Измученный болью, изнуренный длительными лишениями, я наконец был переправлен с обозом других раненых страдальцев в пешаварский госпиталь. Здесь я немного оправился и уже достаточно окреп, чтобы ходить из палаты в палату и даже выбираться на веранду полежать на солнышке, но тут меня свалил брюшной тиф, проклятие наших индийских владений. Много месяцев я находился между жизнью и смертью, а когда все-таки пришел в себя, то выглядел таким слабым и истощенным, что врачебная комиссия решила без промедления отправить меня обратно в Англию. Засим я погрузился на транспортное судно «Оронтес» и высадился через месяц в Портсмутских доках; здоровье мое было непоправимо подорвано, но отечески-заботливое правительство дало мне позволение потратить следующие девять месяцев на его восстановление.

В Англии у меня не было ни единой родной души, и я, следовательно, был свободен, как ветер, — вернее, как человек с доходом в двенадцать с половиной шиллингов в день. Неудивительно, что при таких обстоятельствах я устремился в Лондон, эту выгребную яму, куда тянет лодырей и бездельников со всей империи. Некоторое время я жил в частном пансионе на Стрэнде, влача неуютное, бессмысленное существование и тратя свои скромные средства куда менее разумно, чем следовало бы. В результате мои денежные дела приняли столь угрожающий оборот, что я понял: мне придется либо покинуть метрополию и осесть где-нибудь в глухой провинции, либо полностью изменить образ жизни. Я склонился ко второму варианту и решил начать с того, чтобы покинуть пансион и перебраться в какое-нибудь менее изысканное и менее дорогое жилье.

В тот самый день, когда это решение созрело окончательно, я стоял в баре ресторана «Крайтерион», и кто-то вдруг хлопнул меня по плечу; обернувшись, я узнал юного Стэмфорда, который некогда работал под моим началом санитаром в Барте.[4] Увидеть знакомое лицо в бескрайней пустыне Лондона — какая отрада для неприкаянного человека! В старые дни мы со Стэмфордом не особенно дружили, но тут я приветствовал его с неприкрытым восторгом, да и он, похоже, был искренне рад меня видеть. Воодушевленный встречей, я пригласил его в «Холборн»[5] на ланч, и мы отправились туда в экипаже.

— Что вы такое с собой сотворили, Ватсон? — спросил он с нескрываемым удивлением, когда колеса экипажа загрохотали по людным лондонским улицам. — Вы теперь худой, как щепка, а кожа у вас темная, как орех.

Я стал вкратце рассказывать ему о своих злоключениях и едва успел дойти до конца, когда мы добрались до места.

— Вот бедняга! — посочувствовал он, выслушав мою горестную повесть. — А чем вы теперь заняты?

— Подыскиваю квартиру, — ответил я. — Пытаюсь решить задачу: можно ли найти удобное жилье за разумную цену.

— Вот странно, — удивился мой спутник. — А вы ведь второй человек, от которого я слышу сегодня эту фразу.

— И кто же первый? — поинтересовался я.

— Один молодой человек, который возится в химической лаборатории у нас в больнице. Он сегодня утром жаловался, что у него нет знакомого, с которым можно было бы поселиться вместе: отыскал отличную квартиру, а одному ему она не по карману.

— Черт побери! — воскликнул я. — Если он хочет разделить на двоих жилье и расходы, я как раз ему подхожу. Мне тоже веселее жить в компании, чем одному.

Юный Стэмфорд как-то подозрительно посмотрел на меня поверх бокала с вином.

— Это вы еще не знаете Шерлока Холмса, — сказал он. — Может, вам такая компания совсем не понравится.

— А что, с ним что-то не так?

— Ну, я не стал бы говорить, что с ним что-то не так. Просто он немного странный — этакий энтузиаст некоторых областей науки. Но в принципе, сколько я знаю, он человек вполне порядочный.

— Учится на врача? — спросил я.

— Да нет. Я понятия не имею, чем он собирается заниматься в жизни. Сколько я знаю, он неплохо разбирается в анатомии, и химик из него первоклассный. Однако, сколько мне известно, систематически он медицину никогда не изучал. Знания у него страшно бессистемные и однобокие, но при этом он нахватался всяких не относящихся к делу сведений, которые наверняка удивили бы преподавателей.

— А вы никогда не спрашивали, для чего ему все это? — спросил я.

— Нет, из него так просто ничего не вытянешь, однако иногда, под настроение, он становится очень разговорчивым.

— Я хотел бы с ним познакомиться, — сказал я. — Если уж делить с кем-то квартиру, пусть это будет человек спокойных ученых занятий. Я еще недостаточно окреп для всяких потрясений и передряг. В Афганистане я натерпелся столько, что хватит до конца земной жизни. Где мне отыскать этого вашего приятеля?

— Он, наверное, сейчас в лаборатории, — отозвался Стэмфорд. — Он либо не показывается там неделями, либо работает с утра до ночи. Если хотите, можем съездить туда сразу после ланча.

— Конечно хочу, — ответил я, и разговор перешел на другие темы.

По дороге из «Холборна» в больницу Святого Варфоломея Стэмфорд продолжал рассказывать о джентльмене, с которым я намеревался разделить квартиру.

— Только если вы не уживетесь, я тут ни при чем, — предупредил он. — Я ведь его почти не знаю, мы время от времени встречаемся в лаборатории — и все. Вы сами напросились, и я снимаю с себя всякую ответственность.

— Если мы не уживемся, нам очень просто будет расстаться, — сказал я. — Но мне кажется, Стэмфорд, — я пристально посмотрел на своего спутника, — что вы по каким-то причинам пытаетесь умыть руки. Что, у этого малого такой уж скверный характер или в чем дело? Говорите начистоту!

— Попробуй-ка выразить невыразимое, — ответил Стэмфорд, смеясь. — На мой вкус, Холмс слишком рационален — его пристрастие к науке отдает бездушием. Я легко могу себе представить, как он угостит друга новейшим растительным алкалоидом, не из дурных побуждений, как вы понимаете, а из чистого научного любопытства, чтобы поточнее узнать, как эта штука действует. Впрочем, надо отдать ему должное, он и сам без колебаний проглотит то же снадобье. У него страсть к точным и проверенным знаниям.

— В этом нет ничего плохого.

— Верно, но и тут можно впасть в крайность. Если дело доходит до того, что он колотит палкой трупы в анатомическом театре, это, согласитесь, уже чересчур.

— Колотит трупы?

— Да, чтобы проверить, могут ли синяки появляться после смерти. Видел своими глазами.

— Но вы говорите, он не изучает медицину?

— Нет. Один бог ведает, какие у него цели. Но вот мы и приехали, судите о нем сами.

Пока Стэмфорд говорил, мы свернули в узкий переулок и вошли в маленькую дверь, ведущую в боковое крыло огромного больничного здания. Мне тут все было знакомо, я и без провожатого сумел бы подняться по мрачной каменной лестнице и пройти по длинному коридору с белеными стенами и серовато-бурыми дверями. В дальнем конце мы свернули в низкий сводчатый проход — он вел в химическую лабораторию.

Лаборатория была высоким, просторным помещением, где на полу и вдоль стен громоздились бесчисленные бутыли. Повсюду стояли низкие широкие столы, загроможденные ретортами, пробирками и маленькими бунзеновскими горелками, над которыми трепетали голубые язычки пламени. В лаборатории находился всего один человек — он сидел, склонившись над дальним столом, погруженный в работу. Услышав наши шаги, он обернулся и с радостным криком вскочил на ноги.

— Я нашел его! Нашел! — воскликнул он, стремительно приближаясь с пробиркой в руке. — Я нашел реагент, который осаждается только гемоглобином и ничем иным.

Даже если бы он нашел золотоносную жилу, вряд ли бы лицо его так сияло.

— Доктор Ватсон, мистер Шерлок Холмс, — представил нас Стэмфорд.

— Как поживаете? — приветливо спросил Холмс, пожимая мне руку с силой, которую в нем трудно было заподозрить. — Я вижу, вы были в Афганистане.

— Как, черт возьми, вы догадались? — изумился я.

— А, неважно, — ответил он с мимолетной усмешкой. — Вот гемоглобин — это другое дело. Разумеется, вы понимаете значимость моего открытия?

— Это, безусловно, занятный химический опыт, — проговорил я, — но в практическом смысле…

— Помилуйте, да это самое важное практическое открытие в области судебной медицины за много лет! Разве вы не понимаете, что оно дает возможность безошибочно распознавать пятна крови? Идите-ка сюда!

В нетерпении Холмс ухватил меня за рукав и потащил к столу, за которым работал.

— Возьмем чуть-чуть свежей крови, — сказал он, проколов себе палец длинной иглой и вытянув химической пипеткой каплю крови. — Вот, я растворяю ее в литре воды. Как вы видите, раствор кажется совершенно прозрачным. Содержание крови в воде примерно один к миллиону. И тем не менее я не сомневаюсь, что мы получим ожидаемую реакцию.

С этими словами он бросил в сосуд несколько белых кристаллов, а потом добавил несколько капель какой-то прозрачной жидкости. В тот же миг вода окрасилась в темно-малиновый цвет, а на дне сосуда сгустился бурый осадок.

— Вот! Вот! — Он захлопал в ладоши, довольный, как ребенок, которому дали новую игрушку. — Ну и как?

— Похоже, это очень чувствительный реагент, — сказал я.

— Удивительно чувствительный. Старый способ с гваяковой смолой был слишком трудоемок и ненадежен. То же самое можно сказать и о поиске корпускул крови под микроскопом. Этот метод вообще не годится, если пятнам уже несколько часов. А мой реагент одинаково хорошо действует и на свежую, и на свернувшуюся кровь. Будь мой реактив изобретен раньше, многие из тех, кто сейчас спокойно разгуливает по земле, давно бы поплатились за свои преступления.

— Да что вы говорите, — промычал я.

— Именно это обстоятельство часто становится камнем преткновения в расследовании. Человек попадает под подозрение через много месяцев после того, как произошло убийство. Осматривают его одежду и белье и обнаруживают на них бурые пятна. Что это за пятна — кровь, грязь, ржавчина, фруктовый сок или что-то еще? Этот вопрос ставил в тупик многих специалистов, и знаете почему? Потому что нельзя было провести химический анализ. Но теперь у нас есть реактив Шерлока Холмса, и все трудности позади!

Пока он говорил, глаза у него так и блестели; он прижал руку к сердцу и поклонился созданной его воображением рукоплещущей толпе.

— Вас, похоже, можно поздравить, — сказал я, немало удивленный его энтузиазмом.

— В прошлом году во Франкфурте расследовали дело фон Бишофа. Существуй тогда мой реагент, того бы, безусловно, повесили. А вспомним Мэзона из Брэдфорда, печально известного Мюллера, Лефевра из Монпелье, Сэмсона из Нового Орлеана. Я могу перечислить дюжину дел, в которых этот реагент сыграл бы решающую роль.

— Вы, похоже, ходячая летопись преступлений, — заметил Стэмфорд с улыбкой. — Вам следовало бы издавать газету. Назовите ее «Уголовная хроника прошлого».

— Очень, между прочим, занятное вышло бы чтение, — заметил Шерлок Холмс, заклеивая проколотый палец кусочком пластыря. — Мне приходится быть осторожным, — добавил он, глядя на меня с улыбкой. — Я часто вожусь со всякими ядами.

Он протянул мне руку, и я увидел, что она испещрена такими же кусочками пластыря и ожогами кислотой.

— Мы пришли по делу, — проговорил Стэмфорд, усаживаясь на высокий трехногий табурет и подталкивая ко мне другой такой же. — Мой друг ищет постоянное пристанище, а поскольку вы жаловались, что не можете найти компаньона, я решил, что вас необходимо свести.

Шерлоку Холмсу, похоже, пришлась по душе идея разделить со мной жилье.

— Я присмотрел одну квартирку на Бейкер-стрит, которая подойдет нам во всех отношениях, — сказал он. — Надеюсь, вы не против запаха крепкого табака?

— Я сам курю «матросскую» смесь, — ответил я.

— Ну и отлично. Я привык держать дома всякие химикалии и иногда ставлю опыты. Вам это не помешает?

— Разумеется нет.

— Так… какие у меня еще недостатки. Иногда у меня портится настроение, и я целыми днями не открываю рта. Не принимайте мою хмурость на свой счет. Если меня не трогать, это скоро пройдет. Ну а вы в чем можете покаяться? Если уж два человека решили поселиться вместе, им лучше знать друг о друге самое худшее.

Меня рассмешил этот перекрестный допрос.

— Я держу щенка бульдога, — начал я. — И я не терплю шума, потому что у меня расшатаны нервы, и встаю с постели позднее некуда, и ленив до невозможности. Когда я поправлюсь, у меня появится другой набор пороков, но пока эти основные.

— А скрипичную музыку вы тоже считаете шумом? — спросил Холмс, явно встревоженный.

— Смотря какую, — ответил я. — Если играют хорошо, это райское наслаждение, если же плохо…

— Ну, тогда все в порядке, — с облегчением рассмеялся он. — Будем считать, что мы договорились — если, конечно, квартира вам подойдет.

— Когда мы ее посмотрим?

— Зайдите за мной сюда завтра в полдень, мы съездим и сразу все уладим, — предложил он.

— Хорошо, завтра в полдень, — сказал я, пожимая ему руку.

Мы оставили его возиться с химикалиями, а сами пошли в сторону моего пансиона.

— Кстати, — я резко остановился и посмотрел на Стэмфорда, — а как он, черт возьми, догадался, что я приехал из Афганистана?

Мой спутник загадочно улыбнулся.

— Это у него такая особенность, — проговорил он. — Вы далеко не единственный, кто хотел бы понять, как он все узнаёт.

— А, тайна! — воскликнул я, потирая руки. — Это весьма заманчиво. Я вам крайне признателен за то, что вы нас свели. Вы ведь знаете: «Чтобы познать человечество, надо изучать человека».

— Ну, теперь у вас есть объект для изучения, — проговорил Стэмфорд, прощаясь. — Но вы сами убедитесь, что это крепкий орешек. Готов поспорить, что он узнает про вас больше, чем вы про него. Всего хорошего.

— Всего хорошего, — откликнулся я и зашагал к своему пансиону, весьма заинтригованный новым знакомством.

Время шло, и меня все сильнее и глубже занимал вопрос, что же он за человек и чего добивается в жизни. Уже сама его внешность сразу же привлекала внимание самого поверхностного наблюдателя. Ростом он был выше шести футов, а при своей исключительной худобе казался еще выше. Глаза у него были острые и проницательные, если не считать тех периодов оцепенения, о которых я уже упоминал; тонкий орлиный нос придавал лицу живое и целеустремленное выражение. Четко очерченный, выступающий подбородок говорил о решительности характера. Руки его были постоянно измазаны чернилами и покрыты пятнами от всяких химикалий, однако с неодушевленными предметами он обращался чрезвычайно нежно — я не раз отмечал это, глядя, как он возится со своими хрупкими алхимическими инструментами.

Читатель, наверное, сочтет меня отпетым любителем совать нос в чужие дела, но я должен признаться, что этот человек постоянно занимал мое воображение, и я снова и снова пытался пробить стену молчания, которой он огораживал все, что касалось его лично. Но прежде чем осуждать меня, вспомните, какой бесцельной была тогда моя жизнь и как мало в ней было вещей, способных занять мои мысли. Здоровье позволяло мне выходить из дома только в теплую погоду, а друзей, которые могли бы зайти в гости и нарушить монотонное течение жизни, я не имел. Поэтому меня только раззадоривала завеса тайны, окружавшая моего компаньона, и я посвящал уйму времени попыткам ее приподнять.

Медициной он не занимался. Он сам это сказал в ответ на мой прямой вопрос, подтвердив тем самым догадку Стэмфорда. Я не заметил, чтобы он систематически читал книги, которые позволили бы ему получить ученую степень или отворить какую-либо иную дверь в мир науки. Однако у него была удивительная тяга к некоторым научным занятиям, а познания его — в определенных, совершенно непредсказуемых областях — были столь обширны и детальны, что некоторые его реплики меня буквально ошеломляли. Никто не станет упорно трудиться и укладывать в голову уйму всяких сведений, если у него нет совершенно определенной цели. Люди, которые нахватались первых попавшихся знаний, редко могут похвастаться их глубиной. Никто не станет засорять память пустяками, не имея на то веской причины.

Невежество Холмса было столь же поразительным, как и осведомленность. Он ровным счетом ничего не знал о современной литературе, философии и политике. Мне случилось процитировать Томаса Карлайла, и Холмс наивно осведомился, кто он таков и чем знаменит. Но больше всего я удивился, когда совершенно случайно выяснилось, что он понятия не имеет о теории Коперника и о строении Солнечной системы. Чтобы цивилизованный человек, живущий в девятнадцатом веке, не ведал о том, что Земля вращается вокруг Солнца, — мне это представлялось настолько невероятным, что я решил было, что он шутит.

— Вы, похоже, удивлены, — улыбнулся Холмс, глядя на мое озадаченное лицо. — Ну, теперь я об этом знаю и постараюсь поскорее забыть.

— Забыть?!

— Видите ли, — объяснил Холмс, — по моим представлениям, человеческий мозг — это такой пустой чердачок, который можно обставить любой мебелью по желанию владельца. Дурак натащит туда первого попавшегося хлама, так что нужные знания туда уже не поместятся или в лучшем случае затеряются среди других вещей и в нужный момент никогда не окажутся под рукой. А вот грамотный ремесленник крепко подумает, что положить на этот чердак. Он отберет только те инструменты, которые пригодятся ему в работе, зато их будет много и храниться они будут в идеальном порядке. Ошибочно полагать, что у этой комнатушки резиновые стены и ее можно набивать сколько хочешь. Соответственно, наступает момент, когда, узнавая новое, вы неизбежно забываете что-то старое. Поэтому очень важно, чтобы бесполезные факты не вытесняли полезные.

— Но строение Солнечной системы! — запротестовал я.

— На кой черт она мне нужна! — запальчиво воскликнул Холмс. — Вы говорите, мы вращаемся вокруг Солнца. Ну а вращались бы вокруг Луны — ни на мне, ни на моей работе это никак бы не отразилось.

Я хотел было спросить, что же это за работа, но что-то подсказало мне, что вопрос этот не вполне тактичен. Впрочем, я тщательно обдумал наш короткий разговор и попытался сделать некоторые выводы. Холмс сам сказал, что не обременяет себя бесполезными знаниями. Соответственно, все его познания связаны с его деятельностью. Я мысленно перечислил все отрасли науки, в которых, по моим наблюдениям, он был прекрасно осведомлен. Я даже взял карандаш и набросал свои выводы на бумаге. Когда документ был готов, я не смог удержаться от улыбки. Получилось вот что:

Дойдя до этого пункта, я в отчаянии швырнул свой список в огонь.

«Мне никогда не понять, к чему он себя готовит, и не придумать такого занятия, которое требует всех этих навыков, — сказал я самому себе. — Лучше и не пытаться».

Я уже упомянул, что Холмс прекрасно владел смычком. Однако, как и во всех его занятиях, мастерство сочеталось с эксцентризмом. Я знал, что он может исполнять достаточно сложные вещи, поскольку по моей просьбе он не раз играл «Песни» Мендельсона и другие любимые мной пьесы. Однако, когда он оставался один, от него редко удавалось услышать музыку или вообще что-либо похожее на мелодию. По вечерам он устраивался в кресле, клал скрипку на колени и, закрыв глаза, небрежно водил смычком по струнам. Иногда я слышал торжественные, печальные аккорды. В других случаях они казались радостными и романтическими. Они, несомненно, отражали его внутреннее состояние, но помогали ли они ему настроиться на определенный лад или просто были порождением прихоти или причуды, я не мог судить. Я, наверное, взбунтовался бы против этих раздражающих концертов, если бы в завершение он, как правило, не исполнял одну за другой несколько моих любимых мелодий — чтобы вознаградить меня за долготерпение.

В первую неделю к нам никто не заходил, и я начал подумывать, что компаньон мой так же одинок, как и я. Но постепенно выяснилось, что у него множество знакомых, причем из самых разных слоев общества. Заглядывал к нам человек с желтоватым, каким-то крысиным лицом и темными глазками — его мне представили как мистера Лестрейда, и он появлялся раза три-четыре за одну неделю. Однажды утром нас посетила элегантно одетая девица, которая проговорила с Холмсом не меньше получаса. В тот же день явился потрепанного вида старик, судя по виду, мелкий торговец-еврей, сильно, как мне показалось, взволнованный; почти сразу за ним пришла неряшливо одетая старуха. В другой раз с моим компаньоном беседовал седовласый джентльмен; а позднее — вокзальный носильщик в вельветиновой форменной куртке. Когда появлялся очередной из этих разношерстных персонажей, Шерлок Холмс просил у меня позволения занять гостиную, и я уходил в свою спальню. Потом он всегда извинялся за причиненные неудобства. «Приходится использовать эту комнату для деловых встреч, — пояснял он, — а эти люди — мои клиенты». И опять у меня появилась возможность задать ему прямой вопрос, и снова чувство такта не позволило насильно вызывать его на откровенность. Мне тогда казалось, что у него есть веские причины таиться от меня, однако вскоре он опроверг это предположение, по собственному почину заговорив об интересующем меня предмете.

Было это четвертого марта — я хорошо запомнил эту дату. Я поднялся несколько раньше обычного и застал Шерлока Холмса за завтраком. Наша квартирная хозяйка так привыкла к моим поздним трапезам, что не поставила для меня прибора и не сварила на мою долю кофе. Со свойственной роду человеческому беспричинной раздражительностью я позвонил и отрывисто объявил, что хочу есть. Потом я схватил со стола какой-то журнал и попытался с его помощью убить время — компаньон же мой молча жевал кусок поджаренного хлеба. Заглавие одной статьи было отчеркнуто карандашом, и я, естественно, начал ее просматривать.

Называлась статья довольно претенциозно: «Книга жизни». Автор пытался показать, как много может узнать проницательный человек из пристального и систематического наблюдения за тем, что происходит вокруг. Статья показалась мне удивительной смесью осмысленности и бестолковщины. Анализ был тонким и вдумчивым, но окончательные выводы выглядели бездоказательными и надуманными. Автор утверждал, что мимолетное выражение лица, движение мускула или взгляд могут выражать самые сокровенные человеческие мысли. Человека, умеющего наблюдать и анализировать, обмануть невозможно. Умозаключения его будут столь же однозначны, как выкладки Эвклида. Людям непосвященным результаты его рассуждений могут показаться столь невероятными, что он рискует прослыть некромантом, пока не разъяснит, как именно пришел к конечным выводам.

«Из одной капли воды, — писал автор, — логик может вывести существование Атлантического океана или Ниагарского водопада, не видев ни того, ни другого и никогда о них не слышав. Таким образом, вся наша жизнь — это бесконечная цепь, суть которой можно постичь, увидев всего лишь одно ее звено. Наука анализа и дедукции ничем не отличается от любого другого искусства: продвинуться в ней можно только посредством долгих и терпеливых упражнений, и жизнь недостаточно длинна, чтобы кто-либо из смертных сумел достичь в ней совершенства. Прежде чем обращаться к аспектам нравственным и духовным, представляющим наибольшую сложность, следует поучиться решать более простые задачи. Попробуйте, оказавшись лицом к лицу с незнакомым человеком, с одного взгляда выяснить его биографию, а также его профессию или занятие. Такие упражнения могут показаться ребячеством, но они оттачивают способность к наблюдению и учат, куда смотреть и что искать. По ногтям, обшлагам рукава, ботинкам, коленям брюк, по мозолям на большом и указательном пальце, по выражению лица, по манжетам рубашки можно без труда определить, чем человек занимается. В совокупности своей эти факты не могут обмануть опытного наблюдателя».

— Какая немыслимая галиматья! — воскликнул я, швыряя журнал на столешницу. — В жизни не читал подобного бреда.

— Это вы о чем? — осведомился Шерлок Холмс.

— Да вот об этой статье. — Я ткнул в нее ложкой и взялся за яйцо. — Я смотрю, вы ее уже читали, раз она отчеркнута. Не отрицаю, написано бойко. Но меня она раздражает. Сразу видно, что этот теоретик сидит себе в кресле в своем кабинете и сочиняет складные парадоксы. Но какое это имеет отношение к жизни? Посмотрел бы я, что будет, если затиснуть его в подземку, в вагон третьего класса, и попросить разобраться, чем занимаются его попутчики. Ставлю тысячу против одного, что у него ничего не выйдет.

— Плакали ваши денежки, — бесстрастно отозвался Холмс. — Что касается статьи, ее написал я.

— Вы?!

— Да. У меня есть некоторая склонность к наблюдению и дедукции. Теоретические положения, которые я попытался здесь изложить и которые вы сочли столь химерическими, имеют самое прямое отношение к жизни — настолько прямое, что именно им я обязан своим куском хлеба с сыром.

— Но каким образом? — невольно вырвалось у меня.

— У меня довольно неординарная профессия. Я — единственный в своем роде. Я сыщик-консультант — надеюсь, вам понятно, что это такое. У нас в Лондоне пропасть официальных сыщиков и еще больше частных. Запутавшись, все они бегут ко мне за помощью, и мне почти всегда удается направить их по верному следу. Они излагают факты, а мне благодаря хорошему знакомству с историей криминалистики, как правило, удается указать им правильный путь. У всех злодейств есть изрядное сходство, и, если вы назубок помните подробности тысячи преступлений, странно будет, если вы не распутаете тысячу первое. Лестрейд очень известный сыщик. Но недавно он запутался в одном деле о шантаже, это и привело его сюда.

— А другие ваши посетители?

— Их по большей части присылают частные сыскные агентства. Это люди, которым надо помочь распутать какую-нибудь загадку. Я выслушиваю их рассказ, они выслушивают мое толкование, и я кладу в карман гонорар.

— Не хотите ли вы сказать, — заметил я, — что можете, не выходя из комнаты, распутать узел, перед которым спасовали те, кто видел все подробности собственными глазами?

— Именно это я и хочу сказать. У меня неплохая интуиция. Ну, конечно, время от времени попадается задачка посложнее. Тогда приходится побегать и посмотреть на все самому. Видите ли, у меня есть специальные знания, которые, если приложить их к конкретной ситуации, сильно облегчают дело. Законы дедукции, изложенные в статье, о которой вы так презрительно отозвались, для моей работы просто неоценимы. Наблюдательность стала моей второй натурой. Вы ведь, кажется, удивились, когда я заметил при первой встрече, что вы приехали из Афганистана.

— Кто-то вам, наверное, рассказал.

— Ничего подобного. Я знал, что вы приехали из Афганистана. Благодаря долгой привычке я так быстро выстроил цепочку умозаключений, что пришел к окончательному выводу, даже не заметив промежуточных посылок. Но они, разумеется, были. Цепочка была вот такая: «Передо мной, несомненно, врач, но с военной выправкой. Очевидно, военный врач. Только что вернулся из тропиков — лицо у него смуглое, но это не природный оттенок кожи, запястья у него светлые. Он перенес болезнь и лишения — об этом говорит изможденное лицо. Был ранен в левую руку — держит ее неподвижно и неестественно. Где же в тропиках мог английский военный врач натерпеться лишений и получить рану? Разумеется, в Афганистане». Весь ход мысли не занял и секунды. Вот я и сказал, что вы приехали из Афганистана, а вы удивились.

— После вашего объяснения все получается просто, — улыбнулся я. — Вы напоминаете мне Дюпена из рассказов Эдгара Аллана По. Но я думал, что такие люди существуют только в книгах.

Шерлок Холмс встал со стула и разжег трубку.

— Вы, полагаю, хотели сравнением с Дюпеном сделать мне комплимент, — проговорил он. — Ну так вот, по моему мнению, Дюпен — малый весьма недалекий. Этот его фокус — врываться с многозначительной фразой в мысли собеседника после пятнадцати минут молчания — просто показная дешевка. У него, разумеется, имелись определенные аналитические способности, но он вовсе не был таким гением, каким его считал По.

— А Габорио вы читали? — спросил я. — Лекок соответствует вашим представлениям о талантливом сыщике?

Шерлок Холмс иронически хмыкнул.

— Лекок — безграмотное ничтожество, — проговорил он сердито. — Единственное, чем он может похвастаться, это недюжинная энергичность. Меня от этой книги просто воротит. Всех-то дел — установить личность заключенного. Я бы управился с этим в двадцать четыре часа. У Лекока ушло чуть не полгода. Это настоящий учебник для сыщиков — как не надо работать.

Меня сильно разозлило это пренебрежительное отношение к литературным героям, которыми я восхищался. Я отошел к окну и стоял там, глядя на оживленную улицу. «Конечно, ума у него палата, — думал я про себя, — но и высокомерия не меньше».

— В наши дни преступления и преступники измельчали, — ворчливо продолжал Холмс. — Так что голова в нашей профессии ни к чему. Я знаю наверняка, что мог бы прославиться. Не было и нет на земле человека, который потратил бы столько времени и природных способностей на раскрытие преступлений. А каков результат? Раскрывать нечего — в лучшем случае какое-нибудь коряво сработанное мошенничество со столь прозрачными мотивами, что даже сотрудники Скотленд-Ярда видят все насквозь.

Его высокомерный тон по-прежнему раздражал меня. Я почел за лучшее сменить тему.

— Интересно, что этот малый высматривает? — поинтересовался я, указывая на человека в ничем не примечательной одежде, который медленно шел по противоположной стороне улицы, изучая номера домов. В руке он держал большой голубой конверт — я принял его за посыльного.

— Вы имеете в виду отставного сержанта морской пехоты? — уточнил Шерлок Холмс.

«Вот ведь подлец, — фыркнул я про себя, — знает, что его не проверишь».

Едва я успел это подумать, как посыльный увидел номер над нашей дверью и стремительно пересек дорогу. Мы услышали громкий звонок, басовитый голос и тяжелые шаги по лестнице.

— Мистеру Шерлоку Холмсу, — произнес посыльный, входя в комнату и подавая моему другу письмо.

Вот отличная возможность сбить с него спесь. Вряд ли он предвидел такое развитие событий, когда сказал первое, что пришло в голову.

— Позвольте узнать, милейший, — самым любезным тоном поинтересовался я, — чем вы занимаетесь?

— Посыльный я, сэр, — буркнул тот. — Форму отдал в починку.

— А раньше вы были… — продолжал я, с некоторым злорадством глядя на своего компаньона.

— Сержантом, сэр. Морская королевская легкая пехота, сэр. Ответа не будет? Слушаюсь, сэр.

Он щелкнул каблуками, отдал нам честь и вышел.

Вот послание, которое я ему прочел:

— Грегсон — первый умник в Скотленд-Ярде, — заметил мой друг. — Если там и есть не окончательные тупицы, так это он и Лестрейд. Оба проворны и энергичны, но с воображением у них удивительно туго. Друг с другом они, понятное дело, на ножах. Ревнивы, как профессиональные красотки. Забавно будет, если оба сразу возьмут след.

Я удивился неспешному току его речи.

— Но ведь нельзя терять ни минуты! — воскликнул я. — Вызвать вам кэб?

— А я еще не решил, стоит ли вообще туда ездить. Я ведь лентяй каких поискать, — ну, когда на меня находит, хотя, вообще-то, могу быть и очень проворным.

— Но ведь это и есть тот случай, о котором вы мечтали!

— Друг мой, а что это изменит? Ну, распутаю я эту историю — все равно Грегсон, Лестрейд и компания приберут к рукам всю славу. Такова незавидная участь свободного художника.

— Но он же просит о помощи.

— Да. Он знает, что я его в сто раз умнее, и сам говорил мне об этом с глазу на глаз. Но он скорее отрежет себе язык, чем признается кому-то третьему. Впрочем, давайте, пожалуй, съездим и посмотрим, что там стряслось. Возьмусь за это дело на свой страх и риск. Хоть посмеюсь над ними, если больше рассчитывать не на что. Поехали!

Холмс быстро накинул пальто; его стремительные движения свидетельствовали, что апатия уступила место энергии.

— Берите шляпу, — сказал он.

— Вы хотите, чтобы я поехал с вами?

— Да, если у вас нет других дел.

Через минуту мы уже сидели в кэбе и мчались в сторону Брикстон-роуд.

Утро было пасмурное, туманное; свинцовое покрывало нависло над крышами домов, и в нем словно бы отражалась уличная слякоть. Спутник мой был в отменном настроении и без умолку болтал о кремонских скрипках, о разнице между инструментами Страдивари и Амати. Я же сидел молча — угрюмая погода и грустная цель нашего пути подействовали на меня угнетающе.

— Вы, похоже, совсем не думаете об этой истории, — вставил я наконец, прервав его рассуждения о музыке.

— Нет фактов, — отозвался Холмс. — Строить теории, не имея на руках всех улик, — фундаментальная ошибка. Так рождается предвзятость.

— Будут вам сейчас ваши факты, — заметил я, указывая пальцем. — Вот Брикстон-роуд, а вот, если не ошибаюсь, и тот самый дом.

— Да, он самый. Стойте, кучер, стойте!

Мы не доехали до дома ярдов сто, но Холмс настоял на том, чтобы выйти, и дальше мы двинулись пешком.

Дом номер три по Лористон-Гарденз вид имел зловещий и неприветливый. Это был один из четырех домов, стоявших в некотором отдалении от улицы. В двух из них жили, два других пустовали. Нужный нам дом глядел на мир тремя рядами пустых, безрадостных окон, безликих и унылых, и лишь кое-где на тусклой радужке оконного стекла проступала, как катаракта, карточка «Сдается внаем». Палисадник, заросший разрозненными кустиками чахлых цветов, отделял дома от дороги; к каждому вела узкая дорожка желтоватого цвета — покрытием, судя по всему, служила смесь гравия и глины. Дождь, шедший целую ночь, превратил все вокруг в сплошную грязь. Палисадник был обнесен кирпичной оградой высотой фута в три, с деревянным частоколом наверху; к ограде прислонился дюжий констебль, окруженный кучкой зевак, которые вытягивали шеи и таращили глаза в безнадежных попытках разглядеть, что творится в доме.

Я предполагал, что Шерлок Холмс поспешит войти в дом и тут же приступит к раскрытию преступления. Но он, похоже, ни о чем таком не помышлял. С равнодушным видом — с моей точки зрения, это при данных обстоятельствах граничило с позерством — он прогулялся по тротуару, рассеянно поглядывая на землю, на небо, на дома напротив и на ограду. Закончив о смотр, он медленно пошел по дорожке, вернее, по полоске травы вдоль края дорожки, опустив глаза в землю. Дважды он останавливался, один раз улыбнувшись и с удовлетворением хмыкнув. На мокрой глинистой почве было множество следов; но поскольку полицейские не раз прошлись по дорожке туда и обратно, я не понимал, что Холмс надеется на ней прочесть. Впрочем, я уже получил убедительное доказательство его наблюдательности и сметки и не сомневался, что он видит многое такое, чего не вижу я.

Возле двери нас встретил рослый, белолицый, белокурый человек с блокнотом в руке — он прянул навстречу и с чувством пожал моему приятелю руку.

— Спасибо, что приехали, — проговорил он. — Я все оставил как было.

— Кроме этого! — откликнулся Холмс, указывая на дорожку. — Даже стадо бизонов не перемесило бы грязь столь основательно. Однако, Грегсон, я полагаю, что, прежде чем это допустить, вы пришли к определенным выводам.

— Я был очень занят в доме, — уклончиво ответил сыщик. — Но здесь мой коллега мистер Лестрейд. Я понадеялся, что этим займется он.

Холмс бросил на меня многозначительный взгляд и иронически поднял брови.

— Вряд ли кому-либо удастся разыскать новые улики после вас и мистера Лестрейда, — сказал он.

Грегсон самодовольно потер руки.

— Мы сделали все возможное, — ответил он. — Но это странное дело, а я знаю, что вы такие любите.

— Вы, случайно, не в кэбе приехали? — спросил Шерлок Холмс.

— Нет, сэр.

— А Лестрейд?

— Нет, сэр.

— Тогда пойдем осмотрим комнату. — С этим довольно непоследовательным замечанием Холмс направился в дом, Грегсон, с озадаченным выражением лица, последовал за ним.

Небольшой коридор, пыльный, с обшарпанными стенами, вел в кухню и комнаты прислуги. Справа и слева в нем имелось две двери. Одна, судя по всему, уже давно не открывалась. Другая вела в столовую, в которой и произошло таинственное событие. Холмс вошел в эту дверь, я последовал за ним с тягостным чувством, которое всегда вызывает соприкосновение со смертью.

Мы оказались в большой квадратной комнате, которая из‑за отсутствия мебели казалась еще больше. Стены были оклеены крикливыми, безвкусными обоями, в потеках сырости. Местами обои отстали от стены и свисали вниз, обнажая желтую штукатурку. Напротив двери располагался вычурный камин с полкой из поддельного мрамора. На ней стоял огарок красной восковой свечи. Из единственного окна, невероятно грязного, в комнату проникал тусклый, неверный свет, придавая всему сероватый оттенок, подчеркнутый покрывавшим комнату толстым слоем пыли.

Но все это я заметил только потом. Сначала внимание мое обратилось к мрачной неподвижной фигуре, распростертой на половицах; пустые незрячие глаза уставились в грязный потолок. Это был мужчина лет сорока трех — сорока четырех, среднего роста, широкоплечий, с курчавыми темными волосами и короткой жесткой бородкой. Одет он был в сюртук из плотного сукна, который дополняли жилет, светлые брюки, безупречный воротничок и манжеты. Хорошо вычищенный, мало поношенный цилиндр лежал на полу рядом с ним. Кулаки покойного были стиснуты, руки раскинуты, ноги же переплелись, — похоже, агония была мучительной. На перекошенном лице застыло выражение ужаса и, как мне показалось, ненависти — мне еще никогда не доводилось видеть подобного. Злобные, искаженные черты в сочетании с низким лбом, приплюснутым носом и выступающей нижней челюстью делали его похожим на примата — впечатление это подкреплялось неестественной, вывернутой позой. Мне доводилось видеть смерть в разных ее формах, но никогда она не казалась столь жуткой, как в этой темной, запущенной комнате, выходившей окнами на одну из главных магистралей лондонского пригорода.

Лестрейд, щуплый, похожий на хорька, стоял у двери; он приветствовал меня и моего спутника.

— Это дело, сэр, наверняка наделает шуму, — заметил он. — Даже я, стреляный воробей, ничего такого не припомню.

— И ни одного ключа к разгадке? — поинтересовался Грегсон.

— Ни одного, — ответил Лестрейд.

Шерлок Холмс подошел к трупу и, опустившись на колени, внимательно его рассматривал.

— Вы уверены, что на теле нет ран? — спросил он, указывая на пятна и потеки крови по всей комнате.

— Абсолютно! — воскликнули оба сыщика.

— Значит, это кровь второго участника драмы — предположительно, убийцы, если тут вообще имело место убийство. Мне это напоминает обстоятельства смерти Ван-Йенсена в Утрехте в тридцать четвертом году. Вы помните это дело, Грегсон?

— Нет, сэр.

— Перечитайте его — оно того стоит. Нет ничего нового под солнцем. Все уже случалось раньше.

Пока он это говорил, его ловкие пальцы порхали по всему телу, ощупывая, нажимая, расстегивая, исследуя, а в глазах застыло то самое отрешенное выражение, о котором я уже говорил раньше. Осмотр был произведен так стремительно, что никто не догадался, каким он был тщательным. Под конец Холмс понюхал губы мертвеца, а потом глянул на подошвы его лакированных ботинок.

— Тело не перемещали? — спросил он.

— Только чуть-чуть, пока осматривали.

— Можно везти в морг, — сказал Холмс, — все, что мог, он нам уже сказал.

У Грегсона под рукой были четыре парня с носилками. По его приказу они вошли в комнату, подняли покойника и вынесли наружу. Когда тело приподняли, на пол с тихим звоном упало и покатилось по доскам золотое кольцо. Лестрейд схватил его и озадаченно на него уставился.

— Здесь была женщина! — воскликнул он. — Это дамское обручальное колечко.

С этими словами он протянул его нам на раскрытой ладони. Мы сгрудились вокруг. Несомненно, этот золотой ободок когда-то украшал палец новобрачной.

— Это еще сильнее запутывает дело, — проговорил Грегсон. — А оно, видит бог, и без того запутанное.

— А вы уверены, что не распутывает? — возразил Холмс. — И хватит на него глазеть, нам это ничего не даст. Что у убитого было в карманах?

— Все здесь, — ответил Грегсон, показывая на нижнюю ступеньку лестницы. — Золотые часы от лондонского мастера Барро, номер 97163. При них золотая цепочка, очень толстая и массивная. Золотое кольцо с масонской эмблемой. Золотая булавка — голова бульдога с рубиновыми глазами. Футляр из русской кожи, в нем карточки на имя Еноха Д. Дреббера из Кливленда; это соответствует инициалам Е. Д. Д. на белье. Бумажника нет, но в карманах нашлось семь фунтов тринадцать шиллингов. Карманное издание «Декамерона» Боккаччо, на форзаце имя некоего Джозефа Стэнджерсона. Два письма, одно на имя Е. Д. Дреббера, другое — Джозефа Стэнджерсона.

— На какой адрес?

— Контора Американской биржи на Стрэнде, до востребования. Оба письма из судоходной компании «Гион», и речь идет об отплытии их судов из Ливерпуля. Судя по всему, этот несчастный собирался возвращаться в Нью-Йорк.

— Вы что-нибудь узнали об этом Стэнджерсоне?

— Первым делом, сэр, я дал объявление в газету, — доложил Грегсон, — а один мой сотрудник отправился на Американскую биржу, но еще не вернулся.

— В Кливленд телеграфировали?

— Сегодня утром.

— Что говорилось в телеграмме?

— Мы просто изложили факты и сказали, что будем рады любой информации.

— Вы не запросили никаких подробностей относительно того, что представляется вам самым важным?

— Я спросил о Стэнджерсоне.

— И больше ничего? Вы разве не видите, что в этом деле есть одно важнейшее обстоятельство? Вы не пошлете еще одну телеграмму?

— Все, что я хотел сказать, я сказал, — с оскорбленным видом заявил Грегсон.

Шерлок Холмс тихо усмехнулся и собирался было что-то ответить, но тут в комнате появился Лестрейд — пока мы разговаривали в прихожей, он прошел в гостиную; он потирал руки с напыщенным и самодовольным видом.

— Мистер Грегсон, — заявил он, — я только что нашел улику чрезвычайной важности, которую, безусловно, просмотрели бы, если бы я не произвел тщательного осмотра стен.

Глаза тщедушного человечка так и сияли, он с трудом скрывал свой восторг — чувствовалось, что он страшно рад обставить коллегу.

— Идите сюда, — проговорил он, заталкивая нас в комнату, где воздух, казалось, стал чище после отбытия ее мрачного обитателя. — Встаньте вон там.

Он чиркнул спичкой о ботинок и поднес огонек к стене.

— Вот, взгляните! — воскликнул он победоносным тоном.

Я уже говорил раньше, что местами обои отклеились от стен. В этом углу комнаты отвалился целый кусок, под которым обнаружился желтый квадрат неровной штукатурки. На ней было кроваво-красными буквами нацарапано одно слово:

RACHE

— Ну и как? — вскричал Лестрейд с видом фокусника, показавшего удачный трюк. — Надпись не заметили, потому что это самый темный угол и никто не додумался сюда заглянуть. Убийца написал — или написала — это слово своей кровью. Видите этот потек на стене? Как бы то ни было, о самоубийстве можно забыть. А почему выбрали именно этот угол? Сейчас я вам скажу. Видите свечу на камине? Тогда она горела, и этот угол был самым светлым, а не самым темным.

— Ну ладно, вы эту штуку нашли, но что она означает? — пренебрежительным тоном поинтересовался Грегсон.

— Что означает? А то, что этот человек хотел написать женское имя Рашель, но потом ее или его спугнули. Вот увидите, когда мы докопаемся до сути, в этом деле окажется замешана некая дама по имени Рашель. И нечего хихикать, мистер Шерлок Холмс. Конечно, вы человек грамотный и толковый, но, что ни говори, старая ищейка — она любого обставит.

— Прошу прощения, — извинился мой приятель: его громкий хохот не на шутку разозлил тщедушного сыщика. — Честь этого открытия, безусловно, принадлежит вам, и, как вы сказали, по всем признакам это написано вторым участником ночной трагедии. Я пока не успел осмотреть комнату, но, с вашего позволения, займусь этим сейчас.

Затем он вытащил из кармана рулетку и большую круглую лупу. Вооружившись ими, он бесшумно задвигался по гостиной, иногда останавливаясь, временами вставая на колени, а один раз он и вовсе лег на пол. Холмс был так поглощен этим занятием, что, похоже, забыл о нашем присутствии: он все время бормотал себе под нос — сумбурный поток восклицаний, ворчания, свиста и негромких удовлетворенных вскрикиваний. В этот момент он невольно напомнил мне чистокровную, хорошо выдрессированную ищейку, которая мечется по подлеску, повизгивая от возбуждения, рьяно отыскивая потерянный след. Разыскания продолжались минут двадцать: Холмс дотошно замерял расстояние между какими-то невидимыми мне следами, а иногда со столь же непостижимыми целями прикладывал рулетку к стенам. В одном месте он аккуратно собрал с пола щепотку серой пыли и сложил ее в конверт, после чего рассмотрел в лупу слово на стене, надолго задерживаясь на каждой букве. Наконец, довольный результатами, он спрятал лупу и рулетку в карман.

— Говорят, что гений — это недюжинная выносливость, — проговорил он с улыбкой. — Отвратительное определение, однако к работе сыщика подходит.

Грегсон и Лестрейд с нескрываемым любопытством и некоторым пренебрежением наблюдали за действиями своего коллеги-любителя. До них явно не доходило то, что я уже начал понимать: даже самые малозначительные действия Шерлока Холмса были нацелены на достижение строго определенной и сугубо практической цели.

— Ну и каково ваше мнение, сэр? — спросили сыщики хором.

— Я не хотел бы навязываться со своей помощью и отнимать у вас законные лавры, — сказал мой приятель. — Вы так замечательно справляетесь, что мое вмешательство, право же, ни к чему. — В голосе его звучал неприкрытый сарказм. — Если вы будете и дальше держать меня в курсе дела, — продолжал он, — я с удовольствием окажу вам любую посильную помощь. А до тех пор я хотел бы побеседовать с констеблем, обнаружившим тело. Могу я узнать его имя и адрес?

Лестрейд сверился с блокнотом.

— Джон Рэнс, — сказал он. — У него сегодня выходной. Проживает в сорок шестом номере в Одли-Корт, что на Кеннингтон-Парк-Гейт.

Холмс записал адрес.

— Пойдемте, доктор, — позвал он. — Нам надо с ним повидаться. Я хочу высказать несколько соображений, которые, возможно, окажутся вам полезны, — продолжал он, повернувшись к сыщикам. — Здесь совершено убийство, и убийца — мужчина. Ростом он выше шести футов, в расцвете сил, у него небольшая для такого роста нога, носит грубые ботинки с квадратными носами и курит трихинопольские[6] сигары. Они с убитым приехали сюда вместе в четырехколесном кэбе: у лошади три старые подковы и одна новая, на правой передней ноге. У убийцы, по всей видимости, красное лицо, и ногти на правой руке у него очень длинные. Это лишь мелкие детали, однако они должны вам помочь.

Лестрейд и Грегсон обменялись недоверчивыми улыбками.

— Если этого человека убили, то как именно? — вопросил Лестрейд.

— Яд, — коротко ответил Шерлок Холмс и зашагал к выходу. — И еще, Лестрейд, — добавил он, оборачиваясь у двери. — «Rache» по-немецки — «месть», так что не тратьте времени на поиски мисс Рашель.

Выпустив эту парфянскую стрелу, он зашагал прочь, а оба его соперника остались стоять на месте с открытыми ртами.

— А красное лицо? — поинтересовался я.

— Вот это уже более смелая догадка, хотя я совершенно уверен, что прав. Но об этом говорить пока рано.

Я провел рукой по лбу.

— Просто голова кругом, — сказал я. — Чем больше думаешь об этой истории, тем она кажется загадочнее. Как эти двое — если их действительно было двое — попали в пустой дом? Куда подевался кучер, который их привез? Как один заставил другого принять яд? Откуда взялась кровь? Каков мотив убийства, если убитого не ограбили? Откуда взялось женское кольцо? И самое главное — зачем второй, прежде чем скрыться, написал немецкое слово «месть»? Должен признаться, я понятия не имею, как примирить все эти факты между собой.

Мой приятель одобрительно улыбнулся.

— Вы очень сжато и толково подытожили все трудности, — похвалил он меня. — Да, многое еще неясно, хотя насчет основных фактов у меня уже сложилось совершенно определенное мнение. Что до находки бедняги Лестрейда, это простая уловка, с целью направить полицию по ложному следу, наведя ее на мысль о социализме и тайных обществах. Никакой этот человек не немец. Буква «А», если вы заметили, напоминает немецкий готический шрифт. Настоящие же немцы всегда пишут обыкновенной латиницей, так что мы можем с полной уверенностью утверждать, что писал не немец, а неуклюжий имитатор, который попросту переусердствовал. Хотел тем самым сбить полицию с толку. А вот больше я вам ничего об этом деле не скажу, доктор. Вы же знаете, фокусником, раскрывшим секрет своего фокуса, никто больше не восхищается; так что, если я разложу вам весь свой метод по полочкам, вы, чего доброго, решите, что я самая заурядная личность!

— Вот уж никогда, — запротестовал я. — Вы превратили работу сыщика практически в точную науку — такого на свете еще не было!

Эти слова, сказанные с искренним убеждением, заставили моего спутника вспыхнуть от удовольствия. Как я уже писал, похвалы его искусству действовали на него так же, как на барышню — похвалы ее красоте.

— Скажу вам еще одну вещь, — продолжал Холмс. — Лакированные ботинки и квадратные носы приехали в одном кэбе и к дому шли словно задушевные приятели, по всей вероятности, даже под руку. Войдя в дом, они ходили по комнате из конца в конец — вернее, это носы ходили, а ботинки стояли на месте. Все это я прочел по следам в пыли. А еще я прочел, что чем дольше наш незнакомец ходил, тем сильнее себя взвинчивал. Это доказывает увеличивающаяся длина шага. Все это время он говорил и, похоже, постепенно довел себя до полного исступления. Потом произошла трагедия. Я сказал вам все, что сам знаю наверняка, остальное — домыслы и предположения. Но у нас, по крайней мере, есть прочный фундамент для работы. Давайте-ка поторопимся — я хочу еще успеть на дневной концерт Халле — будет выступать Норман-Неруда.[7]

Пока мы беседовали, кэб наш пробирался по лабиринту убогих улочек и темных закоулков. В самом убогом и темном кучер внезапно остановился.

— Вон Одли-Корт, — сказал он, указывая на узкий проем в стене из оштукатуренного кирпича. — Я тут буду ждать, когда вернетесь.

Изысканностью Одли-Корт не отличался. Тесный проход привел нас в мощенный плитняком двор, обставленный по периметру облезлыми домишками. Обходя стайки чумазых ребятишек и веревки с застиранным бельем, мы добрались до сорок шестого номера — дверь его украшала латунная табличка с именем Рэнса. Осведомившись о констебле, мы выяснили, что он почивает; нас усадили подождать в крошечной гостиной.

Наконец появился сам Рэнс, сильно не в духе из‑за того, что его подняли с постели.

— Я же в участке про все доложил, — буркнул он.

Холмс достал из кармана полсоверена и задумчиво покрутил его в пальцах.

— А нам бы хотелось услышать все от вас лично, — проговорил он.

— Да я с превеликим удовольствием расскажу все, что знаю, — отозвался констебль, не сводя глаз с золотого диска.

— Просто изложите все своими словами и по порядку.

Рэнс сел на диван, набитый конским волосом, и сдвинул брови — явно для того, чтобы ничего не упустить.

— С самого начала и расскажу, — заявил он. — Смена моя — она с десяти вечера до шести утра. В одиннадцать малость побуянили в «Белом олене», а так на обходе все шло тихо. Около часу дождь зарядил, и тут же я встретил Гарри Мерчера, его участок у Холланд-Гроув, так мы постояли маленько на углу Генриетта-стрит да поболтали. Потом — дело уже к двум, а то и позже — решил я сделать крюк и посмотреть, как оно там на Брикстон-роуд. А там оно грязно и народу никого. Пока шел туда, ни души не встретил, разве что кэб мимо проехал, а то и два. И вот иду я себе и думаю, между нами, что совсем не помешало бы глотнуть горячего джина с лимончиком, и тут гляжу — в этом самом доме в окне свет горит. А я-то знал, что на Лористон-Гарденз два дома пустые стоят, потому как ихний хозяин все никак не хочет трубы почистить, вот последний жилец там и помер от тифа. Так я как свет увидел — ну, думаю, дело неладно. А когда подошел к двери…

— Вы повернулись и пошли обратно к калитке, — перебил Холмс. — Почему?

Рэнс вздрогнул всем телом и ошалело уставился на Шерлока Холмса.

— Так оно и было, сэр, — признался он, — но вам-то, прости господи, откуда знать? Дело вот какое: я как подошел к двери, смотрю — вокруг тихо так да жутко, вот я и подумал, что неплохо бы мне кого с собой прихватить. Я живых-то никого не боюсь, но тут — а вдруг этот, который помер от тифа, притащился проверить, как там эти треклятые трубы? Ну, струхнул я малость, вот и пошел обратно к калитке — вдруг где увижу фонарь Мерчера, да только не было его там, и вообще никого не было.

— Улица была пуста?

— Ни души, сэр, даже чтоб собака там какая пробежала. Ну, я собрался с духом и давай назад, и дверь-то как распахну. Внутри все тихо, я давай в комнату, где свет. Так на камине свечка горит, красная, восковая, и при свете видать…

— Что видать, мы знаем. Вы несколько раз обошли комнату, встали на колени перед телом, потом прошли дальше и попробовали открыть кухонную дверь, потом…

Джон Рэнс вскочил на ноги, на лице его читался испуг, в глазах — подозрение.

— А где это вы прятались, что все видели? — завопил он. — Что-то больно уж много вы знаете!

Холмс рассмеялся и через стол перебросил констеблю свою карточку.

— Не арестовывайте меня как убийцу, — сказал он. — Я не волк, а одна из ищеек. Мистер Грегсон и мистер Лестрейд могут это подтвердить. Продолжайте, пожалуйста. Что было дальше?

Рэнс уселся обратно, но озадаченное выражение так и осталось на его физиономии.

— Я пошел назад к калитке и свистнул в свисток. Тут же прибежал Мерчер и еще двое.

— А на улице больше никого не было?

— Ну, чтобы толкового, так вроде больше и никого.

— Это как?

Лицо констебля расплылось в улыбке.

— Я на своем веку каких только пьяных не перевидал, — сказал он, — но чтобы так надраться, как этот, — такое впервые. Я когда вышел, он стоял у калитки, привалившись к забору, и во всю глотку орал про новый платок моей милашки или еще какую белиберду. Он на ногах-то не держался, какая уж от него помощь.

— А выглядел он как? — спросил Шерлок Холмс.

Джона Рэнса этот не относящийся к делу вопрос, видимо, раздосадовал.

— Выглядел как пьяная скотина, — буркнул он. — Не будь мы так заняты, ночевать ему в участке.

— Его лицо, одежда — вы их запомнили? — продолжал допытываться Холмс.

— Куда не запомнить-то — я еще попытался поставить его на ноги, вернее, мы с Мерчером на пару. Долговязый детина, рожа красная, подбородок шарфом замотан…

— Так, понятно, — остановил его Холмс. — А куда он потом подевался?

— Да нам и без него забот хватало, — возмутился констебль. — Уж доплелся как-нибудь до дому, будьте покойны.

— А одет он был как?

— В коричневое пальто.

— А кнут в руке был?

— Нет, кнута не было.

— Значит, где-то оставил, — пробормотал Холмс. — А вы потом не слышали, чтобы кэб отъехал?

— Нет.

— Вот вам полсоверена. — Мой приятель встал и взял шляпу. — Боюсь, Рэнс, не продвинуться вам по службе. Голова — она для работы, а не просто для украшения. Вы могли этой ночью заработать сержантские нашивки. У человека, который был у вас в руках, ключ к разгадке этой тайны; его-то мы и ищем. Теперь поздно об этом рассуждать, но я вас уверяю, это был именно он. Пойдемте, доктор.

Мы зашагали обратно к кэбу, оставив констебля в сомнениях и тягостном раздумье.

— Экий болван, — фыркнул Холмс по дороге к дому. — Это надо же — получить такой подарок судьбы и так его прохлопать.

— Я все равно ничего не понимаю. Ну, допустим, внешность этого пьяницы совпадает с вашими представлениями о том, как выглядел второй участник драмы. Но с какой стати ему возвращаться обратно в дом? Преступники так не поступают.

— Колечко, друг мой, колечко! За ним-то он и вернулся. Если не придумаем другого способа его изловить, можно использовать кольцо вместо наживки. Я поймаю его, доктор, — ставлю два против одного, что поймаю. Кстати, должен вас поблагодарить. Если бы не вы, я бы, может, остался дома и пропустил один из самых изысканных этюдов, какие мне доводилось видеть: этюд в багровых тонах, а? Почему бы не перейти на язык живописцев? По бесцветной основе нашей жизни проходит багровая нить преступления, и наша задача — выпутать ее, отделить от других, разобрать на ней мельчайшие узелки. Ну а теперь — обедать, а потом на концерт. У Норман-Неруды бесподобная техника. Помните эту шопеновскую вещицу, которую она так дивно исполняет? Тра‑ля-ля-лира-лира‑ля…

Откинувшись на спинку сиденья, наш сыщик-любитель заливался, как жаворонок, я же размышлял о многосторонности человеческого разума.

Чем больше я думал, тем более удивительной казалась мне теория моего компаньона — что этого человека отравили. Я помнил, как он понюхал губы трупа — и, вероятно, уловил какой-то запах, который и навел его на эту мысль. Да и кроме того — что еще, как не яд, могло убить этого человека, если на теле его не обнаружено ни ран, ни следов удушения? Но, с другой стороны, чьей кровью залит весь пол? Следов борьбы мы не видели, не нашли и оружия, которым убитый мог ранить своего противника. Я чувствовал, что, пока не найдется ответ на эти вопросы, мы с Холмсом вряд ли сможем спать спокойно. Его ровная, уверенная повадка свидетельствовала о том, что он уже придумал гипотезу, которая примиряла все факты; я же и представить себе не мог, что это может быть за гипотеза.

Вернулся Холмс с большим опозданием — концерт никак не мог продолжаться так долго. Когда он вошел, ужин уже стоял на столе.

— Это было восхитительно, — сказал он, садясь. — Помните ли вы, что Дарвин говорит о музыке? Он утверждает, что способность создавать и слушать музыку родилась в человеческом мозгу задолго до того, как начала формироваться речь. Именно поэтому музыка так сильно на нас действует. В наших душах живут смутные воспоминания о далеких веках, когда мир был совсем юным.

— Довольно смелая идея, — заметил я.

— Все идеи, объясняющие природу, должны быть смелыми, как сама природа, — отозвался Холмс. — Послушайте, в чем дело? Вы на себя не похожи. Что, история на Брикстон-роуд вас так сильно расстроила?

— Признаться, да, — ответил я. — Хотя, казалось бы, Афганистан должен был меня закалить. В Майванде я видел, как товарищей моих рубили на куски, и даже тогда не терял головы.

— Мне это понятно. В этой трагедии есть таинственность, которая действует на воображение: только воображение способно пробудить настоящий страх. Вы читали вечернюю газету?

— Нет.

— Там напечатан довольно внятный отчет о нашем происшествии. Впрочем, ни слова о том, что, когда тело подняли, на пол упало колечко. Что весьма кстати.

— Почему?

— Взгляните на это объявление, — ответил Холмс. — Я еще утром, когда мы только взялись за дело, разослал его во все газеты.

Он перебросил мне газету, и я взглянул на указанную страницу. Объявление шло первым в колонке «Находки». Говорилось там следующее:

— Простите, что воспользовался вашим именем, — сказал Холмс. — Если бы я указал свое, кто-нибудь из этих болванов увидел бы и полез вмешиваться.

— Да ради бога, — ответил я. — Но только вдруг кто-нибудь придет? Кольца-то у меня нет.

— Кольцо у вас как раз есть, — сказал Холмс, подавая мне какое-то колечко. — Вполне сойдет. Оно почти такое же.

— И кто, по-вашему, у нас появится?

— Разумеется, человек в коричневом пальто — наш краснолицый друг в квадратных ботинках. А не придет сам — пришлет сообщника.

— А может, он сочтет, что это слишком опасно?

— Ни в коем случае. Если мое представление об этом деле верно — а у меня есть все основания полагать, что верно, — он пойдет на любой риск ради этого кольца. Я думаю, он обронил колечко, когда склонился над телом Дреббера, и хватился его не сразу. Выйдя на улицу, он обнаружил пропажу и бросился назад, но из‑за его собственной оплошности — он забыл погасить свечу — в доме уже хозяйничала полиция. Ему пришлось прикинуться пьяным, чтобы отвести подозрения, которые иначе неминуемо бы возникли, — что это он делает у калитки? Теперь поставьте себя на его место. Обдумав все еще раз, он вполне мог прийти к выводу, что потерял кольцо не в доме, а на улице. Что он будет делать дальше? Просматривать вечерние газеты, в надежде увидеть его в разделе находок. И уж конечно не пропустит нашего объявления. Он обрадуется. И вряд ли заподозрит ловушку. С его точки зрения, связь между кольцом и убийством усмотреть невозможно. Он придет. Должен прийти. Через час он будет здесь.

— И что тогда? — спросил я.

— Разбираться с ним предоставьте мне. У вас есть оружие?

— Мой старый армейский револьвер и несколько патронов.

— Почистите его и зарядите. Это отчаянный человек. Хоть я и возьму его врасплох, надо быть готовыми ко всему.

Я отправился к себе выполнять просьбу. Когда я вернулся с револьвером, со стола уже убрали, а Холмс предавался любимому занятию — царапал смычком по струнам.

— Сюжет усложняется, — приветствовал он меня. — Я только что получил из Америки ответ на свою телеграмму. Все именно так, как я думал.

— Именно как? — нетерпеливо поинтересовался я.

— Скрипке не помешают новые струны, — откликнулся Холмс. — Положите револьвер в карман. Когда он появится, говорите с ним как можно более естественно. Остальное предоставьте мне. И не надо на него таращиться, а то спугнете.

— Уже восемь, — заметил я, поглядев на часы.

— Да. Он будет здесь с минуты на минуту. Приоткройте дверь. Вот так. Теперь вставьте ключ изнутри.

Спасибо. Я вчера отыскал на лотке любопытную старую книжку, «De jure inter gentes»,[8] опубликованную на латыни в Нидерландах, в Льеже, в тысяча шестьсот сорок втором году. Когда верстали этот коричневый томик, голова короля Карла еще крепко сидела на плечах.

— А печатник кто?

— Какой-то Филипп де Круа. На форзаце совсем выцветшими чернилами выведено: «Ex libris Guliolmi Whyte». Интересно, кем был этот Уильям Уайт. Наверно, каким-нибудь занудным стряпчим семнадцатого века. У него типичный почерк законника. А вот, кажется, и наш гость.

В этот момент кто-то резко дернул колокольчик. Холмс неслышно поднялся и передвинул свой стул к дверям. Мы слышали, как служанка прошла через прихожую, как щелкнул, открываясь, засов.

— Здесь доктор Ватсон живет? — явственно долетел до нас хрипловатый голос.

Ответа мы не слышали, однако дверь захлопнулась, и на лестнице раздались шаги. Были они шаркающими, неуверенными. По лицу моего друга скользнуло выражение недоумения. Шаги медленно приближались, потом в дверь робко постучали.

— Войдите! — крикнул я.

В ответ на этот призыв вместо рослого злодея, которого мы ожидали увидеть, в дверь проковыляла дряхлая, сморщенная старушонка. Резкий переход к свету, похоже, ослепил ее, и, сделав книксен, она остановилась, моргая выцветшими глазами и нервно шаря в кармане трясущимися пальцами. Я бросил взгляд на своего приятеля — на лице у него было такое безутешное выражение, что я с трудом удержался от смеха.

Старушонка вытащила из кармана вечернюю газету и ткнула пальцем в объявление.

— Я вот чего пришла, милостивые господа, — проговорила она, снова приседая. — Насчет колечка золотого на Брикстон-роуд. Дочки моей колечко, Салли, она всего год как замужем, а муж у ней стюардом плавает на почтовом пароходе, и уж чего бы было, коли вернулся бы он из рейса и обнаружил пропажу, ох, даже думать об этом не хочу. Он и так-то крутого нрава, а как выпьет — и вовсе боже упаси. С вашего позволения, она вчера пошла в цирк с…

— Это ее кольцо? — спросил я.

— Ох, слава богу! — воскликнула старуха. — Экое Салли будет облегчение. Кольцо-то ее, оно самое.

— Могу я узнать ваш адрес? — Я взял карандаш.

— Дом тринадцать по Дункан-стрит в Хаундсдитче. Путь до вас неблизкий.

— Брикстон-роуд не по пути из Хаундсдитча ни в один цирк, — резко сказал Холмс.

Старуха повернула голову и всмотрелась в него своими подслеповатыми глазками.

— Так джентльмен спросил, где я живу, — объяснила она. — Салли-то живет в третьем номере по Мейфилд-Плейс, в Пекэме.

— Ваша фамилия, пожалуйста?

— Моя фамилия будет Сойер, а ее — Деннис, как мужа ее звать Том Деннис, и такой он смышленый, шустрый паренек, пока в море, начальство-то пароходное не нахвалится. Ну а как сойдет на берег — тут и женщины, и выпивка…

— Вот ваше кольцо, миссис Сойер, — прервал я ее излияния, повинуясь знаку Холмса. — Оно, безусловно, принадлежит вашей дочери, и я рад вернуть его законной владелице.

Бормоча бесконечные благословения и благодарности, старуха упрятала колечко поглубже в карман и потащилась вниз по лестнице. Едва она вышла, Шерлок Холмс вскочил на ноги и ринулся в свою комнату. Через несколько секунд он вернулся в плаще и шейном платке.

— Я иду за ней, — бросил он на ходу. — Она явно сообщница и приведет меня к нему. Дождитесь меня.

Дверь едва захлопнулась за нашей посетительницей, а Холмс уже сбежал по лестнице. Выглянув в окно, я увидел, как она ковыляет по противоположному тротуару, а ее преследователь, приотстав, шагает следом.

«Либо вся его теория — полный бред, — подумал я про себя, — либо эта карга приведет его к разгадке тайны».

Холмс мог бы и не просить меня его дождаться — я чувствовал, что не усну, пока не узнаю, чем завершилось его приключение.

Ушел он около девяти. Я понятия не имел, когда он вернется, но терпеливо ждал, попыхивая трубкой и перелистывая «Жизнь богемы» Анри Мюрже. Пробило десять — я услышал шаги служанки, просеменившей на покой. Одиннадцать — за нашей дверью раздалась величавая поступь квартирной хозяйки, отбывшей в том же направлении. Время шло к полуночи, когда внизу резко щелкнул замок. Едва Холмс вошел, я понял по его лицу, что похвастаться ему нечем. Было видно, что в нем борются смех и досада — победил смех, и он от души расхохотался.

— Теперь главное, чтобы об этом не узнали в Скотленд-Ярде! — воскликнул он, бросаясь в кресло. — Я столько над ними издевался, что они ни за что не спустят мне с рук такую промашку. Сам-то я могу посмеяться, потому что твердо знаю, чья возьмет в конце концов!

— Так что случилось? — осведомился я.

— Так и быть, поведаю вам о своей глупости. Поковыляв немного, наша старушенция стала хромать — было видно, что у нее разболелась нога. Наконец она и вовсе встала и махнула проезжавшему мимо кэбу. Я постарался подойти поближе, чтобы расслышать адрес, но мог бы и не трудиться, потому что она завопила так, что было слышно на другой стороне улицы: «Хаундсдитч, Дункан-стрит, дом тринадцать!» «Чем дальше, тем интереснее», — подумал я и, убедившись, что она влезла в кэб, прицепился сзади. Этим искусством должен владеть каждый сыщик. Ну, двинулись мы в путь, да так и трусили без остановки, пока не добрались до места. Я соскочил чуть пораньше и не спеша пошел по тротуару, будто прогуливаюсь. Я видел, как остановился кэб. Кучер спрыгнул на землю, распахнул дверцу и встал в ожидании. Но ничего не дождался. Когда я подошел, он копошился в пустом кэбе и сыпал при этом такими отборными ругательствами, каких мне отродясь слышать не доводилось. Седока же и след простыл, и боюсь, плату за проезд бедняга-кучер получит не скоро. Справившись в доме номер тринадцать, мы выяснили, что дом принадлежит почтенному обойщику по имени Кезвик, а ни о каких Сойерах или Деннисах там и слыхом не слыхивали.

— Но не хотите же вы сказать, — запротестовал я, — что эта дряхлая хромая старуха выскочила на ходу из кэба, да так, что ни вы, ни кучер ничего не заметили?

— Какая, к чертям, старуха! — не сдержался Шерлок Холмс. — Это мы с вами две старые клуши. Это был, конечно же, молодой человек, очень ловкий и, как мы видели, неподражаемый актер. Старуху он сыграл бесподобно. Он заметил, что я за ним слежу, и очень ловко от меня ускользнул. Из этого ясно, что тот, за кем мы охотимся, не так одинок, как мне представлялось поначалу, у него есть друзья, готовые ради него идти на риск. Знаете, доктор, вид у вас совершенно заморенный. Послушайте моего совета и ложитесь спать.

Я и правда очень устал, поэтому охотно подчинился. Я оставил Холмса возле догорающего камина, и сквозь глухую ночь до меня еще долго доносился тихий, горестный плач его скрипки; я знал, что он размышляет над удивительной загадкой, которую решил разгадать во что бы то ни стало.

— Мы как раз выслушивали версию мистера Грегсона, — сказал Холмс. — Может, расскажете, что видели и что сделали вы?

— Пожалуйста, — согласился Лестрейд, устраиваясь поудобнее. — Должен признаться, я поначалу думал, что Стэнджерсон причастен к убийству Дреббера. Последние события показали, что я был не прав. Но именно это предположение и заставило меня доискиваться, куда же подевался этот секретарь. Вечером третьего числа, около половины девятого, их обоих видели на Юстонском вокзале. В два часа ночи Дреббера нашли на Брикстон-роуд. Задача моя состояла в том, чтобы выяснить, чем занимался Стэнджерсон между половиной девятого и моментом убийства, а также что с ним стало потом. Я послал в Ливерпуль телеграмму с его описанием и попросил взять под наблюдение все суда, отплывающие в Америку. Потом я стал обходить все гостиницы и пансионы в районе Юстонского вокзала. По моим рассуждениям, раз уж Дреббер и Стэнджерсон решили провести этот вечер врозь, самым естественным для Стэнджерсона было бы найти ночлег неподалеку от вокзала, чтобы на следующее утро ждать на платформе.

— Скорее всего, они заранее уговорились о месте встречи, — предположил Холмс.

— Так оно и оказалось. Я весь вчерашний вечер убил на расспросы — никакого толку. Сегодня я решил начать с самого раннего утра и к восьми добрался до пансиона «Хэллидей» на Литтл-Джордж-стрит. На вопрос, не проживает ли у них мистер Стэнджерсон, мне сразу ответили утвердительно.

«Вы, наверное, тот джентльмен, которого он дожидается, — сказали мне. — Он ждет вас уже вторые сутки».

«А где он сейчас?» — спросил я.

«У себя и еще спит. Он просил разбудить его в девять».

«Я должен немедленно с ним повидаться», — сказал я.

Я рассчитывал, что, если застану его врасплох, он может от неожиданности проговориться. Слуга вызвался проводить меня наверх: комната была на третьем этаже, в конце короткого коридора. Слуга указал мне нужную дверь и пошел было вниз, но тут я заметил нечто такое, отчего у меня волосы встали дыбом — даром что я двадцать лет в сыске. Из-под двери змейкой вытекала тоненькая струйка крови: она пересекала коридор, и у противоположного плинтуса уже образовалась красная лужица. Я вскрикнул, и коридорный прибежал обратно. Увидев кровь, он чуть не хлопнулся в обморок. Дверь была заперта изнутри, но мы поднажали плечами и высадили ее. Окно стояло настежь, а возле окна, скрючившись, лежал человек в ночной сорочке. Он был мертв, причем уже довольно давно — конечности успели окоченеть. Когда мы его перевернули, коридорный тут же признал джентльмена, снявшего у них комнату под именем Джозефа Стэнджерсона. Причиной смерти послужило ножевое ранение в левый бок, — похоже, нож прошел сквозь сердце. А теперь — самая таинственная часть истории. Что, как вы думаете, мы обнаружили над головой у мертвеца?

У меня мурашки побежали по коже от жутковатого предчувствия — еще до того, как Шерлок Холмс ответил:

— Слово RACHE, написанное кровью.

— Да, именно, — завороженным тоном подтвердил Лестрейд.

На некоторое время воцарилось молчание. В действиях этого неведомого убийцы было нечто столь методичное и непостижимое, что ужас охватил меня с новой силой. Нервы мои, никогда не подводившие на поле боя, теперь трепетали.

— Убийцу видели, — продолжал Лестрейд. — Мальчишка-молочник шел утром на работу мимо конюшни и сараев на задворках пансиона. Он заметил, что приставная лестница, которая обычно лежит на заднем дворе, прислонена к распахнутому окну третьего этажа. Пройдя дальше, он оглянулся и увидел, что по лестнице спускается человек. Он спускался так спокойно и открыто, что мальчишка принял его за плотника или слесаря, работающего в пансионе. Разглядывать он его особо не стал, только подумал про себя, что рановато еще для работы. По его словам, это был высокий мужчина с красным лицом, в длинном коричневом пальто. Он, видимо, не сразу покинул комнату после убийства: он вымыл руки — вода в умывальной чашке окрашена кровью, а на простынях пятна: он вытирал свой нож.

Услышав описание, точно совпадавшее с догадками Холмса, я искоса посмотрел на него, но не заметил на его лице ни радости, ни каких-либо других чувств.

— Вы ничего не нашли в комнате, что давало бы ключ к личности убийцы? — спросил он.

— Ничего. В кармане у Стэнджерсона обнаружен бумажник Дреббера, но это неудивительно, потому что расплачивался за обоих всегда секретарь. В бумажнике лежало фунтов восемьдесят, ничего не взято. Какие бы цели ни преследовал этот таинственный убийца, это уж точно не нажива. У убитого не нашлось никаких бумаг, ни документов, только телеграмма, отправленная из Кливленда около месяца назад: «Д. X. в Европе». Подписи не было.

— И больше ничего? — настаивал Холмс.

— Ничего существенного. На кровати лежал роман — Стэнджерсон, похоже, читал перед сном, на стуле у кровати трубка. На столе стоял стакан воды, а на подоконнике — маленькая коробочка с парой пилюль.

Холмс с радостным воплем вскочил со стула.

— Последнее звено! — провозгласил он. — Теперь мне все ясно.

Сыщики уставились на него в изумлении.

— Наконец у меня в руках все нити этого запутанного клубка, — безапелляционно заявил мой приятель. — Придется уточнить еще несколько деталей, но что касается основной канвы событий с того момента, как Дреббер и Стэнджерсон расстались на вокзале, и до обнаружения тела — все это я как будто видел собственными глазами. И я готов доказать свою правоту. Вы могли бы привезти сюда эти пилюли?

— Они у меня с собой, — ответил Лестрейд, доставая белую коробочку, — я захватил их вместе с бумажником и телеграммой и собирался положить в сейф в участке. Пилюли я взял по чистой случайности, потому что, честно признаться, не усматриваю в них никакой значимости.

— Давайте их сюда, — потребовал Холмс. — Скажите-ка, доктор, — он повернулся ко мне, — это обыкновенные пилюли?

Обыкновенными они всяко не были. Они были жемчужно-серого цвета, маленькие, круглые, почти прозрачные на просвет.

— Судя по легкости и прозрачности, они должны растворяться в воде, — заметил я.

— Именно так, — подтвердил Холмс. — Не могли бы вы спуститься вниз и принести этого бедолагу-терьера, который уже давно болеет, — вчера хозяйка еще просила вас избавить его от страданий?

Я принес песика снизу на руках. Затрудненное дыхание, тусклые глаза говорили, что жить ему осталось недолго. Морда была совсем седая — похоже, пес сполна прожил весь век, отпущенный собачьему племени. На ковре лежала подушка, на нее я его и опустил.

— Сейчас я разрежу эту пилюлю на две части, — сказал Холмс, вытаскивая перочинный нож. — Половинку вернем обратно — вдруг еще понадобится. Другую я кладу вот в этот бокал, добавляю чайную ложку воды. Как видите, наш милейший доктор прав: пилюля легко растворяется.

— Все это, конечно, очень интересно, — произнес Лестрейд сварливым тоном человека, который подозревает, что над ним издеваются. — Единственное, чего я не пойму, — какое все это имеет отношение к смерти Джозефа Стэнджерсона.

— Терпение, друг мой, терпение! Как вы скоро поймете, имеет, и самое прямое. Теперь я добавлю немного молока, для вкуса. Вот, даем собаке, и, как видите, она лакает вполне охотно.

Холмс перелил содержимое бокала в блюдце и поставил его перед терьером, который сразу же вылизал все до последней капли. Методичные действия Холмса казались настолько убедительными, что все мы теперь сидели не шевелясь, пристально глядя на терьера и ожидая чего-то сверхъестественного. Но ничего не последовало. Пес все так же лежал на подушке, тяжело дыша, но ни лучше, ни хуже ему не стало.

Холмс достал часы: минута проходила за минутой, ничего не менялось, и на лице моего компаньона постепенно появилось огорченное, даже удрученное выражение. Он кусал губу, постукивал пальцами по столу и всем своим видом выражал крайнее нетерпение. Мне его было искренне жаль — так он разнервничался; оба сыщика же презрительно улыбались, судя по всему, не очень расстроенные таким оборотом событий.

— Но это не может быть простым совпадением! — вскричал наконец Холмс и, вскочив со стула, заметался по комнате. — Я отказываюсь в это верить. Я подозреваю, что Дреббера убила пилюля, — и вот пилюли находят после смерти Стэнджерсона. Но они безвредны. Что это значит? Не может вся цепочка моих рассуждений оказаться ложной. Это исключено! И тем не менее этому бедолаге-псу не хуже. Ага, я понял! Понял!

Пронзительно вскрикнув, он кинулся к коробке, разрезал вторую пилюлю, растворил, добавил молока и поставил блюдце перед терьером. Стоило несчастному псу коснуться смеси языком, как по телу его пробежала судорога и он застыл, словно в него ударила молния.

Шерлок Холмс глубоко вздохнул и отер пот со лба.

— Надо больше верить себе, — сказал он. — Пора бы уже усвоить, что если один-единственный факт на первый взгляд не стыкуется с длинной цепочкой рассуждений, ему наверняка можно подыскать иное объяснение. В коробке две пилюли, одна содержит убийственный яд, другая совершенно безвредна. Я мог бы об этом догадаться, даже не видя коробки.

Это последнее заявление показалось мне настолько вопиющим, что я засомневался в здравости его рассудка. Однако мертвый пес служил неопровержимым доказательством справедливости его рассуждений. Туман в моей голове начинал понемногу рассеиваться, и сквозь него пробивались первые проблески истины.

— Вам все это кажется бессмыслицей, потому что в самом начале расследования вы не сумели оценить важность единственного подлинного ключа к разгадке, — продолжал Холмс. — Я же по счастливой случайности его отыскал, и все последующие события лишь служили подтверждением моей исходной гипотезы — да, собственно, просто логически из нее вытекали. Поэтому то, что вас озадачивало и все сильнее запутывало, для меня только проясняло картину и подкрепляло мои выводы. Странность и загадочность — не совсем одно и то же. Самое безликое преступление может оказаться самым загадочным просто из‑за отсутствия оригинальных или особых черт, на которых можно строить выводы. Раскрыть это убийство было бы гораздо сложнее, если бы тело обнаружили на большой дороге без этого причудливого и сенсационного антуража, который сделал его из ряда вон выходящим. Вместо того чтобы усложнить расследование, все эти броские подробности его на самом деле только облегчили.

Грегсон, с явным нетерпением внимавший этой тираде, не сдержался:

— Ну хорошо, мистер Шерлок Холмс, мы готовы признать, что вы человек неглупый и у вас свои уникальные методы работы. Но хотелось бы получить что-нибудь посущественнее голой теории и отвлеченных рассуждений. А именно — преступника. Я придумал свою версию, и, похоже, она провалилась. Молодой Шарпантье точно не причастен ко второму убийству. Лестрейд подозревал Стэнджерсона и, как выяснилось, тоже дал маху. А вы, судя по вашим намекам и полунамекам, похоже, знаете больше нашего, — так вот, по-моему, пришло время задать вам прямой вопрос: что именно вы знаете? Можете вы назвать имя убийцы?

— Я вынужден согласиться с Грегсоном, сэр, — сказал Лестрейд. — Мы оба старались как могли, и оба потерпели фиаско. Вы уже не раз за сегодняшний день заявляли, что у вас в руках все обстоятельства этого дела. Не собираетесь же вы и дальше их утаивать?

— Если не поспешить с арестом преступника, он может совершить еще какое-нибудь злодейство, — добавил я.

Под таким нажимом Холмс, похоже, заколебался. Он продолжал ходить по комнате, низко опустив голову и сдвинув брови — как всегда в минуты глубокой задумчивости.

— Убийств больше не будет. — Он резко остановился, глядя на нас в упор. — Пусть это вас не тревожит. Вы спросили, известно ли мне имя убийцы. Да, известно. Однако знать имя — это полдела, куда важнее преступника задержать. Я надеюсь осуществить это в самое ближайшее время. Я почти уверен, что справлюсь с этим самостоятельно; однако это требует большой деликатности, ибо мы имеем дело с умным и отчаянным человеком, у которого, как я имел случай убедиться, есть не менее ловкий сообщник. Пока он не подозревает, что кто-то разгадал его тайну, у нас еще есть надежда до него добраться. Но если у него возникнет хоть малейшее подозрение, он переменит имя и в мгновение ока исчезнет среди четырех миллионов обитателей нашего города. Не подумайте, что я хочу вас обидеть, но мне представляется, что эти люди не по плечу официальной полиции, — именно поэтому я и не просил у вас помощи. Если я его упущу, вина, разумеется, будет на мне одном. Но я готов пойти на такой риск. Пока же даю вам слово: как только я пойму, что могу раскрыть свои планы, не ставя их под удар, я немедленно вам все расскажу.

Грегсона и Лестрейда не слишком обрадовало это обещание, а нелестный отзыв об официальной полиции и того менее. Грегсон вспыхнул до корней своих светлых волос, маленькие глазки Лестрейда засверкали от обиды и любопытства. Однако ни тот ни другой не успели и рта раскрыть — раздался стук в дверь, и на пороге появилась грязная, обтрепанная фигурка Уиггинса, предводителя уличных мальчишек.

— С вашего позволения, сэр, — он приложил руку к лохмам на голове, — кэб у входа.

— Молодчина! — похвалил его Холмс. — Почему в Скотленд-Ярде не пользуются этой моделью? — продолжал он, доставая из ящика пару стальных наручников. — Посмотрите, какая отличная пружина. Захлопываются мгновенно.

— Старая модель тоже хоть куда, — заметил Лестрейд, — было бы на кого надевать.

— Что ж, отлично, — улыбнулся Холмс. — Вот что, пусть возница поможет мне с багажом. Попроси его подняться, Уиггинс.

Меня эти слова удивили — Холмс, судя по всему, отправлялся путешествовать, а меня даже не предупредил. В комнате стоял небольшой саквояж; Холмс вытащил его на середину и стал затягивать ремни. Этим он и был занят, когда вошел возница.

— Помогите мне застегнуть пряжку, — попросил его Холмс, не вставая с колен и не поднимая головы.

Возница с хмурым, безразличным видом шагнул поближе и протянул руки, чтобы помочь. В тот же миг раздался резкий щелчок, звон металла, и Шерлок Холмс вскочил на ноги.

— Джентльмены! — воскликнул он, и глаза его сияли. — Позвольте представить вам мистера Джефферсона Хоупа, убийцу Еноха Дреббера и Джозефа Стэнджерсона.

Все случилось молниеносно — я даже не успел сообразить, что к чему. Но я прекрасно помню это мгновение — торжество на лице Холмса, его звонкий голос, ошеломленное, затравленное выражение на лице кэбмена, который уставился на блестящие наручники, будто по волшебству сомкнувшиеся на его запястьях. На секунду-другую мы застыли, словно скульптурная группа. Потом наш пленник издал нечленораздельный яростный вопль, вырвался из рук Холмса и метнулся к окну. Дерево и стекло подались под его натиском, но выскочить он не успел — Грегсон, Лестрейд и Холмс набросились на него, как свора гончих. Его втащили обратно в комнату, и тут завязалась ожесточенная борьба. Исступление придало неизвестному сил, он снова и снова разбрасывал нас в разные стороны. В нем была нечеловеческая энергия, как у эпилептика во время припадка. Руки и лицо у него были сильно изрезаны осколками стекла, однако даже потеря крови не сломила его сопротивления. Только когда Лестрейду удалось ухватиться за его шейный платок и сдавить ему горло, он понял, что сопротивление бесполезно; но даже после этого мы на всякий случай связали ему не только руки, но и ноги. И только тогда поднялись с полу, с трудом переводя дух.

— Его кэб внизу, — сказал Шерлок Холмс, — можно на нем и отвезти его в Скотленд-Ярд. Итак, джентльмены, — он очаровательно улыбнулся, — вот и конец нашей маленькой тайне. Теперь милости прошу, задавайте мне любые вопросы и не бойтесь: я не стану уклоняться от ответа.

И никто не живет в этой стране отчаяния. Время от времени индейские племена поуни и черноногих пересекают эту пустыню в поисках новых охотничьих угодий, но и храбрейшие из них, оставив эти страшные равнины позади, с облегчением переводят дух и обретают спокойствие, лишь снова оказавшись в родных прериях. В чахлом кустарнике там ютятся койоты, в небе, помавая тяжелыми крыльями, пролетают канюки, да неуклюжий медведь-гризли бредет напролом по мрачным ущельям в поисках чего-нибудь съедобного в бесплодных скалах. Вот, собственно, и все обитатели этой пустыни.

В целом мире не сыщешь зрелища более унылого, нежели то, что открывается с северных склонов Сьерра-Бланко. Сколько видит глаз, простирается бесконечная равнина, там и сям покрытая серыми разводами солончаков вперемежку с зарослями низкорослого чаппараля. А на самом горизонте видна длинная горная цепь с вершинами, испещренными белыми пятнами снега. И на всем этом огромном пространстве нигде не увидишь ни малейших признаков жизни, ничего, что имеет к ней хоть какое-то отношение. В серо-стальных небесах нет птиц, ничто не шевельнется на этой безвидной серой земле — и над всем царит безмолвие. Сколько ни прислушивайся, не уловишь и тени звука посреди этой огромной дикой пустыни. Ничего, кроме тишины — всеобъемлющей, гнетущей тишины.

Как уже сказано, на этой бесконечной равнине нет ничего, что имеет хоть какое-то отношение к жизни. А впрочем, это не совсем так. Глядя с высоты Сьерра-Бланко, можно увидеть единственную дорогу, которая пересекает пустыню: она, петляя, исчезает за горизонтом. Она изъезжена колесами повозок и истоптана ногами многочисленных искателей счастья. Там и сям можно заметить нечто белое, что поблескивает на солнце, выделяясь на сером фоне слежавшейся солончаковой пыли. Подойдите поближе и посмотрите! Это кости. Одни побольше и потолще, другие поменьше и потоньше. Первые — бычьи, а вторые — человеческие. По жалким останкам тех, кто полег по обочинам дороги, можно проследить этот призрачный караванный путь на протяжении полутора сотен миль.

Вот это самое зрелище и открылось глазам одинокого путника четвертого мая тысяча восемьсот сорок седьмого года. Выглядел он так, что его запросто можно было принять за какого-нибудь духа или демона здешних мест. По внешности трудно было определить его возраст — то ли под сорок, то ли под шестьдесят. Худое, изможденное лицо, плотно обтянутое темной, подобной пергаменту кожей, под которой легко угадывались кости. Длинные каштановые волосы, равно как и борода, — с густой проседью. Его глубоко запавшие глаза горели каким-то неестественным огнем. Его рука, крепко сжимавшая ружье, была едва ли более облечена плотью, нежели рука скелета. Человек стоял, опираясь на свое оружие, чтобы не упасть, хотя по его высокому росту и могучему телосложению было видно, что он весьма стоек и вынослив. Однако исхудалое лицо и одежда, висевшая на нем, как на распялке, ясно говорили о том, отчего он выглядит беспомощным старцем. Этот человек умирал — умирал от голода и жажды.

Напрягая последние силы, он спустился в лощину, затем поднялся по невысокому противоположному склону в тщетных поисках хоть каких-нибудь признаков воды. Взору его открылась огромная солончаковая равнина, вдалеке маячила цепь первозданных гор, без единого деревца или хотя бы кустика, которые свидетельствовали бы о наличии влаги. И нигде на этой бескрайней равнине не было видно ни проблеска надежды. На север, на восток и на запад обращал он свой безумный, вопрошающий взор, и в конце концов он понял, что его тяжкому странствию пришел конец, что здесь, на этой голой скале, ему придется умереть.

— Почему бы и не здесь, ничуть не хуже, чем на пуховой перине лет через двадцать, — пробормотал он и уселся в тени большого обломка скалы.

Однако, прежде чем сесть, он положил на землю свое бесполезное ружье, а также большой узел, сооруженный из серой шали, который он нес, перекинув через правое плечо. Казалось, эта ноша была ему не по силам, так как, спуская узел с плеча, он едва не уронил его. Тут же из серого свертка донесся жалобный вскрик, а потом высунулось испуганное детское личико с ясными карими глазками и вынырнули две пухлые чумазые ручки.

— Ты сделал мне больно! — произнес детский голосок.

— Правда? — спросил мужчина извиняющимся тоном. — Я нечаянно.

Говоря это, мужчина развернул серую шаль и извлек из нее хорошенькую девочку лет пяти, чьи изящные ботиночки и нарядное розовое платьице с полотняным передничком свидетельствовали о беззаветной материнской заботе. Лицо девочки выглядело бледным и осунувшимся, однако, судя по ее крепким ручкам и ножкам, можно было утверждать, что на долю ребенка выпало куда меньше лишений, нежели на долю ее спутника.

— Ну как, прошло? — спросил он участливо, так как девочка все еще потирала свои взъерошенные золотистые кудряшки на затылке.

— Поцелуй туда, и все пройдет, — ответила она совершенно серьезно, поворачиваясь к мужчине ушибленным затылком. — Мама так всегда делает. А где мама?

— Мама ушла. Я думаю, ты скоро увидишь ее.

— Ушла! Как же так? — воскликнула девочка. — И не попрощалась. Она всегда прощалась со мной, когда уходила к тетушке пить чай, а тут ее уже три дня нет. Правда, ужасно пить хочется? Неужели тут нет никакой воды и никакой еды?

— Ничего тут нет, моя милая. Нужно потерпеть немножко, и все будет хорошо. Положи голову сюда, так тебе будет легче. Трудно говорить, когда во рту пересохло, но уж лучше я скажу тебе все как есть. Эй, что там у тебя?

— Какие красивые штучки! — воскликнула девочка радостно, показывая два блестящих осколка слюды. — Когда мы придем домой, я подарю их брату Бобу.

— Скоро ты увидишь куда более красивые штучки, — сказал мужчина ласково. — Подожди немножко. Так о чем я? Помнишь, когда мы ушли от реки?

— Конечно.

— Понимаешь, мы собирались скоро выйти к другой реке. Но что-то у нас не получилось. Компас подвел нас или карта, а может, еще что… Вода кончилась. Остался чуток для таких, как ты…

— И тебе нечем было умыться? — спросила девочка и серьезно посмотрела в грязное лицо своего спутника.

— Ни умыться, ни попить. Сначала ушел мистер Бендер, потом индеец Пит, а потом миссис Макгрегор и Джонни Хоунз, а потом, дорогая, ушла твоя мама.

— Значит, мама тоже умерла! — воскликнула девочка и зарылась лицом в свой передничек, горько рыдая.

— Все они ушли, кроме нас с тобой. Я думал найти где-то здесь воду, я взвалил тебя на плечо, и мы двинулись в путь. Но тут ничуть не лучше. Теперь нам не на что надеяться.

— Значит, мы тоже умрем? — спросила девочка и, перестав плакать, подняла свое мокрое от слез личико.

— Похоже на то.

— Почему же ты не сказал раньше? — спросила девочка и улыбнулась. — Ты меня напугал! А ведь когда мы умрем, мы встретимся с моей мамой!

— Да, ты встретишься с ней, моя милая.

— И ты тоже. Я расскажу ей, как ты был добр ко мне. Наверное, она встретит нас у небесных врат с большим кувшином воды и целым блюдом гречишных лепешек, горячих и, как мы с Бобом любим, поджаристых с обеих сторон. А долго еще ждать?

— Не знаю. Наверное, не очень долго.

Мужчина пристально смотрел на север. На синем небосводе появились три черных пятнышка, которые приближались так быстро, что увеличивались в размерах с каждым мгновением. Вскоре они превратились в трех больших бурых птиц, которые стали описывать круги над головами двух путников, а потом уселись на нависавшие над ними скалы. То были канюки, стервятники Запада, появление которых предвещало смерть.

— Петушки и курочки! — воскликнула девочка, указывая на зловещего вида птиц, и громко захлопала в ладоши, чтобы вспугнуть их и заставить взлететь. — Скажи, а эту землю Бог сотворил?

— Конечно, — ответил мужчина, озадаченный этим неожиданным вопросом.

— Он сотворил Иллинойс, — продолжала девочка. — Он сотворил Миссури. Но мне кажется, эту землю сотворил кто-то совсем другой. Все тут как-то плохо. Забыли про воду и деревья.

— Знаешь, а не помолиться ли нам? — ласково спросил мужчина.

— Но ведь спать еще не пора, — возразила девочка.

— Это не важно. Пусть не очень вовремя, Господь не обидится, не бойся. Прочти по очереди те молитвы, которые ты читала в повозке перед сном, когда мы ехали по равнинам.

— А почему ты сам не помолишься? — спросила девочка и с удивлением посмотрела на своего спутника.

— Я позабыл все молитвы, — ответил он. — Последний раз я молился, когда ростом был не больше этого ружья. Впрочем, помолиться никогда не поздно. Ты читай молитвы, а я буду повторять вместо хора.

— Тогда тебе надо встать на колени, и мне тоже, — заявила девочка, расстилая на камнях шаль. — Сложи руки вот так. Тебе сразу станет хорошо.

Удивительное это было бы зрелище, если бы кто-либо, кроме канюков, мог увидеть его. Двое коленопреклоненных путников, бок о бок на небольшой шали, — лепечущий ребенок и отчаянный, загрубелый бродяга. Пухленькое личико девочки и жесткое, скуластое лицо мужчины были обращены к безоблачному небу в чистосердечной мольбе к тому всемогущему Существу, с которым они стояли лицом к лицу. И два голоса — один тонкий и чистый, другой низкий и хриплый — сливались в единой мольбе о милосердии и прощении. Молитва закончилась, путники снова уселись в тени обломка скалы, и ребенок вскоре уснул, притулившись к широкой груди своего заступника. Некоторое время мужчина смотрел на спящее дитя, но в конце концов природа взяла свое. Он шел без сна и отдыха трое суток. Мало-помалу его усталые веки стали смыкаться, голова клонилась все ниже и ниже на грудь, и вскоре тронутая проседью борода мужчины утонула в золотистых локонах его маленькой спутницы, — оба они глубоко заснули и не видели снов.

Если бы мужчина не заснул, то через полчаса его глаза увидели бы нечто необыкновенное. Далеко-далеко, на самом краю солончаковой равнины, появилось маленькое пыльное облачко, поначалу еле видимое, почти сливавшееся с дымкой на горизонте. Постепенно облачко поднималось все выше, становилось все больше, покуда не превратилось в плотное, хорошо различимое облако. Оно росло и росло, и в конце концов стало ясно, что его поднимает огромное множество каких-то живых существ. В краях более плодородных можно было бы решить, что это огромное стадо бизонов, одно из тех, что пасутся в прериях. Однако в этой засушливой пустыне такое было совершенно немыслимо. По мере того как клубящееся облако пыли приближалось к одинокой крутой скале, на которой спали двое несчастных путников, среди клубов пыли стали различимы крытые парусиной повозки и фигуры вооруженных всадников, — и призрачное видение оказалось большим, следующим на запад караваном. Но что это был за караван! В то время как голова его достигла подножия гор, хвост все еще скрывался за горизонтом. Караван растянулся поперек всей огромной равнины — крытые повозки и простые телеги, мужчины на лошадях и пешие. Бесчисленные женщины, согнувшиеся под тяжелой ношей, и детишки, которые сновали подле повозок или выглядывали из-под белой парусины. Это было не похоже на обычный караван переселенцев. Скорее какое-то кочевое племя, которое под давлением обстоятельств было вынуждено искать себе новое место. От этого скопища людей над равниной вздымался неимоверный гул, сливавшийся со скрипом колес и ржанием лошадей. Однако и этого гула было мало, чтобы разбудить двух несчастных, которые спали на скале.

В голове каравана двигался отряд, состоявший примерно из двадцати вооруженных ружьями всадников с мрачными, суровыми лицами, облаченных в домотканую одежду. Достигнув подножия скалы, всадники остановились и принялись совещаться.

— Родники направо, братья, — сказал один из них, тонкогубый, чисто выбритый мужчина с густой проседью.

— Направо от Сьерра-Бланко, значит, мы выйдем к Рио-Гранде, — заключил другой.

— Не беспокойтесь о воде, братья, — заявил третий. — Тот, Кто высекал воду из камня, не оставит Свой избранный народ!

— Аминь! Аминь! — подхватил весь отряд.

Всадники уже собрались продолжить путь, как вдруг один из тех, что помоложе и позорче, громко вскрикнул и указал на бесформенную скалу, что возвышалась над ними. На ее вершине трепыхалась какая-то розовая тряпка, ясно видимая на фоне серых камней. Всадники тут же осадили коней и вскинули ружья, а со стороны каравана к головному отряду уже спешила подмога. У всех на устах было: «Краснокожие!»

— Вряд ли здесь много индейцев, — спокойно сказал пожилой мужчина, который выглядел командиром отряда. — Мы уже миновали земли поуни, а других племен здесь нет. Их владения начинаются за горами.

— Позволь я пойду и посмотрю, брат Стэнджерсон, — сказал один из всадников.

— И я! И я! — раздались голоса еще дюжины добровольцев.

— Оставьте лошадей внизу, а мы подождем вас, — приказал старший.

Молодые всадники незамедлительно спешились, стреножили своих лошадей и стали подниматься по крутому склону. Они продвигались быстро, бесшумно и ловко, что выдавало в них опытных следопытов. Стоявшие внизу их товарищи следили за тем, как те перепрыгивают с камня на камень, и вскоре они увидели их силуэты на фоне голубого неба. Вел следопытов молодой парень, который первым подал сигнал тревоги. Неожиданно шедшие следом за ним увидели, как он вскинул вверх руки, словно увидел нечто уму непостижимое, а поравнявшись с ним, они были в равной степени поражены открывшимся им зрелищем.

На плоской верхушке голого холма высился огромный обломок скалы, а у его подножия лежал долговязый мужчина с длинной бородой и жесткими чертами лица, причем на редкость тощий. Его умиротворенное лицо и ровное дыхание свидетельствовали о том, что он крепко спит. Подле мужчины, обхватив его смуглую жилистую шею своими пухлыми белыми ручками, лежала маленькая девочка. Ее голова с золотистыми локонами покоилась на его груди, поверх вельветовой куртки. Алый ротик девочки был чуть приоткрыт, обнажая ровный ряд белоснежных зубок, на ее милом личике блуждала легкая улыбка. Ее пухлые белые ножки в белых носочках, в чистых ботиночках с блестящими пряжками казались совершенно неуместными рядом с длинными, иссохшими конечностями ее спутника. Чуть выше этой необыкновенной парочки на скальном карнизе безмолвно сидели три канюка, которые при появлении следопытов разразились хриплыми воплями и в полном разочаровании улетели прочь.

Эти звуки разбудили обоих спящих, и те в недоумении стали оглядываться по сторонам. Мужчина с трудом поднялся на ноги и посмотрел вниз, на равнину, которая, когда он засыпал, была совершенно пустынна, а теперь так и кишела людьми и животными. Глядя на все это, он никак не мог поверить в происходящее и провел своей иссохшей рукой по глазам.

— Наверное, это и называется предсмертным бредом, — пробормотал он.

Девочка молча стояла рядом, уцепившись рукой за край его куртки, и поглядывала по сторонам с неподдельным детским удивлением.

Следопытам не пришлось долго доказывать, что они не плод галлюцинации. Один из них взял девочку на руки, а двое других, поддерживая ее истощенного спутника, стали помогать ему спускаться вниз, к повозкам.

— Меня зовут Джон Ферье, — сказал мужчина. — Двадцать один человек, вот сколько нас было. А выжили только я да эта малышка. Остальные умерли от голода и жажды далеко на юге.

— Девочка твоя дочь? — спросил кто-то.

— Теперь, наверное, так и есть, — твердо сказал Ферье. — Она моя, потому что я спас ее. Никому ее не отдам! Отныне она Люси Ферье. Но кто вы такие? — спросил он, поглядывая на своих загорелых, крепко сложенных спасителей. — Похоже, вас тут чертова уйма.

— Тысяч десять, — ответил один из молодых людей. — Мы гонимые чада Господни, избранники ангела Морония.

— Никогда не слыхал о таком ангеле, — удивился Ферье. — Эк его угораздило, такая толпа избранников!

— Твои шуточки богохульны, — строго оборвал его молодой человек. — Мы почитаем священными письмена, начертанные египетскими буквами на златокованых пластинах, которые в Пальмире были вручены святому Джозефу Смиту. Мы идем из Нову, что в Иллинойсе, где мы основали нашу церковь. Нам приходится искать убежища от насилия безбожников, пусть даже посреди этой пустыни.

Упоминание Нову, похоже, напомнило кое-что Джону Ферье.

— Вот оно что, значит, вы мормоны.[14]

— Мы мормоны! — в один голос воскликнули молодые люди.

— И куда же вы направляетесь?

— Мы не знаем. Десница Господня ведет нас в лице нашего Пророка. Ты должен предстать перед ним. Он скажет, что нам с тобой делать.

Тем временем они спустились к повозкам, и их окружила толпа переселенцев — бледные, робкого вида женщины, крепкие, улыбающиеся детишки и энергичные мужчины с твердым взглядом. Когда мормоны увидели маленькую девочку и совершенно изможденного мужчину, в толпе раздались многочисленные возгласы удивления и сочувствия. Однако отряд следопытов не стал задерживаться, но, пробиваясь через толпу мормонов, проследовал дальше, прямиком к повозке, которая сильно отличалась от прочих, выделяясь своими размерами и красивым убранством. Она была запряжена шестеркой лошадей, в то время как прочие повозки обходились двумя и лишь некоторые — четырьмя. Подле возницы сидел мужчина, которому было никак не больше тридцати, однако широкий лоб и решительное выражение лица выдавали в нем вождя. Он читал толстую книгу в кожаном переплете, но с приближением толпы отложил ее в сторону и внимательно выслушал доклад о случившемся. Затем он торжественным тоном обратился к двум несчастным:

— С собой мы возьмем только своих единоверцев. Нашей пастве не нужны волки. Пусть лучше ваши белые кости будут лежать в этой пустыне, нежели вы окажетесь той червоточиной, которая со временем испортит весь плод. Готовы ли вы пойти с нами на этих условиях?

— Не сомневайтесь, я пойду с вами на любых условиях, — ответил Ферье с таким жаром, что строгие старейшины не смогли удержаться от улыбки.

Однако лицо вождя осталось суровым.

— Возьми его, брат Стэнджерсон, — приказал он. — Накорми и напои, и ребенка тоже. Я также возлагаю на тебя обязанность научить его нашей святой вере. Мы задержались слишком долго. Вперед! Вперед к Сиону!

— Вперед к Сиону! — подхватила толпа мормонов, и этот клич, из уст в уста, волною покатился по всему огромному каравану, пока не затих где-то далеко-далеко. Защелкали кнуты, заскрипели колеса, и большие повозки пришли в движение. И вскоре в движение снова пришел весь караван.

Старейшина, заботам которого были поручены двое спасенных, отвел их в свою повозку, где их уже ожидала еда.

— Ты останешься здесь, — сказал старейшина. — Через несколько дней ты окрепнешь. Но не забывай, что отныне и навсегда ты принадлежишь нашей Церкви. Так сказал Бригем Янг,[15] чьими устами говорит Джозеф Смит, а он — Уста Господни.

Поначалу эта страшная тайная сила карала только отступников, которые, приняв веру мормонов, впоследствии противились ей или отступались вовсе. Однако дальше больше. Дело в том, что для мормонских гаремов не хватало местных женщин, и полигамия, соответственно, превращалась в голую догму. Вскоре поползли смутные слухи о каких-то убитых переселенцах и о разграбленных лагерях, причем в тех краях, где индейцев никогда не видали. А в гаремах старейшин появлялись новые женщины, они горевали и плакали, а в глазах их читался дикий ужас. Припозднившиеся в дороге путники рассказывали, что видели в горах отряды каких-то вооруженных бандитов в масках, которые бесшумно и скрытно проходили мимо них в ночной тьме. Эти рассказы и слухи обрастали подробностями, обретали плоть и кровь, подтверждались все новыми свидетельствами, покуда в конце концов эта сила не получила свое имя. И в наши дни у жителей разбросанных по Западному краю скотоводческих ферм слова «Союз данитов» или «Ангелы Мщения» вызывают священный ужас.

Но, проведав наконец о тайной организации, действия которой были столь ужасны, люди стали бояться ее еще больше. Однако о членах этого безжалостного союза никто ничего не знал. Имена участников кровавых карательных акций, проведенных во имя святой веры, держались в строжайшем секрете. И твой старый друг, с которым ты поделился своими сомнениями относительно действий Пророка и его миссии, вполне мог оказаться среди тех, кто заявится к тебе ночью с огнем и мечом, чтобы свершить свое ужасное возмездие. Поэтому сосед боялся соседа, и никто ни с кем не говорил откровенно.

Как-то раз ясным утром Джон Ферье собрался объехать свои пшеничные поля, но тут услышал стук щеколды у ворот и, глянув в окно, увидел, что по дорожке к дому идет крепкий светловолосый мужчина средних лет. Сердце у Джона Ферье так и упало, поскольку это был не кто иной, как великий Бригем Янг собственной персоной. Старый фермер, полный самых дурных предчувствий, ибо прекрасно понимал, что этот визит не сулит ему ничего хорошего, со всех ног поспешил навстречу вождю мормонов. Однако тот холодно принял его приветствия и с каменным лицом проследовал за хозяином в гостиную.

— Брат Ферье, — начал Янг, усаживаясь и пристально глядя на фермера из-под белесых ресниц, — истинно верующие были тебе добрыми друзьями. Мы подобрали тебя, умирающего от голода в пустыне, мы делили с тобой хлеб, мы вывели тебя в землю обетованную живым и невредимым, мы дали тебе хороший надел земли и позволили разбогатеть под нашей рукой. Не так ли?

— Истинно так, — ответил Джон Ферье.

— И все это было сделано при одном-единственном условии, а именно: чтобы ты принял истинную веру и во всем следовал ее установлениям. Ты обещал это, и, если меня не ввели в заблуждение, ты пренебрегаешь своим обещанием.

— В чем же заключается мое небрежение? — воскликнул Ферье и протестующе вскинул руки. — Разве я не вношу свою долю в общий котел? Разве я не хожу в храм? Разве я…

— Где твои жены, Ферье? — перебил его Янг и повел глазами по сторонам. — Позови их, я поздороваюсь с ними.

— Все верно, я холост, — согласился Ферье. — Но ведь женщин и так не хватает на всех, и много таких, кому жены нужнее. Да я и не одинок, за мной дочь присматривает.

— О твоей дочери я как раз и собирался поговорить, — сказал вождь мормонов. — Она выросла и считается настоящим цветком Юты. И она по нраву многим, далеко не самым последним людям в нашей долине.

Сердце у Джона Ферье екнуло.

— Однако ходят слухи, — продолжал Янг, — которым я, впрочем, не склонен доверять: мол, она обручена с каким-то иноверцем. Должно быть, это пустая болтовня. Ибо не такова ли тринадцатая заповедь святого Джозефа Смита: «Пусть всякая истинно верующая дева выходит замуж за одного из избранных. Ибо, выйдя замуж за иноверца, она будет повинна в смертном грехе». Такова эта заповедь, и я не могу себе представить, чтобы ты, исповедуя нашу святую веру, позволил своей дочери нарушить ее.

Старый фермер молчал, нервно теребя свой хлыст.

— Вот эта самая заповедь и послужит испытанием истинности твоей веры, — продолжал Янг. — Так решил Священный Совет Четырех. Твоя дочь юна, и мы не станем выдавать ее за седого старика. Мы даже не лишим ее права выбора. У нас, у старейшин, хватает своих тёлочек,[16] однако мы должны подумать о своих детях. У Стэнджерсона есть сын, и у Дреббера есть сын. Любой из них с радостью возьмет твою дочь к себе в дом. Пусть она выберет одного из них. Оба молоды и богаты, и оба истинно верующие. Что ты скажешь на это?

Некоторое время Ферье молчал, нахмурившись.

— Дайте нам время, — произнес он наконец. — Моя дочь слишком юна, ей еще рано замуж.

— У нее будет целый месяц, чтобы сделать свой выбор, — отрезал Янг и встал. — Когда срок истечет, она должна дать ответ.

Уходя, уже в дверях, Янг обернулся. Лицо его побагровело, глаза горели.

— Запомни, Джон Ферье, — сказал он с угрозой. — Если ты и твоя дочь осмелитесь противопоставить свою слабую волю приказу Святой Четверки, то ты горько пожалеешь о том, что ваши кости не лежат сейчас на камнях Сьерра-Бланко!

Сделав угрожающий жест, Янг развернулся и пошел прочь, а старому фермеру оставалось лишь слушать звук его тяжелых шагов по гравийной дорожке.

Он так и не встал, он сидел, подперев руками голову, и раздумывал, как он скажет обо всем этом своей дочери. Из тяжелых раздумий его вывела нежная рука, которая легла на его руку. Подняв глаза, он увидел стоящую подле него Люси. Одного взгляда на ее бледное, испуганное лицо старику хватило, чтобы понять: она слышала весь этот разговор.

— Я не подслушивала! — сказала Люси как бы в ответ на взгляд отца. — Он ведь кричал на весь дом. Ох, отец! Что же нам делать?

— Не убивайся, милая, — успокоил дочь Джон Ферье, обнял ее и ласково погладил каштановые волосы своей крепкой, натруженной рукой. — Как-нибудь все устроится. Тебе еще не разонравился этот парень, а?

В ответ раздался лишь горький всхлип да рука девушки крепче стиснула руку отца.

— Нет, конечно нет! — сказал Ферье. — Ничего другого я и не ожидал услышать. Он славный парень и добрый христианин, не то что эти, даром что молятся день и ночь. Завтра в Неваду отправляется партия старателей, и я пошлю твоему парню весточку, чтоб знал, во что мы вляпались. Если я в нем не ошибся, он прилетит сюда быстрее электротелеграммы.

Услышав это сравнение, Люси рассмеялась сквозь слезы.

— Вот он приедет и все устроит, — сказала она. — Но я боюсь за тебя, отец. Знаешь, говорят, что с теми, кто пошел против воли Пророка, случаются страшные вещи.

— Но ведь мы еще не пошли против его воли, — возразил старый фермер. — У нас еще все впереди. И у нас впереди целый месяц, а ближе к концу, я считаю, нам надо бежать из Юты.

— Бежать из Юты?

— Похоже на то.

— А как же наша ферма?

— Что сможем, обратим в деньги, а остальное — пропади оно пропадом. Честно говоря, Люси, я и прежде подумывал о бегстве отсюда. Не желаю я, чтобы мной помыкали, как это позволяют местные жители своему поганому Пророку. Я свободный американец, и все это не по мне. Поздновато мне меняться. А если он вздумает шастать подле нашей фермы, то рискует напороться на хороший заряд дроби.

— Но ведь они не дадут нам уйти, — сказала Люси.

— Подождем Джефферсона, там и разберемся. А тем временем, моя дорогая, не расстраивайся и не плачь, а то мне попадет от твоего парня, когда он увидит тебя. Беспокоиться нам не о чем, никакой опасности нет.

Джон Ферье произносил эти слова утешения от всей души, но Люси не могла не обратить внимания на то, что отец запер дом на ночь с особой тщательностью, а потом вычистил и зарядил старое заржавевшее ружье, которое висело на стене в его спальне.

— Возможно, ты нас не знаешь, — начал разговор тот, что сидел в кресле-качалке. — Вот он — сын старейшины Дреббера, а я — Джозеф Стэнджерсон, с которым ты вместе ехал по пустыне, когда Господь простер свою десницу и присоединил тебя к истинной пастве.

— Как в свое время Он поступит со всеми, — добавил другой гнусавым голосом. — Жернова Господа мелют долго, но тонко.

Джон Ферье холодно кивнул. Он сразу догадался, кто они, эти незваные гости.

— Мы пришли вдвоем, — продолжал Стэнджерсон, — по совету своих отцов, чтобы просить руки твоей дочери, потому что любой из нас может оказаться по нраву тебе и ей. Однако, так как у меня всего четыре жены, а у брата Дреббера — семь, у меня есть некоторое преимущество.

— Так не пойдет, брат Стэнджерсон! — возмутился Дреббер. — Дело не в том, сколько у кого жен, а в том, сколько их он может содержать. Недавно мой отец отдал мне свои мельницы, так что я богаче тебя.

— Верно, но мои виды на будущее лучше, — возразил Стэнджерсон, начиная сердиться. — Когда Господь призовет к Себе моего отца, мне достанутся его дубильня и кожевенная фабрика. А кроме того, я старше тебя и выше по положению в братстве.

— Пусть решает девушка, — сказал Дреббер, любуясь своим отражением в зеркале. — Мы оставляем выбор за ней.

Слушая этот разговор, Джон Ферье стоял в дверях, с трудом сдерживая гнев и желание пройтись своим хлыстом по спинам этих двоих наглецов.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он, решительно войдя в гостиную. — Когда моя дочь позовет вас, вы можете прийти в мой дом. А до тех пор, чтоб я ваши рожи здесь больше не видел!

Двое молодых мормонов в ошеломлении уставились на него. На их взгляд, эта пикировка между ними из‑за девушки была высочайшей честью для нее и ее отца.

— Здесь два выхода, — грозно сказал Ферье. — Вот дверь, а вот окно. Какой вы предпочитаете?

Его загорелое лицо было столь свирепым, а костлявые кулаки столь грозными, что молодые люди поспешили убраться восвояси. Старый фермер следовал за ними до самого порога.

— Когда договоритесь между собой, дайте мне знать, — сказал он с издевкой.

— Ты еще пожалеешь об этом! — крикнул побелевший от ярости Стэнджерсон. — Ты пошел против Пророка и Совета Четырех. И будешь раскаиваться в этом до конца своих дней!

— Тяжела будет для тебя десница Господня, — добавил Дреббер. — Он возденет ее и обрушит на твою голову!

— А пока я займусь вашими головами! — взревел Ферье и бросился было наверх за ружьем.

Однако Люси схватила отца за руку и остановила. Прежде чем он успел вырваться, стук копыт за воротами сказал ему, что противник уже вне пределов досягаемости.

— Молокососы! Ханжи! Негодяи! — не унимался Ферье, отирая со лба пот. — По мне, лучше тебе быть в могиле, чем женой одного из них!

— По мне, тоже, отец! — горячо сказала Люси. — Но ведь Джефферсон скоро приедет.

— Наверное, ждать уже недолго. Чем раньше он приедет, тем лучше. Неизвестно, чего от них ожидать.

И то сказать, было самое время, чтобы кто-нибудь помог советом и делом непокорному старому фермеру и его приемной дочери. Никогда еще в этом мормонском поселении не было случая столь открытого неповиновения церковной власти. И если мелкие проступки карались самым жесточайшим образом, то какая кара ожидала такого бунтаря! Ферье прекрасно понимал, что его положение и его деньги тут не помогут. Многие не менее известные и состоятельные люди исчезали бесследно, а имущество их обращалось в пользу Церкви. Ферье был человеком не робкого десятка, однако внутренне содрогнулся, кожей чувствуя эту нависшую над ним страшную опасность. Без дрожи в коленках он готов был встретить любого врага лицом к лицу, но здесь беда грозила неизвестно откуда. Однако старый фермер скрывал свои страхи от дочери и всячески делал вид, что все это дело не стоит выеденного яйца. Но любящая дочь прекрасно видела, что отец ее встревожен не на шутку.

Ферье ожидал, что Янг не замедлит с каким-нибудь напоминанием, и не ошибся, однако произошло это самым неожиданным образом. Проснувшись утром, он с удивлением обнаружил квадратный листок бумаги, который был приколот булавкой к одеялу, прямо на груди. Крупными печатными буквами на листке было написано следующее: «Чтобы одуматься, у тебя осталось двадцать девять дней, а потом…»

Это многоточие было куда страшнее любой открытой угрозы. Ферье ломал голову, как это предупреждение оказалось у него в спальне, поскольку слуги в доме не ночевали, а все двери и окна он запирал на ночь самолично. Он разорвал листок на клочки и ничего не сказал дочери, однако случившееся заставило похолодеть его сердце. Очевидно, эти двадцать девять дней остались ему от того самого месяца, который назначил ему Янг. Какие сила и мужество способны противостоять противнику, обладающему столь таинственной мощью? Тот, кто приколол послание к одеялу, запросто мог вонзить нож старику в сердце, который никогда бы не узнал имени своего убийцы.

Еще более сильное потрясение ожидало Ферье на следующее утро. Вместе с дочерью они сели завтракать, и вдруг Люси с удивлением вскрикнула и указала рукой вверх. В самой середине потолка было начертано, очевидно углем, число двадцать восемь. Люси ничего не поняла, а Ферье не стал разъяснять. Следующую ночь он провел без сна, с ружьем в руках, но ничего не увидел и не услышал. И все же утром снаружи на дверях он обнаружил крупно намалеванное краской число двадцать семь.

И так продолжалось изо дня в день. Каждое утро Ферье на каком-нибудь видном месте находил свидетельство того, что его незримые враги ведут свой счет. И он своими глазами видел, сколько дней осталось от отпущенного ему месяца. Эти роковые числа оказывались то на стенах дома, то на полу, изредка — на клочках бумаги, приклеенных к садовой калитке или к доскам забора. Несмотря на все свои ночные усилия, Ферье никак не мог выяснить, каким образом появляются на ферме эти ежедневные напоминания, при виде которых его охватывал суеверный ужас. Старый фермер осунулся и потерял покой, в глазах его стоял страх загнанного зверя. У него осталась одна надежда — возвращение молодого охотника из Невады.

Число двадцать сменилось числом пятнадцать, а то, в свою очередь, числом десять, однако от Джефферсона Хоупа не было никаких известий. Отсчет все продолжался, а об охотнике не было ни слуху ни духу. Всякий раз, когда по тракту проезжал какой-нибудь всадник или погонщик громко понукал своих заупрямившихся животных, старый фермер спешил к воротам, надеясь, что наконец-то к нему прибыла подмога. И в конце концов, когда пятерка сменилась четверкой, а та — тройкой, он совсем упал духом и потерял надежду на спасение. Он прекрасно понимал, что без помощников и с его плохим знанием окрестных гор попытка побега обречена на провал. А кроме того, за всеми проезжими дорогами строго и непрерывно наблюдали, и никто не мог миновать посты без пропуска, выданного Советом Четырех. В общем, как ни крути, Джону Ферье никак было не избежать нависшей над ним опасности. И все-таки старый фермер скорее был готов расстаться с жизнью, чем обречь свою дочь на то, что считал для нее несмываемым позором.

Как-то поздним вечером Ферье сидел, погруженный в тяжелые размышления о своей беде, тщетно ища выхода. Утром он увидел на стене своего дома двойку, и, стало быть, следующий день — последний. И что тогда? Он представлял себе самое страшное. А дочь? Что станет с ней, когда его убьют? Неужели никак нельзя вырваться из этой невидимой паутины? Он уронил голову на стол и зарыдал от сознания своего бессилия.

Но что это? Ферье услышал какой-то скребущий звук, тихий и осторожный, но вполне различимый в вечерней тишине. Этот звук шел от входной двери. Ферье крадучись подошел поближе и прислушался. Некоторое время стояла полная тишина. Но затем этот еле слышный, пугающий звук повторился. Сомнений не осталось — кто-то очень осторожно постукивает в дверь. Быть может, это какой-нибудь полуночный убийца, который явился сюда, чтобы исполнить смертный приговор, вынесенный тайным трибуналом? Или вестник, присланный начертать на двери, что наступил последний день отпущенного срока? Джон Ферье решил, что смерть на месте всяко лучше, чем неизвестность, которая терзала его и заставляла холодеть сердце. Резким движением он выдернул засов и распахнул дверь.

Снаружи было все тихо и спокойно. Ночь была безоблачной, на небе высыпали яркие звезды. Перед глазами старого фермера лежал его небольшой огороженный сад, но ни в саду, ни на дороге не было ни души. С облегчением вздохнув, Ферье посмотрел направо и налево и случайно взглянул прямо себе под ноги. Он увидел какого-то человека, который ничком лежал, распластавшись на земле.

Тот лежал так неподвижно, что Ферье прижал руку к горлу, чтобы подавить невольный вскрик, другой рукой он оперся о стену дома. Сперва он подумал, что этот человек ранен или вовсе умирает, но тот вдруг пополз по земле прямо в дом, быстро и бесшумно, словно змея. Оказавшись в доме, человек вскочил на ноги и запер дверь. Ферье увидел перед собой суровое, решительное лицо Джефферсона Хоупа.

— Боже милостивый! — воскликнул старый фермер. — Как ты меня напугал! Но отчего ты являешься таким странным образом?

— Дайте мне поесть, — перебил тот фермера хриплым голосом. — Двое суток у меня не было времени, чтобы поесть и напиться воды. — Он набросился на холодное мясо и хлеб, которые остались на столе после ужина, с жадностью заглатывая целые куски. — Как Люси? — спросил он, утолив свой голод.

— С ней все в порядке. Она толком и не знает о грозящей нам опасности, — ответил Ферье.

— Вот и хорошо. За вашим домом следят со всех сторон. Поэтому мне пришлось ползти. Может, они там зорче сокола, но куда им выследить охотника из Уошоу.

Осознав, что наконец-то к нему подоспела подмога, Джон Ферье словно ожил. Он схватил загрубевшую руку молодого человека и крепко стиснул ее.

— Таким мужчиной, как ты, можно гордиться! — сказал он. — Не многие пошли бы на то, чтобы разделить с нами все беды и опасности.

— Да уж, приятель, — заметил молодой охотник с усмешкой. — Я очень вас уважаю, но честно говоря, если бы дело касалось вас одного, я бы дважды подумал, совать ли свою голову в это осиное гнездо. Я здесь из‑за Люси. И покуда в Юте еще жив кто-нибудь из семьи Хоупов, ни один волос не упадет с ее головы.

— Что нам делать?

— Завтра последний день. Если не сбежать этой ночью, все кончено. В Орлином ущелье у меня спрятаны две лошади и мул. Сколько у вас денег?

— Две тысячи долларов золотом и пять тысяч ассигнациями.

— Этого хватит. У меня примерно столько же. Нам нужно добраться до Карсон-Сити, перевалив через горы. Вам самое время разбудить Люси. И хорошо, что слуги не ночуют в доме.

Покуда Ферье отправился наверх, чтобы разбудить дочь и подготовить ее к предстоящему пути, Джефферсон Хоуп упаковал все, что нашел съедобного, и налил воды в глиняный кувшин, так как не понаслышке знал, что в горах родников мало и они находятся далеко друг от друга. Он едва успел завершить свои приготовления, как спустились фермер с дочерью, оба уже одетые и готовые отправиться в путь. Влюбленные поздоровались нежно, но торопливо, так как время было дорого, а многое еще нужно было успеть.

— Нужно уходить прямо сейчас, — сказал Джефферсон Хоуп тихо, но решительно, как человек, который прекрасно понимает всю рискованность предприятия и перед лицом опасности собрал свою волю в кулак. — За обоими выходами из дома следят, но, если повезет, мы выберемся через боковое окно, а дальше через поле. До Орлиного ущелья, где ждут лошади, всего две мили. К рассвету мы одолеем полпути через горы.

— А что, если нас задержат? — спросил Ферье.

Хоуп похлопал по рукояти револьвера, торчавшей из-под его куртки.

— Если их будет слишком много, мы прихватим с собой парочку на тот свет, — ответил он, мрачно усмехнувшись.

Все огни в доме были погашены, Ферье смотрел в темное окно на свое поле, которое он оставлял теперь навсегда. Он давно был готов к этой жертве, поскольку честь и счастье дочери были для него куда важнее потери состояния. Округа дышала миром и покоем, тихо шелестели деревья и широкая нива, и с трудом верилось: где-то рядом притаилась смерть. Однако бледное лицо Джефферсона Хоупа и его жесткое выражение говорили о том, что, подползая к дому, он увидел достаточно, чтобы не сомневаться в опасности положения.

Ферье взял мешок с деньгами, молодой охотник — скудный запас пищи и воды, а Люси прихватила с собой лишь маленький сверток, куда уместилось все ее самое ценное имущество. Осторожно открыв окно, они подождали еще немного, пока звезды не закрыла большая черная туча, а затем один за другим вылезли в сад. Они стали красться, затаив дыхание и пригибаясь к земле, и добрались до изгороди. Потом двинулись вдоль нее к пролому, который выходил в поле. Однако у самого пролома Джефферсон Хоуп резко остановил своих спутников и оттащил их в тень, где они приникли к земле, дрожа и не издавая ни единого звука.

Живя в прериях, Джефферсон Хоуп приобрел рысий слух. Едва они успели пригнуться, как почти рядом с ними раздался печальный крик горной совы, и сразу неподалеку раздался такой же ответный крик. В ту же минуту у пролома, к которому они направлялись, появилась какая-то размытая, темная фигура. Жалобный условный сигнал прозвучал снова, и в ответ на него из темноты выступил еще один человек.

— Завтра в полночь, — сказал первый, который, похоже, был начальником. — Когда трижды прокричит козодой.

— Ясно, — произнес второй. — Передать это брату Дребберу?

— Передай, а он пусть передаст остальным. Без девяти семь!

— Без семи пять! — отозвался второй.

Темные фигуры разошлись в разные стороны и исчезли в темноте. Две последние фразы были, по-видимому, паролем и отзывом. Едва звук шагов затих в отдалении, Джефферсон Хоуп вскочил на ноги, помог своим спутникам пролезть в пролом и со всех ног устремился через поле, поддерживая на бегу девушку, а потом, когда силы оставили ее, и вовсе подхватил ее на руки.

— Быстрее! Быстрее! — то и дело подгонял он. — Мы уже миновали их посты. Все в наших руках. Быстрее!

Они добрались наконец до тракта, и дело пошло на лад. Навстречу им попался лишь один человек, но они успели спрятаться в поле, так что их никто не заметил. Ближе к городу охотник свернул на узкую каменистую тропу, которая вела в горы. В темноте перед ними маячили две зубчатые вершины, провал между которыми и был тем самым Орлиным ущельем, где были спрятаны лошади. Повинуясь своему охотничьему инстинкту, Джефферсон Хоуп уверенно прокладывал путь между обломков скал по руслу высохшей речушки. Наконец он привел своих спутников в укромное место среди скал, где он оставил своих верных животных. Девушку усадили на мула, Джон Ферье с мешком золота сел на одну из лошадей, а Джефферсон Хоуп взял другую под уздцы и пошел вперед по опасной тропе над обрывом.

Это был трудный путь, и вдвойне трудный для того, кто не был близко знаком с природой в ее диком, первозданном виде. С одной стороны тропы на добрую тысячу футов круто и грозно вздымалась вверх черная скальная стена. На ее выщербленной поверхности, словно ребра какого-то окаменевшего чудовища, выступали огромные базальтовые столбы. С другой стороны — обрыв, а внизу — дикое нагромождение каменных глыб, продвигаться среди которых было совершенно невозможно. Сама же петляющая тропа была местами такой узкой, что двигаться по ней удавалось лишь друг за другом, причем такой неровной, что проехать по ней было под силу лишь опытному всаднику. И все же, несмотря на все опасности и тяготы пути, настроение у беглецов было приподнятое, потому что с каждым следующим шагом они были все дальше и дальше от ненавистного им деспотизма.

Однако вскоре они убедились в том, что все еще находятся в пределах досягаемости юрисдикции мормонов. Путники достигли самых дальних и диких мест на этом горном перевале, как вдруг девушка вскрикнула и указала рукой наверх. На скале, с которой просматривалась вся тропа, маячила черная фигура одинокого часового, четко различимая на фоне неба. Разумеется, он заметил путников, и в ночной тишине ущелья громом прогремел его окрик:

— Стой! Кто идет?

— Путники в Неваду! — ответил Джефферсон Хоуп, взявшись рукой за ружье, которое висело у его седла.

Они видели, что часовой взвел курок ружья и внимательно глядел на них, похоже, не очень-то удовлетворенный их ответом.

— Кто разрешил? — спросил часовой.

— Совет Четырех, — ответил Ферье, ибо опыт научил его тому, что высшей у мормонов является именно эта инстанция.

— Без девяти семь! — крикнул часовой.

— Без семи пять! — не замедлил с ответом Джефферсон Хоуп, не забывший пароль и отзыв, подслушанные ими в саду.

— Проезжайте! И да пребудет с вами Господь! — донеслось сверху.

За этим сторожевым постом тропа стала заметно шире, и лошади перешли на рысь. Обернувшись, беглецы могли видеть фигуру одинокого часового, который стоял, опершись на ружье. Они поняли, что это последний пограничный пост мормонов и что впереди — свобода!

— За нами уже наверняка пустились в погоню, — сказал он. — Все зависит от нашей быстроты. Вот доберемся до Карсона и можем отдыхать хоть до конца своих дней.

Весь день беглецы пробирались по ущельям и к вечеру, по их расчетам, оторвались от погони миль на тридцать. На ночь, чтобы хоть как-то защититься от ледяного ветра, они устроились под нависшей скалой, где, прижавшись друг к другу, чтобы было теплее, на несколько часов предались сну. Однако они встали еще до рассвета и снова пустились в путь. Никаких признаков погони не было видно, и Джефферсон Хоуп начал подумывать о том, что, похоже, они находятся уже вне пределов досягаемости ужасной организации, гнев которой они навлекли на свою голову. Однако он и понятия не имел, насколько эти железные руки длинные и как скоро они схватят беглецов и уничтожат их.

К полудню второго дня их скудный запас пищи подошел к концу. Однако Джефферсона Хоупа это не сильно беспокоило, потому что в горах такое было обычным делом и ему не раз приходилось добывать себе пропитание с помощью ружья. Выбрав укромный уголок для стоянки, он сложил горкой несколько сухих веток и развел яркий костер, подле которого его спутники могли согреться, потому что находились они на высоте пяти тысяч футов над уровнем моря и воздух здесь был сухим и морозным. Стреножив лошадей и попрощавшись с Люси, охотник закинул за спину свое ружье и отправился на поиски какой-нибудь добычи. Обернувшись, он бросил взгляд на старика и девушку, которые склонились над костром, позади них спокойно стояли три лошади. Затем, свернув за скалу, он потерял их из виду.

Он прошел мили две, перебираясь из одного ущелья в другое, — и все тщетно, хотя по царапинам на коре деревьев и по некоторым другим признакам он заключил, что в этих местах живет немало медведей. Наконец после трех часов бесплодных поисков, упав духом, он решил возвращаться ни с чем, но вдруг увидел перед собой нечто такое, отчего его сердце радостно забилось.

На краю крутой скалы, в трех-четырех сотнях футов над ним, стояло напоминающее овцу животное, которое, впрочем, имело пару огромных рогов. Этот снежный баран — а это был именно он — являлся, похоже, дозорным стада, которого снизу охотнику было не видно. К счастью, баран смотрел в другом направлении и не заметил опасности. Джефферсон Хоуп лег на живот, пристроил ружье на камне и долго целился, прежде чем нажать на курок. Баран взвился на месте, сделал еще несколько шагов по краю обрыва и рухнул вниз.

Баран оказался слишком большим и тяжелым, чтобы нести его целиком, поэтому охотник взял лишь баранью ногу и часть бараньего бока. Дело было уже к вечеру, и Джефферсон Хоуп, взвалив добычу на плечи, поспешил назад, к лагерю. Однако, едва начав свой обратный путь, он обнаружил, что все далеко не так просто. Выяснилось, что в охотничьем пылу он забрел в места совсем ему незнакомые, и теперь не очень-то понятно, как вернуться назад. Ущелье, где он находился, разделялось на несколько лощин, которые были так похожи одна на другую, что отличить их было невозможно. Пройдя по одной из лощин около мили, Джефферсон Хоуп оказался у совершенно незнакомой ему горной речушки. Сообразив, что выбрал неверный путь, он вернулся и пошел по другой лощине, но результат был таким же. Быстро надвигалась ночь, и уже почти в полной темноте он нашел наконец знакомую ему лощину. Но и тут было нелегко отыскать верную тропу, так как луна еще не взошла, а нависавшие с обеих сторон склоны лишь усугубляли и без того почти безнадежное дело. Однако молодой человек, с тяжелой ношей на плечах и утомленный долгими поисками, продвигался все дальше и дальше, поддерживая свой дух мыслью о том, что каждый шаг приближает его к возлюбленной девушке и что он несет с собой запас провизии, которого хватит до конца пути.

Наконец Джефферсон Хоуп добрался до того самого ущелья, где оставил своих спутников. Даже в темноте он узнал очертания скалы, которая прикрывала вход в ущелье. Наверняка, ожидая его, они тревожатся, думал он, ведь он отсутствовал почти пять часов. На душе у него стало легко, он приложил руки ко рту и, возвещая о своем возвращении, издал радостный клич, который эхом покатился по горам. Охотник замолк и прислушался в ожидании ответа. Однако, кроме этого многократного эха в диком, безмолвном ущелье, ухо не уловило больше ни звука. Он крикнул еще раз, погромче, и вновь не услышал ни звука от своих друзей, которых оставил здесь совсем недавно. Его охватил неизъяснимый, безымянный страх. В смятении духа Хоуп бросил свою драгоценную добычу на камни и поспешил дальше.

Завернув за скалу, он тут же увидел место, где разжигал костер. Там еще тлели головешки, но, по-видимому, с тех пор как он ушел, за костром никто больше не следил. Вокруг стояла все та же мертвая тишина. Подозрение переросло в уверенность, и Хоуп устремился вперед. Подле догорающего костра не было ни одной живой души — ни лошадей, ни старика, ни девушки. Все они исчезли. Было ясно одно: за время его отсутствия здесь случилась страшная беда — беда, которая касается их всех и которая не оставила после себя никаких следов.

Ошеломленный этим ударом, Джефферсон Хоуп едва не потерял сознание, так что ему пришлось опереться на ружье, чтобы не упасть. Однако он был человеком, привыкшим действовать, и вскоре вновь обрел присутствие духа. Вытащив из догорающего костра еще тлеющую ветку, он раздул пламя и с помощью этого факела принялся исследовать место стоянки. Все вокруг было истоптано лошадиными копытами, что говорило о том, что отец и дочь попали в руки большому отряду всадников, а расположение следов указывало на то, что они уехали в сторону Солт-Лейк-Сити. Увезли ли они с собой обоих беглецов? Джефферсон Хоуп был близок к заключению, что так оно и есть, как вдруг увидел нечто, что заставило напрячься каждый его мускул. Неподалеку от костра он увидел небольшой холмик красноватой земли, которого явно не было здесь прежде. Без сомнения, это была свежая могила. Молодой охотник подошел ближе и увидел воткнутую в холмик палку, в ее расщепленный конец был втиснут листок бумаги. На нем было написано, коротко и ясно:

ДЖОН ФЕРЬЕ

из Солт-Лейк-Сити,

умер 4 августа 1860 г.

Значит, неукротимый старик, которого Джефферсон Хоуп оставил здесь всего несколько часов назад, мертв, и это вся его эпитафия. Охотник дико оглядывался в поисках второй могилы, но ничего не увидел. Стало быть, похитители увезли девушку обратно в Солт-Лейк-Сити, дабы свершился уготованный ей жребий — войти в гарем сына одного из старейшин. Осознав всю неизбежность этого жребия и все свое бессилие помешать этому, Джефферсон Хоуп пожалел, что не лежит сейчас в могиле рядом со старым фермером.

Однако живой дух молодого человека вновь вывел его из прострации, в которую он впал от отчаяния. Если все теперь для него кончено, то он еще может посвятить свою жизнь делу отмщения. Наряду с беспримерными терпением и настойчивостью Джефферсон Хоуп обладал злопамятностью и мстительностью, которым научился, по-видимому, у индейцев, среди которых ему приходилось жить. Стоя у затухающего костра, он осознал: его неизбывное горе способно утолить лишь полное, всеобъемлющее возмездие, которое он обрушит на головы врагов своими собственными руками. Отныне его железная воля и неистощимая энергия будут устремлены к одной цели. Мрачный, с побелевшим лицом, Джефферсон Хоуп побрел туда, где бросил свою добычу. Там он разжег небольшой костер и зажарил столько мяса, сколько хватило бы ему на несколько дней. Он завернул пищу в узел и, хотя смертельно устал, пошел по горам обратно, тропою Ангелов Мщения.

Пять дней Джефферсон Хоуп, изможденный, со сбитыми ногами, пробирался пешком по тем самым ущельям, по которым совсем недавно ехал верхом. По ночам он укладывался где-нибудь между скал и на несколько часов забывался сном. Однако вставал еще до рассвета и снова пускался в путь. На шестой день он достиг Орлиного ущелья, откуда началось их злополучное бегство. Отсюда была видна долина мормонов. Измотанный и истощенный в пути, он встал, опершись на ружье, и угрожающе потряс своим костлявым кулаком, глядя на раскинувшийся внизу город. На главных улицах он заметил вывешенные флаги и другие признаки праздника. Размышляя о том, что же это за праздник, охотник услышал стук копыт и увидел направляющегося к нему всадника. Когда тот приблизился, Джефферсон Хоуп узнал в нем мормона по фамилии Коупер, которому оказывал кое-какие услуги. Поэтому, когда всадник поравнялся с ним, он окликнул его с намерением узнать что-нибудь о судьбе Люси Ферье.

— Я Джефферсон Хоуп, — сказал он. — Ты меня помнишь?

Мормон посмотрел на него с нескрываемым удивлением. Честно говоря, в этом оборванном страннике с бледным, как у покойника, лицом и дико горящими глазами трудно было узнать прежнего щеголеватого охотника. Когда же Коупер все-таки узнал Джефферсона Хоупа, его удивление сменилось испугом.

— Ты, должно быть, безумец, что явился сюда! — воскликнул Коупер. — Я пропал, если меня увидят с тобой. — За помощь Ферье в побеге Совет Четырех вынес тебе смертный приговор.

— Плевать мне на них и на их приговор, — заявил Хоуп. — Ты наверняка кое-что знаешь об этом деле. Заклинаю тебя всем, что тебе дорого, ответь мне на несколько вопросов. Ведь мы были друзьями. Ради бога, не отказывай мне!

— Что тебе надо? — с неохотой согласился мормон. — Давай быстрее. У гор есть уши, а у деревьев — глаза.

— Что с Люси Ферье?

— Вчера ее выдали замуж за молодого Дреббера. Эй, приятель, что это с тобой? На тебе лица нет!

— Ерунда, — слабо отозвался Хоуп. Он побледнел как смерть и присел на камень. — Значит, ее выдали замуж?

— Вчера и выдали. Потому и флаги вывешены на храме. Молодые Дреббер и Стэнджерсон долго спорили, кому она достанется. Оба они были в отряде, который отправился в погоню, и Стэнджерсон застрелил ее отца. А это вроде как давало ему некоторое преимущество. Однако на Совете сторонники Дреббера оказались сильнее, и Пророк отдал девушку ему. Но, похоже, ни тому, ни другому не судьба владеть ею слишком долго. В глазах ее вчера я видел смерть. Это не женщина, а призрак. Ты уходишь?

— Ухожу, — ответил Джефферсон Хоуп, вставая на ноги.

Его лицо казалось высеченным из мрамора, столь суровым и застывшим было его выражение, глаза же горели недобрым огнем.

— Куда ты направляешься?

— Это не имеет значения, — ответил Хоуп.

Закинув ружье за спину, он зашагал обратно по ущелью, в самое сердце гор к логовам диких зверей. И не было среди них зверя более опасного и свирепого, чем Джефферсон Хоуп.

Все вышло так, как и предсказывал Коупер. Что бы ни было тому виной, ужасная смерть отца или ненавистное, навязанное силой замужество, Люси Ферье так и не оправилась от удара, зачахла прямо на глазах и через месяц умерла. Ее изрядно пьющий супруг, который и взял-то ее в жены исключительно из‑за наследства Джона Ферье, не особенно горевал от этой потери. Однако жены его скорбели о ее смерти и перед похоронами, как это заведено у мормонов, провели рядом с ее телом всю ночь. И вот под самое утро, когда они сидели подле ее смертного одра, к их неописуемому страху и изумлению, дверь распахнулась и в комнату ворвался выглядящий дикарем человек в оборванной одежде. Не глядя по сторонам и не говоря ни слова съежившимся от страха женщинам, он проследовал к завернутому в белый саван телу, которое некогда служило обиталищем чистой душе Люси Ферье. Склонившись, пришелец благоговейно прижался губами к ее холодному лбу, затем выпростал ее руку и снял обручальное кольцо с пальца.

— Ее похоронят без него! — гневно воскликнул он.

Прежде чем подняли тревогу, он выскочил из дома и был таков. Все случившееся было так странно и произошло так быстро, что очевидцы с трудом верили этому сами, не говоря уже о том, чтобы убедить в этом других, если бы не одно существенное обстоятельство: золотое колечко, которое было свидетельством замужества Люси Ферье, бесследно исчезло!

Несколько месяцев Джефферсон Хоуп бродил в горах, живя словно дикий зверь и вынашивая в душе овладевшую им жажду отмщения. В городе рассказывали страшные истории о том, что в предместьях не раз видели какого-то странного человека, который живет дикарем в горных ущельях. Однажды в окно Стэнджерсона влетела пуля и расплющилась о стену, едва не угодив тому в голову. А еще, когда Дреббер проезжал под скалой, сверху свалился огромный камень, и тот едва увернулся, бросившись ничком на землю. Два молодых мормона недолго гадали о причине посягательств на свою жизнь, а потому одну за другой проводили вылазки в горы, рассчитывая схватить и уничтожить своего смертельного врага. Однако все было тщетно. Тогда они приняли кое-какие меры предосторожности — организовали охрану своих домов и старались не выходить в темное время суток и в одиночку. Некоторое время спустя они вздохнули с облегчением и несколько ослабили свою бдительность, так как об их противнике не было ни слуху ни духу, и они понадеялись, что его жажда отмщения утихла.

Как бы не так! Со временем жажда отмщения в душе Джефферсона Хоупа лишь усиливалась. Нрав его был упорен и неукротим, всепоглощающая мысль о мести овладела им целиком и полностью, не оставив в его душе места для чего-либо иного. Но прежде всего он был человеком практического склада. Вскоре он осознал, что даже его железное здоровье не способно выдержать тех жестоких и беспрерывных испытаний, которым он себя подвергает. Лишения и недостаток здоровой пищи подорвали силы Джефферсона Хоупа. Кто свершит возмездие, если он сдохнет в горах, словно бездомный пес? А если он будет продолжать действовать в том же духе, именно такой конец и ожидает его. Охотник понял, что его смерть будет на руку его врагам, и, поразмыслив, возвратился на рудники в Неваде, чтобы восстановить там свое здоровье и накопить денег, которых хватит для осуществления его намерений.

Он собирался провести на рудниках не более года, однако непредвиденные обстоятельства задержали его почти на пять лет. Однако и пять лет спустя он ничего не забыл, его жажда отмщения была столь же остра, как в ту памятную ночь, когда он стоял подле могилы Джона Ферье. Изменив внешность и под вымышленным именем, он снова отправился в Солт-Лейк-Сити. Он готов был рискнуть своей жизнью во имя торжества справедливости, как он ее понимал. Однако в городе его ожидали неутешительные новости. Несколько месяцев назад среди мормонов произошел религиозный раскол, младшие мормоны восстали против власти старейшин. В итоге некоторая часть раскольников отложилась от Церкви мормонов, и они покинули Юту. Среди них оказались Дреббер и Стэнджерсон, и никто не знал, куда они уехали. Говорили, что Дреббер продал почти всю свою недвижимость и отбыл весьма состоятельным человеком, а его товарищ, Стэнджерсон, оказался по сравнению с ним бедняком. И при всем при том, где их разыскивать, было совершенно неясно.

Многие даже очень мстительные люди оставили бы всякую мысль об отмщении перед лицом подобных препятствий. Многие, но не Джефферсон Хоуп! Ничто не могло остановить его. Денег у него было немного, и, перебиваясь случайными заработками, он ездил по Соединенным Штатам из города в город, разыскивая своих врагов. Шли годы, его некогда черные волосы поседели, но он, стремясь к одной цели, которую поставил себе целью жизни, продолжал поиски, словно ищейка. И в конце концов его настойчивость была вознаграждена. Это было всего-навсего случайно увиденное лицо в проеме окна, но теперь Джефферсон Хоуп точно знал: разыскиваемые им люди находятся в Кливленде, штат Огайо. Он возвратился в свою жалкую комнатушку, имея в голове уже готовый план отмщения. Однако вышло так, что Дреббер, бросив из окна взгляд на улицу, узнал в лицо бродягу, в глазах которого увидел свою смерть. Вместе со Стэнджерсоном, который стал теперь его секретарем, Дреббер без промедления отправился к мировому судье и заявил ему, что их жизни из ревности и ненависти угрожает старый соперник. В тот же вечер Джефферсон Хоуп был арестован, а поскольку в Кливленде не нашлось никого, кто внес бы за него залог, он просидел в тюрьме несколько недель. Выйдя наконец на свободу, он обнаружил, что дом Дреббера пуст и что тот вместе со своим секретарем уехал в Европу.

Отомстить так и не удалось, но и на этот раз Джефферсон Хоуп не отказался от своей цели и продолжил преследование. Однако для поездки в Европу нужны были деньги, и он отправился на заработки, откладывая доллар за долларом. В конце концов, накопив достаточно денег, которых, впрочем, было в обрез, он отправился в Европу. Прирабатывая на хлеб, он ездил из города в город, разыскивая следы своих врагов. Однако настичь их ему никак не удавалось. Добравшись до Санкт-Петербурга, он узнал, что они уехали в Париж. Оказавшись в Париже, он выяснил, что они только что отбыли в Копенгаген. В столицу Дании он вновь опоздал на несколько дней, так как те уехали в Лондон, где в конце концов он и настиг их. О том, что произошло в Лондоне, лучше всего расскажут показания Джефферсона Хоупа, имеющиеся в дневнике доктора Ватсона, которому мы и без того столь многим обязаны.

Я с радостью согласился, и мы вместе спустились вниз. Пленник наш не предпринимал никаких попыток сбежать, он спокойно уселся в кэб, которым совсем недавно управлял, мы сели следом. Лестрейд вскочил на козлы, хлестнул лошадь и быстро доставил нас до места. Нас провели в тесную каморку, где полицейский инспектор записал имя арестованного и имена людей, в убийстве которых его обвиняли. Инспектор был бледный, безликий человечек, исполнявший свои обязанности с механическим безразличием.

— До конца недели обвиняемый предстанет перед мировым судьей, — сказал он. — А до тех пор, мистер Джефферсон Хоуп, хотите ли вы что-нибудь нам сказать? Но предупреждаю, что показания ваши будут зафиксированы и могут быть обращены против вас.

— Я многое хочу сказать, — медленно проговорил наш пленник. — Я хочу рассказать этим джентльменам все как есть.

— Не лучше ли вам оставить этот рассказ до суда? — предложил полицейский.

— А суда, может, и не будет, — ответил Хоуп. — Да нет, не пугайтесь. Не собираюсь я кончать с собой. Вы врач? — С этими словами он обратил ко мне свои горящие, темные глаза.

— Да, — ответил я.

— Тогда положите руку вот сюда. — Он улыбнулся и указал закованной рукой себе на грудь.

Я исполнил его просьбу и сразу же ощутил внутри сильнейшие спазмы и толчки. Ребра его содрогались, словно непрочная постройка, внутри которой работает мощный мотор. В наступившей тишине я слышал доносившиеся из грудной клетки хрип и глухой рокот.

— Боже, — воскликнул я, — да у вас аневризма аорты!

— Да, кажется, так оно называется, — безмятежно подтвердил Хоуп. — Я на прошлой неделе ходил к доктору, и тот сказал, что она со дня на день должна лопнуть. К тому шло уже много лет. Ночевки в горах у Соленого озера и промысловый рацион — вот как я ее заработал. Но я свое дело сделал, и мне теперь все равно, когда умирать, вот только хотелось бы сначала рассказать правду о том, что случилось. Не хочу, чтобы меня вспоминали как обычного бандита.

Инспектор и два сыщика торопливо посовещались, можно ли позволить заключенному давать показания.

— Как по-вашему, доктор, его жизнь в опасности? — осведомился инспектор.

— Вне всякого сомнения, — ответил я.

— Тогда в интересах правосудия наш долг — записать его показания, — сказал инспектор. — Прошу вас, сэр, говорите, но повторяю: ваши слова могут быть обращены против вас.

— Я, с вашего позволения, сяду, — проговорил наш пленник, опускаясь на стул. — От этой аневризмы я быстро устаю, а мы еще изрядно оттузили друг друга. Я стою у края могилы, мне незачем врать. Каждое мое слово — чистая правда, а как вы ею распорядитесь, мне уже все равно.

С этими словами Джефферсон Хоуп откинулся на спинку стула и начал свой удивительный рассказ. Говорил он спокойно и размеренно, словно повествуя о самых заурядных событиях. Я ручаюсь за точность пересказа, поскольку мне удалось раздобыть блокнот, в который Лестрейд слово за слово записывал рассказ пленника.

— Вас, в принципе, не касается, за что именно я ненавидел этих людей, — начал Хоуп. — Достаточно того, что на их совести две загубленные жизни, отец и дочь, и, следовательно, они заслужили свой приговор. С тех пор прошло уже столько времени, что искать справедливости в суде не имело смысла. Но я был свидетелем их злодеяния и постановил, что сам буду им судьей, присяжными и палачом. Если вы настоящие мужчины, вы бы поступили на моем месте точно так же.

Девушка, о которой идет речь, двадцать лет назад должна была стать моей женой. Ее насильно выдали за этого Дреббера, и она умерла от горя. Я снял обручальное кольцо с ее мертвой руки и поклялся, что в его смертный час кольцо это будет у него перед глазами, а последней мыслью его будет мысль о возмездии за совершенное зло. Я носил кольцо с собой и гонялся за Дреббером и его сообщником по двум континентам, пока наконец не настиг их. Они думали вымотать меня, но не на того напали. Если, что весьма вероятно, я завтра умру, то умру, зная, что сделал свое главное дело, и сделал на славу. Они приняли смерть от моей руки. Ни надежд, ни желаний у меня больше не осталось.

Они были богаты, я — беден, и преследовать их мне было нелегко. Когда мы оказались в Лондоне, в карманах у меня было пусто, пришлось подыскивать работу. Править лошадьми и ездить верхом мне привычнее, чем ходить по земле, поэтому я обратился в контору наемных экипажей и скоро получил место. Каждую неделю я должен был отдавать хозяину определенную сумму, а остаток оставлял себе. Оставалось совсем немного, но я кое-как перебивался. Труднее всего оказалось разобраться в здешних улицах — Лондон, по-моему, будет почище любого специально построенного лабиринта. Впрочем, я обзавелся картой, выучил расположение главных вокзалов и отелей, и тогда дело пошло на лад.

Я не сразу вызнал, где поселились мои господа; но я наводил и наводил справки, пока наконец не наткнулся на них. Они остановились в пансионе в Кэмберуэлле, на другом берегу реки. Когда я их нашел, я понял, что они в моей власти. Я отрастил бороду, так что узнать они меня не могли. Я решил, что буду неотступно следить за ними, пока не подвернется удобный случай. Я дал себе слово, что на этот раз их не упущу.

И все-таки чуть было не упустил. Куда бы они ни отправились, я следовал за ними по пятам. Иногда — в своем кэбе, иногда — пешком; в кэбе было удобнее, потому что они точно не могли улизнуть. Зарабатывать я мог только рано утром или поздно вечером, поэтому задолжал хозяину. Но меня это не слишком печалило — ведь обидчики мои были в моих руках.

Но и они были хитры. Они, видимо, подозревали, что за ними охотятся, потому что никогда не выходили поодиночке или после наступления темноты. Первые две недели я ездил за ними каждый день, и за это время они не разлучились ни разу. Дреббер почти все время был пьян, но Стэнджерсон оставался начеку. Я следил за ними с утра до ночи, но удобный случай все не подворачивался. Впрочем, я не отчаивался, что-то говорило мне, что час расплаты близок. Единственное, чего я боялся, — что эта штука у меня в груди лопнет и не даст мне довести дело до конца.

И вот наконец однажды вечером ездил я туда-сюда по Торки-Террас — так называется улица, на которой они поселились, — и вдруг вижу: к их дверям подъезжает кэб. Из пансиона вынесли какие-то чемоданы, а немного погодя вышли Дреббер со Стэнджерсоном, сели в кэб и уехали. Я подстегнул лошадь и двинулся следом. Радоваться было нечему — они, похоже, решили покинуть Лондон. Они вышли на Юстонском вокзале, я попросил мальчишку подержать лошадь и пробрался за ними на платформу. Я расслышал, как они спросили про ливерпульский поезд, и служитель ответил, что один только что ушел, а следующий только через несколько часов. Стэнджерсон, похоже, огорчился, Дреббер же скорее обрадовался. В сутолоке я смог подойти так близко, что слышал каждое их слово. Дреббер сказал, что у него есть одно дельце, пусть Стэнджерсон его подождет, он скоро вернется. Стэнджерсон стал возражать — напомнил, что они договорились всюду ходить вместе. Дреббер ответил, что дело у него деликатное и он должен идти один. Я не расслышал, что Стэнджерсон сказал в ответ, но Дреббер разразился ругательствами — Стэнджерсон, мол, всего лишь слуга и не имеет права ему указывать. Секретарь понял, что спорить бесполезно, и предложил, если они пропустят последний поезд, встретиться в пансионе «Хэллидей». На это Дреббер ответил, что будет на платформе задолго до одиннадцати, и зашагал прочь.

Наконец-то настал тот миг, которого я ждал долгие годы. Враги мои были в моей власти. Разлучившись, они сами лишили себя последней защиты. Спешить я, однако, не стал. У меня уже был разработан план действий. Что толку в мести, если твой обидчик не узнает, кто нанес ему удар и за что его настигло возмездие? Я хотел, чтобы злодеи успели понять, за какой именно грех их наказывают. За несколько дней до того один джентльмен, присматривавший за строениями на Брикстон-роуд, обронил в моем кэбе ключ от пустого дома. Он хватился в тот же вечер, и ключ я ему вернул, однако успел снять с него слепок и заказать дубликат. Теперь в этом огромном городе был как минимум один укромный уголок, в котором, я знал, мне никто не помешает. Оставалось решить одну непростую задачу — заманить туда Дреббера.

Дреббер зашагал по улице, заглянул в пару распивочных и в каждой провел не меньше получаса. Выйдя из последней, он уже нетвердо стоял на ногах — значит, выпил немало. Потом он остановил кэб, ехавший прямо перед моим. Я двинулся за ними следом, лошадь моя практически касалась мордой его возницы. Мы переехали через мост Ватерлоо, долго петляли по улицам, пока, к моему удивлению, не оказались опять перед их прежним пансионом. Я представления не имел, зачем ему понадобилось возвращаться, однако обогнал их и остановился ярдов на сто дальше. Дреббер вошел, отпустив кэб. Дайте мне, пожалуйста, стакан воды. Столько говорить — в горле пересохло.

Я протянул Хоупу стакан, он осушил его залпом.

— Теперь лучше, — сказал он. — Так вот, я прождал с четверть часа; потом из дома донесся шум, точно там устроили драку. В следующий момент дверь распахнулась, и на пороге появились двое: Дреббер и молодой парень, которого я раньше не видел. Парень держал Дреббера за шкирку и, дотащив до ступеней, дал ему хорошего пинка — тот отлетел прямо на середину улицы. «Скотина! — крикнул парень, размахивая тростью. — Я тебе покажу, как оскорблять честную девушку!» Он так взбесился, что, наверное, отходил бы Дреббера палкой, если бы этот трус не бросился бежать со всех своих нетвердых ног. Он добежал до угла, там заметил мой кэб, махнул мне рукой и забрался внутрь.

«Гони в пансион, „Хэллидей“», — приказал он.

Да, он сидит в моем кэбе — у меня чуть сердце не выпрыгнуло от радости, я даже перепугался, как бы моя аорта не подвела. Я медленно двинулся вперед, соображая, что теперь предпринять. Можно отвезти его за город — там, в каком-нибудь безлюдном переулке, и состоится наш последний разговор. Я уже остановился было на этом, когда Дреббер сам вдруг пришел мне на помощь. Ему приспичило еще выпить, и он приказал мне остановиться у пивной. Он вошел внутрь, велев мне ждать. В пивной он просидел до самого закрытия, а когда вновь появился, был настолько пьян, что я понял: теперь игра пойдет по моим правилам.

Только не думайте, что я просто собирался его убить. Он это, безусловно, заслужил, но у меня все равно рука не поднималась. Я давно уже решил, что, если до того дойдет, я дам ему возможность выбора. За годы скитаний по Америке мне чем только не довелось заниматься, и некоторое время я работал уборщиком в лаборатории Йоркского колледжа. Как-то раз профессор читал студентам лекцию об отравлениях и демонстрировал вещество, называемое алкалоидом, — он получил его из яда, которым в Южной Америке смачивают наконечники стрел: действие его так сильно, что даже одна крупинка вызывает мгновенную смерть. Я приметил бутыль, в которой хранился состав, и, когда все разошлись, взял себе немного. Я неплохо знаю аптекарское дело и сумел превратить яд в маленькие растворимые пилюли; каждую пилюлю я положил в коробочку рядом с другой такой же, только без яда. Я тогда же решил, что, когда дождусь наконец своего часа, господа мои должны будут проглотить по пилюле из каждой коробочки, я же возьму себе оставшуюся. Это куда безопаснее и ничуть не менее надежно, чем стреляться через платок. С того дня я всегда носил коробочки с собой; наконец пришло время пустить их в дело.

Время уже близилось к часу, ночь выдалась ненастная — дул ветер, лил проливной дождь. Я промок и окоченел, но душа моя ликовала — я готов был просто кричать от счастья. Если у вас, джентльмены, было когда заветное желание, вы лелеяли его двадцать долгих лет и наконец дождались его исполнения, вы поймете мои чувства. Я закурил сигару, чтобы немного успокоиться, но все равно руки у меня дрожали и кровь стучала в висках. Пока мы ехали, я явственно видел по бокам от лошади старого Джона Ферье и мою милую Люси — они смотрели на меня из мрака и улыбались; наконец мы остановились у пустого дома на Брикстон-роуд.

Вокруг не было ни души, не раздавалось ни звука, лишь шумел дождь. Заглянув в окошко, я увидел, что Дреббер сидит кучей, погрузившись в пьяный сон. Я потряс его за рукав.

«Пора выходить», — сказал я.

«Ладно», — промычал он.

Он, видимо, решил, что мы приехали в пансион, потому что без лишних слов вылез и пошел за мной к дому. Мне пришлось идти рядом и поддерживать его — хмель у него еще не выветрился. Мы добрались до двери, я открыл ее и провел его в гостиную. И даю вам слово, все это время отец с дочерью шли по дорожке перед нами.

«Экая чертова темень», — сказал Дреббер, переминаясь с ноги на ногу.

«Сейчас зажжем свет, — сказал я, чиркая спичкой и поднося ее к восковой свече, которую захватил с собой. — Ну, Енох Дреббер, — продолжал я, повернувшись к нему и направив свет себе в лицо, — помнишь меня?»

Сначала он уставился на меня тупыми, пьяными глазами, потом в них появился ужас, исказивший все черты, — он, несомненно, меня узнал. Он отшатнулся, изменившись в лице, на лбу проступил пот, зубы начали выбивать дробь. Глядя на это, я прислонился к дверям и разразился громким, долгим хохотом. Я знал, что месть будет сладка, но не предполагал, что буду ощущать такое блаженство.

«Собака, — сказал я, — я охотился за тобой от Солт-Лейк-Сити до Санкт-Петербурга, и всякий раз ты ускользал от меня. Но теперь странствиям нашим пришел конец, потому что один из нас не увидит завтрашнего восхода».

При этих словах Дреббер отшатнулся еще дальше, и я увидел по его лицу, что он считает меня помешанным. Да я, пожалуй, тогда и был помешанным. Кровь в висках стучала, как молот по наковальне, и со мной мог бы приключиться припадок, если бы из носу не хлынула кровь; после этого стало легче.

«Ну что, вспомнил Люси Ферье? — спросил я, запирая дверь и потрясая ключом перед его носом. — Возмездие пришло не сразу, но теперь оно наконец тебя настигло».

Я увидел, как у труса затряслись губы. Он бы, наверное, стал молить о пощаде, если бы не знал, что это бесполезно.

«Ты меня убьешь?» — пролепетал он.

«Это не убийство, — ответил я. — Разве уничтожить бешеную собаку — убийство? Только не жди милосердия — где было твое милосердие, когда ты оторвал мою бедную голубку от трупа ее отца и уволок в свой проклятый гарем?»

«Я не убивал ее отца!» — запротестовал Дреббер.

«Но ты разбил ее невинное сердце! — выкрикнул я, подталкивая к нему коробку. — Пусть же рассудит нас всемогущий Господь. Выбери пилюлю и проглоти. В одной из них смерть, в другой — жизнь. Я проглочу оставшуюся. Посмотрим, существует ли в мире справедливость, или нами правит случай».

Он скорчился, испуская дикие вопли и моля о пощаде; тогда я вытащил нож и приставил к его горлу — это заставило его подчиниться. Потом я проглотил вторую пилюлю, и целую минуту мы стояли, глядя друг на друга в полном молчании, пытаясь понять, кто из нас останется в живых. Никогда не забуду, как изменилось его лицо, когда он понял по первым спазмам, что проглотил яд! Я расхохотался и поднес обручальное колечко моей Люси к его глазам. Все это длилось лишь мгновение — алкалоид действует быстро. Черты его перекосились от боли; он выбросил вперед руки, зашатался и с хриплым воплем грузно осел на пол. Я перевернул его носком ботинка, положил руку на грудь. Сердце не билось. Он был мертв.

Кровь так и лилась у меня из носа, но я не обращал на это внимания. Не знаю, что навело меня на мысль сделать эту надпись на стене. Может, то было желание поглумиться над полицией — на душе у меня было необыкновенно легко и радостно. Я вспомнил, что в Нью-Йорке как-то нашли мертвого немца, и над головой у него было написано RACHE — газетчики тогда решили, что это дело рук какого-то тайного общества. Я решил: то, что озадачило нью-йоркскую полицию, озадачит и лондонскую, поэтому обмакнул палец в кровь и написал это слово на самом видном месте. Потом я вернулся к кэбу, обнаружил, что поблизости никого нет, а дождь хлещет по-прежнему. Я уже отъехал довольно далеко, когда, сунув руку в карман, где обычно носил кольцо Люси, обнаружил, что его там нет. Меня как громом ударило — ведь другой памятки о ней у меня не было. Я решил, что обронил его, когда нагнулся над телом Дреббера. Я повернул обратно, оставил кэб в каком-то проулке и бросился прямо к дому — я был готов на все, только бы вернуть пропажу. Но, подойдя поближе, я нос к носу столкнулся с полицейским, который как раз выходил из дома, — чтобы отвести от себя подозрения, мне пришлось прикинуться вдрызг пьяным.

Так встретил свою смерть Енох Дреббер. Мне оставалось только разделаться с Джозефом Стэнджерсоном — и долг Джона Ферье был бы уплачен. Я знал, что Стэнджерсон остановился в пансионе «Хэллидей», и целый день бродил неподалеку, но тот не показывался. Полагаю, когда Дреббер не появился, он заподозрил неладное. Стэнджерсон был хитер и всегда начеку. Но если он думал, что, сидя в четырех стенах, спасется от меня, он ошибался. Я очень быстро узнал, где находится окно его спальни, и рано утром следующего дня, воспользовавшись лестницей, которая валялась на заднем дворе, забрался в его комнату. Я разбудил Стэнджерсона и сказал, что пришел час расплаты за убийство, совершенное много лет назад. Я описал ему смерть Дреббера и предложил выбрать одну из пилюль. Но, вместо того чтобы воспользоваться последним шансом на спасение, он вскочил с постели и вцепился мне в горло. Защищаясь, я вонзил нож ему в сердце. Впрочем, исход нашей встречи всяко был предрешен — Провидение обязательно направило бы руку грешника к отравленной пилюле.

Больше мне добавить почти нечего, да оно и к лучшему, очень уж я устал. Я еще пару дней поездил по Лондону — я не собирался бросать работу, пока не наберу денег на билет в Америку. Я стоял у конторы, когда какой-то маленький оборвыш спросил, нет ли тут кэбмена по имени Джефферсон Хоуп — его, мол, джентльмен требует в дом 221‑Б по Бейкер-стрит. Я поехал сюда без всякой задней мысли, а тут этот молодой человек надел на меня наручники, да с такой сноровкой, какой я отродясь не видывал. Вот и вся моя история, джентльмены. Можете называть меня убийцей, но сам я считаю себя таким же поборником справедливости, как и вы.

Рассказ Хоупа был так увлекателен, и говорил он так убедительно, что все мы сидели в сосредоточенном молчании. Даже у профессиональных сыщиков, давно пресыщенных уголовными историями, проснулся неподдельный интерес. Когда Хоуп замолчал, на несколько минут воцарилась тишина — прерывал ее только скрип карандаша: Лестрейд доканчивал свою стенографическую запись.

— Я бы хотел прояснить одну подробность, — сказал наконец Шерлок Холмс. — Кто ваш сообщник, который приходил ко мне за кольцом?

Хоуп заговорщицки подмигнул моему другу.

— Своими тайнами я волен делиться с кем угодно, — сказал он, — но навлекать неприятности на других — увольте. Я увидел ваше объявление и сразу подумал, что либо это ловушка, либо кольцо действительно нашлось. Мой друг вызвался пойти и проверить. Согласитесь, он ловко это проделал.

— Безусловно, — от души подтвердил Холмс.

— А теперь, джентльмены, — сурово произнес инспектор, — мы должны действовать по закону. В четверг заключенный предстанет перед судьей, потребуется ваше присутствие. А до тех пор я несу за него ответственность.

С этими словами инспектор позвонил, и два стражника увели Хоупа прочь. Мы же с моим приятелем вышли из участка, сели в кэб и поехали на Бейкер-стрит.

— Простоте?! — удивился я.

— Ну, другого слова, право же, не подберешь. — Холмс улыбнулся в ответ на мое удивление. — И доказательством может служить то, что мне удалось без всякой помощи, не считая нескольких довольно самоочевидных умозаключений, всего за три дня добраться до преступника.

— Это верно, — подтвердил я.

— Я вам уже говорил, что причудливость — скорее подспорье, чем препятствие. При решении подобной задачи полезно пользоваться рассуждениями от следствия к причине. Это очень удобный и предельно простой метод, однако к нему почему-то прибегают крайне редко. В обычной жизни чаще рассуждают от причины к следствию, а обратным порядком пренебрегают. На пятьдесят человек, способных к синтетическому мышлению, приходится всего один, способный к мышлению аналитическому.

— Признаться, вы меня запутали, — сказал я.

— Я ничего другого и не ждал. Попробую высказаться яснее. Допустим, перед нами некая последовательность событий. Большинство людей в состоянии сказать, к какому они приведут результату. Эти люди способны мысленно сопоставить события и сделать вывод, что произойдет то-то и то-то. Однако иногда попадаются люди, которые, зная результат, способны мысленно реконструировать события, приведшие к этому результату. Именно это я и называю аналитическим мышлением или рассуждением от следствия к причине.

— Теперь понятно, — сказал я.

— В нашем случае результат был налицо, надо было реконструировать все остальное. Давайте я попытаюсь восстановить ход моих мыслей шаг за шагом. Начнем с самого начала. Как вы помните, я подошел к дому пешком, стараясь ничего не воображать себе заранее. Я, разумеется, стал осматривать мостовую: вы помните, на ней четко отпечатались следы колес, которые, как выяснилось в результате расспросов, появились той же ночью. То, что это был кэб, а не частный экипаж, я понял по малому расстоянию между правой и левой колеей. Наемная повозка для рядовых лондонцев намного уже коляски джентльмена.

Таков был мой первый вывод. Потом я медленно пошел по садовой дорожке — почва на ней оказалась глинистой, а глина на редкость хорошо сохраняет следы. Для вас она, не сомневаюсь, выглядела просто как полоска истоптанной грязи, но у меня натренированный глаз и каждая отметина обретает свой смысл. В сыскном деле нет области более важной и более пренебрегаемой, чем искусство читать следы. Я, по счастью, всегда понимал важность этого умения, и за долгие годы оно стало для меня второй натурой. Я увидел глубокие отпечатки сапог констеблей, но увидел и следы двух человек, которые прошли по дорожке первыми. Понять, что они шли первыми, было совсем нетрудно, потому что местами следы их были полностью затоптаны. Таким образом, я получил второе звено цепи: ночных посетителей было двое, один очень высокого роста (это я заключил по длине шага), другой в щегольском платье — судя по маленьким, элегантным отпечаткам его туфель.

Войдя в дом, я смог убедиться в справедливости этого вывода. Обладатель элегантных туфель лежал передо мной. Следовательно, убийцей мог быть только его рослый спутник — если речь вообще шла об убийстве. На теле не было ран, однако перекошенные черты лица сказали мне, что человек этот предчувствовал свой конец. У тех, кто умирает от болезни или сердечного приступа, никогда не бывает такой гримасы. Понюхав губы покойного, я почувствовал кисловатый запах и понял, что его заставили принять яд. То, что именно заставили, я заключил опять же из выражения страха и ненависти. К этому выводу я пришел методом исключения, поскольку никакая иная гипотеза не объясняла фактов. И кстати, не такой уж это неслыханный прием. В криминалистике известно немало случаев насильственного отравления. Любой токсиколог немедленно вспомнит дело Дольского в Одессе и Летюрье в Монпелье.

Оставалось ответить на главный вопрос — почему. Явно не с целью грабежа: у убитого ничего не пропало. Что же тогда — политика или женщина? Мне предстояло решить эту дилемму. Я сразу же стал склоняться к последнему. Политические убийства, как правило, совершаются предельно быстро: сделал дело — и сбежал. Наш же убийца, судя по всему, никуда не торопился, он оставил следы по всей комнате — из этого следовало, что он провел в ней немало времени. Так хладнокровно обычно мстят по личным, не по политическим мотивам. Когда на стене обнаружили надпись, я только укрепился в своих подозрениях. Надпись выглядела слишком фальшиво. А когда отыскалось еще и кольцо, исчезли последние сомнения. Мне было совершенно ясно, что кольцо должно было напомнить убитому о некой отсутствующей, а возможно, и умершей женщине. Именно в этот момент я поинтересовался у Грегсона, не запросил ли он Кливленд о подробностях определенной стороны жизни мистера Дреббера. Грегсон, как помните, ответил мне отрицательно.

После этого я внимательно осмотрел комнату: это дало мне новые доказательства того, что убийца очень высок ростом, а еще я узнал некоторые второстепенные детали, вроде трихинопольской сигары и длины ногтей. К этому моменту я уже понял, поскольку не видел никаких следов борьбы, что у убийцы от возбуждения хлынула носом кровь — отсюда и пятна на полу. Я видел, что следы крови совпадают со следами его ног. Такое, как правило, бывает только с очень полнокровными людьми, и я рискнул предположить, что убийца — краснолицый мужчина могучего сложения. События подтвердили мою правоту.

Выйдя из дома, я сразу же сделал то, что не удосужился сделать Грегсон. Я дал телеграмму начальнику кливлендской полиции, в ней содержался один-единственный вопрос: каковы были обстоятельства женитьбы Еноха Дреббера. Ответ оказался исчерпывающим. В нем говорилось, что Дреббер уже обращался в полицию с просьбой защитить его от некоего Джефферсона Хоупа, давнего соперника в любви, и что упомянутый Хоуп в данный момент находится в Европе. Я понял, что ключ к разгадке у меня в руках, оставалось лишь задержать преступника.

Про себя я уже понял, что человек, который вошел вместе с Дреббером в дом, — это возница, доставивший его на место. Следы на мостовой показывали, что лошадь бродила туда-сюда — этого не случилось бы, если бы на козлах кто-то сидел. Где же был кучер, если не в доме? А кроме того, понятно, что ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову совершать преступление на глазах у свидетеля, который на него, безусловно, донесет. И последнее: допустим, вам надо выследить кого-то в Лондоне — удобнее всего для этого наняться извозчиком. Все эти обстоятельства привели меня к единственно правильному заключению: Джефферсона Хоупа надо искать среди лондонских кучеров.

Если он работал кучером до убийства, то работает и сейчас. Если взглянуть на ситуацию его глазами, любая перемена деятельности должна привлечь к нему внимание. Значит, он по крайней мере еще некоторое время, не станет менять работу. Не было никаких оснований предполагать, что он живет под чужим именем. Какой смысл менять имя в стране, где тебя все равно никто не знает? Тогда я собрал свой полицейский отряд из уличных мальчишек и отправил их наводить справки во всех конторах наемных экипажей, пока они наконец не нашли нужного человека. Вы, я надеюсь, еще не забыли, как быстро они управились и как я незамедлительно задержал преступника. Что касается убийства Стэнджерсона, оно явилось для меня полной неожиданностью — впрочем, я в любом случае вряд ли сумел бы его предотвратить. Оно, если помните, дало мне в руки пилюли, существование которых я уже вывел логическим путем. Как видите, вся эта история — связная, безупречная цепь логических умозаключений.

— Воистину безупречная! — воскликнул я. — Ваши заслуги должны быть признаны публично. Вы просто обязаны опубликовать отчет об этом деле. Если вы этого не сделаете, то сделаю я.

— Как вашей душе угодно, доктор, — отозвался Холмс. — Но только, — добавил он, протягивая мне газету, — полюбуйтесь-ка на это!

Это был свежий номер «Эха». Колонка, на которую указывал Холмс, была посвящена нашему делу.

«Широкая публика, — говорилось в ней, — лишилась захватывающего переживания из‑за внезапной смерти главного подозреваемого Хоупа, которого обвиняют в убийстве мистера Еноха Дреббера и мистера Джозефа Стэнджерсона. Подробности этой истории, скорее всего, никогда не выйдут на свет, хотя нам известно из достоверных источников, что речь идет о многолетнем соперничестве в любви, которое берет начало в стране мормонов. Как нам сообщили, оба убитых в молодые годы были членами секты Святых Последних Дней, а покойный Хоуп также проживал тогда в Солт-Лейк-Сити. Однако, хотя дело это и не увенчалось громкой развязкой, оно, безусловно, является великолепной демонстрацией профессионализма нашей сыскной полиции и может послужить уроком всем иностранцам: счеты между собой лучше сводить дома, а не на британской территории.

Ни для кого уже не секрет, что честь поимки преступника принадлежит широко известным сыщикам Скотленд-Ярда мистеру Лестрейду и мистеру Грегсону. По нашим сведениям, задержан преступник был на квартире некоего мистера Шерлока Холмса, который, не будучи профессионалом, тем не менее проявил некоторые способности в сыскном деле; можно надеяться, что, имея таких наставников, он со временем достигнет определенного мастерства. Как нам дали понять, оба сыщика получат достойное поощрение за свою виртуозную работу».

— Помните, что я говорил вам в самом начале? — рассмеялся Шерлок Холмс. — Вот зачем мы писали этот этюд в багровых тонах: чтобы они могли получить достойное поощрение!

— Ничего-ничего, — ответил я. — Все факты зафиксированы в моем дневнике, и будьте покойны, я их обнародую. А пока уподобьтесь римскому скряге и довольствуйтесь сознанием своего успеха:

«Populus me sibilat, at mihi plaudo, Ipse domi simul ac nummos contemplar in arca».[17]