Уже окончательно угасший было закат вдруг обагрился взметнувшимся ввысь пламенем, и небосвод, на котором оно разгоралось, стал похож на внезапно открывшуюся рану, охваченную почерневшими от пороховой гари бинтами туч. Казалось, что сейчас в ее пульсирующем кратере, словно в разрезе гигантской вены, вскипает вся та кровь, которой давно пресыщена земля и которую уже не способны остудить ни свинцовый холод фронтовой смерти, ни вселенский могильный страх, ни космическая безучастность небытия.

И возникший из поднебесья, будто мираж, небольшой военно-спортивный самолет долго метался между полем аэродрома и сумрачной вечерней дымкой, низверженный с небес и не принимаемый землей, и трудно было поверить, что найдется сила, способная остановить эту машину, все тянувшуюся и тянувшуюся к багрово-синему, обрамленному кронами небольшой рощи, разлому горизонта. Как случилось, что машина не вошла в его испепеляющее пламя, очень напоминающее сейчас фрагмент провидческой картины судного дня, — этого Скорцени понять уже не мог.

— Берлин, господин гауптштурмфюрер[1], — вежливо напомнил пилот, спустя несколько минут после того, как мотор затих и в небольшой кабине воцарилась непривычная тишина. — Полет окончен.

Скорцени лишь на какое-то мгновение взглянул на него и снова перевел взгляд на горизонт.

Пока он мрачно всматривался в эту разверзшуюся очистительным огнем преисподнюю, лицо его, с обращенной к пилоту изуродованной щекой, казалось ритуальной маской, грубо вытесанной из потемневшего и щедро усеянного трещинами-морщинами старого дерева.

Еще утром, когда этот двухметрового роста с широкими покатыми плечами эсэсовец с трудом втиснулся в кабину его самолета, на сиденье пилота-инструктора, летчика почему-то охватило странное предчувствие обреченности.! Предчувствие, ничуть, однако, не напоминавшее обычный суеверный страх, который время от времени охватывал его при самой мысли о том, что один из полетов на ничем не защищенном самолетике по фронтовому небу может закончиться встречей с ангелами.

Он тогда еще неосторожно задержал взгляд на глубоком лиловом шраме, пропахавшем щеку гауптштурмфюрера от мочки уха до уголка толстых жестко сцепленных губ и переходящем в два других более коротких ножевых следа, змеиным жалом расползшихся по крупному резко выступающему волевому подбородку. Может быть, именно эта дьявольская метка, да еще мрачный взгляд гауптштурмфюрера и его угрюмое молчание, заставляли чувствовать себя рядом с ним ничтожно слабым и морально подавленным.

Пилот не знал ни фамилии этого человека, ни того, что он возглавляет отдел диверсий управления зарубежной разведки СД, являясь шефом всех эсэсовцев-диверсантов. Единственное, что положено знать обер-лейтенанту, вылетая сегодня на рассвете из Берлина, — что он обязан доставить в район города Растенбурга в Восточной Пруссии офицера из Главного управления имперской безопасности. Да и то ему сообщили об этом лишь для того, чтобы подчеркнуть особую важность задания.

И он был поражен, увидев, как, едва появившись на аэродроме в сопровождении офицера, очевидно, тоже из службы безопасности, этот верзила, нависая над приземистым дежурным подполковником, прорычал:

— Где пилот?

— Пилот к вылету готов, — вытянулся перед ним подполковник.

— Он здесь. Обер-лейтенант люфтваффе Франц Фанштофф.

— Вы обер-лейтенант? — спросил эсэсовец таким тоном, будто звание обер-лейтенанта могло достаться этому пилоту лишь по его личному недосмотру. — Тогда какого черта? В машину, обер-лейтенант. В машину — и немедленно в воздух!

А еще Фанштоффа удивило, что этот офицер службы безопасности всего лишь в звании гауптштурмфюрера. Для него не являлось секретом, что вызов в Растенбург — это, как правило, вызов в ставку Гитлера «Волчье логово». И доставляют туда на рассвете специальным самолетом только в одном случае — когда речь идет о высших интересах рейха.

— Выбросить парашют! — рявкнул над его ухом гауптштурмфюрер. — При появлении подозрительного самолета немедленно садиться на любой пригодный для этого клочок земли. Если машину подобьют — идите на таран.

— Вы считаете, что англичане могут появиться здесь в такую рань? — попробовал успокоить его Фанштофф. Однако, встретившись со взглядом гауптштурмфюрера, сразу осекся. Он понял: само стремление успокоить этого эсэсовца выглядит дикой бессмыслицей. Вряд ли ему было ведомо обычное чувство страха. Просто гауптштурмфюрер понимал важность вызова и ставил условия, которые со всей присущей ему жестокостью потребует выполнять.

— Мы не имеем права взлетать без парашюта, господин гауптштурмфюрер, таков приказ.

— Не заставляйте выбрасывать его вместе с вами.

— Яволь.

А на аэродроме в Растенбурге пилот получил еще одно подтверждение особой важности вызова: его пассажира встречал офицер, приехавший на легковой машине в сопровождении мотоциклетных экипажей охраны. Уходя вместе со встречающим, гауптштурмфюрер не то что не поблагодарил летчика, а даже не взглянул в его сторону.

Однако все это уже позади. Полет завершен. Его ждут обещанные двое суток отдыха.

— На поле показалась машина, — доложил он гауптштурмфюреру, но тот не отреагировал на его сообщение. Он все еще всматривался в раскаленную преисподнюю неба, пламя которой уже начало постепенно угасать, покрывав ясь лилово-пепельным налетом вечерних сумерек и превращаясь в еще один вещий знак космических сфер, предстающий, как видение пепелища его надежд, человеческих судеб и бесчеловечных империй. — Она приближается к нам.

— Да, пилот, она приближается… — наконец гортанно взорвался гауптштурмфюрер. Когда он начинал говорить, то казалось, что для этого ему каждый раз нужно было взламывать плотину молчания. Слова зарождались, как эхо ее разрушительного взрыва.

Получив приказ немедленно явиться в ставку фюрера, Отто Скорцени не сомневался, что речь пойдет об Италии. Можно было только недоумевать по поводу того, почему он не последовал хотя бы полмесяца назад, когда англо-американские войска высадились на Сицилии и даже в «Большом совете», мозговом центре итальянских нацистов, почти в открытую заговорили о том, что придется вносить серьезные изменения в дальнейшую политику правительства Бенито Муссолини.

Уже тогда нужно было забить тревогу и упредить тех политиков, которые могли составить серьезную оппозицию дуче. Одних убрать, других нейтрализовать, третьих попытаться склонить к пассивному выжиданию — обычная рулетка, которую приходится крутить секретной службе любой империи, как только она почувствует, что в стане союзников зреет заговор неповиновения. Но момент упущен. Теперь приходится пожинать плоды своей непроницательности.

Впрочем, чьей непроницательности? Лично он, Отто Скорцени, владел всей необходимой агентурной информацией, которая давала повод для немедленного имперского набата. И даже попытался ударить в него в своих рапортах на имя непосредственного шефа, начальника 6-го управления (зарубежной разведки) Главного управления имперской безопасности бригаденфюрера[2] СС Вальтера Шелленберга. О необходимости действовать он дважды говорил и во время личных бесед с начальником полиции безопасности и службы безопасности (СД), Эрнстом Кальтенбруннером. Однако обергруппенфюрер[3], похоже, никакой особой инициативы в этом вопросе проявлять не собирался.

Тем не менее Скорцени не сомневался, что вся его агентурная эпистолярия, как и сведения, полученные от агентов абвера, а также из других источников, основательно обрабатывалась ближайшим окружением рейхсфюрера[4]СС Гиммлера. Однако не было для него секретом и то, что это уже не первый случай, когда, располагая самой мощной в мире секретной службой, частями СС и великолепно обученными подразделениями диверсантов, рейхсфюрер просто-напросто запаздывал с принятием решений. Как и с докладами о них Гитлеру.

Да, Отто Скорцени многое знал о происходящем при дворе короля Италии и в окружении дуче. И все же был буквально потрясен сообщением о том, что вчера, вызвав премьер-министра Муссолини к себе, король отдал приказ офицерам дворцовой гвардии арестовать его. И тут же назначил на пост премьер-министра довольно решительного, а главное, до конца преданного ему маршала Пьетро Бадольо.

И пока верные королю и маршалу войска разоружали разбитую параличом лейб-гвардию Муссолини (целую, прекрасно вооруженную германским оружием новейшего образца, дивизию) и фашистскую полицию, Бадольо уже начал прощупывать почву для переговоров с англичанами и американцами о перемирии и выходе Италии из войны. И все это в течение одного дня. Одного дня!

Нет, гауптштурмфюрер Скорцени вполне определенно предполагал, что вызов связан именно с событиями в Италии, но ему и в голову не пришло, что задание может быть именно таким, какое он получил.

— Они ждут вас, господин гауптштурмфюрер, — напомнил пилот, не считавший возможным покидать кабину до того, как его пассажир выскажет намерение оставить самолет.

— Вы неплохой летчик, — медленно, гортанно отчеканил Скорцени. — И не исключено, что очень скоро понадобитесь мне.

— Рад служить великой Германии, господин гауптштурмфюрер.

В последний раз Штубер нажал на спусковой крючок тогда, когда увидел впереди себя спины немецких солдат, короткими перебежками приближающихся к опушке леса, в котором только что скрылись партизаны. Он нажал на него, чтобы дать выход своей ненависти, в непреодолимом желании стрелять в каждого, кто отважится предстать перед ним.

И хотя выстрел не прозвучал, потому что магазин был пуст, Штубер все нажимал и нажимал на крючок, разряжая уже не пистолет, а закипавшую в нем ярость.

— Зебольд! — негромко позвал он, опустив наконец оружие. — Фельдфебель, черт возьми!

Все еще держа в руке пистолет, Штубер вскарабкался на откос, за которым залегли фельдфебель и водитель, и, увидев прямо перед собой солдата с разорванной брюшиной, вздрогнул. На какое-то мгновение гауптштурмфюрер закрыл глаза и сразу же почувствовал, что его тошнит. Хотя воевал уже не первый год, однако бывать на фронте не приходилось и привыкнуть к этому кровавому натурализму передовой он так и не сумел.

Голоса командира фельдфебель, очевидно, не расслышал. Он лежал на спине, с закрытыми глазами, и лишь по тому, как держал на животе, приставив стволом к горлу, свой автомат, гауптштурмфюрер определил, что Зебольд жив.

«Он все еще не понял, что произошло за последние минуты, — подумал Штубер. — А шмайсер оказался у его горла, как только взрывом гранаты разворотило живот высунувшегося из своего укрытия водителя».

— Что, фельдфебель, сладострастные минуты у порога рая? — нашел в себе мужество пошутить Штубер, поднимаясь на ноги и стараясь не смотреть на погибшего.

— Вы, господин гауптштурмфюрер? — с трудом открыл глаза Зебольд. — Слава богу. А партизаны… ушли?

— Именно там, у ворот рая, они вас и поджидают, — Штубер носком сапога выбил из его рук автомат, однако тут же поднял и отстегнул магазин. В нем еще было пять-шесть патронов. — Вас стоило бы расстрелять за проявленную в бою трусость, Зебольд, — швырнул магазин в осторожно поднимавшегося фельдфебеля. — Иметь столько патронов и прекратить огонь! До чего же мы докатились! Стоит ли удивляться, что русские бьют нас теперь на всех фронтах?

— Иметь такую армию и дожить до того, что невозможно выехать за стены крепости, за окраину города!.. Вы это хотели сказать, господин гауптштурмфюрер? — осипшим голосом спросил фельдфебель, подбирая сначала магазин, потом автомат. — Давайте лучше помолимся Господу, что послал нам этих ребят, — кивнул он в сторону случайно оказавшихся здесь «виллиса» и двух крытых машин. Это ехавшие в них солдаты прочесывали сейчас придорожное редколесье. — Времени на жизнь у нас оставалось не больше, чем патронов в моем шмайсере. Но в общем, нам еще раз повезло. Еще одна отсрочка.

Зебольд устало посмотрел на командира, дрожащей грязной ладонью помассажировал рыхловатое лицо с бледными обвисшими щеками и пошел осматривать перевернувшийся грузовик, вокруг которого лежали тела «Рыцарей Черного леса», и уткнувшуюся в ствол сосны их переоборудованную из бельгийского автобуса «фюрер-пропаганд-машинен».

Никакого желания следовать за ним у Штубера не было. Он подобрал чей-то валявшийся у дороги шмайсер, проверил его — оружие было исправно и магазин полон, солдат даже не успел освободить затвор от предохранителя — и, крикнув фельдфебелю: «Захвати пару магазинов!», — устало побрел к пришедшей им на помощь колонне.

— Что здесь произошло, господин гауптштурмфюрер? — вывалился из «виллиса» майор-интендант, сжимая под мышкой объемистый портфель.

— Вам еще нужны объяснения, майор? Дать их сейчас или пригласить к себе, в гестапо? — сурово спросил его Штубер. К нему постепенно возвращалась его убийственно холодная невозмутимость. — Вы почему не там? — кивнул он на лес.

— Извините, господин гауптштурмфюрер, — пытался втянуть в себя живот не в меру располневший тыловик.

— Я спрашиваю: почему не там? Почему не с солдатами? Кто их повел?

— Унтер-офицер.

— Марш к ним, майор, марш! Сколько вас развелось здесь, майоров-полковников, давно забывших, как пользоваться оружием…

— Я сейчас, господин гауптштурмфюрер, я сейчас. Вы правы, — засуетился майор, не зная, что делать с портфелем.

— А вы? — жестко поинтересовался Штубер, подходя к тройке прячущихся за кузовом первой машины водителей. — С майором, быстро! Все в цепь!

— Господин гауптштурмфюрер, Лансберг жив! Слегка контужен!

— Магистр уцелел?! — удивился Штубер, не ощущая при этом никакой особой радости. В его группе специального назначения «Рыцари Черного леса» люди привыкли называть друг друга по кличкам, и странно, что Зебольд назвал шарфюрера[5] по фамилии. — Наверняка прикинулся мертвым. Интересно, признается ли в этом?

Однажды таким образом Лансберг уже спасся от мести польских партизан, застукавших его вместе с четырьмя солдатами в сельском доме, за выпивкой и с женщинами. Не получив ни малейшей царапины, Магистр при первых же выстрелах свалился у порога, и ворвавшиеся партизаны переступали через него, расстреливая и беспощадно добивая всех, кто был в доме. Точно так же, пиная, они переступали через него, когда поспешно оставляли дом. Никому и в голову не пришло усомниться в том, что лежащий у порога мертв.

«Ну что ж, по крайней мере теперь нас трое. Значит, группа еще существует».

Хотя он был бы не против, чтобы уцелел кто-нибудь другой. Лансберга он откровенно недолюбливал. Да и остерегался, зная, что всю информацию о его группе шеф местного гестапо получает именно от Магистра. Правда, информацию Роттеберг собирает по собственной инициативе, потому что, облеченный особыми полномочиями как руководитель спецгругшы, Штубер не подчинялся ему. Тем не менее это было неприятно.

Наконец-то майор расстался со своим портфелем и, вынув парабеллум, осторожно, словно шел по трясине, побрел к лесу. Вслед за ним, так же робко, пошли водители, хотя стрельба в лесу уже утихла и преследователи вот-вот должны были вернуться к машинам. Штубер был удивлен решительности унтер-офицера, возглавившего прочесывание леса. При нападении на колонну ее охране углубляться в лес дальше, чем на двести метров, не рекомендовалось. Но в большинстве случаев, если не подоспевало подкрепление, солдаты не преследовали партизан даже эти жалкие метры.

Зебольд и Л айсберг подошли к нему, ведя под руки раненого солдата. Это был Петер Ульзе. Из новичков. Как оказалось, его ранило в плечо, но рана была не из тяжелых. Появление Ульзе еще больше ободрило Штубера. Значит, их уже четверо. В первые минуты после нападения партизан он решил было, что остался в погибельном одиночестве.

— Перевязать! — приказал Штубер, бегло осмотрев рану Ульзе. — И в машину. Раненый фронтовик всегда ценится дороже.

Из леса вдруг снова начала доноситься стрельба, однако в этот раз бой происходил далеко, значительно дальше, чем могли пройти солдаты из колонны.

«А ведь это у лагеря Беркута, — подумал Штубер, садясь на заднее сиденье «виллиса», но не прикрывая дверцы. — Неужели и сейчас ему удастся вырваться из окружения? Интересно, те, что были в засаде, тоже беркутовцы? Поджидали именно меня? Ну что ж, расчет жесткий. — Штубер выбрал именно это определение: «жесткий». Оно наиболее соответствовало характеру человека, которого он знал уже второй год войны — сначала как коменданта дота «Беркут» лейтенанта Громова, а потом — как командира партизанского отряда Беркута. — Правда, до сих пор он вроде бы не стремился уничтожить меня. Во всяком случае, не задавался целью добиться этого во что бы то ни стало. Впрочем, как не стремился к этому и я сам».

Да, Штубер хотел иметь в составе своей группы и этого русского лейтенанта. Поэтому не раз вспоминал историю их странного знакомства: начиная с рукопашной у моста на окраине Подольска… С того дня, когда Штубер перешел на занятый русскими берег в составе переодетого в красноармейскую форму батальона специального полка «Бранденбург», и Громов взял его в плен.

Из этого, очень непродолжительного, плена Штуберу, конечно, удалось бежать. Но потом была осада дота «Беркут», было их неожиданное свидание в занятой отрядом Штубера крепости, куда Беркут явился в мундире обер-штурмфюрера[6] Ольбрехта…

За время войны Штубер успел повидать великое множество русских — перебежчиков, полицаев, пленных, согласившихся нести службу в различных вспомогательных частях… И был уверен, что очень скоро в их числе окажется и лейтенант Громов.

Этого парня он, естественно, сразу же взял бы к себе. А что — хладнокровный, мужественный, не алчный, свободно говорит на немецком, русском и украинском, знает польский, прошел хорошую фронтовую школу, отлично владеет холодным оружием и всевозможными приемами рукопашного боя… Часто ли встретишь такого бойца на передовой или в партизанском лагере?

Что еще известно об этом человеке? Впрочем, даже этого вполне достаточно, чтобы понять: из Беркута можно слепить разведчика и диверсанта международного класса. Если, конечно, заняться им всерьез.

…Чего уж там, он, Штубер, тоже не стремился отправить этого человека на тот свет. Потому что ценил. Как врага, понятно. Но и как военного, как профессионала…

Конечно, Беркут вряд ли догадывается, какого он мнения о нем. Тем более что Штубер никогда не решался расточать комплименты по адресу этого русского лейтенанта. Не та сейчас атмосфера в вермахте, частях СС и гестапо, чтобы учить солдат на примерах мужества своих врагов: Хотя… Почему бы и не поучиться этому?

На опушке показались солдаты. Майор вел их цепью. Сам он шел впереди, шагах в пяти, с парабеллумом в руке и с таким воинственным видом, словно отчаянно вел свое воинство на ощетинившиеся окопы противника.

Наблюдая эту сцену, Штубер мрачно улыбнулся: хотел бы он видеть, как поведет себя этот тыловик, когда откуда-то из-за шоссе вдруг прогремит выстрел.

— Унтер-офицер, возглавляющий операцию, ко мне! — скомандовал он, умышленно игнорируя майора.

Небрежно на ходу козырнув, подбежал рослый широкоплечий парень лет двадцати, слегка смахивающий на цыгана.

— Господин гауптштурмфюрер, унтер-офицер Криштоф…

— Сколько людей вы потеряли, унтер-офицер?

— Потерь нет, — успел доложить майор, чуть раньше унтер-офицера. Он был поражен тем, что эсэсовец обращается не к нему, а к унтер-офицеру. А ведь этот гестаповец всего лишь в звании капитана, и казалось бы… Однако ссориться с ним не решился. Ничего не поделаешь, его, интенданта, не очень то жалуют вниманием даже капитаны-строевики вермахта. Чего уж требовать от эсэсовцев?

— Сколько было партизан и кто из ваших людей наиболее отличился?

— Партизан оказалось не более пяти-шести. Отходили врассыпную, отстреливаясь. Первым вошел в лес и преследовал бандитов рядовой Шигерманн, — показал на худощавого солдата, моментально вытянувшегося так, словно стоял перед генералом.

В отличие от унтер-офицера, этот мрачного типа, с нагловатой ухмылкой, храбрец Шигерманн не очаровал Штубера, но все же гауптштурмфюрер немедленно сообщил майору, что, в силу данных ему полномочий, оба солдата поступают в его распоряжение.

— Но они всего лишь приданы мне, — растерялся майор. — Я не имею права…

— Сообщите их командиру, что оба поступили в распоряжение командира особой группы гауптштурмфюрера Штубера.

— Но у меня и так слишком мало людей, — замялся майор. — Да и этих подчинили лишь на некоторое время.

— Обратитесь к начальнику гарнизона города Подольска и завтра же получите пятерых людей из пополнения. Он будет в курсе. Кроме того, я воспользуюсь одной из ваших машин. Через два часа она будет в вашем распоряжении.

— О боже, вы срываете все мои планы! — взмолился интендант, но Штуберу некогда было его выслушивать.

— Зебольд, людей — в кузов! Водитель, слева, в двухстах метрах отсюда — лесная дорога. Будем пробиваться по ней, на звуки боя.

У машины Скорцени ждал тот единственный человек, который сейчас был ему крайне нужен — оберштурмфюрер Андриан Гольвег. Немец итальянского происхождения, правда, в отличие от него самого, австрийца Отто Скорцени, не унаследовавший итальянской фамилии, но зато свободно владеющий итальянским, Гольвег многие годы поддерживал тесное сотрудничество с небольшой, тщательно законспирированной сетью агентов, успешно внедрившихся в офицерский корпус гвардии Муссолини и в ряды итальянской секретной службы.

Даже при доверительном, открытом сотрудничестве, которое сохранялось между разведками и секретными службами Германии и Италии, эти агенты не раскрывали себя, работая с той же осторожностью, как если бы действовали в стане военного противника. В этом была мудрая предусмотрительность политиков, знающих, что у империи не бывает друзей, а союзников следует держать под более строгим контролем, чем врагов.

Еще находясь в Растенбурге, в «Волчьем логове», Скорцени связался по телефону с Берлином и приказал разыскать этого оберштурмфюрера и доставить на аэродром.

В VI управлении Главного управления имперской безопасности, куда звонил «первый диверсант империи», знали, что этого человека можно найти только в одном месте — охотничьем замке Фриденталь, в особой, находящейся под личной опекой Скорцени, диверсионной школе. Вот уже вторую неделю Гольвег инспектировал там подготовку группы диверсантов, которые должны были работать в Италии и Абиссинии. И в то же время сам проходил усиленную переподготовку, осваивая прыжки с парашютом, работу с новейшими пластическими минами и радиодело.

— Не вздумайте отправлять этого парня на фронт, — бросил Скорцени, едва заметным жестом руки отвечая на приветствие оберштурмфюрера и дежурного по аэродрому офицера люфтваффе. — Он должен находиться в Берлине. Он мне понадобится. Великолепный пилот.

— Я доложу о вашей просьбе командованию, господин гауптштурмфюрер. Хорошие пилоты действительно очень нужны фронту.

— С этим у вас лично проблем не появится, — мрачно заметил исполосованный шрамами эсэсовец. — Вас задерживать не станут. У кого находится ваш рапорт об отправке в Россию?

Подполковник люфтваффе смотрел на него остекленевшими белесыми глазами, с безумно открытым ртом.

— То-то же, — добродушно улыбнулся Скорцени, давая понять, что это всего лишь шутка. Обычная шутка офицера СД. — Поэтому советую позаботиться об этом парне. В Главное управление имперской безопасности, — приказал он водителю. — У нас будет небольшой разговор, Гольвег. Хорошо, что я не отослал вас в Польшу.

Оберштурмфюрер согласно кивнул и, откинувшись на спинку заднего сиденья, закрыл глаза.

Нашли его вовсе не в отведенной ему комнатке школы, — а в одной из квартир Заксенхаузена, на окраине которого находится замок Фриденталь. Пользуясь своим особым положением, он нарушил приказ Скорцени оставлять обширную, обнесенную трехметровой стеной и колючей проволокой с пропущенным по ней током, территорию «курсов» только ночью, в штатском, и только имея специальное разрешение.

Но, похоже, что сегодня это ему простится. Если, конечно, того часа, который понадобится водителю, чтобы довезти их до здания Главного управления имперской безопасности, ему хватит для того, чтобы немножко вздремнуть. Впрочем, его молчание вполне устраивало гауптштурмфюрера, не имеющего права вести разговоры о намечавшейся операции при шофере.

Вообще-то сам вызов в «Волчье логово» еще не означал, что Скорцени неминуемо должен будет встретиться лично с фюрером. Вполне достаточно было бы, чтобы приказ был отдан ему Гитлером через адъютанта. Даже когда встретивший его на аэродроме полковник доверительно сообщил: «Фюрер ждет вас», Скорцени все еще не верил, что Гитлер удостоит его аудиенции. И все же эта встреча состоялась. Короткая, почти не запомнившаяся в деталях, но — гауптштурмфюрер в этом не сомневался — определившая всю его дальнейшую солдатскую судьбу.

— У меня есть для вас важное задание… — Фюрер принял его в своем довольно скромно обставленном кабинете. Выглядел он уставшим и, как показалось Скорцени, слегка растерянным. Впрочем, исходя из того, что ему докладывали по поводу событий в Италии, из-за которых по существу разваливался весь Южный фронт, растерянность эта цо-человечески была вполне понятна Скорцени. — Муссолини, мой друг и наш верный боевой союзник, был арестован вчера королем. О судьбе короля Виктора-Эммануила III мы поговорим потом. А дуче надо немедленно снасти, иначе Бадольо выдаст его англо-американцам.

Гитлер с трудом оторвался от кресла, прошелся по кабинету уставшей неуверенной походкой измученного болезнями старика и остановился напротив гауптштурмфюрера. Остановился, очевидно, слишком близко и рядом с могучим Скорцени почувствовал себя ничтожным карликом, потому что сразу же отступил на шаг назад и внимательно, настороженно всмотрелся в лицо одного из лучших диверсантов империи: не ощутил ли тот своего превосходства? Не ощутил ли он его хотя бы на мгновение? Ведь Скорцени — именно тот человек, который способен поддаться искушению.

Правда, у Скорцени, в отличие от других, есть еще и основание ощущать свое превосходство над многими, кто стоит сейчас выше его на иерархической лестнице. Но это не могло бы оправдать гауптштурмфюрера, если бы он, Гитлер, действительно уловил во взгляде своего любимца хотя бы намек на неуважение к себе.

— Эту операцию, имеющую важное значение для дальнейшего ведения войны, я поручаю вам, Скорцени. Вы поняли меня, гауптштурмфюрер?

Уже в который раз вспоминая эту короткую встречу, Отто ловил себя на том, что, уяснив смысл задания, он должен был бы тут же отчеканить: «Яволь!», «Будет выполнено, мой фюрер» или что-то в этом роде. Но он промолчал.

Теперь. Скорцени даже не мог понять, почему он тогда промолчал. Однако фюрер, конечно же, истолковал это его растерянностью, оцепенением. Ведь, давая такое задание, он не мог не понимать, что выполнить его будет крайне сложно. Что сама эта операция, если только она удастся, может войти в историю как образец высшего профессионал лизма сотрудников секретной службы, на примере которого будут учиться агенты не только спецслужб Германии, но и всего мира.

Но именно потому, что Гитлер понимал всю фантастичность будущей операции, он и вызвал к себе того единственного, по его убеждению, человека в империи, который только и мог бы осуществить ее. И пусть этот человек помнит: он, фюрер, не приказывает, а просит совершить подвиг. Просит, — не прибегая к посредничеству Гиммлера, Кальтенбруннера или Шелленберга, — как о личной услуге.

— Но самое главное… — продолжал Гитлер, решив, что пауза была достаточно продолжительной для того, чтобы тридцатичетырехлетний гауптштурмфюрер, лишь недавно назначенный по протекции своего австрийского земляка и друга доктора Эрнста Кальтенбруннера начальником отдела диверсий в управлении зарубежной разведки СД, пришел в себя, — самое главное заключается в том, что вы обязаны хранить это задание в полнейшей тайне. Знать о нем могут пока только пять человек. Всего пять. Включая вас.

Их взгляды снова встретились. Лишь заговорив об исключительной секретности задания, Гитлер вдруг по-настоящему проникся государственной важностью его и немного приободрился. Скорцени даже показалось, что фюрер вот-вот разразится длинной вдохновляющей речью великой миссии, возложенной на него, Отто Скорцени, и людей, которых он привлечет к операции; о судьбе мира, напрямую зависящей от судьбы Германии, которая, в свою очередь, во многом находится сейчас в руках небольшого круга офицеров имперской службы безопасности.

Но фюреру было не до речей. Он всматривался в изуродованное шрамами смуглое лицо эсэсовца с тайной надеждой, что тот все же осуществит почти неосуществимое.

Лучше уж пусть Муссолини погибнет во время этой операции, чем попадет в руки англо-американцев. А ведь они уже потребовали выдачи великого дуче, расценивая ее, как жест доброй воли, после которого только и может стоять вопрос о каком-либо снисхождении к ввергнутой в хаос переворота и, по существу, не способной к серьезно^ му сопротивлению Италии. И если совершится чудо, если оно совершится, и дуче будет доставлен в Берлин живым… О, это может произвести потрясающий эффект!

— Итак, повторяю, гауптштурмфюрер: вы лично отвечаете за строжайшее сохранение тайны этого задания.

— Все ясно, мой фюрер! — сдержанно пророкотал Скорцени, избежав привычного «Хайль!» Но могучий голос его, не голос, а рык закаленного в боях воина-тевтон-ца, прозвучал для фюрера последним колоколом надежды. — Я выполню ваше задание.

Машина углублялась все дальше и дальше в лес. В некоторых местах ветки деревьев уже буквально сплетались над ее кабиной, и тогда Штуберу казалось, что они вот-вот упрутся в частокол стволов и оттуда прогремят выстрелы. НО тотчас же открывался очередной поворот, за ним — осветленная солнцем опушка. И от души немного отлегало.

Сейчас, сидя в кабине и прислушиваясь к разгорающейся где-то далеко впереди, в глубине леса, перестрелке, он, наконец, мог спокойно проанализировать то, что произошло с ним в течение последнего часа. Всего в течение часа.

Особенно важно было мысленно вернуться к разговору с шефом абвера подполковником Ранке. Он состоялся совершенно неожиданно. И хотя длился лишь несколько минут, успел зажечь в нем и жажду мести, и надежду на успех, привел к гибели остатки группы и чуть было не погубил его самого.

… Когда дежуривший у телефона роттенфюрер[7] вышел из башни, он увидел, что Штубер сидит на камне, лицом к стене и, обхватив голову руками, то ли бездумно всматривается в почерневшие камни, то ли дремлет.

— Господин гауптштурмфюрер!

— Какого черта? — добродушно проворчал Штубер, не оглядываясь.

— Вас требуют к телефону…

— В этих стенах могу требовать только я, — уставшим голосом перебил его Штубер.

— …требует подполковник Ранке, — все же успел уточнить роттенфюрер.

— Ну и плевать. — Но потом, словно опомнившись, переспросил: — Ранке? Это уже должно быть любопытно…

После того как две недели назад партизаны наполовину уничтожили, наполовину развеяли по лесу второй подсадной отряд, состоящий из его «рыцарей», Ранке так ни разу и не позвонил ему. И вообще о его существовании словно забыли.

Казалось, он уже никому не нужен был ни в абвере, ни в гестапо, ни в сигуранце, ни даже в их варварском управлении местной полиции. Вот уже две недели, подчиняясь этому неизвестно кем организованному «заговору молчания», никто не передавал в крепость сводок чрезвычайных происшествий в районе, никто не обращался к нему за помощью. Создавалось впечатление, что он просто-напросто перестал кого-либо интересовать.

Впрочем, самого Штубера точно так же перестали интересовать чудом уцелевшие пятнадцать «рыцарей», которые все еще числились в составе его группы. Предоставленные сами себе, они или играли в карты, запивая горечь проигрышей и радость побед украинским самогоном, или же слонялись по крепости, не решаясь без крайней нужды выходить за ее ворота и не подчиняясь при этом даже ускользнувшему от партизан фельдфебелю Зебольду, которого еще недавно побаивались пуще самого командира группы.

Подходить к телефону не хотелось. Однако времена, когда мог посылать подполковника Ранке к черту, видимо, прошли. Уже поднимаясь башенной лестницей, он вдруг почувствовал, что опасается беседы с этим человеком. Сейчас шеф отделения абвера напоминал коршуна, который, дождавшись, когда добыча обессилела от погони, решил, что настала пора добить ее.

— Поступил приказ из Берлина, — начал подполковник без какого-либо вступления. — Вам предписано завтра же отбыть в Краков. Очевидно, для объяснений. Говорят, туда прибыли высокие чины СД.

— Там указано, что именно для объяснений? — пытался уточнить Штубер.

— Или для вручения Золотого креста. За особые заслуги. Я обстоятельно ответил на ваш вопрос, гауптштурмфюрер?

«Паскуда! — выругался про себя Штубер. — Он еще смеет!.. Хотя… Неужели действительно для объяснений?»

— Что в таком случае будет с группой, господин подполковник?

— А что, разве она еще существует? У меня есть другие сведения. Впрочем, даю вам последний шанс, Штубер.

«Мне? Последний шанс?» — почти проскрежетал зубами барон фон Штубер.

— Несколько минут назад меня уведомили, что в лесу, в районе скалистого плато Змеиная Гряда, окружена группа партизан, — проигнорировал его эмоции подполковник. — Командир батальона передал по рации, что полицаи узнали среди них вашего давнего знакомого — Беркута. Конечно, теперь с ним вполне могут справиться и без вас. Но с моей стороны было бы неблагородно не дать вам возможность пленить главаря партизан и доставить его в гестапо. Что бы потом ни говорили о ваших способностях как командира группы особого назначения, никто уже не посмеет не считаться с этим фактом. Особенно, если позаботиться, чтобы в Кракове узнали об этом в день вашего появления там.

Ранке красноречиво помолчал, давая Штуберу возможность в полной мере оценить его благородство. И Штубер, хотя и скрепя сердце, действительно оценил его. В конце концов Ранке мог и сам выехать в лес и живым или мертвым доставить Беркута в город.

— Весьма признателен за информацию, господин подполковник.

«За информацию! — хмыкнул он про себя. — В информации ли дело?»

— Пять минут вам, гауптштурмфюрер, на то, чтобы собрали жалкие остатки своего воинства и отбыли в лес. Я приказал командиру батальона не торопиться. Но учтите: брать Беркута придется живым. Можете считать, что я загорелся той же страстью общения с бывшими команди-рами-комиссарами, что и вы, — раздался в трубке тенор-ный смешок. — Надеюсь, что потом, когда все грозы над вашей головой отшумят, вы вспомните, что где-то в Подольске прозябает ваш спаситель, подполковник Ранке, — вдруг совершенно иным, трезвым, рассудительным голосом закончил шеф отделения абвера и, не прощаясь, повесил трубку.

Никогда еще в своей жизни Штубер не испытывал большего унижения, чем при разговоре с этим вшивым абверовцем. У него вдруг появилось дикое желание выхватить пистолет и разрядить его прямо в телефонный аппарат. Штубер даже инстинктивно потянулся к кобуре, но вместо этого холодно приказал:

— Роттенфюрер, поднять группу! Обе машины — к воротам! В крепости остается только один часовой. Остальные — по машинам!

Живым он им Беркута, конечно, не привезет. Там же, в лесу, прикажет спустить с него шкуру. И приказ будет выполнен. Уезжая отсюда, он увезет скальп этого варвара и повесит его на воротах своего родового замка. Поправ этой интригующей дикостью нравы и обычаи рыцарского рода Штуберов.

— Вас не гложет никакое предчувствие, мой фельдфебель? — спросил он, подходя к кабине своей «унтер-про-паганд-машинен».

— Они уже давно перестали посещать меня, господин гауптштурмфюрер, — мрачно ответил Зебольд, готовясь втиснуться в кабину грузовика. — Последнее предчувствие появилось в тот день, когда вы представили меня к присвоению офицерского чина. Плохое предчувствие.

Это была дешевая месть. Ведь Зебольд наверняка понимал: не гауптштурмфюрер виновен в том, что это представление затерялось где-то в лабиринтах военного ведомства. Да и время ли сейчас вспоминать о нем.

— Не пытайтесь испортить мне настроение, мой фельдфебель.

— Ровно через час партизаны испортят его нам обоим.

Да, голос этого поражающего своим хладнокровием «венского фюрера» действительно способен был показаться Гитлеру последним колоколом надежды. В конце концов он не мог допустить, чтобы страна, в которой фашизм зарождался как идеология, стала жертвой заговора предателя-короля.

Гитлер никогда всерьез не воспринимал ни опереточный вождизм дуче, ни боевые качества его полевых армий, в которых Муссолини так и не сумел возродить дух римских легионов. Но в то же время он смутно представлял себе, какими иными силами Германия могла бы в свое время отвлекать крупные соединения войск антигерманской коалиции, не будь итальянских дивизий в Африке, Греции, России. Нет, существуют бреши, при которых любая цитадель — уже не цитадель.

Буквально перед прилетом Скорцени в «Волчье логово» Гиммлер просил разрешить ему ввести в действие свой план изменения ситуации в Италии. Детали этой операции, получившей название «Аларих», начали разрабатываться в кабинетах службы безопасности еще два месяца назад. При этом они рассматривались как один из основных вариантов «умиротворения» союзницы — Италии на случай вполне прогнозируемых «непредвиденных» обстоятельств.

Немного поколебавшись, Гитлер дал согласие на осуществление и этой операции, хотя и считал ее неосуществимой. Для успешного ее проведения Гиммлеру скорее всего придется требовать открытия еще одного фронта — итальянского. При котором многотысячные дивизии «макаронников», как бы ни были они презираемы эсэсовским воинством рейхсфюрера, все же окажутся союзниками англо-американцев.

Когда при разговоре с Гиммлером в голову фюрера закралась мысль о возможности такого союзничества, он едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Однако никаких опасений рейхсфюреру СС при этом не высказал. Вместо этого, как бы между прочим, поинтересовался, где сейчас находится тот прославившийся во время австрийских событий «венский фюрер» Скорцени и как скоро представляется возможным вызвать его в ставку. И даже был немного разочарован, узнав, что гауптштурмфюрер сейчас в Берлине, занимается особой диверсионной школой и развертыванием эсэсовских террористических групп на Востоке и в Югославии. Гитлер считал, что самим дьяволом заложенный в этом парне талант диверсанта, талант, усиленный наполеоновским фатализмом, следует использовать куда более рационально.

Впрочем, совсем недавно Гиммлер докладывал ему, что Кальтенбруннер рекомендует «венца» Скорцени на пост шефа эсэсовских диверсантов. И он тогда не возражал. Рекомендация Кальтенбруннера говорила сама за себя.

Он не возражал, но все же нашел время более подробно ознакомиться с личным делом этого «фюрера СД» и далее при случае попросил Кальтенбруннера напомнить кое-какие подробности из биографии нового подчиненного. Так вот, детали были весьма впечатляющими.

Оказалось, что Кальтенбруннер близко познакомился со Скорцени, еще будучи членом «Академического легиона», этого студенческого добровольческого корпуса молодых австрийских национал-социалистов, сторонников воссоединения Австрии с рейхом. В свою очередь, Кальтенбруннер познакомил тогда еще двадцатичетырехлетнего Скорцени с фюрером австрийских национал-социалистов Артуром Зейс-Инквартом. Он же летом 1932 года рекомендовал Отто кандидатом в члены нацистской партии.

«Похвальная поддержка, — мысленно проворчал фюрер, — если только она продиктована интересами партии, а не дружбой собутыльников. Похоже, в этот раз дружба и интересы дела совпали».

С первым своим партийным поручением: вести подрывную пропаганду против австрийского правительства со страниц газеты «Национал-социалистише нахрихтен», органа нацистской партийной группы округа Веринг, Скорцени справился великолепно. Как оказалось, он отлично владел не только пистолетом и шмайсером, но и пером. Гитлер знал, как мало таких людей в партии — чтобы и оружием, и словом оратора, и пером…

«Ага, февраль 1934 года. Наш “венец” дает эсэсовскую клятву при вступлении в 89-й штандарт[8] СС».

— Неужели еще в феврале 1934 года? — спросил Гит-Лер, не отрываясь от досье. Словно там могла быть описка. — Уже одно это заставляет относиться к нему с уважением.

— Тот, кто входил в первые охранные отряды партии, заслуживает особого уважения, — позволил себе то ли уточнить, то ли поправить фюрера Кальтенбруннер.

Гитлер что-то недовольно проворчал в ответ и спросил:

— Что вы еще можете добавить к тому, что есть в деле?

Из пересказа, услышанного из уст Кальтенбруннера, фюрер смог вспомнить, что в том же году эсэсовец Отто Скорцени принял участие в нацистском путче в Вене, находясь в рядах штурмового отряда по захвату резиденции федерального канцлера Австрии. В этой операции тогдашний канцлер Энгельберт Дольфус был убит. Однако Гитлер не стал выяснять, является ли его убийцей именно Скорцени. Не следует искать убийцу там, где на спусковой курок нажимает история. Да, именно так: история.

А вот то, что после поражения путча гауптштурмфюреру[9] СС Скорцени, в отличие от многих других заговорщиков, удалось избежать суда, показалось Гитлеру весьма существенным. Как и то, что он не покинул Австрию и не поспешил уйти в глубокое подполье. Наоборот, сумел открыто устроить свою женитьбу и стать управляющим делами одной венской строительной фирмы, которая после этого не раз давала крышу «Германскому гимнастическому союзу» и другим молодежным объединениям, стремившимся к утверждению в своей стране нацизма.

«Этот факт говорит о многом, — подумалось фюреру. — И прежде всего — о хладнокровии парня, его умении выдерживать удары судьбы, не отрекаясь от неудачников.

“Не отрекаясь от неудачников”, — повторил про себя Гитлер. — А ведь нашлось немало таких, что отреклись. Трусливо отсиделись. Сколько их еще появится на пути к вершине рейха. Сколько неудач придется пережить…»

И все же по-настоящему этот боевик раскрылся в марте 1938 года, когда президент Австрии Вильгельм Миклас отказался утвердить усиленно поддерживаемого из Берлина национал-социалиста Зейс-Инкварта федеральным канцлером, и стало ясно, что путем мирного правительственного переворота к власти в стране национал-социалистам не прийти.

Гитлер хорошо помнил это время. Но лишь сейчас открыл для себя, как много сделал для аншлюса этот почти незнакомый ему гауптштурмфюрер, чье имя, несомненно, войдет в историю национал-социалистического движения. Однако история подождет.

Как раз тогда, в марте 1939-го, Кальтенбруннер получил приказ начать еще один путч. Руководитель гимнастического союза Бруно Вайс, одновременно являющийся унтерштурмфюрером[10] 89-го штандарта, отлично знал возможности и характер Скорцени. Именно поэтому назначил его командиром одной из «мобильных» групп СС — той небольшой, всего из двадцати человек, группы наиболее от; чаянных эсэсовцев, которой было поручено ворваться в президентский дворец и арестовать самого главу государства.

К чести этих боевиков, они сумели смять охрану без единого выстрела. Причем Скорцени ворвался в вестибюль дворца и устремился по лестнице наверх, к апартаментам президента. Говорят, дорогу ему успел преградить молодой лейтенант вместе с несколькими солдатами дворцовой охраны. И наступил момент, когда если бы Скорцени хоть на мгновение растерялся, эта растерянность не только стоила бы ему жизни, но и, возможно, свела бы на нет весь путч. Однако, уже стоя под дулами винтовок, Скорцени догадался крикнуть: «Я послан новым правительством! Немедленно проводите меня к президенту!»

Почему лейтенант поверил ему, почему взялся провести в приемную президента — объяснить невозможно. Один из тех загадочных фатальных случаев, без которых не обходится ни один путч, ни один заговор. Важно, что это произошло. Ну а как только гауптшарфюрер и два других эсэсовца оказались в приемной, они тотчас же разоружили офицера и со всей возможной в этой ситуации вежливостью арестовали вышедшего на шум президента Микласа. Еще через час тот же Скорцени со своими сорвиголовами уже врывался в резиденцию австрийского канцлера, который, согласно плану путча, тоже подлежал аресту.

Впрочем, не меньшую преданность национал-социализму проявил этот гауптшарфюрер 89-го штандарта СС и во время венской «Кристальной ночи»[11]. Однако на выбор Гитлера, на его решение этот факт никакого влияния уже не оказал. Пути выхода из ситуации, которая создалась после ареста Муссолини, были подсказаны именно этими, памятными ему, венскими событиями 1938-го и тем обстоятельством, что отдел диверсий Главного управления имперской безопасности возглавлял человек, имеющий большой диверсионный опыт и лично арестовывавший двух первых лиц в государстве. Среди бела дня, в независимом государстве, в котором вовсю развернулось преследование нацистов.

Ливень, разразившийся в то июльское утро над Харбином, был настолько мощным, что в течение какого-нибудь часа Сунгари взбухла, словно пораженная тромбами огромная вена, и казалось, что потоки свинцово-черной «крови земли» вот-вот хлынут на окраины города. Но ливень утих так же неожиданно, как и начался, и река застыла на последней грани своих берегов, чтобы еще через какое-то время обессиленно отступить в глубокое каменистое прарусло.

С балкона своего дома, что был уже не столько жильем, сколько штабом белогвардейского движения и центром всей русской жизни в Маньчжурии, атаман Семенов осматривал реку, словно рубеж, который его армии неминуемо придется форсировать. И какое-то странное предчувствие угнетало его душу — предчувствие того, что эта река будет последней, и если даже волны помилуют его, то на том берегу все равно ждет гибель.

«Как Наполеон у Березины? — робко попытался он выяснить суть этих предчувствий. — Но пока что я не потерпел ни одного поражения. Хотя и ни одного сражения тоже пока не выиграл, — с грустью заметил он, всматриваясь в рой приземистых фанз, постепенно вырисовывающихся в глубинах редеющего тумана и все отчетливее обретающих свое истинное очертание. — Да, не выиграл: Ни одного по-настоящему крупного важного сражения. И вообще, похоже, что это уже не твоя война, генерал-атаман, не твоя. Свой шанс ты упустил еще в Гражданскую».

Он взглянул на часы. До появления Родзаевского оставалось сорок минут. Обычно полковник был по-немецки точен и по-японски вежлив. Он даже водки стал употреблять значительно меньше, дабы вытравить из себя «остатки русского свинства». Что касается остатков этого самого русского свинства, то тут Семенов не возражал. Уж чего-чего, а свинства у его воинства хватало. И все же…

С того времени, когда Родзаевский возглавил «Российский фашистский союз», он не считал возможным для себя и дальше скрывать все то презрение, что накопилось в нем по отношению к русскому разгильдяйству, пьянству и особенно к «хамскому выражению способа мыслей», как витиевато изъяснялся по этому поводу сам полковник.

Это его неприятие всего русского во имя Великой России стало еще более заметным, когда в 1937 году он оказался во главе Харбинской секретной школы, в курсе обучения которой пытался теперь соединить техническую вооруженность немецких спецшкол с восточными методами физической подготовки японских разведчиков. Сабельную казачью удаль загнать в «каноны европейской цивилизованности и восточной выживаемости».

Вспомнив это выражение Родзаевского, генерал снисходительно погасил тонкими аристократическими губами улыбку. Родзаевский действительно обладает удивительным даром любую банальщину облачать в замысловатые словесные формулы. И следовало признать, что очень часто ему это удается. Во всяком случае, на совещаниях командного состава армии его «выраженьица» теперь уже нередко можно было слышать из уст других полковников и даже генералов.

Семенов вошел в кабинет, обставленный в старом дворянском стиле из всего того, что удалось найти истинно русского, вообще европейского, в Харбине. Просторный, с двух сторон завершающийся большими полукруглыми лоджиями, он уже по существу был превращен в музей атамана Семенова, экспонаты которого виднелись везде: вывешенными на стенах, выставленными на полках шкафов, которые по идее должны были бы заполняться книгами; на трех П-образно поставленных столах, на каждом из которых царила статуэтка одного из кумиров: Наполеона, Колчака, недавно подаренная ему фюрером русских фашистов Родзаевским, Гитлера.

Впрочем, все трое пылились здесь лишь до той поры, пока появится статуэтка атамана Семенова. Генерал уже заказал ее одному местному скульптору из русских, что прибыли в Маньчжурию еще полвека назад. Он и сейчас старался никого не впускать в свой кабинет-музей, — для приемов у него был другой, рабочий, на первом этаже, — тогда же путь сюда вообще будет заказан кому бы то ни было.

Когда вернемся в Россию, прикажу, чтобы этот кабинет, как он есть, перевезли в Читу, решил Семенов, садясь в удобное, обшитое зеленым бархатом, кресло. Именно в Читу, а не в заезженный, превращенный в сонмище Петербург, а уж тем более — в развращенную большевиками Москву.

Пусть для кого-то Чита кажется забытой богом и людьми провинцией. Но именно этот город будет объявлен когда-то колыбелью семеновского движения. «Семеновского освободительного, — уточнил генерал, — движения». Колыбелью и столицей. Она же станет и первым городом, который он изберет для ставки, когда его войска начнут новый поход в Россию.

«Даже если не удастся продвинуться к Уралу, — взглянул он на карту, — создам Забайкальскую Русь — Даурию. Только так: Русь-Даурию».

Генерал склонился над картой и взглядом очертил территорию, которая, по его замыслу, должна составить страну Даурию. Получалась огромная природная крепость, рубежи которой на Севере вырисовывались непреодолимым рубежом Байкала; Становым хребтом и отрогами Восточного Саяна — на востоке и западе; с тылами в виде границ с Монголией и Китаем — на юге.

А ведь это идея! Поднять забайкальское казачество. Сформировать летучие отряды из бурятских, тувинских и монгольских ополченцев. Создать сеть фортов на перевалах и равнинных проходах. Сам Господь Бог перстом своим указывает ему на эту землю обетованную.

Если бы в свое время он указал на нее адмиралу Колчаку и тот увел войска за Сибирское море, да хорошенько укрепился — свободная забайкальская Россия могла бы держаться до сих пор. Однако Верховного правителя обуревала иная идея: непременно владеть всем огромным пространством от Урала до Тихого океана. Только так: от Урала до океана. Но это оказалось невозможным. Непомерные расстояния, дьявольские морозы при абсолютном сибирском бездорожье; красные партизаны на коммуникациях и постоянно натравливаемые на казаков шайки аборигенов.

Нет, удержать это пространство силами, которыми обладал тогда сухопутный вице-адмирал, было просто невозможно. Не говоря уже о том, что представления о тактике и стратегии борьбы на сухопутных фронтах у мореплавателя Колчака были весьма приблизительными, а порой и странными. Ну да не об этом сейчас… Тем более что ведь был период, когда фактическим правителем всей Сибири оставался он, генерал-лейтенант Семенов. Но и ему тоже не приходила тогда в голову идея использовать природную забайкальскую крепость.

Атаман оторвался от карты и перевел взгляд на покоящийся в золоченой рамке, — наподобие тех, в которые обычно заключались семейные фотографии, — приказ Колчака о передаче всей власти в Сибири генералу Семенову, изданный им 4 января 1920 года.

«…Ввиду предрешения мною вопроса о передаче Верховной Всероссийской власти Главнокомандующему вооруженными силами Юга России генерал-лейтенанту Деникину, — говорилось в нем, — впредь до получения его указаний, в целях сохранения на нашей Российской Восточной Окраине оплота Государственности на началах неразрывного единства всей России, предоставляло Главнокомандующему вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа генерал-лейтенанту атаману Семенову всю полноту военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной Окраины. Поручить генерал-лейтенанту атаману Семенову образовать органы государственного управления в пределах распространения его полноты власти. Верховный правитель адмирал Колчак».

«…Впредь до получения указаний». Но указаний Деникина не последовало. Значит, приказа Верховного правителя никто не отменял и не изменял. Он действителен до сего дня, утверждая и узаконивая его в титуле Главнокомандующего и праве на всю полноту власти в Российской Восточной Окраине. И все же…

Тысячи раз перечитывал Семенов этот документ, однако вновь и вновь он вызывал в его душе целую гамму противоречивых чувств, порождая множество вопросов. Почему Колчак считал вопрос о передаче власти Деникину «предрешенным»? Почему он, Верховный правитель, обладающий властью на огромной территории России, значительно большей, чем та, которая была в руках Деникина, столь безропотно соглашался передать «всю полноту власти» какому-то бездарному генерал-лейтенанту? И добро бы кому-то из царской семьи, наследнику престола принцу крови. Это было бы понятно. Но самозванцу Деникину! У которого прав на «Верховную Всероссийскую власть» было куда меньше, чем у самого адмирала Колчака. Или по крайней мере не больше.

Впрочем, он никогда не верил в Колчака. На всех действиях адмирала, его взглядах на будущее своего войска, России и свое собственное будущее, лежала печать обреченности. Да, обреченности. И время безжалостно, жестоко подтвердило это. Даже арест и казнь Колчака получились какими-то нелепыми, недостойными Верховного правителя.

Тем не менее за приказ, копия которого хранилась сейчас на его столе, он был признателен Колчаку. Как-никак в течение всех лет, что минули после Гражданской войны, Семенов использовал именно эту, данную ему Колчаком, «всю полноту военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной Окраины».

В ситуации, при которой любой, собравший под своим началом полсотни земляков, объявлял себя атаманом, а всякий наголову разбитый красными генерал тщился предстать перед заграницей в лике единственного, богоизбранного спасителя России, военно-политическое завещание верховного правителя становилось уникальным юридическим подтверждением хоть какой-то правомочности амбиций одного из генерал-атаманов, ставило его право на верховенство в среде дальневосточной белогвардейской эмиграции, и даже среди ее генералитета, вне всякой конкуренции.

Наконец, только приказ Колчака давал основание японской военной и гражданской администрации рассматривать генерала Семенова в качестве единственного и полноправного представителя эмиграции на всех переговорах. Японцы отлично понимали: стоит генералу Семенову сойти с политической арены, и в стане белого офицерства начнется такой разброд, что вселить в него дух единства будет уже невозможно.

Генерал Семенов, конечно же, осознавал все это. Не скрывал, что осознает. Деликатно старался не злоупотреблять надеждами и расчетами своих покровителей. Однако же цену себе держал. Что-что, а это он умел.

— Господин генерал, — появился в дверях полковник Дратов, — звонят из японской миссии.

Семенов растянул губы в благодушной улыбке. Он всегда улыбался, не раскрывая рта, не разжимая губ, совершенно беззвучно. В то же время ни слова не произносил улыбаясь. Каждое его слово было словом атамана Семенова. Оно могло и должно было рождаться из суровой необходимости и в суровой сосредоточенности.

Но сейчас ухмылка его оправдана. Сообщение о звонке из японской миссии представлялось похожим на появление духа, которого он вызвал своими раздумьями и воспоминаниями.

Семенов спустился вниз, прошел в служебный кабинет и снял трубку.

— Господин генерал? — услышал он русскую речь, приправленную неподражаемым японским сюсюканьем. — Начальник японской военной миссии в Тайларе господин подполковник Таки почитал бы за честь видеть вас.

«Почитал бы за честь», — обратил внимание Семенов. Общаясь С русскими офицерами, этот Куроки зря времени не теряет. Правда, атаман прекрасно знал, Что переводчик штаба японской военной миссии не теряет времени еще и потому, что является кадровым офицером разведки. Но это не меняло сути их отношений.

— Мне тоже приятно будет встретиться с господином подполковником.

— Он почитал бы за очень большую честь, если бы вы нашли возможность встретиться с ним уже сегодня.

— Прямо сегодня? — мельком взглянул атаман на настенные часы. — Признаться, несколько неожиданно.

— Господин подполковник не сомневался, что вас это устроит. И не ошибся.

«Азиат чертов», — выругался про себя генерал, вновь взглянув на часы. — Совсем обнаглел, в соболях-алмазах…

— В таком случае, господин подполковник был бы рад видеть вас у себя в миссии в шестнадцать тридцать.

— По-моему, это самое удобное, время для деловых встреч.

— Господин подполковник также не возражал бы, если бы вместе с вами на встрече присутствовали господин Бакшеев[12] и господин Власьевский[13].

— Передайте господину Таки, что мне лестно слышать имена своих боевых сподвижников, — улыбался и кланялся Семенов. Пока вдруг не поймал себя на том, что, беседуя с переводчиком, он, генерал, до омерзения вежливо, по-холуйски заискивающе, улыбается и кланяется… трубке. «Совсем ояпошился!» И круто выругался про себя.

Сбываются, понял атаман, его самые мрачные предсказания. И среди них — наиболее безутешное: «Эти япошки заставят мое православное войско до того съазиатиться, что потом с ним уже невозможно будет возвращаться в Европу». Так вот, похоже, что оно начало сбываться в наиболее страшной форме: первым «съазиатился» он сам, атаман.

— Если господин Семенов сочтет необходимым пригласить еще кого-то из своего генералитета, господин Таки не сочтет это отступлением от списка приглашенных. Господину генералу виднее, кого из штабных чинов взять с собой для того, чтобы разговор о будущем его армии был более обстоятельным.

— О будущем армии? — насторожился атаман. Это ж надо было Куроки умудриться изложить тему их встречи в такой «заушистой» форме!

— Теперь все думают о будущем, — уклонился переводчик от каких-либо вопросов, касающихся предстоящей встречи.

— Ветры перемен веют не только над Европой, господин Семенов. Они все чаще достигают окраин Великой Азии.

— Лучше бы не достигали. Особенно ветры тех перемен, которые происходят сейчас на пространстве между Берлином и Римом, — ворчливо заметил Семенов, суеверно открещиваясь от какой бы то ни было связи реформ в своем войске с тем, что происходит на германских фронтах. Хотя, если японцы что-то задумали относительно его частей, оно неминуемо будет навеяно ветрами, веющими с Запада, — в этом Куроки, чертов азиат, прав.

Положив трубку, Семенов еще несколько минут стоял, глядя на нее, словно колдун на волшебную шкатулку, в ожидании очередного исчадия своего волшебства. Ему порядком надоела вся эта подколодная азиатская дипломатия, в которую более двух десятилетий играли с ним китайцы, маньчжуры, монголы, а теперь вот и японцы. Он все труднее понимал действия и расчеты японского императора и его генерального штаба.

Атаман был убежден: лучшее время для своего выступления японцы уже упустили. Безнадёжно упустили. Вторжение нужно было начинать весной сорок второго. Немцы еще стояли в центре России. Победы их были неоспоримы. Миллионы красноармейцев, томящихся в немецком плену, куда охотнее пошли бы в русские освободительные формирования, узнав, что с востока на большевистскую Россию двинулась еще одна мощная сила. А все, кто оставался преданным Белому движению здесь, на Дальнем Востоке, восприняли бы появление войск атамана Семенова на левом берегу Амура как продолжение Гражданской войны. Только теперь уже ц нему присоединились бы сотни тысяч крестьян, понявших, что марксистско-ленинские жидо-большевички просто-напросто обманули их, не дав ни земли, ни свободы, ни равенства, ничего, кроме доброй сотни коммунистических концлагерей.

Да, время упущено, тяжело вздохнул генерал. Войска союзников все ближе подступают к границам рейха. На что рассчитывают японцы? На то, что победят, начав войну с Россией в одиночку? Имея у себя в тылу огромный бурлящий Китай, оскорбленных Перл-Харбором американцев и десятки других народов, которые поднимутся, как только окончательно поймут, что Германия терпит поражение и скоро американцы вместе с англичанами и русскими примутся за Японию?

Семенов поднялся к себе в кабинет-музей и снова вы-шел на балкон.

Ливень наконец-то прекратился. Солнце выползло из предгорий Большего Хингана и растекалось по одному из склонов, словно огромное разбитое яйцо. Где-то там, за хребтом, синела другая река, Аргунь, за которой начиналась его родина. Семенов готов был форсировать ее хоть сейчас. Даже зная, что идет на верную гибель. Ему опостылела бездеятельность, осточертело это «великое маньчжурское стояние» его войск. Осатанела заумная игра японских штабистов в черт-те какую дипломатию.

Иногда ему хотелось бросить все: резиденцию, войска — и уехать в Европу. Он завидовал Краснову, Деникину, Шкуро: Даже Власову — и то временами завидовал, хотя и не уверен, что не пристрелил бы его при первой же встрече. При первой же. И за то, что когда-то был большевистским генералом, и за то, что теперь стал антибольшевистским, не Признавая при этом за Россией права на своего царя, не принимая толком ни монархических, ни белогвардейских идей.

— Прибыл полковник Родзаевский, — доложил адъютант, неслышно возникая у него за спиной.

— Прибыл, наконец-то! Ну зовите его Сюда, этого # жегородского фюрера; в соболях-алмазах.

Прямо сюда?

— Нет, конечно, — почти испуганно оґлядел Семенов свой тайный кабинет. Он чуть не забыл, что не должен впускать сюда никого из посторонних.

Где-то на полдороге между Рангсдорфом и предместьем Берлина, как только они углубились в казавшийся бесконечным сосновый лес, покачивающийся на ветру пожелтевшими от солнца пышными кронами, Скорцени приказал водителю свернуть в одну из просек, а еще метров через сто, когда ветки над «оппелем» совсем сомкнулись, остановиться.

Из машины Скорцени вышел молча, но Гольвег понял, что ждать приглашения не следует, гауптштурмфюрер решил поговорить с ним наедине вон у той полуразрушенной беседки, из-под которой вытекает небольшой рассеивающийся между болотными кочками ручеек. Он не впервые встречается со Скорцени и уже успел заметить, что все серьезные операции тот предпочитал обсуждать где угодно, только не в стенах своего кабинета.

— Гольвег, сейчас вы узнаете только то, что вам положено знать, — жестко проговорил Скорцени, отбивая рукой в грубоватой кожаной перчатке отвисшую доску с поржавевшими гвоздями, мешавшую входить в беседку.

Однако, отбив ее, вовнутрь так и не вошел. Вторая доска, которую он ребром ладони отсоединил от балки, ему и вовсе не мешала. Это была разрядка. Гольвег еще никогда не видел этого гиганта таким взволнованным — уж кто-кто, а «венский фюрер» умел скрывать свои чувства.

— Завтра же вы отправитесь в Италию. Мне нужно знать, где находится Муссолини.

— Но ведь он арестован.

— Если бы он отдыхал в своей резиденции, то совершенно не интересовал бы меня. А вас — тем более. Он арестован, однако место его пребывания тщательно скрывается. И от тех, кто хотел бы отомстить ему, и тем более от тех, кто, наоборот, готов пожертвовать Жизнью, ради того, чтобы снова подарить ему свободу. Поэтому…

— В таком случае место его заключения, очевидно, довольно часто меняют. Возможно, используя для этого вовсе не тюрьмы и казарменные казематы, а, например, плавучую тюрьму в виде совершенно неприметной канонерки, — не совсем тактично перебил его Гольвег.

Но взгляд, которым Скорцени просверлил его, оберштурмфюрер должен был истолковать не как укор, а как похвалу учителя.

— Вот почему из всех людей, которых знаю в Берлине, я запросил из ставки фюрера именно вас, Гольвег. Мне нравится ход ваших мыслей. Но дело не только в этом. У вас остались старые связи с несколькими опытными сотрудниками итальянской секретной службы. Так вот, настало время активно разрабатывать их. Найдите через них людей, которые поймут, что своей информацией они помогут спасти дуче, а значит, и самих себя. Их информация будет оплачена трижды. Во-первых, нами, в фунтах-стерлингов — подчеркивайте это, английская валюта у них там сейчас очень котируется. Во-вторых, самим дуче, если, конечно, Бог и фюрер не отвернутся от него. И, наконец, сознанием честно исполненного долга. Да-да, Гольвег, есть люди, для которых и это чувство еще что-нибудь да значит.

— Не смею сомневаться, гауптштурмфюрер. Если я верно понял, речь идет о том, чтобы вырвать его живым, — осторожно уточнил Гольвег.

Какое-то время Скорцени настороженно всматривался в синевато-черную стену кустарника, словно ожидал оттуда нападения. Сейчас, в предвечернем сумраке, щека его показалась Гольвегу маской из серого мрамора, исполосованного трещинами, оставшимися после резца подвыпившего мастера.

— Да, Муссолини нужен живым, — подтвердил он, не переводя взгляда на оберштурмфюрера. При этом на лице его не возникло никаких признаков оживления. — Это вопрос политического престижа. Но возможен и крайний вариант… Когда станет ясно, что король уступил нажиму англо-американцев, дуче неминуемо будет передан союзникам, а мы не способны освободить его прежде, чем это произойдет. Мы должны предвидеть и такой исход, На то будет особое распоряжение. Характер которого, впрочем, не может изменить сути вашего задания.

— И я действительно должен отбыть уже завтра? То есть я хотел спросить: это реально?

— Не заставляйте сомневаться в моих людях, Гольвег, Я этого не люблю.

Оберштурмфюрер встревоженно посмотрел на Скорцени. Он понимал, что подготовить агента к отправке в другую страну не так-то просто: документы, легенда, деньги, маршрут, надежная явка хотя бы на период акклиматизации…

— … Будет подготовлено в течение ночи и завтрашнего дня, — вычитал в его молчании все эти страхи Отто Скорцени. — К вечеру самолет уже доставит вас к итальянской границе.

— Одного?

— В помощники дадим двух агентов из тех, кто довольно сносно научился есть макароны, отличая спагетти по-милански от спагетти по-сицилийски. Говорят, для итальянцев это вопрос принципиальный, — презрительно процедил гауптштурмфюрер, направляясь к машине.

— Во всяком случае, эти их «энциклопедические» познания не помешают.

— Вместе с выяснением места пребывания дуче — кстати, в сообщениях будете называть его Консулом, это и даст название операции — следует точно выяснить все условия: местность, характер охраны, режим содержания, наличие людей, готовых оказать помощь, настроение местного населения, возможные способы освобождения… Учтите: в этом деле важны любые подробности. Исходя из них, мы и будем спешно разрабатывать тот или иной вариант операции. У вас возникли вопросы, оберштурмфюрер?

— Мне понадобятся сведения из досье на некоторых агентов секретной службы Италии.

— Унтерштурмфюрер Рувель. Управление зарубежной разведки СД. Этот человек предоставит все, что может вас заинтересовать. Он будет уведомлен. Однако причины вашей заинтересованности этим досье не должен знать.

Гольвег кивнул. Это предупреждение Скорцени означало, что даже в Главном управлении имперской безопасности о задании, которое ему предстоит выполнять, будет осведомлен очень ограниченный круг людей. Именно это обстоятельство заставило его спросить Скорцени о том, о чем, в общем-то, он не должен был спрашивать:

— Но местонахождением дуче будут интересоваться и другие наши люди: из СД, абвера, осведомители Риббентропа[14].

Это естественный интерес, — уклончиво ответил Скорцени. — Было бы странно, если служба безопасности не интересовалась судьбой одного из самых верных и высокопоставленных союзников по борьбе. Это не должно смущать вас, Гольвег. Это совершенно не должно смущать вас. Любое ваше донесение, принятое в любое время суток, будет немедленно докладываться лично мне. Немедленно, помните об этом.

«…А следовательно… фюреру, — мысленно проследил эту цепочку Гольвег. Он помнил, что Скорцени только что вернулся из «Волчьего логова». — Или, в крайнем случае, бригаденфюреру СС Шелленбергу. И уже через него…»

Ну что ж, его, Гольвега, это вполне устраивало. У. него нет заслуг, равных «венским подвигам» Скорцени. Он не может вскользь напомнить кому-либо о том, что Кальтенбруннер и художник из Браунау Шикльгрубер[15] — его земляки. Так что участие в этой операции, в исходе которой фюрер заинтересован лично, дарило ему редкий шанс по-настоящему отличиться.

— Меня будет интересовать самая полная информация о месте заключения Консула, — неожиданно повторился Скорцени. — Успех или провал всех наиболее важных операций, проводимых любой секретной службой мира, всегда зависел от того, насколько было или не было учтено множество мелочей.

— Мелочи, подробности… Фамилии людей, имеющих хоть какой-нибудь доступ к информации о Консуле… Я буду помнить об этом, гауптштурмфюрер.

— И последнее, Гольвег. Если бы вам пришлось самому подбирать людей для той миссии, которую нам придется выполнять… Кого бы вы отобрали в первую очередь?

Оберштурмфюрер посмотрел на Скорцени с таким мучительным напряжением, словно хотел вычитать ответ на его собственном лице. Он не торопился с ответом. Нет, это не проверка на умение подбирать себе друзей или надежных исполнителей. В такой плохо завуалированной форме у него спрашивали совета. И это делал Скорцени, который хорошо известен тем, что, принимая решения, не советовался не только с подчиненными, но зачастую и с непосредственными начальниками. Получив приказ, он предпочитал действовать на свой страх и риск.

Но сейчас у шефа отдела диверсий СД было слишком мало времени для того, чтобы тщательнейшим образом подбирать команду из своих разбросанных по всему миру лучших агентов империи.

— Из тех, кого можно включить, не нарушая устоявшихся агентурных звеньев, я назвал бы прежде всего обер-лейтенанта Хасселя, обершарфюрера Кальвица. Ну, еще Андриана фон Фелькерсама.

Скорцени едва заметно кивнул. Он знал этого прибалтийского помещика, избравшего судьбу диверсанта скорее из романтического увлечения, чем из желания служить фюреру и Германии.

— Добавим сюда Менцеля, Швердта, — продолжал тем временем Гольвег. — И, конечно же, Вилли Штубера, уж не знаю, в каком он сейчас чине пребывает, Я понимаю, его придется выдергивать из Подолии, — упредил оберштурмфюрер замечание шефа. — Зато у Штубера, наверное, самый большой опыт действия в полевых условиях. Это важно.

Скорцени вопросительно взглянул на Гольвега. Список исчерпан?

— Думаю, что штурмбаннфюрера СС барона Клауса-Иоахима фон Лепеля вы привлечете и без моей рекомендации.

Скорцени поморщился.

«Два аристократа в одной группе — это слишком» — так можно было истолковать его реакцию.

— О Штубере, естественно, позаботятся. Если в этом будет необходимость, — вполголоса проговорил Скорцени, когда машина уже въехала на окраину Берлина. Он сказал это после длительного молчания, которое, конечно же, было связано вовсе не с раздумьями над судьбой агента СД.

— Стоящий парень.

— Все будет зависеть от того, какое заточение изберут для своего дуче путчисты Бадольо. Больше всего меня тревожит то, что Муссолини может оказаться на каком-то из военных кораблей. Вот кого у меня нет под рукой — так это людей, знающих морские суда, имеющих опыт абордажных боев. Придется брать все, чем пожертвует из своих старых морских запасов адмирал Канарис.

— Или пользоваться услугами сицилийских пиратов.

— Вы можете представить себе, Гольвег, немецких офицеров, решившихся на арест фюрера?

— Простите, — напрягся Гольвег, подаваясь вперед так, что его лицо оказалось почти зажатым между плечами водителя и гауптштурмфюрера. Однако, не дождавшись никаких разъяснений, мрачно, едва ворочая языком в пересохшем рту, пробормотал: — Я не смог бы представить себе такое, даже в кошмарном бреду.

— Мне тоже непонятна психология людей, предавших и превративших в жалкого пленника человека, который силой своего духа, своих идей вознес эту жалкую Италию на гребень истории. И которому еще вчера они так неистово поклонялись.

— Нет, я не могу себе такого представить, — уже более твердо заявил Гольвег, вздрогнув при одной мысли о том, что бы могло произойти с ним, узнай кто-нибудь из близкого окружения Гитлера или Мюллера, на какие темы они позволяют себе рассуждать в присутствии водителя.

Точнее, позволяет себе он, Гольвег. Скорцени это, естественно, простилось бы.

Еще несколько кварталов, словно желая немедленно избавиться от такого собеседника, Скорцени вышел из машины, остановил первый попавшийся «оппель» и решительно открыл его дверцу.

— Ефрейтор, этого офицера немедленно доставить в Заксеихаузен, а там — по указанному им адресу. — Отрывистая гортанная речь его напоминала рев фельдфебеля на строевом плацу в школе унтер-офицеров.

— Но здесь есть кое-кто повыше ефрейтора.

— Что?! — рванул Скорцени вторую дверцу, за которой, на заднем сиденье, свободно развалился тучный майор, очевидно, представлявший какую-то тыловую службу.

— А то, что я тороплюсь.

— В таком случае поедем со мной. Если уж вам настолько некогда.

— Куда это?

— На Принц-Альбрехштрассе[16], майор! Нет такого желания? Тогда немедленно освободить машину!

— Хорошо, хорошо, мы доставим вашего офицера, — согласился майор в тот последний миг, за которым Скорцени просто мог выволочь его из кабины.

— Там вас подготовят, оберштурмфюрер, — успел сказать Скорцени, пока Гольвег, ощущая жуткую неловкость не столько перед майором, сколько оттого, что заниматься транспортом пришлось самому Скорцени, пересаживался в эту машину.

И Гольвег понял, что речь идет о замке Фриденталь, где в последнее время проходили экипировку почти все диверсанты, отправляемые с особо важными заданиями.

— Не сомневаюсь.

Где-то недалеко взвыла сирена воздушной тревоги. На ее вой, словно на призыв вожака стаи, отозвалось еще с десяток сирен, которые теперь, после высадки англо-американских войск в Сицилии, включались все чаще. Однако, несмотря на то что весь город уже буквально дрожал от гула тяжелых бомбардировщиков, Скорцени спокойно сел рядом с водителем.

— У меня такое впечатление, будто мой самолет еще не приземлился, — медленно проговорил он, приказав перед этим ехать на Принц-Альбрехштрассе.

Но водителю трудно было уловить ход мыслей гауптштурмфюрера. Да ему и не полагалось улавливать их.

Подъезжая к Змеиной гряде, на которой шел бой, Штубер уже довольно четко представлял себе, что здесь, в лесу, произошло и почему столь тщательно спланированная операция по уничтожению группы партизанских отрядов провалилась.

Из сведений, полученных от офицеров, выводящих свои подразделения из леса, он понял, что об операции партизанам стало известно заранее и, выставив ложное прикрытие, отряды сгруппировались на болоте. Отходя с боем, это прикрытие повело карательный отряд к Змеиной гряде, в то время как основные партизанские силы незаметно вышли из болота и, смяв две линии заградительного оцепления, состоявшего в основном из румын и полицаев, вырвались из окружения и скрылись в Тудоровском лесу.

Знал он также, что, по предположениям полицаев, Беркут находится именно там, на гряде. Из чего следовало, что основной удар приняла на себя его группа. Приняла; отвлекла — и почти вся погибла.

— Господин гауптштурмфюрер, — подошел с докладом обер-лейтенант, руководивший операцией на Змеиной гряде, — сопротивление партизанского отряда подавлено, через несколько минут…

— Бросьте, обер-лейтенант: «сопротивление подавлено»! — презрительно прервал его Штубер. — Мы подавляем его с лета сорок первого.

— Но вы сами можете убедиться.

— Уже убедился. Где Беркут?

— Если еще жив, то за той стеной.

— Это еще что за крепость? Я не слышал ни о какой крепости, которая бы находилась в этих лесах.

— Естественная гряда. Первый вал ее действительно похож на разрушенную крепостную стену. За этим валом они и засели. Группа наших пробралась в тыл. Но партизаны сбили ее с вершины.

— Вот как: уже сбили?

— Полицаи утверждают, что партизан осталось всего двое.

— И что один из них — Беркут?

— Так точно.

— Кто тот человек, который лично убедился в этом? — резко спросил Штубер.

— К сожалению, полчаса назад этот полицай погиб. Кстати, отчаянный был парень, что среди полицаев встречается крайне редко.

— Из ваших? — спросил Штубер командира залещинского полицейского отряда, молчаливо стоявшего в двух шагах от них.

— Из наших.

— Представить к награде. Посмертно. Описать его храбрость и представить. Приказ об этом будет объявлен во всех ближайших полицейских гарнизонах. Мы постоянно вдалбливаем в головы полицаям, что они трусы. В то время как воспитывать нужно на примерах смелости и преданности рейху.

— Яволь, господин гауптштурмфюрер. Сейчас мои хлопцы и Беркута возьмут. Он там, на том скалистом зубце, засел на вершине. Двое моих зашло ему в тыл, но он, гад, осилил их. Одного пулей, другого в рукопашной.

— Если в рукопашной, то похоже, что лейтенант Беркут. Брать живым. Немедленно передайте приказ: только живым. До темноты операцию нужно — завершить. Ночью он ускользнет.

— Некуда ему отсюда ускользать, господин гауптштурмфюрер, — вмешался обер-лейтенант. — Теперь в тыл ему направлены почти два взвода. Сейчас они окружили плато и прочесывают его.

— Именно потому, что все окружено и вы уверены, что уйти он не сможет, операцию нужно начать немедленно. Всем в атаку. Рассредоточиться. Передайте, что это будет последняя атака. Каждого, кто хоть на шаг отступит от гряды, я пристрелю.

— Не отступят.

— Нескольких человек — на деревья. Они должны взять партизан в огненные клещи, простреливая все пространство и на этом хребте, и за ним. Пусть прижмут их к земле. Прижмут и держат. Вы поняли меня? — улыбнулся Штубер своей загадочно-властной, непостижимой для людей, не знавших его, улыбкой и, не вынимая пистолета, первым пошел к «крепостному валу».

На позициях партизан он внимательно осматривал каждого убитого, даже если тот был в немецкой форме. О пристрастии Беркута к «перемене костюмов» он знал. Но среди павших партизанского командира не оказалось.

— Господин гауптштурмфюрер! — окликнул его Зебольд, когда Штубер присматривался к партизану, лежавшему на вершине перевала. — По-моему, там, в скале, — пещера! Если это так, Веркут наверняка в ней! Человеку, столько просидевшему на Днестре в доте, к подземельям не привыкать!

— Только потому, что Беркут столько просидел в подземелье на Днестре, в эту дыру он не сунется! И вообще, фельдфебель, нам здесь делать больше нечего!

— Но, господин гауптппурмфюрер, подождите! А вдруг?! Уж отсюда-то мы его выкурим!

— Обер-лейтенант, осмотрите все вокруг, каждую расщелину, каждый кустик, — бросил Штубер запыхавшемуся офицеру, только теперь, в числе последних, взобравшемуся на перевал. При этом Штубер заметил, что обер-лейтенант старается не смотреть вниз. Он был из тех, кого горы привлечь уже не способны. — На пещеру времени не теряйте. Вряд ли он рискнет зайти в эту ловушку. Впрочем, — добавил Штубер, уже спускаясь вниз, к «крепостному валу», — разложите в ней, у входа, хороший костер! Перекройте доступ воздуха. Так, на всякий случай!

Если бы Беркут попался ему сегодня, он бы его действительно пристрелил. Прямо здесь. Он пристрелил бы каждого, кто попался бы ему сейчас у этой гряды.

Штубер не понимал такой войны: на измор, на износ, на истребление человеческих ресурсов. До этого была война во Франции, в Бельгии, Голландии. В Польше, наконец. Тоже ведь славяния… Как и везде, здесь, на Украине, преимущество немецкой армии в силе, технике, дисциплине, в опыте боевых действий очевидно. Почему же его до сих пор не удалось реализовать?

Над каменистым распадком сгущался холодный туман, клубы которого закипали где-то в глубине этой незаживающей раны земли и черной накипью оседали на огромные валуны, причудливые силуэты скал и полуокаменевшие стволы сосен.

Никакой тропы здесь не было, да, казалось, и быть не могло. Каждый, кто решался преодолеть распадок, должен был спускаться в него, как в погибельное чрево ада.

Проскочив небольшое плоскогорье, Ярослав Курбатов протиснулся между двумя валунами и, привалившись спиной к сросшимся у основания молодым стволам лиственницы, оскалился яростной торжествующей улыбкой. Тигровая падь рядом. Он дошел до нее. Еще каких-нибудь двести метров каменного безумия — и он окажется на той стороне, у пограничной тропы Маньчжоу-Го[17]. Каких-нибудь двести метров… Пусть даже каменного безумия. Он, ротмистр[18] Курбатов, пройдет их, даже если бы весь этот распадок оказался утыкан остриями сабель и штыков.

Жидкость, стекавшая по пробитому в каменном склоне руслу, была ржаво-красноватой и издавала подозрительно тухловато-серный запах. Однако это не сдержало Курбатова. Опустившись на корточки, он намачивал ладони на мокром камне — ручеек был настолько слабеньким, что зачерпнуть из него было невозможно, — и потом старательно облизывал их.

Тигровая падь не пугала его. Пограничные наряды туда не заходят: ни красные, ни маньчжурские. А если где-то наверху окажется засада, он будет прорываться, перебегая от карниза к карнизу, под нависающим гребнем левого склона.

Месяц назад он провел этим ходом одиннадцать диверсантов. Это были сорвиголовы, которых Курбатов знал еще по специальному отряду «Асано»[19] и с которыми прошел подготовку в секретной школе «Российского фашистского союза»[20]. Да, тогда их было двенадцать. И продержались они месяц. Группа прошла по станциям почти до Читы, пуская под откос и обстреливая эшелоны, нападая на колонны машин, вселяя страх в станичные и поселковые советы. Они знали свое солдатское дело. Каждый сражался, как подобает воину «Асано». Восемь погибло в стычках. Один пропал без вести, но никто не заставит его, Курбатова, поверить, что тот сбежал.

Еще одного, раненного, удалось оставить в семье белоказачьей вдовы. Последнего, одиннадцатого, тяжело раненного в совершенно дурацкой перестрелке с тремя мужичками из истребительного батальона, Курбатову просто-напросто пришлось добить ножом уже в километре отсюда. Они все же ушли от погони. И ротмистр тащил его сколько мог. Поэтому совесть его чиста. Но ситуация складывалась так, что Курбатов вынужден был добить его. Хотя этим одиннадцатым оказался командир отряда, и тоже ротмистр, Гранчицкий.

Жидкость была солоноватой и вообще отвратительной на вкус. Тем не менее Курбатов сумел кое-как утолить Жажду, а утолив ее, снова привалился спиной к сросшейся лиственнице и несколько минут просидел так, совершенно отключив сознание, в каком-то полуобморочном небытие, в которое умел вводить себя, возможно, лишь он один. Потому что только он обладал полубожьей-полусатанинской способностью: в самые трудные, самые опасные, а иногда и постыдные, минуты вдруг как бы изымать себя самого из бытия; возноситься над всем, что происходило вокруг; превращаться в такой Дьявольский сгусток желания «во что бы то ни стало — спастись», что каким-то образом тело его как бы оказывалось изолированным от окружающего мира, защищенным от всякой угрожающей ему опасности.

Нет, Курбатов не способен был ни описать Это состояние, ни уж тем более объяснить его. Однако пользовался им всегда умело. И тогда, когда нужно было дольше всех пробыть под водой. И когда приходилось ворочать такие тяжести, к которым даже страшно подступаться. И когда выдерживал такое, чего никто другой, казалось, уже не в состоянии был бы выдержать.

Теперь же именно эти несколько минут «небытия» помогли Курбатову немного восстановить силы. Почти пятьдесят километров по горным дорогам и перевалам он прошел без отдыха. Километров семь из них — с раненым Гранчицким на спине. Вот почему несколько минут, которые он провел у ствола лиственницы, показались ротмистру блаженственными.

Чей-то голос? Послышалось? Да нет же, голоса!

Курбатов повернул карабин стволом вниз, проверил оба пистолета. Расстегнул кожаный чехол, в котором носил специально для него сработанный кузнецом-маньчжуром метательный нож, с ложбинкой в острие для закапывания туда яда, ампулка с которым всегда хранилась в кармашке чехла. Снова прислушался, внимательно осматривая гребень распадка. Вроде бы все тихо. Можно уходить. Но в том-то и дело — просто так, взять и уйти, ему не хотелось. Без стычки, без риска, уйти за кордон — это не для Курбатова.

— И все же я видел человека, — вдруг донесся до ротмистра тонкий юношеский голосок.

«Вот и достойный противник на арене, — поиграл желваками Курбатов. — Святое дело гладиатора».

Говорили где-то совсем рядом, за плоской, похожей на изодранный ветрами парус, скалой. Как раз в этом месте, где узкая, блуждающая между валунами тропа описывала большую дугу, по которой пограничникам или охотникам — кто бы они там ни были — придется топать еще минут пять.

— Это мог быть промысловик.

— Непохоже. Я видел его еще вон на той скале. Когда ты отстал. Что на ней делать охотнику?

— Почему же сразу не сказал?

— Я не думал, что он двинется к границе. Пока ты подошел; он уже исчез,

— Пошарь биноклем по склону.

— Зачем по склону? Если он у лее где-то здесь.

— А не почудилось?

Теперь Курбатов не сомневался, что это пограничный наряд и что за скалой их двое. И уж совершенно ясно, что по ту сторону ущелья, на горе, один из пограничников мог видеть только его. Правда, солдату трудно сейчас поверить, что диверсант сумел так быстро спуститься с горы, переправиться через ручей и снова подняться на возвышенность. Однако поверить-то придется.

Конечно, ему ни на секунду не следовало показываться на плоской оголенной вершине горы. Но если Курбатов и допустил такую ошибку, то лишь потому, что на северном скате вершины, в небольшой трещине, пришлось оставить ротмистра Гранчицкого.

Весь путь к Чите и обратно он прошел, тая в себе недовольство тем, что полковник Родзаевский назначил старшим группы не его, а ротмистра Гранчицкого. Причем сделал это за день до выступления. Когда стало ясно, что Ульчану придется лечь в госпиталь, чтобы залечить неожиданно вскрывшуюся рану, полковник несколько дней не решался назначить нового командира, хотя никто в группе не сомневался, что им станет Курбатов. Однако Родзаевский, для которого успех этого рейда был не только актом престижа, но и важным аргументом в пользу существования своей школы, остановил выбор на осторожном, покладистом Гранчицком.

Как бы ни был недоволен Курбатов таким решением, он честно тащил командира на своей спине, поил и перевязывал, подбадривал, кормил и снова тащил. Не потому, что ценил ротмистра как диверсанта или считал его другом. А потому, что так велел долг. Тем более что простоватый, на удивление порядочный, Гранчицкий оставался последним из отряда. Последним, кто мог подтвердить, что все, что с ним произошло в этом глубоком рейде в красное Забайкалье, — действительно произошло. Он последний, кто мог засвидетельствовать всю ту удаль, которую пришлось проявить в походе ротмистру Курбатову. И единственный из отряда, кто свидетельствовал бы по этому поводу абсолютно честно, не терзаясь ревностью к силе и удачливости соперника.

— Ну, что ты высматриваешь? — кончилось терпение у того, кто был без бинокля. — И так вижу, что никакого дьявола там нет.

— Неужели ж показалось?

— А раз нет, будем считать, что и не было. Понял, Колымахов?

— Что «понял»?

— А то, что я сказал: нет, значит, и не было, — начальственным голосом проговорил старший. — Показалось — и все тут. Видишь сухое дерево, вон, у вершины? Его ты и принял за человека. И не о чем докладывать лейтенанту.

— Не вижу я там никакого дерева, — проворчал Колымахов. — Зато знаю, что ты — сержант, а значит, тебе Виднее. Что с биноклем, что без него.

— Расторопный ты мужик, Колыпаха. Мудрый и скользкий, как полу облезлый змей.

— Идтить надо. Вечереет. А нам еще назад к заставе.

— Дальше — Тигровая падь. Молчи и зырь в оба.

Пограничники затихли и на какое-то время как бы исчезли. Но ему-то не почудилось. В галлюцинации он не верил. Курбатов напряг слух. Когда послышалось, как на изгибе тропы прошуршал, слетая вниз, камешек, ротмистр попробовал переметнуться за выступ скалы, но обнаружил, что, привалившись к лиственнице, он, сам того не замечая, протиснул плечо в просвет между стволами. И оказался зажатым ими.

Курбатов уперся рукой в один из стволов, отогнул его так, что где-то у основания послышался треск, и, освободившись, со злостью подумал: «А будь я послабее? Взяли бы, словно волка в капкане».

Он сумел освободиться как раз к тому моменту, когда старший наряда появился между скалами. Единственное, что успел ротмистр, так это переступить через пикоподобное острие камня и прижаться к скале.

Сержант покряхтел, стоя у выступа, однако зайти за скалу так и не решился. Еще несколько мгновений, и шаги послышались уже по ту сторону камня, где начиналась небольшая, покрытая альпийской травой, ложбина.

Сержант-то ушел, но дотошный рядовой задержался.

— Слыш, старшой, ротный сказывал, что распадок этот стеной замуруют и минами обставят. Старички говорили, будто в прошлом году здесь восемь групп нарушителей задержали-постреляли.

— Пусть хоть весь кордон замуровывают.

«Из новичков, потому и болтливы», — вновь поиграл желваками Курбатов, сжимая в руке нож.

— Э, сержант, глядь-ка!

Курбатов мельком бросил взгляд на лиственницу и инстинктивно отшатнулся от скалы. На камне, у сдвоенных стволов, лежал его короткий кавалерийский карабин. Он забыл его! Больше привычный к пистолету, он просто-напросто забыл о том, что добрался сюда с карабином!

Колымаха еще дважды негромко, очумело проговорил Свое «Э, глядь-ка!», однако сержант то ли не слышал его, то ли не желал реагировать на балабонство рядового, но только так и не отозвался.

— Да ведь стрелявка чья-то! — возмутился рядовой. Сейчас он наверняка заметил бы Курбатова, если бы только взгляд его не был прикован к карабину, брошенному Кем-то у самой тропы, словно сброшенному Богом.

Увидев плечо солдата — приземистого, худощавого, — двухметровый медведеподобный Курбатов неслышно ступил ему за спину и не просто закрыл ладонью рот, а с такой силой впился пальцами ему в щеки, что почувствовал, как затрещали челюсти. И нож в грудь вводил с такой лютью, что, пронзив ее, чуть было не достал лезвием собственный ватник.

Вытерев нож о шинель убитого, Курбатов опустил тело на землю и снова метнулся к скале. Теперь можно было уходить, но именно сейчас уходить Курбатову не хотелось. Встреча со старшим наряда обещала еще несколько минут риска. Как он мог отказать себе в них?

— Агов, Колымаха! — позвал возвратившийся с полпути сержант. — Уж не в Маньчжурию ли ты настроился?

— В Маньчжурию, — спокойно ответил Курбатов, как только из-за скалы выглянул ствол его автомата.

Пограничник вздрогнул и долго, очень долго поднимал голову вверх, пока где-то там, на высоте двух метров, не увидел непроницаемое, цвета полуобожженного кирпича, суровое лицо. И это последнее, что ему дано было увидеть. Мощным ударом левой ротмистр выбил из его рук оружие, правой припечатал затылок к ребристому выступу скалы, потом еще и еще раз.

Сержант еще был в сознании, когда Курбатов приподнял его и почти на вытянутых руках перенес к лиственнице.

— Кто ты? — в ужасе спросил этот низкорослый коренастый парнишка, глядя на одетого в красноармейскую форму Курбатова расширенными помутневшими глазами.

— Смерть твоя. Гнев Божий. Когда люди узнают о твоей гибели, распятие Христа покажется им сатанинскими шалостями.

Вновь оглушив сержанта, ротмистр забрал у него документы и, упершись плечом в один из стволов, ногой оттянул другой, а затем, приподняв пограничника, буквально вогнал его тело в образовавшийся просвет.

Курбатов прошел уже почти весь распадок, а вслед ему все доносился и доносился душераздирающий вопль раздавливаемого человека. И не было никого в этом мире, кто бы спас его или хотя бы помог побыстрее умереть.

Сидя в машине, поспешно увозящей его из вечернего леса, Штубер чувствовал, что удача изменяет не только ему, она неотвратимо изменяет всей доселе непобедимой армии. Даже в Украине окончательно овладеть обстановкой она так и не сумела. Хотя, казалось бы, у местного населения нет оснований для особой любви к большевикам…

По всем данным, которые имелись у немецкой разведки (а Штубер как командир особой группы со многими из них был ознакомлен в подробностях), атмосфера в Украине складывалась таким образом, что эта республика должна была, по существу, сразу же перейти на сторону Германии, стать ее союзницей. Не на равных, конечно, как, допустим, Венгрия, Италия или Румыния, но все же…

И поначалу создавалось впечатление, что так оно и будет. Судя по количеству пленных, которых им пришлось взять в первые месяцы войны, по тому, как быстро организовывались полицейские участки, отправлялись в Германию эшелоны рабочих-добровольцев, так оно все и должно было сложиться…

— А знаете, что я вспомнил? — прервал его размышления Зебольд, когда наконец они выбрались из леса и, следуя приказу Штубера, водитель остановил машину недалеко от сгоревшего грузовика да покореженной «фюрер-пропагандмашинен». Одним из партизан, которые подстерегли нас на дороге, был тот самый поляк, что приходил к нам в крепость.

— Да, тот польский офицер? Вы не обознались?

— Ручаюсь. Я не мог ошибиться.

— А вторым — сержант Крамарчук, — только сейчас сообщил Штубер фельдфебелю то, что раньше сообщать не хотелось. — Которого мы однажды пожалели, не распяли. Хотя должны были.

— Значит, вы его тоже узнали?

— Еще бы, мой фельдфебель! — беззаботно отозвался гауптштурмфюрер. Снова, как в лучшие дни существования их группы, особенно когда он был в прекрасном расположении духа, Штубер произнес это свое «мой фельдфебель» так, как произносят «мой фюрер». Толысо со значительной долей горькой иронии.

— Я не решился назвать этого партизана сержантом Крамарчуком только потому, что мне показалось, будто имеем дело с самим Беркутом.

— Они похожи, — не стал спорить Штубер. — Очень похожи. Осмотрите «фюрерпропагандмашинен». Нужно взять ее на буксир и доставить в крепость.

— Мы рискнем остаться на ночь в крепости?

— А что, был приказ передислоцироваться? — жестко поинтересовался Штубер.

Он и сам понимал, что оставаться в цитадели с пятью-шестью солдатами слишком рискованно. Однако прекрасно понимал и то, что, уйдя из крепости, тем самым признает: диверсионной группы Штубера больше не существует. А значит, к нему станут относиться, как к офицеру, оставшемуся без солдат и без дела. Чем это кончается, Штубер знал — бессмысленным марш-броском на передовую, в одну из эсэсовских частей. Или прикомандированием к отделению гестапо, что, конечно, хотя и предпочтительнее, но особого энтузиазма у него не вызывало.

— А ведь отряд Беркута все же уничтожен, — будто извинился за свою бестактность фельдфебель. — Думаю, это учтут. Если, конечно, должным образом сообщить об этом в Берлин. Или хотя бы в ставку гауляйтера.

Туго бы мне пришлось без ваших дипломатических подсказок, мой фельдфебель. Именно за них я вас и ценю.

— Что с группой, которую вы послали к Чите, полковник? — поинтересовался атаман Семенов, прежде чем успел предложить Родзаевскому кресло. — Помнится, мы возлагали на нее не меньше надежд, чем японцы на всю Квантунскую армию.

Было что-то демоническое в облике полковника: худощавое нервное лицо с утонченными, но почему-то совершенно не красящими его чертами, тонкие бескровные губы, красные воспаленные глаза, султан редких седых волос, едва прикрывающих два ожоговых шрама.

— Мои оценки группы намного сдержаннее, — покрылся бледными пятнами Родзаевский, болезненно воспринимавший любые попытки иносказания, малейшее стремление свести разговор к шутке или подковырке. Всего этого он просто-напросто не воспринимал, да и терпеть не мог. — Хотя, не скрою, группу ротмистра Гранчицкого считаю лучшей из всего, что только можно было составить из нынешних курсантов.

— Ну и?

Только сейчас полковник сел, достал из золотого портсигара гавайскую сигару, внимательно осмотрел ее, словно выискивал признаки, по которым возможно определить, отравлена ли она, и лишь после этого, испросив у генерала разрешения, закурил с удовольствием, артистично вдыхая в себя горьковато-ароматный дым. Это были особые, немыслимо ароматизированные сигары, которыми в Харбине наслаждался только Родзаевский, и генерал уже в который раз еле воздержался от того, чтобы попросить у него закурить. Сам полковник этих сигар никому и никогда не предлагал. Даже атаману. Для угощений он обычно имел в запасе другой портсигар, с папиросами, набитыми тухлое ватым маньчжурским табаком.

— Из всей группы вернулся только один человек. Час назад я беседовал с ним. Его информация в основном совпадает с данными, полученными от агентов.

— Только один? Что ж это за подготовка?

— Нужно учесть, что группа «прошлась» по всему Забайкалью. Вела себя отлично. Задание выполнила. Если бы не излишний риск, которому чуть ли не каждый день подвергал ее ротмистр Гранчицкий… Что совершенно неожиданно для меня. Ибо лично я знал его как человека крайне осторожного и осмотрительного.

Генерал-лейтенант Семенов поднялся и неспешно, вразвалочку, прошелся по кабинету.

Наблюдая за ним, Родзаевский уже в который раз поймал себя на мысли, что в этом генерале действительно нет ничего генеральского. Полковник всегда очень щепетильно относился к соответствию чипа, титула или положения в обществе того или иного человека с его фигурой, выправкой и внешностью. И никакие заслуги, никакая родословная, никакие подвиги не могли смирить его с человеком, в отношении которого «нижегородский фюрер» однажды — то ли вслух, то ли про себя — изрек что-то вроде: «И это — генерал?!» «И это — князь?!»

Что касается генерала Семенова, то вряд ли кто-либо другой из белого генералитета давал столько поводов для подобных восклицаний.

Широкоплечий, коренастый, с худощавым обветренным лицом, на котором в обрамлении плавных славянских линий явственно проступали резкие монгольские штрихи, столь близко роднящие Семенова с великим множеством его земляков, казаков-забайкальцев, осевших здесь еще со времен великого казачьего исхода из разрушенной Запорожской Сечи, и успевших за несколько поколений не только основательно обрусеть, но и «порядочно сьазиатиться»… во внешнем облике генерала, его грубоватых неинтеллигентных манерах действительно было мало чего-то такого, что напоминало бы о его потомственной белой офицерской кости. И если полковник Родзаевский, очень ревниво относящийся к расовой чистоте и голубизне офицерской крови, все же искренне уважал Семенова, то лишь потому, что видел в нем не строевого русского генерала, а талантливого казачьего атамана. Он потому и не воспринимал главнокомандующего здесь, в его кабинете, что знал, как бесподобно перевоплощается этот человек, оказываясь в казачьем кругу, в седле, скомандовав милое его душе «шашки наголо!».

— Посылать во главе диверсионной группы человека крайне осторожного и осмотрительного? — по-азиатски сморщил обожженное ледяными забайкальскими ветрами лицо атаман Семенов, возвращаясь к своему креслу. — Ну, вы, полковник, оригинал.

— Не такой уж оригинал, если учесть, что все сказанное следует воспринимать применительно к командиру диверсионного отряда.

— Тогда что значит «излишний риск»? Пусть даже применительно к командиру диверсионного отряда. Это ж какой такой риск у диверсантов принято считать излишним?

«Не складывается у нас разговор», — с волнением отметил Родзаевский, пригашивая сигару и краем глаза следя при этом за выражением лица главнокомандующего. Почему не складывается, под какие такие выводы главнокомандующего он не складывается, этого полковник понять пока не мог. — Вы задали трудный, я бы даже сказал, философский вопрос. Но если позволите…

— Кто этот вернувшийся? — резко перебил его Семенов.

— Ротмистр Курбатов.

— Что-то припоминаю. Богатырский рост. Медвежья сила.

— Златокудрый, как Бог. И кличка Легионер.

— Могли бы придумать что-нибудь повнушительнее.

— Почему же? Легионер. К тому же сам избрал. Увлекается историей Древнего Рима. Его любимое словечко.

— А то, что ваш римлянин вернулся один, — никаких сомнений у вас не вызывает? — недоверчиво сощурился Семенов.

— Он сказал, что последним погиб ротмистр Гранчиц-кий. Уже у самого кордона. Легионер тащил его на себе, сколько мог.

— Это он так заявил: у кордона. Тащил. А что было на самом деле? Не исключено, что ваш Легионер сам вверг себя в одиночество. Один вернулся — одному и слава.

Подозрительность атамана была общеизвестна. Он способен был душу вымотать, выспрашивая по поводу какого-либо, иногда совершенно незначительного, события, добывая все новые и новые подтверждения правильности своих подозрений.

— Но других сведений не поступало. Да и вряд ли поступят, — возразил полковник. Странная вещь: еще несколько минут назад он сам готов был заподозрить Курбатова в том, что тот умышленно сделал все возможное, дабы вернуться без Гранчицкого. Родзаевский знал, сколь честолюбив этот отпрыск казачье-княжеского рода Курбатовых. Но сейчас полковник забыл о своих подозрениях и готов был отстаивать парня хоть перед всем генералитетом армии. — Кроме того, у меня, извините, нет оснований не верить этому офицеру. Сила и звериная лють, слава богу, не лишили его обычной человеческой порядочности. Что у людей нашей профессии ценится не меньше, чем в коммерции.

— Сравненьице, — брезгливо поморщился Семенов. — Я так понимаю, что вы верите ему на слово. Безоговорочно, — все ближе и ближе наклонялся Семенов к полковнику. — Всему, что он, единственный из группы оставшийся в живых, рассказывает об этом походе?

Вызов в Краков Штубер воспринял с мрачной настороженностью человека, которого давно обуревали неприятные предчувствия. Он был настолько неожиданным, что Вилли даже не пытался предугадать мотивы, побудившие людей отзывать его из Подольска в этот самый неподходящий для интересов рейха момент. Поди знай, как будет разворачиваться задуманная им операция по ликвидации партизанских отрядов в его отсутствие!

Но дело даже не в этом. Штубер просто жил ожиданием вызова. Правда… в Берлин. Впрочем, он не был бы ни удивлен, ни огорчен, если бы ему предписывалось прибыть, например, в Париж или куда-нибудь на север Италии. Уж где-где, а в Италии события развиваются самым непредсказуемым образом. А тут Краков. С чего вдруг? Кто-то в польском гауляйтерстве захотел перенять его опыт? Туда потянулись какие-то нити, ведущие от диверсионной группы Беркута? Речь пойдет о том польском офицере, который сумел бежать из диверсионно-разведывательной школы «Зет-4» в теперь проходит «стажировку» в отряде Громова?..

Чушь! Все данные по этому поводу польское управление СД могло получить от него письменно или по радиосвязи.

Однако на другие варианты фантазии Штубера уже не хватило.

Ситуация немного прояснилась, когда оказалось, что в комендатуре аэродрома его ждет штурмбаннфюрер СС, в задачу которого входит немедленно организовать ему пересадку на первый попавшийся самолет, вылетающий на Берлин.

— Значит, вы и есть гауитштурмфюрер СС Штубер? — пристально всматриваясь в лицо уставшего от полета офицера, переспросил штурмбаннфюрер уже после того, как Штубер представился. И Вилли понял, что со слухом у этого офицера службы безопасности все в порядке. Просто он вежливо требует предъявить документы.

— Я и есть.

— Хочется верить.

«Уж не арест ли это?» — нервно поиграл желваками Штубер, окидывая взором стоявших чуть позади штурмбаннфюрера двух других офицеров в форме люфтваффе. Даже если бы они были в передниках дворников, он ни на минутку не усомнился бы в том, что это основательно проверенные и обученные агенты СД, абвера или, в крайнем случае, гестапо.

Доставая свое удостоверение, он кистью левой руки незаметно провел по тому месту под кителем, где за брючным ремнем должен был находиться швейцарский пистолетик. Тот самый… уже не раз выручавший его. После того как личное оружие перекочует из кобуры в руки этого штурмбаннфюрера, он предпочел бы сам подвести итог своей более чем странной жизни.,

Между тем, лишь бегло взглянув на его удостоверение, штурмбаннфюрер достал из лежащей на столе папочки небольшой конверт, под пытливым взглядом Штубера, словно фокусник-иллюзионист, вскрыл его и сначала молча пробежал текст глазами, — он ведь тоже видел его впервые, — а затем негромко, но с металлическими нотками в голосе, прочел:

«После ознакомления с настоящим предписанием гауптштурмфюрер СС Штубер обязан предпринять все возможное, чтобы как можно скорее прибыть в Берлин в распоряжение начальника VI управления Главного управления имперской безопасности. Веем чинам СД, гестапо, вермахта и люфтваффе незамедлительно оказать предъявителю сего всю возможную помощь в выполнении данного предписания.

Начальник VI управления Главного управления имперской безопасности бригаденфюрер СС Шелленберг».

«Идиот, — вернулось к Штуберу его обычное, слегка приправленное ироническим цинизмом, самообладание. — Не отличить почетный караул от тюремного конвоя! Это Скорцени постарался, — он принял из рук офицера предписание и, небрежно бросив на стол пустой конверт, затолкал его в нагрудный карман. — Это визитка Отто. Но почему он не прислал вызов прямо в Подольск? Ах да, в Подольске никто не должен был даже догадываться о том, что его вызвали в Берлин. Для всех чинов гестапо и абвера Подольска он должен оставаться человеком, вызванным в Краков. Всего-навсего. Значит, и Берлин — всего лишь пункт очередной пересадки. Интересно, на какой маршрут?».

— Благодарю, господин штурмбаннфюрер, — процедил Штубер. Штурмбаннфюрер стоял перед ним навытяжку, совершенно забыв, что он старше по чину. Впрочем, Скорцени тоже всего лишь гауптштурмфюрер. Однако это не мешает ему командовать сотнями людей старше его по возрасту и чину. — Если с помощью этих «асов», — перевел он взгляд на стоявших у окна плечо в плечо «авиаторов», — вы обеспечите мне какой-нибудь паршивенький самолетик связи или любой другой летающий гроб, можете считать, что свой долг перед Главным управлением СД вы уже выполнили.

Штурмбаннфюрер кивнул и молча взглянул на капитана авиации.

— Самолет будет через два часа, — ответил тот. — Мы еще успеем перекусить в офицерском ресторанчике.

— Я бы предпочел съесть свой бутерброд в воздухе.

— Но самолет не может появиться раньше, чем через два часа. При всем уважении к бригаденфюреру Шелленбергу.

«А ведь, похоже, он действительно авиатор, — впервые засомневался Штубер. — В крайнем случае, из контрразведки люфтваффе. Иначе вряд ли решился бы упоминать всуе бригаденфюрера».

— Сколько отсюда лета до Берлина?

— Не меньше двух часов.

Штубер взглянул на часы. К пяти дня он уже будет в Главном управлении имперской безопасности. Интересно, где, при такой спешке, он окажется к утру?

— Тогда я в полном вашем распоряжении, господа. Любопытно узнать, как забавляются в свободное время доблестные офицеры военно-воздушного флота рейха, пока мы там, на Украине, хлебаем из солдатских котелков под свист партизанских пуль.

В тот же день в своем кабинете, расположенном в особо охраняемом крыле здания Главного управления имперской безопасности, Скорцени еще раз просматривал досье, собранное в ходе операции «Консул» оберштурмфюрером Гольвегом, его группой, а также другими агентами СД и абвера. Он чувствовал себя, как ленивый студент накануне экзамена по «любимому» предмету. Правда, заподозрить его в том, что он нервничает, было трудно.

Но все же вел себя так, словно кто-то уже нахраписто дышал ему в затылок.

А ведь действительно дышали. Дело в том, что параллельно операции «Консул» разворачивалась другая операция. Тоже связанная с освобождением Муссолини. Но к которой Скорцени не привлекали и о развертывании которой он и узнал-то случайно.

Оказывается, как только стало известно, что дуче отстранен от Власти, Гиммлер отдал приказ осуществить почти фантастическую по своему замыслу акцию, благодаря которой король, его семья, маршал Бадольо и преданные ему министры нового кабинета должны быть арестованы, а власть вновь возвращена людям, преданным дуче.

Операция эта, получившая кодовое название «Аларих», привлекала тем, что в случае ее счастливого исхода становилось не столь уж важно: удастся спасти дуче или нет. Главное, что у власти оставались фашисты, а значит, Италия снова повернула бы свои потрепанные дивизии против англо-американцев и помогла восстановить всегда считавшийся более-менее стабильным Южный фронт рейха. Более того, гибель Муссолини, возможно, позволила бы выдвинуть на главную роль в стране пусть менее известную, зато решительную и не столь одиозную личность, которая сумела бы стать новым вождем нации.

Проанализировав тонкости этой операции, Скорцени пережил несколько щекотливых минут. И дело даже не в том, что, разрабатывая «Консула», он не был уверен, что принят будет именно его план, а не план «Аларих». На деле получилось так, что одну операцию курировал Гитлер, а другую Гиммлер. Такое противостояние само по себе опасно для любого диверсанта, невольно оказавшегося в столь «высокочтимых» жерновах.

И Скорцени не обольщался тем, что его патрон могущественнее. Он отдавал себе отчет, что фюрер не станет вникать в возню и передряги в СД. Да и пробиться к нему — что к папе римскому. В то время как у Гиммлера всегда найдется время и возможность помешать выскочке в чине гауптштурмфюрера и поставить его на место.

И Скорцени здорово повезло, что буквально через неделю стало ясно: операция «Аларих» практически невыполнима. Сам замысел ее оказался откровенным блефом, Провести арест стольких высокопоставленных лиц агентурными силами, которые находились в Риме, — просто невозможно.

К тому же король знал, кого следует назначить премьер-министром. Маршал Бадольо оказался тем единственным в стране человеком, который действительно мог защитить его и своим авторитетом, и реальной властью, и верными ему вооруженными силами.

Бывший верховный комиссар Восточной Африки и генерал-губернатор Ливии, маршал, довольно успешно противостоявший со своими войсками англичанам на африканском континенте, Бадольо пользовался достаточным влиянием в армии и в стране, чтобы вовремя стянуть к Риму нужные ему части, организовав охрану государственных учреждений и ведущих политических деятелей. А главное — он довольно быстро сумел обезоружить фашистскую полицию и дивизию личной гвардии Муссолини, разогнать многие фашистские партийные ячейки, парализовать, а частично перевербовать на свою сторону секретную службу.

Да, операция «Аларих», осуществление которой было как бы альтернативой задаче, поставленной перед Скорцени, провалилась. Обер-диверсант рейха имел полное право сказать по этому поводу: «Они хотели провести такую операцию без меня. И без моих парней?! Какая ангельская наивность! Вот вам результат». Однако никакой особой удовлетворенности в связи с провалом «венский фюрер» СС не ощущал. Сейчас ему было не до самолюбивых амбиций.

Другое дело, что Скорцени понимал: приказ о начале операции «Аларих» мог быть дан только в результате того, что штаб Гиммлера и сам рейхсфюрер СС не сумели верно, реалистично, оценить создавшуюся в Риме ситуацию. Похоже, они поспешили определить ее на глаз, не позаботившись об обстоятельном агентурном прощупывании окружения, короля и Бадольо. Грубая работка, грубая. Це-профессиональная. Скорцени не мог не учесть этого.

Вообще из провала «Алариха» он старался извлечь любые возможные уроки. Тем более что на фоне «Алариха», его операция по похищению Муссолини вообще могла показаться замыслом сумасшедшего, каковым она и была в действительности. Но в то же время… разве можно рассчитывать на успех такой операции, не поражая мир необычностью замысла, смертельным риском и дьявольским везением?

Одцако пора было спускаться на землю. Итак, какие силы он сможет привлечь? Сотню сорвиголов из парашютного корпуса генерал-полковника Штудента? Ну, допустим. Плюс еще два десятка своих агентов, которых созывает сейчас под знамена штурмбаннфюрер Нитке… Жидковато.

К тому же приходилось учитывать, что во время их схватки с мощной охраной «вождь нации» Бенито Муссолини очень даже просто может погибнуть. И не обязательно от случайной пули. От Случайной он скорее всего будет застрахован мощными стенами. Кто-то из офицеров охраны наверняка получил приказ в случае крайней необходимости лично помочь дуче уйти в иные миры. И было бы странно, если бы такого приказа не существовало.

Но в том-то и дело, что при каких бы обстоятельствах ни погиб дуче, перед фюрером и всем миром прямым Виновником его гибели все равно предстанет только он, Отто Скорцени. И уж такой оплошности фюрер ему не простит. Не говоря уже о Гиммлере. Не зря во время разговора с ним Гитлер даже гипотетически не позволил себе Мысли о гибели Муссолини.

Тем не менее лично для себя Скорцени твердо решил: в случае провала операции он пристрелит дуче, но не допустит, чтобы в конечном итоге тот достался англо-американцам. Это уже вопрос профессиональной чести. И пусть после этого его хоть распинают на кресте.

Скорцени помассажировал виски и откинулся на спинку кресла. За распятием На кресте дело не станет. Есть мастера и есть опыт.

Впрочем, все это не более чем схоластические размышления. Между тем операция по похищению Муссолини представлялась ему сейчас в виде мины с часовым механизмом. Механизм заведен, время установлено, и предотвратить взрыв без вмешательства Высших Сил практически невозможно. Но поскольку Высшим Силам сейчас не до Муссолини, вопрос лишь в том, кому под осколками этой «мины» погибнуть, а кому возродиться во славе.

Немного отвлекшись, Скорцени еще раз прошелся по донесениям. Все ли учтено: ситуация в стране, отношения между Бадольо и арестованным дуче, характер охраны? Попутно еще раз углубился в обстоятельства свержения дуче. Он хотел досконально знать расстановку сил в стране, в которой ему придется действовать.

Итак, 25 июля 1943 года. Премьер-министр Италии, фюрер итальянских фашистов и «вождь нации» Бенито Муссолини приглашен королем во дворец. Обычный день, обычное приглашение. Король желает обсудить с премьер-министром несколько назревших государственных проблем…

«До этого Муссолини много раз бывал во дворце, который, очевидно, сам охотно занял бы, не отказавшись при этом от короны», — мысленно прокомментировал уже хорошо известное всему миру из газетных сообщений событие гауптштурмфюрер.

Насторожило ли его что-либо в тот день? Похоже, что нет, А если и появилось какое-то подозрение, то дуче не удосужился хотя бы что-нибудь предпринять. «Когда перестаешь бояться, — гласит по этому поводу восточная мудрость, — наступает то; чего ты боялся».

Ну а что касается личных предчувствий (говорят, что Муссолини весьма подвержен им, как, впрочем, и Гитлер), об этом можно будет расспросить только его самого! А тогда, 25 июля, он прибыл во дворец, не позаботившись о своей охране. И сразу же был взят под стражу офицерами королевской гвардии.

Арест королем своего подчиненного — это даже не дворцовый переворот, а всего лишь мелкие повседневные хлопоты уставшего от мирской суеты монарха. Мир так и воспринял бы сие событие, если бы речь шла не об Италии и не о дуче.

Что же произошло потом? Фашистская полиция и личная дивизия Муссолини были разоружены в течение не-скольких часов, не предприняв даже попытки сопротивления.

Ну, полиция — это еще куда ни шло. Но лейб-гвардия дуче! Из каких же задрипанных макаронников нужно было подбирать эту гвардию, если среди нескольких тысяч людей не нашлось ни одного, кто хотя бы пальцем пошевелил, пытаясь спасти того, кого клялся охранять, не жалея жизни?! И все потому, что дуче слишком полагался на любовь к нему народа и на мужественный дух римлян, который якобы вселился в итальянских воинов. Вместо того чтобы создавать школы, подобные «ЗЕТ-4» или «курсам особого назначения Ораниенбург», да готовить там профессионалов высокого класса, способных сражаться и погибать с мужеством и отчаянием римских легионеров.

«Возрождение духа римских легионов… — осклабился Скорцени. — Геббельс Любит рассуждать по поводу доблести римлян. Однако римские центурионы закладывали этот дух ценой жесточайших сражений и высокой профессиональной выучки солдат. Об этом и дуче, и Геббельс старались не распространяться».

Приняв портфель премьер-министра, Пьетро Бадольо, еще недавно сражавшийся против англичан и французов совместно е корпусом Роммеля, пытается вступить в сенат ратные переговоры с англичанами и американцами о перемирии.

Те дают согласие, но в качестве предварительного условия требуют полнейшей изоляции дуче, с тем, чтобы потом, живым и невредимым- передать его им. То есть по существу дуче становится заложником. Отныне его жизнь ценится королем и маршалом Бадольо уже не сама по себе, а лишь как дань, без которой завтрашние победители просто не признают их в качестве руководителей страны. Вот чем вызвана особая предосторожность в организации его охраны.

«Интересно, почему они сразу же не передали политический труп Муссолини англо-американцам? Да потому» — объяснил себе это обстоятельство Скорцени, — что после этого дуче действительно стал бы политическим трупом. А пока он в руках короля, он еще представляет собой предмет торга».

«Торга, — поймал себя на этом словечке Скорцени. — Каким неописуемым военно-политическим торжищем предстанет перед миром и историей измотанная, растерзанная войной Европа, если Германия в конце концов потерпит крах! Хотел бы я дожить до этих дней уже хотя бы для того, чтобы вдоволь побродить по торжищу. Ага, вот и первый удар молотка на аукционе».

«Заверяю Вас, маршал Бадольо, что, ценя совместно проделанную нами в былые времена работу, я со своей стороны не только не создам ни малейших трудностей, но и буду готов к любому возможному сотрудничеству. Муссолини».

Дуче сотворил это трогательное «послание», выпросив карандаш и листик бумаги у еще не потерявшего верноподданнические чувства карабинера-охранника. Разгиль-дяя-карабинера, нарушившего инструкцию, еще стоит простить. Он мог выменять карандаш за сигарету. Но «вождь нации»… Как он снизошел до такой писульки? Конечно, можно понять стремление человека, оказавшегося на грани гибели, хоть как-то облегчить свою участь. Но не такой же ценой! Не такой же, черт возьми!

Неужели этот политик мог всерьез предполагать, что предложенные им Бадольо услуги ©станутся тайной маршала? Да маршал, наоборот, с величайшим усердием сделает все возможное, чтобы унизительное послание бывшего «великого дуче» стало достоянием англо-американских политических верхов. Как собственноручно изложенное дуче признание законности и состоятельности его, Бадольо, правительства и свое личное поражение.

«Кстати, известен ли текст этой записки Гитлеру?»

Скорцени пока не знал этого, но предполагал: известен. Или станет известен в ближайшее время. Хотел бы он видеть рожу, пардон, лицо фюрера в момент чтения. Но в случае освобождения Муссолини господину Шикльгруберу не останется ничего иного, как сделать вид, будто он не придал минутной слабости поверженного дуче никакого значения.

И все же куда предпочтительнее выглядит сейчас в глазах фюрера генерал Солетти. Не очень известен в правительственных кругах, не прославившийся на поле брани, но ведь и не поспешивший на службу к Бадольо.

Из сведений о Солетти, которыми Скорцени пока что располагал, ему трудно было выяснить взгляды и замыслы этого наполеончика. Зато он довольно четко представлял себе, каким образом можно было бы использовать итальянского генерала, когда дело дойдет до соприкосновения с охраной Муссолини. Он душу из него вытряхнет, но заставит если не склонить карабинеров к сдаче оружия, то по крайней мере отвлечь их своими погонами, именем, генеральским басом! Отвлечь, а значит, подарить хотя бы несколько минут.

Ну, с генералом, допустим, ясно. Что дальше? Ага, несмотря на заверения дуче, Бадольо заметно нервничал. Оно и понятно: почувствовал* что германская разведка упорно идет по следу Муссолини. А он рассчитывал, что олухи из Берлина смирятся с арестом дуче? Кстати, не пора ли заняться и самим Бадольо?

«В отместку за арест Муссолини арестовать маршала Бадольо? — мечтательно посмотрел в потолок Скорцени. — И потом потребовать обмена? А что, шума по этому поводу будет предостаточно».

Но пока что маршал воинственно восседает в кресле премьер-министра Италии — обратился Скорцени к фактам жестокой реальности. И преспокойно помещает нашего дражайшего Муссолини на корвет «Персефоне».

Узнав об этом, Скорцени начал было срочно разрабатывать соответствующий план похищения дуче и даже использовал в его разработке некоторых морских офицеров из завербованных адмиралом Канарисом для службы в абвере. Лично с флотом дело иметь не приходилось, условия проведения каких-либо операций на море, на военных кораблях он представлял себе довольно смутно. И все же те два варианта операции, которые в конечном счете были состряпаны группой, абсолютно не удовлетворяли самого гауптштурмфюрера. Порой они казались ему настолько бездарными, что впору было привлекать к их осуществлению японских камикадзе.

Скорцени так и не мог объяснить себе, почему плавучая тюрьма вдруг показалась маршалу ненадежной. Одна из версий — возникли подозрения, что вражеская агентура обработала некоторых членов экипажа. Если она верна, то логика маршалу пока не изменила: они подбирались бы к Муссолини именно через экипаж.

Но вероятнее всего бывший инспектор тайной полиции синьор Полито заподозрил, что все возможные планы освобождения или убийства дуче его врагами и друзьями уже подготовлены, и предложил спешно перевести экс-премьера в более надежное место.

Более надежное. Но куда именно? Какая из тюрем, вилл… какой из островов, кораблей, сумасшедших домов, богаделен или госпиталей почудились Бадольо и Полито достойными пристанищами для «заключенного номер один» в этот раз?

Пока что этого не знал никто. Досье обрывалось на полуслове, как полусожженная книга, не способная более удовлетворить чье-либо любопытство.

— Повторяю, господин генерал, лично у меня нет оснований сомневаться в правдивости рассказа ротмистра Курбатова, — побледнел Родзаевский. Полковник никогда не спорил, вообще старался не вступать в полемику. Однако Семенов хорошо знал, что если у него побледнела переносица, значит, самолюбие «нижегородского фюрера» вспахано до наивысшего предела.

— Нет оснований?! — Семенов самодовольно ухмыльнулся и откинулся на спинку кресла. — У вас нет. А у меня, любезнейший, имеются.

Теперь затылок его покоился на бархатном подголовнике, между двумя большеголовыми, вырезанными из красного дерева драконами.

«По соседству с этими тварями он и сам кажется… драконом, — съязвил про себя Родзаевский. — Всегда садится только в это кресло, чувствуя себя повелителем Поднебесной».

— Возможно, я и соглашусь с вами, господин генерал. Но не раньше, чем буду удостоен хотя бы одного факта; Вы уж извините…

— Фактов у меня как раз нет, — продолжал по-драконьи улыбаться атаман. — Хотя то, что вернулся всего лишь один человек, причем, как я понял, не получив ни малейшей царапины…

— Простите, господин генерал, но он и не сообщает ничего такого, что требовало бы нашего с вами особого доверия. Он всего лишь вернулся с очень опасного рейда по большевистским тылам. Идти в который набиралось не так уж много охочих. Представ передо мной, Курбатов доложил: «Вернулся. Задание выполнил. Группа погибла, Вот письменный рапорт о сделанном и потерях». И все. Никакого бахвальства. Рапорт скупой, написанный рукой человека, которому безразлично, как будут оценены его личные заслуги. Это истинный, прирожденный, если хотите, диверсант.

Какое-то время главнокомандующий иронично всматривался в лицо «русского фюрера». Однако настаивать на своих сомнениях уже не решался.

— Убедили, полковник, убедили. Но лишь потому, что мне самому хотелось, чтобы вы сумели убедить меня. Вам придется завтра же направить этого ротмистра ко мне.

— Можно и завтра. Но в данную минуту он ждет во дворе. Я прихватил его, на всякий случай. В роли телохранителя. Прикажете адъютанту позвать?

— Это меняет дело. Это совершенно меняет дело, господин полковник. — Атаман прикрыл глаза и надолго задумался. Его поведение уже начинало интриговать Родзаевского. — Но прежде, чем Курбатов предстанет перед нами, я хотел бы объяснить, почему вдруг засомневался в этом офицере. Потому что с сего дня мне хочется доверять ему больше, чем кому бы то ни было. — Семенов выжидающе взглянул на «нижегородского фюрера», но тот предпочитал выслушивать генерала, не задавая никаких наводящих вопросов. — Вот почему я еще раз позволю себе спросить: вы действительно всегда и во всем можете положиться на этого ротмистра?

— Я бы согрешил против Бога и истины, если бы стал утверждать, что он чист и безгрешен, аки апостол Павел после исповеди. Но я хорошо знал его отца, есаула Курбата.

— Курбата? Так он — сын Курбата?! — удивленно воскликнул Семенов. — Но я прекрасно знал этого есаула. В январе восемнадцатого он командовал сотней в отряде, с которым я вышел из Китая у станции Маньчжурия. Это был человек-зверь. Я дважды лично видел красных, которых он в пылу боя разрубил от плеча до седла. Однажды, оставшись без сабли, он выдернул из стремян какого-то сосунка и, захватив за грудь и ремень, несколько минут отражал им удары, словно щитом.

— А под станцией Храповской выбрался из-под своего убитого коня и, поднырнув под жеребца красного партизана, поднял его вместе со всадником. Все сражавшиеся вокруг него на несколько мгновений прекратили схватку и очумело смотрели, как этот казарлюга, пройдя несколько шагов с конем на спине, бросил его оземь, — добавил Родзаевский.

— Вот как? Об этом случае я не знал.

— Когда слушаешь рассказы о Курбате, трудно понять, где правда, где вымысел. Но эту сцену с конем я наблюдал лично. И еще могу засвидетельствовать, что по силе и храбрости сын значительно превзошел Отца. В свои двадцать три это уже испытанный воин. Да и то сказать, первый свой бой принял в четырнадцать лет.

— Позвольте, родился он уже здесь, в Маньчжурии?

— Еще за Амуром. Отец взял с собой двух станичников и перешел кордон, чтобы увести жену и сына. В перестрелке жену и одного станичника убили. Отца тяжело ранили. Сын вместе с другим станичником сумели отбить его и донести до ближайшего маньчжурского села. Но там он и скончался.

— Об этом я тоже не знал, — с грустью проговорил Семенов. — Много их, есаулов, ротмистров, сотников полегло при моей памяти. — И словно то, что отец ротмистра, есаул Курбат, погиб после тяжелого ранения при переходе границы, придало веры в его сына, приказал:

— Адъютант, ротмистра Курбата.

— Курбатова, — вежливо уточнил Родзаевский. Семенов недоуменно взглянул на полковника. Он хорошо помнил, что есаула все же величали Курбатом.

— Для русского благозвучия, — объяснил Родзаевский.

— Отец его из древнего казачьего, однако ж и дворянского, рода Курбатов, который появился здесь еще с полком запорожцев, направленных на Амур для несения пограничной службы. Но с тех пор, когда ротмистр стал членом «Русского фашистского союза», мы сочли, что с запорожскими корнями он порвал окончательно. Опять же — дворянин. Князь.

— Существенная деталь, если учесть, что ротмистру предстоит очень важное задание, — согласился Семенов.

Они оба умолкли и посмотрели на дверь.

Переступивший порог кабинета пшеничноволосый гигант как-то сразу заполнил собой большую половину всего существующего в нем пространства. По-настоящему красивое лицо его, с четко очерченными губами и слегка утолщенным носом, было в одинаковой степени нежным и презрительно-жестоким. Широкие, обвисающие плечи, казалось, отлиты из сплошного куска металла, настолько онц выглядели непомерно могучими и тяжелыми даже в соотношении с поддерживающим его мощным туловищем.

— Господин генерал, господин полковник… Ротмистр Курбатов по вашему приказанию…

Раздумья Скорцени над неоконченным досье были прерваны появлением офицера-парашютиста.

— Капитан Лангут, — представился рослый офицер с худыми, запавшими, словно он только что выпущен из концлагеря, щеками. — Имею приказ генерала ШтуДента вручить вам телеграмму из штаба верховного командования.

— Телеграмму из штаба?. — поднялся Скорцени, бросая на стол папку с материалами «Консула». — Не забывают.

— Генерал сказал, что будет ждать вашего звонка. С содержанием телеграммы я не знаком. Она в пакете.

«Значит, касается Муссолини, — догадался Скорцени, принимая пакет. — Фюрер счел возможным подарить политический труп дуче англичанам? Хороший был бы подарочек».

Не сводя глаз с капитана, словно этот курьер становился заложником и нее всю ответственность за то, что могло последовать вслед за ознакомлением с текстом телеграммы* Скорцени вскрыл пакет.

Лангут стоял навытяжку. Он впервые видел «самого Скорцени» и даже пребывал в его кабинете. Капитан считал это везением, в которое в офицерском клубе вряд ли поверят. Как офицеру разведки ему давно хотелось поближе познакомиться с человеком, под началом которого находился почти весь диверсионный легион службы безопасности СС. Лангут почитал это за честь.

«Из итальянских источников стало известно, — говорилось в телеграмме, — что интересующее нас лицо находится на крейсере “Италия”, стоящем на рейде порта Специя. Приказ: “Срочно принять меры к освобождению”».

— Специя? Какая еще Специя?! — с презрительным остервенением прогромыхал Скорцени, почти с ненавистью взглянув на капитана Лангута. — В мире вообще не существует ни такого города, ни такого порта!

— Простите? Как вы сказали?

— Вы чего-то не поняли, капитан? Что вы так умно смотрите на меня, словно вам давным-давно известно, где именно находится этот чертов порт?

— Насколько я понял, речь идет об итальянском порте Специя. Это, — поморщил лоб капитан, — если я не ошибаюсь…

Не слушая его, Скорцени метнулся к висевшей на стене карте мира и принялся лихорадочно прочесывать взглядом морское побережье Италии от Рима до Трапани на севере Сицилии.

— Есть, вспомнил, — ожил наконец капитан. — Он должен быть где-то на берегу Лигурийского моря.

— Лигурийского?

— Между Генуей и Ливорно.

— Точно, — удивился Скорцени, почти сразу же наткнувшись на нужное ему название. — Вы почти гений, капитан, как вас там…

— Лангут, гауптштурмфюрер.

— Вот он, черт бы его побрал. Южнее Генуи. Генуэзский залив. Но ведь это почти Северная Италия. Неподалеку множество немецких войск. Мне не верится в это, Лангут.

Скорцени еще раз бросил взгляд в сторону капитана. Тот стоял на прежнем месте, ни на шаг не приблизившись к карте. И, конечно же, не мог прочесть название города, в который и его тоже вот-вот может забросить злой рок войны. Но то обстоятельство, что капитан сумел вспомнить, где находится Специя, вызывало уважение к нему.

— Вы действительно не введены в курс готовящейся операции? — резко спросил Скорцени.

— Нет, гауптштурмфюрер. Очевидно, пока что не введен. Но если понадобится…

— Я постараюсь запомнить ваше имя не хуже, чем вы запомнили эту утиную гавань на севере Италии, капитан… Лангут. В нужное время я свяжусь с генералом Штудентом. Но это со временем. Новые ориентиры не только меняют характер всей операции, но и весь ход мышления. Свободны, капитан. И не повторяйте моей ошибки: почаще поглядывайте на карту Италии.

— Отныне это станет моим излюбленным занятием.

Их сдержанные, постноватые улыбки были улыбками окончательного примирения.

— И еще, капитан… — задержал его у порога Скорцени.

— В вашем разведотделе есть неплохой архив материалов аэрофотосъемки. Пусть генерал Штудент позаботится, чтобы в нем нашелся снимок итальянского крейсера «Италия». Как можно более четкий Еще лучше, если бы снимков оказалось несколько, с разных позиций.

— Будет исполнено, гауптштурмфюрер.

— Значит, это вы и есть тот самый ротмистр Курбатов? — спросил атаман, сумев справиться с охватившим его оцепенением. Сейчас, сидя в кресле, он вообще казался сам себе презрительно ничтожным рядом с этой человеко-горой.

— Не знаю, тот ли, — с достоинством пробасил ротмистр. — Но что Курбатов, это точно.

Генерал вновь осмотрел его.

Пышные, слегка вьющиеся волосы, «полуримское-полурусское», как определил его для себя главнокомандующий, лицо, с выпяченным массивным подбородком и четко очерченными толстоватыми губами; по-женски большие голубовато-зеленые глаза…

Было что-то презрительно-холодное и внушающе жесткое в удивительной красоте этого человека. Вырваться из-под власти его привлекательности и гипнотизирующего взгляда было бы трудно даже в том случае, когда бы он явился с миссией палача.

— Смелы, ротмистр, смелы, — с легким укором произнес генерал.

Длинная драгунская сабля у ноги гиганта была похожа на неудачно прикрепленный кинжал. Двадцатипятизарядный маузер в грубо сшитой кожаной кобуре он носил на немецкий манер, на животе, только справа, шитая на заказ фуражка с высокой тульей тоже напоминала немецкую.

Генерал уже собирался съязвить по этому поводу, потребовав, чтобы ротмистр придерживался установленной формы одежды, но, вспомнив, что Курбатов — один из активнейших штурмовиков «Российского фашистского союза», запнулся на полуслове. Подражание эсэсовцам в этом «Союзе» было делом обычным. Несмотря на то что вызывало недовольство у японских чинов. Самураев возмущало, что содержащиеся на их средства белогвардейские офицеры, которые в будущем должны составить костяк военной администрации, находящейся под протекцией императора «Великой Азии», слишком демонстративно тянутся ко всему германскому или, в крайнем случае, предпочитают следовать традициям русской армии.

Но ведь союз-то фашистский.

— Я знал вашего отца, ротмистр. Поэтому у меня есть все основания доверять. Нам нужно серьезно поговорить о том, как жить дальше.

Ротмистр оценивающе взглянул на генерала, столь неожиданно переведшего беседу на сугубо гражданский тон.

— Только продолжим встречу в другой комнате, — поднялся Семенов. — Здесь не совсем удобно, — он обвел подозрительным взглядом свой кабинет. — Воспоминания не терпят официальной обстановки.

«Боится подслушивания, — понял ротмистр. — И дело вовсе не в нахлынувших на него воспоминаниях».

Они поднялись на второй этаж и вошли в небольшую полукруглую комнатушку, под одной из стен которой стоял овальный столик, а перед ним, амфитеатром, широкий диван из темно-коричневой кожи. Здесь уже все было готово для того, чтобы они могли провести беседу за стопкой рисовой водки, закусывая бутербродами с балыком и окороком, Хозяин наполнил рюмки.

— За возрожденную Россию, господа, в которой в конечном итоге не будет хозяйничать ни японский император, ни уж, конечно, фюрер Германии. При всем уважении к ним. Ура, господа.

— Ура! — коротко, но зычно, поддержали генерала гости. Они выпили, молча закусили, снова выпили. Дозы были небольшими, генерал понимал, что разговор должен быть серьезным, а значит, как он любил говорить, «на-трезвую».

— Я не стану расспрашивать вас о подробностях рейда, ротмистр, заговорил атаман, когда рюмки вновь коснулись столов. — Самые важные из них полковник уже изложил. А всей правды мы так никогда и не узнаем. — Семенов выжидающе уставился на Легионера: начнет убеждать, что «ничего такого»? Глазом не моргнул, душа его эшафотная! — Меня интересует одно: готовы ли вы снова пойти в Россию. Не по приказу. По собственной воле.

Генерал не сомневался, что Курбатов согласится. И был слегка удивлен тем, что ротмистр не спешит с ответом. Он, не торопясь, с независимым видом, дожевывал бутерброд, налил себе из графина немного напитка из таежных трав, которым атаман потчевал своих гостей и секрет которого знал, как утверждали, только он один, и лишь тогда ответил:

— С условием, что людей я буду подбирать сам.

— Сабельно, — проворчал атаман.

— И со мной пойдет не более восьми-девяти человек. И я не должен буду взрывать какой-то заводишко или убивать председателя облисполкома. Я — вольный стрелок. И должен быть свободен в своем выборе.

— Однако, ротмистр… — недовольно молвил полковник. — Что значит «вольный стрелок»? Вы офицер. И есть приказ.

— Я как раз и веду речь о том, как должен быть составлен этот приказ.

— Принимаю ваши условия, — мрачно согласился Семенов. — Мало того, они мне нравятся. Отправляясь в такой рейд, отряд вы должны подбирать сами. Но… Это будет необычный рейд. Во время которого вы можете делать все, что вам заблагорассудится.

— Эта часть задания меня устраивает, — насторожился Курбатов, понимая, что должна существовать и другая часть.

— Зато вы должны будете пройти до самого Урала. Сможете?

— Перейдя границу в районе Казахстана?

— Нет, здесь, на Дальнем Востоке. Это принципиально важно.

Ротмистр взглянул на полковника и понял, что условия/ выдвинутые генералом, для него тоже в новинку.

— Эксперимент, господин генерал? — решился он.

— Скорее необходимость. Так сможете пройти? Совершая при этом диверсии, истребляя на своем пути все враждебное нам.

— То есть полная свобода действия? Без каких-либо особых заданий?

— Без.

Курбатов метнул недоверчивый взгляд на Родзаевско-го. Словно ожидал, что разгадка, а точнее, подвох последует именно с его стороны.

— Мне это подходит. Так я принесу больше пользы, чем если бы сунулся со взрывчаткой под какую-нибудь вшивую фабрику. Где меня подстрелил бы первый попавшийся охранник.

— Откровенно, — кивнул генерал. В этот раз наполнил рюмки всего лишь «по четвертинке». — За то, чтобы вы провели свой отряд от Амура до Днестра, — поднял он свою рюмку. — Уверен: вы будете первым, кто совершит такой диверсионный рейд.

— Простите, господин генерал, мне показалось, что речь шла об Урале.

— О Днестре, ротмистр, о Днестре, — загадочно ухмыльнулся Семенов: — Просто не хотелось так сразу пугать вас. Но задача будет пройти от Амура, а точнее, отсюда, от Сунгари, до Эльбы.

— С целью?

— С целью пробиться к известному вам «венскому фюреру» Отто Скорцени, — генерал взглянул на Родзаевского. Тот согласно кивнул. О «первом диверсанте рейха», в секретной школе, готовившей руководителей подпольных диверсионных групп, еще не забыли. — Так вот, вы обязаны будете пробиться к Отто Скорцени и через него передать мое личное письмо фюреру.

Не сводя с генерала широко раскрытых глаз, Родзаевский наполнил свою рюмку, только свою, не испросив разрешения, осушил ее до дна и довольно крякнул, совершенно забыв, что это не застолье, а прием у командующего армией.

Сейчас он был удивлен не менее, чем Курбатов. Удивлен и слегка обижен: в конце концов генерал мог бы поставить его в известность заранее. Почему он должен узнавать о таком суперрейде вместе с ротмистром?

— Я. не вправе диктовать свою волю, господин генерал, — сухо проговорил он. — Однако передавать письмо диверсантом… Которому предстоит пройти всю Россию, тысячи километров по тылам противника. И это при всем моем уважении к ротмистру… Существуют десятки иных, более безопасных способов доставки посланий. Почему бы это не сделать, например, через посольство Маньчжоу-Го в Германии? Или через дипломатов нейтральных стран.

— Дипломатические каналы исключаются. Японская разведка слишком хорошо контролирует их. Не говоря уже о контроле над нами. Мне же. не хотелось бы, чтобы в императорском генеральном штабе узнали о том, сколь упорно я ищу контактов с фюрером.

— А там все еще помнят о вашем послании Гитлеру, направленном, если не изменяет память, то ли в марте, то ли в апреле 1933 года[21], — согласился полковник. — Японцы восприняли его ревниво. Хотя вы всего лишь приветствовали фюрера в связи с его приходом к власти, выражая готовность совместно выступить против общего врага — всемирного большевизма.

Да вы, оказывается, прекрасно осведомлены об этом?

— Профессиональный контрразведчик. Положено. Впрочем, вы не очень-то. и. скрывали свои симпатии. В конце концов немцы и японцы — союзники. Правда, сейчас Токио выжидает…

— Сейчас оно сладострастно ждет, когда два тигра, Германия и Россия, упадут замертво, или по крайней мере обессилевшими, чтобы спуститься со своей святоглавой Фудзиямы и преспокойно овладеть тем, за что эти тигры столь долго и упорно сражались. Нам сие известно, полковник. Как известно и то, что наша армия нужна японцам для создания Великой Азии, а не для того, чтобы в союзе с немцами она сражалась за единую и неделимую,

— Но в таком случае мы свое время, господин командующий, упустили. Большевики и их союзники вот-вот будут у границ Германии.

Генерал выслушал его спокойно. Он ожидал такого возражения. У него было свое видение того, что происходило сейчас в далекой Европе, к которой он хотя и стремился (как всякий провинциал стремится хоть день-другой побыть в столице), но которую в то же время недолюбливал.

Здесь, в Сибири, все казалось проще, понятнее, естественнее. Совсем недавно в газете «Голос эмигранта» он писал: «Нам, русским националистам, нужно проникнуться сознанием ответственности момента и не закрывать глаза на тот факт, что у нас нет другого правильного пути, как только честно и открыто идти с передовыми державами “оси” — Японией и Германией».

По части того, что идти надо «честно и открыто», Семенов, конечно, слукавил. У него были свои виды и планы. Точнее всех их сумел очертить Верховный правитель Колчак, назначив атамана «правителем Российской Восточной Окраины». А еще до Колчака такую же «полноту власти» ему обещал Керенский, — как плату за войска, которые он приведет из Забайкалья в помощь Временному правительству. Потом, уже в двадцать шестом году, кандидат в премьер-министры Японии Танаки тоже обещал ему, что, когда возглавит правительство и с помощью армии сумеет добиться, чтобы вся Восточная Сибирь была отторгнута от России, — во главе буферного государства окажется он, генерал Семенов-сан. Почти такие же обещания слышит генерал и сейчас.

Однако Семенов давно понял, что все эти обещания и назначения ровным счетом ничего не стоят. Настоящим правителем Забайкалья, императором «Страны Даурии» он станет только тогда, когда, собрав здесь все имеющиеся войска и подняв на восстание против большевиков тубильное население монгольско-бурятских аймаков, сам восстановиn свою власть над этим огромным краем, сам провозгласит и сам утвердит себя на сибирском престоле силой собственного оружия.

— Все не так просто, полковник, все не так просто… — задумчиво сказал он Родзаевскому. — Мыслю, что как раз сейчас, когда большевики подступают к границам рейха, а в иных странах Восточной Европы уже подспудно утверждается большевизм, который вот-вот может расползтись по всему Старому Свету, англичане и американцы начинают понимать: пора попридержать коней. Потому что, как только они на алюре ворвутся в Берлин, окажется, что остались один на один с объединенной, некогда союзнической, ордой большевиков. Что им противостоят закаленные в боях и партизанских дымах дивизии не только России, но и Югославии, Болгарии, Румынии, Чехии, Польши. Которые к тому времени будут полностью обольше-вичены.

— Резонно, — кивнул Родзаевский. Курбатов в их спор не вмешивался.

— Конечно же, союзники потребуют от Гитлера освободить все, что он занял в Западной Европе. Конечно же, потребуют всяческих других уступок. Но армию немецкую сохранят. Да-да, сохранят. И всю, до последнего солдата, развернут против рус… Против большевиков, — исправил свою ошибку главнокомандующий. Говоря о победах немцев, он, из чувства патриотизма, тщательно избегал слова «русский».

Семенов умолк, ожидая более пространной реакции полковника на свои умозаключения.

— М-да-а, — многозначительно осчастливил его такой реакцией полковник. — Если исходить из того, что немцы действительно проиграют эту войну… С вами трудно не согласиться.

— Со мной трудно не согласиться уже хотя бы потому, что я, возможно, как никто иной из восточных политиков и генералов, страстно не желаю их поражения. А, что скажете, ротмистр?

— Обдумываю, как побыстрее дойти до Ла-Манша, — не потерял чувства юмора Курбатов, ухмыляясь себе в рюмку, которую очень умеренно, с наслаждением, выцеживал.

— Не исключено, — рассмеялся Семенов, поняв его намек. — Так вот, господа, в письме, которое, верю в это, будет доставлено фюреру, мы заявим о готовности выступить против большевиков, предложив Гитлеру как следует нажать на своих союзников-японцев, решивших до конца отсидеться на уютных маньчжурских сопках.

— Что уже почти очевидно, — презрительно улыбнулся Курбатов.

— А меня, если хотите, такое положение вещей раздражает, — подался к нему главнокомандующий. — Меня всегда раздражают политики, которые, стоя на поле кровавой сечи, где гибнут их союзники, пытаются мудрить и хитрить так, чтобы перемудрить и перехитрить самих себя. Что касается японцев, то они действительно перехитрят самих себя. Настолько, что красные выметут их из Маньчжурии и погонят к берегам Желтого моря.

— Боюсь, что именно так оно все и случится, — согласно кивнул полковник.

— Выступать нужно сейчас же, — входил в привычную роль главнокомандующий. — Японцы должны двинуть свои дивизии и оттянуть часть войск красных на себя. Если же они не решатся на это…

«Мне со своим отрядом придется идти к Токио», — мысленно продолжил его мысль Легионер. И чуть было не сказал это вслух. Сдержался лишь потому, что выглядело бы слишком уж дерзко.

— Если не решатся, — вовремя предложил генерал свою версию исхода этой политической драмы, — на этот случай у вас, ротмистр, окажется еще одно письмо. — Генерал угостил офицеров сигаретами, совершенно забыв при этом о знаменитых сигарах Родзаевского, и, задумчиво помолчав, продолжил:. Только адресовано оно уже будет генералу Краснову. Который, как вам известно, вместе с генералами Шкуро и Султан-Гиреем, объединил сейчас под своим началом все казачьи части, находящиеся в Югославии, Северной Италии, Германии и других странах. Но в любом случае об этом письме немцы знать не должны. Вы поняли меня, ротмистр?

— Так точно, ваше превосходительство, — г медленно, вальяжно заверил Курбатов. — Немцы о нем не узнают, поскольку я передам его на словах. Во всех иных случаях письмо обязательно попадет в руки гестапо или СД. При первой же встрече с немцами они устроят мне проверку, обыщут и даже попробуют пытать: вдруг я агент красных.

— Подумаем, ротмистр, подумаем, — недовольно проворчал генерал, которого покорежило столь прямолинейное растолковывание обычных шпионских истин. — Мы постараемся скоординировать наши действия с Красновым, — адресовался он уже к полковнику. — В случае поражения немцев или свержения фюрера — американцы и англичане могут выдвинуть такое условие в качестве первого шага к сепаратному миру — мы сможем выступить совместно с белой гвардией Краснова уже под покровительством англосаксов. И пока большая часть Красной армии будет сражаться на полях Европы, попытаемся поднять народ в ее тылах. Другого такого случая не представится.

— Не представится — это уж точно. Хотя совершенно очевидно, что более реальной и значительной силой выступает сейчас армия Власова, — напомнил Родзаевский.

— Да, более реальной. К тому же возглавляет ее бывший большевистский генерал. Из пролетариев. Который у простонародья вызывает куда больше доверия, чем любой царский. Как видите, я реалист, — иронично осклабился главнокомандующий, явно подчеркивая, что признавать эту реальность ему не так-то просто.

— Из пролетариев. С этим придется считаться.

— Но ведь и сотрудничество с фашистами в глазах «героического советского народа» его тоже не очень украшает. Еще бы: сотрудничество «с проклятой фашистской нечистью»! — язвительно рассмеялся Семенов, отдавая себе отчет, сколь неприятно сейчас выслушивать подобное обоим офицерам. Особенно Родзаевскому.

— А что, с этим тоже придется считаться, — невозмутимо подтвердил полковник. Хотя невозмутимость эта давалась ему с большим трудом.

— Словом, извините, господа, но пока что я позволю себе ставку на «беляка» Краснова. В письме будет сказано, что вы, ротмистр, поступаете в его полное распоряжение.

— То есть мне уже не придется возвращаться сюда?

— Без особого моего приказа. Вы понадобитесь нам и в Германии. Тем более что из письма Краснов узнает, что в скором времени я и сам появлюсь в Европе, дабы иметь возможность встретиться с ним, Шкуро, Султан-Гиреем. А уж потом вступим в переговоры с этим подлецом Власовым. Если удастся, то и с Деникиным, который, заметьте, пока что решительно не желает какого-либо союза с немцами. Вы не задаетесь вопросом, почему я столь подробно распространяюсь об этом, ротмистр?

— Нет. Слишком высокая политика, в которой мое присутствие ничего не решает. Я — легионер, а не политик.

— Совершенно забыл, — едва заметно улыбнулся генерал. — А ведь чертовски романтично звучит: «легионер».

— Зато я думаю о другом, — продолжил свою мысль Курбатов. — Если мой отряд, или хотя бы один человек из его состава, дойдет до Берлина, это сразу же заинтригует и немцев, и красновцев.

— И заставит задуматься самого Отто Скорцени. Что тоже немаловажно, — напомнил полковник.

— Я постараюсь встретиться с ним, господин полковник. Рейд к столице рейха должен вызвать уважение к нашей секретной школе. А в какой-то степени и поднять авторитет армии вашего превосходительства уже в Европе.

Родзаевский поморщился- Последнее предположение показалось ему крайне неуместным. Каково же было его удивление, когда генерал Семенов вдруг поднялся из-за стола, наклонился к ротмистру, обхватил его голову и по-отцовски поцеловал в лоб.

— Этот офицер не только великолепный диверсант, Родзаевский, — торжественно произнес он, когда ротмистр и полковник тоже поднялись, — но и политик. Несмотря на то что открещивается от всякой политики. Именно такой человек мне и нужен. Именно такого я имел в виду, задумывая свой крестовый поход на рейх.

Родзаевский наполнил рюмки.

— Детали похода мы еще обсудим, ротмистр, — сказал генерал, когда все трое выпили. — В рейд через неделю. В Чите, на квартире нашего агента, вы получите приказ о присвоении вам чина подполковника. А в миниатюрном пакетике, который вскроет генерал Краснов, будет сказано, что полковник Курбатов является полномочным представителем главнокомандующего вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа на всей территории Германской империи. И не следует бояться, что это письмо попадет к немцам. Пусть попадает.

— Я дойду до Берлина, ваше превосходительство, — взволнованно проговорил Курбатов. Теперь этот гигант возвышался над генералом и полковником, словно детина-фельдфебель над щупленькими новобранцами. — Я дойду до него, даже если небо упадет на землю.

— На весь поход вам отводится два месяца. Ровно два, ротмистр. И ни дня больше. На эти два месяца Россия отдана на вашу милость, как на милость победителя. Вопросы?

— Их нет. Отряд, как вы обещали, подбираю сам, — мельком взглянул он на Родзаевского. Знал, что полковнику его своевластие все еще не нравится.

В этот раз генерал Семенов лично наполнил рюмки.

— За представителя главнокомандующего в рейхе, — провозгласил он.

Три снимка крейсера были доставлены Скорцени на следующее утро. Их появление как-то сразу успокоило га-уптштурмфюрера: теперь он по крайней мере имел перед своими глазами этот самый распроклятый корабль. А это уже пробуждало фантазию. Правда, ему бы еще заглянуть во внутренности, да покопаться в них. Ведь гибнуть-то его парни будут там, в рубках, каютах и на трапах.

Однако схемы крейсера в архивах не оказалось. В будущем придется создавать досье на каждую рыбацкую шхуну, когда-либо появлявшуюся в Среднеземноморье.

Но пока Скорцени глубокомысленно любовался красавицей — «Италией», подоспела присланная из «Вольфшанце» телеграмма Гиммлера, содержащая приказ быть готовым к освобождению Муссолини уже в ближайшее время. «Что значит: “в ближайшее”?! — холодно возмутился Скорцени. — Освободить Муссолини, заточенного в чреве большого военного корабля, можно будет только взяв эту посудину штурмом. Но легче сто раз пустить крейсер на дно, чем прорваться в его стальную утробу с десятками задраиваемых дверей и люков, с трапами и площадками, на каждой из которых тебя будут встречать порциями свинца».

Это понимает даже он, кретин, ни разу не удосужившийся побывать ни на одном крейсеришке.

Тем не менее приказ есть приказ. Готовясь к его выполнению, Скорцени уже поздно вечером набросал план действий, которые нужно было осуществить как можно скорее.

В первую очередь предстояло выяснить, действительно ли крейсер «Италия» находится на рейде и курсируют ли вблизи него какие-либо суда охраны. Но этого мало. Следовало срочно заполучить сообщника из числа членов экипажа, желательно офицера, и уже с его помощью доподлинно установить: действительно ли Муссолини пребывает в одной из кают, этого корабля, или же это обычный ложный след. Кроме того, не мешало бы потребовать от этого

их нового знакомого схему размещения кают и боевых постов охраны. При его же содействии подготовить и вторжение на крейсер.

Натужно вскарабкавшись на плато, машина словно вырвалась из-под власти земного притяжения и легко устремилась к гряде мелких холмов, между которыми медленно восходило еще согревавшееся теплом земли рыжевато-красное, как песок в гобийской пустыне, солнце.

Оглянувшись, Семенов увидел, что мощный, хотя и неуклюже медлительный, «остин», в котором следовали генералы Бакшеев и Власьевский, чуть поотстал и, словно огромный синеватый жук, еще только заползает на верхнюю полку возвышенности. Однако поджидать спутников атаман не намерен был. Он вообще не любил появляться в штабе Квантунской армии или в японской миссии в сопровождении кого-либо из своих генералов. Предпочитал, чтобы содержание бесед с японскими штабистами, сотрудниками миссии для командного состава его войска оставалось великой тайной. Что позволяло трактовать их потом как вздумается.

Эмигрантская армия есть эмигрантская армия. То и дело возникали все новые и новые проблемы в отношениях его воинства с японскими частями, местной администрацией и населением. И каждый раз Семенов обращался к власти и авторитету японского командования, как правоверный иудей к талмуду: успокаивая и стращая, взывая к мудрости и угрожая отлучением от довольствия, а значит, нищетой. Да, и нищетой тоже.

Как бы там ни было, а на содержание его белогвардейско-казачьего войска японской казне ежемесячно приходилось выделять триста тысяч золотых иен, японские интенданты по-прежнему занимались вооружением и обмундированием, довольно сносно снабжали продуктами и фуражом. И с этим приходилось считаться.

Была еще одна причина, по которой генерал-лейтенант Семенов не любил бывать в японском штабе в чьем-либо сопровождении: каждый раз он являлся туда, как бедный родственник, как приживалка, которую щедрый до поры до времени хозяин в любую минуту мог вышвырнуть за порог. Он никогда не знал, какую из его просьб японцы удовлетворят, а в какой унизительно откажут. Унизительно, несмотря на всю их тщедушную, сугубо японскую вежливость. Да и то сказать: затраты, которые несла японская казна, нужно было как-то оправдать и отработать. А делать это невоюющей армии становилось все труднее. По вине самих же японцев.

«Проклятый эмигрантский хлеб… — с досадой подумал Семенов еще раз. — Когда ты ни в чем не волен. Когда каждый день тебе дают понять, что ты всего лишь марионетка, скорее даже тень марионетки в японском театре теней».

— Следи за дорогой, Фротов! За дорогой следи! — прокричал адъютант, помахивая у лица водителя громадным маузером, который держал в руке с тех пор, как они выехали за черту города. В отличие от ротмистра Курбатова, что невозмутимо восседал рядом с генералом, совершенно забыв о своей роли телохранителя, полковник не доверял безмятежному спокойствию маньчжурского безлюдья и предпочитал ощущать холодок рукояти, чтобы при малейшем недоразумении воспользоваться правом первого выстрела. — Ты же души из нас повытряхиваешь!

— Если не успеем, душу вытряхнут из меня одного, — сосредоточенно, не отрывая взгляда от приближающегося серого зигзага дороги, проговорил водитель. — И, ради Христа, отведите ствол.

Семенов откинулся на спинку сиденья и погрузился в воспоминания. Давненько не оглядывал он путь, приведший его на землю Маньчжурии. Не любил воспоминаний

Да и некогда было предаваться им. Жить нужно было днем сегодняшним, ради идеи, ради армии.

Февральская революция застала его, тогда еще есаула, в Петрограде. Убежденный монархист, он воспринял появление Временного правительства, как предательство самих основ русского монархического строя, основ Российской империи. Хотя и Николай II тоже не вызывал в нем никакого иного чувства, кроме презрения. Этот трус и разгильдяй не достоин был русского трона. России нужен был иной царь. Но царь, а не какие-то там советы рабочих и солдатских депутатов.

План его был предельно прост и, как он до сих пор глубоко убежден в этом, почти идеален. Семенов готовился создать штурмовые отряды из юнкеров военных училищ, с их помощью овладеть Таврическим дворцом, арестовать и немедленно расстрелять членов Петроградского Совета. Перетрясти весь Питер, но выловить всех до единого и перестрелять.

Он собирался воссоединить юнкерские батальоны с верными Временному правительству частями, очистить от большевистских ячеек город, разогнать красногвардейские Отряды, расформировать или, по крайней мере, заслать подальше от столицы неблагонадежные части.

Выдавая себя за простоватого, ни черта не понимающего казака-рубаку из далекой российской окраины, он побывал во многих точках города, толковал с командирами красногвардейцев, с офицерами еще не определившихся частей и был убежден: у красных в городе пока что нет надежной воинской силы. А самой преданной монархии вооруженной массой оставались юнкера, о которых противоборствующие силы на первых порах просто-напросто забыли.

Да, у него был свой план спасения отечества. Но он не удался. Не удался главным образом из-за нерешительности военного министра Временного правительства полковника Муравьева, с которым Семенов несколько раз консультировался, пытаясь заручить поддержкой, а главное, получить мандат на формирование юнкерских штурмовых батальонов.

К божьему проклятью, он был всего лишь есаулом, строевым казачьим есаулом. Которого, не разобравшись в сути его намерений, мог арестовать любой начальник училища, любой подполковнишко. А Муравьев, эта штабная мразь, все тянул и тянул, не доверяя. ему, выставляя бессмысленные оговорки, обещая испросить позволения у Керенского, И вроде бы даже беседовал с премьером по этому поводу. Хотя беседовать там было не с кем. Не с кем было беседовать тогда в Питере — вот в чем состояла трагедия России, в соболях-алмазах!..

В конце концов Семенов сам пробился к премьеру и почти в ультимативной форме потребовал от него мандата на право формировать отряды, вплоть до дивизии, из забайкальских казаков и бурят-монгольских «батыров». Кажется, тогда удалось убедить оставшегося, по существу, без верных ему частей Керенского, что даурская дивизия, — которая по пути из Забайкалья неминуемо обрастет другими частями и отрядами, — единственное спасение Временного правительства. Убедить и даже зародить надежду.

Предчувствовал ли Керенский, что, сформировав это войско и захватив столицу, Семенов, этот честолюбивый, наполеоновского склада характера, есаул уже не поступится властью ни в его пользу, ни в пользу кого бы то ни было другого? Очевидно, предчувствовал. Он не мог не уловить силу воли кряжистого сибирского казака, его неуемную жажду власти и мести, мести и власти.

Впрочем, сейчас Семенова мало интересовало, что думал Керенский, благословляя его на формирование дивизии в далекой Даурии («Даурией» Семенов предпочитал называть все пространство от восточной окраины Восточного Саяна, почти у подножия которого начинался Байкал, до изгиба Амура в районе Хабаровска). Куда приятнее вспоминать, с какими надеждами добирался он тогда в родные края, к станице Дурулгуевской.

Прошло три дня. К этому времени был выполнен лишь первый пункт плана Скорцени: завербован сообщник из числа офицеров. Им стал лейтенант Конченцо. Римлянин. Холост. Последний представитель древнего дворянского рода, оказавшийся в числе яростных, хотя и тайных, приверженцев Муссолини не потому, что разделял его идейные взгляды или вообще взгляды фашистов, а потому, что был уверен: только дуче способен восстановить былое могущество и славу Рима, его легионов.

Парень оказался буквально помешанным на подвигах полководцев и всегда носил на груди медальон, одна сторона которого была облагорожена профилем Александра Македонского, другая — Наполеона Бонапарта…

Так вот, римлянин-бонапартист подтвердил то, о чем все более уверенно заявляли другие источники: Муссолини на крейсере «Италия» нет. И никогда не было.

Власти действительно устроили какую-то странную возню вокруг этого корабля. Уже дважды по ночам к нему причаливали катера, приближались другие корабли, местная полиция усиленно распускала слухи о том, что крейсер превращен в тюрьму то ли для самого Муссолини, то ли для кого-то из его высокопоставленных сторонников. Однако лейтенант клялся, что никакого заключенного, кроме провинившегося матроса, которого капитан приказал четверо суток содержать в карцере за пьяный дебош, устроенный им на площади возле городской мэрии Специи, там не содержится.

Нетрудно было понять, что Бадольо, его тайная полиция и контрразведка уже вступили в игру с немецкой разведкой, и что крейсер — всего лишь еще один ложный след, на который их упорно стараются навести. И все же, на всякий случай, Скорцени приказал проверить информацию лейтенанта.

Это сделали на следующий же день, допросив захваченного немецкой агентурой унтер-офицера с «Италии».

— Рассказанная им история арестованного дебошира не оставляла сомнений, что лейтенант говорил правду. Однако на душе Скорцени легче от этого не становилось. Если не на крейсере, то где же? Нужно было все начинать сначала, опять все сначала.

Еще через день агентура донесла, что в тюрьме на крошечном островке Покко содержатся несколько преданных дуче военных, а также членов его правительства. Следовательно, появилось подозрение, что там же может находиться и сам Муссолини.

Довольно достоверными выглядели и снимки, сделанные офицером итальянской контрразведки, давно работавшим на абвер, во время его визита на остров Капреру. Достаточно было взглянуть на них, чтобы понять: этот клочок суши срочно превращают в концлагерь. Но поскольку он еще только сооружается, версия об использовании его в качестве тюрьмы для Муссолини сразу же отпадала.

Эта отпадала, зато неопровержимо было доказано, что армейское командование неожиданно резко увеличило гарнизон острова Санта-Маддалена. Правда, само по себе увеличение гарнизона еще ни о чем не говорило. Островок с его неплохим портом служил форпостом на подступах к северу Сардинии, и, заботясь о ее безопасности, нужно было прежде всего добиться усиления обороны Санта-Мад-далены. Другое дело, что, вслед за армейским пополнением, туда был переброшен целый отряд тайной полиции. А портовый городок оказался наводненным контрразведчиками. Это совершенно меняло представление о том, что могло происходить на острове, кого там охраняют.

Радиограмма, срочно направленная Гольвегу, состояла всего-навсего из одной фразы: «Перевернуть каждый камень на острове Санта-Маддалена».

На что Гольвег тоже ответил одной-единственной фра-гой: «И мы перевернем их».

Оптимизм Гольвега был объяснен довольно быстро. Оказалось, что один из итальянских контрразведчиков, тесно сотрудничающих с СД, как раз находится на островке.

Именно от него в Главном управлении имперской безопасности вскоре узнали, что дуче действительно доставлен на Санта-Маддалену и помещен на виллу «Вебер», в холмистой части островка, недалеко от порта. Вскоре эти же сведения были подтверждены другими довольно надежными источниками.

— Как считаете, Родль, — спросил Скорцени адъютанта, доставившего текст шифрограммы с агентурными сведениями этих источников, — могут ли новые власти решиться заточить Муссолини над одной из островных вилл?

— Это больше соответствует недавнему положению дуче в итальянском обществе, чем каюта или камера в тюрьме Покко. Не следует забывать, что суда над Муссолини еще не было.

— Вы просто созданы для того, чтобы стать адвокатом, Родль, — брезгливо поморщился Скорцени. Хотя и признал: «По существу адъютант прав».

— С вашего благословения.

— Суда над Муссолини, по всей вероятности, вообще не будет. Во всяком случае, до окончания войны. Но ход ваших рассуждений мне импонирует, — согласился Скорцени.

Не прошло и двадцати минут после беседы с Родлем, как в кабинет Скорцени вошел офицер из шифровального отдела и положил на стол телеграмму.

— Из штаба верховного главнокомандования, — предупредил он, видя, что Скорцени продолжает оставаться у окна, и даже повернулся спиной к нему. — Срочная. Поступила полчаса назад.

Скорцени отпустил лейтенанта, взял телеграмму, сел в кресло и… тотчас же подхватился. То, что он прочел, просто заставило его подхватиться.

«Сообщаем, что, согласно информации абвера, дуче заключен на островке возле Эльбы. Гауптштурмфюреру Скорцени надлежит немедленно подготовить воздушную операцию. Сообщить о готовности в штаб верховного командования, который назначит дату операции». Несколько минут Скорцени стоял, запрокинув голову, с закрытыми глазами, словно пытался переждать приступ резкой боли.

— «Согласно информации абвера!» — стукнул он кулаком по столу. — Согласно, видите ли, информации абвера! Можно подумать! И что значит «на островке возле Эльбы»? Там могут быть сотни островков. Там целый архипелаг с каким-то дурацким названием… Ах да, Тосканский. Так на каком островке этого, извините за выражение, Тосканского архипелага прикажете искать нашего незабвенного дуче?

Скорцени поймал себя на том, что разговаривает вслух, и, решив, что это слишком плохой признак, чтобы оставить его без внимания, постарался успокоиться.

— Немедленно свяжитесь с Гольвегом, — приказал он адъютанту. — К завтрашнему вечеру Гольвег обязан подтвердить, что Муссолини действительно находится на острове Санта-Маддалена. Подтвердить или опровергнуть эту версию. Подчеркните в радиограмме, что от его оперативности зависит судьба всей операции. И что только его люди способны внести сейчас хоть какую-то ясность в бесплодные метания нашей разведки.

— Но если он подтвердит, нам придется опровергать данные агентов абвера, — уныло заметил Родль. — И еще неизвестно перед кем: Кальтенбруннером, Гиммлером, самим фюрером? Да и поверят ли нам, то есть Гольвегу и его людям?

— На первый случай нужно будет заручиться мнением Штудента. Но объясняться, конечно, придется с фюрером, только с ним. — Это не было ответом Родлю. Адъютант вообще не имел права провоцировать его на подобные разговоры. Скорцени как бы рассуждал с самим собой — только и всего. — Для этого сначала нужно попасть в «Вольфшанце» и добиться приема у фюрера.

— По своей воле я бы на это не пошел, — передернул плечами Родль, словно уже ощутил на себе леденящий взгляд Гитлера. — Просто не решился бы.

Полковник английской военной разведки Альберт О’Коннел вот уже в течение получаса стоял у открытого окна и внимательно наблюдал за небольшим участком дороги, проходившей у ворот его особняка. Человек, которого он ждал, обещал прибыть еще час назад, и теперь полковник пытался понять, что могло помешать ему явиться на встречу, в которой гость был заинтересован несоизмеримо больше, чем он, О’Коннел.

Телефон, номер которого был хорошо известен визитеру. тускло чернел в нескольких шагах от окна, и если уж какие-то непредвиденные обстоятельства не позволили ему прибыть на эту пригородную виллу, он спокойно мог бы сообщить об этом. Однако аппарат молчал.

Дорога, где машины крайне редко появлялись даже в часы пик, теперь, к вечеру, окончательно опустела, и полковник мог видеть на ней только передок тяжелого грузовика с открытым капотом. Потеряв всякую надежду справиться с мотором, водитель куда-то исчез, так и не потрудившись закрыть его.

— Все совершенно остыло, мистер О’Коннел, — появилась на пороге полноватая рыжеволосая служанка.

— Сейчас меня волнует другое, миссис Морлей.

— Я всего лишь хотела предупредить, что к приходу гостя все может оказаться совершенно остывшим. Пожалуй, я еще раз подогрею…

— Окажите такую услугу, — вежливо улыбнулся О’Коннел. Остальных слуг он отпустил. Миссис Морлей тоже была в их числе, но с тех пор как в прошлом году умер его отец, О’Коннел предложил ей постоянно жить в особняке. Сам он, последний из О’Коннелов, стал появляться здесь крайне редко. И в этом не было ничего удивительного, если учесть, что он куда чаще бывал в Женеве, Мадриде или Риме, чем в Лондоне. — И еще, миссис Морлей, позвольте напомнить: когда мой гость появится, мне не хотелось бы, чтобы вы беспокоились о нас. Находитесь в своем крыле.

— Но я помню об этом, мистер О’Коннел, — попыталась высказать свое крайнее удивление служанка. Несмотря на свои шестьдесят пять, она сохранила чудесную память и не любила, когда тридцатипятилетний хозяин позволял себе усомниться в этом.

Повернувшись к окну, полковник замер. По дорожке, ведущей от заранее открытых им ворот, шли трое. Еще один остался между воротами и черным лимузином.

— Извините, миссис Морлей. Внизу гости, — обогнал он служанку уже в коридоре.

Спустившись на первый этаж, полковник успел встретить гостя в прихожей и был удивлен, что тот вошел один, оставив своих спутников на улице.

— Я — Уинстон Черчилль, — проговорил вошедший и, сняв шляпу, положил ее вместе с довольно большой тростью на стоящий у двери комод. — Простите за опоздание. Мы будем беседовать здесь? У меня не более двадцати минут.

— Полковник военной разведки…

— Знаю, — прервал его премьер-министр. — Фотограф постарался на славу. Большего сходства представить себе невозможно.

Полковник на мгновение замер. Он не мог понять, о какой фотографии идет речь. Но потом вспомнил, что имеет дело с премьер-министром и главой крупнейшей партии, возможности которого значительно шире, чем он мог себе представить. [29]

Увидев, как грузно шагает этот толстяк, поднимаясь на второй этаж, О’Коннел пожалел, что накрыл стол там, а не в маленькой гостиной на первом. Еще больше он был разочарован, когда, осмотрев довольно роскошно сервированный стол, Черчилль неопределенно хмыкнул и, обойдя его, прошел в соседнюю комнату, где сразу же уселся в одно из двух глубоких кресел, стоящих у камина.

Он вел себя столь спокойно и уверенно, словно бывал здесь множество раз. Условностей этикета для него попросту не существовало. А ведь сэр Уинстон Черчилль слыл воспитаннейшим человеком.

— Вы хотели сообщить нечто важное и секретное, не так ли, полковник?

— Я вынужден был обратиться к вам, сэр. К этому меня обязывал служебный долг. — Полковник уже понял, что приглашать Черчилля к столу бессмысленно. — С вашего позволения, — присел он в кресло.

Черчилль, не обращая на него внимания, прикуривал сигару- И снова полковника поразило, насколько свободно и непринужденно, попирая законы света, вел себя этот человек. В то время как сам он чувствовал себя крайне стесненным. О’Коннел впервые встречался с государственным деятелем столь высокого ранга, которого знает весь мир, да к тому же не был уверен, что то, что он собирается сообщить, действительно важно для него.

— Итак, — напомнил о себе Черчилль.

— Я только вчера вечером прибыл из Италии. Я и мои люди занимались… Простите, сэр. Надеюсь, я могу говорить со всей откровенностью, не опасаясь, что что-либо из сказанного мною будет истолковано как разглашение военной и государственной тайны?

— Ну какие могут быть государственные тайны от Уинстона Черчилля? — невозмутимо проговорил премьер-министр. — На кого вы работаете, в конце концов, мистер О’Коннел?

— Я не стал бы предупреждать в такой форме, сэр, если бы не набрался дерзости связаться прямо с вами, минуя генерала.

— Пусть генерал обидится на меня. Итак, вы были в Италии. Занимались там поисками тюрьмы моего старого знакомого, Бенито Муссолини.

— Вы абсолютно правы, сэр.

— Сейчас все разведки мира только этим и занимаются на Аппенинах. Но больше всех старается секретная служ-6а СС. Фюрер бросил на поиски дуче лучшие силы. Как думаете, они упредят нас?

— У них есть конкретная цель, сэр: похитить Муссолини.

— Вот как? У нас ее нет? Что, полковник, наша разведка совершенно не ставит перед собой такой цели?

На какое-то мгновение О’Коннел опешил. Сама постановка вопроса показалась ему настолько странной, что он не сразу нашелся что ответить и вообще как вести разговор дальше.

— У меня сложилось впечатление, сэр, что мы рассчитываем на то, что по нашему требованию итальянцы передадут Муссолини нам. Или американцам. Если те окажутся понастойчивее. Сами судить его они пока не решаются.

— Это точно известно, — всем телом подался к нему Черчилль, — что не решатся?

— Такова логика событий.

— Ах, всего лишь логика событий, — не мог скрыть своего разочарования премьер-министр. — Она довольно изменчивая дама. Давайте больше полагаться на факты.

— Простите, но я считал, что решение о том, как повести себя в отношении свергнутого и плененного дуче, принимаете вы.

— Разве теперь вы в этом сомневаетесь? — окончательно выбил его из седла сэр Черчилль. Но тотчас же помог подняться с земли. — Вы хотели сообщить мне, где находится в эти дни дуче, я верно понял, полковник?

— Он находится на острове Санта-Маддалена.

— Я знаю, в какой это части света?

— У северо-восточной оконечности Сардинии. Содержится на вилле «Вебер».

— Вилла «Вебер». Остров Санта-Маддалена. Допустим. Немецкая разведка что, действительно проявляет к нему усиленный интерес?

— То, что дуче охраняют до двух сотен карабинеров и полицейских, немцев, по-видимому, не смущает.

— Судя по всему, готовится похищение.

— Думаю, они предпримут попытку освободить Муссолини, высадив десант с моря. За людьми дело не станет: на Сардинии базируется целый отряд немецких кораблей.

— Почему же Бадольо решился содержать дуче именно на этом островке под носом у немцев?

— Он часто меняет место заключения. Как только открывает для себя, что наша или немецкая разведка в очередной раз вышла на след Муссолини.

— Обо всем этом вы не посмели доложить своему генералу?

— Что вы, сэр? Конечно же доложил. Дело в другом. Четвертого дня мне удалось связаться с одним из офице-ров-карабинеров, имеющим непосредственный доступ к Муссолини. Он поведал много всяких подробностей из жизни дуче в этой комфортабельной тюрьме.

— Надеюсь, офицер не стал упоминать о неприличествующих человеку такого ранга наклонностях Бенито?

— Ни в коем случае, сэр. Ни о чем таком, кроме одной странности. Куда бы ни перебрасывали дуче, он не расстается со своим большим чемоданом. Буквально не выпускает его из рук. Сначала офицеру показалось, что дуче опасается за содержащиеся в нем драгоценности. Но выяснилось, что это не так.

Черчилль вопросительно смотрел на полковника. Хитровато прищуренные глаза его воспринимали разведчика довольно насмешливо, но без видимого осуждения.

— Что же в нем? — вопрос был не более чем дань вежливости к интересному собеседнику.

— Чемодан почти доверху набит письмами. Некоторые из них Муссолини время от времени перечитывает. Опасливо поглядывая при этом на запертую дверь.

— Вас это удивляет? Меня всегда умиляла верность, которую Муссолини хранит по отношению к своей Кларет-те Петаччи, если не ошибаюсь. Ее письма, очевидно, так же жгучи, как и ласки. Что вы хотите — итальянка!

«Неужели он действительно мог предположить, что я только для того и попросил его встретиться, чтобы рассказать о невинной слабости дуче — перечитывании писем любовницы? — с грустью подумал полковник. — Но если он мог предположить такое — почему спокоен? Почему его не возмущает незначительность информации, которую ему предоставляют? Нет, это игра. Он ждет. Догадывается, но выжидает».

— Возможно, среди прочих в чемодане есть и несколько писем любовницы, — мягко согласился О’Коннел. — Но по моей просьбе офицер сумел заглянуть в чемодан, когда Муссолини на несколько минут вышел из комнаты, оставив его незакрытым. Так вот, сэр, письма, которые ему удалось просмотреть, убеждают: в чемодане содержится корреспонденция видных политических деятелей.

— Например? — резко спросил Черчилль, взгляд его стал жестким и холодным. — Можете назвать хотя бы одно имя?

Полковник помедлил с ответом. Для него важна была формула.

— Офицер успел заметить, что письма были на английском, французском и немецком. Одно из них оказалось из Лондона. Автором его, простите, сэр, были вы. Оно лежало сверху. Перед тем как выйти из комнаты, дуче как раз перечитывал его. Или, по крайней мере, просматривал.

— Что из этого следует?

Втайне полковник надеялся, что такого вопроса не последует. Черчилль и сам в состоянии прийти к надлежащим выводам. Но, очевидно, премьер-министра интересовало, что известно разведке по сути его письма.

Можно предположить, что, попав в такое положение, в каком оказался Муссолини, крупный политический деятель не станет таскать за собой письма случайные, ничего не значащие. Понимая, что ему придется держать ответ перед международным трибуналом, — разве нельзя допустить такое? — он прихватил с собой только то, что способно хоть в какой-то степени компрометировать тех или иных политиков.

— Дуче решится на это? — как бы между прочим спросил Черчилль.

— Трудно судить о том, как он поведет себя на допросах. Но в том, что Муссолини попытается оказывать давление на некоторых государственных мужей, угрожать разоблачениями, — можно не сомневаться. Письма, документы, стенограммы… Когда человек прижат к стенке и в затылок ему смотрят дула карабинов, обвинять его в непорядочности трудно. И не имеет смысла.

Привести свою освободительную казачью дивизию в Питер Семенов не успел. Временное правительство, как он и предвещал, было разогнано. Возможно, поэтому атаман воспринял сие известие без особого огорчения. Реальной власти в Забайкалье правительство уже все равно не имело, а сам факт его существования только сдерживал есаула, сковывал его инициативу. И хотя под натиском красногвардейцев есаулу-атаману вскоре пришлось увести свои отряды за границу, он все же почувствовал: никакой присягой, никакими обязательствами перед существующим режимом он теперь не связан. А долго отсиживаться за кордоном не намерен был.

Семенову вдруг вспомнилась январская ночь тысяча девятьсот восемнадцатого. Не запомнил, какое это было число, но с поразительной точностью мог воспроизвести всю ночь почти по минутам. Он стоял тогда у самого кордона, в основании коридора, устроенного для его солдат китайскими пограничниками. А мимо все шли и шли эскадроны, исчезая где-то там за сопками, в окутанной ночным мраком России. Войско его представлялось неисчислимым, а земля, лежащая по ту сторону кордона, — разоренная, истомленная кошмарами большевистских порядков, — родная земля, ждала его, словно явления Христа.

Именно тогда, пропуская мимо себя казачьи эскадроны, он окончательно решил, что отныне его отряды становятся освободительной казачьей армией, а сам он дол-жен быть провозглашен вождем забайкальского казачества. Каких-нибудь двести метров составлял его последний переход, после которого он снова оказался в России. Но начинал его Семенов никому не известным есаулом, а завершал вождем казачества, атаманом. На рассвете станция Маньчжурия уже находилась в его руках. Рабочая дружина, красные отряды, советы — все было разгромлено и истреблено. Самым жесточайшим образом истреблено. Начальнику станции он лично приказал загрузить товарный вагон трупами и отправить в Читу. Семенов умышленно прибегал к такой жестокости, чтобы сразу же морально сломить красных, показать, что за все их злодеяния придется держать ответ. И кара будет страшной, как в Судный день.

Когда вагон был готов к отправке, неожиданно позвонили из Читы, из областного Совета. Какой-то служака потребовал атамана Семенова и грозно поинтересовался, что там происходит на станции.

— Разве что-то произошло? — насмешливо переспросил его Семенов, вежливо представившись перед этим. — Ах да, была небольшая потасовка. Но теперь уже все спокойно. Везде абсолютно спокойно. А что у вас в Чите?

— Вы не ответили на мой вопрос, товарищ, простите, господин Семенов! Как работник Читинского Совета я прошу объяснить, какая обстановка сейчас на станции Маньчжурия. У нас есть сведения…

— О, у вас даже есть какие-то сведения? — сдержанно рассмеялся Семенов. — У вас еще есть сведения… Слушай, ты, гнида краснопузая! Доложи там своим, что на станции Маньчжурия восстановлена власть атамана Семенова. Ваши красногвардейцы, советчики и дружинники пытались помешать этому. Но теперь они мне уже не мешают.

— Как я должен понимать это? Я обязан доложить, что вы их расстреляли?

— Расстрелял? Ни в коем случае. Патроны у меня ценятся дороже, чем жизнь предателей Отечества. Их жизни не стоят дороже веревок, на которых я их перевешал. Так и доложи своему Совету. И еще… Через сутки на ваш адрес прибудет вагон с ценным грузом. С оч-чень ценным грузом.

— Каким именно? — уже совершенно иным, глуховатым, дрожащим голосом спросил «советчик».

— То есть как это с «каким»? С вашими товарищами. Не забудьте встретить его с оркестром. Как полагается во время официальных приемов. Все!

— Чанчунь, господин генерал, — прервал его воспоминания адъютант.

Впереди, по ту сторону реки, сплошной стеной представало хаотичное нагромождение изогнутых, словно французские треуголки, типично китайских крыш. Стен почти не было видно, сплошные крыши — чужого города, с чужой судьбой. Он подступал к самой кромке берега, загадочный и коварный, готовый в любую минуту озарить чужеземца своим азиатским оскалом неискренности.

— Возьмем его, а, полковник? И превратим в столицу Российской Маньчжурии. «Российская Маньчжурия», как, ротмистр, звучит?

— Диковато как-то, — мрачно проговорил Курбатов. — Все равно, что «Японская Россия».

— «Японская Россия», говоришь? Ну, этому никогда не бывать. А вот в «Российской Маньчжурии» вам была бы уготовлена должность правителя, в соболях-алмазах! Со дня вашего восхождения на престол история Маньчжурии исчислялась бы как «период династии Курбат».

— Скорее «Курбаши». Для азиатского уха милозвучнее, — поддержал его полковник. Он привык к пропитанному скептическим юмором фантазированию генерала. Иногда атаман настолько увлекался им, что было трудно определить грань, отделявшую реальное стремление от «умственной забавы». — Так что, бросать в атаку кавалерию?

— Валяйте, полковник. Сначала польских драгун. За ними конницу Мюрата. Завершать, как всегда, будет старая гвардия.

Когда в 1931 году Маньчжурия оказалась захваченной самураями, никаких особых конфликтов с японцами у генерала не возникало. При первых же встречах с командованием Квантунской армии он сумел убедить японцев, что наличие его войск ни в коей мере не будет служить препятствием для нормальной работы их военной и гражданской администраций. В то время как для большевиков они будут постоянным напоминанием о том, что их срок истекает. А это уже политика.

Начальник второго отдела штаба Квантунской армии подполковник Исимура, в ведении которого оказались все белоэмигрантские войска, сам предложил увеличить численность отрядов и значительно улучшить их военную подготовку с тем, чтобы они могли полноценно взаимодействовать с частями его армии. Особенно укрепилось доверие атамана Семенова к японцам во время боев у реки Халхин-Гол. Он не забыл, что японцы не бросили тогда его сотни под пулеметный огонь красных и монголов, не прикрылись ими, а расчетливо держали в тылу, чтобы использовать лишь тогда, когда войска перейдут границу с Россией и потребуется учреждать оккупационную власть.

Но, к сожалению, этого не потребовалось, в соболях-алмазах. Японцы оказались слишком нерешительными. Они не могут понять, что Россия — это не какая-то там Малайзия или Вьетнам.

Если уж выступать против нее, то всей мощью вооруженных сил. Широким фронтом. Предварительно заслав мелкими отрядами десять — пятнадцать тысяч диверсантов, которые бы деморализовали ближайшее приграничье.

Но, с другой стороны, японцы немало потратились, чтобы в Маньчжурии могло более-менее нормально действовать созданное при его, атамана Семенова, штабе «Бюро по делам российских эмигрантов». Они помогли сформировать отряд «Асано», «легион избранных», как назвал его любивший напыщенные определения Родзаевский. И, наконец, уже в прошлом году японское командование пошло на то, чтобы развернуть «Асано» в «Российские воинские отряды» армии Маньчжоу-Го. Оно же довольно щедро оплачивало обучение и содержание почти шеститысячного «Союза резервистов», члены которого продолжали находиться на государственном содержании и даже обмундировывались.

Однако всего этого теперь уже было мало. Шли годы. Красные укрепляли свою власть по всей Необъятной, а Кванту некая армия продолжала топтаться на берегах Амура и Аргуни. Топталась там даже летом сорок первого, когда Красная армия находилась в отчаянном положении. И когда сам факт наступления японцев, пусть далее не очень успешного, мог поставить большевизм на грань гибели.

Именно тогда, в июне сорок первого, он, главнокомандующий вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа генерал-лейтенант Семенов, перестал понимать логику действий японского руководства. Просто-напросто отказывался понимать ее. Несколько раз он прорывался к командующему Квантунской армией. Пытался убеждать начальника штаба. Атаковал рапортами своего непосредственного шефа генерала Томинагу[22] и начальника разведки Исимуру.

Однако все это оказалось бесполезным. Японцы продолжали вежливо улыбаться, кланяться, соглашаться со всеми его доводами и снова улыбаться. Больше всего рубаку Семенова раздражали их улыбки. Лучше уж материли бы. По крайней мере это было бы доходчивее, а главное, по-русски.

Пытаясь как-то досадить самураям, Семенов, рискуя не только карьерой, но и головой (ибо японцы слишком ревниво относились к тому, куда направляет свой взор Семе-нов-сан), демонстративно высказывал восхищение действиями Гитлера и даже угрожал, что в случае, если Квантунская армия не начнет боевых действий, он через Персию уведет свои части в Турцию, чтобы с помощью турецких властей перебросить их в Югославию, на соединение с казачьим станом генерала Краснова.

О, если бы ему в самом деле удалась эта операция! Если бы, наконец, закончилось блуждание по диким сопкам Маньчжурии и он смог присоединиться к генералам, для которых почти родными стали Белград, Рим, Берлин, Будапешт…

Вот только японцы так и не восприняли всерьез ни его восхищения Гитлером, ни намерения увести войска в Турцию. И это тоже оскорбляло атамана.

— А знаете, почему я взял вас с собой, ротмистр?

— Даже не задумывался над этим, — спокойно ответил Курбатов, с высоты своего роста и как-то слишком уж мельком взглянув на генерала. Даже кряжистый Семенов казался рядом с ним маленьким, худощавым и униженно невнушительным. — Выполняю приказ.

— Зря не задумываетесь. Отныне вы не только диверсант, но и политик. В Берлине с большими чинами придется встречаться. До фюрера, может, и не дойдете, но до Кальтенбруннера, Шелленберга, а то и Гиммлера — вполне.

— Если надо, дойду и до фюрера. Пробьюсь.

— А я хочу, чтобы вхождение в высокие кабинеты вы начали здесь. Чтобы не боялись их, в соболях-алмазах! Но главное не в этом. Когда вас начнут расспрашивать, что да как, скажете, что незадолго до перехода русской границы вы были на переговорах в штабе Квантунской армии. Вместе с самим главкомом Семеновым. Это сразу же придаст вам веса. Поймут, что прислали не какого-то там строевого ротмистра-майоришку.

— Они могут и не поверить.

Семенов достал портсигар и, не предлагая сигару ни полковнику, ни ротмистру, закурил.

— Не поверят, да. Первое дело — не поверят. Но потом убедятся. Ведь должны же здесь промышлять их разведчики. Не может такого быть, чтобы совсем уж без присмотра самурайцев оставили. И потом, — вы ведь и в самом деле участвовали. Детали припомните: Держаться будете уверенно. В таком деле, как переговоры, всякая деталь» всякая мелочь вес имеет. И с Красновым, с Красновым говорить на равных. Не тушеваться. От имени самого Семенова говорите, в соболях-алмазах!

Черчилль поднялся и, жестом прервав попытку полковника подняться вслед за ним, прошелся по комнате. Ступал он неуклюже, грузно, переваливаясь и заметно налегая на правую ногу. Это была походка уставшего крестьянина, решившего пройтись по свежей борозде.

— Неужели при аресте офицеры не обыскали его? Почему они позволяют ему таскать за собой этот дурацкий чемодан? — вдруг встревоженно спросил Черчилль, останавливаясь посреди комнатки.

— Возможно, не придавали этому значения. Муссолини — не рядовой арестант. К тому же Чемодан никуда не Денется. И коль уж Муссолини не уничтожил эти письма, они рано или поздно попадут в руки следствия. Конечно, для многих адресатов Муссолини это нежелательно.

— Еще бы! — задумчиво согласился Черчилль. — А ведь следует предположить и такое. — Сигарета его погасла, но Черчилль не обращал на нее внимания.

«Наконец-то заволновался!» — с удовлетворением, хотя и без какого-либо злорадства, подумал полковник.

Злорадства здесь и не могло быть. О’Коннел всегда слыл сторонником консерваторов, и политика Черчилля вполне импонировала ему. Вот и сейчас полковнику искренне хотелось хоть как-то помочь сэру Черчиллю. При этом он и не стал скрывать, что, в свою очередь, тоже рассчитывает обратиться к нему за помощью. В трудные времена, ясное дело. Однако решился на эту встречу не из расчета на серьезное сближение с премьер-министром.

— Хорошо еще, если эти письма попадут в руки итальянских следователей. После свержения дуче мы с итальянцами почти союзники, и это можно было бы как-то уладить. Но есть опасение, что бумаги окажутся р руках немецкой разведки. И даже трудно предположить, кто из руководителей высшего эшелона рейха и в каких целях позволит себе использовать их.

— Понятно, полковник. Все понятно. — Черчилль посмотрел на часы и едва заметно улыбнулся. Улыбка получилась хотя и не веселой, но достаточно добродушной. — Благодарю вас, мистер О’Коннел. Мне пора.

«Неужели он так и уйдет! — удивленно посмотрел ему вслед полковник, когда Черчилль направился к двери. О’Коннел совершенно забыл при этом, что обязан проводить гостя. — Но он не может уйти просто так, ничего не добавив к тому, что уже сказано».

Пройдя мимо накрытого стола, Черчилль вновь остановился и осмотрел его.

— Так чем вы собирались потчевать меня, полковник?

О’Коннел широким жестом обвел весь стол. У него снова появилась надежда, что гость вернется к разговору о письмах. Еще больше эта надежда окрепла, когда Черчилль согласился принять от него бокал с красным вином. Произнеся тост «За Британию!», премьер символически отпил из бокала, поставил его на ладонь, другой накрыл сверху и проницательно просверлил взглядом полковника.

— А теперь признавайтесь, почему вы рассказали все это именно мне, — резко произнес он. — И попрошу отнестись к этому вопросу со всей ответственностью. С какой стати вы решили, что содержимое чемодана может быть обращено против меня? Говорите со мной как разведчик с разведчиком, — мрачно улыбнулся Черчилль. — В конце концов…

— Мне известно, что в свое время вы довольно активно переписывались с Муссолини. Пока что это главный повод для моего беспокойства.

— Предоставьте свое беспокойство Уинстону Черчиллю. Что еще? Я настаиваю, полковник.

— Мне попалась в руки вот ага газета, — достал О’Коннел из внутреннего кармана сложенную вчетверо, основательно пожелтевшую газету. — Я наткнулся на нее, пребывая во Флоренции. Это тамошняя городская газетенка.

— Понятно, что газетенка.

— Но очень ценна для нас.

— Вам помогли наткнуться на нее, не так ли?

— Вы правы, сэр, помогли. Правда, сделала это не разведка, а один местный философ, мой давнишний знакомый, с которым мы вели споры о фашизме и демократии. Следует заметить, что он приверженец национал-социализма. И почитатель дуче.

— Так о чем речь в этой газете? — Черчилль все еще держал бокал зажатым между двумя ладонями.

— Она датируется 1927 годом, — полковник внимательно присмотрелся к лицу Черчилля. Оно слегка побледнело. И уж совершенно не странным показалось, что премьер-министр обратился за советом к содержимому своего бокала. — В ней опубликован отчет о вашей пресс-конференции по случаю прибытия во Флоренцию.

— Переведите то, что привлекло внимание вашего знакомого.

— Только одна фраза. Напомню, что речь тогда шла о русском большевизме, о котором вы отозвались…

— Я хорошо помню, как отзывался тогда о русском большевизме. Кроме того, ни для одного журналиста мира не секрет, что к коммунистам вообще, и к русским большевикам в частности, я отношусь с глубочайшим презрением. В том числе и к их «вождю всех времен и народов», «кремлевскому солнцу», «мудрому отцу», «великому стратегу коммунизма» Сталину.

— В таком случае позволю себе перевести лишь одну фразу, — Черчилль не мог не заметить, что голос полковника стал тверже. Растерянность исчезла. В интонациях зазвучало нечто прокурорское. — Цитирую ваши слова:

«Именно Италия дала нам средство против русского яда. Будь я итальянцем, я бы стал фашистом!»

На несколько минут в зале воцарилось неловкое молчание. Черчилль поставил бокал на стол и потянулся за газетой. Полковник охотно уступил ее. Черчилль внимательно всмотрелся в подчеркнутые строчки. Вряд ли он сумел прочесть написанное, полковник знал, что итальянским Черчилль не владеет, письма он писал на английском. Но газету не вернет. Заставит перевести весь отчет.

— Можете оставить ее мне? Я никогда не видел этой газетенки, и для меня важно знать, что здесь написано. Дословно. Кроме того, мне хотелось бы верить, — выдержал значительную паузу, — что вы не станете распространяться о содержимом этой статьи. Двадцать седьмой год должен остаться в прошлом. G тех пор, как вы понимаете, изменились не только мы с вами, но и наши взгляды.

— Просто я знаю, что вы писали письма вплоть до начала войны. А возможно, и в более близкие времена. Там тоже могли оказаться подобные высказывания. Представляю себе, как будет смаковать их оппозиционная пресса, когда дело дойдет до предвыборной кампании.

— Скажите, полковник, вы можете попытаться еще раз поговорить с офицером-карабинером? Или найти другой способ? Любой другой способ?

— Если представится случай снова попасть в Италию, сэр.

— С поездкой возникли проблемы? Они будут улажены.

— В крайнем случае их можно уничтожить. Письма ведь тоже горят, не так ли? — Вопросительно посмотрел полковник на Черчилля.

— Как сочтете нужным, — подался к нему через стол премьер-министр. — При этом я отдаю себе отчет, что ваши расходы могут выйти за пределы скудной суммы, обычно выделяемой от щедрот своих финансовым управлением военной разведки.

Полковник опустил глаза и скромно промолчал.

— Мы еще встретимся перед вашим отъездом и обсудим это более подробно. Вот телефон, — положил на стол визитку.

— Лейтенант Роусен. Офицер связи. Можете сообщать! ему с такой же доверительностью, как если бы беседовали со мной. И будьте уверены: ваши сообщения или просьбы, — подчеркнул Черчилль, — сразу же будут изложены мне с надлежащей дословностью.

— Тешу себя надеждой, что мои скромные услуги окажутся полезными, сэр.

— Гауптштурмфюрер Скорцени? Здесь майор Раймер. С вами будет говорить командир добровольческой казачьей дивизии генерал фон Панвиц[23].

— Простите, майор, какой дивизии?

— Казачьей. Русской. Вы могли не слышать о ней. Дивизия только недавно сформирована в Белоруссии из донских, кубанских и терских белоказаков.

— Да?! И командует всем этим воинством «кубанский казак» фон Панвиц? — саркастически уточнил Скорцени. — Что происходит в этом мире, майор? Может, хоть вы объясните мне?

Раймер нервно прокашлялся. Скорцени отчетливо слышал в трубке его надрывное сопение, словно собеседник хотел демонстративно пристыдить им гауптштурмфюрера.

— Фон Панвиц является генералом войск СС. Он вступил в командование русской добровольческой дивизией, выполняя волю штаба верховного главнокомандования и лично рейхсфюрера СС Гиммлера.

— Мне и в голову не приходило сомневаться в этом, — пророкотал своим зычным камнедробильным басом Скорцени. Майору трудно было поверить, что имя рейхсфюрера СС давно не производит на этого человека никакого впечатления.

— Соединяю, — пробубнил майор, считая, что достойно осадил выскочку гауптштурмфюрера.

— Скорцени, — медлительным учительским голосом обратился к нему человек, которого майор называл генералом СС.

— Слушаю вас, господин генерал.

— Я попросил бы вас, Скорцени, при всей вашей занятости принять генерал-лейтенанта Шкуро[24]. Это русский генерал, Скорцени, бывший белогвардеец и первоклассный кавалерист.

— Мне приходилось слышать о Шкуро. О нем упоминал в нашей беседе генерал Краснов.

— Этот генерал немало потрудился, чтобы собрать разрозненные отряды казаков, Скорцени. Конечно, его трудно назвать аристократом, Скорцени. Еще труднее принять за прусского генерала. Но у Шкуро есть склонность к диверсионным методам ведения войны, Скорцени. Вот почему я уверен, что он будет представлять для вас определенный интерес.

— Мы найдем общий язык, — гауптштурмфюрер уже начал понемному привыкать к тому, что фон Панвиц употребляет его фамилию через каждые три молвленных им слова.

— У него склонность к диверсиям, Скорцени, — все тем же ровным учительским голосом продолжал генерал, словно и не слышал согласия гауптштурмфюрера. — Что, согласитесь, весьма странно для фронтового генерал-лейтенанта. По крайней мере в моем понимании, Скорцени.

— Склонность есть склонность. Я знаю немало людей, для которых диверсии стали профессией.

Генерал умолк. Скорцени показалось, что он слышит, как неуклюже, со ржавым скрипом, ворочаются шестерни его мозгов, перемалывающие попавшуюся им информацию.

— Забыл, с кем говорю, — с брустверной непосредственностью выпалил фон Панвиц, и шестерни со скрежетом остановились. — Что же касается Шкуро… Сказывается влияние партизанской войны. Воевавшие в тылу врага — люди с особой психикой Скорцени. Впрочем, диверсанту это вовсе не трудно понять.

— Я жду генерала Шкуро.

— Понимаю вашу занятость, Скорцени. Но в последнее время мне приходится иметь дело со многими русскими генералами и офицерами. Мой долг каким-то образом помогать им налаживать контакты с официальными лицами рейха, Скорцени.

— Весьма благородно.

— Ваше время, гауптштурмфюрер?

— Завтра, в пятнадцать ноль-ноль.

— Думаю, что вам не мешало бы поближе познакомиться с этим человеком, Скорцени. Ваше ведомство могло бы пополниться испытанными воинами из числа русских казаков. По твердости своих взглядов и убеждений, не говоря уж об отношении к коммунистам, эти люди не уступают нам с вами, Скорцени.

— Мне приходилось иметь дело с русскими, господин генерал, — не совсем корректно напомнил ему гауптштурмфюрер. — Надеюсь, господину Шкуро объяснят, как разыскать меня. О пропуске позаботится мой адъютант Родль.

— Господин генерал знает, что доблестные русские казаки стремятся поскорее вернуться в родные места, чтобы увидеть их свободными, господин генерал знает…

Иногда Семенову казалось; что генерал Томинага — слишком рослый для японца и почти европейского телосложения — вообще ничего не произносит. Просто не успевает что-либо произнести. Думает, говорит и даже кивает за него — тщедушный, мальчишеского росточка переводчик. Страдальчески худой и мизерно-хрупкий, он обеими рука-ми поддерживал очки и все говорил и кланялся, тараторил, кланялся и снова тараторил, словно побаивался, что разговор кончится раньше, чем сумеет вытараторить весь запас русских слов. А знал их немало. И говорил, нужно отдать ему должное, вполне сносно.

Атаману Семенову тоже не оставалось ничего иного, как почти после каждой фразы вежливо склонять голову.

— Господин Томинага понимает, как важно для казаков иметь свою армию, господин Томинага понимает…

— Надеюсь, господин генерал знает и то, что мы готовы добывать свою свободу оружием и выступить хоть сегодня. Вместе с Квантунской армией, — добавил атаман с некоторым опозданием, когда переводчик уже начал переводить его фразу.

Как ни странно, перевод на японский у него почему-то шел слишком медленно. Переводчик так старательно подбирал слова, будто чужим для него является как раз японский.

— Господин генерал говорит, что он уже знает о «Российских военных отрядах» армии Маньчжоу-Го, состоящих из подразделений пехоты, кавалерии и отдельных казачьих частей, господин генерал говорит… — Привычка завершать каждую фразу повторением слов, которыми она начиналась, почему-то особенно раздражала Семенова. Хоть каждый раз переводчик произносил ее очень мило, чуть разрывая тонкую кожицу губ на желтоватом оскале длинных и крепких, словно березовые кругляшки в деревенской ограде, зубов. — Но большинство казаков подчиняется разным командующим, большинство казаков… А иногда вообще никому не подчиняется. Было бы хорошо, если бы господин генерал-лейтенант Семьйоньйов — фамилия атамана так до конца и не далась переводчику, и наверное, только потому не далась, что старался произносить ее особенно тщательно, — собрал все казачьи отряды под одним командованием, было бы хорошо.

— Мы, то есть я, а также генералы Бакшеев и Власьевский, — кивком головы представлял Семенов сидевших по обе стороны от него командиров, — уже работаем над этим. Предполагается свести казачьи отряды в пять полков, два артиллерийских дивизиона и одну отдельную комендантскую сотню, объединив их под командованием генерала Бакшеева в Захинганский казачий корпус.

— Да, Захинганский корпус? — с радостной, почти детской, улыбкой уточнил переводчик. — Генерал Бакшеев? Захинганский?

В этот раз он переводил генералу столь долго и старая тельно, будто разъяснял тайную мудрость императорского послания. А когда невозмутимый доселе генерал что-то коротко, грозно — и в то же время почти не открывая рта — прокричал в ответ своим, на удивление высоким, пищащим голосом, переводчик снял очки, вежливо поклонился, снова водрузил их на нос и, вцепившись в оправу костлявыми ручками, проговорил:

— И это очень правильно. Господин генерал именно так и настроен был приказать. А подчиняться корпус будет главе военной миссии в Тайларе господину подполковнику Таки, подчиняться… — показал он на дремавшего рядом с начальником разведотдела штаба Квантунской армии полковником Исимурой полнолицего чиновника в штатском.

— Простите? — приподнялся Семенов, упираясь в стол побагровевшими кулаками. — Я сказал, что корпус будет подчиняться присутствующему здесь генералу Бакшееву. Лучшему из моих генералов.

— Вы так сказали, да, — ничуть не смутился переводчик, даже не пытаясь донести до сведения Томинаги возражение главнокомандующего. — Корпусом будет командовать генерал Баксеев, — заставил он передернуться боевого генерала. — А вот генерал Баксеев будет подчиняться подполковнику Таки, генерал Баксеев, — снова указал он рукой на безразличного ко всему происходящему офицера в штатском.

— Но, смею заверить, в соболях-алмазах… что генерал Бакшеев как командир корпуса подчиняется только главнокомандующему войсками. То есть мне.

— В соболях-алмазах, да? — придурковато улыбнулся переводчик. Эта присказка атамана совершенно сбила его с толку. — Генерал в соболях, да?

— Командир корпуса подчиняется только мне, главное-командующему.

— Главнокомандующему, да, — скороговоркой согласился переводчик, несколькими словами передав Томинаге суть недоразумения. — А вы как главнокомандующий отныне подчиняетесь главе миссии подполковнику Таки, главнокомандующий, да…

— Имеется в виду подчинение на союзнической основе, — бросился спасать лицо главкома Бакшеев. Он произнес это вполголоса, но его вечнобагровое лицо приобрело при этом лиловатый оттенок человека, задыхающегося от астматического приступа. — Господин Таки будет осуществлять оперативную связь между мной и штабом Квантунской армии, я верно понял вас, господин переводчик?

— Союзническое подчинение, да, — избрал наиболее приемлемую для себя форму ответа капитан-переводчик. — Союзническое, да… — смаковал он новое для себя словцо;

— В таком случае передайте генералу, что через две недели формирование корпуса будет завершено, — постепенно приходил в себя Семенов. — Мы проведем дополнительный набор добровольцев среди членов «Союза казаков на Дальнем Востоке» и местного славянского населения, переведем на действительную службу значительную часть воинов из «Союза резервистов».

— Вы должны иметь боеспособную армию, — напыщенно обронил Томинага. И Семенов понял его без переводчика. — Он ждал, что генерал будет развивать эту мысль, но Томинага так же напыщенно умолк.

— Следует ли понимать ваше замечание так, что формирование казачьего корпуса является подготовкой к решительным боевым действиям? — воспользовался случаем атаман.

— Следует, — небрежно обронил генерал Томинага, резко кивнув головой.

— И как скоро можно ожидать их?

— Скоро.

— Мне все труднее объяснять казакам, почему мы упускаем самое подходящее для крупных боевых действий вре-мя, — решительно пошел в наступление Семенов. Коль уж его заставили тащиться в такую даль ради нескольких фраз, то он хотел бы выяснить, что, собственно, происходит там, в их японских верхах. Какими такими ганнибальскими расчетами они руководствуются, оставляя сейчас Германию один на один с ордами большевиков. Какого хрена ждут, отсиживаясь за маньчжурскими сопками? В соболях-алмазах!

— Россия обессиливает в войне с Германией. Но очень скоро она еще заметнее будет обессиливать в войне с Америкой и Англией. Дождавшийся восхода солнца — дождется и его заката, — изобразил Томинага некое подобие улыбки.

— Насколько нам известно, пока что обессиливает Германия, — отрубил главком. — Причем основательно и безнадежно, в соболях-алмазах! Разделавшись с Германией, союзнички примутся за Японию. Все вместе. А ведь было время, когда Россия оказалась, по существу, парализованной победами немцев. В то время как Штаты в ужасе отпевали свой Пёрл-Харбор. Стоило устроить еще небольшой Пёрл-Харбор во Владивостоке и Хабаровске, и все Забайкалье уже могло бы находиться под трехцветным флагом российской монархии, верной союзницы Японии. Переводите, господин капитан, переводите! Это принципиально, в соболях-алмазах!

— Не надо бы так горячиться, господин главнокомандующий, — вполголоса попытался урезонить атамана Бакшеев, настороженно поглядывая на японского генерала.

Однако опасения его были напрасны. Выслушав всю эту тираду в переводе капитана, Томинага лишь кисловато улыбнулся, словно благодарил за некстати высказанный комплимент. Он демонстративно не желал ссориться с господином «атьяманом Семьйоньйовым». Точно так же, как никто другой из генералов Квантунской армии, никто из чиновников японской оккупационной администрации еще ни разу не вступил с ним в конфликт, не накричал на него, не пытался угрожать или каким-то образом ставить на место.

О нет, все было по-восточному мило… и безысходно. Это-то и выводило атамана из себя. Немцы хоть и проигрывали эту кровавую русскую рулетку, но по крайней мере рисковали. Отчаянно и бесшабашно рисковали. А япошки ждут, пока Сталин покончит с вермахтом, развернет всю свою орду и начнет общипывать «квантунскую непобедимую», как ястреб курицу.

— Кто этот офицер? — неожиданно поинтересовался Томинага сидевшим чуть поодаль от стола, за спиной Семенова, богатырем.

— Этот? — переспросил атаман, оглядываясь на ротмистра с таким удивлением, словно сам только что узнал о его существовании. — Так ведь ротмистр Курбатов, в соболях-алмазах. Лучший мой диверсант. Скорцени позавидует, эшафотная его душа.

— Скорцени, да? — почему-то впервые нахмурился переводчик.

— И мой новый адъютант-телохранитель.

— Ротмистр Курбатов? — наконец-то оживился полковник Исимура. — Тот, который ходил в Читу? С диверсионным отрядом?

— Тот самый, — ответил Курбатов.

— Мне говорили, что вы окончили разведывательную школу и прекрасно владеете искусством дзюдзюцу[26] и дзюдо.

— Немного, — согласился Курбатов, поняв, что главком не собирается вмешиваться в их диалог. — Этому искусству я начал обучаться еще в детстве., у нас, за Амуром. Моим первым учителем был охотник-китаец Дзянь. Для меня дзюдзюцу не только способ самозащиты, но и способ» жизни.

— Приятно слышать это, — по-русски, хотя и с очень сильным акцентом, искажая слова, проговорил Исимура. — Способ жизни. Философия жизни. Если вы так говорите, вы постигли суть дзюдзюцу. Я хотел бы отдельно встретиться с вами. И предложить вам обучаться в особой разведывательно-диверсионной школе, где вы постигнете все секреты борьбы и выживания в самых невероятных условиях. Это особая школа. Равных которой нет нигде в мире. Даже у Скорцени, о котором упоминал атаман.

Семенов снова оглянулся на ротмистра… Их взгляды встретились. Курбатову не нужно было слыть ни мудрецом, ни прорицателем, чтобы предугадать, какую реакцию вызовет у главнокомандующего его согласие вступить в секг ретную школу, вслед за которым последует срыв «берлинского рейда». Но точно так же он понимал, что Исимура тоже не простит ему, если он откажется. Пусть даже в самой вежливой, благодарственной форме.

— Я подумаю над вашим предложением, господин полковник, — вежливо, с надлежащим достоинством, склонил голову Курбатов. — Оно меня очень заинтересовало. Но прежде хотелось бы совершить еще один рейд через границу. Мне это нужно, чтобы проверить СВОИ силы.

— Проверить свои силы, — явно понравился его ответ японцу. — Это очень важно: проверить силы. Этому учат каждого самурая.

— Ротмистру следует закрепить знания, полученные в секретной школе «Российского фашистского союза», — добавил Семенов.

— Я знаю, что господин Курбатов был самым способным выпускником этой школы. И оказался единственным, вернувшимся с диверсионного задания, — поразил Иси-мура русских генералов своей осведомленностью, но уже перейдя на японский. Не хотел, чтобы Томинага узнавал о смысле его вопросов через переводчика.

— Я попросил господина главнокомандующего дать мне особо важное задание, которое мог бы выполнить в глубоком тылу красных, — окончательно ублажил его Курбатов.

— Он проведет специально подобранную группу до самой Москвы, проверяя при этом нашу агентуру и закладывая новые агентурные посты, — поспешил уточнить Семенов, побаиваясь, как бы некстати разговорившийся ротмистр случайно не выболтал истинную задачу своего рейда, не назвал его конечный пункт, Берлин. В то же время атаман понимал, что представляется удобный случай легализовать подготовку к походу Курбатова, подключая к ней технические и финансовые возможности разведотдела штаба Квантунской армии. — А все собранные агентурные данные, как всегда, будут переданы лично вам, господин полковник.

— Очень хорошо. Мы поможем вам провести эту операцию, вооружить и экипировать людей. Сроки подготовки обговорим сразу же после разговора у господина генерала.

За полчаса до встречи со Шкуро на стол Скорцени положили папку с материалами, касающимися этого генерала, которые имелись в архиве службы безопасности. Попросив адъютанта не тревожить его, шеф диверсантов сразу же углубился в чтение.

Он любил знакомиться с досье. Иногда запрашивал «дела» даже тех людей, которые, в общем-то, не вызывали у него никакого служебного интереса. Просто он читал их, как читают «Житие…» или захватывающие романы. Отдавая себе отчет в том, что над составлением досье трудились десятки, иногда сотни агентов, информаторов, архивистов. Никакое «житие» святых не могло сравниться по скрупулезности и дотошности с тем, что таили в себе эти черные и коричневые папки.

Скорцени и сам не заметил, как со временем чтение досье превратилось в его тайную страсть, в постыдное увлечение. Он, презиравший сам акт составления каких-либо бумаг, человек, аллергически не переносивший запах чернил, теперь все чаще и чаще погружался в пучину человеческой жизни, воспринимая всякое досье, независимо от того, на кого оно составлено, — на его сотрудников или вражеских агентов, — как своеобразную исповедь.

Будь его воля, он немедленно создал бы музей, нет. Всемирный музей досье служб безопасности и уголовной полиции. Он на кресте мог засвидетельствовать, что не существует в мире иного документа, в котором жизнь человека была бы представлена столь подноготно, с такими потрясающими подробностями, от большинства из которых сам герой предпочел бы тотчас же откреститься.

Судя по тому, что «Бытие от Шкуро» начиналось с тех времен, когда молодой есаул Андрей Шкуро вырабатывал командирский бас перед одним из эскадронов уссурийской дивизии генерала Врангеля, основы этого досье были заложены еще белогвардейской контрразведкой.

Шла Первая мировая. Шкуро воевал тогда в Карпатах, против войск Германии… Теперь это конечно же не могло каким-либо образом отразиться на отношении к генералу чинов рейха. Тем более что в те времена Шкуро был не таким уж упорным врагом. Чтобы убедиться в этом, достаточно пробежать взглядом (все документы в досье были старательно переведены на немецкий) несколько строк, которыми его характеризовал командир дивизии фон Врангель: «Отряд есаула Шкуро во главе со своим начальником, действуя в районе 18 корпуса, в состав которого входила моя дивизия, большей частью пребывал в тылу, пьянствовал, грабил и, наконец, по настоянию командира корпуса генерала Крымова был с участка корпуса снят».

Скорцени не доверял таким «откровенностям». Он знал, как часто подобные оценки являлись результатом недержания командирской подозрительности или зависти. К тому же он не верил, просто не мог допустить, чтобы человек со столь ярко выраженными задатками грабителя сумел пройти путь от младшего офицера до генерал-лейтенанта. А если все же прошел, то что это, черт возьми, за армия такая? Впрочем, у русских все возможно.

Следующие документы свидетельствовали, что как убежденный монархист Февральскую революцию полковник Андрей Григорьевич Шкуро воспринял с откровенной враждебностью. Отправка его полка в Персию, в состав русского экспедиционного корпуса генерала Баратова, была единственным благоразумным решением, которое могло устроить и Шкуро, и новые, антимонархические власти.

Но именно здесь начиналось то, что не могло не насторожить гауптштурмфюрера СД. Не признав власти большевиков, генерал Баратов по существу подчинил корпус англичанам, чьи интересы представлял в его штабе полковник Раулисон. Изучив настроения офицеров, британцы сразу же начали готовить корпус ко вторжению на Кавказ, с последующим захватом Кубани и Дона. При этом непосредственные переговоры велись через полковника Шкуро — как офицера, которому Баратов оказывал исключительное доверие.

Однако в Россию корпус вернулся уже демобилизованным. Где-то в его гуще перешел границу и переодевшийся в форму рядового полковник Шкуро. В то время как поступивший на службу к англичанам Баратов уже чувствовал себя лордом, неопознанный красными полковник Шкуро тайком пробирался на Дон, чтобы потом, вместе с полковником Слащевым, вербовать офицеров для собственной армии, части которой со временем влились в Добровольческую армию Деникина.

«Ознакомиться с историей Гражданской войны в России, — пометил в своем ежедневнике Скорцени. — Существует ли таковая?»

Соединившись с Деникиным, генерал-майор Шкуро принял под свое командование кубанскую дивизию, действовавшую в составе корпуса генерала Ляхова. Очевидно, он оказался способным генералом, поскольку уже через несколько месяцев Деникин производит его в генерал-лейтенанты и назначает командиром 3-го конного корпуса… Это еще что?! Опять наши друзья-англичане? Они награждают своего любимца Шкуро высшей королевской наградой, орденом Бани? И вручает орден сам генерал Холь-ман?

«А почему бы и нам не создать добровольческий казачий корпус? Да под командованием Шкуро не высадить его на шотландское побережье? — хищно улыбнулся своим мыслям Скорцени. — А что, почему человек, сумевший поднять на восстание тубильцев Кавказа, не справится с этим в глубинах мятежной Шотландии? Предложить эту идею Шелленбергу, что ли? Тем не менее нужно отдать должное англичанам: они умеют ценить заслуги иностранцев. Там, где скуповатый рейх в основном наживает себе врагов, они щедро расточают никого ни к чему не обязывающие ордена. Высшие ордена королевства!»

И, отвлекшись от досье, Скорцени своим разгильдяйским почерком, способным повергнуть в ужас любого учителя чистописания, начертал: «Выяснить контакты с англичанами в последние годы. Англ, генерал Хольман? Полковник Раулисон?»

«Так, на всякий случай», — оправдал он собственную недоверчивость.

А тем временем предводитель туземцев будущей английской колонии продолжал вершить чудеса. В сентябре 1919 года решительным рейдом в глубь обороны большевиков Шкуро овладел Воронежем. Перевешав на площадях всех, кого успел, он хотел двинуться дальше, на Москву. Но это был последний успех. И не только его корпуса. Тяжело контуженный, Шкуро оказался в госпитале. А вернулся в строй уже в Крыму, генералом армии барона Врангеля. «Черного барона», если ему, Скорцени, не изменяет память. Того самого, с которым начинал свою военную карьеру. Всё на круги своя, всё на круги…

Прочтя следующую запись, Скорцени вновь рассмеялся. Барон Врангель не нашел ничего лучшего, как направить «грабителя и пьяницу» Шкуро в составе миссии генерала Драгомирова в Париж, для переговоров с французским правительством. Узнав об этом, Талейран покончил бы жизнь самоубийством.

Однако сам Шкуро и не помышлял об этом. Едва осмотревшись в Париже, он узнал, что Врангель терпит поражение, и твердо решил для себя, что Франция ничуть не хуже Кубани или Черкессии.

Достигнув этой прелюбопытной страницы из жизни русского генерала, Скорцени потерял охоту к дальнейшему знакомству с досье. Знал: за этим начинается ничтожное бытие эмигранта. Но профессиональный долг все же заставил довести линию жизни генерал-лейтенанта на ладони судьбы до того мгновения, когда тот оказался под командованием казачьего генерала от СС фон Панвица.

В первые месяцы эмиграции Шкуро везло. Его благодетельственно поддерживали князья Волконский и Голицин, которым он в свое время помог бежать из Кисловодска. Потом прослеживались контакты с крупными русскими промышленниками в эмиграции — Гукасовым, Нобелем, Рябушкиным.

Неоднократно принимал у себя простолюдина-генерала и досточтимый граф Бенкендорф; благоволили к нему и графы Мусин-Пушкин, Воронцов-Дашков, снизошел князь Оболенский.

Но эмигрантские балы продолжались недолго. Что было потом? Ну естественно, антрепренер казацких джигитовок, маклер, частный подрядчик по строительству дорог в Югославии… Дороги, проложенные римскими легионерами, поизносились даже в этой варварской стране.

Однако строительство было для него не более чем насущным куском хлеба. Если он и прокладывал какие-либо дороги, то вели они, все как одна, в Россию. Другое дело, что там, в Югославии, он стал одним из организаторов «Совета Дона, Кубани и Терека» и создал из эмигрантов казачье войско.

Стоп!

«Непосредственно занимался подготовкой диверсионных групп для работы в России. Несколько групп было направлено им на Северный Кавказ и Кубань, с приказок организовать антибольшевистское восстание».

Так-так… Это совершенно меняет ситуацию. Запись начала представлять для Скорцени наибольший интерес.

Досье содержало еще десятка два всяческих донесений, однако для Скорцени они уже не были столь важны. Закрыв папку, он откинулся в кресле и, обхватив ладонью лоб, помассажировал пальцами виски. Ну что ж, к беседе с генералом Шкуро он готов. Но думал он сейчас вовсе не о том, как использовать генерала в тылу у русских. Ему вдруг пришла в голову шальная мысль: «А ведь очень скоро я, как и многие Другие офицеры рейха, окажусь в положении Шкуро, Краснова, Деникина».

Да, теперь Скорцени совершенно не исключал такого исхода. Ясное дело, о нем пока не принято говорить вслух. Но ведь вслух не принято говорить и о многом другом. Хотя такие запреты должны касаться лишь тех, кто находится вне их ведомства. Здесь же, в стенах имперской службы безопасности, самый раз подумать: не пора ли готовить диверсантов для действий в условиях конкретных земель Германии — Баварии, Саксонии, Померании — на случай, если они окажутся оккупированными русскими, англичанами или американцами?

— Ведь когда это произойдет, не только делать что-либо, но и думать о такой подготовке уже будет поздновато. Тогда и окажется, что патриоты Германии совершенно не готовы к борьбе в условиях тех или иных оккупационных зон: нет баз, явок и связей, нет валюты, не хватает людей, владеющих языком противника.

— Господин гауптштурмфюрер, — возник в телефонной трубке голос Родля. — Прибыл генерал-лейтенант Шкуро. Прикажете пригласить?

— Ну что, что, подъесаул Кульчицкий? Что случилось? Император Хирохито вошел в Москву?

— Радчук вернулся, господин ротмистр.

— Всего-навсего?

— Он прошел через границу и вернулся.

— Иначе какой смысл проходить ее?

Курбатов сидел на полу, по-восточному скрестив ноги и упершись в колени локтями сомкнутых у подбородка рук. Он был одет в холщовые брюки и рубаху, напоминающую борцовскую куртку дзюдоиста; одежда, в которой обычно тренировался.

Даже сегодня, когда до перехода кордона оставалось несколько часов и вся группа, кроме Кульчицкого и Радчу-ка, отсыпалась, ротмистр почти два часа отдал тренировке, упражняясь у одинокой старой сосны, что росла на утесе сразу за хижиной, в которой они нашли себе приют. Он только что вернулся и теперь старался поскорее восстановить силы. Хотя с удовольствием прервал бы свой отдых, чтобы тотчас же отправиться к границе.

— Что говорит Радчук?

— Что участок очень опасный. Он преодолевал его полчком, под кроной колючих кустарников, по острым камням.

— Ожидал, что дорогу ему выстелят паркетом?

— Не в этом дело. Он весь изодрался. Придется всем нам переходить границу в каком-нибудь рванье, а уж потом переодеваться.

— У нас еще есть четыре часа. Село рядом. Рванье нам помогут раздобыть японцы. Где этот гладиатор?

— Отмоется и явится для доклада.

— К черту отмывание. Сюда его.

Поручик Радчук был единственным из группы, кто не прошел подготовки в секретной школе. Его только планировали зачислить туда. Два месяца он ходил в резервистах. Однако включить его в группу предложил один из инструкторов. Он знал, что Радчук обладает удивительной способностью быстро, по-змеиному, ползать, бесшумно, по-кошачьи, ходить и подкрадываться.

Но главное даже не это. Двадцатипятилетний поручик был ценен тем, что по крайней мере раз двадцать пересекал границу в самых разных ее участках, выступая в роли проводника диверсионных групп. Хотя был он не из местных. Родом откуда-то из Воронежской области. В Забайкалье оказался уже в ходе Гражданской войны. За границу отступил с каким-то отставшим от войск отрядом Семенова.

Вот, пожалуй, и все, что Курбатову удалось узнать об этом человеке. Впрочем, он не очень-то и интересовался им, поскольку инструктор сразу предупредил, что до сих пор Радчук ни разу не согласился войти в состав какой-либо из диверсионных групп. Его устраивала лишь роль проводника. Да и то за большую плату. Правда, деньги свои отрабатывал честно.

Сейчас поручик тоже вошел в группу лишь на время перехода границы. Идти дальше наотрез отказывался.

Радчук явился минут через десять. Одежда действительно изорвана. Лицо в царапинах, пальцы кровоточат. На плечах один погон — да и тот едва держался.

— Зато тропа надежная, — объяснил Радчук, перехватив мрачный взгляд ротмистра. — Словом, проведу. Там только две небольшие каменные проталины. По одной из них проходит тропа. У второй красные в прошлом году кустарник вырубили. А вдоль этой не успели. Или поленились. Я, правда, немного проредил, снизу подстриг. Лаз проделал.

— Вот этого не нужно было делать.

— Даст Бог, не заметят. Если осторожно, прорвемся без перестрелки. Участок в этом месте гористый. Следов почти не остается. А если на кордоне следов не оставил — уже полдела.

— Но я слышал, что именно на этом участке три месяца назад была расстреляна тройка контрабандистов.

— Была. Красные засаду устроили. Но ведь и эти трое перлись со своим товаром считай что напролом. Я с проводником их беседовал — он уцелел. Обнаглели совсем, думают, что на границе чучела с ружьями стоят.

— Если и в этот раз устроят — будем прорываться с боем. Но обязательно прорываться. Настраивайтесь на такой исход, поручик.

— Обычно я настраиваюсь на более страшный, — сверкнул своей белозубой цыганской улыбкой Радчук.

В облике поручика было что-то даже не от цыгана, а от индуса: смуглое, с навечно запечатлевшейся на нем лукавинкой, лицо, черная дуга бровей, прямой, с едва заметной горбиночкой, нос. Телосложения он был среднего, однако худощавая, жилистая фигура его тем не менее источала и некую, сокрытую в ней, недюжинную силу, и жилистое упрямство человека, привыкшего к каждодневному тяжелому труду.

«А ведь утверждают, что потомственный офицер, — вдруг закралось в сознание Курбатова смутное пока еще подозрение. — Дворянин. Что-то не похоже. Или же офицерство-дворянство наше российское окончательно вырождается, в цыганскую кровь уходит».

— Что скажете на это, поручик? — спросил он, потеряв нить, вместе с которой обрывались мысли и возобновлялся разговор.

Радчук пристально взглянул на Курбатова, и глаза его сверкнули скрытым холодным огнем: словно решался на какой-то отчаянный шаг.

— Не понял вас…

«Истинный офицер, очевидно, сказал бы: "Простите, не понял”».

— Выступаем в семь вечера. До этого времени можете молиться, спать и вновь молиться. Вы, подъесаул Кульчицкий, срочно займитесь одеждой. С помощью японского лейтенанта, естественно.

— И за его деньги, — не забыл уточнить подъесаул.

— Свободны, господа.

Кульчицкий сразу же ушел. Радчук тоже направился вслед за ним, но уже за порогом задержался и несколько секунд стоял, придерживая дверь: то ли закрыть, то ли вернуться.

— Слушаю, поручик, что-то еще?

— Нет, все, в общем-то, — Радчук вернулся в дом и плотно прикрыл дверь. Нервно одернул изодранную, перепачканную гимнастерку, поправил завалившийся за плечо полуоторванный погон.

Курбатов не торопил его. Терпеливо ждал. Только с пола поднялся и сидел теперь все так же, по-восточному скрестив ноги, но уже на циновке, расстеленной на лежаке.

— Полковник Родзаевский, когда напутствовал группу перед отправкой к границе… — несмело начал Радчук, — сказал, что вы, ротмистр, получили право повышать в чине прямо во время рейда. Ну а документы потом уж. Это так?

— Он лишь подтвердил то право, которым наделил меня лично генерал-лейтенант Семенов.

— Ваше право распространяется и на проводника?

Курбатов замялся. Этого он не знал.

— Считаю, что да. До возвращения сюда после перехода границы вы входите в состав группы.

— Тогда будем считать, что все это всерьез? — задумчиво, как бы про себя, произнес Радчук. Умолк и несколько секунд молча, в такт своим мыслям, кивал головой.

— Что, поручик, обходят в чинах? — строго спросил Курбатов. — Если исходить из вашего возраста — не похоже.

— Я готов сопровождать группу хоть до Читы. Выполнить любой ваш приказ. И если при этом вы сочтете возможным произвести меня в штабс-капитаны. Чтобы я смог вернуться с вашей запиской. Иначе ползать мне но терниевым кустам в поручиках до окончания войны.

— Чего так?

— А так. Раз попал в проводники — так вроде б уже и не офицер. Проводник — и все тут.

— Но ведь вы сами не стремитесь подняться выше проводника. Идти в разведшколу отказались. В группы входить не желаете.

— Каждый делает то, на что способен, — отвел взгляд Радчук. — И никто не сможет отказать мне в том, что я прирожденный пластун. И проводник.

— Резонно. Понял вас, поручик. Рейд покажет. Свободны.

Прежде, чем предложить Шкуро сесть, Скорцени с высоты своего роста придирчиво осмотрел его взглядом артиллерийского фельдфебеля, пытающегося выяснить, способен ли новобранец если не донести снаряд до орудия, ТО по крайней мере оторвать его от земли:

Открытое широкоскулое лицо пятидесятилетнего генерала могло служить пособием по изучению пагубных последствий смешивания европейской и азиатской рас. Ярко выраженные славянские черты его с азиатским коварством подгримировывались очертаниями предков-степняков; потускневшие, глубоко посаженные глаза отливали зеленовато-малиновыми оттенками яда, щедро накапанного в наперстки белого таврийского вина. Запавший, прикрытый небольшими седоватыми усиками рот с презрительно тонкими губами лишь оттенял его массивный своенравный Подбородок. Непомерно широкие золотые погоны покоились на таких же широких, но уже заметно обвисших Плечах. Это придавало бы генералу воинственности, если бы Не черное казачье одеяние с какими-то золотистыми вставочками на груди. В глазах привыкшего к строгости немецких мундиров эсэсовца оно делало его похожим на пастора.

— Ваше появление в кубанских частях под черным знаменем, на котором вышита голова волка, производит неизгладимое впечатление, генерал, — гортанно чеканил Скорцени каждое свое слово, указав Шкуро на стул и тоже усаживаясь. — У казаков, прошедших Гражданскую войну, вы пользуетесь огромной популярностью. Правда; этого нельзя сказать о белогвардейской молодежи, взявшейся за оружие уже здесь, в эмиграции. Она воспринимает весь этот волчий антураж несколько скептически.

Гауптштурмфюрер импровизировал, используя материал, почерпнутый из досье. Это был обычный прием следователя: поразить, ошарашить человека, словно могильным камнем, привалить его всепоглощающим: «Нам известно о вас все! Известно больше, чем можете предполагать, чем знаете вы сами».

— Когда эта молодежь пройдется под моим знаменем по станицам Дона и аулам Северного Кавказа, она поймет, кто такой атаман Шкуро, — расправил плечи генерал, выкладывая на стол полусжатые жилистые кулаки.

— Но для этого вам нужно возродить свою знаменитую «волчью сотню», подвиги которой воспевались не только среди казаков, но и во всей Добрармии. Кстати, генерал, как сложилась судьба командира этой сотни есаула… есаула?..

— Колкова?

— Вот-вот.

— Даже вы о нем знаете? Еще бы. Кол-ков… — величественно повел головой Шкуро. — Погиб, судьба его сабельная. Погиб есаул Колков. Отзвенели шашками сотни других моих хлопцев — есаулов, ротмистров, хорунжих, сотников…

— Но все же остались тысячи опытных воинов, генерал. — Без конца повторяя свое «генерал», Скорцени умышленно подражал фон Панвицу. По этой же причине он позволял себе не добавлять к обращению слово «господин». — Их много. Очень много. Германия, Франция, Югославия буквально наводнена бывшими казаками, белогвардейцами, добрармейцами, гетманцами, джигитами… Их великое множество, генерал. А солдаты для того и существуют, чтобы гибнуть, уступая место в строю другим. Не менее храбрым и жаждущим славы.

— Это вы правильно, господин гауптштурмфюрер, — Шкуро изъяснялся на таком вульгарном немецком, что Скорцени начал подозревать, что и на русском он изъясняется не менее вульгарно. — Мне бы только сколотить небольшой отряд и высадиться на Кавказ. А там атамана Шкуро знают в каждой станице. Весь Кавказ подниму против большевиков. Весь!

Скорцени умиленно посмотрел на генерала, осенив его при этом презрительно-скептической улыбкой.

— Вам не дали возможности добраться до Кавказа в сорок первом? Мешали создать кавалерийскую бригаду добровольцев в сорок втором? Это огромный недосмотр верховного командования рейха, генерал, огромный.

— Мне не довелось побывать там, это правда, — смущенно отвел взгляд Шкуро. — Но так сложились обстоятельства. К тому же поднимать восстание нужно сейчас, когда немцев… Когда, пардон, там уже нет ваших войск. Война — штука нехитрая. А восстание — это восстание. Многие воевали против вас не потому, что любят большевиков, а потому, что помнят прошлую германскую. И не желают оккупации, пардон.

— Ваши признания, генерал, меня не смущают, — методично постукивал карандашом по столу Скорцени. — Хотя глубоко убежден, что восстание против коммунистов своевременно всегда и в любой ситуации. Все зависит от того, как его организовать. Ваш коллега генерал Доманов[28] успел побывать на Северном Кавказе. Надеюсь, он сумел поделиться своим опытом?

— Который приобретал там вместе с войсками фюрера, пардон? — язвительно, хотя и в вежливой форме, поинтересовался Шкуро.

— Он заключается в том, что минуло время, когда по Северному Кавказу можно было пройтись, размахивая саблей и заманивая в свои отряды обещаниями земли и воли. Вы, генерал, вовремя поняли это. Поэтому и пришли ко мне с просьбой определить нескольких ваших казаков в особую разведывательно-диверсионную школу, действующую под попечительством СД.

— Вам известна моя просьба? Странно! — простодушно, а потому совершенно искренне удивился бывший атаман.

— Итак, вы хотите направить в эту школу двадцать добровольцев, которые составят костяк «черной сотни»? — продолжал пророчествовать Скорцени. Он вошел в роль. Его воздействие на простака-генерала было сейчас таковым, что любое молвенное им слово воспринималось генералом как собственное.

— Спасибо, гауптштурмфюрер. Я подберу двадцать. Они уже подобраны. Это казачьи сыны. За батьком Шкуро пойдут в огонь и воду.

— «Батьком»? — не понял Скорцени. — «Батько» — это вы? Это казачий чин?

— Чин, — уверенно ответил Шкуро. — Самый высокий в казачьей иерархии.

— Казачий фюрер? Понял. Послушайте, генерал, а да, по вашим прикидкам, Германия должна проиграть войну русским? — без всякого перехода резко спросил Скорцени. — Откровенно, откровенно, генерал.

— Я никогда не считал, что она проиграет… — замялся Шкуро. — Могут быть неудачи. На войне всякое… Возможно, линия перемирия пройдет по. Днепру…

— Тогда почему, имея столько солдатского материала, столько жаждущих сражаться, вы не стремитесь организовать собственную разведывательно-диверсионную школу? Ведь действовал же в Югославии кадетский корпус Врангеля, в котором генерал-барон готовил собственные офицерские кадры. А теперь там же, в Югославии, при своем «казачьем стане» и организуйте разведшколу.

— Я подумаю об этом. Стоит подумать, — рассеянно согласился Шкуро.

— Учреждайте ее, учреждайте. Вместе с генералами Красновым, Домановым… При моей полной поддержке. При абсолютной поддержке отдела диверсий управления зарубежной разведки СД, генерал.

— Благодарю за честь и доверие.

— Это должна быть не просто школа разведки, а школа русского национал-социализма. Вот почему мы направим туда лучшие кадры своих пропагандистов. Лучшие кадры, генерал, подготовленные, естественно, из числа русских. Бывших русских, — осклабился он, поднимаясь и давая понять, что аудиенция закончена.

— Мы были бы только признательны за это.

— Кстати, генерал, а почему бы вам, кавалеру ордена Бани, не поступить на службу к Черчиллю? Разве это выглядело бы неестественно?

— Орден Бани? — переспросил Шкуро, еще больше поражаясь осведомленности Скорцени. — Было, награждали.

— Так что?

— Исключено. Какая может быть служба у англичан? Теперь они союзники большевиков.

— Именно поэтому, генерал, именно поэтому.

Утром группа Курбатова «Маньчжурский легион» должна была отправиться на японскую диверсионную базу, расположенную где-то неподалеку от стыка границ Маньчжурии, Монголии и России. Все приготовления уже были завершены. Вчера отобранные для группы диверсанты даже успели совершить десятичасовой марш-бросок по окрестным сопкам, и Курбатов в общем-то остался доволен их подготовкой. Во всяком случае, не нашлось ни одного, кто бы схватился за бок или за сердце; никто не сник, не натер в кровь ноги. А это уже ободряло командира.

Правда, оставались мелкие хлопоты. Например, обмундирование, оружие и все остальное, что входило в экипировку диверсантов, отряд должен был получить лишь на базе. Но все это уже мало беспокоило ротмистра. Главное, что группа наконец-то выступает. Страхуясь от неожиданностей, Курбатов строго-настрого приказал никому не покидать пределы разведывательно-диверсионной школы «Российского фашистского союза». До утра все легионеры обязаны были настолько восстановить силы и выглядеть такими, словно их готовили к строевому смотру.

Сам Курбатов никакой особой усталости не чувствовал. Его могучий организм всегда нуждался в подобных нагрузках, без которых мог бы просто-напросто захиреть. Будь его воля, все оставшиеся годы посвятил бы жизни бойца шаолиньского монастыря, проводя ее в постоянных тренировках, самосозерцании и самоусовершенствовании. Но пока что он не мог позволить себе предаваться такой «воле». Он — офицер, он должен сражаться.

— Господин ротмистр, — появился на пороге его комнаты, мало чем отличающейся по скромности своей обстановки от монастырской кельи, подпоручик барон фон Тирбах. — Прибыла машина Родзаевского. Посыльный передал просьбу фюрер-полковника немедленно явиться к нему.

«“Фюрер-полковника” — что-то новое», — хмыкнул ротмистр, однако внешне вообще никак не отреагировал на сообщение подпоручика. И даже не пошевелился. В таком виде — в черной холщовой рубахе, черных брюках с короткими штанинами, босой — он напоминал уголовника в камере смертников. Истрепанная циновка, давно заменявшая ему постель, лишь усиливала это впечатление.

— Так что ответить, князь?

Прошло не менее минуты, прежде чем Курбатов? в свою очередь спросил:

— А что ему нужно, вашему фюрер-полковнику?

— Посыльный передал только то, что я уже сообщил вам.

Когда Курбатов впервые увидел Тирбаха, этот крепыш показался ему по-домашнему застенчивым и на удивление робким. Такое впечатление сохранилось до тех пор, пока однажды, возвращаясь с очередной «русской вечеринки», которую по очереди устраивали для господ офицеров местные зажиточные эмигранты, они не столкнулись с тремя то ли грабителями, то ли просто подвыпившими парнями, решившими поиздеваться над чужеземцами.

Еще не выяснив до конца их намерений, еще только предполагая, что эти трое китайцев заговорили с ними для того, чтобы спровоцировать драку, Виктор Майнц (Тирбахом он тогда еще не именовался) взревел, словно раненый буйвол, в мгновение ока разбросал парней и, пока двое отходили, укрываясь от ударов Курбатова, сбил с ног третьего, оглушил, а затем, захватив парнишку за горло, приподнял, прижал к каменному забору и бил кастетом до тех пор, пока не превратил лицо и верхнюю часть груди в месиво из мяса, крови, костей и останков одежды. Остальные двое убежали. Пленник Виктора давно скончался. Но Майнц все еще держал его горильей хваткой и методично наносил удары.

Вернувшись к нему, Курбатов вначале решил, что китаец до сих пор сопротивляется. Но очень скоро понял: хряск, с которым наручная свинчатка Виктора врезалась в тело несчастного, крушит уже давно омертвевшее тело.

«Оставь его! Уходим! — бросился к нему Курбатов. — Может появиться патруль».

«Пожалуй, с него хватит», — согласился Майнц, вглядываясь при свете луны в то ужасное, что осталось от головы ночного гуляки. При этом голос его был совершенно спокойным. Ни дрожи, ни злости, ни усталости. Какое-то неземное, адское спокойствие источалось из голоса этого гиганта. Именно оно больше всего запомнилось тогда Курбатову и потрясло его.

«Так брось же. Он мертв», — схватил ротмистр Майнца за руку.

«Не могу, — неожиданно проговорил Виктор, бессильно глядя на князя. — Погоди. Нет, не могу. Помоги разжать пальцы».

Сам Виктор ухватился правой рукой за свой большой палец, Курбатов впился ему в кисть, но даже вдвоем они с большим трудом сумели разжать конвульсивно сжавшиеся на горле противника пальцы, уже давно проткнувшие кожу и врезавшиеся в ткани и вены гортани.

«Мерси, ротмистр, — с тем же леденящим душу спокойствием поблагодарил Майнц, когда они на несколько кварталов отбежали от места схватки. Вытянутую, окровавленную руку он все еще держал перед собой, будто продолжал сжимать горло врага. — Если бы не вы, пришлось бы крушить эту падаль до утра».

Неизвестно почему, но сейчас, когда Курбатов видел стоящего перед ним совершенно невозмутимого подпоручика Тирбаха, ему вспомнилась именно эта ночная схватка, которая, собственно, и сдружила их.

— Не думаю, чтобы это означало отмену рейда, — добавил барон после продолжительной паузы. — Хотя японцы могут, конечно, усомниться в его целесообразности.

— Усомниться в том, что мы способны перейти кордон? Или в том, что способны и впредь молча терпеть их преступное бездействие?

— В любом случае отказываться от визита мы не можем.

— Это уж само собой. Долг вежливости.

Родзаевский даже не стал принимать Курбатова в своем кабинете. Он встретил машину у подъезда штаба белоказачьей армии, молча кивнул в ответ на приветствие ротмистра и, усевшись рядом с водителем, а Курбатову указав на заднее сиденье, распорядился:

— В японский штаб.

Несколько минут они ехали молча. Курбатов решил не беспокоить фюрера никакими излишними вопросами. Но полковник сам не сдержался.

— Почему не интересуетесь, что произошло, ротмистр? — спросил он, уклавшись рукой на спинку водительского сиденья.

— Не думаю, чтобы могло произойти что-то серьезное. Но если все же произошло… Жду приказа.

— Исимура[27] вызывает. Начальник разведотдела Квантунской армии полковник Исимура. Не ясно, почему он вдруг занервничал. У меня создалось впечатление, что японцам не все нравится в нашем рейде.

— Очевидно, им доложили, что, хотя официальная версия цели рейда — заброска группы в… — Курбатов красноречиво взглянул на водителя, услышал от Родзаевского: «свой», но город все же назвать не решился, — а также инспекция нескольких старых диверсионных точек… На самом деле конечная цель несколько иная.

— Уверен, что знаете, какая? — ошарашил его фюрер-полковник.

— Уже не уверен.

— Для нас конечная цель — замысел атамана.

— Суть которого мне пока не известна. Тогда как вы представляете себе мою беседу с Исимурой?

Родзаевский долго молчал.

— Окончательные инструкции вы получите только на диверсионной базе, непосредственно перед выступлением. В этом смысл вашей тактики. К сожалению, я не смог связаться с атаманом. Исимура давний знакомый генерала. Но мне не ясно, насколько откровенными были их беседы. И вообще, происходили ли они в самое последнее время.

— Окончательные инструкции я получу лишь на базе, — кивнул Курбатов. Сложности взаимоотношений штаба русской армии с японской разведкой его не интересовали. — Для Исимуры этого будет достаточно.

— Загадкой остается другое — почему он вдруг пожелал видеть вас, ротмистр.

— Захотелось усложнить мне жизнь в России.

— Она и так будет не из легких, уж поверьте мне, князь. Вы не представляете себе, что там за режим. Слежка друг за другом, доносы. Любой появившийся незнакомец — сигнал для десятков платных и добровольных доносчиков.

— Создается впечатление, что все режимы одинаковы: что в России, что в Германии, что здесь, на земле, оккупированной Японией.

— Опасные выводы, — покачал головой Родзаевский. — Смелые, но опасные. Хотите покаяться? Изменить мнение о себе?

— Мнение о себе я изменю, лишь ступив на землю России. Вы же измените его, получив первые донесения.

Устало взглянув на Курбатова, Родзаевский отвернулся и несколько минут сидел молча, глядя куда-то перед собой. Ротмистр заметил, Как побагровела его худощавая, сплётенная из выступающих бугристых вен, шея.

— Хочется надеяться, ротмистр, хочется надеяться. Я ведь всегда считал вас одним из офицеров, наиболее преданных идее фашизма. Одним из наиболее надежных членов «Российского фашистского союза». Человеком, нацеленным на то, чтобы изменить мир.

«А ведь он действительно усомнился во мне, — удивленно признал Курбатов. — Достаточно было одной откровенной фразы. Ну что ж, фюрер-полковник остается верен себе».

— Вспомните, как сложно и неброско начинал свой путь к идее национал-социализма Гитлер. В каких условиях, в тюремной камере, создавал свой основной труд. Как боль души, его раздумия ложились на страницы выдающейся исповеди «Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости»[29]. Лжи, глупости и трусости, князь Курбатов. Так вот, мы с вами для того и основали свой союз, чтобы не дать славянской нации окончательно погрязнуть во лжи, глупости и трусости. Основали, заметьте, здесь, неподалеку от Тибета и Гималаев, где нашли приют вышедшие из Атлантиды Великие Посвященные — арии. И откуда взошло, озаряя знамена белой цивилизации, бесконечное колесо[30] веры Бомпо.

— Извините, господин полковник, но с трудами и философскими взглядами Гаусгоффера[31] и Блаватской я знаком достаточно хорошо.

— Разве я в этом сомневаюсь? — вновь оглянулся Род-заевский, озаряя аристократическое лицо благородной салонной бледностью. — Разве посмел бы усомниться в этом, князь Курбатов? Сейчас я веду речь не о знаниях ваших — о ваших убеждениях. О вере.

— Вы правы, — мрачно согласился ротмистр, задумчиво помолчав. — Я почему-то больше заботился о закалке тела, а не духа.

— Искренность ваша похвальна. Отбросьте все лишнее. Вы, Курбатов, именно вы — и есть тот сверхчеловек, к идеалу которого стремимся все мы, арии. Взгляните на себя. Соизмерьте свою силу, свой интеллект, духовные возможности… Вы не имеете права погубить себя рутиной обыденного бытия, князь. Вы созданы для великой и величественной идеи. Приходится сожалеть, что до сих пор прозябаете здесь, на азиатских задворках, вместо того чтобы блистать во дворцах европейских столиц, потрясая Европу своей храбростью. Кажется, я знаю человека, с которым вы обязательно должны подружиться, который поймет и воспримет вас, как никто другой.

— Мне известно его имя?

— Имя, да, известно. Я имею в виду Отто Скорцени. Который в свое время блеснул в Вене, потом немного по-угас. Но сейчас о нем, похоже, опять вспомнили. Теперь он возглавляет диверсионную школу, расположенную недалеко от Берлина, руководит отделом диверсий Главного управления имперской безопасности. Словом, коллега.

— Попытаюсь встретиться с ним, — охотно согласился Курбатов, довольный тем, что фюрер-полковник оставил в покое его персону.

— Простите, что вмешиваюсь в разговор, — неожиданно подал голос доселе молчавший шофер. — Если я не ослышался, вы, господин князь, упомянули имя Гаусгоффера, поклонника Игнация Лойолы, к тому же прекрасно владеющего истинами буд дизма.

— Не ослышались, — сухо подтвердил Курбатов, недовольный тем, что водитель тоже решил продемонстрировать свою осведомленность.

— Хотел бы предупредить: полковник Исимура прекрасно знаком с работами Гаусгоффера.

— Вот за эту подсказку спасибо.

— И даже уверен, что генерал и философ Гаусгоффер показывает всем нам, европейцам, пример того, как следует постигать философию Востока. Путем, которым прошел в формировании своего сознания этот белый, должны пройти все остальные германцы, все арийцы. Кстати, себя, как и остальных японцев, Исимура тоже считает арийцем.

— Гитлера больше всего раздражает именно то обстоя-тельство, что цыгане имеют куда больше оснований величать себя арийцами, чем германцы, — заметил Курбатов:

Водитель на мгновение оглянулся и рассмеялся. Он прекрасно понял, что хотел сказать этим белокурый красавец князь.

— В любом случае будьте готовы к тому, что Исимура вспомнит о Гаусгоффере.

— Или попытайтесь напомнить ему об этом немце, если почувствуете, что ваш разговор не складывается, — добавил Родзаевский. — И не обращайте внимания на то, что у него, — притронулся к плечу водителя, — погоны унтер-офицера. На самом деле он капитан. Один из лучших моих разведчиков. Кстати, порывается идти в рейд вместе с вами.

— Это погибельный рейд, господин капитан, не советую.

— Вы-то согласились.

— Я — диверсант. По самой натуре своей. В этом мое призвание.

Вошел вызванный Скорцени адъютант.

Услышав привычное: «Проводите генерала», он исчез за дверью вслед за Шкуро. Который даже за порогом все пятился, усердно при этом кланяясь.

Когда, проведя генерала к выходу, адъютант вернулся, он застал своего командира посреди кабинета. Скорцени стоял положив правую руку на живот, а левой подперев щеку, и был погружен в какие-то свои раздумья. Родль молча ждал; когда гауптштурмфюрер выйдет из этого состояния и поинтересуется, что ему необходимо. Он никогда не решался заговорить, видя шефа в позе античного «Мыслителя».

— Послушайте, Родль, — наконец проговорил Скорцени. — А вы не в курсе, по какому поводу этот генерал?..

— Шкуро…

— Вот именно. По какому поводу он навещал меня?

Родль рассмеялся. Он понимал, что ставит своего шефа в неловкое положение, но ведь было же отчего и рассмеяться. Глядя на него, Скорцени тоже улыбнулся.

— Никак нет, гауптштурмфюрер, не в курсе. Мне показалось, что он успел изложить свою просьбу.

— Кажется, я увлекся. Он вынужден был только слушать. Но ведь приходил он ко мне не в роли слушателя, а в роли просителя.

— Следует полагать… — философски согласился адъютант.

— Ну да бог с ним, с этим русским. У нас нет времени, Родль. У нас есть все, кроме времени, оберштурмфюрер. И не заставляйте напоминать, как мне нужны сведения о Муссолини. Любые сведения о дуче. Встряхивайте наших людей, Родль, встряхивайте!

Однако принимал Курбатова не Исимура, а подполковник Имоти. Рослый, под метр девяносто — что среди офицеров-квантунцев встречалось довольно редко, — крепкого, сибирского телосложения, с почти европейским лицом, в чертах которого едва угадывались восточные штрихи, он вообще мало напоминал японца. А подчеркнуто правильный русский Имоти мог сбить с толку кого угодно.

— По матери я — коренной сибиряк. По отцу — японец, — сразу же раскрыл секрет своего происхождения подполковник, освещая отдельный кабинет в небольшом ресторанчике хищноватой желтозубой улыбкой. — Поэтому, князь, можете считать меня русско-японцем, или японо-русским, как вам удобнее.

— Вообще-то, я больше приемлю просто «русский». Но в данном случае русский меня устраивает в любом обрамлении.

— Хотя ваши корни уходят в Украину и, очевидно, в Татарию.

— Татаро-украинец или украино-татарин, — добродушно согласился князь. — Однако воспринимаю себя славянином. Впрочем, начиналось все не с татар, а с половцев.

Они уселись за низеньким столиком, по-восточному скрестив ноги, и несколько минут выжидающе смотрели друг на друга.

— «Воспринимаю себя славянином», — повторил Имоти. — Полковник Исимура, которого имею честь представлять здесь, учел это. Он терпимо относится к национализму русских, если только этот национализме выдержан в рамках благоразумия.

— В рамках, господин подполковник. Что заставило вызвать меня из казармы? Слушаю вас.

Имоти отметил про себя, сколь независимо держится этот ротмистр. Но тотчас же вспомнил: «Князь!» И чувства раздражения независимость Курбатова у него не вызвала. Он знал, что имеет дело с одним из лучших диверсантов русских. И что через несколько дней этот человек поведет группу «маньчжурских легионеров» в «рейд смертников», как именовали теперь операцию семеновцев в штабе Квантунской армии. Рейд, из которого вряд ли кто-либо сумеет вернуться.

— Только откровенно, князь, вы действительно рассчитываете достичь границ Германии?

— Значит, вам сообщили, что группа пойдет к границе?

— Держать такое в тайне от японской разведки? Тем более что акция не ущемляет интересы Страны восходящего солнца. — Надеетесь достичь ее?

— Готовлюсь, как к самой важной в своей жизни операции.

— Которая, в случае успеха, принесет вам славу. А в разведывательно-диверсионных кругах всего мира, в истории разведки — даже бессмертие.

Говоря что-либо, подполковник слегка запрокидывал голову и закрывал глаза. Словно произносил слова клятвы, молитвы или просто наслаждался собственным слогом. Скорее всего, наслаждался…

— Ну да не будем об этом. Вам приходилось слышать о таком генерале — Власове?

— Генерал-лейтенант Красной армии. Перебежчик. Находится в Берлине. Сколачивает Русскую освободительную армию. Что бы я ни сказал о нем дальше, все равно обнаружится, что больше, чем знает японская разведка, знать не могу.

Бесшумно появился карликового роста японец-официант. Очевидно, хозяин ресторана специально подобрал такого официанта, который смог ставить блюдо на низенький столик, почти не нагибаясь.

— Японскую разведку больше всего интересовал тот факт, что какое-то время Власов находился здесь, в Китае.

Курбатов так и не смог привыкнуть к саке. Рисовая водка всегда вызывала у него аллергическое отвращение. Но все же, как и подполковник, отпивал ее мелкими, почти неощутимыми глотками, ибо не питие это было, а церемония застольной беседы.

— О том, что служил в Китае, слышу впервые, — признался Курбатов. — Что, воевал на стороне китайцев, против вас?

— О Власове здесь мало кто мог слышать, поскольку он скрывался Под псевдонимом Волков. Воевать — не воевал, но… Сначала он просто читал лекции, наставляя чан-кайшистских командиров по части тактики, затем какое-то время числился начальником штаба генерала Черепанова, военного советника Чан-Кайши. А весной 1939 года его направили советником к губернатору провинции Шанси генералу Янь-Сишаню.

— Которому пророчили будущее диктатора Китая, — решил проявить хоть какое-то знание ситуации той поры Курбатов.

— Сам-то он видел себя императором. Однако не в это дело Власова подослали к генералу с умыслом. Он должен был убедить Янь-Сишаня объединить подчиненные ему войска с армией Чан-Кайши. Точнее, поддержать действия Чан-Кайши против японской императорской армии. Особых успехов на этом поприще Власов, конечно, не достиг. Тем не менее после отзыва Черепанова в Москву его сделали главным советником Чан-Кайши.

— Вот оно что. Оказывается, не такой уж он серый полевой генералишко, каким мог бы показаться.

— Меня удивляет, князь, что, готовя к походу «на Берлин», ваши наставники столь скупо информировали вас о Власове.

— Возможно, потому что сами информированы столь же скупо.

— Не может такого быть. Мы предоставляли генералу Семенову и полковнику Родзаевскому довольно полную информацию.

— Значит, остается другое объяснение: атаман Семенов не стремится иметь дело с бывшим большевистским генералом, отдает предпочтение генералам Краснову и Шкуро. Да и то лишь потому, что Деникин решительно отошел от дел.

— То есть вас, князь, ко встрече с генерал-лейтенантом Власовым не готовили. Я верно понял?

— Верно.

Имоти вновь запрокинул голову и несколько минут сидел так, погруженный то ли в глубокое раздумье, то ли в самосозерцание.

Князь не вторгался в этот процесс. Временем здесь распоряжался подполковник.

— В этом ошибка Семенова, — наконец изрек Имоти.

— В этом суть его взглядов на ситуацию в Берлине и в России.

— Не в пример Семенову, Чан-Кайши очень ценил Власова. Ценил настолько, что даже наградил золотым орденом Дракона. Который у Власова отобрали, как только он пересек границу. Вместе с золотыми часами, подаренными женой Чан-Кайши. Сочли, что командиру 99-й стрелковой дивизии Киевского военного округа эти чуждые советскому человеку вещички ни к чему.

— Простоте, господин… Чем мы так обязаны Власову, что посвятили ему столько времени? Узнав об этом, генерал будет польщен.

Имоти привычно запрокинул голову и, закрыв глаза, сонно ухмыльнулся.

— В том-то и дело. Для нас важно, чтобы он узнал о том сколько внимания ему уделяют в штабе Квантунской армии. — Имоти достал из кармана несколько небольших листиков и положил их на краю столика. — Здесь вся биография Власова. В мельчайших подробностях. Вы должны будете изучить ее, дабы у генерала не оставалось сомнения, что вас очень старательно готовили к встрече с ним. Это произведет должное впечатление.

— То есть с этой минуты я могу считать, что выполняю задание японской разведки?

— Японского командования, князь, японского командования. Генерал Власов так и должен быть информирован. Это имеет принципиальное значение.

— Понятно: уровень.

Если генерал Семенов не желает видеть во Власове своего союзника — это его дело. Нам он, однако, нужен. Причем важна любая форма сотрудничества. Нас вполне могут устроить разведка, диверсионные отряды, его агентура в России вообще и за Уралом в частности.

— Ясно.

— Власову хорошо знакомы наши края. Он даже немного владеет китайским и японским. Старые воспоминания помогут генералу по-иному взглянуть на ситуацию в Маньчжурии и пересмотреть отношение к Японии. А если случится, что Германия потерпит поражение, — что, исходя из положения на фронтах, совершенно не исключено, — мы даже готовы будем принять Власова с частью войск здесь, у себя, на Дальнем Востоке. Его армию можно было бы погрузить в одном из портов Югославии или Греции и перебросить в Турцию, а уж оттуда…

— Не могли бы вы чуть яснее очертить мою роль, господни подполковник. Я, что, должен считать себя уполномоченным вести с Власовым переговоры от имени японского правительства?

— Вижу, вам не очень-то по нутру такие обязанности.

— Мне нужна ясность, — твердо потребовал Курбатов.

— Вам, князь, — Имоти всячески подчеркивал, что видит перед собой не ротмистра, но князя, — надлежит подготовить Власова к мысли о возможных переговорах. Выяснить его отношение к сотрудничеству с японским командованием; его видение своей личной судьбы и судьбы освободительной армии в случае поражения Германии.

Подполковник еще несколько минут терпеливо вводил Курбатова в его новую роль, и все это время ротмистр сосредоточенно разжевывал жестковатое, приправленное острыми специями, мясо неизвестного животного. Казалось, к инструкциям Имоти он не проявляет абсолютно никакого интереса. Но и подполковника в свою очередь не очень-то волновало отсутствие у ученика хотя бы видимости прилежания.

Он, как и прежде, говорил все это, запрокинув голову и полузакрыв глаза, но при этом еще и сцепил пальцы рук.

Теперь Имоти действительно похож был на фанатично молящегося монаха. Курбатова это откровенно смешило, хотя он и пытался сохранять маску почтительной серьезности.

— Но учтите: вам придется довольно долго ждать моей информации, — перебил он подполковника в самом неподходящем месте. — В Берлине я ведь буду без радиста.

— Не волнуйтесь, — в том же меланхолическом тоне успокоил его Имоти. — В Берлине вы вступите в контакт с одним нашим человеком. Мы подскажем, как его разыскать.

— Это уже что-то конкретное.

— Он передаст вам значительную сумму в марках еще до того, как вы найдете подходы к Власову. И такую же сумму после ваших бесед с генералом. Бесед, князь, бесед. Не думаю, чтобы этот гитлеровец так сразу согласился е мыслью, что Германия потерпит поражение и миром будет править Япония.

— Когда-нибудь мы доживем и до такого?

Имоти недобро сверкнул глазами, но, как истинный японец, мгновенно погасил в себе вспышку гнева и подчеркнуто вежливо, почти угоднически, улыбнулся.

— Вместе со второй суммой денег вы получите все не обходимые инструкции, князь.

— То есть могу считать себя завербованным? — ответил ему той же улыбкой Курбатов.

— Почему завербованным? — вдруг отвлекся от своей заупокойной молитвы подполковник. И даже внутренне встрепенулся. — Мы-то ведь и готовили вас в специальной русской школе как агента японской разведки. Разве не так?

Курбатов рассмеялся и ничего не ответил.

— Я понимаю, европейцу, к тому же дворянину, всегда трудно смириться с тем, что нужно служить азиатам. Но мой вам совет, — наклонился подполковник к Курбатову. — Пусть вас это не смущает. Будьте прагматичнее. Для немцев мы союзники. Наши люди разбросаны по всему миру. Так что заступничество Японии всегда может пригодиться. Тем более что, пока вы будете наслаждаться немецким пивом, мы позаботимся, чтобы у вас появился японский паспорт с отметкой о японском гражданстве.

— Согласен, когда-то это действительно может иметь значение, — вновь обрел угрюмую серьезность Курбатов.

— Думаю, немцы тоже не откажутся от мысли завербовать вас. Как, впрочем, и красные, если только попадете к ним в руки.

— Красные разопнут на кресте. Все остальные, не сомневаюсь, попробуют вербовать. Агент всех разведок мира! Заманчиво. А чтобы завершить наш разговор… Объясните мне как полурусский-полуяпонец… Почему Япония до сих пор не вступает в войну с Советами?

— И как скоро вступит? Понятно. Так вот, я скажу вам, как русский русскому, и можете пронести эту тайну через все границы. Япония не только не намерена воевать с Россией, но и пытается убедить Германию заключить с Москвой мир. Чтобы таким образом спасти рейх от поражения.

— Япония убеждает Германию заключить мир с Россией? — приподнялся от удивления Курбатов. — Что вы такое говорите, господин подполковник?

— Для нас очень важно, чтобы Германия как мощная держава уцелела и еще какое-то время угрожала западным границам Союза. Вместе с тем, заключив мир с Россией, рейх станет более серьезным соперником Америки и Англии. Это, в свою очередь, подтолкнет янки к перемирию с Японией, что даст ей возможность разобраться со своими азиатскими делами.

Какое-то время Курбатов смотрел на Имоти с полуоткрытым ртом.

— Лихо, — только и смог выдохнуть он, покачав головой. — Лихо «воюют» ваши дипломаты.

— Нам, диверсантам, есть чему поучиться. Уж поверьте Мне.

Скорцени действительно очень скоро почувствовал, ЧТО время, отведенное ему для подготовки операции по освобождению Муссолини, истекает. Будучи твердо уверенным, что дуче находится на Санта-Маддалене, он принялся детально разрабатывать план захвата виллы «Вебер». Ему активно помогали Родль и два морских офицера, которых удалось заполучить с помощью Штудента, — оказалось, что у генерала отличные связи с командованием Кригсмарине.

Но, подготовив этот план, он все чаще стал задаваться вопросом: а что, если в штабе верховного главнокомандования потребуют разработку операции, связанной с другим островом? Тем, что неподалеку от Эльбы. Эти опасения превратились в реальный призрак скандала, когда в одно солнечное августовское утро ему вдруг позвонил генерал Штудент и, сообщив, что его срочно вызывают в «Воль-фщанце», предложил встретиться.

— Кстати, вы не получали приглашения в ставку на это совещание, гауптштурмфюрер? — вдруг спросил он, когда Скорцени показалось, будто Штудент готов положить трубку.

— Нет, господин генерал.

— Жаль. Я заинтересован в том, чтобы вы присутствовали на нем, поскольку не сомневаюсь, что речь пойдет об операции, к которой мы оба готовимся. Конечно, я уверен, что вы сумеете подробно ознакомить меня с вашим планом, но все же…

— Готов сделать это хоть сейчас. Однако сразу же прощу разрешения сопровождать вас в ставку фюрера.

— В ставку? Но это не так просто.

— Я знаю.

— В «Вольфшанце» прибывают исключительно по вызову.

— А вызывают генералов и старших офицеров.

Штудента ошарашила напористость Скорцени. Сейчас генерал не мог ни отказать ему, ни дать согласие. Он соображал, каким образом лучше устроить для него вызов.

— Решились настаивать, что интересующий нас человек находится вовсе не там, куда ведет след, нащупанный друзьями из абвера.

— Именно настаивать. Уверен, что вы позволите сопровождать вас.

Термин «сопровождать» показался Скорцени наиболее удачным. На самом деле просьба должна была формулироваться проще: «Возьмите, ради бога, с собой, господин генерал. Помогите попасть в кабинет Гитлера, дабы изложить свои соображения». Выслушав это, Штудент, ни минуты не колеблясь, отказался бы от участия в такой авантюре.

— Я не давал вам никаких обещаний, — резко отрубил генерал. — Пока что жду вас у себя, гауптштурмфюрер.

Почти двухчасовая беседа с генерал-полковником закончилась тем, что тот не выдержал и устало произнес:

— Согласен, гауптштурмфюрер Скорцени. Летите со мной. С адъютантом фюрера я договорюсь. В зале совещаний появитесь так, словно вас тоже пригласили. Не думаю, чтобы фюрер стал уточнять. Тем более что он помнит: вся тяжесть операции ложится на ваши плечи.

— Будем надеяться.

— Но предупреждаю: при первой же возможности предоставляю слово вам, но вряд ли смогу помочь, если упорство по поводу Санта-Маддалены вызовет у фюрера ярость.

— Вы не верите, что я прав? Мне показалось, что сумел убедить вас.

— А какое это имеет значение: верю или нет? — хрипло рассмеялся Штудент, поднимаясь из-за стола. — Если мне прикажут освободить Муссолини, я освобожу его хоть на Эльбе, хоть на острове Пасхи. Даже, если дуче вообще никогда в жизни не бывал там. Поэтому отстаивать свое мнение относительно Санта-Маддалены вам придется в одиночку.

— Согласен.

— Похоже, у нас в рейхе развелось слишком много разведок. О чем ни поинтересуйся, каждая утверждает свое и указывает на другую часть света.

— В этом есть доля истины, — мрачно согласился Скорцени, понимая, что Штудент подразумевает при этом и агентуру СД, на которую ссылается Гольвег.

Что бы на самом деле ни думал Штудент об агентах, чьими сведениями располагал Скорцени, однако слово свое сдержал. На следующий день гауптштурмфюрер снова оказался в «Вольфшанце», в кругу настолько высокопоставленных чинов, что любой ефрейтор, попади он на генеральский совет, чувствовал бы себя куда увереннее.

Тем не менее Отто хладнокровно сдержал подозрительно-насмешливый взгляд министра иностранных дел фон Риббентропа, который появление в ставке нового лица воспринимал чуть ли не как посягательство на свой авторитет. Не придал значения провокационному вопросу фельдмаршала Кейтеля (он сидел справа от пока пустующего кресла фюрера): «Гауптштурмфюреры теперь входят в состав высшего совета рейха?»

Зато умышленно сел не рядом се Штудентом, с которым вошел в зал, а между маршалом авиации Герингом и генералом Йодлем.

Непроизвольно отшатнувшись, генерал удивленно посмотрел на Скорцени, но уже в следующее мгновение стекла его очков осветились морщинистой улыбкой подслеповатых глаз:

— Ваше восхождение, мой друг, — вполголоса проговорил он, — начинает напоминать мне императорскую поступь Бонапарта.

— Если не принимать во внимание разницу между королевским дворцом в Париже и бункером «Вольфшанце», — сдержаннее, чем следовало бы в этой ситуации, согласился гауптштурмфюрер.

— Однако вы должны помнить, что второе пришествие свое на трон Бонапарт начинал именно с острова Эльба, высадившись в бухте Жуан в окрестностях Канна.

Слушая его, Скорцени поймал на себе проницательный взгляд Гиммлера, занявшего место слева от кресла фюрера, сразу же за Риббентропом. Судя по тому, как, опершись руками о ребро стола, он смотрел в их сторону, гауптштурмфюрер догадался, что рейхсфюрер СС прислупгй-вается к разговору. И даже не пытается скрывать этого.

«А ведь генерал прав. Если я чего-то хочу достичь в рейхе, то должен вести себя так, чтобы все вокруг ощущали мою силу, напористость и всевозрастающий авторитет, основанный на особом отношении ко мне Гитлера, — подумал Скорцени. — У меня должна быть цель. Она не может и далее заключаться только в преданности фюреру.

Преданность — всего лишь средство достижения цели. Одно изсредств».

— Не исключено, что однажды, явившись сюда, я увижу вас сидящим по правую руку от фюрера, — завершил свою репризу Йодль, грузно поднимаясь, — как раз в эту минуту в зал заседаний вошел фюрер. — Вас не пугает такая перспектива?

— Она вдохновляет меня.

Может, потому, что на какое-то время Скорцени почувствовал себя тенью Бонапарта, Гитлер показался ему изможденным жалким стариком. Он подошел к столу шаркающей походкой, глядя под ноги, устало опустился в свое кресло и, нервно переплетя пальцы, несколько минут смотрел на расстеленную посреди небольшого овального стола карту.

— Начнем с операции по освобождению Бенито Муссолини, — еле слышно проговорил он. — Кто готов докладывать? — Он взглянул на Гиммлера.

Тот отрешенно промолчал.

— Вы, генерал Штудент?

— Согласно вашему распоряжению, мой фюрер, непосредственной разработкой операции занимается гауптщ-турмфюрерСС Скорцени.

По тому, как Гитлер удивленно посмотрел на сидевшего напротив гиганта со шрамами, все поняли, что присутствие здесь гауптштурмфюрера оказалось для вождя полной неожиданностью.

— Зная об этом, я предложил пригласить на это совещание и его, — попытался оправдаться Штудент. Но Гитлер уже не слышал его.

— Так давайте, гауптштурмфюрер Скорцени, — оживился фюрер. — Посвящайте нас в тайны этой операции. Вам было сообщено, что Муссолини оказался на одном из островков возле Эльбы?

— Это ошибочные сведения, мой фюрер, — вытянулся Скорцени во весь свой гигантский рост. — Группа, которую мы направили в Италию и которая давно идет по следу дуче, убедительно доказывает, что он находится на острове Санта-Маддалена, возле северной оконечности Сардинии, на вилле «Вебер». Об этом свидетельствует целый ряд данных…

Без двадцати семь отряд был построен. Десять диверсантов на продуваемом холодным северным ветром взгорье, рядом с обнесенным высокой каменной оградой домом лесника, больше похожим на форт, чем на обычное мирное жилье.

Впрочем, человек, возводивший его, отлично понимал, что ему предстоит жить жизнью отшельника. И что в этой каменно-лесистой пустоши одинаково опасны и зверь, и бежавший из тюрьмы уголовник, и шайки контрабандистов, издревле промышлявшие здесь, на стыке маньчжурской, монгольской и русской границ. Потому и строил дом из больших диких камней, оставляя в каждой стене но узкому окну-бойнице, да к тому же не поленился обвести ограду широким рвом.

Однако все это так и не спасло лесника: он погиб в перестрелке с контрабандистами, заподозрившими его в сотрудничестве с пограничниками. А усадьбу сразу же облюбовала японская разведка, использовавшая ее теперь в качестве своеобразной перевалочной и тренировочной базы. Именно сюда, на Черный холм, возвращались диверсанты после недельного испытания на выживаемость в лесистых сопках и отсюда же многие из них отправлялись потом в Монголию или Россию.

Японцы обживались здесь основательно. Рядом с усадьбой они построили казарму, в которой находилась рота солдат, дом для офицеров и небольшой тренировочный полигон — тоже укрыв все это от посторонних глаз каменной стеной. А на территории самой усадьбы возвели некое подобие гостиницы, в которой, отдельно от японских СОЛдат, могли отдыхать перед рейдами русские разведчики и диверсанты.

Курбатов медленно обходил строй, останавливаясь возле каждого из бойцов. Это был своеобразный ритуал. Если кто-то из диверсантов пожелал бы отказаться от участия в рейде, он должен решиться на этот «шаг бесчестия» сейчас. В эти минуты. Потом будет поздно. Потом из группы можно будет уйти только в небытие.

Вот они перед ним.

Флегматичный, с печатью вечной, смертельной какой-то усталости на лице поручик Конецкий.

— Как ваша левая, поручик?

— Я стреляю правой, ротмистр.

Курбатов задержал взгляд на рукаве его красноармейской гимнастерки, под которым заметно проступала опухлость бинта. Конецкий был ранен во время стычки с пограничниками, когда пытался попасть на ту сторону в составе другой группы, полтора месяца назад. Рана гноилась, заживала долго и тяжело. Однако поручик все же уговорил Курбатова взять его с собой. Уговорил, несмотря на то, что честно признался: за кордон его гнала не жажда сражаться с красными, а обычная ностальгия. «Хоть шаг ступить по земле, зная, что она твоя, русская».

Поручик Радчук, встретив взгляд Курбатова, растерянно улыбнулся. Он помнил о своей просьбе представить его к чину штабс-капитана и теперь побаивался, как бы командир не проговорился об этом кому-либо из офицеров.

Самый старший из всех по возрасту, успевший повоевать еще в войсках атамана Анненкова, штабс-капитан Иволгин. Узкий сплющенный лоб, приземистая, плотно сбитая фигура. Короткие руки с толстыми, узловатыми крестьянскими пальцами.

«Руки! — вдруг вспомнил Курбатов. — Только бы не выдали руки!» Вся группа его состояла из офицеров. Он специально заставил каждого из них голыми руками вырыть окопчик, смачивать в воде и держать ладони на ветру; натирать лопатами мозоли и исцарапать пальцы о кусты терновника. Правда, Иволгину, как и ему самому, выпало идти по России в форме капитана. Хотя у него, в отличие от остальных, руки имели истинно пролетарский вид.

Штаб-ротмистр[32] Чолданов — по чертам лида которого можно было проследить генезис степных славян, в чьих жилах славянской крови было куда меньше, чем половецкой, кипчацкой или печенежской.

Подъесаул Кульчицкий. Его имение осталось где-то на правом берегу Днепра, неподалеку от Черкасс. Холеный аристократ, зараженный неистребимым польским гонором. Для него тоже пришлось заготавливать документы лейтенанта. Выдавать его за «кухаркиного сына» — красноармейца — было бы самоубийством.

Подпоручик Власевич. Манеры этого верзилы казались всем окружающим столь же грубыми и неприятными, как и его израненное фурункулами багрово-серое лицо. Зато на стрельбище равных ему не было. В поединке снайперов он мог противостоять любому таежному охотнику.

Поручик Матвеев. Радист. Курбатов должен был оставить его на конспиративной квартире в поселке недалеко от Читы. Вместе с ним оставался и подпоручик Вознов, прекрасный взрывник. Им предстояло провести три диверсии на железной дороге и взорвать завод. Любой, на выбор: «Для расшатывания большевистских нервов» — как объяснил Курбатову Родзаевский.

Наконец, самый старший по чину подполковник Реутов. Командир группы задержался возле него дольше, чем возле других. Совершенно забыв, что тем самым ставит Реутова в неловкое положение. Вроде бы больше, чем всем остальным, не доверяет. А повода для этого Реутов ему не давал. Уж он-то не из новичков. В армию генерала Семенова попал, добравшись до Приморья из далекой Персии, — Семнадцати лет от роду Реутов уже был унтер-офицером Дикой дивизии. Подпоручик участвовал в корниловском походе на Петроград, после неудачи которого бежал в Туркестан, где служил в чине поручика, а затем капитана в Закаспийской белой армии. Диверсант, как показалось Курбатову, из него так и не получился. Хороший строевой офицер — это да. Но не более. Однако в рейд рвался, как никто другой. Да и Родзаевский настоял.

Последним, десятым, в этом строю стоял подпоручик барон фон Тирбах, племянник того самого генерал-майора фон Тирбаха, который в Гражданскую командовал особой карательной дивизией армии атамана Семенова. Его отец барон фон Тирбах — промышленник, успевший обзавестись в Харбине двумя отелями и рестораном, — долгое время просто-напросто не признавал Виктора своим сыном. Хотя мать — невесть как попавшая сначала в Хабаровск, а затем в Харбин, — прибалтийская немка, нанявшаяся служанкой в дом барона, — долго и упорно добивалась этого.

Отцовское благословение, вместе с фамилией, титулом барона и офицерским чином, свалилось на девятнадцатилетнего Виктора только две недели назад. После того как Курбатов лично встретился с бароном в его же ресторане и, хорошенько встряхнув этого коммерсантишку, поставил условие: или барон признает Виктора своим сыном, и тот уходит на задание бароном фон Тирбахом, или же он, ротмистр Курбатов, вызывает его на дуэль. На саблях.

— Зачем вам понадобилась дуэль, если вы, как я понял, из контрразведки? — рассудил барон, стуча зубами от страха. — А контрразведка — что хочет, то и творит.

— Я не стану ничего «творить», — объяснил ему Курбатов. — И очень хотел бы, чтобы мы уладили это дело мирно.

— Но почему, черт возьми, вы взялись за него?!

— Видите ли, сейчас Виктор Майнц — всего лишь унтер-офицер. И сын горничной. А на то задание, которое мы оба получили, он должен уйти через границу подпоручиком, бароном фон Тирбахом. Я не допущу, чтобы в моей офицерской группе был хотя бы одни неофицер и недворянин.

— Значит, вы идете в Россию?

— Точнее — в Германию. Но если вы, барон, проболтаетесь..

— В Германию? — удивился барон. — Через всю Россию?

— Надеюсь, вы понимаете, что это тайна, за разглашение которой в контрразведке язык отрывают вместе с ушами?

— Но вы действительно полагаете, что Виктор может дойти с вами до границ Германии? — барон уже не обращал никакого внимания на запугивание ротмистра.

— И даже до благословенной Померании, из которой, насколько мне известно, происходит весь род Тирбахов, — только сейчас Курбатов понял, что упоминание о походе к границам рейха сработало как нельзя лучше. У барона взыграла немецкая кровь.

— Но это несколько меняет дело. Значит, Виктор осознает себя немцем?

— И дворянином. А главное, дойдя до Германии, он позаботится о том, чтобы вам было куда перебраться, когда окончательно убедитесь, что Азия вам уже осточертела, — более чем вежливо убеждал барона Курбатов, поняв, что на дуэль тщедушный, подслеповатый барон все равно не согласится. — Признав Виктора, вы сразу же приобретаете сына офицера и своего наследника в Германии. А разве для вас не важно, что с появлением в Берлине подпоручика фон Тирбаха там узнают, что вы, барон фон Тирбах, все еще преданный сын Великой Германии?

— Мудро, мудро. Но почему вы так хлопочете о Викторе? Мало ли дворян-офицеров, способных заменить его.

— Не хлопочу — настаиваю.

— Потрудитесь объяснить.

— Вы знаете, где обучался ваш сын?

— Догадываюсь.

— Курс наук мы проходили вместе. Во время тренировок он был моим постоянным партнером. Ну и, конечно же, рассказал свою историю. Сначала я не придал ей никакого значения, но ситуация, как видите, изменилась, и судьба вашего внебрачного чада приобрела в моих глазах важный смысл. Остальное вам известно.

Долгих пять минут барон упорно молчал, шевеля губами и о чем-то бурно споря с самим собой. Курбатов старался не вмешиваться в душевную борьбу двух Тирбахов — отца и заносчивого барона, — не желающего согласиться с тем, что единственный сын его происходит от полунемки-полулатышки, да к тому же — горничной.

— В конце концов его мать тоже почти немка, не правда ли? — решился, наконец, барон.

— Направляясь к вам, я исходил именно из этого.

— Хорошо. Уговорите Виктора явиться ко мне. Однажды я пытался поговорить с ним. Мы случайно встретились. Но разговор не получился. Словом, уговорите.

— Считайте, что я уже сделал это. Виктор стоит у подъезда. Ждет вашего приглашения.

Юридические формальности заняли еще меньше времени, чем можно было предполагать. Главным образом потому, что Курбатов позвонил юристу и, представившись офицером контрразведки, настоятельно попросил ускорить эту нудную процедуру возвращения блудного сына. А заключительный акт усыновления и наделения титулом, тоже по настоянию Курбатова, произошел в харбинском дворянском собрании. Предводитель местного дворянства огласил, что отныне Виктор Тирбах является законом установленным сыном барона фон Тирбаха и перенимает его наследственный титул.

— Я до гробовой доски буду помнить все то, что вы сделали для меня, — клялся Виктор Курбатову в самый разгар вечера. — Никто и никогда, даже сам барон фон

Тирбах, не сделал для меня больше, чем сделали вы, ротмистр. Теперь я такой же дворянин, как и вы. Но у вас не будет преданнее слуги.

— Товарища по оружию, барон, товарища по оружию.

Обходя строй, Курбатов задержался возле фон Тирбаха даже чуть дольше, чем возле Реутова. Глаза Виктора и сейчас все еще излучали признательность. Об опасности он, казалось, не думал. То, о чем так долго мечтал, — сбылось: он офицер, подпоручик, барон фон Тирбах. Все остальное, что с ним происходило до сих пор и что может произойти через час-другой, уже не имело для него никакого значения.

— У вас еще есть возможность отказаться от участия в рейде, подпоручик фон Тирбах, — Курбатов неслучайно обратился именно к. барону. Остальные офицеры решили, что особое внимание к Тирбаху вызвано возрастом подпоручика как самого молодого в группе. Просто никто из них не знал истинной цели их «великого похода», а то бы они истолковали обращение Курбатова совсем по-иному. А некоторые даже задались бы вопросом: почему в качестве спутника, одного-единственного, с которым он должен достичь Берлина, ротмистр избрал именно этого мальчишку.

— Простите, господин ротмистр, я искренне рад возможности участвовать в этом рейде, — щелкнул каблуками подпоручик.

— Ответ истинного офицера. Надеюсь, остальные господа офицеры тоже не желают оставлять этот строй? Я прав?

— Так точно, — дружно откликнулась шеренга диверсантов.

— Тогда слушай меня! Там, за теми холмами, — русская земля. И никакая граница, никакая пограничная стража не может помешать нам ступить на нее. Мы должны пронестись по ней, как тайфун. Чтобы везде, гДе мы прошли, народ понял: большевизму в России приходит конец.

Несколько минут Скорцени излагал все, что ему стало известно, благодаря сведениям, собранным Гольвегом. Он говорил увлеченно и убедительно. Когда, завершая рассказ, гауптштурмфюрер заявил, что совместно с офицерами морского флота подготовил подробный план операции, гросс-адмирал Дениц не сдержался и, подавшись к Герингу, слишком громко для того, чтобы это прозвучало конфиденциально, проговорил:

— На этого парня можно положиться. Уже одно то, что он привлек к разработке морских офицеров…

Он не договорил только потому, что был остановлен осуждающим взглядом Гитлера. Но фюрер несомненно услышал его слова. Дослушав рассказ, он подошел к Скорцени и, стараясь выглядеть как можно решительнее, пожал ему руку.

— Это прозвучало убедительно. Я верю вам, Скорцени.

— Благодарю, мой фюрер.

Все присутствующие тоже поднялись, считая, что совещание завершено, и сгрудились вокруг стола.

— Операция на острове Эльба отменяется, — почти торжественно объявил фюрер. — Независимо от того, какие бы аргументы ни приводились в ее пользу агентурой абвера. Представляйте ваш план, сориентированный на остров Санта-Маддалена.

Скорцени открыл массивную кожаную папку и вручил Гитлеру, Гиммлеру и Герингу листы с начертанным на них планом порта, а также с обозначением пути, который придется одолеть десантникам, пробиваясь к вилле «Вебер», Он точно рассчитал: само появление этой бумаги станет еще одним убедительным доводом того, что операция разрабатывается со всей серьезностью.

— Захват планируем провести таким образом. За день до штурма виллы в порту Санта-Маддалена появятся несколько военных катеров. Отряд войдет совершенно официально, как союзник, с визитом вежливости, а также для отдыха экипажей и мелкого ремонта. Поскольку мы не находимся в состоянии войны с новыми властями Италии, это довольно легко можно уладить дипломатическими методами.

Фюрер не садился. Все остальные тоже слушали стоя. Человеку, который попал бы сюда впервые, не зная, кто есть кто, могло показаться, что хозяином кабинета является этот исполосованный шрамами гигант. Рокочущий бас гауптштурмфюрера был спокойным и даже властным.

Гиммлер, который тоже ревниво относился к любому человеку, пытающемуся хоть в какой-то степени приблизиться к фюреру, был уверен, что Гитлер — и тот попал под влияние силы воли Скорцени. А подумав об этом, пожалел, что на совещании не присутствует партайгеноссе Борман. С этого дня гауптштурмфюрер стал бы его вечным врагом.

— Моряки будут вести себя крайне вежливо, — продолжал тем временем обер-диверсант. — К вечеру большинство из них высадится на берег, и многие задержатся на окраине города в отведенных для них явочных квартирах. А на рассвете из порта Палау, это на северной оконечности Сардинии, как раз напротив Санта-Маддалены, прибудет отряд минных тральщиков. В Палау они базируются давно, на Санта-Маддалене знают о них, поэтому появление кораблей не должно вызвать у карабинеров особого беспокойства. У тайной полиции, занимающейся охраной виллы, — тоже. Тем более, что их прибытие может быть определенным образом обусловлено. Например, необходимостью провести учебу командного состава тральщиков и катеров.

— Это не представляет особой проблемы, — заметил гроссадмирал Дениц, поймав на себе вопросительный взгляд гауптштурмфюрера. — Детали мы обсудим. Нас устраивает любой вариант.

— Новостью для итальянских властей может оказаться лишь то, что на них будут размещены мой диверсионный отряд, а также значительная часть корсиканской бригады СС. Немало солдат этой бригады, не говоря уж об офицерах, отдыхали на острове, хорошо знают город и его окрестности. Это будет способствовать успеху.

— Однако высадка такой массы солдат не может не вызвать ответных мер, — перебил его Йодль. — Как вы собираетесь преподнести это итальянским властям?

— Предупредим мэра города, что проводятся маневры. Или просто, ничего не объясняя, высадимся под прикрытием пулеметов и корабельных орудий. В зависимости от обстоятельств, — отчеканил гауптштурмфюрер. — Во всяком случае, постараемся добраться до виллы без боя, или по крайней мере без особых потерь.

— Вам известна численность охраны? — прервал фют рер созерцание карты Италии.

— От 150 до 160 карабинеров и полицейских, мой фюрер. Расположение внешних и внутренних постов мы уже изучили. К моменту операции будем иметь среди карабинеров сочувствующих нам людей — детали разрабатываются. Кроме того, на остров заранее будет переброшено не менее двадцати наших агентов, в основном итальянцев, которые тоже не вызовут особых подозрений. При штурме виллы эти люди будут действовать по собственному усмотрению.

— Позвольте, вы что, собираетесь произвести захват Муссолини, не привлекая авиации? — высокомерно поинтересовался Геринг, по-солдатски одергивая свой белый с желтоватым отливом китель. — Не используя при этом парашютные части генерала Штудента?

— Вариант с использованием авиации тоже рассматривается, господин маршал. Но возникли сложности. На острове нет аэродрома. Небольшой самолет можно посадить недалеко от виллы, однако он сразу же оказался бы под прицелом сотен винтовок. Если только зенитки не откроют огонь еще до того, как он зайдет на посадку. Словом, это еще нужно обдумать.

— И все же без авиации… — осмотрел Геринг присутствующих, как бы призывая их в судьи. — Проводить операцию на острове, вблизи итальянских берегов, иод носом у англо-американцев…

— Если вы настаиваете, господин маршал, мы могли бы использовать «Хейнкель-111». Насколько я знаю, его характеристики таковы, что он вполне сошел бы за подводную лодку. Приблизившись под водой к островку, он стартовал бы из глубины, чтобы приземлиться у виллы.

Первым рассмеялся Гитлер. Но при этом предусмотрительно похлопал Геринга по плечу, как бы говоря: «Всего лишь невинная шутка, старина». А когда Геринг тоже неожиданно весело рассмеялся, его поддержали жидковатым смехом и все остальные.

— Мы принимаем ваш план, гауптштурмфюрер, — улыбнулся Гитлер. — Он еще раз подтверждает, что, возлагая руководство этой операции на вас. мы с рейхсфюрером Гиммлером не ошиблись. Я прошу вас, Гиммлер, завтра же подчинить корсиканскую бригаду СС непосредственно Скорцени.

Геринг и Штудент переглянулись. Слишком незначительный чин Скорцени, приравниваемый к армейскому чину капитана, уже не раз ставил его в довольно щекотливое положение. Вот и сейчас то обстоятельство, что бригаду СС подчиняли гауптштурмфюреру, показалось вызывающим. Тем не менее желания возразить ни у одного, ни у другого не возникло.

— Ваша задача, гросс-адмирал, — продолжал тем временем Гитлер, — отдать необходимые распоряжения по ведомству Кригсмарине.

— Яволь, мой фюрер.

— Яволь, — пробормотал вслед за ним, слишком запоздало, Гиммлер.

— Выстрелы прозвучали в ту минуту, когда группа почти достигла перевала. До седловины оставалось всего метров двадцать. Но их нужно было пройти по совершенно открытой местности. А уже рассвело.

У места, избранного Радчуком для перехода границы, ночью обнаружилась засада, и Курбатов вынужден был вести группу по запасной «тропе», пробираясь под колючей проволокой, рискуя подорваться на минах. Однако иного решения не было. Ротмистр не мог допустить, чтобы шлейф погони тянулся за ним от самой границы. Впрочем, им и так повезло, что проводник сумел обнаружить засаду. Иначе большую часть группы они могли бы оставить ещё на кордоне.

— Корецкий, — вполголоса подозвал к себе Курбатов поручика. Они отдыхали, сидя под стволами низкорослых, почти карликовых сосен, и Корецкий оказался ближе всех к нему.

— Слушаю, ротмистр, — перекатился тот по влажной каменистой осыпи.

— Спуститесь метров на двадцать вниз, к проходу между каменными столбами. Если погоня достигнет его, попридержите. Ровно на полчаса. Ждём вас у восточной окраины Станицы Зельской. Судя по карте, там должны быть руины монастыря.

— Не хлопочите, ротмистр, вряд ли я дойду туда, — обиженно процедил поручик, наклоняясь к Курбатову. Он был явно не доволен, что выбор пал на него. Но он также прекрасно понимал, что это — единственная форма возмущения, которую может себе позволить.

— Если ситуация сложится не в вашу пользу — имитируете прорыв на ту сторону. Словно бы группа пыталась вернуться в Маньчжурию.

— Радчуку нет необходимости имитировать, он действительно должен вернуться. Тем не менее ведет красных по нашим следам.

— Или, наоборот, сдерживает их прыть. Выполняйте.

Уходя, Корецкий что-то проворчал. Курбатову показалось, что это было проклятие в его адрес. Однако ротмистр не остановил его, как немедленно поступил бы в любой иной ситуации.

Перевал венчался двумя седловинами, разделенными небольшим распадком. Преодолев его и оказавшись за второй седловиной, Курбатов подозвал Власевича.

— Позицию видите, подпоручик?

— Они пойдут по нашим следам и подниматься должны будут только ориентируясь на эти три сосны, — привалился плечом к одной из них Власевич. Некрасивое иссеченное фурункульными воронками лицо его оставалось спокойным и безучастным.

— Полагаюсь, как на лучшего стрелка. Если окажется, что группу красных ведет кто-то из наших двоих, первыми снимайте его.

— С превеликим удовольствием.

— Но если его преследуют, прикройте. И потом уходите вон к тому озерцу, сбивая овчарок со следа японским порошком и табаком. Мы движемся к Зельской. Отсюда до нее верст тридцать. Но след вы поведете на бурятский поселок Окмон.

— Могильная рулетка, ротмистр? — едва заметно ухмыльнулся Власевич, пристраивая карабин на замшелом камне между соснами.

«Позиция у него здесь действительно идеальная, — еще раз оценил местность Курбатов. — Только бы не выдал себя раньше времени. Хотя обойти его трудновато».

Метрах в двадцати ниже по склону вырисовывалась довольно заметная тропа, возникавшая слева, из-за медведеподобной скалы. Она так и манила к себе. Но именно на нее должен был поставить в своей «могильной рулетке» Власевич. Курбатов же повел группу вправо, по каменистому склону, изгибающемуся в сторону границы, то есть как бы возвращая их назад. Было ясно, что теперь придется делать солидный крюк, прежде чем удастся добраться до Зельской, но главное для него было — оторваться от погони. Тем более что пограничники уже наверняка предупредили ближайшие отряды приграничного заслона.

— Так мы скоро вообще останемся без людей, ротмистр, бросил на ходу подпоручик Тирбах.

— А кто вам сказал, что я собираюсь пройти Россию со всем табуном? — вполголоса спросил Курбатов.

— Простите, не посвящен.

— Первый серьезный разговор у нас с вами состоится после Читы. Второй — на берегу Волги.

— В любом случае можете положиться на меня, князь. Во всем, что бы ни…

— Судьба диверсанта, барон, — прервал его Курбатов. — Кульчицкий, идете последним. Отработать след.

Утихшая было перестрелка вновь возобновилась, но разгоралась она теперь значительно ближе, чем когда группа преодолевала распадок. И понять, подключился к ней Корецкий или это все еще воюет не сумевший вернуться за кордон поручик Радчук, было невозможно.

Багровое солнце прожигало вершину далекой горы, словно застрявшее в крепостной стене расплавленное ядро. Его лучи еще не могли развеять прохладу горного утра, однако группа спускалась вниз, где было теплее, и диверсантам казалось, будто теплело по мере того, как они приближались к солнцу.

В том направлении, куда они шли, гор уже не было, их сменяли небольшие лесистые сопки, в просвете между которыми виднелась крыша какого-то строения. Сверившись по карте, Курбатов определил, что это должна быть заброшенная заимка, которую охотники иногда использовали как лабаз и хижину для отдыха.

— Лучше обойти, — посоветовал Реутов, поняв, что ротмистр нацелился на хижину. — Уж она-то у красных давно на примете. Поняв, что имеют дело с диверсантами, они могут десантировать туда группу.

— Неужели поверят, что мы настолько наивны, чтобы устраивать себе отдых в заимке?

— Мне бы вашу уверенность, Курбатов, — иронично смерил его взглядом подполковник.

— Приучайтесь подчиняться с достоинством, господин Реутов. И помните: вы не на строевом плацу, а в боевой группе.

— Круто, ротмистр, круто.

До избушки оставалось метров двести, когда глухим эхом прошелся по горной долине карабин Власевича. Курбатов был поражен, до чего же далеко слышны здесь выстрелы.

— Первая ставка в «могильной рулетке», — прокомментировал Тирбах. Он был чуть пониже Курбатова, тем не менее рост его достигал почти метра девяносто, и все могучее тело с непомерно широкими, слегка заостренными к краям, плечами источало силу и спокойствие. Курбатову стыдно было признаться себе, но когда рядом появлялся этот оплетенный мышцами крепыш, он чувствовал себя как-то по особому уверенно.

— Красных ждут огорчения, — поддержал его Чолда-нов. На спуске он оступился и теперь заметно прихрамывал. Чтобы не отставать, штаб-ротмистр иногда по-медвежьи, переваливаясь с ноги на ногу, подбегал, совершая невероятно длинные прыжки на одной ноге. При этом рюкзак с патронами и консервами он переместил на грудь, поддерживая его у низа живота — Черный Кардинал патронов зря не тратит.

Черный Кардинал — кличка Власевича. Он почему-то недолюбливал офицерский мундир и при первой же возможности облачался в черную тройку, черный цилиндр и черные штиблеты. Выглядел он в них, как служащий похоронного заведения, однако мало находилось таких, кто бы решился сказать ему об этом. Несмотря на строгий приказ генерала Семенова, запрещающий дуэли, остановить Власевича он не смог бы.

Опушка, по которой нужно пройти к хижине, просматривалась с ближайшего хребта. Чтобы не подвергать груп; пу излишней опасности, Курбатов провел ее по зарослям и метрах в ста от хижины, посреди кустарника, обнаружил еще одно строение, возведенное на сваях и опоясанное террасой.

— Лабаз, — сразу же определил Чолданов, хорошо знакомый с бытом охотников. — В меру сухой, в меру теплый и вполне пригодный для отдыха.

Он же и отправился в разведку. Но оказалось, что вокруг все спокойно.

— Полтора часа для привала, — скомандовал ротмистр. — Реутов — на пост. Матвеев — радиосвязь.

Первая радиограмма, ушедшая за кордон, была предельно краткой: «Перешли. Продвигаемся в стычках с противником. Легионер».

Фюрер вновь пригласил всех занять свои места. Еще более получаса он выслушивал доклад Риббентропа о положении в Италии, действиях англичан и американцев, рассчитывающих окончательно отвлечь эту страну от сотрудничества с Германией, а также короткие сообщения Гиммлера, Йодля и Геринга о положении на фронтах. И лишь потом объявил, что все свободны. Пропуская старших по чину, Скорцени немного задержался у двери. Этим воспользовался фюрер. Взяв под руку, он отвел его чуть в сторону.

— Хочу сказать вам еще вот что, гауптштурмфюрер Скорцени. Вполне возможно, что к моменту, когда я дам приказ осуществить эту операцию, новое итальянское правительство все еще будет считаться, по крайней мере официально, нашим союзником. Поэтому, если вы вдруг потерпите неудачу, — не хочется, конечно, даже допускать такое, — я вынужден буду вас дезавуировать. Вы понимаете меня?

— Дезавуировать? — некстати переспросил Скорцени, признаваясь в том, что не совсем понимает тонкости этого Дипломатического термина. Вернее, значение ему было известий, просто он не сразу сумел истолковать его применительно к той ситуации, которая могла возникнуть, если операция действительно сорвется.

— Меня принудят к этому обстоятельства, гауптштурмфюрер. Нашими дипломатами дело будет представлено так, будто вы действовали под собственную ответственность, в обход начальства. Посему вам придется испытать на себе все последствия акта неповиновения, а если хотите, то и безрассудства. — И он посмотрел на Скорцени таким сочувствующим взглядом, словно эти «последствия» наступают сразу же, как только гауптштурмфюрер переступит порог кабинета.

— Я готов, мой фюрер.

— Думаю, вы понимаете, почему я вынужден буду, хотя и скрепя сердце, наказать вас в случае провала?

— Такое наказание является составной частью общего риска. Идя на выполнение задания, на него обязан решаться каждый диверсант. Меня это не страшит.

Гитлер пожал ему руку, задержал ее в своей и несколько мгновений смотрел прямо в глаза. Белесые водянистые зрачки фюрера показались Скорцени потускневшими линзами.

— В конце концов вам удастся освободить Муссолини. Удастся, я уверен в этом.

То, что уже через тридцать минут Курбатов поднял группу, показалось диверсантам сумасбродством. Откровенно протестовать никто не решился, но было очевидно, что в душе каждый проклинает его. Устроившись на стволе лиственницы, Чодданов уверял, что все вокруг спокойно. Даже выстрелы на перевале то ли затихли, то ли просто не долетали до лесной чащобы, в которой расположился лабаз.

Однако Курбатов и не пытался убеждать своих легионеров, что предчувствует какую-то опасность. Он просто-напросто приказал выступать, а на посыпавшиеся вопросы ответил двумя словами: «Движемся к тропе».

Так ничего толком и не. поняв, диверсанты с километр пробежали, потом, уже заслышав выстрелы, еще долго пробирались сквозь бурелом и через широкую каменистую падь… И лишь когда ротмистр расставил их по обе стороны тропы — в том месте, где она пересекала широкий ручей, плес которого путнику приходилось преодолевать, перескакивая с камня на камень, — поняли: Их командиром руководило не сумасбродство, это сработала интуиция.

Прошло еще немного времени, и они увидели Радчука. Он тащил на себе раненого Корецкого. Реутов и Вознов бросились к нему, помогли перенести поручика через ручей и только в зарослях, уже встретившись с Курбатовым и Тирбахом, обнаружили, что поручик мертв. Он скончался, очевидно, на руках Реутова и Вознова.

Сам Радчук упал к ногам командира и минут десять лежал, не пытаясь произнести ни слова. Казалось, он был в состоянии крайнего физического истощения.

Тирбах, наиболее смысливший среди них в медицине, — он единственный окончил ускоренные шестимесячные курсы военфельдшеров — даже пытался осмотреть его, подозревая, что Радчук ранен.

— Жив, пока жив, — нервно отреагировал поручик на его общупывание. — Что вы меня, как девку?

— Тогда возьмите себя в руки, — обиделся подпоручик.

— Где Власевич? — спросил проводника Курбатов.

— Где-то там, — махнул Радчук в сторону хребта. Услышим карабин — значит жив. Молодец Черный Кардинал, меток и хладнокровен. Если бы не он… — тяжело отсапывался поручик, изогнувшись на своем вещмешке, который так и не сбросил, несмотря на то что пришлось тащить раненого. — Вы знали, кого оставить, ротмистр.

— Знал, конечно, — мрачно признался Курбатов. — Вы тоже благородно повели себя, пытаясь спасти Корецкого. Чолданов, Вознов, документы и оружие у погибшего изъять, тело предать земле. И как можно скорее.

Пока они уносили поручика к ближайшей расщелине и забрасывали камнями, вновь ожил карабин Власевича. Прозвучало всего два выстрела, на которые красноармейцы огрызнулись десятком автоматных очередей. Но по тому, сколь коротки были эти очереди, Легионер сразу же определил, что патроны у преследователей на исходе. Слишком уж экономно они собирались их расходовать.

— Иволгин, — обратился он к штабс-капитану в те минуты, когда выстрелы послышались почти рядом, за скалой, багрянившейся на утреннем солнце метрах в двухстах от ручья. — Постарайтесь предупредить Власевича, что мы здесь, и увести его с тропы. Всея остальным — подальше от нее. Огонь открывать не раньше, чем красные преодолеют ручей. Пусть втянутся, пройдут между «почетным караулом».

Вместо ответа Иволгин поднял руку, приветственным жестом римского трибуна давая понять, что ему все ясно.

— Похоронили, — вернулись через несколько минут Чолданов и Вознов. — Не по-христиански мы как-то его, — почти простонал Вознов. — Без креста, салюта.

— За салютом дело не станет, — спокойно ответил Курбатов, — меня разрешаю похоронить точно так же.

— Не приведи Господь, — предостерегающе заслонился ладонями Вознов. Этот парень давно показался Курбатову слишком нервным и излишне эмоциональным. Но Родзаевский представил подпоручика как отличного взрывника. И четыре мины, которые он тащил в своих вещмешках, должны были подтвердить его репутацию.

Ждать пришлось недолго, однако минуты эти были тягостными. Особенно для Курбатова. С одной стороны, он уже по существу оправдал свой «марш к тропе» тем, что сумел вернуть в группу Радчука и предать земле Корецкого. К тому же появилась надежда спасти и Власевича. С другой — Курбатов прекрасно понимал, что если группа увязнет в стычке, красные получат подкрепление и его рейд к границе рейха может закончиться прямо здесь, у границ Маньчжурии.

Курбатов явственно ощущал, что группа сковывает его. Не очень-то соглашаясь поначалу с тем, чтобы группу возглавил он, Родзаевский как-то сказал полковнику Сытову, ведавшему физической подготовкой диверсантов: «А вам не кажется, любезнейший, что этот Курбатов — волк-одиночка? По-настоящему он способен развернуться, лишь оказавшись предоставленным самому себе».

«Приблизительно так оно и есть, — без особых колебаний согласился полковник. — Поэтому-то считаю, что его группе следует предоставить максимальную свободу действий. Пусть это будет группа “вольных стрелков”. В ходе рейда состав расселится по диверсионным квартирам в разных городах России и каждый из боевиков будет возвращаться сюда, — выполнив задание, естественно, — уже в одиночку».

Когда весть об этом разговоре достигла Курбатова, он обиделся на Сытова: по существу, тот усомнился в его командирских способностях. Но потом, когда начались тренировки уже в составе группы, постепенно убедился: а ведь полковник прав. По-настоящему он способен раскрыть свои возможности, только будучи предоставленным самому себе. И первые сутки рейда лишь укрепили его в этой мысли.

— Сколько их там? — поинтересовался ротмистр у Радчука, решив, что тот наконец отдышался и пришел в себя.

— Было человек двадцать. Двух-трех мы с Власевичем уложили. Надеюсь, он усмирил еще хотя бы одного.

— Подкрепления не видно было?

— Похоже, пограничники решили, что имеют дело с контрабандистами. Я слышал, как один из них крикнул; «Эй, контрабанда, бросай свое барахлишко! Все равно всем каюк!»

— Это обнадеживает. Куда лучше, чем если бы сразу разгадали в нас диверсантов. Долго тащиться за контра-, бандистами, да еще вызывать солидное подкрепление, пограничники не станут. Предоставят разбираться с ними милиции.

Он хотел сказать еще что-то, но выстрелы, прозвучавшие уже по эту сторону скалы, заставили его умолкнуть.

— Надо бы пойти на помощь. Власевичу, — упрекнул ротмистр Вознов.

— Затаиться! — осек его ротмистр.

Корсика встретила Скорцени легкой дымкой утреннего тумана, которая превращала вершины окрестных холмов в кратеры оживших вулканов. Небольшие террасы виноградников на их склонах казались полуостывшими лавинами, медленно, неотвратимо надвигающимися на окраины городка, в котором расположился штаб корсиканской бригады СС. Еще немного, и они навсегда поглотят в своей черной пучине и хижины окраин, и старинный переброшенный через небольшое ущелье мост, и серый трехэтажный особняк, в котором нашел себе приют штаб корсиканцев.

«Генерал Йодль пророчил мне “второе пришествие” с острова Эльба, — поиграл желваками Скорцени, переводя взгляд с холмистой гряды на открывающуюся часть небольшого залива. Где-то там, в утренней туманности пролива Бонифачо, должен был находиться остров Санта-Маддалена. Гауптштурмфюрер поднес к глазам бинокль, но не увидел ничего, кроме ожерелья из прибрежных скал, выступающего из пенистого прибоя, словно прореженная, изуродованная спина динозавра. — Если продолжить его мистическую символику, то ситуация складывается по-иному. Начинать, подобно самому Бонапарту, придется все же с милой ему Корсики. И пройти все то, что надлежало… Впрочем, — осадил себя Скорцени, — пройти этот путь во второй раз не дано никому. И забудем о мистике. У тебя свой путь, и моли Господа, что начинался он не на Корсике, иначе так и вошел бы в историю невыразительной, хотя и громадной, — ухмыльнулся он, — тенью “маленького корсиканца”. — У тебя свой путь. Да, свой».

— Слушаю, гауптштурмфюрер, — возник в лоджии адъютант Родль.

— Что нового? Следите за сообщениями, оберштурмфюрер. — Предаваясь мечтаниям, Скорцени очень часто терял грань между раздумьями и молвленным вслух.

— Они поступают каждые полчаса. Следующие ждем через десять минут.

— Где сейчас Гольвег?

— Вчера вечером вместе с двумя радистами и шифровальщиком прибыл в Палау. Остановился на базе минных тральщиков. Радист, осевший на Санта-Маддалене, выходит на связь с ним тоже каждые полчаса.

— Десантники готовы?

— Два батальона и разведывательная рота корсиканской бригады продолжают осваиваться на тральщиках. Солдаты и офицеры охотно жалуются всем любопытствующим, особенно местным красавицам, что завтра утром вынуждены выйти в море для учений по высадке десанта, — уже в третий раз в течение утра повторил Родль.

А что еще он мог добавить к тому, что давно известно Скорцени?

— Этому верят?

— Поскольку корсиканцы только тем и занимаются, что высаживают десант то на Сардинии, то на Корсике, то на островках в проливе, чтобы, вернувшись, пьянствовать так, словно обмывают крупную морскую операцию, это никого не удивляет. Даже английскую разведку.

— Надеюсь, что, передавая радиограммы англичанам, Гольвег столь же пунктуален, как и при передачах, поступающих к нам, — невозмутимо и мрачно пошутил Скорцени.

— Он старый служака, — нарушил Родль свое давнее правило не поддерживать шуток шефа. — Но на всякий случай постучим по дереву. У англичан в Палау и своих агентов хватает.

Завтракал Скорцени в небольшом ресторанчике, расположенном на склоне прибрежного холма. С его террасы хорошо видно было, как северный ветер медленно прогоняет по проливу паруса розовато-серых туч, очищая горизонт для оранжевого, уже наполняющего окрестности флюидами южной жары, светила. Разделявший с ним трапезу командир батальона «корсиканцев» штурмбаннфюрер Умбарт считал себя корсиканским немцем. Предок его, офицер австрийской армии, попал сюда из Италии, где находился в плену. Умбарт так и не установил, из какой именно части Австрии он ушел на фронт. Отец умер, когда Пауль Умбарт был малышом, и семейные предания ушли в небытие вместе с ним.

Однако это не мешало Умбарту сразу же признать в Скорцени земляка. Был этот австро-корсиканец грузным, неповоротливым и на удивление болтливым. Если до сих пор Скорцени и терпел его общество, то лишь потому, что не решался отпускать от себя. Его уже предупредили, что в городке у штурмбаннфюрера завелась красотка и после обеда он обычно старается часик-другой провести с ней.

Правда, гауптштурмфюрер без обиняков предупредил Умбарта: если он исчезнет из штаба хоть на несколько минут, его тотчас же разыщут и расстреляют перед батальонным строем. Тем не менее считал за благо видеть полусонную и в то же время вечно ухмыляющуюся рожу штур-мбаннфюрера перед собой.

— Я хотел бы отправиться с вами, гауптштурмфюрер, говоря это, Умбарт почему-то взглянул на Родля, как бы ожидая от него поддержки.

— Ваш батальон остается здесь. Ему найдется работа, когда мы прибудем сюда. Если, конечно, кому-либо взбредет в голову преследовать нас.

— Батальон останется. Речь идет только обо мне. Похитить с Санта-Маддалены самого Муссолини! Такая операция возможна раз в сто лет.

— Мне не хотелось бы, чтобы вы еще раз упомянули о ней вслух, дорогой штурмбаннфюрер, — грубо осадил его Скорцени.

— Но ведь я упомянул о ней впервые. И прошу вас об этом, как об услуге земляку. Готов повести на приступ виллы первую волну штурмующих.

— Первую? Вы представляете себе это так, будто мы будем взбираться на ее стены по штурмовым лестницам? У вас богатая фантазия, Умбарт.

— И все же, когда человек стремится повести на приступ первую волну, отказывать ему в этом грешно, — смело вмешался в разговор оберштурмфюрер.

— Вы появляетесь, как ангел, Родль. Всегда в нужную минуту и всегда над ликом страждущего.

— Война заканчивается. Возможно, что эта мой последний шанс, — уже почти канючил Умбарт. — Лучше погибнуть в этой операции, чем от пули завшивленного итальянского партизана.

— О, да на вас тоже воздействует бонапартистский воздух Корсики! — лениво отшвырнул салфетку Скорцени, поднимаясь из-за стола. — Вот только не каждая Санта-Маддалена превращается в Святую Елену.

— Браво, гауптштурмфюрер. Вы — философ. Я всегда считал, что возглавить диверсионную службу рейха может только философ. Хотя у штурвала нашего государства топчется слишком много людей, лишенных всякой фантазии.

Власевич появился неожиданно. Рослый, кряжистый, он брел, тяжело переставляя ноги, по-волчьи, поворачиваясь всем корпусом, оглядывался, словно затравленный зверь. Карабин в его огромной лапище казался игрушечным.

Он приближался молча, не догадываясь, что свои уже рядом. И сидевшие в засаде диверсанты тоже никак не выдавали себя.

К речушке подпоручик подступал, держась поближе к зарослям, чтобы в любое мгновенье можно было скрыться в них и вновь отстреливаться, отбиваясь от наседающей погони.

Иволгин, который оказался ближе всех к речке и первым должен был окликнуть Власевича, почему-то молчал: Остальные тоже молча проследили за тем, как, перешагит вая с камня на камень, подпоручик переправился через многорукавый плес, прилег за валун и, немного отдышавшись, подполз к воде. Пил он долго и жадно, а потому беспечно. И пока утолял жажду, Курбатов сумел незаметно приблизиться к нему.

— Так как там твоя могильная рулетка, легионер? — Власевич, все еще лежавший на животе, порывисто перевернулся на спину, схватился за карабин и только тогда понял, что рядом с ним, за кустом, командир группы.

— Какого черта вы здесь, ротмистр? Уж эту-то рулетку я бы докрутил сам.

— Похоже, вы недовольны, что оставил именно вас.

— Что вы, ротмистр, — насмешливо ответил Власевич. — Как графиня-девственница после первого бала.

По красновато-лиловому лицу его стекали струйки воды, напоминавшие потоки слез.

— Ну и прелестно!

— Погоня! — вклинился в их разговор голос Иволги-на, все еще пребывавшего где-то за кустами. — Они рядом. За изгибом, — негромко объяснил штабс-капитан.

Курбатов и Власевич на несколько мгновений приумолкли. Красноармейцы уже были по эту сторону скалы и приближались к изгибу тропы.

— Сколько их там, подпоручик? — негромко спросил Курбатов.

— Человек шесть.

— Всем скрыться. Подпоручик, — вон за тот каменистый гребень, — едва слышно распоряжался Курбатов, показывая Власевичу на видневшийся неподалеку каменный шрам. — И дайте красным втянуться в коридор.

— Это и архангелу Михаилу понятно, — проворчал Власевич и, подхватившись, начал отходить, перебегая от куста к кусту.

Первыми появились двое красноармейцев. Они медленно, без конца оступаясь на каменистых россыпях, подкрадывались к речушке, держась по обе стороны тропы. Потеряв «контрабандистов» из виду, солдаты заметно нервничали.

«А ведь, знай они, что имеют дело с диверсантами, наверняка не решились бы столь упорно и долго преследовать их, — хладнокровно прикинул Курбатов, с интересом рассматривая щупловатых низкорослых бойцов. — Эти явно не из пограничной стражи. Разве что отряд прикрытия».

Разведчики преодолели речушку и остановились на том же месте, где несколько минут назад устроил себе водопой подпоручик Власевич. Они внимательно осмотрели кустарник вдоль тропы, но ничего подозрительного так и не заметили. Пока разведчики по очереди наслаждались прохладой горных родников, подошли еще трое.

— Дак ушли они, старшина, — довольно громко, хотя и не совсем уверенно, доложил один из разведчиков.

— Черти б их носили! В поселке или в городе ими займется милиция. Тем более, что одного мы все же подстрелили.

— Но они где-то здесь, неподалеку, — вмешался в разговор кто-то третий. — И что-то не похожи они на контрабандистов. Форма-то красноармейская.

— А в прошлый раз, на том контрабандисте, что с зельем шел, какая была, японская, что ли?

«Хотя бы никто не выдал себя», — подумал Курбатов, прислушиваясь к перепалке преследователей. В левой руке он сжимал пистолет, в правой кинжал, но действовать нужно было наверняка.

— Где надо, разберутся.

— Разбираться сначала будут с нами, — проворчал старшина, Курбатов уже узнавал его по голосу — низкому, нахраписто-хамовитому. — Что упустили. А где это Бураков? Эй, сержант!

— Да вон он, — ответил через несколько секунд один из солдат.

Ротмистр не видел Буракова, но догадывался, что тот, очевидно, показался из-за изгиба троны.

— Войлоков, идешь первым, — распорядился тем временем старшина. — И смотреть в оба, в оба!

— Да ушли они. Дураки, что ли, тащиться по тропе? Не уложили бы овчарку — мы бы сейчас по следу.

— Все равно смотреть!

— Возвращаться надо, старшина, вот что я скажу, — ожил чей-то бас.

— Будто не знаешь, Бураков, что тропа выводит на дорогу. По ней и будем добираться назад, как Бог и устав повелят.

«Возвращаться изволите, господа? — внутренне вскипел Курбатов, терпеливо выслушав всю эту перепалку. — Поздновато. Лишь бы у кого-то из моих нервы не сдали… Да, вовремя остановил их Власевич».

Однако нервы сдали у самого Власевича. Вместо того чтобы, как приказано, дожидаться погони у каменного шрама, он неожиданно появился на тропе и открыл огонь по группе.

Кто-то из красноармейцев отчаянно закричал и рухнул на землю, остальные бросились врассыпную. Однако отстреливаться они пытались из-за кустов, где их ждали остальные диверсанты.

Выстрелы, ожесточенные рукопашные схватки… Один из красноармейцев — приземистый сержант с исклеванным оспой лицом, — прорвавшись через полосу кустов, выстрелил в Курбатова, но пуля задела лишь рожок вещмешка. Выстрелить второй раз он уже не успел. Ротмистр захватил ствол винтовки и, подставив подножку, сбил его с ног. Сержант все еще держался за свое оружие, и Курбатову пришлось протащить его несколько метров по земле, прежде чем сумел вырвать винтовку. Только потом ударом приклада буквально припечатал упрямца к валуну.

Через несколько минут все Диверсанты собрались на поляне, где происходила эта схватка. Итог стычки с красными подвел Реутов, доложив, что одному большевичку удалось бежать, остальные убиты. Из диверсантов легко ранен штыком в предплечье Матвеев.

— Царапина. Не стоит внимания, — поспешил успокоить командира поручик-радист.

Барон фон Тирбах, добровольно взявший на себя обязанности санитара, уже снимал с него гимнастерку, готовясь приступить к перевязке.

— Э, да убиты, оказывается, не все, — продолжил прерванный доклад Реутов. — Ваш ротмистр вроде бы оживает.

Все повернули голову в сторону лежащего у камня сержанта, на лбу которого красовалась багрово-лиловая ссадина.

— Фамилия? — пнул его носком в грудь Реутов.

— Бураков, — на удивление быстро ответил сержант. Он выкрикнул это по армейской привычке, словно находился в строю.

— А ведь говорил же тебе старшина: «Смотри в оба», — возник над уже окончательно пришедшим в себя Бураковым ротмистр Курбатов. — Придется наказать, сержант.

Заметив, что пограничник пошевелился и пытается приподнять голову, Кульчицкий занес над ним винтовку с прим-кнутым штыком, однако ротмистр успел остановить его.

— Понадобится. Приведите его в чувство, подъесаул. И уходим. В километре отсюда, накоротке, допросим. Реутов, документы убитых собраны?

— А также два автомата и патроны. Винтовки вывели из строя. Странно: у одних винтовки, у других автоматы;

— Не успели перевооружить. Бросились, когда поняли, что с трехлинейками против шмайсеров не очень-то навоюешься.

«Бурка служила мне и матрацем и одеялом, сложенная одежда — подушкой, а темное небо, устланное яркими звездами юга, роскошным пологом. Тишина царила кругом. Слышно было мерное жевание верблюдов да тяжелые вздохи бедных мулов, оставшихся без воды на ночлег. И вот среди этой ночной тишины раздался звучный гортанный говор абана Лихэба, молодого сомалийца…»

Генерал Краснов[33] оторвался от чтения и перевел усталый взгляд на завешенное черной бархатной портьерой окно. Даже сейчас, вечером, когда за освещенным окном кабинета царила густая, настоянная на влажном смоге, берлинская темнота, оно, как и днем, оставалось зашторенным.

Эта черная портьера, казалось, сопровождала Петра Краснова всю жизнь. Он приучил себя к ней лет тридцать назад, когда еще только решался на первые литературные опыты, живописуя свои странствия. Это были удивительные часы воспоминаний романтических предчувствий. Он зажигал свечи, садился к столу и работал с чувством человека, которому вот-вот предстоит сорвать бархат черного небытия, чтобы увидеть перед собой за окном реальную жизнь, проникнуться ее борьбой и тревогами. И создать нечто такое, что по-настоящему удивит весь читающий мир, наградив его лаврами бессмертия. Но лавров все не было и не было. Оставались труд и воспоминания.

«…В тишине темной волшебной ночи, среди таинственной декорации каменистых гор этот голос абана и дружные ответы сомалей на гортанном, никому не понятном языке звучали торжественно. Невольный страх закрадывался в душу. А что, если этот невинный приказ для похода не приказ, а заговор, приказание зарезать нас и овладеть грузом…»

Генерал отбросил карандаш и энергично помассажировал виски. Уже в который раз возвращался он к своим путевым очеркам — «Казаки в Абиссинии» — и каждый раз прочитывал с таким интересом, словно знакомился с ним впервые, словно не им все это описано, не им пережито.

А какие захватывающие экскурсы в прошлое пробуждали в нем собственные заметки о странствиях по Китаю, Африке, Японии, Индокитаю, Маньчжурии… Столько лет отдал армии, фронту, а поди ж ты, путешественник в нем так и не умер. Как не умер, и вряд ли когда-нибудь умрет, писатель.

«В полночь меня разбудил Ч-ков, и я, взяв ружье, пошел в обход. Тихо было в пустыне. Здесь не визжали под самым биваком шакалы, не ухали гиены, не слышно было пения сомалийских женщин и лая собак, стояла тишина мертвая, тишина пустыни…»

Уже в эмиграции он почти заново переписал свой роман «От двуглавого орла к Красному знамени». Завершил роман «Белая свитка» и «За чертополохом». Лишь недавно увидел свет его роман «Выпаш». Как бы ни судили теперь о них, а Краснов ощущал это уже кое-что. Это должно остаться.

Однако дело даже не в таланте и славе. Достаточно того, что в каждом из этих романов — перемолотые революцией и Гражданской войной судьбы его солдат, соратников. Горечь поражений и безысходность эмигрантского бытия великого множества офицеров, положивших на алтарь тяжких мытарств самое святое — родовую честь графов, князей, баронов, гордыню потомственной, «белой офицерской кости»…

Генерал поднялся, подошел к окну и одернул портьеру. На фоне вечерней черноты он увидел свою собственную, словно порожденную мраком, фигуру.

Несколько минут Краснов молча всматривался, пытаясь разгадать тайну ее появления. И поймал себя на мыс? ли, что там, за окном, действительно ничего нет. Улица мертва. Город вымер. Едва пробивающиеся сквозь ночную мглу огоньки затемненного Берлина — всего лишь далекие поминальные костры.

И даже рокот автомобильных моторов, время от времени долетающий до слуха, не мог развеять убежденности, что его скромная обитель — последнее пристанище последнего воина. Последнее пристанище воина…

Генерал задвинул портьеру и подошел к остывшему камину. Час назад он сжег всего несколько поленьев, но зола, казалось, еще хранила тепло, а чадный дух, источаемый ею, напоминал дух костра, разложенного в гумаре[35], посреди прохладной, пропитанной невесть откуда взявшейся влагой сомалийской пустыни.

Краснов любил камины за то, что они напоминали ему походные костры, негромкую беседу с офицерами или донскими казаками, с которыми прошел в составе казачьего конвоя при царской дипломатической миссии от Джибути до столицы Абиссинии, доставляя дары императору Менелику[36]. Тревожное ожидание рассвета в окружении рыщущих неподалеку шакалов и охотников из местного племени аборигенов.

О чем бы ни писал в последние годы, он все равно вновь и вновь возвращался к своей, имевшей некогда большой успех, книге путевых заметок «Казаки в Абиссинии»[37]. Генерал давно мечтал создать на их основе большой роман

из жизни странствующего офицера. Для этого у него было все: масса воспоминаний, старые записи, автобиографическая основа, даже герой, судьба которого могла бы напоминать его собственную. Это был бы мужественный человек с решительным, истинно русским характером. Ему уже виделся этот образ, он обретал реальные житейские черты и действовал в хорошо знакомых генералу ситуациях.

Подступаясь к этой книге, Краснов дважды начинал ее первую главу. Испытывал себя темой в повестях «Крунеш» и «Аска Мариям». И все же на большой — «африканский» роман почему-то так и не решился.

Черт возьми, а ведь было же, было время, когда он отважился окончательно порвать с армейской средой и посвятить свою жизнь только путешествиям и литературе. Это «озарение» пришло к нему сразу после Гражданской, как только понял, что в ближайшие десятилетия вернуться в Россию не удастся.

Но планы его нарушили верноподданные из окружения великого князя Николая Романова, дяди Николая II. Сражаясь в донских степях, он как-то совсем упустил из виду, что его побед ждет не дождется законный наследник престола, признанный почти всеми, кто успел бежать из России еще до того, как Белое движение потерпело поражение.

О, как много их оказалось здесь — ясновидящих и пророков, предрекших и отдавших победу большевикам, предавших Родину и предоставивших истинным патриотам гибнуть за них в аду, который бурлил тогда на Юге России.

Телефонный звонок заставил генерала оторвать взгляд от черного зева камина. И сразу нарушилась связь времен, которая позволяла ему какими-то невидимыми нитями соединять абиссинский поход, блуждания по Индокитаю и ковыльные горечи сабельных схваток в донских степях.

— Господин генерал! — Краснов сразу же узнал фаль-цетнотеатральный голос ротмистра Кричевского. Бывшего ротмистра Кричевского, который еще в августе сорок первого стал обер-лейтенантом вермахта и вскоре был зачислен в штат абвера. — Только что мне стало известно, что Наш общий друг генерал-лейтенант Шкуро встречался с гауптштурмфюрером Отто Скорцени.

— С кем? Со Скорцени? Шкуро?!

— Я понимаю: это равнозначно встрече ишака старого муллы с пророком.

— И был радушно принят?

Кричевский молчал. — Возможно, он только сейчас понял, какую ошибку совершил, решившись сообщить атаману Краснову об этом визите по телефону. Который, конечно же, прослушивается если не СД, то уж гестапо точно.

— Генерал-лейтенант Шкуро был принят гауптштурмфюрером Отто Скорцени — это вы хотели сказать, ротмистр? — пытался помочь ему возобновить разговор Краснов, догадавшись, в чем дело.

— Вы правы. И, судя по тому, каким воодушевленным чувствовал себя «батько», направляясь после кабинета первого диверсанта к фрау Раздольской, — окончательно плюнул на конспирацию ротмистр, — встреча оказалась дельной.

— Значит, вы встретились у Раздольской? Завидую, что не смог составить вам компанию. Целую вечность не был в будуаре этой фрау. Если вы недалеко и горите желанием навестить меня — можем продолжить разговор у камина.

Трубку он положил, не попрощавшись, и тем самым дал понять, что решительно надеется увидеть ротмистра у себя. Причины и возможные последствия неожиданного визита Шкуро к восходящей диверсионной звезде СС стоят того, чтобы посвятить им лучшие часы этого вечера.

Постояв еще несколько минут у аппарата, Краснов с сожалением взглянул на камин, как солдат, не желающий уходить на пост от костра, у которого греются его сослуживцы. Однако возвращаться к письменному столу, где рядом с раскрытой книгой «Казаки в Абиссинии» (с правками и всяческими вставками на случай переиздания) лежала рукопись только что начатого романа, он тоже не решался.

Некоторое время так и стоял посреди комнаты, между столиком и телефоном, письменным столом и камином, словно в заколдованном треугольнике. Проходили минуты, а льдина, на которой он пытался спастись, все никак не желала пристать ни к одному из этих берегов.

Атаман довольно ревниво следил за любыми контактами белогвардейских генералов с немецким командованием и высшими чинами рейха. Особенно остро он ощутил эту ревность после появления в Берлине генерала Власова.

Конечно, Краснов был слишком стар для того, чтобы чувствовать себя в состоянии непосредственно принимать командование Русской освободительной армией. Но допустить, чтобы ее возглавил генерал, который никогда не был связан с Белым движением, а наоборот, верой и правдой служил большевикам и, дослужившись до лампас, предал, оставив на погибель где-то под Ленинградом свою 2-ю армию, — он тоже не мог. И был рад, что фюрер так до сих пор и не согласился принять этого перекрасившегося краснопера.

А тут еще Шкуро, Доманов, Мальцев[38], Трухин[39]… Даже бывший командир «дикой дивизии» князь Султан-Гирей[40], и тот претендовал на лидерство в белогвардейском казачьем движении, которое по праву могло принадлежать сейчас только ему, атаману «Всевеликого войска донского»;

Вот почему сам факт, что Шкуро пошел на связь to Скорцени, уже настораживал и даже в какой-то степени задевал честь генерала Краснова. Он чувствовал, что шу-чва постепенно уходит из-под ног. Его уже не раз пытались свести и — «помирить» с Власовым. Появились даже проекты объединения верных ему частей с частями власовцев, сама мысль о котором вызывала у генерала приступы астматического гнева.

Но в то же время, если так пойдет и дальше, может оказаться, что он никому не нужен. И это здесь, в Германии. Он, генерал Краснов. Который всегда был известен в белых кругах как убежденный германофил, из-за чего, собственно, вынужден был подать в отставку с поста атамана «Всевеликого войска донского».

База минных тральщиков ютилась в западной оконечности порта Палау, между Двумя небольшими скалистыми мысами, которые капитан тральщика с бортовым номером 321, где обосновался Гольвег, по своей «скандинавской привычке» называл «фьордами».

Правда, от этого раскаленный августовским солнцем корабль не казался более уютным, а северная оконечность Сардинии, с ее серым каменистым прибрежьем и виднеющимися в туманной дымке вершинами гор, мало напоминала такой вожделенный, для плохо переносившего жару оберштурмфюрера, север Норвегии. Но все же… «фьорды».

— Что слышно, Кремпке? — Гольвег не узнал унтерштурмфюрера но шагам, тем не менее интуитивно определил, что это он.

— Радист с Санта-Маддалены пока молчит. Связь через двадцать минут.

— Да к черту такую связь! Я приказал ему выходить в эфир в любое время суток.

— Простите, оберштурмфюрер, это ничего не даст.

— Что?!

— От усталости радисты валятся с ног. Но дежурство не прекращается ни на минуту.

— Именно так, унтерштурмфюрер, ни на минуту. — Гольвег даже не пытался скрывать, что подражает Скорцени. Другое дело, что это ему пока что плохо удавалось. Впрочем, Кремпке не был знаком со Скорцени и никакого впечатления это на него не производило.

Оберштурмфюрер сидел на баке тральщика, в розоватой тени шезлонга, и всматривался в угасающую, предвечернюю даль залива Бонифачо. На берегу, в штабе командования базой, ему был отведен отдельный кабинет, занимаемый до него агентом абвера. Две недели назад агент погиб при весьма странных обстоятельствах, которые еще только предстояло выяснить.

Что касается Гольвега, то он выяснять их не собирался, хотя в штабе базы видели цель его появления только в этом. А между тем кабинет выглядел вполне прилично. Довольно большой, уютный и даже слегка прохладный, поскольку окон его солнечные лучи никогда не достигали.

Вот только не сиделось в нем оберштурмфюреру. Где-то там, на слиянии морского и небесного горизонтов, находился остров Санта-Маддалена. Иногда Гольвегу казалось, что он явственно видит не только очертания самого острова, но и контуры виллы «Вебер», в которой заточен Муссолини. Это было обычное видение. Гольвег осознавал, что видение. Но как страстно желал его появления.

— Вам приходилось бывать на Санта-Маддалене, Кремпке?

— Дважды.

— Вы всегда были счастливчиком.

— Если почитать за счастье видеть этот раскаленный клочок суши. А вы что, действительно решили высадиться на нем?

Гольвег неохотно оторвал взгляд от явившегося ему миража и, слегка высунувшись из-под навеса шезлонга, посмотрел на Кремпке.

— Сегодня ночью. Вместе с вами, унтерштурмфюрер. «Третье явление Кремпке» — так это будет воспринято благодарными островитянами. Об этом будут вспоминать и через два столетия.

Гольвег был уверен, что, услышав эту новость, Кремпке внутренне содрогнулся. «Третье явление» ему было ни к чему.

— Но островок буквально наводнен итальянскими солдатами, полицией и тайными агентами, — сразу же выдал себя Кремпке, стараясь смотреть при этом в сторону острова, на котором через несколько часов ему придется рисковать жизнью.

— Это-то нас и привлекает.

— Но есть ли смысл? Благодаря нашему агенту-итальянцу радист устроился довольно неплохо. Информация, которую поставляет офицер-макаронник, тоже вполне правдива.

— Не стану терзать вас, Кремпке. Я пошутил. На Санта Маддалену буду высаживаться без вас. Компанию мне составит капитан Пореччи.

— Если вы так решили…

— Не обижайтесь. Останетесь здесь. Поддерживать связь между мною, Скорцени и командиром отряда тральщиков.

— Хотите лично убедиться, что Муссолини на острове?

— Мы столько раз ошибались, что в этот раз ошибки быть не должно. Если все так, как докладывает наш агент, дня через три здесь появится еще один батальон корсиканской бригады, и можно начинать операцию.

— Мне не хотелось бы, чтобы это выглядело так, будто я струсил, — растерянно пробормотал Кремпке. И Голь-вег впервые увидел, что усеянное веснушками богообразное лицо его вспотело. До этой минуты ему казалось, что этот сын Померании вообще лишен способности потеть.

— Я никогда не считал трусостью благоразумие, Кремпке. Потому что не принадлежу к людям, идущим на риск ради риска. Ради сладострастного ощущения того, что ты прошел по лезвию и уцелел, — уже более резко добавил Гольвег.

И Кремпке понял: оберштурмфюрер тоже нервничает. И тоже сомневается: следует ли ему действительно пробираться на остров Санта-Маддалену. Тем более что ведь никто и не принуждает его к появлению вблизи виллы «Вебер». И его, Кремпке, предостережение лишь добавило Гольвегу сомнений.

— Для меня риск — крайнее средство. А необдуманного риска вообще не существует. И я хочу, чтобы вы знали это, Кремпке. Коль уж нам выпало вместе распутывать муссолининский клубок.

— Я понял, оберштурмфюрер.

— Но я не могу подводить Скорцени.

— Придерживаюсь того же мнения. Извините, мне пора к радисту. Через несколько минут…

— И докладывать немедленно!

Как только Кремпке удалился, Гольвег вздохнул с облегчением. Присутствие унтерштурмфюрера, как и появление поблизости любого другого человека, лишь раздражало его.

Оберштурмфюрер поднес к глазам бинокль, но тотчас же опустил. Что он надеется увидеть в цейсовских окулярах? Все, что ему хочется видеть, он видит и без них.

Прошло несколько минут. Горизонт медленно вспахивала небольшая рыбацкая шхуна. Паруса ее были приспущены, очевидно, рыбаки занимались ловом. В самом появлении здесь мирного суденышка было что-то вызывающее.

Стараясь не обращать на него внимания, Гольвег вновь надолго замер в своем шезлонге, всматриваясь в морскую синеву. Сейчас он напоминал охотника, который, выбрав удачное место для засады, понятия не имеет, проходит ли вблизи какая-либо звериная тропа. И кого он здесь надеется подстрелить.

— Все же есть что-то нечеловеческое в такой войне, — почти сонно пробубнил Иволгин, поднимая ворот шинели и припадая спиной к кабине полуторки. Машину безбожно швыряло из стороны в сторону, тряска была такая, что любой из диверсантов с радостью отказался бы от езды и пошел пешком. Удерживало лишь то, что с каждым километром они все больше отдалялись от границы и приближались к Чите, к Байкалу. — Враги-то наши — свои же, русские. Они действуют открыто, в форме. Мы же маскируемся и стреляем из-за угла. Распознать нас, как немцев или японцев, они не в состоянии. Согласитесь, ротмистр, есть что-то нечестное в этой кровавой игре.

— Потерпите до развалин монастыря, там исповедоваться будет удобнее, — спокойно заметил Курбатов.

Им повезло. Едва достигли шоссе, как показалась эта военная полуторка. Курбатов остановил ее и поинтересовался, не попадались ли по дороге подозрительные люди. Это могли быть контрабандисты, которых преследует его группа.

— Нет, товарищ капитан, никого подозрительного, — заверил его сидевший рядом с водителем младший лейтенант. — А то бы мы…

— Куда двигаетесь?

— К станице Атаманской.

— А нам — к Заурской. Подбросьте.

— Так это ж крюк придется делать километра на че-тыре.

— Иначе не просил бы подвезти, — сухо парировал Курбатов и приказал своей группе погружаться.

Спорить младший лейтенант не решился. А когда Курбатов сказал, что он может доложить, что подвозил капитана со спецгруппой, даже предложил занять его место в кабине. На что князь благодушно похлопал его по плечу:

— Ты хозяин, младшой. Мы всего лишь попутчики.

Так они и ехали: в кабине — настоящие красноармейцы, в кузове — переодетые белогвардейские диверсанты. И пленный сержант. Молчаливый, угрюмый, совершенно безропотный. Он молча дошел с ними до дороги, молча, обреченно выслушал весь разговор командира диверсантов со старшим машины и, закинув за спину автомат с пустым диском, вместе со всеми забрался в кузов…

Теперь он лежал на мотке тонкого кабеля, приткнувшись между ногами Иволгина и Курбатова. В группе так и не поняли, зачем понадобился этот сержант, почему ротмистр не приказал сразу же прикончить его. А на все сомнения и вопросы господ офицеров Курбатов отвечал предельно кратко и неясно: «Пусть живет».

На серпантине холмистой возвышенности младший лейтенант приказал остановить машину и показал пальцем па раскинувшуюся в весенней долине станицу.

— Вот она, Заурская. Напрямик километра два — не больше.

— Спасибо, младшой, — пожал руку князь Курбатов.

Вся группа начала спускаться по крутой тропе, а младший лейтенант стоял на серпантине и махал рукой, словно прощался с давнишними друзьями.

— А ведь чувствует, душа его совдеповская, что был на грани гибели, чувствует, — проворчал Реутов.

Как только машина скрылась за поворотом, Курбатов сразу же вернул группу на дорогу и быстрым шагом, почти бегом, повел ее по колее, на которой собаки, как правило, берут след очень плохо.

— Ну их-то понятно почему, — как бы продолжил давно прерванный разговор Реутов. — Эти двое, младший лейтенант и водитель, расскажут чекистам, что наша группа ушла к Заурской, то есть уведут их в противоположную сторону. Но, в общем, считаю, что вести себя мы должны жестче.

— Крови хочется, подполковник? — недобро взглянул на него Иволгин.

— Хочу знать, что перешел границу и погиб здесь не напрасно — вот чего я хочу! И если кто-то вошел в группу лишь для того, чтобы вздыхать по невинно пролитой русской крови, то обязан со всей строгостью напомнить: это кровь не русская, а жидо-большевистская. И чем больше мы выпустим ее, тем скорее земля наша святая очистится от скверны.

— Прекратить! — потребовал Курбатов, понимая, что ни к чему хорошему этот кроваво-философский спор не приведет. — Выполнять приказы и, по мере возможности, не рассуждать.

Но тут же про себя добавил: «Приказать, чтобы не рассуждали, я-то, конечно, могу. Но только идем мы действительно по своей земле, и не рассуждать по этому поводу невозможно. Любое убийство требует философского осмысления. Оружие появляется после мысли. Вот в чем суть».

Колея железной дороги открылась им неожиданно, в просвете между кронами деревьев. С одной стороны к ней подступал подрезанный склон горы, с другой — глубокий каменистый каньон, в недрах которого едва слышно клокотал ручей. А дымок над трубой свидетельствовал, что где-то там, за ожерельем из небольших скал и камней, находится сторожка обходчика.

— Здесь нас ждет работа, — объяснил ротмистр. — Пускаем под откос состав и, — оглянулся он на стоящего чуть в стороне пленного, — имитируем марш-бросок дальше, на Читу. На самом деле отходим на пять километров назад, к станции Вороновской, и сутки отдыхаем.

Еще через несколько минут, обойдя овраг, они засели за камнями. Курбатов сам снял появившегося на участке путевого обходчика и подозвал пленного.

— Что, сержант Бураков, тебе не кажется, что мы пришли?

— Не убивайте меня, ротмистр, — пробормотал тот, покаянно опустив голову. — Мы ведь уже столько прошли…

— Тебе грезилось, что идти нам так через всю Россию?

— Вроде бы так, — кивнул сержант.

— Вот только пути к небесам у нас разные. Видишь этого? — кивнул в сторону все еще содрогающегося в конвульсиях путейца. — Поэтому разговор у нас короткий и сугубо мужской. Берешь ключ и откручиваешь гайки на стыке рельсов. Откажешься — ляжешь рядом с обходчиком.

Сержант мрачно взглянул на Курбатова, осмотрел по-высовывавшихся из-за укрытий остальных диверсантов и протянул руку к ключу.

— Хотел бы лежать на обочине, давно попытался бы убежать, — проговорил он. — А так меня послезавтра на фронт. Куда ни кинь — везде клин.

— Может, лучше миной рванем? — предложил Вознов, наблюдая, как споро управляется инструментом пленный. — Эффектнее, да и движение задержим как минимум на сутки. Пока приведут в порядок, то да се…

— Сэкономим.

Сержант рассоединил рельсы и с помощью диверсантов сдвинул их с места. Осмотрев работу, Курбатов прислушался. Поезд направлялся в сторону Читы и был уже недалеко.

Преодолев овраг и засев в зарослях кедровника, диверсанты видели, как товарняк с двумя вагонами охраны, спереди и сзади, на полном ходу ушел под откос и между переворачивающимися вагонами мелькали человеческие тела.

— Ну вот, штабс-капитан Иволгин, — холодно улыбнулся Курбатов, когда все было кончено и останки людей вместе с остатками вагонов навечно обрели покой в сырой утробе каньона, — а вы говорите: свои, русские, кровь… Война идет, штабс-капитан, война. И впредь, если кто-то в моем присутствии решится изливать сентименты, — получит полное согласие моего пистолета.

— Можете в этом не сомневаться, — поддержал командира подпоручик фон Тирбах.

Наступило неловкое молчание.

— А что со мной? — робко подал голос вместо притихшего Иволгина пленный сержант.

— С тобой, Бураков, как видишь, ничего. В отличие от взвода красноармейцев, которых ты пустил под откос. Ты в полном здравии. И свободен.

— Что, правда?

— Подпоручик Тирбах, верните сержанту его автомат и диск с патронами.

Воровато оглядываясь, Бураков взял автомат, отсоединил пустой и присоединил полный диск и, передернув затвор, начал пятиться назад, пока не скрылся в кустах. Наверное, он был очень удивлен, что вслед ему не прозвучало ни одного выстрела.

— Напрасно, — проворчал Кульчицкий. — Схватят — все выложит.

— Не так-то просто будет схватить его сейчас, — возразил Чолданов. — Судя по всему, он из местных, забайкальцев, края эти знает. А еще лучше знает, что с ним сделают энкавэдисты, если попадется им в руки и все раскроется.

— Верно, подъесаул, — одобрил ход его рассуждений Курбатов, уводя группу все дальше и дальше от железной дороги. — Теперь он такой же волк-одиночка, как и каждый из нас. По всей России, от кордона до кордона, мы будем доводить до волчьей люти и отпускать на волю таких вот, заматеревших.

В полночь Гольвег уже красовался в мундире офицера итальянской армии со знаками различия капитана пехоты; Согласно документам, он был офицером итальянской контрразведки. По легенде — тайным агентом, представителем самого маршала Бадольо. О чем он, конечно, мог лишь намекать в разговоре с офицерами, охранявшими дуче.

Единственное, что работало на его легенду, так это то, что на острове он должен появиться в обществе настоящего капитана итальянской контрразведки Сильвио Пореччи.

Правда, Сильвио уже был на сильном подозрении у своих коллег. В свое время он засветился как агент СД. Пока у власти находился Муссолини, с этим мирились: как-никак союзники. Но после прихода маршала Бадольо ситуация изменилась. До ареста дело пока не дошло. Но от каких-либо заданий и источников информации Пореччи уже отстранили.

Однако об этом знал пока очень узкий круг людей, которые вряд ли могли встретиться им на Санта-Маддалене. Ясное дело, если бы такое недоверие было проявлено агенту германской контрразведки, с ним уже давно было бы покончено. Но в Италии свои порядки. И цена их такова, как и цена всей итальянской контрразведки — самой безалаберной и бездарной в мире.

Переоделись они действительно еще в полночь. Но в последнюю минуту Пореччи вдруг засомневался: стоит ли выходить в море ночью? Не вызовет ли это подозрение? А главное, их может задержать любой из сторожевиков, курсирующих у берегов Санта-Маддалены.

Он оказался прав. Утром итальянский катер, на котором два капитана контрразведки направлялись к острову, действительно был задержан сторожевым катером итальянской пограничной службы. И это уже происходило утром. Документы офицеров, открыто переправлявшихся из Сардинии на Санта-Маддалену, никаких подозрений не Вызвали. Тем более что в последнее время Санта-Маддалена превратилась в настоящую Мекку для чинов полиции, контрразведчиков и тайных агентов. На сторожевике понятия не имели, чем вызвано такое внимание к некогда забытому островку. Но факт оставался фактом.

Еще через час Гольвег и Пореччи нашли приют в большом крестьянском доме, давнишней явке, хозяином которой оказался «темный агент» Сильвио. Один из тех «темных агентов», которые имеются у каждого уважающего себя разведчика и контрразведчика, — никому не известных, знающих только своего повелителя-вербовщика.

Таких агентов-осведомителей обычно держат для того, чтобы, посылая их на рискованные задания, приписывать добытые ими сведения себе. А главное, квартиры этих агентов должны были служить пристанищем на тот, самый крайний, случай, когда нужно скрываться не столько от врагов, сколько от коллег, от мстительной руки собственного шефа.

— Ты еще не забыл меня, Могильщик? — ошарашил Пореччи своим появлением островитянина.

— Вы?! — подслеповато щурился Могильщик. Он встретил их у ворот и приглашать в дом не спешил. — В самом деле вы?!

Лицо Могильщика было воплощением смирения и кротости. Если бы не его цивильная одежонка, он вполне сошел бы за благочестивого монаха, решившего сменить сутану на пиджак, а молитвенник — на лопату садовника виллы «Вебер».

Садовник виллы — вот в чем была ценность этого агента. Сейчас его скромная должность звучала в устах Пореччи, как самый высокий титул.

— Слушай меня, садовник, ты расскажешь моему германскому другу все, что знаешь о новом постояльце виллы. О самой вилле. Ее охране и обслуживающем персонале.

— Понял, покровитель. Постоялец виллы — сам Бенито Муссолини, — угрюмо прохрипел Могильщик. — Этого достаточно?

Пореччи взглянул на Гольвега. Он предупреждал эсэсовца, что агент не из разговорчивых. Хотя, при всей своей внешней смиренности и почти написанной на лице придурковатости, иногда проявляет просто-таки чудеса смышлености.

— Как вам удалось установить это? — сурово поинтересовался Гольвег.

— Мне приходилось видеть его во время прогулки.

— Можно ошибиться. Двойник. Просто похожий человек. Кто-нибудь говорил вам, что на вилле живет «вождь нации»?

— Этого вождя нации я знаю с тех пор, когда ему и не снилось, что когда-нибудь станет вторым лицом, после короля.

— Так-так, — заволновался Гольвег. — Чего же мы стоим посреди двора? Поговорим более обстоятельно.

— Почему бы и не поговорить. Прошу в дом. И за стол.

Пореччи победно улыбнулся: акции Могильщика, а значит, и его собственные, резко повышались. Кто еще из итальянских агентов СД или абвера мог представить оберштурмфюреру человека, работающего на вилле и в лицо знающего Муссолини со времен совместных попоек?

Обстановка в доме была по-крестьянски примитивной и убогой. На всем лежала печать холостяцкой небрежности и несвежести. Прежде, чем сесть за незастеленный лоснящийся от жира стол, Гольвег брезгливо осмотрел его.

— Как же случилось, что вы оказались садовником именно этой виллы? — Гольвег знал: Пореччи сам только недавно выяснил, что, оказывается, в последние годы Могильщик работает на вилле, которой так заинтересовались даже в ставке фюрера.

— Пусть лучше Муссолини, этот задрипанный фюрер, объяснит, как он докатился до того, что его тайно содержат на чужой вилле, словно грязного мафиози, оказавшегося заложником враждебной «семьи». Что касается меня, то я работаю уже два года. Это мой кусок хлеба.

— Хорошо, поставим вопрос иначе. Муссолини приходилось видеть вас?

— Издали.

— Но если вы узнали его, почему бы не допустить, что и он узнал вас?

— Я не стал бы распивать с ним бутылку корсиканского даже в том случае, если бы пригласил меня. — То, о чем говорил Могильщик, никак не согласовывалось с его голосом — тихим, вкрадчивым, напоминающим голос священника, наставляющего заблудшего отрока. И прохладное сладкое вино, которое Могильщик подливал из старого кувшина с тонким горлышком, похожего на древнегреческую амфору, тоже казалось им вином причастия.

— То есть я должен понимать так, что дуче пока что не догадывается о вашем существовании?

— О моем существовании не догадывается уже даже Господь Бог. Ибо от меня, того, кто когда-то верховодил на улицах Рима, не осталось ровным счетом ничего: ни фамилии, ни документов, ни внешности.

Оберштурмфюрер метнул взгляд на Сильвио. Ни о каких таких превращениях Могильщика тот не говорил. Но Пореччи продолжал безмятежно смотреть куда-то в окно, считая, что он свое дело сделал.

— Поймите: дело не в том, что я не доверяю вам. Тем более что офицер, которого нам удалось завербовать, тоже подтверждает: пленником виллы является Муссолини, — признал Гольвег. — Но ведь возможны и двойники. Подставное лицо. Ложный след.

Могильщик покачал головой и рассмеялся.

— За здоровье нашего великого дуче. Равно как и щ здоровье маршала Бадольо. Как видите, я смирился с существованием всех людей и богов. Они не мешают жити мне, я не мешаю им. А что касается вашего офицера, то он, конечно, мог клюнуть на двойника. Но я-то не позволил бы ему заблуждаться столь безнадежно.

— Так, может, его сообщения о том, что Муссолини пребывает на вилле, вообще основываются только на твоих словах? — неожиданно грохнул кулаком по столу Пореч-чи. — Ты пойми, что мы прибыли сюда не для того, чтобы пить твою кислятину!

— Ваши игры с офицером — это ваши игры, — ушел от прямого ответа островитянин.

Это породило большое сомнение у обоих контрразведчиков.

— Успокойтесь, капитан, — потребовал Гольвег. — Разговор у нас не для нервных.

Могильщику было под сорок. Однако казался он значительно старше. Выцветшая на солнце, изжеванная ветрами шляпа, которую он не снимал даже в доме и которая висела у него на ушах, как и старая, грязноватая щетина на лице, делали его похожим на старика нищего.

— Ну что ж, поверим вашей памяти, — смаковал свое вино Гольвег (относительно — «кислятины» СильВио явно перегнул), поочередно поглядывая то на Пореччи, то на Могильщика.

Он вдруг заподозрил, что эти двое итальяшек просто-напросто сговорились. На самом деле Могильщик никогда раньше и в глаза не видел Муссолини. Офицер из охраны или врет заодно, или же поверил им. Однако ни доказать эго, ни проверить оберштурмфюрер не мог. Единственное, что он на самом деле мог, так это немедленно дать Могильщику лист плотной бумаги и карандаш и заставить нарисовать схему территории виллы, указав при этом запасные входы и расстановку часовых. Что и было сделано.

Гольвег уже не помнил, на каком именно факультете Римского университета учился в молодости Могильщик, но схема получилась, как у заправского картографа. Расстановку часовых, смену караула и всякие прочие детали, которые могли пригодиться при штурме виллы, он тоже изложил со знанием дела.

Дом хорунжего Родана стоял вроде бы не на отшибе. Но усадьба врезалась в мрачноватую, поросшую густой травой опушку кедровника, перепаханного каменистым оврагом, который тянулся до руин монастыря. И сама местность придавала сложенному из дикого камня дому вид отшельнического пристанища.

При отступлении войск атамана Семенова его контрразведка оставила Родана в тылу большевиков. Немного подлечившись после легкого ранения, он добровольцем вступил в кавалерийский полк красных, заявив, что семеновцы мобилизовали его насильственно. Хорунжий был хоть и из зажиточных, но все же крестьянин — и это несколько размягчило бдительность чекистов. Тем более что красным позарез нужны были опытные командиры и военспецы.

— По описанию узнаю, — холодно встретил хорунжий Курбатова, когда тот поздним вечером объявился у него на пороге и назвал пароль. — Сообщили уже. Могучий ты парень. Мало теперь таких — сабельными косами выкосило.

— Нам нужно денек пересидеть, отдохнуть.

— Если эшелон под откос завалили вы — деньком не обойдется. И к себе не пущу. Вас тут теперь много бродит. За каждого голову под секиру подставлять не резон.

— Я не терплю, когда со мной разговаривают в таком тоне, — с убийственной вежливостью объяснил ему ротмистр. — А все ваши желания, отставной хорунжий, может удовлетворить одна-единственная пуля.

Приземистый, до щуплости худощавый, Родан отродясь был похож на исхудавшего мальчишку. Но рядом с гигантом-ротмистром эта невзрачность его просто-таки выпирала. Родан почувствовал это, осекся и отступил к двери, ведущей в соседнюю комнату.

— Так и зовите меня отставным хорунжим, — самым неожиданным образом изменил он ход разговора. — Мне это приятно.

— Принято, господин отставной хорунжий. Тем более что и кличка ваша, если помнится, Хорунжий. Агент «Хорунжий».

— А вы, как мне сказали, князь, — остался верен своей манере вести беседу Родан.

— В армии я стараюсь не очень-то вспоминать об этом.

— Нет, вы — русский князь, и об этом нужно помнить всегда, — почти торжественно произнес хорунжий.

— Если только вы действительно князь, — послышался бархатно-гортанный девичий голос.

Курбатов оторвал взгляд от щуплой неказистой фигуры отставного хорунжего и за ним, на пороге соседней комнаты, между двумя половинками оранжевой портьеры, увидел ту, кому этот голос принадлежал.

— А ведь вы действительно офицер и князь? — почти с надеждой спросила девушка.

— Алина… — с мягкой укоризной попытался остановить ее отставной хорунжий.

— Но ведь ты же знаешь, как я ждала, когда в этом доме появится, наконец, если уж не князь, то хотя бы настоящий русский офицер, а не это недоношенное быдло в красноармейских обмотках.

— Что правда, то правда, — покорно подтвердил Ро-дан. — Ждала.

Наступило неловкое молчание. В сумраке комнаты Курбатов едва различал черты лица девушки, но все равно они представлялись ему довольно миловидными и даже смазливыми. Ротмистру стоило мужества, чтобы в ее присутствии строго спросить хозяина:

— Кто это? Мне ничего не было сказано о ней.

— В шестнадцать уже была сестрой милосердия в войсках Врангеля, — ответила вместо Родана Алина.

— Сколько же вам лет?! — не сдержался Курбатов. И в ответ услышал гортанный смех Алины.

— Этого уже не помнит даже мой ангел-хранитель.

— А была она не только сестрой милосердия, но и разведчицей. То есть готовили к этому, — вмешался в их разговор хорунжий. — В Киев ее заслали уже из Югославии, после школы. Теперь отошла с красными в Самару.

— В Самару? — насторожился Курбатов. — Позвольте, так вы?.. В Самаре я должен был встретиться с фельдшером Гордаевой.

— Вам дали мою явку?! — вскинула подбородок Алина. — Вам?! Хорунжего и мою? Чтобы, в случае провала, раскрыли всю нашу сеть?

— Не волнуйтесь, Фельдшер, — вспомнил Курбатов, что псевдоним этого ангела тоже соответствовал ее профессии. Те, кто присваивал их этим двоим агентам, особой фантазией себя не утруждали. — Мне доверяют. Как вы оказались здесь?

— Считайте, что сдали нервы. Хорунжий — мой двоюродный брат.

— Успокойте свои нервы и возвращайтесь в Самару. Вы нужны мне там. А еще лучше — в Киев.

— Уже пытаетесь командовать?

— Она прибыла сюда в мундире младшего лейтенанта медицинской службы, — вмешался Хорунжий. — Отпуск перед отправкой на фронт. Мы не виделись много лет. Так что вернуться будет несложно. Прикиньте, может быть, вместе… Офицеры. На фронт. А то ведь у нее уже мысль была за кордон уйти. В Маньчжурию, к Семенову.

Курбатов задумчиво осмотрел Алину. Все же она была поразительно красива и казалась слишком молодой для женщины, которая в шестнадцать лет уже была сестрой милосердия в войсках — «черного барона». Мысль Хорунжего понравилась ему. Алина могла бы пойти с его группой: Появление среди его легионеров военфельдшера было бы дополнительной маскировкой, а ее красота отвлекала бы внимание патрулей и энкавэдистов.

— Не смотрите на меня так, ротмистр, — хитровато блеснула глазами Алина. — Помилуй бог, брат забыл уточнить, что сестрой милосердия в войсках Врангеля я стала не в двадцатом, а значительно позже, когда остатки его армии оказались за рубежом. Считайте, уже в тридцать четвертом.

— Тогда все сходится, — рассмеялся Курбатов. — Так что мы решим? — обратился он к отставному хорунжему, пытаясь развеять чары этой немилосердной красавицы. — Я имею в виду приют для моих парней.

— Будет вам приют.

— Где?

— Покажу, — уклончиво ответил хозяин дома, оглянувшись на сестру,

— Но сначала вы отдохните хотя бы пару часов у нас, — отозвалась Алина. Голос ее вновь звучал бархатно, с томным придыханием. Прекрасный завораживающий голос.

— А потом отведу, — добавил Хорунжий, давая понять, что не желает называть место их будущего пристанища в присутствии девушки.

— И этот человек работает здесь, на вилле, садовником? — запустил пробный шар Гольвег, как только хозяин дома на несколько минут оставил их вдвоем. — Да его давно надо бы использовать как активного разведчика.

— Он подошел бы и для этой роли, — согласился По-реччи.

— Почему же не определите в разведывательную школу?

— Для нас главное, что он оказался на своем месте. Словно само провидение вело Муссолини на Санта-Маддалену, на виллу «Вебер».

— Согласен, провидение. И все же… Любопытства ради.

— Служба СД любопытства ради не любопытствует, — заметил Пореччи, явно льстя Гольвегу. — Но поскольку вы у нас всего лишь гость, скажу. Связывать его с разведкой у меня не было ни желания, ни возможностей. С ка-црй целью я придерживаю Могильщика, вам уже ясно. И пока что вы единственный человек, которому я открыл его в качестве агента.

— Вас это не должно тревожить, — вставил Гольвег.

— Даже для офицера из охраны он всего лишь садовник, туповатый мужланишко, который только и способен — что передать хозяину, что велено. На самом деле я успел обучить этого человека многому. Хорошо дерется. Знает азбуку Морзе, может работать на рации.

— А как обстоит дело с интеллигентскими терзаниями?

— Терзания? У Могильщика? — расхохотался Пореччи. — Вы все еще недооцениваете его. Этот «интеллигенток» не только способен убить ножом или подсыпать яд. Он не погнушается ночью закопать тело в одну из старых могил, а если понадобится, вскрыть чью-то забытую могилу и «подселить» туда вашего покойничка.

— Вот как?! — с еще большим уважением взглянул Гольвег на дверь, за которой скрылся ученик Пореччи. — Тогда я действительно недооцениваю вашего агента.

— Я провел на острове немало отпусков. Но никто не догадывался, что все свободное от купания в море время посвящаю обучению своего «темного агента». Для всех в поселке мы были просто хозяином и квартирантом-отпуск-ником.

— Он что, из беглых?

— Нет.

— Тогда почему не «Садовник», а «Могильщик»? Из-за его способности рыться в старых забытых могилах?

Пореччи загадочно улыбнулся.

— Ну выдавайте, выдавайте своего дружка.

— Не хотелось бы об этом за столом… Но, после того, как Карло оставил университет, он несколько лет подрабатывал в похоронном бюро. Хозяин знал о его склонности к изнасилованию трупов женщин…

— Что-что?! — схватил его за руку Гольвег, через стол подаваясь к капитану.

— Я же предупреждал, что рассказ будет не из застольных.

— И что, он действительно бросается на трупы красавиц?

— Если бы только красавиц. Хозяин похоронного бюро довольно быстро узнал о его «увлечении», но помалкивал: слишком уж ценным работником оказался для него этот парень. Правда, к его огорчению, однажды все раскрылось. Могильщику явно не повезло: девушка, с трупом которой… Словом, она принадлежала к одному из знатных семейств. В суд отец подавать не стал, огласка ему была ни к чему. Как истинный итальянец, он обратился к дону одной из сицилийских «семей». Которая имела своих людей и свои интересы в Риме. По настоянию отца, сицилийцы не имели права сразу убить Карло. Он жаждал мести. Он платил деньги за то, чтобы насильника каждый месяц ночью тащили на кладбище, насиловали, избивали и связанного бросали в одну из полуразрытых могил, из которой утром его вытаскивали сторожа.

— Эти итальяшки не лишены изобретательности, — согласился Гольвег, совершенно забыв, что по ту сторону стола тоже сидит «итальяшка». — Интересно, на сколько таких пыток хватило вашего Могильщика.

— На шесть.

— Какая сила воли! Я рехнулся бы после первой.

— У него это чуть не случилось после шестой. Карло полез в петлю. Спас его мой давний знакомый, дворник, который уже давно следил за Карло. Спас и передал в мои руки, зная, что рано или поздно мне понадобится именно такой живой труп. Ну а дальше, как вы изволили заметить, уже дело нашей итальянской изобретательности, господин оберштурмфюрер, — подчеркнул Пореччи. — Теперь сами видите: он предан мне пуще пса.

— Ладно, это ваши дела, Сильвио. Могильщик так Могильщик. Даже если он продолжает предаваться своим усладам на местном кладбище. Хотя, честно говоря, я бы побрезговал иметь такого агента.

— Дело вкуса.

— Зато, имея схему усадьбы и полученные от Могильщика сведения, я могу спокойно предстать перед своим шефом. Это для меня главное. Вот вам аванс, — выложил на стол пачку английских фунтов стерлингов. — Полный расчет — после завершения операции. Как договорились. Каким образом вы будете рассчитываться со своим трупо-любцем — ваше дело.

У нас своя система.

— Я это понял.

— Нам предстоит еще что-то?

— Побродим в окрестностях виллы. Хочу видеть всё собственными глазами. Вдруг ее вообще не существует, этой чертовой виллы.

— Охраной такие прогулки не поощряются.

— Запретный плод сладок, — мрачно улыбнулся Гольвег.

— К тому же мы с вами, кажется, не интенданты. Никакой гордости за свою контору, Сильвио. Стыдно.

— Тогда на всякий случай вооружимся, довооружимся. — Пореччи пошарил рукой под крышкой стола и резко рванул верхнюю ее часть. На нижней части лежали три пистолета и целая рассыпь патронов разных калибров.

— Один из шести тайников Карло. Наших боеприпасов может оказаться маловато.

— Ты атаман?

— Простите? — не понял генерал Краснов.

— Это ты, спрашиваю, атаман?

— Генерал Краснов. С кем имею честь?

— Да это ж твой друзяка, атаман Шкуро. Если еще помнишь такого.

В другое время Краснова покоробило бы от такой фамильярности неотесанного «батьки», которого Деникин, очевидно, будучи в состоянии полнейшей прострации, удосужился произвести даже в генерал-лейтенанты. Но сейчас ему было не до этикета. Он помнил предупреждение ротмистра Кричевского. И если Шкуро сам позвонил, значит, речь пойдет о визите к Скорцени. В крайнем случае его следует спровоцировать на такой разговор.

— Слушаю вас, генерал Шкуро.

— Та шош ты так официально? — украинско-кубанский шарм генерала Шкуро всегда вызывал неприятие в любой офицерской или просто дворянской семье. Но все понимали, что без рубаки-батьки, любимца казачьих низов, на Кубани и на Ставрополье им пришлось бы туго. Авторитету гулявшего там красного Кочубея и других атаманов они могли противопоставить лишь известность среди станичников Шкуро. — Сам сидишь, атаман лихой? Все книжонки пишешь?

— Изредка, — почти проскрипел зубами Краснов.

— Как атаман атаману говорю: не казацкое это дело, не казацкое.

— У вас ко мне возникли вопросы, генерал Шкуро? Или, может быть, просьбы?

— Точно. Хотелось бы поговорить.

— Готов принять. Жду. А посему не прощаюсь, — устало отбубнил Краснов и положил трубку. Поднимая ее, он подумал, было, что это вновь звонит ротмистр Кричевский. Но звонок оказался поважнее.

Вряд ли на приеме у СкорЦени речь могла идти о том, чтобы Шкуро возглавлял казачье движение в эмиграции. «Батька» явно не тот генерал. Да и Скорцени не тот чин в Третьем рейхе.

В то же время генерал допускал, что гауптштурмфюрер мог встречаться со Шкуро, имея полномочия Гиммлера или Шелленберга. А это сразу меняло ситуацию. Тем более что Гитлер, кажется, окончательно отказал в доверии Власову. Хотелось бы знать, под чьим влиянием. Вначале фюрер вроде бы склонен был мириться с его пребыванием в Берлине.

Для Краснова не было секретом, что во время совещания, которое состоялось месяц назад в Бергофе, Гитлер специально встретился с главнокомандующим сухопутными силами фельдмаршалом Кейтелем и начальником генерального штаба генерал-полковником Цейтцлером, чтобы обсудить проблему власовцев. Зная, что в Германии, с благословения генштаба, зарождаются русские формирования, тяготеющие к объединению вокруг штаба этого генерала-перебежчика, фюрер категорически заявил: «Мы никогда не создадим русской армии. Это чистая химера» [41].

Единственное, что он допускал, так это продолжение пропагандистского натиска на Красную Армию, который носил теперь кодовое название «Зильберштрайф» и сводился к пропаганде «нового порядка» в Европе и призывам к дезертирству. При этом немецкие листовки обещали, что дезертиры будут содержаться отдельно от общей массы пленных, при более лояльном режиме, улучшенном питании и полном табачном довольствии.

Краснов был уверен, что после этого заявления фюрера Гиммлер и Кейтель сразу же обратятся к нему. Что они попытаются заменить бывшего большевика на преданного союзника-германофила, способного активизировать казачество.

Не обратились.

Краснова поражало, сколь неумно использовали немцы тот русский антибольшевистский потенциал, который имелся у них. Как они упускали момент за моментом, когда надо было отбросить в сторону весь этот пропагандистский бред относительно «русских недочеловеков», объявить славян ариями и повести совместную борьбу против международного жидо-большевизма. И это при, в общем-то, неплохо налаженной пропагандистской службе.

Генерал Краснов действительно имел все основания предполагать, что в Берлине к нему должно быть особое отношение. Независимо от того, кто находится у власти. Его прогерманская ориентация общеизвестна. В отличие от многих других белогвардейцев он продемонстрировал ее еще тогда, в 1918-м, как только «Круг спасения Дона» избрал его атаманом «Всевеликого войска донского».

Если другие вожди белогвардейского движения демонстрировали склонность кто к Франции, кто к Англии, США и даже Японии, то для него вопроса «с кем быть» по существу не стояло. Его Донское правительство сразу же обменялось представительскими миссиями с командованием немецких войск в соседней Украине и согласовывало с ними все свои основные действия.

Вой сирен, возвещавший о налете самолетов противника, на какое-то время вырвал генерала из его прошлого и швырнул в не менее мрачную действительность. В бомбоубежище он не спускался никогда. И этот налет не был исключением. Впрочем, прошло минут десять, а самолеты не появлялись.

Чтобы упрочить союз «Всевеликого войска» с самой Германией, придать ему ранг межгосударственного, — вернулся генерал к своим размышлениям, — он тогда же, в июле 1918-го, обратился со специальным посланием к кайзеру Вильгельму II. Это послание задумывалось как совершенно секретное, о котором в ставке атамана знали не более трех человек. И немудрено. В нем он впервые откровенно изложил то, о чем раньше не позволял себе откровенничать даже с самим собой.

Нет, никакого двурушничества, своекорыстия, а тем более предательства, в этом обращении не было.

Другое дело, что еще тогда атаман «Всевеликого войска донского» понял: воссоздать «единую и неделимую» уже не удастся. В том хаосе националистических движений, в котором оказалась Россия, рассчитывать, что Украина, Грузия или Финляндия вновь превратятся в обычные провинции империи, мог только человек, мыслящий категориями абсурда. Трагедия его заключалась в том, что понял он это значительно раньше других генералов и министров. Что прозрение пришло к нему в те дни, когда они все предавались урапатриотическим грезам.

А вместе с прозрением родилась идея: расчленить Россию, создав на юге довольно большое федеративное государство Доно-Кавказский Союз, в которое должны были войти «Всевеликое войско донское», Астраханское войско вместе с Калмыкией, Кубанская и Ставропольская казачьи области, а также земли горских народов Северного Кавказа[42]»

А чтобы новое государство могло само себя обеспечить вооружением и ни от кого не зависеть в этом вопросе, атаман просил его императорское величество содействовать постройке на территории Союза орудийного, оружейного, снарядного и патронного заводов.

Кроме того, в совершенно конфиденциальной форме, он уговаривал немцев помочь в присоединении ко «Всевеликому войску донскому» городов Царицына, Таганрога, Камышина и Воронежа, а также нескольких небольших станций, имеющих, однако, стратегическое значение. И географически тяготеющих к территории будущего государства. Взамен он обещал Вильгельму предоставить полное право на экспорт из Дона любых сельскохозяйственных продуктов, кожи, шерсти, скота. Предлагал разместить германские капиталы в промышленных предприятиях.

Самолеты так и не появились, тревога оказалась ложной. Убедившись в этом, генерал улыбнулся суровой улыбкой старого солдата, сумевшего разгадать хитрость противника и не поддаться панике.

Да, именно это послание Вильгельму и сыграло потом свою роковую роль. Бывший председатель Государственной думы Родзянко пал до того, что выкрал его копию у министра иностранных дел «Всевеликого войска донского», своего давнишнего приятеля Богаевского[43], и с величайшей иудиной радостью переправил в Финляндию. Там послание было тотчас же опубликовано.

Мгновенно поднялся невообразимый вой. И не только в стане врага. Окрысились друзья и собратья по оружию. Воспряли духом завистники. Возмутились слабые и уставшие. Простить Краснову тайные замыслы расчленения «единой и неделимой», превращение ее в «колонию Германии» уже не мог никто. На виновника всех бед погрязшей в Гражданской войне России он, конечно, не тянул. Но как же хотелось его врагам найти в нем такого виновника.

Генерал налил в рюмку французского коньяку, немного отпил и так, с рюмкой в руке, приблизился к письменному столу.

«Ну как в такой обстановке можно работать над романом? — с тоской посмотрел он на небольшую стопку исписанной бумаги. — Плюнуть на все, перебраться в Швейцарию, отречься от казачества, политики, германского покровительства..»

— В Швейцарию! — мечтательно произнес он вслух. И, осушив рюмку, едко улыбнулся. — В Швейцарию, говорите, генерал? Ваше превосходительство, — с тоской сказал он себе. — Увы. Поздно-с. В Швейцарии вас воспримут уже как немецкого, гитлеровского генерала. И на первый случай, интернируют. На первый случай. Чтобы потом, когда весь этот заваренный фюрером кавардак кончится парадным маршем войск союзников у Триумфальной арки, выдать Берии. Так что извините: поздно-с.

Хорунжий достал кисет, соорудил себе огромную самокрутку и, уже взяв ее в рот, пробубнил:

— Я, наверное, пройду к Коржуну. Обещал помочь ему. А вы, князь-ротмистр, действительно часок-другой… передохните. Видно, никуда уж вам от этого… Я тут рядом. Присмотрю за подходами к усадьбе, чтобы никто чужой…

Отставной хорунжий потоптался по комнате, словно что-то искал, покряхтел, закурил и, так ничего и не сказав больше, вышел.

— Кстати, вам, князь-ротмистр, повезло, — бросил он уже из-за порога: — в баньке вода поспевает. Самый раз смыть с себя пыль закордонную.

— Оказывается, бывают дни, когда сказочно везет даже диверсантам, — мечтательно повел плечами Курбатов.

— Вы пока еще даже не представляете себе, как вам сегодня везет, — метнулась Алина в соседнюю комнату.

Не сдержав любопытства, Курбатов шагнул вслед за ней. Отодвинув в сторону сундук, девушка открыла дверцу, под которой обнаружился еще один сундук, только уже подпольный.

— Этот не подойдет, — швырнула она на кровать офицерский мундир. — Этот тоже. Зато этот, очевидно, в самый раз. Большего просто не оказалось.

Она храбро ступила к ротмистру и приложила к его груди неношенный, пахнущий нафталином, офицерский френч.

— Оденьте же.

— Зачем?

— Оденьте, оденьте. Хотя бы набросьте.

— Чей это? Что за причуды? Вы понимаете, что за само хранение офицерского мундира?..

— Бросьте, князь. Нам лучше знать, что бывает, когда большевики обнаруживают в доме такое добро. Я ведь не об этом. Умоляю: оденьте. Я купила их уже здесь. У одного бывшего унтер-офицера, ведавшего когда-то имуществом какого-то семеновского полка.

Она вложила в руки ротмистра мундир и скрылась за портьерой. Почти с минуту князь стоял посреди комнаты, не зная, как поступить. Но в конце концов решил, что предстать перед прекрасной казачкой, сестрой белого офицера, не выполнив ее просьбы, пусть даже сумасбродной, будет неловко. Да и самому хотелось хоть на несколько минут избавиться от ненавистного красноармейского хламидия.

Когда Алина вновь появилась в комнате, Курбатов уже был в мундире белого офицера с погонами поручика. Казачка остановилась в шаге от него и обвела восхищенным взглядом.

— Вы прекрасны, господин офицер, — тихо, почти шепотом, произнесла она по-французски. — Вы великолепны, мой поручик.

Только сейчас Курбатов по-настоящему осознал, насколько красива эта девушка. Спадающие на грудь, слегка вьющиеся золотистые волосы; белая, с розоватым на украшенных ямочками щеках, кожа открытого славянского лица, на котором контрастно выделялись почти классической формы римский нос и слегка выдвинутый вперед, не то чтобы упрямый, скорее вздорный, подбородок; голубые с лазурной поволокой глаза, словно бы озаряемые каким-то внутренним сиянием…

Бедрастая и полногрудая, кому-то она, возможно, показалась бы пышноватой. Но только не Курбатову, привыкшему к естественной завершенности форм даурских девушек, доставшейся им от украинско-кубанских прабабушек-казачек, в среде которых салонная худоба горожанок всегда была проявлением женской уродливости.

— Вы неподражаемо великолепны, мой офицер, — с волнением подтвердила младший лейтенант медицинской службы, слишком храбро для такой ситуации положив руки на плечи ротмистра.

— Но ведь вы же видите меня впервые. И вдруг этот, словно на меня сшитый, мундир. Как он оказался у вас? Я не совсем понимаю…

Куда проще было бы сразу же взять ее на руки и уложить в постель. На такое Курбатов не решился, но прежде, чем Алина успела ответить, все же не сдержался и, прижав ее к себе, нежно, почти по-детски, поцеловал в губы. Страстно закрыв глаза, девушка ответила ему «поцелуем девичьей скромности».

— Не пугайтесь, князь, я не сумасшедшая, — тихо, доверчиво проговорила она. — Просто у каждого своя мечта. У нас в роду все мужчины были офицерами. Решительно все — по отцовской и материнской линиям. За кордон я ушла с отцом, полковником. Вслед за прапорщиком, в которого, уж простите, ротмистр, была страстно влюблена. Чуть ли не с пеленок. Но он погиб.

— Обычная житейская история.

— Но теперь-то я знаю, что на самом деле я ждала вас.

Курбатов взял ее на руки и несколько минут стоял, уткнувшись лицом в грудь.

— Мой офицер. Мой князь… — нежно шептала Алина, обхватив руками его голову. — Это были вы, ротмистр. Я ждала вас. Даже когда встречалась с юнкером, на самом деле встречалась с вами.

— Князь!.. — ворвался в комнату отставной хорунжий. — К усадьбе приближается патруль красных. Из наших, вроде из гарнизона.

— Сколько их? — спокойно спросил Курбатов, все еще не опуская девушку на пол.

— Как водится: трое. Они теперь по всей округе шастают, диверсантов ищут. Тут у нас роту недавно расквартировали.

— Пусть считают, что нашли.

— Но-но, князь. Не вздумай палить. Открой окно, вон то, и затаись. Даст бог, все обойдется. Уйдут, дак хоть в бане отмоешься.

Уже затаившись в кустарнике недалеко от дома, Курбатов слышал, как старший патруля спросил:

— Эй, беляк-хорунжий, твои здесь поблизости не проходили?!

— Теперь здесь поблизости и волки не ходят, — громко, чтобы мог слышать и ротмистр, ответил тот.

— Смотри, обнаружатся — сразу нам стучи. Не то на одной ветке вешать будем.

— Это уж как водится. Мы с вашими, считай, так же поступали.

— Во беляк-хорунжий! — удивился старшой. — Совсем страх потерял! Будто не мы их, а они нас побили. — Однако говорил он это незло, скорее добродушно, что очень удивило Курбатова.

«Похоже, что и на эту землю когда-нибудь снизойдет великое примирение», — подумалось ему.

Ресторанчик «Солнечная Корсика», ласточкиным гнездом пристроившийся на склоне высокого прибрежного холма, постепенно превращался в штаб Скорцени. Все, кому следовало знать, уже знали, что гауптштурмфюрера нужно искать здесь.

Его столик в углу открытой террасы был срочно отгорожен от остального зала временной деревянной перегородкой, в результате чего сотворилось некое подобие отдельного кабинета, откуда Скорцени в любое время мог уйти через черный ход. Или просто перемахнуть через ограждение, в метре от которого проходила едва приметная тропинка.

Поэтому, когда адъютант Родль увидел на пороге настоящего кабинета гауптштурмфюрера, в штабе корсиканской бригады СС, Гольвега, он, ни о чем не расспрашивая, — считал это некорректным, — тотчас же усадил его в машину и приказал водителю мчаться к «Солнечной Корсике».

— «Солнечная Корсика» — это что? — не понял Гольвег.

— Бункер Скорцени, — обронил Родль, сохраняя истинно нордическое спокойствие.

— Настоящий бункер?

— Секретный. Что-то вроде корсиканского «Вольфшанце».

— Интересно. И Скорцени постоянно находится в нем? Не похоже на гауптштурмфюрера.

— Похоже. Находится. Почти постоянно. Учитывая свёрхсекретность задания.

— Очевидно, это где-то на берегу пролива?

— С которого видны очертания Санта-Маддалены. Кстати, вам уже удалось побывать на этом Монте-Кристо?

— Только что оттуда.

— Ну? Поздравляю, старина. И считаете, что?..

— Иначе какого дьявола я бы примчался сюда, Родль?

— Меня это тоже удивило.

— Хватит, помытарствовали по свету в поисках их макаронного вождя.

— Дай-то бог, Гольвег, дай-то бог. Только знаете, оберштурмфюрер, я вам не враг. А потому советовал бы хорошенько обдумать свой доклад Скорцени, особенно в той части, что касается мотивов вашего появления на родине Наполеона.

— Прекратите причитать, Родль. Я свое сделал. Теперь ход за Скорцени.

— Теперь — естественно. Только весь мой адъютантский опыт говорит мне: не любит гауптштурмфюрер узнавать, что его агенты ни с того ни с сего вдруг оставляют места своей службы.

— Что значит: «ни с того ни с сего», Родль? Не вздумай, ради всех святых, так и преподнести своему шефу.

— При чем здесь я? Свое «кушать подано» на этих подмостках говорить я уже научился.

— Многое зависит от интонации, — намекнул Гольвег.

У входа в ресторан Гольвег понял, о каком «бункере» шла речь, но сделал вид, что ничего не произошло. Тем более что их встречал коренастый немец с тяжеловесным взглядом белесых глаз и мрачной решимостью на квадратном кирпичного цвета лице. Берлинский диалект этому баварцу был незнаком. Да он и не стремился освоить его.

Как потом выяснилось, еще неделю назад владельцем ресторана был корсиканский националист, возомнивший себя то ли тенью Бонапарта, то ли корсиканским фюрером.

Но появление нового «Великого Корсиканца» было явно не ко времени. Только поэтому он и исчез в подземных лабиринтах гестапо. А на его место пришел уравновешенный, невозмутимый герр Шварц.

Правда, для Скорцени не было тайной, что Шварц тоже является закоренелым националистом. Но уже баварским. И не скрывает того, что мечтает о дне, когда Бавария станет независимым государством. Каким до недавнего времени была Австрия.

Однако его наивная вера в это почему-то не огорчала гауптштурмфюрера, наоборот, умиляла.

При первой Же встрече со Шварцем, благославляя его на владение ресторанчиком (за счет средств, кредитованных СД), Скорцени со всем присущим ему жизнеутверждающим юмором заявил:

— Для меня не секрет, дорогой Шварц, что вам глубоко наплевать на фюрера и единую Великую Германию. Лично я прощаю вам это. Но и вы должны помнить, что я не всепрощающий Иисус.

Поднос с едой и двумя бутылками, вывалившийся из рук нового владельца «Солнечной Корсики», был хорошей приметой, подтверждавшей полное расположение к нему гауптштурмфюрера.

— Вы, Гольвег? — медленно, по-ястребиному уставившись на оберштурмфюрера, поднимался Скорцени. На груди его висел огромный морской бинокль, с которым он чувствовал себя на террасе ресторанчика, словно на капитанском мостике крейсера.

— Так точно, господин гауптштурмфюрер, — дрогнул пришелец.

— Какого черта вы оказались здесь?! Я отправлял вас в- Италию.

— Она рядом, господин гауптштурмфюрер. Поэтому, с вашего позволения…

— Родль, — кивнул головой Скорцени в сторону перегородки.

— Я буду по ту сторону, — с полуслова понял его адъютант.

— Только кратко. И не о спагетти по-сардински, — сурово предупредил Скорцени, взмахом выпяченного подбородка усаживая Гольвега на стул напротив.

— Гауптштурмфюрер, теперь у нас полная ясность.

— У кого это «у нас»? — металлом по душе Гольвега прошелся Скорцени.

— Тех, кто занят операцией, — Гольвег настороженно оглянулся на перегородку.

— Открытым текстом, Гольвег, открытым. В этом ресторанчике мы успели сменить даже половицы. Теперь они скрипят только по-немецки.

— С баварским акцентом, насколько я понял, — попытался улыбнуться Гольвег. — С вашего позволения, — взялся он за бутылку с вином. — Неописуемая жара.

— Он там? — указал Скорцени пальцем на пролив. — На Санта-Маддалене?

— Итальяшки стремятся навести нас на ложный след: часто меняют место его заточения. Но теперь я убежден: он там. И мы не должны терять ни минуты. Слышите меня, Скорцени? Сейчас все зависит от вас. Ни минуты. Иначе Бадольо увезет его оттуда.

— Что вы занервничали?

— Есть от чего. Бадольо готов собственную голову дать на отсечение, лишь бы не подпустить нас к дуче. Послушайте, гауптштурмфюрер, а почему мы до сих пор так и не занялись этим, извините за выражение, маршалом.

— Это не ваше дело, Гольвег! — неожиданно резко отрезвил его Скорцени, давая понять кто есть кто. — Начнем с, извините за выражение, дуче. А теперь подробно. Не торопясь. Шварц, холодного вина!

Ровно через минуту с почти заиндевевшей бутылкой в руке появился хозяин.

— Для меня не секрет, Шварц, что вы закоренелый баварский сепаратист, и только и думаете, как отколоть свою «Великую Баварию» от жалкой Германии, — резко выдал ему Скорцени, на всякий случай поддерживая поднос. — Но я и это прощаю вам.

Лицо Шварца покрылось такой же испариной, как горлышко бутылки. Но и в этот раз он не решился возразить. Поскольку все было правдой. Он все же с надеждой взглянул на эсэсовца, пытаясь уловить хоть какие-то признаки того, что тот шутит. Но если Скорцени и шутил — это были «шутки Скорцени».

Гауптштурмфюрер сам наполнил бокалы, откинулся на спинку стула и, наслаждаясь мелкими глотками вина, закрыл глаза.

— Вы что-то хотите сообщить мне, баварский раскольник?

— Помилуй бог, господин Скорцени.

— Тогда свободны. Обстоятельно, Гольвег. Обстоятельно. Причем в данную минуту итальянки и сардинки меня не интересуют. Мне ведь и о вас известно немало, — метнул он уничтожающий взглад в спину удаляющемуся хозяину ресторанчика.

— Тогда начать действительно придется с итальянки. С одной моей давнишней знакомой, которая, переспав с офицером полиции, выведала у него, что на Санта-Маддалене резко усиливается гарнизон. Туда же перебрасывают целый отряд полиции, и вообще там «что-то затевается». Это-то и навело меня на след.

— Без итальянки все же не обошлось, — неодобрительно покачал головой Скорцени.

Кто мог знать, когда он шутит, когда говорит серьезно? Но одно было хорошо известно Гольвегу: Скорцени не любил, когда в докладе его офицеров ни с того ни с сего всплывали дамские имена. Появление любой девицы он уже считал признаком провала операции. Тут ему стоило поучиться у Шелленберга. Уж кто-кто, а бригаденфюрер умел использовать этот податливый материал, как никто другой.

Трое суток группа «маньчжурских легионеров» скрывалась в подземелье, под руинами монастыря, в которое завел их Хорунжий. Вход он завалил так старательно, что через него протопали и отматерились две волны брошенных на прочесывание местности красных, однако обнаружить пристанище диверсантов они так и не сумели.

На четвертые сутки, под вечер, Курбатов приказал разбросать завал и послал двоих бойцов разведать окрестности. Они вернулись через час, чтобы доложить, что ни в лесу, ни в ущелье засады нет, в станице солдат тоже вроде бы не наблюдается.

Курбатов выслушал их доклад молча. Он полулежал, прислонившись спиной к теплому осколку стены и подставив заросшее грязной щетиной лицо мягкому, замешанному на сосновном ветру, июньскому солнцу. Остальные бойцы группы точно так же отогревались под его ласковыми лучами, которые сейчас, после трех суток могильной сырости, казались особенно нежными и щедрыми.

Отдав дань своей лени, ротмистр подошел к ручью, обмыл лицо и распорядился:

— Час на то, чтобы привести себя в порядок. Главное — всем побриться.

В одном из подземелий они развели небольшой костер, дым которого долго блуждал и рассеивался под полуобрушившейся крышей, вскипятили воду и принялись соскребать со своих лиц пот и нечисть диверсантских блужданий. Однако в самый разгар божественного очищения услышали разгоравшуюся километрах в двух южнее руин, где-то в предгорье, стрельбу.

— Уж не наш ли это «одинокий волк»? — кивнул в ту сторону Кульчицкий, которому идея превращать красноармейцев в «одиноких волков» и выпускать их на просторы России понравилась больше всех.

— Было бы лучше, если бы объявился Власевич, — невозмутимо заметил Курбатов.

Очевидно, его слова были услышаны Богом. Еще до того как закончился санитарный час, Власевич наткнулся на стоявшего на посту штаб-ротмистра Чолданова. От усталости подпоручик едва держался на ногах. Мундир его был изорван, а внешне он больше напоминал лесного бродягу, чем красноармейца, форму которого носил. Зато был увешан тремя трофейными автоматами.

— Перевооружайтесь, — сбросил с себя весь этот арсенал.

— С трехлинейками долго не навоюете.

Осел на землю и, по-восточному скрестив ноги, долго сидел так, опустив голову на грудь и безвольно раскинув руки.

— Что это за стычка была, километрах в двух отсюда? — спросил его ротмистр, дав немного отдышаться и протянув флягу с рисовой водкой.

Все они там и остались, — ответил Власевич, не поднимая головы. — Опасаться погони нечего. Кажется, у кого-то из ваших легионеров, князь, имеется в запасе красноармейский виц-мундир. Прикажите расщедриться в пользу безвременно изорвавшегося подпоручика Власеви-ча. Вернемся — с меня два офицерских.

— Этот виц-мундир у меня, — тотчас же отозвался Матвеев.

— Награждаю за храбрость. Хоть и предчувствую, что окажется тесноват.

— В любом случае вынужден буду постоянно ощущать, что прикрываю свою грешную наготу «наградой за храбрость».

Под утро Курбатов провел группу мимо станицы и, приказав ей укрыться в небольшом овраге, вернулся, чтобы проститься с Хорунжим и Алиной.

— Вы, ротмистр? — обрадовался ему Родан, растворяя окно. — Господи, мы уж думали… на вас тут такую облаву устроили. Я в эти дни в тайгу ушел, чтобы, если кто и донесет.

— Вы и так сделали для нас больше, чем могли, господин Хорунжий. Если бы не ваше подземелье, пришлось бы нам плутать по тайге, как загнанным зайцам. Алина спит?

— Проститься хотите? — с грустью спросил Родан.

— Понимаю ваши родственные страхи, хорунжий. — Курбатов помнил: Родану льстит, что собеседник не забывает о его офицерском чине.

— Дая не к тому. Понравился ты ей, — дрогнул голос станичника. — Понравился, вот что плохо.

— Почему же плохо?

— А то не знаешь, как это… когда вся любовь — в одну ночь. Даже нам, мужикам. Что уж о девке говорить.

— У меня всего несколько минут, господин хорунжий.

— Понимаю. Пройдусь. Ночи вроде теплее становятся. Не заметили, ротмистр?

— В шинели это ощущается особенно отчетливо.

Когда ротмистр вошел в дом и открыл дверь отведенной Алине комнаты, девушка уже стояла с лампой в руке. Но вместо того, чтобы поставить ее на стол и податься навстречу Курбатову, фельдшер удивленно посмотрела на него и отступила к столу.

— Не узнаете, товарищ младший лейтенант? — рассмеялся Курбатов.

— Опять в этом страшном мундире. Господи…

— Не ходить же мне в мундире лейб-гвардейца.

— Ну зачем, зачем вы явились в нем, князь? Вы опять все испортили.

— Простите, мадемуазель, переодеваться уже будет некогда, — Курбатову все еще казалось, что она шутит.

Хотя такая шутка была бы слишком неуместной. Он приблизился к девушке, взял из ее рук лампу и, погасив, поставил на стол.

— Все эти дни я часто вспоминал о вас.

— Я — тоже. Но, пречистая дева, не могу перебороть в себе отвращение к этому мундиру.

Курбатов обхватил Алину за плечи, привлек к себе, и руки его медленно Поползли вниз, вбирая в себя тепло ее тела.

— Когда вы шли сюда, никого не видели? — вдруг спросила девушка, упираясь руками ему в грудь.

— Кроме отставного хорунжего, — застыли его ладони на округлых бедрах Алины. — Кого еще я должен был видеть?

— У дома крутились трое военных.

— Это не мои, — сразу же насторожился ротмистр.

— Точно не ваши? Я-то приняла их… Пречистая дева! — вскрикнула она. — Если это не из ваших, тогда…

Объяснения Курбатову не понадобились. Освободив девушку от объятий, он расстегнул кобуру и на всякий случай проверил лежавший в кармане шинели запасной пистолет.

— Когда вы видели их в последний раз?

— На закате. Да, на закате. А где-то там, в предгорье, в это время раздавались выстрелы.

— Почему ваш брат ничего не сказал об этом?

— Не знаю.

«Хотя бы они не наткнулись на Тирбаха», — с тревогой подумал Курбатов.

Он оставил подпоручика метрах в ста от дома.

— Второй раз появляюсь здесь и второй раз то ли облава, то ли засада? Это уже подозрительно.

— Брат, наверное, тоже решил, что эти двое из ваших. А говорили они только со мной. И брат уверяет, что они не из нашего гарнизона.

Курбатов оглянулся на дверь, с тоской взглянул на залитое лунным сиянием окно. Как ему не хотелось отступаться сейчас от девушки, как не хотелось уходить из этого дома. Погибельна, погибельна для диверсанта любая увлеченность женщиной. Он прекрасно понимал это. Но Алина… В ней действительно есть что-то необычное.

… Он не то чтобы не совладал с собой. Просто это произошло как-то непроизвольно. Курбатов буквально набросился на девушку, повалил на кровать…

— Князь, — шептала она, машинально перехватывая то одну его руку, то другую, — князь… Ну что вы, князь?! Не сейчас, умоляю вас, князь.

Потом вдруг вскрикнула, обхватила руками его шею и так, замерев, сладострастно прислушивалась к буйству необузданного, по-звериному свирепого мужского инстинкта.

— А кого вы здесь могли видеть! — неожиданно, словно громом, поразили их обоих сурово молвленные слова отставного хорунжего. — Сосед наведывался — так это было.

— Это они, — по-рыбьи вскрикнула Алина, пытаясь освободиться от тяжести все еще распаленного мужского тела. — Спасайтесь, князь, это они.

Всего минутка понадобилась ротмистру, чтобы схватить шинель и, перекатом преодолев подоконник, оказаться в саду. Немного осмотревшись, он понял, что окружить дом красные пока не успели или просто не догадались, и можно уходить. Однако уходить Легионер не намерен был.

На углу дома он почти лицом к лицу столкнулся с солдатом. Тот шел, выставив винтовку со штыком, и в какое-то мгновение Курбатов оказался между стволом и стеной. Этого было достаточно, чтобы успеть вонзиться пальцами в глотку красноармейца и, уже полузадушенного, добить двумя ударами пистолетной рукоятки.

У колодца, под сенью развесистой кедровой кроны, ротмистр заметил еще троих. Один из них, что стоял на освещенной месяцем лужайке, был братом Алины. Князь узнал его по щуплой, почти мальчишеской фигуре и высокому чуть хрипловатому голосу.

Те двое, что расспрашивали Хорунжего, приняли ротмистра за своего возвращающегося из-за дома бойца.

— Ну что там, Усланов? — начальственно поинтересовался красный, стоявший ближе к Курбатову.

— А ни хрена, — невнятно проворчал Легионер, пригибаясь, чтобы не выдать себя ростом и фигурой.

— Тогда веди в дом, — приказал офицер Хорунжему. — Мы к тебе, шкура белогвардейская, давно присматриваемся. И пора бы тебя…

Решительно пройдя между хозяином усадьбы и офицером, Курбатов, не дав никому из троих опомниться, проткнул старшего патрульного штыком и почти в ту же секунду ухватился за трехлинейку красноармейца, которую тот держал у ноги. Испуганно вскрикнув, солдат попытался спастись бегством, однако несколькими огромными прыжками Курбатов настиг его и пригвоздил штыком к стволу росшего у ограды дерева.

— Ротмистр! Князь! — услышал он, еще не опомнившись после схватки, приглушенный голос барона фон Тирбаха. — Где вы?

— Здесь он, здесь, — успокоил пришельца отставной хорунжий. — Красные напали. Вы-то кто? Откуда взялись?

— Подпоручик фон Тирбах. Устраивает?

— Тирбах? — удивился Хорунжий, добивая штыком корчащегося у его ног офицера. — Знал я одного Тирбаха. Лютый был генерал.

— О генерале потом, — вмешался Курбатов, опасаясь бурной реакции сына генерала фон Тирбаха. — Пока займемся бренными телами.

Втроем они посносили убитых в распадок, что находился в тайге неподалеку от руин монастыря, набросали веток и облили керосином.

— И ничего такого в вашей усадьбе не происходило, Хорунжий, — проговорил Курбатов, устало глядя на разгорающееся пламя костра. — Вы, барон, соберите трофеи. Покажем Власевичу, что и мы свой диверсантский паек едим не зря.

Проходя мимо дома хорунжего, Курбатов еще раз увидел Алину. Фигура в белом четко выделялась на фоне огромного кедра, под сенью которого только что пролилась кровь.

«Троих убили и, не доведи Господь, одного зачал. Случаются же ночи…» — подумал ротмистр, мысленно прощаясь с молча провожавшей его казачкой-

Минут десять гауптштурмфюрер, закрыв глаза, молча, с упоением, как могло показаться со стороны, выслушивал оберштурмфюрера.

Он не перебивал. Скорцени никогда не проявлял себя как рассказчик, но слушателем был непревзойденным. Он умел заслушиваться так, что в какую-то минуту его гостю вдруг начинало казаться, будто это уже не рассказ, а покаяние. Тут бы говорить и говорить, завораживая и покоряя. Но, увы, уже все сказано. И появлялся страх: «Господи, так ведь действительно все сказано!» А останавливаться нельзя. Ибо спасение твое только в словах, только в твоем красноречии.

Уже нет сил, исчерпаны все возможные формулы, иссякла фантазия. Но как же страшна минута, когда этот исполосованный шрамами детина вдруг решит, что все, что ты мог сказать, ты уже сказал, и теперь настала его пора говорить. В самый неожиданный, неподходящий момент возьмет и взорвется своим тевтонским рыком.

Этот-то момент и настал.

— Но вы, лично вы, Гольвег, видели Муссолини?! Хотя бы издали? Хотя бы макаронный дух его — ощутили?! — обрушился на оберштурмфюрера камнепад увесистых, как булыжники мюнхенских мостовых, слов. — Я вас спрашиваю, Гольвег?

— Лично я — нет.

— Значит, вы его вообще не видели?

— Но, как я уже сказал…

Только теперь Скорцени оттолкнулся от спинки стула, наклонился к оберштурмфюреру и открыл глаза. В какое-то мгновение Гольвегу показалось, что содержимое бокала Скорцени вот-вот выплеснется на его лицо — такой убийственно презрительной высветилась для него улыбка начальника отдела диверсий управления зарубежной разведки СД.

— Что вы сказали? Вы уже успели хоть что-то сказать?

— Существуют доказательства…

— Х-хе! — тяжело выдохнул Скорцени, словно вырвался из холодной глубины водоворота. — Кто же тогда видел? Я спрашиваю: кто видел дуче на этом островке? Есть хоть одна живая душа, имевшая счастье лично лицезреть самого вождя нации?!

— Как я уже говорил…

— Вы еще ничего не говорили, Гольвег, — тихо, почти ласково, напомнил ему Скорцени. — Вы еще слова, того, нужного мне слова, не произнесли. Ни одного нужного слова, оберштурмфюрер. Поэтому начнем все сначала: кто, казни вас иезуитский палач, все же видел, хотя бы мельком, видел дуче? На Санта-Маддалене, на любом другом острове? Но уже после того, как его арестовали?

Не будь Скорцени его шефом, Гольвег врубился бы своим бокалом ему в переносицу — до того он ненавидел сейчас этого обер-диверсанта. Но, видимо, для самоубийства он еще не созрел.

— Такие люди есть. — Знал бы кто, какой силы воли стоил ему этот ответ. — Например, майор итальянской контрразведки Эльруччио. И уже упомянутый мною агент Могильщик. Который лично знаком с Муссолини.

— В таком порядке и я вздерну вас за перилами этой террасы. Если только обнаружится, что все доводы, все доказательства, с которыми я предстану перед фюрером, окажутся вашим блефом. Причем, уточняю, вас на всякий случай вздернут первым.

— Вот схема виллы, нарисованная Могильщиком. Здесь указана расстановка постов охраны. Кроме них, вилла опекается еще десятком тайных агентов в штатском. На острове почти вдвое увеличен гарнизон. Туда стянуты силы полиции, гвардейцев. У побережья курсируют пять катеров. Сама вилла способна выдержать довольно длительную осаду, если только обойдется без тяжелой артиллерии.

Какое-то время Скорцени молча изучал схему, потом достал из записной книжки небольшой снимок виллы «Вебер» и, положив его рядом с рисунком, сопоставил.

— Вы уверены, что могильщик — не подставное лицо?

— Он — «темный агент» Пореччи, которого тот спас от гибели.

— При каких обстоятельствах? В бою?

— Вырвал из рук мафии.

— Могильщик — мафиози?

— Скорее уголовник. Как ни дико это звучит, он увлекался трупами девиц.

— Чем?!

— Трупами.

Скорцени очумело смотрел на Гольвега.

— Насилует, только и всего, — объяснил тот.

— Что с вами, Гольвег?

— Со мной-то ничего.

Какое-то время они сидели, отводя глаза в сторону. Оба вдруг почувствовали себя как-то неловко, словно сами страдали тем же грехом.

— Вся грязь, — поморщился Скорцени, — весь зловонный сброд, извлеченный из канализационных люков нашей цивилизации, почему-то обязательно всплывает в виде агентуры разведки и контрразведки. Задуманных, видит Бог, лучшими, достойнейшими умами, как элитарные. Такова несправедливость нашей профессии, Гольвег, второй после священника, богоугодной и благословенной Господом профессии.

— Что поделаешь? — угрюмо развел руками оберш-турмфюрер, полностью проникнувшись возмущением своего шефа.

— Однако прелесть нашей профессии, — в ту же минуту взорвался Скорцени, — в том и заключается, что очень часто самого большого успеха мы добиваемся именно тогда, когда умело используем все эти «отходы»! Потому что только они и спасают нас от необходимости самим снисходить до всякой несвойственной нам низости.

— И это тоже святая правда, — еще более угрюмо развел руками Гольвег. — Поэтому-то я не откажусь от Могильщика до тех пор, пока его самого не загоню в могилу.

— Вот видите, Гольвег, вот видите! — воодушевился Скорцени. — Даже на вас время от времени находит просветление. И тогда оказывается, что все далеко не так мрачно и безнадежно, как бы вам хотелось это представить.

— Я — оптимист. Иначе не решился бы по своей воле оставить Сардинию и предстать перед вами с этим докладом.

Скорцени никак не отреагировал на это. Он уже весь был поглощен какими-то своими раздумьями.

Молча посидев еще несколько минут за столом, они поднялись и направились к выходу.

— И не надейтесь, господин Шварц, — метнул Скорцени очередные громы в хозяина ресторанчика, оставляя «Солнечную Корсику», — что мне до сих пор неизвестно о преуспевающем члене тайного ордена иллюминатов[44], некой Эрнсте Шварце.

— Вам известно даже это? — обреченно опустил глаза баварец. — Тогда мне остается уповать только на Бога.

— Который не хуже вас знает, что тайные ордена, как и всякие масонские ложи, к которым они примыкают, уже давно не поощряются не только фюрером всех времен и народов Сталиным, но и фюрерами гестапо. Не говоря уже о скромном, всеми забытом СД.

Наступило томительное гробовое молчание, подобное тому, которое, наверное, обычно нависало над площадью при занесенной секире палача.

— Мне трудно понять вас, господин Скорцени, — пролопотал мертвецки бледными губами грозного вида баварец. — Мне крайне трудно понять вас.

— Что, собираетесь отрицать?

— Столько сведений. Такое почти невозможно.

— В этом и заключается ваша главная ошибка, Шварц. Вы считаете, что в мире существуют тайны, проникнуть в которые идиот Скорцени просто не в состоянии. А меня это обижает. Получается, что я зря просиживаю в своей службе СД — как вам уже хорошо известно. Меня это, поверьте, обижает.

— Вы н-не так поняли меня.

— А это ваша вторая ошибка.

— Позвольте…

— Но вам, лично вам, я прощаю даже ее, незабвенный господин Шварц, — дружески похлопал его по плечу Скорцени.

«С таким же радушием можно похлопывать мертвеца: “Спи спокойно. На том свете, надеюсь, увидимся не скоро”, — посочувствовал масону Гольвег. — Но ведь надо же: прослыть масоном в Третьем рейхе!»

Шкуро появился у генерала Краснова в новой черкеске из черного английского сукна, из-поД широких подвернутых рукавов которой выглядывал зеленый шелк бешмета. Эта черкеска и короткая кривая шашка с золоченым эфесом превращали кубанца-атамана в привидение кубайских степей, неожиданно появившееся в готических кварталах старого Берлина.

— Ничего, что я так поздно к тебе, атаман Дона великого? Не в обиде?

— Давайте без атаманских титулов, генерал Шкуро, — поморщился Краснов, приглашая гостя присесть за не большой столик, на котором уже стояли коньяк, две бутылки минеральной воды из Марианских Лазней и бутерброды.

— Нет, Краснов, я всегда говорил: нима в тебе ни черта казачьего. Ни нашего, ни кубанского-донского корня, ты — и все тут.

Краснов мужественно стерпел и этот пассаж, наполнил рюмки и, бросив: «За павших казаков», выпил.

— За павших. Храбрейших из храбрецов моей «волчьей сотни»[45], чьи души все еще ходят в атаку над полями сражений, — мрачно поддержал его Шкуро.

Выпили. Несколько минут молча закусывали. Один — мелко откусывая и старательно пережевывая, другой — громко кряхтя и по-крестьянски прицмокивая.

— У Скорценя был, — заговорил Шкуро, теперь уже сам распоряжаясь бутылкой «Наполеона».

— Скорцени, — поправил Краснов, поморщившись словно от зубной боли.

— А я что говорю? Хитрый мужик этот Скорценя, скажу я тебе, — не придавал значения его поправке Шкуро. — Был бы у меня такой на Кубани, я бы его вместо своего есаула Колкова сотником «волчьей сотни» назначил. И не каялся бы.

— Так он что, сам изъявил желание встретиться с вами, генерал?

— Какого черта «изъявил»? Кому здесь, в Германии, нужен генерал Шкуро? Мне бы на Кубань сейчас. Где Шкуро каждая собака при казачьей хате знает.

— На вашем месте я бы не высказывался столь пессимистично, генерал. По моему представлению командир казачьего корпуса генерал фон Панвиц недавно назначил вас начальником казачьего резерва, созданного главным штабом войск СС. И Гиммлер одобрил наш выбор. Но если вы, вместе со своей сотней, желаете отправиться на Кубань — хоть сейчас, — улыбнулся неискренней и какой-то старческой уже улыбкой Краснов. — Все хлопоты беру на себя.

— Не «хоть сейчас», атаман, не «хоть сейчас»… Так мы и ходили «хоть». Брали необученных, необстрелянных и бросали в кубанские плавни да донские овраги. А что из этого вышло? А то, что против них НКВД бросало свою контору… Обученную, вышколенную. Потому и задумал я создать при казачьем, круге специальную школу. Разведывательно- диверсионную. Схожую с той, какая, по слухам, существует под руководством самого Скорценя.

— И он, Скорценя ваш, дал добро? Готов помочь?

Шкуро вспомнился его сумбурный разговор с гауптштурмфюрером. Немного поколебался и, говоря в рюмку коньяка, словно в микрофон, подтвердил:

— А куда денется? Теперь поможет. И словом — перед начальством, и — людьми. Ты-то как к этому относишься, атаман?

Краснов снял пенсне, старательно протер его носовичком, снова водрузил на переносице и, глядя поверх головы Шкуро, торжественно, словно заверял огромную аудиторию, проговорил:

— Пришло время, генерал Шкуро, пришло. Фронтальной атакой в немецком строю у нас с вами не получилось. Следовательно, надо менять тактику. Поднимать кубанцев небольшими диверсионно-агитационными отрядами.

— А школу[46] мы с тобой, Краснов, так и назовем: «Атаман».

— Чтобы каждый, обучающийся в ней, понимал: на Кубань или Дон он прибудет для того, чтобы стать атаманом местного казачества, — задумчиво расшифровал смысл названия Краснов. В сущности, так оно и должно быть.

— Заодно и власовцам рога намылим. А то ведь тоже в герои лезут, краснопьеры недобитые.

— Что, кто-то из власовцев подступается к вам? — насторожился Краснов. Он знал, что Власову очень хочется заполучить если не сами белоказачьи части, то по крайней мере наиболее известных командиров. Надеясь, что это позволит помирить и сблизить его со старой, белогвардейской эмиграцией.

— Да вроде как главный Геббельс власовский ко мне подмыливается. В друзяки метит.

— «Главный Геббельс»? — поморщился Краснов, — о ком это вы?

— Ну этот генерал военный, Жиленков[47].

— A-а, господин Жиленков? — презрительно улыбнулся атаман. — Действительно «главный Геббельс». Что ему понадобилось от вас, генерал?

— Вроде как брататься надумал. И мысля у меня такая, что через генерала Шкуро Власов и Жиленков хотят выйти на еще более важного генерала Краснова[48]. Перед немцами показать надо, что у них и на казаков влияние имеется. Завидки берут, что фюрер казаков чтит чуть ли не как своих германцев.

— Поскольку считает их почти ариями[49], — согласно кивнул Краснов. — Но мой вам совет, генерал Шкуро, не связывайтесь вы с этой перебежчицкой падалью. Мы с вами — русские генералы, присягавшие еще императору и проливавшие кровь в боях с большевиками. А тот же Власов, как мне стало известно, был взводным во 2-й Донской дивизии красных, сражавшейся против войск Деникина на Дону и в районе Маныча; а затем — ротным командиром в боях против частей барона Врангеля.

— Я так и сказал ему, атаман: не будет промежду нами никакого перемирия-перекурия. Надо будет, самому фюреру молвлю то же слово. И слово мое — кубанское.

Распрощавшись со Шкуро, Краснов облегченно вздохнул. Объяснения батьки-атамана по поводу его визита к Скорцени сразу сняли то внутреннее напряжение, в котором он неминуемо пребывал бы, оставаясь в неведении. А генерал любил ясность. Всякая таинственность, заговорщичество претили ему самой своей сутью. Возможно, в этом как раз и крылись причины многих его неудач и просчетов.

Краснов подошел к столу, опустился в глубокое кресло и подперев ладонями щеки, несколько минут молча созерцал рукопись. Он чувствовал, что побаивается ее. Страх перед пером и бумагой напоминал ему страх человека, которому предстоит войти в бурный поток. Ступи он два-три шага — и будет сбит, подхвачен, пленен дикой стихией. Если тотчас же не погибнет, все равно окажется израненным, перестанет принадлежать себе. А все, что с ним будет твориться, — будет твориться не по его воле. «Самая большая твоя ошибка, — сказал себе Краснов, — что тогда, в двадцать третьем, когда, казалось, уже сформировался как писатель, ты вдруг согласился пойти на службу к великому князю Николаю Романову. И был втянут во всю эту монархическую передрягу».

Конечно, тогда ему трудно было устоять. Создавался «парижский монархический круг», в который вошли известные генералы: Кутепов, Хольмсен, Головин. Еще бы. Великий князь Николай Николаевич действительно имел все права на царский престол. Естественно, формировался штаб, который должен был поддержать его восхождение, возглавить борьбу за возрождение в России монархии. И на него, Краснова, в этом штабе рассчитывали по крайней мере по двум причинам. Во-первых, за ним стояло и должно было пойти донское казачество. Во-вторых, о его германофильстве хорошо помнили в Германии, которая в то время уже возрождалась.

Вначале, отложив работу над романом, он активно взялся помогать штабу великого князя. Увлекся настолько, что стал доверенным лицом Николая Романова, его консультантом и личным то ли советником, то ли помощником. Это он первым обратился к казакам с воззванием жертвовать в казну его величества. Он добровольно взял на себя роль связного между людьми Кутепова и другими белогвардейскими группами.

Но очень скоро выяснилось, что, после серьезных неудач, постигших все засланные в Россию повстанческие группы, «парижский круг» Николая Николаевича Романова все больше начал снисходить до борьбы с «кобургским кругом»[50] другого претендента — Кирилла Владимировича, двоюродного брата Николая II.

Высший монархический совет не признавал право Кирилла Владимировича, многие видные монархисты отвернулись от него. Тем не менее «кобуржцы» активно обхаживали правительственных чиновников Америки, пытались заручиться поддержкой немецких политиков.

В 1936 году Краснов сделал отчаянную попытку вырваться из этой околопрестольной грызни и переселился в Германию, где к тому времени уже разошлись более двух миллионов экземпляров его книг и откуда он намеревался, используя связи немецких промышленников с большевиками, значительное число экземпляров переправить в Россию.

Однако передышка оказалась недолгой. Уже чувствовалось приближение великого германского похода на Восток. Был объявлен большой сбор состарившейся, но не сложившей оружия белоэмигрантской гвардии под сенью Третьего рейха. И тогда, отложив книги Петра Краснова, монархисты вновь вспомнили об атамане «Всевеликого войска донского». Да и куда было деться от Маркова[51], с его. неистовыми тронохранителями?

«Видно, такова уж твоя судьба», — Краснов поднялся из-за стола, переложил в камин несколько поленьев, облил керосином, поджег и, взяв недопитую бутылку «Наполеона», уселся в кресло-качалку.

Завораживающий огонь камина… Так напоминающий костры дальних странствий, костры его молодости.

Генерал знал, что теперь он уже вряд ли сможет оторвать взгляд от этого огня до самого утра.

Совершив небольшую прогулку и выслушав еще два «получасовых» доклада, Скорцени уснул прямо в кресле, в комнате, которую командир бригады выделил под его кабинет. Он проспал около часа — и все это время взбирался на поросшую мелким сосняком скалу. Вскарабкивался на ее карнизы, разрывал руки о стволы сосен, срывался, зависал над пропастью и снова стремился вверх.

Как он оказался на этой скале, почему рвался к вершине и что могло ждать его там, этого Скорцени так и не смог понять.

«Сон диверсанта, — подумал он, все еще до конца не проснувшись. — Такие сны должны являться каждому, кто связал свою судьбу со службой безопасности или разведкой. Заброшенные на отвесную скалу жизненного падения, мы обречены на то, чтобы все отведенные нам годы бороться за жизнь на ее холодных, безрадостных утесах».

— Гауптштурмфюрер! Вы слышите меня, гауптштурмфюрер?!

Он слышал, но не мог откликнуться. Зависнув на одной, уже окончательно слабеющей руке над каньоном, Скорцени боялся не то что пошевелиться, но даже издать какой-либо звук. Зато как явственно ощущал боль в израненном теле, какую нечеловеческую усталость вобрал он в себя во время этого бессмысленного восхождения!

К тому же голос, который звал его, не принадлежал Родлю. А в таком состоянии он мог отреагировать лишь на голос своего преданнейшего адъютанта.

— Проснитесь, гауптштурмфюрер! — бесцеремонно подергали его за плечо.

— Да, я слушаю. Кто вы? — резким движением плеча сбросил с себя чужую, тяжелую руку Скорцени.

— Штурмбаннфюрер Умбарт, — укоризненно напомнил склонившийся над ним человек. — Командир батальона «корсиканцев».

— Умбарт? Черт бы вас побрал. Что вам нужно?

— Неприятная новость. Вы проснулись, наконец?

— Теперь уже окончательно, — поднявшись, Скорцени явственно ощутил страшную боль в коленях и голенях. Пальцы рук заметно дрожали.

«Но не мог же я, в самом деле, взбираться на эту дьявольскую скалу», — попытался успокоить себя гауптштурмфюрер. Усталость, которую он вынес изо сна, несомненно принадлежала человеку, только что сумевшему взобраться на спасительную вершину. Однако этого не могло быть. Сон. Всего лишь сон. Пусть даже диверсанта.

— Поступила шифровка с Сардинии.

— Что?!

— Шифровка. На острове Санта-Маддалены Муссолини больше нет.

Скорцени в упор расстрелял его взглядом суженных, вмиг рассвирепевших, глаз.

— Этого не может быть, Умбарт.

— На случилось именно так, операция срывается. Дуче увезли с острова. Это мое невезение. Мое. Каждый раз, когда я так близок к удаче, когда…

— Замолчать! — прорычал Скорцени, совершенно забыв, что стоящий перед ним офицер выше его по чину. — Отвечать только на мои вопросы! Где шифровка?

— Вот она.

— Что вы мне суете?! — швырнул ему в лицо бумажку, исписанную какими-то цифрами.

— Простите, шифровальщик перевел мне текст устно. В шифровке говорится, что Муссолини был посажен на самолет Красного Креста. На гидросамолет. И увезен.

— Куда? Куда он увезен, штурмбаннфюрер?!

— В сторону материка. Судя по всему, летчик взял курс на Рим. Или его окрестности.

Несколько секунд Скорцени опустошенно смотрел на командира «корсиканцев». Во взгляде, как и в душе его, уже не было ни злости, ни ненависти.

— Чепуха, они не решатся возвращать его в Рим, — обреченно возразил он. — Это было бы безумием. Бадольо и король сделают все возможное, чтобы изолировать его в каком-нибудь укромном месте: в монастыре, в замке, в пещере, наконец!

— Это сработала английская разведка, — появился за спиной штурмбаннфюрера Родль. — Британцы что-то учуяли. Слишком активно начали вести себя «корсиканцы» и экипажи тральщиков, вот они и учуяли недоброе. Не зря Гольвег предупреждал, что на Санта-Маддалене и Сардинии резко активизировалась агентура американо-саксов.

— Вы правы, Родль, — неожиданно улыбнулся Скорцени. — Такую возню невозможно было не заметить. Как и невозможно подготовить столь сложную операцию на виду у врага без возни.

Он посмотрел на Умбарта. Тот сидел за столом и гневно мотал головой, обхватив ее руками, с толстыми, — что сразу же бросалось в глаза, — непомерно короткими, волосатыми до самых ногтей пальцами.

— Стоит ли так разочаровываться в жизни, штурмбаннфюрер? — насмешливо бросил Скорцени. — Я позабочусь, чтобы вы нашли свою пулю. В любой другой операции. Подготовьте мой самолет, Родль.

— Возвращаемся в Италию?

— В Берлин.

Перед отъездом Скорцени последний раз навестил «Солнечную Корсику».

Улыбка, которой его встретил хозяин ресторана, была бы очень к лицу приговоренному к повешению, когда он улыбается своему палачу.

— Я знаю, что вы хотите сказать мне, Шварц, — что фюрер тоже был масоном[52].

— Да простит вас Господь, Скорцени. Я не знал об этом.

— Знали, — взглянул он на посеревшее от страха лицо Шварца. — Но запомните: даже если бы фюрер оказался членом ложи иллюминатов — это вас не оправдывает.

— Меня уже ничего не способно оправдать, — покаянно произнес «баварский сепаратист и масон» Шварц,  — Но Гитлер-то, оказывается, действительно масон. Раньше я думал, что это неправда.

Очередная беседа Гольвега со Скорцени подходила к концу, когда неожиданно появился Родль. Он был не то чтобы встревожен, но слишком уж озабочен чем-то.

— Господин гауптштурмфюрер, только что прибыл гонец из центра связи. Поступила телеграмма. — Натолкнувшись на светящийся холодным огнем ярости взгляд Скорцени, адъютант запнулся и умолк.

— Что вы жеманитесь, Родль?

— Водители…

— Муссолини опять на крейсере? Нет? Отныне его тюрьмой станет итальянский бомбардировщик, совершивший посадку в кратере Везувия? — холодно поинтересовался гауптштурмфюрер, выразительно взглянув сначала на Гольвега, потом на Родля.

— До Везувия дело не дошло, но ход ваших мыслей верен.

— Родль тянул, не зная, имеет ли он право сообщать, свою новость в присутствии некстати появившегося в зале владельца ресторанчика.

— Присаживайтесь, Родль, — громко обронил Скорцени. — А наш старый баварский друг-заговорщик, мечтающий совершить мюнхенский переворот, принесет нам кувшин холодного вина!

— Вы несправедливы ко мне, господин Скорцени, — угрюмо проговорил Шварц, он не мог не догадываться, что гауптштурмфюрер шутит. Это было невозможно, даже учитывая всю вопиющую неповоротливость ума баварца. Однако не мог он не понимать и того, что шутить изволил шеф эсэсовцев-диверсантов. — Тем не менее вино будет отменное, — так же угрюмо заверил он.

— До чего же мне импонирует этот сдержанный благочестивый баварец, — ухмыльнулся Скорцени, провожая взглядом хозяина ресторана. И ни Гольвег, ни адъютант так и не поняли: в шутку это или всерьез.

— То, что след Муссолини обрабатывают сразу несколько служб, по нескольким каналам и версиям, было известно давно. Этим занимаются абвер, разведка Геринга и вообще все, кому не лень.

Скорцени удивленно взглянул на Родля, отчаянно решившего предварить свой доклад пространным вступлением. Он уже готов был яростно поблагодарить адъютанта за попытку просветить его в отношении действий спецслужб. Но оказалось, что в этот раз иронизировать гауптштурмфюрер явно поспешил.

— От нас скрывали главное, — спокойно продолжал Родль. — Не полагаясь ни на какие данные разведок, фюрер приказал собрать ясновидцев и потребовать от них установить точное местопребывание Муссолини.

И тут Скорцени взорвался. Даже Родлю, не говоря уже о Гольвеге, никогда раньше не приходилось видеть, чтобы Скорцени так хохотал. Этот хохот его, больше смахивающий на хриплый, конвульсивный рев раненого тура, был долгим и страшным. Настолько долгим, что Родль успел подумать: «А ведь эти секунды он выигрывает, пытаясь определиться, как ему в действительности реагировать на сообщение из Берлина».

«Сейчас он выхватит пистолет, — с ужасом наблюдал за ним Гольвег. А поняв, что до этого дело не дойдет, сказал себе: “Посмел бы кто-нибудь, узнав о подобном решении фюрера, хохотать вот так в присутствии Скорцени! Хотел бы я слышать этот смех на костре”»

— Надеюсь, они, это богоизбранные, подтвердили, что Муссолини находится на Санта-Маддалене? — Родль так и не сумел уловить тот миг, когда тевтонский рык Скорцени прервался. Но голос гауптштурмфюрера звучал убийственно спокойно и лишь слегка озабоченно — именно так и должен был звучать в этой ситуации голос человека, которому фюрер лично поручил освободить дуче и доставить его в Берлин.

— В том-то и дело, — жестко ответил Родль. — Их, высшие силы указывают своим перстом на Тосканский архипелаг.

— Куда?! — взревел Скорцени, непроизвольно подхватившись. Но мгновенно опомнился и сел на место.

— Это напротив северной оконечности Корсики, прямо у итальянских берегов. Между Пьомбино и Орбетелло.

— Мне не нужно объяснять, где находится Тосканский, архипелаг, — устало повертел головой гауптштурмфюрер. — Остров, остров эти старцы-чудотворцы указали?

— Конечно — нет.

Тогда какой смысл в, их гадании? Все равно никто не убедит меня в том, что король Италии приказал сослать дуче на Эльбу. Он знает, что история не простит ему такого надругательства над собой.

— Это уж точно. Второго Наполеона Эльба выдержать не в состоянии, — поддержал его Гольвег.

— Самое опасное для нас то, что пророчество оккультистов в какой-то степени совпадает с данными абвера. Вспомните телеграмму: «Согласно информации абвера, дуче заключен на островке возле Эльбы…» На основании этих сведений нам было приказано готовить воздушную операцию, которой руководили бы, если я верно понял, генералы из штаба сухопутных сил.

— Но фюрер уже согласился с тем, что нам не следует планировать операцию на островке возле Эльбы, — в свою очередь, напомнил ему Скорцени.

— Однако он всегда внимательно прислушивается к тому, что говорят провидцы, которые вряд ли знают о сообщениях абвера. Так что совпадение не в нашу пользу, не в нашу, — говоря это, Родль посмотрел на Гольвега. Тот Сидел побледневший, с плотно сжатыми, уже слегка посиневшими от напряжения, губами.

— Сообщение сопровождалось какими-либо объяснениями? Рекомендациями? — спросил Скорцени.

— Никакими. Знать бы хоть, кто эти предсказатели.

— Я так понял, что это постарались оракулы из института Аненербе[53], — задумчиво проворчал гауптштурмфюрер. — Фамилии хранят в тайне. — Он был согласен с Родлем, что провидческие экстазы оккультистов способны резко изменить ход мыслей фюрера, не в пример иным сообщениям разведки. — Однако предсказание — еще не приказ, — возразил Скорцени самому себе. — Предсказание еще не приказ, Родль!

Скорцени оказался прав. Через несколько дней, уже будучи в Берлине, он узнал, что оккультистами занимался лично Гиммлер. Он собрал шестерых наиболее доверенных и способных предсказателей Аненербе у себя на вилле под Берлином и приказал охранникам ни одного из них не выпускать до тех пор, пока не назовут точное место заключения Муссолини.

Но это ни к чему не привело. Высшие Силы в СС не состояли и службе СД не подчинялись. А посему каждый из ясновидцев — «видел» свою точку на карте Италии. И хотя телеграмма Скорцени все же последовала, Гиммлер вынужден был указать в ней место, которое называлось и в донесениях агентов абвера. Просить Гитлера пересмотреть план операции, связанной с островом Санта-Маддалена, он, естественно, не решился.

«Предсказание — еще не приказ, — укрепился в своей прозорливости Скорцени, распутав всю эту оккультную историю. — Еще не приказ!»

Вернувшись в Берлин и добравшись до своего кабинета в Главном управлении имперской безопасности, Скорцени сразу же засел за телефон. Он не знал: завершится его визит в столицу поездкой в ставку Гитлера «Вольфшанце» или, может быть, удастся встретиться с фюрером в рейхсканцелярии. Все это еще предстояло выяснить, постепенно определяя отношение к поискам места обетования Муссолини тех людей, которые могли проложить ему путь к приемной Гитлера.

Первый звонок, который он вычурно определил для себя, как «звонок вежливости чинопочитающего подчиненного», был адресован начальнику VI управления Главного управления имперской безопасности бригаденфюреру СС Вальтеру Шелленбергу.

— Вы уже здесь, старина Отто? — вальяжно проворковал бригаденфюрер. — Я не успеваю следить за вашими перемещениями. — Шелленберг обладал удивительной способностью удивляться, не удивляясь. Даже если бы Скорцени никогда в жизни не встречался с этим человеком, он представил бы его в своем воображении в облике изнеженного, избалованного аристократа, совершенно не соответствующего, «не приличествующего», как выражался в подобных случаях адмирал Канарис, должности начальника управления зарубежной разведки и диверсионной службы «Рейхзихерхайтсхауптамта»[54]. — Иногда у меня создается впечатление, что обнаружить совершенно секретное убежище Муссолини куда проще, чем выяснить, где находится мой подчиненный гауптштурмфюрер Скорцени.

Сказав эти, в общем, настораживающие слова, Шелленберг тем не менее добродушно рассмеялся. Приятный баритонно-салонный смех сразу же располагал собеседника к его обладателю. Тридцатитрехлетний генерал-майор СС прекрасно знал это и всегда умело пользовался своим коварным оружием.

— Вся эта история с секретным убежищем великого дуче как раз и заставила меня покинуть на какое-то время лазурные берега Корсики. Пора разобраться, что к чему, и принять решение.

— Разве оно не принято? — мягко поинтересовался Шелленберг, сразу же давая понять, что если оно до сих пор по каким-то причинам не принято, то в любом случае принимать его придется не ему. — Что, собственно, произошло?

— Решение было, но касалось оно операции, связанной с островом Санта-Маддалена.

— Опять ошибка? Как оказалось, на этом острове дуче тоже никогда не было? — рассмеялся Шелленберг.

«Да он совершенно не в курсе дела, — тоже не удивляясь, с примиряющей его с этим благоденствующим неведением шефа обреченностью, констатировал Скорцени. — Впрочем, возможно, это упрощает положение».

— Судя по всему, Санта-Маддалену дуче своим присутствием все же удостоил. Но Бадольо, похоже, не доверяет даже самому себе.

— Почувствовал, что мы с вами, гауптштурмфюрер, сели ему на хвост — только и всего. И занервничал, — вновь рассыпался щедрым бархатно-бисерным смехом Шелленберг. — Он занервничал, Скорцени, а это уже хорошо. Иногда ведь приходится прилагать титанические усилия для того, чтобы заставить противника отказаться от ведения серьезной игры и повергнуть в нервные, до истерических ноток душевного крика, переживания. Это всегда начало успеха.

— Вы совершенно правы, — почтительно согласился Скорцени. Вежливость — вот единственная плата, к которой должен прибегать подчиненный, видя, что его шеф проявляет абсолютную несостоятельность в деле, ради которого ты к нему обратился.

— Наш неистовый фюрер СС района Верхнего Дуная[55]уже в курсе? — тотчас же указал ему бригаденфюрер спасительную тропу к рейхсканцелярии.

— Прежде чем обратиться к нему, я решил известить вас.

— Поскорее бы вы закончили эти скачки в итальянских прериях, Скорцени. Поверьте, у меня для вас интересная работа. Подчеркиваю: очень интересная. Но поскольку сейчас вы действуете по личному заданию фюрера, то и говорить о других делах не время, — вздохнул Шелленберг… — Так что действуйте, Скорцени. Наш разговор еще впереди.

«К себе не вызвал, время сэкономил. И на том спасибо», — устало подумал Скорцени, положив трубку.

Что касается «очень интересной работы», то Скорцени мог поклясться, что характер этой работы ему известен. В последнее время некоторых высших чинов рейха одолевала идея покушения на Сталина. Ну что ж, он взялся бы за эту операцию. Правда, Скорцени не был склонен к тому, чтобы местом покушения стала какая-либо официальная международная конференция или встреча. Предпочитал давно проторенный «честный» путь диверсанта — подготовить смешанную немецко-русскую группу или же группу из одних военнопленных и заслать ее в Россию искать подходы к резиденции «вождя всех времен и народов»…

Слухи об этой идее уже доходили до Скорцени. Однако серьезного разговора о ней до сих пор не состоялось. Он вполне допускал, что после операции с Муссолини его кандидатуру сочтут наиболее подходящей и для устранения Сталина. Одного дуче приходится спасать, другого — устранять… Что поделаешь, он сам избрал себе такую службу, пенять не на кого.

Несколько минут Скорцени сидел, задумчиво уставившись в дверь, словно ждал, что там вот-вот появится человек, с вестью, которая сразу же разрешит многие его проблемы. Но там мог появиться лишь адъютант Родль который имел обыкновение приносить одну весть сквернее другой. Самые скверные вести, которые приходилось слышать в последние дни, исходили именно от Родля. Видно, таковой уж была его адъютантская участь.

Шло время. Нужно звонить Кальтенбруннеру. Скорцени никоим образом не мог повлиять на ход событий в лагере маршала Бадольо. Не от него зависело, где следует находиться дуче в то или иное время. Но все же, предчувствуя, что беседы с Кальтенбруннером, а особенно с фюрером, будут трудными, гауптштурмфюрер уже готовился к ним с чувством человека, которому так или иначе придется оправдываться.

И еще он знал: в обоих случаях разговор начнется с естественного вопроса: если дуче не на Санта-Маддалене, — хотя он, Скорцени, совсем недавно настаивал именно на такой версии, — тогда где же он? И был ли он вообще когда-либо на этом проклятом островке? Но только знай он ответ на этот простой и обыденный, как доски письменного стола, вопрос — все выглядело бы по-иному.

Разговор с Шелленбергом ничего не дал Скорцени. Тем не менее гауптштурмфюрер был доволен, что он состоялся. Во-первых, удалось выяснить, что шифровка о перемещении дуче с острова прошла, минуя бригаденфюрера Шелленберга, а значит, занимался ею Кальтенбруннер или сам Гиммлер. Во-вторых, рискни он поговорить с «венцем» Кальтенбруннером, не пройдя через бархатные смешки начальника VI отдела, это вызвало бы новую волну ревности. Для Скорцени не было секретом, сколь сложными оставались отношения между Кальтенбруннером и Шелленбергом. Когда люди просто не сходятся в каких-то служебных вопросах — это уже осложняет жизнь всей организации. Что же тогда делать подчиненным, знающим, что их шефы вообще не могут терпеть друг друга?

— Господин гауптштурмфюрер, любопытная информация. — Это, наконец, появился Родль. Его прибытие Скорцени воспринял с облегчением: слишком уж не хотелось ему погружаться в пучину внутриконторских распрей.

— Объявился дуче? — поднялся, почти подхватился со своего кресла Скорцени.

— Пока нет.

— Все остальное, Родль, все остальное, — подчеркнул гауптштурмфюрер, — в данный момент не представляет для меня абсолютно никакого интереса.

— Прошу прощения, — вежливо извинился адъютант, что, однако, не помешало ему сделать еще несколько шагов, положить на стол какую-то бумаженцию и лишь тогда отойти к двери.

«Сообщение из источника, близкого к дипломатической миссии Маньчжоу-Го, — пробежал взглядом Скорцени. — Как стало известно из ставки генерал-лейтенанта Краснова, главнокомандующего русскими антибольшевистскими соединениями, из Маньчжурии вышла группа диверсантов, цель которой — пройти от восточной границы России до границы рейха. Возглавляет группу ротмистр Курбатов, лучший из диверсантов, имеющихся при ставке Семенова. Он наделен полномочиями вести переговоры с генералом Красновым, а также с представителями германского командования.

Группа движется по маршруту: Чита, Иркутск, Омск, Воронеж, линия фронта, совершая при этом террористические и диверсионные акты, действуя, как партизанский отряд».

— Родль. Остановитесь, Родль. Вы и так потрясли меня своим сообщением.

— Весь внимание, господин гауптштурмфюрер, — самодовольно заулыбался адъютант. Он знал, что такого рода сообщение не может оставить Скорцени равнодушным.

Но прежде, чем что-либо сказать ему, гауптштурмфюрер с донесением в руках подошел к висевшей на стене огромной карте мира. Слегка поблуждав по ее параллелям и меридианам, отыскал Монголию, Маньчжурию и, наконец, между границей Маньчжоу-Го и Байкалом обнаружил город Читу.

С минуту он водил пальцем, тыкаясь то в одно место на карте, то в другое, пытаясь как можно быстрее проследить маршрут группы ротмистра, но в конце концов чертыхнулся и просто «побрел» к Уралу, Волге, к Украине. Даже на карте путь, которым решил добираться ротмистр-диверсант до окраин рейха, показался ему путем безумца.

— Что это вы принесли мне, Родль? — помахал Скорцени донесением, подавляя в себе желание скомкать его и швырнуть в лицо адъютанту. — Чья это шутка?

— Подлинное донесение из посольства Маньчжоу-Го. Я счел, что оно представляет для нас определенный интерес. Из множества других, которые дока что могут подождать. Если нужны сведения об источнике, тогда…

— При чем здесь источник? Будь он трижды проверенным. Вы сюда взгляните, — резким жестом пропахал он указательным пальцем все пространство от Маньчжурии до Украины. — Сколько нужно идти, чтобы пройти все это?!

— Русские привыкли и к таким расстояниям. Очевидно, привыкли. Если только к этому вообще возможно привыкнуть, даже измеряя расстояние по карте.

— Почему они решились на этот рейд? Ради чего?

Родль уловил, что Скорцени задал эти вопросы не из недопонимания сути самого задания, полученного ротмистром Курбатовым. Речь шла о том, что за ним стоит. К тому же появилась возможность немного отвлечься от грустных мыслей по поводу будущих визитов к высокому начальству, не исключено, что даже в «Вольфшанце» — коль уж поисками дуче занялся лично фюрер.

— По-моему, это продолжение всей той истории, с которой мы столкнулись, имея дело с генералами Красновым, Шкуро, Власовым и этим, как его там, словом, из «дикой дивизии»… Стоит ли удивляться, что теперь решил напомнить о себе и генерал Семенов? Вопрос влияния и престижа, Он тоже, видите ли, не сидит сложа рук, хотя ему куда более неуютно у самой границы, бедным родственником японцев и маньчжуров, чем Краснову и Власову. Думаю, готовит почву для появления в Европе.

— М-да… — Скорцени вновь оглянулся на карту и еще раз, теперь уже только взглядом, проследил весь возможный путь ротмистра.

— Кстати, что это за чин: ротмистр? — заглянул он в донесение.

— Я успел проконсультироваться у одного нашего русского. Говорит: что-то вроде кавалерийского капитана.

— Капитана? — вспомнил Скорцени о своем капитанском чине войск СС. И, возможно, это заставило его с куда большим уважением подумать о человеке, которого обрекли на столь безумный рейд по вражеским тылам. Да уж, в сравнении с этим походом группы диверсантов, его метания между Берлином, «Вольфшанце», Северной Италией и островом Санта-Маддалена сразу же показались гауптштурмфюреру увеселительными прогулками. Несмотря на все затраченные при этом нервы. Тем более что тратить их пришлось в основном на выяснение отношений между шефами.

— Послушайте, Родль, положите это донесение в отдельную папку и постарайтесь выяснить все, что известно, о группе и о самом ротмистре. Соберите о нем все, что только возможно. Если понадобится, свяжитесь с контрразведкой Краснова. Переговорите с власовцами и старой русской эмиграцией. Этот парень еще может понадобиться нам.

— Если, конечно, дойдет.

— Хочется верить. Кстати, обязательно выясните, когда именно группа пересекла границу Маньчжоу-Го.

— Яволь.

— Как только папка наполнится, не забудьте напомнить о ней.

— Последним я подошью к этому досье самого ротмистра. В живом виде.

Родль вышел, а Скорцени еще несколько минут рассматривал карту. Случайно наткнулся на Иркутск, потом Омск. Прикинул, как бы он срезал углы, добираясь до Волги.

— Славянские безумцы! — прорычал он, качая головой. — Пройти всю студеную пустынь! — Говоря эти слова, он уже ощутил ревность к славе ротмистра. Уже видел в Курбатове соперника, способного конкурировать с ним.

«Ладно, посмотрим, что у них там получится, — успокоил себя. — Пусть сначала дойдет. А пока займемся… Санта-Маддаленой».

Его встреча с обергруппенфюрером[56] Кальтенбруннером состоялась совершенно неожиданно. Скорцени твердо решил, что визит к шефу он отложит назавтра, а возможно, и вообще не будет спешить с ним, полагаясь на то, что начальник полиции безопасности и службы безопасности сам вызовет его, если сочтет необходимым. Но именно в ту минуту, когда Скорцени утвердился в своем решении, неожиданно ожил аппарат внутренней связи, и он услышал резкий, словно зарождавшийся в созвучии напильника и жести, голос Кальтенбруннера:

— Так вы готовы, Скорцени?

— Простите, обергруппенфюрер, к чему? — Отто уже привык к тому, что «фюрер Верхнего Дуная» начинает беседу, не здороваясь и не прибегая ни к каким вступительным пассажам.

— К тому, что через два часа мы вылетаем в Падерборн. Иди, может быть, ваши мысли заняты иными планами?

— В Падерборн? — переспросил Скорцени, чтобы выиграть несколько лишних секунд, и мрачно взглянул на появившегося в кабинете Родля. — А что, собственно, должно произойти в этом самом Падерборне? — Австриец, довольно плохо знавший Германию, он пытался вспомнить хотя бы в какой части рейха, в какой земле находится этот городишко.

— Земля Вестфалия, — по-школярски, вполголоса подсказал ему адъютант.

— Как вас до сих пор не информировали?! — грохотал жестью своего охрипшего голоса Кальтенбруннер. — Вы же приглашаетесь на высший совет ордена СС.

«Господи, — помассажировал свободной рукой лоб Скорцени. — Ну конечно: Падерборн, замок-бург[57] «Вебельс-берг». Ты совершенно забыл… После всех этих Эльб, Сан-та-Маддален, крейсеров и архипелагов!..»

— Это… ваше приглашение? — неуверенно поинтересовался он.

— Рейхсфюрера СС. Вам этого не достаточно? Кстати, участвовать в работе столь высокого совета — большая честь.

— Само собой разумеется. Как думаете, там будет присутствовать сам?..

— Естественно. Попытаетесь пробиться?

— Много неясности в деле Муссолини, господин обергруппенфюрер.

Кальтенбруннер промолчал.

— С Муссолини, говорите? — спросил он таким тоном, словно не знал, сколько людей буквально сжигают себя в эти дни, пытаясь выполнить личный приказ фюрера. — А с ним всегда были неприятности. С самого начала появления дуче в правительственном дворце Рима. Нам давно следовало устранить эту «неясность».

— Очевидно, вы правы, обергруппенфюрер. Но это уже высшая политика. А я — солдат. В операции с Муссолини действительно возникли непредвиденные осложнения. Уж не знаю, смогу ли я вновь встретиться с фюрером, но с рейхсфюрером встретиться просто необходимо. С вашего позволения и с вашей помощью, Эрнст.

Скорцени давно не рисковал обращаться к Кальтенбруннеру по имени. Хотя знакомы они еще по Вене. И оба помнили, что своим появлением в Берлине, в стенах Главного управления имперской безопасности, он, Скорцени, обязан именно Кальтенбруннеру. Гауптштурмфюрер оказался одним из тех австрийцев, которыми поспешил окружить себя обергруппенфюрер, как только стал руководителем СД. Недовольство этим Шелленберга, гестаповского Мюллера, руководителя Третьего управления Отто Олендорфа, Пятого управления — Артура Нэбе и многих других высокопоставленных фюреров СД оказалось настолько откровенным, что Гиммлер вынужден был лично заняться ликвидацией «австрийского нарыва».

Правда, Скорцени при этом все же уцелел. Очевидно, налегать на то, что в Главном управлении имперской безопасности собралось слишком много австрийцев, было опасно даже для Гиммлера. В конце концов все помнили, из какой страны прибыл, зарегистрировавшись в Германии как лицо без гражданства, сам фюрер.

— С моего позволения и с моей помощью, Скорцени, — совершенно некстати рассмеялся Кальтенбруннер. — Жду вас у себя, ангел-хранитель великого дуче.

Кальтенбруннер был трезв и потому угрюм. Впрочем, угрюмым он выглядел всегда. Другое дело, что далеко не всегда Скорцени удавалось видеть его трезвым.

— Когда в стенах Главного управления имперской безопасности нет Скорцени, — грузно поднялся он навстречу, — я всегда ощущаю, что в них нет Скорцени! А значит, рейх не может чувствовать себя в полной безопасности.

Он был почти на голову выше, и гауптштурмфюрер, привыкший выделяться ростом среди окружающих, всегда чувствовал себя рядом с ним неуютно и ущемленно.

— Благодарю, обергруппенфюрер, — проворчал Скорцени, втройне чувствуя себя неуютно при малейшей попытке Кальтенбруннера говорить ему что-либо приятное. Этот верзила с неприветливым лицом, неумело прилепленным, непропорционально широким, квадратным подбородком и неподвижно сверлящими собеседника глазами был создан явно не для того, чтобы расточать комплименты. Но когда он все же пытался расточать их — выглядело это неуклюже и фальшиво.

— Сколько времени вам нужно на сборы? — спросил обергруппенфюрер, предложив Скорцени кресло и возвращаясь на свое место за массивным, слишком низким для его роста столом.

В пепельнице еще дымила недокуренная сигарета, но генерал уже забыл о ней и нервно, движениями истосковавшегося по куреву заядлого курильщика, доставал и закуривал другую, не позаботившись угостить гауптштурмфюрера.

— Чемоданчик с пожитками всегда при мне.

Кальтенбруннер кивнул, глубоко затянулся и, выпустив дым через пожелтевшие от курева ноздри, безо всякого интереса уставился на Скорцени. Гауптштурмфюрер знал, что генерал откровенно покровительствует ему, что своим нынешним положением он во многом обязан Кальтенбруннеру, и все же этот человек не мог вызывать у него никаких симпатий. К тому же в последнее время Отто еще и замечал, что обергруппенфюрер с тревогой следит за тем, как возрастает авторитет его протеже.

Гауптштурмфюрер выдержал взгляд генерала, будучи твердо уверенным, что за ним последует продолжение разговора. Но начальник СД курил и молча впивался в него вызывающим взглядом карих с красной поволокой глаз, словно терпеливо ждал какого-то важного признания от человека, чья судьба действительно зависела от одного его слова, от милостивости этого затяжного взгляда.

— Ваш Муссолини меня совершенно не интересует, Скорцени, — наконец сдвинул с места жернова тяжелых, поскрипывающих челюстей Кальтенбруннер. — Но для меня важно, что фюрер поручил эту операцию именно вам. Пусть кое-кто знает, что австрийцы в этом здании — не последние люди.

«Очевидно, он позаботился о том, чтобы все микрофоны из его кабинета были убраны, — спокойно подумал Скорцени, снимая фуражку и деликатно водружая ее на стол перед собой. — Или, наоборот, добавил пару лишних».

В любом случае об австрийцах генерал заговорил, реагируя на антиавстрийскую кампанию, развязанную против него Шелленбергом. Впрочем, исходу ее Скорцени особого значения не придавал.

— Зная это, обергруппенфюрер, я рассчитываю на вашу поддержку в разработке операции, связанной с Муссолини.

— Мы с рейхсфюрером обдумываем другую операцию. По сравнению с которой похищение дуче — всего лишь мелкая армейская вылазка. Но о ней пока не время.

— Москва? Кремль? Сталин?

— А что, рискнули бы? — Только сейчас уставшие, полутрезвые глаза Кальтенбруннера, наконец, ожили и он сначала потянулся к Скорцени, словно пытался дотронуться своими прокуренными пальцами-коротышками до загорелой жилистой руки гауптштурмфюрера, потом вдруг резко откинулся на спинку кресла и нервно поиграл желваками. — Так рискнули бы или нет?

— Не думаю, что следует охотиться за каждым дуче, появляющимся на просторах от Атлантики до Хуанхе. Но если фюрер поручит мне это…

— Пока что вам предстоит подобрать группу русских военнопленных, которые согласились бы совершить теракт против вождя всех времен и отца всех народов. Мои агенты уже даже присмотрели восемь человек, из которых надлежит отобрать максимум четверых.

— Значит, такая операция все же готовится? Это всерьез?

— Вы один из немногих, кто оказался посвященным в нее. Пленные, кстати, тоже пока не знают, что их ожидает. Хотя и понимают, что готовят их в разведывательнодиверсионной школе отдельно от всех неслучайно.

— Тех, что будут окончательно отобраны, после тщательнейшей проверки и испытаний мы могли бы перевести на свои «Специальные курсы особого назначения Ораниенбург».

— Но лишь после тщательнейшего отбора и еще более тщательной проверки.

Кальтенбруннер хлопнул ладонями по краешку стола. Все, кто общался с ним, знали, что этот удар означал: тема исчерпана. Очень часто обергруппенфюрер исчерпывал ее до того, как собеседник успевал подступиться к главному в ней, однако продолжать разговор не решался уже никто.

— На приготовление к отъезду на аэродром, гауптштурмфюрер, у вас остается полчаса. С этого дня вы — Высший Посвященный СС. Вернее, станете им после вечернего таинства в «Вебельсберге». Повторяю, это большая, даже слишком большая, честь для любого, гауптштурмфюрер.

«Которой вы, Отто, опять обязаны мне и только мне», — договорил Скорцени то, на что упорно налегал Кальтенбруннер.

Средневековый замок мрачно высился на плоском каменистом взгорье, и старый парк с черными, давно не зеленеющими, кронами все еще пытался скрывать его от посторонних глаз, от всего, что происходило в этом мире вне его стен.

Приближаясь к воротам «Вебельеберга», Скорцени поймал себя на мысли, что, кажется, он уже бывал здесь и, возможно, не один раз. Во всяком случае; восточные очертания привратной арки, окрестный ландшафт; валуны, окаймлявшие пешеходные дорожки… — каким-то образом давно знакомы ему. Сейчас он чувствовал себя рыцарем, вернувшимся из крестового похода. Стоит приблизиться к замку — и заскрежещут цепи подъемного моста, со ржавым ревматическим стоном откроются тяжелые дубовые ворота, и рожок привратника возвестит обывателей о том, что доблестный рыцарь Скорцени с победой и славой вернулся в свое родовое гнездо.

«Вдруг так оно все и было на самом деле? — поддался этому наваждению Скорцени. — Вдруг это во мне возродился дух одного из предков? Значит, так и должно было случиться. Само провидение вело меня к этим башням, само провидение…»

Даже усиленная охрана из офицеров СД и целая стая машин, мобилизованных в Паденборне для того, чтобы доставлять сюда из ближайшего аэродрома элиту СС, не в состоянии были разрушить ту ауру таинственности и вечности, что царила сегодня в «Вебельсберге».

Когда Скорцени появился в окутанном фиолетовой дымкой, зарождавшейся из полумрака замка и сияния светильников, зале, все, кто находился здесь, удивленно посмотрели на него. Гауптштурмфюрер? Скорцени? В «Вебельсберге», замке посвященных?!

Нет, вслух своего удивления не высказал никто. Да никто и не усомнился в Том, что в зале появился новый посвященный, будь он хоть эсэсманном[58], ибо войти сюда мог лишь с позволения САМОГО. И все же появление на встрече начальника отдела диверсий СД многим показалось вызывающим. Объяснение этому могло быть только одно: на небосводе тайного рыцарского ордена СС появляется новая звезда.

Скорцени уже был предупрежден, что в «Вебельсберге» громкие приветствия не приняты. Поэтому он вежливо склонил голову, приветствуя всех вместе, и тотчас же устремил свой взгляд туда, в конец зала, где возвышалось троноподобное кресло, в котором когда-то давно, очевидно, восседал владелец замка, а теперь имели право сидеть только те, по чьей воле создан их Черный Орден: Гитлер или рейхсфюрер СС.

Ни того, ни другого в зале пока не было, и трон пустовал. Но сколько «принцев» алчно посматривали на него. Скорцени знаком был пока что не со всеми, однако многих уже узнавал. Ну, вон хотя бы тот… группенфюрер СС Фегеляйн, женатый на сестре Евы Браун, а п >му считавшийся одним из наиболее приближенных и доверенных лиц Гитлера.

А кто это приветливо улыбается ему? Ах да, обергруппенфюрер СС из штаба Гиммлера, он же заместитель «имперского руководителя молодежи» Лаутербахер. В этом зале он предстал еще и в качестве гаулейтера Вестфалии, а посему чувствовал себя в какой-то степени хозяином замка.

Группенфюрер, рейхсмедик профессор Карл Гебхардт — степенный, молчаливый. Скорцени уже пришлось сталкиваться с ним, когда проходил специальное медицинское обследование, без которого не был бы назначен на должность в Главном имперском управлении.

А эти двое, как истинные фронтовики, держатся чуть особняком: обергруппенфюрер и генерал-полковник войск СС, командир третьей танковой дивизии СС «Мертвая голова» Йозеф Дитрих, и тоже вызванный с фронта бригаденфюрер СС, командир дивизии «Рейх» Пауль Хауссер.

Наткнувшись взглядом на Скорцени, Хауссер приветствовал его взмахом руки, скромно, но искренне. Под началом этого генерала в 1941 году он наступал на Москву.

Словно прочитав его мысли, Хауссер, улыбаясь, подошел, чтобы пожать мужественную руку своего боевого офицера.

— СС еще зажит о себе, Скорцени, — неожиданно сурово произнес он. — Независимо от того, как сложится обстановка на фронтах, СС должен выжить. Это рыцарский орден, созданный на века. Я, старый солдат» понимаю это так.

— Сделаю все от меня зависящее, — так же сурово и клятвенно заверил Скорцени, зная, что теперь, кроме Кальтенбруннера, в этом зале у него есть еще один союзник. Он отметил это про себя с таким волнением, словно его вызвали не для участия в совете ордена СС, а для суда эсэсовского Трибунала чести.

— Вы были одним из моих лучших офицеров, Скорцени. Но, если берлинское руководство сочло необходимым пригласить вас на службу в СД, значит, вы ценитесь и в Берлине. Я, старый солдат, понимаю это только так.

— Только так, — с едва заметной улыбкой подтвердил Скорцени.

Ему нравилась солдатская простота этого генерала. Он часто вспоминал речь бригаденфюрера, которую тот произнес, стоя на танке, в полночь 21 июня 1941 года, за несколько часов до того, как двинуть части дивизии на Россию. Как они, солдаты дивизии «Рейх», внимали тогда каждому слову генерала! Как верили ему! Скорцени до сих пор помнит, что речь свою Хауссен закончил словами: «Через несколько недель мы проведем в Москве парад победы».

Не получилось.

Но вина в этом не старого солдата Хауесера. Он, гауптштурмфюрер Скорцени, до сих пор воспринимает себя как боевого офицера дивизии «Рейх» и по-прежнему верит своему генералу.

Тем временем к ним приближался слегка располневший бригаденфюрер. Невысокого роста, близоруко щурящийся, он буквально вклинился между Хауссером и Скорцени и, глядя на генерала, поинтересовался, кивая в сторону диверсанта:

— Что это за гауптштурмфюрер? Что-то я его не припоминаю.

— Отто Скорцени. Из СД, — машинально ответил Хауссер и вдруг обиженно взорвался: — Да это же Скорцени, черт побери, шеф диверсантов СС! Уж этого-то парня мог бы и запомнить.

— Ов-ва! Бригаденфюрер Монке, с вашего позволения, — медленно повернул голову генерал: — Дивизия «Адольф Гитлер»[34].

Скорцени не был знаком с этим человеком, а потому взглянул на него с хладнокровным безразличием.

— У вас еще будет возможность познакомиться поближе, я, старый солдат, так понимаю, — заполнил некстати возникшую паузу Хауссер.

— Не сомневаюсь, — пророкотал своим внушительным басом Скорцени.

Их беседа была прервана появлением в зале личного адъютанта Гитлера обергруппенфюрера Шауба и начальника личной охраны группенфюрера Раттенхубера. Эти двое не произнесли ни слова, но прибывшие на совет, а их было человек тридцать, сразу поняли: через две-три минуты появится фюрер. И принялись молча разбираться с местами.

— Здесь у каждого свое кресло, — вполголоса объяснил Хауссер Скорцени, когда почти все расселись. Бригаденфюрер специально задержался возле гауптштурмфюрера, зная, что определиться ему будет трудновато. — Но возле меня свободно, я, старый солдат, так понимаю.

— Благодарю. Есть человек — должно быть и место.

Наконец все расселись, и на какое-то время в зале воцарилось томительное молчание. Все посматривали то на появившегося рейхсфюрера Гиммлера, стоявшего теперь у своего кресла, справа от трона, то на входную дверь, у которой все еще оставались Шауб и Раттенхубер.

Но вот дверь распахнулась и появился Гитлер. Он на несколько секунд остановился, довольно небрежно вскинул руку, отвечая на приветствие подхватившегося зала, и медленно направился туда, где его поджидал Гиммлер.

Он уже прошел мимо Скорцени, но потом вдруг остановился и, оглянувшись, пристально посмотрел на него.

— Скорцени? — спросил он, словно удивляясь, как тот мог оказаться здесь.

— Я, мой фюрер.

— Отныне вы такой же посвященный, как и все мы. И… вы мне понадобитесь.

— Яволь, мой фюрер.

Еще несколько мгновений Гитлер, почти запрокинув голову, смотрел на гиганта-эсэсовца. Он неосторожно приблизился к нему и потому казался слишком маленьким и невзрачным. Скорцени понял это и Даже на полшага: отступил, упершись в доску стола. Но это не помогло. И еще он обратил внимание, как фюрер постарел с той недавней поры, когда видел его в последний раз. Землистое лицо стало еще более рыхлым, левая щека нервно подергивалась, взгляд усталых глаз едва пробивался из-за мешковатых коричнево-пепельных складок.

— Вы понадобитесь мне, Скорцени, — почему-то повторил Гитлер и, опустив, наконец, голову, медленно двинулся дальше.

Того, что он сделал сейчас для гауптштурмфюрера, было вполне достаточно, чтобы с этой минуты на новичка смотрели совершенно по-иному.

Скорцени так и не понял: произнес что-либо фюрер или просто движением руки повелел всем сесть. Но случилось так, что все опустились в кресла, а он обнаружил себя все еще стоявшим посреди зала. Себя и фюрера. Который тоже присел, было, но потом медленно, не сводя глаз со Скорцени, поднялся. И какое-то время они так, молча, и стояли друг против друга.

«Он скажет, — пульсировала в сознании Скорцени одна и та же, еще не сформировавшаяся, мысль. — Он должен сказать. Сейчас он должен сказать ТО! Это может, это способен сказать только он».

Как оказалось, этих слов фюрера ждал не только Скорцени. Все собравшиеся с внутренним содроганием ждали их. И все же они прозвучали совершенно неожиданно. Словно не были произнесены одним из присутствующих здесь, а зарождались из затаенного до поры до времени Голоса Вечности.

— Я видел нового человека. Он уже здесь. Он живет среди нас. Он жесток и смел. Смел и жесток! Мысли чело-веко-червей земных нацелены сейчас на события, происходящие на фронтах. Их интересуют линии фронта, начерченные военными на картах, и списки погибших, публикуемые гробовщиками из бульварных изданий. Они видят только то, что способны видеть их глаза, а слышат лишь то, что творит молва и вещает толпе наша пресса. Они не способны проникнуться Духом Парсифаля. Не способны воодушевиться космической энергией Вриля[59], — сотрясал фюрер поднятыми вверх кулаками, и Скорцени — незаметно для себя усевшемуся на подсунутое Хауссером кресло, или, может быть, насильно усаженному им — вдруг показалось, что вместе с содроганием рук его начали содрогаться своды замка, — эти человеко-черви не способны понять, что Германия ведет войну не только против наседающих на нее со всех сторон врагов… Что ее земная борьба ничто по сравнению с той, высшей, духовной, космической борьбой, которую ведут Избранные и Посвященные рейха за обладание энергией плотного воздуха[60], за право владеть знаниями Высших Посвященных[61], которые из всех народов по-настоящему познали и признали в качестве своих преемников только арийцев. Эти Высшие Посвященные уже вышли из недр Земли и соединились с Разумом Космоса. Они, только они, вступив в союз с нами, избранной расой, будут иметь право возродить нацию великих Гигантов. Но они ждут своего часа. Их приход невозможен до тех пор, пока мы, их избранники, их посвященные, не очистим планету от всего того, что способно загрязнять чистоту германской крови, не избавим мир от «существ, чуждых естественному порядку природы»[62]. Мы должны взрыхлить почву для того, чтобы возродившиеся в Тибете потомки Высших Посвященных Атлантиды смогли засеять её семенами новой расы, новой космической цивилизации.

Гитлер выдержал большую тягостную паузу. Скорцени воспользовался ею, чтобы обвести взглядом присутствующих. Он мог поклясться, что ни один из них не замечает его сейчас.

«Гитлер сам пребывает в медиумическом трансе и вводит в него своих слушателей, — разочарованно сказал себе Скорцени. — Вот и вся “загадка фюрера”. И эта истеричка — вождь народа? Правитель огромной цивилизованной империи, стремящейся изменить существующий в Европе и во всем мире порядок? Ко власти в Германии должен прийти, наконец, тот самый “новый человек”, который пригрезился фюреру».

— Наша революция — есть новый этап, — взбодрил слушателей очередным извержением эмоций Гитлер. — Вернее, это есть окончательный этап революции, который ведет к прекращению хода истории.

«“К прекращению хода истории?!” — растерзал свои шрамы убийственной улыбкой гауптштурмфюрер Скорцени. — Бред. Любая попытка прекратить ход истории — всего лишь один из ходов этой самой истории. Германия достойна иного, настоящего фюрера. Не этого, иного, ей пока не сниспосланного, а посему — ты будешь служить этому фюреру, как обязан служить своей идее истинный рыцарь».

— Мир вступил на решающий поворот, — вещал тот, кто уже не сомневался в своем божественном предназначении. — Мы — у шарнира времени. На планете произойдет переворот, смысла которого непосвященные просто не в состоянии, не в силах будут понять. Происходит нечто несравненно более важное, чем обычное земное явление новой религии… [63]

«“Нечто несравненно более важное, чем явление новой религии” — вот, оказывается, в чем сущность, Скорцени, — сказал себе Отто. — Оказывается, фюрера можно воспринимать всерьез лишь до тех пор, пока видишь в нем Бога. Пока не задумываешься над целесообразностью его решений и самого его существования. Фюрер, его проповеди, вся наша национал-социалистская идеология — для обычного человека имеют смысл лишь до тех пор, пока он слепо верит, пока преисполнен фанатизма веры. Истинный верующий не должен подвергать сомнениям ничего из того, что составляет предмет его веры и его поклонения. Иначе он попросту перестает быть верующим. Однако не забывай: для тебя фюрер — это не ефрейтор Шикльгрубер, это идея тысячелетнего рейха».

Гитлер говорил еще несколько минут, но, поглощенный своими размышлениями, Скорцени почти не слышал его слов. Правда, это не помешало ему подхватиться вместе со всеми и, подняв руку в римском приветствии, Прогромыхать свое зычное «хайль».

Трехкратное «хайль» умолкло, но посвященные СС все еще стояли, будто ждали чего-то. И не ошиблись. Именно теперь фюрер сказал то главное, ради чего все они и были собраны здесь.

— Человек как творение еще не завершен. Все мы стоим на грани великой трансформации человека в сверхчеловека. Старая человеческая порода уже давно вошла в стадию упадка, и суть нашего национал-социалистского движения в том и заключается, чтобы ускорить ее распад, Давая возможность Природе активизировать созидательный процесс Великой Трансформации. Каждые семьсот лет, да-да, каждые семьсот — об этом свидетельствуют все новейшие научные изыскания, — человечество поднимается на новую ступень своего исторического и духовного развития. Новую, высшую ступень. Залогом борьбы за Посвященного Сверхчеловека служит явление нам сыновей Бога. Пройдет еще немного времени, и вся творческая сила, весь воинственный дух, вся непоколебимость нынешней германской нации трансформируется и сосредоточится в новой расе. Которая будет прогрессировать. В то время как старая безжалостно и почти бесследно Исчезнет.

«С этим, пожалуй, стоит согласиться, — заметил про себя Скорцени. — Во всяком случае, хотелось бы, чтобы все так и происходило».

— Германская нация есть зародыш новой расы, — вдохновенно продолжал Гитлер. — Мы должны помочь ей перевоплотиться в свой высший идеал. В высший идеал! — прокричал фюрер голосом пророка-заклинателя. — И мы поможем! Мы достигнем поставленных нами целей, несмотря ни на какие потери на фронтах. Тем более что жертвы, принесенные нами в ходе этой изнурительной войны, — жертвы высшего порядка жертвоприношения. Неминуемого, как сам ход истории. Мы должны повести арийскую расу к Разуму, к Посвященной вечности сынов Атлантиды и людей-богов Шамбалы. Именно в этом и заключается глубинный, вещий смысл нашего национал-социалистского движения. Тот, кто рассматривает национал-социализм лишь как политическое явление, не постигает ровным счетом ничего из того, что заложено в глубинной природе нашего движения. И вообще мало что знает о нем. Но вы-то, вы, собравшиеся здесь, Посвященные СС, его элита, еще верите в божественное предназначение нашего движения?!

— Верим! — в едином порыве откликнулся зал. И Скорцени с удивлением уловил, что его собственное «верим!», каким-то образом возникшее не по его воле, оказалось в могучем хоре клятвы рыцарской непоколебимости.

— Вы, элита СС, его Посвященные, достигшие высшей стадии понимания сути нашего движения, еще верите в святость СС как ордена, которому предначертано великое будущее и вручен штандарт постижения великой тайны зарождения сверхчеловека? Все еще верите в могущество и высший коллективный разум СС?

— Верим!

— Верим!

— Верим!

— Хайль!

— Но вы, — продолжил свою речь Гитлер именно В тот момент, когда, казалось, уже закончил ее, — только вы одни должны знать, что идеей нации мы пользуемся лишь по соображениям текущего момента. Я, возможно, как никто другой, осознаю временную ценность этой идеи. Придет день, когда даже у нас в Германии мало останется от того, что мы называем национализмом. Ибо к тому времени над всем миром встанет содружество хозяев и господ. Только что все вы подтвердили свою преданность высшему Ордену Третьего рейха, его ордену избранных — СС. Так вот, мы, люди, представляющие внутренний круг ордена СС, его отборный легион, собрались здесь для того, чтобы определить будущее самой нашей организации. Способ ее сосуществования с окружающим нас миром, с европейской цивилизацией. Я не зря употребил слово «орден». Мы должны завершить начатое нами дело и возвести СС в настоящий рыцарский орден посвященных. Пора подумать о создании общин и отдельных городов для ветеранов СС, для достойнейших из достойных. Идея создания в разных точках мира городов и специальных селений СС уже давно витает в воздухе. Однако мы пойдем дальше. Мы создадим государство СС. Образцовое государство, которое преподаст всему миру образец государственного построения. Это будет государство Высших Посвященных. Главенствующая роль в нем будет отведена посвященным второго класса СС мертвой головы[64], однако найдется там жизненное пространство и для «Ваффен СС». Да, это будет государство, благодаря которому мы сможем испытать все новейшие идеи государственного устройства. Оно станет ядром нации сверхчеловеков, по отношению к которой все остальные нации будут рассматриваться как вспомогательные, призванные обеспечивать достойное существование избранных посвященных. Так хотите ли вы, желаете ли создания такого государства?!

— Да! — воскликнули все, принадлежащие к «внутреннему кругу посвященных», к черному легиону СС.

— Видите в нем, в его осуществлении, прообраз основ Четвертого рейха?!

— Да!

— Так создадим же государство СС, чего бы нам это ни стоило! Мы назовем его Франконией[65]. Оно будет процветать на лучших, древнейших землях Европы.

Развеялась магия слов. Угасли яростно извергаемые из глубины клокочущей души эмоции. Улеглась вакханалия усиливаемых сводами, возносимых ими до храмовой торжественности звуков. Люди, все это время очарованно слушавшие кумира, постепенно приходили в себя, возвращаясь; к бренному осознанию того, где они, по какому поводу собрались и что с ними происходит.

Выйдя из медиумического транса, сник и безвольно опустил голову на грудь обессилевший проповедник.

Последние слова его «Говорите, Гиммлер, говорите…» прозвучали до оскорбительного буднично, окончательно развеивая ритуальность всей той «атмосферы плотного воздуха», которая еще недавно царила в стенах замка.

Гиммлер поднялся, прокашлялся и, расстреляв зал свинцовым залпом своих тускловатых, похожих на два оптических прицела, очков, произнес:

— Да, господа, страна Франкония должна и обязательно возродится первоначально на землях былой Бургундии. Мы поставим вопрос об этом на мировой всеевропейской конференции. Это будет официальным признанием нового государства. Франция не достойна иметь в своем составе такую страну, как Бургундия. Разве не она свела ее, страну наук и искусств, до уровня заспиртованного придатка? Суверенная Бургундия, к которой потом, — Гиммлер взглянул на сидевшего со склоненной набок головой фюрера, и все поняли, что между ними существуют разногласия по вопросу названия будущего государства, — будут присоединены новые земли, и она станет называться Франконией, — должна обладать всеми атрибутами современного государства. Всеми (без исключения: собственной армией, сводом законов, деньгами, почтой. Как уже сказал фюрер, это будет образцовое государство.

Гиммлер умолк и взглянул на боковую дверь. В ту и^е минуту она открылась и показался адъютант Гиммлера, личный порученец штандартенфюрер СС Брандт. Приземистый, почти карликового роста, он ступал негнущимися ногами, и видно было, как трудно даются ему те несколько шагов, которые следовало пройти от отделявшей его от мира посвященных двери зала до стола, во главе которого сидели фюрер и Гиммлер.

— Простите, мой фюрер, извините, господин рейхсфюрер, — едва слышно проговорил он сухим и дрожащим голосом, каким обычно говорит человек, во рту которого все пересохло и разжарилось от волнения. — Если позволите, это карта Европы.

«Если позволите» — подергал исполосованной щекой Скорцени, наблюдая, как, остановившись у стола и еще раз извинившись, Брандт расстилает перед посвященными карту. Которую мог бы расстелить и заранее.

Однако дальше этого замечания скепсис Скорцени не распространился. Он знал, что штандартенфюрер — наиболее приближенное лицо Гиммлера, на которое тот полностью полагался и которому безгранично верил. У самого Скорцени отношения с рейхсфюрером складывались пока трудновато. Гиммлер считал его «человеком Кальтенбруннера», к которому всегда относился с некоторой настороженностью. Поэтому гауптштурмфюрер решил, что неплохо было бы наладить более дружеские связи с Брандтом. Это может пригодиться.

— Взгляните на карту, — продолжил Гиммлер, когда Брандт, словно пес на перебитых ногах, потащился к своей спасительной конуре. — Жирной черной линией очерчены предполагаемые контуры нового государства. Наряду с собственно Бургундией они охватывают Пиккардию, Романскую Швейцарию, Шампань, Фран-Коте, Эно и весь современный Люксембург. Кроме того, отдельные города СС возникнут и в самой Германии. Государственным языком станет, естественно, немецкий, а править во Франконии будут иметь право только структуры СС. Национал-социалистской партии никакой власти в нем иметь не позволительно. Уже хотя бы потому, что существование в пределах этого государства какой бы то ни было партии не предусмотрено. И еще скажу: мы должны устроить это государство таким образом, чтобы мир был восхищен им. Чтобы весь мир смог убедиться, насколько действенны концепции нашего нового миропорядка там, где они применены к людям, воспитанным СС, при надлежащей дисциплине и вере в незыблемость идей национал-сЬциализма.

«Гиммлер, черт возьми! — мысленно швырнул ему в лицо Скорцени. — Вы развеяли всю святость этого высокого собрания, Гиммлер! Вы разрушили ее с того мгновения, когда заговорили словами Геббельса. Забыв, что всякая мысль, облеченная в слова этого ничтожества, мгновенно превращается в словесный тлен.

Скорцени никогда не скрывал своего презрительного отношения к Геббельсу. Но так подумав о нем сейчас, невольно осмотрелся, опасаясь, что кто-то из досточтимых отцов СС способен вычитать его мысли. Впрочем, рано или поздно… Вслух он их, конечно, никогда не выскажет. Не из-за страха навлечь на себя гнев обер-пропагандиста. Просто, вступая в клан высшего руководства СС, он тем самым принимал все условия игры, которые здесь были приняты. В противном случае пришлось бы хлопнуть дверью. Хотя в этом благородном собрании хлопать не принято.

Некоторое время Скорцени еще прислушивался к пророчествам Гиммлера относительно порядков, которые воцарятся в стране СС Франконии, затем вновь предался своим праздным размышлениям.

«Да, хлопать дверью здесь не принято. Любой такой хлопок принимают за выстрел. И выстрелами отвечают…»

— Ну и что вы думаете по этому поводу, Скорцени?

Гауптштурмфюреру понадобилось несколько мучительных секунд, чтобы прийти в себя и осознать, что Гитлер обращается именно к нему. Задумавшись, он упустил тот момент, когда Гиммлер свою речь завершил и на смену ему вновь поднялся фюрер. Но успел ли вождь произнести что-либо свое, или же его вопрос касался общих рассуждений Гиммлера, — этого Скорцени установить не мог.

— На выстрелы я привык отвечать выстрелами, мой фюрер! — отчеканил он, подхватившись.

Все его недавние размышления — от непозволительной расслабленности. Он был и остается преданным фюреру. Не из-за страха перед его могуществом, а потому, что давно является «романтиком войны», как однажды окрестил его Шелленберг. Именно так — романтиком. И оставаться им сможет лишь до тех пор, пока у власти Гитлер.

— На выстрелы выстрелами? — несколько озадаченно переспросил фюрер.

— Так обязан отвечать каждый воин СС, научившийся убивать и умирать[66].

Фюрер внимательно, в упор, смотрел на Скорцени, и никто из присутствующих в зале не мог предсказать, каковой окажется его реакция на слова новобранца «Вебельсберга».

— Когда я вижу перед собой этого гауптштурмфюрера, — неожиданно воскликнул Гитлер, мгновенно заражая всех присутствующих магнетизмом какой-то доселе неведомой им энергии, — я вновь начинаю верить, что в войска СС отобраны лучшие потомки германских рыцарей! И обретаю абсолютную уверенность в том, что страна Франкония действительно воскреснет, собирая в стенах своих рыцарских замков только таких, достойнейших из достойных, палладинов СС. Ибо наша Франкония создается именно для таких Посвященных.

Идея сотворения страны СС Франконии была принята без голосования, как само собой разумеющееся. Правда, осталось невыясненным, кто конкретно и когда начнет заниматься созданием государства, и какие силы будут вовлечены в этот процесс. И поскольку до деталей дело так и не дошло, Скорцени понял: вопрос о Франконии еще долго будет принадлежать к области теории эсэсовского движения.

— Вам, Скорцени, не кажется, что если идею Франконии мы не переведем в практическую плоскость, она превратится для нас в такую же пропагандистскую формальность, как для большевиков — «светлое коммунистическое будущее»? — на ходу поинтересовался Альфред Розенберг, направляясь к Скорцени с бокалом в руке,

Скорцени встретил его недоуменным взглядом. В зале, где шло заседание высшего совета СС, главу Остминистериума он не видел. Однако братский масонский ужин проходил в другом, более просторном зале, где, как он понял, могли оказаться и люди, не принадлежавшие ко второму классу посвященных СС.

— Вам как министру по делам восточных территорий это виднее, — столь же сдержанно ответил гауптштурмфюрер.

— Именно как главе Остминистериума мне хотелось бы, чтобы идея фюрера о возрождении Франконии начала воплощаться как можно скорее. Гаулейтеры восточных территорий, как никто, нуждаются в проектах, способных овладевать умами местной интеллигенции.

Краем глаза Скорцени наблюдал за тем, как, уже было направившись к нему, штандартенфюрер СС д’Алькен[67]остановился в двух шагах и заговорил с несколько располневшим в последнее время директором Аннербе штандартенфюрером СС Сиверсом. Но Скорцени это не огорчило. Он давно искал возможность познакомиться с Розенбергом, человеком, которого в высших кругах СС считали одним из духовных наставников фюрера.

— Я не политик, господин Розенберг, и уж тем более — не идеолог. Но позволю себе заметить: какой бы идеальной ни была наша Франкония, она вряд ли затмит светлый образ коммунистического рая. Уж вам-то, Альфред Владимирович[68], это должно быть яснее, чем кому бы то ни было из немцев.

— Вы несколько идеализируете идеал коммунистов, гауптштурмфюрер, — вежливо взял его под руку министр, отводя к окну-бойнице, у которого можно было чувствовать себя чуть-чуть отдаленным от царящего в зале после третьего тоста всеобщего оживления.

Гитлер и Гиммлер уже удалились в отведенные для них комнаты, и теперь эсэсовская «чернь» могла чувствовать себя более свободной в выборе темы общения и собеседников.

— Это всеобщее заблуждение — считать, будто большевизм стал сутью философских взглядов национальной интеллигенции в республиках Совдепии, — бледное, заметно морщинящееся лицо Розенберга оставалось почти неподвижным. Скорцени уже знал, что этому человеку coвершенно чуждо чувство юмора. Настолько чуждо, что он давно избавил себя от необходимости улыбаться даже из соображений вежливости. — И вообще большевизм — не цель, а всего лишь средство, используемое еврейским финансовым капиталом для того, чтобы окончательно искоренить существующий в Европе демократический порядок, разрушить национальные экономики, деморализовать народы, уничтожить в них путем насаждения идеи интернационализма всякое ощущение национальной принадлежности[69]. А уж после этого, путем насаждения большевистских идей, прийти к власти во всем мире.

— Довольно стройная теория.

— Вы, господин Скорцени, должны понять: Октябрьская революция — не что иное, как хорошо спланированная диверсионная операция. Грандиозная по своим масштабам диверсионная операция, слепыми исполнителями которой оказались целые народы. Я бы даже сказал точнее: это классический пример соединения идеологической И вооруженной диверсионных операций. То, чего, поверьте мне, Скорцени, так часто не хватает операциям, затеваемым нашими парнями из СД, абвера или штаба верховного командования.

— Вы правы: армейские диверсии часто нуждаются в таком подкреплении, — по-солдатски лаконично признал Скорцени, не видя здесь предмета для более пространных рассуждений.

— А теперь относительно того, что азиатская диверсия против Европы затеяна евреями… Достаточно вспомнить: Каменев на самом деле Розенфельд, Троцкий — Бронштейн, Ленин — из той же плеяды.

— Я знаком с некоторыми работами Дитриха Эккарта[70], — учтиво сообщил министру Скорцени.

— Похвально.

— С вашими работами — тоже. Не осмелюсь считать себя знатоком ваших философских взглядов, однако на вашу доктрину: «Мы — избранные, мы — единственные люди, наши умы выдают подлинную власть духа; ум остальной части мира чисто инстинктивен и животен» — меня все же хватило.

— В таком случае вы уже знакомы с моими трудами в значительно большей степени, чем я предполагал. А что касается Эккарта, — поспешил увести разговор от своей персоны, — то ко многому из того, что им написано, особенно по поводу России, я отношусь довольно скептически. Но его не очень-то известную и популярную ныне брошюру «Большевизм от Моисея до Ленина», а также статью «Германский и еврейский большевизм» я бы все же советовал прочесть. Помня о том, какое колоссальное влияние оказал этот писатель на формирование национал-социалистских взглядов фюрера.

— При случае, господин Розенберг, — с подчеркнутой четкостью произнес Скорцени фамилию министра — «Розенберг», — тоже мало чем отличающуюся от тех, которые носили многие немецкие евреи[71].

— Да, вы не самый подходящий собеседник для человека, вынужденного много сил и времени отдавать теоретическим изысканиям в области национал-социализма, — лишь теперь едва заметно улыбнулся Розенберг. Скорцени так до сих пор и не смог понять, почему министра вдруг потянуло на этот философский диалог с ним, рядовым диверсантом.

— Это уж точно. Но есть надежда, что, немного поостыв от фронтовых дел, я все же займусь своей теоретической подготовкой. И обязательно начну с трудов Эккарта и господина Розенберга. Кстати, позвольте поинтересоваться: это правда, что накануне революции в России вы, находясь в то время в Москве, разрабатывали проект грандиозного крематория для русских — с римскими склепами, прекрасной колоннадой, ритуальными залами и прилегающим к нему кладбищем?

— Вы не могли не поинтересоваться этим, поскольку мы с вами по существу коллеги. Вы ведь бывший инженер-строитель.

— Что-то в этом роде.

— Да, rayптштурмфюрер, это правда. Одни воспринимают сей факт с улыбкой, другие с недоумением…

— Но мы-то с вами видим нечто пророческое, разве не так? — прервал его Скорцени. — В этом действительно есть что-то провидческое. Прибывший в древнюю столицу России прибалтийский немец Розенберг разрабатывает для русских проект грандиозного крематория, который только из-за традиционной русской безалаберности не был ими использован. Хотя по времени и политической ситуации оказался весьма и весьма кстати.

— Если говорить честно, я лишь потом, спустя годы, начал осозновать, что в то время моей рукой водило само провидение. Проект крематория[72] действительно был задуман с размахом и действительно приходился ко времени. Хотя, предавшись своим трудам, я был крайне плохо осведомлен о том, что на самом деле происходило тогда в Москве и вообще в России.

— В любом случае рад был познакомиться с вами, господин Розенберг. Тем более что я, простой солдат СС, представляю для вас значительно меньший интерес, чем вы для меня.

— Вы же сами только что говорили о моих провидческих склонностях: и проект крематория накануне революции, и дружба с никому не известным ефрейтором Шикльгрубером…

Розенберг умолк, и Скорцени вопросительно взглянул на него, ожидая, какие же выводы последуют из этого, довольно неприятного для него намека, и столь же неприятных параллелей.

— Как я должен воспринимать ваши слова, господин Розенберг? — довольно резко спросил он, решив, что пауза и так слишком затянулась.

— Кто знает, вдруг я говорю сейчас с королем Франконии.

— Это вы обо мне?

— Королем, императором, фюрером… Суть не в термине, а в самой сути. Более подходящей кандидатуры среди присутствующих, — обвел он взглядом высокое собрание, — я пока не вижу; Да ивы, ваше величество, очевидно, тоже.

Розенберг произнес эти слова с такой официальной миной на лице, что Скорцени понадобилось бы не менее минуты, чтобы прийти в себя и более-менее достойно, а главное, уместно отреагировать на них.

Спасло его неожиданное появление в конце зала адъютанта фюрера.

— Гауптштурмфюрер Скорцени, — почти торжественно провозгласил он.

— Слушаю.

— Фюрер просит вас зайти к нему.

В зале воцарилось гробовое молчание. Все застыли в тех позах, в которых их застало это сообщение. Тем не менее каждый из высших чинов СС изыскал возможность взглянуть на того единственного, кого желал видеть сейчас фюрер великой Германии.

— Так что подумайте над моим невинным пророчеством, — вполголоса проговорил Розенберг, сжимая локоть Скорцени, — ваше величество король Франконии. — И, разжав пальцы, довольно бесцеремонно подтолкнул гауптштурмфюрера к адъютанту Гитлера.

Затаив дыхание, все прислушивались, как в вековые камни, которыми был устлан древний замок, величественно впечатывались кованые каблуки несостоявшегося императора.

Адъютант провел Скорцени через две небольшие комнатки и впустил в узкий продолговатый зал, сразу же закрыв за ним большую массивную дверь.

Шум пиршества посвященных сюда не долетал. В зале царил таинственный полумрак. Вначале гауптштурмфюреру показалось, что единственным освещением его является тусклое пламя камина. Лишь чуть позже он заметил небольшой вмонтированный в колонну светильник.

— Хайль, мой фюрер, — негромко пророкотал своим беспардонным басом Скорцени, увидев, что в кресле, спиной к нему, сидит какой-то человек, узнать которого, не будь он вызванным к фюреру, не смог бы.

Фюрер не ответил. Он сидел, нагнувшись к огню, и Скорцени мог видеть только часть едва освещаемого профиля.

Личный адъютант фюрера обергруппенфюрер Шауб тронул Скорцени за рукав, а когда тот взглянул на него, резким движением подбородка подсказал: «Подойдите поближе».

— Вы свободны, Шауб, — в ту же минуту молвил Гитлер, не отрывая взгляда от огня. — Подойдите, Скорцени. Нам есть о чем поговорить.

Громыхание сапог гауптштурмфюрера потонуло в зыбкой мякоти толстого ковра. Он остановился справа от камина, чтобы фюрер, когда тот пожелает, мог видеть его.

— Вас никогда не завораживал огонь, гауптштурмфюрер?

— Пламя камина… В этом что-то есть, — ответил Скорцени, даже не взглянув на поленья.

Он наслышан о том, что фюрер часто бывает подвержен приступам ностальгической сентиментальности. Скорцени это не нравилось. Вождь германской нации должен представать перед миром твердым и непоколебимым, каковым и представали истинные вожди древних германцев.

— Пламя костров, Скорцени, пламя костров. У которых когда-то, на холодном ветру, в поле, под звездным небом, коротали ночи воинственные германцы, готовящиеся утром пойти на врага.

«Неужели в эти минуты он думал о том же, что и я?» — удивился Скорцени.

Да, Скорцени не нравилось, что Гитлер подвержен приступам сентиментальной немощи, однако готов был прощать ему это, как принято прощать нелепые странности гениям.

Гитлер молчал, и ничто в этом зале не могло нарушить его молчание.

— Мы забыли о магической связи человека со Вселенной. Мутация человеческого рода уже сказывается в некоторых мессианских душах. Они восстанавливают связи с прошлым и вспоминают о временах, когда гиганты влияли на путь звезд.

Он вновь умолк так же неожиданно, как и заговорил. Однако молчание его было таким же внушающе мудрым и пророческим, как и слова.

— Так говорит Горбигер[73]. Я, Скорцени, скажу проще. Возможно, мы и потерпим поражение в этой войне. Но идеи наши, дух наш, вера в могущество арийской расы, в предначертанность ее как расы Посвященных, которая должна послужить лоном для рождения сверхчеловека, — эти идеи и верования никогда не будут сокрушены никакими армиями, никакими философами. Никогда, Скорцени, никогда! — потряс фюрер руками. И в какое-то мгновение Отто показалось, что он потянулся пальцами к пламени, но огонь просто не в состоянии был охватить их. Он угасал под холодным излучением его рук. — Мы возродимся. Наши идеи. Национал-социализм… Впрочем, дело не в германском национал-социализме, гауптппурмфюрер. Идеей нации нам приходится пользоваться лишь потому, что этого требуют обстоятельства…

Фюрер все еще протягивал руки к огню. Растопыренные пальцы его отчетливо дрожали над полыхающим пламенем.

— Это значит, что мы вынуждены будем переписывать, переосмыливать всю нашу идеологию, мой фюрер? — задумчиво спросил Скорцени, не совсем понимая смысла этого признания Гитлера, а главное, не уяснив для себя: нуждается ли фюрер в нем как в собеседнике, или же его присутствие при этой «исповеди перед огнем предков», перед «кострами германцев» совершенно случайное.

— Мы должны будем переосмыслить все: историю, основы нашей философии, концепцию развития цивилизации… Окончательно отвергнуть всякое влияние на наши умы силы Зла, всецело предавшись силе влияния Высших

Неизвестных. Которые и приведут народ, всю арийскую расу к завещанной им Вершине Познания. Вы пока что не являетесь членом «Общества Вриля» [74], точно так же, как не входили в состав «Общества Фуле» [75]. Тем не менее Высшие Неизвестные указали своим божественным перстом именно на вас, гауптштурмфюрер. Именно на вас. Мой личный звездочет, оккультист из института Аннербе — тоже указывает на вас. Вот почему сейчас приглашены сюда вы, а не кто-либо другой из числа Посвященных.

Скорцени пока что не совсем понимал, что имеет в виду Гитлер, однако вопросов задавать не стал. «Жди и увидишь» — приказал он себе словами банальной восточной мудрости.

— Высшие Неизвестные. Мы уже установили связь с ними, Скорцени. Они придут, чтобы властвовать над миром. И мы должны быть готовыми встречать их. Готовыми к тому, чтобы стать их посвященными, — почти прокричал фюрер, подхватившись и содрогаясь всем телом. Сейчас он был похож на колдуна, произносящего заклинание над ритуальным костром. Возможно, поэтому Скорцени чувствовал себя пленником, которого готовы принести в жертву языческому богу.

Он не раз слышал о том, что наступают минуты, когда фюрер больше похож на медиума, посредством которого Высшие Силы общаются с посвященными, чем на обычного политика, пытающегося внушить своим собеседникам и оппонентам те или иные взгляды. Теперь он убедился: в фигуре, в голосе, движениях Гитлера действительно чудилось нечто медиумическое. Хотя Скорцени, привыкшему к суровой действительности реального миропорядка, не хотелось верить этому.

Фюрер умолк и, прислонившись правой рукой к стенке камина, затих, склонив голову над огнем. Волосы его рассыпались и почти соприкасались с языками оранжевого пламени. Если бы Скорцени только сейчас вошел в зал и увидел Гитлера в таком состоянии, он наверняка решил бы, что ему плохо: только-только приходит в себя или же, наоборот, вот-вот потеряет сознание. В любом случае это было состояние крайнего физического и нервного истощения, вызванного не только тем напряжением, с которым он произнес свою «прикаминную проповедь», но и состоянием, в котором фюрер проводил совет Посвященных СС в церемониальном зале замка.

— Позовите адъютанта, Скорцени, — тихим, усталым голосом попросил фюрер. Это действительно был голос крайне утомленного, обессилевшего человека.

— Адъютант! — немедленно рявкнул Скорцени, мигом развеивая всю оккультистскую, медиумическую атмосферу зала. — Адъютант Шауб![76]

Дверь открылась и тотчас же закрылась. Обергруппен фюрер неслышно приблизился к Скорцени и внимательно взглянул на него.

Гаушштурмфюрер повел головой в сторону фюрера.

— Откройте тайный ритуальный зал, Шауб, — все тем же слабым голосом обессилевшего больного попросил фюрер.

— В присутствии? — фюрер не ответил, но адъютант решился спросить еще раз: — Так все же: в присутствии?

— Да, обергруппенфюрер, да. Скорцени станет тем человеком, в присутствии которого нам придется открывать не только тайны ритуального зала этого замка, но и многие другие тайны рейха, тайны Высших Посвященных.

— Выполняю ваш приказ, мой фюрер.

Он обошел Гитлера и остановился в углу зала. Что он там делал — Скорцени не заметил. Но услышал, как, шурша, отодвинулась замаскированная под стену дверь, о существовании которой он вряд ли сумел бы догадаться.

Это была обычная бронированная каморка. Комната-сейф. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы определить, что броней она обшита совершенно недавно и в старинном теле древнего замка воспринимается, как невзрачная металлическая пломба.

В стене напротив двери — небольшая, освещенная сиреневым сиянием ниша. Фюрер и ступавший чуть позади Скорцени вошли в нее и остановились у застекленного стенда. На нем, на черном бархате, лежал какой-то странный предмет, немного напоминающий широкий, довольно небрежно отделанный полуметровый наконечник копья.

Несколько минут фюрер стоял, положив руки на края стенда и молча уставившись на копье.

— Взгляните, Скорцени, — проговорил он уже после того, как молчание стало невыносимым для Отто. — Знаете ли вы, что это за предмет?

— Судя по всему, остаток древнего копья.

— «Остаток древнего копья», — скептически хмыкнул Гитлер. — Это не остаток копья, остаток древней истории, остаток цивилизации. Послание предков нам, в двадцатый век.

— Вы правы.

— Вы, австриец, не могли не слышать о «копье судьбы». Долгое время оно хранилось в Хофбурге. В 1938 году мы перевезли его в Нюрнберг. Многие считают, что там оно до сих пор и находится, ибо с тех пор никто, кроме очень ограниченного круга Посвященных СС, его не видел. Но только очень немногие из Посвященных знают, что теперь оно хранится здесь, в этом тайнике.

— Благодарю за доверие, мой фюрер. Насколько я понял, мне, или, по крайней мере, моим людям, будет поручена охрана его?

— Слишком усиленная охрана могла бы лишь вызвать излишнее подозрение. Дело не в этом. Почти тысячу лет назад этим копьем сражался король Саксонии Генрих I. Доподлинно известно, что именно с ним он ввел в бой свои полки в битве при Унтрусте, где истребил почти всю армию венгров. С появлением этого короля, как вы знаете, исчисляется основание рейха.

— Мне это известно, мой фюрер. Как и то, что потом «копье судьбы» помогло первому императору Священной римской империи разгромить в битве под Лехе огромную орду татаро-монголов, этих грязных азиатов, после чего было провозглашено духовным символом ордена «Братьев немецкого дома»[77].

— Да, именно оно стало символом единения рыцарей Тевтонского ордена, — негромко, с волнением в голосе, подтвердил Гитлер.

Скорцени вспомнил, что тогда, в 1938-м, в Хофбурге, Гитлер вошел в комнату, где хранилось копье Лонгина, и около трех часов провел наедине с этой реликвией. Никто из сопровождавших его лиц не посмел войти и нарушить размышления фюрера, навеянные свиданием с «копьем судьбы». Ему рассказывал об этом один из офицеров СД, который, в свою очередь, знал об этом из разговора с зятем Бормана майором Вальтером Бухом, лично занимавшимся доставкой копья Генриха I в Нюрнберг. Так вот, майор Бух был уверен, что именно в те часы фюрер окончательно сформировался в человека, решившегося стать очередным завоевателем мира. Не что иное, как копье Лонгина, стало тем последним и решающим символом, который определил судьбу фюрера.

— Скорцени, вы, очевидно, задаетесь вопросом, почему я позвал вас сюда? Вас, а не кого бы то ни было другого.

— Задаюсь, мой фюрер.

— Я хочу, чтобы «копье судьбы» воодушевило вас на подвиг, достойный истинного рыцаря-тевтонца.

Скорцени вытянулся по стойке «смирно» и щелкнул каблуками.

— Операция по освобождению Муссолини разрабатывается, мой фюрер. Я приложу все усилия…

— Не упоминайте здесь имя этого… дуче, гауптштурмфюрер. Оно не достойно того, чтобы быть произносимым в присутствии копья Генриха! Хотя Муссолини продолжает оставаться моим другом и союзником.

— Понял, мой фюрер. Я всего лишь хотел доложить…

— Вы, конечно же, слышали о чаше Святого Грааля.

— Чаша, из которой Иисус Христос вкушал во время Тайной вечери и в которую после распятия собрали его кровь.

— На поиски чаши Грааля отправлялись еще достойнейшие рыцари Круглого стола во времена короля Артура. Однако ни одному из них найти и завладеть этой чашей, или хотя бы с достоверностью обнаружить ее местонахождение, до сих пор не удавалось. Теперь выбор пал на вас, гауптштурмфюрер. Вам предстоит стать рыцарем Грааля. Человеческий род от начала своего и до конца подвержен жестоким циклическим испытаниям. Все говорит о том, что сейчас близится к концу солнечный период, солнечный цикл жизни нашей цивилизации, и уже заметны первые сигналы появления сверхчеловека.

— Вполне возможно, — столь небрежно согласиться с этим утверждением фюрера мог только Скорцени.

— Бессмертная мудрость древненордическнх народов учит нас, что мир постоянно обновляется, проходя через крушения сгнивших веков и «сумерки богов». Мы вступаем в полосу таких «сумерков». Вспомните, гауптштурмфюрер: в нашей мифологии символом жизненного ритма всегда были солнцестояния. Она исходила из того, что жизнь движется по спирали. Сейчас мы вступаем в полосу «сумерек богов» и нам крайне нужна чаша Святого Грааля. Она не должна попасть в руки неправедных. Только мы, арии, можем владеть энергией, которую источает чаша. Если эта энергия попадет к неправедному, она придаст ему мистическую силу, позволяющую обретать власть над Армией Зла.

— Что я должен сделать, мой фюрер? — только сказав это, Скорцени почувствовал, что он попросту не удержался. Обязан был дослушать Гитлера до конца.

— Существует несколько версий относительно того, где может находиться чаша Грааля. По одной из них, она затоплена где-то у берегов Франции. По другой — пребывает на невидимом ныне острове Фуле. Более достоверным является утверждение, что чаша по-прежнему покоится в Палестине. Впрочем, более подробно вы поговорите об этом со штандартенфюрером СС доктором Сиверсом, директором института «Аннербе». Целая группа этого института занимается специальными исследованиями, которые, как надеется штандартенфюрер, позволят ей определить истинное местонахождение чаши Грааля, а также более четко выяснить, какие высшие силы владеют сейчас ею.

— Это как раз не мешало бы знать, — с солдатским прагматизмом признал Скорцени. — Правда, в этих делах я больше полагаюсь на опыт разведчиков, чем астрологов.

— Понимаю, Скорцени, — спокойно воспринял это признание фюрер. Привлекайте любого, кого сочтете необходимым. Но саму операцию вы должны разработать с Сиверсом. Два символа: тибетская свастика и «копье судьбы» уже освящают путь национал-социализма. Однако настоящую силу наше движение обретет лишь тогда, когда мы станем обладателями третьего символа — чаши Святого Грааля.

Скорцени поиграл желваками: он пока что смутно представлял себе, каким образом ему удастся осуществить эту операцию. Тем более, если ее придется разрабатывать вкупе с колдунами и магами Сиверса. Даже сейчас, когда он занимается поисками совершенно реальной личности — Муссолини, операция оказалась преисполненной всяческой мистики и легенд. Что же будет происходить, когда мистика и легенды окажутся исходными данными, единственным исходным материалом?

— Яволь, мой фюрер. Я должен приступить к разработке операции немедленно?

Фюрер задумался.

— Не будем торопиться. Сначала требуется освободить и доставить в Берлин Муссолини. Когда вы сумеете сделать это, Высшие Неизвестные сочтут, что выбор на вас пал неслучайно, и помогут в поисках чаши. Да и магам Сиверса тоже еще понадобится некоторое время, дабы прийти к нужному результату. Мой звездочет, мой Фюрер, — дрогнули в улыбке губы Гитлера, — которого, я знаю, многие почему-то недолюбливают из-за его фамилии[78], — утверждает, будто наиболее благоприятным временем для поиска окажется конец лета следующего года и весна 1945-го. Так что у нас еще есть время.

— Готов приступить к операции — когда прикажете, — вновь щелкнул каблуками Отто.

— Я верю в ваше предназначение, Скорцени. Оно священно. Вам я верю, как никому. Говорю это здесь, перед «копьем судьбы».

Когда Скорцени вышел из ритуального зала, первым, кого он увидел, оказался Гиммлер. Рейхсфюрер стоял у камина, почти на том же месте, где только что замирал у кресла Гитлера он сам.

Скорцени оглянулся. Ему показалось, что фюрер выходит вслед за ним, однако тот решил остаться в тайной комнате вместе с личным адъютантом, который поспешил закрыть за гауптштурмфюрером дверь.

— Вы пользуетесь все большим доверием фюрера, господин Скорцени. — Отто показалось, что рейхсфюрер проговорил это с нескрываемым раздражением.

— Я — солдат. И выполняю приказы.

— Это не остается незамеченным, — продолжил свою мысль Гиммлер, не обратив внимания на слова «солдата». — А вам следует знать, что, несмотря на кажущееся единство взглядов, объединяющее элиту СС, все же идет негласное соперничество за право пользоваться особым расположением фюрера.

— Мне это известно, — с вызовом ответил Скорцени. Для него не было секретом, что Гиммлер, этот фанатично преданный фюреру «ветеран партии», недолюбливал «австрийцев», которыми окружил себя в последнее время Гитлер, осуществляя свой замысел с помощью Кальтенбруннера.

— Но на вас, Скорцени, это не должно оказывать абсолютно никакого влияния! — неожиданно воскликнул Гиммлер, тускло сверкнув багрецом своих очков, стекла которых отбивали пламя камина. — Отныне, гауптштурмфюрер Скорцени, на вас это не должно оказывать абсолютно никакого воздействия. Со времени беседы, состоявшейся у вас с фюрером у копья Генриха I, вы принадлежите к людям, которые пользуются его особым доверием и личной защитой фюрера и рейхсфюрера. Это самое важное, что мне нужно было сказать вам.

«“И рейхсфюрера”. Похоже, что именно ради этих слов Гиммлер и поджидал меня здесь, — понял Скорцени.

Поспешил засвидетельствовать, что “и рейхсфюрера” — тоже. Ну что ж, во всяком случае, это нечто по-земному понятное. Не то что мистика “плотного воздуха”, чаши Грааля, видений Фуле и энергии Вриля».

— Всегда буду помнить ваши слова, господин рейхсфюрер. Помнить, как воин СС.

— Не сомневаюсь в этом, — нервно помахал руками перед своим лицом Гиммлер. — Не сомневаюсь. Детали операции, связанной с чашей Грааля, мы уточним в соответствующее время. Ведь именно о ней вы беседовали сейчас с фюрером? — незаметно взглянул на закрытую потайную дверь Гиммлер.

— Так точно, рейхсфюрер.

— Как я и предполагал. Возвращайтесь в зал. И завтра же отправляйтесь в Италию, приступайте к освобождению Муссолини.

— Яволь, рейхсфюрер.

«Поспешил предупредить, что абсолютно в курсе событий, и что прежде чем встретиться со мной, фюрер обсудил проблему чаши с ним, следовательно, мне не нужно замыкаться в этом вопросе на Кальтенбруннере и через его, Гиммлера, голову пытаться выходить прямо на фюрера», — расшифровывал его безобидные намеки Скорцени, направляясь в банкетный зал.

Он вдруг почувствовал, как ему осточертели эти столичные дрязги, сплетни, окружающая фюрера карьеристская зависть.

«Ничего, рано или поздно мне представится случай очистить пространство вокруг вождя от всей этой плесени, — твердо сказал он себе. — Я еще вернусь в этот мир. Я еще пройду его от океана до океана!»

Розенберг томился на том же месте, где они расстались около получаса назад. Он стоял с бокалом в руке, в гордом одиночестве, и появление Скорцени встретил взглядом,

преисполненным какого-то внутреннего если не страха, то трепета.

«А ведь вот кто должен был стать во главе нашего движения, во главе Германии — Скорцени! — неожиданно осенило Розенберга. — Только этот человек, которому суждено пережить всех нас и, уже полузабытому, предстать перед новым поколением немцев истинным героем Третьего рейха, достоин взять в руки “копье судьбы”».

— Надеюсь, впредь вы не станете сомневаться в моем даре предсказателя? — сурово спросил он, подавая Скорцени его бокал, дожидавшийся хозяина.

— Отныне — нет.

— Речь шла о Франконии. Не ошибаюсь?

Скорцени поколебался, не зная: согласиться с министром или же заявить, что он ошибается. Но в таком случае понадобится хотя бы в двух словах пересказать то, о чем якобы в действительности шла речь во время встречи с фюрером.

«Возможно, трагедия Германии в том и заключается, что вместо по-настоящему достойного вождя нации, преемника славы Генриха I и Карла Великого, судьба подсунула Германии жалкий дубликат непонятно кого, некое подобие того истинного фюрера, которого она потеряла в лице Скорцени, — продолжил свои размышления Розенберг. — И изменить что-либо уже нельзя. Германия вновь оказалась на трагическом для нее “шарнире времени”.

— Понимаю, понимаю, — спасительно похлопал он гауптштурмфюрера свободной рукой. — Я ведь совершенно не требую от вас откровений. Тайны рейха есть тайны рейха. Не все из них доступны даже бродячему прибалтийскому философу Розенбергу.

— Вы верно истолковали мое положение.

— В таком случае позволю себе тост, который с удовольствием произнес бы значительно раньше, не будь вы вызваны туда, — кивнул он в сторону тайной комнаты, — за короля, нет, за императора священной империи СС Ф-ранконии!

Еще несколько дней прошло в настоящих метаниях по карте Италии. Следы, на которые указывала агентура СД, абвера и гестапо, уводили Скорцени то к берегам Тразименского озера, гду дуче якобы укрывали в небольшом мужском монастыре, то в военный госпиталь в Терни, то в полицейское управление города Перуджи, — там, мол, в специальной камере с бронированными стенами…

У одного были точные сведения о том, что дуче вернули в Рим, а оттуда перебросили на Сицилию, где готовятся передать англичанам. Другой доказывал, что фюрера Италии прячут на Адриатическом побережье или где-то на островке между Италией и Югославией. Третий готов был поклясться, что точно знает: в районе Тразименского озера на охрану дуче напали партизаны, перебили ее, а пленника переправили в Сан-Марино, то есть уже как бы в другое государство, которое не было в состоянии войны с Германией.

Иногда Скорцени ловил себя на мысли, что в ход операции вмешались Высшие Силы. Это под их воздействием вся вышколенная, обычно крайне педантичная агентура СД сошла с ума. У него возникало страстное желание отозвать в Берлин всю сеть, всех до единого агентов, и здесь, в стенах Главного управления имперской безопасности, расстрелять. Без суда и следствия, не получая согласия командования.

.. Но при этом его удивляло многотерпение ставки фюрера. Он с ужасом думал о дне, когда по требованию Гитлера его снова вызовут в «Вольфшанце». Или попросту отстранят от операции.

И когда, наконец, поступило сразу несколько сообщений, свидетельствующих о том, что из городка Виньядель-Валле, куда Муссолини доставили на гидросамолете, его увезли в санитарной машине в сторону горного массива Гран Сассо, Скорцени отнесся к ним крайне скептически. С таким же успехом дуче могли увезти в Альпы, в Триест, на остров Капри.

Некоторое просветление наступило лишь тогда, когда работающей в Италии службе радиоперехвата удалось подслушать доклад генерального инспектора тайной полиции генерала Коуели своему начальству в Риме. Генерал бойко извещал, что Муссолини благополучно доставлен в Гран Сассо и находится под арестом в отеле для лыжников «Кам-по Императоре», расположенном на вершине горы Абруццо на высоте более 2100 метров.

Это был первый случай за многие годы, когда Скорцени перекрестился. Причем набожно и вполне искренне. Правда, захват отеля для лыжников на вершине горы, куда можно добраться только по канатной дороге, показался ему ничуть не проще штурма крейсера или виллы «Вебер». Но эти выводы Скорцени уже не удручали. Он должен был осуществить операцию по похищению Муссолини, осуществить во что бы то ни стало. Речь шла о его чести, долге, его карьере.

В конце того же дня радист, с которым был связан лейтенант Роусен, получил радиограмму: «Интересующий вас паломник сменил отель. Навестить его не представлялось возможным. Евангелие он увез с собой. Пытаемся установить его новое местонахождение. Ирландец».

Прочитав ее, лейтенант недоуменно пожал плечами и задумался. Он сомневался: стоит ли докладывать Черчиллю об этой радиограмме сейчас, или же есть смысл подождать до утра. И лишь вспомнив о строгом приказе Черчилля немедленно докладывать о любом известии, поступившем от Ирландца, вынужден был взяться за трубку прямого телефона.

Черчилль в это время принимал французскую военную комиссию. Это была встреча, предшествующая трудным переговорам с представителями французского правительства в эмиграции. Черчилль понимал, что он вынужден будет согласиться со всеми условиями миссии, пойти на любые уступки, оказывать французской армии такую помощь, какую она затребует. В пределах разумного, естественно. И эта предрешенность переговоров удручала его. Тем более что в состав правительства входило несколько людей, которых он совершенно не воспринимал. И если бы не сложившаяся ситуация на фронтах и не нажим общественного мнения…

Если бы, если бы…

Черчилль приготовился в очередной раз выслушать переводчика и не заметил, как сзади к нему бесшумно приблизился секретарь.

— Вас срочно просят к телефону, сэр.

— Что? — удивленно спросил премьер-министр, оглянувшись. — О чем вы, уважаемый?!

— Простите, сэр. Речь идет б лейтенанте Роусене. Это он просит вас… Еще раз приношу свои извинения.

— Ах, Роусен. Это меняет дело. Это совершенно меняет дело. Прошу прощения, господа. Я на минутку.

Черчилль взглянул на министра иностранных дел. Тот вежливо кивнул и, обратившись к главе миссии, столь же вежливо улыбнулся.

— Продолжаем работу, господа.

Черчиллю пришлось ждать этого звонка целую неделю. И целую неделю он надеялся, что звонок развеет все то, что так угнетало его. Угнетало давно, с момента встречи с полковником О’Коннелом.

— Сэр, осмелюсь потревожить вас…

— Говорите по тексту, — резко прервал его премьер-министр.

— Слушаюсь, сэр.

Когда лейтенант закончил чтение, Черчилль почти минуту молчал, стоя с трубкой в руке.

Лейтенант терпеливо ждал.

Черчилль решал для себя задачу, которая, казалось бы, давно должна была бы решиться в ведомстве шефа военной разведки. И, очевидно, решилась бы. Стоило только приказать. Но в том-то и дело, что отважиться на такой приказ он не мог.

— Передайте Ирландцу, чтобы он продолжал поиски, — ответил, наконец, Черчилль.

— Слушаюсь.

— Все внимание — «Евангелию». Пусть привлекает наиболее надежных помощников. Но предупредите круг людей, которых можно использовать, должен быть крайне ограничен. Подчеркните это, Роусен: крайне ограничен!

— Будет сообщено, сэр.

— Все. Жду его донесений. Вы все запомнили?

— Да, сэр.

— Так действуйте же.

— Будет исполнено, сэр.

Положив трубку, Черчилль опустился в кресло и закрыл лицо руками. Как некстати всплыла эта история с чемоданом, набитым письмами! Кто бы мог предположить, что макаронник дуче, увидев ордер на арест, станет набивать свой арестантский чемодан письмами людей, которые в той или иной форме симпатизировали ему, разделяли его взгляды? Какая низость! Какая мизерность!

Единственным утешением было то, что, как он понял из сообщения, чемодан все еще находится у Муссолини. Все еще у него. Полковник условно назвал чемодан Муссолини «Евангелием». В этом что-то есть. Да не «что-то», а довольно грубый намек на его, Черчилля, откровения.

Но бог с ним, с намеком. Главное, что итальянская тайная полиция пока не догадывается, какой политический капитал содержится в этом «сундуке мертвеца».

Вот именно: «сундук мертвеца»! Конечно, сейчас он должен был бы подключить к операции всю агентуру, которая имелась в пределах Италии. Нужно было бы задействовать все дипломатические каналы. Ведь, казалось бы, чего проще: официально обратиться к королю или Бадольо и попросить его.

«Попросить! — рассмеялся Черчилль собственной наивности. — Представляю, какой ажиотаж вызвала бы эта просьба. Как они там* в Риме, ринулись бы все к “сундуку мертвеца”. Сколько костей было бы брошено моим врагам: здесь и за рубежами”».

Нет, через недельку-другую письма, конечно же, были бы возвращены. Но уж после того, как с них сняли бы десятки копий. А некоторые уже пришлось бы читать в итальянских газетах. То-то мир потешился бы, читая, как Черчилль восхищается Муссолини и учением нацистов. А ведь сейчас, увы, не 1927 год. Национал-социализм успел проявить себя во всех возможных ипостасях.

Но самое страшное, что по этой же причине он не мог полагаться и на агентов собственной военной разведки. По этой же причине…

Единственное мудрое решение, которое был способен принять сейчас Черчилль, — не привлекать внимание к чемодану дуче. Собрать нервы в кулак и ждать, полагаясь на расторопность полковника О’Конелла. На счастливый случай. На то, что бумаги погибнут вместе с владельцем. Или хотя бы на несколько лет исчезнут в архиве какого-нибудь коллекционера «бесценностей».

Да, только один выход — собрать нервы в кулак и ждать… Как ждет капитан застывшего посреди гавани судна, которому сообщили, что под килем у него мина и что любое движение в любом направлении равносильно акту самоубийства.

Это, очевидно, кто-то из окружения инспектора Полито подсказал ему идеальный вариант заточения Муссолини — превратить в тюрьму уединенный туристский отель «Кам-по Императоре», построенный на вершине горы Абруццо, высящейся посреди труднодоступного горного массива Гран Сассо, в стиле старинных охотничьих замков — с мощными стенами и окнами-бойницами.

Теперь Скорцени старался больше не заглядывать в «досье Муссолини». Он опасался его, как чернокнижник — божьих заповедей. Иногда ему казалось, что именно из этих писаний исходит проклятие, которое сопровождает всю операцию «Консул», методично сводя на нет усилия не только его, но и множества других людей.

Вот и сейчас, когда Муссолини в очередной раз вырвали у него буквально из рук, снова все приходилось начинать с ползанья в темноте, по лабиринту, в котором все познается на ощупь, а любой очевидный выход из него — всего лишь грубо устроенная ловушка.

Но это эмоции. Нельзя же было ожидать, что итальянцы позволят Муссолини долго обживаться на одном месте. Тем более что за ним охотится сейчас не только фюрер, но и Черчилль, Сталин, Тито, американская агентура.

Муссолини, конечно, выгодный товар, однако продать его Бадольо собирается только тогда, когда он действительно окажется в высокой цене. Возрастать же цена будет по мере того, как, измотанный заключением и допросами, дуче начнет выдавать такие дворцовые тайны, которые могут испортить карьеру не одному видному политику.

А он, несомненно, будет выдавать их. Так пусть это произойдет в стенах СД.

Отель «Кампо Императоре» отвечает многим требованиям тюремного идеала, все же вернулся Скорцени к последним сообщениям из Италии. Подняться на вершину горы можно было только на фуникулере, который несложно охранять внизу, на окраине Ассерджи, а в случае необходимости, легко разрушить у вершины, сбросив непрошеных «туристов» в каменное ущелье. К тому же высился «Кампо Императоре» посреди большого, усеянного валунами, альпийского луга, на котором посадка боевых самолетов исключалась.

Охрана дуче состояла из двухсот карабинеров. «Мы ограничились бы взводом, — подумал Скорцени. — Но итальянцы есть итальянцы». Укрывшись за мощными стенами отеля и близлежащими валунами, эти отборные красавцы могли истребить любой самый массированный десант.

Но даже если десант все же овладеет отелем, реальный путь отхода с «трофеем» все равно оставался один — фуникулер. В то время как вызов по рации подкрепления не составлял для охраны никакого труда. Подкрепления в любом виде, вплоть до бомбардировщиков, штурмовиков и транспорта с десантниками — с чем тоже приходилось считаться.

Скорцени взглянул на часы. Через три часа десять минут в его кабинете особо уполномоченного фюрера должен появиться командующий парашютным корпусом генерал Штудент. Ему уже сообщены все данные, касающиеся района Абруццо и отеля «Кампо Императоре».

Идея освобождения дуче путем высадки десанта на планерах с привлечением к операции генерала Солетти принадлежала Скорцени. Однако разработку операции в деталях они должны были осуществить совместно, используя крайне ограниченный круг штабистов, которые, впрочем, не должны знать конечной цели этой дьявольски сложной акции.

Кроме того, Штудент формировал особый штурмовой отряд парашютистов — основную устрашающую силу, на которую могут рассчитывать он и Солетти, приказывая карабинерам сложить оружие. Они же станут главной ударной силой, если отель придется брать штурмом.

— Господин гауптштурмфюрер, — появился на пороге гауптшарфюрер Дольске из шифровального отдела, — извините, срочная радиограмма.

— Тогда какого дьявола извиняетесь? — поморщился Скорцени, устало растирая руками лицо. Особенно старательно он массажировал свои шрамы, которые до сих пор время от времени напоминали о себе ревматическим нытьем.

«Из того же источника, — внимательно вчитывался он в текст радиограммы, — стало известно, что при консуле постоянно находится увесистый чемодан. Консул очень дорожит им и возит по всем местам заключения. Источник предполагает, что речь идет не о драгоценностях».

Словно ожидая дальнейших разъяснений, Скорцени устало посмотрел на гауптшарфюрера. Тот лихо щелкнул каблуками, готовый к любым требованиям, кроме требования поразмышлять над тем, что он только что доставил своему шефу.

— Свободны, — проворчал Скорцени. «…Речь идет не о драгоценностях…» — еще раз перечитал он. В этот раз Гольвег явно переусердствовал при составлении текста, предполагая, что без этого уточнения «серые бульдоги» из отдела Скорцени в самом деле решат* будто идиот дуче таскает за собой старый сундук с бриллиантами.

«А между тем пятьдесят тысяч фунтов стерлингов было потрачено ими не для того, чтобы сейчас мне приходилось ломать голову: что в этом чемодане на самом деле? За такие деньги нам должно быть известно буквально все, вплоть до цвета комнатных тапочек, в которых Муссолини бродит по “Кампо Императоре”. Только так: вплоть до цвета тапочек. Фунты, правда, фальшивые… — язвительно усмехнулся гауптштурмфюрер, инстинктивно оглянувшись. Изготовление фальшивых фунтов было организовано особой группой «технические вспомогательные средства» того же шестого управления, в котором имел честь служить и он. — Однако из этого не следует, что за фальшивые фунты Гольвег может позволить себе получать фальшивые сведения. Но, похоже, что товар начинает все больше соответствовать плате».

Пододвинув лист бумаги, Скорцени резким росчерком пера вывел: «Паломнику. Выяснить содержание “наследства”. Средств не жалеть». И вызвал к себе ожидавшего в приемной адъютанта.

— Немедленно к шифровальщикам. Вручить Дольске.

До встречи с генералом Штудентом оставалось полтора часа. Прежде, чем вернуться к знакомству с досье операции «Консул», Скорцени вновь подумал о деньгах. Не так уж часто он мог позволить себе вывести «средств не жалеть». А ведь очень скоро ему понадобится огромная масса валюты. Пусть даже фальшивой. И не только фунтов стерлингов.

Совершенно ясно, что в ближайшее время его агентам, очевидно, придется действовать на обширной территории, контролируемой американцами. А значит, давно пора наладить изготовление долларов. Уже сейчас Главное управление имперской безопасности должно обладать миллионными суммами долларовых фальшивок. Но с этим почему-то тянут.

О существовании «конторы Крюгера» Скорцени знал и раньше. Именно оттуда поступали в его отдел, а затем попадали во Фриденталь, все те красноармейские книжки, удостоверения офицеров всех армий антигитлеровской коалиции, паспорта, удостоверяющие гражданство любой страны мира, которыми ему приходилось снабжать своих агентов и диверсантов. Знал он также и то, что тайны отдела технических вспомогательных средств (названия таким отделам всегда давались самые непритязательные) строго охраняются.

Но все же был неприятно поражен, когда, изъявив желание поближе познакомиться с этим заведением, даже он, особо доверенный человек Шелленберга, «первый диверсант империи», как его нередко именовали в коридорах Главного управления имперской безопасности, вынужден был дать подписку о неразглашении государственной тайны.

Только после такой подписки, и еще каких-то дополнительных согласований, очевидно, с Кальтенбруннером, а возможно, и Гиммлером, он был допущен в массивное, тщательно охраняемое здание на Дельбрюкштрассе, где работали обреченные на неизвестность, а в конечном итоге и гибель в крематории, свезенные со всей Европы лучшие граверы, изготовители клише фальшивых купюр и самые искуснейшие подделыватели документов.

Среди них, правда, оказалось немало уголовников, но в таких случаях в СД ценили не за чистоту анкеты, а за истинный талант, пусть даже воспетый статьями Уголовного кодекса.

Так вот, лишь тогда Скорцени открылись истинные масштабы этой крупнейшей в истории Европы государственной аферы по подделке фальшивых денег, приобретшей кодовое название «операция Андреас». Как оказалось, имперское управление безопасности приступило к ее осуществлению еще в 1940 году, сосредоточив при этом все свои усилия на самой влиятельной валюте — английских фунтах стерлингов, которые легко и в огромных суммах можно было обменивать на подлинные во многих странах. Так что следует признать: тогда это было оправдано. Иное дело, что с тех пор ситуация резко изменилась.

В принципе эта операция была задумана лишь для того, чтобы спасти бюджет Германии от разорительной утечки марок. Причем какому-то мудрецу пришла в голову гениальная идея: экономить на кошельках агентов спецслужб. Соответственно и размах ее был вначале довольно скромным. Еще более скромными выглядели темпы: прошло около трех лет, прежде чем фальшивомонетчикам удалось добиться, чтобы крупные банкноты фунтов стерлингов перестали отличаться от настоящих.

Зато, когда в отделе технических вспомогательных средств убедились, что все особенности учтены и производство почти достигло совершенства, в действие вступила следующая акция, названная уже по имени самого Бернхарда Крюгера «операция Бернхард».

Скорцени поднялся из-за стола и нервно прошелся по кабинету. Воспоминания об этой операции способны были разволновать даже его.

Теперь уже речь шла не об оплате мелких услуг разведки, и вообще не о платежах. Перед главным управлением имперской безопасности ставилась задача наладить выпуск фальшивых фунтов в таких суммах, которых хватало бы на закупку за рубежом огромных партий сырья для военной промышленности и которые основательно расшатали бы экономику Великобритании, поставили на грань краха многие английские банки, основательно подрывая при этом курс фунта на мировой финансовой арене.

«А ведь до посещения “конторы Крюгера” тебе и в голову не приходило, что, кроме армейского и партизанско-диверсионного, существует еще один способ войны — фальшивомонетный, — снисходительно рассмеялся Скорцени. —

Как оказалось, наиболее разрушительный. Кто бы мог подумать?» Людей, которые были заняты на «передовой» этого нового фронта, Скорцени с той поры, без всякой иронии, называл «фальшдиверсионен».

Тем временем небольшие кабинеты и подвалы «фальшивомонетного двора» на Дельбрюкштрассе ситуации уже не спасали. Это стало ясно всем. И вот тогда выход подсказал он, Скорцени: лаборатории оставить на месте, а непосредственное изготовление денег сосредоточить в концентрационном лагере Заксенхаузен. Все ахнули от осознания гениальной простоты этого решения. За дело принялись немедленно. В двух отделенных от остальной территории лагеря бараках была устроена специальная типография, в которой учтено было все. Даже то, что группа узников должна специально «замусоливать» фунты под бывшие в употреблении и лишь тогда их упаковывать.

Однако это были все еще фунты стерлингов, а не доллары, и производились они под началом Крюгера. А Скорцени такое положение вещей уже не устраивало. Он твердо решил, что пора брать изготовление денег под свой контроль. В этом он видел основу своего будущего могущества, которое способно будет проявляться даже после неудачного завершения войны. В конце концов пора было подумать о подготовке в новой войне, более «благоразумной».

— Господин гауптштурмфюрер, — появился на пороге кабинета адъютант Родль, — только что сообщили с поста: там ожидает известный вам гауптштурмфюрер Штубер. Он прибыл из Украины, где командует специальным диверсионно-истребительным отрядом. Просит принять.

— Кто-кто, Штубер? — с некоторым раздражением переспросил Скорцени. — Привидение из украинских лесов? Ах да, он ведь трже привлечен к операции. Но я не могу принять его. По крайнее мере сейчас, — вдруг извиняющимся тоном проговорил он, задумчиво глядя куда-то в окно. Скорцени представил себе, как Штубер воспримет отказ принять его. — У него что-то важное?

— Господин Штубер сказал только то, что я вам долог жил.

— А что генерал Штудент?.. — все еще сомневался Скорцени. Не так уж много у него людей, подобных Гольвегу и Штуберу. История с Гольвегом, которого он вовремя разыскал и удачно привлек к операции «Консул», только лишний раз убеждала «первого диверсанта империи»: упускать из вида таких людей не стоит, а терять их расположение и преданность — непозволительная роскошь.

— Генерал Штудент пока не прибыл.

— Свяжитесь с его адъютантом, со штабом. Разыщите его. В крайнем случае… в крайнем случае, — подчеркнул Скорцени, — если у генерала неотложные дела имперской важности, я готов прибыть в его штаб.

— Я не стану говорить об этом, но буду иметь в виду и такую возможность, — склонил голову Родль.

Ему уже не раз приходилось видеть, в каких сложных ситуациях оказывался его шеф только из-за того, что звание гауптштурмфюрера (совершенно непонятно, что мешает командованию повысить его в чине) слишком уж не соответствует его должности и тем задачам, которые приходится решать непосредственно полковниками, генералами, политиками. Поэтому Родль, как мог, старался поддерживать реноме своего шефа.

— А что касается Штубера… Передайте ему приказ следовать по предписанию. Все его личные просьбы будут рассмотрены после завершения операции, — со всей возможной жесткостью отчеканил Скорцени. И Родль понял, что он обязан донести интонации этого ответа до фронтового гауптштурмфюрера.

«Гауптштурмфюрер Штубер”, — дописал Скорцени эту фамилию в список уже прибывших диверсантов, группу которых должен будет возглавлять он лично. Вилли оказался в нем шестнадцатым. — Ну что ж, костяк отряда есть. За головорезами из парашютной дивизии дело тоже не станет. Открытым остается вопрос тактики. Каким способом осуществить саму операцию?»

И еще Скорцени подумал, что надо предупредить Род-ля, чтобы сразу после возвращения из Италии он напомнил ему о Крюгере.

«После возвращения…» — вновь прошелся Скорцени довольно просторным кабинетом. Хотел бы он знать, сколько у него шансов уцелеть в этой операции.

В конце концов он мог бы поручить освобождение дуче кому-нибудь из офицеров «фридентальской группы». А сам остался бы где-нибудь у подножия Абруццо для общего руководства операцией. Но тогда, в случае успеха, его личное участие по существу будет сведено к нулю.

Героем станет офицер, который высадится на вершине горы и поведет десантников на приступ «Кампо Императоре». Который под дулом пистолета погонит генерала Солетти, лично ворвется в отель и лично освободит Муссолини.

Да, история признает только этого офицера. Остальные останутся безымянными разработчиками операции, исполнителями, просто безымянными. Или погибшими. Но такая роль Скорцени не устраивала. И никогда не устроит. Не на это рассчитывал Гитлер, вызывая его к себе в «Волчье логово». Нет, своего шанса он не упустит. Он войдет в историю этой беспримерной операции. Пусть даже мертвым.

— Господин гауптштурмфюрер! — уже по возбужденному голосу Родля Скорцени понял: прибыл Штудент! — Только что с поста охраны сообщили…

— Наконец-то. Встретить и провести ко мне, — громовым голосом пророкотал Скорцени, перебивая адъютанта. — Со всей подобающей вежливостью.

Генерал Штудент — рослый, внушительного вида, чья атлетическая фигура очень хорошо вписалась бы в строй парашютистов, — мгновенно окинул взглядом кабинет Скорцени и, не ответив на приветствие, испытывающе посмотрел на гауптштурмфюрера.

Возможно, ему, привыкшему к тому, что любые серьезные операции разрабатываются целым отрядом штабистов, было странно открыть для себя, что сегодня весь «штаб» будет представлен только ими двумя.

— Я помню, что операция, связанная с островом Санта-Маддалена, возлагалась исключительно на вас. В проведении акции в Гран Сассо у вас такие же полномочия. Я прав, гауптштурмфюрер?

— Абсолютно верно, господин генерал. Прошу садиться, и приступаем к делу. — Скорцени сразу же повел себя так, чтобы генерал понял: перед ним не только хозяин кабинета, но и хозяин положения, руководитель операции.

— То есть хотите сказать, что план, который мы сумеем предложить, будет окончательным?

— Можно выразиться точнее: по существу нам некому будет его представлять, — задергавшиеся в суровой улыбке шрамы Скорцени показались Штуденту зловещими конвульсиями. — Хотя, конечно, мы ознакомим с ним моего шефа и, возможно, даже фюрера. Но выбор оружия за нами, господин генерал. Окончательным будет тот план, на котором мы остановимся.

— Отвечать за его срыв тоже нам, — прокряхтел Штудент, садясь в массивное кресло по ту сторону приставного столика. Упоминание о фюрере не придало старому служаке никакого оптимизма. — Вот снимки горы Абруццо, сделанные нашей авиаразведкой, — выложил он на стол небольшой пакет с десятком фотографий, на которых альпийский луг и отель на нем были засняты со всех сторон.

— Снимки сделаны, когда Муссолини уже был в «Кампо Императоре»? — насторожился Скорцени, вынимая из пакета всю стопку фотографий.

— Естественно. Раньше он нас не интересовал.

— Но…

— С трофейных английских самолетов, — уточнил генерал. — Без особой демонстрации намерений. Случайными пролетами вблизи.

— Это другое дело.

— Мне понятны ваши опасения.

— Отныне это наши общие опасения, — внушающе проговорил Скорцени, глядя прямо в глаза Штуденту. — Общие, господин генерал.

У Скорцени уже было несколько снимков, сделанных итальянскими репортерами в рекламных целях, и просто любительских фотографий туристов. Поэтому-то он по достоинству смог оценить и работу пилотов. Все было заснято довольно четко и основательно. Видны валуны на лугу, просматриваются характер кладки стен, расположение всех окон, служебный и два запасных выхода, прогуливающиеся по лугу карабинеры, наконец, верхняя часть фуникулера…

— Мне не впервой бросать своих парней на всякие там вершины и острова, — пробасил генерал, снимая фуражку и расстегивая китель. — Но поверьте, гауптштурмфюрер, выдернуть Муссолини из этого скворечника будет не проще, чем выдернуть с корнем горный дуб.

— Именно поэтому операцию поручили нам с вами, — спокойно заметил гауптштурмфюрер, тоже садясь в кресло и продолжая изучать снимки.

— Кому же еще?

— Кстати, вы подсказали название операции: «Горный Дуб». Или просто «Дуб», чтобы словом «горный» не уточнять характер местности.

— Не самое броское, — проворчал генерал. — Но можно согласиться.

— Итак, будем считать, что операция под кодовым названием «Дуб» началась с этой минуты. Разработку плана непосредственного захвата отеля и освобождения Бенито Муссолини беру на себя. — Они встретились взглядами. Генерал снова покряхтел, на этот раз одобрительно. Заявление Скорцени сразу же облегчало ему жизнь. — Поговорим о техническом обеспечении.

Штудент заглянул в свой портфель и извлек тоненькую папочку.

— Здесь операция по захвату фуникулера.

— Так, опять фотографии: нижняя станция, верхняя, промежуточная, аварийная…

«Десант высаживается с небольших самолетов в двух километрах от станции, в долине, — молча знакомился Скорцени с содержимым папочки. — Шесть тридцать утра. Захват нижней станции. Шесть сорок. Переодетая в форму карабинеров штурмовая группа высаживается на вершине и снимает охрану верхней станции. Семь ноль-ноль…».

Скорцени вдруг стало грустно. От всей этой поминутно, со штабистской аккуратностью, расписанной процедуры захвата повеяло такой мертвецкой нереальностью, что на лбу его предательски выступила испарина. Только из уважения к командиру парашютного корпуса он все же долистал папку до конца, вплоть до графической схемы вывода Муссолини из отеля и переправки его вниз, к поджидающим джипам десантников.

— И все же это крайний случай, господин генерал, — решился он, наконец, все еще делая вид, что внимательно изучает предложенный штабистами план эвакуации дуче с вершины и доставки его к легкому одномоторному самолету. — Самый безысходный из вариантов. Думаю, ваш опыт подсказывает то же самое.

— Но мы должны были учесть этот «безысходный вариант». Учесть и разработать.

— Непременно. И мы еще обдумаем его в деталях. Возможно, даже попытаемся осуществить, если по каким-то причинам не сумеем реализовать нечто более надежное.

— Конкретнее, гауптштурмфюрер.

— Нужны планеры. Хорошие грузовые планеры. Просил бы вас об этой услуге, господин генерал. Я не большой спец в области авиации, мне также никогда не приходилось высаживаться в составе парашютных десантов. Но даже для меня совершенно ясно: без планеров, способных совершать посадки на горные луга, этот «дуб» нам не выдернуть. Планеры — и небольшой самолетик, который мог бы снять оттуда дуче. Остальные будут спускаться фуникулером, который в любом случае придется захватывать отдельной группе прикрытия.

— Я предвидел такой вариант, — заметил Штудент после минутного молчания. — На нашем базовом аэродроме в Южной Франции простаивают сейчас полтора десятка грузовых планеров ДФС-2307.

— Это уже кое-что.

— Не «кое-что», — обиженно одернул Скорцени генерал, — а именно то, что нужно. Эти планеры специально сконструированы исследовательским институтом по авиаразработкам под руководством доктора Вальтера Георги для заброски небольших десантов и отдельных агентов. А также для совершения диверсий при условиях, когда все остальные авиасредства не пригодны.

— Я слышал об этих планерах. Они уже прошли испытания?

— На экспериментальной базе планеризма в Айнринге. Получили отличную оценку известных планеристов. Кроме того, мои парни дважды успели опробовать их в деле. Правда, не столь сложном, как операция «Дуб». По конструкции они довольно легки, тем не менее способны поднять в воздух девять диверсантов в полнейшем боевом снаряжении, с учетом усиленной нормы боепитания.

— То есть, кроме личного оружия, эти девятеро смогут прихватить еще пару пулеметов, по нескольку килограммов пластической взрывчатки и пару ящиков патронов? Я верно понял?

— Именно при такой загрузке их и испытывали в условиях, близких к боевым. На лугу Абруццо, с определенным риском, конечно, может сесть несколько планеров, а также приземлиться и взлететь самолет типа «Физелер Шторьх», который и снимет ваш «трофей».

— О самолете этого типа я позабочусь. О надежном пилоте тоже. Сколько планеров мы реально сможем использовать?

— Не больше двенадцати. Думаю, столько же и окажутся пригодными для полетов.

— Летчики-планеристы подготовлены?

— В общем смысле — несомненно. Но понадобится специально подготовить их к посадке на Абруццо. По карте и снимкам ознакомить с местностью.

— Ясно, — отрубил Скорцени. И, уточнив у генерала, о каком именно аэродроме в Южной Франции идет речь, пометил себе в записной книжке: «Аэродром. Планеры. Подготовка пилотов. “Физелер Шторьх”. Пилот. Абсолютная секретность».

Он вполне отдавал себе отчет в том, что за лаконичными пометками сразу же начнут вырисовываться грозные химеры выяснений, согласований и ведомственных амбиций. При том, что истинные цели использования аппаратов должны оставаться в тайне.

Но иного способа подготовить эту операцию просто не существовало.

— Хорошо, относительно планеров меры будут приняты, — сказал он генералу только то, что должен был сказать. — С какого аэродрома предлагаете начать операцию?

— С того, который находится под нашим надежным контролем, естественно, — Штудент достал карту и расстелил ее перед Скорцени. — Вот здесь, недалеко от Рима, расположен аэродром Пратика де Маре. Находится под попечением наших люфтваффе и специальной охранной части войск СС. Пока еще находится, — уточнил генерал.

«Пратика де Маре» — записал Скорцени, внимательно всмотревшись в рельеф возле аэродрома и прикинув расстояние от него до горного массива Гран Сассо, скрывавшего в своих каменных высотах гору Абруццо.

— В моем распоряжении шестнадцать диверсантов. По вашему опыту… сколько еще понадобится нам парашютистов, чтобы можно было успешно провести захват Муссолини?

— Чем больше — тем лучше, — с солдатским глубокомыслием ответил Штудент. — Но все будет зависеть от количества планеров, которые мы сможем привлечь к операции, и количества планеров, которые сумеют долететь до вершины. Я подготовлю сто пятьдесят человек. Обстрелянных, проверенных в боях. Пятьдесят из них понадобится нам для захвата нижней станции фуникулера. Какова там охрана?

— Сравнительно небольшая. Иначе она неминуемо привлекла бы внимание. А Бадольо уверен, что отель «Кампо Императоре» для нас все еще загадка. Перемещение туда Муссолини проведено с исключительной секретностью. Двести карабинеров охраны бессменно находятся на вершине и по существу стали заложниками дуче. Ответственность за охрану возложена на бывшего инспектора тайной полиции известного нам господина Полито. Маршал знал, на кого можно положиться в этом деле. Те, кто охраняет фуникулер, понятия не имеют, что на самом деле происходит там, наверху. Им объяснили, что эти карабинеры проходят усиленную горную подготовку.

— Так будет продолжаться недолго. Ведь, если нашей разведке все же удалось добраться до Абруццо, значит, томми и ами[79] тоже не станут зевать. Не исключено, что они попытаются опередить нас, не дожидаясь, пока маршал Бадольо преподнесет на дуче в качестве безвозмездного дара.

— Через два дня все планеры, проверенные и подготовленные к полетам, а также самолет, будут переброшены на Пратика де Маре. Несколько опытных агентов уже завтра начнут сосредотачиваться в районе Абруццо по известным нам каналам. Так что ваша задача, господин генерал, позаботиться об отряде парашютистов.

Штудент впервые посмотрел на Скорцени с нескрываемым уважением. Только сейчас он по-настоящему понял, какую власть сконцентрировал в своих руках этот изуродованный шрамами гауптштурмфюрер и какими полномочиями наделили его фюрер и Гиммлер.

— Простите, господин гауптштурмфюрер, — сказал Штудент, поднимаясь и берясь за фуражку. — Вы намерены лично повести отряд на штурм Абруццо?

— Естественно.

— Очень рискованная операция, гауптштурмфюрср. Мне придется недосчитаться многих ребят из особого батальона, старой, «наполеоновской», как мы ее называем, парашютной гвардии.

— Вы хотите предложить иной способ освобождения дуче? — резко спросил Скорцени. Не хватало еще, чтобы генерал заупрямился. — Пожалуйста, готов выслушать.

— Иного пока не вижу.

— Я тоже.

— Ну что ж, — вздохнул генерал. — Бог помогает храбрым.

— Храбрым помогает вера в свое предназначение.

— Это по-солдатски, — кивнул генерал. — «Залог верности моя честь»[25]. «Прежде всего моя родина — права она или не права». СС не может обойтись без девизов.

— Но и Бог тоже… изредка помогает, — совершенно неожиданно добавил Скорцени, выдержав недвусмысленную паузу, которой пресекал попытку продолжить их философскую беседу.

Тем не менее это был компромисс.

На Бога Скорцени перестал полагаться уже давно. Кажется, с того дня, когда сумел вырваться из рядов гибнущей в снегах под Москвой дивизии СС «Рейх». Уж где-где, а там молитвы оказывались совершенно бессмысленным занятием. Он, тогда еще оберштурмфюрер СС, испытал это на себе. Под Ельней. Где их дивизия потеряла почти половину личного состава.

Большинство из погибших тогда невозможно было даже по-человечески предать земле. Их попросту сжигали на кострах. Штабелями. Или сбрасывали в образованные с помощью тола ямы. А ведь это были испытанные бойцы, вместе с которыми он сражался и подавлял партизанское сопротивление в Голландии и Югославии.

— И все же… Да поможет нам Бог, — почти по-отцовски благословил его Штудент.

— Хайль Гитлер! — напомнил парашютисту о том, истинном Боге, перед которым он действительно преклонялся. И на которого готов был молиться.

Однако никакого отношения к операции это уже не имело.

Выслушав ответ Родля, Штубер посмотрел на него уставшими, воспаленными глазами человека, который не спал вот уже двое суток, и, проведя рукой по небритой щеке, — словно внешний вид и был причиной того, что в этом здании его не приняли, — сдержанно, грустно улыбнулся.

— Нас не ждали здесь, оберштурмфюрер. Этого следовало ожидать. Но все же я хотел бы знать, какого черта меня сюда вызвали.

— Вам скажут об этом в замке Фриденталь.

— Где? В каком замке?

— Фриденталь. В Заксенхаузене. Я не знаю подробностей. Не обязан знать, — уточнил Родль. Худощавый, подтянутый, он чем-то напоминал Штуберу юного курсанта юнкерского училища. — Однако мне доподлинно известно, что всех лиц, вызванных сюда подобно вам, сразу же направляли именно во Фриденталь. И ни один из них не был принят Скорцени. Да они, собственно, и не пытались прорываться к нему.

— Гауптштурмфюрер Скорцени — мой однополчанин. Вместе воевали в составе дивизии «Рейх».

— Вот оно что! Тогда могу сказать вам, что через несколько минут Скорцени должен навестить один генерал, командир корпуса. Только поэтому гауптштурмфюрер и не смог принять вас. Замечу также, что сейчас у него слишком много работы.

— Спасибо, оберпггурмфюрер. Мне тоже не хочется верить, что Скорцени способен забыть старого друга.

— На него это не похоже.

— Если меня будут разыскивать — вот берлинский адрес. — На листочке из записной книжки Штубер написал адрес и телефон и положил его на стол перед адъютантом. — Вряд ли есть смысл тащиться во Фриденталь, если завтра, на рассвете, мне предписано явиться на аэродром Рангсдорф.

— Главное, чтобы вы вовремя явились на аэродром, — невозмутимо пожал плечами Родль. — В конце концов, если я верно понял, в предписании, врученном вам на аэродроме, не было указания во что бы то ни стало явиться во Фриденталь.

— Совершенно верно.

— Однако минуточку, — Родль куда-то позвонил и с просветленным лицом сообщил Штуберу, что во Фридентале собирались только те, кто прибывал вчера. Сегодня же вся группа встречается в офицерском отеле аэродрома Рангсдорф, что под Берлином.

Вилли поблагодарил его. Это уточнение сразу изменило ситуацию. И не важно, что оно так и не прояснило причину вызова. Очевидно одно: Скорцени задумал какую-то серьезную акцию.

Конечно, любопытство разгоралось. Куда их могут перебросить: на Запад, на Восток, в Россию? Если в Россию, тогда его появление здесь вполне оправдано и объяснимо. В кулуарах абвера и СД давно ходят слухи о том, что готовится большая группа диверсантов для заброски в районы металлургических центров России — Магнитогорска, Челябинска, Куйбышева, которая серией террористических актов должна резко уменьшить военный потенциал врага.

При воспоминании об этом Штубер нервно передернул плечами. Он не скрывал, что является яростным противником подобных экспедиций. Действия нескольких мобильных групп в данном случае могли принести значительно больше пользы, чем любые массированные налеты авиации, — это он понимал. Однако понимал и другое: на такие операции бросают смертников. Как принесенных в жертву барашков в ритуальные котлы.

Так вот, больше всего он побаивался именно таких котлов, где жизнь даже опытнейшего диверсанта ни во что не ставилась: Словом, в такой операции его бывший Однополчанин Скорцени, которому однажды в Югославии, в неожиданной стычке с партизанами, в рукопашной, он спас жизнь, мог бы обойтись и без него.

Окутанная сероватой дымкой вершина горы Абруццо, казалась каменистым островом посреди заснеженного океана, а едва просматривавшиеся зеленовато-бурые склоны соседних гор представали всего лишь остовами потерпевших крушение кораблей, сам вид которых убеждал пленников вершины Абруццо, что ни одно судно к их берегам пристать уже не сможет. И спасения им ждать неоткуда.

Именно с этой мрачной мыслью: «А ведь спасения-то ждать больше неоткуда» Бенито Муссолини и вышел из единственного строения, высившегося на плоской, слегка наклоненной к югу вершине горы — туристского отеля «Кампо Императоре». Холодный горный воздух сразу же заставил дуче поежиться. Однако легкое черное пальто он не застегнул и черная шляпа с неширокими, изжеванными полями так и осталась по-вороньи неуклюже сидеть на облысевшей макушке его головы.

Пройдя между гнездами стоящих у входа пулеметов, бывший премьер поднялся на возвышавшийся посреди горной равнины небольшой холм и принялся медленно, почти не поворачивая головы, осматривать огромные, разбросанные по зеленым лужайкам, коричневатые валуны; тропу, ведущую к скрытой за выступом скалы площадке подвесной канатной дороги; гребни скалистых утесов, кое-где окаймлявших вершину, словно остатки фальшборта, — полуразрушенную палубу.

После того как дуче был доставлен сюда, ему впервые дали возможность выйти из отеля, чтобы подышать свежим воздухом и осмотреть место своего заточения. И теперь, все еще не поняв, где, в какой же части страны он находится, Муссолини чувствовал себя так, как мог чувствовать разве что Робинзон Крузо во время первого осмотра своего острова-спасителя.

«Черт бы побрал этого Бадольо! — вспылил Муссолини. — Куда же он загнал меня? Что за вершина? Как долго они собираются держать меня здесь, скрывая от народа и всего мира?»

Появившийся вслед за дуче капитан карабинеров Ринченци остановился чуть в стороне от арестованного и, с любопытством взглянув на него, так и не смог отвести взгляда.

Капитану не было еще и тридцати. Он никогда в жизни не видел Муссолини, никогда не оказывался среди тех, кому выпало слушать его речи на площадях. И даже здесь, на Абруццо, несмотря на то что капитан уже четвертый день пребывал в охране Муссолини, столь близко к дуче, да еще наедине с ним, он оказался впервые. К тому же никто не мешал ему. Большинство солдат батальона еще спали в номерах отеля, показавшимися им куда более комфортабельными, чем казарма, или несли службу в вестибюле на этажах.

Бойцы наружного охранения, сидевшие в выложенных из камней гнездах, хотя и поглядывали на дуче и своего капитана с нескрываемым любопытством, тем не менее вели себя настолько неслышно, словно их вообще не существовало. Ненависти к своему недавнему кумиру они не ощущали. Но страх из своих душ тоже изгнать пока не могли.

— Так где это мы находимся, капитан? — глухо спросил дуче, лишь мельком взглянув на карабинера.

— Не понял вопроса, синьор.

— Я спрашиваю, что это за гора? В какой стороне от Рима?

«Неужели ему до сих пор не объяснили, куда его привезли?»

Но, вспомнив, что инспектор тайной полиции синьор Полито, отвечавший за охрану Муссолини перед самим маршалом Бадольо, вообще запретил кому-либо общаться с арестованным и сам тоже не вступал ни в какие разговоры с ним, решил, что, очевидно, так оно и есть: дуче все еще остается в неведении относительно места своего заключения.

— Горный массив Гран Сассо. Разве вы до сих пор не поняли этого?

— Ах, Гран Сассо, — горделиво кивнул Муссолини. — Вот оно что. — И, вскинув подбородок, устремил свой взор куда-то в поднебесье.

— Гран Сассо. Гора Абруццо, — это все, что я могу сообщить вам, — добавил капитан. И был заметно ущемлен тем, что дуче никак не отреагировал на его слова. Будто не понимал, что ему сообщили значительно больше того, что имели право сообщить.

Ринченци прекрасно знал, что в батальоне, как и вообще в Италии, к Муссолини относятся по-разному. Одни все еще обожествляют, даже сейчас, тайно; другие ненавидят, но тоже тайно, стремясь не очень-то выдавать свои чувства, ибо кто скажет, как развернутся события дальше; третьи же, наиболее отчаянные, к которым капитан причислял и себя, воспринимали дуче с мрачной иронией. Этот несостоявшийся вождь был для них как бы образом несостоявшейся Великой Италии, войска которой, будь то на Восточном фронте, на Балканах или в Африке, представали перед миром всего лишь жалким подобием тех мужественных легионов, к памяти, славе и чести которых всегда столь упорно апеллировали их дуче и большая часть прессы.

Именно так: жалким подобием римских легионов. Как и сам Муссолини, откровенно проигрывавший не только Гитлеру и Сталину, но даже хромоногому коротышке Черчиллю. И вот этого истинные офицеры, грезившие по-настоящему сильной Италией с по-настоящему сильной армией, простить Муссолини не могли.

«Тем не менее, — признался себе капитан, — этот человек все еще продолжает оставаться грозным символом Рима. Даже сейчас, здесь, уже без власти, без войска, без надежды на завтрашний день. Иначе какого дьявола его бы прятали, переводя с корабля на вершину какой-то мрачной горы?»

Забывшись, Ринченци задумчиво смотрел на стоящего к нему в профиль Муссолини, однако тот был слишком погружен в свои мысли, чтобы откликаться на чужие. И так продолжалось долго. Достаточно долго для того, чтобы двое пленников Абруццо могли еще раз сделать шаг навстречу друг другу. Но вместо этого Муссолини сошел с каменистого холма и ступил на тропу. Капитан сразу же насторожился. Он прекрасно помнил, что перед ним стояло три задачи: не позволять дуче беседовать с солдатами, не допустить, чтобы он приблизился к канатке, и не дать ему броситься со скалы.

Пройдя несколько метров, дуче, однако, не решился приблизиться к канатной дороге, сошел с троцы и направился к возвышавшейся над ущельем небольшой площадке, охваченной двумя, очень напоминающими осколки снарядов, скалами.

Когда до края ущелья оставалось шагов пять-шесть, капитан, все еще стоявший на месте и следивший за каждым движением дуче, вздрогнул и, насколько мог громко, прокашлялся.

Он хотел окликнуть дуче. Предложить, нет, приказать ему остановиться.

Но ведь это еще нужно было иметь мужество — прикрикнуть на самого вождя Италии. Еще надо было набраться храбрости потребовать от него остановиться вообще, что-либо потребовать от самого Муссолини.

Родовое поместье Штуберов находилось в каких-нибудь ста пятидесяти километрах северо-западнее Берлина. Однако попытка добраться сейчас туда и погостить была бы равноценна попытке откровенного дезертирства. Успеть на аэродром к семи утра, к вылету, он уже никак не сумел бы. Так что хочешь не хочешь, а ночь действительно придется провести в офицерском отеле аэродрома.

Сирены противовоздушной тревоги сработали слишком запоздало, когда армада самолетов противника была уже у города. Штубер, очевидно, оказался единственным, кто, словно застигнутый вторым пришествием Христа, стоял посреди площади и смотрел на надвигавшийся на него клин бомбардировщиков.

— Побойтесь Бога, господин офицер! — прохрипел какой-то старик, пробегавший мимо Штубера и тяжело отзванивавший солдатскими подковами. — В убежище надо. Здесь вам не фронт. Здесь храбрость не нужна.

— Неужели они каждый раз вот так, свободно, прорываются до самого Берлина? — спросил Штубер этого старика, когда они залегли у подножия конной статуи: до бомбоубежища оставалось еще метров сто, а бомбы уже рвались рядом.

— Эх, господин офицер… — все так же натужно хрипел старик, лежа за углом постамента. — Сколько же вы не были в Берлине?

— Безумно долго, отец.

— Тогда скажу откровенно: это происходит почти каждый день. Правда, до сих пор они бомбили в основном окраины. А сегодня вот добрались до центра.

Под гулкое хлопанье зенитных орудий один из самолетов заднего, четвертого, звена вдруг покачнулся и, окутываясь дымом, начал отходить в сторону.

«Майн Гот! Да ведь в городе их и сбивать-то нельзя! — ужаснулся Штубер, только теперь поняв, почему так «лениво» оттявкиваются зенитные орудия. — Падение в центре такой махины окажется пострашнее любого бомбового удара».

— Это англо-американцы осмелели после того, как мы капитулировали в Африке. И особенно — после своей высадки в Италии, — объяснил старик, выждав разрыв бомбы, упавшей по ту сторону площади. — Высадившись там, они окончательно потеряли страх. Надо прежде всего выбить их из Сицилии, иначе войну мы проиграем.

— Только вас и не хватает сейчас в штабе верховного командования вермахта, — скептически ухмыльнулся Штубер.

Совсем рядом, у бордюра, билась в предсмертных судорогах какая-то женщина. Еще несколько секунд назад, обхватив руками небольшую сумку, она бежала прямо к ним. Даже сейчас, умирая, она так и не могла расстаться с ней.

— Таких, как я, старых кайзеровских солдат, не хватает не только там. Уж поверьте мне. Мы-то кое-чему научены жизнью. Только никому эта наша наука не нужна.

«А ведь страной, куда нас собираются забросить, может оказаться вовсе не Россия. Ею вполне может стать Италия! — вдруг осенило Штубера. — Почему бы Скорцени, с его опытом дворцового переворота в Австрии, не испытать свою судьбу при дворе короля Италии?»

Муссолини приблизился к краю площадки и, придерживаясь за выступ скалы, заглянул вниз. Открывшийся ему каньон был похож на зев преисподней. Муссолини так и не понял, достигает ли его взгляд дна ущелья, или же чернота, которая расплывалась где-то там, в вязкой глубине, — всего лишь покрывало из черного утреннего тумана.

«Нет, человек, с таким страхом заглядывающий в пропасть, прыгнуть туда не решится, — успокоил себя капитан, быстрыми шагами приближаясь к Муссолини. Но все же на всякий случай рванул кобуру. Словно пуля способна была прервать не только жизнь, но и полет в бездну. — Хотя… если бы завтра мир узнал, что Муссолини погиб от руки капитана Ринченци… — как бы без всякой связи с предыдущей мыслью забурлило в мозгу карабинера. — Если бы мир узнал, что при попытке к бегству. Сам дуче… Капитан Ринченци…»

Словно предчувствуя что-то недоброе, Муссолини резко оглянулся и, заметив, что карабинер уже в пяти шагах от него, отпрянул от края площадки. Капитан не двигался с места. Не шевелился. Однако рука его все еще лежала на открытой кобуре. Не сводя с нее глаз, Муссолини инстинктивно прижался к скале, буквально втиснулся в ее полусферу. Он ожидал выстрела.

Ринченци машинально ступил еще шаг и остановился. Теперь они стояли лицом к лицу.

— Но, капитан, но… — едва слышно проговорил Муссолини, и большие черные глаза его по-прежнему обжигали руку офицера, все еще лежащую на рукояти пистолета. — Что вы, капитан? — съежился дуче в своем пристанище. Пятиться он мог только к краю обрыва. А чтобы отойти в сторону отеля, нужно было сначала протиснуться между способным на все карабинером и острым выступом скалы.

«Господи, — выступил холодный пот на лице капитана, — а ведь я действительно мог выстрелить ему в спину. Или просто столкнуть с обрыва. Я так и сделал бы, если бы только дуче не оглянулся. Если бы он не оглянулся и не проговорил это свое: “Но, капитан, но…”»

— Разве вам приказали? — едва слышно произнес дуче. Он не понял, что самое страшное для него уже миновало. Не уловил того мгновения, когда мания Герострата уступила в сознании капитана элементарной рассудительности офицера охраны, а жажда славы оказалась развеянной инстинктом самосохранения. — Вы ведь такого приказа не получали, разве не так?

— Какого приказа? — жестко спросил капитан. — Какого еще приказа, синьор Муссолини?!

Дуче силился что-то ответить, но оказалось, что это не так-то просто сделать. Он открывал рот, судорожно глотал воздух, однако слова растворялись в его разгоряченной гортани, словно куски льда в горниле.

Ринченци понимал, что должен был бы сейчас же успокоить пленника. К чему доводить Муссолини до того, чтобы он жаловался на него полковнику, заместителем которого являлся капитан, или инспектору Полито. Но челюсти его тоже словно бы свело судорогой. Сейчас он чувствовал себя человеком, — который, замыслив убийство, в последнее мгновение сумел сдержать себя и тем самым спасти душу от страшного греха.

— Ведь не было же такого приказа? — почти с мольбой спросил Муссолини. И капитан явственно видел, как дрожала его отвисшая мясистая губа.

«Струсил, — мстительно улыбнулся про себя Ринченци. — Как же он струсил! Решил, что эта его прогулка специально подстроена. Чтобы имитировать побег».

— Я прекрасно знаю, что мне приказано делать, а чего нет, синьор Муссолини. И выполняю этот приказ.

Только сейчас он повнимательнее присмотрелся к лицу, ко всему облику «великого дуче». Слегка утолщенный, неримский нос; теперь уже вновь плотно сжатые, выпяченные мясистые губы, бутербродно нависающие над срезанным подбородком. Шалашиком сомкнутые над переносицей брови, под которыми антрацитово чернели большие, слезящиеся глаза.

— Какой именно приказ вы… получили? — Капитан мог поклясться, что Муссолини вымолвил эти слова, нр разжимая губ. Словно чревовещатель.

— Что вас интересует?

— Этот приказ касается меня?

— Вас, естественно, — Ринченци понимал, что именно имеет в виду этот перепуганный человечек. Какого ответа он добивается. Но как же приятно было поиграть на нервах некогда могущественного дуче!

— И вам сказано, что вы можете?..

— Думаю, что вашим палачом будет кто-то другой, синьор Муссолини, — «сжалился», наконец, капитан. — Меня такая участь не прельщает.

Еще несколько мгновений Муссолини недоверчиво всматривался в глаза капитана. Потом лицо его вдруг размякло, просветлело, словно с него кто-то сорвал маску страха, и правая щека нервно задергалась, воскрешая нечто отдаленно напоминающее человеческую улыбку.

Между распахнутыми полами измятого пальто Муссолини виднелся френч цвета хаки, с загнутыми, изжеванными уголками накладных карманов. У капитана, потомственного военного, всегда отличавшегося исключительной аккуратностью, такая небрежность и вообще сама эта вольность — соединить офицерский мундир с гражданским пальто и шляпой — вызывали чувство презрения, слегка припудренного снисходительностью.

В то же время сам арестованный воспринимал отношение к себе Ринченци по-иному.

«А ведь я все еще обладаю силой воздействия на него, — самолюбиво размышлял дуче. — Шок, вызванный страхом перед рукой, лежащей на расстегнутой кобуре, постепенно проходил, и к Муссолини возвращалась способность осмысливать все происходящее более раскованно. — Он ведь и в самом деле намеревался пристрелить меня. Вместе с духом дьявола в этого карабинера вселился и дух Герострата. Убить Муссолини — значит обессмертить себя. Еще бы: убить Муссолини!.. К счастью, я не потерял способности усмирять этих червей».

«К Наполеону тоже подсылали убийц, — вдруг вспомнилось Муссолини. — Сколько их было! — все еще не сводил глаз с капитана. — И что же? Ни один из них так и не решился нажать на спусковой крючок пистолета. Понимали, сколь прокляты будут потомками. Прокляты и презираемы!»

— Господин Муссолини.

«А может, и не понимали, — не отреагировал дуче. — На них гипнотически воздействовала сила личности императора. Вот именно: императора».

— У вас в запасе пятнадцать минут, — начальственно предупредил его Ринченци, заявляя о своих обязанностях.

Муссолини посмотрел на него с нескрываемым сожалением. Он, эта мразь в офицерском мундире, смеет указывать ему. Дуче смерил Ринченци откровенно презрительным взглядом и отвернулся.

«Наполеон Бонапарт! — вновь осенило его. — Господи, да ведь все это уже было! Почти так же. Поражение. Завистники. Предатели. Арест. Ссылка на остров».

Если несколькими минутами раньше Муссолини упомянул Наполеона совершенно случайно, то теперь обратился к его имени с тем же благоговением, с каким истинный христианин в самые трудные минуты своей жизни обращается к образу Христа.

Наполеон Бонапарт… Как ему раньше не пришло в голову? Он должен был обратиться к личности, духу этого гордого корсиканца значительно раньше. Еще в день ареста. Или по крайней мере находясь на Санта-Маддалене, всего в нескольких милях от родины Наполеона. Вот кто придал бы ему силы духа. Вот чей крест он должен подхватить сейчас, чтобы нести на Голгофу народного героя Италии, его мученика.

Нет, подумать только: какая изысканная историческая параллель! Как одинаково — по-житейски жестоко и в то же время, с точки зрения Вечности, величественно — повторяется история в судьбах великих людей!

Конечно, его, Бенито, враги, — теперь уже дуче взглянул на отступившего на несколько шагов капитана с почти отцовской жалостью, — пока что торжествуют. Еще бы: великий дуче повержен! Только не пора ли им вспомнить о поверженном Наполеоне времен его ссылки на Эльбу?

Странно, как это Бадольо не пришла в голову мысль сослать его на тот же остров, что и Наполеона? Побоялся исторических аналогий? А ведь была кратковременная остановка на каком-то островке Тосканского архипелага неподалеку от Эльбы. Аналогий они пугаются, предатели! Но он еще вернется в Рим, и тогда…

Они должны помнить: ссылка на Эльбу закончилась триумфальным шествием Наполеона на Париж. И еще были сто дней. Правда, они закончились шестью годами Святой Елены. Но это наступило потом. Сначала все же мир стал свидетелем беспримерного, потрясшего всю Европу, марша на Париж. И ста императорских дней.

Над соседней, укутанной легким туманом, вершиной прошлось звено военных самолетов. По очертаниям Муссолини определил, что это штурмовики.

Миновав вершину, они начали сворачивать в сторону Абруццо и при этом снижаться, направляя машины на исполосованный террасами склон какой-то небольшой, по-верблюжьи двугорбой, горы. Пилоты вели свои машины медленно и торжественно, словно совершали ритуальное самоубийство.

Но не совершили. Не хватило мужества. Как несколько минут назад не хватило такого же мужества ему самому. Мужества достойно избавить себя от позора арестанта.

Дойдя почти до склона, летчики резко подняли машины и повели их с натужно ревущими моторами ввысь, к небесам, к жизни — какой бы горькой и несуразной она им ни казалась.

«К жизни — какой бы горькой и несуразной она ни казалась», — повторил про себя Муссолини. — Этот девиз и стал последним оправданием его малодушия.

В офицерском отеле возле аэродрома в Рангсдорфе Штубера встретил дежурный офицер и сразу же направил в небольшой, отделенный от общего, банкетный зал, где уже находились двенадцать офицеров, в основном эсэсовцев, и один человек в штатском, но тоже с заметной офицерской выправкой. Двоих из них — Хетля и Ланцирга — он знал. Когда-то в составе диверсионной группы их вместе забрасывали в партизанский район в горах Боснии.

Встретили они Штубера объятиями, хотя и не забыли представиться под своими давнишними кличками: Корсар (Хетль начинал карьеру морским офицером и в диверсионный отряд попал, говорят, по протекции кого-то из приближенных адмирала Канариса) и Мулла. «Муллой» Ланцирга окрестили после того, как в одном из хорватских городков, гарнизон которого трое суток осаждали партизаны, он взобрался с пулеметом на минарет и просидел там до прихода карательного батальона, не произведя ни единого выстрела, ибо для его пулемета партизаны так и остались недосягаемыми.

Еще не зная сути операции, в которой им предстоит принимать участие, они тем не менее уже не сомневались, что вылетать придется в одну из стран, не входящих в конгломерат рейха, а потому предпочитали предстать перед группой под кличками. На всякий случай.

— Беркут, — в свою очередь отрекомендовался Штубер им и другим подошедшим офицерам.

— Мы-то тебя знали как Грифа, — заметил Корсар.

— В этом мире все так изменчиво, — загадочно улыбнулся Штубер. Он на минутку представил себе, каким было бы изумление того, другого Беркута, русского лейтенанта Громова, узнай тот вдруг, где и при каких обстоятельствах будет использована его кличку.

— Особенно что касается биографий и кличек диверсантов, — согласился с ними Мулла.

— Кто бы мне назвал вон того господина в штатском? — тотчас же поинтересовался Штубер, стремясь как можно скорее перевести разговор в другое русло. Не объяснять же этим двоим историю своего псевдонима. — Был бы он в офицерском мундире, я, возможно, и узнал бы его. Во всяком случае, лицо кажется знакомым. Но держится он как-то слишком уж отстраненно от всего, что здесь происходит.

— О, это тот самый Стефан Штурм, — вполголоса объяснил один из троих подошедших офицеров, назвавшийся Мюллером. Во время восхождения Гитлера на политическую пирамиду штурмовики из отрядов СА почти сплошь предпочитали представляться «Мюллерами». Похоже, эта традиция начала приживаться и в отрядах СС.

— «Тот самый»?

— Нуда.

— Вот насколько я отстал от всего, что происходит сейчас в рейхе… Даже не попытаюсь вспомнить, потому что это бессмысленно. Россия, знаете ли. Вести из рейха доходят, как с того света.

— Так ты из России? — вмешался в их разговор Мулла. — Прямо оттуда?

Однако Штубер не ответил, и это дало возможность Мюллеру продолжить представление «штатского».

— Я тоже знаю о нем не так уж много. Стефан Штурм, Он же Эрнст (сейчас он нам представился именно так), он же знаменитый Виммер-Ламквет[80], специалист по Восточной Африке.

— А, так это Виммер-Ламквет, гроза тубильцев?!

— Вот именно. Несколько лет действовал с небольшим диверсионным отрядом СС в Танганьике, против англичан. В Лондоне половины казны не пожалели бы, лишь бы его голова оказалась по ту сторону Ла-Манша.

— Это при скупости-то англичан. Хотите сказать, что и сейчас его доставили сюда прямо из африканских джунглей?

— Теперь он в отделе диверсий.

— Вот оно что, — внимательно осмотрел Штубер плотную фигуру Стефана.

— Завидуйте, завидуйте, Беркут.

— Да, в нашем аристократическом разведывательно-диверсионном кругу — это имя, — согласился Штубер.

Не зная Виммера-Ламквета лично, он тем не менее был наслышан, что этот человек стал агентом германской разведки в Танганьике еще до 1939 года. Затем был интернирован, но лишь как подданный рейха. Изобличить его в шпионской деятельности англичане так и не сумели, хотя подозрения у них, ясное дело, были. Штубер не ведал, какие силы пришлось задействовать шефам диверсанта, но факт остается фактом: в 1940 году Виммера-Ламквета освободил лично английский губернатор и главнокомандующий войсками в этой стране сэр Юнг.

Правда, на Стефана этот жест особого впечатления не произвел. Вернувшись в пределы рейха, «герой Африки» сразу же прошел усиленную подготовку в диверсионной школе, вступил в ряды СС и, получив звание унтерштурмфюрера, вместе с шестью курсантами этой же школы вновь отправился в Танганьику, на «большую африканскую охоту».

Всего семь человек. Но какой террор, какую диверсионную лавину они сумели организовать в Танганьике, привлекая к этому приверженных идее нацизма белых, а также подкупленных африканцев! Электростанции, мосты, пущенные под откос поезда, уничтоженные транспорты, очень не ко времени отравленные колодцы, из которых пытались утолить жажду томми из экспедиционного корпуса… Можно только сожалеть, что германские секретные службы не позаботились о том, чтобы таких отрядов появилось значительно больше. И не только в Африке.

«Тогда, возможно, и подготовка к войне с Россией велась бы по-иному, — посмел предположить Штубер. — А главное, теперь мы не выглядели бы настолько бессильными перед мощным партизанским движением, развернувшимся в России. И наспех создаваемые партизанские отряды, а кое-где и “партизанские антиотряды” [81] изменить ситуацию уже не могут».

Впрочем, Штубер не сомневался, что, когда командование посылало его на Украину с заданием развернуть анти-партизанскую борьбу, образцом действий «Рыцарей Черного леса» служили конечно же действия отряда Виммера-Ламквета. Не зря перед отправкой ему настоятельно советовали ознакомиться с совершенно секретной папкой с донесениями, поступавшими от одного из агентов, о действиях некой спецкоманды СС в Танганьике.

Штубер, правда, ознакомился с ними очень бегло и не воспринял всерьез. Слишком уж непохожи были условия, в которых ему придется действовать, на условия Восточной Африки. Но со временем понял: важны не условия действий, важна тактика, в частности тактика «выжженной земли», которую Виммер-Ламквет впервые применил в столь крупных масштабах.

Как только в дверях появился еще один офицер, Эрнст наконец повернулся лицом к остальным. По тому, как он прошелся взглядом по головам собравшихся, Штубер догадался: пересчитывает. Похоже, что этот офицер-коротышка с эмблемами танкиста был последним из тех, кого ему хотелось увидеть здесь.

— Господа офицеры, — властно проговорил Эрнст выслушав доклад одного из офицеров, наверное, подтвердившего, что все в сборе, — тот докладывал вполголоса. — С этой минуты ни один из вас не должен покидать стены отеля. Столы вам накроют здесь.

— Тогда зачем покидать эти стены? — вслух удивился Мулла, не опасаясь быть услышанным.

— Вином не злоупотреблять, — не обратил внимания на его реплику Эрнст. — В семь утра, получив в подкрепление нескольких парней из Фриденталя, мы вылетаем. Поэтому всем сохранять надлежащую форму. Почувствуйте себя на этот вечер исполнительными, послушными юнкерами — иногда это приятно, даже как воспоминание о юности. Маршрут вам будет сообщен только на борту самолета. Характер задания — лишь после прибытия в пункт назначения. Все, что вы с этой минуты услышите, увидите и совершите, сразу же после завершения операции должно быть вами забыто. Само собой разумеется, из отеля не вести никаких телефонных разговоров. Вопросы есть?

Перед ним стояли люди, чья профессиональная подготовка начиналась как раз из того, что их основательно отучивали не только задавать лишние вопросы кому бы то ни было, но и вообще задаваться ими!

— Гауптштурмфюрер Штубер!

— Я! — вздрогнул от неожиданности Вилли. По тому, как далеко не сразу Эрнст сумел отыскать его в группе рассредоточившихся по залу офицеров, он понял, что тот це знал его ни в лицо, ни по приметам..

— По приказу гауптштурмфюрера Скорцени вы назначаетесь старшим этой команды Икс.

Прежде, чем ответить «яволь», Штубер приблизился к Эрнсту. Он не мог упустить случая познакомиться с ним поближе.

— У вас еще появится такая возможность, — отлично понял его диверсант в штатском.

— Несомненно, — стушевался Штубер.

— А сейчас, господа, нам подадут ужин, — объявил «специалист по Восточной Африке» тоном дворецкого, привыкшего распоряжаться на балах. — Вы свободны. — А выждав несколько секунд, пока офицеры предадутся прерванному знакомству друг с другом, вновь обратил внимание на все еще не отходившего Штубера. — Скорцени говорил о вас, как об очень перспективном диверсанте, гауптштурмфюрер.

— Иначе я бы просто не продержался столько в украинских лесах.

— Утверждают, что вы отличились еще в первые дни войны, где-то на Днестре, совершив сногсшибательный рейд в глубину русского укрепрайона.

— Кто из нас не отличался в первые дни войны с русскими! — скептически воспринял его восторг Штубер.

— Но у вас случай все же особый. С коллегой можно пооткровенничать, не заботясь об излишней скромности.

— Пришлось повоевать — только и всего.

«А ведь, услышав мое имя, он не поленился ознакомиться с соответствующим досье, — подумал Штубер, совершенно не осуждая при этом Эрнста. — Как с досье на возможного соперника. Не хочется делить приверженность Скорцени и Шелленберга с каким-то выскочкой из украинских лесов, не хочется!..»

Пилоты с трудом довели свои машины до вершины, зависли под ней, словно обессилившие альпинисты под спасительным выступом скалы, и исчезли на той, невидимой для Муссолини, стороне.

«К жизни, какой бы горькой и несуразной она ни казалась», — вновь повторил дуче спасительную формулу, представляющуюся ему теперь вершиной философской мудрости.

Вооружившись ею, а также видя перед собой образ Наполеона, он вновь подошел к краю площадки. Все как будто бы повторялось. Играя на нервах капитана, Муссолини долго всматривался в даль, словно моряк — в очертания неизвестной земли.

Окутанная легкой фиолетовой дымкой фигура дуче была похожа на каменного идола, оставленного здесь, в жертвеннике между скалами, жрецами погибшей цивилизации.

Цивилизация, которую представлял этот идол (или жрец), действительно переживала закат своего существования. Она гибла, однако великий дуче ее все еще не осознавал этого. Наоборот, теперь он опять верил, что еще не все потеряно.

Капитан карабинеров сосредоточенно курил в шести-семи шагах от него и тоже смотрел куда-то вдаль. Он опасался переводить взгляд на балансирующего на краю пропасти арестанта, как опасаются великого греховного соблазна. Кобура его все еще оставалась открытой, а пальцы время от времени нервно ощупывали ее, то и дело натыкаясь на рукоять пистолета.

Оглянувшись, Муссолини обратил на это внимание, но с циничной ухмылкой сказал себе: «Теперь-то он не посмеет. Теперь нет».

«В конце концов Наполеон действительно оказался в такой же ситуации, — вернулся дуче к спасительной теме о «величии великих». — Альпийский луг Абруццо отныне становится твоим островом. Как в свое время Наполеон, покинув Эльбу, высадился на французском берегу, чтобы в окружении примкнувших к нему солдат и волонтеров победно прошествовать до Парижа, так и я должен сойти с этой Голгофы и в окружении перешедших на мою сторону карабинеров двинуться на Рим».

— Пойти на Рим! — проговорил он, не осознавая, что это уже вслух. — На Рим!

— Простите, синьор? — сразу же откликнулся капитан карабинеров. — Вы что-то сказали?

Голос Ринченцн звучал теперь вполне благодушно — Муссолини заметил это.

— Я говорю: пора идти на Рим, — с вызовом ответил Муссолини, стоя к нему спиной. Застегнул пальто и вложил правую руку за его борт. — Вам не кажется, капитан, что пора?

Ринченци все понял. Недовольно покряхтел, но промолчал.

— А я говорю: самое время, — уже откровенно провоцировал его дуче. — Мы не можем позволить предателям вроде маршала Бадольо, — бывшего маршала Бадольо, — преступно предавать Италию, без боя уступая ее войскам противника. Мы не должны допустить, чтобы Италия вновь оказалась расчлененной на всякие там королевства Сардинии, Сицилии и прочие пьемонты. Дух гордых римлян не может позволить нам этого. Дух гордых римлян!.. — осекся Муссолини на самых патетических нотах.

— Господин капитан, вас сменить? — крикнул появившийся на крыльце отеля лейтенант Ордано.

— Пока не надо!

— Что-то слишком прохладное утро выдалось, капитан. Скажете нет? — Лейтенанту хотелось поговорить. И не только с капитаном. Возможно, он намеревался составить ему компанию в беседе с дуче. Однако здесь прекрасно обходились и без его присутствия.

— Займитесь службой, лейтенант, — довольно сухо предложил ему Ринченци.

— Так это же и есть наша служба, — смутился тот.

«Мое время уходит», — понял Муссолини. Выждал, пока лейтенант скроется в отеле, и спросил:

— Кстати, как вам служится, капитан?

— Здесь?

— Здесь и вообще.

— Мне приказано не вступать с вами в какие бы то ни было разговоры, — спохватился Ринченци, тоже вдруг вспомнив, что пора заняться службой.

— Вот как? Приказано не вступать? Позвольте, вам хоть объяснили, кто я такой? Возможно, вы даже представления не имеете, кого охраняете. Меня ведь помещали…

— Почему же, вы — синьор Муссолини, — прервал его монолог Ринченци, ткнув отсыревший от влажности нос в ворот шинели. — Установить это вовсе не трудно. Кстати, я обращался к вам по фамилии.

— Фамилия это фамилия, — нисколько не смутился дуче своей оплошности. — Думаете, там, внизу, карабинеры и люди из ближайших селений тоже знают, что отель «Кампо Императоре» стал моей… — так и не решился употребить слово «тюрьмой» — моим пристанищем?

— Уж не знаю, сообщили ли об этом карабинерам, несущим охрану у нижней станции канатки, но что немцы никогда не догадаются, что искать вас следует на вершине горы Абруццо, — в этом я не сомневаюсь, — злорадно рассмеялся Ринченци.

«Да, злорадно, — с прискорбием отметил про себя Муссолини. — Не такой уж этот капитан простачок, как может показаться. Оно и понятно: маршал Бадольо и инспектор Полито немало потрудились, чтобы в батальоне не оказалось ни одного симпатизирующего мне карабинера».

— Думаете, немцы всерьез ищут меня? — осторожно поинтересовался Муссолини, решив поэксплуатировать словоохотливость капитана.

— Очевидно, ищут. Гитлеру трудно будет смириться с тем, что вас, извините, расстреляют.

— Что?! — воскликнул дуче. — Что вы сказали?

— А возможно, выдадут англичанам или американцам. Что ничуть не лучше.

«Выдать! Своего премьер-министра? Врагам!» — изумился дуче. Хотя изумляться было нечему. О таком исходе он и сам догадывался.

— Нет, капитан, нет и нет. Фюрер никогда не смирится с таким решением моей судьбы. Все, кто будет замешан в грязной авантюре маршала Бадольо, понесут заслуженное наказание. Все до единого. Но дело не в этом. Я хотел бы знать, сугубо между нами… Что вам известно об усилиях наших союзников? Я имею в виду немцев.

— Только то, что они пустили по вашему. следу целый отряд диверсантов и разведчиков. И никакая это не тайна. Я думал, вы знаете об этом, — подстраховывался Ринченци.

— Пока что остаюсь в полном неведении.

— Странно.

— Что это за отряд? Кто им командует?

— Понятия не имею. К тому же не ясно, зачем, с какой целью они идут по вашему следу. Ведь вряд ли им удастся похитить вас. Для этого нужно сначала сломить сопротивление целого батальона. А еще до того, как они ступят на вершину Абруццо, — роту прикрытия на нижней станции подвесной дороги. Так что, возможно, задание у них не похитить вас, а… сами понимаете…

— На что намекаете, капитан?

— Вы должны представлять себе ход событий без каких-либо намеков, синьор Муссолини, — вовсе не извиняющимся тоном объяснил карабинер. — Фюрер совершенно не заинтересован в том, чтобы вы оказались в руках его врагов. А, судя по всему, дело движется к этому. Гуляют слухи, что вас давно должны были выдать. Во всяком случае, англо-американцы требуют этого. И фюреру конечно же известно об их интересе к вам. Поэтому-то и решил: если уж невозможно обезопасить вас, то следует хотя бы обезопасить себя. От ваших откровений.

— Ложь! — побагровел, Муссолини. — Наглая ложь! Гитлер никогда не пойдет на это! Я понимаю: вас, простых солдат, обрабатывают, настраивают против меня и против фюрера. Король и Бадольо теперь из кожи вон будут лезть, чтобы очернить все, что сделано мной ради процветания Италии.

— Я просил бы вас, синьор Муссолини, не оскорблять его величества, — почти прорычал капитан, и рука его вновь легла на рукоять пистолета. — Я офицер корпуса карабинеров его величества и не позволю!..

Муссолини запнулся на полуслове и очумело уставился на капитана. «Будь ты проклят, идиот, вместе со своим “его величеством”!» — отчетливо читалось в воспаленном взгляде дуче. Как он жалел сейчас, что и его рука не может с такой же легкостью нащупать кобуру, а в ней — рукоять пистолета.

— Мое уважение к королю столь же глубоко, сколь и ваше, — совершенно неожиданно для себя проговорил Муссолини. И сразу же понял: это сработал инстинкт самосохранения. Спасение виделось в том, чтобы примириться с карабинером. — Да, сколь и ваше, капитан! — почти патетически воскликнул он. — И прошу иметь это в виду,

Муссолини вновь повернулся к Ринченци спиной и решительно ступил к обрыву.

— Я требую остановиться! — испуганно выкрикнул капитан. Только теперь, впервые, он поверил, что Муссолини действительно способен решиться на последний шаг.

— Да не собираюсь я отсюда бросаться, — насмешливо успокоил его дуче, — как вам могло прийти такое в голову?

— Но если бы такое взбрело в голову вам, синьор Муссолини, то уж, извините: пришлось бы послать пару пуль вдогонку.

«У тебя была последняя возможность уйти из этого мира, как подобает “вождю нации”, — добавил про себя капитан. — Но ты цепляешься за эту жизнь, как приговоренный к повешению — за петлю. Надеешься, что немцы сумеют вытащить из нее? Так вот, это им не удастся».

— Нам пора. В отель вас приказано вернуть живым или мертвым.

— Понимаю. Вам доставляет удовольствие чувствовать власть над самим… — Муссолини не досказал, с сожалением посмотрел на капитана, повернулся и в последний раз взглянул на открывшуюся ему вершину горы.

Туман уже почти развеялся и очертания ее стали еще более отчетливыми. Теперь вершина явственно напоминала надгробие, только уже полуразрушенное, с покосившимся обелиском. И очень кстати где-то вдалеке, между силуэтами гор, заискрился на расцветшем солнце шпиль храма.

— Наше время действительно истекло, синьор Муссолини, — чуть добрее объяснил Ринченци. — Мне и так влетит за то, что уступил вашим просьбам и вывел на прогулку. Смог сделать это лишь потому, что инспектор Полито спустился вниз. И что понимаю: время от времени вам необходимо подышать свежим воздухом.

«Наполеон лично водил солдат в Россию, — не слушал его Муссолини. Подчиняясь требованию капитана, он направился к отелю, однако мысли его витали не над вершиной Абруццо. — Бонапарт сам участвовал во многих боях. Командовал войсками. Отправлялся с ними то в Испанию, то в Польшу, то в Россию. Солдаты относились к нему, как к своему сослуживцу, обычному армейскому офицеру. Храброму офицеру — что для них немаловажно. Вот почему он смог покинуть Эльбу и пройти через всю Францию до стен Парижа, — швырял себе в лицо Муссолини, всматриваясь в островерхую крышу отеля, как в шпиль Пале-Рояля. — Он был убежден: войска верны ему и пойдут за ним. А еще — у Наполеона не было продажного маршала Бадольо, — проскрежетал зубами дуче. — Обласканного тобой, осыпанного титулами и почестями».

Пока официантка сервировала столы, Эрнст кивком головы отозвал Штубера к окну.

Он был еще слишком молод для «специалиста по Африке», лет двадцать пять — двадцать шесть, не больше. Крупное, тоже близкое к африканскому типу, смуглое лицо, на цвет которого хорошо накладывался африканский загар.

Впрочем, немало таких грубоватых лиц встречается и в городках австрийских Альп. А Виммер-Ламквет говорил с заметным австрийским произношением, что, наверное, очень импонировало «закоренелым венцам» Скорцени и Кальтенбруннеру.

— Как там на Украине, гауптштурмфюрер?

— Везде царит новый порядок. Согласно предписаниям фюрера…

— Я не об этом, — поморщился Эрнст. Ему не хотелось вести этот важный для него разговор в той манере, которую ему навязывал Штубер. — Удается ли там создавать национальные формирования? Появляются ли хоть какие-то новые личности? Я имею в виду — кроме тех, уже известных нам, лидеров из числа давних приверженцев национал-социализма.

— Простите… — Штубер не знал чина Виммера-Ламквета и затруднялся найти форму обращения. Но то ли «африканец» не понял смысла его заминки, то ли предпочитал не засвечивать свой чин. — Вы считаете, что на это обстоятельство пришла пора обратить особое внимание?

— Очень жаль, что пока далеко не все понимают: пора! Поверьте, если бы я не сумел активно использовать противоречия между черными и англичанами, межплеменную вражду и амбиции некоторых несостоявшихся или не вовремя состарившихся вождей и их наследников, мне не удалось бы «постажироваться» в Африке и два-три месяца.

— Я наслышан о ваших методах.

— Коль уж мы столь плохо позаботились о формировании национальных подпольных центров в различных республиках Совдепии в канун 22 июня, то по крайней мере не должны забыть об этом, временно оставляя их территории. В том, что вермахт умеет воевать, уже не сомневается никто, несмотря на последние серьезные неудачи. Но теперь нужно доказать, что мы не только сами научились сражаться, но и умеем делать это чужими руками. Что куда выгоднее и менее хлопотно, чем посылать на фронт все новые и новые части.

— Совершенно согласен с вами. Так вот, если говорить серьезно, на Украине сейчас крайне сложная ситуация.

— Прежде всего потому, что слишком много партизан.

— Слушая вас, я подумал именно о том, что красные оказались более предусмотрительными. Они неплохо подготовились к ведению партизанской борьбы, использовав во многих случаях патриотизм аборигенов, а также усиленно подогревая его пропагандой и оружием.

— Тогда мы — единомышленники. Кстати, вы представились как Беркут. Не послышалось?

— Первое попавшееся слово.

— Тем не менее мне приходилось встречать эту кличку в нескольких донесениях агента СД из Подольска. И речь в них, надеюсь, шла не о вас.

— Естественно.

— Между прочим, там сообщалось, что вы пытались вербовать этого сорвиголову.

«Даже так? — удивленно отметил про себя Штубер. — Тогда мы в неравных условиях. Этот человек знает обо мне значительно больше, чем я мог предположить. Кажется, значительно больше, чем я сам».

— Какова судьба этого русского офицера? — окончательно добивал его Виммер-Ламквет.

— Сейчас он, возможно, схвачен и находится в лагере для военнопленных. Под особым наблюдением. Исходя из вашей концепции, — а я полностью поддерживаю ее, даже в какой-то мере пытаюсь внедрять в жизнь, — этот человек может стать неоценимым агентом, резидентом, лидером националистов, диверсантом — словом, кем угодно.

— Причем самое ценное то, что он не «запятнал себя», как говорят большевистские пропагандисты, сотрудничеством с оккупантами. Наоборот, упорно сражался против них. Я не прав?

— Вы прочли мои мысли. И даже не считаю это странным. Профессионал есть профессионал. Был бы рад видеть в вашем лице своего коллегу по Восточному фронту.

— Убедившись в моем интересе к «восточной теме», можете предположить, что такое тоже не исключено. В конце концов судьба рейха решается сейчас не в Африке. Черный континент может подождать. А значит, нам, «африканистам», есть смысл на какое-то время переориентироваться.

— Опыт остается опытом, независимо от климата, в котором нам приходится действовать.

— Однако не учитывать климат было бы губительно, гауптштурмфюрер, — хотя он был моложе Штубера, но позволял себе говорить с ним почти по-отечески. — Особенно политический.

— Верно замечено. Тем более что в России мы оплошали с учетом климата, и в самом прямом смысле. Вы тоже собираетесь принимать участие в том деле, ради которого нас собрали здесь?

— Непосредственно — нет. В роли консультанта. Зато на месте к вам присоединятся несколько специалистов по Италии, — то ли проговорился, то ли прозрачно намекнул Виммер-Ламквет.

«Все-таки Италия», — облегченно вздохнул Штубер. Хотя он и считается специалистом по России, но как и этот человек в штатском, с удовольствием сменил бы на какое-то время местность, климат и специализацию.

— Однако, даст бог, у нас еще будет время поговорить о вашей Подолии с ее Черным лесом, горной грядой Медо-боров и полуразрушенными крепостями, — поразил Штубера своей информированностью этот загадочный «африканец». Вот что значит привычка основательно готовиться к каждой операции.

— Дай-то бог. Вы скромничаете, господин Виммер-Ламквет… Оказывается, о Подолии вы знаете больше меня.

— «Много лет размышлял я о жизни земной. Непонятного нет для меня под Луной. Мне известно, что мне ничего не известно, — вот последняя правда, открытая мной!». Омар Хайям, — снисходительно облагодетельствовал Штубера своей белозубой улыбкой «Стефан Штурм, он же Эрнст, он же…» — Специалист начинается не с армейского полигона и не с занятий в диверсионно-разведывательной школе. Он начинается с искреннего интереса к языку, нравам и быту жителей того региона, в котором ему придется действовать. Многие агенты никак не хотят смириться с этой прозаической истиной.

Тучи накапливались на горной вершине и, подобно снежной лавине, скатывались ее склонами на аэродром.

Клубы тумана медленно поглощали выкрашенные в голубовато-серые, под цвет неба, маскировочные тона планеры, словно сжигали их в своем холодном чадном пламени, избавляя историю от всего того, что последует за их завтрашним взлетом в поднебесье.

Поглядывая на эту вершину из окна администраторской офицерского отеля, отведенного ему под временный штаб, Скорцени лишь свирепо скрежетал зубами. Страшила сама мысль о том, что метеорологи могут не разрешить взлет его планерской эскадрилье, и тогда операцию нужно будет переносить еще на сутки.

Конечно, день «икс» определил он сам. Перенос его по погодным условиям будет с пониманием воспринят командованием, которое, нужно отдать ему должное, старалось не очень-то вмешиваться в эту безнадежную, по мнению Шелленберга, да, очевидно, и Кальтенбруннера, затею. Но именно то обстоятельство, что время вылета было определено им самим, превращало мысль о его переносе в пытку для нервов. Слишком много поставил он на исход операции «Дуб», чтобы откладывать, переносить или пересматривать ее план.

— Господин гауптштурмфюрер, — уже в который раз появился на пороге подполковник люфтваффе, который лично должен был повести один из самолетов с прицепленным к нему планером. — Метеослужба стоит на своем. К ночи туман усилится. И вряд ли развеется не только до утра, но и к завтрашнему вечеру.

— Тем не менее мы поднимемся в воздух в определенный нами час. Даже если вместе с клубами этого тумана в воздухе будет парить сам начальник метеослужбы.

— Это невозможно, гауптштурмфюрер, поверьте старому пилоту.

— Ваше «невозможно» касается парения начальника метеослужбы, господин подполковник. Плохо же вы знаете СД.

— Да нет, я вовсе не о том…

Скорцени не дал ему договорить. Подошел почти вплотную и с высоты своего роста пронзил худощавого летуна таким презрительно-холодным взглядом, что тот поневоле отступил на шаг назад. Пилот очень смутно представлял себе, кто этот человек со свирепым исполосованным лицом, какова его роль в Третьем рейхе и каковы его истинные полномочия. Но этот взгляд и эта облагороженная шрамами улыбка сказали ему о многом.

Скорцени стоял перед подполковником в полевой форме английского офицера, но без каких-либо знаков различия. Всем, кто принимал участие в операции, он приказал снять свою форму и облачиться в мундиры итальянского, английского и американского образцов. Кроме того, каждому была выдана круглая английская каска. Да и вооружились они так, словно входили в отряд итальянских партизан, снабженных всем, что пошлют Бог и удача. Опознавательные знаки на планерах, естественно, тоже были закрашены. Пока карабинеры разберутся, что за небесные посланцы, чьи они, — сопротивление окажется бесполезным.

— Впредь я просил бы вас не произносить в моем присутствии это дурацкое слово «невозможно», — почти прорычал Скорцени. — Своих людей я давно отучил от таких слов.

— Это авиация, гауптштурмфюрер. И здесь они вполне приемлемы, — заело подполковника. — Никто так не зависит от воли неба, как летчики, никто.

— Мы зря теряем время, — улыбнулся своей леденящей улыбкой гауптштурмфюрер. — Еще раз собрать всех пилотов, — отрывисто, чеканя каждое слово, приказал он. — Проверить самолеты и планеры. Вы, лично вы, головой ответите за любую поломку. И поведете первый самолет. Если кто-то из пилотов-планеристов вздумает ссылаться на погоду, а тем более — на волю неба, пусть лучше сразу пускает себе пулю в лоб. Желательно еще здесь, на земле. Все, подполковник, все. У вас впереди несколько часов. Готовьтесь.

— Пилоты свой долг выполнят, господин гауптштурмфюрер, — пробормотал подполковник одеревеневшими губами.

— Вот именно: долг! Оберштурмфюрер Родль! — позвал своего адъютанта Скорцени. — Ровно через час соберите у меня пилотов и командиров десантных групп всех планеров.

Первым к нему в кабинет, за несколько минут до остальных, вошел Штубер.

— Ничего не изменилось, господин гауптштурмфюрер? — спросил он чуть ли не с порога.

— Кроме одного. Планер, в котором полетим мы, стартует пятым, остальные курсанты из Фриденталя и агенты — в шестом.

Штубер удивленно посмотрел на Скорцени. Он знал, что вместе с ними на планере должен был лететь итальянский генерал Солетти, чтобы приказать командиру карабинеров прекратить огонь, сославшись при этом на распоряжение маршала Бадольо. Естественно, своих спутников он должен был представить, как группу англичан, задавшихся целью тайком увезти Муссолини в Англию. Именно тайком. Пусть итальянцы считают, что Муссолини все еще находится в руках итальянского правосудия и ищет своего приговора. Это в интересах короля и государства.

Так вот, Штуберу казалось, что было бы естественным, если бы Скорцени и Солетти все же полетели первым планером, как и намечалось. И сразу же попытались объясниться с офицерами охраны.

— Ну, если в этом есть необходимость… — развел он руками.

— Да, Штубер, полетим пятыми. Первые четыре планера предоставим отчаянным парням-парашютистам. Десанты — их стихия. Тем более что они рвутся в бой. А Солетти начнет переговоры уже тогда, когда отель будет блокирован и напротив каждой двери, каждого окна карабинеры увидят ствол пулемета. Это освежит их мозги и умерит пыл.

— Кроме того, мы побережем лучших наших агентов. Для других не менее важных операций.

Штубер заметил, как Скорцени вдруг оживился, взбод-ренно подошел к окну, постоял у него, глядя на склон горы, снова вернулся на свое место за столом.

— Это меня больше всего и беспокоит сейчас, Вилли. Скольких великолепных профессионалов растеряли мы в последние годы по полям Европы. Конечно, они гибли за интересы нации. Это дань войне. Однако уже сейчас нужно думать о том, с кем мы останемся, когда после войны окажемся у истоков четвертого рейха. Как нам будет не хватать тогда наших парней.

— Их никто не заменит, — согласно кивнул головой Штубер.

— Потому что многих из них заменить просто невозможно. Они неповторимы, как гении пера или кисти. Как великие актеры. Вы не согласны, Штубер?

— «Великие актеры» — это полностью о нас, — повел плечами Штубер.

— И не наша вина, что очень часто нам приходится играть в бездарных спектаклях, на заплеванной сцене и при пустующем зале. Это не умаляет нашего таланта. Мы играем самих себя. Зритель наш, как и наш судья, только один — История. И пусть никто не смеет упрекнуть нас, что в этой бездумно поставленной на подмостках Европы войне мы не отыграли своих ролей до конца, как того требует долг.

— Никто…

— Все. Не будем больше об этом. Готовьтесь, гауптштурмфюрер. Мысленно. Молитесь, исповедуйтесь.

— Все мои молитвы уже услышаны. Навязчивых не любит даже Господь.

Скорцени снова взглянул на часы. До взлета планеров оставалось два часа. Подождав несколько минут, пока подойдут командиры групп, он еще раз принялся уточнять план операции.

— Майор, — обратился к командиру отряда парашютистов, — сколько людей у вас в строю?

— Все девяносто. Как и планировалось.

— Трусов не оказалось?

— Эти девяносто — добровольцы. Кроме того, еще двадцать человек резерва. На каждого расстрелянного перед строем за трусость мы можем поставить как минимум десятерых, — с мрачной медлительностью доложил гориллообразный майор, так и не поднявшись со своего кресла в дальнем от Скорцени углу кабинета. Впрочем, с его двухметровым ростом подниматься было не обязательно.

— Определите четыре группы, которые полетят на первых четырех планерах. Лично вы возглавите группу первого. Высаживаетесь сами, принимаете десанты еще трех планеров и рассредотачиваетесь по лугу, обеспечивая высадку всех остальных.

— Выполним в точности.

— Это будет происходить метрах в пятистах от отеля. Рассредотачиваясь, в бой не ввязываться, огня не открывать, отмалчиваться. Пусть карабинеры погадают, кто это высадился, пусть кто-нибудь из офицеров сунется к нам с выяснениями. Но позаботьтесь о том, чтобы все выходы из отеля уже были под прицелами ваших людей.

— Им не впервой, гауптштурмфюрер. Брать отель — это еще не высаживаться в центре вражеского укрепрайона, где каждый метр простреливается пулеметчиками из дотов.

По лицу Скорцени скользнуло некое подобие саркастической ухмылки, однако он промолчал. Присутствующие сами должны были осознать всю неуместность подобного славословия.

— Группа захвата.

— Капитан Везенгайер, — представился парашютист, не веря, что Скорцени успел запомнить его. — Командир первого батальона. Рота под командованием обер-лейтенанта Хальфица уже находится на исходных рубежах. Ждет сигнала. Высадка произведена в горном массиве неподалеку от горы Абруццо.

— Она пока не обнаружена?

— Никаких признаков обнаружения. Радиосвязь была полчаса назад.

— Полчаса, — задумчиво произнес Скорцени, глядя на скрытый под завесой утреннего тумана склон, очертания которого едва-едва угадывались. Кто мог бы ответить ему, что там произошло за эти полчаса?

— Хорошо, предоставим событиям развиваться так, как они развиваются. Летчики-планеристы и машины?

— К вылету готовы, — ответил за всех майор Шверинг. — Полная готовность.

Словно не доверяя ему, гауптштурмфюрер настороженно обвел всех присутствующих — одни из них сидели, другие стояли, кресел на всех не хватало. Он ждал замечаний, вопросов, уточнений. Их не было.

— Основная группа захвата. Гауптштурмфюрер Штубер.

— Группа готова. Только что еще раз отработали высадку из планера, разгрузку боеприпасов и рассредоточение. Люди подобраны удачно.

Скорцени посмотрел на него с благодарностью, поднялся еще раз, теперь уже абсолютно молча, обвел всех взглядом.

— Господа офицеры, — пророкотал он так, словно держал речь перед батальонным каре на плацу. — Только теперь я могу открыть вам цель всей этой загадочной для большинства из вас операции. Я делаю это для того, чтобы каждый проникся ответственностью за ту задачу, которая возложена на вас лично фюрером.

— Только теперь открыть цель? — осуждающе пробубнил гориллоподобный майор. — Надо бы раньше.

— Раньше вам было сказано, — грозно обратился к нему Скорцени, — что на горе, в оборудованных пещерах, спрятан архив итальянской разведки. И этого с вас было достаточно. Другое дело, что это неправда. На самом деле на Абруццо, в отеле «Кампо Императоре» заточен, арестованный кликой предателей во главе с маршалом Бадольо, наш верный союзник премьер-министр Италии, ее дуче Бенито Муссолини.

В кабинете вдруг воцарилось гробовое молчание. Кто-то из летчиков-планеристов невольно приподнялся и так, в полусогнутом состоянии, замер. Только для двоих из присутствующих здесь — Штубера и Родля — сообщение не представляло никакой новости, поэтому-то они и могли спокойно созерцать эту немую сцену, подчиняющуюся воле одного-единственного режиссера — невероятности.

— Да, результатом этой необычной в историй войн операции должно быть освобождение Муссолини и его доставка в Берлин. Только тогда, когда фюрер лично пожмет руку своему боевому соратнику, мы с вами со спокойной совестью можем сказать себе: «Мы свой солдатский долг выполнили».

Минута оцепенения прошла. Офицеры начали понемногу приходить в себя. Удивленно переглянулись, задвигались, зашептались… А Скорцени выжидал. Он давал им возможность оправиться от шока.

— А теперь слушайте меня дальше: названное мною имя вне этих стен не упоминать. Десантникам объявить истинную цель операции только непосредственно перед посадкой на планеры. Я не требую от вас никаких клятв. Но пусть каждый из вас молча, про себя, поклянется, что сделает все для того, чтобы эта операция прошла блестяще. Во имя фюрера и великой Германии. Есть вопросы? Нет! Свободны, господа офицеры.

Инспектор тайной полиции синьор Полито появился на вершине Абруццо через полтора часа. Он явно был чем-то стревожен и, уединившись с только что проснувшимся полковником, который вечером изрядно выпил и теперь с трудом приходил в себя, о чем-то долго беседовал с ним на повышенных тонах.

Очевидно, тона были бы еще более повышенными, если бы ему сразу же доложили, что капитан Ринченци, не испросив его, инспектора, соизволения, и даже не уведомив командира батальона, вывел Муссолини на прогулку. Но об этом он узнал со временем, выпив изрядную порцию коньяка, лишь слегка, для успокоения совести, закрашенного черным кофе.

— Он что, действительно почти полчаса оставался наедине с Муссолини? — вкрадчиво выспрашивал потом инспектор у лейтенанта Ордано, который был здесь его особо доверенным лицом.

— Приблизительно.

— О чем же они там говорили?

— Я не смог подойти, это вызвало бы подозрение. Они стояли вон там, на площадке между скалами. — Беседа происходила в номере Полито, соседствующем с номером Муссолини. Из окна его открывался тот же вид, что и из окна дуче. Полито почти припал лбом к стеклу, словно рассчитывал, что, еще раз присмотревшись к местности, сумеет разгадать тайну беседы капитана со свергнутым премьер-министром.

— Напрасно вы не подошли, — проворчал он, поняв, что пейзаж остается безмолвным.

— Это было крайне неудобно, синьор Полито.

— Ответ болвана, — Полито был закоренелым гипертоником. Из-за любого пустяка лицо его загоралось, словно китайский фонарик.

— Кроме того, капитан не позволил мне сделать этого.

— Так неудобно или не позволил? Не юлите, лейтенант. Считайте, что вы отвечаете на вопросы уже не мои, а тех людей, которые будут заниматься вами не менее ретиво, чем самим капитаном Ринченци.

— Ну не то чтобы не позволил. Просто я пытался найти повод присоединиться к ним. Однако капитан приказал заняться службой. На что я ответил в том духе, что, мол, «это и есть моя служба».

— Ответ, достойный офицера. Именно так вы и должны будете заявить, когда капитаном заинтересуются соответствующие службы.

— Как прикажете, синьор инспектор.

— А я уже приказал! — обрушился на него новым приливом крови Полито. — Какой еще приказ должен понадобиться вам, лейтенант? Кстати, где этот капитанишко? Ко мне его! Срочно. Заодно и полковника.

Когда минут через тридцать лейтенант увидел капитана уже вышедшим из номера Полито, он был поражен. Еще недавно розовощекое, по-крестьянски непорочное лицо Рин-ченци напоминало теперь восковую маску, снятую с лица покойника. Кобура капитана вновь была открыта и правая рука сжимала рукоять пистолета.

Заметив этот конвульсивный жест, лейтенант отшатнулся и прижался к стене. Благо, Ринченци прошел мимо него, словно мимо встроенной в нишу статуи. Ему было явно не до лейтенанта, пусть даже предавшего его.

Еще через несколько минут Ордано узнал, что полковник отчислил Ринченци из состава охраны дуче и отправил вниз. При этом инспектор Полито приказал ему позаботиться о том, чтобы никто и никогда не услышал из уст капитана не только о его участии в охране дуче, но и вообще о том, что он когда-либо бывал на вершине Абруццо. В чем полковник клятвенно заверил инспектора.

«Если разобраться, я еще должен был бы угостить капитана бутылкой хорошего вина за то, что он не подпустил меня к дуче, — только теперь дошло до Ордано. — Иначе полковнику пришлось бы менять и лейтенанта».

Он снова стоял у окна.

Медленно, словно песок в забившихся песочных часах, просачивались сквозь туманную даль предгорья минуты. Они были томительно бесконечны и неопределенны.

В какой-то миг Скорцени показалось, что туман у вершины немного развеялся, а сама она окрасилась в желтоваторозовый цвет восходящего где-то над Адриатикой солнца. Однако не поверил этому видению, как разуверившийся путник не желает верить чему-либо, показавшемуся на бархатном горизонте пустыни: все — мираж, всего лишь мираж!

Дверь резко открылась.

— Сообщение от Гольвега? — спросил гауптштурмфюрер, не оборачиваясь.

— Весьма важное. Читаю: «Известный вам источник сообщает: предполагается, что в чемодане Консула — значительная часть его переписки с видными политическими деятелями антигерманской коалиции. В том числе с Черчиллем. Очевидно, эта переписка не изъята до сих пор только потому, что Бадольо не желает усложнять отношения с Черчиллем как с будущим союзником и партнером по переговорам. Паломник».

Скорцени присвистнул от удивления, взял у адъютанта радиограмму и еще раз внимательно прочел ее.

— А мы-то с вами, Родль, простаки простаками, считали, что дуче возит с собой золотишко! Недооценивали, адъютант, недооценивали.

— Похоже, что так. Не чемодан, а мина всеевропейского масштаба.

— Родль, вы лично отвечаете за доставку этого чемодана в Главное управление имперской безопасности. Сопровождает и охраняет вас Штубер. Передайте ему это. Но запомните: ни при каких обстоятельствах чемодан не подлежит уничтожению. Уничтожив его, мы окажем неоценимую услугу нашему «другу» Черчиллю. А хочется, чтобы он понервничал. Чтобы нервничал долго и основательно. Даже через несколько лет после окончания войны. Независимо от ее исхода.

— Будет выполнено, гауптштурмфюрер.

— Нет, вы не поняли меня, Родль. Я сказал, что чемодан не может быть уничтожен ни при каких обстоятельствах.

Адъютанту уже была известна парадоксальная манера мышления его шефа, поэтому он не возражал и не уточнял.

— В отличие от его хозяина он не подлежит никакому уничтожению, Родль.

— Само собой разумеется.

— И еще самое главное. В Берлине вы с этим чемоданом должны исчезнуть. Пока дуче будет томиться в приемной фюрера, все бумаги, которые там находятся, должны быть тщательнейшим образом перефотографированы. Через сутки[82] вы предстанете пред разгневанные очи Муссолини вместе с чемоданом и, возможно, в его присутствии получите хорошую взбучку за несвоевременную доставку. Непростительная для немецкого офицера нерасторопность должна быть наказана.

— Иначе и быть не может, господин гауптштурмфюрер. — Родлю было непонятно чувство, которое во всем мире определяется, как чувство юмора, поэтому ответ его прозвучал соответствующим образом. — Да, простите, гауптштурмфюрер, генерал Солетти вновь просит принять его.

— Он мне порядком надоел, Родль. Не оставить ли нам его в «Кампо Императоре» вместо Муссолини? Думаю, Бадольо по заслугам оценит такую рокировку.

— Я передам, что вы готовы принять его, — щелкнул каблуками Родль.

Солетти, еще довольно моложаво выглядевший генерал, в измятом, словно он только что поднялся из окопа, мундире, вошел к Скорцени как-то несмело, будто провинившийся новобранец в каморку к фельдфебелю. Все дни подготовки к операции он метался между страстным желанием выслужиться перед дуче, сделав на его освобождении основательную политическую карьеру, и почти животным страхом перед пулей первого попавшегося на его пути карабинера охраны. А ведь над душой его витал еще и страх перед гневом короля и местью маршала Бадольо.

— Простите, гауптштурмфюрер, м-да, м-да… Я хотел бы, если позволите, м-да, м-да… еще раз обсудить наши действия. Я имею в виду, м-да, м-да, прежде всего мои действия во время высадки на горе.

Скорцени жестом пригласил генерала сесть, сам тоже уселся за стол напротив и почти минуту смотрел итальянцу прямо в глаза, даже не пытаясь скрыть при этом своего иронического отношения к нему. Гауптштурмфюрер был изумлен: они уже дважды, да нет, трижды, до мельчайших подробностей оговаривали чуть ли не каждое слово, которое Солетти должен будет произнести сразу же, как только высадится из планера. Так чего еще требовал от него этот трусливый генералишко? Какого дьявола ему нужно?!

Гнев свой, скорее не гнев, а холодную, вскипающую в нем ярость, Скорцени сдержал только потому, что «генералишко» был его единственным козырем в этой жутковатой игре со смертью, которую он собирался затевать на альпийском лугу Абруццо. Только поэтому не выставил его сейчас. Только поэтому не вышвырнул отсюда!

— Вы неподражаемы, мой генерал, — оскалил он зубы в саркастической улыбке. — Лишь сейчас, близко познакомившись с вами, я начал по-настоящему ценить генералитет итальянской армии. Великой, победоносной армии, позвольте уточнить. Вполне достойной своего генералитета.

— Я попросил бы вас, гауптштурмфюрер… — побагровел Солетти. — Конечно, наша армия находится в критическом состоянии…

«Милый мой генерал, — почти умиленно слушал его Скорцени, — все, что я сказал, он конечно же воспринял только как насмешку над армией».

— Она в трагическом, м-да, м-да, состоянии. В этом я с вами согласен. Однако не по вине генералитета. Вовсе не но. вине, м-да, м-да, генералитета. Перед вами тот жестокий случай, когда судьбу армии, м-да, м-да, начали решать политики. Как видите, это кончилось тем, чем кончается всегда, когда штатские суют, м-да, м-да, свой нос в дела военных стратегов.

— Вот именно: стратегов, — не отказал себе в удовольствии Скорцени.

— А что касается маршала Бадольо, то он, м-да, м-да, всегда лишь…

— Не будем беспокоить труп маршала, — не дал ему завершить эту утомительную тираду Скорцени.

— Труп?! — ужаснулся Солетти. — Высчитаете, что?..

— Политический, естественно. Пока что только политический.

— Понятно, м-да, м-да, понятно.

— Но как только Муссолини снова придет к власти, он станет вполне реальным трупом. А маршальские мундиры оденут те генералы, которые остались верными дуче. Только те, что остались верными ему, генерал. Вот так. Но пока что займемся повторением.

— Я бы очень, м-да, м-да, просил.

— Итак, высаживаемся на высокогорном лугу, в противоположном конце которого стоит отель «Кампо Императоре». К тому времени наши люди уже будут рассредоточены по нему и готовы к бою. Однако они появятся в форме, которая лишь весьма отдаленно напоминает форму вермахта. Ваша задача: сразу же после высадки обратиться к командиру карабинеров с требованием не чинить препятствий, допустить группу британских офицеров к Муссолини и позволить увезти его на самолете. Вы будете обращаться к нему от имени короля.

— Значит, все-таки от имени короля, — промокнул платочком вспотевший лоб генерал. — Видите ли, ссылаться на короля…

— Это куда лучше, — пророкотал Скорцени, — чем потом, получив пулю в живот, ссылаться на Бога. Поэтому говорить с офицером охраны вы будете от имени своего, — иронично поморщился эсэсовец при слове «своего», — извините, короля. И при этом размахивать листом бумаги, доказывая, что это не что иное, как письменное распоряжение короля и маршала Бадольо.

— Но этот обман легко раскрыть.

— А еще сообщите им, — не стал заострять на этом внимание Скорцени, — что в горном массиве Гран Сассо сосредоточились значительные силы чернорубашечников, пытающихся освободить Муссолини. Они перерезали все подходы к Абруццо и с минуты на минуту начнут штурм ее вершины. Штурм, в ходе которого вся охрана будет перебита или сброшена с гор, а Муссолини похищен.

Выждав несколько секунд, пока Солетти усвоит «урок», Скорцени продолжал в том же духе.

— Кроме того, что я вам сказал, генерал, вы можете выкрикивать все, что угодно, В пределах игры, разумеется. Главное, делать это как можно увереннее, смело приближаясь при этом к отелю. Я со своими людьми, под видом английских парашютистов, буду следовать вместе с вами. Не думаю, чтобы кто-либо из карабинеров решился стрелять в самого генерала Солетти. Которого, конечно же, хорошо знают в итальянской армии.

— Да, но… командир батальона, который несет охрану отеля, вряд ли знаком со мной, м-да, м-да, лично.

— Так мы ему напомним о вас, генерал! Мы напомним ему! — Стукнул кулаком по столу Скорцени. — Поверьте, в этом деле у моих людей накопился солидный опыт. Все, мой генерал. Да, одно замечание. Не нужно поминутно выхватывать из кармана платок и вытирать пот. На вершине довольно прохладно. На жару это не спишешь. Карабинеры еще, чего доброго, решат, что вы слишком волнуетесь. В Италии это, говорят, плохая примета.

— Извините, не приходилось слышать, м-да, м-да, — неуверенно проговорил Солетти, доказывая, что с юмором у него все в порядке.

— Как, впрочем, и в Германии. О чем мне не хотелось бы напоминать вам дважды.

Солетти удрученно посмотрел на гауптштурмфюрера, нервно смял уже изрядно потемневший платок, который он действительно выхватывал через каждые две-три минуты, и поднялся.

— Я решаюсь на этот шаг только ради спасения Бенито Муссолини, к которому питаю личную, м-да, м-да, симпатию. Лич-ну-ю! Иначе я никогда бы не пошел против маршала, м-да, м-да, Бадольо.

— Маршалу Бадольо так и будет доложено. Он учтет ваше заявление.

Солетти побагровел еще сильнее, потянулся в карман за платочком, но в последнюю минуту сдержался. Однако Скорцени его реакция не остановила.

— Кстати, в большой политике, генерал, не обязательно чувствовать себя должником того, кто помог вам сделать карьеру. Берите пример с того же Бадольо.

— Да, с Бадольо? — совершенно растерялся Солетти, не привыкший к такому обращению с собой.

— А почему бы и нет? Дуче буквально осыпал его милостями. Разве он не назначил Бадольо верховным комиссаром всей Восточной Африки? Не он сделал его генерал-губернатором всей Ливии? По существу, он положил к ногам маршала половину континента. Причем самую богатую ее часть. И что же, Бадольо это остановило? Не он ли стал тюремщиком своего покровителя? Подумайте над этим, генерал. Ибо сейчас самое время задуматься над своим будущим. Завтра может быть поздно. Завтра ваше будущее будут определять другие. Причем безо всякого снисхождения.

До вылета остается час двадцать пять.

Скорцени стоит у окна и неотрывно смотрит на все еще укутанную туманом дальнюю вершину. Он знает, что горный массив Гран Сассо в той Стороне и «позволение всевышнего» на начало операции должно последовать оттуда. Кажется, клубы разреживаются и становятся оранжевопрозрачными.

До вылета — семьдесят минут.

Скорцени чувствует, как глаза его слезятся от напряжения. Он смотрит на вершину горы, как японец на вершину Фудзиямы. Он готов стать на колени и молиться. Всю жизнь он стремился избавиться от чувства какого бы то ни было страха и обрести власть над людьми. Но каким же бессильным он все же предстает перед любым своевластием природы!

До вылета — пятьдесят минут.

Нет, теперь это уже не видение. Гауптштурмфюрер четко различает очертания вершины. Она светлеет у него на глазах, словно кто-то, специально посланный им туда, раздувает небольшой костер.

В Сербии, в одном селе неподалеку от Нового Сада, он слышал от местного полицая о странном старике — украинце, переселившемся когда-то в детстве в те края из Карпат. Так вот, полицай уверял его, что старик этот, стоя на вершине горы, мог разгонять тучи, укрощать ливни, отводить молнию. Причем полицай говорил об этом, как о давно известных в его краях способностях старика, и даже ничуть не удивлялся им. Он тоже был из украинцев, знал, что старик этот, характерник-мольфар, как он его называл, унаследовал странную, почти божественную силу от своего отца, деда и прадеда.

Внимательно выслушав его, Скорцени тотчас же приказал своим солдатам пойти и доставить ему этого мольфара. Но старик словно предугадал, что его ждет, и ушел из дому буквально за несколько минут до того, как во дворе затопали сапогами посланные за ним эсэсовцы. Гонцы заметили старика на склоне холма и бросились догонять. Однако добежали они только до ручья. Ни один из них не смог потом объяснить, почему он не преодолел этот мелкий ручей и не погнался за стариком дальше. Они, конечно же, догнали бы его. Но какая-то сила стала между солдатами и характерником. Какая-то… Даже выстрелить никто не смог.

Попался бы ему сейчас в руки этот старик. Он, Скорцени, заставил бы мольфара сотворить свои чудеса, даже если бы оказалось, что все его способности — чистейшая выдумка.

До вылета остается тридцать две минуты.

Капель сконденсированной влаги, еще недавно срывавшейся с крыши отеля, вдруг умолкла, и на отсыревшем, подернутом толстой жирной пленкой стекле несмело заиграли едва пробивавшиеся лучи солнца. Словно в нем могло отразиться пламя уже вовсю разгоревшегося на вершине горы костра.

Ведь чего проще — взять и перенести вылет на два часа позже, прекратив эту игру в «нервы». Но вместо этого Скорцени вновь поглядывает на часы. Он не станет переносить начало операции. Ему вдруг показалось, что оно предопределено самой судьбой. Стоит только пойти против воли рока, вмешаться, нарушить…

— Господин гауптштурмфюрер! — врывается в кабинет Родль. — Только что передали: туман над Гран Сассо развеялся! Вершина Абруццо полностью открылась! Она лишь слегка подернута дымкой. Еще несколько минут…

Скорцени невозмутимо смотрит на часы. До часа «Икс» остается шестнадцать минут.

«Ну вот, — удовлетворенно говорит он себе. — Небо вознаградило тебя за выдержку. Почаще полагайся на судьбу. Она действительно благосклонна к храбрым. И к безумцам».

— Объявите общий сбор, — вспомнил о Родле. — Всем собраться у машин, в полной боевой готовности к вылету.

— Они уже давно у машин. Все, кроме вас и генерала Солетти. Люди ждут.

— Тогда объявите посадку. Пусть командиры групп лично проверят готовность каждого. Еще раз напомните: никаких удостоверений личности, сувениров, писем, ничего такого, что могло бы указывать на национальную принадлежность или на личность.

— Все будет выполнено, — возвышенно изрек Родль. Похоже, что наступившая наконец определенность помогла ему несколько раскрепоститься.

— Да, — остановил он адъютанта уже на пороге, — как чувствует себя, кинооператор военной хроники?

Родль глубокомысленно задумался. Вопрос застал его врасплох. Вот кем он совершенно не интересовался, так это никчемным, путавшимся с утра у всех под ногами, кинооператором.

— Во всяком случае он жив. Все еще.

— Где он в данное время?

— На взлетном поле.

— Трезв?

— Трезв.

— Хотя это и не обязательно. Напомните, что летит вместе со мной. Но пусть не спешит с посадкой в планер. Надо заснять старт первых машин. Это ведь и есть начало операции.

Скорцени видел, как перегруженный первый планер перевернулся и разлетелся на части, засевая бетон оружием и окрапляя его кровью парашютистов.

Стоявший рядом полковник люфтваффе ошарашенно посмотрел на гауптштурмфюрера. «Что будем делать?» — вопрошал его взгляд.

— В воздух, полковник! В воздух!

— Второй взлет! — тотчас же продублировал команду полковника фельдфебель аэродромной команды.

Но прошло всего несколько минут, и второй планер постигла почти та же участь.

Теперь лицо полковника напоминало уже лицо некстати ожившего и явившегося на собственные поминки мертвеца. Он ошалело развел руки… Нет, он не развел, он раскинул их, как старый петух отяжелевшие крылья, да так и застыл. Будто тоже хотел взлететь за очередным планером, но окаменел.

— Я сказал: «В воздух!» — буквально прорычал в ответ на его немой вопрос этот детина с исполосованной шрамами щекой.

— Но погибшие…

— Трупами займетесь потом!

— Но там и ранёные.

— Я сказал: трупы меня не интересуют! Снимать, корреспондент! Снимать! — рявкнул он на очумевшего от всего происходящего здесь кинооператора. — И не думайте, что ваша собственная гибель избавит вас от обязанности заснять все, что будет происходить там, на вершине Абруццо!

— Иисусе святой, где же остальные?! — первое, что услышал Штубер, выпрыгнув на покрытый невысокой, слегка увядшей травой луг. — Где они? Где еще два планера?!

Он оглянулся. Это причитал Родль.

— Похоже, они грохнулись, не дотянув до вершины.

— Тогда нас спасло только чудо небесное!

Пока на луг выгружали два пулемета и ящики с патронами, позади, чуть не срезав носом хвост их планера, уселся шестой аппарат. Высыпавшие из него диверсанты с молниеносной быстротой рассредоточивались, маневрируя между валунами, маскируясь в складках местности, постепенно приближаясь и охватывая высившееся посреди огромного луга массивное двухэтажное здание отеля. Только Скорцени и Солетти сразу же направились прямо к зданию.

— Эй, охрана! — еще издали крикнул генерал, видя, что карабинеры начали выбегать из отеля и занимать круговую оборону. — Здесь генерал Солетти. Не стрелять! Я требую к себе командира батальона или заменяющего его сейчас старшего офицера!

В разных уголках альпийской равнины приземлялись все новые и новые планеры. Карабинеры растерянно смотрели на эти странные машины и на вооруженных до зубов людей, ближе и ближе подтягивающих к отелю станковые пулеметы, ящики с гранатами, патронами и взрывчаткой, и никак не могли понять, что происходит.

Как потом выяснилось, никто из них даже не предполагал, что эти черт знает во что обмундированные десантники могут оказаться немцами. Решили: англичане или американцы, а может, те и другие вместе, давно добивающиеся выдачи им Муссолини. А если так, то, по существу, перед ними союзники. К тому же их возглавляет генерал Солетти.

Воспользовавшись замешательством, Скорцени, Штубер, Родль и еще с десяток вышколенных «коршунов Фриденталя» напористо приближались к отелю.

— Вместе со мной англо-американские десантники! — продолжал вводить охрану в заблуждение генерал. — Приказываю бросить оружие и построиться вон на том склоне, за грядой валунов!

Кто-то из карабинеров, не слыша команды своих растерявшихся командиров, уже покорно бросил карабин и поднял руки, кто-то, брея к гряде, все еще не расставшись с оружием. Но всем стало ясно, что сопротивление бесполезно. Планеры садились и садились, и никто не мог предугадать, сколько их еще приземлится на каменистых лужайках Абруццо. А здание уже окружено и отовсюду — из-за камней, из лощин, просто из россыпи альпийских цветов топорщатся стволы автоматов и пулеметов.

— Скорцени, смотрите: дуче! В окне второго этажа!

Гауптштурмфюрер так и не понял, кто это крикнул.

Возможно, Родль. Или Штубер. Но он отчетливо увидел в окне силуэт человека, прильнувшего к стеклу.

«Неужели действительно Муссолини? — усомнился Скорцени. — Если бы кто-то из охраны, то не любовался бы нами, а открыл огонь».

— Дуче! — крикнул он на всю мощь своей глотки, размахивая автоматом, чтобы привлечь внимание арестованного. — Отойдите от окна! От окна! Штубер!

— Я здесь.

— Рядом с окном — кабель громоотвода! Двоим десантникам взобраться по кабелю!

— Хольцер! Бенц! — скомандовал Штубер оказавшимся рядом с ним десантникам. — Подняться по кабелю! Взять дуче под защиту!

Возникший перед Скорцени и Штубером, уже на крыльце, итальянский офицер что-то пытался выяснить у них, очевидно, требовал предъявить документы. Но первый диверсант рейха горой навис над приземистым карабинером, вырвал у него пистолет и прорычал ту, одну-единственную фразу на итальянском, которую научился произносить без какого-либо акцента:

— Руки вверх!

Итальянец повиновался и почти присел от страха, словно пытался войти в пол, в землю и раствориться в ней, исчезнуть еще до того, как прозвучит выстрел. Однако Скорцени и не думал убирать его.

— Муссолини! — потребовал он. — Где Муссолини, черт возьми?! Веди к нему!

— На втором этаже, — пробормотал итальянец. На шум в коридоре из какой-то комнаты выбежал итальянский полковник. У него был откровенно полусонный, полупьяный вид. Френч измят, расстегнутая кобура пистолета болталась под округлившимся животом.

— Что здесь происходит?! — заорал он властным голосом. Скорцени молча выбил у него из руки пистолет и, захватив полковника за лацкан, затолкал его в комнату.

— Вы кто?! — прохрипел он по-французски, прижимая полковника к столу, на котором стояли бутылки с вином и несколько бокалов.

— Командир батальона. Полковник… — он произнес какую-то фамилию, но гауптштурмфюрер пропустил ее мимо ушей.

— Французским владеете?!

— Да, — винно выдохнул итальянец. — Немного.

— Тогда пусть до вас хотя бы по-французски дойдет, что сопротивление бесполезно! Немедленно прикажите своим воякам, где бы они ни находились на этой горе, сложить оружие!

— Но я не могу.

— Капитулировать! — рявкнул Скорцени, — Вы сейчас же прикажете всем капитулировать! С нами генерал Солетти. Он примет вашу капитуляцию.

— Но мне нужно подумать. Переговорить с генералом.

— На все это — ровно минута!

«Переговорить с генералом ему, видите ли, нужно! — презрительно клокотал диверсант. — Хватит, доболтались, макаронники!»

Ворвавшись через распахнутую дверь в вестибюль, Штубер сбил с ног одного карабинера, выбил оружие у другого и бросился к комнате, из которой доносилось попискивание рации. Очевидно, офицер, отвечавший за наружную охрану отеля «Кампо Императоре», потому и замешкался, что с помощью радиста пытался связаться с командованием, дабы выяснить, что, собственно, происходит и как ему вести себя.

У двери он задержался, выжидая, не покажется ли в коридоре командир батальона, однако Скорцени, передавший полковника кому-то из громил генерала Штудента, казалось, уже не принимал в расчет никакую возможную угрозу. Оттолкнув Штубера, он заскочил в радиорубку, буквально вышвырнул из кресла радиста, вывел из строя рацию и, ударом в сонную артерию повергнув наземь офицера, выскочил в коридор.

— Муссолини! Всем искать Муссолини!

— Господин гауптштурмфюрер, вас просит полковник, — выглянул из соседнего номера парашютист.

— Что, что вы хотите поведать мне?! — метнулся вслед за ним Скорцени и был несколько озадачен, увидев, что командир батальона стоит с бокалами в руках.

— Я решился, — произнес он на плохом немецком. — Гарнизон капитулирует. Ваш бокал, господин гауптштурмфюрер. Пью за победителя.

— Видели, Родль? — проворчал Скорцени, принимая бокал. Возможно, не принял бы его, а просто-напросто выплеснул вино в лицо итальяшки — такое желание у него тоже было. Но тут появился кинооператор, который и до этого суетно следовал за ним, вот только Скорцени не обращал на него внимания. — Воевать они так и не научились. Зато как умеют сдаваться. В лучших традициях рыцарства. Вы — истинный офицер, полковник, — изрек гауптштурмфюрер, глядя прямо в объектив кинокамеры.

Командир батальона тоже хотел отпить из своего бокала, но, отведя камеру в сторону, Скорцени вежливо изъял его у итальянца и передал Родлю.

— За успех операции, оберштурмфюрер. Какой бы безумной она потом ни казалась там, в Берлине.

Он опустошил бокал, швырнул его себе под ноги и, подхватив полковника под руку, буквально потащил за собой к лестнице, ведущей на второй этаж.

— Все осмотреть! — на ходу командовал он. — Всю охрану вывести во двор!

Навстречу им бросился ошалевший от испуга карабинер. Наткнувшись на полковника, он еще больше опешил от неожиданности. Скорцени счел, что приходить в себя ему ни к чему и, вцепившись в предплечье, протолкнул мимо себя, отдавая в руки кому-то из следовавших за ним десантников.

На втором этаже, в дальнем крыле, хозяйничали теперь парашютисты, пробравшиеся по стенам или проникнувшие с черного хода. Опасаясь за жизнь дуче, ни один из них стрельбы не открывал, орудовали врукопашную, стараясь только разоружать.

— Муссолини здесь! — неожиданно доложил Скорцени капрал Хольцер, один из двух десантников, вскарабкавшихся по громоотводу. — Под охраной капрала Бенца! С дуче еще двое: военный и какой-то гражданский.

Вот только подробности гауптштурмфюрера совсем не интересовали. Влетев в комнату, он действовал так, словно эти двое — («гражданский», как потом оказалось, и был тем самым инспектором Полито, лично отвечавшим за охрану дуче перед маршалом Бадольо) — все еще оказывали сопротивление.

Гаркнув что-то грозное, но совершенно нечленораздельное, Скорцени буквально выгреб этих двоих стволом автомата за дверь, распорядился: «Капрал, держать под мушками!» Затем удалил Бенца. И лишь тогда предстал навытяжку перед побледневшим от волнения узником.

— Господин Муссолини, — отрывисто, рублеными фразами чеканил он, чувствуя за спиной присутствие кинооператора. — Я — гауптштурмфюрер Отто Скорцени. Послан сюда лично фюрером Германии Адольфом Гитлером.

— Да, вы посланы Гитлером? — с дрожью в голосе переспросил дуче. То, что происходило сейчас на альпийском лугу вершины Абруццо и в стенах отеля, казалось ему дивным сном. После того как совершенно недавно, у края обрыва, его чуть было не застрелил капитан Ринченци, свергнутому премьер-министру чудилось, что охранники только и ищут предлога покончить с ним.

— Так точно! Лично фюрером! — не ведал ни его, ни своих страхов Скорцени. — С приказом во что бы то ни стало освободить вас и доставить в Германию.

В иной ситуации это солдафонское «доставить» конечно же покоробило бы щепетильного дуче, но сейчас ему было не до этикета и дипломатических формулировок. Он пребывал в таком состоянии, что, казалось, готов был броситься в ноги этому свалившемуся с неба громиле. И было что-то непостижимо искреннее в том, как он по-детски захватил вытянутую по швам левую руку Скорцени и долго жал и тряс ее своими вспотевшими, дрожащими руками. А затем бросился обнимать.

— Эти двое… Что по громоотводу[83]… Если бы не они, — растерянно бормотал Муссолини.

— Все будут отмечены, все, — прервал его Скорцени, не желая акцентировать внимание на каких-либо двоих.

В объективе камеры, как и в объективе истории, находился сейчас он. «Я еще вернусь в этот мир! Я еще пройду его от океана до океана!»

— Я знал, — почти всхлипывал тем временем дуче, — что мой друг Адольф Гитлер не оставит меня во власти этих негодяев. Он, только он, поспешил мне на помощь. Я верил, что так оно и будет.

Пролепетав еще что-то трогательно-непонятное, Муссолини, наконец, освободил диверсанта из объятий, и гауптштурмфюрер, все еще держа правую руку под козырек, смог продолжить свой доклад:

— Господин Муссолини, мы должны немедленно спуститься вниз и отправиться в Германию. Через несколько минут мои люди окончательно разоружат весь батальон карабинеров. Будьте готовы.

— Их следует расстрелять! Здесь же! Всех! Приказываю!

— Стоит ли спешить? Их ждет суд. — Жестокость история воспринимает, будто банальное должное, зато как величественно склоняет голову перед великодушием победителя. Тем более — запечатленного кадрами кинохроники. Муссолини не способен был понять этого.

— Но мерзавцы!..

— Ими займутся судьи. Не следует лишать их такого удовольствия, — вновь бесцеремонно прервал его гауптштурмфюрер. Устраивать здесь бойню? Казнить бывших союзников? После того, как они сложили оружие? К чему? — Вы свободны, дуче. Я и мои солдаты в вашем полном распоряжении.

— Я-то вначале решил, что вы посланы Черчиллем, — совершенно некстати брякнул Муссолини.

— У нас мало времени, дуче, — покоробило Скорцени от его сентиментов и взывания к духам лорда Черчилля. — Не забывайте, что мы всё еще находимся на вершине Аб-руццо, со всех сторон окруженной враждебными вам итальянскими солдатами.

— Вы правы, вы правы, — заметался по комнате Муссолини, осматривая свои арестантские пожитки.

— Что вам необходимо взять с собой? — пришел ему на помощь первый диверсант империи.

— Прежде всего — это, — выхватил Муссолини из-за дверцы небольшой кладовки довольно громоздкий чемодан.

«Неужели тот самый?! — возрадовался и в то же время усомнился Скорцени. — И письма в нем все еще сохранились?»

— Чемодан — и все? — спросил он как можно безразличнее. — Учтите: у нас нет возможности нагружаться вещами.

— Но чемодан — обязательно! — уставился на него молящим взглядом любитель эпистолярии.

— Только потому, что вы просите об этом, — воспользовался удобным моментом гауптштурмфюрер. — Эй, кто там?! — оглянулся на дверь. — Родль! Штубер!

— Здесь! — мгновенно появились в номере оба офицера.

— Видите чемодан?

— Так точно!

— Головами отвечаете.

— Так точно!

— Я сказал: головами!

Щелкнули каблуками так, что зазвенело оконное стекло.

— Разгильдяи, — почти умиленно добавил Скорцени, обращая усталый взор на великого дуче Италии, и как бы говоря при этом: «Что с них возьмешь? Не проследишь — обязательно что-то напутают, разобьют или потеряют».

— Да-да, берите его. Хотя лучше я сам…

— Взять чемодан, болваны! — все так же благодушно подсказал Скорцени зазевавшимся подчиненным. — Что там внизу? Я вас спрашиваю? — ступил он к двери. — Кто здесь живой?

— Сопротивление сломлено, — подвернулся ему под руку единственный из живых — Мулла. — Гора оружия.

— По канатке кто-нибудь из охраны ушел?

— По ней не ушел бы даже сатана. Там мои парни.

— То-то же. Наши потери?

— Разве что кто-нибудь оступился на лестнице, — самодовольно рассмеялся Мулла.

— Юмор у вас… — непонятно с чего вдруг проворчал Скорцени. Вообще-то ему хотелось похвалить Муллу. Поблагодарить всех парней, которые высадились с ним на этот чертов луг, взяли штурмом отель. Но он не знал, как это делается, к тому же терпеть не мог всей этой процедуры — солдатской похвалы. — Что уставились, Мулла? Еще раз проверьте коридоры.

— Есть.

— Каждого, кто не сдал оружие, — пристрелить. На всякий случай.

— Будет выполнено.

— Штубер, Родль, Ханске и вы пятеро — несете охрану. В эту часть коридора никого не пропускать.

Кинооператор теперь нагло совался со своей камерой куда только мог. Но Скорцени стоически терпел его. А в какие-то мгновения даже позировал, отдавая себе отчет в том, что через два-три дня, — если только им удастся благополучно выбраться из этого итальянского Олимпа, — каждый кадр кинохроники уже будет оцениваться дороже самых дорогих бриллиантов. А главное, в Берлине и в «Волчьем логове» ее будет смотреть вея элита рейха.

— Мы выберемся отсюда, парни, — прогромыхал он своим уверенным тевтонским басом. — Даже если Бадольо бросит против нас всю оставшуюся у него армию.

— Я прикажу следить за подходами к вершине, — скупо отреагировал на зов его мужества Мулла.

Тем временем Штубер выглянул в окно-бойницу. Неровный унылый строй лишившихся оружия карабинеров формировался метрах в пятидесяти от отеля. К нему, грубо подталкивая автоматами, подводили неизвестно где выловленных охранников и нескольких человек в штатском, очевидно, из обслуживающего персонала.

«А ведь не прогремело ни одного выстрела», — только теперь открыл для себя оберштурмфюрер, с удивлением осматривая ряды из двухсот рослых крепких парней.

В горячке операции он как-то не обратил на это внимания, но теперь точно вспомнил: не прозвучало. Хотя, стоя у этих бойниц, они запросто могли перестрелять их отряд еще при высадке из планеров и продырявить сами машины.

«Вот что значит деморализованная армия! — подумал он, еще раз оглядывая жалкий строй. — Здоровые обученные парни… есть оружие, есть идеальнейшие позиции, но нет истинного солдатского духа. Даже когда стало абсолютно ясно, что высадившиеся — немцы, ни один из них так и не открыл огонь, ни один не оказал сопротивления, не пытался перекрыть путь к человеку, которого обязан был охранять».

Будь его, Штубера, воля, он расстрелял бы их. Сейчас же. Не как врагов — как трусов. Но, конечно, прибегать к этому не стоит. Из чисто политических соображений. Перед ними уже батальон пленных.

Муссолини, одетый в легкое пальто с поднятым воротником, в низко натянутой на глаза шляпе, нервно прохаживался по комнате, время от времени интересуясь у Скорцени: «Ну что там, что там? Будет самолет?», словно тот дежурил у рации, по которой вот-вот мог последовать спасительный приказ. В это время гауптштурмфюрер спокойно сидел в кресле за низким письменным столом, за которым еще недавно, наверное, часами просиживал в ожидании решения своей судьбы Муссолини и, полузакрыв глаза, то ли дремал, то ли о чем-то думал.

В кресле напротив, зажав коленками чемодан, дремал Родль. Чуть дальше, под закрытой дверью, прямо на полу, обхватив руками пулемет, невозмутимо восседал Корсар. Судя по топоту ног и приглушенным голосам, по ту сторону двери нетерпеливо гарцевало еще несколько десантников, составляющих теперь их личную охрану.

— Но скажите же, наконец, гауптштурмфюрер, как мы будем выбираться отсюда? — иссякло терпение дуче. — Вы сами говорили о каком-то самолете. Где он?

— Прибудет с минуты на минуту.

— Вы думаете, ему удастся сесть на этот луг?

— Не сомневаюсь. Мои люди уже подобрали подходящую площадку и освобождают ее от посторонних предметов, — ответил Скорцени, не открывая глаз и не меняя позы.

— Поскорее бы.

— Успокойтесь, господин Муссолини, теперь вы в полной безопасности. Лучше подойдите к окну, полюбуйтесь зрелищем, которым наслаждается господин Штубер.

Муссолини удивленно посмотрел на Скорцени, подошел к окну и, оттеснив плечом Штубера, который и так отступил, подпуская его, уставился на шеренги карабинеров.

— Эти подонки дорого заплатят за позор, который мне пришлось пережить, — пробормотал он. — Будьте уверены, господин Скорцени… Я докажу Гитлеру. Мы еще постоим за великую Италию. Вшивым англо-американцам нас не сломить. А эта свора предателей… — и он зачастил на итальянском, в котором Штубер мог улавливать лишь отдельные слова — хотя в Югославии довольно часто приходилось иметь дело с итальянцами.

«А ведь действительно кровью заплатят ему за этот арест. И не только карабинеры охраны, — мерял его презрительным взглядом Штубер. Это презрение еще осталось в нем от царящего в вермахте всеобщего неуважения к «макаронникам», которое они вполне заслужили трусостью и бездарностью, продемонстрированными на Восточном фронте. — Вместо того чтобы подумать об общей борьбе против англо-американцев, он увязнет во внутренней резне, как когда-то русские в своей Гражданской. И падут десятки тысяч голов. И польются реки крови. И все зря, потому что ничего из этого “возвращения на круги своя” не выйдет. Даже по тому, как этот человек ведет себя сейчас, можно определить, что перед тобой полнейшее ничтожество».

— Господин гауптштурмфюрер, — появился на пороге фельдфебель-парашютист, — только что сообщили: станция фуникулера в наших руках. Охрана сложила оружие без боя. И еще — по радио доложили, что одномоторный самолет «Физелер Шторьх», предназначенный для эвакуации господина Муссолини, прибудет с минуты на минуту. Кроме того, два небольших транспортных самолета сядут в долине, у подножия. Остальным, как и предусматривалось, придется пробиваться к ближайшей немецкой части на джипах. На дороге уже появились посты солдат СС и оставшиеся верными нам итальянские подразделения.

— Ну вот, видите, господин Муссолини, — поднялся Отто Скорцени из-за стола. — Стоило ли так волноваться?

— Но он еще не прибыл! — нервно парировал Муссолини, срывая с себя и снова напяливая на голову уже порядком измятую шляпу. — И не сел! А потом еще нужно будет взлететь. Интересно, приходилось ли кому-нибудь взлетать с этой Голгофы?

— Не приходилось. Никому, — невозмутимо ответил Скорцени. — Мы первые. Это проверено. Тем приятнее будет полюбоваться склонами Абруццо и вообще вершинами Гран Сассо.

Самолет пронесся над отелем, чуть не задев крышу. Тень его кощунственно проползла по шеренгам карабинеров. Штубер видел, как итальянцы, не исключая и Солетти, испуганно поприседали, побаиваясь, как бы летчик не прошелся по ним пулеметной очередью.

— Хеттль! — крикнул Скорцени, уже выйдя из отеля. — Назначаю вас старшим. Обеспечьте эвакуацию людей и оружия. В том числе оружия карабинеров. Самих карабинеров оставить здесь. Пусть ими занимается их собственное командование. Даже Солетти, если пожелает.

С первого захода сесть на гору летчик не решился, он только присмотрелся к обстановке и к расположению планеров, которые ему очень мешали, хотя парашютисты и постарались посдвигать их на одну сторону луга. Зато во второй раз приземлился в дальнем углу этой «альпийской посадочной полосы», с ловкостью аса проведя самолет между двумя огромными валунами и едва не поломав о них крылья.

Выйдя из отеля вслед за Скорцени и Муссолини, кинооператор еще раз просеменил с камерой перед поникшими карабинерами, заснял воинственно стоявшую напротив итальянцев группу парашютистов, которых только строгий приказ «не стрелять» удерживал от соблазна жестоко проредить этот строй, и снова обогнал группу Скорцени, чтобы снимать ее вплоть до посадки в самолет.

— Это вы, Фанштофф? — окликнул Скорцени пилота вместо приветствия.

— Я, господин гауптштурмфюрер! — высунулся тот из кабины.

— Я же говорил, что нам еще придется полетать вместе!

— И даже позаботились об этом! — без особого энтузиазма подтвердил Фанштофф.

Скорцени буквально на руках внес дуче в кабину, втиснулся рядом с ним сам, хотя самолет был явно рассчитан на одного пассажира, и еще попытался втиснуть между собой и дуче его огромный чемодан. Но он не влезал. Да и пилот резко запротестовал.

— Ладно. Родль, доставите его, как договаривались. Время дорого. Штубер, Хеттль, — отдавал распоряжения гауптштурмфюрер, — лично отвечаете за пленку, отснятую кинохроникером. Начинайте эвакуацию. С минуты на минуту здесь могут показаться самолеты итальянцев. В воздух!. — приказал обер-лейтенанту.

Но тот растерянно оглядывался на него.

— Что вы медлите?! — не понял Скорцени.

— Самолет перегружен, гауптштурмфюрер. Мы сможем подняться только вдвоем. Очевидно, с господином Муссолини, если прикажете…

— Если бы можно было, мы бы действительно взлетели вдвоем! Только без вас. Поэтому запускайте двигатель и начинайте разбег.

—, Но мы не взлетим, гауптштурмфюрер! Мы просто: напросто погибнем!

— Взлет!

— Здесь очень короткая взлетная площадка. И сильно разреженный горный воздух. Самолет может поднять только двоих. Поверьте моему опыту. Такова его конструкция.

— Мне плевать на его конструкцию. А тем более — на ваш опыт, — спокойно, холодно процедил «первый диверсант империи». — Я лично отвечаю перед фюрером за безопасность господина Муссолини.

— Но, господин Скорцени, — несмело попробовал вмешаться дуче, испуганно поглядывая то на пилота, то на эсэсовца. — Может быть, действительно?.. Иначе мы все трое… Это было бы непоправимо.

— Здесь приказываю я. — Скорцени решительно достал из кобуры пистолет и приставил к затылку пилота. — В конце концов мы сможем эвакуироваться и с помощью фуникулера. Но вы, Фанштофф, останетесь здесь навечно. Это я вам гарантирую.

— Яволь, — дрожащим голосом проговорил пилот. — Я подчиняюсь. Да уберите же свой пистолет! Он мешает. И видит Бог, видит Бог… Я сделал все, чтобы спасти вас.

— В воздух! — рявкнул Скорцени так, что, казалось, самолетик затрясся не от работы ожившего двигателя, а от его звериного рыка.

Все, кто находились в это время на высокогорном лугу, затаив дыхание, следили, как маленький «Физелер Шторьх», неуклюже переваливаясь и по-воробьиному подскакивая на камнях, двигался к краю вершины. Любому непосвященному было ясно, что с таким разбегом перегруженный самолет взлететь не сможет. Он не в состоянии будет оторваться от земли и попросту свалится в подступающее к горе ущелье. Те, кто был поближе, даже побежали вслед за ним, готовясь увидеть то страшное, что вот-вот должно наступить.

И самолет действительно не взлетел, а спрыгнул с края луга и, планируя, начал падать. Но где-то там, внизу, подхваченный воздушным потоком и мастерски поддерживаемый пилотом-асом, медленно запарил между вершинами гор и также медленно, словно состарившийся орел, начал тянуться к ближайшей гряде, уходя все дальше и дальше от Абруццо, от массива Гран Сассо, к ожидавшему его аэродрому.

Провожая взглядом самолет, Штубер рукавом френча вытер с лица холодный липкий пот, словно это он сам сидел сейчас в обессилевшем самолетике, зависая над бездной ущелья. Он был потрясен везением, которое сопутствовало сегодня Скорцени — этому страшному в своей яростной храбрости, загадочному и свирепому человеку. Ему удивительно, просто-таки пророчески, везло.

На аэродроме Пратика де Маре Штубер и Родль на время расстались. Родль, в сопровождении дожидавшихся там еще троих агентов СД, улетел первым же предоставившимся самолетом. Штубер оказался в Берлине лишь через двое суток. И сразу же, прямо с аэродрома, помчался на Принц-Альбрехтштрассе. У него была договоренность с адъютантом Скорцени, что тот устроит ему встречу с шефом. Теперь, когда операция успешно завершилась, Штубер мог рассчитывать, что Скорцени выслушает его и постарается устроить так, чтобы он поскорее был переведен из России в Германию.

Даже то обстоятельство, что его, Штубера, специально вызвали сюда для участия в операции «Дуб», свидетельствовало: работа ему найдется. Но здесь он может раскрыть себя значительно ярче, чем в никому неведомом Подольске, в постоянных стычках с кучкой партизан, которых ему все равно не одолеть — это уж ясно, как божий день.

Берлин снова встретил его авиационным налетом. Англо-американцы словно бы мстили столице Германии за похищение дуче: самолеты налетали со всех сторон, истребители прикрытия прямо над городом вступали в схватки с истребителями люфтваффе, штурмовики отчаянно пикировали на расположенные по окраинам зенитные батареи и частокол заводских труб.

Таксист — почти старик, в изрядно потрепанной полувоенной одежде непонятно какого образца и какой армии — был, однако, достаточно привыкшим к таким налетам, чтобы не бросать машину посреди улицы и не прятаться в укрытие. Въехав в предместье, он лишь чуть притормозил и, пропуская над собой звено бомбардировщиков, вопросительно посмотрел на эсэсовца.

— Что, страшновато? — спросил тот, облизывая пересохшие губы. Таксист давно заметил, что его мучила жажда. Возможно, от волнения, а возможно, давала знать о себе незажившая рана.

— А вы — фронтовик?

— Почта.

— Так мы теперь здесь, в Берлине, тоже почти… фронтовики. Если прикажете — едем. Думаю, их придержат в предместьях, к центру не пропустят. Да они и сами не очень стремятся туда, бомбить конторы.

— Тогда гони. На Принц-Алыбрехштрассе.

Таксист как-то отрешенно посмотрел на своего спутника. Очевидно, хорошо знал, почему некоторые чины СС сразу же требуют везти их на эту улицу.

«Выкрасть арестованного дуче почти из центра Италии оказалось куда безопаснее, чем проехать по улицам собственной столицы, находящейся за сотни километров от ближайшей линии фронта», — с досадой подумал Штубер, когда на одном из поворотов задок машины иссекло осколками, а крышу прогнуло увесистым булыжником.

Тем временем таксист вынужден был припарковать машину к подъезду первого попавшегося здания и плюхнуться на землю прямо у крыльца.

Штубер открыл дверцу, посмотрев, хорошо ли он «устроился», и снова захлопнул ее. Сейчас ему не хотелось ни бросаться наземь, ни тем более бегать по улицам в поисках бомбоубежища. Поудобнее усевшись, он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Он устал. От перелетов, от бесконечного риска, от страха, от уже давно мучившей его бессонницы… Не слишком ли он задержался на этом свете? Сколько еще будет сопутствовать ему везение?

«А Скорцени?.. — вдруг спросил себя. — Как он умеет держаться! Там, в Югославии, почти не выделялся. В бою, в общем-то, был, как все. Узнав, что этот парень лично арестовывал президента Австрии, ты не поверил, засомневался: почему же он всего-навсего лейтенант? И почему в войсках СС, а не в службе имперской безопасности, гестапо или абвера? Это еще раз подтверждает давно известную тебе истину: такие личности, — а Скорцени личность, что бы там о нем ни говорили сейчас и потом завистники и враги, — должны иметь и свой личный фронт борьбы, фронт действий. Совершенно бессмысленно использовать их в общем строю, загонять в общую шеренгу атакующих, в окопы… А ты обратил внимание, что рядом со Скорцени сам кажешься необученным новобранцем? То-то и оно. Ты в своем Подольске теряешь профессионализм, становишься обычным тыловым дилетантом».

Взрыв бомбы в соседнем квартале вырвал его на какое-то время из потока мыслей и снова заставил насторожиться, прислушаться. Он совсем не заметил, когда водитель, поверив в звезду своего пассажира-фронтовика, вернулся и_; сел за руль. Правда, мотор не заводил и сидел с открытой дверцей.

Штубер закрыл глаза, но призрак Отто Скорцени уже оставил его сознание, а перед ним вдруг предстали башни Подольской крепости, речная заводь по ту сторону полуразрушенной стены, темно-синий гребень ближнего леса…

Ему захотелось поскорее вырваться из этого разбомбленного города, вернуться в Подолию, в свою (теперь он называл ее своей) крепость, свой батальон. Только там он наконец, почувствует себя в привычной атмосфере, в распоряжении самого себя. Если бы война окончилась так, чтобы Подольск остался в границах рейха… О, если бы она закончилась именно так, он сделал бы все возможное, чтобы крепость эта действительно досталась роду Штуберов. И до конца дней своих только тем и занимался бы, что возводил там небольшой замок да обновлял стены и башни.

Замок Штуберов в Подолии! А что? Почему польский граф Потоцкий мог позволить себе содержать несколько имений, замков и крепостей, а ему, представителю древнего, рода, барону фон Штуберу (после прихода к власти нацистов он нигде и никогда не писал это «барон фон» и не требовал называть себя так, хотя имел полное право, ведь не забывают же о своих родовых титулах многие другие военные, в том числе чины СС), это не позволительно?

«Замок барона Штубера с дворецким — лейтенантом Громовым!» — расхохотался он. И, только открыв глаза и заметив, как встревоженно смотрит на него таксист, понял, что хохотал он на самом деле громко и расхрацисто, издеваясь над самим собой и своими фантазиями.

— Налет прекратился — это вы хотите сказать? — резко спросил он таксиста.

— Еще нет. Еще…

— А я считаю, что прекратился. К зданию СД. И не вздумайте вилять по переулкам!

Старший поста охраны позвонил Родлю. Тот сам встретил и провел Штубера в приемную Скорцени. И только там сказал:

— Гауптштурмфюрер не сможет принять вас ни сегодня, ни в ближайшие дни.

Штубер еле сдержался, чтобы не помотать головой, убеждая себя, что это ему не послышалось.

— Как это понимать, оберштурмфюрер?

Родль посмотрел на часы, выдержал паузу, прослеживая, как медленно ползет секундная стрелка.

— Видите ли… Впрочем, вам как участнику операции я могу сказать об этом. Скорцени вместе с известным вам попутчиком улетел из Пратика де Маре не в Берлин, а, так уж получилось, к себе на родину, в Вену. Говорят, фюрер лично звонил ему в гостиницу «Империал». Сначала ему, а потом уже дуче. Так говорят. Не знаю, что сказал фюрер Скорцени, но, думаю, с наградой и чином его можно поздравить.

— Да, конечно, — несколько рассеянно согласился Штубер. Отто заслуживает похвалы. — Но где он сейчас? Все еще в Вене?

— Через час двадцать самолет, в котором будут находиться Скорцени, Муссолини, кинооператор с фильмом об освобождении дуче и кто-то из высших чинов СД, возможно, бригаденфюрер Шелленберг или обергруппенфюрер Кальтенбруннер, берет курс на Растенбург. Скорцени приказано лично доставить Муссолини в штаб-квартиру фюрера.

— Ясно, оберштурмфюрер, ясно, — помрачнел Штубеp. — А что приказано делать нам, я имею в виду участников операции?

— Всем, кто принимал участие в операции «Дуб», приказано немедленно отбыть по месту службы, ни на час не задерживаясь дольше необходимого в Берлине. Лично вас вновь доставят в Краков, а уже оттуда — в Россию. Сейчас я свяжусь с комендатурой аэродрома и улажу этот вопрос… Кстати, все принимавшие участие в операции чины СС представлены, вернее, будут представлены, — уточнил Родль, — к Железному кресту II степени. О вас Скорцени приказал позаботиться особо.

— Благодарю, оберштурмфюрер. Передайте Скорцени, что его бывший сослуживец по части особого назначения дивизии СС «Рейх» Штубер отбыл в украинские леса полный восторга от его храбрости и мужества. Я говорю это совершенно серьезно. Надеюсь, вы не станете пересказывать это Скорцени так же высокопарно, как произношу я.

— Завтра же передам то, что вы просили.

— Что, тоже вылетаете в Восточную Пруссию? Ах да, нужно доставить Муссолини его чемодан.

— Чемодан уже повезли на аэродром. Муссолини почему-то слишком разнервничался по этому поводу. Дуче не успокоило даже сообщение о том, что другая команда агентов сумела доставить в Мюнхен его супругу донну Ракеле, дочь Эду и ее мужа графа Чиано.

— Но с ними не оказалось его любовницы — Кларетты Петаччи.

— Говорят, она была первой, о ком спросил дуче, когда ему сообщили о спасении его семьи: «А Кларетта Петаччи?» Не о здоровье супруги и дочери, — прошелся по кабинету Родль, пряча от Штубера скабрезную ухмылку, — а именно так: «А Кларетта Петаччи?» Я видел ее фото. Обычная девка.

— Привязанности не поддаются ни объяснению, ни пониманию.

— Вы правы. Тем более что дуче сразу же забыл о ней, снова принявшись выяснять судьбу чемодана.

— Думаю, в руках специалистов СД он побывал достаточно долго для того, чтобы спокойно можно было вернуть его хозяину.

— Тем не менее уже завтра я буду в Восточной Пруссии и при первой возможности передам Скорцени слова восхищения и прощальный привет его бывшего сослуживца. Как напоминание о том, что не следует забывать о сослуживце слишком долго. В России не так спокойно, как в Германии. — О чемодане Родль предпочитал больше не распространяться. — Хайль Гитлер!

Подполковник Ранке появился неожиданно, без звонка и без доклада стоявшего у ворот цитадели часового. Возможно, он и пытался связаться со Штубером по телефону. Да и часовой наверняка стремился доложить о прибытии начальника местного отделения абвера. Но сегодня гауптштурмфюрер почти не появлялся, в своей башне, а если и появлялся — трубку не снимал. И «командорская» башня и вся обезлюдевшая цитадель угнетали его теперь своим запустением. Казалось, что этот каменный монстр — уже не крепость, а тюрьма для смертников.

— Что открывается вам с высоты древних стен, доблестный рыцарь фон Штубер? — невесело приветствовал его Ранке, незамеченным подойдя к стене, на которой стоял гауптштурмфюрер.

— То же самое, что в течение многих веков открывалось с крепостных стен моим предкам, господин подполковник: орда торжествующих варваров.

— Ну, для особого торжества повода у них, допустим, нет. Но что орда — вот она, вокруг нас, в этом вы правы. А между тем гарнизон ваш, господин гауптштурмфюрер, слишком поредел, — добавил Ранке, медленно, устало поднимаясь по запыленной крепостной лестнице.

— Пытаетесь получить по этому поводу какие-то объяснения? — довольно неприветливо поинтересовался Штубер.

Одно время ему казалось, что между ними наладились доверительные отношения. Ранке понял, что хотя группа «Рыцарей Черного леса» формально и проходила по ведомству абвера, но по-настоящему подчинить себе Штубе-ра ему все равно не удастся.

Впрочем, с того времени, как группа стала терпеть одну неудачу за другой, Ранке не очень-то и стремился к этому. Но и не пытался воспользоваться трудностями Штубера, чтобы поставить его на место. Он давно уяснил: связи барона фон Штубера, сына генерала, представителя древней саксонской офицерской династии таковы, что ссориться с ним — все равно что писать на самого себя донос в гестапо.

Сам Штубер тоже предпочитал видеть в Ранке человека, трезво оценивающего положение, в котором он со своей отборной группой оказался. Так было куда удобнее, чем постоянно ощущать, что в местном абвере сидит человек, ведущий счет твоим неудачам.

Да, действительно, в последнее время они начали больг ше понимать друг друга, но, как оказалось, не настолько, чтобы Штубер мог воспринимать неожиданные визиты подполковника как дружеские. В этой крепости, пусть даже оставшейся без гарнизона, гауптштурмфюрер предпочитал быть единоличным хозяином, оставляя за ее стенами полномочия любого представителя местной оккупационной власти.

— Тем не менее есть смысл доложить в Берлин, что с террористической, диверсионной группой Беркута наконец-то Покончено. Разве это не факт? Даже если окажется, что сам Беркут опять улизнул.

— Сочиняя очередное донесение в Берлин, вы обязательно советуйтесь со мной, господин подполковник, — мрачно отшутился Штубер, не отводя глаз от открывавшейся его взору лесной долины.

Он любил стоять именно на этой стене, чтобы видеть именно этот пейзаж. Правда, он никогда не восхищался и вообще не любовался им. Просто, глядя на эту обрамленную лесом долину, мысленно переносился то в Саксонию, то в Швейцарию, Францию или Бельгию…

В последнее время это был единственный пейзаж, который позволял ему забыться, или, по крайней мере, забыть, что он всего лишь на Украине — тоже прекрасной, но удивительно неприветливой земле, которой отдал два года солдатской жизни, так по существу и не сделав никакой карьеры.

— Сколько у вас осталось людей, гауптштурмфюрер?

— В строю — восемь.

Он не поприветствовал подполковника, но Ранке предпочел не заметить этого. Очевидно, капитаны войск СС считают постыдным для себя приветствовать первыми подполковника вермахта. Однако виноват в этом не Штубер. Так складывается ситуация в Берлине. Раньше эсэсовцы были всего лишь армейской элитой. Теперь они все увереннее захватывают реальную власть в стране, превращаясь в руководящую элиту рейха.

— Кроме того, еще один человек контужен и завтра вернется в строй. Двое раненых в предыдущих стычках с партизанами вернутся в строй через неделю. Я осведомился. Итого одиннадцать. — Интересно, зачем вам понадобились такие точные сведения, господин подполковник?

— Чтобы не сообщать в Берлин, что группы Штубера больше не существует. Хотя мой коллега из гестапо склонен придерживаться именно этого мнения.

«Многотерпимость Ранке по отношению ко мне, похоже, можно объяснить лишь его соперничеством с шефом гестапо. И страхом перед ним, — мрачно констатировал Штубер. — Раньше эта многотерпимость, конечно, питалась надеждой на то, что, вернувшись в Берлин, я не забуду и его, подполковника Ранке. Но теперь надежда, очевидно, исчезла — в Берлин меня не отозвали. Однако моя поддержка здесь, в Подольске, ему все еще необходима».

— Вместе с рапортом я подам представление о награждении вас Железным крестом, — снова заговорил Ранке, выдержав многозначительную паузу. — Не потому, что очень уж восхищен вами, а потому, что вы этого вполне заслуживаете.

— Своеобразная формулировка, господин подполковник. Но все равно я признателен вам. И говорю это вполне серьезно.

— Я всего лишь выполняю свой командирский долг, — не забыл подчеркнуть Ранке. — Кстати, что вам приходилось слышать в последнее время об Отто Скорцени?

— То же, что и вам. Сведения давние. Правда, в последнем письме отец сообщил, что Скорцени осведомлялся обо мне. Только и всего.

— Скудно, гауптштурмфюрер, скудно. Хотя… если Скорцени осведомляется… Вы должны знать, что он осведомляется только о двух категориях людей: о врагах рейха или о своих верных друзьях. Поскольку личных врагов в пределах рейха у него, по-моему, уже не осталось…

Только сейчас Штубер окончательно отвел взгляд от долины и впервые с интересом взглянул на Ранке. Еще ми нуту назад он считал, что подполковник из армейской разведки явился лишь для того, чтобы сообщить ему о донесении и Железном кресте. Но теперь понял, что это всего лишь повод. Так сказать, вступление к разговору.

— Кстати, из рейха поступают любопытные сообщения, — Ранке извлек из кармана сложенную вчетверо газету и потряс ею в воздухе. — Наконец-то раскрывается тайна «одного венского фюрера»[84], совершившего почти невероятное похищение Муссолини из альпинистского отеля «Кампо Императоре». На горе Абруццо в Северной Италии.

Штубер молча взял газету и, развернув ее, пробежал глазами небольшой текст под фотографиями, на одной из которых была запечатлена встреча фюрера со Скорцени, на второй — Отто Скорцени со своими парашютистами вел по полю немецкого аэродрома великого дуче. В статье Скорцени называли героем нации, а его подвиг — «одним из ярчайших проявлений арийского духа». Вынесенные в заглавие слова «Этой услуги я никогда не забуду» принадлежали самому Гитлеру.

— У меня на столе остались еще три берлинские газеты, в каждой из которых Отто Скорцени прославляется как символ нации, символ солдатской преданности фюреру и германскому народу, пример для подражания молодежи. Я не припомню, чтобы кто-либо из наших офицеров и даже генералов удостаивался такого внимания Гитлера и прессы.

— По-моему, вы говорите об этом без особого энтузиазма, господин подполковник, — не упустил Штубер возможности съязвить. — Я, конечно, воспринимаю это всего лишь как обычную человеческую зависть, а не как пренебрежение к герою нации.

— Оставьте ваш тон, гауптштурмфюрер. Думаю, что сейчас вам самое время напомнить о себе. Взлет Скорцени только начинается, и пока что этот штурмбаннфюрер СС не настолько отдален от нас, смертных, чтобы еще раз не вспомнить о вас. Но учтите: со временем напоминать о себе вам будет все сложнее.

«Вот где родник щедрот господина Ранке, представляющего меня к Железному кресту и к повышению в чине. Не покажи он газету, кто бы мог подумать, что аркан этой доброты брошен из такой дали, из самой рейхсканцелярии?»

— Я не люблю обещаний, — «расчувствовался» Штубер. — Но, при благоприятном стечении обстоятельств, обязательно попытаюсь предпринять кое-что такое, что помогло бы нам вернуться в лоно рейха. Не станут же упрекать нас обоих, что мы не выполнили свой долг здесь, на Восточном фронте. В то же время сколько истинных патриотов там, в Берлине, Мюнхене, Дрездене, мечтают нести службу именно в этих краях! Так почему бы не предоставить им такую возможность?

— Это уже в будущем, — скороговоркой произнес Ранке, почувствовавший себя неловко от прямолинейности Штубера.

— Естественно. А пока что буду просить вас завтра же связать меня с Берлином, со штабом тыла вермахта. Мне нужно поговорить с отцом.

— Думаю, он найдет возможность передать Отто Скорцени ваши поздравления, барон, — согласился подполковник. — Маленьким людям трудно без покровителей. Но и большие люди становятся большими только благодаря тем, кто перед ними благоговеет.

— Так вы уже знаете, Борман?

— Еще бы, мой фюрер.

Гитлер не предполагал встретиться здесь ни с Борманом, ни с кем бы то ни было другим. Выслушав доклад адъютанта о том, что Скорцени вместе с дуче благополучно прибыл в Вену, он вдруг почувствовал себя так, словно это его самого только что сумели вырвать из-под охраны целого батальона врагов, пленивших его на вершине Абруццо, и теперь обрел не только свободу, но и право на свое место в истории.

— Такое мог совершить только Скорцени, Борман, только Скорцени.

— К сожалению, да.

— К сожалению? — уставился на рейхслейтера фюрер. Но поскольку Борман, как всегда, не спешил с ответом, тотчас же забыл об этой словесной неосторожности своего помощника по делам партии и руководителя партийной канцелярии.

Мартин Борман нередко рассчитывал именно на рассеянность фюрера, и не торопился с ответом, зная, что не пройдет и полминуты, как вождь нации переключится на более важные темы. Но это вовсе не означало, что вроде бы неосторожно оброненные им слова окажутся забытыми Гитлером. О нет, фюрер обязательно вернется к ним. В нужный момент эти слова сами напомнят о себе, возникнув перед вождем нации, как стебли ядовитой травы, пробившейся на никогда и никем не паханном поле.

— Представляю себе, что сейчас происходит в Италии, — меланхолично потер руки Гитлер. — И как сообщение из Рима будет воспринято в Америке. За Ла-Маншем. Не говоря уже о России. Кстати, не забудьте о поздравлении в адрес Скорцени от имени партии, Борман.

— Партийная канцелярия соблюдет все надлежащие формальности.

«Формальности?!» — резануло слух. Не столько само слово, сколько холодная безучастность рейхслейтера.

— Это не формальность, Мартин, — в голосе фюрера проклюнулись нотки легкого раздражения. — Это престиж национал-социалистической партии, престиж рейха.

Любой другой на месте Бормана поморщился бы. По крайней мере, мысленно. Но он привык ко всему, в том числе и к неестественной напыщенности своего кумира, которая время от времени проявлялась во всей своей демагогической безапелляционности.

— Я к тому, что, насколько мне известно, имя командира группы командос остается засекреченным.

— Почему?! — опешил фюрер.

— В подобных случаях такого подхода требует секретность самой операции.

— Но она завершена, — возмущенно напомнил Гитлер. — Сейчас о ней заговорит весь мир. И это в наших интересах. Это в наших интересах — чтобы мир заговорил об операции по освобождению незаконно арестованного премьера Италии, как о проявлении истинно арийского духа. Мы не потерпим, чтобы с нашими союзниками, с людьми, преданными нашим идеалам, расправлялись подобным образом. Удачная акция на Абруццо в пропагандистском плане для нас куда важнее, чем победа в ином крупном сражении, даже если наших солдат полегло вдвое меньше вражеских.

— В пропагандистском плане — да, — мрачно признал Борман.

…Так вот, выслушав несколько минут тому доклад адъютанта, фюрер ощутил острую необходимость оставить кабинет и пройтись по лесному парку «Вольфшанце». Он намерен был совершить прогулку в одиночестве, а посему адъютант и двое эсэсовцев из личной охраны следовали за ним на столь почтительном расстоянии, что присутствие их угадывалось не яснее, чем присутствие ангелов-хранителей.

Откуда и почему на тропинке, по которой он шел, появился Мартин Борман, этого Гитлер так и не понял. Однако не очень-то удивился. С тех пор как в мае 1941 года его помощник по делам партии Рудольф Гесс «предал интересы рейха и бежал в Англию», Борман, тогда еще первый заместитель рейхслейтера, стал появляться рядом с ним в самые неожиданные моменты, и не Обязательно тогда, когда появление его оказывалось своевременным. Другое дело, что вел он себя при этом столь естественно, словно был срочно вызван самим Гитлером и обойтись без него в окружении фюрера попросту не смогут.

— Постойте, Борман, так это по вашему совету радио известило, что диверсантов возглавлял «один венский фюрер» или что-то в этом роде?

— В общем-то, Геббельс время от времени советуется со мной, — уклончиво ответил Борман. — Как с товарищем по партии, разумеется. Но в данном случае в такой иносказательности был заинтересован не только я, но и руководство Главного управления имперской безопасности.

Широкоплечий, приземистый Борман держался чуть позади Гитлера и, когда тот оглядывался на него, по-медвежьи отступал с тропы, чтобы иметь возможность набыченно смотреть на вождя из-за ствола ближайшего дерева или куста.

— Нет, Борман, «один венский фюрер» — не то имя, которое нужно сейчас молодежи Германии. Независимо от того, кто заинтересован, чтобы оно осталось неизвестным. — В этот раз Гитлер не оглянулся на Бормана, а остановился и долго всматривался в представшую перед ним на изгибе тропинки пожелтевшую крону ели. Низкорослая, полуусохшая, почти опавшая, она напоминала собой нищенку, молчаливо ожидавшую у парапета уже не столько милостыни, сколько достойной смерти.

— Да вы завидуете ему, Борман, — вполголоса, удрученно проговорил фюрер. — Как завидуют любому герою.

— Герои — до тех пор герои, пока они на фронтах. Когда же они оказываются в Берлине, да при атом обладают силой воли, самолюбивы и получают под свое начало десятки вышколенных головорезов, способных штурмовать хоть вершину Абруццо, хоть рейхсканцелярию, это уже нечто иное, чем просто герои.

Фюрер продолжал близоруко всматриваться в поблекшую крону ели, однако слова Бормана тоже не остались незамеченными. Он понимал, на что намекает партайгеноссе Борман. Уже не только в Берлине, но и здесь, в «Вольфшанце», почти в открытую начали судачить о заговоре. Хотя что это за заговор, о котором начали поговаривать почти в открытую? Это уже не заговор, а злобное рычание стаи, ополчившейся против своего вожака.

Да, конечно, Гитлер понял, что имел в виду руководитель его партийной канцелярии, поэтому не упустил возможности своевременно смягчить удар, который минутой раньше чуть было не сшиб его.

— Не сомневаюсь, что завидуете как профессионал, как бывший диверсант[85].

— Уж это действительно есть, — просветлело лицо Бормана, окончательно развеивая подозрение фюрера. — Как любому другому человеку, чувство зависти мне не чуждо. Только в отличие от многих, я никогда не руководствуюсь этой пагубной страстью. Если немецкой молодежи нужен новый герой, ведомство Геббельса займется им уже сегодня.

— Это пропаганда, Борман, — примирительно перебил его Гитлер. — Не стоит особенно полагаться на нее, однако и сбивать с нее пену тоже не стоит.

— …Я же, — невозмутимо продолжил свою мысль Борман, — по-прежнему буду делать все возможное, чтобы народ Германии верил только одному, истинному герою нации.

Фюрер инстинктивно оглянулся на Бормана, однако, встретившись с ним взглядом, понял: в отличие от имени героя Абруццо имя «истинного героя нации» названо так и не будет. Да и есть ли в этом необходимость?

Из Германии барон фон Штубер возвращался уже поздней осенью, тем не менее Подолье встречало его на удивление теплым, сухим, почти весенним утром. Небольшие, поросшие травами, поля казались нетронутыми речными лугами, даже потускневшая желтизна их не могла скрыть какого-то неестественного для этой поры весеннего пробуждения. Неестественного еще и потому, что на разрушенной, выжженной, щедро усеянной руинами, земле не могло и не должно было чувствоваться никакого пробуждения.

Во всяком случае, сейчас, глядя в ветровое стекло машины, которая везла его в город с полевого аэродрома, Штубер не желал видеть никаких признаков возрождения к жизни. Никаких! Все должно быть мертво и забвенно! Свой приговор этой земле он огласил именно этими словами: «Мертво и забвенно!»

У Штубера были все основания считать, что эта, еще одна, неожиданная поездка в Берлин, этот выхлопотанный отцом и замаскированный под вызов по служебным делам отпуск прошел более чем удачно. Конечно, беседы с отцом в узком кругу его друзей, потомственных саксонских аристократов, которые происходили в его родовом замке недалеко от Штендаля, особого энтузиазма не придавали.

Этим старосветским рыцарям-аристократам, ныне служащим и уже отставным генералам и полковникам, было совершенно ясно, что войну с Россией Гитлер проиграет. Им даже хотелось этого. Правда, они почему-то не допускали, что русские смогут ворваться в Германию и пройтись танками по их Саксонии. Убедили себя, что победами русских своевременно воспользуются англичане и американцы. И вообще, о близком поражении Гитлера в «саксомасонской ложе», как он называл группу, говорили настолько отстраненно, словно речь шла о некой далекой стране с ненавистным им режимом.

Эти «тайные вечери» удручали Вилли Штубера. Он солдат. Он жил этой войной, он делал на ней карьеру. Поэтому с ужасом думал о том, что в тысячах дворянских замков и имений Пруссии, Верхней и Нижней Саксонии, Померании, Баварии, Австрии плетутся сейчас точно такие же интриги. Десятки тысяч немцев с нетерпением ждут краха человека, благодаря идеям и усилиям которого была создана вся эта могущественная германская империя.

Он никогда не считал себя поклонником Гитлера. Но во время этой поездки как никогда остро ощутил, что ему, таким людям, как он, не обойтись без сильной личности во главе империи, не обойтись без воинственной идеологии.

Там, в замке близ Штендаля, он впервые почувствовал отвращение ко всем этим интригам. Хотя еще недавно гордился ими, как проявлением независимости от Гитлера, от фашистов, к которым, хотя и носил эсэсовский мундир, никогда в душе не причислял себя.

Наверное, с этим чувством отвращения и разочарования он и вернулся бы на Подолию, если бы не четыре недели, проведенные в диверсионной школе.

На пятый день после его приезда во двор замка на полном ходу влетел черный лимузин, из которого вышел почти двухметрового роста человек в черном кожаном плаще.

— А вот и наш друг, — без всякого энтузиазма сказал отец, наблюдая, как, широко расставив ноги и заложив руки за спину, этот верзила оглядывает окна и шпили старинного, порядком обветшавшего замка Штуберов с таким видом, словно перед ним руины павшей крепости.

— Генерал, — он уже давно обращался к отцу только так: «генерал», — да ведь это же Скорцени! — возбужденно воскликнул Вилли, бросаясь к двери, но отец уже перехватил его.

— Майора Скорцени, — генерал Штубер умышленно назвал его не штурмбаннфюрером, а майором, чтобы подчеркнуть разницу в чинах, — встретит мой ординарец.

— Но это действительно Скорцени! — не унимался Вилли. — Вы потому и пригласили меня к окну, что знали?..

— Надеюсь, ты понимаешь, что этого новоявленного «героя нации» штурмбаннфюрера Скорцени, — мрачно ответил отец, — я пригласил в родовое гнездо баронов фон Штуберов только ради тебя. Ради твоей карьеры. Будущей, послевоенной.

— Мудрое решение, генерал, — согласился Вилли, снова направляясь к лестнице, ведущей на первый этаж. Уже внизу, в приемной, он настиг медлительного престарелого капитана, ординарца генерала фон Штубера, грубо оттолкнул его у самой двери и предстал перед Скорцени.

— Гауптштурмфюрер Штубер? — жестко спросил Скорцени, пренебрежительным движением руки прерывая его приветствие. И, не дожидаясь ответа, бросил: — Вас трудно узнать. Рад видеть. В машину.

— Но, господин штурмбаннфюрер, генерал фон Штубер и я все же просим…

— Я с уважением отношусь к генералу фон Штуберу, — сухо, почти не шевеля губами, произнес Скорцени, и Штубер вдруг почувствовал то же самое, что чувствовал, когда встретился с этим человеком впервые: его взгляд гипнотически застыл на кирпично-пепельных бороздах шрамов, которыми была глубоко, небрежно пропахана левая щека и левая часть крупного выдающегося вперед подбородка штурмбаннфюрера. — У меня еще будет возможность оценить рыцарские доспехи из коллекции Штуберов. Вы в плаще. Этого достаточно. У нас слишком мало времени.

Штубер понял, что это — Богом ниспосланный ему шанс, и, не ожидая никаких объяснений Скорцени, протиснулся на заднее сиденье некогда респектабельного, но уже довольно разбитого «хорьха». Плечистый оберштурмфюрер едва заметно кивнул ему, вежливо отодвинулся поближе к дверце и, поправив лежащий на коленях автомат, уставился в боковое стекло, как бы подчеркивая, что с его присутствием барон фон Штубер может не считаться.

«Неужели штатный телохранитель?! — удивился Штубер. — Да нет, пожалуй, Скорцени сам сделал его своей тенью. Просто один из надежных проверенных людей…»

Отец Вилли появился чуть раньше, чем Скорцени успел сесть в машину.

— Хайль Гитлер, господин генерал! Вы не против того, чтобы я увез вашего сына? К вечеру он вернется.

— Есть только одно место, куда вы горите желанием увезти его, господин штурмбаннфюрер, — это Ораниенбург. Если действительно туда, то, надеюсь, к ужину, смогу видеть вас обоих.

— Вы провидец, господин генерал. — Этот резкий гортанный голос… Что бы Скорцени ни хотел сказать, он говорил так, словно читал приговор военно-полевого суда. Посмел бы кто-либо другой, пусть даже майор войск СС, столь бесцеремонно вести себя с генералом фон Штубером! Но Скорцени… Ему, «герою нации», это позволительно. Странно, что он вообще появился в их имении.

— Просто я считаю, что «Специальные курсы особого назначения» — именно то заведение, в котором обязательно нужно провести определенное время и моему сыну. С вашего благословения, конечно, господин штурмбаннфюрер.

Лишь со временем Вилли понял, что его отец был пока одним из немногих отставных саксонцев, которые вообще знали о самом существовании «Специальных курсов особого назначения Ораниенбург», а тем более — что за этим неафишируемым названием скрывается особо засекреченная, возглавляемая Скорцени диверсионная школа[86].

И что генерал Штубер в какой-то мере рисковал, подчеркивая, что ему известно истинное назначение этих курсов, базировавшихся в старинном, овеянном мрачными легендами охотничьем замке Фриденталь, расположенном невдалеке от Заксенхаузена. Но тогда, во дворе своего замка, он еще не мог понять смысл долгого испытующего взгляда, которым штурмбаннфюрер одарил его, садясь рядом с водителем.

— Значит, о Фридентале вам уже все известно? — жестко спросил он, кивнув водителю.

— Очевидно, должно быть известно. Просто отец не успел рассказать о нем. А на Восточный фронт такие сведения доходят с опозданием.

— Они вообще не должны доходить туда, гауптштурмфюрер. Как проявляют себя мои люди: Лансберг, Заблонски, Зебольд, Штиммерман? Извините, что не смог принять вас ни до, ни после операции «Дуб».

— Мне понятна была ситуация. Что касается людей… Заблонски погиб. От рук партизан. Штиммерман тяжело ранен. Отправлен в госпиталь в Польшу. Я потерял его след. А Лансберг и Зебольд показали себя отличными солдатами.

— Сберечь бы их.

— Почти вся моя группа погибла, господин штурмбаннфюрер. Случилось так, что…

— Подробности гибели группы мне известны, — еще жестче прервал его Скорцени. — Надеюсь, у вас найдется хотя бы несколько человек, которые прошли через партизанские леса и готовы к подготовке во Фридентале.

— Мне трудно судить о степени их готовности, поскольку почти ничего не знаю об условиях подготовки на особых курсах. Однако фельдфебель Зебольд и Лансберг…

— Витовт и Магистр, — кивнул Скорцени. За все это время он не оглянулся. — Я верю в этих парней. Как и в вашу звезду, гауптштурмфюрер.

— Вы могли бы отозвать своих людей, — предложил Штубер, глядя в затылок Скорцени. Под этим «отозвать своих людей» он подразумевал и то, что Скорцени мог бы отозвать также лично его, Штубера.

— Для людей нашей профессии здесь сейчас становится еще жарче, чем в тыловой глубинке Украины. Дело идет к концу. Операции все рискованнее и изощреннее.

«Значит, он пригласил меня в эту поездку не для того, чтобы решить вопрос о переводе сюда, на должность инструктора “курсов особого назначения”? Даже перспектива стать курсантом школы мне тоже не улыбается. Тогда, как понимать эту поездку?»

— Вы поймете это чуть позже, гауптштурмфюрер, — безжалостно вычитал его мысли Скорцени, заставив Штубера вздрогнуть.

— Терпеливо жду, господин штурмбаннфюрер.

Штубера неприятно поразило, что Скорцени все же держится с ним подчеркнуто официально и сухо. А ведь там, на Украине, ему казалось, что они встретятся, как старые друзья. Тем более — после этого фантастического похищения Муссолини.

Впрочем, друзьями-то они никогда и не были. Несколько откровенных разговоров за коньяком, встреч за кружкой пива — это да. Были еще непринужденные разговоры о том, что в конечном итоге мир будущего должен быть подвластен не одной нации, а своеобразному сообществу людей разных национальностей, объединенных общей идеей: пора создать, наконец, единую всемирную империю, в которой бы господствовал спартанский дух прошлого и вера в сверхпризвание и сйверхвозможности человека будущего.

Что таится под понятием «сверхпризвание», Скорцени не расшифровывал. Считалось, что оно вполне понятно его собеседнику, как и понятие «сверхчеловек».

Через сорок минут показались окраины Заксенхаузена. Скорцени приказал водителю свернуть с шоссе и идти вслед за двумя наглухо закрытыми брезентом грузовиками, между которыми, словно Между огромными черепахами, не спеша полз черный лимузин. Все эти сорок минут Скорцени настойчиво подбадривал Штубера вопросами о том, что происходит на Украине. И выслушивал, не перебивая.

— Возможно, у вас появились интересные люди из местных? — спросил Он, когда впереди показалась высокая, почти трехметровая стена, из-за которой лишь кое-где выглядывали вершины дубов-патриархов.

Еще до войны Штубер наведывался в эти места и помнил, что никакой стены здесь не было. Замок Фриденталь стоял посреди густого, в английском стиле, парка, поражающего своей антигерманской неухоженностью. — Ничего нужного нам, — мрачно ответил Штубер, делая ударение на слове «нам». — Правда, есть там один русский лейтенант. Руководитель партизанской диверсионной группы. Он наверняка понравился бы вам, господин штурмбаннфюрер.

— Ваш легендарный лейтенант Беркут? — впервые оглянулся Скорцени. Извращенная шрамами улыбка его смахивала на улыбку Квазимодо. — Из украинцев. Сын, если не ошибаюсь, то ли полковника, то ли генерала.

— Надо полагать, уже генерала.

— У нас в плену оказалось теперь немало советских генералов. И многие сотрудничают с нами. Напомните об этом своему Беркуту.

— Я, честно говоря, не знал, что вам известно его имя, — тоже попытался улыбнуться Штубер, но, очевидно, улыбка получилась не лучше, чем у Скорцени.

«Значит, ему известно все, — повеяло холодком по спине Штубера. — А ведь за одни только переговоры с Беркутом он может сгноить меня в подвале гестапо».

— Беркут — кличка, я верно понял?

— Фамилия его Громов. Храбрый, дерзкий, опытный офицер.

— Кадровый разведчик? Установили контакт? Давно поддерживаете связь? — судя по тому, как Скорцени зачастил с вопросами, Штубер понял, что тот сразу серьезно заинтересовался Беркутом. Но понял он еще и то, что Скорцени проверяет его.

— Обычный строевой офицер. Был комендантом одного из дотов. Владеет немецким. И приемами японской борьбы. Детство прошло на Дальнем Востоке. Доставлял нам немало хлопот.

— Теперь он в гестапо?

— Был в полиции. Я не отдал его в гестапо. Недавно перевели в лагерь военнопленных. Под особый контроль. Пусть испытает на себе все прелести лагерной жизни. Потом поговорим более серьезно.

— Как думаете использовать?

— Хочу, чтобы он снова стал командиром партизанской диверсионной группы. И очень активно обрастал правоверными большевиками и сочувствующими. — Думаю, что…

— Это ближняя цель, — перебил его Скорцени. — Можно ли рассчитывать на то, что появится возможность использовать его в более сложной игре?

— Даже в таких операциях, как операция по освобождению Муссолини. По своим качествам он годится для любой игры, любой акции. Думаю, он мог бы возглавить даже национально-освободительное движение целого края.

— Это действительно серьезно. А что касается операции «Дуб» — она не образец, Штубер, не образец, — недовольно проворчал Скорцени. А ведь Штубер считал, что польстит герою нации. Как-никак эта операция принесла Скорцени громкую славу талантливого диверсанта. Не зря Гитлер лично повесил ему на шею Рыцарский крест, сказав при этом фразу, которая успела обойти все статьи, восхвалявшие подвиг Скорцени и его людей: «Этой услуги я никогда не забуду».

В домашнем кабинете отца Штубер нашел недавний номер газеты «Фолькишер беобахтер» [87], целая полоса в которой была посвящена «освободителю дуче» Скорцени. Там же сообщалось о том, что, поскольку операция по освобождению дуче осуществлялась на планерах, Геринг счел возможным снять со своего белого парадного мундира «Золотой почетный знак летчика» и приколоть его на грудь героя. Муссолини тоже не остался в долгу: пообещал наградить орденом «Сто мушкетеров». Правда, не сейчас, а когда представится возможность заполучить этот орден и издать соответствующий указ.

— Самая заурядная операция, — продолжал штурмбаннфюрер. — Единственная сложность заключалась в том, как попасть на вершину. Над этим пришлось подумать. Все остальное вы видели своими глазами. Кстати, вас представили к награде, Штубер.

— Благодарю, свой Железный крест я уже получил.

— Ну а что касается газетчиков… Они, как всегда, слишком усердствуют. Надо бы, конечно, поименно назвать всех участников этой операции.

— Излишне. Когда войска берут город, называют имя генерала, обходясь без перечисления всех штурмовавших его ефрейторов. Кроме того, Германия нуждается в новых героях. Нации нужен идеал.

— Приятно слышать это от вас, психолога войны. Читал ваши статьи. Это нечто новое. Их будут изучать. И не огорчайтесь, читая статьи о «герое нации». Вас ждут другие вершины, Штубер. Вершин много. Хватит для каждого, стремящегося к ним.

— Прекрасно сказано. Вершин действительно хватит для каждого, стремящегося к ним. Запомню эти слова.

— А пока я хочу, чтобы вы прошли ускоренную подготовку во Фридентале. В течение месяца. Вы и еще десять парней из группы парашютистов, которые были с нами там, на Абруццо. Заниматься будете по особой программе. Вообще-то, программа курсов рассчитана на год. Но проклятое время… Оно требует платить по векселям.

— Как скупой ростовщик.

— Вот и приходится выпускать трехмесячных недоносков. И все же там особая подготовка. Если бы по такой системе готовили наших диверсантов до начала войны с русскими, мы могли бы вспахать весь их тыл еще до перехода границы первой дивизии вермахта. И не мы страдали бы сейчас от их партизанских отрядов, — а они от наших диверсионных групп.

— Мне это понятно лучше, чем кому бы то ни было другому в пределах рейха.

— Фридентальские курсы — особые, Штубер. Убедитесь в первый же день.

Вблизи стена показалась еще выше. Но сразу же бросилось в глаза, что сложили ее недавно и наспех. Глядя на ее неровную, с плохо подогнанными камнями кладку, любой строитель из воздвигавших некогда замок Фриденталь наверняка сгорел бы от стыда.

— Русские пленные оказались дрянными строителями, — успел еще раз удивить его Скорцени, пока часовые у ворот внимательно проверяли документы и груз задней машины. — Проще было бы выложить эту стену из их тел.

— Вполне хватило бы, господин штурмбаннфюрер, — впервые за все полтора часа дороги подал голос оберштур-мфюрер. А Штуберу уже начало казаться, что этот человек хранит обет молчания.

— Материал слишком недолговечен, — заметил Скорцени, не отводя глаз от стены. — К тому же это были бы варварские стены.

Дежурный офицер узнал Скорцени, подобострастно приветствовал его, тем не менее внимательно всмотрелся в фотографию на удостоверении личности и сверил с натурой.

— Этот — со мной, — бросил штурмбаннфюрер, как только офицер вернул ему удостоверение.

— С пополнением, господин штурмбаннфюрер, — снова щелкнул каблуками унтерштурмфюрер и, закрывая заднюю дверцу, предусмотрительно открытую Штубером, посмотрел на Вилли с нескрываемым сочувствием. Оглянувшись, Штубер увидел, как двое солдат задвигают массивные крепостные ворота, и почувствовал себя человеком, которого заманили в крепость-тюрьму, откуда вряд ли когда-нибудь удастся выбраться.

— Послушайте, барон Штубер, — вполголоса произнес Скорцени, придержав гауптштурмфюрера за локоть. — Ответ вас ни к чему не обязывает. Но хотелось бы знать ваше мнение. Если бы вашего Беркута хорошо подготовить, но скрыть эту подготовку, и переправить в Россию… Он смог бы решиться совершить покушение на одного из кремлевских бонз?

— Сталина? — почти вырвалось у Штубера.

— Гипотетически.

— В принципе такой человек способен сокрушить хоть архангела Михаила. — Хотя должен заметить, что он больше подходит для партизанско-диверсионных заданий. Такова уж натура этого человека. Яд дворцовых интриг — не его оружие. Это я утверждаю как психолог.

— Важная деталь, гауптштурмфюрер, — задумчиво согласился Скорцени.

— Извините, что разочаровал.

— Я всегда желал знать истинное положение вещей, — резко ответил штурмбаннфюрер.

…Предавшись этим воспоминаниям, Штубер не заметил, что машина въехала в обнесенный каменной оградой двор, прилегающий к зданию, в котором размещался его отряд.

— С возвращением, господин гауптштурмфюрер! — радостно приветствовал его невесть откуда появившийся фельдфебель Зебольд. — Честно говоря, мы уже не ожидали увидеть вас в этих стенах.

— Я и сам не ожидал, что вернусь сюда, мой фельдфебель. Но в Германии мне объяснили: интересы нации превыше всего, — поиграл желваками Штубер. — Я-то об этом не догадывался.

— Осмелюсь доложить, господин гауптштурмфюрер, что за время…

— Потом, фельдфебель, потом, — нетерпеливо прервал его Штубер. — Свяжите меня с полицейским управлением. С майором Рашковским. Мне нужно знать, как чувствует себя наш друг Беркут.

— Беркут? — переспросил Зебольд. — Но… Господин гауптштурмфюрер… Я считал, что вы уже осведомлены.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Штубер.

— Значит, вы действительно не?..

— Что вы мямлите?

— Беркут расстрелян, господин гауптштурмфюрер.

Наступила минутная пауза.

— Вы с ума сошли, мой фельдфебель! — наконец, нервно усмехнулся Штубер.

— Согласно вашему приказу Беркута отправили в лагерь для военнопленных. Но что-то там не сработало, и он попал в число тех, кого ликвидировали. Это произошло через неделю после вашего отъезда. Я считал, что вы интересовались ходом эксперимента из Берлина. Глупая гибель, господин гауптштурмфюрер. Но именно такой он и заслуживает.

Какое-то время Штубер молча всматривался в глаза Зебольда. Тот отшатнулся. Ему вдруг показалось, что Штубер вот-вот выхватит свой пистолетик. Он делает это мгновенно.

— Вы все проверили? Лично проверили? — играл желваками Штубер. — Ошибка исключена?

— Лично. Он не бежал — это точно.

— А жаль.

— Простите, господин гауптштурмфюрер? Не понял.

— Какими же нужно быть идиотами, чтобы после всех указаний, которые они получили от гестапо, расстрелять этого лейтенанта?

— Обер-лейтенант, который командовал ликвидационной командой лагеря, уже отправлен на Восточный фронт, — выпалил Зебольд, как только Штубер поднял на него глаза. — Но мы могли бы его разыскать.

— Я с удовольствием закопал бы его в землю вместо Беркута. Живым. М-да… — устало махнул рукой Штубер. — Прикажите Гансу приготовить ванну. До двенадцати часов завтрашнего дня меня не существует.

Поначалу история гибели Беркута действительно показалась Штуберу совершенно неправдоподобной, а потому невероятной. Но потом, тщательно проанализировав весь ход ликвидации лагеря, куда с его личного благословения был помещен этот лейтенант, он понял, что в той спешке, е которой одну часть пленных увозили в Германию и Польшу, а другую попросту истребляли, такая ошибка вполне могла произойти.

Правда, уже в конце расследования занимавшийся этим делом оберпггурмфюрер из гестапо неожиданно наткнулся на следы какого-то странного происшествия, в результате которого вместо Беркута ликвидационная команда якобы расстреляла другого военнопленного, а сам лейтенант под чужой фамилией попал в один из эшелонов, идущих в Германию.

К сожалению, никакого конкретного подтверждения эта версия не получила, поэтому показалась Штуберу еще более невероятной, чем ошибочный расстрел Громова.

Да, он уже проклинал себя за то, что отправил этого лейтенанта в лагерь. Если Скорцени, которого очень волновало состояние диверсионной работы на Востоке, трижды заводил разговор о Беркуте и просил включить его в группу фридентальских курсантов, значит, лейтенант по-настоящему заинтересовал героя нации. А теперь придется докладывать, что его, Штубера, люди не только не завербовали Беркута, но и не сумели уберечь от обычного санитарного лагерного расстрела? Абсурд!

С помощью гестапо Штубер попытался разыскать на Восточном фронте обер-лейтенанта Гольца, возглавлявшего ликвидационную команду лагеря. В последние дни его существования. И был еще больше удивлен, узнав, что этот офицер пропал без вести во время налета партизан на следовавший к фронту воинский эшелон, который они не совсем удачно пустили под откос. Однако ни среди убитых, ни среди раненых Гольца не обнаружили. Хотя, по показаниям очевидцев, пленных партизаны не брали. Да и зачем им понадобился бы этот обер-лейтенант из бывших учителей?

Об исчезновении Гольца гауптштурмфюрер узнал только сегодня и теперь ожидал результатов более подробного расследования’ этой еще одной загадки войны, за которую взялась армейская контрразведка. Фронтовые коллеги пообещали опросить всех тех, с кем Гольц ехал в одном вагоне> кто контактировал с ним перед отправкой на фронт, видел его во время боя у пущенного под откос эшелона.

— Господин гауптштурмфюрер, осмелюсь спросить: вы действительно подозреваете, что под видом Гольца на фронт мог уехать Беркут? — спросил Зебольд, уже несколько раз порывавшийся сунуться к командиру с этим вопросом. Он подходил, топтался, мычал что-то нечленораздельное и снова отходил к группе «рыцарей», занятия с которыми проводили сейчас два приехавших вместе с гауптштурмфюрером десантника-парашютиста — выпускники фридентальских курсов.

Группа возросла до ста двадцати человек, и теперь она снова размещалась в крепости, в наспех построенной прямо в цитадели казарме. А все пространство за цитаделью, на большом «гражданском дворе», отгороженном от внешнего мира старым рвом и остатками стен, Штубер превратил в полигон. Благо рельеф здесь был подходящий — холмы, небольшое болото, рощица с кустарником, песчаная долина, что позволяло имитировать любой тип местности. Штубер видел, как умело использовали такой же в заброшенном парке замка Фриденталь Отто Скорцени и его инструкторы.

— Мне такое и в голову не могло прийти, мой фельдфебель, — улыбнулся гауптштурмфюрер, придирчиво наблюдая за действиями будущих курсантов Фриденталя.

Вместе с парашютистами, участвовавшими в операции по освобождению дуче (о чем они не имели права распространяться), он отобрал пятнадцать наиболее подготовленных рыцарей, включая Зебольда, Магистра и Стрелка-Инквизитора. Все, кто не имел кличек, получили их. Заново прошли медицинское освидетельствование. А гестапо, в свою очередь, заново прошлось по биографиям каждого из них.

Теперь Штубер внимательно наблюдал, как вслед за инструкторами они группами подползали к насыпи, на которую были уложены обломки рельс, и закладывали учебные мины с часовым механизмом. Новейшего образца. Наподобие тех, которыми обязательно снабжали каждого выпускника курсов особого назначения, прежде чем посадить его на один из самолетов особой 200-й эскадрильи бомбардировщиков[88], доставлявших этих диверсантов в любые уголки планеты. И, к удивлению Штубера, далеко не всегда именно в те, где гремели бои Второй мировой.

— Но, господин гауптштурмфюрер, в лагере и в городке Гольца знали в лицо сотни немцев. — Конечно, Зебольд был заместителем командира отряда и формально имел право отлынивать, приравнивая себя к инструкторам. Но пытаться вникать во все, что задумал командир, — это уже было личным пристрастием фельдфебеля.

— Именно потому, что мне и в голову не могло прийти, будто бы под видом Гольца из лагеря ускользнул Беркут, я попросил коллегу Ранке подумать над этой версией. Что в этом непонятного? Быстрее, быстрее проходите холмистый участок! — подгонял он очередную группу взрывателей. — Унтерштурмфюрер Вартенбург, следите за темпом продвижения и маскировкой на открытой местности! Из Саулического поста сообщений не поступало? — снова обратился к Зебольду.

— Нет. Ганс дежурит у телефона. Подождем. Еще не время. Радист тоже на связи.

Штубер вернулся в свою башню и устало опустился на старое с резными подлокотниками расшатанное кресло, завезенное сюда Гансом из какой-то освободившейся еврейской квартиры. Напутствуя его на возвращение в эти края, Скорцени сказал:

— Запомните, Штубер, отныне отряд будет рассматриваться Главным управлением имперской безопасности как испытательный. Благодаря ему смогут пройти первичную лесную практику борьбы с партизанами многие сотни курсантов Фриденталя. Послезавтра вместе с вами на Украину уедут мои лучшие инструкторы, проверенные на операции по освобождению Бенито Муссолини. Особое внимание обратите на унтерштурмфюрера фон Вартенбурга. Это редкий случай. Используйте их для подготовки своих наиболее проверенных людей. Сейчас, как никогда, Германия нуждается в настоящих рыцарях рейха. Кстати, в докладе фюреру я представлю ваш отряд именно так: батальон «Рыцари рейха».

— Значит, я имею право сформировать батальон? — уточнил Штубер, подозревая, что слово «батальон» вырвалось у него случайно.

«Отряд будет называться так независимо от численности, — резко ответил Скорцени. Он терпеть не мог, когда подчиненные пытались уточнять сказанное им.

«Батальон — более эффектно», — понял Штубер.

Однако напутствие «героя нации» поразило Штубера не этим. Оказавшись во Фридентале, он решил, что после краткосрочной подготовки Скорцени будет использовать его в качестве инструктора по антипартизанской борьбе, а возможно, назначит своим заместителем. Имел ли он право рассчитывать на это? Да, имел.

Люди из ближайшего окружения Скорцени участвовали, как правило, лишь в отдельных, «громких», операциях. Он, Штубер, единственный, кто во главе отряда сражается уже второй год. Он владеет знанием языков и психологии противника, опытом антипартизанской борьбы, маскировки, подготовки людей к боевым действиям в чрезвычайных условиях… То есть всем тем, что давало право рассчитывать на нечто большее, чем фронтовое напутствие «героя нации», за которым, собственно, ничего не стояло: никаких обязательств со стороны Скорцени, никаких обещаний, никакой перспективы.

Одного слова штурмбаннфюрера было достаточно, чтобы Штубер прочно осел в семидесяти километрах от своего родового замка, где Скорцени всегда встречали бы с распростертыми объятиями.

Да, тогда, в последние дни пребывания во Фридентале, Штубер воспринял свое отчисление с курсов как изгнание из рая.

Но уже сейчас, успокоившись, свыкнувшись со своей участью, он начинал оценивать все происшедшее с ним совершенно по-иному. Мечтая закрепиться во Фридентале, он исходил только из собственных интересов: выжить, обезопасить себя, переждать… А люди Скорцени жили иными планами, иными стремлениями. Они работали уже даже не на войну, а на ту Германию, которая должна будет существовать и бороться после победы над ней армий союзников. По существу, уже на Четвертый рейх.

Во Фридентале он видел группы, сформированные из фольксдойче и коллаборационистов из Чехословакии, Румынии, Польши, США, Франции, скандинавских стран. Здесь не существовало деления на «страны-союзники» и «страны-враги». Выпускники «курсов особого назначения» должны были овладеть многими видами оружия, радиоделом и способами шифровки, а потом, пройдя полный курс диверсионно-разведывательных наук, проникать почти во все страны Европы и Америки, оседать там, легализовываться и сразу же приступать к созданию сил сопротивления, групп мятежников, подкупу лидеров различных движений, организации широкой разведывательной сети.

Еще там, в замке, Штуберу стало ясно: по замыслу Скорцени и его шефов окончание Второй мировой войны станет началом новых битв за идеалы национал-социализма, только уже в каждой стране. При этом фашизм начнет завоевывать нации изнутри, опираясь на внутренние силы, а не на штыки Германии. Руководители и духовные вожди этих движений как раз и составят элиту, которая возьмет на себя руководство новой цивилизацией, новым миром.

Только зная это, можно понять, почему в числе первой десятки людей, направленных Штубером на курсы особого назначения, Скорцени желал видеть лейтенанта Беркута, к разговору о котором он возвращался трижды. На Украине ему нужен был народный герой-мститель, который со временем сумел бы поднять восстание и повести народ к тем идеалам, которые уже сейчас видятся из Фриденталя (Скорцени мечтал превратить Фриденталь в своеобразный центр и символ борьбы за новый рейх).

После первой недели тренировок Штубер стал свидетелем того, как ночью замок покидала очередная группа «коршунов Фриденталя». Теперь у них были новые имена и фамилии, а при себе они имели пачки фальшивых денег и документов, пистолеты с отравленными патронами и зашитые в штатские пиджаки капсулы с цианистым калием.

Знал Штубер и то, что перед отправкой Скорцени лично напомнил им директиву Гиммлера: «Ни один человек из службы безопасности не имеет права попасть в руки противника!» И уже от себя, с присущим ему черным юмором, добавил: «В случае провала каждый из вас должен с великой радостью и святой верой в Германию собственноручно выдать себе визу в потусторонний мир. А пока — в пути не задерживаться. В пункты назначения прибыть в срок. Приступать к выполнению задания немедленно. Принадлежность “коршуна Фриденталя” к любой иностранной организации путчистов, любой группе заговорщиков или противников режима будет оправдана высшими интересами рейха».

И все же из разговоров с курсантами Штубер понял: даже у этих сорвиголов отправка на Восток считалась смертным приговором. Они готовы были отправиться в любую страну, хоть к племенам людоедов, только бы не в Россию. Но командование требовало усилить агентурный натиск именно на русские тылы. Так что безжалостное выдворение его, Штубера, назад в Подольск отчасти объяснялось и этой «страстью» командования.

«Можешь считать, что в твоих глазах штурмбаннфюрер Скорцени наконец-то оправдан, — на иронической ноте подытожил свои воспоминания-размышления Штубер. — Все-таки объяснять решение “героя нации” вот так, в патриотическом духе, куда приятнее, чем признать, что он попросту отшвырнул тебя носком сапога, как шелудивого кота».

— Господин гауптштурмфюрер, — ожил телефон. — Докладывает старший поста полевой жандармерии обер-фельдфебель Паппель. Только что на пост поступило сообщение от шарфюрера Магистра. Обнаружен еще один парашют. В двух километрах от того места, где нашли первый, о котором вам уже было ранее доложено. Команда шарфюрера прочесала три ближайших села. Один старик признался, что дважды видел шестерых людей с вещевыми мешками и каким-то ящиком.

— Старика еще раз допросить и с благодарностью повесить. Что дальше?

— Позавчера они входили в лес, двигались в направлении бывшего лагеря Беркута. Вчера на рассвете возвращались той же долиной. Ушли в сторону села Горилого. Кроме того, старик сообщил, что один из этих людей расспрашивал подростков-пастушков, не знают ли они, где находятся партизаны, и даже, как бы между прочим, вспомнил об отряде Беркута.

— Вы нашли этих пастушков?

— Сейчас люди Магистра и полицаи разыскивают их. Они пасут скот где-то в лесу.

— Откуда Магистр связался с вами, обер-фельдфебель?

— Из дома старосты села Крючного. Через десять минут снова позвонит. С городом у Крючного связи нет.

— Передайте, пусть немедленно отправляется в село Горилое. Мальчишками займутся местные полицаи. И еще: почаще беседовать с людьми. Вас и ваших жандармов это тоже касается. У кого-то парашютисты останавливались, у кого-то просили воды…

— Яволь, господин гауптштурмфюрер. Странно, что до сих пор парашютисты не совершили ни одного крупного диверсионного акта. Всего пять перестрелок с полицейскими постами и два обстрела автоколонн.

— Парашютисты ищут отряд Беркута?! — недоумевал Щтубер, положив трубку. — Невероятно! Значит, они еще не знают, что лейтенант попал в плен, не знают, что отряд его погиб? Как это можно объяснить? Их высадили в тот день, когда партизаны были окружены? Похоже, что так. В отрядах Иванюка и Роднина раций нет. Никакого радиопередатчика в окрестностях зафиксировано не было. Следовательно, договоренность о высадке десанта могла быть достигнута только через радиопередатчик, находящийся в другой зоне. Или через связного, перешедшего линию фронта.

Нет, связной — это маловероятно. Нужно было обусловить место высадки, время… А ситуация меняется слишком быстро. Остается радиопередатчик, работающий в одном из районов соседней области. Связник был, но приходил уже не из-за линии фронта, а из отряда, имеющего радиста. — Штубер вопросительно посмотрел на телефон. Самое время позвонить Роттенбергу, но звонить шефу гестапо ему не хотелось.

«Идем дальше, — сказал он себе, пытаясь снова ухватиться за нить своих размышлений. — О десантниках Роттенберг должен был узнать в первый же день их обнаружения. Единственное, чего он до сих пор не знает, — что цель группы парашютистов — влиться в отряд Беркута, усилить его, обеспечить радиосвязь с Москвой. Фронт приближается, и в Москве, среди прочего, заняты сейчас тем, как бы накалить страсти в районе Подольска, на подступах к фронтовой ставке Гитлера».

Покинув башню, Штубер поднялся на крепостную стену и несколько минут наблюдал, как, неуклюже переваливаясь, очередная тройка курсантов подползала к «железнодорожному полотну». В их задачу входило снять часового, захватить домик, уничтожить телефонную связь и парализовать работу участка железной дороги.

Глядя, как они бездарно пытаются справиться с ней, Штубер подумал, что очень скоро им придется делать все это уже в тылу у русских. Впрочем, как бы диверсанты ни овладели своим ремеслом, все равно это будет черновая работа. Главные умы разведки и диверсионной войны должны быть заняты анализом действий противника, чтобы побеждать в войне стратегии и тактики, войне интеллектов.

— Ганс! — окликнул он появившегося у башни денщика и начал спускаться со стены. — Свяжите меня с Роттенбергом!

В день, когда был похищен дуче, Уинстон Черчилль задержался в своем кабинете допоздна. К тому времени у него не осталось никаких срочных бумаг, он не ждал никаких звонков. И все же, погрузившись в глубокое кресло, он всматривался в пепельный зев камина с такой отрешенностью, с какой может ждать воскрешения огня разве что погибающий в лесу странник.

Что-то угнетало Черчилля. Для него не существовало тяжелее груза, чем груз предчувствий. А уж предчувствиям премьер-министр был подвержен с мистической неотвратимостью.

Время просачивалось сквозь песок вечности и растворялось в небытии. Оно уходило вместе с мгновениями жизни, потраченными на необъяснимые ожидания, а значит, впустую. Осознание этого в последние месяцы удручало премьер-министра все острее и острее. Как удручает каждого, кто решил для себя, что спираль его лет сжата до предела и рассчитывать на милосердие судьбы не приходится.

— Сэр, вас просит лейтенант Роусен.

Черчилль вздрогнул, открыл глаза и, упершись руками в подлокотники, удивленно взглянул на застывшего у двери секретаря.

— Что вы сказали? — с угрожающей медлительностью спросил он.

— Лейтенант Роусен, сэр. Простите, но он уверен, что это слишком срочно и важно.

Четыре шага, отделявшие его от письменного стола, Черчилль проделал, словно во сне.

«Неужели?!» — мысленно воскликнул он. И ничего больше, только это, понятное ему одному «неужели?!».

Он не зря верил в полковника О’Конелла. Тот обязан был совершить ради него то, что, казалось, совершить нет возможно.

— Добрый вечер, сэр. Прошу прощения…

— Не расшаркивайтесь передо мной, как гувернантка, — довольно добродушно перебил его Черчилль.

— Срочная радиограмма от Ирландца.

— Ну так по тексту, по тексту… — подбодрил его премьер-министр, опасаясь, как бы лейтенант вновь не начал «расшаркиваться».

«Интересующий нас Паломник похищен и доставлен в границы рейха. Определить его более точное местопребывание пока не представляется возможным. “Евангелие” находится в руках сопровождающих его лиц. Это было выше моих сил, сэр. Ирландец».

Лейтенант давно закончил чтение, а Черчилль все молчал и молчал. То, что он только что услышал, казалось ему невероятным. Не далее как вчера из итальянской секции Сикрет интеллидженс сервис[89] ему подтвердили, что Муссолини все еще заточен в отеле «Кампо Императоре», на вершине горы Абруццо; и охрана его составляет более двухсот человек. Для посадки самолетов вершина горы непригодна. Чтобы взять ее штурмом, понадобилось бы смять сильную охрану у подножия подвесной дороги, а затем… А что «затем»? Какие силы нужно было забросить в итальянский тыл, чтобы захватить вначале саму вершину, а потом и выстроенный в стиле старинных замков отель с толстыми, почти крепостными стенами, каковыми они были в представлении агентов СИС?

— Что вы умолкли, лейтенант, словно скорбите на собственных похоронах?

— Жду приказаний, сэр.

— Я ведь приказал вам прочесть это послание еще раз.

— Простите, сэр, вы не говорили этого, — с непостижимым упрямством попытался отстоять справедливость лейтенант.

— Но вы все же не откажете мне в такой услуге… сержант Роусен. — Услышав свое новое звание, Роусен натужно прокашлялся и осипшим голосом прочел текст радиограммы еще раз. Если Черчилль все еще считал, что сержант скорбит на собственных похоронах, то чтение радиограммы должно было восприниматься им, как молитва за упокой.

— И ничего больше? Никаких дополнительных сообщений?

— Пока ничего, сэр.

— Где сейчас находится полковник О’Конелл?

— Не знаю. М-м… судя по всему, не в Англии, — спохватился Роусен. Черчилля ничего так не бесило, как это его «не знаю», поэтому обычно Роусен старался избегать его. — Что передать полковнику, когда он выйдет на связь?

— Что его отсутствия Англия может и не заметить. Отныне он должен находиться там, где находится Паломник и его «Евангелие». Он и его люди. Вы все запомнили, лейтенант Роусен?

— Так точно.

Опустив трубку на рычаг, Черчилль налег локтями на стол и, подперев руками голову, помассажировал вулканически пульсирующие виски. «Евангелие» в пределах рейха! Вся его переписка с Муссолини уже находится в руках имперской безопасности. Или попадет в ее руки завтра на рассвете.

— Да ведь Геббельс же будет топтаться по моим эпистолярным откровениям с не менее варварским наслаждением, чем если бы топтался по моим костям! — почти в отчаянии пробормотал премьер-министр. — Этого нельзя было допустить, — проскрипел он зубами, обессиленно опускаясь в кресло. — Этого-то как раз и нельзя допустить!

Дрезден — Берлин — Одесса.

1989–1992