В этой книге собраны лучшие прозаические изречения древних мыслителей, писателей, ораторов и богословов. Все они приводятся с указанием источника. Подробный указатель позволяет найти высказывания на самые разные темы – от «Ада» до «Ямба».
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
В оформлении использованы иллюстрации из книг:
Frchristliche Bauten und Mosaiken von Ravenna. – Baden Baden, 1958;
Gerhard E. Auserlesene Griechische Vasenbilder. – Berlin, 1852;
Grimal P. La civilisation romaine. – Paris, 1968;
Mosaicos romanos del Museo arqueologico… – Madrid
© Душенко К. В., составление, 2006, 2015
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015
Даже известное известно немногим.
Да будут прокляты те, кто раньше нас высказал наши мысли!
Это не первая в России антология подобного рода. Что отличает ее от прежних?
Прежде всего: ее основным источником были не «готовые» сборники цитат, а
Почти все цитаты взяты из
Приводится
И, наконец, подробный
Тем самым читатель получает весьма представительную антологию мысли и красноречия древних, и в то же время – удобный в работе справочник.
В IV издании добавлен ряд новых изречений, некоторые переводы заменены другими, а некоторые изречения исключены. Ссылки на цитируемые книжные публикации, имевшиеся в предыдущих изданиях, в настоящем издании убраны.
1. В ссылке на источник сначала дается название произведения, затем – цитируемое место (книга, глава, пагинация).
Пример, взятый из персональной рубрики «Аристотель»:
[Обижают] и друзей, и врагов, потому что первых обидеть легко, а вторых приятно.
2. Если высказывание того или иного лица известно по сообщению
Пример из той же рубрики «Аристотель»:
Одни копят, словно должны жить вечно, а другие тратят, словно тотчас умрут.
3. Авторство очень многих изречений достоверно не установлено; их отнесение в ту или иную персональную рубрику носит в значительной мере условный характер.
4. Сведения об авторах, которым посвящена
5. Различные фрагменты одного и того же произведения нередко цитируются в
6. Перевод
7. Цитаты из Библии у раннехристианских писателей, а также в Талмуде не всегда совпадают с синодальным переводом.
8. В ссылках на книгу Диогена Лаэртского
9. Если в дате не указано:
10. Слово
11. Слово
В «Указателе мыслей и изречений» в
VIII в. до н. э. Поэты Гомер и Гесиод. Первые Олимпийские игры.
VII–VI вв. до н. э. Выходцы из Греции основывают города-колонии по всему Северному Средиземноморью.
VI в. до н. э. Время «семи мудрецов».
508 до н. э. Установление демократии в Афинах.
500–449 до н. э. Греко-персидские войны.
456 до н. э. Смерть Эсхила – первого великого трагика, «отца театра».
443–429 до н. э. Перикл во главе Афин.
431 до н. э. Начало Пелопоннесской войны: Афины и Спарта сражаются за гегемонию в Греции.
423 до н. э. Аристофан высмеивает Сократа в комедии «Облака».
404 до н. э. Пелопоннесская война заканчивается поражением Афин.
399 до н. э. Сократ приговорен афинянами к смерти.
387 до н. э. Платон начинает учить в Академии.
371 до н. э. Битва при Левктрах; фиванцы под начальством Эпаминонда наголову разбивают спартанцев и
338 до н. э. Филипп Македонский побеждает греков в битве при Херонее.
334 до н. э. Александр Македонский идет на Персию.
323 до н. э. Смерть Александра.
Рубеж IV–III вв. до н. э. Начинают учить Эпикур, основатель школы эпикурейцев, и Зенон, основатель школы стоиков.
280–275 до н. э. Царь Эпира Пирр воюет в Италии и Сицилии.
197 до н. э. Римляне побеждают Филиппа V Македонского при Киноскефалах. Греки, перешедшие под власть римлян,
127. Смерть Плутарха.
1-я пол. III в. Диоген Лаэртский пишет «Жизнеописания знаменитых философов».
«Семь мудрецов» – философы и законодатели VII–VI вв. до н. э., которых позднее в Греции признали учителями жизни. Состав «семи мудрецов» был непостоянным; наша «семерка» взята из «Пира семи мудрецов» Плутарха. Почти все приписываемые им сентенции апокрифичны.
Фалес Милетский (ок. 640 – ок. 547 до н. э.) считается родоначальником греческой философии, математики и астрономии.
Прежде чем посвятить себя «умозрению природы», занимался государственной деятельностью.
Все полно богов.
Мудрее всего – время, ибо оно раскрывает все.
[Фалес] сказал, что между жизнью и смертью нет разницы. – «Почему же ты не умрешь?» – спросили его. «Именно поэтому», – сказал Фалес.
[Фалеса] спросили, что на свете трудно? – «Познать себя». Что легко? – «Советовать другому».
Какая жизнь самая лучшая? – «Когда мы не делаем того, что осуждаем в других».
* На вопрос, что он видел самого удивительного, Фалес ответил: «Тирана в старости».
Из диких [животных] хуже всех тиран, из домашних – льстец.
Врагам и в вероятном не верь, друзьям и в невероятном верь.
Фалес, которому мать неотступно советовала жениться, уклонялся от ее настояний, говоря сначала: «Еще не время, матушка», а позднее: «Уже не время, матушка».
Фалес ‹…› будто бы ‹…› утверждал, что за три вещи благодарен судьбе: во‑первых, что он человек, а не животное; во‑вторых, что он мужчина, а не женщина; в‑третьих, что он эллин, а не варвар.
Солон (ок. 635 – ок. 560 до н. э.), афинский законодатель и поэт; при нем высшим органом власти в Афинах стало народное собрание.
Никого при жизни нельзя считать счастливым.
Во всяком деле нужно иметь в виду его исход, чем оно кончится.
Ничего слишком!
Чего не клал, того не бери.
Не советуй угодное, советуй лучшее.
О тайном догадывайся по явному.
Прежде чем приказывать, научись повиноваться.
Когда его [Солона] спросили, самые ли лучшие законы он дал афинянам, он ответил: «Да, самые лучшие из тех, какие они могли принять».
Законы подобны паутине: если в них попадется бессильный и легкий, они выдержат, если большой – он разорвет их и вырвется.
На вопрос, почему он [Солон] не установил закон против отцеубийц, он ответил: «Чтобы он не понадобился».
Знаешь – так молчи.
Когда Питтак спросил молчавшего за столом Солона, отчего он не говорит – оттого ли, что не находит предмета для разговора, или по глупости, он получил ответ: «Ни один дурак не может молчать за столом».
Когда он оплакивал сына, кто-то ему сказал: «Ведь это бесполезно!» – «Оттого и плачу, что бесполезно», – ответил Солон.
Питтак ‹…› уселся у алтаря как проситель и требовал освободить его от власти. На расспросы митиленцев о причине этого Питтак ответил, что трудно быть благородным. Узнав об этом, Солон сказал: «Прекрасное – трудно», и отсюда эти слова вошли в поговорку.
Дело умных – предвидеть беду, пока она не пришла, дело храбрых – управляться с бедой, когда она пришла.
На вопрос, что лучше всего, он ответил: «Хорошо делать, что делаешь».
На вопрос Креза, какая власть сильней, [Питтак ответил: ] «Та, что резана на дереве», то есть законы.
Митиленяне дали ему [Питтаку] надел земли. ‹…› Он отделил себе от нее лишь малую часть и сказал: «Половина – больше целого!»
Кто совершит проступок во хмелю, с того взыскание вдвое против трезвого.
Жизнь надо размеривать так, будто жить тебе осталось и мало и много.
Лучше разбирать спор между своими врагами, чем между друзьями, – ибо заведомо после этого один из друзей станет твоим врагом, а один из врагов – другом.
Друзей [надо] любить так, будто они тебе ответят ненавистью, – ибо большинство людей злы.
Однажды он плыл на корабле среди нечестивых людей; разразилась буря, и они стали взывать к богам. «Тише! – крикнул Биант, – чтобы боги не услышали, что вы здесь!»
Один нечестивец стал его спрашивать, что такое благочестие, – Биант промолчал. Тот спросил, почему он молчит. «Потому что ты спрашиваешь не о своем деле», – сказал ему Биант.
Когда его родная Приена была захвачена врагом и все жители бежали, захватив с собой чуть ли не все свое имущество, [Биант] на обращенный к нему чей-то совет поступить таким же образом ответил: «А я так и поступаю, потому что все свое ношу с собой».
Дочерей надобно выдавать замуж по возрасту девицами, по разуму женщинами.
Нужно услужать друзьям, чтобы укрепить их дружбу, и врагам, чтобы приобрести их дружбу.
С женой при чужих не ласкайся и не ссорься: первое – знак глупости, второе – бешенства.
Пьяного раба не наказывай: покажешься пьян.
В счастье не возносись, в несчастье не унижайся.
Лучшее – мера.
Бери жену из ровни, ибо, если возьмешь из тех, кто знатнее тебя, приобретешь не родственников, а господ.
Насмешкам остряка не смейся, не то будешь ненавистен тем, на кого они направлены.
Ничего сверх меры.
Познай самого себя.
Если тебе причинили ущерб – примирись, если оскорбили – отомсти.
Не грозись: это дело бабье.
Мертвых не хули.
Языком не упреждай мысль.
Когда говоришь, руками не размахивай – это знак безумства.
Счастлив тиран, который умрет у себя дома своей смертью!
Анахарсис на вопрос, почему не заводит детей, сказал: из любви к детям.
Анахарсис, посетив Народное собрание [в Афинах], выражал удивление, что у эллинов говорят мудрецы, а дела решают невежды.
В Элладе участвуют в состязаниях люди искусные, а судят их неискусные.
Удивительно ‹…›, как эллины при начале пира пьют из малых чаш, а с полными желудками – из больших.
Лоза приносит три грозди: гроздь наслаждения, гроздь опьянения и гроздь омерзения.
Афинянин попрекал его [Анахарсиса], что он скиф; он ответил: «Мне позор моя родина, а ты позор своей родине».
Ведь только одного и богу не дано:
Не бывшим сделать то, что было сделано.
Вероятно и то, что много происходит невероятного.
Каждый, кого коснется Эрот, становится поэтом.
Агафон охотно и обильно пользовался антитезами. Когда кто-то, словно для того, чтобы исправить его драмы, хотел повычеркивать из них антитезы, он сказал: «Любезнейший, ‹…› ты ‹…› вычеркиваешь Агафона из Агафона».
Все содержится во всем. (Вариант: Во всем содержится доля всего.)
Есть два урока смерти: время до рождения и сон.
Человеку, спросившему, станут ли когда-нибудь морем лампсакийские холмы, он [Анаксагор] ‹…› ответил: «Да – хватило бы только времени».
На вопрос, для чего он родился на свет, он [Анаксагор] ответил: «Для наблюдения солнца, луны и неба».
В конце концов, отказавшись от всего, он [Анаксагор] занялся умозрением природы, не тревожась ни о каких делах государственных. Его спросили: «И тебе нет дела до отечества?» Он ответил: «Отнюдь нет; мне очень даже есть дело до отечества!» – и указал на небо.
Анаксагор, потеряв сына, сказал: «Я знал, что породил смертного».
[Анаксагор был изгнан из Афин.] Ему сказали: «Ты лишился общества афинян». Он ответил: «Нет, это они лишились моего общества».
Кто-то сокрушался, что умирает на чужбине; Анаксагор сказал ему: «Спуск в Аид отовсюду одинаков».
Человека можно научить добродетели.
Характерным для мудрости является умение найти для каждого свой род мудрости, а невежеству свойственно к разным людям обращаться с однообразной речью.
Влюбленные часто обманывают и обещают невозможное.
Начало образования состоит в исследовании слов.
Глазами его [бога] нельзя увидеть, он ни на что не похож.
Безвестность есть благо.
Не пренебрегай врагами: они первыми замечают твои погрешности.
Образованного и умного человека трудно переносить, так как неразумие – вещь легкая и необременительная, а разум непреклонен, непоколебим, тяжесть его неодолима.
Добродетель и для мужчины, и для женщины одна.
Удовольствие – благо, но [только] когда оно не вызывает раскаяния.
Львы взяли слово, когда, собравшись на совет, зайцы потребовали для всех равноправия.
Праздник – это повод для обжорства.
Следует домогаться удовольствий, которые идут за трудами, а не перед трудами.
* С политикой следует обращаться как с огнем: не подходить слишком близко, чтобы не обжечься, и не очень удаляться, чтобы не замерзнуть.
Не замечай ошибки старца: старое дерево бесполезно пересаживать.
Невежественные люди похожи на бодрствующих в состоянии сна.
На вопрос, какую женщину лучше брать в жены, он [Антисфен] ответил: «Красивая будет общим достоянием, некрасивая – твоим наказанием».
На вопрос, что блаженнее всего для человека, он [Антисфен] сказал: «Умереть счастливым».
На вопрос, что дала ему философия, он [Антисфен] ответил: «Умение беседовать с самим собой».
На вопрос, какая наука самая необходимая, он [Антисфен] сказал: «Наука забывать ненужное».
Узнав однажды, что Платон дурно отзывается о нем, он [Антисфен] сказал: «Это удел царей: делать хорошее и слышать дурное».
Кто-то сказал, что война уничтожает бедняков; ‹…› Антисфен заметил: «Напротив, она их рождает во множестве».
Когда его однажды хвалили дурные люди, он [Антисфен] сказал: «Боюсь, не сделал ли я чего дурного?»
Когда Платон в своей школе о чем-то долго рассуждал, Антисфен заметил: «Не оратор является мерой слушателя, а слушатель – мерой оратора».
Когда какой-то человек спросил Антисфена, чему надо учить сына, он ответил: «Если он собирается общаться с богами, то философии, если же с людьми, то риторике».
Умер он от чахотки. ‹…› Однажды, когда он воскликнул: «Ах, кто избавит меня от страданий!», Диоген показал ему кинжал и произнес: «Вот кто». – «Я сказал: от страданий, а не от жизни!«– возразил Антисфен.
Я везде чужеземец.
Ни в коем случае я не ставлю себя в число тех, которые хотят властвовать. Трудное дело – добывать для себя самого что нужно; но лишь совершенный безумец ‹…› может, не довольствуясь этим, налагать на себя еще новое бремя – доставлять всем гражданам что им нужно.
На вопрос, чем философы превосходят остальных людей, он [Аристипп] ответил: «Если все законы уничтожатся, мы одни будем жить по-прежнему».
На вопрос Дионисия, почему философы ходят к дверям богачей, а не богачи – к дверям философов, он [Аристипп] ответил: «Потому что одни знают, что им нужно, а другие не знают».
Кто-то привел к нему в обучение сына; Аристипп запросил пятьсот драхм. Отец сказал: «За эти деньги я могу купить раба!» – «Купи, – сказал Аристипп, – и у тебя будут целых два раба».
Человека, который порицал роскошь его стола, он [Аристипп] спросил: «А разве ты отказался бы купить все это за три обола?» – «Конечно, нет», – ответил тот. «Значит, просто тебе дороже деньги, чем мне наслаждение».
Заметив ‹…› Аристиппа, входящего вместе с сицилийским тираном Дионисием, [Антисфен] сказал: «Аристипп, если бы ты довольствовался такой пищей, как я, то тебе не пришлось бы следовать по пятам за тираном». ‹…› Аристипп возразил: «А если бы ты мог запросто беседовать с тираном, то не довольствовался бы такой пищей».
Дионисий дал ему [Аристиппу] денег, а Платону – книгу; в ответ на упреки Аристипп сказал: «Значит, мне нужнее деньги, а Платону – книга».
Право же, щедрость никогда не разорит Дионисия [правителя Сиракуз]: нам, которые просят много, он дает мало, а Платону, который ничего не берет, – много.
Когда преподавание принесло ему [Аристиппу] много денег, Сократ спросил его: «За что тебе так много?» А он ответил: «За то же, за что тебе так мало».
Однажды Аристипп плыл на корабле; захваченный бурей, он сильно перепугался. Один из спутников спросил его: «И ты, Аристипп, трусишь, как все?» А он: «И с полным правом: вас эта опасность заставляет тревожиться за вашу бедственную жизнь, а меня – за мою блаженную».
Об избрании [на государственные посты] всегда хлопочут не столько порядочные, сколько случайные.
Добродетель ‹…› есть некая середина между противоположными страстями. ‹…› Оттого и трудно быть достойным человеком, ведь в любом деле трудно держаться середины.
Человек с чувством юмора – это и тот, кто умеет отпустить меткую шутку, и тот, кто переносит насмешки.
Бог выше всякой добродетели, и не добродетелью определяется его достоинство, потому что в таком случае добродетель будет выше бога.
Вопреки мнению некоторых, не разум – начало и руководитель добродетели, а, скорее, движения чувств.
Самому любить лучше, чем быть любимым: любить – это некое действие, доставляющее наслаждение, и благо, а быть любимым не вызывает в предмете любви никакой деятельности. ‹…› Тем не менее люди из честолюбия предпочитают быть любимцами, а не сами любить, поскольку быть любимцем связано с каким-то превосходством.
Дурной ‹…› [человек] никогда не бывает себе другом, он всегда во вражде с самим собой.
Почему отец любит сына сильнее, чем сын отца? ‹…› Потому что сын – его создание. ‹…› Все бывают благосклонны к тому, что они сами создали.
Узнать самого себя – это и самое трудное, ‹…› и самое радостное, ‹…› но самих себя своими силами мы не можем видеть ‹…›; при желании видеть свое лицо мы смотримся в зеркало ‹…›, при желании познать самих себя мы можем познать себя, глядя на друга. Ведь друг, как мы говорим, это «второе я». ‹…› Знать себя невозможно без помощи друга.
Ярость выводит человека из себя. Вот почему и поведение кабанов имеет вид смелости, хотя это и не настоящая смелость.
Кто не принимает во внимание ничье мнение, тот бесстыжий, кто принимает к сердцу все мнения без разбора, тот робок.
Имеющие опыт преуспевают больше, нежели те, кто обладает отвлеченным знанием.
Опыт есть знание единичного, а искусство – знание общего.
Признак знатока – способность научить.
Владеющие искусством способны научить, а имеющие опыт не способны.
Одни [искусства] – для удовлетворения необходимых потребностей, другие – для времяпрепровождения; изобретателей последних мы всегда считаем более мудрыми, нежели изобретателей первых, так как их знания были обращены не на получение выгоды.
Мудрость ‹…› занимается причинами и началами.
Более мудр во всякой науке тот, кто более точен и более способен научить выявлению причин.
Удивление побуждает людей философствовать.
Знание о чем бы то ни было есть знание общего.
Для счастья ‹…› нужна и полнота добродетели, и полнота жизни.
Может быть, ‹…› вообще никого не следует считать счастливым, покуда он жив ‹…›? Если в самом деле признать такое, то не будет ли человек счастлив лишь тогда, когда он умер?
Камень, который по природе падает вниз, не приучишь подниматься вверх, приучай его, подбрасывая вверх хоть тысячу раз.
Добродетель мы обретаем, прежде что-нибудь осуществив, так же как и в других искусствах. ‹…› Строя дома, становятся зодчими, а играя на кифаре – кифаристами. Именно так, совершая правые поступки, мы делаемся правосудными, поступая благоразумно – благоразумными, действуя мужественно – мужественными. ‹…› Короче говоря, повторение одинаковых поступков порождает соответствующие нравственные устои.
Искусство и добродетель всегда рождаются там, где труднее.
Совершать проступок можно по-разному ‹…›, между тем как поступать правильно можно только одним-единственным способом (недаром первое легко, а второе трудно, ведь легко промахнуться, трудно попасть в цель).
Мужественные совершают поступки во имя прекрасного. ‹…› В противном случае мужественными, пожалуй, окажутся даже голодные ослы, ведь они и под ударами не перестают пастись.
Скупость ‹…› неизлечима ‹…›; она теснее срослась с природой человека, чем мотовство. Большинство ведь, скорее, стяжатели, чем раздаватели.
Порок уничтожает сам себя, и если он достигает полноты, то становится невыносимым для самого его обладателя.
Какие насмешки не стесняются выслушивать, такие и сами говорят.
Человек ‹…› свободнорожденный будет вести себя так, словно он сам себе закон.
Молодые люди становятся геометрами и математиками ‹…›, но ‹…› не бывают рассудительными. Причина этому в том, что рассудительность проявляется в частных случаях, с которыми знакомятся на опыте, а ‹…› опытность дается за долгий срок.
Как зверю не свойственны ни порочность, ни добродетель, так не свойственны они и богу, но у него есть нечто, ценимое выше добродетели.
Не способный к раскаянию неисцелим.
Те, что твердят, будто под пыткой ‹…› человек счастлив, если он добродетелен, вольно или невольно говорят вздор.
Для ищущего чрезмерных удовольствий страданием будет уже отсутствие чрезмерности.
При чрезмерных страданиях люди ищут чрезмерного удовольствия, ‹…› полагая, что оно исцеляет.
Телесных удовольствий, как сильнодействующих, ищут те, кто не способен наслаждаться иными: эти люди, конечно, сами создают себе своего рода жажду.
Юноши быстро становятся друзьями, а старики – нет: не становятся друзьями тем, от кого не получают наслаждения.
Быть другом для многих при совершенной дружбе невозможно, так же как быть влюбленным во многих одновременно. ‹…› А нравиться многим ‹…› можно.
Люди, наделенные могуществом, используют друзей ‹…› с разбором: одни друзья приносят им пользу, а другие доставляют удовольствие, но едва ли одни и те же – и то и другое.
Большинство – друзья подхалимов, так как подхалим – это друг, над которым обладают превосходством, или человек, который прикидывается, что он таков.
Раб – одушевленное орудие, а орудие – неодушевленный раб.
От природы человек склонен образовывать, скорее, пары, а не государства – настолько же, насколько семья первичнее и необходимее государства.
Бездетные скорее разводятся: дети – это общее обоим благо, а общее благо объединяет.
Большинство ‹…› желает получать благодеяния, а делать добро избегает, как невыгодного занятия.
Благодетели больше питают дружбу к облагодетельствованным, нежели принявшие благодеяние – к оказавшим его.
Все больше дорожат доставшимся с трудом. ‹…› Не случайно матери ‹…› любят детей сильнее, чем отцы, ведь рождение ребенка требует от них бо́льших усилий и они лучше отцов знают, что это их собственное создание.
У кого много друзей ‹…›, [те] ни для кого ‹…› не друзья.
Отдых ‹…› существует ради деятельности.
Мы лишаемся досуга, чтобы иметь досуг, и войну ведем, чтобы жить в мире.
Нет, не нужно следовать увещеваниям «человеку разуметь человеческое» и «смертному – смертное»; напротив, насколько возможно, надо возвышаться до бессмертия и делать все ради жизни, соответствующей наивысшему в самом себе; право, если по объему это малая часть, то по силе и ценности она все далеко превосходит.
Обратить к нравственному совершенству большинство рассуждения не способны, потому что большинству людей по природе свойственно подчиняться не чувству стыда, а страху и воздерживаться от дурного не потому, что это позорно, но опасаясь мести.
Страсть ‹…› уступает не рассуждениям, а насилию.
Врачами становятся не по руководствам.
Болезнь есть приобретенная старость, а старость – естественная болезнь.
Рука есть орудие орудий.
Принять за исходную посылку ложь и принять за исходную посылку невозможное – не одно и то же. Из невозможной предпосылки следует невозможное заключение.
[Из всех животных] только человек ‹…› способен смеяться.
Из ложных посылок можно вывести истинное заключение.
Человек по природе своей есть существо политическое.
Человек есть существо общественное в большей степени, нежели пчелы и всякого рода стадные животные.
Тот, кто в силу своей природы ‹…› живет вне государства, ‹…› либо животное, либо божество.
Раб – некая одушевленная собственность.
В искусстве наживать состояние никогда не бывает предела в достижении цели ‹…›. Все занимающиеся денежным оборотами стремятся увеличить количество денег до бесконечности.
Одно мужество свойственно начальнику, другое – слуге.
К тому, что составляет предмет владения очень большого числа людей, прилагается наименьшая забота.
При общности имущества для благородной щедрости ‹…› не будет места, и никто не будет в состоянии проявить ее на деле, так как щедрость сказывается именно при возможности распоряжаться своим добром.
Бедность – источник возмущений и преступлений.
Если исправление закона является незначительным улучшением, ‹…› не столько будет пользы от изменения закона, сколько вреда, если появится привычка не повиноваться существующему порядку. ‹…› Легкомысленно менять существующие законы на другие, новые – значит ослаблять силу закона.
В чем разница: правят ли женщины, или должностные лица управляются женщинами? Результат получается один и тот же.
Покупающие власть за деньги привыкают извлекать из нее прибыль.
Государство есть совокупность граждан.
Толпа о многих вещах судит лучше, нежели один человек, кто бы он ни был.
Средний достаток ‹…› всего лучше. ‹…› Трудно следовать доводам разума человеку ‹…› сверхсильному, сверхзнатному, сверхбогатому или, наоборот, человеку сверхбедному, сверхслабому, сверхуниженному.
Одни не способны властвовать и умеют подчиняться только той власти, которая имеется у господ над рабами; другие же не способны подчиняться никакой власти, а властвовать умеют только так, как властвуют господа над рабами.
Те государства имеют хороший строй, где средние ‹…› сильнее обеих крайностей или по крайней мере каждой из них в отдельности.
Государственный строй губит скорее алчность богатых, нежели простого народа.
Внутренние распри [в государстве] возникают не по причине мелочей, но из мелочей.
Распри среди знатных приходится расхлебывать всему государству.
Общий страх объединяет и злейших врагов.
[Прежде] демагоги [вожди народа] были из среды полководцев ‹…›, теперь же ‹…› демагогами становятся те, кто умеет красно говорить.
Олигархия разрушается ‹…›, когда в ней образуется другая олигархия.
Самое главное при всяком государственном устройстве – ‹…› устроить дело так, чтобы должностным лицам невозможно было наживаться.
В демократиях следует щадить состоятельных людей и не подвергать разделу не только их имущество, но и доходы.
Многое из того, что кажется свойственным демократии, ослабляет демократию.
Демагогам [вождям народа] ‹…› следовало бы всегда говорить в пользу состоятельных, а ‹…› олигархи должны были бы радеть об интересах народа.
Большинство тиранов вышли, собственно говоря, из демагогов, которые приобрели доверие народа тем, что чернили знатных.
Ненависть более рассудочна [чем гнев]: ведь гнев сопряжен с горестным чувством, так что нелегко быть рассудительным; напротив, вражда горечи в себе не содержит.
* Крайняя демократия – та же тирания, только разделенная среди многих.
* Чем меньше полномочий у царской власти, тем она долговечнее.
И демос [народ] желает быть своего рода монархом. Поэтому и тут ‹…› льстецы в почете ‹…› (ведь демагог – льстец народа).
Уделять ‹…› почести должен сам тиран, а наложение кары поручать другим.
Для сохранения ‹…› единодержавной власти [следует] ‹…› никого в отдельности не возвеличивать, а если уж приходится делать это, то возвышать нескольких лиц, потому что они будут следить друг за другом.
Одно из условий свободы – по очереди быть управляемым и править.
Власть над свободными людьми более прекрасна ‹…›, чем господство над рабами.
Гражданин должен ‹…› властвовать над своим ‹…› государством.
Большинство государств, обращающих внимание лишь на военную подготовку, держатся, пока они ведут войны, и гибнут, лишь только достигают господства. Подобно стали, они теряют свой закал во время мира.
Конечной целью войны служит мир, работы – досуг.
Тело должно быть развито, но не посредством изнурительных упражнений и не только в одну сторону, как это бывает у атлетов.
Мы всегда больше любим наши первые впечатления.
Для умения пользоваться досугом в жизни нужно кое-чему учиться, кое в чем воспитаться.
Физическое напряжение препятствует развитию ума, напряжение умственное – развитию тела.
Еще вопрос, служит ли музыка к облагораживанию нравов.
Чтобы уметь судить о деле, нужно самому уметь его делать.
Смешное есть некоторая ошибка и уродство, но безболезненное и безвредное; так, ‹…› смешная маска есть нечто безобразное и искаженное, но без боли.
Целое есть то, что имеет начало, середину и конец.
Поэзия философичнее и серьезнее истории, ибо поэзия больше говорит об общем, история – о единичном.
Даже известное известно лишь немногим.
Большая разница, случится ли нечто
Поэзия – удел человека или одаренного, или одержимого.
Чудесное приятно; это видно из того, что все рассказчики, чтобы понравиться, привирают.
В поэзии предпочтительнее невозможное, но убедительное, возможному, но неубедительному.
Хорошо составленные законы ‹…› должны ‹…› оставлять как можно меньше произволу судей, ‹…› потому что ‹…› законы составляются людьми на основании долговременных размышлений, судебные же приговоры произносятся на скорую руку.
* Если позорно не уметь владеть своим телом, то не менее позорно не уметь владеть словом.
Дело врачебного искусства заключается не в том, чтобы делать всякого человека здоровым, но в том, чтобы, насколько возможно, приблизиться к этой цели, потому что вполне возможно хорошо лечить и таких людей, которые уже не могут выздороветь.
Риторика ‹…› имеет в виду то, что убедительно для всех ‹…›. Ведь и сумасшедшим кое-что кажется убедительным.
От одинаковых причин получаются одинаковые следствия.
* Счастье есть благосостояние, соединенное с добродетелью.
Сущность богатства заключается более в пользовании, чем в обладании.
Красота ‹…› различна для каждого возраста.
То, ради чего совершено много трудов и сделано много издержек, ‹…› [уже поэтому] представляется благом.
Хорошие [люди] – те, которых не порицают даже враги.
Терпеть несправедливость лучше, чем делать несправедливость.
Из двух вещей приятнее та, которая доставляет удовольствие с меньшей примесью горечи и более продолжительное время.
Лучше то, что труднее.
Из двух благ ‹…› лучше то, что бывает в конце жизни, ибо то, что бывает под конец, в большей степени обладает свойствами цели.
Цель демократии – свобода, олигархии – богатство, аристократии – воспитание и законность, тирании – защита.
* Хорошо казаться человеком, действующим согласно заранее принятому намерению; поэтому случайности и нечаянности следует считать за нечто, входившее в наше намерение.
Когда ты хочешь хвалить, посмотри, что бы ты мог посоветовать, а когда хочешь дать совет, посмотри, что бы ты мог похвалить.
Не от богатства и бедности люди поступают несправедливо.
Между местью и наказанием есть разница: наказание производится ради наказуемого, а мщение ради мстящего, чтобы утолить его гнев.
Мы не гневаемся на того, кого считаем недоступным нашей мести.
И в горестях и в слезах есть ‹…› своего рода наслаждение: горечь является вследствие отсутствия любимого человека, но в припоминании и некоторого рода лицезрении его – что он делал и каков он был – заключается наслаждение.
Быть объектом удивления приятно уже потому, что с этим связан почет.
[Обижают] и врагов, и друзей, потому что первых обидеть легко, а вторых приятно.
Правда заключается ‹…› в том, чтобы ‹…› иметь в виду не закон, а законодателя, не букву закона, а мысль законодателя, не самый поступок, а намерение человека, не часть, а целое.
И забывчивость может вызывать гнев, например, забвение имен, хотя это вещь незначительная. Дело в том, что забывчивость кажется признаком пренебрежения.
Умеющие перенести шутку и прилично пошутить ‹…› доставляют одинаковое удовольствие своему ближнему.
Никто не любит того, кого боится.
Гнев врачуется временем, ненависть же неизлечима.
Страшны и обиженные ‹…›, потому что всегда выжидают удобного случая [отомстить]. Страшны и обидевшие, ‹…› потому что они боятся возмездия.
[Для того чтобы испытывать страх,] человек должен испытывать некоторую надежду на спасение того, за что он тревожится; доказательством этому служит то, что страх заставляет людей размышлять, между тем как о безнадежном никто не размышляет.
Смелость есть надежда, причем спасение представляется близким, а все страшное – далеким.
Во время морского путешествия смело смотрят на предстоящие опасности люди, незнакомые с бурями, и люди, по своей опытности знающие средства к спасению.
Больше стыдятся того, что делают на глазах у других и явно, откуда и пословица «стыд находится в глазах».
Разглашать склонны люди обиженные.
Мы ‹…› стыдимся не одного и того же перед знакомыми и незнакомыми.
Сострадание [есть] некоторого рода печаль при виде бедствия ‹…›, которое могло бы постигнуть или нас самих, или кого-нибудь из наших близких. ‹…› Потому-то люди, совершенно погибшие, не испытывают сострадания: они полагают, что больше ничего не могут потерпеть, ибо все уже потерпели.
Мы чувствуем сострадание к людям знакомым, если они не очень близки нам, к очень же близким относимся так же, как если бы нам самим предстояло несчастье; потому-то и Амазис, как рассказывают, не плакал, видя, как его сына ведут на смерть, но заплакал при виде друга, просящего милостыню: последнее возбудило в нем сострадание, а первое ужас.
Ужасное ‹…› уничтожает сострадание и часто способствует возникновению противоположной страсти.
Люди малодушные завистливы, потому что им все представляется великим.
Люди завидуют тем, кто к ним близок по времени, по месту, по возрасту и по славе.
Юноши ‹…› любят почет, но еще больше любят победу, потому что юность жаждет превосходства.
Юноши ‹…› добродушны, потому что еще не видели многих низостей. Они легковерны, потому что еще не во многом были обмануты. ‹…› Они великодушны, потому что жизнь еще не унизила их и они не испытали нужды.
У юношей будущее продолжительно, прошедшее же кратко: в первый день не о чем помнить, надеяться же можно на все.
Юноши ‹…› легко доступны состраданию, потому что считают всех честными и слишком хорошими: они мерят своих ближних своей собственной неиспорченностью.
Остроумие есть отшлифованное высокомерие.
[Старики] сильно не любят и не ненавидят, но, согласно совету Бианта: любят, как бы готовясь возненавидеть, и ненавидят, как бы намереваясь полюбить.
[Старики] подозрительны вследствие своей недоверчивости, а недоверчивы вследствие своей опытности.
Старость пролагает дорогу трусости, ибо страх есть охлаждение.
[Старики] привязаны к жизни, и чем ближе к последнему дню, тем больше.
Полезное есть благо для самого человека, а прекрасное есть безотносительное благо.
[Старики] более живут воспоминанием, чем надеждой, потому что для них остающаяся жизнь коротка, прошедшая длинна ‹…›. В этом же причины их болтливости: они постоянно говорят о прошедшем, потому что испытывают наслаждение, предаваясь воспоминаниям.
И старики доступны состраданию, но не по той самой причине, по какой ему доступны юноши: эти последние – вследствие человеколюбия, а первые – по своему бессилию, потому что на все бедствия они смотрят, как на близкие к ним.
Ворчливое противоположно смешному.
Тело достигает цветущей поры от тридцати до тридцати пяти лет, а душа – около сорока девяти лет.
Характер, сообщаемый богатством, есть характер человека неразумного и счастливого.
Быть вновь разбогатевшим значит как бы быть невоспитанным богачом.
По большей части будущее подобно прошедшему.
Пользоваться изречениями прилично ‹…› относительно того, в чем человек опытен ‹…›, употребление же изречений по поводу того, в чем человек неопытен, есть признак неразумия и невоспитанности.
Люди необразованные в глазах толпы кажутся более убедительными, чем образованные.
Одна жрица не позволяла своему сыну говорить политические речи, сказав: «Если ты будешь говорить справедливое, тебя возненавидят люди, если несправедливое – боги». Но можно также сказать, что до́лжно говорить такие речи, ибо если ты будешь говорить справедливое, тебя полюбят боги, если несправедливое – люди.
Прорицатели выражаются о деле общими фразами именно потому, что здесь менее всего возможна ошибка. Как в игре в «чет и нечет» скорее можно выиграть, говоря просто «чет» или «нечет», чем точно обозначая число.
Написанное должно быть удобочитаемо и удобопонимаемо, а это – одно и то же.
Речь должна обладать ритмом, но не метром, так как в последнем случае получатся стихи.
Ямб есть ‹…› форма речи большинства людей.
Стиль речи письменной – самый точный, а речи полемической – самый актерский.
Ирония отличается более благородным характером, чем шутовство, потому что в первом случае человек прибегает к шутке ради самого себя, а шут делает это ради других.
Одни копят, словно должны жить вечно, а другие тратят, словно тотчас умрут.
* Друг – это одна душа в двух телах.
Мудрец не свободен от страстей, а умерен в страстях.
Один болтун, сильно докучавший ему [Аристотелю] своим пустословием, спросил его: «Я тебя не утомил?» Аристотель ответил: «Нет, я не слушал».
[Аристотеля] попрекали, что он подавал милостыню человеку дурного нрава; он ответил: «Я подаю не нраву, а человеку».
[Аристотелю] сказали, что кто-то бранит его заочно; он сказал: «Заочно пусть он хоть бьет меня!»
Царство красоты может быть уничтожено одним волоском.
Скупцы так много заботятся о богатстве, словно оно их собственное, но так мало им пользуются, словно оно чужое.
Великое несчастье – неумение переносить несчастье.
Старость он [Бион] называл пристанищем для всех бедствий, потому что все несчастья скопляются к этому возрасту.
Агамемнон у Гомера ‹…›
Если бы счастье заключалось в телесных удовольствиях, мы бы назвали счастливыми быков, когда они находят горох для еды.
Солнце – не только новое каждый день, но вечно и непрерывно новое.
Если бы все существующее превратилось в дым, то органом познания были бы ноздри.
Из всего – одно, и из одного – все.
Все движется.
Не чая нечаянного, не выследишь неисследимого и недоступного.
Родившись, они [люди] стремятся жить и, тем самым, умереть, лучше же сказать – успокоиться, и оставляют детей, порожденных для смерти.
Смерть – все, что мы видим, когда бодрствуем, а все, что мы видим, когда спим, есть сон.
Людей ждет после смерти то, чего они не ожидают и не предполагают.
Космос ‹…› не создал никто из богов, никто из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живой огонь, мерно возгорающийся, мерно угасающий.
Многознайство уму не научает.
За закон народ должен биться, как за городскую стену.
Границ души тебе не отыскать, по какому бы пути ты ни пошел: столь глубока ее мера.
Один для меня – десять тысяч, если он наилучший.
В одни и те же воды мы погружаемся и не погружаемся, мы существуем и не существуем.
Гармония мира натянута в противоположные стороны, как у лиры и лука.
Вечность есть играющее дитя, которое расставляет шашки: царство над миром принадлежит ребенку.
Война есть отец всего. Она сделала одних богами, других людьми, одних рабами, других свободными.
Скрытая гармония лучше явной.
Путь вверх-вниз один и тот же.
Бессмертные – смертны, смертные – бессмертны; смертью друг друга они живут, жизнью друг друга они умирают.
Прекраснейшая из обезьян безобразна в сравнении с человеческим родом.
У бодрствующих один, общий мир, а спящие отворачиваются каждый в свой собственный.
В одну и ту же реку нельзя войти дважды.
Не будь солнца, мы бы не знали, что такое ночь.
Без солнца не было бы ночи.
Глаза – более точные свидетели, чем уши.
Для бога все прекрасно и справедливо; люди же одно признали несправедливым, другое – справедливым.
Людям не было бы лучше, если бы исполнялись все их желания.
Болезнь делает приятным здоровье, зло – добро, голод – насыщение, усталость – отдых.
Характер человека есть его демон. (Т. е. характер определяет судьбу.)
Природа любит скрываться.
Холодное теплеет, теплое холодеет, влажное высыхает, сухое увлажняется.
Взрослый муж слывет глупым у бога, как ребенок – у взрослого мужа.
На вопрос, почему он молчит, Гераклит ответил: «Чтобы вы болтали».
Просьбою эфесцев дать им закон он [Гераклит] пренебрег, ибо город был уже во власти дурного правления. Удалившись в храм Артемиды, он играл с мальчишками в бабки, а обступившим его эфесцам сказал: «Чему дивитесь, негодяи? разве не лучше так играть, чем управлять в вашем государстве?»
Пока человек не умрет, воздержись называть его блаженным, но лучше удачливым.
Ушам люди доверяют меньше, чем глазам.
Женщины вместе с одеждой совлекают с себя и стыд.
Всякое божество завистливо и вызывает у людей тревоги.
Человек – лишь игралище случая.
Нет столь неразумного человека, который предпочитает войну миру. В мирное время сыновья погребают отцов, а на войне отцы – сыновей.
Предопределенного Роком не может избежать даже бог.
Нет для них [персов] ничего более позорного, как лгать, а затем делать долги. Последнее – по многим другим причинам, а особенно потому, что должник, по их мнению, неизбежно должен лгать.
[У эллинов] посреди города есть определенное место, куда собирается народ, обманывая друг друга и давая ложные клятвы.
По моему мнению, о богах все люди знают одинаково мало.
[В Египте] на пиршествах у людей богатых после угощения один человек обносит кругом деревянное изображение покойника, лежащего в гробу ‹…› со словами: «Смотри на него, пей и наслаждайся жизнью! После смерти ведь ты будешь таким!»
Стрелок натягивает свой лук, только когда он нужен, и спускает тетиву, когда нет нужды. Ведь если бы лук был постоянно натянут, он бы лопнул. ‹…› Такова же и человеческая природа: если бы человек вздумал всегда предаваться серьезным делам, не позволяя себе никаких развлечений и шуток, то либо неприметно впал бы в безумие, либо сразу был бы разбит параличом.
Если бы предоставить всем народам на свете выбирать самые лучшие из всех обычаи и нравы, то каждый народ, внимательно рассмотрев их, выбрал бы свои собственные.
Лучше возбуждать зависть, чем сожаление.
Не исправляй беду бедою.
Недопустимо ‹…›, спасаясь от высокомерия тирана, подпасть под владычество необузданной черни. Ведь тиран по крайней мере знает, что творит, а народ даже и не знает.
С ростом тела растут и духовные силы, а когда тело начинает стареть, то с ним вместе дряхлеет и дух и уже не способен к великим свершениям.
Малые создания вовсе не возбуждают зависти божества. ‹…› Бог мечет свои перуны в самые высокие дома и деревья.
Клевета двоих делает преступниками, а третьего – жертвой.
Обычно ‹…› люди видят во сне то, о чем они думают днем.
* Обстоятельства правят людьми, а не люди обстоятельствами.
Если бы все люди однажды вынесли на рынок все свои грешки и пороки, то каждый, разглядев пороки соседа, с радостью ‹…› унес бы свои домой.
Мой долг передавать все, что рассказывают, но ‹…› верить всему я не обязан.
Людей у персов много, а мужей среди них мало.
Мощь у царя превышает человеческую, и руки у него загребущие.
Если будет опасно приобретать имущество и делать сбережения, кто захочет рисковать?
Человек не начинает прелюбодействовать в возрасте пятидесяти лет, или он всегда был таковым.
Жизнь коротка, путь искусств долог, удобный случай скоропреходящ, опыт обманчив, суждение трудно.
В самых сильных болезнях нужны и средства самые сильные.
Старики весьма легко переносят пост; во вторую очередь – люди взрослые, труднее – люди молодые, а всех труднее – дети, и из этих последних – те, которые отличаются слишком большой живостью.
* Если сон облегчает страдания, болезнь не смертельна.
Сон и бессонница, то и другое сверх меры проявляющееся, – дурной знак.
Беспричинная усталость предвещает болезнь.
У всех, кто, страдая какой-либо частью тела, не чувствует совсем страдания, у тех болен ум.
Питье вина утоляет голод.
Во всякой болезни не терять присутствия духа и сохранять вкус к еде – хороший признак, противоположное – дурной.
Полезнее избирать и питье, и пищу, менее хорошие по качеству, но более приятные, чем лучшие по качеству, но неприятные.
Старики ‹…› меньше болеют, чем молодые. Но если у них бывают какие-либо болезни хронические, эти последние большей частью кончаются вместе с жизнью.
Из двух страданий, происшедших в одно время, но не в одном и том же месте тела, более сильное ослабляет другое.
Привыкшие нести обычные труды, даже если они будут люди слабые или старые, переносят эти труды легче, чем люди крепкие и молодые, но непривычные.
Высокий рост в молодости имеет нечто благородное и не лишен приятности, но под старость он в тягость больше низкого роста.
Кто часто держит себя в тепле, у того происходят следующие вредные последствия: изнеженность мышц, слабость нервов, тупость ума, кровотечения, обмороки; все это имеет следствием смерть.
Бред, бывающий вместе со смехом, менее опасен, но бред серьезный более опасен.
Чего не излечивает лекарство, излечивает железо. А чего железо не излечивает, излечивает огонь. А чего огонь не излечивает, то должно считаться неизлечимым.
Я направлю режим больных к их выгоде ‹…›, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости.
Что́ бы при лечении ‹…› я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной.
Поспешность и чрезмерная готовность, даже если бывают весьма полезны, презираются.
Есть люди, которые проявляют свое искусство в злословии искусств.
Половой акт согревает кровь.
Добиваться в болезнях двоякого – приносить пользу или не навредить.
* Больной должен вместе с врачом бороться с болезнью.
Ничто не существует; ‹…› если и существует, то оно не познаваемо ‹…›; если оно и познаваемо, то ‹…› непередаваемо.
Трагедия – это обман, где обманщик справедливее честного, а обманутый мудрее необманутого.
* Следует серьезность противника отражать шуткой, а шутку – серьезностью.
* Кто посеет позор, пожнет несчастье.
Искусство убеждать людей много выше всех искусств, так как оно делает всех своими рабами по доброй воле, а не по принуждению.
Страстность и сила [выражения] исчезают в растянутой речи. И как животные сжимают тело, вступая в драку, так речь как бы стягивается в кольцо для усиления выразительности.
Значительная мысль, выраженная в сжатой форме, приобретает вид мудрости, подобно тому как уже в семени прозревает большое дерево.
Гнев не нуждается в искусной отделке.
Выспренность [в стиле] походит на хвастовство.
Письмо пишется и посылается как своего рода подарок.
Каждый, кто пишет письмо, дает почти что изображение своей души.
Во всяком сочинении словесного искусства можно разглядеть характер пишущего.
Слишком длинные и напыщенные письма по-настоящему должны бы называться не письмами, а статьями, к которым только приписано «здравствуй!».
Письмо – это выражение дружбы, сжато говорящее о простом деле простыми словами.
Краткость ‹…› повелительна, тогда как пространность уместна в мольбах и просьбах.
Самое сильное выражение следует приберегать к концу.
Подразумеваемое действует сильнее, а «разжеванное» вызывает пренебрежение.
Смелость – начало дела, но случай – хозяин конца.
Я предпочел бы найти одно причинное объяснение, нежели приобрести себе персидский престол.
По уговору холод, по уговору тепло, по существу же лишь атомы и пустота.
Несвоевременные удовольствия порождают неудовольствия.
Ищущим блага оно достается с трудом, зло же приходит само и без искания.
Быть хорошим человеком – значит не только не делать несправедливости, но и не желать этого.
Учись гораздо более стыдиться самого себя, чем других.
Совершающий несправедливость несчастнее несправедливо страдающего.
Враг не тот, кто наносит обиду, но тот, кто делает это преднамеренно.
Если перейдешь меру, то самое приятное станет самым неприятным.
Кто в чем-либо нуждается, тот не богат, а кто ни в чем не нуждается, тот не беден.
Глупцы желают долгой жизни, не испытывая радости от долгой жизни.
Глупцы, боясь смерти, желают себе старости.
Не стремись знать все, чтобы не стать во всем невеждой.
Не относись ко всем с недоверием, но будь со всеми осторожен и тверд.
Кто сам не любит никого, того ‹…› тоже никто не любит.
Кому попался хороший зять, тот приобрел сына, а кому дурной, тот потерял и дочь.
Ложе уничтожает ссору любовников.
Старик уже был юношей, а юноша еще неизвестно, доживет ли до старости. Итак, благо, уже осуществившееся, лучше блага, которое еще в будущем и неизвестно, осуществится ли оно.
Старость есть повреждение всего тела при полной неповрежденности всех частей его.
Гражданская война ‹…› и для победителей и для побежденных ‹…› одинаково гибельна.
Бедность в демократии настолько же предпочтительнее так называемого благополучия граждан при царях, насколько свобода лучше рабства.
Прекрасные вещи вырабатывает учение посредством трудов, скверные же вещи без трудов, сами собой производятся.
Больше людей становятся хорошими от упражнения, чем от природы.
Многие, не учившиеся ничему разумному, тем не менее живут разумно.
До́лжно или быть хорошим, или подражать хорошему.
Чувств больше пяти у животных, мудрецов и богов.
Для меня один человек – что целый народ, а народ – что один человек.
Демонакт пришел к человеку, который, запершись в темном помещении, горько оплакивал своего сына. Философ заявил, что он маг и может вывести на землю тень умершего, при том, однако, условии, что несчастный отец назовет ему имена трех человек, которым никогда не приходилось никого оплакивать. Человек, потерявший сына, ‹…› не мог никого назвать. «Не смешон ли ты, – сказал Демонакт, – считая, что только сам невыносимо страдаешь, и не зная никого, кто был бы незнаком с горем?»
Один приятель попросил Демонакта: «Пойдем в храм Асклепия и помолимся за моего сына». – «Ты, должно быть, считаешь Асклепия глухим, полагая, что он не услышит нас, если мы будем молиться на этом месте», – сказал философ.
Кто-то спросил Демонакта, считает ли он, что душа бессмертна. «Бессмертна, – ответил он, – но не более, чем все остальное».
Увидев как-то прорицателя, который за плату предсказывал будущее кому угодно, Демонакт сказал: «Я не понимаю, за что ты берешь деньги: ведь если ты можешь изменять предначертанное – сколько бы ты ни потребовал, этого все равно будет мало; если же все свершится так, как угодно божеству, – к чему вообще твои пророчества?»
Кто-то ради насмешки спросил философа: «Если я сожгу тысячу мин дерева, сколько получится мин дыма?» – «Взвесь, – сказал Демонакт, – золу, все остальное вес дыма».
[Плохому] оратору ‹…› Демонакт посоветовал заниматься упражнениями. ‹…› Тот ответил, что все время произносит речи наедине с самим собой ‹…›. «Тогда понятно, почему ты плохо говоришь, ведь у тебя такой глупый слушатель».
Некий Полибий, человек совершенно невежественный и не умеющий грамотно разговаривать на своем родном греческом языке, сказал: «Император почтил меня римским гражданством». – «Лучше бы, – возразил Демонакт, – он сделал из тебя грека, а не римлянина».
Моясь однажды в бане, Демонакт никак не мог решиться зайти в горячую воду. Кто-то стал упрекать его в трусости. «Скажи, ради отечества, что ли, должен я сделать это?» – возразил Демонакт.
Когда кто-то удивился, неужели такой философ, как Демонакт, с удовольствием вкушает медовые лепешки, он ответил: «Не думаешь ли ты, что только для дураков строят пчелы свои соты?»
Некий человек, заметив на ногах Демонакта явные признаки старости, спросил: «Что это такое, Демонакт?» А он с улыбкой ответил: «Следы от зубов Харона».
Когда кто-то спросил его: «Как ты думаешь, что из себя представляет подземное царство?» – Демонакт ответил: «Подожди немного, и я тебе напишу оттуда».
С живыми сравнивай, когда судишь о живом.
Господство немногих вселяет страх в граждан, но стыда не внушает.
Горестно – стать сиротами детям, лишившись отцов. Но прекрасно – унаследовать отцовскую славу.
[Политические] ораторы должны всегда предлагать самое лучшее, а не самое легкое.
Высказать добрые пожелания ‹…› легко ‹…›; а вот сделать [ответственный] выбор – ‹…› это уже совсем не так просто.
Наилучшее следует предпочитать приятному, если нельзя иметь сразу того и другого.
Легче всего ‹…› обмануть самого себя.
Из двух признаков благополучия, которые могут быть в наличии у государства, а именно богатства и доверия [к государству], наше государство располагает доверием.
В чем же состоит сила законов? Если кто-нибудь громко закричит, что его обидели, – прибегут ли к нему законы на помощь, чтобы его защитить? Нет, разумеется! Ведь это написанные тексты, и они сами по себе ничего не могут сделать. В чем же заключается их действительная сила? Она заключается в том, чтобы вы неукоснительно выполняли их и постоянно их применяли, приходя на помощь любому нуждающемуся в их защите.
* Законы сильны нами, а мы – законами.
Тому, кто хочет правильно вести войну, необходимо не следовать за событиями, а надо самому предупреждать их.
Где же тот предел, до которого мы будем все отступать? ‹…› Когда же, граждане афинские, у нас явится желание исполнять свои обязанности? – «Тогда, клянусь Зевсом, когда это будет необходимо». Но то, что можно назвать необходимостью, с точки зрения свободных людей, не только есть налицо, но давно уже позади; что же касается той необходимости, которая бывает у рабов, то надо молиться, чтобы она никогда не наступала.
Кто приписывает все успехи Александра его удачливости, ‹…› пусть примет во внимание, что он ‹…› был удачливым, не сидя на месте.
Человеку, занимающемуся политической деятельностью, ‹…› следует относиться ко всем согражданам так, как дети относятся к родителям – молиться, чтобы они были как можно снисходительнее, и благожелательно сносить их такими, какие они есть.
Лучшее ограждение от тиранов – недоверие граждан.
Однажды к Демосфену пришел какой-то человек и, жалуясь, что ему нанесли побои, просил выступить на суде в его защиту. «Да ведь с тобой ничего подобного и не случалось!» – возразил Демосфен. Гость сразу возвысил голос до крика: «Да ты что, Демосфен? Как так «не случалось»?» – «Вот теперь, клянусь Зевсом, – промолвил Демосфен, – я слышу обиженного и потерпевшего».
[Александр Македонский потребовал от афинян выдать ему десятерых вождей антимакедонской партии во главе с Демосфеном. Демосфен сказал согражданам: ] Каждый видел, как купцы носят на блюде горсть пшеницы и по этому малому образцу продают весь товар, точно так же и вы – выдавая нас, незаметно выдаете головою себя самих.
Передают, что, покидая Афины, он [Демосфен] простер руки к Акрополю и промолвил: «Зачем, о Владычная хранительница града сего, ты благосклонна к трем самым злобным тварям – сове, змее и народу?«
[Диоген] говорил, что когда он видит правителей, врачей или философов, то ему кажется, будто человек – самое разумное из живых существ, но когда он встречает снотолкователей, прорицателей или людей, которые им верят, ‹…› то ему кажется, будто ничего не может быть глупее человека.
[Диоген] говорил, что, протягивая руку друзьям, не надо сжимать пальцы в кулак.
[Диоген] говорил, что берет пример с учителей пения, которые нарочно берут тоном выше, чтобы ученики поняли, в каком тоне нужно петь им самим.
Увидев однажды женщину, непристойным образом распростершуюся перед статуями богов, и желая избавить ее от суеверия, он [Диоген] подошел и сказал: «А ты не боишься, женщина, что, быть может, бог находится позади тебя, ибо все полно его присутствием, и ты ведешь себя непристойно по отношению к нему?»
Когда он [Диоген] грелся на солнце ‹…›, Александр [Великий], остановившись над ним, сказал: «Проси у меня, чего хочешь»; Диоген ответил: «Не заслоняй мне солнца».
Когда кто-то читал длинное сочинение и уже показалось неисписанное место в конце свитка, Диоген воскликнул: «Мужайтесь, други: виден берег!»
Когда Платон дал определение, имевшее большой успех: «Человек есть животное о двух ногах, лишенное перьев», Диоген ощипал петуха и принес к нему в школу, объявив: «Вот платоновский человек!» После этого к определению было добавлено: «И с широкими ногтями».
Человеку, спросившему, в какое время следует завтракать, он [Диоген] ответил: «Если ты богат, то когда захочешь, если беден, то когда можешь».
Когда кто-то задел его бревном, а потом крикнул: «Берегись!» – он [Диоген] спросил: «Ты хочешь еще раз меня ударить?»
Среди бела дня он [Диоген] бродил с фонарем в руках, объясняя: «Ищу человека».
Тем, кто боялся недобрых снов, он [Диоген] говорил, что они не заботятся о том, что делают днем, а беспокоятся о том, что им приходит в голову ночью.
Когда кто-то, завидуя Каллисфену, рассказывал, какую роскошную жизнь делит он с Александром [Македонским], Диоген заметил: «Вот уж несчастен тот, кто и завтракает и обедает, когда это угодно Александру!»
Об одной грязной бане он спросил: «А где мыться тем, кто мылся здесь?»
[Диоген] просил подаяния у статуи; на вопрос, зачем он это делает, он сказал: «Чтобы приучить себя к отказам».
На вопрос, в каком возрасте следует жениться, Диоген ответил: «Молодым еще рано, старым уже поздно».
Когда у него убежал раб, ему советовали пуститься на розыски. «Смешно, – сказал Диоген, – если Манет может жить без Диогена, а Диоген не сможет жить без Манета».
Спрошенный кем-то, почему люди подают попрошайкам, а философам – никогда, Диоген ответил: «Потому что предполагают, что хромыми и слепыми они еще могут стать, а философами – никогда».
Возвращаясь из Олимпии, на вопрос, много ли там было народу, он [Диоген] ответил: «Народу много, а людей немного».
На вопрос, откуда он, Диоген сказал: «Я – гражданин мира».
Тому, кто стыдил его за то, что он бывает в нечистых местах, он сказал: «Солнце тоже заглядывает в помойные ямы, но от этого не оскверняется».
* Увидев прихорашивающуюся старуху, Диоген сказал: «Если для живых – ты опоздала, если для мертвых – поторопись».
Увидев судачивших женщин, Диоген сказал: «Одна гадюка у другой берет яд взаймы».
У расточителя он [Диоген] просил целую мину; тот спросил, почему у других он выпрашивает обол, а у него целую мину. «Потому, – ответил Диоген, – что у других я надеюсь попросить еще раз, а доведется ли еще попросить у тебя, одним богам ведомо».
* Поучать старца – что лечить мертвеца.
Однажды Диоген, завтракая в харчевне, позвал к себе проходившего мимо Демосфена. Тот отказался. «Ты стыдишься, Демосфен, зайти в харчевню? – спросил Диоген, – а ведь твой хозяин бывает здесь каждый день!» – подразумевая весь народ и каждого гражданина в отдельности.
Как-то Диоген, прибыв в Олимпию и заметив в праздничной толпе богато одетых родосских юношей, воскликнул со смехом: «Это спесь». Затем философ столкнулся с лакедемонянами в поношенной и неопрятной одежде. «Это тоже спесь, но иного рода», – сказал он.
Когда распространился слух, что Филипп [Македонский] приближается, на коринфян напал ужас, и все принялись за дело: кто готовил оружие, кто таскал камни, кто исправлял стену ‹…›. Диоген, видя это ‹…›, стал усерднейшим образом катать взад и вперед ‹…› большой горшок, в котором он тогда жил. На вопрос кого-то из знакомых: «Что это ты делаешь, Диоген?» – он отвечал: «Катаю мой горшок, чтобы не казалось, будто я один бездельничаю, когда столько людей работает».
* Некий софист спросил Диогена: «Я – это не ты, верно?» – «Верно», – сказал Диоген. «Я – человек». – «И это верно», – сказал Диоген. «Следовательно, ты – не человек». – «А вот это, – сказал Диоген, – ложь, и если ты хочешь, чтобы родилась истина, начни рассуждение с меня».
Диоген, увидев, как ехавший на колеснице олимпионик Диоксипп все больше поворачивал назад голову, заглядевшись на красивую женщину, смотревшую на шествие, и не в силах оторвать от нее глаз, воскликнул: «Смотрите, как бы девчонка не свернула молодцу шею!»
Однажды афинянин смеялся над ним [Диогеном] в таких словах: «Почему ты, когда хвалишь лакедемонян и порицаешь афинян, не отправляешься в Спарту?» ‹…› – «Врачи обыкновенно посещают больных, а не здоровых».
Диоген ‹…› велел бросить себя без погребения. «Как, на съедение зверям и стервятникам?» – «Отнюдь! – ответил Диоген. – Положите рядом со мной палку, и я буду их отгонять». – «Как же? Разве ты почувствуешь?» – «А коли не почувствую, то какое мне дело до самых грызучих зверей?»
Людей учить трудно, а морочить легко.
Люди морочат не только друг друга, но еще и самих себя.
Учиться трудно, но еще трудней переучиваться.
Время во всем лучший судия.
Почти у всех людей душа так глубоко извращена жаждой славы, что им желанней слышать, как на всех углах кричат об их ужасных несчастьях, нежели остаться безвестными.
Люди ‹…› страстно жаждут, чтобы как можно больше было о них разговоров, а каких именно – это им все равно.
Из людей Гомер был самым отчаянным вралем и, когда лгал, проявлял не меньше спокойствия и важности, чем когда говорил правду.
Большинство людей ‹…› ничего не знает в точности, а только повторяет, что твердит молва, даже если они современники событий; что же до следующего и третьего поколений, то уж они и вовсе ни о чем не имеют понятия и, что им ни скажут, все охотно принимают на веру.
Коль скоро что-то немыслимое было однажды усвоено, то уже становится немыслимо не верить этому.
Во всяком деле перемена – приятная вещь.
* В разнообразии перемен красота остается вечно новой.
У лучших прозаиков и поэтов достоинства речи бывают одни и те же.
В сомнительных случаях время – лучший истолкователь.
История – это философия в примерах.
Его безыскусственность ‹…› крайне искусственна.
Школьные учителя выживают из ума оттого, что вечно возятся с мальчиками.
Обладает добродетелью лишь тот, кто постоянно ею пользуется.
Все хорошие люди – друзья друг другу.
Однажды он [Зенон] порол раба за кражу. «Мне суждено было украсть!» – сказал ему раб. «И суждено было быть битым», – ответил Зенон.
* Прекращай занятия, оставаясь в состоянии еще заниматься.
Что делать постыдно, то ‹…› и говорить нехорошо.
Приучайся быть не угрюмым, а сосредоточенным, ибо угрюмость создаст тебе репутацию надменного человека, сосредоточенность же – рассудительного.
Остерегайся клеветы, даже если она лжива, ибо большинство людей истины не знает, в своих суждениях же следует за молвой.
Упражняй себя добровольными трудами, чтобы при случае быть в состоянии переносить и вынужденные.
Многие сочувствуют своим друзьям в их несчастье, в счастье же – завидуют.
Будь доволен тем, что есть, однако стремись к лучшему.
Никого не попрекай неудачей, ибо судьба распоряжается всеми, и будущее неизвестно.
Часто, задев кого-либо словами, люди расплачиваются за это делами.
С кем хочешь подружиться, о тех отзывайся с похвалою перед людьми, которые могут передать о твоих словах. Ведь похвала – начало дружбы, поношение же – вражды.
Обдумывай решения медленно, приводи их в исполнение быстро.
Если намерен посоветоваться с кем-нибудь по поводу своих дел, посмотри сначала, как этот человек управляется с собственными.
Повинуйся царским законам, однако самым сильным законом считай царскую волю.
У многих язык опережает мысль.
Так относись к более слабым государствам, как ты хотел бы, чтобы более сильные относились к тебе.
В Афинах для приезжего всегда праздник.
Малым государствам можно прибегать к любому способу, чтобы выжить.
Наши мирные договоры бессмысленны: мы не прекращаем, а лишь откладываем войны.
Не будет между нами согласия до тех пор, пока мы не найдем себе общего врага.
Исократ, когда его на пирушке попросили сказать что-нибудь, ‹…› [ответил: ] «В чем я силен, это сейчас не ко времени, а что сейчас ко времени, в том я не силен».
Если бы руки имели быки и львы или кони, ‹…›
Кони б тогда на коней, а быки на быков бы похожих
Образы рисовали богов.
Эфиопы пишут своих богов черными и с приплюснутыми носами, фракийцы – рыжими и голубоглазыми, мидяне и персы – также подобными самим себе.
[Бог] весь зрение и весь – слух ‹…›; и он весь – ум, разумение и вечность.
Все есть бог.
С тиранами нужно говорить или как можно меньше, или как можно слаще.
Эмпедокл однажды сказал ‹…›, что невозможное дело – найти мудреца. «Конечно, – ответил Ксенофан, – ведь нужно самому быть мудрецом, чтобы найти мудреца».
Как сильную страсть называют любовью, так и большую ненормальность ума называют сумасшествием.
Нельзя просить у богов победы в кавалерийском сражении тем, кто не умеет ездить верхом.
Предводитель должен отличаться от подчиненных не роскошным образом жизни, а трудолюбием и умением предвидеть события.
Трудно прокормить одного бездеятельного человека, еще труднее прокормить целое семейство, но труднее всего содержать войско, проводящее время в праздности.
Тот, кто намерен добиться победы [на войне], должен стать коварным, скрытным, хитрым, лукавым, вором и грабителем.
Воины, предавшиеся грабежу, сами становятся добычей.
Если люди трусят, то чем больше их, тем более ужасному и паническому страху они поддаются.
Кир ‹…› считал ‹…› совершенно нелепым, если полководец, желая дать какое-нибудь распоряжение, будет приказывать так, как это делают у себя дома некоторые из господ: «Пусть кто-нибудь сходит за водой» или «Пусть кто-нибудь нарубит дров». ‹…› При таких приказаниях все только смотрят друг на друга, но никто не берется выполнять распоряжение, все виновны, но никто не стыдится ‹…›. Вот по этим-то причинам он и называл по имени всех, кому отдавал какое-либо приказание.
Убеждение, что ими пренебрегают, делает хороших воинов малодушными, а дурных – более наглыми.
Оружие ‹…› уравнивает слабых с сильными.
Великое дело – завладеть властью, но еще более трудное – однажды захватив, сохранить ее за собой.
Счастье доставляет тем больше радости, чем больше потрудишься, прежде чем достигнешь его. Ведь труд – приправа к счастью.
Не так страшно не достичь счастья, как горько лишиться уже достигнутого.
У царя много очей и много ушей. А если кто думает, что у царя есть только одно избранное око, то он ошибается.
Молва определяет нравы.
Добродетель – выгодна.
Умел он [император Юлиан] делать зараз три дела, именно слушать, говорить и писать.
Человек существо ненасытное и неблагодарное.
Приходится более восхищаться законностью данной власти, чем ее обширностью.
У Гелона сиракузского, как говорят, шел дурной запах изо рта, и он долго не знал об этом, так как никто не решался осрамить тирана, пока наконец одна женщина, иностранка, сошедшись с ним, не набралась храбрости и не сказала ему про это. Тот явился к своей жене, гневный на то, что она, прекрасно зная про зловоние, не открыла ему про это. Та же стала просить прощения: она-де, не испытав близкого общения с другим мужчиной, думала, что все они испускают изо рта тяжелый дух.
Знающий целое может знать и его часть, но знающий часть еще не знает целого. ‹…› Мог бы Фидий, увидавший львиный коготь, узнать, что он – львиный, если бы никогда не видал льва целиком?
Кормилицы ‹…› говорят о своих питомцах, что надо их посылать в школу: если они и не смогут научиться там чему-нибудь доброму, то, во всяком случае, находясь в школе, не будут делать ничего плохого.
Похвала приятна только тому, кого хвалят, остальным же она надоедает.
Да будет мой историк таков: ‹…› справедливый судья ‹…›, чужестранец, пока он пишет свой труд, не имеющий родины.
Лучше, когда мысли мчатся на коне, а язык следует за ними пешком, держась за седло и не отставая при беге.
Построив [Фаросский маяк] ‹…›, строитель внутри на камнях написал собственное имя, а затем, покрыв его известью, написал поверх имя тогдашнего царя, предвидя, как это и случилось, что оно очень скоро упадет вместе со штукатуркой и обнаружится надпись: «Сострат, сын Дексифона, книдиец, богам-спасителям во здравие мореплавателей». Он считался не со своим временем, а с вечностью, пока будет стоять маяк – произведение его искусства.
Так надо писать и историю.
Количеством нужд дети превосходят взрослых, женщины – мужчин, больные – здоровых. Короче говоря, всегда и везде низшее нуждается в большем, чем высшее. Вот почему боги ни в чем не нуждаются, а те, кто всего ближе стоит к богам, имеют наименьшие потребности.
Невежество делает людей смелыми, а размышление – нерешительными.
* Только раз в жизни римляне бывают искренни – в своих завещаниях.
В пляске каждое движение преисполнено мудрости, и нет ни одного бессмысленного движения. Поэтому митиленец Лесбонакт ‹…› прозвал танцоров «мудрорукими».
Где надежды значительнее, там всегда и зависть губительнее, и ненависть опаснее.
Ненавижу тех, кто помнит, что было на пиру.
Дым отечества ‹…› светлее огня на чужбине.
«Что такое люди?» – «Смертные боги». – «А что такое боги?» – «Бессмертные люди».
Сама забота не без отрады, так как доставляет некоторое занятие. Что бы мы делали, не имея никого, о ком позаботиться?
Огонь не потухает оттого, что от него зажгут другой.
Среди мертвецов равноправие.
Богов любимцы умирают юными.
Как можется живем, а не как хочется.
И у богов, похоже, суд неправедный.
Не речью убеждают, а характером.
Бог совершает все, храня молчание.
Ошибки совершать всем людям свойственно.
Да, время – лучший лекарь неизбежных зол.
Нет в мире ничего отважней глупости.
Соображаешь слабо, крепко выпивши.
Женитьба ‹…› зло, но зло необходимое.
Угрозы и влюбленных, и родителей
Обычно никогда не выполняются.
Говорят, кто-то из друзей сказал Менандру: «Дионисии на носу, Менандр, а ты не написал комедии?» Менандр же ответил: «Клянусь, я как раз написал. Комедия придумана, остается только стихи сочинить».
Числу все вещи подобны.
В человеческой жизни много такого, чему лучше научиться с опозданием: к этому относится и занятие любовью.
Все, что познается, имеет число, ибо невозможно ни понять ничего, ни познать без него.
Гармония есть ‹…› согласие разногласного.
На вопрос, какой самый подходящий момент для соития с женщиной, пифагореец Клиний ответил: «Когда тебе особенно охота повредиться в уме».
Мудрецом, по его [Пифагора] словам, может быть только бог, а не человек. ‹…› А философ [ «любомудр»] – это просто тот, кто испытывает влечение к мудрости.
Жизнь ‹…› подобна игрищам: иные приходят на них состязаться, иные – торговать, а самые счастливые – смотреть; так и в жизни иные, подобные рабам, рождаются жадными до славы и наживы, между тем как философы – до единой только истины.
Похоти уступай зимой, не уступай летом; менее опасна она весной и осенью, опасна же во всякую пору и для здоровья нехороша.
У друзей все общее.
Дружба есть равенство.
Душа совершает круг неизбежности, чередою облекаясь то в одну, то в другую жизнь.
* Уходя на чужбину, не оборачивайся.
[Пифагор] запрещает молиться о себе, потому что, в чем наша польза, мы не знаем.
Жизнь человеческую он [Пифагор] разделял так: «Двадцать лет – мальчик, [еще] двадцать – юнец, [еще] двадцать – юноша, [еще] двадцать – старец».
«Огня ножом не вороши», то есть человека гневного и надменного резкими словами не задевай.
«Уходя, не оглядывайся», то есть перед смертью не цепляйся за жизнь.
«Будь с теми, кто ношу взваливает, не будь с теми, кто ношу сваливает», – этим он велел поощрять людей не к праздности, а к добродетели и к труду.
Без ума человек не познает ничего здравого, ничего истинного и даже не способен ничего уловить какими бы то ни было чувствами, – только ум сам по себе все видит и все слышит, прочее же и слепо и глухо.
Где ‹…› необходимость, там и возможность.
Будем относиться благоразумно и справедливо ко всем, не только к благоразумным и справедливым, и не будем честными с честными и злыми со злыми.
Если совершается с удовольствием постыдное, то удовольствие проходит, а стыд остается; если же совершается с усилием достойное, то усилие проходит, а достойное остается.
Чаще теряют меру в питье, чем в еде.
Пифагор запрещает без приказания полководца, то есть божества, оставлять свой сторожевой пост, покидая жизнь.
Среди говорящих тварей есть боги, есть люди, а еще есть Пифагор.
Покажи мне свою немногословность, а многословие покажешь в другой раз.
Поступать несправедливо хуже, чем терпеть несправедливость.
Я слышал от одного мудрого человека, что теперь мы мертвы и что тело – наша могила.
[Единоличных правителей] власть толкает ‹…› на самые тяжкие и нечестивые проступки. ‹…› Худшие преступники выходят из числа сильных и могущественных.
Трудно ‹…› и потому особенно похвально – прожить всю жизнь справедливо, обладая полной свободою творить несправедливость.
Не казаться хорошим до́лжно человеку, но быть хорошим.
Если первое благо – быть справедливым, то второе – становиться им, искупая вину наказанием.
Как поэты любят свои творения, а отцы – своих детей, так и разбогатевшие люди заботливо относятся к деньгам – не только в меру потребности, как другие люди, а так, словно это их произведение. Общаться с такими людьми трудно: ничто не вызывает их одобрения, кроме богатства.
Самое великое наказание – это быть под властью человека худшего, чем ты, когда сам ты не согласился управлять.
* Мусическое [музыкальное] искусство ‹…› всего более проникает в глубь души и всего сильнее ее затрагивает.
[В государствах] заключены два враждебных между собой государства: одно – бедняков, другое – богачей; и в каждом из них опять-таки множество государств.
Не бывает потрясения в стилях музыки без потрясения важнейших политических законов.
В образцово устроенном государстве жены должны быть общими, дети – тоже, да и все их воспитание будет общим.
Пока в государствах не будут царствовать философы, либо ‹…› нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать и это не сольется воедино – государственная власть и философия, ‹…› до тех пор ‹…› государствам не избавиться от зол.
…Люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. ‹…› Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине ‹…›. Разве ты думаешь, что ‹…› люди что-нибудь видят, ‹…› кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры? ‹…› Восхождение и созерцание вещей, находящихся в вышине, – это подъем души в область умопостигаемого.
Есть два рода нарушения зрения ‹…›: либо когда переходят из света в темноту, либо из темноты – в свет. То же самое происходит и с душой.
Не следует, чтобы к власти приходили те, кто прямо-таки в нее влюблен. А то с ними будут сражаться соперники в этой любви.
Тирания возникает, конечно, не из какого иного строя, как из демократии; иначе говоря, из крайней свободы возникает величайшее и жесточайшее рабство.
Когда появляется тиран, он вырастает ‹…› как ставленник народа.
Первой его [тирана] задачей будет постоянно вовлекать граждан в какие-то войны, чтобы народ испытывал нужду в предводителе. ‹…› А если он заподозрит кого-нибудь в вольных мыслях и в отрицании его правления, то таких людей он уничтожит под предлогом, будто они предались неприятелю.
Самое тяжелое и горькое рабство – рабство у рабов.
Какой-то страшный, дикий и беззаконный вид желаний таится внутри каждого человека, даже в тех из нас, что кажутся вполне умеренными; это-то и обнаруживается в сновидениях.
Нет более жалкого государства, чем управляемое тиранически, и более благополучного, чем то, в котором правят цари.
Нельзя ценить человека больше, чем истину.
Добродетель не есть достояние кого-либо одного, почитая или не почитая ее, каждый приобщится к ней больше либо меньше. Это – вина избирающего, бог не виновен.
Несправедливые люди при всей их ловкости действуют, как те участники забега, которые в один конец бегут хорошо, а на дальнейшее их не хватает; сперва они бегут очень резво, а под конец делаются посмешищем и, не добившись венка, уходят с поникшей головой и повесив нос. Между тем подлинные бегуны достигают цели, получают награды и увенчиваются венками; не так ли большей частью случается и с людьми справедливыми?
В жизни ‹…› всегда надо уметь выбирать средний путь, избегая крайностей; в этом – высшее счастье человека.
Все находятся в войне со всеми как в общественной, так и в частной жизни и каждый – с самим собой.
Победа над собой есть первая и наилучшая из побед. Быть же побежденным самим собой всего постыдней и хуже.
* Хороший законодатель ‹…› станет устанавливать законы, касающиеся войны, ради мира, а не законы, касающиеся мира, ради военных действий.
Закон – владыка над правителями, а они – его рабы.
Любящий слеп по отношению к любимому.
Одновременно быть и очень хорошим, и очень богатым невозможно.
В серьезных делах надо быть серьезным, а в несерьезных – не надо.
Человек ‹…› это какая-то выдуманная игрушка бога ‹…›. Этому-то и надо следовать ‹…›. Надо жить играя.
Без смешного нельзя познать серьезного.
Как говорят каменщики, большие камни не ложатся хорошо без малых.
Человека [совершившего преступление из-за страстей] правосудие постигнет не за совершенное деяние – ведь свершившееся никогда уже не сможет стать несвершившимся, – но ради того, чтобы в будущем он ‹…› возненавидел несправедливость, – а также чтобы возненавидели ее все те, кто видел суд над ним.
С ума сходят многие и по-разному.
Поэт – существо легкое, крылатое и священное; и он может творить лишь тогда, когда сделается вдохновенным и исступленным и не будет в нем более рассудка. ‹…› Ради того бог и отнимает у них рассудок и делает своими слугами, божественными вещателями и пророками, чтобы мы, слушая их, знали, что не они, лишенные рассудка, говорят столь драгоценные слова, а говорит сам бог и через них подает свой голос.
О, если бы ‹…› большинство способно было делать величайшее зло, с тем чтобы быть способным и на величайшее добро! Хорошо бы это было! А то ведь оно не способно ни на то, ни на другое: оно не может сделать человека ни разумным, ни неразумным, а делает что попало.
Воздавать злом за зло, как этого требует большинство, ‹…› несправедливо.
Бесстрашное существо и существо мужественное – это не одно и то же. ‹…› Мужеству и разумной предусмотрительности причастны весьма немногие, дерзкая же отвага и бесстрашие, сопряженные с непредусмотрительностью, свойственны очень многим – и мужчинам, и женщинам, и детям, и животным.
Величайшая дружба существует между крайними противоположностями. ‹…› Ведь противоположное питает противоположное, тогда как подобное не получает ничего от подобного.
Судьба – путь от неведомого к неведомому.
Человек – существо бескрылое, двуногое, с плоскими ногтями; единственное из существ, восприимчивое к знанию, основанному на рассуждениях.
Стыд – страх перед ожидаемым бесчестием.
Воспитание есть усвоение хороших привычек.
Любящий божественнее любимого, потому что вдохновлен богом.
Каждый из нас – это половинка человека, рассеченного на две камбалоподобные части, и поэтому каждый ищет всегда соответствующую ему половину.
По мнению большинства, боги прощают нарушение клятвы только влюбленному, поскольку, мол, любовная клятва – это не клятва.
Любить – значит искать свою половину.
Соитие мужчины и женщины есть ‹…› дело божественное, ибо зачатие и рождение суть проявления бессмертного начала в существе смертном.
Рожденье – это та доля бессмертия и вечности, которая отпущена смертному существу. ‹…› А значит, любовь – это стремление и к бессмертию.
…Самое главное – исследование вопроса, хотя может случиться, что при этом мы исследуем и того, кто спрашивает, то есть меня самого, и того, кто отвечает.
Трудно становиться хорошим, хотя это и возможно, но быть хорошим – невозможно.
Быть человеку хорошим, то есть постоянно хорошим, невозможно, стать же хорошим можно; но тот же самый человек способен стать и дурным.
Мужественные бывают смелыми, но не все смелые мужественны.
Никто ‹…› не выберет большего [зла], если есть возможность выбрать меньшее.
Как раз философу свойственно испытывать ‹…› изумление. Оно и есть начало философии.
Число составляет всю суть каждой вещи.
[Время] – движущееся подобие вечности.
Время возникло вместе с небом, дабы, одновременно рожденные, они и распались бы одновременно.
Поэт – если только он хочет быть настоящим поэтом – должен творить мифы, а не рассуждения.
Есть люди, которым лучше умереть, чем жить, и, размышляя о них, ‹…› ты будешь озадачен, ‹…› почему они обязаны ждать, пока их облагодетельствует кто-то другой.
Те, кто подлинно предан философии, заняты на самом деле только одним – умиранием и смертью.
Истинные философы много думают о смерти, и никто на свете не боится ее меньше, чем эти люди.
Если иные ‹…› мужественно встречают смерть, то не из страха ли перед еще большим злом? ‹…› Стало быть, все, кроме философов, мужественны от боязни, от страха.
[Знание – ] это своего рода припоминание. ‹…› Те, о ком мы говорим, что они познают, на самом деле только припоминают, и учиться в этом случае означало бы припоминать.
Нужно достигнуть одного из двух: узнать истину от других или отыскать ее самому, либо же, если ни первое, ни второе не возможно, принять самое лучшее и самое надежное из человеческих учений и на нем, точно на плоту, попытаться переплыть через жизнь; если уже не удается переправиться на более устойчивом и надежном судне – на каком-нибудь божественном учении.
Я рискую показаться вам не философом, а завзятым спорщиком, а это уже свойство полных невежд. Они, если возникнет разногласие, не заботятся о том, как обстоит дело в действительности; как бы внушить присутствующим свое мнение – вот что у них на уме.
Когда кто влюблен, он вреден и надоедлив, когда же пройдет его влюбленность, он становится вероломным.
Кто ‹…› без неистовства, посланного Музами, подходит к порогу творчества в уверенности, что он благодаря одному лишь искусству станет изрядным поэтом, тот еще далек от совершенства: творения здравомыслящих затмятся творениями неистовых.
Во влюбленном, словно в зеркале, он [любимый] видит самого себя.
…Во всей трагедии и комедии жизни ‹…› страдание и удовольствие смешаны друг с другом.
Платон увидел одного человека за игрой в кости и стал его корить. «Это же мелочь», – ответил тот. «Но привычка не мелочь», – возразил Платон.
Однажды, когда к нему вошел Ксенократ, Платон попросил его выпороть раба: сам он не мог этого сделать, потому что был в гневе. А какому-то из рабов он и сам сказал: «Не будь я в гневе, я бы тебя выпорол!»
Платон, говорят, ‹…› сказал: «Аристотель меня брыкает, как сосунок-жеребенок свою мать».
Платон, умирая, восхвалял своего гения и свою судьбу за то, что, во‑первых, родился человеком, во‑вторых, эллином, а не варваром и не бессловесным животным, а также и за то, что жить ему пришлось во времена Сократа.
Высшая мудрость – философствуя, не казаться философствующим и шуткой достигать серьезной цели.
Беседа должна быть столь же общим достоянием пирующих, как и вино.
Начальником пьющих должен быть надежнейший из пьющих. А таковым он будет, если и опьянению нелегко поддается, и не лишен вкуса к выпивке.
Старики скорее подвергаются опьянению, чем молодые, впечатлительные – скорее, чем спокойные, грустные и озабоченные – скорее, чем беззаботные и веселые.
Самое приятное в мореплавании – близость берега, а в сухопутном хождении – близость моря.
Нам приятно, когда нас спрашивают о том, о чем мы склонны рассказать и без чьей-либо просьбы.
Старикам, готовым говорить по всякому поводу, хотя бы и не к делу, доставит удовольствие любой вопрос, идущий навстречу этой их склонности.
Подшучиванье иной раз сильнее задевает, чем брань. ‹…› Кто попрекает человека, назвав его торговцем соленой рыбой, тот попросту выразит пренебрежение к его ремеслу; а кто скажет: «Знаем, что ты локтем нос утираешь», – добавит к этому издевку. ‹…› Острота насмешки сообщает длительность ее действию, как зазубрина на стреле, и чем больше она забавляет окружающих, тем больше уязвляет того, против кого направлена: восхищаясь сказанным, слушатели как бы присоединяются к содержащемуся в нем поношению. ‹…› Всякий насмешник как бы косвенно призывает окружающих сочувственно присоединиться к содержащемуся в его словах уязвлению.
Что родилось раньше, курица или яйцо?
Пение, смех и пляска свойственны умеренно выпившему; а болтать, о чем не следовало, – признак перепившего и пьяницы.
Совместная выпивка помогает лучше узнать друг друга. ‹…› Вино показывает каждого таким, каков он есть.
Старческой природе самой по себе присущи явные признаки опьянения: дрожание членов, косноязычие, излишняя болтливость, раздражительность, забывчивость, рассеянность. ‹…› Нет ничего более похожего на старика, чем пьяный молодой человек.
Дети любят в рассказываемом им некоторую загадочность, а из игр предпочитают такие, которые содержат в себе нечто сложное и трудное.
В начале обеда гостям бывает тесно, а позднее – просторно.
[Некий римлянин], пообедав в одиночестве, ‹…› сказал: «Сегодня я поел, но не пообедал».
Многие цари и властители, которым недостает ума, подражают неумелым ваятелям: как те воображают, будто их колоссы будут казаться исполненными величия и мощи, если они их изваяют с широко расставленными ногами, напряженными мышцами и разверзнутым ртом, так и они думают посредством сурового голоса, мрачного взгляда, грубого обращения, нелюдимого поведения придать достоинство и значительность своей власти.
Истинные цари боятся за подданных, а тираны – подданных, и поэтому вместе с могуществом возрастает у них боязливость: чем больше людей им подвластно, тем больше у них оснований для страха.
Поэзии нет дела до правды.
Ловля с помощью отравы позволяет легко и быстро добыть рыбу, но портит ее, делая несъедобной; так и жены, которые ворожбою и приворотными зельями стараются удержать при себе мужей, чувственными наслаждениями пленяют их, но живут потом с умалишенными и безумными. Даже Кирке [Цирцее] никакой не было пользы от заколдованных ею, и не знала она, что с ними делать, превращенными в ослов и свиней, зато в Одиссея, который оставался в здравом уме и держался с нею осмотрительно, влюбилась до беспамятства.
Целомудренной жене ‹…› очень важно держаться с мужем приветливо, чтобы, как говорил Метродор, ‹…› «не досаждать своей добродетелью».
Знаки доверия порождают обратное доверие и проявления любви – такую же любовь.
Эллинам, служившим в войске у Кира, военачальники приказали встречать врага молча, если он нападет с криком, и, наоборот, бросаться на него с криками, если враг молчит. Умная жена, пока разгневанный муж кричит и бранится, хранит молчание, и лишь когда он умолкает, заводит с ним разговор, чтобы смягчить его и успокоить.
Избегать столкновений мужу с женой и жене с мужем следует везде и всегда, но больше всего этого нужно остерегаться на супружеском ложе. ‹…› Ссорам, перебранкам и взаимному озлоблению, если они начались на ложе, нелегко положить конец в другое время и в другом месте.
Есть люди, которые оттого, что не имеют, чем им заняться всерьез, бросаются в общественные дела, превращая их в некий род препровождения времени.
Придворные льстецы ‹…›, словно птицеловы, подражают голосам и перенимают повадки тех, на кого охотятся.
Беременных женщин подчас тянет поесть камней, а страдающие морской болезнью требуют соленой воды или еще чего-нибудь в этом роде – а чуть позже взятое в рот выплюнуто и смотреть на него не хочется. Вот так и народ по легкомыслию, или по надменности, или по недостатку в более достойных вождях может прибегнуть к услугам кого попало, но не перестает выказывать им презрение и отвращение и всегда рад услышать насмешки над ними.
В Лакедемоне, когда некий человек дурных нравов внес однажды дельное предложение, народ его отверг, а эфоры велели одному из старейшин, выбранному для этого по жребию, повторить предложение от своего лица, как бы перенеся его из нечистого сосуда в чистый и тем сделав приемлемым для сограждан. Такую силу имеет в государственных делах доверие или недоверие к личной порядочности деятеля.
Пословица говорит, что волка за уши не удержишь, но граждан и государство только за уши и следует вести, не подражая тем, кто, по невежеству и неспособности в искусстве слова, прибегает к приемам пошлым и низменным, обращается вместо слуха к утробам и кошелькам.
Непристойные речи [политика] позорят больше того, кем, чем того, про кого они говорятся.
Если одна нога закована в колодку, то не надо просовывать в колодку и голову.
С народом ‹…› надо обращаться как с влюбленным, держась от него подальше и заставляя тосковать о своем отсутствии.
Государственный муж обязан считать предпочтительнее поражение от сограждан, нежели победу ценой насилия и урона для городских установлений.
Умение повелевать и умение повиноваться связаны между собою. ‹…› При демократическом устройстве человек недолгое время приказывает, но всю остальную жизнь слушается.
Благороднейшее и полезнейшее искусство – повиноваться тому, кто над тобой законно поставлен, даже если ему по случайности недостает могущества и славы. Принято же на сцене, чтобы актер для первых ролей, будь то хоть сам Феодор или Пол, представал перед исполнителем третьих ролей как служитель и почтительно к нему обращался, если у того венец и скипетр.
* Кто способен извлекать корысть из общественных дел, способен и на окрадывание могил.
Ни на одну из трехсот статуй [тирана] Деметрия Фалерского не успела сесть ни ржавчина, ни грязь, потому что все они были уничтожены еще при его жизни.
Говорят, что погубил народ тот, кто первым его подкупил; ‹…› толпа теряет свою силу, когда ставит себя в зависимость от подачек. Но подкупающим стоит поразмыслить над тем, что себя они тоже губят, когда тщатся ценой великих затрат приобрести продажную славу и этим делают толпу уверенной и дерзкой, ибо ей кажется, что в ее власти что угодно дать и что угодно взять.
Болтуны никого не слышат, ибо сами говорят беспрерывно.
Два главнейших и величайших [блага] – слушать и быть выслушану. Ни того ни другого не дано болтунам, и даже в самой страсти своей терпят они неудачу. ‹…› Они жаждут слушателей, но не находят их, напротив: всякий от болтуна бежит без оглядки.
Глупые речи превращают захмелевшего в пьяного.
Ни одно произнесенное слово не принесло столько пользы, сколько множество несказанных.
Говорить учимся мы у людей, молчать – у богов.
Слово, доколе известно одному человеку, действительно остается тайным, а перейдя ко второму, становится достоянием молвы.
Брат – это друг, дарованный нам природой.
Если осел тебя лягнул, не отвечай ему тем же.
Если дружишь с хромым, сам начинаешь прихрамывать.
Признак недоброжелательного характера историка – стремление из двух или многих версий рассказа всегда отдавать предпочтение той, которая изображает исторического деятеля в более мрачном свете.
Метко ответил некий египтянин на вопрос, зачем он обернул свою ношу со всех сторон: «Чтобы не знали
Злословие непременно сопутствует любопытству.
Все опасаются любопытного и прячутся от него. ‹…› Так что часто открытое слуху и зрению всех других укрыто только от любопытных глаз и ушей.
В слабых душах возможность причинить боль ведет к тем более жестокому приступу гнева, чем тягостнее сознание собственной слабости. Поэтому женщины гневливее мужчин, больные – здоровых, старые – молодых, бедствующие – благополучных.
Должен сказать себе всякий, кого гнев побуждает к возмездию: «Если он провинился сегодня, то останется провинившимся и завтра, и послезавтра». Опасаться надо не того, что он будет наказан с опозданием, а того, что, наказанный немедленно, он навсегда окажется наказанным незаслуженно, как это уже нередко случалось. Кто из нас так жесток, чтобы на пятый или десятый день подвергать раба побоям за то, что он пережарил блюдо, или опрокинул стол, или был медлителен, выполняя приказание?
Не следует ‹…›, наказывая, упиваться этим как местью, а наказав – раскаиваться; первое по-зверски, второе – по-женски.
Таково приносимое богатством благополучие: без зрителей и свидетелей оно превращается в ничто.
Семирамида, будучи женщиной, снаряжала походы, вооружала войска, строила Вавилон, покоряла эфиопов и арабов, переплывала Красное море, а Сарданапал, родившись мужчиной, ткал порфиру, восседая дома среди наложниц; а по смерти ему поставили каменный памятник, который изображал его пляшущим на варварский лад и прищелкивающим пальцами у себя над головой, с такой надписью: «Ешь, пей, служи Афродите: все остальное ничто».
[Александру] некоторые ставят в упрек чрезмерную склонность к вину, но в своей деятельности он оставался трезвым, и его не опьяняла власть, вкусив которой другие не могут совладать с собой самими.
Безбожие – это нечувствительность к божеству и незнание блага, а суеверие – чрезмерная чувствительность, которая в благе видит только зло.
Ты утверждаешь, что отрицающий богов кощунствует? Но разве не в большее кощунство впадает тот, кто признает их такими, каковыми считают их суеверные? Да я предпочел бы, чтобы люди говорили, что Плутарха вовсе нет и никогда не было, чем говорили бы, что Плутарх человек непостоянный, легкомысленный, раздражительный и вспыльчивый, мелочно мстительный, злопамятный – словом, такой, что если обойдешь его приглашением на обед, если за недостатком времени не явишься к нему в гости или не заговоришь с ним при встрече, то он тебя начнет со света сживать: или поймает и забьет до смерти твоего раба, или выпустит тебе на поля скотину и потравит весь твой урожай.
Безбожник всего лишь полагает, что богов нет, а суеверный страстно желает, чтобы их не было, и верит он в них против воли, потому что боится не верить. ‹…› Суеверный по своим наклонностям – тот же безбожник, только ему не хватает смелости думать о богах то, что он хочет.
Иные, спасаясь от суеверия, впадают в упорное, неизлечимое безбожие, проскочив мимо лежащего посередине благочестия.
Один римлянин по имени Габба угощал как-то обедом Мецената. Заметив, что тот обменивается знаками внимания с его женой, он потихоньку склонил голову, как будто уснув. Но когда кто-то из рабов, подбежав из другой комнаты, попытался унести вино, Габба, отбросив позу спящего, воскликнул: «Мошенник, разве ты не видишь, что я сплю только для одного Мецената?»
Солон показал себя мудрым законодателем в вопросах брака, предписав сближаться с женами не реже чем трижды в месяц, не ради наслаждения, а с тем, чтобы, обновляя брак, освободить его от набирающихся при всей взаимной благожелательности в повседневной жизни разногласий – наподобие того, как государства время от времени возобновляют свои дружественные договоры.
В браке большее благо любить, чем быть любимым.
Мальчишка бросил камнем в собаку, а попал в мачеху и промолвил: «И то неплохо».
Власть многим нехороша, а хороша только одним – честью и славою, да и то лишь, если это власть лучшего над хорошими и величайшего над великими. А кто думает не о достоинстве, а только о своей безопасности, тот пускай пасет овец, лошадей и коров, а не людей.
Сибариты, говорят, рассылали своим женщинам приглашения за год, чтобы им достало времени принарядиться для пира.
С кем приходится плыть на корабле или служить на войне, тех мы поневоле терпим и на борту и в шатре; но в застолье сходиться с кем попало не позволит себе никакой разумный человек.
Кто недоволен местом за столом, тот обижает не столько хозяина, сколько соседа, и врагами ему делаются оба.
[Хороший правитель] добьется, чтобы подданные боялись не его, а за него.
В том государстве лучше всего правление, ‹…› где дурным людям нельзя править, а хорошим нельзя не править.
Лучший дом тот, ‹…› в котором у хозяина меньше всего дела.
Афродита печется не о плотском соитии, и Дионис не о винном похмелье.
Жизнь есть последовательность человеческих дел, бо́льшая часть которых имеет предметом добывание и приготовление пищи.
Пища нам не только средство к жизни, но и средство к смерти.
Тело есть орудие души, а душа орудие бога.
Взаимное послушание и благожелательство, достигнутое без предварительной борьбы, есть проявление бездеятельности и робости и несправедливо носит имя единомыслия.
Славное отличается от позорного более всего надлежащей мерой.
Следовало бы сказать народу: «Один и тот же человек не может быть у вас вместе и правителем и прислужником».
Больше всего толпа почитает тех, перед кем испытывает страх.
Добровольная смерть должна быть не бегством от деяний, но – деянием. Позорно и жить только для себя, и умереть ради себя одного.
Как всегда бывает с людьми, лишенными разума, ему [египетскому царю Птолемею] стало казаться, что самое безопасное – бояться всех и не доверять никому.
Ничтожный поступок, слово или шутка лучше обнаруживают характер человека, чем битвы, в которых гибнут десятки тысяч, руководство огромными армиями и осады городов.
Бог – это общий отец всех людей, но ‹…› особо приближает к себе лучших из них.
ОТВЕТЫ ИНДИЙСКИХ МУДРЕЦОВ АЛЕКСАНДРУ МАКЕДОНСКОМУ:
Кого больше – живых или мертвых? – ‹…› Живых, так как мертвых уже нет.
Какое из животных самое хитрое? – ‹…› То животное, которое человек до сих пор не узнал.
Что было раньше – день или ночь? – ‹…› День был на один день раньше.
Что сильнее – жизнь или смерть? – ‹…› Жизнь сильнее, раз она способна переносить столь великие невзгоды.
Задающий мудреные вопросы неизбежно получит мудреные ответы.
Наибольшей любви достоин такой человек, который, будучи самым могущественным, не внушает страха.
Всем людям свойственно, потерпев крушение, вспоминать о требованиях долга и чести.
Не только среди животных бывают такие, что прекрасно видят в потемках, но днем слепнут ‹…›, – точно так же встречаются люди, красноречие и ум которых при сиянии солнца и зычных криках глашатая пропадают, но если дело вершится втихомолку и украдкой, способности их вновь обнаруживаются в полном блеске.
Бессмертия, чуждого нашей природе, и могущества, зависящего большей частью от удачи, мы жаждем и домогаемся, а нравственное совершенство – единственное из божественных благ, доступных нам, – ставим на последнее место.
Поистине подобает полководцу иметь чистые руки.
Говорят греки, что истина – в вине.
Главная причина кровожадности тиранов – это трусость, тогда как источник доброжелательства и спокойствия – отвага, чуждая подозрительности. Вот и среди животных хуже всего поддаются приручению робкие и трусливые, а благородные – смелы и потому доверчивы и не бегут от человеческой ласки.
Хиосец Феодот ‹…› [предложил] принять Помпея, а затем его умертвить. ‹…› Дескать, мертвец не укусит.
* Мудрость ‹…› отнюдь не хвалит невинности, кичащейся неведением зла, но считает ее признаком незнания того, что обязан знать всякий человек, желающий жить достойно.
Великие натуры могут таить в себе и великие пороки, и великие доблести.
Народ часто ненавидит именно тех, кому воздает почести и кто с ненасытимой алчностью и спесью принимает их от недоброхотных даятелей.
Дело не только в том, что вместо красоты и добра они [безнравственные цари] гонятся за одной лишь роскошью и наслаждениями, но и в том, что даже наслаждаться и роскошествовать по-настоящему они не умеют.
Я живу в маленьком городке и, чтобы он не сделался еще меньше, охотно в нем остаюсь.
Один кивок человека, внушающего к себе доверие, весит больше многих и пространных периодов.
Я ‹…› полагаю свойством ‹…› созданной для государственных дел души ‹…› хранить свое достоинство куда тщательнее, нежели актеры, которые играют царей ‹…› и которых мы видим на театре плачущими или же смеющимися не тогда, когда им хочется, но когда этого требует действие или роль.
Первыми предатели продают себя самих.
Учитель гимнастики Гиппомах, по его словам, издали узнавал своих учеников ‹…›, даже если видел только одно – как человек несет с рынка мясо.
Законом установлено, что мстить обидчику справедливее, чем наносить обиду первым, но по природе вещей и то и другое – следствие одной и той же слабости.
Дети способные легче припоминают услышанное однажды, но у тех, кто воспринимает слова учителя с усилием, с напряжением, память более цепкая: все, что они выучат, словно выжженное огнем, запечатлевается в душе.
Согласие проще всего найти там, где слабее всего способность сомневаться.
Его боятся, сынок, еще больше, чем ненавидят.
Нет ни одного нравственного качества, чья слава и влияние рождали бы больше зависти, нежели справедливость, ибо ей обычно сопутствует и могущество, и огромное доверие у народа. Справедливых не только уважают, как уважают храбрых, не только дивятся и восхищаются ими, как восхищаются мудрыми, но любят их, твердо на них полагаются, верят им, тогда как к храбрым и мудрым питают либо страх, либо недоверие. ‹…› Именно по этой причине и враждовали с Катоном все видные люди Рима.
Клятву, данную врагу, нарушают из страха перед ним, а данную богу – из пренебрежения к нему.
И в государственной деятельности есть свой круг побед, и когда он завершен, пора кончать. В состязаниях на государственном поприще – ничуть не меньше, чем в гимнасии, – тотчас обнаруживается, если борца покидают молодые силы.
В речи гораздо более, чем в лице, как думают некоторые, открывается характер человека.
Катон ‹…› никогда не скупился на похвалы самому себе и отнюдь не избегал прямого хвастовства, считая его спутником великих деяний.
Невозможность похвастаться богатством люди полагают равной его потере, а хвастаются всегда вещами излишними, а не необходимыми.
Государство есть некая совокупность объединившихся частных домов и сильно лишь в том случае, если преуспевают его граждане – каждый в отдельности.
В Спарте полководец, достигший своей цели благодаря хитрости и убедительным речам, приносит в жертву быка, а победивший в открытом бою – петуха. Так даже столь воинственный народ, как спартанцы, полагал слово и разум более достойными и подобающими человеку средствами действия, нежели силу и отвагу.
Робкие врачи, не решающиеся применить нужные лекарства, потерю сил у больного принимают за ослабление болезни.
Вечно у него будет какой-нибудь повод снова попытать счастья: после удачи – уверенность в себе, после неудачи – стыд!
Народ ‹…› боится презирающих его и возвышает боящихся. Ведь для простого народа величайшая честь, если люди высокопоставленные им не пренебрегают.
Народ в некоторых случаях с удовольствием использует опытных, сильных в красноречии и рассудительных людей, однако всегда с подозрением и страхом относится к их таланту, старается унизить их славу и гордость.
Нет ничего постыдного в том, чтобы бежать от гибели, если только не стараешься спасти жизнь бесчестными средствами, равно как нет и ничего хорошего в том, чтобы спокойно встретить смерть, если это сочетается с презрением к жизни. Вот почему Гомер самых неустрашимых и воинственных мужей выводит в бой хорошо и надежно вооруженными, а греческие законодатели карают того, кто бросит свой щит, а не меч или копье, желая этим указать, что каждому (а главе государства или войска – в особенности) надлежит раньше подумать о том, как избежать гибели самому, нежели о том, как погубить врага.
Настоящий полководец должен умереть от старости или, по крайней мере, под старость.
Кони, запряженные в колесницу, бегут быстрее, нежели поодиночке, – не потому, что общими усилиями они легче рассекают воздух, но потому, что их разжигает соревнование и соперничество друг с другом.
Трудно путем исследования найти истину, когда позднейшим поколениям предшествующее время заслоняет познание событий, а история, современная событиям и лицам, вредит истине, искажая ее, с одной стороны, из зависти и недоброжелательства, с другой – из угодливости и лести.
Поскольку поток времени бесконечен, а судьба изменчива, не приходится ‹…› удивляться тому, что часто происходят сходные между собой события. ‹…› Если ‹…› события сплетаются из ограниченного числа подобных частиц, то неминуемо должны по многу раз происходить сходные события, порожденные одними и теми же причинами.
Среди полководцев самыми воинственными, самыми хитроумными и решительными были одноглазые, а именно Филипп [Македонский], Антигон, Ганнибал.
Полководец должен чаще смотреть назад, чем вперед.
Лучше жить ничтожнейшим гражданином Рима, чем, покинув родину, быть провозглашенным владыкой всего остального мира.
Душе человека ‹…› от природы присуща потребность любить, ‹…› [поэтому] к тем, у кого нет предмета любви, закрадывается в душу и там укрепляется что-нибудь постороннее. ‹…› Посмотришь иногда – человек не в меру сурово рассуждает о браке и рождении детей, а потом он же терзается горем, когда болеют или умирают дети от рабынь или наложниц ‹…›. Даже при смерти собак и лошадей некоторые от печали доходят до такого позорного малодушия, что жизнь становится им не мила.
Законодатель при составлении законов должен иметь в виду то, что возможно для человека, если он хочет наказывать малое число виновных с пользой, а не многих – без пользы.
Солон приноравливал законы к окружающим обстоятельствам, а не обстоятельства к законам.
Нам, эллинам, бог дал способность соблюдать во всем меру.
Полновластье делает явными глубоко спрятанные пороки.
Всего больше изумления вызывала она [Корнелия], когда без печали и слез вспоминала о сыновьях [Тиберии и Гае Гракхах] и отвечала на вопросы об их делах и их гибели, словно бы повествуя о событиях седой старины. Некоторые даже думали, будто от старости или невыносимых страданий она лишилась рассудка и сделалась бесчувственною к несчастиям, но сами они бесчувственны, эти люди, которым невдомек, как много значат в борьбе со скорбью природные качества, хорошее происхождение и воспитание: они не знают и не видят, что, пока доблесть старается оградить себя от бедствий, судьба нередко одерживает над нею верх, но отнять у доблести силу разумно переносить свое поражение она не может.
Прибегать к железу без крайней необходимости не подобает ни врачу, ни государственному мужу – это свидетельствует об их невежестве, а во втором случае к невежеству надо присоединить еще несправедливость и жестокость.
Судьба ‹…› приводит в движение одно посредством другого, сближает вещи самые отдаленные и переплетает события, казалось бы, ничего общего друг с другом не имеющие, так что исход одного становится началом другого.
Нет слов – позора до́лжно избегать и стыдиться, незачем, однако, боязливо прислушиваться к любому порицанию – это свойство человека совестливого и мягкого, но не обладающего подлинным величием.
Если заглянуть в будущее, ничто в настоящем не может считаться ни великим, ни малым.
Страдание, ‹…› перегоревши, обращается в гнев.
Начало победы – смелость.
Как обыкновенно бывает при большой опасности, в трудных обстоятельствах, толпа ожидает спасения больше от чего-то противоречащего рассудку, чем от согласного с ним.
Господство на море рождает демократию, а олигархией меньше тяготятся земледельцы.
Зависть ‹…› радуется унижению выдающихся людей.
Телесные качества и образ жизни атлета и солдата во всем различны ‹…›: атлеты долгим сном, постоянной сытостью, установленными движениями и покоем стараются развивать крепость тела и сохранять ее, так как она подвержена переменам при малейшем нарушении равновесия и отступлении от обычного образа жизни; тело солдата, напротив, должно быть приучено к любым переменам и превратностям, прежде всего – способно легко переносить недостаток еды и сна.
Беды делают характер желчным, обидчивым, вспыльчивым, а слух чересчур раздражительным ‹…›. Осуждение промахов и неверных поступков кажется тогда насмешкой над несчастиями, а откровенные, прямые речи – знаком презрения. ‹…› Так же и государство, терпящее бедствие, слишком малодушно и, по слабости своей, слишком избалованно, чтобы вынести откровенные речи, хотя в них-то оно как раз больше всего и нуждается ‹…›. Поэтому такое государство в высшей степени ненадежно: того, кто ему угождает, оно влечет к гибели вместе с собою, а того, кто не хочет ему угождать, обрекает на гибель еще раньше.
Искусство красноречия – это ‹…› умение в немногом выразить многое.
* Человек, не принимающий богатого подарка, богаче того, кто его делает.
После гибели Антигона [I], когда его убийцы стали притеснять и мучить народ, один фригийский крестьянин, копавший землю, на вопрос, что он делает, с горьким вздохом ответил: «Ищу Антигона», – подобные слова могли бы сказать ‹…› многие, вспоминая ‹…› умерших царей.
Оружие и законы не уживаются друг с другом.
«Грек!», «Ученый!» – самые обычные и распространенные среди римской черни бранные слова.
Нет зверя свирепее человека, если к страстям его присоединяется власть.
Успех возвышает даже мелкие от природы характеры.
Чувствуя, что ‹…› его боятся и только ждут удобного случая, чтобы его умертвить, Эвмен сделал вид, что нуждается в деньгах, и занял большие суммы у тех, кто особенно сильно его ненавидел, чтобы эти люди ‹…› оставили мысли о покушении, спасая таким образом свои деньги. ‹…› В то время как другие ради собственного спасения дают деньги, он единственный обеспечил себе безопасность тем, что взял деньги в долг.
Пожалуй, тот человек любит войну, кто ставит властолюбие выше собственной безопасности, но великий воин – тот, кто войной приобретает себе безопасность.
[Эвмен] просил о милосердии врага, которому принадлежало только его тело, и тем самым отдал ему свою душу.
Глядя в историю, словно в зеркало, я стараюсь изменить к лучшему собственную жизнь.
Некий римлянин, разводясь с женой и слыша порицания друзей, которые твердили ему: «Разве она не целомудренна? Или не хороша собой? Или бесплодна?» – выставил вперед ногу, обутую в башмак ‹…›, и сказал: «Разве он нехорош? Или стоптан? Но кто из вас знает, где он жмет мне ногу?»
Невозможно, чтобы люди, занятые государственными делами, были всегда непогрешимы, равно как неправдоподобно и то, чтобы они постоянно заблуждались.
Из двух путей к исправлению, существующих для всех людей, – собственные превратности судьбы или чужие, первый путь ‹…› действительнее, зато второй ‹…› безвреднее.
Люди менее всего способны переносить легчайшее испытание, я разумею молчание.
Будущее всегда кажется лучше настоящего.
[На войне] для неудачи в замыслах достаточно первой случайной мелочи, тогда как для успеха едва достаточно всей совокупности благоприятных условий.
Разъяснение дела зависит столько же от вопрошающего, сколько и от рассказчика. ‹…› Человек несведущий не в состоянии ни расспросить свидетелей-очевидцев, ни уяснить себе совершающееся у него на глазах.
Красота заключается в пропорции частей.
Совершенство зависит от малого во множестве деталей.
Самая трудная работа – это последняя отделка изваяния ногтем.
Поликлет изваял две статуи, изображавшие одно и то же: одну по вкусу толпы, другую по законам искусства. Первую в угоду толпе он создавал так: по желанию всякого, кто к нему приходил, Поликлет послушно делал изменения и поправки. Наконец он выставил обе статуи. Одна вызвала всеобщее одобрение, другая была осмеяна. Тогда Поликлет сказал: «Статую, которую вы ругаете, изваяли вы, а ту, которой восхищаетесь, – я».
Человек есть мера всем вещам – существованию существующих и несуществованию несуществующих.
О богах я не могу знать, есть ли они, нет ли их, потому что слишком многое препятствует такому знанию, – и вопрос темен, и людская жизнь коротка.
О всяком предмете можно сказать двояко и противоположным образом.
Теория без практики (упражнения) и практика без теории есть ничто.
Однажды он [Протагор] требовал платы со своего ученика Еватла, а тот ответил: «Но я ведь еще не выиграл дела в суде!» Протагор сказал: «Если мы подадим в суд и дело выиграю я, то ты заплатишь, потому что выиграл я; если выиграешь ты, то заплатишь, потому что выиграл ты [как мой ученик]».
Тот человек близок к сумасшествию, кто не желает придерживаться речи, принятой подобно монете, но [предпочитает] создавать свою собственную.
Подобно тому как литературный [речевой] обиход подвергается осмеянию у обывателей, так же и обывательский – у литературно образованных людей.
Мы не нуждаемся в грамматике, для того чтобы чисто говорить по-гречески.
Полезного для жизни больше открывают прозаические писатели, чем поэты. Ведь первые стремятся к истине, в то время как вторые изо всех сил стремятся привлечь души, а души привлекает больше ложь, чем истина.
Сказавши, часто в том раскаиваешься, а промолчавши – никогда.
Справедливо отдавать каждому должное.
Живопись – молчащая поэзия, а поэзия – звучащая живопись.
С неизбежностью и боги не спорят.
Изречение Симонида, обращенное к жене Гиерона, спросившей, кем лучше быть – богатым или мудрым? Богатым, сказал он, потому что приходится видеть, как мудрецы постоянно торчат у дверей богатых.
Симонид, когда победитель на мулах предложил ему незначительную плату, отказался написать стихотворение под тем предлогом, что он затрудняется воспевать «полуослов». Когда же ему было предложено достаточное вознаграждение, он написал: «Привет вам, дочери быстроногих, как вихрь, кобылиц».
Если ты спросишь меня, что такое бог и каков он, то я сошлюсь на Симонида, который, когда его спросил об этом же тиран Гиерон, потребовал себе один день на размышление. Когда Гиерон повторил свой вопрос на следующий день, Симонид попросил уже два срока. Когда же он каждый раз стал удваивать число дней, удивленный Гиерон спросил, почему он так делает? Потому, ответил тот, что чем дольше я размышляю, тем этот вопрос кажется мне более темным.
Никто не может ничему научиться у человека, который не нравится.
В молитвах он [Сократ] просто просил богов даровать добро, ибо боги лучше всех знают, в чем состоит добро.
[Сократ] советовал избегать таких кушаний, которые соблазняют человека есть, не чувствуя голода. ‹…› Он шутил, что и Кирка [Цирцея], должно быть, превращала людей в свиней, угощая их такими кушаниями в изобилии; а Одиссей ‹…› держался от чрезмерного их употребления и оттого не превратился в свинью.
Тех, кто желает и сам иметь много хлопот и другим доставлять их, я ‹…› поставил бы в разряд годных к власти.
Если, живя среди людей, ты не захочешь ни властвовать, ни быть подвластным и не станешь добровольно служить властителям, то, думаю, ты видишь, как умеют сильные ‹…› и целые общины, и каждого порознь держать в рабстве.
Не очень-то легко найти работу, за которую не услышишь упреков; очень трудно сделать что-нибудь так, чтобы ни в чем не ошибиться.
Завистники ‹…› только те, кто горюет по поводу счастия друзей.
Трудно ‹…› найти врача, который знал бы лучше, чем сам человек, ‹…› что полезно ему для здоровья.
[Перед началом суда над Сократом один из его друзей спросил: ] «Не следует ли ‹…› подумать тебе и о том, что говорить в свою защиту?» – Сократ ‹…› отвечал: «А разве ‹…› вся моя жизнь не была подготовкой к защите?»
Горячо преданный Сократу, но простодушный человек, некий Аполлодор, сказал: «Но мне особенно тяжело, Сократ, что ты приговорен к смертной казни несправедливо». Сократ, говорят, погладил его по голове и сказал: «А тебе ‹…› приятнее было бы видеть, что я приговорен справедливо?»
Ходил я к поэтам ‹…› и спрашивал у них, что именно они хотели сказать, чтобы, кстати, и научиться у них кое-чему. Стыдно ‹…› сказать вам правду, а сказать все-таки следует. ‹…› Чуть ли не все там присутствовавшие лучше могли бы объяснить то, что сделано этими поэтами, чем они сами. ‹…› Не мудростью могут они творить то, что они творят, а какою-то прирожденною способностью и в исступлении, подобно гадателям и прорицателям; ведь и эти тоже говорят много хорошего, но совсем не знают того, о чем говорят.
Мудрейший тот, кто, подобно Сократу, знает, что ничего-то по правде не стоит его мудрость.
Нет такого человека, который мог бы уцелеть, если бы стал откровенно противиться ‹…› большинству и хотел бы предотвратить все то множество несправедливостей и беззаконий, которые совершаются в государстве. Нет, кто в самом деле ратует за справедливость, тот, если ему и суждено уцелеть на малое время, должен оставаться частным человеком, а вступать на общественное поприще не должен.
Если бы кто-нибудь должен был взять ту ночь, в которую он спал так, что даже не видел сна, сравнить эту ночь с остальными ночами и днями своей жизни и, подумавши, сказать, сколько дней и ночей прожил он в своей жизни лучше и приятнее, чем ту ночь, то, я думаю, не только всякий простой человек, но и сам Великий царь нашел бы, что сосчитать такие дни сравнительно с остальными ничего не стоит. Так если смерть такова, я ‹…› назову ее приобретением, потому что таким-то образом выходит, что вся жизнь ничем не лучше одной ночи.
Поменьше думайте о Сократе, но главным образом – об истине.
Говорят, Еврипид дал ему [Сократу] сочинение Гераклита и спросил его мнение; он ответил: «Что я понял – прекрасно; чего я не понял, наверное, тоже».
Часто он [Сократ] говаривал, глядя на множество рыночных товаров: «Сколько же есть вещей, без которых можно жить!»
Удивительно: всякий человек без труда скажет, сколько у него овец, но не всякий сможет назвать, скольких он имеет друзей, – настолько они не в цене.
[Красота – ] недолговечное царство.
[Сократ] говорил ‹…›, что он знает только то, что ничего не знает.
Человеку, который спросил, жениться ему или не жениться, он [Сократ] ответил: «Делай, что хочешь, – все равно раскаешься».
[Сократ] говаривал, что сам он ест, чтобы жить, а другие люди живут, чтобы есть.
Когда он [Антисфен] стал выставлять напоказ дыру в своем плаще, то Сократ, заметив это, сказал: «Сквозь этот плащ я вижу твое тщеславие!»
Когда ему [Сократу] сказали: «Афиняне осудили тебя на смерть», он ответил: «А природа осудила их самих».
Сократу однажды пришлось увещевать ‹…› [Алкивиада], который робел и страшился выступать с речью перед народом. Чтобы ободрить и успокоить его, Сократ спросил: «Разве ты не презираешь вон того башмачника?» – и философ назвал его имя. Алкивиад ответил утвердительно; тогда Сократ продолжал: «Ну, а этого разносчика или мастера, шьющего платки?» Юноша подтвердил опять. «Так вот, – продолжал Сократ, – афинский народ состоит из подобных людей. Если ты презираешь каждого в отдельности, тебе следует презирать и всех купно».
Видя, что правительство тридцати [тиранов] убивает самых славных граждан и преследует тех, кто обладает значительным богатством, Сократ ‹…› сказал: «‹…› Никогда не было столь отважного и дерзкого трагического поэта, который вывел бы на сцену обреченный на смерть хор!»
Когда в старости Сократ захворал и кто-то спросил его, как идут дела, философ ответил: «Прекрасно во всех смыслах: если мне удастся поправиться, я наживу больше завистников, а если умру – больше друзей».
Нетрудно хвалить афинян среди афинян.
Сократ, когда он уже был приговорен к смерти и заключен в темницу, услышав, как один музыкант распевал под аккомпанемент лиры стихи Стесихора, попросил того учить его, пока есть еще время; на вопрос певца, какая ему от этого польза, когда ему предстоит умереть послезавтра, Сократ ответил: «Чтобы уйти из жизни, зная еще чуть-чуть больше».
* Льстец, покупая вместе с кем-либо сапоги, забегает вперед со словами: «Твоя нога гораздо изящнее этой обуви».
* Человек неотесанный – тот, кто поет в бане.
Полководец должен умирать смертью полководца, а не рядового.
К занятиям, потребовавшим затрат, мы более внимательны, чем к тому, что дается даром.
Раз уж богам все известно, явившийся в храм должен по совести возносить одну-единственную молитву: «Боги, воздайте мне по заслугам».
Все стирается временем, но само время пребывает благодаря памяти нестареющим и неуничтожимым.
Уважай многих, а доверяй немногим.
О Зевс, дай мне начальство над мудрецами, а мудрецам – надо мною!
Тираны бывают двух родов: одни убивают без суда, другие – после судебного дознания. ‹…› Тут тиран именует законом всего лишь отсрочку гнева своего.
Подражание может изобразить только зримое, а воображение – и незримое.
Никакое слово не приносит пользы, ежели сказано не с глазу на глаз.
Речь в письме должна казаться и более аттической [изысканной], чем обычная речь, и более обычной, чем аттическая. ‹…› Пусть украшением ей служит отсутствие прикрас.
Людей ‹…› больше раздражает несправедливость, якобы им причиненная, нежели самое жестокое насилие: в этом они усматривают пренебрежение со стороны равных себе, в другом – необходимость подчиняться насилию более могущественного.
Начиная войну, люди сразу же приступают к действиям, с которыми следовало бы повременить, и уж после неудач обращаются к рассуждениям.
Успех в войне зависит не от оружия, а от денежных средств, при которых оружие только и приносит пользу.
Не следует строить расчеты на ожидаемых ошибках противника.
Никто ‹…› не бывает равно предусмотрительным, задумывая план и приводя его в исполнение. В рассуждениях мы тверды, а в действиях уступаем страху.
Очень редко войну ведут по заранее определенному плану, но чаще война сама выбирает пути и средства в зависимости от обстоятельств.
Благородно мстить лишь равному себе и в равном положении.
Люди с большим воодушевлением принимают решение воевать, чем на деле ведут войну, и меняют свое настроение с переменой военного счастья.
Любое требование – малое или большое, – выставляемое против равных себе до решения суда, притязает на порабощение.
Вещи существуют для людей, а не люди для них.
Рассудительность и полная казна важнее всего для военного успеха.
Люди верят в истинность похвал, воздаваемых другим, лишь до такой степени, в какой они считают себя способными совершить подобные подвиги. А все, что свыше их возможностей, тотчас же вызывает зависть и недоверие.
* Признание в бедности – не позор, но позорно не стремиться избавиться от нее трудом.
Невежественная ограниченность порождает дерзкую отвагу, а трезвый расчет – нерешительность.
Оказавший услугу другому – более надежный друг, так как он старается заслуженную благодарность поддержать и дальнейшими услугами. Напротив, человек облагодетельствованный менее ревностен: ведь он понимает, что совершает добрый поступок не из приязни, а по обязанности.
[Афины] – школа всей Эллады.
Гробница доблестных – вся земля.
Считайте за счастье свободу, а за свободу – мужество.
При жизни доблестные люди возбуждают зависть, мертвым же (они ведь не являются уже соперниками) воздают почет без зависти.
Та женщина заслуживает величайшего уважения, о которой меньше всего говорят среди мужчин, в порицание или в похвалу.
Процветание города в целом принесет больше пользы отдельным гражданам, чем благополучие немногих лиц при всеобщем упадке.
* Добиваться тирании несправедливо, отказаться от нее – опасно.
Страх отнимает память.
Только взаимный страх делает союз надежным.
Все люди склонны совершать недозволенные проступки как в частной, так и в общественной жизни, и никакой закон не удержит их от этого. Государства испробовали всевозможные карательные меры, все время усиливая их. ‹…› Со временем почти все наказания были заменены смертной казнью. ‹…› Однако и от этой меры преступления не уменьшились. Итак, следовало бы либо придумать еще более страшные кары, либо признать, что вообще никаким наказанием преступника не устрашить.
Следует на насилие ‹…› отвечать насилием.
…Война, учитель насилия.
Большинство людей предпочитает слыть ловкими плутами, нежели честными глупцами.
* Стрелы ценились бы гораздо дороже, если бы умели отличать людей доблестных.
Я упрекаю не тех, кто стремится к господству, а тех, кто слишком поспешно готов этому подчиниться. Ведь человек по своей натуре всегда желает властвовать над теми, кто ему покоряется.
Будущее ‹…› исполнено неопределенности, но ‹…› эта обманчивость будущего ‹…› является величайшим благом.
В человеческих взаимоотношениях право имеет смысл только тогда, когда при равенстве сил обе стороны признают общую для той и другой стороны необходимость. В противном случае более сильный требует возможного, а слабый вынужден подчиниться.
Надежда по природе расточительна.
Для тирана и для могущественного города, господствующего над другими городами, все, что выгодно, то и разумно.
Если как враг я причинил вам столько бед, то я могу быть полезным другом.
Город – это люди, а не стены.
Кто раскрывает таинства непосвященным, тот кощунствует. Но первосвященник именно раскрывает таинства непосвященным. Стало быть, первосвященник кощунствует.
Душа дана [свинье] вместо соли, чтобы мясо ее не испортилось.
Кто-то попрекал его [Хрисиппа], что он не ходит слушать Аристона [Хиосского], как все. «Если бы я делал все, как все, я не был бы философом», – ответил Хрисипп.
[Хрисипп] подкреплял себя множеством выписок: так, в одном сочинении он переписал почти целиком «Медею» Еврипида, и недаром какой-то его читатель на вопрос, что у него за книга, ответил: «Медея» Хрисиппа!
Когда ты при царском дворе, то все, что ты слышишь, пусть в тебе и умрет, чтобы тебе самому не пришлось безвременно умереть.
С женою будь хорош, чтобы не захотелось ей испытать и другого мужчину.
Если кому-нибудь везет, не завидуй ему, а порадуйся с ним вместе, и его удача будет твоей.
Лучше научиться поздно, чем никогда.
В супружеской жизни жена – твой противник, который всегда при оружии и все время измышляет, как бы тебя подчинить.
Живи тем, что у тебя есть, а сегодняшний излишек сохраняй на завтра: лучше добро оставить врагам, чем самому побираться по друзьям.
Плохо придется людям, когда каждый потребует своего.
Свободный это тот, у кого все происходит в соответствии с его свободой воли и кому никто не может помешать. Что же, сумасбродство ли свобода? Ни в коем случае! Ведь безумие и свобода несовместимы.
Помни, что дверь открыта. Не будь труслив, но как дети, когда им не нравится игра, говорят: «Я больше не играю», так и ты, когда тебе что-то представляется таким же, скажи: «Я больше не играю» и удались, а если остаешься, то не сетуй.
Таких, которые толкуют о стоических рассуждениях, вы можете показать тьму. Да разве в эпикурейских они разбираются не с такой же обстоятельностью? ‹…› Покажите же мне кого-нибудь, кто болеет, и все же счастлив, кто в опасности, и все же счастлив, кто умирает, и все же счастлив. Покажите. Я жажду, клянусь богами, увидеть какого-нибудь стоика. ‹…› Сделайте мне такую милость, не откажите старому человеку увидеть зрелище, которого я до сих пор не видел.
Если кто-то – один, это не значит, что тем самым он и одинок, так же как если кто-то – в толпе, это не значит, что он не одинок.
Как хорошие участники трагедийного хора не могут петь одни, но могут вместе с многими, так некоторые не могут гулять одни. Человек, если ты кто-то, и один гуляй, и с самим собой беседуй, и не прячься в хоре. Пусть насмеются над тобой когда-нибудь, пусть оглядят тебя, пусть встряхнут тебя, для того чтобы ты узнал, кто ты.
Помни, что ты актер в драме, которую ставит ее режиссер. Если он пожелает сделать ее короткой – ты актер короткой драмы, а если пожелает сделать ее долгой, то долгой. Если он хочет, чтобы ты сыграл роль нищего, сыграй ее хорошо, равно как роль хромого, начальника, плебея.
Ты будешь непобедим, если не станешь участвовать в состязаниях, победить в которых не можешь.
Человек – это душонка, обремененная трупом.
Нет насилия, которое могло бы лишить нас свободы выбора.
«Лаская своего ребенка, – говорил Эпиктет, – следует сказать самому себе: быть может, завтра он умрет». – «Но ведь это – накликание беды». – «Ничего подобного, – отвечал он, – это обозначение одного из действий природы. Иначе и слова: «Колосья пожинаются» – также являлись бы накликанием беды».
Пьяному все равно не убедить трезвого, как трезвому не уговорить пьяного.
Удивительна наша природа и жизнелюбива ‹…›. Нет ничего противнее, гаже нашего тела, и все же мы любим его и хвалим; если нужно было бы походить только пять дней на наших ближних, мы не согласились бы на это. Представь себе, как приятно вставать рано поутру и чистить другому зубы или, когда справит свои естественные надобности, мыть ему седалище. Надо только удивляться, как это мы любим то, что ежедневно требует столько ухода, сопряженного с неприятностями.
Один молодой хвастун говорил в театре, что он умен, потому что беседовал со многими философами. Эпиктет заметил ему: «Вот и у меня много знакомых богачей, а все же я не богач».
Никакое наслаждение само по себе не есть зло; но средства достижения иных наслаждений доставляют куда больше хлопот, чем наслаждений.
Кто праведен, в том меньше всего тревоги, кто неправеден, тот полон самой великой тревоги.
Нельзя получить от бесконечной жизни больше наслаждения, чем от того времени, которое мы представляем конечным.
Нечестив не тот, кто отвергает богов толпы, а тот, кто принимает мнения толпы о богах.
Ничего нет страшного в жизни тому, кто по-настоящему понял, что нет ничего страшного в не-жизни.
Самое ужасное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения; когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет. Таким образом, смерть не существует ни для живых, ни для мертвых.
Большинство людей то бегут смерти как величайшего из зол, то жаждут ее как отдохновения от зол жизни. А мудрец не уклоняется от жизни и не боится не-жизни, потому что жизнь ему не мешает, а не-жизнь не кажется злом.
Умение хорошо жить и хорошо умереть – это одна и та же наука.
Все, чего требует природа, легко достижимо, а все излишнее – трудно достижимо.
Лучше уж верить басням о богах, чем покоряться судьбе, выдуманной физиками, – басни дают надежду умилостивить богов почитанием, в судьбе же заключена неумолимая неизбежность.
Лучше с разумом быть несчастным, чем без разума быть счастливым.
Жизнь гибнет в откладывании, и каждый из нас умирает, не имея досуга.
Никто, видя зло, не выбирает его, но попадается, прельщенный злом, как будто оно есть добро в сравнении с большим, чем оно, злом.
В философии рядом с познанием бежит удовольствие: не после изучения бывает наслаждение, а одновременно бывает изучение и наслаждение.
Иные всю жизнь готовят себе средства к жизни.
Мы не столько имеем надобность в помощи друзей, сколько в уверенности относительно помощи.
Кто говорит, что все происходит в силу необходимости, тот не может сделать никакого упрека тому, кто говорит, что все происходит не в силу необходимости: ибо он утверждает, что это самое происходит в силу необходимости.
Глупо просить у богов то, что человек способен сам себе доставить.
При философской дискуссии более выигрывает побежденный – в том отношении, что он умножает знания.
Если бы бог внимал молитвам людей, то скоро все люди погибли бы, постоянно желая зла друг другу.
Большие страдания быстро выводят из жизни, а длительные не велики.
Кому малого недостаточно, тому ничего не достаточно.
Законы изданы ради мудрых – не для того, чтобы они не делали зла, а для того, чтобы им не делали зла.
Кто кажется страшным, тот не может быть свободным от страха.
Живи незаметно!
Даже под пыткою мудрец счастлив.
Гадания не существует, а если бы оно существовало, то предсказываемое следовало бы считать совершающимся помимо нас.
Эпикур ‹…› считает худшей душевную боль, потому что тело мучится лишь бурями настоящего, а душа – и прошлого, и настоящего, и будущего. Точно так же и наслаждения душевные больше, чем телесные.
Каждый уходит из жизни так, словно только что вошел.
Никогда не хотел я нравиться народу – ведь народ не любит того, что я знаю, а я не знаю того, что любит народ.
Ни один глупец не является счастливым, ни один мудрец не является несчастным.
Мертвым быть – ничуть не страшно, умирать – куда страшней.
Ум и видит, ум и слышит, неразумный глух и слеп.
А рука-то руку моет: дай-ка, и получишь сам.
Что до меня говорили двое, с тем справляюсь я один.
Не говорить ты умеешь, но молчать ты не способен.
Если ищешь чего-нибудь мудрого, то подумай об этом ночью.
Будь трезв и умей сомневаться.
Чего же нам просить? Чтобы боги послали беднякам ‹…› золотой дождь? Но если бы даже так и случилось, мы тотчас же послали бы своих слуг и расставили всюду сосуды, чтобы отогнать всех и нам одним захватить дары богов, предназначенные для всех.
Кто пренебрегает возможным, делая вид, что стремится к невозможному, на самом деле и не старается достигнуть одного и не выполняет другого.
Если пророки и толкователи какого-либо бога были негодными, это не мешает ему быть великим богом.
Убеждать и поучать людей надлежит не кулаками, ‹…› а разумными доводами.
Нумерий, недавно бывший наместником Нарбоннской провинции, был привлечен к ответственности за хищения ‹…›. Так как обвиняемый отпирался и не удавалось ни в чем изобличить его, то Дельфидий, весьма горячий обвинитель, расстроился оттого, что доказательства оказывались недостаточными, и воскликнул: «Может ли кто-либо оказаться виновным, ‹…› если достаточно отрицать обвинение?» На это Юлиан немедленно дал остроумный ответ: «Может ли кто оказаться невинным, если достаточно предъявить обвинение?»
Легче уберечься от врага, чем от друга.
Следует пользоваться прошедшим как факелом для освещения будущего.
Кормление стариков похоже на кормление детей.
Болезнь для ленивых есть праздник.
Ничто не высыхает так быстро, как слезы.
* Хороший царь должен друзьям делать добро, а врагов делать друзьями.
Мир подобен театру, где лучшие роли нередко играют худшие.
На вопрос, почему из других школ к эпикурейцам ученики перебегают, а от эпикурейцев к другим никогда, он [Аркесилай] ответил: «Потому что из мужчины можно стать евнухом, а из евнуха мужчиной нельзя».
* Будь в моем распоряжении другая земля, на которую можно было бы встать, я сдвинул бы с места нашу.
* Моли богов лишь о том, о чем можно молить во всеуслышанье.
В гневе ‹…› ничего не говори и не делай, пока не скажешь про себя все двадцать четыре буквы азбуки.
Красота прекрасных людей – в их глазах.
Хочешь, чтобы тебя любили, – люби.
* Обычная болезнь евнухов – ревность.
О ‹…› великих людях нужно судить не по сомнительным и слабым местам, а по их многочисленным удачам.
Общеизвестное изложить по-новому, а новое – общим для всех языком.
Потеряв один волос, еще не становишься лысым; потеряв второй волос – тоже; когда же начинается лысина?
Чего ты не терял, то ты имеешь. Рогов ты не потерял. Стало быть, ты рогат.
* Если лжец говорит «я лгу», он лжет, значит, говорит правду; но если он говорит правду, значит, он лжет (и т. д.).
То, что принято без доказательств, может быть отвергнуто без доказательств.
Нет царского пути в геометрии.
Не верь женщине, даже если она говорит правду.
Уже одно притворство в добродетели незаметно производит стремление и привычку к ней.
Легче окунуть в воду мех, наполненный воздухом, чем заставить силой какого-либо хорошего человека совершить что-либо вопреки его воле.
Когда тиран [Дионисий, правитель Сиракуз] пытал Зенона Элейского, чтобы он выдал сообщников, тот сказал: «Будь у меня сообщники, ты бы уже не был тираном».
Зоил из Амфиполя ‹…› писал против Гомера, против Платона и против других ‹…›. Один ученый спросил его: почему он про всех говорит дурное? А он: «Потому что я хотел бы сделать им дурное, да не могу».
Законы ‹…› устанавливают слабосильные, а их большинство. Ради себя и собственной выгоды устанавливают они законы.
[Красота – ] владычество без охраны.
Всем народам, процветающим благодаря своему могуществу, в том числе и самим римлянам, чья власть простирается над всем миром, – если только они пожелают быть справедливыми, то есть возвратить чужое, – придется вернуться в свои хижины и влачить жизнь в бедности и нищете.
Желающего судьба ведет, не желающего – влачит.
* Перипатетики [ученики Аристотеля] похожи на лиры: звучат прекрасно, а сами себя слушать не умеют.
Всякая наука есть указательница пути и учредительница порядка.
Любовь проходит с голодом, а если ты не в силах голодать, петлю на шею, и конец.
Кратет ‹…› увидал однажды гуляющего в одиночку юнца и спросил его, что он тут делает один. «Разговариваю с самим собой!» – был ответ. На это Кратет сказал: «Будь осторожен ‹…›: ведь твой собеседник – дурной человек!»
Больше хороших людей благодаря воспитанию, чем от природы.
Одному человеку, который не знал ни музыки, ни геометрии, ни астрономии, но желал стать его учеником, он [Ксенократ] ответил так: «Ступай прочь: тебе не за что ухватить философию!»
* Философа Лакида пригласил к себе пергамский царь Аттал, но Лакид сказал: «На статуи лучше смотреть издали!»
Геометрией он [Лакид] занялся поздно; кто-то спросил: «Разве теперь время для этого?» – «Неужели еще не время!» – переспросил Лакид.
Государство существует, охраняемое личным участием каждого.
Трое составляют сущность государственного строя – правитель, судья и частный человек.
Из ничего не может возникнуть ничего.
Кто-то говорил, что высшее благо иметь все, чего желаешь; он [Менедем] возразил: «Нет, гораздо выше – желать того, что тебе и взаправду нужно».
Мы не знаем, знаем ли мы что-нибудь или ничего не знаем.
Мыслить и быть одно и то же.
Любят все, но мучатся не в равной мере; есть такие, которые мучатся особенно. Их-то и называют любящими.
Один день образованного человека дольше самого долгого века невежды.
* Править значит не властвовать, а исполнять обязанность.
Закон должен быть краток, чтобы невеждам легче было его усвоить. Он – как божественный голос свыше: приказывает, а не обсуждает.
Удвоенное желание есть страсть, удвоенная страсть становится безумием.
Из всех приправ самая лучшая – огонь.
На свете все когда-то было в первый раз.
Не восхваляй его, пока он жив!
Софокл говорил, что сочиняет людей такими, как они должны быть, а Еврипид – как они есть.
Софокл, уже под бременем лет, когда его спросили, предается ли он любовным утехам, ‹…› ответил: «Да хранят меня боги от этого! Я с радостью бежал от них, как от грубого и бешеного хозяина».
Единственный мудрец – это поэт.
Нет, не дало божество ничего непреложного людям,
Даже пути для того, чтоб угодить божеству.
Стихи если и приносят пользу, то не как стихи.
Слова «хорошо подражать Гомеру и ему подобным» ‹…› не позволяют считать хорошим само творчество Гомера и ему подобных, – ведь они-то не подражали сами себе!
Самое вкусное мясо не похоже на мясо, а самая вкусная рыба не похожа на рыбу.
Во всех государствах справедливостью считается ‹…› то, что пригодно существующей власти.
Справедливость ‹…› люди ценят из-за своей собственной неспособности творить несправедливость.
Акрагантяне едят так, словно завтра умрут, а дома строят так, словно будут жить вечно. (
Удачливый глупец – большое бедствие.
Мудр знающий не многое, но нужное.
Собаки – это хозяйки.
Когда водой подавишься, чем запивать?
Ни читать, ни плавать не умеют.
Божьи не сразу трут жернова, но трут они мелко.
Жизни ничтожную часть успеваем прожить.
Зевс и Гера попросили слепого фиванского прорицателя Тиресия рассудить их спор о том, кто получает больше удовольствия от любовного соития – мужчина или женщина. Тиресий, испытавший и то и другое, ответил, что для женщины удовольствие в девять раз больше.
Как я тебе, так и ты мне.
Многое может случиться меж чашей вина и устами.
Трудно быть одновременно и милосердным и рассудительным.
Жители Малой Азии – никуда не годные свободные граждане, но как рабы они превосходны.
Храбрость не имеет ценности, если с ней не сочетается справедливость; но если бы все были справедливыми, не было бы нужды в храбрости.
Получив в Олимпии нужный оракул от Зевса, он [Агесилай] по приказу эфоров должен был обратиться с тем же вопросом и к пифийскому оракулу; и он послал в Дельфы спросить так: «Подтверждает ли Феб [т. е. Аполлон] слова отца своего?»
Если Агесилай слышал, что кого-либо хвалят или порицают, он полагал, что не менее важно знать характер тех, кто говорит, чем тех, о ком судят.
Когда некий врач предписал ему [Агесилаю] тщательно разработанный курс лечения, выполнять который было очень трудно, царь воскликнул: «Клянусь богами, нигде не сказано, что мне непременно нужно жить и на все идти ради этого».
Агесилай особенно любил детей: дома, играя с маленькими в лошадки, он скакал на палочке. Когда за этим занятием его застал один из друзей, царь попросил его не рассказывать об этом никому, пока сам не станет отцом.
В битве при Левктре многие спартанцы побежали с поля битвы и, согласно закону, подлежали за это лишению гражданской чести (атимии). Однако эфоры, видя, что город таким образом в момент крайней нужды в воинах потеряет своих мужчин, не знали, как избегнуть атимии и вместе с тем соблюсти законы. Тогда законодателем избрали Агесилая. Придя на площадь народного собрания, он сказал: «Я не согласился бы стать законодателем, чтобы вводить новые законы; и в нынешние я не стану вносить ни сокращений, ни изменений. Наши нынешние законы хороши и должны сохраняться во всей силе… начиная с завтрашнего дня».
Лакедемоняне о врагах спрашивают не сколько их, а где они.
Агид, слыша похвалы элейцам за прекрасное и справедливое устройство Олимпийских игр, заметил: «Вот уж, впрямь, великое дело – раз в четыре года блюсти справедливость».
Один старец жаловался Агиду, уже достигшему преклонного возраста, что старые законы пришли в забвение, а новые – плохи, и что все в Спарте перевернулось вверх дном. Царь рассмеялся и сказал: «Если так, то все идет своим порядком. В детстве я слышал от моего отца, что и в его время все перевернулось вверх дном».
Когда один софист хотел произнести похвалу Гераклу, Анталкид спросил: «Разве кто-нибудь его порицает?»
Кто умеет говорить, знает и время для этого.
Архидам в Пелопоннесской войне, когда союзники потребовали определить их точные взносы, ответил: «У войны пайков нету».
Когда кто-то спросил Архидама, сына Зевксидама, кто стоит во главе Спарты, тот ответил: «Законы и власти, действующие по закону».
После битвы при Херонее Филипп [Македонский] обратился к Архидаму, сыну Агесилая, с письмом, написанным весьма надменно. Тот ответил: «Если ты, царь, измеришь свою тень, то обнаружишь, что она не стала больше, чем была до победы».
Во время войны с Филиппом некоторые считали более выгодным завязать битву подальше от дома. «Не об этом следует думать, – сказал Архидам, – а о том, чтобы там, где придется сражаться, быть сильнее противника».
Увидев в Академии Ксенократа, уже пожилого человека, обсуждавшего философские вопросы со своими знакомыми, Евдамид, сын Архидама и брат Агида, поинтересовался, кто этот старец. Ему сказали, что это один из тех мудрецов, что заняты поисками добродетели. «Когда же, – спросил Евдамид, – он воспользуется ею, если теперь он ее только ищет».
Когда кто-то спросил Еврикрата Анаксандра, почему спартанцы не держат деньги в общественной сокровищнице, тот ответил: «Чтобы не совращать тех, кто будет ее охранять».
Солдат должен бояться своего начальника больше, чем врагов.
Когда кто-то сказал Леониду, что он ведет в бой слишком мало людей, он ответил: «Слишком много – ведь они обречены на смерть».
Когда жена во время отъезда спросила его [Леонида], не скажет ли он ей чего-нибудь на прощанье, он сказал, обернувшись: «Желаю тебе доброго мужа и добрых детей».
Когда во время боя [при Фермопилах] кто-то воскликнул: «Из-за варварских стрел не видно солнца», – Леонид сказал: «И хорошо, будем сражаться в тени».
[Один из спартанцев] сказал: «Варвары уже рядом». Леонид ответил: «Стало быть, и мы рядом с ними».
[Леонид] приказал своим воинам завтракать, объявив, что обедать они будут уже в Аиде.
Ликург Лакедемонский советовал согражданам заботиться о своих прическах: прическа делает красивых еще красивее, а некрасивых еще страшнее врагам.
Человеку, который предлагал установить в городе демократию, он [Ликург Лакедемонский] сказал: «Сперва установи демократию в своем доме».
Когда ему [Лисандру] говорили, что потомкам Геракла не подобает добиваться побед при помощи хитрости, он отвечал на эти упреки презрительным смехом. «Где львиная шкура коротка, там надо подшить лисью», – говорил он.
Лисандр ‹…› советовал ‹…› обманывать взрослых людей клятвами, как детей игральными костями.
Лакедемонянин Лисандр делал выговор ‹…› солдату, сошедшему [во время похода] с пути. Когда тот сказал, что отошел от отряда без цели что-либо похитить, Лисандр ответил: «Я хочу, чтобы ты даже не походил на пытающегося пограбить».
Один врач сказал Павсанию: «Ты стал стар». – «Потому, – отвечал царь, – что не лечился у тебя».
Педарит, не избранный в число трехсот [лучших воинов], ушел, сияя и радуясь, что в городе есть триста человек лучших, чем он.
Плистарху передали, что один очень злоязычный человек отзывается о нем хорошо. «Уж не сказал ли ему кто-нибудь, – удивился Плистарх, – что я умер?»
Полистратид с товарищами прибыли посольством к полководцам персидского царя; те осведомились, явились ли они по частному делу или от лица государства. «Если все будет ладно – от лица государства, если нет – по частному делу», – ответил Полистратид.
Как-то Феарид точил свой меч. Его спросили, достаточно ли он остер. «Острее злословия», – ответил он.
* Феопомп первым из царствовавших в Спарте разделил власть с пятью эфорами. Когда его после этого бранила жена, укоряя, что он-де передаст детям меньше власти, нежели унаследовал сам, он возразил: «Да, меньше, но настолько же и прочнее!»
Кто-то спросил Харилла, почему спартанцы выводят на люди женщин в накидках, а девушек без. «Девушкам, – сказал Харилл, – надо искать мужей, а женщинам держаться тех, которых имеют».
Однажды, когда самосские послы говорили чересчур долго, спартанцы сказали им: «Первую часть вашей речи мы забыли, а последующую не поняли, так как забыли первую».
Как-то во время пребывания в Спарте нескольких хиосцев они, пообедав в зале эфоров, оставили на полу следы рвоты и даже справили нужду на кресла, на которых сидели. Спартанцы провели тщательное расследование, не сделал ли это кто из сограждан, но когда выяснилось, что это были хиосцы, то через глашатая объявили: «Хиосцам разрешается гадить».
Какой-то юноша не уступил ‹…› места [знаменитому полководцу Деркеллиду] и сказал так: «Ты не родил сына, который бы в свое время уступил место мне».
[Спартанец], которого хороначальник поставил в хоре с самого краю, ‹…› сказал: «Молодец, что придумал, как и это место сделать почетным!»
Спартанка, вручая сыну щит, внушала ему: «Или с ним, сын мой, или на нем».
Мать сказала сыну, которого обвиняли в преступлении: «Сын мой, уничтожь или обвинение, или себя».
Когда сыновья одной спартанки, бежав с поля сражения, явились к ней, она сказала: «Трусливые рабы! Куда вы бежите? Может, хотите спрятаться здесь, откуда появились на свет?» И с этими словами она задрала платье.
У Алкивиада была собака, удивительно красивая, которая обошлась ему в семьдесят мин, и он приказал отрубить ей хвост, служивший животному главным украшением. Друзья были недовольны его поступком и рассказывали Алкивиаду, что все жалеют собаку и бранят хозяина, но тот лишь улыбнулся в ответ и сказал: «Что же, все складывается так, как я хочу. А хочу я, чтобы афиняне болтали именно об этом, – иначе как бы они не сказали обо мне чего-нибудь похуже!»
Когда он [Алкивиад] пришел однажды к Периклу, ему сказали: «Он занят: обдумывает, как дать отчет афинянам». Алкивиад сказал: «Лучше бы он подумал, как не давать им никакого отчета».
Вызванный из Сицилии в Афины по уголовному обвинению, он [Алкивиад] скрылся бегством, сказавши, что нелепо спасаться от приговора, когда можно спастись от суда.
Прослышав, что его с товарищами приговорили к смерти, он [Алкивиад] воскликнул: «Так покажем им, что мы еще живы!» – и, перейдя на сторону лакедемонян, он поднял против афинян Декелейскую войну.
Когда афиняне шумели о том, чтобы изгнать его [Аристида] остракизмом, к нему подошел какой-то человек, неученый и неграмотный, с черепком в руке и попросил написать ему имя Аристида. «Ты знаешь Аристида?» – спросил Аристид. «Нет, – ответил тот, – но мне надоело слушать, как все его только и зовут, что Справедливый да Справедливый». И Аристид, не сказав ни слова, написал свое имя и отдал ему черепок.
* Когда среди афинян разнесся слух о смерти Александра Македонского, Демад сказал: «Александр не умер, афиняне, иначе бы весь мир почуял запах его трупа».
Македоняне, потеряв Александра, по силе стали равны циклопу, потерявшему глаз.
Как-то [Демократ], войдя в Народное собрание, ‹…› заявил, что в нем, как и в государстве, силы мало, а вони много.
Благожелательно выслушав [афинских] послов, Филипп [Македонский] обратился к ним с такими словами: «Скажите мне, что я мог бы сделать для афинян приятного». – «Повеситься», – тотчас ответил ему Демохар.
Располагаясь станом в земле союзной и дружеской, он [Ификрат] заботливо окружал его и рвом, и тыном. А на вопрос: «Чего ты боишься?» – он ответил: «Нет хуже, чем когда полководец говорит: «Этого я не ожидал!»
* Ификрат, когда его переговорил Аристофонт, сказал: «У противной стороны лучше актер, у меня – драма».
Гармодий, потомок древнего рода Гармодия, попрекал его [Ификрата] безродностью. Ификрат ответил: «Мой род на мне начинается, твой на тебе кончается».
[Полководец] Ламах делал выговор за ошибку одному сотнику, тот уверял, что больше этого не повторится. «На войне никто дважды не ошибается», – сказал Ламах.
Однажды Лисий передал какому-то человеку, имевшему тяжбу, написанную для него речь; тот, прочтя ее несколько раз, пришел к Лисию унылый и сказал, что при первом знакомстве речь показалась ему превосходной, а после второго и третьего чтения – вялой и никчемной, на что Лисий, засмеявшись, спросил: «А разве не один раз собираешься ты говорить ее перед судьями?»
* Юношество, погибшее на войне, – как изъятая из года весна.
У алтаря кончаются права дружбы, сказал Перикл, отказываясь от участия в ложной клятве.
Перикл, избираемый стратегом, всякий раз, надевая военный плащ, говорил себе: «Осторожней, Перикл: ты начальствуешь над свободными людьми, и к тому же над эллинами, и к тому же над афинянами».
Однажды, когда он [Перикл] вместе с Софоклом участвовал в морской экспедиции в должности стратега и Софокл похвалил одного красивого мальчика, Перикл ему сказал: «У стратега, Софокл, должны быть чистыми не только руки, но и глаза».
Умирая, он [Перикл] сказал в похвалу себе, что никому из афинян не пришлось надеть из-за него траур.
Когда молодой Фрасибул, влюбленный в его [Писистрата, тирана Афинского] дочь, поцеловал ее при встрече и жена Писистрата очень на это рассердилась, Писистрат сказал: «Если наказывать тех, кто нас любит, то что же делать с теми, кто нас не любит?» – и выдал девушку за Фрасибула.
Гурьба гуляк привязалась к его [Писистрата] жене и много ей говорила и делала обидного; а наутро они пришли в слезах и стали умолять Писистрата о снисхождении. Тот сказал: «В другой раз будьте умнее; а моя жена, знайте, вчера и не выходила из дому».
В Эносе [город во Фракии] стоит восемь месяцев мороз и четыре стужа.
Однажды упала балка и убила одного дурного человека. «Видите, граждане, – воскликнул Стратоник, – есть боги! а если нет богов, то есть, по крайней мере, балки».
* В городе Пелле Стратоник подошел к колодцу и спросил, можно ли пить здешнюю воду. «Да мы-то пьем», – отвечали водоносы. «Стало быть, нельзя», – сказал Стратоник, потому что водоносы были бледные и худые.
Фемистокл, продавая поместье, велел глашатаю объявить, что у него и сосед хороший.
Из числа женихов своей дочери он [Фемистокл] отдал предпочтение хорошему человеку перед богатым, потому что, говорил он, он ищет человека, которому нужны деньги, а не деньги, которым нужен человек.
Фемистокл ‹…› говорил, что его сын самый сильный человек в Элладе, потому что эллинам дают свои веления афиняне, афинянам – он сам, ему самому – мать его сына, а матери – сын.
Фемистокл однажды спросил друзей: «Что вы за меня дадите, если мне еще никто не завидует?»
Когда он [Фемистокл] был стратегом, а Симонид Кеосский просил у него чего-то незаконного, он ответил ему, что как он, Симонид, не был бы хорошим поэтом, если бы в своих стихах не соблюдал законов стихосложения, так и он, Фемистокл, не был бы хорошим правителем, если бы в угоду кому-нибудь поступал противозаконно.
Из уважения к Спарте главным начальником флота был Эврибиад, человек слабовольный и боявшийся опасности. Он хотел сняться с якоря и плыть к Истму, где было собрано и сухопутное войско пелопоннесцев. Фемистокл стал возражать ему ‹…›. Эврибиад поднял палку, чтоб его ударить, а Фемистокл сказал: «Бей, но выслушай».
Уроженец Серифа сказал Фемистоклу, что он своей славой обязан не себе, а своему городу. «Правда твоя, – отвечал Фемистокл, – как я не прославился бы, если бы был уроженцем Серифа, так и ты, если бы был афинянином».
Хабрий решил отправить Фокиона собрать подать с островов и давал ему двадцать кораблей, но Фокион ‹…› возразил: «Если меня посылают на войну, нужны силы побольше, а если к союзникам – хватит и одного корабля».
[Фокион] излагал перед народом какое-то свое суждение ‹…›. Видя, что все одобряют его речь, он обернулся к друзьям и спросил: «Уж не сказал ли я ненароком что-нибудь неуместное?»
Когда умер Филипп [Македонский], Фокион отговаривал народ приносить благодарственные жертвы богам. Во-первых, сказал он, неблагородно радоваться по такому поводу, а во‑вторых, сила, стоявшая против них при Херонее, сделалась меньше всего лишь на одного человека.
Александр потребовал у афинян кораблей, и народ подступил к Фокиону, чтобы тот высказал свой совет. Фокион встал и сказал: «Советую вам или быть сильными, или дружить с сильными».
Когда разнеслась глухая весть о кончине Александра и ораторы один за другим вскакивали на помост и требовали немедленно браться за оружие, Фокион предложил подождать и сперва проверить сведения: «Если он мертв сегодня, – сказал он, – то будет мертв и завтра и послезавтра».
Антипатр хотел, чтобы он [Фокион] сделал что-то несправедливое; Фокион ответил: «Нельзя, Антипатр, иметь в Фокионе сразу и друга и льстеца».
* Фокион со своими сторонниками был приговорен к смерти по политическому обвинению. Осужденные выпили цикуту, но ее оказалось недостаточно, а палач потребовал двенадцать драхм – стоимость полной порции яда. «В Афинах даже умереть даром нельзя», – сказал Фокион.
Когда спартанский царь Архидам спросил Фукидида [представителя знатного афинского рода], кто лучше в кулачном бою – он или Перикл, тот ответил: «Право, не знаю; если даже я собью его с ног, он будет уверять, что не падал, убедит всех присутствующих и победит».
Стадо оленей во главе со львом страшнее, чем стадо львов во главе с оленем.
* Афинская старуха, с которой заговорил Феофраст, сразу признала в нем чужеземца; а на вопрос, почему, ответила: «Уж больно правильно ты говоришь».
Нельзя отказываться от власти, пока ты на коне, можно – когда тащат за ноги.
На вопрос, есть ли у него свободное время, он [Дионисий Старший] ответил: «Нет, и никогда пусть не будет!»
[Дионисия Старшего] укоряли, что он чествует и выдвигает одного человека, дурного и всеми нелюбимого. Он ответил: «Я хочу, чтобы хоть кого-то люди ненавидели больше, чем меня».
[Дионисий Старший] наложил на сиракузян побор: они плакались, взывали к нему и уверяли, что у них ничего нет. Видя это, он приказал взять с них и второй побор, и третий. Но когда, потребовав еще большего, он услышал, что сиракузяне над ним смеются и издеваются у всех на виду, то распорядился прекратить побор: «Коли мы им уже смешны, – сказал он, – стало быть, у них уже и впрямь ничего больше нет».
В самом начале его правления он [Дионисий Старший] был осажден восставшими против него гражданами, и друзья советовали ему сложить власть, если он не хочет умереть насильственной смертью; но он, посмотрев, как быстро падает бык под ударом мясника, сказал: «Не стыдно ли мне, убоявшись столь краткой смерти, отказаться от долгой власти?»
Тиран Дионисий ‹…› однажды оказался в окружении осаждавших его карфагенян; не было никакой надежды на спасение; когда же он ‹…› решил спастись бегством, отплыв на корабле, один из его друзей решился сказать ему: «Прекрасный саван – единоличная власть».
Дионисий Младший говорил, что кормит стольких софистов не потому, что восхищается ими, а для того, чтобы они восхищались им.
Нет ничего более рабского, чем роскошь и нега, и ничего более царственного, чем труд.
Александр говорил, что сон и близость с женщиной более всего другого заставляют его ощущать себя смертным, так как утомление и сладострастие проистекают от одной и той же слабости человеческой природы.
Когда приближенные спросили Александра, отличавшегося быстротой ног, не пожелает ли он состязаться в беге на Олимпийских играх, он ответил: «Да, если моими соперниками будут цари!»
* Филиппу я обязан тем, что живу, а Аристотелю тем, что живу достойно.
Если бы я не был Александром, я хотел бы быть Диогеном.
Когда Дарий предложил ему [Александру] 10 000 талантов и половину власти над Азией, Парменион сказал: «Я принял бы, если бы я был Александром». – «И я, свидетель Зевс, – ответил Александр, – если бы я был Парменионом».
Как над землею не бывать двум солнцам, так над Азиею двум царям.
* Приближенные посоветовали Александру напасть на врагов ночью. Тот ответил: «Я не краду победу».
Однажды, прочтя длинное письмо Антипатра с обвинениями против Олимпиады, Александр сказал: «Антипатр не знает, что одна слеза матери заставит забыть тысячи таких писем».
Философу Ксенократу он [Александр] послал в подарок 50 талантов, но тот отказался, сказав, что не нуждается в деньгах. «Неужели у Ксенократа даже нет друга? – спросил Александр. – А моим друзьям едва хватило даже всех богатств царя Дария».
[Александр] сказал, что считает Ахилла счастливцем, потому что при жизни он имел преданного друга, а после смерти – великого глашатая своей славы.
Судьба учит военному искусству также и побежденных.
Целью тягот и трудов для благородного человека являются ‹…› опять тяготы и труды.
Вижу, что будет великое состязание над моей могилой.
* Люблю собирающихся предать, но ненавижу уже предавших.
Гермодот в своих стихах назвал его [Антигона I] сыном Солнца. Антигон сказал: «Неправда, и это отлично знаем я да тот раб, что выносит мой ночной горшок».
Киник Фрасилл просил у него [Антигона I] драхму – Антигон ответил: «Не к лицу царю столько давать!» Тот сказал: «Тогда дай талант!» Антигон ответил: «Не к лицу кинику столько брать!»
Для Антигона ничего не было легче, как приказать казнить двоих солдат, которые, прислонясь к стенке царской палатки, высказывали вслух все, что они думают плохого о своем царе – то есть занимались тем, что все люди на свете делают и с наибольшим риском, и с наибольшей охотой. Антигон, разумеется, все слышал, потому что между ним и беседовавшими не было ничего, кроме занавески; он легонько пошевелил ее и сказал: «Отойдите подальше, а то как бы царь вас не услышал».
Антигон, заметив, что его сын самовластен и дерзок в обращении с подданными, сказал: «Разве ты не знаешь, мальчик, что наша с тобой власть – почетное рабство?»
Болтливому цирюльнику на вопрос, как его постричь, он [македонский царь Архелай] сказал: «Молча!»
Однажды в Амбракии кто-то ругал и позорил Пирра, и все считали, что нужно отправить виновного в изгнание, но Пирр сказал: «Пусть лучше остается на месте и бранит нас перед немногими людьми, чем, странствуя, позорит перед всем светом».
Как-то раз уличили юношей, поносивших его во время попойки, и Пирр спросил, правда ли, что они вели такие разговоры. Один из них ответил: «Все правда, царь. Мы бы еще больше наговорили, если бы у нас было побольше вина». Пирр рассмеялся и всех отпустил.
Видя, что Пирр готов выступить в поход на Италию, [его советник] Киней ‹…› обратился к нему с такими словами: «‹…› Если бог пошлет нам победу ‹…›, что даст она нам?» Пирр отвечал: «‹…› Если мы победим римлян, то ни один ‹…› город в Италии не сможет нам сопротивляться ‹…›». – «А что мы будем делать, царь, когда завладеем Италией?» ‹…› – «Совсем рядом лежит Сицилия, цветущий и многолюдный остров». ‹…› – «Значит, взяв Сицилию, мы окончим поход?» Но Пирр возразил: «Если бог пошлет нам успех и победу, ‹…› как же нам не пойти на Африку, на Карфаген, если до них рукой подать? ‹…›» – «Но когда все это сбудется, что мы тогда станем делать?» И Пирр сказал с улыбкой: «Будет у нас, почтеннейший, полный досуг, ежедневные пиры и приятные беседы». Тут Киней прервал его, спросив: «Что же мешает нам теперь, если захотим, пировать и на досуге беседовать друг с другом?»
Если мы одержим еще одну победу над римлянами, то окончательно погибнем.
Собравшись сделать остановку в красивом месте, но вдруг узнав, что там нет травы для вьючного осла, он [Филипп] сказал: «Вот наша жизнь: живем так, чтобы ослам было по вкусу!»
Когда он [Филипп] хотел взять одно хорошо укрепленное место, а лазутчики доложили, будто оно отовсюду труднодоступно и необозримо, он спросил: «Так ли уж труднодоступно, чтобы не прошел и осел с золотым грузом?»
Когда его друзья возмущались, что на Олимпийских играх его освистали пелопоннесцы, с которыми он так хорошо обошелся, он [Филипп] сказал: «Что же было бы, если бы я с ними дурно обошелся?»
* Флейтист Антигенид сказал своему ученику, очень холодно принимаемому публикой: «А ты играй для меня и для муз!»
Поэт Антифонт, приговоренный к смертной казни по повелению Дионисия, сказал, видя, как люди, которым предстояло умереть вместе с ним, закрывали себе лица, проходя через городские ворота: «Для чего вы закрываетесь? Или для того, чтобы кто-нибудь из них не увидел вас завтра?»
Законченные работы он [Апеллес] выставлял в открытой беседке и сам, скрываясь за картиной, выслушивал замечания проходящих, так как считал народ более внимательным судьей, чем самого себя. Однажды, говорят, зритель-сапожник отметил, что на сапоге изображено с внутренней стороны одной петлей меньше должного. На следующий день, возгордившись тем, что указанное им упущение исправлено, сапожник стал изощряться об изображении ноги. Тогда разгневанный художник вышел из укрытия и воскликнул: «Сапожник, суди не выше сапога».
Лаконцу Эвклиду, который бывал с ним слишком дерзок, ‹…› [персидский царь Артаксеркс] передал ‹…›: «Ты можешь что угодно говорить, но я-то могу не только говорить, а и делать».
К Героду Аттику явился человек в плаще и с бородой и потребовал пособие себе, как философу. Герод ответил: «Бороду и плащ я вижу, а философа пока что не вижу».
Какой бы он ни был, дадим ему несколько монет – не потому, что он человек, а потому, что мы люди.
[Когда Марк Антоний] обложил города [Малой Азии] налогом во второй раз, ‹…› Гибрей ‹…› отважился произнести ‹…›: «Если ты можешь взыскать подать дважды в течение одного года, ты, верно, можешь сотворить нам и два лета, и две осени!»
Диагор (тот, кому присвоили прозвище «Безбожник») приехал однажды в Самофракию, и там один его друг задал ему вопрос: «Вот ты считаешь, что боги пренебрегают людьми. Но разве ты не обратил внимания, как много в храме табличек с изображениями и надписями, из которых следует, что они были пожертвованы по обету людьми, счастливо избежавшими гибели во время бури на море ‹…›?» – «Так-то оно так, – ответил Диагор, – только здесь нет изображений тех, чьи корабли буря потопила».
Тот же Диагор в другой раз плыл на корабле, и началась сильная буря. Оробевшие и перепуганные пассажиры стали говорить, что эта беда приключилась с ними не иначе как оттого, что они согласились взять его на корабль. Тогда Диагор, показав им на множество других кораблей, терпящих то же бедствие, спросил, неужели они считают, что и в тех кораблях везут по Диагору.
* Философ Каний, когда узнал об обвинении, предъявленном ему Калигулой, что он был замешан в заговоре, направленном против императора, ответил: «Если бы я знал об этом, ты бы не знал».
Когда собственника корабля, Лампида, спросили, каково ему было нажить богатство, он ответил: «Большое богатство – легко, но маленькие деньги – с большим трудом».
* Он мал в великом искусстве, а я велик в малом.
Хиосский народный вождь Ономадем, придя к власти во время смуты, не дозволил изгнать всех противников поголовно, дабы, как сказал он сам, «за недостатком врагов не начать ссориться с друзьями».
[Фиванец Пелопид] шел на войну, и жена просила его поберечь себя. «Это надо говорить другим, – сказал Пелопид, – а полководец должен беречь своих сограждан».
На вопрос, почему он остается тираном, он [Периандр] ответил: «Потому что опасно и отречение, и низложение».
Кто хочет править спокойно, пусть охраняет себя не копьями, а общей любовью.
Семирамида, выстроивши себе гробницу, написала на ней так: «Кому из царей будет нужда в деньгах, тот пусть разорит эту гробницу и возьмет, сколько надобно». И вот Дарий [персидский царь] разорил гробницу, но денег не нашел, а нашел другую надпись, так гласившую: «Дурной ты человек и до денег жадный – иначе не стал бы ты тревожить гробницы мертвых».
Фессалиец Скопас, когда у него попросили какую-то излишнюю и бесполезную вещь из его домашнего убранства, ответил: «Но ведь нас делает счастливыми именно это излишнее, а не то, что всем необходимо».
Сочинитель комедий Филиппид ‹…› на вопрос [фракийского] царя Лисимаха: «Чем из моего достояния поделиться с тобой?» – молвил: «О царь, только не твоими тайнами!»
На вопрос, какой полководец лучше, Хабрий или Ификрат, он [Эпаминонд] ответил: «Нельзя сказать, пока все мы живы».
Эпаминонд ‹…› отказал Пелопиду в его просьбе выпустить из тюрьмы одного кабатчика, но тут же отпустил его по просьбе гетеры, сказав при этом: «Есть услуги, Пелопид, которые подружкам испрашивать не стыдно, а полководцам стыдно».
Эпаминонд, ‹…› когда фиванцы из зависти и в насмешку избрали его таксиархом, ‹…› не счел это ниже своего достоинства, но сказал: «Не только должность делает честь человеку, но и человек – должности». И этой службе, которая до него сводилась к надзору за уборкой мусора и стоком воды, он сумел придать значительность и достоинство.
Некая женщина, которую Филипп [Македонский] хотел силком привести к себе, взмолилась: «Отпусти меня! В темноте все женщины одинаковы».
[Александр Македонский], заспорив с одним музыкантом о некоторых вопросах гармонии, думал, что убедил его. Однако тот, слегка улыбнувшись, сказал: «Да не постигнет тебя, царь, такая беда, чтобы ты лучше меня понимал это».
Тебе достанется столько земли, сколько хватит для твоего погребения.
Педант, плавая, едва не утонул, и дал зарок не входить в воду, пока не научится хорошо плавать.
К педанту врачу пришел человек и сказал: «Господин врач, всякое утро, как я проснусь, у меня еще полчаса бывает темно в глазах: как бы от этого избавиться?» Врач ответил: «Просыпайтесь на полчаса позже».
Педант, заметив на улице врача, который обычно его лечил, стал от него прятаться. Один из приятелей спросил, почему он это делает. Педант ответил: «Я очень давно не болел, и мне перед ним стыдно».
Педант хотел научить осла ничего не есть и перестал засыпать ему корм. Когда осел околел с голоду, педант сказал: «Как много я потерял! Только что он научился ничего не есть – и вдруг умер!»
Педант, желая посмотреть, пристойный ли у него вид, когда он спит, поставил перед собой зеркало и закрыл глаза.
Двое педантов жаловались друг другу, что их отцы никак не помрут. Один сказал: «Хочешь, давай задушим каждый своего отца?» – «Избави нас бог прослыть отцеубийцами! – ответил другой. – Но если хочешь, ты задуши моего, а я твоего».
Педант купил дом и, высовываясь из окна, спрашивал прохожих, к лицу ли ему этот дом.
Педанту приятель послал из путешествия письмо с просьбой купить для него книг. Педант об этом не позаботился и, повстречав вернувшегося приятеля, сказал ему: «Твоего письма о книгах я не получал».
Педант, повстречав приятеля, сказал ему: «Я слышал, что ты умер!» Тот отвечал: «Ты же сам видишь, что я жив». А педант: «Но тот, кто мне это сказал, куда больше заслуживает доверия!»
Педант подрался с отцом и сказал ему: «Мерзавец, ‹…› кабы ты на свет не родился, я бы дедово наследство получил!»
Педант искал место, где бы ему лучше поставить свою гробницу. Кто-то сказал ему, что вот здесь это было бы красиво. Он ответил: «Да место тут нездоровое».
Умер один из братьев-близнецов; педант, встретив оставшегося в живых, спросил его: «Это ты умер или твой брат?»
Педант навестил больного товарища и спросил его, как идет его болезнь. Тот ничего не ответил. Педант рассердился и сказал: «Погоди, вот я заболею, так тоже ничего тебе не скажу!»
У педанта тяжело болел старик отец, и он попросил приятелей принести ему венков для похорон. Когда на следующий день отцу стало лучше и приятели обиделись, педант сказал им: «Мне и самому стыдно, что я ввел вас в расходы; но ужо приходите завтра, и я его похороню во что бы то ни стало».
Гуляли двое педантов. Заметив черную курицу, один из них сказал другому: «Братец, никак у нее петух умер?»
У педанта умер маленький сын. Увидев большую толпу, собравшуюся на похороны, он сказал: «Мне стыдно выносить к такой большой толпе такого маленького мальчика».
Педант, продавая дом, повсюду носил с собой кирпич в качестве образца.
Педант, когда кто-то ему сказал: «К тебе уже старость подходит», пошел к воротам города и стал поджидать ее. Другой педант спросил, в чем дело, и, узнав, сказал: «Поделом зовут нас дураками: откуда ты знаешь, что она войдет не через другие ворота?»
Педант ночью встал и полез к своей бабке. Отец его за это отколотил. Педант сказал: «Сколько времени ты сам с моей матерью спишь, и я тебе слова не сказал, а стоило мне один раз лечь с твоей, и ты уже сердишься».
Педант упал в бассейн и долго звал на помощь рабов, но его никто не слышал. Тогда он сказал сам себе: «Дурак я, надо мне вылезти и отстегать их всех: тогда уж они послушаются и спустят мне лестницу».
Педант из Афин писал письмо отцу, хвастаясь своими успехами в науках, и приписал: «Как хотел бы я застать тебя под уголовным обвинением, чтобы показать тебе, какой вышел из меня адвокат».
Педант-шутник по безденежью стал распродавать свои книги, а в письме к отцу написал: «Поздравь меня, книги меня уже кормят».
У педанта родился ребенок от рабыни. Отец посоветовал убить его. Педант сказал: «Сперва своих детей похорони, а потом советуй мне своих убивать».
Педант на уроке вдруг посмотрел в угол и крикнул: «Дионисий там в углу безобразничает!» Ему объяснили, что Дионисий еще не пришел. Он сказал: «Когда придет, то все равно будет безобразничать!»
Педант на состязаниях в Риме в тысячном году увидел атлета, который потерпел поражение и плакал; в утешение он сказал ему: «Не горюй, на следующих тысячелетних играх ты наверняка победишь».
Педант пошел навестить больного друга. Жена больного сказала, что его уже нет. Педант сказал: «Koгда он вернется, передай, что я заходил».
Педант увидел братьев-близнецов, сходству которых дивились люди. «Нет, – сказал педант, – первый похож на второго больше, чем второй на первого».
Педант разговаривал с двумя друзьями. Один сказал: «Нехорошо убивать овец: они нам дают молоко и шерсть». Другой сказал: «Коров и быков тоже не следует убивать: они дают молоко и тянут плуг». Педант сказал: «Нехорошо убивать и свиней: они дают нам и печень, и вымя, и матку».
Скряга, составляя завещание, все имущество отказал самому себе.
Дурак, у которого была тяжба, услышал, что на том свете творится праведный суд, и удавился.
Абдерит [житель города Абдеры, синоним простака], увидев евнуха, спросил его, сколько у него детей. Тот стал говорить, что он бессилен и не может иметь детей. Абдерит, перебив его, сказал: «Тогда тебе надо завести побольше внуков».
Абдерит увидел евнуха, разговаривающего с женщиной, и спросил соседа, не жена ли это евнуха. Тот ответил, что евнух не может иметь жену. «Значит, это его дочь», – сказал абдерит.
У шута в бане попросили скребницу двое людей; одного он не знал, а другого знал как мошенника. Шут сказал: «Тебе не дам, потому что я тебя не знаю, а тебе – потому что я тебя знаю».
В Киме один человек увидел спутанную овцу, которую стригли, и сказал: «Счастье мое, что мой цирюльник стрижет меня не связывая».
В Киме один человек в отсутствие отца попал под суд по тяжелому обвинению и был приговорен к смерти. Идя на казнь, он всех упрашивал не говорить об этом отцу, не то отец изобьет его до смерти.
В Киме один врач сказал больному, что он безнадежен. Больной выздоровел, но с этих пор стал избегать врача. А на вопрос, почему он это делает, он ответил: «Ты сказал, что я умру, вот мне и совестно, что я не умер».
Ворчуну лекарю больной сказал: «Премудрый господин, никак я не могу ни стать, ни сесть, ни лечь». Врач сказал: «Тогда тебе остается только повеситься».
Одноглазый врач-ворчун спросил больного: «Как здоровье?» Тот ответил: «Как видишь». Врач сказал: «Если так, как я вижу, то ты уже наполовину мертв».
Ворчун астролог, составив гороскоп больного мальчика, пообещал его матери, что ребенок будет жить очень долго, и потребовал с нее платы. Она сказала: «Приходите завтра, заплачу». Он возразил: «Как, а если ребенок ночью умрет, и я останусь без денег?»
К глупому прорицателю пришел путешественник спросить его о своих домашних. Тот сказал: «Все они в добром здравии, и отец ваш тоже». Путешественник сказал: «Но мой отец десять лет как помер!» Прорицатель ответил: «А откуда вы знаете, он ли на самом деле был вашим отцом?»
Глупый астролог сказал кому-то в длинной речи: «Тебе на роду написано не иметь детей». Тот возразил: «А у меня их семеро». Астролог ответил: «Тем хуже для тебя».
Трусливый борец, осыпаемый ударами противника, закричал: «Все приму, все, только не сразу!»
Женоненавистник, когда у него умерла жена, устроил ей пышное погребение. Кто-то спросил: «Кто здесь обрел успокоение?» Он ответил: «Это я, лишившись жены».
Педант, узнав, что ворон живет дольше двухсот лет, купил себе ворона и стал его кормить, чтобы проверить.
Всякая женщина – зло, но дважды бывает хорошей:
Или на ложе любви, или на смертном одре.
Двадцать на свет сыновей произвел живописец Евтихий;
Сходства, однако, с собой не получил ни в одном.
Раз довелось увидать Антиоху тюфяк Лисимаха –
И не видал тюфячка после того Лисимах.
Трезвым в компании пьяных старался остаться Акиндин,
И оттого среди них пьяным казался один.
Целая жизнь коротка для счастливых людей, а несчастным
Даже и ночь-то одна неизмеримо долга.
Легкой да будет земля, о Неарх, над тобою, зарытым,–
Чтобы тем легче тебя вырыть собаки могли.
Тимон, ты умер, – что ж, лучше тебе или хуже в Аиде?
– Хуже: Аид ведь куда больше людьми населен.
753 до н. э. Основание Рима.
510 до н. э. Изгнание из Рима царя Тарквиния Гордого и установление республики.
388 до н. э. Галлы захватили Рим и продиктовали свои условия мира.
279 до н. э. Вторгшийся в Италию эпирский царь Пирр побеждает римлян при Аускуле, но слишком дорогой ценой.
241 до н. э. Победа римлян над Карфагеном в Первой Пунической войне.
218 до н. э. Перейдя через Альпы, Ганнибал опустошает Италию.
216 до н. э. Римляне наголову разгромлены при Каннах, но Ганнибал не решился идти на оставшийся беззащитным Рим.
201 до н. э. Победа над Карфагеном во Второй Пунической войне и подчинение Риму Западного Средиземноморья.
168 до н. э. Разгром римлянами Македонского царства. Отныне Рим – мировая держава, «повелитель народов».
88–82 до н. э. Гражданская война между сторонниками Гая Мария и Луция Суллы, беспримерная по своей жестокости.
63 до н. э. Катилина со своими сторонниками готовит государственный переворот:
51 до н. э. Галлия завоевана Цезарем.
49–45 до н. э. Гражданская война между Цезарем и Помпеем.
44 до н. э. Цезарь, провозглашенный пожизненным диктатором, гибнет от рук заговорщиков-республиканцев во главе с Кассием и Брутом. Результат – 13 лет междоусобных войн.
31 до н. э. Октавиан, наследник Цезаря, побеждает Марка Антония в морской битве у Акция.
30 до н. э. Самоубийство Антония и Клеопатры. Октавиан Август становится единовластным правителем Рима. Эпоха Августа – «золотой век» римской литературы, время Вергилия, Горация и Овидия.
14 н. э. Смерть Августа после долгого и благополучного правления.
37–41. Правление Гая Калигулы.
54–68. Правление Нерона.
69–81. Правление Веспасиана и его сына Тита.
98–117. Правление Траяна.
161–180. Правление Марка Аврелия, философа.
306–337. Правление Константина Великого, отменившего преследование христиан и основавшего «второй Рим» – Константинополь.
361–363. Император Юлиан пытается восстановить старую греко-римскую религию, но гибнет в походе на персов.
395. Окончательный раздел империи на Восточную и Западную.
455. Взятие Рима вандалами.
* Сарацин [ближневосточных бедуинов] нам лучше бы не иметь ни друзьями, ни врагами.
* Сборщики податей доставляли ему [императору Констанцию] больше ненависти, чем денег.
Он был старше доблестью, чем годами.
Больные раздражительнее здоровых, женщины – мужчин, старики – юношей и несчастные – счастливых.
Многие отрицают богов на небесах, а сами боятся выйти из дому, позавтракать, взять ванну, прежде чем не справятся, где, положим, находится Меркурий или какую часть созвездия Рака закрывает луна.
Мера богатства – не столько земли и доходы, сколько сама душа человека: если он терпит нужду из-за жадности и ненасытен к наживе, то ему не хватит даже золотых гор, он постоянно будет что-нибудь выпрашивать, чтобы приумножить нажитое прежде. Но ведь это и есть настоящее признание в бедности, потому что всякая страсть к стяжательству исходит из предположения, что ты беден, и несущественно, насколько велико то, чего тебе не хватает.
Голого раздеть и десяти силачам не удастся.
Неполно счастье тех, богатство которых никому не ведомо.
* Люди порознь смертны, в совокупности – вечны.
Время [людей] крылато, мудрость медлительна, смерть скорая, жизнь жалкая.
Коли в суждениях доверяться больше глазам, нежели разуму, то мы мудростью далеко уступили бы орлу.
Всему ‹…› есть цена, и не малая: ее платит тот, кто просит ‹…›, – поэтому все необходимое удобнее покупать, чем клянчить.
От богов человеку ничто хорошее не дается без примеси хоть какой-нибудь неприятности, в самой радости есть хоть толика горести.
Первую чашу пьем мы для утоления жажды, вторую – для увеселения, третью – для наслаждения, а четвертую – для сумасшествия.
Не господство устранено, а переменили господина.
Отвергли не рабство, но условия рабства.
Я ‹…› призна́ю для себя Римом всякое место, где только можно будет быть свободным.
Ни одно условие рабства, каким бы хорошим оно ни было, не отпугнет меня от войны с самим рабством, то есть ‹…› с могуществом, которое хочет быть превыше законов.
Лучше никем не повелевать, нежели у кого-либо быть в рабстве; ведь без первого можно с почетом жить; жить со вторым нет никакой возможности.
Все ‹…› для нас ясно и твердо определено, неизвестно только одно – предстоит ли нам жить, сохраняя свою свободу, или же умереть вместе с нею.
[После поражения от Октавиана и Марка Антония] кто-то промолвил, что ‹…› надо бежать, и Брут, поднявшись, отозвался: «Вот именно, бежать, и как можно скорее. Но только с помощью рук, а не ног».
В жене пороки или исправь, или терпи: исправишь – жена твоя будет лучше, а стерпишь – лучше будешь сам.
Такого и больному ведь не взбредится,
Чего б уже не молвили философы.
Ежели целый мир ему достанется в долю,
Он ‹…› у себя самого воровать и откладывать будет.
Иным легче учить, чем научиться тому, чего они не знают.
* Наследник плачет, как невеста: плач обоих – скрытый смех.
Честь – это обязанности.
* Число гостей должно быть не меньше числа Граций и не больше числа Муз [т. е. от трех до девяти].
Знание военного дела питает смелость в бою.
Северные народы ‹…› менее разумны, но зато ‹…› особенно склонны к битвам.
Главную силу войска надо пополнять набором из деревенских местностей; ‹…› меньше боится смерти тот, кто меньше знает радостей в жизни.
В сражениях ‹…› наказание следует тотчас же за ошибкой.
Кто хочет мира, пусть готовится к войне.
Само себе ‹…› создает предателя то войско, чей разведчик попадает в руки врагов.
Легче вызвать чувство храбрости у новонабранных воинов, чем вернуть его у тех, которые уже перепуганы.
Часто больше пользы приносит местность, чем храбрость.
Солдат исправляют на местах стоянок страх и наказание; а в походах их делают лучшими надежды и награды.
Что
В военных делах быстрота обычно приносит больше пользы, чем доблесть.
Самое великое в нем [Гомере] то, что не было до него никого, кому бы он мог подражать, и не нашлось после него никого, кто смог бы подражать ему.
Ненависть, порождаемая соперничеством, переживает страх и не прекращается по отношению к побежденным даже после исчезновения самого предмета ненависти.
Соперничество питает талант, ‹…› и то, чего добиваются с наивысшим рвением, достигает наивысшего совершенства.
Рвение ослабевает вместе с надеждой. Если мы не можем догнать, перестаем гнаться.
Один город Аттики на протяжении многих лет прославился большим числом мастеров слова и их творений, чем вся Греция, так что можно подумать, будто части тела греческого народа распределены между другими городами, дух же заперт за стенами одних Афин.
Страх римского народа перед диктатором был большим, чем страх, заставляющий прибегнуть к диктатуре.
Редко завидуют славе тех, чьего могущества не боятся.
Помпей определенно выдающийся человек, и даже чересчур выдающийся для свободного государства.
Помпей ‹…› там, где ему до́лжно было быть первым, всегда хотел быть единственным.
Едва ли не глупо было бы перечислять гениев, которых мы еще помним, ‹…› ведь насколько велико восхищение, настолько затруднительна оценка.
Безделью сопутствует зависть.
Если прежде ему [Помпею Великому] не хватало земли для побед, то теперь не хватило земли для погребения.
К настоящему мы относимся с завистью, перед прошлым же преклоняемся, считая, что одно нас затмевает, а другое учит.
Тех, кого любит супруг, жена никогда не полюбит.
День, что истек без потерь, ты должен записывать в прибыль.
Правят ли нами бессмертные боги, узнать не старайся.
Помни, ты – смертный и должен заботиться только о смертном.
…неповинно вино; ты, пьющий, виновен.
Добрая слава дается не деньгам твоим, а поступкам.
Женщина, плача, уже замышляет коварство.
Случай сегодня кудряв, а завтра, глядишь, облысеет.
* Ни с кем не будет в согласии, кто сам с собой не согласен.
Речь дана всем, ‹…› ум – немногим.
Не верь мнению других о себе больше, чем веришь себе.
Знающий ‹…› о себе дурное думает, что все говорят о нем.
Что ‹…› можешь дать, ‹…› не обещай дважды.
Будь сам себе самым близким.
* Не старайся гаданиями узнать намерения бога: то, что он решил про тебя, он обдумал сам, без тебя.
Жизнь без науки есть подобие смерти.
Поэты воспевают достойное удивления, а не доверия.
Не обижай мать, желая быть добрым к отцу.
Куда бы ты ни пошел, за тобой следует смерть, тень тела.
Боль врачует боль.
Карфаген должен быть разрушен.
Антиох ведет войну письмами, сражается пером и чернилами.
Прикиньте в глубине души своей: если вы с трудом сделаете что-нибудь достойное, труд для вас быстро кончается, а содеянное добро остается с вами на всю жизнь; но если ради удовольствия вы сделаете что-нибудь дурное, удовольствие быстро оставит вас, а дурное дело всегда останется на вас.
Частные воры влачат жизнь в колодках и узах, общественные – в золоте и пурпуре.
Одно дело успевать, другое – спешить: кто вовремя делает одно дело, тот успевает, кто хватается за многое и ничего не кончает, тот спешит.
Если ты скрываешь правду, то тебя считают обманщиком, а если сочиняешь неправду – вруном.
Нету такого закона, который был бы хорош для всех.
Едва станут они [женщины] вровень с вами, как тотчас окажутся выше вас.
Ужель хотите вы ‹…›, чтобы жены ваши старались добыть украшения, другим недоступные, а те, что победнее, выбивались из сил, чтобы не подвергнуться презрению за эту свою бедность. И конечно, как только женщины начнут стыдиться того, что вовсе не стыдно, они перестанут стыдиться того, чего до́лжно стыдиться и в самом деле. Та, что сможет, будет на свои деньги покупать украшения, та, что не сможет, станет требовать деньги у мужа. Горе и тому, кто уступит просьбам, и тому, кто останется непреклонным, ибо непреклонный вскоре увидит, как жена его берет у другого то, в чем отказал ей он.
[Воюя в Испании,] Катон запретил подрядчикам закупать хлеб для войска и отослал их обратно в Рим, сказавши: «Война сама себя кормит».
Покупай не то, что нужно, а что необходимо. Что не нужно, дорого и за грош.
Ничего не делая, люди учатся делать дурное.
Гнев от безумия отличается лишь непродолжительностью.
Кто серьезен в смешных делах, тот будет смешон в серьезных.
Хорошие дела нужно перекрывать новыми хорошими делами, чтобы не выдохлась добрая слава.
Лишнее всегда дорого.
Во всем мире мужья повелевают женами, всем миром повелеваем мы, а нами повелевают наши жены.
Царь – животное плотоядное.
Душа влюбленного живет в чужом теле.
Греки произносят речи языком, а римляне – сердцем.
Тот, кто бьет жену или ребенка, поднимает руку на самую высокую святыню.
И превозносить, и поносить себя – одинаково нелепо.
* Удивляюсь, как может удерживаться от смеха один гаруспик [прорицатель, гадающий по внутренностям птиц], когда смотрит на другого.
Распутник спереди и сзади. (
[Катон] был недоволен, что граждане каждый год переизбирают одних и тех же лиц на государственные должности: «По-вашему, стало быть, – говорил он, – или власть немногого достойна, или власти немногие достойны».
Глядя на множество воздвигнутых статуй, он сказал: «А обо мне пусть люди спрашивают, почему Катону нет памятника, чем почему ему стоит памятник».
Однажды, когда римский народ несвоевременно домогался раздачи хлеба, Катон, желая отвратить сограждан от их намерения, начал свою речь так: «Тяжелая задача, квириты [римляне], говорить с желудком, у которого нет ушей».
[Катон] сравнил римлян с овцами, которые порознь не желают повиноваться, зато все вместе покорно следуют за пастухами. «Вот так же и вы, – заключил Катон. – Тем самым людям, советом которых каждый из вас в отдельности и не подумал бы воспользоваться, вы смело доверяетесь, собравшись воедино».
[Катон] был под судом чуть ли не пятьдесят раз, причем в последний раз – на восемьдесят седьмом году. Тогда-то он и произнес свои знаменитые слова: «Тяжело, если жизнь прожита с одними, а оправдываться приходится перед другими».
Тупые и неспособные к ученью умы – вещь столь же противоестественная, как чудовищные телесные уродства; но ведь и встречаются они редко. ‹…› Подавляющее множество детей подает добрые надежды; если все это с возрастом угасает, ясно, что повинна в этом не природа, а воспитание.
Невежество ‹…› вредит и нравам.
Я предпочел бы, чтобы ребенок начинал говорить по-гречески, ибо латыни, на которой говорят все вокруг, он обучится даже в том случае, если бы мы этого не хотели.
Быстрые умы, подобно преждевременным плодам, почти никогда совершенно не дозревают.
Наказывать детей телесно ‹…› низко и свойственно только рабам. ‹…› Ребенок, которого не исправляют выговоры, привыкнет к побоям и будет переносить их с рабским упрямством.
Грамматик не может быть совершенным без некоторого понятия о музыке, поскольку он должен объяснять звуки и размеры.
Из новых слов лучше те, что постарше, а из старых – что поновей.
В грамматике вредно только то, что излишне.
Обычное употребление – самый надежный наставник речи, и следует пользоваться языком как монетой, чекан которой общий для всех.
[При чтении вслух] во всяком случае, необходимо одно предварительное условие: чтобы ученик понимал смысл.
Стихотворение не до́лжно читать, как прозу, ибо оно есть «песнь» и поэты, по их собственному выражению, поют. Но чтение не должно переходить в доподлинное пение. ‹…› О таком роде чтения сохранилось меткое замечание Гая Цезаря, сделанное еще в бытность мальчиком: «Если это называется пением, то поешь ты скверно; а если чтение, зачем поешь?»
Музыка неотделима от вещей божественных.
Частое подражание становится собственным нравом.
Искусство [оратора] ‹…› в том, чтобы не было видно искусства.
Легче заниматься многими предметами [попеременно], нежели одним продолжительно.
Утомляет не столько сам труд, сколько мысли о нем.
Во многих рождается отвращение к учению оттого, что выговоры в устах иных учителей походят на явную ненависть.
Ученики должны искать одобрения учителя, а не учитель – одобрения учеников.
Переучивать несравненно трудней, чем учить. Поэтому Тимофей, знаменитый флейтист, требовал двойной платы с тех, кто приходил к нему от других учителей.
[Пусть бы] плохие учителя научили хоть не многому, да только не худому.
Чем меньше ума, тем напыщенней речь; так малорослые тянутся вверх на цыпочках.
Учитель чем меньше имеет способностей, тем для ученика темнее.
Почти во всем помогают не столько правила, сколько опыт.
Люди с удовольствием слушают то, чего бы сами сказать не хотели.
Неученые кажутся богаче словами, ведь у них что на уме, то и на языке.
Кто, найдя лучшее, ищет иного, тот хочет худшего.
Судьи часто бывают неопытны, и только обманом их можно удержать от ошибок.
Кто сбился с прямой дороги, того вернуть на нее можно только окольным путем.
Искусство без материала ничто, материал даже без искусства имеет ценность; зато совершенное искусство прекрасней наилучшего материала.
Истинное часто неправдоподобно, и напротив, ложное нередко бывает правдоподобно.
Каждый судья охотнее подтверждает приговор другого судьи.
Кто первый выдвигает обоюдоострый довод, тот обращает его против себя.
Обвинять легче, чем защищать: легче наносить раны, чем исцелять их.
Судья, который слушает нас с удовольствием, почти уже верит нам.
Стилистические фигуры должны украшать, а не затмевать речь.
Лучшие выражения почти неразлучны с мыслями и находятся сами собой.
Есть даже такие, кто нарочно старается быть темным. ‹…› Отсюда родилась замечательная похвала: «Это прекрасно: я и сам ничего не понял».
Старайся, чтобы тебя не только можно было понять, но чтобы нельзя было не понять.
Краткое известие ‹…› меньше трогает.
Вредить легко, помогать трудно.
Излишнее старание в выборе слов заставляет усомниться в искренности чувств: где избыток искусства, там подозревают недостаток истины.
Необходимо быть свободным от предубеждения, что каждое слово великого писателя носит на себе печать совершенства. ‹…› Случается, ‹…› что те, кто считает законом для оратора все, что находят в великих писателях, подражают их ошибкам – что легче – и высшую степень сходства с великими людьми считают в том, что разделяют их недостатки.
Оратор не должен слепо подражать поэтам. ‹…› Поэзией можно только любоваться издали.
Осуждают то, чего не могут понять.
История ‹…› пишется для того, чтобы рассказать, а не для того, чтобы доказать.
Кто идет следом, всегда должен отставать.
Сама природа не производит на свет быстро ничего великого. ‹…› Чем больше животное, тем дольше оно вынашивается.
Пиша быстро, нельзя научиться писать хорошо. Хорошо пиша – можно научиться писать скоро.
Неужели ты хочешь выражаться лучше, чем можешь?
Работа пера не менее серьезна, когда оно стирает написанное.
Ум ‹…› должен выражаться в том, чтобы расширить тесное ‹…›, увеличить – малое, разнообразить – похожее, возбудить интерес к обыкновенному и красиво говорить о малом.
Как кормчий меняет курс, смотря по направлению ветра, так адвокат меняет свой план в процессе, смотря по переменам в ходе этого процесса.
Никогда не стану я восторгаться и стройной импровизацией, раз вижу, что этого не занимать стать даже у сварливых баб.
Кто любит выказывать свою ученость среди глупцов, того сочтут глупцом люди ученые.
Ничто так не укрепляется старанием и ничто так не слабеет от нерадения, как память.
Тверже запечатлевается в памяти то, над чем мы больше трудились.
Людей распознают по выговору, как монету по звуку.
Всякому приятно свое собственное пение.
Без содействия рук всякая речь слаба и недостаточна.
Притвориться философом можно, а оратором нет.
Лучше, чтобы одобрили дело, защищаемое оратором, нежели самого оратора.
Злоречивый отличается от злодея лишь тем, что ему не подвернулась оказия.
Хорошо говорить и хорошо писать – одно и то же.
Только то дело кажется долгим, которое делаешь без охоты.
И в старости можно научиться всему, была бы охота.
Счастливы были бы искусства, если бы о них судили одни художники.
Хорошая лошадь слушается даже тени всадника.
Чем больше ты имеешь, тем с большей жадностью стремишься к тому, чего у тебя нет. ‹…› Война у тебя рождается из побед.
Войны зависят от славы, и часто та ложь, которой поверили, становится истиной.
Торопливость задерживает.
Никакой бурный прилив не может поднять таких волн, какими бывают движения в толпе, особенно если она упивается новой и недолговечной свободой.
[Римское] государство, начав с малого, так разрослось, что страдает уже от своей громадности.
Мы ни пороков наших, ни лекарства от них переносить не в силах.
Без силы гнев тщетен.
Меж царями товарищество ненадежно.
Ратная служба ожесточает сердца.
Страх перед богами – действеннейшее средство для непросвещенной и ‹…› грубой толпы.
…Подвиг, стяжавший в потомках больше славы, чем веры.
Ненавидя жестокость, вы сами выказываете жестокость и, не обретя еще свободы, уже хотите господствовать над противником.
Люди пугают других, чтобы не бояться самим.
Лучше поздно воспротивиться наглости и безрассудству, чем никогда.
Из врагов не осталось никого, кто мог бы сообщить о поражении.
Несчастье наставляло нас в благочестии.
Войны существуют для молодых.
Мир надежен там, где его условия приняты добровольно, а там, где хотите иметь рабов, нечего рассчитывать на верность.
Убегая от судьбы, он, как это обычно бывает, мчится ей навстречу.
Оружие благочестиво в руках у тех, у кого уже ни на что не осталось надежды.
Как это обыкновенно бывает, большая часть восторжествовала над лучшей.
На первом месте стоит человек, который сам может подать дельный совет; на втором – тот, кто этого совета послушается; а тот, кто сам совета не даст и не подчинится другому, тот – последний дурак.
Чем меньше страха, тем меньше опасности.
Как больной человек ничтожное заболевание переносит труднее, чем здоровый тяжелую болезнь, так и больное потрясенное государство не перенесет никакой беды, и не потому, что эта так тяжела, а потому, что нету сил поднять еще какое-то бремя.
Доверие обязывает к доверию.
Легче всего терпеть знакомое зло.
В больном теле одна застарелая немощь порождает другую.
В обстоятельствах трудных, когда надеяться почти не на что, отчаяннейшие решения всего правильнее.
Пылкие и дерзостные замыслы хороши лишь на первый взгляд: осуществление их мучительно, а результаты печальны.
Суеверие в мелочах видит волю богов.
Страх все истолковывает в худшую сторону.
Добавленное напоследок всегда кажется самым важным.
Люди, оправдывая себя, бывают удивительно красноречивы.
Всякая толпа ‹…› похожа на море: ‹…› его могут всколыхнуть и легкий ветерок, и ураган.
Всякое преступление безрасчетно.
У нападающего всегда больше воодушевления, чем у обороняющегося.
Неизвестное больше страшит.
Муж и вождь не упускает счастливого случая и подчиняет его своим замыслам.
Люди к благу менее чувствительны, чем к беде.
Прошлое легче порицать, чем исправить.
Счастью следует доверять всего меньше, когда оно всего больше.
Лучше ‹…› верный мир, чем мечты о победе.
Условия мира предписывает не тот, кто просит о нем, а тот, кто его дает.
Редко даруются людям сразу и счастье, и здравый смысл.
Римляне расширили свою державу не столько победами, сколько милостивым отношением к побежденным.
Долго пребывать в покое ни одно большое государство не может, и если нет внешнего врага, оно найдет внутреннего: так очень сильным людям бояться, кажется, некого, но собственная сила их тяготит.
Завершив рассказ о Пунической войне, я испытываю такое же облегчение, как если бы сам разделил ее труды и опасности.
С вооруженным врагом надобно быть безжалостным, но с побежденным важнее всего великодушие.
Часто, а на войне особенно, видимость имеет такую же силу, что и самое действие; кто поверил, что помощь будет, все равно что получил ее.
Сципион [Старший] уже десятый год был постоянно у всех на глазах, а пресыщаясь великим человеком, люди уже не так чтят его.
Стратег не участвует в голосовании по вопросу о предстоящей войне.
Ни один отдельный гражданин не должен стоять так высоко, чтобы его нельзя было, согласно законам, призвать к ответу. Ничто так не отвечает равенству и свободе, как возможность привлекать к суду любого, и даже самое могущественное лицо. Что же (не говоря уж о высшей должности в государстве) можно было б без страха кому бы то ни было поручить, если бы не нужно было отчитываться в своих действиях?
Дерзко начав, и продолжать надобно ‹…› дерзко, ведь порою дерзость оборачивается в исходе благоразумием.
Нет человека, настолько презирающего молву, чтобы не дрогнуть перед ней душой.
* С берега кораблем не правят.
Вообще людские выдумки бывают чаще хороши лишь на словах, а если попробовать их на деле, там, где надобно их применить, а не рассуждать об их применении, то они не оправдывают ожиданий.
Лишь тот сможет зваться мужем, кого попутный ветер не увлечет, а встречный не сломит.
Долгий опыт – единственный поверщик законов.
Не пошел я в общие школы, а учился дома у хороших учителей и понял, что на такие вещи надо тратиться не жалея.
* Каждое дело исполняй как последнее в своей жизни.
Самая продолжительная жизнь ничем не отличается от самой краткой. Ведь настоящее для всех равно, а следовательно, равны и потери – и сводятся они всего-навсего к мгновенью. Никто не может лишиться ни минувшего, ни грядущего. Ибо кто мог бы отнять у меня то, чего я не имею?
Все от века единообразно и вращается по кругу, и безразлично, наблюдать ли одно и то же сто лет, двести или бесконечно долго. ‹…› И долговечнейший, и тот, кому вот-вот умирать, теряет ровно столько же.
Жизнь – борьба и странствие по чужбине; посмертная слава – забвение.
Кто чувствует и вдумывается поглубже, что происходит в мировом целом, тот вряд ли хоть в чем-нибудь из сопутствующего природе не найдет, что оно как-то приятно пристроено. ‹…› Своими здравомысленными глазами он сумеет увидеть красоту и некий расцвет старухи или старика, и прелесть новорожденного.
Не сделаешь ничего человеческого хорошо, не соотнеся это с божественным, и наоборот.
Жить, не рассчитывая на тысячи лет. Нависает неизбежность. Покуда жив, покуда можно – стань хорош.
Что же такое вечная слава? Сущая суета. ‹…› Все мимолетно: и тот, кто помнит, и то, о чем помнят.
Вот сказал бы тебе кто-нибудь из богов, что завтра умрешь или уж точно послезавтра – не стал бы ты ломать голову, как умереть именно послезавтра, а не завтра, если ты, конечно, не малодушен до крайности. В самом деле, велик ли промежуток? Точно так же через много лет или завтра – не думай, что велика разница.
Несчастный я, такое со мной случилось! – Нет! Счастлив я, что со мной это случилось, а я по-прежнему беспечален, настоящим не уязвлен, перед будущим не робею. Случиться-то с каждым могло такое, но беспечальным остаться сумел бы не всякий.
Ни с кем не случается ничего, что не дано ему вынести.
Нет ‹…› ничего устойчивого, а рядом с нами безмерная бездна прошедшего и грядущего, в которой все исчезает.
Нет, что они делают! – людей, живущих в одно с ними время и вместе с ними, они хвалить не желают, а сами тщатся снискать похвалу у потомков, которых они никогда не видели и не увидят. Отсюда совсем уже близко до огорчения, что предки не слагали тебе похвальных речей.
Хоть бы и с трудом тебе давалось что-нибудь – не признавай это невозможным для человека, а напротив, что возможно и свойственно человеку, то считай доступным и для себя.
Азия, Европа – закоулки мира. Целое море – для мира капля. ‹…› Всякое настоящее во времени – точка для вечности.
Кто видел настоящее, тот уже видел все, бывшее в течение вечности, и все, что еще будет в течение беспредельного времени.
Город и отечество мне, Антонину, Рим, а мне, человеку, мир.
Каждый стоит столько, сколько стоит то, о чем он хлопочет.
Скоро ты забудешь обо всем, и все, в свою очередь, забудет о тебе.
Лицо, искаженное гневом, есть нечто совершенно противоестественное. Если такое выражение повторяется часто, оно как бы умерщвляет человеческий облик, совершенно погашает его, так что никоим образом нельзя его восстановить. Из этого уже можно понять, что оно противоречит разуму.
О боли: что непереносимо, уводит из жизни, а что затянулось, переносимо.
Как морской песок ложится покровом поверх прежнего, так прежнее в жизни быстро заносится новым.
Безразлично, будешь ли ты наблюдать человеческую жизнь в течение сорока лет или же десяти тысяч лет. Ибо что увидишь ты нового?
Представь себе, что ты уже умер, что жил только до настоящего момента, и оставшееся время жизни, как доставшееся тебе сверх ожидания, проводи согласно с природой.
Люби только то, что случается с тобой и предопределено тебе. Ибо что могло бы более соответствовать тебе?
Искусство жизни более напоминает искусство борьбы, нежели танцев. Оно требует готовности и стойкости и в отношении к внезапному и непредвиденному.
Вполне возможно стать богоподобным человеком, оставаясь никому не известным.
Совершенство характера – ‹…› чтобы всякий день проводить как последний.
Боги бессмертны, а не сетуют, что уж придется им целую вечность терпеть вечно великое множество прескверных людей; более того, боги всячески о них заботятся; а ты, который вот-вот прекратишься, зарекаешься.
Смешно, стараясь избежать чужой порочности – что невозможно, не стараться избежать своей собственной – что вполне возможно.
Ты сделал добро, другому – сделано добро. Что же ты, как безумный, ищешь что-то третье сверх этого? чтобы еще и знали, как хорошо ты сделал, или чтобы получить что-то взамен?
Люди будут делать одно и то же, как ты ни бейся.
Старайся расположить к себе современников. Те, кто предпочитает гнаться за славой у потомства, забывают, что грядущие поколения ничем не будут отличаться от настоящего, которым они тяготятся. И эти поколения тоже смертны.
Хочешь, чтобы тебя хвалил человек, который за один час трижды тебя обругает? хочешь нравиться тому, кто сам себе не нравится?
Люди рождены друг для друга. Значит, переучивай или переноси.
Погрешающий погрешает против себя; несправедливый, делая себя злым, делает себе зло.
Либо боги ничего не могут, либо могут. Если не могут, зачем молишься? А если могут, почему бы не помолиться лучше о том, чтобы не бояться ничего такого, ни к чему такому не вожделеть и ни о чем таком не печалиться? ‹…› Этот молится: как бы мне спать с нею! А ты: как бы не пожелать спать с нею! Другой: как бы от того избавиться! Ты же: как бы не нуждаться в том, чтобы избавиться! Третий: как бы не потерять ребенка! Ты: как бы не бояться потерять! Поверни так все твои моления и рассмотри, что будет.
Когда тебя возмутит чье-то бесстыдство, тотчас же спроси себя: «Возможно ли, чтобы в мире не было людей без стыда?» Нет, невозможно. Не требуй же невозможного.
Если делаешь добро человеку, чего еще хочешь? мало тебе сделать нечто сообразное со своей природой – еще ты мзды себе ищешь? все равно как глаз требовал бы плату за то, что смотрит, или ноги – за то, что ходят.
Тот, кто во всем следует разуму, не суетлив и в то же время деятелен, весел и вместе с тем уравновешен.
Все происходящее ничем не отличается от происходившего ранее и имеющего произойти в будущем. ‹…› Повсюду одно и то же, только действующие лица другие.
Нет такого счастливца, чтобы по смерти его не стояли рядом люди, которым приятна случившаяся беда. Был он положителен, мудр – так разве не найдется кто-нибудь, кто про себя скажет: «наконец-то отдохну от этого воспитателя. Он, правда, никому не досаждал, но я-то чувствовал, что втайне он нас осуждает».
Презирающие друг друга – друг другу угождают, а желающие превзойти друг друга – пресмыкаются друг перед другом.
Я часто дивился тому, что каждый, любя себя больше других, в то же время своему убеждению о себе придает меньшее значение, нежели убеждению других ‹…› Мы более стесняемся своих ближних – что-то они подумают о нас, – нежели самих себя.
Ни на богов нельзя сетовать (они-то не погрешают ни вольно, ни невольно), ни на людей (эти не иначе как невольно). Сетовать, выходит, не на кого.
Трудно хорошо пахнуть, живя на кухне.
[Учителям] поневоле приходится бесноваться среди бесноватых [т. е. учеников].
Глоток горячего вина – лучшая шуба.
Врач не что иное, как утешение для души.
Далеко бежит тот, кто бежит от своих.
Человек всегда в центре неба.
Кто не может по ослу, тот бьет по седлу.
От змеи не родится канат.
Каждый грешит за себя.
Учитель не из очень ученых, да зато старательный, который учит большему, чем сам знает.
Каков хозяин, таков и слуга.
Это уже мое дело предусмотреть в завещании, чтобы я после своей смерти не претерпел обиды.
Любовь к творчеству еще никого не обогатила.
Я ‹…› стараюсь использовать всякий день, точно это последний день моей жизни.
Всякий охотно слушает, когда его уговаривают есть или жить.
Весь мир занимается лицедейством.
Недостойно оказывать больше почестей правителям, радующимся больше рабству граждан, нежели их свободе.
Тот, кто будет управлять всеми, должен быть избран среди всех.
Страх – ненадежный учитель правды.
Признак доброты – радость за других.
Мы завидуем нравственному благородству, но гораздо больше тому, что его прославляют, и не судим вкривь и вкось только о добрых делах, покрытых мраком.
Спроси любого: «Что ты делал сегодня?» – он ответит: «Присутствовал на празднике совершеннолетия, был на сговоре или на свадьбе. Один просил меня подписать завещание, другой защищать его в суде, третий прийти на совет». Все это было нужно в тот день, когда ты этим был занят, но это же самое, если подумаешь, что занимался этим изо дня в день, покажется бессмыслицей, особенно если ты уедешь из города. И тогда вспомнишь: «сколько дней потратил я на пустяки!»
Я разговариваю только с собой и с книжками.
Лучше ‹…› ничем не заниматься, чем заниматься ничем.
Как о художнике, скульпторе, резчике может судить только мастер, так и мудреца может постичь только мудрец.
Неблагодарное дело услуга ‹…›, если за нее требуют благодарности.
Нельзя ценить его труды ниже потому, что он наш современник. Если бы он славен был среди людей, которых мы никогда не видели, мы разыскивали бы не только его книги, но и его изображения, но он живет в наше время, он нам уже надоел, и слава его тускнеет. Неправильно и зло не восхищаться человеком, достойным восхищения, потому что тебе довелось его видеть, с ним разговаривать, его слышать.
[Будет] предательством [в судебной речи] бегло и кратко коснуться того, что следует втолковывать, вбивать, повторять. Для большинства в длинном рассуждении есть нечто внушительное, весомое; меч входит в тело не от удара, а более от нажима: так и слово в душу.
Как со всем хорошим, так и с хорошей речью: она тем лучше, чем длиннее.
Одна и та же речь может, правда, показаться хорошей, когда ее произносят, и плохой, когда ее читают, но невозможно, чтобы речь, хорошо написанная, оказалась плоха при слушании.
Каждому милы его собственные измышления, и если кто-то другой скажет то же самое, что он предполагал, то для него это уже сильнейший довод.
Как-то Регул, с которым мы защищали одно и то же дело, сказал мне: «по-твоему, надо исследовать все, относящееся к делу, а я сразу вижу, где горло, и за него и хватаю». Он, конечно, хватал то, на что нацелился, но в выборе цели ошибался часто. Ему ‹…› случалось принять за горло колено или пятку.
В плохой покупке всегда каешься, потому особенно, что это укор хозяину в его глупости.
Мнения ведь подсчитывают, не взвешивают. ‹…› В самом равенстве столько неравенства! Разум не у всех одинаков, а права одинаковы.
Старая слава молодую любит. Так уж устроено: если ты не добавишь к старым услугам новых, прежних как не бывало.
Как бы ни были обязаны тебе люди, если ты им откажешь в чем-нибудь одном, они только и запомнят, что этот отказ.
Ничто так не выделяет свет, как тени.
Молвы боятся многие, совести – мало кто.
Люди больше ценят славу не великую, а широко разошедшуюся.
Умный и тонкий читатель не должен сравнивать между собой произведения разных литературных видов, но, взвесив их в отдельности, не почитать худшим то, что в своем роде совершенство.
Как в человеке, так и в государстве тяжелее всего болезнь, начинающаяся с головы.
В этом ‹…› мире ‹…› нельзя ни в чем отчаиваться и нельзя ни на что полагаться.
Хорошо и почтенно идти по стопам предков, если, конечно, они шли прямым путем.
Недоделанное – то же самое, что неначатое.
Несправедливо, конечно, но так уж повелось, что в зависимости от успеха или неудачи те же самые решения или признают хорошими, или осуждают как плохие. Поэтому обычно одни и те же поступки определяют как рвение и как тщеславие, как щедрость и как безумие.
Открытая рана боится прикосновения врачующей руки, потом терпит ее и, наконец, требует; так и свежая душевная боль отталкивает слова утешения и бежит от них, но затем их хочет и успокаивается от добрых, ласковых слов.
Лучше сказать лишнее, чем не сказать необходимого. А потом судить о том, что лишнее, ты можешь, только прослушав все.
Я считаю счастливыми людей, которым боги дали или свершить подвиги, достойные записи, или написать книги, достойные чтения; к самым же счастливым тех, кому даровано и то и другое.
То, что ускользнуло от читателя, не может укрыться от переводчика.
Следует читать много, но не многое.
Толпа от самой многочисленности своей приобретает некий большой коллективный здравый смысл, и те, у кого по отдельности рассудка мало, оказавшись все вместе, имеют его в изобилии.
Никто не выслушивает порицаний терпеливее людей, больше всего заслуживающих похвал.
Рабство прошлого времени повлекло за собой невежество и забвение в области многих благородных занятий, между прочим и в области сенатского права. ‹…› Поэтому возвращенная свобода застигла нас несведущими и неопытными; упоенные ее сладостью, мы вынуждены иногда раньше действовать, а затем уже узнавать.
Трудно не перезабыть сведений, которым нет применения.
Время кажется тем короче, чем оно счастливее.
Человеку свойственно чувствовать и испытывать страдания, но в то же время бороться с болью и слушать утешения, а не просто не нуждаться в утешениях. ‹…› Есть некоторое наслаждение и в печали, особенно если ты выплачешься на груди у друга, который готов или похвалить твои слезы, или извинить их.
Есть предел для печали, но нет его для тревоги.
Людской слух радуется новизне.
Как занятия дают радость, так и занятия идут лучше от веселого настроения.
Мы имеем обыкновение отправляться в путешествие и переплывать моря, желая с чем-нибудь познакомиться, и не обращаем внимания на то, что находится у нас перед глазами. ‹…› Мы не интересуемся близким и гонимся за далеким; откладываем ‹…› посещение того, что всегда можно увидеть, в расчете, что мы часто можем это видеть.
От многочисленных изменений измененным кажется и то, что осталось таким, как было.
Рабы всех страстей сердятся на чужие пороки так, словно им завидуют, и тяжелее всего наказывают тех, кому больше всего им хотелось бы подражать.
Я считаю самым лучшим и самым безупречным человека, который прощает другим так, словно сам ежедневно ошибается, и воздерживается от ошибок так, словно никому не прощает.
Он был особенно умен тем, что считал других умнее себя; особенно образован тем, что хотел учиться.
Плохо, если власть испытывает свою силу на оскорблениях; плохо, если почтение приобретается ужасом: любовью гораздо скорее, чем страхом, добьешься ты того, чего хочешь. Ведь когда ты уйдешь, страх исчезнет, а любовь останется, и как он превращается в ненависть, так она превращается в почтение.
О несчастных забывают так же, как об усопших.
Я сказал, думается, удачно об одном ораторе нашего века, безыскусственном и здравомыслящем, но не очень величественном и изящном: «У него нет никаких недостатков, кроме того, что у него нет никаких недостатков». Оратор ведь должен иногда возноситься, подниматься, иногда бурлить, устремляться ввысь и часто подходить к стремнинам; к высотам и крутизнам примыкают обычно обрывы. Путь по равнине безопаснее, но незаметнее и бесславнее. ‹…› Риск придает особенную цену как другим искусствам, так и красноречию.
Я не хочу, как человек праздный, писать длинные письма, а читать их хочу, как человек изленившийся. Ведь нет ничего бездеятельнее изленившихся людей и любопытнее праздных.
Очень одобряю, что ты предпринял прилежный пересмотр своих трудов. Тут есть, однако, некоторая мера: ‹…› излишнее старание больше уничтожает, чем исправляет.
И самый длинный день скоро кончается.
Нет ни одного животного, которое проливало бы слезы, и притом с первого дня своего появления на свет. А ведь смех, ‹…› самый первый смех, появляется у человека только на сороковой день его жизни!
Никого нельзя назвать счастливым. Вернее будет сказать, что тот, к кому судьба была благосклонна и добра, не был несчастлив; ибо, если не говорить о всем прочем, у человека всегда остается страх перед изменчивостью судьбы, а раз такой страх сидит в сознании, не может быть прочного счастья.
О каждом дне можно судить только по следующему за ним дню, а о всех прожитых днях может произвести приговор только последний из них. Благо никогда не равно злу, даже если счастливые обстоятельства по количеству равняются несчастным; ведь нет той радости, как бы она ни была велика, которая могла бы уравновесить малейшее огорчение. ‹…› Не считать надо дни, а взвешивать.
Природа швырнула голого человека на голую землю.
Никто из смертных не может быть умен всегда.
В [душевной] болезни ум отражает сам себя.
Единственно достоверно то, что нет ничего достоверного, и что нет ничего более жалкого и надменного, чем человек.
Когда зданию предстоит обрушиться, мыши из него убегают.
Обзаводясь землей, приглядись прежде всего к воде, дороге, соседу.
Больше пользы приносит хозяйский лоб, чем затылок.
Италию погубили латифундии.
Земледелие основано на труде, а не на расходах.
Когда говорят об отсутствующих, у них в это время звенит в ушах.
Только врачу позволено совершенно безнаказанно убить человека.
Без выписок он [Плиний Старший] ничего не читал и любил говорить, что нет такой плохой книги, в которой не найдется ничего полезного.
Великое берет начало с малого.
И раны не болят у победителей.
Коль добр отец – люби его, коль зол – терпи.
Кто глуп и понял это, тот уже не глуп.
Кто глуп, тому не впрок советы умного.
Лишь в гневе нам полезно промедление.
Молчанье для глупца – замена мудрости.
На просьбу вежливый отказ – молчание.
Недоброе всегда быстрее доброго.
Снося обиду – вызываешь новую.
Чтоб погубить – судьба лишает разума.
Чужим милее наше, а чужое – нам.
Бедности не хватает немногого, скупости – всего.
Блажен, кто умер прежде, чем призвал смерть.
Боль заставляет лгать даже невинного.
Больше всего бойся того, кто не боится умереть.
Большое утешение – погибнуть вместе со всей вселенной.
Боязливый называет себя осторожным, скупой – экономным.
В любви всегда ищут причину для осуждения.
В чрезмерном споре истина теряется.
В штиль каждый может быть кормчим.
Вдвойне дает тот, кто дает быстро.
Вдвойне победитель тот, кто после победы побеждает себя самого.
Великая судьба – великое рабство.
Вещь стоит столько, сколько за нее можно взять с покупателя.
Виновный боится закона, невиновный – судьбы.
Воспоминание о прошлом несчастии – новое несчастье.
Всегда бойся того, кто однажды тебя обманул.
Высшей хвалы достоин тот, кто может вредить, но не хочет.
Глаза и уши толпы – плохие свидетели.
Гнев справедливого ужаснее всего.
Готовые слезы указывают на хитрость, а не на печаль.
Грешен живущий по чести там, где пороки в чести.
Даже повеситься приятно на красивом дереве.
Даже тончайший волос отбрасывает тень.
Даже совершающий несправедливость ее ненавидит.
Деньги, если умеешь ими пользоваться, рабы, если не умеешь – господа.
Дешево удовлетворяется голод, дорого – пресыщение.
Для несчастного сама жизнь – несправедливость.
Долго готовься к войне, чтоб быстрей победить.
Должник не любит видеть порог своего кредитора.
Дружба или связывает равных, или делает равными.
Если двое делают одно и то же, это не одно и то же.
Если не восходит новая слава, то теряется и старая.
Если ничего не хочешь бояться, опасайся всего.
Если ты повинуешься неохотно, ты раб; если охотно – служитель.
Еще ни один достойный человек не стал вдруг богатым.
Жадному не хватает и того, что у него есть, и того, чего у него нет.
Желающая казаться красавицей ни в чем не отказывает.
Желающий плохо поступать всегда найдет причину.
Женщина либо любит, либо ненавидит; третьего нет.
Живущий только для себя ‹…› мертв для других.
Жизнь коротка, но несчастья ее удлиняют.
Заботиться о женщинах – значит отчаяться иметь досуг.
Завтрашний день – ученик вчерашнего.
Злословящие о других чаще всего осуждают самих себя.
Знай меру и в речи, и в молчании.
Знать, когда истечет твое время, – значит постоянно умирать.
Играющая старуха – развлечение для смерти.
Изгнанник, нигде не имеющий дома, – мертвец без погребения.
Иногда счастье содержит в себе частицу глупости.
Ищет одиночества желающий жить только с невинными.
Когда любишь, не знаешь, а когда знаешь, не любишь.
Когда Фортуна нас ласкает, она хочет нас соблазнить.
Кому дозволено больше, чем следует, желает больше дозволенного.
Конец любви кладет не разум, а время.
Красивое лицо – немая рекомендация.
Кроткие в большей безопасности, зато они рабствуют.
Кто многое терпит, дождется того, чего он не сможет терпеть.
Кто ругается с пьяным, воюет с отсутствующим.
Кто теряет честь, сверх того уже ничего потерять не может.
Лучше внушать зависть, чем жалость.
Любви и смерти избежать невозможно.
Любить, не теряя разума, едва ли возможно и богу.
Маленькие пороки великих неизбежно становятся великими.
Мертвого льва кусают даже щенки.
Многим угрожает тот, кто наносит оскорбление одному.
Мы, люди, всегда находимся на одинаковом расстоянии от смерти.
На кого не хочешь часто сердиться, рассердись один раз.
На предусмотрительности вождя зиждется мужество воинов.
Нам жизнь взаймы дается, а не дарится.
Напрасно винит Нептуна тот, кто терпит кораблекрушение дважды.
Нарушение любовных клятв ненаказуемо.
Не победишь опасность без опасности.
Не попробовав, никто не знает, на что он способен.
Не потеряно то, о потере чего не знаешь.
Не прощать никому и прощать всем – одинаково жестоко.
Не считается обманутым знающий, что он обманут.
Не умеет молчать тот, кто не умеет говорить.
Небольшой долг создает должника, долг побольше – врага.
Нелегко сберечь одному то, что нравится многим.
Немногие не хотят грешить, умеют же все.
Несправедливость легче переносят уши, чем глаза.
Никто не живет таким бедным, каким ‹…› родился.
Ничего нельзя сделать ‹…› осторожно и быстро.
Нравы говорящего убеждают больше, чем его речь.
Нужно долго подумать, прежде чем твердо решить.
Оправдание виновного – приговор судье.
Отвращай гнев любящего слезами.
Переносить зависть может или сильный, или счастливый.
Плач наследника – смех под маской.
Плохо то решение, которое нельзя изменить.
Повторенная ошибка становится виной.
Подозрения любовников – как сон наяву.
Подозрительный ум всегда видит темную сторону вещей.
Полезно быть побежденным, если победа вредна.
Получать, когда не можешь вернуть, – значит грабить.
Потеря друга – величайшая из потерь.
Привычка к лучшему – худшая из привычек.
Привычные пороки терпим, новые порицаем.
Принять благодеяние значит продать свою свободу.
Приятно пятно от крови врага.
Разгневанный всегда считает, что может больше, чем может.
Разгневанный, придя в себя, гневается на себя самого.
Раненому лекарство от боли – боль врага.
Рану любви лечит та же рука, что ее нанесла.
Ревность сама себе готовит соперников.
С двойной благодарностью принимается даваемое сверх необходимого.
Скупого возбуждают, а не насыщают деньги.
Со всеми может случиться то, что случается с кем-нибудь.
Сперва отказать, затем сделать, – значит обмануть.
Судейская поспешность – преступление.
Счастливые обстоятельства создают друзей, печальные – их испытывают.
Счастье все равно что стекло: чем ослепительнее, тем хрупче.
Счастье само по себе дело неспокойное.
Терпя пороки друга, делаешь их своими.
Труднее разбирать тяжбу между друзьями, чем между врагами.
Увещевай друзей втайне, хвали прилюдно.
Укрепляй корабль двумя якорями.
Фортуна делает дурнем того, к кому слишком благоволит.
Фортуна многое дает в пользование, ничего – в собственность.
Хорошая жена повелевает мужем, подчиняясь ему.
Хорошее дело – искоренять зло, а не злодеев.
Хорошо задуманное часто плохо удается.
Часто в сомнительных обстоятельствах смелость заменяет разумное решение.
Чаще сбываются опасения, чем надежды.
Человек умирает столько раз, сколько раз он теряет близких.
Чем искуснее игрок, тем больший он мошенник.
Щади плохого, если ‹…› с ним должен погибнуть хороший.
Юноши охотно слушают дурные советы.
Лучше свобода, исполненная опасностей, чем спокойное рабство.
Когда дурным людям достаются награды, безвозмездно быть честным нелегко.
Не называйте рабства покоем, изменяя смысл понятий в меру своей трусости.
Немногие желают свободы, ‹…› большинство – справедливых господ.
Прежде чем начинать, надо подумать, а подумав – действовать быстро.
Если ‹…› ты упомянешь о великой доблести и славе честных людей, то каждый равнодушно примет то, что он, по его мнению, и сам может легко совершить; но то, что превыше этого, признает вымышленным и ложным.
Жаден до чужого, расточитель своего.
Царям честные люди подозрительнее, чем дурные, и чужая доблесть всегда их страшит.
Подвиги афинян ‹…› были достаточно блистательны и великолепны, но гораздо менее значительны, чем о них говорит молва. Но так как в Афинах появились писатели чрезвычайного дарования, то деяния афинян и прославляются во всем мире как величайшие.
У римского народа ‹…› все лучшие люди предпочитали действовать, а не говорить, – чтобы другие прославляли их подвиги, а не сами они рассказывали о чужих.
Алчность всегда безгранична, ненасытна и не уменьшается ни при изобилии, ни при скудости.
Каждый измерял опасности степенью своей боязни.
Пожар, грозящий мне, я потушу под развалинами.
С наиболее высокой судьбой сопряжена наименьшая свобода: таким людям [занимающим высшее положение] нельзя ни выказывать свое расположение, ни ненавидеть, а более всего – предаваться гневу.
Все дурные дела начинались с хороших образцов.
Наглость сильнее там, где защита слабее.
Не обеты и не бабьи молитвы обеспечивают нам помощь богов; бдительность, деятельность, разумные решения – вот что приносит успех во всем; пребывая в беспечности и праздности, умолять богов бесполезно: они разгневаны и враждебны.
Быть честным, а не казаться им предпочитал он. Таким образом, чем меньше искал он славы, тем больше следовала она за ним.
Один лишь победитель достигает мира ценой войны.
Сознание неизбежности ‹…› даже трусов делает храбрыми.
Большинство повелителей заблуждается, полагая, что чем ничтожнее те, кем они повелевают, тем надежнее их защита.
Всякая жестокая власть скорее сурова, чем долговечна, и ‹…› того, кто внушает страх другим, в конце концов самого охватит ужас.
Мудрые ведут войну ради мира.
Большинство отказывается от нее [свободы] из страха.
Все возникшее уничтожается, а растущее стареет.
[Югурта] больше всех делал, меньше всех говорил о себе.
Согласием малые государства укрепляются, от разногласия величайшие распадаются.
Во всякой борьбе более могущественный, даже если он терпит обиду, все же, так как он сильнее, кажется обидчиком.
Для человека, охваченного каким-либо желанием, все делается недостаточно быстро.
Всякую войну развязать легко, но очень трудно прекратить, ее начало и завершение – не во власти одного и того же человека; начать ее способен любой, даже трус, но кончится она – когда на это будет воля победителей.
Все люди – одинакового происхождения, но все храбрейшие – они и самые благородные.
Чем славнее жизнь предков, тем позорнее нерадивость потомков; она не оставляет во тьме ни их достоинств, ни их пороков.
Изящество подобает женщинам, мужчинам – труд.
Трусость еще никого не сделала бессмертным.
[Тому], кто взял в руки оружие, не подобает искать помощи у безоружных ног.
Самых хищных чиновников ‹…› он [Веспасиан] нарочно продвигал на все более высокие места, чтобы дать им поживиться, а потом засудить, – говорили, что он пользуется ими, как губками, сухим дает возможность намокнуть, а мокрое выжимает.
Загладить позор былой своей скупости ему [Веспасиану] не удалось. ‹…› И даже на его похоронах Фавор, главный мим, выступая, по обычаю, в маске и изображая слова и дела покойника, во всеуслышанье спросил чиновников, во сколько обошлось погребальное шествие? И услышав, что в десять миллионов, воскликнул: «Дайте мне десять тысяч и бросайте меня хоть в Тибр!»
[Клавдий] уверял, будто нарочно притворялся глупцом при Гае [Калигуле], так как иначе не остался бы жив и не достиг бы своего положения, однако никого этим не убедил, так как немного спустя появилась книжка под заглавием «Вознесение дураков», в которой говорилось, что притворных глупцов не бывает.
Под конец жизни он [Цезарь] стал осторожнее принимать бой: чем больше за ним побед, рассуждал он, тем меньше следует полагаться на случай, так как никакая победа не принесет ему столько, сколько может отнять одно поражение.
До сих пор речь шла о правителе, далее придется говорить о чудовище.
Правителям ‹…› живется хуже всего: когда они обнаруживают заговоры, никто им не верит, покуда их не убьют.
Насколько Нерон потерял добродетели своих предков, настолько же он сохранил их пороки, словно родовое наследство.
Тиберий долго колебался, прежде чем принять верховную власть после смерти Августа. ‹…› Кто-то в лицо ему заявил, что иные медлят делать то, что обещали, а он медлит обещать то, что уже делает.
Смысл благодеяний прост: их только дарят; если что возвращается, то уже прибыль, не возвращается – нет убытка. Благодеяние оказано для благодеяния.
Вина не должна падать на наш век. И предки наши жаловались, и мы жалуемся, да и потомки наши будут жаловаться на то, что нравы развращены, что царит зло, что люди становятся все хуже и беззаконнее. Но все эти пороки остаются теми же ‹…›, подобно тому как море далеко разливается во время прилива, а при отливе снова возвращается в берега.
Страх внушают не только самые отважные животные, но и самые неподвижные, благодаря своему вредоносному яду.
Поздно оказал благодеяние тот, кто оказал его просящему.
Не следует принимать благодеяний от всех. От кого же принимать? ‹…› От тех, кому мы сами желали бы их оказать.
В благодеяниях кредитора следует выбирать с большей тщательностью, чем в деньгах.
* Кто принял благодеяние с благодарностью, тот ‹…› уплатил уже первый взнос за него.
Кто приносит благодарность, удаляя свидетелей, тот человек неблагодарный.
Некоторые знатные и благородные женщины считают свои годы не по числу консулов, а по числу мужей, и разводятся, чтобы выйти замуж, а выходят замуж, чтобы развестись.
Дело дошло уже до того, что ни одна женщина не имеет мужа для чего-либо иного, как только для возбуждения любовника.
Награда за высокие подвиги заключается в них самих.
Никто, обладая здравым умом, не боится богов, так как неразумно страшиться спасительного, и никто не любит тех, кого боится.
Бывает красноречивым даже тот, кто молчит, и храбрым даже тот, кто сидит сложа руки, или даже – у кого руки связаны.
Общественное мнение – ‹…› дурной истолкователь.
Лучше ‹…› помогать и злым ради добрых, чем лишать помощи добрых ради злых.
* Луций Сулла уврачевал отечество средствами более тяжкими, чем были самые опасности.
Пусть каждый спросит себя: не жалуются ли все на чью-нибудь неблагодарность? Но не может быть того, чтобы все жаловались, если не надо жаловаться на всех. Следовательно, все неблагодарны.
Главное для нас – не уподобляться овцам, которые всегда бегут вслед за стадом, направляясь не туда, куда нужно, а туда, куда идут все.
«На этой стороне явное большинство». – Значит, именно эта сторона хуже. Не настолько хорошо обстоят дела с человечеством, чтобы большинство голосовало за лучшее: большая толпа приверженцев всегда верный признак худшего.
Когда я вспоминаю все свои речи, я завидую немым.
Всякая жестокость происходит от немощи.
Что я хочу извлечь из добродетели? Ее саму. ‹…› Она сама себе награда.
Не наука добродетели, а наука нищеты была главным делом его жизни.
Перестань корить философов богатством: никто не приговаривал мудрость к бедности.
Карман у него [мудреца] будет открытый, но не дырявый: из него много будет выниматься, но ничего не будет высыпаться.
Некоторые из мудрых мужей называли гнев кратковременным помешательством.
Что-что, а вредить все люди умеют неплохо.
Никакое лечение не может считаться жестоким, если его результат – выздоровление.
Любое чувство – столь же плохой исполнитель, сколь и распорядитель.
Всякое почти вожделение ‹…› мешает осуществлению того, к чему стремится.
Гнев делает мужественнее лишь того, кто без гнева вообще не знал, что такое мужество.
Насколько человечнее ‹…› не преследовать их [грешников], но попытаться вернуть назад! Ведь если человек, не зная дороги, заблудится среди вспаханного поля, лучше вывести его на правильный путь, чем выгонять с поля палкой.
Согрешающего нужно исправлять: увещанием и силой, мягко и сурово; ‹…› тут не обойтись без наказания, но гнев недопустим. Ибо кто же гневается на того, кого лечит?
Гнев – самый женственный и ребяческий из пороков. – «Однако он встречается и у мужей». – «Конечно, потому что и у мужей бывает женский или детский характер».
Честолюбие [тиранов] ‹…› хочет ‹…› заполнить одним-единственным именем весь календарь, назвать в честь одного имени все поселения на земном шаре.
Мы начинаем смеяться со смеющимся, печалимся, попав в толпу горюющих, и приходим в возбуждение, глядя, как другие состязаются.
Самый мужественный муж, берясь за оружие, бледнеет; у самого неустрашимого и яростного солдата при сигнале к бою немного дрожат коленки; ‹…› и у самого красноречивого оратора, когда он готовится произнести речь, холодеют руки и ноги.
Есть люди, отличающиеся постоянной свирепостью и радующиеся человеческой крови. ‹…› Это не гнев, это зверство. Такой человек вредит другим не потому, что его обидели; наоборот, он готов принять обиду, лишь бы получить возможность вредить.
Всякий гнев превращается в печаль либо из-за раскаяния, либо от неутоленности.
[Люди толпы] живут, точно в гладиаторской школе: с кем сегодня пили, с тем завтра дерутся.
Мудрец никогда не перестанет гневаться, если начнет. ‹…› Если, по-твоему, мудрец должен чувствовать гнев, какого требует возмутительность каждого преступления, то ему придется не гневаться, а сойти с ума.
Среди прочих недостатков нашей смертной природы есть и этот – ‹…› не столько неизбежность заблуждения, сколько любовь к своим заблуждениям.
Если ‹…› сердиться на молодых и старых за то, что они грешат, ‹…› придется сердиться и на новорожденных – за то, что они непременно будут грешить.
Нужно либо смеяться надо всем, либо плакать.
Отдельных солдат полководец может наказывать по всей строгости, но если провинилось все войско, ему придется оказать снисхождение. Что удерживает мудреца от гнева? Обилие грешников.
Вокруг ‹…› столько скверно живущих, а точнее сказать, скверно гибнущих людей.
Постоянному и плодовитому злу должен противостоять медленный и упорный труд: не для того, чтобы уничтожить его, но для того, чтобы оно нас не одолело.
Гнев сам по себе безобразен и не страшен. ‹…› Мы боимся гнева, как дети – темноты, как звери – красных перьев.
Страх всегда возвращается и, словно волна, окатывает тех, кто его вызывает.
Кто возвеличился за счет чужого страха, не бывает свободен от собственного. Как дрожит сердце в львиной груди от малейшего шороха! ‹…› Все, что внушает ужас, само трепещет.
Дух добьется всего, что сам себе прикажет.
Иной приучил себя довольствоваться коротким сном и бодрствует почти сутки напролет, нисколько не утомляясь; можно выучиться бегать по тоненькой и почти отвесно натянутой веревке; переносить чудовищные грузы, неподъемные для обычного человека; погружаться в море на непомерную глубину и долго обходиться под водой без дыхания. ‹…› За столь упорные занятия не получают либо вовсе никакого, либо несоразмерно маленькое вознаграждение. ‹…› И тем не менее, несмотря на то, что награда ожидала их совсем небольшая, они довели свой труд до конца.
Есть ли ‹…› такой порок, у которого был бы недостаток в защитниках?
Многие утверждали, что путь к добродетелям крут и тернист; ничего подобного: можно дойти и по ровной дороге. ‹…› Что требует от вас меньше напряжения, чем милосердие, и больше, чем жестокость? Стыдливость не доставит вам хлопот, сладострастие вечно занято по горло. Одним словом, блюсти любую добродетель совсем не трудно, пороки же требуют постоянного внимания.
«Разве не бывает случаев, возбуждающих гнев?» – Вот именно в этих случаях и нужно решительнее всего подавлять его. ‹…› Пирр, знаменитейший наставник в гимнастических состязаниях, всем, кого тренировал, давал, говорят, одно и то же наставление: не поддаваться гневу. Ибо гнев нарушает все правила искусства.
«Иногда оратору полезно бывает разгневаться – он тогда говорит лучше». – Совершенно верно, но не разгневаться, а изобразить гнев. Так и актеры, произнося стихи, волнуют народ не гневом своим, а хорошим подражанием гневу. То же самое относится ‹…› к выступающим на сходках. ‹…› И часто сыгранное чувство производит куда более сильное действие, чем подлинное.
Легко придать правильную форму душе, пока она еще мягкая; трудно искоренить пороки, которые повзрослели вместе с нами.
Умеренное удовольствие снимает душевное напряжение.
Дух растет, когда ему дают волю; поникает, когда его принуждают к рабскому повиновению.
Нельзя, чтобы ему [мальчику] пришлось терпеть унижения или рабство; пусть ему никогда не придется ни просить, ни умолять; то, что он когда-то был вынужден просить, не пойдет ему на пользу; пусть без просьб получает все в подарок – ради самого себя, или совершённых добрых поступков, или ради того добра, которого мы ждем от него в будущем.
* В борьбе надо стремиться не сделать другому больно, а победить.
Не сможет противостоять ударам тот, кому никогда ни в чем не было отказа.
Разве ты не видишь, что люди чем счастливее, тем гневливее? Это особенно заметно у богатых, знатных и чиновных.
Надо, чтобы мальчик никогда ничего не мог добиться гневом; мы сами предложим ему, когда он будет спокоен, то, чего не давали, пока он требовал с плачем.
Отложенное наказание мы всегда можем привести в исполнение, но уже исполненное никак нельзя забрать назад.
Самое великодушное прощение – это не знать, в чем кто перед тобой провинился.
У подозрительности никогда не будет недостатка в доводах.
Что совершено без умысла – не обида.
Глупо гневаться на животных, но не умнее и на детей, а также на всех прочих, мало чем отличающихся от детей в рассуждении благоразумия.
Боги ‹…› и не желают, и не умеют причинять зло ‹…›; обидеть кого-нибудь для них так же немыслимо, как побить самих себя.
Если мы желаем быть во всем справедливыми судьями, то давайте прежде всего убедим себя в том, что никто из нас не без греха. Ведь именно в этом главный источник нашего возмущения: «Я-то ни в чем не виноват» и «ничего не сделал». Ничего подобного: просто ты ни в чем не признаешься! ‹…› Если в чем-то мы и остались невинны, то только потому, что нам не удалось преступить закон – не повезло.
Часто бывает, что, желая польстить одному, обижают при этом другого.
Чужие пороки у нас на глазах, а свои за спиной.
Если кто-то хочет сообщить тебе нечто [о другом человеке] не иначе, как по секрету, тому ‹…› нечего тебе сообщить.
Тебя обидел добрый человек? – Не верь. Дурной? – Не удивляйся.
Внутри каждого из нас царская душа, каждый хочет, чтобы ему было все позволено, но не хочет быть жертвой чужого произвола.
Фабий [Кунктатор] говорит, что нет ничего позорнее для полководца, чем оправдываться: «Я не думал, что так выйдет». По-моему, нет ничего позорнее для человека вообще.
Наказание всегда должно считаться не с прошлым, а с будущим, ибо оно есть выражение не гнева, а предосторожности.
Самый обидный род мести – признать обидчика недостойным нашей мести.
Многие, ища возмездия за легкие обиды, сами делают их более глубокими для себя. Велик и благороден тот, кто спокойно слушает лай мелких собачонок, как крупный и сильный зверь.
Обиды от власть имущих нужно сносить не просто терпеливо, но с веселым лицом: если они решат, что и впрямь задели вас, непременно повторят.
В душах, развращенных большим успехом, есть самая скверная черта: они ненавидят тех, кого обидели.
Стоит прислушаться к примечательным словам человека, состарившегося в услужении у царей. Когда кто-то спросил его, как ему удавалось достичь столь редкой при дворе вещи, как старость, он отвечал: «Я принимал обиды и благодарил за них».
Ссориться с равным рискованно, с высшим – безумно, с низшим – унизительно.
Так все слабые существа: если до них только чуть дотронуться, им кажется, что их уже ударили.
Пускай кто-то сердится: ты в ответ сделай ему что-нибудь хорошее. Вражда сама угаснет, если одна из двух сторон откажется ее поддерживать: сражаться могут лишь двое равных соперников.
Если человек подошел к зеркалу, готовый перемениться, значит, он уже переменился.
Если мы полагаем, что кто-то выказал нам презрение, мы не можем не быть мельче его.
Мщение есть признание, что нам больно.
Обидчик либо сильнее тебя, либо слабее; если слабее, пощади его, если сильнее – себя.
Есть люди, не желающие браться за легкие дела, но желающие, чтобы все, за что они ни возьмутся, давалось легко.
Самые тяжелые и неукротимые от природы характеры терпеливы к ласке. Ни одно существо не бросается в испуге на того, кто его гладит.
Борьба питает сама себя и не выпускает того, кто слишком глубоко в нее втянулся. Легче удержаться от ссоры, чем потом из нее выйти.
Усталым глазам полезно смотреть на зелень.
По старой поговорке «усталый ищет ссоры»; то же можно сказать и об изнуренном голодом или жаждой, да и обо всяком другом, сильно чем-нибудь удрученном человеке. ‹…› Пораженная недугом душа возмущается от любой мелочи, вплоть до того, что простое приветствие, письмо, вопрос или несколько незначащих слов вызывают иных людей на ссору.
Не полезно все видеть и все слышать. Нас миновали бы многие обиды – ведь большинство из них не задевают того, кто о них не знает. Ты не хочешь быть гневливым? – Не будь любопытным.
Большинство людей сердятся из-за обид, которые они сами сочинили, придавая глубокий смысл пустякам.
Гнев приходит к нам часто, но чаще мы приходим к нему.
Лучшее средство от гнева – отсрочка.
Пока ты в гневе, тебе не должно быть дозволено ничего. Почему? Именно потому, что ты желаешь, чтобы было дозволено все.
Разгладим лицо, сделаем голос тише, а походку – медленнее; постепенно в подражание внешнему преобразуется и внутреннее.
Всякое возмущение подневольного человека обращается ему же в мучение. ‹…› Нет такого тесного ярма, которое не причинило бы меньше боли тому, кто влачит его, чем тому, кто пытается его сбросить.
Если благоразумный человек сказал что-то неприятное нам – поверим ему; если дурак – простим.
Признак истинного величия – не ощущать ударов. Так огромный зверь не спеша оглядывается и спокойно взирает на лающих собак.
Все, что не нравится нам в других, каждый из нас может, поискав, найти в себе самом. ‹…› Нужно быть терпимее друг к другу: нам приходится жить дурными среди дурных.
Гневаемся все мы дольше, чем ощущаем причиненную [нам] боль.
Иногда боль, а иногда случай делают слабого сильнее самого сильного.
Большая часть того, что вызывает в нас гнев, – это препятствия, а не удары.
Неправость нашего гнева делает его более упорным: мы расходимся все пуще и не желаем перестать, словно сила нашей вспышки может служить доказательством ее справедливости.
Никогда не будет счастлив тот, кого мучит мысль, что есть кто-то счастливее. Я получил меньше, чем надеялся? – но, может быть, я надеялся на большее, чем заслуживал.
Среди убийц божественного Юлия было больше друзей, чем недругов, ибо он не исполнил их неисполнимых надежд. ‹…› Вот так и вышло, что он увидал вокруг своего кресла своих бывших соратников с обнаженными мечами, ‹…› ставших помпеянцами лишь после смерти Помпея.
Кто смотрит на чужое, тому не нравится свое.
Человек, завидующий немногим, не видит за собственной спиной огромного скопления зависти всех тех, кому далеко до него.
Ты лучше благодари за то, что получил. Остального жди и радуйся, что не получил всего.
Ты ведешь неверные записи в своей расчетной книге: то, что ты дал, оцениваешь дорого, то, что получил, – дешево.
Деньги насквозь пропитаны нашей кровью.
Насколько достойнее смеха то, из-за чего мы то и дело льем слезы!
Поверь мне, все, что зажигает нас страшным пожаром, – сущие пустяки, не серьезнее тех, из-за которых дерутся и ссорятся мальчишки.
Кто никогда ничему не выучился, тот не хочет ничему учиться.
Этого ты предостерег правильно, но чересчур свободным тоном: и вместо того, чтобы исправить, обидел человека. На будущее смотри не только то, правду ли ты говоришь, но и на того, кому говоришь: переносит ли он правду.
Баловень счастья ‹…› считает, что труднодоступная дверь – первый признак блаженного и могущественного человека. Видимо, он не знает, что труднее всего открываются ворота тюрьмы.
Ты косо глядишь на кого-то из-за того, что он дурно говорил о твоем таланте. Неужели ты считаешь каждое его слово законом? И неужели Энний [римский трагик] должен возненавидеть тебя оттого, что его поэмы не доставляют тебе удовольствия, ‹…› а Цицерон – стать твоим врагом из-за того, что ты пошутил насчет его стихов?
Первую вспышку гнева мы не осмелимся унимать словами. Она глуха и безумна. ‹…› Лекарства приносят пользу, если давать их в промежутках между приступами.
Гнев, ‹…› когда окостенеет, затвердеет, ‹…› превращается в ненависть.
В перерывах между утренними зрелищами нам обычно показывают на арене сражение привязанных друг к другу быка и медведя: они рвут и терзают друг друга, а рядом их поджидает человек, которому поручено в конце прикончить обоих. То же самое делаем и мы, нанося удары людям, с которыми мы связаны, а рядом с победителем и побежденным уже стоит их конец, причем очень близкий. Нам ведь осталось-то столечко! Что бы нам прожить эту капельку времени в мире и покое!
Часто ссору прекращает раздавшийся по соседству крик «Пожар!».
Что хуже смерти можешь ты пожелать тому, на кого гневаешься? Так успокойся: он умрет, даже если ты палец о палец не ударишь.
Я скорее прощу того, кто нанес врагу рану, а не того, кто мечтает посадить ему чирей: тут уже не только злая, но и ничтожно мелкая душонка.
О сколь презренная вещь – человек, если не поднимается он выше человеческого!
Что такое бог? – Все, что видишь, и все, чего не видишь.
Уже старик, он [Ганнибал] не переставал искать войны в любом уголке света: настолько, обходясь без родины, не мог он обходиться без врага.
Нет числа тем, кто владел народами и городами; тех, кто владел собой, можно перечесть по пальцам.
Все происходит по божественному определению: плакать, стонать и жаловаться – значит отпасть от бога.
Свободен тот, кто избежал рабства у самого себя: это рабство – постоянное и неодолимое, день и ночь равно гнетущее, без передышки, без отпуска.
Быть рабом самого себя – тяжелейшее рабство.
Добродетель найти трудно, требуется и наставник и руководитель; а порокам живо выучиваются без всякого учителя.
Если я и бываю доверчив, то только до известной степени и принимаю лишь те маленькие выдумки, за которые бьют по губам, а не вырывают глаза.
Люди растрачивают всю свою жизнь, чтобы достать то, что им будто бы нужно для жизни.
Изящно возразил мудрый [Гай] Лелий какому-то человеку, сказавшему: «В мои шестьдесят лет…» – «Скажи лучше “не мои шестьдесят”». Привычка исчислять утраченные нами годы мешает нам понять, что суть жизни – в ее неуловимости, а удел времени – всегда оставаться не нашим.
Покамест все идет как обычно, грандиозность происходящего скрадывается привычкой. Так уж мы устроены, что повседневное, будь оно даже достойно всяческого восхищения, нас мало трогает. ‹…› У солнца нет зрителей, пока оно не затмится. ‹…› Настолько больше свойственно нам от природы восхищаться новым, нежели великим.
Кто думает, будто природа может делать лишь то, что она делает часто, тот сильно недооценивает ее возможности.
Люди грядущего поколения будут знать многое, неизвестное нам, и многое останется неизвестным для тех, кто будет жить, когда изгладится всякая память о нас. Мир не стоит ломаного гроша, если в нем когда-нибудь не останется ничего непонятного.
И ты удивляешься, что мудрость до сих пор еще не исполнила своего предназначения! Даже испорченность – и та еще не показала себя целиком; она только-только выходит на свет. А ведь ей мы отдаем все свои силы.
Победа без риска – победа без славы.
Для самопознания необходимо испытание: никто не узнает, что он может, если не попробует.
Всякий, кто кажется избежавшим зла, просто его еще не дождался.
От голода умирают тихо и спокойно, от обжорства с треском лопаются.
Самая крепкая часть тела – та, которой чаще всего пользуются.
«Но как же все-таки бог допускает, чтобы с добрыми людьми случались несчастья?» – А он не допускает. Он ограждает их от всех несчастий: от преступлений и гнусностей, от нечистых помышлений и корыстных замыслов, от слепого вожделения и от алчности, покушающейся на чужое добро. Он блюдет и защищает их самих: неужели кто-то станет требовать от бога еще и того, чтобы он охранял поклажу добрых людей?
Презирайте бедность: никто не бывает при жизни так беден, как был при рождении. Презирайте боль: она уйдет от вас, либо вы от нее уйдете.
Короткую жизнь мы не получаем, а делаем ее такой; мы не бедны, а расточительны.
Нет человека, желающего разделить с другими деньги, а скольким раздает каждый свою жизнь!
Марк Цицерон ‹…› ни в счастье не был спокоен, ни в несчастье – терпелив.
Учиться жить следует всю жизнь, и всю жизнь следует учиться умирать.
Каждый торопит свою жизнь и страдает от тоски по будущему и отвращения к настоящему.
Время твоей жизни ‹…› движется беззвучно, ничем не выдавая быстроты своего бега.
Есть ли на свете кто-нибудь глупее людей, которые хвастаются своей мудрой предусмотрительностью? ‹…› За счет своей жизни они устраивают свою жизнь, чтобы она стала лучше.
Откладывать что-то на будущее – худший способ проматывать жизнь: ‹…› вы отдаете настоящее в обмен на обещание будущего.
Грядущее неведомо; живи сейчас!
Самая короткая жизнь – у занятых людей.
Души занятых людей, словно волы, впряженные в ярмо, не могут ни повернуть, ни оглянуться.
Один из ‹…› любителей наслаждений, ‹…› после того как его на руках вынесли из бани и усадили в кресло, спросил: «Я уже сижу?» Ты полагаешь, что человек, не знающий, сидит ли он, в состоянии уразуметь, живет ли он?
Если только у мертвых сохраняется какое-то чувство, [Гай Калигула] ужасно злится, что он умер, а римский народ все еще живет.
Некоторые болезни следует лечить, не рассказывая о них больному. Многие умерли оттого, что узнали, чем больны.
[Людей], через тысячу унижений достигших высочайших почестей, тревожит ужасная мысль, что они страдали всего лишь ради надгробной надписи.
Гнусен тот, кто, утомленный скорее жизнью, чем трудом, умирает при исполнении служебных обязанностей.
Гай Туранний, ‹…› когда более чем в девяностолетнем возрасте ‹…› получил ‹…› освобождение от должности прокуратора, попросил, чтобы его положили на кровать и чтобы стоящие вокруг домочадцы причитали, словно над покойником. ‹…› Неужели так приятно умереть занятым человеком?
Большинство людей ‹…› жаждут работать дольше, чем могут, ‹…› и сама старость лишь оттого им в тягость, что не позволяет работать.
Добровольно решиться на отдых людям труднее, чем заслужить его по закону.
Гераклит всякий раз, как выходил на люди, плакал, а Демокрит смеялся: одному все, что мы делаем, казалось жалким, а другому – нелепым.
Мысль о боли мучит нас не меньше самой боли.
Фортуна ничего не отнимает у нас, кроме того, что дала.
Как мы относимся к детям, так мудрец относится ко всем людям, ибо они не выходят из детства ни к зрелости, ни до седых волос, ни когда и седых волос уже не останется.
Если нас очень огорчает чье-то презрение, значит, нам особенно приятно было бы уважение именно этого человека.
Вступая в препирательство с кем-то, мы признаем его своим противником, а следовательно, равным себе, даже если мы и победим в стычке.
Один и тот же рассказ может рассмешить нас, если нас двое, и возмутить, если его слышит много народу; мы не позволяем другим заикнуться о том, о чем сами говорим постоянно.
Чем больше человек склонен обижать других, тем хуже он сам переносит обиды.
Отвоюй себя для себя самого.
Смерть мы видим впереди; а большая часть ее у нас за плечами, – ведь сколько лет жизни минуло, все принадлежит смерти.
Все у нас чужое, лишь время наше. Только время, ускользающее и текучее, дала нам во владенье природа, но и его кто хочет, тот и отнимает.
Все меня прощают, никто не помогает.
Кто везде – тот нигде. Кто проводит жизнь в странствиях, у тех в итоге гостеприимцев множество, а друзей нет.
Ничто так не вредит здоровью, как частая смена лекарств.
Если не можешь прочесть все, что имеешь, имей столько, сколько прочтешь, – и довольно.
Во всем старайся разобраться вместе с другом, но прежде разберись в нем самом.
Нередко учат обману тем, что обмана боятся, и подозрениями дают право быть вероломным.
Порок – и верить всем, и никому не верить, только ‹…› первый порок благороднее, второй – безопаснее.
Некоторые до того забились во тьму, что неясно видят все освещенное.
Нас чтут как стариков, хотя в нас живут пороки мальчишек, и не только мальчишек, но и младенцев; ведь младенцы боятся вещей пустяшных, мальчишки – мнимых, а мы – и того и другого.
Никакое зло не велико, если оно последнее. Пришла к тебе смерть? Она была бы страшна, если бы могла оставаться с тобою, она же или не явится, или скоро будет позади, никак не иначе.
Спокойная жизнь – не для тех, кто слишком много думает о ее продлении.
Кто презирает собственную жизнь, тот стал хозяином твоей.
Гнев рабов погубил не меньше людей, чем царский гнев.
Само имя философии вызывает достаточно ненависти.
Будем делать все, чтобы жить лучше, чем толпа, а не наперекор толпе, иначе мы отпугнем от себя и обратим в бегство тех, кого хотим исправить.
Пусть вошедший в наш дом дивится нам, а не нашей посуде. Велик тот человек, кто глиняной утварью пользуется как серебряной, но не менее велик и тот, кто серебряной пользуется как глиняной.
Слаб духом тот, кому богатство не по силам.
Одна цепь связывает стража и пленного.
Нас мучит и будущее, и прошедшее. ‹…› Никто не бывает несчастен только от нынешних причин.
Некоторых больных надо поздравлять и с тем, что они почувствовали себя больными.
Любое благо нам не на радость, если мы обладаем им в одиночку.
Долог путь наставлений, краток и убедителен путь примеров.
Нельзя уподобляться злым оттого, что их много, нельзя ненавидеть многих оттого, что им не уподобляешься.
Люди учатся, обучая. [Отсюда пословица: «Уча, учимся».]
«Но ради чего я учился?» – Нечего бояться, что труд твой пропал даром: ты учился для себя самого.
Фортуна не сбивает с пути – она опрокидывает и кидает на скалы.
Как много поэты говорят такого, что или сказано, или должно быть сказано философами!
Художнику приятней писать картину, чем ее окончить. ‹…› Пока он писал, его радовало само искусство. Отрочество наших детей щедрее плодами, но их младенчество нам милее.
Кто завел друга, чтобы тот выручил из цепей, тот покинет его, едва загремят оковы.
Люди ‹…› шепотом возносят ‹…› богам постыднейшие мольбы.
Живи с людьми так, будто на тебя смотрит бог, говори с богом так, будто тебя слушают люди.
Некоторых больше всего и надо опасаться, когда они покраснеют: тут-то их и покидает всякий стыд. Сулла был особенно жесток тогда, когда к лицу его приливала кровь.
Нам нужен кто-нибудь, по чьему образцу складывался бы наш нрав. Ведь криво проведенную черту исправишь только по линейке.
Жить в оковах необходимости плохо, но нет необходимости жить в оковах необходимости.
Плоды для нас вкуснее всего, когда они на исходе; дети красивей всего, когда кончается детство.
Возраст самый приятный тот, что идет под уклон, но еще не катится в пропасть.
Смерть ‹…› должна быть перед глазами и у старика, и у юноши – ведь вызывают нас не по возрастному списку.
Нет стариков столь дряхлых, чтобы им зазорно было надеяться на лишний день.
Каждый день нужно проводить так, словно он замыкает строй, завершает число дней нашей жизни. ‹…› Отправляясь ко сну, говорить весело и радостно:
Поблагодарим бога за то, что никто не может навязать нам жизнь.
Я не устану потчевать тебя Эпикуром, и пусть знают все, кто твердит его слова и ценит их не за то, что в них сказано, а за то, кем они сказаны: лучшее принадлежит всем.
Воображение ‹…› доставляет нам больше страданий, чем действительность. ‹…› Многое мучит нас больше, чем нужно, многое – прежде, чем нужно.
Вымышленное тревожит сильнее. Действительное имеет свою меру, а о том, что доходит неведомо откуда, пугливая душа вольна строить догадки.
Порой и жертве удавалось пережить палача.
Если бояться всего, что может случиться, то незачем нам и жить.
Беда глупости еще и в том, что она все время начинает жизнь сначала.
До чего противно легкомыслие тех, ‹…› кто перед кончиной начинает надеяться заново. ‹…› Что гнуснее старика, начинающего жизнь сначала?
Многим пришлось бояться оттого, что их можно было бояться.
Кто мудр, тот во всем смотрит на замысел, а не на исход. Начало в нашей власти; что выйдет, решать фортуне, над собой же я не признаю ее приговора.
Мы не должны ни во всем уподобляться ‹…› толпе, ни во всем от нее отличаться. ‹…› Больше стойкости в том, чтобы оставаться трезвым, когда весь народ перепился до рвоты, больше умеренности в том, чтобы, не смешиваясь со всеми, не выделяться и не составлять исключения и делать то же самое, что все, но иначе.
Чего ты дожидаешься? ‹…› Исполнения всех желаний? Такое время не наступит! ‹…› Такова цепь желаний: одно родит другое.
Покуда ты будешь на все зариться, все будут зариться на тебя.
Заблуждается тот, кто ищет друзей в сенях, а испытывает их за столом.
Люди больше всего ненавидят тех, кому больше обязаны.
Малая ссуда делает человека твоим должником, большая – врагом.
[Благодеяния надо] не разбрасывать, а распределять. ‹…› Дело не в том, что ты дал, а в том, кому ты дал.
Люди не знают, чего хотят, до того мига, пока не захотят чего-нибудь.
Даже самый робкий предпочел бы один раз упасть, нежели все время висеть.
Немногих удерживает рабство, большинство за свое рабство держится.
Все заботятся не о том, правильно ли они живут, а о том, долго ли проживут; между тем жить правильно – это всем доступно, жить долго – никому.
Все, чем тешится чернь, дает наслаждение слабое и поверхностное, всякая радость, если она приходит извне, лишена прочной основы.
Плохо живут те, кто всегда начинает жизнь сначала. ‹…› Напрасно мы полагаем, будто таких людей мало: почти все таковы. А некоторые тогда и начинают жить, когда пора кончать. А ‹…› некоторые кончают жить, так и не начав.
Зачем сейчас портить себе жизнь страхом перед будущим? Глупо ‹…› чувствовать себя несчастным из-за того, что когда-нибудь станешь несчастным.
Если ты хочешь избавиться от всякой тревоги, представь себе, что пугающее тебя случится непременно, и какова бы ни была беда, найди ей меру и взвесь свой страх. Тогда ты наверняка поймешь, что несчастье, которого ты боишься, или не так велико, или не так длительно.
Поверь мне, ‹…› смерть настолько не страшна, что благодаря ей ничто не страшно.
Надейся на справедливое решение, но будь готов к несправедливому.
Отдели смятение от его причины, смотри на само дело – и ты убедишься, что в любом из них нет ничего страшного, кроме самого страха.
Как водяные часы делает пустыми не последняя капля, а вся вытекшая раньше вода, так и последний час, в который мы перестаем существовать, не составляет смерти, а лишь завершает ее: в этот час мы пришли к ней – а шли мы долго. ‹…›
Только люди бывают так неразумны и даже безумны, что некоторых заставляет умереть страх смерти.
Мудрый и мужественный должен не убегать из жизни, а уходить. И прежде всего нужно избегать той страсти, которой охвачены столь многие, – сладострастной жажды смерти. Ибо помимо прочих душевных склонностей есть ‹…› еще и безотчетная склонность к смерти, и ей нередко поддаются люди благородные и сильные духом, но нередко также и ленивые и праздные. Первые презирают жизнь, вторым она в тягость.
Все, в чем мы нуждаемся, или стоит дешево, или ничего не стоит.
Гнет возраста чувствует только тело, а не душа, и состарились одни лишь пороки и то, что им способствует.
«Размышляй о смерти!» – Кто говорит так, тот велит нам размышлять о свободе. Кто научился смерти, тот разучился быть рабом. Он выше всякой власти и уж наверное вне всякой власти.
Совершенство духа нельзя ни взять взаймы, ни купить, а если бы оно и продавалось, все равно, я думаю, не нашлось бы покупателя. Зато низость покупается ежедневно.
Странно ли, что тебе нет никакой пользы от странствий, если ты повсюду таскаешь самого себя?
Насколько выше была б ему цена, если б толпа ценила его пониже.
Передышками нельзя пренебрегать: тяжелобольным временное улучшение заменяет здоровье.
Не смей пересчитывать всех, кто тебе страшен. ‹…› К твоей смерти доступ открыт только одному, сколько бы врагов тебе ни угрожало.
Только низким путем можно снискать любовь низких.
По-моему, умирая, человек мужественнее, чем перед смертью. Когда смерть пришла, она и невежде дает силу духа не бежать от неизбежного.
Кто не хочет умирать, тот не хотел жить. Ибо жизнь дана нам под условием смерти и сама есть лишь путь к ней.
Мы боимся не смерти, а мыслей о смерти – ведь от самой смерти мы всегда в двух шагах.
Стыдно человеку, который одолел самые высокие вершины, обременять богов. Что нужды в молитвах? Сделай сам себя счастливым!
Из тесного угла можно вознестись к небу – только воспрянь.
Жизнь наша коротка, и сами мы еще больше сокращаем ее своим непостоянством, каждый раз начиная жить наново. Мы дробим ее на мелкие части и рвем в клочки.
Где что-нибудь выдается и бросается в глаза, там не все ровно. ‹…› [У] величайших людей ‹…› каждая черта в произведении так сплетена с другою, что невозможно что-либо изъять, не разрушив целого.
Не та красива, у которой хвалят руку или ногу, а та, у кого весь облик не позволит восхищаться отдельными чертами.
Одно дело помнить, другое знать! ‹…› Знать – это значит делать и по-своему, ‹…› не оглядываясь всякий раз на учителя. ‹…› Не становись второю книгой!
Идущий следом за другим ничего не найдет, потому что не ищет.
Истина открыта для всех, ею никто не завладел.
Говорят, что начало – это уже полдела; то же относится и к нашей душе: желание стать добродетельными – полпути к добродетели.
Дружба всегда на пользу, а любовь иногда и во вред.
Ни младенцы, ни дети, ни повредившиеся в уме смерти не боятся – и позор тем, кому разум не дает такой же безмятежности, какую дарует глупость.
В пространных рассуждениях, написанных заранее и прочитанных при народе, шуму много, а доверительности нет. Философия – это добрый совет, а давать советы во всеуслышанье никто не станет.
Великая душа пренебрегает великим и предпочитает умеренное чрезмерному.
Нет несчастнее зашедших так далеко, что прежде излишнее становится для них необходимым.
Нет лекарства для того, у кого пороки стали нравами.
В речах перед народом нет ни слова истины: их цель – взбудоражить толпу, мгновенно увлечь неискушенный слух, они уносятся, не давая над собою подумать.
Пусть оратор ‹…› говорит не быстрей и не больше, чем могут выдержать уши.
Многим не хватает только благосклонности судьбы, чтобы сравняться жестокостью, и честолюбием, и жаждой роскоши с самыми худшими. Дай им силы на все, чего они хотят, и ты узнаешь, что хочется им того же.
Мы считаем купленным лишь приобретенное за деньги, а на что тратим самих себя, то зовем даровым ‹…› Всякий ценит самого себя дешевле всего.
Кто сохранил себя, тот ничего не потерял, но многим ли удается сохранить себя?
Мы живем так, что внезапно увидеть нас – значит поймать с поличным.
Все, если взглянуть на изначальное происхождение, ведут род от богов.
За всеми нами одинаковое число поколений, происхожденье всякого лежит за пределами памяти.
Нет царя, что не произошел бы от раба, и нет раба не царского рода.
Важно не сколько [у тебя книг], а сколь они хороши.
Одной молитвой опровергаем другую. Желания у нас в разладе с желаниями.
Жизнь любого занята завтрашним днем. ‹…› Люди не живут, а собираются жить.
Мы лжем и без причин, по одной привычке.
Обходись со стоящими ниже так, как ты хотел бы, чтобы с тобою обходились стоящие выше.
Нет рабства позорнее добровольного.
Любовь не уживается со страхом.
Цари забывают, как сильны они сами и как слабы другие, и чуть что – распаляются гневом, словно от обиды. ‹…› Для того и нужна им обида, чтобы кому-нибудь повредить.
Нужно жить для другого, если хочешь жить для себя.
Разве что-нибудь было не «совсем недавно»? Совсем недавно я был мальчиком и сидел у философа Сотиона, совсем недавно начал вести дела в суде, совсем недавно потерял к этому охоту, а там и силы. Безмерна скоротечность времени, и ясней всего это видно, когда оглядываешься назад. Взгляд, прикованный к настоящему, время обманывает, ускользая при своей быстроте легко и плавно. ‹…› Минувшее пребывает в одном месте, равно обозримое, единое и недвижное, и все падает в его глубину.
Ты заблуждаешься, полагая, что только в морском плавании жизнь отделена от смерти тонкою преградой: повсюду грань между ними столь же ничтожна. Не везде смерть видна так близко, но везде она стоит так же близко.
Что ты веселишься, если тебя хвалят люди, которых сам ты не можешь похвалить?
Рассказывать сны – дело бодрствующего; признать свои пороки – признак выздоровления.
Мы думаем, будто смерть будет впереди, а она и будет, и была. То, что было до нас, – та же смерть.
Изнеженность обрекла нас на бессилие, мы не можем делать то, чего долго не хотели делать.
Постоянство и упорство в своем намерении – вещи такие замечательные, что и упорная лень внушает уважение.
Голос мешает больше, чем шум, потому что отвлекает душу, тогда как шум только наполняет слух и бьет по ушам.
Взгляни на него: ‹…› он ворочается с боку на бок, стараясь ‹…› поймать хоть легкую дрему, и, ничего не слыша, жалуется, будто слышит. Какая тут, по-твоему, причина? Шум у него в душе: ее нужно утихомирить, в ней надо унять распрю; нельзя считать ее спокойной только потому, что тело лежит неподвижно.
У каждого потемнеет в глазах, если он, стоя у края бездны, взглянет в ее глубину. Это – не страх, а естественное чувство, неподвластное разуму. Так храбрецы, готовые пролить свою кровь, не могут смотреть на чужую, так некоторые падают без чувств, если взглянут на свежую или старую, загноившуюся рану либо прикоснутся к ней, а другие легче вынесут удар меча, чем его вид.
Никто не остается в старости тем же, чем был в юности, завтра никто не будет тем, кем был вчера. Наши тела уносятся наподобие рек. ‹…› Я сам изменяюсь, пока рассуждаю об изменении всех вещей. Об этом и говорит Гераклит: «Мы входим, и не входим дважды в один и тот же поток». Имя потока остается, а вода уже утекла.
[В мире] пребывает все, что было прежде, но иначе, чем прежде: порядок вещей меняется.
Что такое конец жизни – ее отстой или нечто самое чистое и прозрачное ‹…›. Ведь дело в том, что продлевать – жизнь или смерть.
Многих красота какого-нибудь полюбившегося слова уводит к тому, о чем они писать не собирались.
Лесть всех делает дураками, каждого в свою меру.
[Истинная радость], не будучи чужим подарком, ‹…› не подвластна и чужому произволу. Что не дано фортуной, того ей не отнять.
Я стараюсь, чтобы каждый день был подобием целой жизни.
Несчастен не тот, кто делает по приказу, а тот, кто делает против воли.
Кратчайший путь к богатству – через презрение к богатству.
Мы ищем в слезах доказательство нашей тоски и не подчиняемся скорби, а выставляем ее напоказ. ‹…› И в скорби есть доля тщеславия!
Для меня думать об умерших друзьях отрадно и сладко. Когда они были со мной, я знал, что я их утрачу, когда я их утратил, я знаю, что они были со мной.
Перестань дурно истолковывать милость фортуны. То, что ею отнято, она прежде дала!
Кто не мог любить больше, чем одного, тот и одного не слишком любил.
Ты схоронил, кого любил; ищи, кого полюбить! ‹…› Предки установили для женщин один год скорби – не затем, чтобы они скорбели так долго, но чтобы не скорбели дольше.
Сочинения иных ничем не блещут, кроме имени.
Что такое смерть? Либо конец, либо переселенье. Я не боюсь перестать быть – ведь это все равно что не быть совсем; я не боюсь переселяться – ведь нигде не буду я в такой тесноте.
Что можно добавить к совершенному? Ничего; а если можно, значит, не было и совершенства.
Способность расти есть признак несовершенства.
Одиссей спешил к камням своей Итаки не меньше, чем Агамемнон – к гордым стенам Микен, – ведь любят родину не за то, что она велика, а за то, что она родина.
Если что перед глазами, оно не ценится; открытую дверь взломщик минует. Таков же обычай ‹…› у всех невежд: каждый хочет ворваться туда, где заперто.
Лжет общий голос невежд, утверждающих, будто «самое лучшее – умереть своей смертью». Чужой смертью никто не умирает.
Жизнь не всегда тем лучше, чем дольше, но смерть всегда чем дольше, тем хуже.
Лучшее из устроенного вечным законом – то, что он дал нам один путь в жизнь, но множество – прочь из жизни.
В одном не вправе мы жаловаться на жизнь: она никого не держит. ‹…› Тебе нравится жизнь? Живи! Не нравится – можешь вернуться туда, откуда пришел.
Самая грязная смерть предпочтительней самого чистого рабства.
Кто не знает, в какую гавань плыть, для того нет попутного ветра.
Немалая часть успеха – желание преуспеть.
Не бывает так, чтобы не возникали все новые дела, – мы сами сеем их, так что из одного вырастает несколько. ‹…› Нужно сопротивляться делам и не распределять их, а устранять.
Как распрямляется сжатое силой, так возвращается к своему началу все, что не движется непрерывно вперед.
Не так радостно видеть многих у себя за спиной, как горько глядеть хоть на одного, бегущего впереди.
Боги не привередливы и не завистливы; они пускают к себе и протягивают руку поднимающимся. Ты удивляешься, что человек идет к богам? Но и бог приходит к людям и даже – чего уж больше? – входит в людей.
Мы сетуем, что все достается нам и не всегда, и помалу, и не наверняка, и ненадолго. Поэтому ни жить, ни умирать мы не хотим: жизнь нам ненавистна, смерть страшна.
Немногим удается мягко сложить с плеч бремя счастья; большинство падает вместе с тем, что их вознесло, и гибнет под обломками рухнувших опор.
Пусть будет нашей высшей целью одно: говорить, как чувствуем, и жить, как говорим.
Век живи – век учись тому, как следует жить.
Почему он кажется великим? Ты меришь его вместе с подставкой.
Мы слышим иногда от невежд такие слова: «Знал ли я, что меня ждет такое?» – Мудрец знает, что его ждет все; что бы ни случилось, он говорит: «Я знал».
Разве не счел бы ты глупцом из глупцов человека, слезно жалующегося на то, что он еще не жил тысячу лет назад? Не менее глуп и жалующийся на то, что через тысячу лет он не будет жить.
Сатия ‹…› приказала написать на своем памятнике, что прожила девяносто девять лет. Ты видишь, старуха хвастается долгой старостью; а проживи она полных сто лет, кто мог бы ее вытерпеть?
Жизнь – как пьеса: не то важно, длинна ли она, а то, хорошо ли сыграна.
Самое жалкое – это потерять мужество умереть и не иметь мужества жить.
Умрешь ты не потому, что хвораешь, а потому, что живешь.
Каждый несчастен настолько, насколько полагает себя несчастным.
Кто из нас не преувеличивает своих страданий и не обманывает самого себя?
Болезнь можно одолеть или хотя бы вынести. ‹…› Не только с оружьем и в строю можно доказать, что дух бодр и не укрощен крайними опасностями; и под одеялом [больного] видно, что человек мужествен.
Слава – тень добродетели.
Чтобы найти благодарного, стоит попытать счастье и с неблагодарными. Не может быть у благодетеля столь верная рука, чтобы он никогда не промахивался.
Мы ничего не ценим выше благодеянья, покуда его домогаемся, и ниже – когда получим.
Нет ненависти пагубнее той, что рождена стыдом за неотплаченное благодеянье.
Римский вождь ‹…›, посылая солдат пробиться сквозь огромное вражеское войско и захватить некое место, сказал им: «Дойти туда, соратники, необходимо, а вернуться оттуда необходимости нет».
Усталость – цель всяких упражнений.
Луций Писон как однажды начал пить, так с тех пор и был пьян.
Опьяненье – не что иное, как добровольное безумье. Продли это состояние на несколько дней – кто усомнится, что человек сошел с ума? Но и так безумье не меньше, а только короче.
Велика ли слава – много в себя вмещать? Когда первенство почти что у тебя в руках, и спящие вповалку или блюющие сотрапезники не в силах поднимать с тобою кубки, когда из всего застолья на ногах стоишь ты один, когда ты всех одолел блистательной доблестью и никто не смог вместить больше вина, чем ты, – все равно тебя побеждает бочка.
Напившись вином, он [Марк Антоний] жаждал крови. Мерзко было то, что он пьянел, когда творил все это, но еще мерзостнее то, что он творил все это пьяным.
Так называемые наслаждения, едва перейдут меру, становятся муками.
Тот, кому завидуют, завидует тоже.
На чьей земле ты поселенец? Если все будет с тобою благополучно – у собственного наследника.
Стремиться знать больше, чем требуется, – это тоже род невоздержности. ‹…› Заучив лишнее, ‹…› из-за этого неспособны выучить необходимое.
[В нынешних] книгах исследуется, ‹…› кто истинная мать Энея, ‹…› чему больше предавался Анакреонт, похоти или пьянству, ‹…› была ли Сафо продажной распутницей, и прочие вещи, которые, знай мы их, следовало бы забыть.
Все ‹…› познается легче, если ‹…› расчленено на части не слишком мелкие ‹…›. У чрезмерной дробности тот же порок, что у нерасчлененности. Что измельчено в пыль, то лишено порядка.
Вы [чревоугодники] несчастны, ибо ‹…› голод ваш больше вашей же утробы!
Говори ‹…›, чтобы ‹…› услышать и самому; пиши, чтобы самому читать, когда пишешь.
Самый счастливый – тот, кому не нужно счастье, самый полновластный – тот, кто властвует собою.
Природа не дает добродетели: достичь ее – это искусство. ‹…› [Древние] были невинны по неведенью; а это большая разница, не хочет человек грешить или не умеет.
Безопасного времени нет. В разгаре наслаждений зарождаются причины боли; в мирную пору начинается война.
Судьба городов, как и судьба людей, вертится колесом.
Беда не так велика, как гласят о ней слухи.
Прах всех уравнивает: рождаемся мы неравными, умираем равными.
Пока смерть подвластна нам, мы никому не подвластны.
Наслажденье – это благо для скотов.
Наполнять надо душу, а не мошну.
Много ли радости прожить восемьдесят лет в праздности? ‹…› Прожил восемьдесят лет! Но дело-то в том, с какого дня считать его мертвым.
По-твоему, счастливее тот, кого убивают в день [гладиаторских] игр на закате, а не в полдень? Или, ты думаешь, кто-нибудь так по-глупому жаден к жизни, что предпочтет быть зарезанным в раздевалке, а не на арене? Не с таким уж большим разрывом обгоняем мы друг друга; смерть никого не минует, убийца спешит вслед за убитым.
Каждый в отдельности вмещает все пороки толпы, потому что толпа наделяет ими каждого.
Несчастного Александра гнала и посылала в неведомые земли безумная страсть к опустошению. ‹…› Он идет дальше океана, дальше солнца. ‹…› Он не то что хочет идти, но не может стоять, как брошенные в пропасть тяжести, для которых конец паденья – на дне.
Не думай, будто кто-нибудь стал счастливым через чужое несчастье.
Само по себе одиночество не есть наставник невинности, и деревня не учит порядочности.
Блаженствующие на взгляд черни дрожат и цепенеют на этой достойной зависти высоте и держатся о себе совсем иного мнения, чем другие. Ведь то, что прочим кажется высотою, для них есть обрыв.
Мы часто про себя желаем одного, вслух – другого, и даже богам не говорим правды.
Войны ‹…› – это прославляемое злодейство.
Запрещенное частным лицам приказывается от лица государства. За одно и то же преступление платят головою, если оно совершено тайно, а если в солдатских плащах – получают хвалы.
Человек – предмет для другого человека священный.
Природа ‹…› родила нас братьями.
Богу я не повинуюсь, а соглашаюсь с ним и следую за ним не по необходимости, а от всей души.
Злодеянья могут быть безнаказанны, но не безмятежны. ‹…› Первое и наибольшее наказанье за грех – в самом грехе.
Никогда не считай счастливцем того, кто зависит от счастья!
Кто страдает раньше, чем нужно, тот страдает больше, чем нужно.
[Мудрец] считает одинаково постыдным бежать и от смерти, и от жизни.
Мы ищем причин для страданья и хотим сетовать на судьбу даже неоправданно, когда она не дает нам повода к справедливым жалобам.
Расстоянье между первым и последним днем [жизни] изменчиво и неведомо; если мерить его тяготами пути, оно велико даже у ребенка, если скоростью – коротко даже у старца.
Люди стонут более внятно, когда их слышат.
Человеку ничего не обещано наверняка, и фортуна не должна непременно довести его до старости, но вправе отпустить, где ей угодно.
Пусть ‹…› память [об умерших] будет долгой, а скорбь – короткой.
Более велик тот, кто отнимает у нас саму способность оценивать, чем тот, кто заслуживает высочайшей оценки.
Не будем ничего откладывать, чтобы всякий день быть в расчете с жизнью.
Природа обыскивает нас при выходе, как при входе. Нельзя вынести больше, чем принес.
Человек человеку грозит ежедневно.
Зверей заставляет нападать или голод, или страх, а человеку погубить человека приятно.
Разве не самое отрадное – когда жена так тебя любит, что ты сам начинаешь любить себя больше?
Привыкшая к слепому страху душа не способна заботиться о собственном спасенье: она не избегает, а убегает, а опасности легче ударить нас сзади.
Многое, что ночью представляется ужасным, день делает смехотворным.
К ним [власть имущим] нужно приближаться, но не сближаться тесно, чтобы лекарство не обошлось нам дороже самой болезни.
У всякого есть человек, которому доверяют столько же, сколько ему самому доверено. Пусть даже первый ‹…› довольствуется одним слушателем, – их получится целый город.
Кто ждет наказанья, тот наказан, а кто заслужил его, тот ждет непременно.
Дела за нами не гонятся – люди сами держатся за них и считают занятость признаком счастья.
В чтении, как и во всем, мы страдаем неумеренностью; и учимся для школы, а не для жизни.
Жизнь – вещь грубая. Ты вышел в долгий путь – значит, где-нибудь и поскользнешься, и получишь пинок, и упадешь, и устанешь, и воскликнешь «умереть бы!» – и, стало быть, солжешь.
Равенство прав не в том, что все ими воспользуются, а в том, что они всем предоставлены.
Ничтожен и лишен благородства тот, кто ‹…› хотел бы лучше исправить богов, чем себя.
Целым овладевают по частям.
Многие приходят слушать, а не учиться. ‹…› Некоторые приходят даже с письменными дощечками – затем, чтобы удержать не мысли, а слова, и потом произнести их без пользы для слушающих, как сами слушали без пользы для себя.
Разве ты не видел, каким криком оглашается театр, едва скажут что-нибудь, с чем все мы согласны ‹…›?
Лучше всего пахнет тело, которое ничем не пахнет.
Мера ‹…› ближе к воздержанию и, может быть, труднее воздержанья: ведь от чего-то легче отказаться совсем, чем сохранять умеренность.
То, что было философией, становится филологией.
Сама старость есть неизлечимая болезнь.
Из одного и того же каждый извлекает лишь нечто, соответствующее его занятиям. На одном и том же лугу бык ищет лишь траву, собака – зайца, аист – ящерицу.
Человек зорче в чужих делах, чем в своих.
«Жизнь ему в тягость». – Не спорю, а кому она не в тягость? Люди и любят, и ненавидят свою жизнь.
Владеть собой – наивысшая власть.
Речь – убранство души.
С тех пор как они [деньги] в чести, ничему больше нет заслуженной чести: делаясь поочередно то продавцами, то товаром, мы спрашиваем не «какова вещь», а «какова цена?».
Всем кажется лучшим то, от чего отказались.
Мы защищаем наши пороки, так как любим их, и предпочитаем извинять их, а не изгонять. ‹…› «Не хотим» – вот причина; «не можем» – только предлог.
Тебе кажется высоким то, от чего ты далеко, а взойди наверх – и оно окажется низким. Пусть я буду лжецом, если тебе и тогда не захочется взойти выше: то, что ты считал вершиной, – только ступенька.
Деньги никого не сделали богатыми – наоборот, каждого они делают еще жаднее до денег.
Необходимое не приедается.
Расточитель прикидывается щедрым, хотя между умеющим одарять и не умеющим беречь – разница огромная.
Великое дело – играть всегда одну роль. Но никто, кроме мудреца, этого не делает; все прочие многолики. ‹…› Порой о человеке, с которым виделись вчера, по праву можно спросить: «Кто это?»
Даже бессловесным и тупым скотам, как бы ни были они неуклюжи во всем прочем, хватает ловкости и вниманья, чтобы жить. ‹…› Даже те из них, что для других бесполезны, для своей цели ничего не упустят.
Только не имея некоторых вещей, мы узнаем, что многие из них нам и не нужны.
Тут испустил он дух и перестал притворяться живым.
Нигде в мире мы не найдем чужой нам страны; отовсюду одинаково можно поднять глаза к небу.
Гай Цезарь [Калигула], которого природа создала словно затем, чтобы показать, на что способны безграничная порочность в сочетании с безграничной властью, однажды устроил пир, стоивший 10 миллионов сестерциев; и хотя изобретательность всех была к его услугам, он лишь с трудом добился того, чтобы один обед поглотил доходы с трех провинций.
Никто не может быть презираем другими до тех пор, пока он не научился презирать самого себя.
Нельзя найти такого несчастного дома, который не имел бы утешения, видя другой дом, еще более несчастный.
Никому не дано счастья – безнаказанно родиться.
Ничто так не нравится, как погибшее; тоска по отнятому делает нас несправедливыми к оставшемуся.
Смерть – лучшее изобретение природы.
Ничто так не обманчиво, как жизнь; ‹…› поистине, ее не принял бы никто, если бы не получил против воли.
Если рост прекратился, близок конец.
Ничто не вечно, немногое долговечно, ‹…› конец у вещей различный, но все, что имеет начало, имеет и конец.
Этот страдает от того, что у него есть дети, тот – что потерял детей: слезы у нас иссякнут скорее, чем повод для печали.
Природа ‹…› пожелала, чтобы первым плачем был плач при рождении человека.
Цезарю [т. е. императору], которому все позволено, по тем же причинам многое не позволено. ‹…› Он себе уже не принадлежит, и подобно звездам, без отдыха совершающим свой путь, ему никогда не дозволяется ни остановиться, ни делать что-либо для себя.
Каждый в свое время, но все мы направляемся в одно и то же место.
Доля утешения: разделить свою скорбь со многими.
Не чувствовать своего горя – не свойственно человеку, а не перенести его – недостойно мужа.
Не может заниматься чужим утешением тот, кого осаждают собственные несчастья.
Бесчеловечно не протянуть руку помощи падающему.
Любовь легче умертвить, чем умерить.
* Друзья попросили Овидия исключить из его книги три стиха, на которые они укажут. Он согласился, при условии сохранить три, на которые укажет он. Стихи, которые они предложили для исключения, а Овидий для сохранения, оказались одни и те же.
Женщина может сохранить лишь ту тайну, которой она не знает.
Рождаемся мы одинаково, умираем по-разному.
Роскоши не хватает многого, жадности – всего.
Уметь говорить [для оратора] менее важное достоинство, нежели уметь остановиться.
Молчание равносильно признанию.
Изучи лишь красноречие, от него легко перейти к любой науке.
Никогда подражателю не сравниться со своим образцом. ‹…› Копия всегда ниже оригинала.
* Марку Антонию Цицерон не враг, а угрызение совести.
Деяния Тиберия и Гая [Калигулы], а также Клавдия и Нерона, покуда они были всесильны, из страха перед ними были излагаемы лживо, а когда их не стало – под воздействием оставленной ими по себе еще свежей ненависти.
Без гнева и пристрастия.
Единожды потрясенные души легко склоняются к суевериям.
Со временем [дурные] толки теряют свою остроту, а побороть свежую ненависть чаще всего не под силу и людям, ни в чем не повинным.
Громче всех оплакивают смерть Германика те, кто наиболее обрадован ею.
Превознося старину, мы недостаточно любопытны к недавнему прошлому.
Правители смертны – государство вечно.
Большие события всегда остаются загадочными, ибо одни, что бы им ни довелось слышать, принимают это за достоверное, тогда как другие считают истину вымыслом, а потомство еще больше преувеличивает и то и другое.
Больше всего законов было издано в дни наибольшей смуты в республике.
Я считаю главнейшей обязанностью анналов сохранить память о проявлениях добродетели и противопоставить бесчестным словам и делам устрашение позором в потомстве.
Медленно, но зато верно.
* Страх ослабляет даже искушенное красноречие.
Во главе погребальной процессии несли изображения двенадцати знатнейших родов ‹…›. Но ярче всех блистали Кассий и Брут – именно потому, что их изображений не было видно.
В век порчи нравов чрезмерно льстить и совсем не льстить одинаково опасно.
Благодеяния приятны лишь до тех пор, пока кажется, что за них можно воздать равным; когда же они намного превышают такую возможность, то вызывают вместо признательности ненависть.
Оставленное без внимания забывается, тогда как навлекшее гнев [правителя] кажется справедливым.
Потомство воздает каждому по заслугам. ‹…› Тем больше оснований посмеяться над недомыслием тех, которые, располагая властью в настоящем, рассчитывают, что можно отнять память даже у будущих поколений.
Толпе свойственно приписывать всякую случайность чьей-либо вине.
Непреклонными были требования закона вначале, [но], как это почти всегда бывает ‹…›, под конец никто не заботился об их соблюдении.
Все, ‹…› что почитается очень старым, было когда-то новым. ‹…› И то, что мы сегодня подкрепляем примерами, также когда-нибудь станет примером.
Единственное средство против нависших опасностей – сами опасности.
Тем, кто ни в чем не повинен, благоразумие не во вред, но явные бесчинства могут найти опору лишь в дерзости.
Мысль о браке [при живом муже] ‹…› привлекла ее [Мессалину] своей непомерной наглостью, в которой находят для себя последнее наслаждение растратившие все остальное.
Все запретное слаще.
[К Аникету, убийце его матери, Нерон] проявлял мало расположения, а в дальнейшем проникся глубокою ненавистью, ибо пославшие на преступления видят в их исполнителях живой укор для себя.
Добытая домогательствами хвала должна преследоваться с не меньшей решительностью, чем злокозненность, чем жестокость.
Наше старание нравиться часто влечет за собой более пагубные последствия, нежели возбуждение нами неудовольствия.
Жажда господства ‹…› берет верх над всеми остальными страстями.
Ожидание несметных богатств стало одной из причин обнищания государства.
[Одни и] те же люди ‹…› любят безделье и ‹…› ненавидят покой.
Добрые нравы имеют ‹…› большую силу, чем хорошие законы.
Женщинам приличествует оплакивать, мужчинам – помнить.
От поспешности недалеко и до страха, тогда как медлительность ближе к подлинной стойкости.
Посредственных поэтов не знает никто, хороших знают немногие.
Мало не быть больным; я хочу, чтобы человек был смел, полнокровен, бодр; и в ком хвалят только его здоровье, тому рукой подать до болезни.
* Люди устроены природою таким образом, что, находясь в безопасности, они любят следить за опасностями, угрожающими другому.
Великое и яркое красноречие – дитя своеволия, которое неразумные называют свободой; оно неизменно сопутствует мятежам, подстрекает предающийся буйству народ, безрассудно, самоуверенно; в благоустроенных государствах оно вообще не рождается. Слышали ли мы хоть об одном ораторе у лакедемонян, хоть об одном у критян? А об отличавших эти государства строжайшем порядке и строжайших законах толкуют и посейчас. Не знаем мы и красноречия македонян и персов и любого другого народа, который удерживался в повиновении твердой рукою.
Пусть каждый пользуется благами своего века, не порицая чужого.
Мы ‹…› явили поистине великий пример терпения; и если былые поколения видели, что представляет собой ничем не ограниченная свобода, то мы – такое же порабощение, ибо нескончаемые преследования отняли у нас возможность общаться, высказывать свои мысли и слушать других. И вместе с голосом мы бы утратили также самую память, если бы забывать было бы столько же в нашей власти, как безмолвствовать.
Лишь в малом числе пережили мы их [казненных] и, я бы сказал, даже самих себя, изъятые из жизни на протяжении стольких, и притом лучших, лет.
Не всегда молва заблуждается, порой и она делает правильный выбор.
Для подчиненных одинаково пагубны как раздоры между начальниками, так и единодушие их.
Во всякой войне ‹…› удачу каждый приписывает себе, а вину за несчастья возлагают на одного.
Все неведомое кажется особенно драгоценным.
Создав пустыню, они говорят, что принесли мир.
Боязнь и устрашение – слабые скрепы любви: устранить их – и те, кто перестанет бояться, начнут ненавидеть.
Честная смерть лучше позорной жизни.
Самая зловредная порода врагов – хвалящие.
Человеческой душе свойственно питать ненависть к тем, кому мы нанесли оскорбление.
Если историк льстит, чтобы преуспеть, то лесть его противна каждому, к наветам же и клевете все прислушиваются охотно; оно и понятно: льстец мерзок и подобен рабу, тогда как коварство выступает под личиной любви к правде.
Я думаю ‹…› рассказать о принципате Нервы и о владычестве Траяна, о годах редкого счастья, когда каждый может думать, что хочет, и говорить, что думает.
У кого нет врагов, того губят друзья.
Дурные люди всегда будут сожалеть о Нероне; нам с тобой следует позаботиться, чтобы не стали жалеть о нем и хорошие.
Тебе ‹…› предстоит править людьми, не способными выносить ни настоящее рабство, ни настоящую свободу.
Правители всегда подозревают и ненавидят тех, кто может прийти им на смену.
Смерть равняет всех, таков закон природы, но с ней приходит либо забвение, либо слава в потомстве. Если же один конец ждет и правого и виноватого, то достойнее настоящего человека погибнуть недаром.
По склонности человеческого ума в таинственное [всегда] верят охотнее.
На преступление [государственный переворот] шли лишь немногие, сочувствовали ему многие, а готовились и выжидали все.
Власть, добытую преступлением, еще никто никогда не сумел использовать во благо.
Преступлению ‹…› нужна внезапность, доброму делу – время.
В позоре спасения нет.
Трудно сказать, был ли Пизон в самом деле врагом Виния или враги Виния хотели в это верить: всегда легче считать, что человеком движет ненависть.
Стремясь стать владыкой, он вел себя, как раб.
Как бывает обычно, ‹…› лучшими казались те меры, время для которых было безвозвратно упущено.
Частным человеком казался он [Гальба] выше частного и, по общему мнению, мог бы править, если бы не был правителем.
Человек всегда спешит примкнуть к другим, но медлит быть первым.
Во время гражданских смут самое безопасное – действовать и идти вперед, а не рассуждать.
Подлость – более короткий путь к должностям, которые даются обычно в награду за доблесть.
Преступно захваченную власть не удержать, внезапно вернувшись к умеренности и древней суровости нравов.
В гражданской войне ‹…› победители и побежденные никогда не примиряются надолго.
Погибнут оба – один оттого, что проиграл войну, другой – оттого, что ее выиграл.
Лучших вела любовь к отечеству, многих подталкивала надежда пограбить, иные рассчитывали поправить расстроенное состояние. И хорошие люди, и дурные – по разным причинам, но с равным пылом – жаждали войны.
Так уж устроены люди: с неодобрением смотрят они на каждого, кто внезапно возвысился, и больше всего скромности требуют от человека, который недавно был им равен.
В веселии чернь столь же необузданна, как и в ярости.
Во время гражданской войны солдатам позволено больше, чем полководцам.
Много говорит о смерти лишь тот, кто ее боится.
Легче увлечь за собой целую толпу, чем спастись от коварства одного человека.
Когда человек задумал какое-то дело, близкие обычно предсказывают ему успех.
Каждому, кто попадает на вершину могущества, в первую минуту глаза как бы застит туманом.
Армия, которую еще никто не видел, всегда кажется опаснее.
Деньги – становая жила войны.
Неограниченная власть никому не внушает доверия.
Дело воина – стремиться в бой, дело командира – не торопиться.
* Самое худшее, что можно выбрать в беде, – средняя линия.
Как часто бывает в минуты смертельной опасности, все командовали, и никто не выполнял команд.
[Вителлий] думал, что дружбу приобретают не верностью, а богатыми подарками, и поэтому окружали его не друзья, а скорее наемники.
Во время смут и беспорядков чем хуже человек, тем легче ему взять верх; править же в мирное время способны лишь люди честные и порядочные.
Единственное благо – честность, единственное зло – подлость; власть же, знатность и все прочее, постороннее душе человеческой, – не благо и не зло.
Плохим императорам нравится неограниченная власть, хорошим – умеренная свобода.
* У победителей никто объяснений не требует.
Особенно трусят те, кто кричал больше всех.
Война привлекала его больше, нежели ее исход.
Люди уходят, примеры остаются.
Лучший день после смерти дурного государя – первый день.
* Молва всегда раздувает до невиданных размеров и правду и ложь.
Развязать войну могут и трусы, а бороться с ее опасностями приходится смелым.
Чем ближе родство, тем острее чувство вражды.
* Арабы были особенно опасны для иудеев, ибо эти два народа питали один к другому ненависть, обычную между соседями.
Счастье во всем играет большую роль, особенно же в делах войны.
На войне часто незначительные обстоятельства приводят к большим переменам.
На солдат ‹…› оказывают большое влияние нравы тех стран, где они долго стоят.
Задача полководца – побеждать столько же умом, сколько мечом.
Следует прикрывать слабые стороны ‹…› войска так же, как и раны на теле.
Кто ‹…› уверен в получении всего, не удовольствуется половиной.
Почетное нужно предоставлять сильнейшим, а необходимое – слабейшим.
Цезарь решительно пригрозил Метеллу, что убьет его, если тот не перестанет ему досаждать. «Знай, юнец, – прибавил он, – что мне гораздо труднее сказать это, чем сделать».
Пришел, увидел, победил.
Получив донос о том, что Антоний и Долабелла замышляют мятеж против него, он [Цезарь] сказал: «Я не особенно боюсь этих длинноволосых толстяков, а скорее – бледных и тощих», – намекая на Кассия и Брута.
Речь зашла о том, какой род смерти самый лучший. Цезарь раньше всех вскричал: «Неожиданный!»
Когда Публий Клодий, обольститель его жены Поппеи, был по этому поводу привлечен к суду за оскорбление святынь, то Цезарь, вызванный свидетелем, заявил, что ему ничего не известно ‹…›. А на вопрос, почему же он тогда развелся с женою, ответил: «Потому что мои близкие ‹…› должны быть чисты не только от вины, но и от подозрений».
[Цезарь] ответил плебею, величавшему его царем: «Я Цезарь, а не царь!»
[Правителя] не так легко столкнуть с первого места на второе, как потом со второго на последнее.
* Когда при высадке на африканский берег Цезарь оступился, сходя с корабля, то обратил это в хорошее предзнаменование, воскликнув: «Ты в моих руках, Африка!»
Есть две вещи, которые утверждают, защищают и умножают власть, – войска и деньги, и друг без друга они немыслимы.
Воспоминание о жестокости – плохая опора в годы старости.
Уже сама перемена труда уменьшает усталость.
Медицина есть искусство догадок.
Лучшее лекарство – покой.
Я ‹…› доблестью своей освещал путь своим предкам, так что они, если и не были известны ранее, памятью о себе обязаны мне.
Наши слезы высыхают быстро, особенно если мы льем их над чужою бедой.
Народ – не любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собою согласием в вопросах права и общностью интересов.
Величайшая свобода порождает тиранию и несправедливейшее и тяжелейшее рабство.
Не прочна судьба народа, когда она ‹…› зависит от воли, вернее, от нрава одного человека.
Наш народ, защищая своих союзников, ‹…› покорил весь мир.
Где существует тиран, там не просто дурное государство, ‹…› а ‹…› вообще не существует никакого государства.
Не понимаю, почему понятие государства ‹…› применимо к владычеству толпы; ‹…› для меня народом является только такой, который удерживает вместе согласие относительно прав.
Граждан ‹…› следует оценивать по их весу, а не по их числу.
Сам бог не может знать того, что произойдет случайно и произвольно. Ибо если знает, то это определенно произойдет, а если определенно произойдет, то не случайно.
Для нас знание будущих событий даже и не является полезным. ‹…› Или, ты считаешь, Гней Помпей, трижды избираемый консулом, трижды получив триумф, покрытый славой своих великих подвигов, мог бы всему этому радоваться, если б знал, что он, потеряв свое войско, будет однажды зарезан на пустынном берегу Египта?
В каждом куске мрамора ‹…› заключаются ‹…› головы, достойные резца хоть самого Праксителя. ‹…› То, что изваялось, ‹…› [уже] находилось внутри.
Чего хотят бессмертные боги, во‑первых, посылая нам предзнаменования, которые мы без толкователей и понять не можем, и предвещая то, чего мы все равно не можем избежать? Так даже порядочные люди не поступают, не пророчат своим друзьям надвигающееся на них несчастье, которого те никоим образом не смогут избежать. ‹…› Всякое предсказывание зла только тогда – доброе дело, когда оно сопровождается советом, как это зло отвести. ‹…› Если считать, что знамения посылаются богами, то почему они были такими темными? Если боги действительно хотели открыть нам будущее, надо было возвестить его вполне ясным образом; если хотели скрыть, то не надо было об этом сообщать даже в туманной форме.
То, что не может произойти, никогда не происходит; то, что может, – не чудо. Следовательно, чуда вовсе не бывает.
Когда богатейшему царю Азии Крезу был выдан оракул:
Право же, какую можно высказать еще нелепость, которая бы уже не была высказана кем-нибудь из философов!
Даже из видений безумцев или пьяных можно путем толкования извлечь много такого, что будет выглядеть как относящееся к будущему. Если человек целый день бросает в цель копье, он когда-нибудь да попадет.
Мы обычно не верим лжецу, даже когда он говорит правду. Но ‹…› если какой-то один сон оправдался, то вместо того, чтобы отказать в вере одному, поскольку множество других не оправдались, поступают наоборот: считают нужным верить в бесчисленное множество, ссылаясь на то, что один оправдался.
Только ученые люди да еще греки привыкли рассуждать без подготовки на заданную тему.
Дружба может соединять лишь достойных людей.
Не стремление к пользе порождает дружбу, а дружба приносит пользу с собой.
Неужели найдется человек, который согласится жить в богатстве и проводить дни во всяческом довольстве, но притом и самому никого не любить, и ответной любви не знать? Так ведь живут одни тираны – не ведая ни доверия, ни любви ‹…›. Можно ли полюбить того, кого сам боишься или подозреваешь, что он боится тебя?
Фортуна не только сама слепа, но и ослепляет каждого, кого заключит в объятья.
Как часто идем мы ради друга на то, на что ради самих себя никогда не пошли бы!
* Требовать в дружбе равенства услуг и чувств ‹…› – значит подчинить дружбу самому черствому и жалкому расчету: расход должен равняться приходу. Подлинная дружба ‹…› богаче и щедрее, она не подсчитывает постоянно, не отдано ли больше, чем получено.
Самое постыдное требование: во сколько каждый сам себя ценит, во столько же пусть ценят его и друзья. Разве редко бывает, что человек и духом слаб, и надежд на успех в жизни у него немного, но не следует ведь отсюда, что друг должен относиться к нему так же, как он относится к себе сам; скорее напротив – дело друга напрячь все силы и добиться, чтобы он воспрял душой, пробудить в нем надежду, заставить его думать о себе лучше.
Подлинная дружба встречается реже всего среди вечно занятых государственными делами и борьбой за почести, и где тот человек, который откажется от высокой должности в пользу друга?
Дружбе неведомо пресыщение, столь свойственное другим чувствам, она как выдержанное вино – чем старше, тем слаще.
Самое трудное в дружбе – быть вровень с тем, кто ниже тебя.
Тот, кому она [услуга] оказана, должен о ней помнить, а оказавший – не напоминать о ней.
Есть ‹…› такие, дружить с которыми ‹…› тягостно из-за постоянства их опасения, будто их презирают; но случается это ‹…› лишь с теми, кто в глубине души уверен, что их и следует презирать.
Давать же каждому можно лишь в меру сил – и собственных, и того, кому стремишься помочь. ‹…› Если ты и в силах оказать другому любую услугу, взвесь прежде, по плечу ли она ему.
Все прекрасное редко.
Существует ‹…› множество людей, одержимых странным – чтобы не сказать бесстыдным – желанием иметь другом такого человека, каким сами стать не в силах, и получать от него все, чего ему дать не могут.
Надо судить человека, прежде чем полюбил его, ибо, полюбив, уже не судят.
Справедливы слова, которые любил повторять, кажется, тарентинец Архит ‹…›: «Если бы кто, взойдя один на небо, охватил взором изобилие вселенной и красоту тел небесных, то созерцание это не принесло бы ему никакой радости; и оно же исполнило бы его восторгом, если бы было кому рассказать обо всем увиденном». Природа не выносит одиночества.
Мы, если нас побуждает быть честными мужами не стремление к доблести, а та или иная польза и выгода, хитры, а не честны.
Самая большая несправедливость – желать платы за справедливость.
…Человек обозрит небо, землю, моря и всю природу, ‹…› воспримет, можно сказать, существование самого божества, правящего и царящего над всем этим, а себя самого признает не жителем какого-то ограниченного места, окруженного городскими стенами, а гражданином всего мира, как бы единого града.
У всех ‹…› две родины: одна по рождению, другая по гражданству. ‹…› Никогда не откажу я первой в названии родины, даже если вторая будет более обширной, а первая будет только входить как часть в ее состав.
Магистрат [выборная власть] – это закон говорящий, а закон – это безмолвный магистрат.
Высшим законом для них [консулов] да будет благо народа.
Только тот оратор велик, который кажется великим народу. ‹…› Что одобряет толпа, то приходится одобрять и знатокам.
Ничто не сохнет быстрее, чем слезы.
Я ‹…› уверен, что, хотя и существует великолепно написанная Софоклом «Электра», я [как римлянин] должен читать «Электру», плохо переведенную Атилием.
От самой глубокой древности едва ли найдутся три пары истинных друзей.
Пусть будет стыдно думать то, о чем стыдно говорить.
Славна гибель полководца. Философы же обычно умирают в своей постели. Однако важно, как умирают.
Причиной и началом философии должно быть незнание.
По большей части, желающим научиться авторитет учителя приносит даже вред, потому что они перестают сами рассуждать ‹…›. Я не одобряю того, что известно о пифагорейцах, которые, когда что-то утверждают при обсуждении и при этом у них спросишь: «Почему так?» – обычно отвечают: «Сам сказал!» «Сам» – это значит – Пифагор.
Со смертью людей не погибают ‹…› их мнения; им, может быть, только недостает того сияния, которое исходило от их авторов.
Ко всему истинному присоединено нечто ложное, и притом ‹…› подобное истинному.
Почему создатели мира внезапно проснулись, после того как проспали бесчисленные века? Ведь, если не было никакого мира, века-то были? ‹…› Потому что и в сознании не вмещается, что было какое-то время, когда никакого времени не было.
Вы обычно говорите, бог все это [мироздание] устроил ради людей. Ради мудрецов? В таком случае он затратил столь много усилий для весьма малого числа людей. Или для глупцов? ‹…› Чего же он этим достиг, если все глупцы, без сомнения, несчастнейшие люди больше всего оттого, что они глупы ‹…›?
Не так легко приходят в голову доводы в защиту истинного, как в опровержение ложного.
Я не знаю никого другого, кто бы больше боялся того, чего, как он [Эпикур] утверждает, вовсе не следует бояться: я имею в виду смерти и богов. Он провозглашает, что страх перед ними владеет умами всех людей, между тем как среднего человека это вовсе так сильно не волнует. Сколько тысяч людей разбойничают, хотя за это полагается смертная казнь. Другие грабят все храмы, какие только могут; не очень-то страшит одних страх перед смертью, а других – перед богами.
Не боги имеют человеческий облик, а люди – божественный.
Добродетель деятельна.
Провидение правит миром.
Наши руки как бы создают в природе вторую природу.
Боги пекутся о великом, но малым пренебрегают.
Доказательствами только ослабляется очевидность.
Часто даже не полезно знать, что произойдет в будущем: ведь это несчастье – сокрушаться о том, чему нельзя помочь, и не иметь последнего и, однако, всеобщего утешения – надежды.
С помощью разума совершаются как добрые дела, так и злые. Причем добрые дела совершаются немногими и редко, а злодеяния – и часто, и многими. ‹…› Если бы боги хотели причинить вред людям, то лучшего способа, чем подарить им разум, они бы не смогли найти.
Боги, если и рассматривают человеческие дела, то, судя по их приговорам, не видят между добродетелью и злодейством никакой разницы.
Счастье следует просить у бога, мудрость – приобретать самому.
О поразительное правосудие богов! Разве потерпело бы любое государство такого законодателя, который бы внес такой закон, чтобы за преступление, совершенное отцом или дедом, был осужден сын или внук?
Достигнуть ее [старости] желают все, а достигнув, ее же винят.
Трудно поверить, чтобы она [природа], правильно распределив прочие части нашей жизни, могла, подобно неискусному поэту, пренебречь последним действием.
Ни разу я не слыхал, чтобы кто-либо от старости позабыл, где закопал клад.
Никто ‹…› не стар настолько, чтобы не рассчитывать прожить еще год.
Даже и теперь я не более завидую силе молодых ‹…›, чем прежде завидовал силе быка или слона. Что у тебя есть, тем и подобает пользоваться, и что бы ты ни делал, делай в меру своих сил.
Тело от излишних упражнений устает – ум же от упражнения укрепляется.
Отсутствием того, чего не желаешь, не тяготишься.
Как Турпион Амбивий [известный актер] больше удовольствия приносит зрителям, сидящим в первых рядах, но получают удовольствие и сидящие в последнем, так молодость, глядя на наслаждения вблизи, пожалуй, больше радуется им; но ими услаждается в достаточной мере и старость, глядящая на них издали.
[В старости] душа, словно отбыв свой срок на службе у похоти, честолюбия, соперничества, вражды, всяческих страстей, может побыть наедине с собой и, как говорится, жить ради себя!
Венец старости – всеобщее уважение и влияние. ‹…› Те, кто блистательно удостоился этих наград, мне кажется, до конца доиграли драму жизни и в последнем действии не осрамились, как бывает с неискушенными актерами.
Не всякое вино и не всякий нрав портится с возрастом.
Все, что имеет конец, уже недолговечно. Конец наступает – и оказывается, что прошлое уже утекло. ‹…› Какой век отпущен каждому, тем он и должен быть доволен. Ведь актер может иметь успех и не играя от начала до конца драмы, достаточно ему понравиться в тех выходах, какие у него есть; так же и мудрым нет надобности доходить до последнего «Рукоплещите!».
Молодые умирают, как мощное пламя, на которое обрушились с силой воды, а старики – как догоревший костер, который тухнет и сам.
Предел старости не положен, не существует, и жизнь стариков оправдана, покуда они могут нести бремя долга и презирать смерть. Поэтому старость даже мужественнее и сильнее молодости. Потому-то, когда тиран Писистрат спросил Солона, что дает ему силы столь храбро сопротивляться, – Солон, говорят, ответил: «Старость».
Если бы кто-нибудь из богов подарил мне возможность возвратиться из моего возраста в детский и плакать в колыбели, то, конечно, я отказался бы и, конечно, не пожелал бы, чтобы меня, как бы пробежавшего все ристалище, отвели бы вспять от конечной черты к начальной.
Если я ‹…› заблуждаюсь, веря в бессмертие души человеческой, то заблуждаюсь охотно и не хочу, чтобы у меня отнимали мое заблуждение, услаждающее меня, пока я живу; если же я по смерти ничего не буду чувствовать, как думают некие ничтожные философы, то мне нечего бояться насмешек умерших философов. Если нам не суждено стать бессмертными, то для человека все-таки лучше угаснуть в свой срок; ведь природа устанавливает меру для жизни, как и для всего остального, старость же – последняя сцена в драме жизни.
Войны надо начинать с целью ‹…› жить в мире.
Войну с кимврами мы вели как войну ‹…› из-за того, кто из противников будет существовать, а не из-за того, кто из них будет повелевать.
Надо стараться воздавать каждому по его заслугам; это – основа справедливости.
Пусть каждый знает свои возможности и будет проницательным судьей своим хорошим и дурным качествам, дабы не показалось, что актеры проницательней нас. Ведь они выбирают себе не наилучшие, но наиболее подходящие им трагедии. ‹…› Итак, актер поймет это на сцене, но этого не поймет мудрый человек в жизни?
Что делать не позорно, ‹…› называть непристойно.
Люди приносят людям и величайшую пользу, и величайший вред.
Те, кто захочет, чтобы их боялись, сами неминуемо будут бояться именно тех, кто будет бояться их.
Дело судьи – при разборе дел всегда следовать правде; дело защитника – иногда защищать правдоподобное, даже если это не вся правда.
Всякий раз как люди, раздавая, начинают нуждаться в средствах, они оказываются вынужденными забирать себе чужое имущество.
Государство больше, чем на чем бы то ни было, держится на кредите.
В делах государственных ‹…› ничто жестокое не бывает полезным.
Позорное не полезно никогда.
Только тот человек вправе зваться свободным, который хоть изредка бывает без дел.
История – свидетельница времени, свет истины, жизнь памяти, учительница жизни, вестница старины.
Первый закон истории – ни под каким видом не допускать лжи; затем – ни в коем случае не бояться правды.
Никто не может быть хорошим поэтом ‹…› без душевного горения и как бы некоего вдохновенного безумия.
Однажды мне случилось познакомиться с некоторыми греческими книгами под заглавием «О смешном». ‹…› Однако те, кто пытался подвести под это остроумие какие-то научные основы, сами оказались настолько неостроумны, что впору было смеяться над их тупостью. Вот почему мне и кажется, что остроумию никоим образом нельзя научиться.
Смех исключительно или почти исключительно вызывается тем, что обозначает или указывает что-нибудь непристойное без непристойности.
Легче всего подвергается насмешке то, что не заслуживает ни сильной ненависти, ни особенного сострадания.
Чрезмерное наслаждение граничит с отвращением.
Наибольшая польза обыкновенно несет в себе и наибольшее величие, и даже наибольшую красоту.
Самое длительное сочетание слов [в ораторской речи] – это то, какое может быть произнесено на одном дыхании.
Пусть [каждый] ‹…› идет по тому пути, по какому может, ибо если стремиться стать первым, то не позорно быть и вторым, и третьим.
Некоторых женщин делает привлекательными самое отсутствие украшений.
Не знать, что случилось до твоего рождения – значит всегда оставаться ребенком.
Проза ‹…› труднее поэзии, ибо там есть известный твердо определенный [ритмический] закон, которому необходимо следовать, в речи же ничего не установлено наперед.
Сначала в уме намечается мысль, тотчас затем сбегаются слова, и ум с несравненной быстротой рассылает их на свои места, чтобы каждое откликалось со своего поста. Этот намеченный строй в разных случаях замыкается по-разному, но все слова – и начальные, и срединные – всегда должны равняться на концовку.
Если ты возьмешь хорошо слаженное построение тщательного оратора и нарушишь его перестановкой слов – развалится вся фраза. ‹…› Малейшее перемещение слов, хотя бы слова оставались те же, превращает все в ничто, когда заменяет складность беспорядком.
Молнии блистали бы слабее, не будь они напряжены ритмом.
Изгнание страшно для тех, кто как бы огородил для себя место, где до́лжно жить, но не для тех, кто считает весь мир единым градом.
Если актер хотя бы чуть-чуть нарушит ритм в своих движениях или произнесет стих, ошибившись в краткости или долготе хотя бы одного слога, он будет освистан или ошикан, а в жизни, которая требует больше меры, чем любое движение, которая должна быть слаженнее любого стиха, ты полагаешь возможным допустить ошибку хотя бы в едином слоге?
Хотя твое изложение ‹…› показалось мне несколько взъерошенным и непричесанным, но его украшает именно пренебрежение к украшениям, подобно тому как женщины кажутся хорошо пахнущими именно оттого, что они ничем не пахнут.
Теперь ничто не пользуется таким признанием у народа, как ненависть к народным вождям.
После того как Тираннион привел мои книги в порядок, мне кажется, что мое жилище получило разум.
Один нуждается в узде, другой в шпорах.
Вершина всех зол – это победа в гражданской войне.
Лучше погибнуть в отечестве, нежели повергнуть отечество, спасая его.
* Тот, кто господствует на море, хозяин положения.
Долго бояться – большее зло, нежели то самое, чего боишься.
Несчастье склонно к обвинению.
Я всегда полагал, что друзей [наших] недругов не надо преследовать, особенно друзей, стоящих ниже, и лишать самого себя этого оплота.
Никогда не было ни поэта, ни оратора, который считал бы кого-нибудь лучше, чем он сам; это удел даже дурных.
Стыдливому человеку тяжело просить о чем-нибудь большом того, кого он считает в долгу у себя, чтобы не показалось, что того, чего он просит, он больше требует, чем испрашивает, и рассматривает скорее в качестве платы, чем благодеяния.
Знаю я вас, великих защитников [т. е. адвокатов]: тому, кто захочет воспользоваться вашей помощью, надо, по крайней мере, убить человека.
В гражданских войнах все является несчастьем ‹…›. Но нет ничего несчастнее, чем сама победа. ‹…› Победителю, уступая тем, с чьей помощью он победил, многое приходится делать даже против своего желания.
При встречах я давно делал попытки говорить с тобой об этом, но меня пугал какой-то почти деревенский стыд; на расстоянии я изложу это более смело: письмо ведь не краснеет.
Тому, кто однажды перешел границы скромности, надлежит быть вполне бесстыдным до конца.
Ничто не может доставить читателю большего удовольствия, чем разнообразие обстоятельств и превратности судьбы.
Воспоминание о былых страданиях, когда находишься в безопасности, доставляет удовольствие.
Непозволительно назвать несчастным того, кто может поддержать себя сознанием правоты своих наилучших намерений.
Никому не следует особенно скорбеть из-за того, что случается со всеми.
Не существует никакого великого зла, кроме чувства вины.
Каждый считает самым несчастным свое положение и каждый менее всего хочет быть там, где он находится.
Слабо утешение, проистекающее из несчастий других.
Пока я буду существовать, я не буду тревожиться ни из-за чего, если буду свободен от всякой вины; а если не буду существовать, то буду совершенно лишен чувства.
Государство не может пасть, пока стою я.
* Я предпочитал даже самый несправедливый мир самой оправданной войне.
Если то, что обозначается словом, не позорно, то слово, которое обозначает, быть позорным не может. Задний проход ты называешь чужим именем; почему не его собственным! Если оно позорно, не называй даже чужим; если нет – лучше его собственным.
Приятно то прославление, которое исходит от тех, кто сам прожил со славой.
Сулла, суждение которого мы должны одобрить, когда увидел, что философы не согласны во мнениях, не спросил, что такое добро, но скупил все добро.
Чем лучше человек, тем труднее ему подозревать других в бесчестности.
Он ‹…› не имеет соперника в любви к самому себе.
При столь тяжкой ране следует скорбеть, во избежание того, чтобы самая свобода от всякого чувства скорби не была бо́льшим несчастьем, чем скорбь.
Люди почему-то легче оказываются благосклонными, когда они в страхе, нежели благодарными после победы.
Счастье не что иное, как благополучие в честных делах.
* Их молчание – громкий крик.
[Римская] свобода не внушает страха жестокостью казней, а ограждена милосердием законов.
Недолог путь жизни, назначенный нам природой, но беспределен путь славы.
* Цезарь не забывает ничего, кроме обид.
Никто ‹…› не станет плясать ‹…› в трезвом виде, разве только если человек не в своем уме.
Нет ничего менее надежного, чем толпа, ничего более темного, чем воля людей, ничего более обманчивого, чем весь порядок народных собраний.
Кто остался доволен, забывает, кто обижен, помнит.
Природные качества без образования вели к славе чаще, чем образование без природных качеств.
Эти занятия [науками] воспитывают юность, веселят старость, при счастливых обстоятельствах служат украшением, при несчастливых – прибежищем и утешением.
Занятия другими предметами основываются на изучении, на наставлениях и на науке; поэт же обладает своей мощью от природы, он возбуждается силами своего ума и как бы исполняется божественного духа.
Природа велела мне быть сострадательным, отчизна – суровым; быть жестоким мне не велели ни отчизна, ни природа.
Будем надеяться на то, чего мы хотим, но то, что случится, перенесем.
На людей известных ссылаться не следует, так как мы не знаем, хотят ли они быть названными по имени.
Собаки ‹…› не могут отличить воров от честных людей, но все же дают знать, если кто-нибудь входит в Капитолий ночью. И так как это вызывает подозрение, то они – хотя это только животные, – залаяв по ошибке, своей бдительностью приносят пользу. Но если собаки станут лаять и днем, когда люди придут поклоняться богам, им, мне думается, перебьют лапы за то, что они проявляют бдительность и тогда, когда для подозрений оснований нет. Вполне сходно с этим и положение обвинителей.
Если возможно применить законы, то преступного гражданина, вернее внутреннего врага, надо сломить судом, но если насилие препятствует правосудию или его уничтожает, то наглость надо побеждать доблестью, бешенство – храбростью, дерзость – благоразумием, шайки – войсками, силу – силой.
Мы всегда считали подати жилами государства.
Выдающийся император [полководец] должен обладать следующими четырьмя дарами: знанием военного дела, доблестью, авторитетом, удачливостью.
Если нашей жизни угрожают какие-либо козни, насилие, оружие разбойников или недругов, то всякий способ самозащиты оправдан. Ибо молчат законы среди лязга оружия.
Я ‹…› скорблю из-за того, что в то время как государство должно быть бессмертно, оно держится на дыхании одного человека [т. е. Юлия Цезаря].
* Жил довольно для славы, но для отчизны мало.
Различие между миром и рабством огромно. Мир – это спокойная свобода, рабство же – это худшее из всех зол, от которого мы должны отбиваться не только войной, но и ценой жизни.
[Цезарь], то внушая страх, то проявляя терпение, приучил свободных граждан к рабству.
Каждому человеку свойственно заблуждаться, упорствовать в заблуждениях свойственно только глупцу.
В учености и словесности всякого рода Греция всегда нас превосходила, – да и трудно ли здесь одолеть тех, кто не сопротивлялся?
Я охотнее готов заблуждаться вместе с Платоном, чем разделять истину с нынешними знатоками.
«Душа так бессильна, что не видит и самой себя!» – Точно так же, как и глаз: душа, не видя себя, видит все остальное.
Надеяться разумнее, чем бояться.
Смерть не имеет отношения ни к мертвым, ни к живым – одних уж нет, а других она не касается.
Итак, долой этот бабий вздор, будто умереть раньше времени – несчастье! Раньше какого времени? Данного нам природою? Но она дала нам жизнь, как деньги, только в пользование, не оговорив, до которого дня. Что же ты жалуешься, если она требует свое обратно по первому желанию? Таково было ее условие с самого начала.
Какую же жизнь считать долгой? и что вообще может быть долгого в жизни человека? ‹…› Долгим и коротким мы называем все на свете только по сравнению с тем, что людям дано и на что они рассчитывают. На реке Гипанисе, что течет в Понт с европейской стороны, живут, по словам Аристотеля, существа-однодневки: так вот, кто из них прожил восемь часов, тот умирает уже в преклонном возрасте, а кто дожил до заката, тот достигает глубокой дряхлости, – особенно если это было в день летнего солнцестояния. Сравни человеческую долговечность с вечностью – и окажется, что мы почти все такие же поденки, как и эти твари.
Если толпа и судит порой справедливо о достойных людях, то это больше к чести для самой толпы, чем к счастью для таких людей.
[Достойный человек в смерти не] обретет ни малейшего зла. Он даже предпочтет умереть, пока все дела его идут на лад, ибо не так отрадно накопление благ, как горько их лишение. Именно это, думается мне, имелось в виду в словах одного спартанца: когда знаменитый олимпийский победитель Диагор Родосский в один день увидел олимпийскими победителями двух своих сыновей, тот спартанец подошел к старику и поздравил его так: «Умри, Диагор, живым на небо тебе все равно не взойти!»
Возделывание души – это и есть философия.
Труд как бы создает некую мозолистую преграду против боли.
Старушки часто не едят по два-три дня – а отними на один день еду у атлета, и он с криком восплачется к Юпитеру Олимпийскому, которому служит, что он так больше не может. Велика сила привычки!
Стенать мужчине иногда позволительно, хоть и редко; вопить непозволительно даже и женщине. ‹…› Если и случится вскрикнуть мужу сильному и мудрому, то разве лишь затем, чтобы усилить свое напряжение, – так бегуны, состязаясь, кричат что есть сил, так, упражняясь, подают голос атлеты, так кулачные бойцы, ударяя противника, вскрикивают, ‹…› – это не потому, что им больно или что они струсили, а потому, что при крике все тело напрягается и удар получается сильнее.
Для полководца и солдата одни и те же труды тяжелы по-разному – полководцу они легче, потому что ему за них выше честь.
Душе приходится судить о своей болезни лишь тогда, когда то, что судит, само уже больное.
Сострадание есть горе о чужом несчастье, ‹…› зависть есть горе о чужом счастье.
Тиран Дионисий, изгнанный из Сиракуз, в Коринфе учил малых детей – так не хотелось ему расставаться хоть с какой-то властью!
Единственное зло в нашей жизни – это вина, а вины не бывает там, где случившееся не зависит от человека.
Гай Гракх, вконец опустошивший казну даровыми раздачами, на словах всегда был защитником казны.
Непредвиденное поражает сильнее.
* Женоненавистничество возникает из страха.
Искать меры в пороке – это все равно что броситься с Левкадской скалы и надеяться удержаться на середине падения.
Мужество бывает и без ярости, а гнев, напротив, есть черта легкомыслия. Ибо нет мужества без разума.
Мужество не нуждается в помощи гнева: оно и само приучено, готово, вооружено ко всякому отпору. Иначе можно сказать, что и пьянство, а то и безумие тоже полезно мужеству, так как и пьяные и безумные тоже отличаются силою.
Соперник томится о чужом добре, которого у него нет, а завистник – о чужом добре, потому что оно есть и у другого.
Если есть любовь на свете – а она есть! – то она недалека от безумия.
Думают даже, будто старую любовь, как клин клином, можно выбить новой любовью.
* Слава – суд толпы, состоящей из глупцов и подлецов.
Из всех поэтов, которых я знал, ‹…› каждый считал себя лучше всех.
Где хорошо, там и отечество.
* Для человека ученого и образованного жить – значит мыслить.
Глуховат был Марк Красс, но глуховат несчастливо: то, что против него говорилось дурного, он слышал.
…Красивые слова, пустое колебание воздуха.
Когда я вижу, как тщательно уложены его волосы и как он [Юлий Цезарь] почесывает голову одним пальцем, мне всегда кажется, что этот человек не может замышлять такое преступление, как ниспровержение римского государственного строя.
Победив Помпея, Цезарь приказал с честью восстановить его поверженные статуи. Цицерон сказал: «Восстанавливая статуи Помпея, Цезарь укрепляет свои собственные».
Гирций ‹…› в речи своей против Пансы сказал об одной женщине, что она десять месяцев носила сына своего
Цицерон, увидя, что его зять Лентул, человек маленького роста, опоясан длинным мечом, сказал: «Кто привязал моего зятя к мечу?»
Однажды, когда Цицерон ужинал у Дамасиппа, тот, угощая его посредственным вином, сказал: «Выпей этого фалернского, ему сорок лет». – «Право, – сказал Цицерон, – оно не по летам молодо».
Слава ‹…› не имеет ни безошибочного глаза, ни совершенного слуха и поэтому нередко впадает в ошибки.
Любящим нравится, поссорившись с возлюбленным, мириться с ним вновь, – ничто не может доставить им большего удовольствия.
Залевк из Лотр ввел множество справедливых и полезных законов, один из них таков: буде во время болезни житель Эпизефирийских Локр без совета врача выпьет неразбавленного вина, даже если выздоровеет, будет наказан смертью, так как отведал того, что ему не было предписано.
На острове Крит ‹…› полагалось заучивать законы вместе с определенной мелодией, чтобы благодаря музыке легче запоминались слова, и, преступив какой-нибудь запрет, нельзя было отговориться неведением.
Деньги что еж, которого легко словить, но непросто удержать.
Тираническая власть не переходит дальше второго колена – оно либо сразу, как сосну, подрубает жизнь тирана, либо отбирает у наследников.
Во времена, когда митиленцы еще удерживали свое морское господство, они наказали отложившихся от них союзников, запретив им обучать своих детей грамоте и музыке, ибо считали самым тяжким лишением не уметь читать и писать и не иметь понятия о музыке.
Мир постепенно изнашивается.
Надежда – сновидение бодрствующих.
Гиппоник, сын Каллия, хотел воздвигнуть статую в дар отечеству. Когда кто-то посоветовал ему заказать эту статую у Поликлета, он сказал, что ему не надобно такого приношения, слава которого достанется не дарителю, а ваятелю. Ибо ясно было, что все, кто увидит, как искусно сделана статуя, будут восхищаться не Гиппоником, а Поликлетом.
Пусть ненавидят, лишь бы боялись!
Честь хороша от чтимых.
Имеет все тот, кто ничего не желает.
* Клочок земли, у которого больше хозяев, чем требуется работников.
Филипп [Македонский] в суде, пьяный, осудил одну женщину; она закричала: «Обжалую приговор!» – и на вопрос его: «Перед кем?» – ответила: «Перед Филиппом, только трезвым!»
[Вергилий] говорил, что рождает свои стихи наподобие медведицы: как это животное производит детей бесформенных и безобразных, а затем, облизывая, уже рожденным придает вид и облик, так и плоды его дарования тотчас после рождения бывают грубы и несовершенны, и он лишь потом, отделывая их и обрабатывая, придает им черты лица и выразительности.
Ночью мы называем тень земли, когда она застилает свет солнца.
Да будут прокляты те, кто раньше нас высказал наши мысли!
* Труслив и тот, кто не хочет умереть, когда нужно, и тот, кто хочет умереть, когда не нужно.
У римлян даже победа без приказа не приносит славы.
Наказать одного человека до́лжно действием, а при наказании целой толпы можно ограничиться только словами.
* Людям не дано избегнуть своей судьбы, даже когда они предвидят ее.
Возможность тратиться на хозяйство не имеет такого значения, как одно лишь присутствие хозяина.
У пунийцев, народа весьма проницательного, говорилось: «имение должно быть слабее хозяина».
Таков общий порок великих и свободных государств: зависть сопутствует там славе, унижению подвергаются люди, которые кажутся слишком высоко стоящими, и бедняки с раздражением глядят на недоступное им богатство богачей.
Могущественный и когда просит, принуждает.
Гай Луцилий, человек ученый и очень тонкого ума, говаривал, что не хотел бы иметь своими читателями ни ученейших мужей, ни неучей, потому что последние ничего бы в его стихах не поняли, а первые поняли бы, пожалуй, больше, чем он сам.
Хорошие законы порождаются дурными нравами.
Неразвитый ум охотнее верит примеру, чем доводу.
Бесчестно поступает тот, кто изощряет свое остроумие на чужой книге.
Если не умеешь говорить – учись читать.
Книги имеют свою судьбу, смотря по тому, как их принимает читатель.
Для борьбы со страстями нужно напрягать силы, а не подыскивать тонкие аргументы.
* Причиняет боль своему собутыльнику тот, кто выпивает слишком большой кубок вина: ведь он пьет не для удовольствия, а чтобы опьянеть.
Для подарков ‹…› подходит сочетание большой умеренности и самых малых расходов. Да и кому ‹…› мы можем сказать, что подаркам подобает быть роскошными? Беднякам? Но они не в состоянии их получать. Богатым? Но они не нуждаются в том, чтобы их получать.
* Со сменой правителя для бедняка не меняется ничего, кроме имени господина.
Они [христиане] рисуют себе бога по своему подобию.
[Христианский] бог ‹…› способен воскресить мертвых, но не может помочь живым.
Когда сталкиваешься с горюющим, утешай кратко, так как рана кровоточит даже тогда, когда к ней прикасаются ладонью.
* Скифам больше пользы приносит незнание пороков, чем грекам знание добродетели.
Чем больше имеешь, тем больше хочется иметь.
Мудрый побеждает так, что его победу никто не чувствует.
Страх отнимает ‹…› ум ‹…› и ослабляет физические силы.
Удача придает римлянам силу, а неудачи – мужество.
Судьба ‹…› приберегает для взысканных ее милостью более суровые удары.
Гладиатор принимает решение на арене.
Дружба должна быть бессмертной, смертной – вражда.
Кто много награбил и немного дал защитникам, тот уцелеет.
Сколько рабов, столько врагов.
Следует скорее любить испытанных друзей, чем испытывать любимых.
Пьяные рабы кажутся себе свободными.
Хочешь старости долгой – состарься пораньше.
Что сделано достаточно хорошо, сделано достаточно быстро.
Лучше потерять друга, чем острое слово.
Совесть – тысяча свидетелей.
Лжецу нужна хорошая память.
Родись либо царем, либо дураком.
* Старое дерево скорее сломаешь, чем выпрямишь.
Триумфатору на ‹…› торжественной колеснице ‹…› шепчут: «Оглянись! Помни, что ты [всего лишь] человек!»
Измена мне мила, а изменники противны.
Пакувий Тавр, настойчиво добиваясь подарка от императора Августа, сказал ему, что уже масса народа говорит о том, что он якобы получил от Августа немалую сумму денег. «А ты, – сказал Август, – им не верь».
Геренния, юношу, предававшегося порокам, Август приказал выгнать из своего лагеря. Тот умолял о прощении и говорил: «Как я вернусь к себе домой, что я скажу отцу?» – «Скажи, что я тебе не понравился», – ответил Август.
Торопись медленно.
[Август] никогда не начинал сражения или войну, если не был уверен, что при победе выиграет больше, чем потеряет при поражении. Тех, кто домогается малых выгод ценой большой опасности, он сравнивал с рыболовом, который удит рыбу на золотой крючок: оторвись крючок – никакая добыча не возместит потери.
Одному оробевшему просителю он [Август] ‹…› сказал в шутку, что тот подает ему просьбу, словно грош слону.
Один провинциал приехал в Рим и, будучи чрезвычайно похож на Августа, привлекал к себе все взгляды. Август приказал привести его к себе и, разглядывая его, спросил: «Скажи мне, юноша, твоя мать была когда-нибудь в Риме?» – «Нет», – ответил тот, и добавил с досадой: «Но отец мой часто».
Когда Август с триумфом вернулся после победы [над Марком Антонием] при Акциуме, то навстречу ему среди поздравляющих поспешил человек, держащий в руке ворона, наученного говорить: «Привет Цезарю, победителю, императору». Цезарь в восторге купил приветливую птицу за двадцать тысяч сестерциев. Приятель этого ремесленника, который ничего не получил от щедрости Августа, заверил императора, что у того есть и другой ворон, и просил, чтобы заставили принести и его. Принесенный ворон ясно произнес заученные слова: «Привет Антонию, победителю, императору». Август, нисколько не рассердившись, ограничился тем, что приказал виновному разделить полученные деньги с приятелем.
* Я принял Рим кирпичным, а оставляю его мраморным.
Он родился не для того, чтобы жить, а для того, чтобы пить.
Одному человеку, голова которого уже седела, он [Адриан] в чем-то отказал; когда тот, покрасив волосы, вторично обратился к нему с просьбой, он ответил: «Я уже отказал в этом твоему отцу».
Когда одному из них [друзей Адриана] жена написала, что он, увлеченный удовольствиями и купаниями, не хочет к ней вернуться, – об этом через тайных агентов узнал Адриан. В ответ на его просьбу дать ему отпуск император упрекнул его за купания и удовольствия. «Неужели, – воскликнул тот, – и тебе жена написала то же, что и мне?»
Когда он [рабби Йоханан] прибыл в стан римлян [осаждавших Иерусалим], он сказал: «Приветствую тебя, о император!» Веспасиан сказал ему: «Ты дважды приговорен к смерти. Первый раз за то, что назвал меня императором, хотя я вовсе не император, а второй раз за то, что не пришел ко мне сразу, если я император».
Один из его любимых прислужников просил управительского места для человека, которого выдавал за своего брата; Веспасиан велел ему подождать, вызвал к себе этого человека, сам взял с него деньги, выговоренные за ходатайство, и тотчас назначил на место; а когда опять вмешался служитель, сказал ему: «Ищи себе другого брата, а это теперь мой брат».
Тит упрекал отца [Веспасиана], что и нужники он обложил налогом; тот взял монету из первой прибыли, поднес к его носу и спросил, воняет ли она. «Нет», – ответил Тит. «А ведь это деньги с мочи», – сказал Веспасиан.
Когда посланцы доложили ему [Веспасиану], что решено поставить ему на общественный счет колоссальную статую немалой цены, он протянул ладонь и сказал: «Ставьте немедленно, вот постамент».
Веспасиан, почувствовав приближение смерти, произнес: «Увы, кажется, я становлюсь богом».
Император должен умереть стоя.
Правитель, который не наказывает доносчиков, тем самым их поощряет.
Правителей, которые мало расточают наказаний, следует называть не добрыми, а удачливыми.
Когда ему [Нерону] предложили на подпись указ о казни какого-то уголовного преступника, он воскликнул: «О если бы я не умел писать!»
Кто-то сказал в разговоре:
Пришли вести, что взбунтовались и остальные войска. ‹…› [Нерон] бросился искать ‹…› опытного убийцу, чтобы от его руки принять смерть, – но никого не нашел. «Неужели нет у меня ни друга, ни недруга?«– воскликнул он.
Какой великий артист погибает!
Я был всем, и все это ни к чему.
Оскорбление богов – забота самих богов.
Пусть ненавидят, лишь бы соглашались.
Оскорбительные о нем стишки он [Тиберий] переносил терпеливо и стойко, с гордостью заявляя, что в свободном государстве должны быть свободны и мысль, и язык.
Наместникам, которые советовали ему обременить провинции налогами, он [Тиберий] ответил, что хороший пастух стрижет овец, но не сдирает с них шкуры.
Сенат предложил назвать именем Тиберия месяц ‹…›, тот ответил: «А что вы будете делать, если у вас будет тринадцать цезарей?»
Когда однажды за обедом он [император Тит Флавий] вспомнил, что за целый день никому не сделал хорошего, то произнес ‹…›: «Друзья мои, я потерял день!»
Никто еще не убил своего преемника.
Лучше оставить преступление безнаказанным, чем осудить невиновного.
Безымянный донос о любом преступлении не должно принимать во внимание. Это было бы дурным примером.
Вручая, по обычаю, префекту претория ‹…› знак его власти – кинжал, [Траян] неоднократно ему напоминал: «Даю тебе это оружие для охраны меня, если я буду действовать правильно, если же нет, то против меня».
[Траян] не разрешал исполнять приказы, данные после долго затянувшихся пиров.
[Луций Вителлий] воскликнул, поздравляя [императора] Клавдия со столетними играми: «Желаю тебе еще не раз их праздновать!»
* После поражения во II Пунической войне Ганнибал бежал в Сирию. Сирийский царь Антиох показал ему бесчисленные войска, которые он собрал для войны с римлянами, и заставил пройти перед ним эту армию, разукрашенную золотыми и серебряными значками. Он вывел слонов с их башнями и конницу с богатыми попонами, ожерельями и металлическими бляхами на лошадях. А потом спросил Ганнибала: «Не находишь ли ты, что всего этого хватит для римлян?» Ганнибал ответил: «Несомненно, хотя римляне и очень жадны».
Когда Ганнибал изгнанником жил при вифинском царе Прусии, он однажды дал царю совет вступить в сражение. Но царь не осмелился на это, так как внутренности принесенного в жертву животного оказались неблагоприятными. И Ганнибал сказал: «Неужели ты куску бычьего мяса предпочитаешь верить больше, чем старому полководцу?»
Сципион ‹…› заговорил о полководцах, и Ганнибал объявил, что лучшим из полководцев был Александр, за ним Пирр, а третьим назвал себя. И тут Сципион, тихо улыбнувшись, спросил: «А что бы ты сказал, если бы я не победил тебя?» – на что Ганнибал ответил: «Тогда бы не третьим, а первым считал я себя среди полководцев».
Когда лузитане заявили Тиберию Гракху, что у них продовольствия на десять лет и потому они не боятся осады, Гракх сказал: «Значит, я вас покорю в одиннадцатом году». ‹…› Лузитане ‹…› тотчас сдались.
* Государь, который хочет все знать, окажется перед необходимостью много прощать.
Врага надо побеждать топором (т. е. военными сооружениями).
Время ‹…› истощает силу всякой тирании.
Цезарь один из всех берется за государственный переворот трезвым.
Некоторые предлагали верховный надзор за выборами поручить Помпею, Катон ‹…› возражал, говоря, что не законам нужно искать защиты у Помпея, а Помпею у законов.
Какой-то неразумный человек, не узнав Марка Катона [Младшего], побил его в бане: сознательно никто не поднял бы руку обидеть такого мужа! Когда впоследствии этот человек пришел просить прощения, Катон ответил: «Я не помню, чтобы меня побили».
Когда однажды он [Лукулл] обедал в одиночестве и ему приготовили один стол и скромную трапезу, он рассердился и позвал приставленного к этому делу раба; тот ответил, что, раз гостей не звали, он не думал, что нужно готовить дорогой обед, на что его господин сказал: «Как, ты не знал, что сегодня Лукулл угощает Лукулла?»
В войне с кимврами отличилась тысяча воинов из Камерина, и он [Гай Марий] всем им дал права гражданства, не имея на то никаких законных прав; а на упреки заявил, что за лязгом оружия голос законов был ему не слышен.
[Во время Союзнической войны] Помпедий Силон, пользовавшийся среди италийцев наибольшей властью и влиянием, сказал ему [Марию]: «Если ты великий полководец, Марий, выйди и сразись со мной»; на это Марий ответил: «Если сам ты великий полководец, то заставь меня сразиться с тобой против моей воли».
Один из молодых трибунов спрашивал его [Цецилия Метелла], каковы его замыслы. Он ответил: «Если бы их знала хотя бы моя рубаха, я бы тут же бросил ее в огонь».
[Консул Луций Муммий] был настолько невежествен, что, когда по взятии Коринфа грузил для отправки в Италию картины и статуи, выполненные руками величайших мастеров, он велел предупредить сопровождающих, что если они их потеряют, то должны будут вернуть новые.
Крисп Пассиен – человек самый тонкий во всех отношениях из всех, кого я встречал на своем веку, в особенности же тонко разбиравшийся в пороках, говаривал, что перед лестью мы не запираем дверей, а только слегка прикрываем, как делаем перед приходом возлюбленной; нам приятно, если она, придя, распахнет дверь; еще приятнее, если она на своем пути вовсе разнесет ее в щепки.
Когда Гай [Калигула] спросил его наедине, сожительствует ли Пассиен со своей родной сестрою, как он сам, то Пассиен ответил: «Еще нет», – весьма пристойно и осторожно, чтобы не оскорбить императора отрицанием и не опозорить себя лживым подтверждением.
Никогда не бывало ни лучшего раба, ни худшего господина.
У восходящего солнца больше поклонников, чем у заходящего.
[Однажды, когда Помпею нужно было срочно отплыть в Рим,] поднялась буря, и кормчие не решались сняться с якоря. Тогда Помпей первым взошел на борт корабля и, приказав отдать якорь, вскричал: «Плыть необходимо, а жить – нет!»
О себе самом он [Помпей] смело сказал, что всякую власть он получал раньше, чем ожидал сам, и слагал раньше, чем ожидали другие.
Катон его сурово корил за то, что он [Помпей] не слушался его, Катона, предупреждений, что не на благо республике будет умножение власти Цезаря; Помпей ответил: «Ты больше был пророком, я больше был другом».
Либо победить, либо умереть свободными.
Публий, видя Муция, весьма недоброжелательного человека, более грустным, чем обыкновенно, сказал: «Или с Муцием случилось что-нибудь неприятное, или, не знаю с кем, – что-либо хорошее».
Сулла ‹…› однажды на сходке, когда плохой уличный поэт подбросил ему тетрадку с написанной в честь Суллы эпиграммой ‹…›, тотчас же приказал вручить поэту награду ‹…›, но с условием, чтобы тот впредь ничего не писал!
* Я никогда не делаю больше, чем тогда, когда не делаю ничего, и никогда не бываю менее один, чем тогда, когда я один.
Сципион Старший свое свободное от военных и государственных дел время проводил в ученых занятиях, говоря, что на досуге у него особенно много дела.
Аппий Клавдий, соперничая с ним [Сципионом Старшим] за цензорство, похвалялся, что сам он каждого римского гражданина приветствует по имени, а Сципион не знает почти никого. «Ты прав, – сказал Сципион, – я старался не о том, чтобы всех знать, а о том, чтобы меня все знали».
Хороший полководец, как хороший врач, берется за клинок лишь в крайней надобности.
Ни Риму пасть, пока стоит Сципион, ни Сципиону жить, когда Рим падет.
Сципион Африканский [Младший], ‹…› когда некоторые говорили, что он мало участвовал в боях, заявил: «Мать родила меня повелителем, а не рубакой».
Кто-то ‹…› показал ему [Сципиону Младшему] щит с прекрасной отделкой. «Отличный щит, – сказал Сципион, – только римлянину больше пристало полагаться не на то, что в левой руке, а на то, что в правой».
В изгнании [царь] Тарквиний сказал, что он научился отличать истинных друзей от ложных только теперь, когда уже не в силах воздать по заслугам ни одним, ни другим.
Когда Публий Корнелий, считавшийся человеком жадным и вороватым, однако же храбрецом и хорошим полководцем, благодарил Гая Фабриция за то, что тот, его враг, выдвинул его в консулы, да еще во время большой и тяжелой войны, Фабриций сказал: «Нечего тебе меня благодарить, просто я предпочел быть ограбленным, чем проданным в рабство».
Когда [консулу] Фабрицию посол эпирцев Киней давал в дар большое количество золота, он не взял его, сказав, что предпочитает повелевать владеющими золотом, чем владеть им.
Оратор Целий был гневлив до чрезвычайности. ‹…› Обедал с ним как-то ‹…› один клиент редкого терпения. ‹…› Он рассудил за лучшее соглашаться с каждым словом и не делать ничего наперекор. Целий не выдержал поддакивания и воскликнул: «Возрази хоть что-нибудь, чтобы нас стало двое!»
[Избиратели] считают себя нашими друзьями, если мы знаем их по имени.
Если услышишь или почувствуешь, что тот, кто обещал тебе свою поддержку, как говорится, перекрасился, то скрой, что ты услыхал или знаешь; если же он захочет обелить себя в твоих глазах, чувствуя, что на него пало подозрение, то подтверди, что ты никогда не сомневался ‹…› в его добрых намерениях.
Лесть, ‹…› будучи порочной и постыдной при прочих условиях жизни, при соискании [политических должностей] необходима.
Люди хотят не только обещаний, ‹…› но обещаний, даваемых щедро и с почетом для них.
* В том, чего ты не можешь сделать, либо отказывай мягко, либо вовсе не отказывай.
Выражением и словами людей привлекают более, чем самим одолжением и делом.
Все склонны предпочитать ложь отказу.
Заботься о том, чтобы ‹…› о твоих соперниках распространялись соответствующие их нравам позорные слухи ‹…› – либо о преступлении, либо о разврате, либо о мотовстве.
Устроить пир и выстроить боевую линию – задачи весьма сходные: первый должен быть как можно приятнее в глазах гостей, вторая – как можно страшнее в глазах врагов.
Продажный город, обреченный на скорую гибель, если только найдет себе покупателя!
Мать мальчика Папирия, который был с родителем своим в курии, стала расспрашивать сына, чем «отцы» занимались в сенате; мальчик ответил, ‹…› что об этом нельзя говорить. ‹…› Секретность дела и молчание мальчика привели в расстройство ее душу: стала она приставать к нему все настойчивее и суровее. Тогда мальчик ‹…› [сказал]: «В сенате обсуждалось, ‹…› что больше пользы принесет государству: если один муж будет иметь двух жен или если одна женщина выйдет замуж за двоих мужей».
Услышав такое, матрона обмерла и, дрожа, бросилась из дома к другим женщинам. И на другой день в сенат явилась толпа матерей семейств. Плача и стеная, они молили, чтобы одна женщина выходила замуж за двух мужчин, а не один женился на двух.
Нумантийские старейшины укоряли разбитых, что они побежали перед теми, кого столько раз побеждали; а кто-то им на это ответил: «Бараны перед нами те же, да пастух другой».
Хорошо ведя [судебные] дела, я стал вести их часто; ведя часто, стал вести нехорошо.
Знаменитый Луций Кассий, которого римский народ считал справедливейшим и мудрейшим судьей, обычно спрашивал во время суда: «Кому выгодно?»
Я привык смотреть не на слушателя, а на судью; я привык отвечать не себе самому, а противнику.
* Император Каракалла, убив брата, велел знаменитому юристу Папиниану оправдать это деяние в сенате и перед народом, но тот ответил, что не так легко оправдать братоубийство, как совершить его.
Толстому истцу, имевшему тяжбу с малолетним ребенком, принесенным в собрание на руках защитника, сказал его адвокат: «Что же мне делать? Я тебя на руки взять не могу».
Высший закон – высшее противозаконие.
Что непозволительно женщинам, то равно непозволительно и мужчинам.
По естественному праву все рождаются свободными.
Предписания права суть следующие: жить честно, не чинить вред другому, предоставлять каждому то, что ему принадлежит.
Право не может существовать без правоведов, которые каждодневно совершенствуют его.
Право должно быть главным образом приспособлено к тому, что случается часто и легко, а не весьма редко.
Законы следует толковать милостивее, чтобы тем самым сохранялась их воля.
Когда закон что-либо извиняет в прошлом, он запрещает это на будущее.
Поступает против закона тот, кто совершает запрещенное законом; поступает в обход закона тот, кто, сохраняя слова закона, обходит его смысл.
Обычай является лучшим толкователем закона.
Свобода – это естественная возможность каждого делать, что он хочет, однако не прибегая к насилию и не нарушая закон.
Судебное решение принимается за истину.
Заслуживает помощи слабость женщин, а не лукавство.
С изменением формы может пропасть сущность вещи.
Доказательство должен представить тот, кто утверждает, а не тот, кто отрицает.
Те, кому можно приказать свидетельствовать, – неподходящие свидетели.
Никто не может быть подходящим свидетелем в собственном деле.
Не глупым нужно помогать, а ошибающимся.
Использовать в случае сомнения более благоприятное [для ответчика] толкование – столь же справедливо, сколь осмотрительно.
Цивильное право пишется для бдительных. [Т. е. тот, кто не пользуется своим правом, сам виноват в своем ущербе.]
Насилие дозволено отражать силой.
Один лишь умысел украсть что-либо никого не делает вором.
Невозможно нанести оскорбление без умысла оскорбить.
Степень оскорбления возрастает пропорционально положению оскорбителя.
Умысел не наказуется.
Каждый отвечает за последствия своего поступка и никто не является преемником чужого преступления.
Безвинного сына нельзя наказывать за преступления его отца.
Кто уплатил позже, уплатил меньше.
Нельзя считать имуществом то, что приносит больше вреда, чем пользы.
Женщина – и начало, и конец своего семейства.
Большая небрежность – вина, большая вина – злой умысел.
Браки создаются не сожительством, а согласием.
Компаньон моего компаньона – не мой компаньон.
Свобода – это вещь, не имеющая цены.
Кто молчит, тот не всегда признается; однако верно и то, что он не отрицает.
Не все, что дозволено, достойно уважения.
Невозможное не может вменяться в обязанность.
Если нельзя найти безупречное решение, надо избрать наименее несправедливое из решений.
Трое составляют коллегию.
Кто несет риск, тому должна принадлежать и выгода.
Законы должны быть понятны каждому.
Никто не должен быть сам себе судьей или сам для себя устанавливать право.
Твой в опасности дом, коль стена горит у соседа.
Греция, взятая в плен, победителей диких пленила.
Кто страшен многим, тот страшись пред многими.
Нельзя быть всем одновременно первыми.
Если бы людям было довольно того, что довольно,
Мне бы и этого было довольно. Но мы не такие.
Жизнью завтрашней жить – поздно. Сегодня живи!
Деньги даются теперь только одним богачам.
Жить я с тобой не могу и без тебя не могу.
В уединении ты для меня толпа.
Кто понимает, для тех «Лидия» – трудная вещь!
А старость людям оттого и тягостна,
Что чувствуешь, как сам ты всем противен стал.
Живи как можешь, раз нельзя как хочется.
Как похожа на нас мерзейшая тварь – обезьяна!
Лучше три войны осилить, чем единожды родить.
* В неверном деле верный познается друг.
Бани, вино и любовь разрушают вконец наше тело.
Но и жизнь создают бани, вино и любовь.
Человек ты – значит, смертен. Помни это. Будь здоров.
Быстро ‹…› из ничего вновь переходим в ничто.
Жизнь – это благо и зло, а смерть ни то ни другое.
Ушел, но не исчез.
Меня не было, я был, меня не стало – мне все равно.
Ешь, пей, веселись, приходи [сюда].
Оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут одна плоть.
Прах ты, и в прах возвратишься.
Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека.
Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно.
Люби ближнего твоего, как самого себя.
Бог не человек, чтоб ему лгать.
Не одним хлебом живет человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа.
Доколе дитя было живо, я постился и плакал, ибо думал: кто знает, не помилует ли меня Господь, и дитя останется живо?
А теперь оно умерло; зачем же мне поститься? Разве я могу возвратить его? Я пойду к нему, а оно не возвратится ко мне.
Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял.
Неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать?
Человек рождается на страдание, как искры, чтоб устремляться вверх.
Не определено ли человеку время на земле, и дни его не то же ли, что дни наемника?
О, если бы вы только молчали! это было бы вменено вам в мудрость.
Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями.
Как цветок, он выходит, и опадает; убегает, как тень, и не останавливается.
Разве может человек доставлять пользу Богу? Разумный доставляет пользу себе самому.
Что за удовольствие Вседержителю, что ты праведен? И будет ли Ему выгода от того, что ты содержишь пути твои в непорочности?
Вечером водворяется плач, а на утро радость.
Дней наших семьдесят лет, а при большей крепости восемьдесят лет; и самая лучшая пора их – труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим.
Странник я на земле.
Сеявшие со слезами будут пожинать с радостию.
Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня десница моя.
Начало мудрости – страх Господень.
Не будь мудрецом в глазах твоих.
Ибо мед источают уста чужой жены, и мягче елея речь ее.
Не обличай кощунника, чтобы он не возненавидел тебя; обличай мудрого, и он возлюбит тебя.
И скудоумному сказала она:
«Воды краденые сладки, и утаенный хлеб приятен».
Для глупого преступное деяние как бы забава.
Скудоумный высказывает презрение к ближнему своему; но разумный человек молчит.
Иной сыплет щедро, и ему еще прибавляется; а другой сверх меры бережлив, и однако же беднеет.
Кто ищет зла, к тому оно и приходит.
У глупого тотчас же выкажется гнев его, а благоразумный скрывает оскорбление.
Рука прилежных будет господствовать, а ленивая будет под данью.
И при смехе иногда болит сердце.
Вспыльчивый может сделать глупость; но человек, умышленно делающий зло, ненавистен.
Бедный ненавидим бывает даже близкими своими, а у богатого много друзей.
Раздражительный выказывает глупость.
У кого сердце весело, у того всегда пир.
Лучше блюдо зелени, и при нем любовь, нежели откормленный бык, и при нем ненависть.
Хорошо слово во время.
Путь жизни мудрого вверх, чтобы уклониться от преисподней внизу.
Славе предшествует смирение.
Все пути человека чисты в его глазах, но Господь взвешивает души.
Ученость глупых – глупость.
Долготерпеливый лучше храброго.
На разумного сильнее действует выговор, нежели на глупого сто ударов.
Начало ссоры – как прорыв воды; оставь ссору прежде, нежели разгорелась она.
Унылый дух сушит кости.
И глупец, когда молчит, может показаться мудрым.
Глупый не любит знания, а только бы выказать свой ум.
Кто дает ответ не выслушав, тот глуп.
Кто хочет иметь друзей, тот и сам должен быть дружелюбным.
Всякий – друг человеку, делающему подарки.
Сварливая жена – сточная труба.
Не люби спать, чтобы тебе не обеднеть.
«Дурно, дурно», говорит покупатель; а когда отойдет, хвалится.
Предприятия получают твердость чрез совещание, и по совещании веди войну.
Кто затыкает ухо свое от вопля бедного, тот и сам будет вопить, – и не будет услышан.
Кто любит вино ‹…›, не разбогатеет.
Коня приготовляют на день битвы, но победа – от Господа.
Должник делается рабом заимодавца.
Чужая жена – тесный колодезь.
У кого вой? у кого стон? у кого ссоры? у кого горе? у кого раны без причины? у кого багровые глаза?
У тех, которые долго сидят за вином.
‹…› И скажешь: «Били меня, мне не было больно; толкали меня, я не чувствовал. Когда проснусь, опять буду искать того же».
Семь раз упадет праведник, и встанет.
Не радуйся, когда упадет враг твой, и да не веселится сердце твое, когда он споткнется.
Злой не имеет будущности.
Не говори: «как он поступил со мною, так и я поступлю с ним».
Мягкий язык переламывает кость.
Не отвечай глупому по глупости его, чтоб и тебе не сделаться подобным ему.
Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою.
Хватает пса за уши тот, кто, проходя мимо, вмешивается в чужую ссору.
Как притворяющийся помешанным бросает огонь, стрелы и смерть,
Так – человек, который вредит другу своему и потом говорит: «я только пошутил».
Кто роет яму, тот упадет в нее; и кто покатит вверх камень, к тому он воротится.
Не хвались завтрашним днем.
Лучше открытое обличение, нежели скрытая любовь.
Лучше сосед вблизи, нежели брат вдали.
Кто громко хвалит друга своего с раннего утра, того сочтут за злословящего.
Ненасытимы ‹…› глаза человеческие.
Когда страна отступит от закона, тогда много в ней начальников.
Дающий нищему не обеднеет.
Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю:
Пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к девице.
Не царям пить вино, ‹…›
Чтобы, напившись, они не забыли закона ‹…›.
Дайте ‹…› вино огорченному душою;
Пусть он выпьет, и забудет бедность свою и не вспомнит больше о своем страдании.
Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.
Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас.
Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.
Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь.
Всему свое время, и время всякой вещи под небом.
Время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать насаженное;
Время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить;
Время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать;
Время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий;
Время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать;
Время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить;
Время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру.
Участь сынов человеческих и участь животных – участь одна; как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом; потому что все – суета!
И ублажил я мертвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе;
А блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал, кто не видал злых дел, которые делаются под солнцем.
Если лежат двое, то тепло им; а одному как согреться?
Как сновидения бывают при множестве забот, так голос глупого познается при множестве слов.
Во множестве сновидений, как и во множестве слов, много суеты.
Кто любит серебро, тот не насытится серебром; и кто любит богатство, тому нет пользы от того.
Сладок сон трудящегося, мало ли, много ли он съест; но пресыщение богатого не дает ему уснуть.
Все труды человека – для рта его, а душа его не насыщается.
И нашел я, что горче смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы.
Мужчину одного из тысячи я нашел, а женщины между всеми ими не нашел.
Псу живому лучше, нежели мертвому льву.
Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости.
Не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех.
Сердце мудрого – на правую сторону, а сердце глупого – на левую.
Если гнев начальника вспыхнет на тебя, то не оставляй места твоего; потому что кротость покрывает и большие проступки.
Труд глупого утомляет его.
Пиры устраиваются для удовольствия, и вино веселит жизнь.
Кто наблюдает ветер, тому не сеять, и кто смотрит на облака, тому не жать.
Составлять много книг – конца не будет, и много читать – утомительно для тела.
Ухо ревности слышит все.
Жизнь наша – прохождение тени.
Чрез меру трудного для тебя не ищи, и что свыше сил твоих, того не испытывай.
Не говори: «я грешил, и что мне было?» – ибо Господь долготерпелив.
‹…› Внезапно найдет гнев Господа, и ты погибнешь во время отмщения.
Не шути с невеждою, чтобы не подверглись бесчестию твои предки.
Не давай взаймы человеку, который сильнее тебя.
Не судись с судьею.
Продолжительной болезнью врач пренебрегает.
Не берись за множество дел: при множестве дел не останешься без вины.
Не поднимай тяжести свыше твоей силы и не входи в общение с теми, кто сильнее и богаче тебя.
Какое общение у горшка с котлом? Этот толкнет его, и он разобьется.
Богач обидел – и сам же грозит; бедняк обижен – и сам же упрашивает.
Не будь навязчив, чтобы не оттолкнули тебя, и не слишком удаляйся, чтобы не забыли о тебе.
Не говори: «ради Господа я отступил», ибо что Он ненавидит, того ты не должен делать.
Лучше человек, скрывающий свою глупость, нежели человек, скрывающий свою мудрость.
Строющий дом свой на чужие деньги – то же, что собирающий камни для своей могилы.
Глупый в смехе возвышает голос свой, а муж благоразумный едва тихо улыбнется.
Рассказывающий что-либо глупому – то же, что рассказывающий дремлющему, который по окончании спрашивает: что?
Плачь об умершем – семь дней, а о глупом и нечестивом – все дни жизни его.
Чего не собрал ты в юности – как же можешь приобресть в старости своей?
Кто бросает камень вверх, бросает его на свою голову.
Говори главное, многое в немногих словах.
Не советуйся с женою о сопернице ее и с боязливым – о войне, с продавцом – о мене, с покупщиком – о продаже.
Не все полезно для всех.
Кто согрешает пред Сотворившим его, да впадет в руки врача!
Вспоминай о приговоре надо мною [умершем], потому что он также и над тобою: мне вчера, а тебе сегодня.
Провидящим говорят: «перестаньте провидеть», и пророкам: «не пророчествуйте нам правды, говорите нам лестное, предсказывайте приятное».
…Они прелюбодействовали и ходили в домы блудниц.
Это – откормленные кони: каждый из них ржет на жену другого.
Врачуют раны народа Моего легкомысленно, говоря: «Мир! мир!», а мира нет.
Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах – оскомина.
Если ты вразумлял беззаконника, а он не обратился от беззакония своего ‹…›, то он умрет в беззаконии своем, а ты спас душу твою.
Милости хочу, а не жертвы.
Так как они сеяли ветер, то и пожнут бурю.
Раздирайте сердца ваши, а не одежды ваши.
Враги человеку – домашние его.
Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное.
Блаженны плачущие, ибо они утешатся.
Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.
Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.
Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своем.
Но да будет слово ваше: «да, да», «нет, нет», а что сверх того, то от лукавого.
Вы слышали, что сказано: «око за око, и зуб за зуб».
А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую.
Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас.
Он [Отец Небесный] повелевает солнцу Своему восходить над злыми и над добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.
Если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари?
Когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая,
Чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.
Когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц останавливаясь молиться, чтобы показаться перед людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою.
Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.
А молясь, не говорите лишнего, как язычники; ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны;
Не уподобляйтесь им; ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него.
Когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры; ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям истинно постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получили награду свою.
Никто не может служить двум господам.
Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы.
Не судите, да не судимы будете.
Ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.
Что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?
‹…› Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего.
Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам.
Не всякий, говорящий Мне: «Господи! Господи!» войдет в Царство Небесное.
Предоставь мертвым погребать своих мертвецов.
Иисус сказал: не здоровые имеют нужду во враче, но больные;
Пойдите, научитесь, что значит: «милости хочу, а не жертвы»? ибо Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию.
Не вливают ‹…› вина молодого в мехи ветхие.
Жатвы много, а делателей мало.
Даром получили, даром давайте.
Трудящийся достоин пропитания.
Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби.
От избытка сердца говорят уста.
Кто имеет, тому дано будет; а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет.
Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем.
Не то, что входит в уста, оскверняет человека; но то, что выходит из уст, оскверняет человека.
Они – слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму.
Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою?
Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди их.
…и сказали: кто больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя, поставил его среди них и сказал: Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное.
Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Небесное.
Многие же будут первые последними, а последние первыми.
Много званных, а мало избранных.
Отдавайте кесарю кесарево, а Божие Богу.
Ибо в воскресении ни женятся, ни выходят замуж, но пребывают, как Ангелы Божии на небесах.
Кто возвышает себя, тот унижен будет; а кто унижает себя, тот возвысится.
…Во дни перед потопом ели, пили, женились и выходили замуж до того дня, как вошел Ной в ковчег,
И не думали, пока не пришел потоп и не истребил всех.
Дух бодр, плоть же немощна.
Все, взявшие меч, мечом погибнут.
Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным.
Верую, Господи! помоги моему неверию.
Кто не против вас, тот за вас.
Конечно, вы скажете мне присловие: Врач! исцели Самого Себя!
Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо.
И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними.
Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете.
Давайте, и дастся вам.
Прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много.
Горе вам, что строите гробницы пророкам, которых избили отцы ваши.
На небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии.
Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом.
Наблюдайте за собою. Если же согрешит против тебя брат твой, выговори ему, и если покается, прости ему; и если семь раз в день согрешит против тебя и семь раз в день обратится, и скажет: «каюсь», – прости ему.
Царствие Божие внутрь вас есть.
Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь.
Фарисей стал молиться сам о себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь:
Пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю.
Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне грешнику!
Сказываю вам, что сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо возвышающий сам себя, унижен будет; а унижающий себя возвысится.
Если они умолкнут, то камни возопиют.
Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы.
Дух дышит, где хочет.
Не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был через Него.
…Книжники и фарисеи привели к нему женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставивши ее посреди,
Сказали Ему: Учитель! эта женщина взята в прелюбодеянии;
А Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что́ скажешь?
‹…› Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания.
Когда же продолжали спрашивать Его, Он восклонившись сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень.
И опять, наклонившись низко, писал на земле.
Они же, услышавши то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди.
Иисус, восклонившись и не видя никого, кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители? никто не осудил тебя?
Она отвечала: никто, Господи! Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши.
И познаете истину, и истина сделает вас свободными.
Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода.
И если кто услышит Мои слова и не поверит, Я не сужу его: ибо Я пришел не судить мир, но спасти мир.
Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.
Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворных храмах живет.
От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли.
Блаженнее давать, нежели принимать.
Всякий человек да будет скор на слышание, медлен на слова, медлен на гнев; ибо гнев человека не творит правды Божией.
Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь; и бесы веруют, и трепещут. Но хочешь ли знать, неосновательный человек, что вера без дел мертва?
Кто не согрешает в слове, тот человек совершенный, могущий обуздать и все тело.
Из тех же уст исходит благословение и проклятие. Не должно, братия мои, так сему быть.
Лучше пострадать за добрые дела, нежели за злые.
Страдающий плотию перестает грешить.
Более же всего имейте усердную любовь друг к другу, потому что любовь покрывает множество грехов.
У Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день.
Бога никто никогда не видел: если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает.
Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь.
В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение; боящийся не совершенен в любви.
Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец; ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит?
Когда язычники, не имеющие закона [Божия], по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон:
Они показывают, что дело закона у них написано в сердцах.
И не делать ли нам зло, чтобы вышло добро, как некоторые злословят на нас и говорят, будто мы так учим?
Где нет закона, нет и преступления.
…От скорби происходит терпение,
От терпения опытность, от опытности надежда.
Когда умножился грех, стала преизобиловать благодать.
Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю.
Ибо мы спасены в надежде. Надежда же, когда видит, не есть надежда; ибо, если кто видит, то чего ему и надеяться?
Но когда надеемся того, чего не видим, тогда ожидаем в терпении.
Если Бог за вас, кто против вас?
Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими.
Если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья.
Не будь побежден злом, но побеждай зло добром.
Немощного в вере принимайте без споров о мнениях.
Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас? Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог, ибо храм Божий свят.
Мудрость мира сего есть безумие перед Богом.
Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною.
Знание надмевает, а любовь назидает.
Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать.
…Будучи свободен от всех, я всем поработил себя, дабы больше приобресть:
Для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев;
‹…› Для немощных был как немощный, чтобы приобрести немощных. Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых.
Не знаете ли, что бегущие на ристалище бегут все, но один получает награду? Так бегите, чтобы получить.
Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая, или кимвал звучащий.
Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто.
И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, – нет мне в том никакой пользы.
Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится,
Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла,
Не радуется неправде, а сорадуется истине;
Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.
Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.
А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь, но любовь из них больше.
Не будьте дети умом: на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни.
Худые сообщества развращают добрые нравы.
Буква убивает, а дух животворит.
Где Дух Господень, там свобода.
Если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется.
Печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская производит смерть.
Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов.
Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет.
Доколе есть время, будем делать добро.
…есть тень будущего.
Нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос.
Для чистых все чисто.
Вера ‹…› есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом.
Не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего.
Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч!
Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих.
Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся.
Нет такого ложного учения, к которому не была бы примешана частица истины.
Младенцы невинны по своей телесной слабости, а не по душе своей.
Забавы взрослых называются делом, у детей они тоже дело.
Все это одинаково: в начале жизни – воспитатели, учителя, орехи, мячики, воробьи; когда же человек стал взрослым – префекты, цари, золото, поместья, рабы – в сущности, все это одно и то же, только линейку сменяют тяжелые наказания.
Найдется ли вор, который спокойно терпел бы вора?
Мне и распутничать нравилось не только из любви к распутству, но и из тщеславия. Не порок ли заслуживает порицания? А я, боясь порицания, становился порочнее, и если не было проступка, в котором мог бы я сравняться с другими негодяями, то я сочинял, что мною сделано то, чего я в действительности не делал, лишь бы меня не презирали за мою невинность.
Великая бездна сам человек,
А юношей я был очень жалок, и особенно жалок на пороге юности; я даже просил у Тебя [Господи] целомудрия и говорил: «Дай мне целомудрие и воздержание, только не сейчас».
Когда присутствующей приятельнице изливалась вся кислота непереваренной злости на отсутствующую неприятельницу, то мать моя сообщала каждой только то, что содействовало примирению обеих. Я счел бы это доброе качество незначительным, если бы не знал, по горькому опыту, что бесчисленное множество людей ‹…› не только передает разгневанным врагам слова их разгневанных врагов, но еще добавляет к ним то, что и не было сказано.
[Умирающую св. Монику] спросили, неужели ей не страшно оставить свое тело так далеко от родного города. «Ничто не далеко от Бога, – ответила она, – и нечего бояться, что при конце мира Он не вспомнит, где меня воскресить».
Я сам не могу полностью вместить себя. Ум тесен, чтобы овладеть собой же.
Ясно отвечаешь Ты [Господи], но не все слышат ясно. Все спрашивают о чем хотят, но не всегда слышат то, что хотят. Наилучший служитель Твой тот, кто не думает, как бы ему услышать, что он хочет, но хочет того, что от Тебя услышит.
«Что делал Бог до сотворения неба и земли?» Я отвечу не так, как, говорят, ответил кто-то, уклоняясь шуткой от настойчивого вопроса: «Приготовлял преисподнюю для тех, кто допытывается о высоком». Одно – понять, другое – осмеять.
Время создал Ты [Господи], и не могло проходить время, пока Ты не создал времени. Если же раньше неба и земли вовсе не было времени, зачем спрашивать, что Ты делал тогда. Когда не было времени, не было и «тогда».
Что же такое время? Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему – нет, не знаю.
Прошлого уже нет, а будущего еще нет. И если бы настоящее всегда оставалось настоящим и не уходило в прошлое, то это было бы уже не время, а вечность; настоящее оказывается временем только потому, что оно уходит в прошлое. Как же мы говорим, что оно есть, если причина его возникновения в том, что его не будет! Разве мы ошибемся, сказав, что время существует только потому, что оно стремится исчезнуть?
Длительно не будущее время – его нет; длительное будущее – это только длительное ожидание будущего. Длительно не прошлое, которого нет; длительное прошлое – это длительная память о прошлом.
Мир существует ‹…› потому, что Ты [Господи] его видишь.
– Не слишком ли дерзко с твоей стороны желать достаточно знать Бога, если ты не знаешь достаточно [даже] Алипия? – Одно из другого не следует. Что, например, может быть презреннее моего ужина по сравнению со светилами небесными? А между тем, что я буду ужинать завтра, я не знаю, тогда как ‹…› знаю, в каком созвездии будет находиться луна.
* Закон дружбы ‹…› предписывает любить друга не менее, но и не более самого себя.
Смотреть – еще не значит видеть.
Друзья мира сего настолько боятся расстаться с объятиями мира, что для них нет ничего труднее, как не трудиться.
Вера есть воля верующего.
Скорее следует верить учащим, чем повелевающим.
Бог не находится где-нибудь. ‹…› Скорее в Нем находится все, чем Он – где-либо.
Обряд похорон, пышность проводов, – все это скорее утешение живых, чем помощь умершим.
Мы по справедливости гнушаемся поступком Иуды, и по суду истины он скорее увеличил, чем искупил преступление своего злодейского предательства тем, что удавился: потому что, отчаиваясь в Божьем милосердии, он в чувстве пагубного раскаяния не оставил себе никакого места для спасительного покаяния.
Заповеди «не убивай» отнюдь не преступают те, которые ведут войны по велению Божию или, будучи в силу Его законов, т. е. в силу самого разумного и правосудного распоряжения, представителями общественной власти, наказывают злодеев смертью. И Авраам не только не укоряется в жестокости, а напротив, восхваляется за благочестие потому, что хотел убить сына своего не как злодей, а повинуясь воле Божией.
Невежество [людей необразованных] породило ‹…› расхожую пословицу: «Нет дождя, причина – христиане».
Истинной справедливости нет нигде, кроме той республики, Основатель и Правитель которой – Христос, если эту последнюю угодно будет называть республикой, так как нельзя отрицать, что она – народное дело.
Сам человек представляет собою большее чудо, чем всякое чудо, совершаемое человеком.
[Христос] – Священник, приносящий жертву, и в то же время Сам – приносимая Жертва.
Как Бог Он [Христос] – цель, к которой идут, как человек Он – путь, по которому идут.
Мир сотворен не во времени, а вместе с временем.
Зло не есть какая-либо сущность; но потеря добра получила название зла.
Как взаимное сопоставление противоположностей придает красоту речи, так из сопоставления противоположностей, из своего рода красноречия не слов, а вещей, образуется красота мира.
Бог такой же великий Художник в великом, как и не меньший в малом.
Написано в первой главе книги Соломона, называемой Екклесиаст:
Те, которые думают, что всякое душевное зло происходит от тела, заблуждаются. ‹…› Не плоть тленная сделала душу грешной, а грешница-душа сделала плоть тленной.
Добро может существовать и без зла ‹…›; но зло без добра существовать не может.
Не следует думать, будто бы благословение Господне:
Те же, которые утверждают, что первые люди не совокуплялись бы и не размножались, если бы не согрешили, утверждают не что иное, как то, что грех был необходим для появления святых. Выходит, что для появления множества праведников нужен был грех!
Брачный союз [прародителей], если бы он оставался достойным райского блаженства, рождал бы детей, предмет любви, и не знал бы похоти, предмета стыда. ‹…› Супруги рождали бы потомство, используя для этого детородные члены тогда, когда это было [бы] нужно, ‹…› и управляла бы ими воля, а не похоть. Ибо воля наша приводит в движение не только те члены, которые имеют суставы, мышцы и сухожилия, вроде рук и ног, но и другие, более нежные, вроде рта, глаз и т. п. ‹…› Итак, ‹…› какие у нас основания не верить, что до греха и наказания за грех члены, предназначенные для размножения потомства, могли покорно подчиняться человеческой воле безо всякой похоти? ‹…› Надлежащие члены, как и все другие, привелись бы [приводились бы] в движение требованием воли, и
Человек предоставлен самому себе, потому что, любуясь собою, оставил Бога; но, не повинуясь Богу, не смог он повиноваться и самому себе. Ничтожность этого его состояния наиболее очевидна в том, что он не может жить, как хочет.
Всякому видно, что не по заслугам, а по незаслуженной и милосердной благодати он [человек] избавляется от зла.
Хотя красота эта [женская] и есть дар Божий, но она дается и злым, чтоб добрые не считали ее великим благом.
Почему же, говорят, в настоящее время не бывает чудес, которые, как вы проповедуете, совершались? Я мог бы сказать на это, что прежде, чем мир уверовал, чудеса были необходимы для того, чтобы он уверовал. Кто ищет чудес еще и теперь, чтобы веровать, сам представляет собою великое чудо, не веруя, когда верует уже целый мир.
Отчизна души ‹…› есть сам сотворивший ее Бог.
Если тьмы видеть не может никто, хотя бы глаза его были открыты ‹…›, то нет ничего нелепого в том, чтобы сказать, что глупость не может быть понимаема; ведь глупость – это тьма для ока разума.
Бог лучше познается незнанием.
Не всякий, кто мыслит, верует: многие размышляют для того, чтобы не верить. Но всякий верующий мыслит, причем мыслит, веруя, и верует, размышляя.
Никто не может найти Бога, если не поверит сначала, что в конце концов он Его найдет.
Вера вопрошает, разум обнаруживает.
Сосредоточься в самом себе, ибо истина живет во внутреннем человеке; найдешь свою природу изменчивою – превзойди и себя самого.
Бог не нуждается в наших словах, которые бы ‹…› напоминали о том, чего мы желаем. ‹…› Поэтому, когда мы молимся, нет нужды в том, чтобы мы говорили.
Когда же мы обращаемся с молитвой к Богу, ‹…› слова имеют то значение, что с их помощью мы или надоумливаем самих себя, или же благодаря нам припоминают и учатся другие.
Что я разумею, тому и верю, но не все, чему я верю, то и разумею.
В природе человека нет ничего выше ума. Но не по уму ему следует жить, если он хочет быть счастливым; иначе он жил бы только по-человечески, тогда как мы должны жить по-божески, чтобы достичь счастья. Ума его ему недостаточно, и он должен подчиниться Богу.
Больше доблести в том, чтобы словами убивать войны, чем железом – людей.
Уразумей, чтобы уверовать, и уверуй, чтобы уразуметь.
Плохие времена, тяжелые времена – вот что люди не устают повторять, но давайте жить хорошо, и времена станут хорошими. Мы и есть времена. Каковы мы, таковы и времена.
Мир гибнет, мир стареет, мир кончается, мир задыхается от старческой одышки.
Бог создал нас без нашего участия, Он не пожелал спасти нас без нашего участия.
* Там, где кончается разум, начинается вера.
Я не поверил бы даже в Евангелие, если бы к этому не побуждал меня авторитет Вселенской Церкви.
Человек блаженным быть не может. ‹…› Но человек может жить блаженно.
Кто ищет – не заблуждается.
Глупость (в чем согласятся с нами даже глупцы) – несчастье.
Тот по праву считает себя первым, кто по мнению всех остальных является вторым.
Духовная сила таинства ‹…› подобна свету: ‹…› если свет проходит через нечистых, сам он при этом остается незапятнанным.
Люби – и делай что хочешь. Если молчишь, молчи из любви; если говоришь, говори из любви; если порицаешь, порицай из любви; если щадишь, щади из любви.
Нет любви без надежды, нет надежды без любви, нет и обеих без веры.
Злым может быть только доброе. ‹…› Где нет никакого добра, там не может быть и какого-либо зла.
Преступления не искупаются милостынями [добрыми делами], если не изменяется жизнь.
Грехи не прощающего не прощаются Господом.
Первая милостыня – пожалеть свою душу и жить праведно. Кто хочет давать милостыню в надлежащем порядке, тот должен начать с себя самого и прежде всего дать милостыню самому себе ‹…›, потому что мы себя самих нашли достойными сожаления. ‹…› По причине такого порядка любви сказано:
Смерть нечестивых и жизнь праведников – беспрерывна.
Когда спрашивают о человеке, хороший ли он, то спрашивают не о том, во что он верит или на что надеется, но что он любит. Потому что кто истинно любит, тот, без сомнения, истинно верит и надеется; кто же не любит, тот напрасно верит, хотя бы предмет его веры и был истинным, напрасно надеется, хотя бы предмет его надежды и показывал путь к истинному блаженству.
Господь терпелив, потому что вечен.
Душа состраждет телу, а тело не состраждет душе.
Как, из чрева исшедши, не помнишь того, что было в чреве; так, исшедши из тела, не помнишь того, что было в теле. Как, из чрева исшедши, стал ты лучше и больше телом; так, исшедши из тела чистым и нескверным, будешь лучшим и нетленным, пребывая на небесах.
Бог благ, бесстрастен и неизменен. ‹…› [Иной] недоумевает, однако ж, как Он о добрых радуется, [от] злых отвращается, на грешников гневается, а когда они каются, является милостив к ним; ‹…› [но] Бог не радуется и не гневается: ибо радость и гнев суть страсти. Нелепо думать, чтобы Божеству было хорошо или худо из-за дел человеческих. Бог благ и только благое творит, вредить же никому не вредит, пребывая всегда одинаковым; а мы, когда бываем добры, то вступаем в общение с Богом – по сходству с ним, а когда становимся злыми, то отделяемся от Бога, ‹…› становимся отверженными от Него. ‹…› Если потом молитвами и благотворениями снискиваем мы разрешение во грехах [отпущение грехов], то это не то значит, что Бога мы ублажили и его переменили, но что посредством таких действий и обращения нашего к Богу ‹…› опять соделываемся мы способными вкушать Божию благость; так что сказать: Бог отвращается от злых, есть то же, что сказать: солнце скрывается от лишенных зрения.
Взирая на мир, не будем думать, будто отреклись мы от великого чего, ибо и вся эта земля очень мала перед целым небом. Поэтому, если бы и над всею землею были мы господами и отреклись от всей земли, то и в этом не было бы ничего равноценного царству небесному.
Если станем жить, как умирающие каждый день, то не согрешим.
Никто без искушений не может войти в Царствие Небесное; не будь искушений, никто бы и не спасся.
Если существует Бог, то откуда зло? И откуда добро, если Бога нет?
Всякое благо ‹…› выше того, кому принадлежит.
* Некто заявил человеку, похвалявшемуся званием философа, что признает его таковым, если он перенесет наносимые ему оскорбления спокойно и терпеливо. Тот долго выслушивал брань и наконец с насмешкой спросил: «Теперь-то ты веришь, что я действительно философ?» На это первый ответил: «Я бы поверил, если бы ты промолчал».
Многие обретают в детях своих мучителей.
Только мудрые могут достигать всего, чего пожелают, дурные же обычно делают то, что угодно их чувственности, того же, чего действительно желают, они достичь не могут.
Наградою добрым служит сама их порядочность, а наказанием дурным – их порочность.
Вечность есть совершенное обладание сразу всей полнотой бесконечной жизни.
Нет ничего существующего во времени, что могло бы охватить сразу всю протяженность своей жизни, ибо оно, не достигнув еще завтрашнего, уже утратило вчерашнее. Ваша нынешняя жизнь не больше, чем текущее и преходящее мгновение. ‹…› Такая жизнь может быть бесконечно долгой, но она не может объять и охватить всю свою протяженность одновременно. Ведь будущего еще нет, тогда как прошедшее уже утрачено.
Одно дело вести бесконечную во времени жизнь ‹…›, а другое – быть всеобъемлющим наличием бесконечной жизни, что возможно лишь для божественного разума. ‹…› Итак, ‹…› назовем Бога вечным, а мир – беспрестанным.
Бог созерцает все в своем вечном настоящем.
Говорят: «Почему в самом устройстве не дано нам безгрешности, так что нельзя было бы согрешить, хотя бы и хотели?» Потому же, почему и ты не признаешь служителей исправными, когда держишь их связанными, но когда видишь, что добровольно выполняют перед тобой свои обязанности.
Непрестанно думать о Боге – благочестиво, ‹…› но описывать словом божественное – дерзко.
Зло – не живая и одушевленная сущность, но состояние души, ‹…› происходящее ‹…› через отпадение от добра. Поэтому не доискивайся зла вовне, не представляй себе, что есть какая-то первородная злая природа, но каждый да признает себя самого виновником собственного злонравия.
Состояние в мире, предшествовавшее сотворению света, было не ночь, а тьма; а что стало отлично от дня, то названо ночью.
Пес не одарен разумом, но имеет чувство, почти равносильное разуму. Что едва изобрели мирские мудрецы, просидев над этим большую часть жизни – разумею хитросплетение умозаключений, – тому пес оказывается наученным от природы. Ибо, отыскивая звериный след, когда найдет, что он разделился на многие ветви, обегает уклонения, ведущие туда и сюда, и тем, что делает, почти выговаривает следующее умозаключение: или сюда поворотил зверь, или сюда, или в эту сторону. Но как не пошел он ни туда, ни сюда, то остается бежать ему в эту сторону. И таким образом через отрицание ложного находит истинное. Более ли этого делают те, которые, чинно сидя над доскою и пиша на пыли, из трех предложений отрицают два и в остальном находят истину?
Всего ‹…› труднее познать самого себя. Не только глаз, рассматривающий внешнее, не может быть употреблен к рассмотрению самого себя, но и самый ум наш, проницательно усматривающий чужую погрешность, медлителен в познании собственных своих недостатков.
Надо учиться не стыдясь, учить не скупясь.
Человек есть тварь, получившая повеление стать богом.
Все, что делается недобровольно, кроме того, что оно насильственно и не похвально, еще и не прочно.
Мы храбры против самих себя и искусны ко вреду своего здравия.
Одни привыкли пренебрегать вразумлениями, сделанными наедине, но приходят в чувство, если укорять их при многих; другие же при гласности обличений теряют стыд, но их смиряет тайный выговор.
Для ходящего по высоко натянутому канату не безопасно уклоняться в стороны, и малое, по-видимому, уклонение влечет за собою большее, безопасность же его зависит от равновесия.
Все мы благочестивы единственно потому, что осуждаем нечестие других.
Мы ловим грехи друг друга не для того, чтобы оплакивать их, но чтобы пересудить, не для того, чтобы уврачевать, но чтобы еще уязвить, и раны ближнего иметь оправданием собственных своих недостатков.
Простота неосторожна; человеколюбие не без слабостей; и кто далек от зла, тот всего менее подозревает зло.
Истинно богомудрые и боголюбивые ‹…› любят общение с добром ради самого добра, не ради почестей, уготованных за гробом. Ибо это уже вторая степень похвальной жизни – делать что-либо из награды воздаяния; и третья – избегать зла по страху наказания.
Тайна спасения – для желающих, а не для насильствуемых.
Все мы бедны и имеем нужду в благодати Божией, хотя и кажется один превосходнее другого, когда измеряем людей малыми мерами.
Если бы кто у нас спросил: что мы чувствуем и чему поклоняемся? – Ответ готов: мы чтим любовь. ‹…› Почему же мы – чтители любви – так ненавиствуем и сами ненавидимы? Почему мы – чтители мира – немилосердно и непримиримо враждуем? Почему мы – основанные на камне – зыблемся, утвержденные на краеугольном камне – распадаемся, призванные в свете – омрачаемся?
Разве есть определенное местом отечество у меня, для которого отечество везде и нигде?
Божество необходимо будет ограничено, если Оно постигнется мыслью. Ибо и понятие [постижение] есть вид ограничения.
Слово о Боге чем совершеннее, тем непостижимее; ведет к большему числу возражений и самых трудных решений.
Говорить о Боге – великое дело; но гораздо большее – очищать себя для Бога ‹…›. Учить – дело великое, но учиться – дело безопасное.
Мужья были законодателями; поэтому и закон обращен против жен.
Всякий грех есть смерть души.
Бог всегда был, есть и будет, или, лучше сказать, всегда есть; ибо слова: «был и будет» означают деления нашего времени и свойственны естеству преходящему; а Сущий – всегда.
Смерть [установлена] – в пресечение греха, чтобы зло не стало бессмертным.
Закон мученичества таков, чтобы как, щадя гонителей и немощных, не выходить на подвиг самовольно, так, вышедши, не отступать; потому что первое есть дерзость, а последнее – малодушие.
Не до́лжно унижать ученость, как рассуждают о сем некоторые [христиане]; а напротив того, надобно признать глупыми и невеждами тех, которые, держась такого мнения, желали бы всех видеть подобными себе, чтобы в общем недостатке скрыть свой собственный недостаток и избежать обличения в невежестве.
Те, которые преуспели или в делах, оставив слово [красноречие], или в слове, оставив дела, ничем, как мне кажется, не отличаются от одноглазых, которые терпят большой ущерб, когда сами смотрят, и еще больший стыд, когда на них смотрят.
Мысль, не высказывающая себя словом, есть движение оцепеневшего.
Как пламень по истреблении им вещества не сохраняется, но угасает вместе с тем, что горело, так и страсть сия [плотская] не продолжается после того, как увянет воспламенившее ее.
Легче заимствовать порок, нежели передать добродетель.
Учение есть пища и для питающего.
Нам вверен был рай, чтоб насладиться; нам дана была заповедь, чтобы, сохранив ее, заслужить славу, – дана не потому, что Бог не знал будущего, но потому, что Он постановил закон свободы. Мы обольщены, потому что возбудили зависть; пали, потому что преступили закон; постились, потому что не соблюли поста ‹…›. Мы возымели нужду в Боге, воплотившемся и умерщвленном, чтобы нам ожить. С Ним умерли мы, чтобы очиститься; с Ним воскресли, потому что с Ним умерли.
Все в Божестве, и Оно во всем.
[Иные] хотя признают верным, что изнемогшее в пороке естество посещено Божественною силою, но с неудовольствием взирают на способ посещения, по незнанию, что всякое устройство тела само по себе имеет равную цену, и ничто содействующее в нем поддержанию жизни не заслуживает осуждения как что-либо нечестивое или дурное. ‹…› Как прочие органы поддерживают в человеке настоящую жизнь, ‹…› так родотворные органы имеют промышление о будущем, вводя собою преемство естеству. ‹…› Ибо не глазом, не слухом, не языком, не другим каким чувственным органом непрерывно продолжается род наш; все это, как сказано, служит для настоящего употребления, а в тех органах соблюдается человечеству бессмертие.
В бессмертном усматривать человеческое, ‹…› в человеке доведываться Божественного.
Христианство есть подражание Божескому Естеству.
Чем бессловесная жизнь ограждена для самосохранения, то, будучи перенесено в жизнь человеческую, стало страстью. Животные плотоядные охраняются раздражительностью; животных многородящих спасает сластолюбие; животное малосильное хранит робость. ‹…› Но часто и разум, по наклонности и расположению к бессловесному, затмевая в себе лучшее худшим, доходит до скотоподобия, ибо, как скоро ‹…› принудит рассудок стать служителем страстей, происходит какое-то превращение добрых черт в бессловесный образ.
Нашей природы превратность не тверда даже и во зле.
Проводящему черту по чужим линиям трудно где-нибудь не выступить из них, и в хорошо сказанном на чужом языке очень нелегко сохранить ту же красоту в переводе. ‹…› Если перевожу буквально, то выходит нескладно; если по необходимости что-нибудь изменяю ‹…›, то покажется, что я отступил от обязанности переводчика.
Страх Божий изгоняет страх человеческий.
Самое девство есть плод брака.
И святые могут впадать в зависть.
Вино и молодость – двойное воспламенение для чувственности. Зачем же подливать масла в огонь?
Вся сила диавола против мужчин заключается в чреслах; вся крепость его против женщин – в пупе.
Хвалю брак, хвалю супружество, но лишь потому, что от брака рождаются девственные люди.
Когда подаешь милостыню, пусть видит только Бог. Когда постишься, да будет радостным лицо твое. ‹…› Не старайся казаться набожной и смиренной более, чем нужно; не ищи славы, избегая ее.
Если ‹…› я начинал ‹…› читать пророка, меня ужасала грубость речи, и, не видя слепыми очами солнца, я думал, что это вина не глаз, а солнца.
Обращение никогда не может быть поздним. Разбойник вошел с креста в рай.
Само произношение букв и первые начатки учения иначе преподаются ученым, и иначе – невеждой.
Усвоить дурное очень легко, и если не в силах бываешь подражать добродетелям других, то быстро перенимаешь их пороки.
Для воздержания безопаснее не знать того, к чему бы ты мог устремиться.
Не нравятся мне долгие и неумеренные посты в очень молодые годы ‹…›. Из опыта научился я, что молодой осел, устав на пути, делает повороты с дороги.
Когда подумаю о себе, что достиг уже верха добродетелей, окажусь только в начале пути.
Единственное совершенство для людей в том, если они сознают себя несовершенными.
Вымыслу легче верить, его охотно слушают и даже побуждают придумать его, ‹…› когда он еще не существует.
В оправдание собственной виновности думают: нет святых, все достойны порицания.
Лицо есть зеркало души.
Греческий мудрец Фемистокл ‹…›, проживши 107 лет, ‹…› сказал, что ему жаль расставаться с жизнью в то время, когда он только начал быть умным.
Учись тому, чему сам учишь.
Когда ты учишь в церкви, возбуждай не крик одобрения, но плач в народе. Слезы слушателей – вот твоя похвала.
Пусть необразованный и простой брат не считает себя святым потому, что ничего не знает; пусть также брат искусный и красноречивый не полагает святость в красноречии.
Святая необразованность полезна только для себя, и насколько создает церковь добродетельною жизнью, настолько же вредит церкви, если не противится разрушающим ее.
В одном и том же изречении иное услышит ученый, иное – неученый.
Будем жить, как ничего не имеющие и всем обладающие.
В переводе ‹…›, кроме перевода Священного Писания, в котором и расположение слов есть тайна, я передаю не слово в слово, а мысль в мысль.
Я всегда ‹…› переводил не слова, а мысли.
Не болтливое невежество, а святая простота для меня всегда были предметом уважения.
Сколько и теперь людей, которые долго исполняют свои обязанности, а между тем не более как повапленные гробы, наполненные костями мертвых? Непродолжительный жар лучше продолжительной теплоты.
Достойно похвалы не то, что ты был в Иерусалиме, а то, что ты хорошо жил в Иерусалиме. ‹…› Места крестной смерти и воскресения доставляют пользу тем только, кои несут крест свой и ежедневно воскресают со Христом ‹…›. Небесный храм равно виден и из Иерусалима, и из Британии, ибо Царство Божие внутри нас.
Имей простоту голубя, чтобы не злоумышлять против кого-нибудь, и мудрость змеи, чтобы самому не пасть под ковами других. Небольшая разница в пороке – обмануть ли, или быть обманутым христианину.
Будь умерен в скорби, помни эту истину: ничего чрезмерного; ‹…› не скорби, что потерял такого-то, а радуйся, что такого имел.
Не умер он, а переселился; переменил друзей, а не оставил их.
И для того, кто прожил десять лет, и для того, кто тысячу, одинаково [ничтожно] все прожитое, как только для обоих настал тот же конец жизни и необходимость неотвратимой смерти; разве только старец отходит с более тяжким бременем грехов.
Примечаешь ли ты, ‹…› когда стал ребенком, когда отроком, когда – юношей, когда мужем зрелого возраста, когда – стариком? Ежедневно мы умираем, ежедневно изменяемся, а считаем себя вечными!
Кого не могли мы удержать телесно, удержим в воспоминании; и с кем не можем разговаривать, о том не перестанем говорить.
Какое благо в здоровье – показывает болезнь.
Давать не бедным принадлежащее бедным – в некотором роде святотатство.
Поэта не может разгадать тот, кто не умеет сложить стиха.
Отец вразумляет только того, кого любит; учитель наказывает только того ученика, в котором замечает более сильные способности; врач уже отчаивается, если перестает лечить.
О если бы я имел книги всех авторов, чтобы косность ума вознаграждалась прилежанием в чтении!
Не будем подражать порокам того, чьим достоинствам не можем следовать.
Всякий богач либо мошенник, либо наследник мошенника.
Мы не рождаемся христианами, а возрождаемся.
Обязанность монаха не учить, а плакать; он оплакивает или себя, или мир.
Никогда не хвались суждением друзей. Истинно то свидетельство, которое произносится враждебным голосом.
Кто обвиняется во многом и, оправдываясь в обвинениях, что-нибудь опускает, тот сознается в том, о чем умалчивает.
Брак наполняет землю, девство – рай.
Мудрому не следует жениться. ‹…› Никто не может одинаково служить книгам и жене.
Жену распутную уберечь нельзя, а целомудренную стеречь не следует.
Трудно устеречь то, что многие любят. Досадно владеть тем, чего никто не считает стоящим иметь, но все же меньшее несчастье иметь [жену] безобразную, чем беречь красивую.
Райское блаженство не могло состояться без воздержания в пище. Пока он [Адам] постился, был в раю; вкусил, и был изгнан; когда же был изгнан, немедленно женился.
Не ‹…› мера Христова различна, но благодати Его вливается столько, сколько мы можем вместить.
Меньше греха следовать злу, которое признаешь добром, чем не сметь защищать того, что верно знаешь за добро.
Мы праведны тогда, когда исповедуем грехи наши.
Крещение разрывает древние грехи, но не дает новых добродетелей.
Если ты упрекаешь Творца, зачем Он сотворил тебя таким, что ты не имеешь силы и изнемогаешь [в борьбе с грехом], то я тебе ‹…› скажу, что упрек будет больше, если ты вздумаешь обвинять Его, зачем Он не создал тебя Богом.
Ты скажешь: если не могу, то и греха не имею. Имеешь грех, зачем не сделал того, что другой смог сделать.
Евангелие учит, что тому, кто захочет судиться с нами и тяжбою и кляузами отнять рубашку, нужно отдать и верхнюю одежду; но не заповедует, чтобы мы благодарили его и с радостью теряли принадлежащее нам.
Протягивая руку [с подаянием], озираемся туда и сюда, и она меньше разжимается, если никто не видит.
Ты делаешь из нужды добродетель.
Поношение Господа есть наша слава. Он умерщвлен, чтобы мы жили; Он сошел в ад, чтобы мы взошли на небо; Он сделался безумным, чтобы мы стали мудростью; Он снял с себя образ и полноту Божества, чтобы в нас обитала полнота Божества.
Нет такого неумелого писателя, который не нашел бы подобного себе читателя.
Разве ты не знаешь, что настоящая жизнь есть путешествие? Разве ты – гражданин? Ты – путник. ‹…› Не говорите: у меня такой-то город, а у меня такой-то. Ни у кого нет города; город – горе́ [на небесах]; а настоящее есть путь. И мы путешествуем каждый день, пока движется природа.
Любовь не знает насыщения, но, постоянно наслаждаясь любимыми, более и более воспламеняется.
Если уж помнить грехи, то помнить до́лжно только свои.
Грех не в нашей природе; мы сподоблены воли и свободы. Ты – мытарь? Можешь сделаться евангелистом. Ты – богохульник? Можешь сделаться апостолом. Ты – разбойник? Можешь приобрести рай. ‹…› Нет такого греха, который не изглаживался бы покаянием.
Многие приходят в церковь, произносят тысячи стихов молитвы, и выходят, не зная, что говорили они; уста их движутся, а слух не слышит. Ты сам не слышишь своей молитвы: как же ты хочешь, чтобы Бог услышал твою молитву?
Где бы ты ни был, молись. Ты – храм Божий: не ищи же места; нужно только душевное расположение.
Как раны, открытые и часто подвергающиеся влиянию холодного воздуха, делаются более жестокими, так и душа согрешившая становится более бесстыдною, если пред многими обличается в том, в чем она согрешила. ‹…› Не прибавляй же раны к ранам, объявляя согрешившего, но делай увещевание без свидетелей.
Как доброе дело – помнить о своих грехах, так доброе же дело – забывать о своих добрых делах.
Не вспоминай о своих добрых делах, чтобы помнил о них Бог.
Разве Церковь – в стенах? Церковь – во множестве верующих.
Не думаю, чтоб в среде священников было много спасающихся; напротив – гораздо больше погибающих, и именно потому, что это дело требует великой души.
Если бы все стремились к архиерейству, как к обязанности заботиться о других, то никто не решился бы скоро принять его. А то мы гоняемся за ним так же точно, как за мирскими должностями. ‹…› Чтобы достигнуть почестей у людей, мы погибаем пред очами Божиими.
Народ составляют святые, а не толпа народа.
Какая это слава, если она заставляет искать чести от низших ‹…›? Честь состоит в том, чтобы пользоваться славою от высших.
Человек ‹…› может сделаться и ангелом, и зверем.
Мы обращаемся к оскорбителям как бы к каким великим людям, когда говорим: ты кто, что оскорбляешь? ‹…› А следовало бы говорить, напротив: ты оскорбляешь? – оскорбляй; ведь ты – ничто. Скорее к тем, которые не наносят оскорблений, следовало бы говорить: ты кто, что не оскорбляешь? Ты выше естества человеческого.
Завидующий не может не быть и клеветником.
Наше гражданство на небе, а не на земле.
Что такое кротость и что малодушие? Когда мы, видя других оскорбляемыми, не защищаем их, а молчим, это – малодушие; когда же, сами получая оскорбления, терпим, это – кротость. Что такое дерзновение? ‹…› Когда мы ратоборствуем за других. А что дерзость? Когда мы стараемся мстить за самих себя.
Кротость есть признак великой силы; ‹…› не погрешит тот, кто назовет такое расположение к ближним даже мужеством.
Свойство учителя – не колебаться в том, что сам он говорит.
Человек нередко бросается в бездну, чтобы только другие удивлялись ему.
Что же такое толпа? ‹…› Нечто шумное, многомятежное, большею частью глупое, без цели носящееся туда и сюда, подобно волнам моря, составляемое часто из разнообразных и противоположных мнений. Кто имеет у себя такого владыку, не будет ли тот жалок более всякого другого?
Если каждый из толпы сам по себе достоин презрения, то, когда таких много, они заслуживают еще большего презрения. Глупость каждого из них, когда они собраны вместе, становится еще большею, увеличиваясь от многочисленности. Поэтому каждого из них порознь, конечно, можно бы исправить, ‹…› но нелегко было бы исправить всех их вместе, – оттого что безумие их в таком случае увеличивается.
[Бог] не хочет, чтобы мы радовались наказанию других даже и тогда, когда Он сам их наказывает, – потому что и Сам неохотно наказывает.
Язычников не столько обращают чудеса, сколько жизнь [христиан]. ‹…› Доколе проповедь не была еще распространена, чудеса по справедливости были предметом удивления, а теперь нужно возбудить удивление жизнью.
Что за польза – обнажить одного и одеть другого? Милостыня должна происходить от сострадания, а это – бесчеловечие. И хотя бы мы отдали даже все, что похитили у других, для нас не будет никакой пользы. Это показывает Заккей, который тогда умилостивил Бога, когда обещал возвратить похищенное четверицею
Мы умываем же руки, когда входим в церковь: зачем же не омываем сердца?
Удержи руки от лихоимства – и тогда простирай их на милостыню. Если же мы теми же самыми руками одних будем обнажать, а других одевать, то ‹…› милостыня будет поводом ко всякому преступлению. Лучше не оказывать милосердия, чем оказывать такое милосердие.
Стыдись грешить, но не стыдись каяться.
Ты грешишь? Не отчаивайся; ‹…› и если каждый день согрешишь, каждый день кайся. ‹…› Для божественного милосердия меры нет. ‹…› Твоя злоба, какова бы она ни была, есть злоба человеческая, а человеколюбие Божие неизреченно.
Сатана извратил естественный порядок: греху он дал дерзость, а покаянию – стыд.
Для любящего довольно и той награды, чтобы любить, кого любит.
Не вино зло, ‹…› а пьянство.
[Корыстолюбец] бережет свое, как чужое.
Ты здесь [на земле] странник и пришелец; твое Отечество на небесах.
Что же такое смерть? То же, что снятие одежды: тело, подобно одежде, облекает душу, и мы через смерть слагаем его с себя на краткое время, чтобы опять получить его в светлейшем виде. Что такое смерть? Временное путешествие, сон, который дольше обыкновенного.
Не плачь об умершем, но плачь о живущем во грехах.
Лишился ли ты чего? Не скорби – этим нисколько не пособишь. Согрешил? Скорби – это полезно.
Не говорим, будто все зло оттого, что едим и пьем: не от этого оно, а от нашей беспечности и жадности. Диавол не ел и не пил – а пал; а Павел ел и пил – и взошел на небо.
Не странно ли признавать небо гораздо лучшим земли, а переселившихся туда – оплакивать?
Время уныния не то, когда мы терпим зло, но когда делаем зло. Мы же извратили порядок и перемешали времена; делая множество зла, мы не сокрушаемся и на короткое время, а если от кого-нибудь потерпим хотя малое зло, падаем духом, безумствуем, спешим отказаться и избавиться от жизни.
Вступать или не вступать в брак – зависит от нас; а то, что последует за браком, уже не в нашей власти, но волею или неволею нужно переносить рабство.
Иное – судия, иное – податель милостыни. Милостыня потому так и называется, что мы подаем ее и недостойным.
Если можно сказать нечто странное, то ‹…› душа спящего как бы спит, а у умершего, напротив, бодрствует.
Настоящее – театр; здешние предметы – обманчивая внешность, и богатство, и бедность, и власть, и подвластность, и тому подобное; а когда окончится этот день и наступит та страшная ночь, или лучше – день: ночь для грешников, а день для праведников; когда закроется театр ‹…›, обманчивые виды будут отброшены; ‹…› и как здесь, по окончании театра, иной из сидевших вверху, увидев в театральном философе медника, говорит: э, не был ли этот в театре философом? – а теперь вижу его медником; этот не был ли там царем? – а здесь вижу в нем какого-то низкого человека; ‹…› так будет и там.
Награда тебе будет больше, когда ты станешь делать должное, не надеясь на награды.
Бог не свел с небес ангелов и не приставил их учителями к человеческому естеству, чтобы по причине превосходства своей природы и по причине неведения человеческой немощи они не делали упреков против нас очень беспощадно; но Он сделал смертных людей учителями и священниками, людей, облеченных немощию, чтобы одно и то же, виновность в том же самом и говорящего, и слушающих сделалась уздою для языка говорящего человека, не позволяющею делать обвинений сверх меры.
Мы не так скорбим, обличаемые со стороны других, как обличая других за грехи, в которых мы виновны.
Какого ты достигаешь успеха чрез то, что не исповедуешься? ‹…› Хотя бы ты не сказал, Он [Господь] знает; если же ты скажешь, Он забывает.
Военачальнику мы в особенности удивляемся тогда, когда даже в его отсутствие войско соблюдает порядок.
Никакое существо не может хорошо знать высшего существа, хотя бы между ними было и малое расстояние.
Не знают Бога не те, которые не знают Его существа, а те, которые усиливаются познать это существо.
Еще нет смиренномудрия в том, чтобы грешник считал себя грешником. Смиренномудрие состоит в том, чтобы, сознавая за собою много великого, ничего великого о себе не думать.
Не множество тел мы желаем видеть в церкви, а множество слушателей.
Как солнце восходит каждый день, и, однако, мы не говорим, что много солнц, но одно солнце, ежедневно восходящее, так и Пасха совершается всегда ‹…›. Где торжествует любовь, там и праздник.
[Человеческая] душа сто́ит, а лучше сказать – и дороже множества народов.
Тяжко не падение, а то, чтобы, упавши, лежать и уже не вставать, ‹…› помыслами отчаяния прикрывать слабость воли.
Слава Богу за все.
Светить слепому, говорить глухому, вразумлять бессмысленного – труд напрасный.
Если боги твои имеют сколько-нибудь Божественной силы и власти, то пусть сами мстят за себя. Иначе, ‹…› так как мститель более того, за кого он мстит, то ты больше своих богов.
Поздно поверят в вечную казнь те, которые не хотели верить в вечную жизнь.
Для того, кто живет еще в этом мире, никакое покаяние не поздно.
Кто слишком желает отмщения за себя, пусть помыслит, что не отмщен еще Тот, Кто творит отмщение.
Тот не может уже иметь Отцом Бога, кто не имеет матерью Церковь.
Вина раздора [в церкви] не очищается даже страданием. Не может быть мучеником тот, кто не находится в Церкви.
[Христос] не хотел, чтобы молитва была совершаема врозь и частно так, чтобы молящийся молился только за себя. В самом деле, мы не говорим:
Господу надобно молиться с искренним вниманием и умолять не звуком голоса, но сердцем и чувством. ‹…› Как ты требуешь, чтобы Бог услышал тебя, когда ты сам себя не слышишь? Как хочешь, чтобы Бог во время твоего моления помнил о тебе, когда ты сам о себе не помнишь?
Кто милосердствует о нищих, тот дает взаймы Богу.
В заповедях для большей пользы необходимо умалчивать о некоторых предметах; а то ведь часто увлекаются тем, что запрещается.
Запрещено смотреть на то, что запрещается делать.
Какое зрелище без идола? Какое игрище без [языческого] жертвоприношения? ‹…› Идолослужение ‹…› есть мать всех игрищ.
Для похоти недостаточно наслаждаться настоящим злом, – нет, она хочет через зрелище усвоить себе и то, чем грешили еще в давние времена.
Другие [виды] зла имеют предел, и всякий грех оканчивается совершением греха; ‹…› [зависть] же не имеет предела: это зло, пребывающее непрерывно; это грех без конца!
Если христианин ‹…› помнит, под каким условием ‹…› он уверовал, то будет ‹…› помнить, что ему в этом веке до́лжно претерпеть более, чем другим.
Мученичество не в твоей состоит власти, а в воле Божией ‹…›. Иное дело – недостаток готовности к мученичеству, а иное – недостаток мученичества при готовности к нему. ‹…› Бог не хочет крови нашей, а требует веры.
Зачем же нам просить и молить, да приидет Царство Небесное, когда нам приятен земной плен? Зачем, в часто повторяемых молитвах, мы просим о скором наступлении дня Царства, когда сильнее и пламеннее желаем работать здесь, на земле, диаволу, нежели царствовать на небе со Христом?
Не до́лжно оплакивать братьев наших ‹…›, они ‹…› не погибают, а только предшествуют нам, подобно путешественникам и мореплавателям. Мы должны устремляться за ними любовию, но никак не сетовать о них: не должны надевать здесь траурных одежд, когда они уже облеклись там в белые ризы; а иначе подадим повод язычникам справедливо осуждать нас за то, что мы, как совершенно погибших, оплакиваем тех, которые, по словам нашим, живут у Бога.
Нет спасения вне церкви.
Нельзя же на том основании, что человеку смеяться естественно, все делать предметом смеха. И лошадь ведь, которой ржать естественно, не на все ржет.
Как праведников может быть много, так и пути спасения их многочисленны.
Можно быть верующим и без науки; зато уразуметь существо веры неуч не в состоянии.
У обученных и чувства более изощренны.
Вера – это свободный выбор, поскольку она есть некое стремление, и стремление разумное. Но так как в начале ‹…› каждого действия лежит свободный выбор, то выходит, что и вера есть его начало, основа всякого разумного выбора.
От доказательств ‹…› вера тверже быть не может.
Человек добродетельный ‹…› [живет] на границе, отделяющей природу бессмертную от смертной.
Вожделение не происходит от тела, хотя и удовлетворяется телом.
Человек должен стремиться к познанию Бога не из-за желания спастись, но ради божественной красоты и величия, святости, превосходства и сверхъестественности самого этого знания.
Нет познания, которое не имело бы связи с верой; равно как нет и веры, которая не зависела бы от познания.
Вера есть слух, ухо души.
Есть среди них [христиан] боящиеся эллинской философии, подобно тому как дети боятся привидений. Если вера их – я уже не осмеливаюсь говорить об их познании, – в такой степени слаба, что может колебаться от человеческих рассуждений, то не стоит ее себе и приписывать; пусть эти немощные признают, что никогда и не верили в истину.
Поститься ‹…› значит ‹…› воздерживаться от всякого вообще зла, будет ли оно состоять в деле, в слове или даже в мысли.
Молитва есть собеседование с Богом.
Ремесленник кормится от своего ремесла; язычник – живет по-язычески. Точно так же истинный мудрец в познании имеет все, в чем нуждается.
Мудрец истинный убежден в такой истине: «Все в этом мире идет к лучшему».
Верующий ‹…› простой навык в добродетели обращает во вторую свою природу.
Следует обращаться к Богу с молитвами, только достойными Бога.
Соприкосновение с грехами чужими заразительно.
Кто предпринимает великие дела, подвергается и великим искушениям.
Первая ступень мудрости – умение распознавать ложное.
Простой народ подчас бывает мудрее [философов], ибо он мудр настолько, насколько нужно.
В поклонении мы должны быть разумны, то есть знать, чему и каким образом нам следует поклоняться.
Распростер Он [Христос] руки Свои на кресте и измерил весь круг земной.
Ничто столь не добровольно, как религия. ‹…› Религию следует защищать терпением и даже смертью.
[Язычники], когда идут совершать жертвоприношения, ничего сокровенного и личного богам своим не несут: ни чистоту сердец, ни благоговения, ни страха. И вот, совершив жертвоприношения, они всю религию в храме и с храмом как нашли, так и оставляют, и ничего из нее не приносят с собой и не уносят.
Где нет пороков, нет места и добродетели, подобно тому, как нет места победе там, где нет никакого соперника.
Нет никакой славы в том, чтобы не совершать того, что ты и не можешь совершить.
Бог и мир создал ради человека, и человека ради Себя. ‹…› Из всех живых существ один только человек был сотворен так, чтобы глаза его были бы устремлены в небо, лицо было бы обращено к Богу.
Человек рождается смертным, а затем становится бессмертным, когда начинает жизнь от Бога.
Нельзя познать добра и принять его, если мы не умеем познать зла и его отвергнуть.
[Бог] оставляет зло в мире, но, оставляя его, дарует человеку мудрость ‹…›. Когда отъемлется зло, то отъемлется и мудрость, и тогда у человека не останется никакой добродетели, потому что добродетель состоит единственно в том, чтобы одолевать и побеждать зло. Следовательно, эти философы [эпикурейцы], желая освободить нас от зла, лишают нас неоценимого сокровища мудрости.
Покой принадлежит только сну и смерти. Самый даже сон есть не совершенный покой, потому что тут отдыхает одно только тело, а в душе представляются разные образы, и она находится в беспрерывном движении, тогда как тело восстановляет свои силы. Следовательно, одна смерть, собственно, есть вечный покой.
Подобно тому как душа занимается истинными образами в течение дня, дабы тело не подверглось сну, так занимается она ложными мыслями ночью, дабы то же самое тело не пробудилось.
Любовь к Богу ‹…› не терпит ненависти к человеку.
Удобнее грешить мыслью, нежели делом.
Не примеряй себя к слабейшим из людей, а лучше расширяй себя в меру заповеди о любви. Примеряясь к людям, впадешь в пропасть высокомерия; а расширяя себя в меру любви, достигнешь высоты смиренномудрия.
Тот любит всех человеков, кто не любит ничего человеческого.
Тщеславию монаха свойственно тщеславиться добродетелью.
Если злопамятствуешь на кого, молись о нем.
Отрекшийся от вещей мирских, как то: жены, имения и проч., соделал монахом человека внешнего, а еще не внутреннего ‹…›. Внешнего человека легко сделать монахом, ‹…› но не мал подвиг сделать монахом внутреннего человека.
Писание не отнимает у нас ничего, данного нам от Бога для употребления, но обуздывает неумеренность и исправляет безрассудность. То есть оно не запрещает ни есть, ни рождать детей, ни иметь деньги и правильно их расходовать; но запрещает чревоугодничать, прелюбодействовать и проч. Не запрещает даже и думать об этом, но запрещает думать страстно.
Старайся, сколько можешь, любить всякого человека. Если же ‹…› не можешь, то по крайней мере не ненавидь никого.
Всякого человека любить должно, упование же возлагать на одного Бога.
Други Христовы всех любят искренно, но не всеми бывают любимы.
Почему Бог не сделал нас такими, чтобы мы, даже если бы захотели, не могли согрешить? Это ‹…› не что иное, как сказать: почему Он не сделал нас безумными и бессловесными? Ибо привести нас к добродетели принудительно – значит не оставить нам самим по себе никакой самостоятельности и не позволить нашему естеству быть разумным, т. е. иметь разумную душу. Ведь отними у нас свободу воли, и мы уже не образ Божий, и не словесная и разумная душа, и наша природа воистину растлится, перестав быть тем, чем ей надлежит быть.
Надо не хулить верования других людей, а утверждать собственное, и не писать против веры или исповедания, кажущихся нехорошими, но – в защиту истины.
Не следует молиться о пустяках.
Вся жизнь христианина должна быть непрерывной великой молитвой.
Каждый, кто спасся от влияния порчи человеческой жизни, каждый, кто не сожжен грехом ‹…›, должен за это благодарить Бога не меньше, чем те, кто, будучи в огне, чувствовали прохлаждающую росу.
Бог избавляет нас от скорбей не таким образом, что более не посещают нас никакие скорби; ‹…› но так, что Божиею помощью мы никогда не оказываемся в скорбях в положении затруднительном.
В искусствах, обыкновенно выполняемых рукою, мысль о том, что, как и для какого употребления делается, находится в уме, а работа выполняется при помощи рук. Так же до́лжно думать о делах Божьих ‹…›: смысл и понимание того, что ‹…› сотворено Им, остаются в них в тайне.
Кто хочет нарисовать картину, тот предварительно слегка намечает тонким стилем линии будущего изображения и наперед делает знаки для лиц, которые нужно будет нанести [на картину]; и это предварительное изображение, нанесенное в виде легкого очерка, без сомнения, оказывается уже более или менее подготовленным к восприятию настоящих красок. Точно так же и на скрижалях нашего сердца начертывается легкое изображение и предварительный рисунок стилем Господа нашего Иисуса Христа. ‹…› Тем, кто имеет в этой жизни некоторое предначертание истины и знания, в будущей жизни должна быть придана красота законченного изображения.
Сами кормчие часто не решаются признать, что корабль спасен благодаря их предусмотрительности, но все приписывают Богу не потому, что [сами] они будто бы ничего не сделали, но потому, что зависящее от промысла несравненно больше того, что зависит от искусства. И в нашем спасении зависящее от Бога несравненно больше того, что находится в нашей власти.
Человек, может быть, никогда не может победить противную силу сам по себе, не пользуясь божественной помощью. Потому и говорится, что ангел боролся с Иаковом
Если мир начал существовать с известного времени, то что делал Бог до начала мира? Ведь нечестиво и вместе с тем нелепо называть природу Божью праздной или неподвижной или думать, что благость никогда не благотворила, и всемогущество когда-то [ни над чем] не имело власти. ‹…› Бог впервые начал действовать не тогда, когда сотворил этот видимый мир; но мы верим, что как после разрушения этого мира будет иной мир, так и прежде существования этого мира были иные миры.
Повелевается, чтобы получивший удар в правую щеку подставил и левую; между тем всякий, кто бьет правою рукою, бьет в левую щеку. Невозможным нужно считать и следующее евангельское предписание: если правый глаз будет соблазном тебе, то его нужно вырвать. Если мы допустим, что это сказано о плотских очах, то как объяснить то, что вина соблазна относится к одному глазу, и именно к правому, хотя смотрят оба глаза? ‹…› Как мы замечаем, буква [Писания] часто заключает в себе невозможный и недостаточный смысл: через нее иногда указывается не только неразумное, но и невозможное. Нет, Святой Дух имел целью вразумить нас, что с этой видимой историей соединено нечто такое, что при глубочайшем рассмотрении и понимании сообщает закон, полезный для людей и достойный Бога.
Дьявол способен к добродетели, но еще не хочет следовать добродетели.
И твердь, то есть небо, по сравнению с высшим небом есть ад, и ‹…› земля, на которой мы живем, по сравнению с твердью может быть названа адом, и опять, по сравнению с адом, который под нами, места, занимаемые нами, могут быть названы небом, – так что то, что для одних ад, для других – небо.
Сказав, по апокалипсису Иоанна, что вечное, то есть имеющее быть на небесах, Евангелие настолько превосходит это наше Евангелие, насколько проповедь Христова превосходит священнодействия Ветхого Завета, он [Ориген], наконец, прибавил (о чем и помыслить святотатственно), что для спасения демонов Христос пострадает и в воздухе (то есть в тверди), и в превысших областях. И хотя он не высказал заключения сам, но оно понятно: как для людей Он сделался человеком, чтобы освободить людей, так и для спасения демонов Бог сделается тем, чем и те, для освобождения которых Он придет.
Справедливее судить о скрытом по явному, а не осуждать заранее явное, ссылаясь на скрытое.
Закону мало быть справедливым: надо, чтобы его признали таковым люди, от которых он ожидает повиновения.
[Бог] невидим – и являет Себя; непостижим – и доступен по благодати; непонятен – и человек понимает его.
Все существующее заставляет постичь Бога, и Он все же непостижим; в этом величие его, что люди и знают, и не знают Его.
О, свидетельство души, по природе христианки!
Христианами становятся, а не рождаются.
Чем более вы истребляете нас, тем более мы умножаемся; кровь мучеников есть семя христианства.
Бог не честолюбив.
Кто есть истинный Бог, Тот все свое одинаково дает как своим почитателям, так и не почитателям.
Вы предпочитаете не знать, потому что уже ненавидите, как будто знаете наверняка, что не будете ненавидеть, если узнаете.
Чем более они [люди] расположены ко злу, тем более способны верить ему. Вообще они легче верят вымышленному злу, чем действительному добру.
Это сильнейший защищает слабейшего, так что богам должно быть стыдно пользоваться защитой людей.
Душа не может обрести спасения, если она не уверует, пока обитает во плоти. Итак, плоть есть якорь спасения.
Укорять плоть следует только для порицания души, которая подчиняет плоть для служения себе.
Тот, Кто создал, способен и воссоздать, ибо гораздо труднее создать, чем воссоздать, труднее начать, чем продолжить. Так и воскрешение плоти ты должен считать делом более легким, чем ее создание.
Судить следует только душу – за то, как она пользовалась сосудом плоти. Сам сосуд, конечно, не подлежит приговору.
У Бога ничего не пропадает бесполезно.
Если бы на земле было столько же веры, сколько ожидается награды на небесах…
Доброму человеку нельзя любоваться казнью злого.
О, жалкое неверие, которое отказывает Богу в Его главных свойствах – простоте и силе! Разве не удивительно, что омовением разрушена смерть? Да ведь тем более следует верить там, где именно потому и не верится, что это удивительно! Ибо каковы должны быть дела Божьи, если не сверх всякого удивления? Мы и сами удивляемся – но потому, что верим. Впрочем, неверие тоже удивляется, но не верит, – удивляется простому как незначительному, а величественному как невозможному.
[Душа], сколько я знаю, не христианка: ведь душа обыкновенно становится христианкой, а не рождается ею.
Ты называешь мертвых «покойными», признавая этим, что жизнь тягостна, а смерть благодетельна.
Душа старше буквы, слово – старше книги, а чувство – старше стиля, и сам человек – старше философа и поэта.
Божественное Писание ‹…› есть у нас и у иудеев, к дикой маслине коих и мы привиты.
При ‹…› нескладности жизни складность учения подозрительна.
Человек одинаков во всех народах, различны лишь имена; душа одна – различны голоса; дух един – различны звуки; у каждого народа свой язык, но материя языка – всеобща.
Дух Господень через апостола возвестил, что жадность
В злодеянии не имеет значения, кто первый, а кто последний. Порядок по счету не разделяет того, что объединено сходством. ‹…› Поэтому безусловно предписано, что
Бог – надежный поручитель нашего терпения. Если ты препоручишь Ему свою обиду, Он отомстит; если ущерб – возместит; если страдание – исцелит; если смерть – даже воскресит.
Христос ‹…› возлюбил человека в его нечистоте, образовавшегося во чреве, появившегося посредством срамных членов, вскормленного с прибаутками. Ради него Он сошел с небес, ради него подверг Себя уничижению
Сын Божий распят – это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий – это совершенно достоверно, ибо нелепо; и, погребенный, воскрес – это несомненно, ибо невозможно.
Умирает обыкновенно лишь то, что рождается. У рождения со смертью взаимный долг.
Мы исповедуем Богу свои грехи ‹…› не потому, что Он их не знает, но поскольку исповеданием приуготовляется прощение, из исповедания рождается покаяние, а покаянием умилостивляется Бог.
Брак не уподобляется ли прелюбодеянию, не бывает ли средством удовлетворения тех же желаний? Сам Господь говорил:
Что Афины – Иерусалиму? что Академия – Церкви? что еретики – христианам? ‹…› В любознательности нам нет нужды после Иисуса Христа, а в поисках истины – после Евангелия. Раз мы верим [во что-то], то не желаем верить ничему сверх этого.
Ты ‹…› ничего не потеряешь в споре [с еретиками], кроме голоса, но ничего и не приобретешь, кроме разлития желчи от брани.
То, что происходит среди многих людей, не имеет одинакового результата. Потому ошибки людей в учении церкви должны были разниться. То же, что у многих оказывается единым, – не заблуждение, а предание.
Ереси: хоть от нашего ствола, но не нашего рода; хоть из зерна истины, но одичавшие от лжи.
Я ничем не рискую, если скажу, что и само Писание по воле Божьей так составлено, что предоставляет еретикам материал, – ибо читаю:
Рукоположения у еретиков необдуманны, легкомысленны, беспорядочны: то назначают неофитов, ‹…› то наших отступников, – чтобы удержать их почестями, если не могут удержать истиной. Нигде так легко не продвигаются в должности, как в лагере бунтовщиков, ибо самое пребывание там вменяется в заслугу.
Смех, собственно, идет глупости; но и истине прилично посмеяться, потому что она радостна.
Богу приличествует свобода, а не необходимость. Я предпочитаю, чтобы Он Сам захотел сотворить зло, нежели чтобы не мог сотворить.
Что отложено, то еще не потеряно.
Божие Слово ‹…› вочеловечилось, чтобы мы обожились.
[Сторонник какого-либо учения] не имеет ‹…› никакого другого основания, кроме безотчетного влечения к названным философским учениям, и не имеет другого основания для оценки того, что считает истинным, – да не покажутся мои слова странными, – кроме безотчетного случая. Каждый любит то, с чем он случайно встретился вначале, и, как бы связанный им, уже не в состоянии внимать чему-либо иному.
Пришествие Бога на смерть явилось смертью для смерти.
Созерцание видимого открывает сокровенное.
Разногласием касательно поста утверждается согласие веры.
[Христос] сделался тем, что и мы, дабы нас сделать тем, что есть Он.
[Совершенный монах] всякого человека почитает как бы Богом после Бога.
Если ты скажешь: «Покажи мне твоего Бога», то я отвечу тебе: покажи мне твоего [внутреннего] человека, и я покажу тебе моего Бога. ‹…› Бог бывает видим для тех, ‹…› у кого ‹…› открыты очи душевные. ‹…› Хотя слепые не видят, свет солнечный все-таки существует.
Бог все сотворил из ничего.
Смертным ли по природе сотворен человек? Нет. Значит, бессмертным? Не скажем и этого. ‹…› Он сотворен по природе ни смертным, ни бессмертным, ‹…› но ‹…› способным к тому и другому.
Все те, кто жили согласно Логосу, суть христиане, пусть даже их и считали безбожниками, как Сократа или Гераклита.
Душа – дыхание Божие.
Народ нужно учить, а не следовать за ним.
Живут они [христиане] в своем отечестве, но как пришельцы; имеют участие во всем, как граждане, и все терпят, как чужеземцы. Для них всякая чужая страна есть отечество, а всякое отечество – чужая страна.
Если человек не скажет в своем сердце: «Я один существую и Бог», он не найдет в мире покоя.
Спросили одного старца: «Что есть смирение?» Сказал он: «Если твой брат согрешит против тебя, а ты простишь ему прежде, чем он покаялся».
Говорили старцы: «Хотя бы воистину ангел явился тебе, не принимай его, но смирись и скажи: “Я недостоин видеть ангела, потому что жил в грехах”».
В нашем поколении нет ни единого человека, который имел бы право упрекнуть другого.
Кто прожил сорок дней без тревог, уже удостоился земного рая.
Деньги на общественные нужды должны собираться [не менее чем] двумя людьми, а распределяться [не менее чем] тремя.
Тех, кто просит одежду, подвергают расспрашиванию, прежде чем дадут ее; тех же, кто просит еды, – не спрашивают ни о чем.
Горе поколению, которое судит судей.
Всевышний устроит праведникам пиршество, где они будут вкушать мясо Левиафана, а остатки мяса будут продаваться на иерусалимских базарах.
Берущий женщину в жены пусть проверит, кто ее братья.
На занятиях рассади учеников по их мудрости, а на трапезе – по возрасту.
Много дает тот, кто дает мало с радостным выражением лица.
Врач бесплатный платы не стоит.
Если твоя жена низкого роста, нагнись и шепни ей.
Старайся не обижать свою жену, потому что женщина слезлива и чувствительна к обидам.
* Когда начинают читать утреннюю молитву? – Как только голубое начинает отличаться от белого.
Молитва того, кто превращает ее в повинность, не мольба.
Не начинают молиться, не сосредоточившись. Праведники прежних времен выжидали целый час, чтоб устремить свое сердце к Всевышнему.
Значение человека равносильно значению всего творения, вместе взятого.
Молиться надо не о погибели грешников, но об их раскаянии.
Тот, кто громко читает молитву в надежде, что она будет услышана лучше, принадлежит к маловерам.
Когда раби Йонахан бен Заккай заболел, ученики ‹…› попросили: «Учитель, благослови нас!» Он ответил: «Пусть будет воля Его, чтобы суда Всевышнего вы боялись так же, как суда людского». Ученики воскликнули: «Всего лишь так же, как людского?!» Он ответил: «Да, именно так. Ибо когда человек собирается совершить грех, он говорит: лишь бы никто меня не увидел».
Все в руках Всевышнего, кроме страха перед Всевышним.
Раби Кагана говорит: нахожу дерзким того, кто громко исповедует грехи свои, ибо сказано:
На каждую дверь – отдельный ключ; но один ключ – ко всякой женщине.
Праведник не умирает до тех пор, пока не родится другой праведник.
Пока существовал Храм, Израиль искупал свою вину на храмовом алтаре. Теперь же алтарь каждого из нас – рабочий стол.
Молчание вообще похвально, но молчание при учении не похвально.
Школа Шаммая говорила: «Человек может развестись со своей женой, только если она ведет себя недостойно», а школа Гиллеля говорила: «Даже если у нее подгорело кушанье».
Если предки наши были ангелы, мы ‹…› – люди; если же они были людьми, мы – ослы.
Ты молчишь лучше, чем говоришь.
Неженатый – как будто не человек, ибо сказано:
Чудеса нельзя приводить в доказательство.
Даже ради одного праведника держится мир.
Проступки в отношении к Богу день покаяния искупляет; проступков же в отношении к ближнему день покаяния не искупляет, пока ближний не будет удовлетворен.
Покаяние того, кто заявляет: «Согрешу и покаюсь, согрешу и покаюсь», – не будет принято.
Покаяние отменяет наказание даже отъявленного грешника и даже по утверждении приговора.
Что такое раскаяние? Сказал раби Йегуда: «Если человек мог согрешить второй раз, но не согрешил ‹…› с той же самой женщиной, в то же время и в том же месте».
* Если человек совершит одно и то же прегрешение дважды, оно ему уже кажется дозволенным.
Как часто должен человек иметь близость с женой? Сказал рав Элиэзер: человек незанятый – каждый день; поденный работник – дважды в неделю; погонщики ослов – раз в неделю; погонщики верблюдов – раз в тридцать дней; моряки – раз в шесть месяцев.
В городе Уша постановили, что если человек хочет заниматься благотворительностью, то он имеет право истратить только пятую часть своего состояния и не больше – чтобы потом самому не впасть в зависимость от чужого благодеяния.
Женщину, пережившую смерть своего ребенка, уже ничто испугать не может.
Из двух пререкающихся прав тот, кто умолкает первым.
Жена, которая нарушает еврейский обычай, изгоняется без денежного возмещения. ‹…› Раби Тарфон говорит: «Также громогласная». Что значит «громогласная»? Разговаривает у себя дома, а соседи слышат ее голос.
Раби Йегуда говорит: «Тот, кто не учит сына ремеслу, учит его преступлению».
Спросили его: «Неужели так сразу и преступлению?»
Раби Йегуда объяснил: «Не научить его ремеслу – как будто научить его воровать».
Раби Хуна считал, что если человек достиг двадцати лет и до сих пор холост, то он проведет остальные дни своей жизни в грехе. Неужели он имел в виду настоящий грех? Нет, но он считал, что человек будет грешить в мыслях.
Если тебе скажут: «Искали, но не нашли», – не верь; если тебе скажут: «Не искали и нашли», – не верь; если тебе скажут: «Искали и нашли», – верь.
Не пренебрегай благословением невежды. Не пренебрегай проклятием невежды.
Жемчуг – везде жемчуг. Если кто потерял его, то потерял его только он.
Свиток Торы [Священного Писания] можно продать только ради учения или ради женитьбы.
Прерывают учение для похорон покойника и для сопровождения невесты под балдахин.
Раби Меир говорил: «Обязан человек произносить три благословения каждый день. Вот они: “Благословен Ты, что сотворил меня евреем, Благословен Ты, что не сотворил меня женщиной, Благословен Ты, что не сотворил меня невеждой”».
Когда умер ученый, то все считаются родственниками его, и все должны разрывать свои платья, снять с себя обувь и устроить тризну.
Сказал раби Нахман бар Ицхак: «Лучше грех ради него самого, чем заповедь не ради нее самой».
Сказал раби Йегуда ‹…›: «Следует ‹…› исполнять заповеди даже не ради них самих, потому что постепенно человек начнет делать это и ради них самих».
Не пей из одного стакана, глядя на другой.
Тот, с кем случается чудо, об этом не знает.
Отчего мужчины миролюбивее женщин? Оттого, что они сделаны из мягкой земли, а женщины – из твердого ребра.
Большой грех забывается, а малый – нет.
Прости сыновьям Израиля – они если не пророки, то дети пророков.
Не живи в городе, управляемом учеными мужами.
Если хочешь повеситься, выбери хотя бы дерево повыше.
Разведенный женат на разведенной – четверо в постели.
Учили наши наставники: «Троим жизнь не в жизнь: мягкосердечным, вспыльчивым и брезгливым».
А раби Йосеф сказал: «Все это есть во мне».
Трое ненавидят себе подобных: собаки, петухи и жрецы огнепоклонников.
А некоторые говорят: «И блудницы».
А некоторые говорят: «И вавилонские мудрецы».
Найди себе учителя, и приобрети себе друга, и суди каждого человека с хорошей стороны.
Если не я за себя, то кто за меня? Но если я только для себя – то чего я стою? И если [искать на это ответы] не теперь – то когда?
Исполняй Его [Господа] волю, как свою, – тогда Он исполнит твою волю, как свою.
Не суди ближнего, пока не побывал на его месте.
Не учится застенчивый и не обучает вспыльчивый.
Невежественный человек не может быть благочестивым.
Даже там, где нет людей, ты старайся остаться человеком.
Помни, откуда ты пришел, куда идешь и перед кем тебе придется держать ответ.
Кого люди не любят, того не любит и Бог.
Ограда мудрости – молчание.
Вознаграждение за доброе дело – это доброе дело, а вознаграждение за грех – это грех.
Не суди один, ибо никто, кроме Единственного, не может судить один.
Ученики бывают четырех типов:
легко схватывает, но и легко забывает, – больше теряет, чем приобретает;
усваивает с трудом, но прочно, – больше приобретает, чем теряет;
легко усваивает и не забывает – мудрость;
с трудом усваивает и легко забывает – плохая участь.
Четыре разновидности посещающих дом учения:
приходит, но не учится, – ему награда за посещение;
учится, но не приходит, – ему награда за учение;
приходит и учится, – благочестив;
не приходит и не учится, – злонамерен.
Есть четыре типа сидящих перед мудрецами [т. е. учеников]: «губка», «воронка», «фильтр» и «сито». Губка поглощает все; в воронку с одной стороны входит, с другой – выходит; фильтр пропускает вино и задерживает осадок; через сито просыпаются отруби, но мука в нем остается.
Человек равноценен всему творению, и тот, кто спасает одну душу, как если бы спас весь мир.
Когда наша любовь была сильна, мы могли спать в постели узкой, как лезвие ножа. Теперь, когда любовь прошла, даже кровать шириной в шестьдесят локтей тесна для нас.
Когда нечего красть, вор – блюститель закона.
У кого умирает жена, о том нужно сожалеть так, как если бы в его дни был разорен Храм.
Ни один человек не похож на другого человека. Поэтому каждый обязан думать: ради меня сотворен мир.
Прах, из которого создан Адам, собирался с всех концов земли.
Почему человек был сотворен в день шестой? Если он возгордится, то ему можно сказать: «И комар был создан раньше тебя».
Один саддукей проповедовал: «Горе вам, нечестивцы, говорящие, что мертвые воскреснут! Если и живые умирают – разве мертвые могут ожить?»
Ответили ему: «Горе вам, нечестивцы, не верящие в воскрешение мертвых! Если на свете живут люди, которых раньше никогда не было, то люди, которые уже раньше были, тем более могут вновь появиться!»
Спаситель явится лишь тогда, когда народ отчается в ожидании спасения.
Дочь для отца – клад напрасный, и не спит он из-за нее ночами: когда мала, боится, что ее соблазнят, в юности – что станет распутничать, когда подрастет – что не выйдет замуж, когда выйдет замуж – что останется бездетной, когда состарится – что займется колдовством.
Всем человек завидует, кроме своего сына и своего ученика.
Не воруй у вора того, что он украл у тебя.
Нельзя угрожать ребенку наказанием, а если наказывать, то сразу – или молчать и не говорить ничего. Был случай в Лоде с сыном Горноса, который убежал из школы. Отец начал ему грозить, мальчик испугался, ушел из дому и утопился в колодце.
Совсем не печалиться нельзя, но и слишком скорбеть нельзя. Так сказали мудрецы: человек пусть белит дом свой, но пусть оставляет небольшое место небеленым в воспоминание о Иерусалиме.
Человек должен сначала построить дом и посадить виноградник, а потом жениться.
Бог дал день, Бог даст и пищу.
Если у человека есть пропитание на сегодняшний день, а он плачет о том, что будет есть завтра, то вера такого человека слаба.
Отец любит своего сына, а сын любит своего сына.
Каждый мужчина имеет такую жену, какую заслуживает.
Бог говорит так: ежели придете в дом Мой, тогда и Я приду в ваши.
Рассказывали о Гиллеле Старшем [знаменитом мудреце], что во время празднования Водочерпания он говорил: «Если я здесь – все здесь, а если я не здесь – кто здесь?»
«Блаженна молодость моя, что не посрамила старость мою» – так говорили добродетельные. ‹…› «Блаженна ты, старость моя, что искупишь грехи молодости моей» – так говорили раскаявшиеся.
Как маленький кусочек дерева разжигает большой, так и выученики мудрецов – малые оттачивают великих.
Многому я научился у своих наставников, еще большему – у своих товарищей, но больше всего – у своих учеников.
Всякий, кто скорбел о Иерусалиме, удостоится того, что узрит радость его, а тот, кто не скорбел о Иерусалиме, радости его не узрит.
Господи, да будешь Ты ни за, ни против нас.
Тот, кто повторил свой урок сто раз, – не тот, кто повторил его сто один раз.
Три вещи сказали наши мудрецы: пусть человек ест скромнее, чем позволяет ему достаток, одевается в соответствии со своим достатком и почитает жену и детей больше, чем позволяет ему его достаток.
Во все времена можно найти в народе тридцать праведников, праведности которых этот народ и обязан своим существованием.
Любая болезнь, лишь бы не болезнь живота; любая боль, лишь бы не боль в сердце; ‹…› любое зло, лишь бы не злая жена.
История об одном чужеземце, который явился к Шаммаю и сказал ему: «Обратишь меня в еврейскую веру, если изложишь всю Тору, покуда я стою на одной ноге». Шаммай ударил его строительной линейкой, которую держал в руке.
Тогда чужеземец пришел к Гиллелю, и тот обратил его. Сказал ему: «Ненавистного тебе не делай ближнему – в этом вся Тора целиком, остальное лишь истолкование, ступай же и учись».
Мир стоит только на дыхании учеников. ‹…› Детей нельзя отвлекать от учения даже ради строительства Храма.
Свет, светящий одному, светит многим.
Мы учили слова раби Элиэзера: «За день до смерти покайся». Спросили Элиэзера его ученики: «А разве знает человек, когда он умрет?» – «Тем более покайся на случай, если умрешь завтра».
Полтора года спорили школа Шаммая и школа Гиллеля. Эти говорят: лучше бы человеку не быть сотворенным, те говорят: хорошо человеку, что он сотворен. Проголосовали и решили: лучше бы человеку не быть сотворенным. Но раз уж его сотворили – пусть задумается о своих делах.
Три года продолжался спор между школой Шаммая и школой Гиллеля. ‹…› Чем же удостоилась преимущества школа Гиллеля? Тем, что ее последователи отличались духом кротости и смиренности и наряду со своим учением преподавали также учение школы Шаммая. Мало того, мнения школы Шаммая они излагали всегда ранее собственных положений.
Из-за одной лишней или недостающей буквы [при переписке священных книг] мир может быть разрушен.
По трем вещам узнается человек: по стакану, по гневу и по карману. А некоторые считают, что и по смеху.
Всевышний творил миры и разрушал, пока не создал нынешний мир. [Потому что] сказал Всевышний: «Вот,
Грех приходит в дом в качестве гостя, но потом делается в нем хозяином.
Один еретик спросил раби: «Ты утверждаешь, что Бог предвидит будущее». – «Конечно», – ответил тот. «А как же тогда с Писанием, где сказано: «
Господь испытывает не грешников, а праведников.
Всевышний является местом, где находится мир, а не мир – местом, где находится Всевышний.
Приобрел знание – чего тебе не хватает? Нет знания – что ты приобрел?
Когда Авраам умолял Всевышнего пощадить жителей Содома, он сказал: «‹…› Если Ты хочешь правосудия, мир не может существовать, а если Ты хочешь, чтобы мир существовал, правосудие не может существовать. ‹…› Мир не выдержит Твоего суда».
Ребенок входит в мир со сжатыми кулаками: весь этот мир – мой, и быть ему в моих руках. Человек покидает мир с раскрытыми ладонями: вот, я ничего с собой не забираю.
Почему Тора не была дана в земле Израиля? Для того, чтобы народы мира не могли сказать: «Мы не приняли ее потому, что она была дана в земле Израиля». ‹…› Всевышний дал Тору в пустыне – в месте, которое не принадлежало никому.
Всевышний позволил, чтобы было о Нем сказано, что Он создал Свой мир за шесть дней и отдыхал на седьмой. Если даже Он, который не знает усталости, позволил, чтобы о нем было так написано, на сколько же больше нужен отдых на седьмой день человеку, про которого сказано:
Выпьет человек чашу вина – скромен, как овца; выпьет две – становится храбр, как лев; начинает хвастаться и говорить: «Кто мне подобен?»; выпьет три или четыре – становится как обезьяна: пляшет, поет, сквернословит перед людьми и не ведает, что творит; напьется – становится как свинья: вымазывается глиной и спит в грязи.
Тора учит вежливости. Если человек путешествует в другой стране и у него есть все необходимые припасы, он, тем не менее, ‹…› должен покупать все, что ему нужно, у местных торговцев, чтобы поддержать торговлю.
Не тот отец, кто родил, а тот, кто воспитал.
Соломон написал сперва «Песнь Песней», а потом «Притчи», а потом «Екклесиаст», – и в этом вся наша дорога. В молодости мы слагаем песни, став постарше, изрекаем сентенции, и в старости говорим о суете жизни.
Камень падает на кувшин? Горе кувшину. Кувшин падает на камень? Горе кувшину.
Агада: Сказания, притчи, изречения Талмуда и мидрашей. – М., 1993.
Античная басня / Пер. М. Гаспарова. – М., 1991.
Античная литература. Рим: Антология. – М., 1988.
Античная музыкальная эстетика. – М., 1960.
Античная эпистолография. – М., 1967.
Античные риторики. – М., 1978.
Античные теории языка и стиля. – СПб., 1996.
Антология кинизма / Пер. И. М. Нахова. – М., 1996.
Апулей. «Метаморфозы» и другие сочинения. – М., 1988.
Афоризмы: По иностранным источникам. – М.: Прогресс, 1985.
Вавилонский Талмуд: Антология Агады / Пер. У. Гершовича и А. Ковельмана. – Иерусалим; М., 2001.
Вавилонский Талмуд: Трактат Таанит. – Иерусалим; М., 1998.
Властелины Рима: Биографии римских императоров от Адриана до Диоклетиана / Пер. С. Н. Кондратьева. – М., 1992.
Восточные отцы и учители церкви IV века: Антология. – М., 1998. – Т. 1–2.
Греческая эпиграмма. – М., 1960.
Греческие полиоркетики; Вегеций. Краткое изложение военного дела. – СПб., 1996.
Дигесты Юстиниана. – М., 2003–2006. – Т. 1–8.
Дигесты Юстиниана: Избр. фрагменты / Пер. и примеч.
И. С. Перетерского. – М., 1984.
Бл. Иероним. Избранные письма. – М., 2002.
Пер. Г. М. Прохорова. – СПб., 2001.
Добротолюбие / Сост. Л. С. Кукушкин. – М., 2001.
Добротолюбие. – М., 1913. – Т. 2.
Добротолюбие. – М., 1998. – Т. 1.
Досократики / Пер. А. Маковельского. – Харьков, 1999.
Древнеримские мыслители: Свидетельства. Тексты. Фрагменты. – Киев, 1958.
Еврейские афоризмы / Сост. и пер.: Нодар Джин. – М., 1991.
Идеи эстетического воспитания. – М., 1973. – Т. 1.
Изречения египетских отцов / Пер. с коптского А. И. Еланской. – Пб., 1993.
Книга для медленного чтения. 1000 высказываний 200 мыслителей. – М.,1994.
Литература агады. – Иерусалим; М., 1999.
Малые римские историки. – М., 1996.
Материалисты Древней Греции: Собрание текстов Гераклита, Демокрита и Эпикура. – М., 1955.
Мировоззрение талмудистов: Свод религиозно-нравственных поучений в выдержках из главнейших книг раввинской письменности / Пер. с нем. Л. О. Леванды. – М., 1994. – Т. 1–3 (в одной книге).
Мистическое богословие Восточной Церкви. – М., 2001.
Мишна: Трактат Брахот / Пер. под ред. Й. Векслера. – Иерусалим, б.г.
Ораторы Греции. – М., 1985.
Ориген. О началах. – СПб., 2000.
Отцы и учители Церкви III века: Антология. – М., 1996. – Т. 1–2.
Памятники позднеантичного ораторского и эпистолярного искусства III–IV вв. – М., 1964.
Памятники поздней античной научно-художественной литературы II–V вв. – М., 1964.
Памятники поздней античной поэзии и прозы II–V вв. – М., 1964.
Пиркей Авот / Пер. Б. Ш. Купермана, переработанный Н. Гуральником. – Иерусалим, [1994].
Пиркей Авот (Поучения отцов): Современный комментарий / Пер. с англ. – М.; Иерусалим, 2001.
Пифагорейские золотые стихи с комментарием Гиерокла / Пер. И. Ю. Петер. – М., 2000.
Римские историки IV века. – М., 1997.
Сочинения древних христианских апологетов / Пер. П. Преображенского. – СПб., 1999.
Творения древних отцов-подвижников / Пер. А. И. Сидорова. – М., 1997.
Трактат Авот / Пер. П. Криксунова. – М., 1990.
Трактат Авот / Пер. Н. З. Рапопорта. – Иерусалим, 1999.
Филогелос / Пер. М. Гаспарова // Античная басня. – М., 1991.
Фрагменты ранних греческих философов / Пер. А. В. Лебедева. – М., 1989. – Ч. 1. От эпических теокосмогоний до возникновения атомистики.
Фрагменты ранних стоиков / Пер. А. А. Столярова. – М., 1998. – Т. 1. Зенон и его ученики.
Этика: словарь афоризмов и изречений. – М., 1995.
Classical and foreign quotations: a polyglot manual of historical and literary sayings… – London, 1904.
Geflügelte Worte: Der klassische Zitatenschatz. – München, 2001.
The Oxford Dictionary of Quotations. – Oxford, 1979.
Большая часть цитат из этого сочинения дается по единственному полному переводу, опубликованному в 1834 г. под загл. «Двенадцать книг риторических наставлений». Звездочки перед цитатой указывают на то, что перевод в данном случае отредактирован.
Первые 13 сентенций даются в стихотворном переводе М. Гаспарова; многие из остальных – в прозаическом переводе Е. Штаерман.
Вероятно, строка из несохранившейся трагедии Еврипида; Дион Кассий («Римская история», 58, 23) влагает этот стих в уста Тиберия.
Нумерация статей глав 1–6 трактата «Пиркей Авот» несколько различается в разных изданиях.