярна, ты наверняка знаешь. Как я понимаю, Бёрк утверждает, что революционеры — враги свободы, несмотря на то, что действуют во имя нее.

— Вполне вероятно. Здесь обо всем этом очень серьезно переживают, но что касается меня, я не стану сумасбродно хвалить революционеров, но не могу не питать некоторое сочувствие к их изначальным целям.

Дуайт посмотрел на Росса.
— Я знаю. Многие поначалу считали так же, но постепенно растеряли всё сочувствие.

В поле зрения показался Боун. Оба подождали, пока он приблизится. Уилл Нэнфан одолжил мулов и пришлет ближе к вечеру. Росс развернулся в обратный путь. Он не сказал Дуайту кое-что, о чем приехал поговорить, порыв прошел, когда он добрался до сторожки. Дуайт вскоре и сам догадается, а до мая в его услугах не будет нужды.

К тому времени, как Дуайт свернул к воротам Киллуоррена, солнце ярко сияло, а ветер шуршал в пожухлых листьях молодых дубков. Гравий перед домом был усыпан еловыми веточками, которые обгрызли белки, сидящие на верхних ветвях. Дуайт постучал в дверь и спросил, дома ли мисс Пенвенен, его провели в маленькую комнату рядом с прихожей. Горничная тут же вернулась и сообщила, что мисс Пенвенен его примет.

Она находилась в привычной гостиной, но была одета в черную амазонку, рыжие волосы струились по плечам, как разгорающийся пожар. Когда вошел Дуайт, она стояла у камина и ела сандвичи с блюда, на каминной полке стоял бокал с вином. Увидев его, Кэролайн рассмеялась.

— Добрый день, мистер Аптекарь. Кому вы явились делать кровопускание? Дядюшка в Редрате и не прибудет домой до четырех.

— Я пришел к вам, мисс Пенвенен, — ответил Дуайт. — Прошу прощения за доставленные неудобства, но я надолго вас не задержу.

Она взглянула на часы.
— Могу дать вам пять минут, или сколько времени займет, чтобы съесть эти сандвичи. Чудесный восточный ветер не будет дуть вечно, а я так весело провела утро. Встала на заре, и мы поймали лису. Такая красавица, бежала прямо навстречу смерти, это было недалеко от Понсанута. Я прибыла к месту ее поимки второй, а местность вокруг такая прелестная. Около двенадцати мы двинулись в Киллретский лес и нашли еще одну, но моя лошадь охромела, как раз когда лисица бросилась бежать, так что мне пришлось вернуться, чтобы немного освежиться, пока седлают Трешера. А вы когда-нибудь охотились, мистер Серьезное Лицо?

— Это вы прислали мне домой апельсины? — спросил Дуайт.

Она оглядела его с ног до головы.

— Апельсины? Вы сказали апельсины? Если бы я решила сделать вам подарок, то это были бы более подходящие инструменты для извлечения рыбьих костей. Своими пальцами вы поранили мне губы, вы не помните?

— Да, помню.

Они уставились друг на друга. Дуайт учуял слабый и незнакомый запах ее духов, мужская одежда придавала ей более женственный вид.

— Так значит, это были вы, — сказал Дуайт. — Я подумал, что это не мог сделать никто другой.

— В самом деле?

— Я весьма признателен. Они спасут жизни.

— Вы же не думаете, что меня интересует судьба нескольких рыбачек, правда? Боже ты мой, какой вздор!

— Тогда зачем вы так поступили?

Кэролайн оглядела его и, казалось, уже готова была всё отрицать, но внезапно изменила решение.
— Просто чтобы над вами подшутить.

Он вспыхнул.
— Дорогостоящая шутка, не находите?

Кэролайн допила вино.
— Мне не нравится быть кому-нибудь должной, особенно мужчине, особенно вам. Вы не взяли мои деньги, бросили их мне в лицо.

— Мне не нужны ваши деньги.

— Вот я и сочла, что совесть не позволит вам настолько возгордиться, чтобы отказаться от подарка для бедных голодающих рыбаков. Теперь вы мне должны.

— Я весьма вам обязан — за снисходительность.

— Вы так меня забавляете.

— Вы тоже мне нравитесь.

Впервые он заметил слабый румянец на щеках Кэролайн.
— Не будьте таким дерзким.

— А разве дерзость — сказать, что вами восхищаются? Я и забыл.

— Вы много чего забыли.

— Я не забуду этот щедрый дар, как бы вы ни пытались представить его в ложном свете.

Она отвернулась, открылась дверь, и вошел Анвин Тревонанс.

— Ах, вот вы где! Боже, я повсюду вас ищу. Вы могли бы по крайней мере... — заметив Дуайта, он замолчал.

— Вы ее поймали? — спросила Кэролайн.

— Нет... Она убежала, а собаки не смогли взять след. А в чем была проблема?

— Светлячок захромал... Опять дело в его бабках, так что мне пришлось вернуться. Я буду готова через полминуты.

— Я ничего не ел с самого завтрака. Умираю с голода.

— Положите что-нибудь в карман. Если будем терять время, то вся охота пойдет насмарку. О... Вы знакомы с доктором Энисом?

Анвин склонил свою голову льва. Он выглядел недовольным из-за того, что пришлось покинуть поле боя и вернуться домой, застав там Кэролайн за пылким разговором с разрумянившимся, но привлекательным молодым человеком, может, и не единственным доктором в округе, но вполне уверенным в себе.

— Не думаю, что имел удовольствие.

— Удовольствие — не совсем подходящее слово, — сказала Кэролайн, застегивая сюртук. — Он весьма умел в лечении собак от припадков. С Горацием больше не случалось ничего подобного, с тех пор как он принимает прописанную вами микстуру, доктор Энис. Теперь у него на ухе появилось пятнышко, вам следует на него взглянуть после нашего ухода.

Дуайт отказался поддаваться на провокацию.
— За дюжину мешков с апельсинами я уделю ему самое пристальное внимание, мэм.

Анвин выглядел раздраженным. Он взял со стола какую-то еду, и Кэролайн завернула ее в салфетку.

— Тогда лучше посетите его утром, — сказала Кэролайн, имея в виду Горация, заворочавшегося в своей корзинке, чтобы найти более удобное положение. — На следующей неделе мы уедем.

— Уедете? — спросил Анвин, посмотрев на нее. — Куда?

— Ах, разве я вам не сказала? Милый Анвин, мне так жаль. Дядя Уильям говорит, что я не вернусь до февраля. Я ведь тут с сентября, да и охота в Оксфордшире намного лучше.

— Уверен, вы же не... Я... — Анвин уставился на Дуайта, явно желая, чтобы тот провалился в преисподнюю.

— Вы намереваетесь так долго отсутствовать, мисс Пенвенен? — поинтересовался Дуайт.

— Это будет зависеть от того, насколько там будет весело. Обычно там полно развлечений. Но не беспокойтесь, на следующей неделе я приказала доставить вам еще апельсинов.

— Апельсинов? Апельсинов? — нетерпеливо повторил Тревонанс. — Идемте, Кэролайн, я надеюсь убедить вас отложить отъезд, но тем временем нам следует провести этот чудесный день с пользой, раз уж мы здесь. 
Он повернулся к двери и открыл ее для Кэролайн.

— Нет-нет, ты не можешь пойти, мой дорогой, — произнесла Кэролайн медовым голосом, обращаясь к Горацию, который молниеносно выскользнул из своей корзинки. — Тебя напугают большие собачки. Оставайся дома с милым доктором, он вылечит твое ушко и припадки, и, может, вытащит какие-нибудь кости, которые ты проглотил. Вот. Вот.
Кэролайн вложила пса в руки Дуайта и улыбнулась. Их глаза находились на одном уровне, и, чувствуя себя в безопасности из-за присутствия Анвина, она своенравно позволила Дуайту увидеть свою заинтересованность. На ее веках рассыпались крохотные янтарные веснушки, длинные ресницы на секунду приподнялись, приоткрыв серо-зеленые глубины.

Затем она рассмеялась.
— До свидания, Дуайт. Могу я называть вас Дуайтом? Такое необычное имя. Представляешь кого-то застенчивого и немного старомодного. Вашей матушке следовало придумать что-нибудь другое, правда? Так кто был прав? Я не знаю. Возможно, мы как-нибудь снова встретимся.

— Буду ждать, — ответил Дуайт.

Кэролайн вышла, оставив его с брыкающимся псом. Анвин окинул его недружелюбным оценивающим взглядом и последовал за ней. Дуайт услышал, как они удаляются по коридору, разговаривают, и Кэролайн смеется, а потом их шаги затихли.

Эта мысль никак не шла из головы Росса. Он долго ни с кем ее не обсуждал, даже с Демельзой, чья сообразительность могла бы помочь ему принять решение. Но последствия были бы слишком серьезными, и он чувствовал, что не вправе разделить ответственность с кем-то еще. А кроме того, Демельза, несмотря на ум, была женщиной, и, вероятно, ее охватили бы сомнения, которые не пойдут на пользу делу.

Он посвятил гораздо больше времени, чем когда-либо, чтению «Шерборн Меркьюри» и других газет, которые позаимствовал или купил, где смог. Он также прочел книгу Прайса «Минералогия Корнуолла» и еще несколько трудов по истории и практике горного дела, прежде чем принять твердое решение.

Хеншоу был первым человеком, к которому Росс направился — прямодушный и умный, лучший судья округи, всегда держащий рот на замке.

Однажды мартовским днем, после часовой беседы в библиотеке Нампары, перебрав старые образцы и изучив старые карты, Хеншоу и Росс прикрепили свечи на шляпы, закинули на плечи кое-какие инструменты и прогулялись вверх по холму, к выветренному непогодой каменной дымовой трубе Уил-Грейс, целых три часа их никто не видел. Когда они вернулись в дом, грязные и усталые, Демельза, пребывавшая последние полтора часа в нетерпении, сдержала порыв их выбранить и подала чай, приправленный бренди, изучая их лица в поисках невысказанного объяснения. Удивительно, что людям трудно прочесть мысли Росса, думала она. Демельза не могла точно сказать, о чем он размышляет, не больше, чем можно судить, о чем на самом деле думают вечно улыбающиеся люди, но Демельза всегда могла понять, что муж чувствует, и сейчас она знала, что он вполне доволен исходом полуденной прогулки.

Когда Хеншоу ушел, Росс впервые за долгое время значительно повеселел, напомнив себя прежнего. Демельза отчетливо поняла, что Росс нуждается в непрестанной работе ума и тела. Он из тех, кому в особенности требуется планирование и движение вперед, и хотя он находил жизнь сельского сквайра вполне приятной, совместное существование с ним в бедности и разочаровании становилось нестерпимым. Более того, невидимый, но гнетущий нажим Уорлегганов рано или поздно должен был привести к взрыву. Если дело, которым он сейчас занят, позволит немного выпустить пар, то Демельза была этому рада.

Росс провел на сквозняке в старой библиотеке весь следующий день, а за ним и второй. Как-то вечером он вызвал к себе Заки Мартина, и после этого проводил большую часть времени с ним. Позже Росс и Хеншоу поскакали в Камборн, а потом в Редрат, чтобы обсудить кое-какие проблемы с нужными людьми. Но в Нампаре незнакомцы не появлялись. Двадцать третьего марта, в среду, Росс поехал в Труро и отправился к Харрису Паско, чтобы рассказать ему о решении продать половину своей доли в Уил-Лежер.

Банкир снял очки и, прежде чем ответить, внимательно посмотрел на него.

— Полагаю, это мудрое решение. Наступило время, когда н-нужно взглянуть фактам в лицо и м-минимизировать потери. Разумеется, в каком-то смысле это не потери, а внушительный доход, что радует. В то же время, я вам искренне сочувствую. Я знаю, что это предприятие для вас значит. Полагаю, вы хотите выплатить половину займа, сделанного у Пирса. Весьма разумно.

Росс посмотрел на новые часы над конторкой.
— Я увидел только одно новое лицо. Это мистер Тресайз или мистер Спрай?

— Изменения еще не вполне завершены, — Паско улыбнулся, — но уверен, мои новые партнеры при встрече вам понравятся. Теперь с-скажите мне, сколько вы хотите за акции Уил-Лежер.

— Двадцать фунтов за акцию.

Банкир присвистнул.
— Кто же столько заплатит? Крайне высокая цена, а вы знаете, насколько в наши дни люди осторожны со вложениями.

— Но не в прибыльное дело.

— Нет. Возможно, вы правы. Что ж, я дам всем знать, что акции готовы к продаже. — Харрис Паско снова взглянул на своего клиента, вспомнив о том, что произошло не так давно. — П-полагаю, вам всё равно, кому будут проданы акции?

Росс поднял перо и медленно пригладил торчащие волоски.
— Просящие не выбирают, разве не так?

— Д-да.

— Разве что цену. Вообще-то мне бы не хотелось, чтобы всем стало известно, что я готов продать, иначе кто-нибудь предложит меньшую цену.

— Для вас это поворот на сто восемьдесят градусов, капитан Полдарк. Но, думаю, вы достаточно мудры.

Вскоре после этого в бухте Нампары произошла первая выгрузка.

Во второй половине тихого дождливого дня именно Джуд Пэйнтер проковылял вниз по долине на своих кривых ногах с письмом от мистера Тренкрома, прикоснулся к краю изношенной шляпы, приветствуя Росса, как когда-то ранее, почти бесшумно посвистывая между передними зубами и с презрением и любопытством оглядывая дом, где провел многие годы жизни.

— Годится, — произнес Росс, прочитав записку, — мистер Тренкром ожидает ответ?

— Не на бумаге. Скажу, что всё в порядке. Нынче мистер Тренкром без меня никуда. Я его правая рука. Ничегошеньки без меня не может. Таперича у меня работенка, что надо.

— С куттером ты всегда ловко управлялся, — согласился Росс, — но ты всегда из тех, кто плывет круто к ветру, правда, Джуд?

— Ветер или штиль, мне без разницы, — отозвался Джуд, прищурившись. В присутствии Росса он всегда чувствовал себя неуютно и вел себя слегка вызывающе и обиженно, желая держаться дерзко и фамильярно, но никак не мог набраться смелости. До конца своих дней Джуд не простил бы Росса за то, что тот вышвырнул его из дома, но его обида всегда была ближе к возмущению, чем к злобе.

Подобная мысль мелькнула в голове и у Росса, и он сказал: 
— Я еще не поблагодарил тебя за своеобразные показания на суде присяжных. Не знаю, что ты намеревался сказать, когда впервые забрался на место свидетеля, но, в конце концов, никто не понял, за меня ты или против, даже судья засомневался. Это, несомненно, ловкий трюк, так запутать закон.

Природа сотворила лицо Джуда не для улыбок, но то, как он утер нос рукой, явно свидетельствовало об удовольствии от похвалы.

— Ммм... Я всегда говаривал Пруди, что когда человек в беде, тогда и узнает, кто чего стоит. Не буду уверять, что было так уж легко стоять перед тем судьей, как закоренелый злодей. Но я знавал вас, когда вы еще были от горшка два вершка, так чего ж я еще мог поделать?

— Что меня озадачивает, так это как ты оказался в таком положении. Ходили слухи, что тебе заплатили за лжесвидетельство против меня. Это, разумеется, не так?

— Никогда о таком не слыхивал. Это неправда, нечестно, неподобающе. Гнусные лживые сплетники пытаются нас рассорить. Да разве ж такому можно верить? Ежели уж говорить по правде... — Джуд запнулся, облизав передние зубы.

— Если уж говорить по правде, — повторил Росс.

— Ежели по правде, то всё от моего доброго нрава, не могу сказать «нет», вот оно как. Приходют всякие и просят то да сё, а я только киваю и всё, ну, чтоб попроще. Они такие дружелюбные, капелька джина, и моргнуть не успеешь, как уже просят о таком, что и в диких кошмарах не приснится. Вот так вот, вернее верного. А когда время суда подошло, то что я мог поделать? Только вести себя так, будто зашел с коркой, а вышел с караваем. Такая вот правда, если говорить об этом.

Росс посмотрел на бульдожье лицо старого пройдохи. Он не поверил ни единому слову, но рассмеялся.

— Отправляйся и скажи своему новому хозяину, что я готов опустить шторы.

При первой выгрузке из-за тревог Демельзы и её состояния, Росс принял все меры предосторожности, хотя это и не имело никакого смысла. После наступления сумерек он зажег свечи и опустил шторы. Они сидели, читая вместе, пока не услышали первый цокот копыт у ручья. Потом Демельза встала, сыграла на спинете и немного спела. Позже они отужинали, и к тому времени лошади стали возвращаться, хотя на этот раз казалось, что их копыта цокают тяжелее из-за груза. Иногда можно было услышать грубый оклик, шаги или звяканье металла.

Несмотря на все меры предосторожности, сердце Демельзы тревожно стучало, и как только закончился ужин, она вернулась к спинету и заглушила звуки, доносящиеся снаружи. Гимлеттам сообщили достаточно, чтобы те сами догадались об остальном, поэтому они тихо сидели на кухне, не высовываясь. Пару раз Росс поднимал голову от книги и смотрел на Демельзу. Пару раз мысли Росса возвращались к доносчикам, и он спрашивал себя, всё ли пройдет без происшествий. Мистер Тренкром заверил его, что будут приложены все усилия, чтобы сохранить разгрузку в тайне, и что в деле будут участвовать только двадцать всадников, а не большее число, как обычно. Наблюдатели расположатся вдоль скал и долины, поэтому предупреждение поступит незамедлительно, если появятся таможенники. Но все должны быть начеку. Если существовал доносчик, то он должен знать, что корабль вышел несколько дней назад и вернулся. Знал ли он куда?

В десять звуки снаружи начали стихать, а к одиннадцати снова воцарилась тишина. В полночь Полдарки отправились в постель, но спали беспокойно. Временами им чудились разные звуки около дома. Но никто не явился, чтобы их побеспокоить, и незадолго до рассвета Росс спустился в бухту.

Над землей стелился бесконечный белый туман, и Росс подумал, что по счастливой случайности ночью туман не спустился ниже, помешав разгрузке. Приложили все усилия, чтобы устранить следы проведенной операции. Выше отметки прилива песок разгладили плоскими досками, так что никто не смог бы судить о том, что здесь творилось. Следы лошадей по мягкой почве вниз к бухте оказалось не так-то легко скрыть, но днем дождь смоет и их. А в воздухе пахло дождем. В некоторых местах была примята растительность. В сером предрассветном небе кричал крошнеп.

Росс направился в пещеру, где хранил ялик. Это было маленькое суденышко, купленное в прошлом году в Сент-Агнесс, как раз перед крахом, вместо того, на котором сбежал Марк Дэниэл. Когда Росс склонился над яликом, то услышал за спиной шаги по высохшим водорослям и быстро обернулся, обнаружив, что Демельза последовала за ним. Ее лицо выглядело таким маленьким и невозмутимым, как у статуэтки, в обрамлении темных волос на пьедестале темного плаща.

— Тебе не стоило выходить так рано, — сказал Росс. — Воздух холодный.

— Мне это нравится. У меня такое чувство, будто я просидела за задернутыми шторами целую неделю.

— Наши гости были крайне осторожны. Почти ничего не заметно. Думаю, они переместили эту лодку — они или кто-то еще. Когда я уходил отсюда в четверг, лодка была задвинула глубже в пещеру.

— Правда, Росс?
Почему бы не сказать ему, что вчера я сама ей воспользовалась, впервые я справилась без Гимлетта и поймала восемь макрелей и камбалу? Потому что я знаю, что он бы меня остановил, а я этого не хочу. Росс всегда был так внимателен к ней, но порой ее подавляли многочисленные запреты и ограничения, она чувствовала себя живущей в клетке. Гимлетты были преданными сторожевыми псами, слишком преданными. О, забота Росс баюкала и согревала Демельзу, но всё же он не всегда мог ее убедить. Ей казалось, что в тот вечер, когда они вернулись домой после суда, его слова шли от самого сердца. Узнав, что появится ребенок, Росс заговорил о смешанных чувствах и добрых намерениях. Может, она и ошиблась, но так ей сейчас казалось.

— Так хорошо, что эта ночь наконец-то позади, — произнесла Демельза.

— Так хорошо, что для нас всё закончилось.

— Я по-прежнему боюсь. Обещай, что не будешь этим заниматься ни минутой дольше, чем необходимо.

— Что ж, я не собираюсь делать из нашей бухточки оживленный порт. Ты хорошо себя чувствуешь, что так рано встала?

— Хорошо, если всё остальное идет хорошо. Смотри, туман рассеивается.

На фоне светлеющего неба клубился туман, словно кто-то разжег в море костер, где-то в миле от берега. Солнце уже бросало через темную пелену свои первые лучи, а на чистом небе единственное оставшееся облако заливал сияющий желтый цвет. Они смотрели, как озаряется туман, поднимаясь наверх, а потом с удивительной четкостью начали проступать знакомые очертания ландшафта, словно над сценой подняли занавес. Море тихо лизало песок, молча, не сказав ночи ни слова.

Росс заворочался.
— Ты знаешь, что Рут Тренеглос вчера родила девочку?

— Нет. Наконец-то! Они хорошо себя чувствуют?

— Вполне, за исключением расположения духа. Я слышал, они чудовищно разочарованы, что после такого долгого ожидания родилась девочка. Говорят, старик Хорас в ярости, что не получил внука, и даже с той поры отказался разговаривать с Джоном.

— Бедняжка Рут!

— Прибереги свою жалость для тех, кто ее заслуживает.

— Кто тебе сказал, Росс?

— Дуайт. Разумеется, его там не было, но он живет почти у их порога.

Подкрался рассвет, но за беседой они и не обратили внимания, что из скрытых в ночи фигур превратились в видимые, когда тьма рассеялась, даже слишком заметные и подозрительные на фоне залитого румянцем неба. Здравый смыл подсказал им отойти вглубь пещеры.

— Я разговаривал с Дуайтом о Фрэнсисе, — сказал Росс.

— Да?

— Дуайт сказал, что Фрэнсис повздорил с Джорджем Уорлегганом из-за меня.

— Откуда он узнал?

— Они делили одну комнату в Бодмине. Фрэнсис хотел покончить с собой. Всё, как и писала Верити, и даже больше.

— Я рада, что мы поехали к ним на Рождество, — произнесла Демельза.

— Сейчас и я рад.

Когда они начали пробираться по песку, Демельза сказала:
— Хочу пройтись по воде.

— В такой час ты всё себе отморозишь.

— Я прекрасно себя чувствую. Пусть так и будет.

В тот день Росс поехал в Труро и узнал, что его акции проданы. Их купил мистер Коук по оговоренной цене. Новичок, неизвестный мистер Коук, теперь стал крупнейшим акционером шахты. При мысли, что акции безвозвратно потеряны, Росса охватила тоска. На пути домой он завернул в Тренвит.

Он нашел Фрэнсиса у озера, тот пилил дерево. Это занятие была таким необычным для него. Судьба не дала Фрэнсису ничего, кроме имени, с которым он родился.

— Мне никогда не нравилось жечь ясень, — сказал Росс, спешившись. — Считают, что он создан для более важных вещей.

— Может, поэтому он так сопротивляется пиле, — ответил Фрэнсис, чье лицо порозовело, скорее при виде Росса, чем от напряжения. Теперь между ними не было прежней легкости. — Элизабет в доме, как я полагаю, и будет рада гостю. Я к вам присоединюсь через пару минут.

— Нет, я хотел повидаться именно с тобой. Мы можем поговорить и здесь.

— Любой предлог сойдет, чтобы прерваться, — Фрэнсис вытер руки. — Как Демельза?

— Неплохо, благодарю. Лучше, чем в прошлый раз.

— Что я могу для тебя сделать, Росс?

Росс привязал Брюнетку к ветке и сел на поваленное дерево. Он подобрал тонкий прутик и стал вычерчивать квадраты и круги на гравийной дорожке.
— Эллери и Пендарв нашли твой зарытый клад?

— И близко нет. Скорее всего, это в том месте, где мои земли примыкают к оврагу Сола. Но прямо у порога Чоука, и он начнет вопить по этому поводу. К тому же там есть признаки олова, а я питаю привязанность к меди.

— Я открываю Уил-Грейс, — заявил Росс.

— Что? Ты же не всерьез? Какая бодрящая новость. Что заставило тебя изменить мнение?

— Обстоятельства. Мы надеемся начать работу через три месяца. Конечно, это рискованная игра.

Фрэнсис натянул сюртук.
— Ты собираешься продолжать на выработке Треворджи?

— Мы с Хеншоу несколько раз туда спускались. Бог знает, кто проделал всю эту работу, но это место похоже на пчелиные соты. В основном неглубоко, но нижний уровень всё равно затоплен, и мы не могли его разведать. Так что придется поставить насос. Мы рассчитываем, что в верхних уровнях достаточно руды, чтобы сделать предприятие стоящим.

— Кто вкладывает деньги?

— Я. Я продал половину акций Уил-Лежер и выручил шесть сотен фунтов, — Росс начал стягивать перчатки. Обе Демельза тщательно заштопала, и на мгновение Росс оглядел их с отвращением при мысли о том, что это оказалось необходимым. — Ты виделся в последнее время с Джорджем?

— Не видел его с сентября. Наша ссора не из тех, что можно легко уладить.

— Что, совсем?

Фрэнсис взглянул на Росс.
— Не могу отвечать за то, что случится на небесах.

— Никому не принесет пользы, — осторожно произнес Росс, — присоединиться к кровной вражде между мной и Джорджем. Скорее всего, тебе нанесет урон даже нечто более чем... скажем так, нейтральная позиция. Хотя пока он ничего против тебя не предпринял, но в любое время может это сделать.

— Дорогой Росс, моя позиция далеко не нейтральная. Может, ты и не поприветствуешь меня как товарища по оружию, но боюсь, выбора нет.

Брюнетка топнула копытом и заржала.

— Ты не раз мне говорил, — сказал Росс, — о тех деньгах, что сохранил, чтобы вложить в шахту. Сколько их — шестьсот фунтов или что-то в этом роде?

Настала пронзительная тишина.

— Что-то в этом роде.

— С двенадцатью сотнями мы могли бы многое сделать.

— Да?

— Могли бы.

— Ты предлагаешь... предлагаешь партнерство?

— Да.

— Я ничего не хотел бы столь сильно. Но дай мне перевести дух. Ты уверен?

-Не будь я уверен, не стал бы предлагать.

— Да... Боже, до чего же мир удивителен.
Фрэнсис снова вытер лоб, отбросил платок и вытащил пилу из наполовину распиленного дерева.

— Возможно, предстоит битва, — сказал Росс. — И тебе лучше держаться подальше. У Джорджа длинные руки.

— К черту Джорджа.

— Если такое случится, я не хочу, чтобы акциями владели посторонние, которые могли бы избавиться от них по своему усмотрению. Но ты можешь потерять свои деньги.

— Я люблю азартные игры. Но если кто-нибудь сказал бы мне полгода назад...

— Можно поставить на человека, как и на карту.

Фрэнсис разбросал ногами опилки.
— Я не могу гарантировать, что шахта...

— Главное — хочешь ли этого ты.

— Я этого хочу.

— Забудь о прошлом, — сказал Росс. — Прими предложение, или пусть всё идет своим чередом.

— Разумеется, я его приму. Идем в дом и подпишем договор за бокалом доброго бренди.

По дороге они не разговаривали. Предложение Росса поразило Фрэнсиса и взбодрило, но на душе у него было неспокойно. Пару раз он бросал взгляд на кузена, и почти у двери дома остановился.

— Слушай, Росс, я...

— Что?

— Не думай, что я этого не хочу. Это много для меня значит. Но перед тем как мы предпримем дальнейшие шаги, я должен кое-что тебе сказать. Это не из-за твоего предложения, я просто не могу больше держать это в себе... И теперь... Сделка не может совершиться, пока ты не узнаешь...

Росс уставился на его смущенное лицо.
— Это как-то связано с прошлым?

— Боже ты мой, да. Но всё равно...

— Если это о прошлом, то давай забудем его. Не думаю, что хочу услышать то, о чем ты собираешься рассказать.

Фрэнсис вспыхнул.
— Если на то пошло, я и сам не хочу этого слышать.

Они пристально посмотрели друг на друга.

— Значит, Полдарки, — сказал Фрэнсис.

Росс медленно кивнул.
— Полдарки.

Пивнушка вдовы Треготнан была забита до отказа.

Два признака безошибочно свидетельствовали о том, что где-то поблизости произошла выгрузка контрабанды — атмосфера всеобщей расслабленности, так отличающаяся от привычного напряжения, и увеличение числа пьяных. В деревнях появилось немного денег, а джин и ром стоили дешево. Легкий ветерок процветания пронесся над местными жителями, начавшись от тех, кто непосредственно принимал участие в этом дельце, и затухая по мере удаления.

Салли Треготнан — громогласная, смешливая женщина лет сорока сама стояла за стойкой, что служила баром, быстро наливая выпивку и забирая деньги. Свою долю прибыли получили четыре деревенских питейных заведения получили, но в пивнушке вдовы Треготнан подавали отборную выпивку.

Вдова, также известная как Салли-забери-покрепче, не должна была продавать что-либо крепче пива, но в истории деревни не случалось такого, чтобы она не отказалась добавить чего-нибудь в продаваемый эль, чтобы забирал покрепче, даже когда посетители и так уже набрались по самые брови.

Итак, ветерок процветания принес ей неплохой доход. Среди посетителей в тот вечер присутствовали Нед Ботрелл, Джуд Пэйнтер, Чарли Кемпторн, Пол Дэниэл, Джака Хоблин и Тед Каркик. Люди вроде Пэлли Роджерса и Уила Нэнфана хотя и возглавляли то самое дельце, себе спиртного не заказывали, как противоречащее их методистским взглядам.

Джуд Пэйнтер выглядел самым счастливым: джин стоял перед ним, джин бултыхался у него в желудке, а вокруг сидели слушатели.

— А теперь, — говорил он, — а теперь, ежели хотите знать, каково это — стоять в суде и глаголить истину, когда судья, присяжные и стряпчие слушают, разинув рот. Так оно и было — присяжные сидят рядочком, как воробушки на ветке. Стряпчие в своих черных ночнушках, будто собрались задать храпака, смешные парики с косичками, все это проклятое сборище, зыркают, сидя голова к голове. То еще зрелище, скажу я вам.

— Продолжай, — подбодрила его Салли Треготнан, — продолжай.

— Так оно и было. Ей-богу не вру. Когда я впервые встал и огляделся, то вспотел, как загнанная лошадь. Но потом начал им вещать слово правды, будто я пастырь, а они агнцы. Проклятье, приходится использовать всю силу добра, чтобы тебя услышали.

— Думаю, ты вещал прям как проповедник, — произнес Чарли Кемпторн, подмигнув Неду Ботреллу.

Джака Хоблин опустошил свой стакан и исподлобья взглянул на Джуда.
— Меня уже воротит от твоих бредней. Всё закончилось уже много месяцев назад, и нечего об этом трещать. Кто знает, как ты там в суде вертелся, когда никто кроме тебя не может это подтвердить?

— Говорю же, — сказал Джуд, презрительно ощерившись, — прочисть уши, и услышишь. Я там был, говорил всё это, был там и судья, один в один как Пол Дэниэл, только не лыбился, как тупоголовый баран. И Росс Полдарк стоял там, прям как Джака Хоблин, но не подмигивал, как кудахтающая курица. И судья мне: «Мистер Пэйнтер», говорит, а еще сказал: «Так совершил этот человек преступление или нет?». А я ответил: «Судья», — говорю, мол, что этот человек однажды причинил мне зло, но я не из тех, кто таит обиды, когда их таить не следует, ибо кто ж лучше Джуда Пэйнтера знает, что глаголет Библия, раз уж Господу нашему дали в глаз, и поворотил он другой, получив и в него тоже. Так что это чистейшая правда и ни словечка вранья, когда я говорю, что этот человек, Джака Хоблин, то есть Росс Полдарк, невинен, как новорожденный младенчик. Обида, сказал я, плохой судья для любого живущего или умершего. Я верю в это, ибо так записано в Библии. Да не передвинь межевые камни соседа твоего. Как и не вожделей жену соседа твоего, ни подруги его, ни кобылы, ни вол, ни чего другого.

— Смотри, куда лезешь своими ручищами, — возмутилась Салли Треготнан.

— Так я продолжал, пока почти каждая душонка не залилась горячими слезами, как закоренелые грешники, так и праведники. Потом судья повернулся к суду, раскинул руки, как чайка клюв, завидев кильку. «Друзья мои, друзья мои, друзья мои, друзья мои, друзья мои, друзья мои...» — Джуд запнулся, стал нащупывать стакан, нашел его и дрожащей рукой поднес к губам.

— Чепуха и бред, — неодобрительно заявил Джака Хоблин. — Судья никогда не скажет ничего подобного.

— Старый придурок, — прошептал Пол Дэниэл, — дай ему веревку, и кто знает, может, он сам повесится.

Но Джуд потерял нить своих рассуждений. Он пытался поставить стакан, пока, наконец, Салли его не забрала. Джуд вытер лоб рукавом и осмотрелся остекленевшим взглядом, запев надтреснутым дрожащим тенорком:

Жили-были старики, и были они бедны. 
Твидли-дидли-ди.
Они жили в хлеву без двери, 
Что стоял у старого вяза.

— Боже святый, я этого не вынесу, — заявил Хоблин, — сидеть здесь, как тетушка Салли на рождественской ярмарке.

Чарли Кемпторн кашлянул и незаметно придвинулся к Джаке. Выпивка и курево временами еще сказывались на его легких.
— Я сегодня утром видел Розину, — доверительно сообщил он, — она выросла милой девчушкой.

— Да? — Джака подозрительно уставился на него.

— Скоро замуж выйдет, полагаю? Хотя, может, кого и отпугнет эта нога, я про ее хромоту.

Джака фыркнул и допил стакан. Чарли моргнул и заглянул под насупленные брови собеседника

— Не годится, если она так и останется старой девой только потому, что приволакивает одну ногу.

— Ей еще только семнадцать, — сообщил Джака, набивая трубку.

— Скоро за ней будет много молодых повес волочиться.

— Может, кто постарше — более подходящая пара, — заявил Кемпторн, облизав губы.

— У старика и старухи не было деньжат, твидли дудли дидли ду, — запел Джуд. — И сидя под старым вязом, чуяли они беду.

— Вот взять меня, — сказал Кемпторн, — ну просто глянь для примеру. Делаю паруса, работенка непыльная. Откладываю немного деньжат на черный день. И ведь у меня двое ребятишек, один из...

— Ага, — отозвался Джака, — бедные маленькие голодранцы.

— Ежели им чего и не хватает, то с возрастом наберутся. Чего им и вправду недостает, так это женской заботы. Я подумывал о Мэри-Энн Трегаскис, но...

— Ежели ты ей нужен.
Когда Джака Хоблин пропускал первый стаканчик, не в его обычае было любезничать.

— Ну, кто знает. Я ж ее не спрашивал. Но многие бы вцепились в такую возможность. Я было положил глаз на милашек из семейства Андреуортов, но решил сменить курс. К тому же я ж не только паруса могу шить своей иглой. На прошлой неделе раздобыл в Редрате десять ярдов черного бархата, дешевого, по два шиллинга за ярд, и задумал его разрезать и пошить бриджи, как у господ, буду продавать тем, кто хочет сойти за джентльмена, ежели им самим не получится. Я еще много чего могу, нахватался там да сям, ты удивишься.

— Ага, — сказал Джака, потягивая следующий стакан.

— Да. И думается мне, что для девицы, умеющей обращаться с иголкой, мужчина, который тоже это умеет, будет очень даже подходящей парой, вот что я думаю.

— Вот как ты думаешь, значит? — Джака оценивающе уставился на Кемпторна и на минуту погрузился в размышления. — Сколько тебе годков, Чарли? Почти как мне, наверное.

— Мне всего-то тридцать девять, — заявил Чарли.

— И по-прежнему харкаешь кровью?

— Неа, уж почти два года как не харкаю. Слышь, Джака, помяни мое слово, дела у меня идут в гору, и вокруг полно девиц....

— Может, девица и сама имеет право об этом судить.

— Неа, Розина такая добронравная девица, вся в мамашу. И в тебя, Джака. Ну конечно же, в тебя. Она поступит так, как велит отец, в этом я уверен.

— Ага, — прорычал Джака, — может, и так. Может, так ее воспитали. Но я не из тех, кто спешит без нужды, только ежели и в самом деле требуется спешить... А лучше б не надо было.

— Никакой спешки! Просто подумай на досуге, в общем. И может, я загляну к тебе, прогуляюсь с Розиной туда-сюда, ежели ты не возражаешь, просто поглазеть на окрестности.

— И вот старик со старухой, — пропел Джуд, — шаталися вокруг, твидли дидли дудли ди. И тут увидели калеку, что из земли встает.

Позже вечером Джуд нетвердой походкой побрел домой, в Грамблер, стремительный полумесяц освещал ему путь, проглядывая через белые облака высоко в небе. Воздух стал промозглым, и если бы не апрель, то можно было бы предположить, что грянет мороз. Джуд по-прежнему пребывал в веселом расположении духа, хотя его немного беспокоили дурные предчувствия вечного проклятия для всех народов. Время от времени он забывал об этом и шел, напевая свой нескончаемый мотивчик, в котором всегда обнаруживался новый куплет. Иногда он спотыкался о рытвину или камень и проклинал весь мир, желая, чтобы тот отправился в геенну огненную, от которой Джуд так стремился его спасти.

Как раз после одного из таких редких периодов затишья он услышал шаги за спиной.

Со временем страхи, что мучили Джуда осенью и на Рождество, утихли, а сегодня выпивка согрела его и наделила мужеством. Но всё же он быстро обернулся, навострив уши, и потянулся за ножом. До первых домов Грамблера лежала пустынная полоска земли, заросшая дроком и вереском, с несколькими искривленными ветром деревцами.

За ним шли двое, и в полутьме Джуд осознал с дрогнувшим сердцем, что это незнакомцы. Один был высоким, в старой шляпе, низко надвинутой на глаза.

— Мистер Пэйнтер, — сказал тот, что пониже, и Джуд понял, что уже слышал где-то этот голос.

— Чего вам надо?

— Ничего особенного. Просто поговорить.

— Не хочу я разговаривать. Держитесь подальше, а не то перережу глотку.

— Ах вот как. Теперь вы стали воином, да? Не то что в сентябре.

— Не понимаю, о чем это вы, — встревоженно произнес Джуд, пожалев о своих прежних словах. — Просто понятия не имею.

— Так что же, не помните, как с легкостью подзаработали деньжат, а? Решили, что можете наболтать вранья, сколько душе угодно, и вам это сойдет с рук? Вот умник какой, да? Очень умно. Ладно, Джо, давай им займемся.

Коротышка прыгнул вперед, нож Джуда сверкнул в лунном свете, но не успел тот повернуться, как высокий занес тяжелую дубинку и со всей силы опустил ее на голову Джуда. На секунду выглянула луна, а потом колени Джуда подогнулись, и он рухнул ничком в кромешную тьму.

Когда Пруди услышала, что мужа убили, то издала пронзительный крик и бросилась наружу, где в первых лучах солнца к ней приближалась процессия женщин. Два старых мусорщика, Изекииль Скейвен и Сид Бант, нашли тело в канаве у обочины дороги, шахтеры притащили доску и понесли его в последний путь домой. Никто не знал, действительно ли нападавшие хотели его убить, или организм так ослаб за годы пьянства, что Джуд не пережил ночь после нанесенного удара. Все полагали, что мотивом послужило ограбление. Схватили двоих калек-моряков, пробиравшихся вдоль побережья к Сент-Ивсу, с ними обошлись бы жестоко, если бы те не доказали, что провели всю ночь в скромном домишке преподобного Кларенса Оджерса.

Росс не позволил Демельзе пойти, но сам сходил и выразил соболезнования Пруди. Неким странным образом Джуд стал непременным атрибутом его жизни, а не просто соседом. Хотя в последнее время они редко виделись, Росс всегда помнил о существовании Джуда — вечно ворчащего, пьяного, самоуверенного в своей неловкой и виноватой манере. Мир без него уже не будет прежним.

Росс сказал кое-что из этого Пруди, которая сморкалась в пыльную красную тряпку, когда-то принадлежавшую Джуду, и призналась Россу в своих подозрениях, что смерть Джуда — результат случившегося в Бодмине, потому что с тех пор он словно повредился в рассудке, будто вечно чего-то ожидал. И вот пришло отмщение. Росс ничего не сказал, а просто задумчиво смотрел в окно, размышляя над такой вероятностью. Так и не дождавшись ответа, Пруди сдалась и сказала, что в чем бы ни коренилась причина, Боже ты мой, она не знает, как теперь жить, когда его нет. Ее кузина их Марасанвоса, явившаяся разделить одиночество, шмыгала носом в углу, вытираясь рукавом.

Тело положили под навес, куда из одноэтажной хижины с двумя комнатами вела задняя дверь, и поглядев на бывшего слугу пару минут, Росс вернулся к хлюпающим носами женщинам и спросил, нужна ли в чем его помощь.

— Мы собираемся похоронить его в четверг, — объяснила Пруди, волосы падали ей на лицо, как лошадиный хвост, — и я хочу устроить погребение, как полагается. Он всегда любил самое лучшее, и мы должны ему это дать, правда ведь, Тина?

— Ыыы, — ответила Тина.

— Он был настоящим человеком, наш Джуд, — сказала Пруди. — У нас были взлеты и падения, конечно же, временами он бывал редкостным старым пердуном, но это не считается. Он был моим стариком, а теперь помер, зарезан в ночи в спину. Жуткая, жуткая мысль.

— Если вы сообщите мне время похорон, я приду в церковь, — сказал Росс.

— Нед Ботрелл мастерит гроб. Я хочу, чтобы всё было подобающе, как для джентльмена, вот как. Будут петь гимны и всё такое. Мистер Росс.

— Что?

— Скажите мне, что я поступаю правильно. Давеча, когда мы ложили его, чтоб всё было как следует, я пошла вытрясти его кисет с табаком — он ходил с ним повсюду, вот ведь повезло, что в четверг не взял — и вот я пошла его вытрясти, и разрази меня гром, но тут как посыпались золотые соверены по всему полу, как мыши перед котом. Их было пятнадцать, а я ничегошеньки об этом не знала! Откуда он их надыбал, Господь знает, контрабандой, небось, но что меня мучает, так это правильно ли будет потратить это золото на его похороны.

Росс выглянул в открытую дверь.
— Теперь это золото твое, Пруди, делай с ним, что хочешь. Всё его имущество перешло тебе, но ты можешь найти деньгам и лучшее применение, чем растратить их на роскошные похороны. Пятнадцать фунтов — неплохие сбережения, на них ты прокормишься и приоденешься, хватит надолго.

Пруди почесалась.
— Джуд хотел бы приличных похорон. Всё дело в приличиях, мистер Росс. Чтоб мне пропасть, ежели не так. Мы должны устроить старику подобающий уход. Разве не так, Тина?

— Ыыы, — ответила Тина.

Подобающий уход Джуда начался в два часа пополудни, за день до самих похорон. Пруди вложила всю свою скорбь в эти приготовления, и в большой комнате хижины воздвигли стол из старых ящиков. Другие старые ящики за пределами дома служили стульями и столами для тех, кто не смог протиснуться внутрь. А таких было множество, пока вечерний ливень не прогнал их прочь.

Пруди, как главная скорбящая, смогла набрать достаточно черной одежды, чтобы устроить впечатляющее представление. У ее кузины имелись черные кожаные чулки, а Пруди состряпала юбку из купленного в лавке тетушки Мэри Роджерс отреза саржи. Собственную старую черную блузку она украсила траурными четками и кусками драного кружева, а Шар Нэнфан принесла черную вуаль. В этих одеяниях Пруди трудно было узнать, она восседала на почетном месте во главе стола, не пошевелившись во время всего обеда, ее сопровождали кузина Тина, Шар Нэнфан, миссис Заки Мартин и еще несколько женщин помоложе на дальнем конце стола.

На поминки пригласили и преподобного мистера Оджерса, но тот вежливо отказался, так что почетное место рядом со скорбящей вдовой отдали Полу Дэниэлу, старому другу Джуда. С другой стороны сидел констебль Вейдж, ведущий расследование убийства, также присутствовали Заки Мартин, Чарли Кемпторн, Седовласый Скобл с Джинни, Нед Боттрелл, дядюшка Бен и тетушка Сара Трегиглы, Джек Кобблдик, братья Карноу, тетушка Бетси Тригг и еще пятнадцать или двадцать прихлебателей.

Обед начался в два часа пополудни с большого глотка бренди, а потом все принялись пить и жевать с такой скоростью, словно нельзя было терять ни минуты. Поначалу великолепная вдова ела не с такой охотой, как остальные, поднося пищу под вуаль. Но когда бренди пробудило ее жизненные силы, она откинула символ скорби и стала уплетать за обе щеки вместе с остальными.

К пяти часам первая часть обеда была закончена, а к закату многие женщины стали расходиться, им следовало позаботиться о своих семьях, и число людей в комнате уменьшилось до пары десятков. Это всё равно было вдвое больше, чем следовало, чтобы нормально дышать в душегубке, наполненной дымом от очага и трубок. Кувшины с бренди, ромом и джином ходили по кругу, для вкуса к ним добавляли сахар и воду. Теперь начали петь псалмы. Дядюшке Бену Трегиглу, как старейшине церковного хора, доверили руководить, а Джо Пермван наигрывал на скрипке, словно царапал ржавый металл. Они спели все псалмы и хоралы, что знали, и еще некоторые, которых не знали, а потом перешли к патриотическим песням. Четыре раза спели «Боже, храни короля» и дважды «Пусть Трелони умрет», и еще несколько слишком пикантных песенок, если смотреть в более формальном свете.

Но теперь никто не чувствовал, будто присутствует на официальном мероприятии, а меньше всех Пруди, с сияющим, как штормовой фонарь, носом. Ее уговорили встать и исполнить песню с таким припевом:

«А когда он помер и закрыл глаза,

То больше денег не видал никогда».

Тогда тетушка Бетси поднялась и изобразила свой знаменитый танец, закончив его на коленях у констебля Вейджа. Возгласы, которыми их встретили, поникли до стыдливой тишины, когда все поняли, что пара пересекла границы приличия.

Пруди сунула ноги в домашние тапочки и снова медленно поднялась.

— Мои дорогие, дорогие друзья, — сказала она, — молю, не обращайте на меня внимания. Не смотрите на мою скорбь. И не обращайте внимания на старика, лежащего вон там, которого завтра закопают. Это только наше личное с ним дело. Вам нет причин вести себя тихо, как мышки, только из-за этого. Ешьте, пейте и делайте, что душе угодно, не его это дело, как я поступаю с евонными деньгами, когда он отправляется в вечный сон, — она передернула могучими плечами и окинула всех сердитым взглядом. — И вообще, как это он столько лет мог прятать от меня золотишко. От собственной жены! Ну почти что от жены, разницы никакой.

Чарли Кемпторн хихикнул, но констебль Вейдж торжественно ткнул его по ребрам и покачал головой — не время и не место демонстрировать вульгарное веселье.

— Всю мою благословенную жизнь, — сказала Пруди и икнула, — он был моим светочем, моим стариком, если хотите знать правду. Старым тощим котярой. Пройдохой, каких поискать. Гроша ломаного не доверишь. Но такой уж он был, кто спорит. Такой уж он был, мой старик.

Пол Дэниэл шмыгнул носом. После мгновений веселья и выпитого спиртного все стали сентиментальными.

— А как говорил, когда напьется! Говорил! Мог бы проповедника перещеголять в любой день недели, даже в воскресенье. Но уже многие месяцы был не в себе. Это всё с ним сделали эти грязные лживые воры и убийцы. Он прям угасал. Вон оно как. Джуд прожил трудную жизнь, и под конец это сказалось.

Она резко села, не успев закончить, потому что колени подогнулись. Констебль Вейдж встал. Когда его не призывал долг службы, он работал колесным мастером.

— Братья и сестры, — произнес он. — Вы прекрасно знаете, что я не из слабаков, но не годится, если мы закончим этот обед, не помянув нашего дорогого брата Джуда, только что отбывшего к цветущим полям и зеленым лугам рая. Злодеи его пристукнули, но закон их настигнет, не сумлевайтесь.
Он приложил руки к животу.

— Точно, точно, — откликнулась Пруди.

— Так что не стоит забывать о пустом месте за этим столом, — Вейдж огляделся, но не заметил ни единого незанятого ящика. — О пустом месте за этим столом, — повторил он, — и будет правильно и подобающе, если мы поднимем стаканы за дорогого усопшего брата.

— Ыыы, — сказала Тина.

— За нашего дорогого брата, — провозгласила Пруди, поднимая стакан.
Все выпили.

— Пусть покоится с миром, — добавил Джо Пермван.

— Аминь, — сказал дядюшка Бен Трегигл, его локоны затряслись.

— Вот же несчастная жизнь, — посетовала тетушка Сара. — От колыбели до могилы — не успеешь щелкнуть пальцем. Я всё это видала. Как выходят в этот свет и как уходят. Такова моя работа, заставляет задуматься.

— Аминь, — прибавил дядюшка Бен.

— Я бы лучше кажный день рыбу ловила, — заявила Бетси.

— Многих было обряжать трудней, чем Джуда, я уж навидалась, — продолжила Сара. — Лежит вроде человек-человеком, а посередке-то и пусто, так-то вот.

— Аминь, — сказал дядюшка Бен.

— Да хорош уже со своим «аминь», старик, — рявкнула Пруди. — Мы еще не в церкви. Завтра скажешь свои молитвы.

Чарли Кемпторн захихикал. Он хихикал и хихикал, пока кто-то не пристыдил его, что он перебудит гостей, которые уже спят на полу.

— Для живых я бы всё могла сделать, — сказала Бетси. — Но когда доходит до покойников, у меня аж мурашки по телу. — Я даже до бедняги Джо не могла дотронуться, а ведь в последние лет пятьдесят он был моим единственными братом. 
И она начала тихонько плакать.

— Слышь, Нед, — сказала Пруди. — Вытаскивай-ка затычку из следующего бочонка бренди. Жажда замучила, никак нахлебаться не могу. Еще совсем рано.

Боттрелл поглядел на нее, сощурившись, и отправился в соседнюю комнату, служившую сегодня кухней. Пруди снова села, сложив свои мощные руки, и оглядывала окружающих с довольным выражением. До сих пор всё шло гладко. Большая часть оставшихся гостей останется на ночь, а завтра, как она с удовольствием предвкушала, всё начнется по новой. Похороны в полдень, а гроб принесут пораньше, если всё будет в порядке, и положат снаружи на сооруженную из ящиков и коробок скамейку. Другие скорбящие вернутся сразу после завтрака и начнут петь псалмы.

Псалом, а потом стаканчик, псалом, еще один стаканчик, и так до одиннадцати. Тогда мужчины поднимут гроб и пронесут его ярдов сто, а Нед Боттрелл будет следовать сзади с бочонком бренди, чтобы они могли спеть псалом и освежиться, потом еще сотню ярдов и снова пропустить по стаканчику, пока не доберутся до церкви. Они должны туда добраться до двенадцати, если смогут, конечно. Пруди вспомнила, как после обильных поминок Томми Джобса несущие гроб мужчины растянулись на земле за полмили до церкви.

— Когда я только начинала обряжать к погребению, меня прям в дрожь бросало, и я всё приговаривала про себя заклинание, которому меня научила бабуля Нэнпаскер, она была белой ведьмой. Перед тем как прикоснуться к усопшему, я говорила: «Да спасет нас Господь от мистификации и токсикации, колдовства и ведовства, отравления и представления, дьявольщины и бесовщины. Аминь. Розмарин, пижма и вереск, могильная трава». И никогда мне не причиняли вреда.

— Батюшки святы, — сказала Пруди.

— Аминь, — сонно отозвался дядюшка Бен.

Но когда Нед Боттрелл ворвался обратно в комнату, то сон как рукой сняло. Он не принес бренди, а его лицо было белым.

— Его нет! — заорал он.

— Бренди! — охнула Пруди, вскочив на ноги. — Кто его спер? Всего-то час назад оно лежало там...

— Но ведь не все три бочонка! — всполошился констебль Вейдж.

— Мы бы их услышали. Нельзя же забрать бочонки, не...

— Да нет же, — рявкнул Нед Боттрелл, пытаясь перекричать шум. — Не выпивки, а тела!

Мало-помалу во всё нарастающем гуле голосов из него вытянули правду. Влекомый нездоровым любопытством и профессиональной гордостью, он взял с кухни лампу и заглянул под навес, просто чтобы поглядеть, по его словам, удобно ли старику в его новеньком гробу. Гроб был там, но тело исчезло.

Некоторые были потрясены не меньше Неда, но Пруди взяла дело в свои руки. Сначала она заявила Неду, что он уже так набрался, что толком и не разглядит, на месте ли старик, она готова поставить гинею. Но когда Нед пригласил ее поглядеть самой, сказала, что ноги ее не держат, и послала вместо себя констебля Вейджа. Когда тот вернулся, он долго откашливался и похлопывал себя по груди, но в конце концов подтвердил рассказ Неда. Пруди осушила еще один стакан и встала.

— Они еще и тела крадут, — грозно сказала она. — Сами знаете, как это бывает! Видать, те же самые лживые воры и убийцы, которые прихлопнули его в понедельник ночью. Давайте же, ребята.

С весьма решительным видом с десяток человек под предводительством вдовы протолкнулись под навес и уставились в изготовленный Недом Боттреллом ящик. Это была хорошая плотницкая работа, и даже в это кризисное мгновение Нед не мог сдержаться от довольного взгляда. Но ящик оказался пуст.

Пруди чуть его не раздавила, когда плюхнулась на край и разрыдалась.

— Ну вот, ну вот, — произнес Пол Дэниэл, внезапно пробудившийся от сна из-за всех этих звуков и притащившийся под навес, не поняв, в чем дело. — Похоже на то, что его застали врасплох. Мы все были готовы к худшему.

— Застали врасплох, это уж точно, — сказал Джо Пермван. — Но куды ж его унесли, вот загадка.

— Нельзя устроить похороны без покойника, — заявила Бетси Тригг. — Это неприлично.

— Ну вот, ну вот, — повторил Пол Дэниэл, поглаживая Пруди по свисающим волосам. — Крепись, дорогуша. Все там будем в конце концов. Бедняки иль богачи, господа иль работяги, святые и грешники. Мы все должны крепиться.

— Да пошел ты! — неблагодарно рявкнула Пруди. — Башкой-то покумекай! Я хочу знать, куда дели моего старика.

Ненадолго настала тишина.

— Нужно поглядеть, — сказал констебль Вейдж. — Может, его далеко и не унесли.

Это показалось разумнее, чем ничего не предпринимать, и зажгли еще две лампы. Когда открыли дверь, то оказалось, что льет дождь и стоит кромешная тьма, но потоптавшись и поколебавшись, они разбились на три отряда, а женщины вернулись обратно к столу, чтобы утешить Пруди.

Пруди была безутешна. Это просто позор, сказала она. Сначала был муж, а теперь нету, вот как получается, а еще заявила, что не переживет такого. Бетси Тригг была права, нельзя хоронить без покойника. Эти лживые воры и убийцы не только украли у нее старика, но и лишили удовольствия увидеть, как его достойно погребут. Завтра все вернутся, чтобы устроить приличные похороны, тут ведь еще три нетронутые бочонка с бренди, пироги да кексы, еще и священника пригласили, могилу выкопали, а класть в нее и некого. Такого ни одна душа не вынесет.

Тетушка Сара Трегигл решила, что поможет скоротать время, рассказывая историю о том, как обряжала одного покойника, который помер, стоя на коленях, но никто, похоже, не желал слушать, и в конце концов она замолчала, повисла тишина. Как оказалось, так было ничем не лучше, и дядюшка Бен, не принимающий участия в поисках по причине преклонного возраста, повернулся к Джо Пермвану, не участвующему в поисках по причине ревматизма, и попросил его что-нибудь сыграть. Джо сказал: ладно, он как раз и сам хотел это предложить, и достал скрипку. Но он так надрался, что когда стал играть, производимые им звуки оказались еще хуже тишины. По словам Пруди, словно кто-то пиликал смычком по его собственным кишкам.

Тогда Бен предложил спеть, но никто не был в настроении, и Пруди обиделась, когда Джек Кобблдик захрапел из угла под окном. Оскорбление на оскорблении, заявила она. Однако, как его ни толкали, он не пробудился, и от него отстали.

Затем Бетси Тригг услышала шаги у двери, и все с нетерпением приготовились услышать новости от вернувшихся поисковых отрядов.

В дверь прохромал Джуд Пэйнтер собственной персоной. Он был в своих лучших подштанниках, весь промок и очень зол. От дождя Джуд прикрывался скатертью, позаимствованной из пивнушки вниз по улице, хотя толку от нее было немного.

— Да чтоб вас, — угрюмо буркнул он, — чего тут происходит-то? И где моя трубка?

Чудесное выздоровление Джуда вызвало переполох и скандал в округе. Врачи и аптекари, которые даже не слышали о таком человеке, когда тот был якобы мертв, сейчас приезжали из дальних краев, чтобы посмотреть на выжившего чудака. Они осматривали его и слушали, брали пробы, произнося длинные латинские названия его недуга. Доктора назначали ему средства против лихорадки и сурьму, обматывали марлей и ставили клизмы, один из них даже пытался выстрелить возле его уха из пистолета, чтобы помочь избавиться от затяжной лихорадки. Только острый язык Джуда ему в этом помешал. После первых признаков выздоровления Джуд снова захворал и теперь лежал на кровати с грязной повязкой на голове, сердито осматривая своих мучителей.

И простые люди тоже собирались со всей округи, чтобы на него поглазеть, но когда Джуду стало лучше, их присутствие начало его раздражать, так что Пруди больше никого не впускала. Даже когда народ толпился под окном и заглядывал сквозь сломанные ставни, Джуд орал и ругался, бросая в людей что под руку подвернется, Пруди пришлось даже спрятать его лучшие башмаки.

Джуда не слишком впечатлила радость Пруди по поводу его возвращения. Он ужасно на нее злился.

— Чертова старая дура, — сказал он Россу, когда тот зашел. — Чертова старая дура. Потратила все мои деньги на похороны, а я даже не помер. Все деньги! Пропила, все досуха! С тем же успехом могла воронам бросить.

— Как ты пришел в себя?

Джуд с достоинством ответил, что лежал себе спокойненько в гробу, но тут через протекающую крышу начал капать дождь, прямо на физиономию, и он пробудился. По его словам, ему снился джин, но вкус был каким-то неправильным, и когда он сел, то подумал, что находится в море, на «Все как один». Похоже, ночка выдалась тяжелой, и Джуд слез с койки и направился на палубу, но там шел проливной дождь, он увидел деревья и понял, что дома.

— Тогда мне захотелось выпить, и я пошел в пивнушку Джейка, вхожу я туда, чтоб промочить горло, и чтоб меня черти взяли, как вы думаете? Все как вскочат и как завизжат, как свиньи резаные, да как начали толкаться, чтобы выбраться за дверь, так что я один остался. Ну я и допил, что от них осталось, обернулся скатертью и потопал домой к Пруди.

— Пруди решила, что деньги принадлежат ей, — объяснил Росс. — Все думали, что ты мертв. Она хотела устроить тебе достойные похороны.

— Она хотела поразвлечься, вот чего! Они ж все были вдрабадан. Слетелись, как мухи на мед. И всё на мое золото! Когда меня пристукнули, там было пятнадцать золотых соверенов. А теперь чего? Три соверена и два бочонка бренди, да деревянный гроб, стоит себе в уголке, как отцовские часы без крышки. Это неправильно, скажу я вам!

В последующие недели Джуд мало-помалу выздоравливал. Он хромал, опираясь на палку и немного приволакивая ногу, и ни с кем не разговаривал. Расспросы друзей он тоже встречал в штыки. Было почти невозможно пойти куда-то выпить, не нарвавшись на вопросы о том, как выглядят небеса или почему архангел Гавриил не ответил на его стук, и есть ли там джин или бренди.

Всю жизнь Джуд был человеком угрюмым, но теперь горе его стало безмерным — ведь он не мог никому рассказать о самом худшем. Он рисковал пострадать, когда брал эти гинеи, а сейчас пострадал за них и к тому же потерял гинеи. Если когда-нибудь он и встретится с архангелом Гавриилом, то ему будет что рассказать.

В первую пятницу мая Росс и Фрэнсис поехали утрясать последние дела по открытию шахты. Они разъяснили кое-что из своих планов Харрису Паско в его кабинете в банке, и Паско глядел на кузенов и гадал, сколько продлится их партнерство. Банкир смотрел на их разногласия как чужак, ничего не знающий о долгой юношеской дружбе, и был рад, что избавлен от необходимости отказывать им в займе на предприятие.

— По одному пункту я уже получил согласие Росса, — объявил Фрэнсис. — Я хочу, чтобы моя доля в шахте была записана на имя сына.

— Вашего малыша? Ведь он единственный ребенок, не так ли?

— Я задолжал Уорлегганам и не так давно поссорился с ними. До сих пор, отдаю им должное, они не пытались на меня давить, но вы же знаете их отношение к Россу, и если они узнают, что мы партнеры, то могут попытаться добраться до него через меня. Если доля будет принадлежать Джеффри Чарльзу, то никто не станет ее трогать.

— Это мы м-можем устроить. Разумеется, будет немного дополнительных сложностей в связи с тем, что владелец подобного рода собственности — несовершеннолетний. Полагаю, вы не хотите записать ее на имя жены?

Фрэнсис изучал свои пальцы.
— Нет, не хочу.

— Ясно. Что ж, хорошо. Когда вы собираетесь приступить к работе?

— Первого июня, — ответил Росс. — Детали механизмов уже в пути, но насос не понадобится нам сразу же.

— Полагаю, вы обратились в «Бултон и Уотт»?

— Нет. К двум инженерам из Редрата, Хеншоу хорошо о них отзывается, и мы подумали, что они прекрасно всё устроят и обойдутся в меньшую сумму.

— Т-только позаботьтесь о том, чтобы не ввязываться в судебную тяжбу. Уотт обладает патентом, и думаю, что он будет действителен еще несколько лет.

Немного погодя они зашли к Нату Пирсу, который составил договор о партнерстве, затем перекусили в «Красном льве». У Фрэнсиса были кое-какие дела, и он оставил Росса за разговором с Ричардом Тонкином, присоединившимся к ним за обедом. Тонкин поделился новостями о некоторых бывших партнерах, но Росс не был сейчас расположен это слушать, он пытался забыть события годичной давности.

Тонкин продолжил рассказом о Маргарет Воспер, бывшей Картлэнд, урожденной Бог знает под какой фамилией, которая оставила мужа и крутит шашни с сэром Хью Бодруганом. Росс повторял «Ну надо же, ну надо же», думая при этом: «Вот и хорошо, если он не будет теперь шнырять около их дома, как старый мартовский кот». Они поднялись из-за стола и спустились вниз. На верхней ступеньке Росс увидел поднимающегося Джорджа Уорлеггана.

Тонкин заколебался, взглянул на Росса, не заметил никаких изменений в выражении его лица и стал спускаться позади него. Джордж заметил их, но не сделал никаких попыток избежать встречи. Да это было и невозможно, они столкнулись на лестничном пролете.

Росс продолжал спускаться, словно Джордж не существовал, но Уорлегган поднял свою малаккскую трость поперек пролета, преградив путь. Это было весьма опасное решение.

— Что ж, Росс, — сказал он. — Какая приятная встреча. Давненько не виделись.

Росс посмотрел на него.

— Именно так.

Рубин размером с горошину придавал расточительно дорогому шейному платку Джорджа восточный лоск. Росс, напротив, выглядел потрепанным.

— Вы выглядите хуже, чем в прошлый раз. Это всё из-за тревог судебного процесса?

— Как и вы, — ответил Росс. — Полагаю, вы разочарованы?

Джордж постучал тростью по перилам.
— Не припоминаю ничего, что могло бы меня разочаровать. Я весьма доволен своими предприятиями. Кстати, как я слышал, вы собираетесь открыть новое.

— Для вас и у стен есть уши, — сказал Росс. — Или у замочных скважин?

Низменность устремлений Джорджа затрагивала Росса, как никого другого. Именно жажда власти и была самой главной причиной ненависти Джорджа к Россу, чем прочие более очевидные мотивы.

Джордж убрал трость.
— Мне нравятся игроки. Особенно те, что прыгают с моста, когда удача поворачивается спиной.

— Хороший игрок, — парировал Росс, — всегда прежде других знает, когда удача готова повернуться спиной.

— А плохой игрок верит в это, даже когда это не так, — засмеялся Джордж. — Должен признаться, меня немного повеселил ваш выбор партнера. Выбрать из всех прочих Фрэнсиса! Не забыли ли вы, что он сделал с «Карнморской медной компанией»?

Росс прекрасно понимал, что Ричард Тонкин навострил уши.

— Кстати, — сказал он, — на одного из свидетелей по моему делу всего три недели назад напали, и он чуть не погиб от рук нанятых головорезов. Мне не хотелось бы думать, что подобного рода кара войдет в привычку.

Промелькнувшее в глазах Джорджа удивление выглядело неподдельным. Он прислонился к стене и позволил двум мужчинам подняться по лестнице.

— Только у полного бездельника найдется время на личную вендетту с всякими деревенскими отбросами. Почему вы думаете, что это нечто подобное?

— Кто бы за этим ни стоял, он ошибается, решив, что запугивание останется односторонним. Шахтеры, как вы знаете, умеют показывать свое недовольство.

— Как и все мы, — вежливо произнес Джордж. — О, я слышал, что вы продали часть вашей доли в Уил-Лежер — одном из немногих прибыльных предприятий в графстве. Серьезная ошибка, уверен.

— Время покажет.

— Из сорока четырех подъемных механизмов, возведенных за десять лет в Камборне и Иллагане, лишь четыре еще действуют, — сказал Джордж. — На Уил-Лежер у вас редкое сочетание хорошей руды и легкого осушения. Грейс уж точно придется осушать. Что вы там ищете? Золото?

— Нет, — ответил Росс, — свободу жить по собственной воле.

Джордж вспыхнул и быстро и язвительно произнес:
— Полагаю, вы знаете, откуда Фрэнсис взял деньги, которые вложил в шахту, не так ли?

— Имею кое-какое представление. Весьма любезно с вашей стороны.

— Да, это мы, Уорлегганы, выплатили ему эти деньги — в качестве компенсации. Шестьсот фунтов... или тридцать сребреников.

Внизу, в баре, из-за кружки пива сцепились два посетителя, их грубые раскатистые голоса показались Тонкину отзвуком изношенного часового механизма, который не смог сдвинуть с места застывшие на лестнице фигуры. Но вдруг, не успел он и глазом моргнуть, как фигуры начали двигаться.

Росс протянул руку и схватил Джорджа за шейный платок, который раздражал его с первой секунды, как он его увидел. Росс притянул Джорджа к себе и затряс. От удивления одну секунду Джордж ничего не предпринимал, но потом начал задыхаться от сжимающейся на горле хватки и занес трость, чтобы ударить Росса по голове. Тот перехватил руку за запястье и вывернул. Джордж поднял другой кулак и двинул Росса по голове. Они зашатались и рухнули на перила, которые оказались крепкими и не сломались.

Тонкин шагнул вперед, призывая к благоразумию, но на него не обратили внимания, сейчас здравый смысл их не волновал. Снизу их увидел какой-то человек и позвал трактирщика.

Джордж побагровел и снова занес кулак, но потерял равновесие, и замах не удался. Трость стукнулась о пол, Росс ослабил хватку и ударил Джорджа по лицу. Теперь он наконец-то выпустил шейный платок и ухватил Джорджа за пояс. Они раскачивались поперек лестницы, как два быка, сбив по пути Тонкина. Силы были равны, но жизненный опыт у Росса был побогаче. Джордж почувствовал, как подкашиваются ноги. Разъярившись, он попытался надавить пальцами Россу на глаза, но опоздал. Росс оторвал его от пола и перекинул через перила. В последний миг Джордж успел за что-то ухватиться, но только оторвал кусок сорочки Росса. Он с грохотом рухнул на пол, приземлившись на стул и маленький столик, расплющив их, как картонку.

Росс, покачиваясь, тяжело дыша и отплевываясь, начал спускаться вниз. Его лоб кровоточил, кровь текла по брови и щеке. Джордж извивался и стонал на полу. Выскочил хозяин и застыл, пораженный зрелищем, а потом подбежал к лестнице.

— Капитан Полдарк, сэр... какой позор... Что это всё значит, объясните? Мистер Уорлегган, что случилось? Вы ранены, сэр? Капитан Полдарк, я требую объяснений... Мистер Тонкин, умоляю, объясните, что происходит. Никто не ожидает от джентльмена... стол и два стула... возможно, повреждены перила. Капитан Полдарк...

Когда Росс спустился по последней ступеньке, хозяин постоялого двора преградил ему путь. Росс увидел красную жилетку и в последнем приступе ярости, какой не испытывал уже многие годы, отпихнул его с дороги. Это был просто жест, не более, но коротышка-хозяин отшатнулся и резко плюхнулся вниз, к стене, с которой слетела и разбилась тарелка. Когда Росс вышел из постоялого двора, Джордж только поднимался на колени.

В Нампаре косили сено. В этом году трава выдалась хорошей, Джон и Джейн Гимлетты работали вместе с Джеком Кобблдиком и двумя младшими Мартинами под присмотром несколько недовольной Демельзы, которой запретили самой этим заниматься. В последние дни ей предписывали много того, что ей не нравилось. Чувствовала она себя прекрасно и просто зря теряла время, когда столько всего предстояло сделать.

Стоял солнечный денек с сильным юго-восточным ветром, и после обеда Демельза не пошла снова к косарям на поле, а задала корм птицам и сделала еще кой-какую работу по дому — всё это с беспокойным видом, словно такие простые дела не приносили удовлетворения. На прошлой неделе пришло письмо от Верити, она писала о своих опасениях, что пасынок и падчерица наконец-то нанесут ей визит, но главным образом письмо было наполнено любящей заботой и советами. И вправду не стоит переутомляться, подумала Демельза, хотя и возможности-то такой не предоставлялось — Росс приставил Гимлеттов, как сторожевых псов. Не удивлюсь, если они вскоре побросают косы и побегут проведать, не случилось ли со мной чего, думала Демельза.

Она подошла к главному входу и выглянула в сад. Мягкая зима отступила, и проглянули цветы. Как странно, подумала Демельза, ведь и женщины так на них похожи — взращены теплой погодой, а в холода туго соображают. Ветер клонил тюльпаны. Демельза сорвала несколько растрепанных цветков и вернулась в дом, в молочную кладовку, где зрели сыры, подняла тряпицу, чтобы посмотреть, не образовалась ли плесень, и прошла во флигель. Оттуда открывался вид на Длинное поле и мыс за ним.

На море сегодня было волнение, волны бежали на пляж Хендрона, как невесты на свадьбу, вуаль брызг окружала их головы. У скал волны становились более гладкими, и вуаль исчезала, когда они откатывались назад, показывая белое кружево в неглубоких зеленых заводях, а потом превращаясь в пестрое туманное облако в более темных глубинах. За прибоем рыбачили две лодки из Сент-Агнесс. Демельза развернулась и стала спускаться вниз, пробираясь через кудрявый папоротник к бухте Нампары.

Здесь, в укромном месте, было тепло и тихо, а море покрыто манящей рябью. Она сняла туфли и чулки и позволила воде лизнуть ее ноги. Как приятно и успокаивающе. Через некоторое время Демельза подошла к ялику и обнаружила, что когда в прошлый раз неделю назад она им воспользовалась, Гимлетты забыли забрать в дом уключины. Росс рассердился бы, ведь кто угодно мог воспользоваться лодкой или даже украсть ее, если мог бы грести. В лодке валялась жестянка с наживкой, которая уже начала вонять.

В пещере воздух был неподвижен, а снаружи ярко сиял день. Волны казались небольшими, и Демельза поняла, что в бухте они не причинят вреда. Конечно, если бы кто-нибудь узнал, что она взяла лодку, то поднялся бы страшный переполох, но Росс был в нескольких милях отсюда, а остальным можно свистнуть при необходимости.

Демельза знала по опыту, как протащить легкую лодку по песку, не напрягаясь, всё дело в сноровке, теперь она вела себя особенно аккуратно, ведь настал май. Она без труда дотащила лодку к морю. Потом подобрала юбки и столкнула ялик в воду, а через минуту перебралась через борт, сделала пару гребков и выровняла лодку, чтобы ее снова не вынесло на берег.

Она гребла до самого входа в бухту и бросила там якорь, который почти тут же зацепился. Волнение было сильнее, чем она ожидала, но это оказалось приятно. Сморщив нос, Демельза торжественно достала наживку и насадила ее на удочку.

Неожиданная стычка с Джорджем Уорлегганом взбудоражила в Россе гневные мысли. Он не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни так выходил из себя. Лицо Джорджа, его ухмылочки, подавляющее влияние Уорлегганов на всю его жизнь внезапно вскипели в мгновение неконтролируемой ярости. По крайней мере однажды в прошлом он мог поступить так же и с не менее веской причиной, но так уж случилось. А теперь из-за мести чуть не произошло убийство.

Хорошо, что Джордж не разбился насмерть, осознал Росс, иначе он стал бы убийцей. Судя по тому, как Уорлегган поднимался со сломанного стола, он не получил серьезных повреждений. Но известия о стычке распространятся, как пожар в сухом лесу. Через час все в Труро будут только об этом и говорить, а через день... Это не имело особого значения, вот разве что предмет ссоры... Вот где кроется яд.

Отрава сочилась не только с людских языков, но и таилась в разуме Росса, и простая драка ее не изгонит. Пока он умывался и покупал новую сорочку, Росс пытался взглянуть на вещи разумно.

Росс смирился с тем, что Фрэнсис каким-то образом был замешан в крахе медеплавильного предприятия. Произошло нечто, что нужно забыть. Фрэнсиса мучили угрызения совести, и это было очевидно каждому, кто встречался с ним в последний год. Что ж, что было, то прошло. Вероятно, компания всё равно разорилась бы и без его помощи, и если предательство и имело место, то только в приступе гнева после ссоры из-за побега Верити. Россу никогда не приходило в голову, что Фрэнсис мог намеренно продать его за деньги. Даже теперь, зная характер Фрэнсиса, он отвергал подобную мысль, именно порыв отвергнуть такую идею и привел к драке, потому что эти намеки невозможно было отрицать словами, просто необходимо было прибегнуть к насилию.

Так значит, драка была в защиту Фрэнсиса, и всё же защитник не был уверен в том, кого защищает. Весьма шаткое положение. В его голове собиралось всё больше мрачных подтверждающих подробностей. Уорлегганы, несомненно, выплатили деньги Фрэнсису. Было ли объяснение Элизабет, безусловно полученное от Фрэнсиса, разумным? Расстались ли Уорлегганы с шестьюстами фунтами только из принципа? Какую еще причину, кроме отвращения к собственному предательству, мог иметь Фрэнсис, чтобы не потратить деньги на бытовые надобности? Почему так и не починили большое окно в Тренвите?

А что, если это правда? Если это правда, то лучше изменить точку зрения и сказать Пирсу, чтоб не тратил понапрасну время, составляя документ, который никогда не войдет в силу. Но как можно быть уверенным? Только прямо спросив Фрэнсиса. А сам этот вопрос покажет, что он считает подобное предательство ради денег возможным, и положит конец их партнерству. Росс достаточно хорошо знал Фрэнсиса, чтобы это понимать.

Несмотря на эти невеселые мысли, нужно было заняться покупками. Росс делал их, окутанный пеленой гнева, что превратило его в настоящее бедствие для лавочников. Упаковывая товар, они с любопытством рассматривали синяк на его лбу и озабоченное лицо. В одно мгновение он решил, что Джордж солгал и получил по заслугам, но в следующее его снова одолели сомнения. В какой гнусности собирался признаться Фрэнсис в Тренвите в прошлом месяце?

Если слухи о драке распространятся, и люди поверят в слова Джорджа, положение Фрэнсиса в любом случае станет невыносимым. Росс вспомнил выражение лица Тонкина. Если люди поверят Джорджу, то Фрэнсис не сможет и носа высунуть в Труро.

Слава Богу, что хотя бы Тренкром выплатил деньги, и в это важное время они не находятся в стесненном положении. Четыре ярда розовой ленты, четыре ярда голубой, по шесть пенсов за ярд. Семь ярдов кружева по пять шиллингов. Возможно, по прибытии домой окажется, что оно не подходит, но Демельза всё равно из него что-нибудь соорудит, как всегда. Льняные полотенца. Всё это Демельза купила бы сама, когда могла ездить верхом, но в то время на это денег не было. Пара одеял. Имелась одна пара по шестнадцать шиллингов, а другая по двенадцать. Во внезапном приступе экономии Росс купил те, что подешевле, а потом растранжирил разницу на несколько ярдов алого бархата на кушак для Демельзы, она будет носить его, когда снова обретет форму.

Теперь ее время должно прийти со дня на день. Чем раньше, тем лучше. Новый гребень. Обычное дело. Она вечно их ломает о свои волосы.

Что жена скажет о новом развитии событий? Демельза всегда выступала за примирение, но будет ли она понуждать его простить и забыть, если это окажется правдой? Она может сказать — к чему разрушать всё теперь, только из-за безумного обвинения Джорджа? Именно ссоры между кузенами и добивался Уорлегган.

И это имело смысл. А если они поругаются, то кто вложит деньги в шахту? Его собственных явно не хватит. Неужели все планы последних двух месяцев пойдут прахом даже без попытки сделать ставку? Именно этого и хочет Джордж.

Покончив с покупками, Росс понял, что договорился встретиться с Фрэнсисом на постоялом дворе. Только не сейчас. Он пожалел о том, что толкнул коротышку-хозяина. Ущерб и нанесенную обиду придется как-то загладить, но сегодня он не мог туда вернуться. Джордж может бросить ему в связи с дракой официальный вызов, но Росс в этом сомневался. Скорее Джордж захочет встретиться с ним в кулачном бою в том месте, где есть больше возможностей для маневра, чем на лестничном пролете, но вряд ли будет рисковать своей шкурой с оружием в руках против военного. Но всё же во всех остальных смыслах это будет открытая война.

Он направился в таверну «Семь звезд» и послал мальчишку присмотреть, не появится ли у дверей «Красного льва» Фрэнсис. Потом сел в темном уголке, заказал бренди и попытался принять решение до того, как придется возвращаться домой. От этого, от его нынешнего решения, от свободного выбора его разума, зависит всё его будущее. Всё будет сделано или не сделано, будет ждать его или закроет двери, будет плодотворным или бесплодным — всё зависит от сегодняшнего решения. Другого раза не будет. Перед ним открывались только две возможности, а не три. Он мог не поверить словам Джорджа о Фрэнсисе. Либо он бросит Фрэнсису в лицо этот рассказ с неизбежным результатом, либо безоговорочно ему доверяет. Любой компромисс окажется роковым. Проигнорировать слова Джорджа и позволить им отравлять разум — это хуже, чем открытый разрыв.

В углу тикали старые часы. Снаружи, на узкой улочке, теплый ветер гонял пыль в песчаных вихрях, приподнял полы сюртука и взъерошил парик толстого господина с тростью, нетвердо стоящего на ногах и с трудом вышагивающего мимо таверны. Ветер прокатил шарик скомканной бумаги прямо перед носом у наблюдающей кошки. В девяти милях отсюда ялик протащил якорь на пару дюймов, и волосы упали Демельзе на лицо, когда она вытащила пустой крючок. На постоялом дворе, в темном углу напротив Росса, какой-то человек встал и направился к нему. Это был Эндрю Блейми, муж Верити.

Росс уставился на него, пытаясь собраться с мыслями, а потом скорее машинально, чем осознанно, поднялся и пожал протянутую руку.

— Что ж, сэр, наверное, не меньше двух лет прошло, — угрюмо буркнул Блейми.

— Я бы сказал, гораздо больше, — Росс заметно колебался. — Вы присоединитесь ко мне?

— Нынче я редко бываю в Труро, но привел шхуну, помогая незнакомому с этой рекой другу, и теперь дожидаюсь пятичасового дилижанса.

Они проговорили несколько минут, чувствуя себя неловко. Эндрю Блейми с неподдельным беспокойством справился о здоровье Демельзы. Росса всегда удивляло, как Демельзе удается заслужить уважение стольких людей с непростым характером. Фрэнсис готов для нее на всё. Сэр Джон Тревонанс на прошлой неделе прислал ей персиков из оранжереи. Эти люди не принадлежали к тому же классу, что Бодруган и Тренеглос, оказывавшие ей знаки внимания только из-за внешней привлекательности и острого ума.

В ответ Росс вежливо спросил про Верити и заметил, как по лицу Эндрю промелькнуло беспокойство.

— Это означает, что она нездорова?

— Нет, с ее здоровьем всё было прекрасно, когда я уезжал нынче утром, — он откашлялся. — Есть одна небольшая проблема, хотя она вряд ли будет интересна постороннему. Завтра нас впервые посетят мои дети, а я буду в море.

Росс поглядел в сторону двери. Чтобы избавиться от мучившей его дилеммы, он попытался сосредоточиться на словах моряка.

— Линейный корабль «Громовержец» прибудет в Фалмут этой ночью или завтра утром. Джеймс провел в плавании два года. Я был абсолютно уверен, что всю эту неделю проведу на суше, и велел своей дочери, которая до настоящего времени отказывалась меня навестить, думаю, от смущения, в это же время нанести нам визит. Но прошлой ночью «Арвенарк», входя в бухту, получил повреждения, и ему потребуется ремонт носовой части. Поэтому «Кэролайн» должна отплыть завтра вместо него.

Времени становилось все меньше, а он так и не сделал решающий выбор. Запоздало, внезапно осознав другие аспекты, Росс понял, что назревает еще одна взрывоопасная ситуация. За последние семь лет ни одна встреча Фрэнсиса и Блейми не обходилась без яростной ссоры. Блейми следует сейчас же предупредить, чтобы он мог уйти. Если Росс сам был готов сделать жест доверия, прощения и понимания, почему бы не ожидать подобного от другого?

— Вы кое-что видели во время своих плаваний вдоль Европы, — внезапно сказал Росс, — что вы думаете о перспективе сохранения мира?

— Что? — Блейми запнулся. — Что жу, кроме Лиссабона я мало что видел, но многое слышал. Об этом много болтают. Есть определенная нервозность.

— По поводу Франции?

— По поводу революционных партий. Воодушевляемые французами, они повыскакивали везде. Я имею в виду меньшинства в Германии, Австрии и Португалии, которые, можно сказать, склонны к альянсу с Парижем. Опасность в том, что если война разразится, есть ощущение, что они примут сторону французов вопреки даже своему собственному народу.

— Есть такие партии и в Англии, но думаю, шума от них больше, чем опасности.

— В Англии — да. В других же странах — не уверен.

— А каково отношение к французам?

— Кто-то, — Блейми пожал плечами, — разумеется, прислушивается к эмигрантам. Но если условия в стране станут нетерпимыми, то я склонен думать...

Он запнулся. Вошел Фрэнсис.

В помещении с низким потолком после улицы казалось темно, и он заметил только Росса, поэтому приближался к столу с улыбкой.

— Итак, я слышал, что ты столкнулся с Джорджем, и он поставил тебе фингал, но мне сказали также, что и у него вывихнуто плечо и он еле стоит на ногах. Что за муха...?

Фрэнсис увидел Блейми и остановился. Блейми набычился, как будто приготовился к драке.

И совершенно неожиданно для Росса положение приобрело кристальную четкость. Беспорядочные кусочки собственных проблем преобразились на фоне этой ситуации, в которой он был не более, чем зрителем. Со временем, после тщательного обдумывания, это могло показаться упрощением, но время для размышлений прошло. Для Фрэнсиса это лакмусовая бумажка. Прости нам долги наши...

— Выыыы.... — произнес Фрэнсис.

— Сядь Фрэнсис, — Росс даже не поднялся, — я закажу тебе выпить.

На лице Фрэнсиса застыло прежнее надменное выражение.
— Благодарю, я не стану отвлекать тебя от подобной компании.

— Это последняя возможность покончить с прошлым.

Что-то в голосе кузена привлекло внимание Фрэнсиса. Он взглянул на Росса, а Росс на него. Фрэнсис покраснел и заколебался.

Блейми тоже с беспокойством взглянул на Росса из-под нахмуренных бровей. Особая значимость мгновения каким-то образом передалась им обоим. Никто не произнес ни слова, пока мальчишка-разносчик не застыл рядом с Фрэнсисом в ожидании заказа. Росс попросил бренди. Мальчишка ушел, и все трое снова остались одни.

— Я никогда не искал ссоры, — заметил Блейми.

Фрэнсис стряхнул пылинку с манжеты и сглотнул.

— Кажется, моя сестра вполне довольна своей новой жизнью, — с горечью произнес он.

— Так и должно быть, — сказал Росс. — Для женщины вполне естественно быть замужем, и мы не можем всё время хлопать крыльями вокруг нее и пыжиться, как петухи на навозной куче.

— В любом случае, моё одобрение или неодобрение ей безразлично.

— Примирившись с вами, она станет намного счастливее, — возразил Блейми. — Именно поэтому я хотел бы того же.

Отлично сказано. Фрэнсис посмотрел на возвращающегося мальчишку-разносчика, засунул руки в карманы, как будто что-то в них искал.

— Если дело в этом...

Мальчишка поставил перед ними напитки и исчез. Росс пристально посмотрел на остальных. Свежий синяк на лбу рядом с белым шрамом казался красным. Росс больше ничего не сказал. Уже и так достаточно. Если эти двое не придут к согласию, он покончит с ними обоими.

Именно Фрэнсис сделал решительный жест — сел на подлокотник скамьи и поднял стакан.

— Уорлегган просто взбесился после этой потасовки, Росс. Я уже и сам готов был придушить его, но всё не представлялось возможности, — Фрэнсис посмотрел на Блейми и, казалось, заставил себя продолжить. — Вы, возможно, не слышали новость. Росс и Джордж Уорлегган повстречались сегодня днем на лестнице в «Красном льве», и Росс взял Джорджа в лучший захват, что видели в графстве за последние двенадцать месяцев и сбросил с лестницы. Эта новость гуляет по всему городу, — Фрэнсис посмотрел на Росса, — это правда, я полагаю?

— Несколько преувеличено, но суть верна.

Блейми снова расслабился. Он поднял стакан, но не пригубил.

— Верити сообщила мне о том, что распря продолжается. Но что послужило причиной сегодняшней стычки?

Росс взглянул мимо них на старинные часы. Около пяти.

— Мне не понравился его шейный платок.


Демельза поймала две мелких камбалы, которые не могли найти пропитание получше, но крупная рыба не клевала. Демельза ее не винила. Наживка слишком воняла даже для макрели. Через некоторое время она решила бросить попытки и выкинула пойманную рыбу обратно в воду, раз уж ее ценность всё равно не затмит неминуемых расспросов и неизбежного нагоняя.

Впервые за несколько минут обернувшись, она заметила, что якорь, видимо, немного протянуло, поскольку лодка оказалась почти у выхода из бухты, и берег находился дальше, чем обычно. Вид был приятным — низкие черные утесы, изгиб песка, валуны и чахлая растительность в том месте, где в море впадала речка Меллинджи. Можно было ощутить и увидеть, как волны вздымаются и отступают от утесов по пути к пляжу Хендрона.

Демельза прошла на корму ялика и вытащила якорь. Затем передвинулась обратно и взялась за весла, обратив лицо в сторону моря. Несколько гребков, и она окажется дома.

Она гадала, как обстоят дела у Росса в Труро. Он поставил на Уил-Грейс без ее ведома, и хотя она никогда его за это не критиковала, но и не вполне одобряла. Уил-Грейс — это выстрел вслепую, догадка, которая могла и не сбыться. Предприятие, которое можно начинать, когда у тебя тысячи лишних фунтов, а не когда ты живешь в долгах по шею.

Теперь ветер чувствовался сильнее, а легкий, почти плоскодонный ялик постоянно сбивался с курса. Несколько раз Демельза корректировала курс, взглянув через плечо, а в очередной раз уже немного заволновалась, заметив, что утесы совершенно не стали ближе. До сих пор она гребла только вполсилы, зная, что должна вести себя осторожно, но теперь начала налегать на весла всем телом и с удовольствием заметила, что лодка слушается, несмотря на бурное море.

Временами Демельза подозревала, хотя и понимала, что это нечестно по отношению к мужу, что Росс, открывая новую шахту, позволил повлиять на это решение своей неприязни к Уорлегганам, так что его желание освободиться от их вмешательства привело его к слишком оптимистичной оценке Уил-Грейс. Что же до Фрэнсиса, то он тоже азартный игрок, хотя и менее умелый, чем Росс, и потому его участие в предприятии совсем не несет утешения. То же самое касалось и остальных. Хеншоу рисковал сотней фунтов, которые мог без проблем потратить. Двум молодым инженерам из Редрата заплатят после строительства подъёмника. Шахтерам и подрывникам платят помесячно, вольные рудокопы потратят только время. Всем остальным рисковали Полдарки.

Она гребла две или три минуты, в уверенности, что почти достигла берега, но обернувшись, увидела, что плывет по диагонали, на острые скалы Дамсель-Пойнта. До них оставалось лишь пятнадцать или восемнадцать футов, и море лизало их и билось вокруг, не слишком бурно, поднимаясь и опускаясь достаточно, чтобы бросить лодку на скалы. Демельза быстро сменила курс, при этом оказавшись гораздо дальше от берега. Снова поправив направление, она начала чувствовать себя как-то странно. Поначалу ей показалось, что это приступ морской болезни. Но она знала, что это не так.

На вершине утеса, наполовину в тени, наполовину на солнце, ссорились галки и клушицы. Мелькали быстрые взмахи черных крыльев. Небо было неопределенного бледно-голубого цвета, со слабыми полосками солнечных лучей с южной стороны. Демельза начала грести энергичней, вкладывая все силы, теперь уже понимая, что оказалась в опасном положении. У корней волос и по краям бровей собрались крошечные капельки пота. Она прикусила нижнюю губу, а ее взор затуманился.

Что ж, думала Демельза, это моя вина, только моя. Значит, и выкарабкиваться надо самой. И встретить Росса дома. Потом на минуту ей показалось, что нужно бросить грести, и в эти две минуты она уже прощалась с жизнью, уронив голову на колени, но как только в ушах зазвенел шум моря, а глаза ослепил горизонт, она продолжила грести. Ей овладел дьявол, чудовище, и нужно либо сдаться, либо умереть.

И когда уже казалось, что она больше не может дышать, внезапно хватка моря ослабла, а берег стал выглядеть ближе. Совсем близким. Словно через плечо заглянуло чудо, завлекая ее на безопасный и сухой песок, к манящему дому.

Клушицы летали низко над головой, мелькая красными перьями, галки триумфально расселись на краю утеса. Теперь они были далеко. Хорошо. Но чудовище снова стало ближе, готовясь вонзить когти. Росс будет дома в семь, думала Демельза, а я к тому времени не успею, ни за что не успею. Но я должна добраться до дома. Ему некому будет рассказать о шахте. Уил-Грейс. Названной в честь его матери. Может, ему и повезет. Однажды ведь повезло. И на прибыли построили дом. В прошлом горное дело приносило хорошие деньги. Тренвит построили за счет Грамблера. Техиди — за счет Долкоута, половина больших особняков Корнуолла построили подобным же образом. Но эти доходы были потеряны.

Ветер злобно задул в противоположном направлении, отлив набросился на утлую лодку, затаскивая ее в открытое море. Может быть, кто-нибудь ее увидит, кто-нибудь, идущий вдоль утеса. Или если она позволит ялику плыть по течению, ее наверняка заметят с одной из рыбацких лодок из Сент-Агнесс. Пока она еще жива...

Неожиданно на нее обрушилась волна, и Демельза пропустила гребок. Лодка дернулась так, словно веслом управляла в шесть раз более сильная рука. Демельза обернулась и увидела, что она уже почти у берега. Не у нужного края бухточки, a около ручья, в менее защищенном месте, где нахлестывали волны, но ей всё равно. Она попыталась управлять лодкой, но вторая волна хлынула сбоку и чуть ее не перевернула. Затем волна обрушилась на берег, бросив ялик на камни, перед тем как снова ринуться на него с грохотом и гулом. Демельза перебралась через борт, и пока ее заливала вторая волна, спрыгнула в море и схватилась за борт, машинально пытаясь подтолкнуть лодку к берегу. Эта попытка истощила её силы, она тяжело вздохнула и сдалась. Так она повредит себе. Потом она все же пробралась через прибой и опустилась на четвереньки на сухой песок. Чудовище вернулось, Демельза скрючилась в его жутких объятьях, не в силах пошевелиться.

Прошло три минуты. Волны по-прежнему бились всё в том же ритме, но солнце зашло за облачко. Потеряв свои краски, бухта внезапно приобрела потрепанный и холодный вид, а море выглядело опасным. В бухте дрейфовал перевернутый ялик, без весел и с пробитым боком.

Демельза пошевелилась и поднялась на ноги. Она промокла насквозь и едва могла стоять, но прихватила юбку спереди и с трудом похромала наверх, к дому.

В полдень следующего дня Верити стояла у окна своего дома, выходящего на гавань Фалмута, прислушиваясь к прибытию почтовой кареты из Плимута. Даже если бы Эндрю стоял рядом, она все равно бы боялась этой предстоящей встречи. А без него в отдельные панические мгновения положение казалось невыносимым. Но тогда Верити, собравшись с силами, задавалась вопросом: чего кроме легкой скованности ей следовало бояться от двух молодых людей в возрасте около пятнадцати лет?

Хотя Джеймс должен уже несколько часов как находиться в городе, он еще не появился. Верити взглянула на часы за спиной, и сразу же услышала пронзительный звук почтового рожка. Отсюда она не могла видеть карету, но могла представить, как та заворачивает во двор гостиницы, лошади в мыле, пассажиры выбираются, звонит колокольчик, моряки позевывают у двери, человек, которого она послала встретить Эстер, разглядывает лица, а вот сама Эстер, уже почти молодая дама, лицо с той миниатюры, но повзрослевшее на пять лет.

Верити повернулась около маленького круглого зеркала, оглядев себя. Девушке она покажется старой, неказистой кукушкой. Молодежь так безжалостна в своих суждениях. Обладает собственными несгибаемыми стандартами, еще не приобрела достаточных знаний, и только время их рассудит. Верити стояла у зеркала до тех пор, пока в дверь не позвонили. Затем сделала глубокий вдох и пошла вниз. Мастерс стоял у двери с хрупкой, довольно высокой девушкой.

— Эстер? Заходи, дорогая, я с нетерпением ожидала встречи с тобой. Должно быть, ты устала. Мастерс, можешь занести коробку наверх, знаешь, в какую комнату? Проходи же, дорогая.

Щека падчерицы была холодна. Лицо слегка широкоскулое, замечательные серые глаза, честные, но эгоистичные и слегка враждебные.

— Миссис Стивенс приболела — что-то с желудком, — пояснила Верити, — она может болеть неделями. Обед для тебя готов.

— Благодарю вас, мэм. Могу я сначала пройти в свою комнату?

— Разумеется. Можешь отдохнуть.

В гостиной наверху Верити снова подошла к окну. Ни капли теплоты. Неужели её гостеприимство отдавало фальшью?

Трехмачтовый пакетбот распускал паруса, с первым отливом медленно продвигаясь среди других судов в открытое море. Капитан Букингхем из Перкуила направлялся в Вест-Индию. Верити заставила себя сесть, взять в руки вышивание. Спокойствие и поддельное дружелюбие. Она старше, значит ей и задавать тон в отношениях.

Эстер долго отсутствовала, но когда вошла, то без чепца выглядела старше. Верити встала.

— Я накрыла здесь, Эстер. Всегда обедаю здесь, когда я одна, поскольку люблю наблюдать за кораблями.

— Да, мэм.
Эти глаза. Такие маленькие и такие внимательные. Может, в них испуг, а не враждебность?

— Твой отец был сильно огорчен, что вынужден отплыть. Он давно и с нетерпением ждал этой минуты.

— Мне не сказали, что его не будет, пока я не заняла место в карете.

За ужином девушка поковырялась в своей тарелке. На её щеках виднелись легкие следы оспин.

— Эстер, ты знаешь, что твой брат в порту?

— Я знаю, что он должен приплыть, но не знала, что он здесь.

— «Громовержец» бросил якорь этим утром. Твой отец получил от него письмо в прошлом месяце, когда фрегат привез почту.

— Да, я слышала.

Значит, он написал сестре. 
— Полагаю, он был с ост-индийским флотом. Ты довольна своей школой?

— Да, мэм. Я заканчиваю её в конце года.

Какое-то время они неспешно переговаривались, но без особого успеха. Эстер парировала вопросы, как фехтовальщик опасные удары. К ней оказалось непросто подобрать ключик. С замиранием сердца Верити встала и прошла к боковому столику, чтобы нарезать говядину. Она предвидела кошмарные выходные, завершающиеся полным провалом. Эстер уедет, а когда Эндрю вернется, то узнает, что Верити не справилась.

— Я не думаю, что ты похожа на своего отца, не так ли, дорогая?

Долгое молчание заставило её остаться на месте. Она чувствовала, что взгляд девушки сверлит ей спину.

— Нет, мэм. Я похожа на матушку.

— Я этого не знала...

— А я думала, вы более привлекательны.

— Мама была очень красива, — продолжила Эстер. — Жаль, что в этом я на нее не похожа.

Верити подняла голову и вдруг обнаружила, что овальное выпуклое зеркало отражает обеденный стол. Девушка сидела выпрямившись, белое платье с оборками каскадом спадало с узких плеч. На лице лежал отпечаток чудовищной гордости и обиды. Нож Верити дрогнул, скользнув по куску говядины. Она опустила взгляд.

— Разумеется, — произнесла Верити, — я никогда не смогу заменить тебе мать, но, надеюсь, ты будешь воспринимать меня как любящего и доброжелательного друга.

— Вы знаете, что отец ее убил, да? — спросила Эстер.

Наступило молчание.

— Я знаю всё, что хотела бы знать, — Верити повернулась и поставила тарелку перед падчерицей, — это кошмарный несчастный случай и...

— Он убил ее. С тех пор все пытаются доказать мне обратное, но я знаю! Его отправили за это в тюрьму, не так ли? У матушки не было близких родственников, и меня отправили к его родным. Они старались отравить память о матушке, но никогда в этом не преуспеют. Я знаю, что она была доброй и святой. Я знаю!

Верити взяла свою тарелку и села. Огорчение и обида наложили отпечаток на ее голос.
— Я знаю, что это не самая подходящая тема для обсуждения между нами. Пожалуйста, заканчивай трапезу.

— Так значит, мне запрещено говорить о матушке и с вами, мэм.

— Разумеется, не запрещено. Если только ты не говоришь о своей матери, очерняя отца.

— У него хватает заступников. У неё же нет никого, кроме меня.

Сердце Верити заколотилось. 
— Это правильно и хорошо, что ты думаешь и говоришь о матери. Но неправильно и нехорошо зацикливаться на ее смерти. Вспоминай, как она была счастлива, а не...

— Она никогда не была счастлива!

Их взгляды встретились.

— Откуда ты знаешь? — сердито спросила Верити. — Я думаю, нам необходимо прийти к взаимопониманию, Эстер...

Она замолчала и прислушалась к громкому стуку в дверь. «Я не вынесу еще одного», — подумала Верити. — «Они поладят друг с другом, а я — нет. Не смогу».

— Это Джеймс, — Эстер наконец потупила взгляд.

Они сидели в мертвой тишине, прислушиваясь, как открылась входная дверь и по лестнице затопали шаги, на секунду затихли, а потом раздался стук в дверь, она распахнулась, и вошел коренастый юноша. Смуглее, чем сестра, в ладной форме мичмана, с вьющимися волосами и карими глазами.

— А я уж подумал, что на борту никого, — произнес он излишне громко. — Подумал, что дверь не заперта, и внутри лишь кости от экипажа остались. Доброго дня, Эсси. Ты выросла, — его глаза перебежали на Верити. — Я подозреваю, вы будете...

Сделав над собой усилие, Верити поднялась.
— Входи, Джеймс. Я целый день тебя ждала.

Он захлопнул за собой дверь.
— Так вы мисс Верити?

— Была ей раньше. Теперь я...

— Ха! Я знаю. Могу я называть вас тетушкой? Так сказать, нечто среднее. Жаль, что я разминулся с отцом. Если б я знал, то перемолвился бы словечком с капитаном и попросил бы его поторопиться. Мы с ним часто болтаем, хотя в основном говорит он.

Он пересек комнату, бросил шляпу на подоконник, потрепал по голове Эстер и обошел стол, направившись к Верити и оглядывая ее с ног до головы. Он был выше нее ростом.
— Я о вас наслышан, тетушка.

Джеймс положил руки ей на плечи и поцеловал пониже уха. А потом обнял так крепко, что чуть дух не вышиб.

— Прошу извинить за вольности, — сказал он, словно перекрикивая ветер, — но ведь не каждый день появляется новая матушка! Когда я получил письмо, мы стояли в Пенанге, и я сказал: «Давайте, братцы, у меня есть за что выпить, потому что теперь у меня новая мать, и это лучше, чем жена — больше удобств и меньше ответственности». Я не писал, потому что не мастак обращаться с пером, но мы охотно выпили за ваше здоровье.

— Благодарю, — ответила Верити, неожиданно ощутив тепло. — Очень любезно с твоей стороны.

— Что ж, — Джеймс огляделся. — Приятно снова быть дома. В его стенах всё так непривычно устойчиво! Знаете, я и впрямь верю, что именно поэтому моряки и надираются, как только сходят на берег, чтобы под ногами по-прежнему шаталась палуба, как они привыкли. Эстер, дорогуша, не гляди на меня так кисло.

— Ты ничуть не изменился, — сказала Эстер.

Парнишка повернулся к Верити и громко расхохотался. 
— И это, мэм, вовсе не комплимент. От ужина что-нибудь осталось?

— Конечно же! — сказала Верити. — Миссис Стивенс в постели, так что я принесу.

— Я сам спущусь! Если вы доверяете мне камбуз. Миссис Стивенс не доверяла.

— Спустись и принеси сюда всё, что желаешь, — велела Верити.

До его возвращения они ели в могильной тишине.

— Вы не бывали на борту военного корабля, мэм? — осведомился Джеймс, с удовольствием вытягивая ноги. — Вероятно, я сумел бы это организовать. Интересно, сошли бы вы за мою родную мать? Нет, вы слишком молоды. Но всё же и мачеха имеет определенные права. Я думаю, это можно организовать.

— Возможно, Эстер захочет пойти.

— Нет, мэм, благодарю.

— Эсси не любит море. Не повезло ей. Но думаю, в вас пропал хороший моряк.

— Это придется выяснить, потому что я никогда не плавала. Сахару, Джеймс?

— И побольше. Чтоб ложка стояла. Касаемо плавания в плохую погоду, то пока мы не угодили в ураган у Никобарских островов, я и не знал, что такое дрянная погода.

— Сахару, Эстер?

— Благодарю вас.

— Мы гнались за малайскими пиратами, когда началась эта погодка...

Твердо начав свой рассказ, Джеймс говорил и прихлебывал чай, говорил и прихлебывал. Эстер не выказывала к брату никаких дружеских чувств и держалась по-прежнему напряженно. Глядела она всё так же обиженно и враждебно, словно стала свидетельницей чего-то постыдного, словно весь мир восстал против нее и лишь ждет возможности утянуть ее вниз.

— Мы обрасопили реи на фордевинд, закрепили шлюпки и пушки, завели двойные брюки на пушки нижней палубы, спустили стеньги, в общем, полностью подготовили и обезопасили корабль. Вы понимаете, о чем я говорю, или эти слова вас смущают?

— Весьма смущают, — ответила Верити, — но продолжай.

— Ха! В общем, в четыре склянки разразился ураган, а море буквально взбесилось, жуткая штука! Через час или около того я подумал было лечь спать, но моя койка оказалась полна воды по самую кромку, и я решил, что на палубе посуше будет, — Джеймс расхохотался, так что звякнула посуда. Верити это тронуло, и она тоже засмеялась. — Когда вспоминаешь, выглядит смешно, но тогда, с перекатывающимися за спиной волнами, которые и остров могли потопить, и визжащим как тысяча голодных попугаев ураганом, картина была совсем другой.

— Думаю, мне пора в постель, — сказала Эстер. — Прошу меня простить.

— Ты устала с дороги, — откликнулась Верити. — Тебя не будить утром?

— Благодарю вас, но я всегда просыпаюсь рано. Доброй ночи, Джеймс. Доброй ночи, мэм.

Верити снова прикоснулась к ее холодной щеке, и девушка ушла.

— Вы не возражаете, если я закурю, мэм? — спросил Джеймс. — Дурная привычка.

— Нет, разумеется, нет.

— Ну так вот, и тут капитан вызвал меня на полуют, и там я услышал, как он сказал лейтенанту: «Корабль хорошо справляется с погодой на этом галсе, — говорит, — но его сильно потреплет. Продвигайтесь вперед и будьте наготове». «Ни один парус такого не выдержит», — ответил лейтенант. А капитан сказал: «Мы должны рискнуть, потому что ветер заходит, и нас несет на Суматру». Я бы не беспокоился из-за Эсси, мэм. Она совсем не такая суровая, как изображает.
Он так резко сменил тему, что Верити улыбнулась.

Но ничего не сказала.

— Да благословит вас Господь, все считают ее неприветливой, но в основном из-за ее собственной прихоти. Люди принимают одни и те же вещи по-разному, можно так сказать. Вы ведь знаете про матушку. Ха! Что ж, вы скажете, что это одинаково плохо как для одного из нас, так и для другого, но вы ошибаетесь. Мне было восемь, когда это случилось, а Эсси — девять. Год спустя, когда мне исполнилось девять, я поднял якорь и ушел в море, я стряхнул это с себя, как самый мелкий фрегат переваливается через неожиданную волну, даже не замечая этого. Но Эстер... Эстер — как лодка без паруса. Шок ее почти утопил, и с тех пор ее корыто болтает по волнам. Вместо того, чтобы попытаться это забыть, она всё думает об этом и думает, превратив матушку в святую. А та святой не была, даже близко. Да простит меня Господь за эти слова. А когда Эстер встречает кого-нибудь новенького, особенно нового в семье, вроде вас, эта ее сторона выходит наружу и она выглядит такой неприветливой. Я уже говорил отцу, что ей нужна забота, никто не сможет гладко скользить по волнам, когда задница водорослями обросла, уж простите, тетушка, за неделикатность, но это правда. Как бы то ни было, со временем она оправится. Помяните мои слова!

Верити подняла свою чашку и снова ее поставила, уставившись на свои руки.

— Ох, Джеймс, я так рада, что ты пришел. Я рада, что так быстро получила хоть одного друга. Я так счастлива, что... — она запнулась.

Он засмеялся неожиданно мальчишеским смехом.
— Похоже, большую часть своей побывки мне придется присматривать за вами, тетушка.

С улицы постучали.

— У вас ведь нет других братьев и сестер? — спросила Верити.

— Насколько я знаю, нет. Хотя это было бы забавно. Оставайтесь на палубе, мэм... Погляжу, кто там.

Когда он спустился вниз, Верити подошла к окну. День клонился к вечеру, и над гаванью собирались облака. Три рыбацких лодки, одна с парусом цвета меди, а две других — с белыми, двигались лениво, словно лебеди, направляясь к берегу. Верити не узнала человека у двери. Он приехал верхом.

Вскоре Джеймс поднялся.

— Там человек с письмом для вас, и желает вручить его только лично в руки. Говорит, что его зовут Гимлетт.

Гимлетт. Слуга Росса. Демельза...

— Ох, — выдохнула Верити и бросилась вниз по лестнице.

— Миссис Блейми, мэм?

— Да. У вас сообщение?

— Письмо, мэм. Капитан Полдарк просил передать вам лично в руки.

Предчувствуя недоброе, Верити трясущимися пальцами сломала печать и наконец-то вскрыла письмо. Содержимое оказалось очень кратким.

«Дорогая Верити,

У нас родился сын. Это произошло вчера вечером после немалых волнений и тревог, но и мама, и малыш в порядке. Мы назвали его Джереми, и ты первая, кому мы сообщаем эту новость.

Росс»

Скромной компанией в Нампаре собрались Фрэнсис, Элизабет, Эндрю Блейми, Верити и Дуайт Энис, ставший теперь почти что членом семьи. Праздновали не крестины Джереми, поскольку вполне естественно избегали всего, что произошло в жизни Джулии, а чествовали открытие Уил-Грейс — первые рабочие принялись за дело, первые комья породы разбиты. Демельза, сдерживаемая слабостью и беззащитным ребенком, оставила все заботы, связанные с подготовкой, Гимлеттам, и они со всем успешно справились. Отварная треска с устричным соусом, кусок отварной говядины, свиной ошеек, две небольших индейки с ветчиной, жареные кролики, сливовый пудинг, тарталетки и пироги с яблоками, оливками, миндалем и изюмом на десерт. Демельза осмотрелась и подумала: здесь намного больше того, что мы можем себе позволить, но, конечно, скупиться по такому случаю не стоит.

Почти месяц прошел с того дня, когда она добралась до дома, вся вымокшая и измученная, и никого в нем не обнаружила. Надзор, который Демельза так не любила, исчез, когда был ей так нужен. Дом ужасал своей пустотой, из сада и леса доносилось шуршание, а ближайшая помощь находилась в полумиле отсюда. Казалось, что прошел год, как она пробивалась из кухни в гостиную с кучей бумаг и щепок в руках для разведения огня. Через несколько минут Джейн Гимлетт нашла её сидящей в кресле, неспособной передвигаться по полной дыма комнате. Кобблдика отправили бегом на его длинных ногах за доктором Энисом, которого посчастливилось застать дома. Росс вернулся в семь, как раз когда Джереми только родился, а Дуайт уж потерял надежду на то, что мать и ребенок выживут.

Но те времена уже прошли, они оба живы, хотя Джереми всё еще выглядел слабым. Этим он сильно отличался от Джулии, которая с первых минут претендовала на то, чтобы занять прочное место в этом мире. Возможно, это знамение, думала Демельза, что этот хрупкий малыш выживет там, где сильная умерла.

За едой мужчины разговаривали о книге под названием «Права человека», в которой атеист Том Пейн стоял на том, что парламентская форма правления предотвратит войну, а так же высказывал еще много других радикальных предложений. Но Демельза равнодушно следила за разговором. Она думала: вот Фрэнсис и Эндрю Блейми наконец-то сидят за одним столом, это еще не полное примирение, но последует и оно, когда оба подольше пробудут в компании друг друга — как это произошло с Россом и Фрэнсисом. И Верити больше не будет отрезана от Тренвита, и больше не будет этой напряженной враждебности.

А Элизабет... Элизабет выглядит так, словно сошла с картины. Это был лучший год её жизни. А я, напротив, выгляжу неряшливо и неопрятно, как полотно, пролежавшее в доме, плохая хозяйка и непривлекательна для мужчин. Неудивительно, что Росс смотрит на Элизабет с интересом. Она не любит Фрэнсиса, но вполне им довольна.

И Дуайт? Он выглядит счастливым, что сидит здесь. Хорошо, что Кэролайн Пенвенен исчезла, ведь между ними что-то произошло. Он должен жениться на Джоан Паско, которая будет иметь много денег и всё же не станет думать, что слишком хороша для него.

А я...?

Они выпили за новую шахту, а когда сели, вновь наступила тишина. От успешности Уил-Грейс теперь зависело финансовое благополучие всех Полдарков. Что являлось отрезвляющей мыслью. По крайне мере, думала Демельза, теперь мы все в одной лодке. И Джереми ждет меня в соседней комнате, уже меня узнает. И Росс, по крайней мере временно, доволен, зная, что шахта заработала. Можно ли, размышляла она, уйти, оставив мужчин за их обычными разговорами и выпивкой? И если да, то она должна сначала встать, а потом заговорить, или наоборот?

Фрэнсис встал, опередив ее.

— Тосты, — сказал он, — досадные неприятности в лучшие времена. Но мне хочется произнести сейчас еще один, и я не из тех, кто не потакает своим желаниям. Я хочу выпить за нашу хозяйку, Демельзу.

Застигнутая врасплох, Демельза впервые в жизни покраснела до корней волос.
— Ох, нет! — сказала она. — Это совсем ни к чему.

В гомоне голосов она услышала, как Эндрю Блейми, склонившись к своему старому врагу, сказал: «Это как раз то, что нужно», и все с ним согласились, Элизабет мгновением позже остальных. Затем, казалось, все посмотрели на Росса, который поднял голову и улыбнулся.

— Демельза ошибается. Этот тост давно уже напрашивался. Благодарю, Фрэнсис.

Фрэнсис, поощренный таким образом, повертел свой бокал в руках и посмотрел через стол на неё, смущённо, но решительно.
— Я не любитель произносить речи, но сейчас скажу. Демельза начала жить среди нас так, что мы и не заметили этого сразу. Но в свое время ко всем нам пришло осознание этого. Среди нас здесь нет ни одного, кроме юного Эниса, кто бы не имел какой-то особой пользы от ее появления. И в этих словах нет ничего, кроме правды, и я хочу еще добавить! Не будь ее, мы бы не собрались здесь сегодня. И если кого и надо хвалить за объединение семьи, то это ее, а не семью. Неважно, где ты рожден в этом мире, важно, что ты делаешь. Она заслуживает уважения, потому что заслуживают уважения ее поступки. Поэтому я говорю, что мы должны выпить за Демельзу — настоящую леди.

Для Фрэнсиса было нелегко всё это сказать. Сильно тронутая, Демельза сидела, пока за нее пили. Когда все закончили, над столом повисло молчание, еще более тягостное, чем прежде. Все ждали, что она что-нибудь ответит.

Она сморгнула пелену с глаз и посмотрела на пурпурное вино в бокале.
— Если я и сделала для семьи что-то хорошее, то поглядите, что вы сделали для меня, — тихо произнесла она.

Снаружи затявкал Гаррик, гоняясь на лужайке за чайкой. Он мог разбудить Джереми. Все, казалось, ждали, что Демельза скажет что-то еще. В отчаянии ей на ум пришли несколько слов из церковной службы в Бодмине. Она добавила:
— Я лишь следовала велениям и желаниям своего сердца.

Верити похлопала ее по руке.
— За это мы тебя и любим.

Когда празднество закончилось, Росс немного прошелся вверх по долине, проводить гостей. Демельза еще до конца не поправилась и отстала. Когда в косых лучах солнца они пересекли реку, она вернулась домой и стала смотреть на спящего Джереми.

Малыш не был похож на Джулию — темноволосый, активный, с тонкими и деликатными чертами. Как странно, что они такие разные. Возможно, сын неким образом отразил изменившиеся обстоятельства, в которых был зачат и рожден. Я довольна, думала Демельза. Может, и не так всепоглощающе счастлива, как два года назад, потому что Росс по-прежнему не вполне уверен, но довольна. Чего еще ожидать? Они прошли через многие опасности. Конечно, неизвестно, что ждет впереди, там тоже полно опасностей. Шахта может не принести дохода, Джереми может умереть от какой-нибудь детской хвори, как один из Мартинов, Росс может уйти к Элизабет, или следующая высадка в бухте Нампары нарвется на засаду. Но бывает ли будущее, у любого человека, не омраченное какими-либо рисками? Твердо уверенными можно быть только в смерти. Если хочешь жить, то следует принять и риск. Что ж, она его приняла...

Снаружи Росс проводил гостей и в одиночестве медленно пошел обратно. Позади него в долине бурлил и шептал ручей, добавляя свой сатирический комментарий к его вечерним мыслям.

Он сделал ставку. Сражение началось. Они открыли это предприятие в тисках неблагоприятных обстоятельств, противостоя всем возможностям Уорлегганов. После падения Джордж неделю не выходил из дома, и ходили слухи о вызове на дуэль. Но это ничем не кончилось. Джордж — не того рода гордец, что будет выносить сор на люди. Да и причина стычки не стала всеобщим достоянием, как того опасался Росс. Поначалу он и не понял, что Уорлегганы сами предстанут в дурном свете, если обвинят Фрэнсиса в подобной сделке, ради собственной деловой репутации они попытаются этого избежать. Джордж явно и сам вышел из себя в тот день, пытаясь отравить новую дружбу кузенов самыми ядовитыми обвинениями, которые только мог придумать. И почти преуспел в этом.

Фрэнсис, очевидно, еще ничего не знал о причине драки, хотя на прошлой неделе и жаловался на холодность со стороны нескольких человек, с которыми вел дела в Труро. Стоит мерзким сплетням распространиться, и они уже так легко не затихнут. Скрытый очаг будет тлеть, а пламя прорвется наружу, когда меньше всего ожидаешь. Если Фрэнсис когда-нибудь об этом узнает, то опять возникнет угроза их новому партнерству.

Росс посмотрел на первые признаки деятельности вокруг развалин Уил-Грейс: несколько уродливых сараев, груду камней, горку срезанного дрока, тележку и новую колею по холму. Ничего красивого, а через год будет обезображен весь холм. Но для человека с горным делом в крови эта уродливость несла в себе привлекательность. Вопрос заключался в том, что покажет ближайший год. Еще одна кучка неработающих дымоходов, молчаливые сараи, растущая в колее трава, проржавевший и брошенный подъемный механизм? Казалось, всё указывало на это.

Их могли спасти две вещи, спасти Полдарков и их дома. Первая — богатая медная жила на доступном для работы уровне. Вторая — чтобы цены на руду на рынке не просто сохраняли нынешнюю тенденцию к росту, но и скакнули до тридцати или сорока фунтов за тонну. Росс сделал ставку и на то, и на другое. В первом он полагался главным образом на слова Марка Дэниэла той августовской ночью два года назад. В тех обстоятельствах Марк не был бы под таким впечатлением без серьезной причины.

Что касается второго, то Росс сделал опасную ставку. Соседняя страна по ту сторону пролива охвачена революционной лихорадкой. Как долго она сможет сдерживать эту энергию в пределах собственной территории? Если в Европу придет война, то Англия может остаться в стороне. Пролив — самая надежная стена. Но она не может оставаться в стороне без оружия. Беззащитная страна — беспомощная страна. Вооружающейся стране понадобится медь для оружия.

Это еще одна возможность.

В вечернем свете воздух наполнился тяжелым туманом. Все запахи от земли обострились, в поваленном дереве бесконечно щебетал черный дрозд, а дым из трубы над домом разросся, как неторопливый червь, в кои-то веки не подгоняемый ветром. Вдали, над пляжем Хендрона, кружила и кричала серая масса чаек.

Это еще одна возможность.

Росс медленно прошелся по саду перед фасадом дома. У двери остановился, чтобы понюхать сирень, которая через пару дней полностью распустится. Человеческие существа — слепые, безумные создания, думал он, вечно бродят на тесной привязи к настоящему, обречены постоянно менять средства и способы, чтобы поддерживать равновесие своей жизни, не зная даже, что принесут сегодняшние действия завтра. Как можно планировать на год вперед, как повлиять на нечто непредсказуемое?

На сирень опустилась бабочка и застыла на мгновение, расправив трепещущие крылья. Ни одно внешнее обстоятельство ни капельки не поможет ему и его планам, и он это знал. С тем же успехом можно просить у бабочки отсрочить закат или завтрашний шторм. Чему быть, того не миновать. Собрав всё свое мужество, он принял вызов. Когда-нибудь в будущем, оглядываясь назад, на этот день, Росс будет думать о нем как о начале процветания или последнем шаге к окончательному краху. Он на привязи. Никто не может предугадать следующий шаг.

В доме началось какое-то движение, и со своего места Росс увидел, как Демельза вошла в гостиную с вещами для Джереми, которые разложила перед камином. Ее лицо выглядело озабоченным, задумчивым, напряженным, но не из-за того, чем она занималась. Росс понял, что все тревоги и борьба следующих нескольких месяцев лягут не только на его плечи. Она тоже будет нести часть этого груза. Уже его несет.

И Росс пошел к ней.