Юная Арлетта де Ронсье, с детских лет помолвленная с графом Фавеллом, наконец приезжает в замок будущего мужа, но старый граф, переживший двух жен и до сих пор не имеющий наследника, оказывается настоящим чудовищем.
В это же время в жизни Арлетты появляется молодой рыцарь Раймонд Хереви, скрывающийся под чужим именем после гибели всей его семьи от рук отца Арлетты. Запутанный клубок фамильных тайн, обстоятельств, интриг, страстей казалось бы неразрешим…
1.0
Вспоминая о прошедших годах, Арлетта пребывала в уверенности, что Рождественский пост 1173 года стал в ее жизни тем поворотным пунктом, с которого начались все ее несчастья. И прошло не меньше двадцати долгих лет, пока ей не удалось выйти победительницей из изнурительной борьбы с судьбой и ступить на свой собственный путь в этой жизни…
А в те декабрьские дни Арлетта, всеми любимое и лелеемое дитя, наслаждалась всеобщим вниманием, считая это само собой разумеющимся. Своенравный рыжеволосый комочек энергии, с искрящимися голубыми глазенками, она, внучка властного графа Роберта де Ронсье, двух с половиной лет от роду, нисколько не сомневалась, что является тем центром, вокруг которого вращается весь окружающий мир. Ужас и мучение нянек, Арлетта не только распоряжалась всеми комнатами в верхнем ярусе замка — женским царством, — но пыталась забрать в свои хрупкие ручонки и весь замок; да что там — вдобавок к тому и замковый дворик, опоясанный высокими стенами.
Но в то воскресное утро приключилось нечто такое, что основательно переменило ее жизнь.
Начать с того — и это показалось ей очень странным, — что в первое воскресенье поста мать Арлетты, леди Джоан, пропустила торжественное богослужение по этому случаю. Едва месса подошла к концу, малышка выкинула очередную каверзу, добавившую няньке Агате немало седых волос. Она промчалась по длинному коридору часовни и мигом вскарабкалась на четвереньках по витой каменной лесенке, ведущей в спальную комнату ее матери. Арлетта делала это куда проворнее многих взрослых, привыкших ходить на своих двоих.
Она застала свою мать в постели закутанной в ворох мехов и толстых покрывал, укрывавших ее раздутый живот. Волосы госпожи Джоан де Ронсье были темны, как безлунная ночь, и никто бы не сказал, что Арлетта, уродившаяся в отца огненно-рыжей, — ее дочь. Госпоже было уже восемнадцать, она вновь была беременна, и родовые схватки вот-вот должны были начаться. Все обитатели замка лелеяли надежду, что родится мальчик — Франсуа де Ронсье, сыну графа Роберта, пора обзавестись наследником.
На мгновение Арлетта застыла в дверях, оглядывая комнату. Она была еще слишком мата, чтобы понимать всю серьезность происходящего с ее матерью, и никак не могла взять в толк, почему гончий пес Габриэль, любимец Джоан, имевший обыкновение разлечься на полу спальни, отправлен в какое-то другое место.
В небольшом камине, как обычно, горел огонь, но сегодня, по-видимому, тепла его было недостаточно, так что слуги позаботились о высокой жаровне, мерцавшей и дымившейся на медном листе, расстеленном поверх досок пола, прямо в центре спаленки. Рядом с нею поставили деревянную ширму с росписью, изображавшей золотистых крылатых ангелов на белом фоне. Золотые пряди волос струились по их плечам, а сами их обладатели взмывали к небосводу. Каждое из этих созданий прижимало к розовым губкам сверкающую свежей позолотой трубу.
Леди Дениза, супруга сэра Хамона ле Мойна, замкового сенешаля, не отрывала взгляд от каминных щипцов, воткнутых прямо в раскаленную сердцевину жаровни. Она была на полтора десятка лет старше роженицы и успела немало узнать о повивальных делах и заботах. Ее пригласили к леди Джоан в качестве повивальной бабки; в настоящее время она готовила вытяжку из сушеных корешков гравилата, растворенного в красном вине. Считалось, что это снадобье снимает боль родовых схваток.
Держа высокий бокал с вином в одной руке, она вытянула щипцы из жаровни и погрузила в темную жидкость. С шипением поднялись клубы едкого пара, по комнатке разлился пряный коричный аромат. Занятая помешиванием зелья, леди Дениза не заметила, как ребенок проскользнул через заслон рогозовых циновок.
— Мамочка! — крикнула Арлетта, радуясь тому, что ей удалось проникнуть к матери без ожидавшихся сложностей. — Мама спала? — Для своего возраста девочка уже знала немало слов.
Госпожа Джоан улыбнулась неожиданной гостье и протянула руку навстречу дочери. Как всегда кудряшки цвета меди никак не хотели лежать аккуратными прядками, окружая сияющим облачком узкое бледное личико — Арлетте не досталось того утонченного молочно-белого цвета кожи, который обычно встречается у рыжих девочек.
— Нет, милая, мне не до сна. Но я по тебе соскучилась. Ну-ка, иди сюда. Давай, обними меня покрепче, доченька.
Светясь от счастья, Арлетта вскарабкалась на высокую и просторную постель под балдахином и нырнула под тяжелые покрывала — маленькое тельце тесно прильнуло к материнскому боку.
Показавшаяся в дверях нянька Агата, переводя дыхание, прислонилась к косяку. Этой толстенькой щекастой женщине было под сорок, и быстрая ходьба вызывала у нее одышку и заставляла поминутно хвататься за бока.
— Госпожа, госпожа! Это я виновата! Уф, она бегает так резво, мне за нею не угнаться. — Ступая с поразительной для своей комплекции мягкостью, Агата приблизилась к ложу. — Иди-ка сюда, молодая хозяйка! Только подумать, ты досаждаешь твоей бедной мамочке в такую минуту. Ну-ка, мигом! Оставь госпожу Джоан в покое!
Клубочек на постели шевельнулся, потом снова затих.
Леди Джоан закусила губу: схватка, самая неистовая с начала родов, скрутила ее тело. Когда боль отпустила, роженица подняла затуманенный взор на Агату. Как и у дочери, ее глаза были голубыми, лишь зрачки окаймляла серая полоска, тонкая, как ниточка.
— Агата, Арлетта ничуть не мешает мне. Это я ее сюда позвала. Я хочу, чтобы она тоже поняла, что происходит, и не боялась этого.
Агата бросила быстрый оценивающий взгляд на роженицу. На высоком челе с узкими ниточками бровей блестели крупные капли, потемневшие колечки волос на висках насквозь пропитались потом, в уголках напряженного рта спрятались крохотные морщинки. Агата скрестила руки под своим массивным бюстом. Сама она, мать двоих детей, хорошо понимала, сколь тяжело было для молодой матери такое испытание, хотя ее собственные птенчики уже давно выросли и выпорхнули из гнезда.
— Однако, госпожа…
— Помолчи, Агата, — прервала ее не терпящим возражений тоном Дениза и шагнула к постели, сжимая в руке кубок. Нянька отступила на шаг назад и повернулась к жаровне, чтобы погреть закоченевшие руки в идущем от нее тепле.
— Я считаю, вам следует выпить вот это, госпожа моя, — объявила леди Дениза.
Сморщив носик, молодая роженица отстранила кубок от лица.
— Благодарю, но…
— Вам станет легче…
— Вино затмит мой разум, а сегодня я хочу, чтобы он был ясным, как никогда. Кроме того, мне не по вкусу гвоздичный настой.
— Это гравилат — гвоздикой здесь и не пахнет, — леди Дениза потянула носом. — Хорошо, госпожа, не буду настаивать. Если все же надумаешь, я поставлю это вот здесь.
— Благодарю тебя, Дениза. — Спазма перекосила лицо Джоан, судорожно сжавшей в кулаке краешек одеяла. — Арлетта?
Рыжая головка высунулась из-под одеяла, на личике девочки сияла шаловливая улыбка.
— Что, мамочка?
Ребенок, балуясь, принялся елозить под одеялами, задев при этом Джоан.
— Тише, Арлетта! — Джоан едва подавила стон. — Мне нужно кое-что сказать тебе.
— Мама? — Ребенок на мгновение затих, протянув пальчики к материнской каштановой пряди, девочка начала теребить стягивающую их ленту, засовывая ее кончик себе в рот и с причмокиванием сося ее.
Агата зашикала на нее.
— Оставь, Агата, пускай, — терпеливо сказала леди Джоан, и тотчас же очередная схватка погасила улыбку на ее лице. Хватаясь за живот, Джоан побелела как свежевыстиранная простыня, погружаясь в объятия боли.
— Мама? — и Арлетта выпустила материнские волосы. Лента развязалась, но никто не обратил на это внимания. — Мама, болит?
— О Господи! Да, болит, — выдавила из себя леди Джоан.
Агата шагнула вперед и подхватила девочку с постели.
— Выпейте, полегчает, — леди Дениза вновь подносила отвергнутое питье ко рту роженицы. — Зачем мучиться?
— Не теперь. Выпью, но не теперь. Где Арлетта? Агата, постой же!
В дверях произошла заминка: бабушка Арлетты, Мари де Ронсье, тяжело ступая, вошла в комнату в сопровождении своей служанки. Как и леди Дениза, графиня Мари де Ронсье была полна достоинства и всем своим обликом излучала решительность и непреклонность.
— Закрой дверь, — скомандовала она.
Со скоростью ошпаренной кошки служанка бросилась выполнять приказание.
Высокая и худая, графиня Мари обладала запоминающейся внешностью. На ее лице с четко очерченным контуром выделялись пронзительные черные глаза и нос, который ее друзья считали властным, но большинство находило в нем сходство с клювом хищной птицы. Женщина поистине неустрашимая, графиня держала большую часть своих людей в ежовых рукавицах.
— А что делает здесь
Агата неловко поклонилась в сторону графини и бочком прошлепала мимо нее, прижимая Арлетту к своей объемистой груди.
— Агата, подожди! — раздался возглас из-под балдахина.
— Ну что еще, Джоан? — графиня предпочитала разговаривать в бодром тоне. — Тебе не нужно шума и возни, не так ли? Ты вела себя куда как хорошо, когда рожала Арлетту.
— Графиня, вы не поняли, я только хотела объяснить ей, как… о-ох! — Лицо Джоан исказилось.
Леди Дениза откинула покрывала и, нетерпеливо откинув вуаль с лица, графиня наклонилась для проведения обследования.
— Уже скоро, — сообщила свое мнение Дениза.
Графиня ответила кивком и резким движением оторвала прочь вуаль, снова соскользнувшую ей на глаза.
— Похоже, я прибыла вовремя, — сказала она. — Агата, да убери же ребенка!
Джоан простонала:
— Агата… объясни ей… пожалуйста…
— Я все сделаю, госпожа, — последовал ответ Агаты, и, радуясь возможности ускользнуть, она отодвинула щеколду и отнесла Арлетту в комнатку ярусом ниже.
Наутро, когда Агата закончила одевать свою брыкавшуюся питомицу, отец Арлетты, Франсуа де Ронсье, вошел в круглую приземистую горницу в башне замка, служившую детской. Его медноволосая шевелюра топорщилась во все стороны. Родовые схватки жены затягивались, и муж Джоан предпочел провести решающую ночь в зале в обществе своего отца, графа Роберта, опустошая винный бочонок.
— Арлетта, у тебя родился братик! — закричал он с ликованием в карих глазах, его румяные щеки блестели. Он сграбастал свою дочку в охапку и подбросил вверх к сводам.
— Братик? — улыбнулась девочка. Ей доставляло радость увидеть отца, который не часто баловал детей вниманием. Арлетта ощущала рыжеватую щетину на небритых отцовских щеках, от него пахло сладковатым пивным перегаром.
Франсуа, зевая, кивнул:
— Угу. Мальчик. — Он намотал себе на палец один из коротеньких локонов дочери. — Твоя мамочка хочет дать ему имя Франсуа…
— Папа Франсуа, — Арлетта показала на него пальчиком.
— Ам, — Франсуа губами нежно схватил ручку ребенка. — Идем, дочка. Тебе нужно пойти на благодарственную службу в часовне, и мне тоже. А после мы поднимемся взглянуть на маленького Франсуа.
— А мама? — спросила маленькая девочка.
— И на маму.
Франсуа де Ронсье был для Арлетты почти чужим человеком, однако она знала его достаточно хорошо, чтобы удивиться тому, как он на цыпочках входит в горницу, где леди Джоан приходила в себя после разрешения от бремени. До сих пор она не видела, чтобы ее отец когда-нибудь и куда-нибудь входил так осторожно. В комнате было душно и жарко, и в ней совсем не ощущался сладостный мамочкин запах. Пахло иначе — незнакомо и противно. Леди Дениза грела руки над жаровней; мамина любимица гончая Габриэль, сосланная на псарню на время родов леди Джоан, занимала свое обычное место в ногах кровати. При появлении посетителей она приподняла с передних лап большую серую голову.
— Мама! — Арлетта бросилась к кровати, но отец перехватил ее.
— Нет, Арлетта. — Франсуа зашептал ей в ушко. — Мамочке надо отдыхать.
Леди Джоан лежала с закрытыми глазами на высоко взбитых подушках. Арлетта с трудом узнала ее. Лицо матери больше не было молодым. Она прожила всего лишь восемнадцать зим, а кожа ее выглядела дряблой и ломкой. Она была бледна, как лилия. Женщина, которую Арлетта раньше никогда не видела, нянька и кормилица ее маленького братика, восседала с противоположного края материнской постели, качая в руках какой-то сверток.
— Мамочка!
Леди Джоан открыла глаза и слегка улыбнулась дочке. Ее рука ощупала одеяло. По привычке Арлетта потянулась к этой руке, но отец придержал ее.
Арлетта засунула большой палец в рот и, сося его, взглянула вверх на отца. Он смотрел на жену со смешанным чувством, глубокая морщина обозначилась между рыжих бровей.
— Дениза… — Франсуа облек в слова ощущения дочери, — на ней же лица нет…
Юбки Денизы зашуршали по подстилке.
— Господин мой, это было непростое дело. Потеряно много крови. Ей нужен покой…
— Я не помню, чтобы она так выглядела, когда появилась на свет Арлетта. Разве по второму разу вам не легче?
Дениза кивнула.
— Да, обычно так и есть, господин. Но кто даст гарантию? Уверена, если ей дать немного оправиться… — голос Денизы пресекся.
Франсуа оглядел ее с головы до ног.
— Мы здесь лишние?
— Да, господин. Покажи Арлетте дитя, но потом вы должны уйти.
Держа дочь за ручку, Франсуа скривил губы в усмешке.
— Видишь, как мною распоряжаются эти бабы, моя Арлетта?
— А где дитя? — спросила девочка.
— Здесь. — Франсуа повел дочку вокруг кровати к тому месту, где сидела чужая женщина. У ее ног стояла деревянная колыбель. Эту колыбель смастерили для сына госпожи Джоан, но поскольку у маленького Франсуа начались трудности с кормлением, да и сама мать пожелала, чтобы ребенок был все время с ней, сиделка временно положила в колыбель своего собственного новорожденного сынишку. Он тихо и спокойно спал.
— Хочешь посмотреть на братика, милочка? — спросила няня. У нее отсутствовал один из передних зубов.
Арлетта нагнула головку. Женщина осторожно развернула шелковую шаль, и перед взором Арлетты предстал комочек темных волосиков, маленькое сморщенное мокрое личико и розовый ротик. Глаза ребенка были широко открыты, он раздраженно хныкал. Это ее братик, поняла Арлетта, и это от него исходил тот непонятный запах, который наполнял комнату.
— Франсуа… — Арлетта нежно погладила щечку братика. Она смутно чувствовала, что с ним что-то неладно. Казалось, что дыхание доставляло ему затруднения, его губки были подернуты синевой, но, хотя Арлетта и была достаточно чувствительной, чтобы понять, что не все в порядке, она все же была чересчур мала и не могла выразить свои ощущения в словах.
Боясь, что ее прикосновение может повредить братику, девочка отняла руку. Она отступила на шажок назад, случайно зацепив носком за деревянную ножку колыбели. Тотчас же оттуда донесся громкий пронзительный вопль. Ребенок сиделки был в полном здравии.
— Франсуа болен, — пробормотала Арлетта, зачарованно наблюдая за бело-розовым созданием в колыбельке. Так же должен был выглядеть и пахнуть и ее маленький братик. — Франсуа болен.
— Чепуха, дочка! Он просто хочет спать, — ответил отец со снисходительным смешком. — Теперь пошли. Разве нам не указали на дверь?
Оценка Арлеттой состояния здоровья ее братика оказалась на удивление точной.
Он был болен, и чем дальше, тем хуже. Так что Арлетте удалось посмотреть на него только один разок, совсем чуточку, тем более, что проблемы были не только с младенцем. Здоровье госпожи вызывало не меньшие опасения, и Арлетту не пускали в ту горницу.
Маленький Франсуа еще трое суток цеплялся за жизнь.
После его ухода из жизни нянька завязала в узел свои пожитки, подхватила своего собственного, раздражающе здорового отпрыска, и явилась в детскую попрощаться с Агатой, своей отдаленной родственницей.
— Слабачок, — гласил ее приговор. — Я сразу это увидела, и клянусь, что
Агата дернула уголком рта и искоса глянула на Арлетту, затем сделала ныряющее движение головой, должно быть, означающее кивок согласия.
— Да, часто детям все ясно прежде, чем нам, — сказала она.
— Так и есть. — Сиделка вздохнула и перешла на полушепот. — Штука в том, что поначалу-то он выглядел крепеньким. А госпожа — что будет с ней? Она больна. Смертельно больна…
— И не говори! — коричневые глаза Агаты округлились, как монетки.
— Да-да. Я часто такое видала. Ей отравили кровь. Нет, не удивительно, если она последует за своим сынишкой, и вскорости.
— Силы небесные! — Агата осенила себя крестом.
Тут подковыляла Арлетта и ухватилась за нянькины юбки. Агата скривила гримасу в сторону кормилицы.
— Чшшш, Элла! Это дитя…
Арлетте больше не пришлось посмотреть на свою мать, так как леди Джоан пережила младенца только на одни сутки, скончавшись в самый канун дня Святого Николая.
Предстояла церемония погребения леди Джоан де Ронсье и ее сына в семейном склепе, и графиня Мари приказала Агате не выпускать Арлетту из ее горницы на время похорон. Девочка не должна была догадаться, что ее мать умерла.
— Я не хочу, чтобы внучке сообщили об этом до тех пор, пока мы все не закончим, Агата, — напрямик заявила графиня. — Мне не нужны лишние истерики. Присмотри, чтобы она от тебя не ускользнула. Мой сын того же мнения. В общем, девочке лучше не присутствовать на церемонии погребения. Я не переношу орущих и плачущих детей.
Агата в упор глянула на каменные черты лица Мари де Ронсье и попыталась вызвать в себе чувство сострадания к женщине, которая — если верить слухам — подарила всю свою нежность мужчине, совсем не любившему ее, даже в молодости. Говорили, что Роберт де Ронсье был влюблен в старшую сестру Мари, красавицу Изабель Хереви. Став избранницей графа Роберта, Мари так и не сумела завоевать его сердце. Он женился на ней из чувства долга. Годы спустя граф Роберт научился понимать свою жену — она ему даже нравилась, — но все в округе знали, что он не был в силах одарить ее тем обожанием, которое он испытывал к ее сестре.
Горькое разочарование сделало Мари холодной, как лед.
С графиней было нелегко иметь дело; ее темные глаза и ястребиный нос, похожий на клюв, могли отпугнуть любого. Агата не осмелилась бы пререкаться с такой женщиной, даже если бы они были на равных. Про себя Агата считала, что для дочери и отца лучше всего было бы научиться утешать друг друга в своих душевных скорбях. Но разве может простая служанка перечить графине… Агате нравилось нянчиться с Арлеттой. Она крепко привязалась к своей подопечной и решила держать язык за зубами, опасаясь, что графиня, разгневавшись, может разлучить их.
— Хорошо, госпожа, — покорно согласилась Агата.
В то утро, когда должны были состояться похороны леди Джоан и ее сына, Агата, как и обещала графине, пыталась запереть Арлетту в детской. Однако у той были другие планы. Несмотря на свой возраст, Арлетта имела железную волю и жизненная сила хлестала из нее через край.
— Погуляем, Агата? — девочка ухватилась за теплую руку няни.
— Нет,
Арлетта удивленно сдвинула золотисто-рыжие брови, и Агата приготовилась к воплям. К счастью, такое случалось редко, но за Арлеттой водилось, что она прибегала и к таким способам, если решала, что это поможет ей добиться желаемого. О, если что-то было не по ней, она могла превращаться в маленького тирана.
— Арлетта хочет гулять! — настаивал ребенок, подбираясь к двери и пробуя свои силенки на тяжелой щеколде. Но ей не хватало двух дюймов роста, и не хватало силы — скоро Арлетта поняла, что с засовом ей не справиться.
Агата достала свою сумочку с рукоделием, которая валялась под кроватью Арлетты. Она смастерила тряпичный мячик из ярких лоскутков материи, но в руки девочки его не давала. Он должен был отвлечь внимание ребенка.
В это время Арлетта уже направлялась к ней. Она запрятала обиду поглубже, и на ее лице сияла одна из ее самых солнечных, самых обольстительных улыбок.
— Агата откроет дверь. Пожалуйста…
— Нет,
— Да, — согласилась Арлетта, выхватив мячик из рук няньки. Губки Арлетты были сложены так, словно она произносила «о-о», и это было очень довольное «о-о».
— Ну, и что ты на это скажешь?
Ярко-голубые глазенки уставились на Агату.
— Спасибо, нянечка.
У Агаты все внутри перевернулось. Бедная овечка, бедная сиротинушка.
— Молодец, — сказала она. — А теперь становись вон туда, и бросай мячик в меня. Так, правильно.
Склеп семейства де Ронсье располагался на освященном участке земли за пределами Хуэльгастеля, в тени замковых стен.
Покуда Агата и Арлетта играли в мяч в тесноватой круглой башенной светелке, через окна доносились звуки погребальной процессии, собиравшейся во дворе. Стараясь занять ребенка игрой, Агата одновременно пыталась сообразить, что означают разнообразные шумы снаружи. Вот ритмичная поступь множества ног — это проходит маршем замковая стража, отдающая леди Джоан и ее сыну последние почести. А вот глухое перекатывание колес повозки, на которой повезут гроб. Цокали копыта лошадей последнего эскорта госпожи. Бедняжка, как ей не повезло…
Агата терпеливо перебрасывалась мягким разноцветным мячиком со вверенной ее попечению дочкой покойной госпожи. Арлетте частенько не удавалось изловить его на лету, и она в азарте бросалась на четвереньках в погоню за катящейся по полу игрушкой. Брошенный ею мячик в большинстве случаев тоже летел куда попало, то ударяясь о стену, то падая на постель.
И вдруг внезапно, без всякой видимой причины, ребенок потерял всякий интерес к игре.
— Хочу к маме, — очень строго произнесла Арлетта. Она потянулась к своей няне, такая маленькая и беззащитная, ничего кроме больших голубых глаз и растрепанных рыжих волосиков на голове. — Хочу к маме.
Агата на минуту потеряла дар речи, но быстро нашлась. Она не забыла строгих наставлений графини Мари, чтобы ее внучка не узнала о кончине матери до окончания похорон. Пусть так, но кто, по мнению графини, должен был сообщить об этом девочке? Отец? Агата в этом сомневалась. После смерти леди Джоан Франсуа де Ронсье топил свои горести в вине, в море вина. Он пил не переставая. Если так пойдет дальше, он едва ли придет в чувство раньше чем через неделю.
Тогда, возможно, сама графиня? Может быть, она решила самолично донести эту весть Арлетте? В глубине души доброе сердце Агаты противилось такой мысли. Конечно, Мари де Ронсье была сильной натурой и идеальной, хоть и нелюбимой, супругой для графа Роберта. Однако, подавив в себе любые проявления чувств, она не признавала эмоций и у других. Графиня была нетерпима к взрослым и неласкова к детям. Агате не нравилась сама мысль о том, что именно она расскажет о случившемся юной Арлетте.
Усевшись на пол, чтобы быть с Арлеттой вровень, Агата ласково отвела назад непокорные локоны и глубоко вздохнула. Придется сделать это ей самой. И немедленно. Правда, похороны еще не завершились, но ведь графиня не узнает, что Агата нарушила ее запрет.
Там внизу, во дворе, обитые железом колеса остановились. Должно быть, носильщики ставили на повозку гроб госпожи Джоан…
— Ты не сможешь увидеть маму, — сказала Агата.
— Почему?
— Она… она мертва,
— Что такое мертва?
Арлетта никогда не встречалась со смертью, и еще не понимала, что это означает. Агата судорожно искала слова, чтобы ребенок ее понял.
— Твоя мама уснула. Она отдыхает. Мы не можем увидеть ее.
Золотисто-рыжие брови сдвинулись:
— Она проснется. Скоро.
— Нет,
— Никогда?
— Никогда.
— Нет! Мне она нужна. Хочу к маме!..
В голосе девочки было столько отчаяния, что доброе сердце Агаты дрогнуло от жалости. Должно быть, Арлетте легче было бы примириться с фактом смерти леди Джоан, если бы ей разрешили увидеть тело ее матери, если бы она своими глазами увидела, что ее мать не может проснуться.
— Арлетта хочет видеть маму! — настаивал ребенок.
— Нет,
— Хочет видеть! Хочет, хочет!
В голубых глазах Арлетты плескалось недетское, неутолимое страдание. А там снаружи, во дворе замка, грохотали по плитам колеса телеги, направлявшейся со скорбным грузом к подъемному мосту и освященной земле. Агата вздохнула и поднялась на ноги. Она решилась ослушаться графиню.
— Я покажу тебе, где твоя мама, если ты обещаешь быть тихой, как мышка.
Девочка кивнула, тряхнув рыжими кудряшками, и доверчиво протянула ручонки.
С Арлеттой на руках Агата торопливо вскарабкалась вверх по лестницам. Она спешила добраться до крыши, пока погребальная процессия еще не скрылась из виду. Конечно, потом они с Арлеттой посетят склеп, но если бы ребенок сам увидел гроб и торжественно-грустную процессию, это помогло бы ему лучше понять происшедшее.
Они попали на вершину башни как раз в тот момент, когда повозка вкатилась на мост. Запыхавшаяся Агата посадила девочку на полу махитколатия[2] и, придерживая на всякий случай одной рукой, указала на процессию. Она чувствовала на щеке дыхание ребенка. Слова были не нужны. Широко раскрытые скорбные глаза Агаты смотрели вслед драпированному в черное катафалку.
Отец Йоссе, молодой и стройный замковый прелат, медленно ступая, шел впереди процессий, перед колымагой. Отец Арлетты с непокрытой головой тихим шагом ехал рядом с гробом на могучем боевом коне, направляя его с уверенностью человека, с детства привычного к седлу. Даже с такого расстояния Агата могла разглядеть, что лицо Франсуа де Ронсье искажено скорбью. Любимый пес леди Джоан, Габриэль, поджав хвост, понуро вышагивал рядом с двумя массивными графскими мастифами.
— Папа плачет, — сказала Арлетта.
И он действительно плакал, не стыдясь. Агате нередко случалось видеть, как мужчины столь открыто выражали свои чувства, и все же она почувствовала небольшое удивление. Франсуа де Ронсье был сыном графа, и ей всегда казалось, что ему были недоступны те глубокие эмоции, которые привносили столько беспорядка в жизнь обычных людей. Неужели Франсуа де Ронсье так сильно любил свою жену? Как и все слуги в замке Хуэльгастель, Агата считала, что Франсуа женился на леди Джоан из-за немалого приданого, которое получил за нею. Это общее мнение подтверждалось тем, как они вели себя по отношению друг к другу на людях. Казалось, что шумливый и резкий Франсуа не способен испытывать глубокие чувства к кому бы то ни было, за исключением разве что своей высокомерной, привыкшей повелевать матушки. Она подумала, что Франсуа прежде всего оплакивает кончину своего сына, своего наследника, но, возможно, она недопонимала его.
Порывы ветра время от времени ударяли в бойницу, и нянька бережно придерживала свою воспитанницу, сидящую на карнизе. Любовно поглаживая рыжую головку, выглядывающую из-под капюшона, Агата размышляла о том, что любой, даже аристократ, способен испытывать привязанность к людям, с которыми его близко сводила судьба.
Граф и графиня ехали позади сына. В отличие от него, понуро опустившего голову, они прямо и гордо восседали в богато разукрашенных седлах с загнутыми в виде рожек уголками. Если граф и графиня испытывали какие-то чувства к покойной невестке и внуку, то не выставляли их напоказ.
— Мама там? — нерешительно спросила Арлетта, переводя взгляд на катафалк.
Агата сглотнула комок, вставший в горле.
— Да,
— Всегда? — рыжие кудряшки шевелились от ветерка.
— Всегда.
— А куда везут маму?
— Когда умирают твои родственники, их кладут спать в склепе. Твой папа провожает туда твою мать.
— Склеп, — сказала Арлетта, как бы взвешивая новое словечко на языке. — Склеп.
— Да,
Арлетта снова перевела взгляд на погребальную процессию.
— Младенец Франсуа тоже мертв, — провозгласила она. — Он с мамой?
— Да, — сглотнула Агата. — И он с твоей мамой.
Ребенок посмотрел на отца.
— Папа плачет.
— У него есть ты,
Арлетта смущенно улыбнулась и вытянула ручки перед собой. Ее носик покраснел от морозного декабрьского воздуха.
— А ты хочешь посмотреть, как там внутри?
Ребенок кивнул и улыбнулся.
— Пойду туда с папой. Я буду любить его больше.
— Хорошо, милая, — промолвила Агата, внутренне поражаясь спокойствию своей воспитанницы. Это было неестественно, и она опасалась, что Арлетта не смогла осознать сообщение о смерти ее матери.
Агата ошибалась. Арлетта все поняла. В душе она страдала всей силой своей страстной натуры. В тот момент, когда девочка увидела длинный ящик с отвратительным черным покрывалом, она почувствовала, что с этой поры ее жизнь необратимо изменилась.
До этого студеного декабрьского утра Арлетта неизменно была окружена заботой и любовью. Леди Джоан старалась, чтобы ее дочь занимала соответствующее ей по статусу место в окружающем мире. Потеря матери потрясла Арлетту, но в ней был заложен сильный инстинкт самосохранения, и он подсказывал не выдавать чужим людям своего горя.
Проще говоря, ребенок потерял одну опору в жизни и чувствовал необходимость отыскать замену.
С кого же лучше начать, как не с отца?
К вечеру Арлетте позволили покинуть детскую и самой сходить за чашкой подогретого молока с медом. Уже несколько оправившись от пережитого, полная неистребимой энергии девочка вприпрыжку пересекла большой зал с выщербленным полом, оставив далеко позади страдающую одышкой нянечку. Маленький бесенок проскочил через резные дубовые двери и оказался во дворике. Ей так хотелось вдохнуть свежего воздуха, что она не заметила отца, склонившегося над бокалом доброго вина у семейного стола, установленного на высоком помосте перед пылающим очагом.
За дверьми, во внутреннем дворике, который был непривычно тихим и пустынным, одиноко угасал зимний день. Уже зажгли настенные факелы. Грачи, раньше срока вернувшись на свои голые гнезда, бесцельно кружили в холодном и мрачном свинцовом небе. За замковой стеной выл пес, и казалось, что где-то отдавался эхом голос страдающего от боли волка.
Молочный двор представлял собой небольшой сарайчик-развалюху, прилепившийся к внешней стене замка. Арлетта проскользнула через арку и понеслась прямиком туда.
Через четверть часа, до отказа налившись теплым парным молоком, с белым молочным ореолом на губах, Арлетта позволила Агате отвести себя назад в замок.
— Ну-ка, иди сюда,
Ребенок не ответил. Глаза малышки не отрывались от отца, сидевшего за высоким столом. Перевернутый винный кувшин лежал у отцовского локтя, а другой, наполненный до краев, стоял прямо перед ним. Его черные псы-мастифы, неразлучные со своим хозяином, дремали перед очагом. Габриэля не было видно. Отец Арлетты пил с самых похорон не переставая. Ни графа, ни графини с ним не было, он в одиночку пытался залить свою скорбь вином.
В очаге перед ним потрескивало веселое пламя. Отблески света плясали по беленым известью стенам, на которых висели старинные копья и пики. Среди них выделялись два прямых блестящих сарацинских меча, инкрустированных золотом и серебром — военная добыча, привезенная одним из предков Арлетты из крестового похода. Гранитный пол, выложенный из грубо отесанных плит, был устлан слоем камышовых и рогозовых стеблей.
Девочка смотрела в дальний угол низкого сводчатого зала, где сгорбившись, всеми покинутый, сидел отец. Внезапно она почувствовала непреодолимое желание как-то утешить его, и стремглав промчавшись по камышовой подстилке, бросилась к отцу.
— Папа!
Медноволосая голова с трудом приподнялась от стола, карие глаза с покрасневшими белками, мутные от выпитого вина, уставились на нее.
— А, моя маленькая наследница, — вымолвил Франсуа. — В самом деле, почему бы тебе не стать наследницей? Ну почему ты не родилась мальчиком?
— Папа… Папе плохо? — Арлетта прикоснулась ручкой к отцовскому рукаву, и взгляд ее голубых глаз остановился на хмуром лице, безмолвно взывая к нему с таким обожанием, что оно могло бы растопить сердце самого дьявола. Этот человек был ее отцом, и теперь ей более, чем когда-либо, была нужна его любовь.
Франсуа усмехнулся, бросив беглый взгляд на крохотную ручонку, однако даже не шелохнулся, никак не ответив на робкую ласку дочери. Его руки остались лежать на столе.
— Да, папе плохо, — честно признал он; язык его слегка заплетался. Потянувшись к кувшину, Франсуа наполнил свой кубок. Он опрокинул его в себя одним махом и снова налил, расплескивая вино по столешнице. Несколько капель попало и на лицо маленькой Арлетты. Она утерлась рукавом, не отрывая нежного взгляда от отца. — Папе
— Арлетте тоже плохо, — отозвалась дочь.
Агата, бочком подобравшись поближе к воспитаннице, в нерешительности переминалась с ноги на ногу за спиной нетрезвого Франсуа, укрываясь за высокой спинкой его деревянного кресла. Ей совсем не нравилось состояние, в котором находился де Ронсье и выражение его лица, но она не решалась вмешаться. Может быть, отец и дочь найдут способ утешить друг друга.
Поглядев на отцовских гончих, Арлетта спросила:
— Где Габриэль, папочка?
— У склепа, воет вот уже сколько часов. Безутешен. — С этими словами Франсуа осушил еще один кубок вина. Утвердив локоть на стол, он устало подпер рукой голову. Взирая из-под набрякших век пьяным осоловелым взглядом, он изучал лицо дочери. — Благодарение небесам, ты совершенно не похожа на мать, — заключил он, сощурившись, словно с трудом различал окружающее. — Хорошо уже то, что ты, по крайней мере, не будешь напоминать мне о ней. Да, воистину, твой нос достался тебе в наследство от нее, и что-то от Джоан я вижу в овале твоего лица, но все же нужно сначала хорошенько присмотреться, чтобы это уловить…
Выпрямившись, Франсуа пытался схватить кувшин за ручку, но промахнулся.
— Позвольте, я помогу вам, господин. — Агата налила ему вина. Она не могла не видеть, что де Ронсье за этот день уже поглотил существенно больше кварт своего любимого гасконского, чем допустимо для человека, желающего оставаться в здравом рассудке. Но кто она была такая, чтобы в чем-то препятствовать ему? Видно было, что его состояние таило опасность. Может, он послушается своих родителей? Агата подумала, что было бы неплохо пригласить в это помещение графиню Мари, мать Франсуа. Уж она-то, вне всякого сомнения, положила бы конец запою.
Снова наполнив кубок хмельной влагой, Агата почтительно поклонилась и направилась к лестнице, ведущей наверх. Чтобы отыскать графиню, ей не понадобится и пяти минут, а Арлетта тем временем пообщается с отцом.
— Ну почему ты не парень? — зло сказал Франсуа, не заметивший ухода нянечки и становившийся все агрессивнее и тупее с каждым новым глотком. Он снова влил в себя гасконское и отер рот тыльной стороной ладони. И еще громче и злее выкрикнул: — Почему?
Слезы навернулись на огромные глаза Арлетты. По отцовскому лицу промелькнуло выражение гнева и отвращения. Отцепив дочкины пальчики от своего рукава, он с яростью отбросил хрупкую ручку.
— О Боже! Началось! Расхныкалась, паршивая девчонка! — Совсем еще недавно Франсуа сам рыдал над гробом жены, никого не стыдясь и не стесняясь, однако теперь это обстоятельство полностью улетучилось из его пьяной головы. — Я так хотел сына! — Выведенный из себя потрясением, горем и чрезмерными возлияниями, Франсуа ярился все сильнее. Ему было легче бушевать и сыпать угрозами, чем признаться в боли, сжигавшей его мужское сердце. — Я так мечтал о наследнике, который продолжил бы мой род. А с чем я остался?! Хныкалка! Плакса! Дурная, глупая, никчемная паршивая девчонка! Проклятие Богу, ну почему ты не парень?!
Словно в ответ на этот вопрос послышался тоскливый вой Габриэля, донесшийся откуда-то издалека.
Опираясь локтями на столешницу, Франсуа с трудом поднялся со стула. Разлегшиеся у огня мастифы оторвали головы от лап и сердито заворчали.
— Паршивица, это ты виновата, что умерла твоя мать! — закричал Франсуа. Когда он орал, то чувствовал себя увереннее. Не так жгло внутри, а уж раз начав, он не мог остановиться. — Это твоя вина! — Он грубо ткнул указательным пальцем в детскую грудь, как бы желая навеки запечатлеть эти слова в сознании дочери. — Была бы ты мальчишкой, не пришлось бы затевать все это по второму разу. Я видеть не могу твою мерзкую физиономию!
И, отшвырнув в сторону ошеломленное дитя, Франсуа кликнул своих псов и выбежал из зала во двор, где, снедаемый гневом и болью, громко приказал испуганному конюху немедленно седлать своего скакуна. Он вскочил в седло, и через миг копыта зацокали по бревнам подвесного моста, унося не разбирающего дороги наездника в спускающиеся сумерки. Его собаки скачками неслись вслед за хозяином. В ближайшем порту под названием Ванн было много безымянных притонов — там найдется чем заглушить свою скорбь и свои заботы.
Когда графиня в сопровождении Агаты появилась в зале, она застала Арлетту одну. Девочка стояла у спинки отцовского стула потупив глаза, словно изучала носки своих белых туфелек из козлиной кожи.
— Где твой папа? — резко спросила графиня Мари. Цепким взглядом черных глаз она быстро охватила окружающую картину: остатки вина на дне кувшинов, винные лужи на столе. От нее не укрылось ничего, кроме глубокой обиды внучки.
Арлетта подняла головку.
— Моя вина… — пробормотала она.
Графиня повернулась к ней.
— О чем ты говоришь? Где твой отец?
Арлетта зябко дернула плечиками и указала на двойные створчатые двери.
— Папы нет. — Рыжая головка нагнулась, и Арлетта продолжила рассматривать туфельки. — Совсем нет.
Габриэль не успокаивался и не покинул добровольную стражу у печальных дверей фамильного склепа даже после того, как графиня приказала одному из слуг пойти и приманить его свежим мясом. Его вой выводил из себя всех и каждого.
Агата припомнила, что собака отличалась особенной привязанностью к Арлетте. Девочку отвели во двор. Она посмотрела на холодный камень пустыми глазами, вздрогнула, затем позвала собаку по имени. Тоскливый вой пресекся. Габриэль, хоть и неохотно, позволил девочке увести себя от могилы. Пес протрусил в детскую, следуя за Арлеттой и Агатой.
Оставшись наедине со своей воспитанницей, Агата приложила все усилия, чтобы исправить то зло, которое, как она догадывалась, причинил чувствительной детской душе пьяный Франсуа.
— О чем вы говорили с папочкой,
Арлетта, усевшись на камышовой подстилке, вся дрожала от пережитого волнения. Габриэль устроился рядом с нею, и она оплела собачью шею тонкими ручками, спрятав раскрасневшееся личико в густой шерсти.
— Ему нужен парень, — прошептала она. — И это моя вина…
— Твоя вина? В чем твоя вина?
— В том, что умерла мама. Моя вина.
Агата покачала головой и погладила девочку по головке.
— Да нет же, нет! Папа не мог сказать этого! Просто ему сейчас очень тяжело. Я уверена, он любит тебя такой, какая ты есть.
Но голубые глаза Арлетты даже не моргнули. Агата видела, что ребенок не верит ее словам. Что же сказал ей этот пьяный дурак? Конечно, в точности ей этого никогда не узнать, но она видела, что в душу Арлетты была заронена мысль, будто это она виновата в смерти матери. А ведь это слишком нелегкое бремя, чтобы его столь бездумно возлагать на ребенка.
— Слушай меня,
— Я хочу быть парнем.
Агата усмехнулась.
— Милая моя, но ведь это невозможно…
— Теперь я парень. Ведь папе нужен парень.
— Твой папа может жениться еще раз. Тогда он и получит мальчика. А ты его маленькая дочка.
— Ему нужен парень. — Ребенок указал пальчиком на синяк на своей груди, глядя снизу вверх на нянечку с болезненной решимостью. — Теперь я его парень! — снова повторила Арлетта.
В круглом башенном зале, где Арлетта по-прежнему спала в одной постели с преданной Агатой, ребенок проснулся от непонятного возбуждения. Агата мирно посапывала под боком. Арлетта зевнула, но вставать не стала: рассвет еще не был виден даже тоненькой полосочкой в узких окнах-бойницах, врезанных высоко над полом. Теперь ей было семь, и все эти годы после смерти матери она вела беспрестанную и тем не менее безуспешную борьбу с целью завоевать расположение и интерес своего отца. Потеря матери все еще ощущалась ей как незатянувшаяся рана на душе.
После смерти леди Джоан отец не снимал траур два года, но потом он взял таки другую жену.
Его новой супруге, французской аристократке по имени Элеанор д’Этуаль, было тогда четырнадцать лет от роду. Ей удалось завоевать симпатии Франсуа де Ронсье без особых усилий со своей стороны. И вот уже несколько недель, как у Франсуа пробудился неожиданный интерес к хозяйственным вопросам — он проводил немало времени в разъездах по своим владениям на пару с графом Робертом. Причина не требовала объяснений: мачеха Арлетты спустя три года стала достаточно взрослой, чтобы подарить своему избраннику сына, о котором тот столько мечтал, и Франсуа собирал сведения о землях, которые он однажды передаст в наследство сыну.
Зная, что ей едва ли удастся увидеться с отцом раньше конца недели, Арлетта намеревалась использовать эти несколько дней для достижения своей тайной цели. Ей не хотелось зря тратить время. Девочка была уверена, что на этот раз, когда она продемонстрирует отцу свои последние достижения, он оценит ее небывалые успехи.
Конечно, не помешает еще разок как следует потренироваться. Сегодня с помощью молодых друзей, Джехана и Обри, она этим займется. Когда Франсуа де Ронсье вернется, они устроят торжественное представление. Пусть увидит, на что способна его семилетняя дочь. Арлетта не только освоила верховую езду без седла, но и научилась стоять на спине своей лошадки, и таким образом уже могла проскакать почти целых три круга; Джехан тем временем управлял конем при помощи длинного поводка, привязанного к удилам. Почти три!
Уж на этот-то раз отец не сможет не удивиться. Ведь даже не все взрослые дяди-наемники у дедушки могли скакать, стоя на спинах лошадей. Так пусть же Франсуа не только поразится искусству дочери, но и исполнится гордости за свое дитя. Арлетта твердо решила добиться, чтобы отец гордился ею — этой цели она подчиняла все свои интересы.
Потихоньку, чтобы не разбудить Агату, девочка выскользнула из-под пухового покрывала. Не успела еще босая ножка коснуться камышовой подстилки, как ей в ладонь ласково ткнулся мокрый нос верного Габриэля. За годы, прошедшие со смерти прежней хозяйки, пес, и тогда уже не молодой, а теперь совсем состарившийся, привязался к Арлетте. Они были неразлучны.
Габриэль заскулил, и до Арлетты донесся глухой стук его хвоста по полу. Это была уже не первая их вылазка до того, как весь дом охватит обычная утренняя суматоха, и собака хорошо знала, что если маленькая хозяюшка поднималась ни свет ни заря, то это предвещало нечто необычное, а потому интересное.
Арлетта нащупала морду собаки — в комнате было темно, хоть глаз выколи — и сжала обеими ладонями его челюсть.
— Тихо, Габриэль!
Агата продолжала похрапывать.
Ступая на цыпочках по камышовым циновкам, девочка на ощупь пробралась к выходу. У порога она нагнулась, чтобы подобрать одежду и узелок с едой, которую припасла заблаговременно. Теперь щеколда. Если не считать храпа Агаты и тяжелого дыхания стареющего пса, все было тихо.
Ступив на витую лестницу, начинающуюся за порогом, Арлетта остановилась, чтобы в мерцающем свете догорающего факела набросить на себя грубую одежду. Не чувствуя над собой любящей материнской руки, маленькая бретонка росла дикаркой, и никто, если не считать нянечки Агаты, даже и не пытался заставить ее поступать против ее желания.
Почти всегда Арлетта носила одежду мальчика, и то утро не было исключением. Она натянула пару простых коричневых штанов с подшитыми к ним чулками, с завязками на поясе, подоткнув под них желтоватую полотняную рубашку местного покроя, в которой она обычно ложилась спать. Так она обычно разгуливала летом. Зимой она набрасывала поверх этого еще короткую шерстяную тунику. Ее забавляло, когда приезжающие в Хуэльгастель частенько принимали за мальчика.
Лишь в особых случаях, когда того требовали приличия, Арлетта нехотя соглашалась отступить от своих правил и надевала девичью тунику, несколько подлиннее, поверх той же незаменимой полотняной рубашки и штанов. Еще у нее был длинный кожаный пояс с серебряными накладками по концам, некогда бывший собственностью покойной матери: когда она подпоясывала им свою длинную тунику, концы с серебряными клепками свешивались чуть ли не до самого пола.
Второй уступкой были ее медного цвета волосы. Пышные и блестящие, они радовали сердце Агаты, которая не представляла себе девичью красу без косы до пояса. Пока что, однако, волосы Арлетты отросли чуть ниже плеч. Когда их свободно распускали, они вились волнами, но обычно Арлетта перехватывала их на затылке кожаным ремешком — получалось нечто вроде конского хвостика. Этот хвостик раздражал няню больше всего. Агата могла уступить в вопросе об одежде — в конце концов, ее воспитанница была еще ребенком, — но споры о прическе постоянно вносили раздор в их отношения. Каждое утро Арлетте приходилось выстаивать пытку расчесывания, причем Агата обязательно проявляла всю свою изобретательность, вплетая разноцветные шелковые ленты в рыжие прядки. Так, по ее мнению, было положено выглядеть внучке графа де Ронсье. И каждое утро, когда Арлетта выскакивала из душной светлицы и оказывалась вне поля зрения Агаты, очень скоро все косы расплетались, ленты терялись где-то в пыли, а вместо замысловатых Агатиных конструкций появлялась прическа в виде конского хвоста, перехваченного кожаным ремешком.
С виду Арлетта куда больше напоминала дочку уличного разносчика, чем внучку графа. Она еще даже ни разу не накидывала на себя покрывала.
Натянув мягкие козловые ботинки, она наскоро зашнуровала их сбоку. Подхватив плащ с завернутым в него узелком со съестным, девочка мячиком скатилась вниз по винтовым лесенкам, а Габриэль, задыхаясь от собачьего счастья, мчался вслед за нею.
Выскочив из донжона, Арлетта ухватилась за собачий ошейник и приостановилась на верхней ступеньке лестницы в зал, обозревая затененный предрассветный дворик. В ее планы не входило быть обнаруженной замковой стражей.
Утренняя звезда сияла на зубцах обводной стены. В кухне горел огонь, и аромат свежевыпеченного хлеба щекотал ноздри так, что у нее слюнки потекли. Арлетта вздохнула. Больше всего ей нравилось утолять голод тайно раздобытым ломтем грубовыпеченного ржаного хлеба, еще теплого и дымящегося, прямо из печки, с большим куском тающего масла, безжалостно вдавленного пальцем в податливую мякоть. Но если она хочет сохранить в тайне свою утреннюю вылазку, придется довольствоваться краюхой вчерашнего хлеба.
По дорожке протопал хмурый часовой. Арлетта не могла определить, в какую сторону он смотрит, потому что было еще совсем темно и мешал шлем, украшавший его голову. Может быть, он высматривал опасность там, снаружи, за стенами, огораживающими ее мир? Джехан уверял Арлетту, что солдатам велено следить только за тем, что происходит снаружи, а на внутренние дворики не обращать никакого внимания. Но на всякий случай девочка дождалась, пока неторопливые шаги стихли, когда часовой завернул за угол башни, и резво побежала через двор. Габриэль следовал за нею по пятам.
Сыновья сэра Хамона и леди Денизы, Джехан и Обри — лучшие друзья Арлетты — уже ждали ее в конюшнях. Джехан ле Мойн, стройный двенадцатилетний паренек, был одет в зеленый плащ и обладал парой сияющих темных глаз и всклокоченной копной черных волос. Неглупый от рождения, Джехан занимал в их компании место вожака и заводилы. Даже у взрослых он пользовался репутацией смышленого и расторопного паренька, и его нередко привлекали к дежурствам по охране замка, доверяя пост наблюдателя. Обри, его брат, был на три года помоложе. Тоненький, как тростинка, он был обладателем светло-каштановых глаз и густых прямых волос. Его туника и штаны были черного цвета. Любимым его занятием было возиться на конюшнях. Дружба между Арлеттой и детьми сенешаля возникла как-то сама собой. Так как Джехан считался парнем достаточно взрослым, и оба они происходили из рыцарского сословия, никто не возражал, если Арлетта проводила свой досуг в их компании, особенно если учесть, что это давало слугам возможность на некоторое время забыть об ее существовании. Во всем замке эти двое ребят были самыми подходящими Арлетте и по возрасту. Она считала их все равно что братьями.
— Про хлеб не забыла? — начальственным тоном осведомился Джехан, когда она показалась на конюшне.
Арлетта помахала перед носом друга вчерашней буханкой ситного, к сожалению, давно остывшей.
— Конечно, не забыла. А еще яблоки и немалый кусок сыра! Не только ты бываешь голоден. А ты придумал, что будем делать?
Детям был нужен план, позволивший бы Арлетте ускользнуть из Хуэльгастеля. Хотя графская дочка могла свободно перемещаться в пределах замка, занимаясь верховой ездой под руководством Джехана или профессионального конюха, к ее исчезновению из замка, особенно в столь ранний час, отнеслись бы неодобрительно. Поскольку Арлетта, задумав поразить отца своими новыми достижениями, держала в тайне свои тренировки с Обри и Джеханом, ей были не нужны лишние свидетели.
— Да, у меня есть один план, но для этого потребуется, чтобы ты не издала ни звука по крайней мере в течение четверти часа. — Темные глаза Джехана хитро поблескивали. — Ты уверена, что справишься с такой задачей?
— Увидишь. Что мне нужно делать?
Через десять минут, когда утренняя звезда уже блекла, а горизонт розовел, Иов, привратник, чья смена уже истекала, стоя на страже за воротами, удивлялся невиданному зрелищу.
Джехан ле Мойн вел под уздцы лошадку маленькой госпожи, кличка которой была Хани. Несмотря на все ее мальчишество, солдаты и слуги в замке обращались к Арлетте как к госпоже, хотя и маленькой, чтобы выразить различие между нею и госпожою Элеанор. Хани тянул небольшую повозку, на которой кучей были навалены всякие тряпки, а поверх этого хлама возлежала, словно царь горы, лысеющая гончая госпожи. Обри, брат Джехана, вышагивал сбоку от повозки.
— Куда, ребята, намылились? — поинтересовался Иов, лениво ковыряя в носу.
— Надо забрать для матери кой-какие травы и снадобья из аптеки в Ванне, — объяснил Джехан. — Хани подвезет нас всех, а Габриэля мы взяли просто прогуляться.
Иов расхохотался.
— Да вы бы лучше оседлали вьючную лошадь, чем этого недоростка. Да и пес не очень-то выгуляется подобным образом.
— По дороге мы с ним поиграем, побегаем, — проговорил Джехан.
— А сама-то госпожа Арлетта знает, где находятся ее любимцы?
Молодой Обри закашлялся, как бы поперхнувшись слюной, а щеки его заалели как петушиный гребень.
— Конечно, знает, — вмешался Джехан, зло посмотрев на своего брата. — Мы имеем ее позволение.
Вытирая руку о штанину, Иов махнул рукой.
— Садитесь-ка лучше на свою колымагу, если хотите добраться до Ванна и вернуться назад засветло. Туда будет добрых пять миль, и коротышке Обри потребуется целый день, чтобы проделать этот путь пешком.
— Мы любим пешие прогулки, — ответил Джехан, улыбнувшись привратнику. — Не бойтесь за нас. Мы вернемся до темноты.
— С ума вы посходили, вот что, — снисходительно отметил Иов. И он усмехнулся, подумав, что старший отпрыск сенешаля не всегда кажется уж очень толковым парнишкой.
Двое ребят провели Хани по спущенному мосту через ров, а Иов наблюдал от нечего делать за странной процессией, покуда хитрецы не повернули у холма, направляясь в сторону леса и Ваннской дороги. «Ну, так им и месяца не хватит, если они будут тащиться этим черепашьим шагом», — подумал он. У подножия холма собака маленькой госпожи соскочила с кучи хлама и бросилась в кустарник. Еще миг, и двое ребят и возок с поклажей растворились среди деревьев.
— Вот дурни-то! — еще раз произнес вслух Иов и вернулся назад в сторожку, где рассчитывал немного посидеть, дав отдых гудящим ногам, в ожидании, пока его не сменят.
В миле от замка Ваннская дорога извивалась уже среди густых лесов, простиравшихся и к югу, и к северу на значительное расстояние. Узкая тропка вела от большака к вырубкам, огороженным засеками. Это место редко посещалось людьми и являлось идеальным ристалищем, на котором можно было отшлифовывать Арлеттино мастерство выездки пони.
— Мы на месте. Вылезай, — скомандовал Джехан.
Взъерошенная рыжая головенка высунулась из-под хлама. Лицо Арлетты раскраснелось.
— Ну, наконец-то! — с облегчением сказала она. — Я там чуть не задохнулась от этой жары! А корду не забыли?
— Где-то под мешками, — ответил Джехан.
Обри выпряг лошадку из дышла, и после короткого отдыха начался урок Арлетты. Как обычно, всем распоряжался Джехан, а Обри залез на ближайший дуб и наблюдал за всем происходящим, сидя на толстом суку и время от времени подбадривая маленькую наездницу или отпуская критические замечания. Со стороны он в своем черном одеянии напоминал крупную ворону.
— Так, — сказал Джехан, взяв менторский тон. — Ну-ка, сиди прямо. Да не так же…
— Нет-нет! — кричал Обри со своего дерева. — Немножко отпусти поводья, Арлетта. Ты раздираешь бедному Хани губы, пытаясь сохранить равновесие. Подумай, что он должен теперь чувствовать!
Бывали случаи, когда Арлетте приходилось следовать рекомендациям двух своих советчиков одновременно.
— Так лучше, — одобрительно орал Обри, так, что его было слышно на противоположном конце просеки. — Вот теперь совсем хорошо.
— Благодарю тебя, Обри, — Джехан снова перехватил инициативу. — Вспомни, чему тебя учили в прошлый раз, Арлетта. Ну-ка сожми колени. Так. Пятки вниз. И смотри за руками!
Веруя в компетентность Джехана — он все-таки являлся сыном рыцаря, который, хоть и был немолод, заслуженно пользовался репутацией отличного наездника, которому впору потягаться даже с ее дедушкой, — Арлетта полностью подчинялась его инструкциям. Она держала спину прямо, вытягивала пятки вниз, а когда шероховатая конская шкура начинала через штаны натирать ей пах, Арлетта закусывала губу и не жаловалась. Упав, а такое тоже иногда случалось, девочка потирала синяки и шишки и снова лезла на холку бедного Хани без ропота и без жалоб.
К полудню она выдохлась.
— Давай напоследок еще раз, стоя во весь рост, — настаивал Джехан со спокойной настойчивостью человека, который всегда достигает в жизни того, что планирует. — Надо упражняться как можно больше, тогда почувствуешь уверенность.
— Тебе только рабов гонять, — возмущалась Арлетта, уставшая, но ликующая — кто, как не она, достиг своей цели? Она умела скакать на Хани без седла, и она смогла простоять на спине лошадки все три круга, которые Хани, взятый на корд, пробежал по поляне.
Она немного отдохнула, поглаживая рукой спину лошадки, пока Джехан проверял защелку поводка.
— Поехала! — велел Джехан.
Арлетта пришпорила Хани, пустив его легким шагом, взнуздала его на ходу и осторожно подтянула свои ступни к бедрам. Потом, одним рывком, натренированным движением, она резко распрямилась, выставив руки в стороны для равновесия.
Хани шел все тем же неторопливым аллюром. Круг. Два круга. Три. И четыре!
Добившись такого успеха, Арлетта позволила себе принять сидячее положение.
На это тут же сверху отреагировал Обри:
— Осторожнее! Ты отобьешь ему всю спину, шлепаясь на беднягу как мешок с костями!
Обри всегда подходил к вопросам верховой езды с конской точки зрения. Животные были проще и естественнее людей — пареньку было легче понимать их.
Арлетта спешилась и погладила Хани по щеке.
— Извини, если я причинила тебе боль, — сказала она, лаская своего пони. — И все же я это смогла! — Она улыбнулась друзьям. — Благодарю, благодарю вас обоих за помощь. Вот теперь-то у меня есть что-то настоящее, что можно показать отцу, когда он вернется!
Вечером следующего дня Джехан со стены разглядел у подножия холма графа Роберта, его сына и их свиту, направляющихся к замку.
Прижав большой и указательный пальцы к губам, он издал пронзительный свист; по этому условленному сигналу Обри, в это время занимавшийся очисткой стойл, высунулся из конюшни, которая вплотную прилегала к внешней стене. Не выпуская из рук вилы, Обри вытягивал шею, пытаясь разглядеть брата за зубцами стены.
— Ты их видишь? Они возвращаются? — спросил Обри.
Джехан кивнул.
— Скажи Арлетте. Она, наверное, в горнице. Пусть будет готова к моменту, когда они въедут во двор.
Обри промчался по двору и нырнул в арку входа.
Всадники появились в проеме замковых ворот. Франсуа ехал по правую руку от графа Роберта. Он никогда не любил слишком солнечную и жаркую погоду, и теперь, после недели, проведенной в седле, его бледное лицо, несмотря на широкополую голубую войлочную шляпу, приобрело багрово-красный оттенок. Он снял шляпу и, поведя плечами, отер рукавом пот со лба. Затекшие мышцы его словно окаменели, в горле першило, пропыленная одежда липла к телу.
Последние четыре мили пути он мечтал о свидании со своей молодой женой Элеанор. Ничто лучше объезда владений не сможет напомнить рыцарю о его супружеских обязанностях. Зато у Франсуа будет что показать будущему сыну, когда они отправятся в поездку по Бретани — так же как его отец некогда показал феод ему самому.
Вот сейчас он попьет водицы с дороги, может быть, даже поплещется в купальне… Франсуа думал о том, как бы ему обустроить, чтобы Элеанор понесла. Покуда ответы гордячки на его домогания оставляли желать много лучшего. Элеанор была леди. Она знала свои обязанности и свое место. Однажды, дай-то небо, Элеанор станет его графиней, но за этот титул она должна родить семейству де Ронсье сына-наследника. Конечно, у Франсуа уже имелась дочь — но зачем ему дочь? У него должен быть сын, и он сам выбрал Элеанор из сливок французской знати, предоставив ей честь стать матерью его наследника.
Нет, Элеанор была чересчур умна, чтобы просто отказать Франсуа. Но при этом не выказывала ни малейших признаков желания. Она никогда не проявляла инициативу в этом вопросе. Франсуа мечтал, чтобы Элеанор хоть на часок или около того забыла о том, что она была леди… С Джоан это удавалось. Почему же не получается с Элеанор?
Он был женат на ней уже три года, и все это время она оставалась холодна. В той же самой кровати с пологом, где они когда-то наслаждались с Джоан, Элеанор улыбалась своей неопределенной мечтательной улыбкой, лежала на спинке, вытягивала ножки, позволяла ему делать с собой все, что ему захочется. Но ведь ни разу, ни разу не проявила она никаких чувств. Она никогда не подталкивала его ни на какие действия, никогда не начинала любовной игры первой. И сегодня Франсуа не очень-то надеялся разбудить страсть у холодной аристократки. В конце концов, она была почти девочкой, когда он повел ее под венец, всего четырнадцати зим от роду. Тогда он надеялся, что через пару лет она созреет и все наладится. Теперь ей было уже семнадцать. Самый сок. Пора ей стать настоящей женщиной, какой была когда-то Джоан.
Порою случалось — и это были ужасные минуты, — когда Франсуа являлась на ум покойная Джоан. Он пытался гнать видение от себя, но что он мог поделать? Его милая, такая земная Джоан обладала страстной натурой, не очень подходящей будущей графине, о чем не уставала напоминать сыну его властная матушка. Но для Франсуа все это было неважно. Он любил Джоан. И он взял ее в жены, невзирая на аргументы матери.
Въехав в ворога замка, Франсуа бросил поводья конюху и слез с седла. Он бросил взгляд на анфиладу арок, высматривая вход в донжон и надеясь увидеть Элеанор, встречающую его на ступенях лестницы. Однако ее не было, а вместо того к нему подбежала дочь, одетая как уличный оборвыш.
— Подожди, Оливер, — сказал Франсуа. — Мне нужно кое-что забрать из торока.
Пока Франсуа рылся в своем багаже в поисках дорогого подарка, который купил молодой жене, решив попробовать таким способом добиться ее расположения, граф Роберт спрыгнул с седла.
— О, мой Бог, я уже не тот, что был прежде, пожаловался граф, растирая руками бедра, чтобы восстановить кровообращение. Он снял шляпу и запустил пятерню в густые, но уже седые волосы. Некогда графская шевелюра была темна как ночь, но единственным, что напоминало об этом, оставались черные брови, крутыми дугами вздымавшиеся над пронзительными голубыми очами.
Франсуа достал свой подарок, аккуратно завернутый в лоскут небеленого полотна. Это была серебряная шкатулка с замочком и массивным золотым ключиком. Франсуа распорядился, чтобы на крышке выгравировали фамильный герб семейства де Ронсье — пятилистник в венце из терновых ветвей. Подушечки внутри шкатулки были сработаны из пурпурного бархата. Да и ключик был замысловато украшен, представляя собой золотое кольцо с розочкой, которое, как рассчитывал Франсуа, подойдет на средний палец белой ручки Элеанор. Ключиком можно было пользоваться, только сняв кольцо с пальца. И шкатулка, и ключик стоили Франсуа целую кучу денье, но он не считал это слишком дорогой ценой, если бы ему удалось с их помощью хоть немного растопить ледяную холодность Элеанор. Кто знает, возможно, тогда он смог бы сбросить с себя то бремя горя, что пригибало его к земле с того самого дня, когда его милая Джоан легла в могилу.
— Папа! Папа! — кричала Арлетта, стараясь привлечь к себе его внимание, ведя под уздцы своего пони к камню у двери конюшни, с которого было сподручно вскакивать на коня.
Младший сын сенешаля, Обри, обожавший играть в конюха, продолжал убираться в стойлах, вилами забрасывая запачканную солому на телегу, в которой ее вывозили за стены замка.
Крепко сжимая серебряную шкатулку в руке, Франсуа вытер пот со лба.
— Что, дочка?
Даже не воспользовавшись камнем, Арлетта вскочила на своего пони. Ее щеки пылали румянцем, голубые глазки сияли, а носик еще больше походил на нос Джоан, чем раньше. У него даже защемило сердце. Франсуа посмотрел вдаль, на анфиладу. Элеанор не вышла.
— Смотри на меня, папочка! Смотри, что я умею делать!
Обри отбросил вилы и пристегнул корду к уздечке пони.
Ну конечно, Арлетта снова выдумала какое-нибудь ребячество и хочет показать ему!
— Можно начинать, господин? — Сын Хамона взирал на Франсуа, ожидая разрешения.
Франсуа рассеянно кивнул. Но где же Элеанор? Он хотел видеть ее глаза, когда она будет разворачивать его подарок. Он решил, что не следует вручать его сразу. Сначала он вымоется и поест. Он подождет той минуты, когда они лягут.
— Господин? — Обри привлек внимание отца к дочери.
— Ну, давайте, показывайте, что там у вас?
Подошел и граф Роберт.
— У нее задатки хорошей наездницы, Франсуа, — улыбнувшись, сказал он, с симпатией наблюдая за Арлеттой. — Она научилась ездить без седла, пока нас не было.
— Да? — В проеме двери так никто и не появился.
Граф Роберт похлопал сына по плечу.
— Что ты там высматриваешь, Франсуа? Взгляни на свою девчонку. Клянусь святыми мощами, она скачет стоя! Она умеет обращаться с лошадью, моя маленькая внучка. О, эта веточка от моего старого ствола…
— Да, недурно, — позевывая, согласился Франсуа. Он заметил, что рубаха дочери была порвана и на спине пятно от сырой травы, а ее ботинки все в пыли. Нужно поговорить со старой Агатой. Джоан любила старуху — это она выбрала Агату в няньки для Арлетты, — но теперь, похоже, Агата не справлялась с надзором за этим сорванцом. Или Агата обленилась, или она стала совсем старой. Нельзя позволять Арлетта дичать до такой степени. Сколько же ей теперь? Семь, или около того. Пора подумать о ее внешнем виде и о поведении Это же просто позор, да и только.
В этот момент у входа в донжон произошло какое-то движение, и на верхней ступеньке лестницы показалась его жена, вышедшая наконец поприветствовать мужа. Элеанор, стройная женщина холодного и непорочного вида, была одета в льняное кремовое платье, расшитое узорами, и тунику цвета слоновой кости. Талию охватывал пояс с серебряной пряжкой, безупречная белая мантилья прикрывала прекрасные волосы и точеную шею, а подбородок и щеки были скрыты под колышащейся муслиновой вуалью. Его королева. Его прекрасная снежная королева…
Забыв обо всем, Франсуа сделал шаг в ее сторону.
— Папа, посмотри! Посмотри на меня!
Нехотя Франсуа оторвал взгляд от жены и обернулся на голос дочери. Она стояла во весь рост на спине пони, буйные рыжие кудри выбивались из-под ленты и падали на лицо Арлетты, напоминая язычки пламени. Но ему было совсем не интересно смотреть на нее.
Хани ходил равномерными кругами вокруг младшего Хамона, словно мул, крутящий мельничное колесо. Арлетта вытягивала шею, чтобы уловить отцовский взгляд.
— Смотри, папа! Смотри, что я умею делать!
Позади него откуда-то сверху, из дозорной бойницы звонкий мальчишечий голос скомандовал:
— Прямее, Арлетта! И двигайся плавнее, а то потеряешь равновесие!
Это был Джехан. Он, сжимая в руке копье, сидел на корточках на краю деревянного настила и не отрывал глаз от наездницы. Вспомнив, что его обязанность — стоять на часах в надвратной башенке, Франсуа бросил в его сторону неодобрительный взгляд. Джехан покраснел и ретировался на свой пост.
Оборачиваясь к дочери, которая все еще старательно балансировала на спине пони, Франсуа краем глаза заметил, что Элеанор пересекла внутренний дворик и стоит под аркой, тоже поглощенная этим зрелищем.
Ее светлые глаза встретились с глазами мужа, и она подарила ему одну из своих еле заметных улыбок.
— Приветствую тебя дома, господин, — сказала она.
Франсуа двинулся в ее сторону.
— Папа! Папа!!
В этот момент пони зацепился копытом за высушенный солнцем корень между плит и сбился с аллюра. Арлетта взвизгнула, как сойка, и взлетела в воздух. Приземлилась она удачно: верхней половиной в тачку с навозом, нижней — рядом с ней. Выбравшись из навозной кучи, она приняла сидячее положение; в заляпанных волосах торчала солома, а щеки были краснее грудки снегиря. Взглянув на Франсуа, она разрыдалась.
Обри бросил повод, на котором лошадь бегала по кругу, и кинулся к Арлетте. Франсуа, бросив в их сторону сердитый взгляд, обернулся к жене и протянул ей ладонь в знак приветствия. Элеанор, немного поколебавшись, приняла ее. Они пошли рука об руку по направлению к залу.
— Я никогда не знаю, что Арлетте взбредет в голову в следующий момент, — сказала Элеанор своим нежным голосом.
— Да-да, ее поведение доставляет всем нам непредвиденные хлопоты. Я думаю, что пора заняться ею всерьез. Только посмотри на девчонку: волосы встрепаны и взъерошены, одежка грязная и рваная, да еще, того и гляди, с нее свалится. Она чересчур резва, чтобы Агата смогла с ней справиться…
— Господин, но они души друг в друге не чают, — высказала свое мнение жена.
— Души, говоришь… М-да! Думаю, на эту тему мне нужно будет переговорить с матушкой.
— Если я смогу, то постараюсь быть тебе полезной.
— Вот как?
— Конечно, мой господин. Отныне твоя дочь будет и моей дочерью.
Франсуа ответил ей улыбкой.
Во внешнем дворике граф Роберт подошел к внучке и помог всхлипывающей девочке подняться.
— Ну-ка, вставай, малышка. А вот плакать не годится.
— Но я же сумела выполнить это упражнение, дедушка, в самом деле сумела, — Арлетта возила по мокрому лицу грязным и рваным рукавом. — Почему же папа не похвалил меня? Разве ему не интересно?
— Зато я тебя хвалю, — граф присел на приступок перед конюшней. — Ну-ка, попробуй еще раз, и если не свалишься, то у меня найдется кое-что для тебя.
Арлетта фыркнула и поглядела на дедушку с недоверчивой улыбкой.
— И что же это? Что ты дашь мне? Впрочем, попробую угадать… Испанский миндаль? Засахаренные фрукты?
Граф похлопал ладонью по торбе, которая висела у него за плечами, и в его голубых глазах промелькнула хитроватая усмешка.
— Поживем — увидим. Сделай-ка еще пару кругов — и узнаешь.
Арлетта вернулась к своей лошадке и вскарабкалась ей на спину.
— Дед, иногда мне кажется…
— Да?
— Иногда мне кажется, что папа никогда меня не полюбит.
Граф выпрямился.
— Что такое? Что за чепуха?
— Как будто я пытаюсь поймать собственную тень. Хвать, а в руках ничего нет.
Теперь уже фыркнул граф.
— Поймать тень?! Ты просто наслушалась каких-то глупых сказок! Тень нельзя схватить руками.
— Да, конечно, — упавшим голосом прошептала Арлетта. Она взялась за поводья своего конька, снова встала на нем в полный рост и безо всяких приключений проехала два круга по двору.
Раскрасневшись от радости, она соскользнула с Хани.
— Ну вот! Ты же видел, правда?
Граф Роберт потрепал детский локон.
— Да, я видел. А вот и твоя награда. Я знаю, тебе понравится.
Он протянул внучке наполненный до краев маленький ящичек. Там был примерно фунт испанского миндаля, которого ей давно хотелось.
— Миндаль в меду! Благодарю тебя, дед!
— Ты молодец, маленькая моя. — Граф снова распрямился. — К сожалению, теперь я должен с тобой расстаться.
— Ты собираешься встретиться с сэром Хамоном?
Арлетте было известно, что когда ее дед покидал Хуэльгастель, он передавал бразды правления и дела правосудия в руки сэра Хамона ле Мойна, своего сенешаля и друга. По возвращении дед всегда первейшим делом призывал управителя к себе и выслушивал доклад обо всем, что произошло в его отсутствие, так как хотел с первого же часа быть в курсе всех событий. Только после этого дед разговаривал с остальными.
— Да.
— Я видела, как он направлялся в арсенал.
— Спасибо за подсказку Продолжай тренировки, дитя, у тебя неплохо получается.
С этими словами граф Роберт потопал ногами, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, и направился в сторону оружейной палаты.
— Эй, Хамон, Хамон!
В тот вечер ужин в семействе де Ронсье проходил как обычно. Сотрапезники сидели за высоким столом спинами к старинному пылающему камину. Отсюда им была видна целая толпа слуг, солдат, купцов и всяческих прихлебателей, которые толкались плечами в борьбе за лучшее местечко за козлами, которые служили столами во время многолюдных трапез. Эти массивные сооружения хранились в особом пристрое, а при необходимости слуги выволакивали их оттуда и устанавливали перед огнем. На дворе был июнь, и пламя горело вяло. Камин безжалостно дымил, и клубы сероватого рыхлого дыма поднимались к поперечным и продольным балкам.
Пищу в замке принимали беспорядочно, особенно это касалось той публики, которой не полагалось почетных мест и кого размещали подальше от огня и поближе к большим двустворчатым дверям, в закоулке, где гуляли все мыслимые сквозняки. Слуги выставляли на деревянные грубые козлы большие братины, чаши и миски, со звоном ставили блюда. Хлебодар грубо совал столующимся буханки хлеба. Люди тянули руки, хватали, загребали, вырывали. Стучали ножи. Поглощали добытое с урчанием, словно псы. Если за эти столы попадала женщина, ей приходилось либо довольствоваться кусками, которые никто не взял, либо прибегать к хитрости, чтобы заставить своего соседа позаботиться также и об ее интересах. Если девицы были молоды и смазливы, они таращили глаза, выпячивали вперед груди и громко расхваливали силу и прочие достоинства своих кавалеров перед менее любвеобильными соседями. А если они были некрасивыми или просто старыми, то поступали так, как их выучила жизнь, то есть выхватывали недоеденные куски с чужих блюд или, в крайнем случае, подъедали крошево, на которое уже никто не зарился. То, что доставалось детям, зависело от их проворства, или от того, как о них позаботятся родители.
— Это мое!
— Опоздала, Дэви. Не отдам!
— Убери отсюда свои грязные лапы, Роджер!
За высоким столом вели себя покультурнее. Выскобленные доски накрывались белой полотняной скатертью. Еду разносили служанки, которые с перекинутыми через руку выбеленными холстами чинно выхаживали вдоль столов, подавая блюда каждой чете отдельно — было принято, чтобы супруги ели из одной посуды. Одинокие женщины и дети сидели за дальним концом стола. Кушанья им тоже подавали, правда, их очередь приходила последней, и нередко получалось так, что до их конца блюдо доходило уже пустым. В противном случае они выбирали из остатков. Хотя обычно еды хватало на всех. В тот вечер кормили тушеными цыплятами с изюмом. Хлеб наваливали в корзины, расставленные по столу на некотором расстоянии друг от друга: его было достаточно и никому не приходилось драться за свою долю.
Граф и графиня занимали центральное место на помосте, вкушая пищу из одного большого блюда, в то время как Франсуа с супругой лазили руками в соседнее. За ними сидел отец Йоссе, который имел блюдо в единоличном распоряжении и лакомился в одиночку. Слева от графа Роберта восседали сэр Хамон и леди Дениза. Дети, в том числе Арлетта и братья ле Мойн, сидели на дальнем конце стола, подальше от родителей. Всем подавали вино, не исключая и детей, хотя для последних его разбавляли водой.
Франсуа ждал, пока все не насытятся, прежде чем заговорить с матерью о том, что Агата уже не справляется со своими обязанностями. Сама Агата сидела где-то недалеко от дверей, в шуме и гаме, и, конечно же, ничего не могла слышать.
— Жаль, что ты не видала Арлетту сегодня вечером, когда мы въехали в замок, мама. Она выглядела как редкостная растрепа. Волосы словно осенняя трава, сама вся грязная, словно крестьянская девчонка. Да, признаю, сам-то я мало обращал внимания на свою дочь. У меня других забот по горло — но это еще не значит, что ей можно так вести себя так.
Граф Роберт оторвался от блюда с мясом.
— Но, Франсуа, она же показывала тебе свой новый фокус. Наверное, ей не стоило бы пытаться сделать это, нацепивши юбку…
Элеанор одарила мужа одной из своих холодных улыбок. Ну почему бы Арлетте не быть более похожей на Элеанор? Франсуа подумал, что его дочери пора научиться быть более женственной.
— Я вообще не понимаю, с чего это наша замарашка откалывает такие штуки, — сказал он. — Почему бы ей не вести себя… ну, по-девчоночьи, что ли? Ведь она же девчонка!
Графиня Мари, разделявшая презрение Франсуа к женскому полу, неторопливо перевела взгляд на дальний конец стола, где сидела ее внучка. К счастью, сама Арлетта и не подозревала о том, что родственники разговаривают о ней. Ее рыжая головка склонилась к темноволосой голове Джехана. Дети со смехом бросали куски под стол, где свою долю караулил Габриэль. Мари отметила, что перед обедом волосы Арлетты, очевидно, пытались привести в порядок, но косичка уже наполовину растрепалась. Поскольку внучка сидела, Мари не могла рассмотреть, что на ней было надето: девичья туника или мальчишечьи штаны с чулками.
— Думаю, что ты прав, Франсуа, — сказала Мари, ухватив цыплячью ногу и обдирая с нее мясо цепкими пальцами. — Агата понятия не имеет о хороших манерах, а твоей дочке нужно научиться себя вести, если мы хотим со временем ее удачно пристроить. — Графиня расправлялась со своей порцией медленно, так как уже лишилась почти всех зубов. Она рвала мясо на тоненькие волоконца, засовывала их меж тонких губ и долго и напряженно пережевывала беззубыми деснами.
Элеанор подняла взгляд от своего блюда.
— Возможно, Арлетте не хватает девичьего общества? — вежливо предположила она.
— Бабьи выдумки! — прошипел граф Роберт. — Вот дерьмо! Я не понимаю, из-за чего весь этот сыр-бор. Арлетта — девчонка что надо! Клянусь адом, она скачет, как заправский мальчуган, учится стрельбе из лука и…
— Отец, ты только подтверждаешь мою правоту, — перебил его Франсуа. Его рука накрыла ладонь Элеанор. — Покуда у меня только один ребенок, да и то дочь, и поэтому ее польза для нас будет в том, что она за кого-то выйдет замуж, то есть в связях, которые неизбежно принесет нам ее брак. Пора помочь ей понять прелесть более подходящих для девушки развлечений. Я питаю надежду со временем подыскать ей подходящего супруга, а все, чем она пока занимается — это пустое баловство. Наверное, это пригодилось бы, если она собралась сбежать с шайкой бродячих фигляров, но абсолютно не нужно деве, которую, Бог даст, я выдам замуж за графа.
Элеанор притронулась к большому серебряному кресту, который она носила на шее, на толстой серебряной цепи.
— Господин, может быть, мне нужно проводить больше времени с Арлеттой?
— Это пойдет ей на пользу. Придется только подумать, куда деть Агату.
— Просто дадим ей отставку, — решительно заявил Франсуа. — Она чересчур балует мою дочь.
Роберт поднес чашу с вином к губам и посмотрел на внучку поверх кромки пенистой жидкости. Отхлебнув, он поставил чашу на место.
— Мне кажется, что с Агатой вы делаете ошибку, — повторил он. — Но она принадлежит вам, и я не смею указывать, как распоряжаться ею.
— У меня родилась еще одна мысль, — выступила с предложением Мари, отрывая кусок курятины. — Надо доставить в замок Клеменсию.
— Клеменсию? — карие глаза отца Арлетты расширились, а щеки раскраснелись еще сильнее. — Ты предлагаешь привезти сюда Клеменсию, мать? Девчонку, о чьем роде-племени мы ничего не знаем?
— Кто это — Клеменсия? — Элеанор подняла взгляд на Франсуа. — Кто она такая, муж мой и повелитель?
За сына ответила мать.
— Это сиротка. Некоторое время назад Дениза попросила меня позаботиться о девчонке. Пока она в том же монастыре, где настоятельницей моя дочь.
Дениза де Ронсье, старшая дочь Роберта и Мари, постриглась в монашки. Элеанор знала это и часто навещала ее в соседнем монастыре Святой Анны. Несмотря на свою молодость, Дениза, должно быть, подходила для монашеской жизни, так как недавно ее избрали настоятельницей. Но о существовании Клеменсии Элеанор слышала в первый раз.
Граф Роберт улыбнулся.
— Мари покровительствует Клеменсии. Дает серебро, чтобы девчонку кормили там, в монастыре, как следует.
Благотворительница кивнула.
— Да, даю. Пока тебя не было, Роберт, я виделась с Денизой. Мне надо было с ней поговорить. Я спросила ее и о девчонке. — Черные бусинки глаз Мари уставились прямо в зрачки сына. — Сейчас ей почти одиннадцать. У нее белокурые волосы, она недурна собой, любит наряжаться, а в монастыре ей этого не позволяют. Дениза не смогла отыскать в ее душе ничего монашеского. Я думаю, эта Клеменсия как раз и может оказать такое влияние, которого не хватает Арлетте. Ну, Франсуа? Что на это скажешь? Сказать, чтобы Дениза прислала сюда эту девчонку?
Франсуа потер руками лицо, все еще горевшее румянцем.
— Ну, если тебе хочется держать эту Клеменсию под своей крышей, матушка…
— Допустим. Мне она нравится.
— А ты уверена, что мы сможем вертеть ею, как нам нужно?
Мари усмехнулась.
— Эта девчонка сделает все за сверток персидского шелка и ленты ему в тон.
— Ну ладно. Значит, пошлем за нею?
— Я распоряжусь. И объясню, чего мы от нее ждем. Пусть это будет одновременно служанка и подружка для игр. Думаю, Арлетте именно это и нужно.
— Благодарю, матушка. Надеюсь, все получится как надо.
Сгорая от нетерпения поскорее попасть на супружеское ложе, Франсуа не стал задерживаться в зале после того, как удалились женщины и дети. Он спросил большую бутылку вина и два кубка и, делая вид, что не замечает понимающего выражения на лицах сэра Хамона и родного отца, отправился прямо в опочивальню.
Постель была пуста, простыни скомканы. Огонь в камине не горел, и до осени гореть не будет. Комнату освещали пара факелов и тоненькая свечка, поставленная на ларь, стоявший у изголовья. Он стоял здесь еще и при леди Джоан.
Франсуа поставил вино и кубки на ларь рядом со свечой. После кончины матери Арлетты он долго не мог решиться взять новую жену. Наконец он остановил свой выбор на госпоже Элеанор д’Этуаль, которая была на десять лет его моложе. На этот выбор повлияли причины, затрагивающие его личные амбиции: леди Элеанор являлась младшей дочерью аристократа, который был в фаворе у самого Людовика Благочестивого, короля Франции. Но Франсуа искал расположения своей жены не только потому, что хотел той же роскоши чувств и ощущений, которыми он наслаждался с Джоан. Франсуа вынашивал некие планы — и кто знает, может быть, жене еще придется заступаться за него, используя свои связи.
Он еще перед обедом смыл с себя дорожную пыль, но сейчас стянул с плеч рубаху и вымылся еще раз, причем тщательнее обычного, из рукомойника, водруженного на стойку. Он было разделся донага, но вспомнил о скромности леди Элеанор и, немного подумав, прикрыл наготу свежей полотняной сорочкой. Облегченно вздохнув, Франсуа растянулся на чистой простыне. Как хорошо было лечь в собственную постель! Он подложил руки под голову в ожидании супруги. Подарок лежал наготове, под кроватью — ждал подходящего момента.
Когда он уезжал, стена у постели была пуста — за исключением маленького, врезанного в панель семейного герба. Сейчас на ней красовалось громадное размалеванное распятие. Оно было прибито рядом с гербом и полностью его заслоняло. Теперь любой, лежащий в постели, видел прямо перед глазами этот крест. От нечего делать Франсуа разглядывал новинку. Он знал, что его жена завела привычку регулярно молиться перед сном, но никак не ожидал обнаружить такое страшилище в своей спальне. У Франсуа даже холодок по спине пробежал. Деревянная фигура выглядела как живая — Божий Сын в предсмертных корчах. Тело Христово, перекрученное как веревка, извивалось в мерцающем свете коптилки. Казалось, что от напряжения его кости сейчас прорвут кожу и вылезут наружу. На уродливую голову был насажен зловещий терновый венец, с колючками в гвоздь величиной, густо намазанными блестящей черной краской. В лоб Христа вонзались несколько дюймовых гвоздей, и тонкие струйки крови струились по впалым щекам. Кровь, выступавшая из глубоких ран и сочившаяся из распоротых ног и рук, была пунцово-красная, намного страшнее, чем в действительности. Ни за что на свете он не повесил бы такое над своей кроватью.
Муж перевел взор на фамильный герб, изучая небольшой терновый веночек на нем. Странно, но этот веночек казался темнее, чем помнил Франсуа. Он словно бы выступал из панели. Удивленный, хозяин дома перевел глаза обратно на распятие. Тот же цвет? Едва ли. Но очень похоже. Игра света, что ли?
Дверь отворилась и вошла Элеанор. Герб был мигом позабыт. В одной руке госпожа держала свечу, в другой — требник с золотыми накладками на переплете.
— Господин! Извините, что заставила себя ждать, — вымолвила жена. — Я была в часовне. Думала, вы с отцом обсуждаете дела внизу…
— Мне хотелось поскорее увидеть тебя, Элеанор. Вот уже две недели…
— Десять дней, — уточнила она и осторожно положила молитвенник на подоконничек узкого окна. Задув свечку, положила ее рядом с молитвенником и обошла опочивальню, туша факелы. Затем опустилась на ларь подле постели и нагнулась, чтобы загасить свечку, прилепленную к его крышке.
Но Франсуа взял ее за запястье; светлые глаза жены, выглядевшие непомерно большими на фоне бледного овала детского личика, обернулись к нему.
— Эту оставь.
— Господин, я собираюсь раздеться…
— Все равно оставь.
Она опустила глаза.
— Как прикажете, господин.
Франсуа откинулся на подушки, разглядывая Элеанор.
— А где Тереза?
Тереза была горничной, Элеанор привезла ее с собой из Франции.
— Я отослала ее спать. Справлюсь сама.
Вещи Элеанор хранились в низком дорожном ящике, который стоял в изголовье кровати с правой стороны. Над ящиком, служившим комодом, к стене была прикреплена полка, где лежали ее зеркальце из полированной бронзы, щетка и гребень с ручками из слоновой кости. Рядом стояла деревянная табуретка. Элеанор опустилась на нее и принялась тщательно откреплять головное покрывало, складывая булавку за булавкой в блюдо, стоявшее на дубовой крышке комода.
Когда она сняла вуаль и размотала покрывало с шеи и щек, Франсуа увидел, что волосы его жены завязаны в пучок. Он обожал ее волосы: они были тонкие и длинные, светло-желтого цвета, очень мягкие.
— Давай помогу, — предложил он.
Но быстрые пальчики Элеанор уже теребили пучок, вытаскивая заколки.
— Нет нужды, господин муж мой, все уже готово.
Расчесав волосы, она заплела их в косы и удалилась за ширму, оставшуюся еще от Джоан, на которой были нарисованы трубящие ангелы. Немного погодя она повесила тунику и сарафанчик поверх ширмы, вышла из-за нее, уже переодетая в халат, и направилась к кровати.
Франсуа хотелось поговорить с женой. Он хотел сказать ей о том, как она красива, но что-то неуловимое в ее поведении сковывало ему уста. Она легла рядом с мужем. Элеанор возлежала на спине, словно мраморная статуи, ее взгляд был прикован к пунцовым складкам полога. Казалось, сейчас она где-то очень далеко от него.
Франсуа вздохнул и приподнялся на одном локте.
— Я… Мне тебя не хватало, Элеанор, — выдавил он из себя. Он не мог понять, где допустил промах. Почему это так нелегко дается ему? Ведь она — его жена. Никогда, ни словом, ни движением она не отказывает ему в праве обладать ею — но при этом всегда заставляет его чувствовать себя каким-то варваром, презренным насильником.
— Да, господин…
— Я кое-что привез тебе. — Он перегнулся и достал спрятанную шкатулку.
Головка жены повернулась вполоборота к Франсуа.
— Взгляни-ка.
Элеанор села в постели и начала разворачивать подарок.
— Надеюсь, эта серебряная шкатулка тебе понравится.
— Да, благодарю вас, господин и муж мой, — прозвучали вежливые слова. — Она очень красивая.
— Будешь складывать в нее свои безделушки, — сказал он, огорченный безразличием жены. — Я знаю, пока у тебя их немного, но мы это скоро исправим.
— Благодарю вас, господин.
— Элеанор!..
— Слушаю, господин.
— У меня же есть имя. Назови меня по имени.
Женщина вздохнула, ее грудь приподнялась, но ответа не последовало.
— Ну же, Элеанор. Пожалуйста.
Слышалось только ее глубокое дыхание.
Под покрывалом Франсуа сжал кулак.
— Элеанор, ведь мы с тобой муж и жена. Уж в спальне-то ты могла бы держаться со мной без церемоний.
Она опустилась на подушки.
— Как вам будет угодно, Франсуа.
Произнесенное шепотом, его имя еле слышно прозвучало в тишине спальни. Франсуа прикоснулся ладонью к голове жены и начал гладить ее волосы. Он расплел косу, аккуратно расстилая золотистые пряди вокруг лица. Он не спешил, двигаясь медленно и осторожно, пытаясь подладиться к ее настроению, хотя такое и было ему несвойственно. От него не ускользнуло, что, несмотря на все его старания, на лице молодой женщины предательски задергался уголок рта. Он решил не обращать на это внимания. Несмотря на ее холодность, на отчуждение, он вожделел ее. Она была его женой, и он женился на ней ради того, чтобы иметь наследника. Ее надо приручить, вот и все. Он попытается, он будет очень осторожен с ней.
— Ты прекрасна, — пробормотал он, прижимаясь губами к прохладной щеке жены.
Ответом ему было молчание. Она смотрела мимо него на отвратительное распятие, висевшее на противоположной стене.
Франсуа сделал глубокий вдох и провел рукой сверху вниз по статным бедрам жены. Она вздрогнула, тело ее расслабилось.
Франсуа склонил к ней лицо и поцеловал Элеанор в губы. Она не сопротивлялась, но и нисколько не поощрила его к дальнейшему.
— Открой рот.
Она выполнила его требование, оставаясь при этом все той же каменной статуей.
Франсуа долго целовал ее. Она вздыхала каждый раз, когда они соприкасались языками, но он не давал ей уклоняться от поцелуев и продолжал ласкать ее, надеясь разбудить ответное желание. Он просунул ногу меж ее ног, а руку положил ей на грудь. Через тонкую материю ночного халата он то поглаживал ее, то играл соском, слегка оттягивая его, пытаясь добиться ответа на свои ласки. Наконец ему показалось, что сосок как будто слегка напрягся. Но Элеанор по-прежнему лежала в его руках словно мертвая кукла, поэтому он все еще не был уверен, что задел ее за живое. Настойчиво поглаживая грудь жены, Франсуа поднял голову. Его дыхание стало прерывистым и, прижатая к его телу, Элеанор не могла не ощущать его волнения. Но ее глаза, не отрываясь, смотрели на крест на стене, словно ее жизнь теперь зависела только от него. Лицо было бело, как мрамор.
— Иисус и преисподняя, Элеанор, ты бы лучше смотрела на меня. Уж если не можешь быть настоящей женщиной, то хотя бы притворилась.
— Господин?..
Раздражение вспыхнуло в груди несчастного мужа. Он резко отпрянул от Элеанор и, встав с постели, задул свечу.
— Пусть гром разразит мою душу, а меня самого живьем отправят в ад, но я не хочу и не буду смотреть, как ты, Элеанор, лежишь подо мной, словно какая-то святая мученица, — донеслось из темноты. — И ты не скинешь меня, нет. Мне, конечно, немного жаль, что тебе это не по душе, но сегодня ночью я возьму тебя. Ты будешь моей. Снимай свои тряпки!
— Как скажете, господин…
— Я Франсуа, меня зовут Франсуа!
— Как скажете, Франсуа.
Он стаскивал с себя то, что мешало их телам касаться друг друга, и слышал легкий шорох, доносящийся с постели. Элеанор повиновалась его приказанию.
Он навалился на нее. Ее кожа была холодная, как у лягушки, словно бы на дворе был не июнь, а Рождество. Ему не пришлось просить, чтобы она раздвинула ноги.
В полном молчании Франсуа навис над аристократкой всем своим мощным телом. Он не распечатал ее немедленно, а сдержал себя, и, крепко прижав свое мужское достоинство к ее холодной коже, неподвижно лежал минуту или две. Если бы он своим теплом хоть чуть-чуть согрел ее, это могло бы ему помочь в предстоящем деле. Он все еще немного надеялся, что она обовьет его шею руками, не дожидаясь, когда он попросит об этом. Но она его не обняла.
Он провел ладонью по ее грудям. Тугие кончики. Может, ей мешает то, что она замерзла? Он вздохнул и рукой проверил, как у нее между ног. Она лежала, как сухое бревно, совершенно безучастная. Он начал дотрагиваться до ее потаенных мест тем заветным способом, который приводил покойницу Джоан просто в исступление. Но на Элеанор ничто не действовало.
— Теперь держись за меня, Элеанор.
Ледяные пальцы вцепились ему в плечи.
— Крепче. Держись изо всей силы.
Две холодные руки обняли его шею.
Франсуа вошел в нее. Она испустила приглушенный испуганный крик, словно его движение причинило ей сильную боль, но он не обратил на это ни малейшего внимания. Ее влагалище было совсем сухое. Он тыкался и в стенки и в дно, вынимал и снова входил. Но потом ему это надоело.
— Если бы ты расслабилась, Элеанор, тебе бы не было больно.
Ответом было молчание.
Тогда он вошел в нее еще глубже. Вперед-назад, вперед-назад. Она больше не стонала. Франсуа уже перестал ждать от нее хоть какой-то реакции, как вдруг ему показалось, что тело Элеанор внезапно начало наполняться какой-то теплотой. Он удвоил усилия. Туго, плотно, с нажимом… Но нет, все напрасно. Разве это его вина, что она фригидна? Он старался, как только мог.
Чувствуя приближение кульминации, Франсуа расстался с мыслью доставить жене удовольствие. Закончив, он скатился с нее и тут же забылся крепким сном.
Прошло две недели. Как-то ясным утром Арлетта в сопровождении верного Габриэля пробралась в замковую соколятню. Она все еще ничего не знала о планах отца относительно Агаты.
У коршунов графа Роберта была летняя линька, и Арлетта понимала, что сейчас не самое удачное время для того, чтобы обращаться с просьбами к Моргану ле Бихану, замковому сокольничему.
— Морган! — позвала девочка, вступая на травянистую лужайку. — Где ты?
Соколятня размещалась на северном конце внешнего двора, на поросшем травой лугу, рядом с тем местом, где лучники развешивали свои мишени. Чтобы не тревожить птиц, соколятня была огорожена шестифутовым плетнем. Вольеры размещались в два ряда. Коршуны графа Роберта сидели на кольцах или жердочках, а соколы на чурбачках. Нахохлившиеся птицы сердито косились на любого, кто проходил мимо. Во время линьки они всегда были очень раздражительны. Арлетта прошмыгнула между вольерами.
Морган ле Бихан помахал ей из-за вольера рукой, в которой держал что-то красное, сочившееся багровой жидкостью.
— Сюда, дочка! — он говорил тихо и спокойно, чтобы не испугать сероспинного сокола, который брал пищу из правой руки сокольничего, обтянутой толстой перчаткой.
Подойдя поближе, Арлетта увидела, что Морган сидит на траве перед вольерами, по-турецки скрестив ноги. Черный хохол на голове птицы вздымался и опадал, когда она отрывала куски печени только что зарезанного ягненка. Сокол придерживал добычу своими не знающими пощады когтями. На белом брюхе хищника перемешивались черные и кровавые пятна. Это был крупный сапсан, самочка, прикованная цепочкой к чурбачку. Арлетта вспомнила, что этот сокол принадлежит ее отцу. Кожаная торбочка, в которой Морган держал мясо для кормления птиц, валялась неподалеку — хищник вполне мог дотянуться до нее своим острым загнутым клювом.
Морган для своих семнадцати лет был маловат ростом. Он родился и вырос в Хуэльгастеле, и был недомерком с раннего детства, отчего и получил нелестное для замкового сокольничего прозвище Бихан, что по-бретонски означает «коротышка». Мать Моргана умерла родами. Его отец, наемник, находился на службе у графа Роберта и погиб в одной из стычек. Граф призрел пятилетнего сироту, поручив заботы о нем семье Градлона, замкового кузнеца, который вырастил Моргана наравне со своими сыновьями. Морган всегда вспоминал о своем отце с любовью.
Плечи Моргана уже начали раздаваться в ширину. У него были густые блестящие волосы, торчащие во все стороны. Ему приходилось часто их поправлять. При виде графской дочери сокольничий откинул со лба чересчур длинную прядь и оскалился в улыбке. Морган прекрасно знал все повадки птиц и очень умело с ними обращался, но он был робок и застенчив в общении с людьми, особенно с девушками. Однако он обожал маленькую Арлетту. Общение с детьми всегда давалось ему легче, чем со взрослыми, потому что они не подсмеивались над его нескладной речью. Но с Арлеттой у него была настоящая дружба. Внучка графа Роберта была Моргану особенно по душе Моргану, так как в ее присутствии он почему-то не только совсем не нервничал, но и чувствовал себя полноценным человеком.
— Что сегодня угодно маленькой госпоже? — спросил он. Глаза Моргана, обрамленные длинными темными ресницами, были цвета болотной тины. Как и у Арлетты, его нос был испещрен крупными веснушками. На правой щеке был шрам — два года тому назад один из коршунов клювом выхватил оттуда кусок мяса. На левой руке, не прикрытой перчаткой, были такие же шрамы.
— Я хочу, чтобы сегодня ты научил меня изготавливать колпачок и путы для сокола, — сказала Арлетта.
— Зачем это тебе?
Арлетта помотала головой.
— Когда-нибудь я буду сама обучать своего собственного сокола. Почему бы мне уже сейчас не научиться изготавливать все, что для этого понадобится?
Сокол доклевал печенку. Темные глазки моргали. Морган сунул руку в торбу и выловил оттуда еще один сочащийся кровью кусок.
— Вот, возьми последний и хватит, а то отяжелеешь и крылья тебя не смогут поднимать, — бормотал он. Морган всегда разговаривал со своими птицами.
Заметив, что Габриэль обнюхивает мешок с кормом, Морган потуже перетянул ремешком свои запасы.
— Значит, тебе понадобится коршун, маленькая госпожа. — Он улыбнулся. — Едва ли ты справишься с таким, как этот.
Арлетта зачарованно наблюдала, как сапсан раздирает клювом доставшийся ему лакомый кусочек.
— Я это понимаю. Но дедушка сказал, что когда я буду постарше, мне позволят иметь кречета. Как ты думаешь, Морган, справлюсь я с кречетом, когда немного подрасту? Например, на следующий год?
Морган усадил графского сокола на чурбачок и немного подумал. Он любил, когда Арлетта задавала ему вопросы. Ему нравилось и то, как внимательно она выслушивала его ответы и объяснения. Сапсан заклекотал и сердито рванул за перчатку.
— Нет, на этот раз ты от меня больше ничего не получишь, — покачал головой Морган. Затем повернулся к девочке: — Твой отец прикажет с меня с живого кожу содрать, если его любимый сокол окажется не в форме к началу охотничьего сезона. Но какое ей, — он кивнул на самку, — до этого дело? Нет, она готова слопать целую голубиную стаю зараз. Им очень муторно, когда они линяют. Приходится присматривать за ними больше, чем обычно.
— Морган, я говорила о колпачке…
— Ах, да. Переходя к следующей птице, Морган потащил за собой и сумку. — Ну-ка, покажи свои ручки, маленькая госпожа.
Арлетта вытянула вперед ладони.
Сокольничий с суровым видом пристально исследовал их, а потом покачал головой.
— Ты еще слишком мала, дочка. Сравни-ка свои пальчики и мои.
— Твои больше.
— И сильнее. Я сомневаюсь, что в этих ручках достаточно силы, чтобы проткнуть шилом толстую кожу.
Лицо Арлетты омрачилось.
— О Морган! Я так хочу попробовать. Позволь мне, пожалуйста.
— Я сам сделаю для тебя колпачок, если уж он так тебе нужен.
— Но я хочу сама. Я хочу научиться.
Морган любовно ущипнул Арлетту за подбородок.
— Почему ты не хочешь подождать, покуда подрастешь? Упрямица. Ну ладно, если мы проверим и ты убедишься, что твои ручки еще недостаточно сильны, ты согласишься подождать год или два?
— Ладно, придется подождать.
— Тогда так и сделаем. Сейчас я принесу из своей мастерской кусок кожи. А ты не давай своему псу совать морду куда не следует. Здесь у меня однодневные цыплята — они пойдут на корм ястребам.
Арлетта восприняла это как взрослая. Когда она впервые увидела, как Морган скармливает хищникам трогательные пушистые желтые комочки, она возмутилась и потребовала, чтобы Морган кормил своих птиц печенкой или мясом, как кормили в замке других животных. Но Бихан объяснил ей, что Бог создал ястребов, чтобы они кормились живой плотью и кровью. Им нужны также и кости, и перья, иначе они будут болеть.
— Это в природе ястребов — убивать мелких пичужек и пожирать их, — сказал он тогда.
— Но эти несчастные цыплятки… им еще и суток нет!
Но Морган отмел все ее протесты.
— Это петушки. Они не несутся и пользы от них не будет. А моим ястребам надо чем-то кормиться. Ведь тебе нравятся мои красавцы, не так ли?
— Да. Но все же это очень жестоко.
— Таковы законы природы.
И Арлетта смирилась. Теперь мысль о том, что ястребы кормятся мясом цыплят-однодневок больше не тревожила ее.
Когда Морган скрылся в мастерской, которая располагалась у входа на соколиный двор, Арлетта перевела взгляд на сокола, сидевшего рядом с отцовским. Это был тоже сапсан, великолепный самец, размерами немного поменьше птицы Франсуа. Принадлежал он графу Роберту. Сокол, стоя на своем чурбачке, не отводил глаз-бусинок от мешочка с обрезками мяса.
— Ты тоже голоден? — пробормотала Арлетта. — Погоди минутку.
Девочка внимательно смотрела на сокола, а тот уставился на мешок с кормом. Наконец он неуклюже спрыгнул со своего насеста, угодив лапами в мелкую и грязную поилку. Птицы не только пили из нее, но и купались. Арлетту всегда забавляло, что птица, способная летать по воздуху с легкостью ангела, выглядела очень глупо и смешно, будучи посажена на цепочку в вольере.
Торбочка с живым мясом, то есть, с цыплятами, валялась около поилки. Натянув привязь, сокол пытался дотянуться до корма.
— Не смей! Повредишь себе путами лапу! Прекрати!
Арлетта наклонилась, чтобы убрать сумочку подальше от острого клюва, но Габриэль успел раньше нее и вонзил свои сильные белые клыки в мягкую кожу. Арлетта тоже ухватилась за сумку, но пес угрожающе зарычал, одурманенный запахами свежей крови и мяса.
— Габриэль, пусти! Габриэль! Вот безобразник!
Графская дочка изо всех сил тянула за свой конец сумки, пока пес, поняв, что с ним не играют, не выпустил добычу. Арлетта шагнула назад, попала ногой в поилку, поскользнулась и села задом на утоптанную землю. Сокол графа Роберта кричал и хлопал крыльями, напрасно пытаясь взмыть вверх. Он бил во все стороны клювом, кривым и острым, как сабля. Один из ударов пришелся по голове Арлетты.
Девочка завизжала и, зажав руками затылок, откатилась от сокола. Вся ее одежда сзади была сырая. Холодный ветер обдувал мокрые ноги. Она отшвырнула ногой сумку с цыплятами подальше и повернулась с укором к дедушкиному любимцу:
— Ты клюнул меня, разбойник!
На пороге мастерской показался Морган. Один взгляд на детское лицо — и он бросился к ней со всех ног.
— Что случилось? Ты ранена? Ну-ка, покажи!
Еще на бегу Морган выпустил из рук куски кожи, за которыми ходил в мастерскую, и, оттолкнув Арлетту подальше от вольера, отвел руку девочки от затылка. По ладони растекалось блестящее и мокрое кровавое пятно. Раздвинув рыжие кудряшки, сокольничий осмотрел рану.
— О небо, какая глубокая! Маленькая госпожа, как тебя угораздило подойти так близко?! Надеюсь, ты не пыталась взять сокола в руки? Ты не пыталась покормить его?
Арлетта чувствовала, что на глаза ее наворачиваются слезы боли, но одна мысль о том, что Морган может счесть ее глупой маленькой девочкой, не давала им пролиться.
— Кормить его? Я не настолько глупа! Я помню, как ты показывал мне шрамы и говорил, что всегда носишь толстую рукавицу, имея дело с ястребами. Это вышло случайно. Габриэль… — Кровь пульсировала в такт биению ее маленького сердечка. — Ой, Морган, мне больно. Я хочу к Агате.
— Я отнесу тебя к ней.
— А твои ястребы…
— Я докормлю их потом. Рану нужно промыть и перевязать, иначе она может воспалиться. Твоя туника вся сырая и испачкана кровью, тебе нужно переодеться. И сегодня ты в последний раз пришла с этой проклятой псиной на соколиный двор!
— Прости меня, Морган. Я думала, что это он играет. Все вышло нечаянно.
— Больше не бери его сюда. Поняла меня?
Арлетта кивнула и поежилась от боли в затылке.
— Морган, корми свою живность получше, — с легкой улыбкой сказала она, — тогда они не будут клевать людей.
Морган покачал головой и, чтобы остановить кровь, крепко зажал рану Арлетты подолом ее туники, а потом, подхватив девочку в охапку, отнес ее во внутренний двор замка.
Морган надеялся передать Арлетту няне, но Агаты в зале не было.
— Наверное, она в горнице, — предположила девочка.
Морган колебался. Замковым сокольничим не полагалось показываться в горницах, и он не знал, надо ли ему отнести туда Арлетту или лучше не нарушать правил. Он отнял руку от затылка девочки. Из раны все еще сочилась кровь. Арлетта сильно побледнела, веснушки резко выделялись на неестественно белой коже. Несмотря на всю свою храбрость и решительность, Арлетта была всего лишь ребенком, и Морган не мог оставить ее без присмотра. Маленькая госпожа не имела привычки падать в обморок, но на этот раз она была в шоке Бихан снова зажал рану широкой ладонью, стараясь остановить кровотечение. Арлетта была ранена в его соколятне, и это ему надлежало доставить ее няньке.
К огорчению Моргана, Агаты не было и в горнице, убранство которой его поразило. Такой роскоши он и представить себе не мог. Стену горницы украшал начинающийся от самого пола фриз, на котором были изображены цапли в натуральную величину. Над головами птиц каменная кладка была оштукатурена и побелена, а по побелке красной краской был нанесен затейливый узор. На перекрещивающихся балках потолка были нарисованы сложной формы значки и эмблемы. По стенам, не покрытым росписями, висели толстые шерстяные ковры и гобелены. Столешницы были отполированы, а на одной из них стоял подносик с хрустальными стаканчиками. На креслах у окна лежали яркие шелковые подушечки. Кроме того, в горнице имелся большой каменный камин.
Чувствуя себя, словно рыба, вытащенная из воды, Морган пятерней зачесал назад свои волосы и оправил тунику.
— Должно быть, Агата в нашей комнате, — прошептала Арлетта.
С часто бьющимся сердцем, моля небо, чтобы не наткнуться на кого-либо из членов графской семьи. Морган поспешно нес ее через комнаты.
— Куда теперь? — спрашивал он. Чем скорее он возвратится на свою соколятню, тем лучше будет для него и для всех.
— По этому переходу и вверх по ступенькам.
Когда они поднялись на последний виток лестницы, в свете, проникавшем через амбразуру замковой стены, обозначился черный силуэт мужчины, вероятно, вышедшего из детской. Человек приостановился на большой треугольной ступеньке, которая служила одновременно порогом детской, и еще раз заглянул назад в комнату.
Узнав Франсуа де Ронсье, несчастный Морган проклял свою судьбу за то, что попался на глаза графу, пробравшись в апартаменты владельцев замка. Он, как ужаленный, отдернул ладонь от затылка Арлетты и замер на месте, а маленькая госпожа уже без него карабкалась вверх по каменным плитам.
— Как только распакуешь вещи, — де Ронсье обращался к кому-то невидимому за его спиной, кто оставался в детской, — спускайся в горницу. К тому времени Джехан отыщет ее, и мы сможем с нею поговорить.
— Папа! — Несмотря на резь в затылке, маленькая девочка потянулась к нему со счастливой улыбкой. — Ты ищешь меня, папочка?
Де Ронсье круто развернулся и, подперев бока руками, сердито взглянул на дочь.
— A-а, вот и ты, как всегда, вовремя.
Как только Арлетта услыхала, как он это произнес, ее улыбка исчезла.
— Где тебя носит? Я послал Джехана разыскивать тебя, но и он валандается где-то уже добрых два часа! — Тут Франсуа заметил Моргана, который сжался на ступеньках в двух шагах от него. — Как, ле Бихан?! Какого черта ты здесь делаешь?!
— Простите меня, господин, но ваша дочь нанесла визит на соколятню и графский коршун клюнул и поранил ее. Я решил сам доставить ее в господские покои, чтобы Агата могла обработать рану.
— Что? Один из коршунов клюнул мою дочь?! Куда же? — В нетерпении Франсуа схватил Арлетту за плечики и развернул ее лицом к свету.
— В затылок, папа. Вот сюда.
— Да уж. — Приподняв светлые волосы дочери, де Ронсье скривился. — Это довольно серьезно. Должно быть, придется зашивать. Клеменсия, наверное, знает, как это делается, и поможет тебе.
Арлетта глянула на отца снизу вверх.
— Какая Клеменсия, папа? Кто это?
Но ее слова услышаны не были, ибо де Ронсье набросился на Моргана.
— Как это могло случиться? Ну-ка объясняй! Надеюсь, это произошло не по твоей вине, ле Бихан!
— Нисколько, господин. Я… Я… — Морган запнулся и замер с полуоткрытым ртом. Он делал все как надо, но не мог придумать, что соврать, чтобы оградить Арлетту и ее любимого пса от гнева де Ронсье.
— Нет, папочка, — быстро вмешалась Арлетта. — Виновата только я сама. Я сделала глупую ошибку — слишком близко подошла к дедушкину коршуну. — В этот момент ей было гораздо интереснее узнать, кто такая эта Клеменсия и почему отец считает, что именно Клеменсия, а не милая Агата, должна врачевать ее раны.
Карие глаза рыцаря впились в ребенка.
— Коршуны не игрушки, — строго сказал он. — Сама виновата, говоришь?
Арлетта опустила глаза вниз.
— Сама, папа.
— Ты сзади вся сырая.
— Знаю, папа.
Глубоко вздохнув, де Ронсье схватил дочь за руку и втянул ее за собой в горницу.
— Я распорядился, чтобы Клеменсия прибыла сюда как можно скорее, пока еще не слишком поздно. Позорище мое, я больше не намерен этого терпеть.
В нерешительности, не смея ни уйти, ни остаться, Морган топтался на лестнице и с любопытством заглядывал в детскую. Его взору предстала небольшая мрачноватая комната с наклонными стенами. Ее почти полностью занимала большая кровать с лежащей на ней периной и пара комодов. На полу был тростниковый коврик. На полке стоял канделябр. Изголовье кровати, которая была вдвое меньше, чем супружеское ложе графа и Элеанор, было украшено резной ореховой планкой. Обстановка комнаты намного превосходила роскошеством все, что приходилось в этой жизни видеть Моргану.
Морган разинул от любопытства рот, но не кровать, как бы роскошна она ни была, поразила его до глубины души. На постели сидела незнакомка, прелестное дитя с золотистыми волосами, распущенными по плечам. Такого красивого ребенка Морган в жизни не видел. Ему казалось, что перед ним райское видение.
Когда Арлетта и ее отец приблизились к кровати, видение грациозно поднялось на ноги. На девочке был светло-голубой хитон, стоивший немало денег — по части женских одежек Морган не был знатоком, но его глаза тотчас же узнали шелк, как только впервые увидели его. Цвет отлично шел ей. Незнакомка выглядела еще совсем юной — Морган готов был поклясться, что ей было одиннадцать, от силы двенадцать. Она не была рослым ребенком, через год или два Арлетта без труда обгонит ее. Личико было нежное, круглое, с бархатистой кожей, щеки — персикового цвета, нежная молодая мякоть со сливками. Ротик цвета розовых лепестков изгибался подобно охотничьему луку. Две длинные золотистые косы свисали на начавшую развиваться грудь. Но больше всего сокольничего поразили ее необыкновенные глаза. Лишь на миг она скользнула взглядом по ле Бихану, но он тут же почувствовал, как у него засосало где-то под ложечкой. Глаза были большие, нежного голубовато-серого цвета.
Видение поднялось навстречу де Ронсье и грациозно раскланялось.
— Это ваша дочь, господин?
Голос Клеменсии был нежный, приятный для слуха. Он очаровывал.
Граф кивнул.
— Вот моя Арлетта. Дочь, это Клеменсия, твоя служанка и подруга для игр.
— Клеменсия? Подруга для игр? — Маленькая госпожа на мгновение смутилась. — Но мне не нужно никаких служанок, — быстро проговорила она. — Агата хорошо прислуживает мне.
Видение приблизилось, обняло растрепанную дикарку за плечи и расцеловало в обе щеки.
— Твой отец все объяснил мне, — сказала Клеменсия. — Ты быстро растешь, Арлетта. Теперь тебе нужна настоящая служанка. Я уверена, что сумею тебе угодить, и надеюсь, что заслужу твою дружбу.
Арлетта перевела взгляд с отца на улыбающуюся девочку. Затем снова посмотрела на отца.
— Папочка! А где же Агата? — Маленькая, запачканная кровью ладошка прикоснулась к ране на затылке. — Я хочу Агату!
Де Ронсье нетерпеливо отмахнулся от дочери.
— Не создавай сложностей, дочка. Себе и нам. Ты огорчаешь Клеменсию.
— Но где Агата, папочка? — Арлетта уже кричала, настойчиво требуя ответа. — Почему ты не скажешь мне, где она?
Морган оцепенел. Лучше бы ему не быть свидетелем этой сцены. Лучше бы вернуться назад, к соколам и ястребам, но ноги не слушались его.
— Агаты больше не будет, — хрипло объявил де Ронсье.
— Не будет? Почему?
— Мы ее отослали в услужение к сэру Уильяму Рикарду.
— Агата уехала? Нет.
— Арлетта, предупреждаю тебя…
Дочь повернулась к выходу.
— Но я хочу Агату! Хочу Агату!
Одним прыжком де Ронсье оказался рядом с дочерью. Он поймал ее за подол и, оттащив назад, поставил лицом к лицу с новой служанкой.
— Отныне за тобой будет следить Клеменсия. Так надо. Клеменсия будет заботиться о тебе. Она научит тебя, как должна вести себя леди.
Арлетта смерила Клеменсию и ее синее шелковое платье растерянным взглядом.
— Как леди? — Она выглядела ошарашенной. — Но зачем мне надо этому учиться?
Заинтригованный Морган увидел, как на лице де Ронсье заиграли желваки.
— Ты должна хотеть стать леди, дочь моя. И мне нужно от тебя именно это. До сих пор ты росла, словно трава в поле. Теперь настало время тебе подравняться, подтянуться. Ты должна научиться быть госпожой, и Клеменсия поможет тебе в этом деле.
— Я хочу Агату! Мне не надо эту франтиху, эту расфуфыренную стерву!
Морган поморщился, услышав это словцо из уст семилетней девочки. Наверняка она подхватила его где-нибудь на конюшне или в караулке. Конечно, она не понимала, что оно значило, но на отца сказанное произвело сильное впечатление. Он беззвучно шевелил губами, жилы на его шее напряглись.
В горенке повисло немое молчание. Клеменсия покраснела, как вишня, и стиснула кулачки, но тут же спрятала их в карманах хитона.
— Леди Арлетта, — нежно сказала она. — Идем, я помогу тебе. Нужно перевязать рану.
В глазах Арлетты блеснула ненависть, она отскочила к двери. Своим затравленным и озлобленным видом она напоминала волчонка. При мысли, что ей придет в голову искать у него защиты от отца, Морган пришел в ужас.
— Прочь! Не смей прикасаться ко мне! — крикнула графская дочка и бросила на сокольничего взгляд, который потряс его душу.
Чувствуя себя предателем, Морган все-таки приготовился перехватить ее. Он, конечно же, предпочел бы дать ей убежать, но отец Арлетты платил ему жалованье за исполнение обязанностей сокольничего, и эта служба была для него дороже маленькой радости дать Арлетте возможность проскользнуть у него под рукой, выскочить из горницы и скрыться от строгого и бдительного взгляда графа.
К счастью, ле Бихану не пришлось делать трудный выбор, так как де Ронсье сам поймал свою дочь, сделав один длинный прыжок. Пинком отец захлопнул дверь.
Хотя между ними было три дюйма дубовых досок, Морган отчетливо услышал громкий шлепок, потом всхлип и вскрик. Инстинктивно он дернулся к двери.
Слова де Ронсье слетали с его губ подобно тяжелым холодным камням:
— Тебе придется подчиниться, маленькая моя, или, клянусь Богом, я так тебя вздую за эту игру в прятки, как ты уже давно того заслуживаешь…
Морган услышал еще один шлепок, и еще один вскрик.
— Не делайте этого, господин! — Хотя до этого он слышал не более двух или трех фраз, произнесенных Клеменсией, Морган тотчас узнал ее голосок. От волнения голос ее сделался высоким и резким. — Оставьте леди Арлетту мне, господин! Я справлюсь с ней сама. Она будет слушаться. Ой, господин граф, не расстегивайте пояс! Пожалуйста, не надо… Он слишком тяжелый!..
Морган закрыл глаза, борясь с испугом и с желанием отворить ногою дверь и выхватить маленькую госпожу из отцовских рук. Чтобы побороть искушение заступиться за девочку, Морган зажал уши руками, и, уже не слыша ударов и криков, ничего перед собой не видя, заторопился назад, к своим соколам.
Наконец де Ронсье ослабил хватку и, выпустив руку Арлетты, бросил на постель, как изломанную куклу, ее худенькое тельце. Застегивая пряжку на поясе, он прошагал по циновке к двери, не останавливаясь и ни разу не обернувшись.
Клеменсия осторожно прикоснулась к истерзанной спине своей новой хозяйки.
— Госпожа?..
Арлетта сжала кулачки. Клеменсия отдернула руку.
— Госпожа, позвольте, я принесу вам воды?
Приняв молчание за знак согласия, девочка выскользнула из комнатки. Через пару минут она появилась снова с глиняным жбаном и кружкой. Тело на кровати не пошевелилось.
— Госпожа, вы в силах встать? — Потрясенная до глубины души, Клеменсия заметила темные полосы, которые выступили на мокрой истрепанной тунике. Отец стегал до крови. Рана на затылке казалась теперь мелочью по сравнению с исполосованной спиной. Надо ее осмотреть. Она присела на краешек кровати, рядом с Арлеттой.
— Вы можете встать, госпожа?
В ответ раздался стон, но звучал он только миг. Чтобы подавить его, требовалась недетская сила воли. Клеменсия, существо мягкосердечное, почувствовала глубокую жалость к избитому ребенку. Все годы заточения в монастыре она тосковала о родителях, мечтала узнать, кто были ее мать и отец, какими они были. Теперь она поняла, что на свете есть вещи куда более тяжелые.
Когда мать Дениза пришла сообщить Клеменсии, что графиня Мари де Ронсье выбрала ее служанкой для своей внучки, девочка была от радости на седьмом небе. Нет, в монастыре Святой Анны с ней не обращались жестоко. Здесь жилось неплохо. Клеменсия была всего лишь сироткой, а где еще позаботятся, накормят и приютят, не спрашивая денег, кроме как в монастыре? Добрые сестры старались, насколько было в их силах, заполнить пустоту в ее жизни. Они пытались по-своему любить ее. Разве это была их вина, что Клеменсия не чувствовала призвания к чину ангельскому? Что они могли поделать, если бесконечная тягомотина служб и простая домотканная одежда угнетали и раздражали ее? Клеменсия пыталась привыкнуть и полюбить монастырскую жизнь, но, видимо, Всевышний не предназначил ей быть монахиней. Клеменсия была создана для мирской жизни. Со временем она осознала это, и была очень благодарна матери Денизе за то, что та отнеслась к ней с пониманием. Покидая монастырь, воспитанница получила благословение настоятельницы.
Известие об отъезде в Хуэльгастель обрадовало Клеменсию. Графиня, как и обещала, дала ей прекрасные ткани. Из одного такого отреза и был пошит тот голубой хитон, который она надела на себя сегодня, надеясь обрадовать его великолепием свою новую хозяйку. Она хотела, познакомившись с Арлеттой, побыстрее с ней подружиться.
Клеменсия видела перед собой худенького ребенка, избитого и брошенного поперек постели. Она осторожно помогла Арлетте сесть и поднесла чашку к бескровным губам.
Арлетта бросила на нее презрительный взгляд, но отпила.
Подружиться с госпожой Арлеттой будет не так просто, как казалось поначалу. Прежде чем Клеменсия прибыла в Хуэльгастель, она нарисовала себе вероятный образ внучки графини. Она ожидала встретить девочку примерно своего возраста. Ей представлялось, как они с Арлеттой будут сидеть рядышком и вышивать. Они бы смеялись и болтали о всякой чепухе…
Отводя непокорные рыжие локоны с лица своей госпожи, Клеменсия смотрела на несчастное лицо и понимала, как далека оказалась суровая реальность от ее мечтаний. Перед ней еще совсем ребенок. Щеки Арлетты были белы, как молоко, и испещрены полосками от высохших слез. За исключением того первого, приглушенного всхлипа, во время порки она не издала ни звука. Она рыдала молча. Интересно, Франсуа де Ронсье впервые так высек свою дочь? Арлетта в одно утро была и ранена, и избита, и хотя двенадцатилетняя Клеменсия не могла и вообразить, что чувствует сейчас ее маленькая хозяйка, она понимала, что лечение потребует длительного времени.
— Так лучше, госпожа?
Арлетта де Ронсье вперила свои огромные глаза в Клеменсию и сжала губы.
Не обращая внимания на льдинки в глазах хозяйки, служанка тепло улыбнулась. Леди Арлетта едва ли легко одарит ее своей дружбой. Ей придется приложить для этого куда больше усилий, чем она себе представляла. Но Клеменсия не была разочарована. В монастыре ей было скучно, зато в замке, похоже, скучать не придется.
— Позволь мне взглянуть на твою спину, госпожа.
Арлетта сжалась в комочек и еще плотнее сжала губы.
— Пожалуйста, госпожа. С этим нельзя шутить.
Немое молчание.
— Госпожа…
— Иди к черту. Ты не Агата.
— Я знаю, что ты привыкла к Агате. И мне очень жаль, но я не в силах ее тебе вернуть. Твой отец отослал ее прочь. Придется смириться с тем, что прислуживать тебе буду я.
— Ты мне не нужна. Ступай хоть в преисподнюю.
Клеменсия, которая была умна не по годам, поднялась и пошла к двери.
— Очень хорошо. Я ухожу. Но ты сама должна сказать своему отцу, что я тебя не устраиваю. Пусть он найдет тебе другую служанку.
Рыжая головка приподнялась.
Клеменсия миновала дверь и уже ступила на лестницу, когда услышала всхлип.
— Клеменсия… пожалуйста, не ходи в преисподнюю.
Голос звучал очень тихо, но Клеменсия разобрала слова и остановилась.
— Так ты позволишь мне осмотреть свою спину?
Арлетта нехотя кивнула.
— Вот и хорошо. Давай-ка, прежде всего, снимем с тебя эти намокшие тряпки и посмотрим, что у тебя там на спине, а потом займемся и раной на голове.
— Спасибо, Клеменсия, — сказала Арлетта, когда ее спину промыли и смазали шалфейным бальзамом. К этому времени рана на затылке уже не кровоточила, и Клеменсия решила, что ее можно не зашивать. Арлетта потянулась было за своей потрепанной коричневато-рыжей туникой.
— Нет, она чересчур старая и рваная. Почему бы тебе не надеть вот это? — произнесла Клеменсия, поднимая на вытянутых руках сорочку из небеленой льняной ткани и хитон цвета индиго, вынутые из ящиков комода. Она расстелила одежду на кровати, ожидая согласия Арлетты. — Темно-синее идет к твоим золотым локонам.
— Идет? — Арлетта скроила гримаску. — Куда идет?
— Твой отец распорядился сшить это для тебя.
— Правда? — Услышав об отце, Арлетта с готовностью подхватила хитон и стала его рассматривать. — Да, ткань очень гладкая.
— Это шелк. Пожалуйста, носи его, госпожа. Это понравится графу Франсуа.
Голубые глаза Арлетты наполнились влагой, и она швырнула хитон себе под ноги.
— Понравится отцу?! О Клеменсия, если бы только знала, сколько я пыталась… — Ее голос пресекся, и она снова отвернулась к стене.
— Расскажи мне все. Если я пойму, то, может быть, смогу помочь. Мне хочется быть нужной и полезной тебе.
— Агата понимала меня. — Арлетта произнесла это, уставившись в стенку, голос ее прерывался. — Агата была моей подругой.
— Я знаю. И мне очень жаль, что ее отослали. Но такова была воля хозяина, твоего отца. Если ты хочешь угодить ему, выполняй его волю. Прими его подарок. И, пока примеряешь эту одежду, расскажи мне о себе. Мне хочется стать твоей служанкой и подругой. Я готова все для этого сделать.
После некоторого молчания Арлетта повернула свою рыжеватую головку.
— Зачем? Почему тебе так важно стать моей служанкой? Ведь мы даже не знакомы.
Клеменсия поежилась.
— Если ты скажешь мне «нет», они отошлют меня обратно в монастырь, а я ненавижу это место.
— Почему? Что это за место?
Как уже говорилось, Клеменсия была умна.
— Я ничего не расскажу тебе, пока ты не согласишься оставить меня, хотя бы на пробу. Ты согласна, госпожа?
— Мне не нужна служанка, я не просила о ней. — После этих слов сердце Клеменсии упало. — Но мне нужна подруга. Может быть, забудем про служанку и госпожу и попробуем стать просто подругами? Ну как, Клеменсия?
У той отлегло от сердца.
— Да, конечно. — Она подняла с подстилки брошенное платье. — А как будет с этим?
— Я примерю его, чтобы угодить папочке.
— Оно не единственное, есть еще и многие другие. Примеришь их после. — С этими словами Клеменсия опустилась на постель рядом с девочкой, чтобы помочь ей натянуть через голову шелковую тунику.
Как только с этим было покончено, Арлетта глянула на ящики, которые ломились от ярких пестрых одеяний.
— Все это он приказал сшить для меня?
— Да, госпожа. Позволь, я застегну на тебе этот пояс… — Клеменсия отступила на шаг и осмотрела Арлетту критическим взглядом.
— Ну, и как? Как я выгляжу? Я чувствую себя просто куклой какой-то. Терпеть не могу длинные подолы — эти тряпки только путаются под ногами, когда я бегаю.
— Бегай помедленнее. Со временем привыкнешь. Ты выглядишь очень мило, твой отец не может не гордиться такой красивой дочкой. Конечно, если мы приведем в порядок и твои волосы.
Головка склонилась, и Клеменсия услышала подавленный вздох.
— Что-то не так, госпожа моя?
— Скажи правду, Клеменсия, тебе что, нравится быть девчонкой? — Арлетта недоверчиво посмотрела на нее.
— Конечно, почему же нет?
Еще один еле слышный вздох.
— Меня от этого просто мутит, Клеменсия. Но если этого хочет отец…
— Да, он хочет именно этого.
— Я думала, что ему нужен мальчик. Я старалась понравиться ему изо всех сил. И он за это прибил меня. Почему он так поступил? Все, что я ни делала, все было ради него.
— Ты его дочка. Его девочка. Самый верный путь ему понравиться — научиться вести себя, как настоящая дама.
— Но мальчиком быть интереснее. Когда они вырастают, им принадлежит вся власть. А я хочу обладать властью, Клеменсия.
— О, власть! — Клеменсия засмеялась. — В этом слове холод, госпожа моя, холод и огромное одиночество. Я бы скорее предпочла любовь.
— Любви нельзя доверять. Любовь тебя обманет и продаст. Я любила матушку, а она умерла. Я любила Агату, а ее тоже не стало.
— Но, дорогая, твоя матушка не хотела умирать. И Агату не спросили, кому она хочет служить. Никто из них не покинул тебя по доброй воле.
— Разве? — спросила Арлетта несчастным голоском.
Посчитав, что за один день она сделала немалые успехи, Клеменсия решила не ускорять событий.
На то, чтобы девочки научились достаточно хорошо понимать и доверять друг другу, ушло почти все лето. Они заключили между собой соглашение: каждая училась помогать другой, так что в результате выигрывали обе.
Убедив Арлетту, что учиться быть дамой, чтобы угодить отцу, — в ее же собственных интересах, Клеменсия достигла своей давней цели — покинуть монастырь.
Учиться оказалось не так тяжело, как того боялась малышка. Она обнаружила, что Клеменсия плохо ездит верхом и противится малейшей попытке Арлетты усовершенствовать ее мастерство. Ей самой верховая езда доставляла наслаждение и, кроме того, давала прекрасную возможность избегать бесконечного сидения в светлице за шитьем и вышиванием, чему, как была уверена Клеменсия, дама должна посвящать большую часть своего досуга. Клеменсия не могла привести никаких доводов против их выездов, и соглашалась на них, так как знала, что Арлетте доставляло огромное удовольствие забираться подальше из замка.
Еще одним преимуществом совместных выездов было то, что их одобрял Франсуа. Все дамы ездили верхом. Только грубые крестьянки не знали приемов верховой езды, да и то только потому, что лошади стоили немалых денег и были доступны только знати. Большинство монахинь обители Святой Анны происходили из знатных семей, и поэтому часто выезжали на охоту с собаками или ястребами, особенно если их сопровождал прибывший к ним в гости епископ. Но Клеменсию, как сироту, на эти развлечения не приглашали. Арлетта не преминула указать своей компаньонке, что если она и в дальнейшем собирается проводить свое время подальше от часовен и молитв, ей нужно научиться хотя бы основам верховой езды, чему в те годы были обучены все дамы.
Как-то теплым золотым утром они отправились учить Клеменсию держаться на лошади. Роса еще не просохла и лежала на паутине, украшающей кустики ежевики, словно кружево фей. Зреющие ягоды блестели словно сапфиры. По обеим сторонам дороги стояли дубы-великаны. Их листва понемногу начинала желтеть. Приближалась осень, и земля под копытами коней была влажной; только в последнюю неделю солнце немного подсушило ее, превращая в мелкую дорожную пыль.
Девочки ехали рядышком; Арлетта, как всегда, уверенно, а бледная Клеменсия — испуганно цепляясь за высокий край своего дамского седла. Обри, выполнявший роль конюха, замыкал шествие, а Габриэль то носился сзади них, то рысью наматывал круги вокруг всадников. Им не нужно было иного сопровождения, ибо Клеменсия еще не научилась держаться в седле свободно и быстро утомлялась. Поэтому они не уезжали далеко от замка.
Следуя за всадницами неторопливым шагом, Обри наблюдал за красно-коричневыми крапивницами, греющимися на травинках, и подслушивал девичьи разговоры.
Спустившись по склону холма, они проехали не более полумили, когда Клеменсия, которая все так же прижималась к передней луке дамского седла, заявила:
— Мне в ботинок попал камешек. Нельзя ли остановиться, чтобы я могла спешиться и вынуть его?
Обри вздохнул и раздраженно согнал тыльной стороной ладони муху. Он любил скакать галопом. Если бы они с Арлеттой были вдвоем, сейчас они уже устроили бы скачки. Но в последнее время Арлетте не разрешали выезжать только с ним. Приходилось каждый раз брать с собой Клеменсию. А та училась медленно и неохотно. Обри думал, что она не научится пускать коня в галоп, проживи хоть до сотни лет.
— Давай остановимся здесь, на повороте, — предложила Арлетта. Ее глаза смеялись. — Если, конечно, ты не сумеешь вытащить эту дрянь из ботинка, не спешиваясь.
Клеменсия удивленно посмотрела на подругу.
— Не спешиваясь? Да разве это вообще возможно?
Позади послышался голос Обри.
— Я в свое время помог маленькой госпоже научиться ездить без седла, — сказал он гордо. — Если ты немножко постараешься, мы научим и тебя.
— Без седла? — пискнула словно мышка Клеменсия. — Я никогда не смогу ездить без седла!
Обри, который смотрел на вещи реально, и сам знал это.
— Да, не сможешь. Но тебе не помешает, если ты научишься хотя бы держать равновесие. — Он заметил, что на дороге из-за поворота показался с кречетом на запястье левой руки Морган ле Бихан на своем коньке. Обри указал пальцем на сокольничего. — Может быть, со временем тебе захочется научиться соколиной охоте.
— Клеменсия, он прав, — вмешалась Арлетта. — Тебе, если ты захочешь ездить на коне с соколом, придется научиться держаться в седле достаточно уверенно. Нужно потренироваться и с седлом, и без седла. Почему бы не начать прямо сегодня?
Прядка льняных волос опустилась на глаза Клеменсии. Не отпуская луку седла, она потрясла головой, потом попыталась сдуть волосы в сторону.
— И все же вы позволите мне остановиться? Я уверена, будет лучше, если я достану и выброшу камешек.
Обри и Арлетта обменялись взглядами.
— Простите меня, — тихим голосом промолвила Клеменсия. — Я понимаю, что я тут лишняя, не правда ли?
— Да нет. Тебе просто нужно больше ездить верхом, вот и все, — утешила ее графская дочка. — Давай-ка я поддержу тебя за спину, чтобы тебе было удобнее возиться со своим башмаком.
— Не надо.
Морган приближался к ним, и всадники, кроме Клеменсии, которая хваталась за луку седла, как за спасительную соломинку, натянули поводья. Она испустила жалобный возглас, когда вдруг ее пони рысцой затрусил навстречу Моргану, оставив позади своих спутников.
Как только перепуганная Клеменсия оказалась рядом с ним, сокольничий протянул руку и схватил конька под уздцы. Тот сразу остановился.
— Все в порядке? — спросил он.
Клеменсия сжала зубы.
— Нет, не совсем. Я им только помеха. Им хочется устроить скачки. Может быть, ты согласишься остаться тут со мной, пока я выну камешек из башмака, а они вдоволь наскачутся?
Морган заглянул в ее серо-голубые глаза. Он и сам не желал ничего другого.
— Да, разумеется, — сказал он вслух. — Насколько я знаю Обри, он не успокоится, пока не добьется, чтобы ветер свистел у него в ушах.
Не сознавая, какое впечатление она производит на Моргана, Клеменсия, радостная, что нашла человека, который с сочувствием отнесся к ее проблемам, одарила его лучезарной улыбкой.
Клеменсия и Морган подъехали к ним.
— Доброе утро, маленькая госпожа, — поздоровался Морган.
Клеменсия пыталась вылезти из седла и, заметив ее муки, Морган соскочил с лошади — кречет все еще сидел у него на запястье — и поспешил ей на помощь.
— Вчера ей волосы лезли в глаза, сегодня в башмаке камешек завелся… — бормотал в нетерпении Обри.
— Обри! — укоризненно воскликнула Арлетта.
Морган повернулся к ней.
— Мы с Клеменсией тут немного покараулим друг друга, минут пять. Вы с Обри тем временем можете развлечься скачкой.
Лицо парня просияло.
— В самом деле, Морган? С удовольствием. — Арлетта прищурилась. — Ну что, до склепа и обратно?
— Пусть будет до склепа, — согласился юноша.
Арлетта горела от нетерпения.
— Мы обернемся за одну минуту.
— Можете особо не торопиться, — сказал сокольничий.
Когда оба всадника с топотом и пылью умчались вверх по дороге, ле Бихан застенчиво покосился на Клеменсию.
Девушка зарделась.
Более четырех лет прошло с тех пор, как в замок прибыла Клеменсия. Арлетта за это время вытянулась, подросла, а ее верный пес Габриэль, наоборот, стал старым, седым и хромым. Он был уже не в силах взбегать по крутой винтовой лестнице в горницу своей молодой хозяйки, и все время спал на соломенной подстилке в конюшнях. Иногда он не шевелился целыми сутками.
Франсуа де Ронсье попросил дочку зайти в конюшню.
— Арлетта, Габриэль считается твоим. Ты должна избавить его от этого жалкого состояния… — Франсуа вручил охотничий нож своей одиннадцатилетней дочери и стоял в ожидании.
Зная, что отец, словно коршун, настороженно следит, не проявит ли его дочь признаков слабости, Арлетта смотрела в темный угол, от всей души желая, чтобы никогда в ее жизни не было ни этого взгляда, ни этого жеста.
— Что же ты медлишь, доченька? — безжалостно поторопил Франсуа де Ронсье; было холодно, и вместе со словами из его рта вылетали облачка пара. — Давай, давай, попробуй-ка сделать это. Нож хорошо наточен.
Она растерянно смотрела на отца; от взгляда Арлетты не укрылось, что красноватые, тонкие как паутинка жилки на отцовских щеках выступали сильнее обычного. Это был опасный признак, ей уже не раз предоставлялся случай убедиться в этом на собственном опыте. Арлетта знала, что ее собственные глаза давно должны были бы остекленеть от непролитых за эти долгие годы слез. На этот раз скрыть слезы будет особенно трудно, но совершенно необходимо. Она знала, что если проявит мягкосердечие, это не даст ее отцу спокойно спать длинными зимними ночами. Что ей оставалось делать, когда на карту была поставлена жизнь Габриэля? Да, ее Габриэля.
В соломе, у кромки подола ее хитона — все эти годы Арлетта одевалась только по-девичьи — лежал ее пес, старый и преданный друг. Он задыхался, словно пробежал без остановки от Рима до Ла-Манша, хотя каждый в конюшне знал, что пес не двигался с места уже около трех суток. Габриэль уже никогда зимним утром не отправится на охоту за волками. Он умирает. Арлетта знала это. Но убить его своими руками? Нет, она не сможет.
— Нет, папочка. Сделай это вместо меня. Он был моим другом. Он был со мной с тех пор, как умерла мама. Всю мою жизнь…
— Тем более есть основание оказать ему эту небольшую услугу, — настаивал непреклонный голос. — Верному слуге должно воздаться по заслугам. Ты хочешь, чтобы твой друг страдал?
— Он… он не страдает…
— Как это не страдает? Посмотри как следует. Он еле дышит. Покончи с этой развалиной.
Арлетта вздохнула, нагнулась и взяла нож. Рыжие косы выскользнули из-под ее муслинового покрывала и свесились на грудь. Одинокий луч солнца, просочившийся через дверь конюшни, осветил медно-красную шевелюру Франсуа де Ронсье и сверкнул язычком пламени в девичьих косах. Она нерешительно вертела клинок в руках.
— Пожалуйста, папочка. Пусть Габриэль отдыхает. Я уверена, ему не больно. Разве нельзя подождать, чтобы он уснул?
Отец топтался на месте. Жилки-паутинки набухали кровью.
— Уснул? Это растянется на месяцы…
— Я… Мне кажется…
— Я отказываюсь попусту кормить пса, который больше не заслуживает этого. Сделай это сейчас же, дочка, или, клянусь, твоя задница будет болеть целый месяц.
Арлетта последний раз в отчаянии взглянула на отца, но его неумолимый взгляд, казалось, все более и более наливался злобой. Лицо его заметно побагровело. Легко опустившись на колени, она приблизилась к дряхлому псу на соломенной подстилке. Арлетта обожала старого Габриэля, но ничего не поделаешь. Она провела кончиком пальца по сверкающему лезвию, и на коже выступила тоненькая ниточка крови.
Де Ронсье захохотал.
— Можешь не проверять. Я же сказал, что он достаточно острый.
Арлетта еще ниже склонилась над старым другом, обняла его. Она влюбленно глядела в собачьи глаза, мутные от возраста и предчувствия близкой кончины. Она знала, что отец глубоко неправ, и Габриэль скончается не через месяцы, а в ближайшие дни. Если бы он только отменил свой жестокий приказ, вероятно, это произошло бы не позже вечерней молитвы. Но ее отец никогда не откажется от своих слов. Ей полагалось убить пса. Она прошептала в собачье ухо: «Я люблю тебя», и подернутые мутной пеленой глаза немного просветлели; серый полосатый хвост слабо и почти незаметно заколотил по старой соломе. «Сладких тебе снов, Габриэль».
Сверкнул металл. Габриэль захрипел.
Изо всех сил удерживая тело собаки, Арлетта чувствовала короткие толчки задних лап. Она ждала до тех пор, пока всякое шевеление не прекратилось, а затем сама осела назад, на пятки. По соломе растекалась красная лужа. Она отбросила в сторону покрывало и, собрав всю силу воли, заставила себя поднять взгляд на отца.
— Ну вот, папа. Я это сделала.
Отец улыбался.
— Молодчина. Я знал, что ты в силах это сделать. Ну что, разве это страшно?
Арлетта отвернулась в сторону.
Франсуа де Ронсье пинком отворил дверь и подозвал одного из конюхов.
— Олье! Олье!
— Что, господин?
— Убери падаль. В навозную кучу.
— Да, господин.
Франсуа де Ронсье снова взглянул на дочь, и теперь его карие глаза смотрели нежнее и мягче — она выполнила отцовский приказ.
— Я знаю, что значит потерять хорошую собаку, дочка. Одна из моих сук брюхата. Я распоряжусь, чтобы тебе выделили щенка.
Арлетта открыла было рот для ответа, но отец не интересовался ее согласием. Он уже шагал к соколиному двору, громко подзывая Моргана ле Бихана.
Когда тень Олье упала на окровавленное тело пса, графская внучка уже не могла сдерживаться. Ее рвало прямо в кожаное ведерко для овса, которое валялось под ногами среди стойл.
После обеда, когда с грубых столов в замковых залах были убраны засаленные блюда и пустые подносы, граф Роберт де Ронсье разгладил седые усы и приказал слуге снять с него часть одеяний. Он обратился к внучке:
— Одну партию, Арлетта?
— С удовольствием, дедушка.
У этих двух близких душ вошло в привычку играть в шахматы за высоким столиком. Арлетта любила дедушку, пожалуй, больше, чем отца и мачеху.
Весь вечер ревел огонь в очаге, но хотя языки пламени пожирали в неистовом гневе неразрубленные сухие бревна, игроки не могли рассчитывать на то, что пламя прогреет весь зал, вместительный, как собор. Высокий стол подвинули как можно ближе к огню, несмотря на то, что ветер, задувавший с северо-востока, окутывал сидящих клубами дыма, щиплющего глаза. Оружие, развешанное на побеленных стенах, поблескивало в неверном свете факелов. А отполированные лезвия сарацинских мечей — добыча, захваченная кем-то из прадедов-крестоносцев в Палестине, — сверкали как серебро.
Граф Роберт до сих пор выглядел неплохо для своих лет. Его волосы и борода уже не были черны как смоль, как это было двадцать лет назад. Прошедшие годы сделали их белыми как снег; седые локоны графа вились над широкими, четко прорисованными линиями бровей. Кожа, обтягивающая впалые щеки, была серой словно захватанный пергамент — кровь в его старых жилах уже не бежала так горячо и стремительно, как когда-то. Его прямой нос заострился, и это придавало дедушкиному профилю благородный вид. Однако тот, кто смотрел на него сбоку, не видел, какие у него глаза. А у графа Роберта были очень необычные глаза. Они были глубокого темно-синего цвета и обладали необыкновенной притягательной силой — совсем как глаза графской внучки.
Груз лет отяготил некогда стройную фигуру Роберта. Он раздался в талии, у него отросло брюшко. Графу было уже за пятьдесят, а в те времена в сорок лет начинался закат. Прошедшие годы оставили свой неизгладимый след на старом графе. Он еще мог сидеть прямо на своем скакуне, но уже не объезжал подвластные ему деревни: эти заботы старый граф передал сыну.
Роберт де Ронсье не часто отваживался теперь на долгую прогулку верхом; чтобы подняться в седло, он пользовался специально положенным камнем. В такие минуты конюхи Хуэльгастеля обменивались многозначительными взглядами и прикусывали свои языки. Они готовы были поклясться, что пройдет совсем немного времени, и старый граф окажется не в состоянии вообще забраться в седло без посторонней помощи. Старый граф немало времени проводил с Арлеттой — он души не чаял в своей внучке, но его любимыми развлечениями оставались лошади и охота. Конюхи не стеснялись заключать пари, придумывая сроки, когда же наконец граф Роберт окончательно состарится. Но его разум все еще был скорым, как у юноши, и он пока не менял своего образа жизни и привычек, даже если и заметно уставал после долгой охоты или выездки.
Граф достал шахматную доску, и Арлетта начала расставлять на ней вырезанные из слоновой кости фигурки.
— Ты плакала? — внезапно задал вопрос дед.
Арлетта в смятении поставила фигуру епископа на место пешки.
— Нет…
— Ты что-то скрываешь. Что произошло? — Дымное облако окутало его голову, граф откашлялся и отпил из серебряного кубка. С неудовольствием он отметил характерные белые облачка, поднимающиеся от камина к высоким стропилам. Ночь предстояла холодная и ветреная.
— Я… мне не хочется об этом рассказывать, — Арлетта, взяв туру, вертела ее в пальцах.
— Надеюсь, ты не поссорилась с отцом?
— Да нет…
Зазвенели кольца, на которых висела гардина при входе, и в зал проскользнули две служанки; длинные полотняные рукава их хитонов свешивались на запястья. Вместе с ними в зал ворвался очередной порыв холодного ветра, мигом задувший слабые огоньки в светильниках на стене вокруг очага.
— Лена! — Граф сделал жест старшей из двух, бледнолицей миловидной девушке с серыми понятливыми глазами; ее русые волосы выбивались из-под головного покрывала.
— Мой господин? — Лена поклонилась, слегка присев в знак почтения, и приблизилась к графу.
Роберт знал, что его сын изменял жене с молодой служанкой графини, и теперь разглядывал ее оценивающе. Халатик на девушке был плотный и не позволял рассмотреть то, что скрывалось под ним. Однако как-то в разговоре подвыпивший Франсуа обмолвился, что у его Лены пропорции богини…
— Ну-ка, зажги светильники, Лена! И принеси еще свеч. В этих потемках мы не отличим пешку от ферзя.
Обернувшись к внучке, граф осторожно вынул туру из детской ладони.
— Из-за чего же ты плакала, Арлетта? Из-за Габриэля? Я слышал, он сдох сегодня утром: — Граф Роберт увидел, как слезы заблестели на ее ресницах, но их было совсем немного. Щеки Арлетты остались сухими. Он и не думал, что его внучка будет плакать по этому поводу. Она умела управлять своими чувствами, и, конечно же, сумеет сдержать себя, тем более на виду у всех, в главном замковом зале.
— Его уже нет, — сказала Арлетта негромким печальным голосом.
— Мне тоже жалко его, дочка. Но у тебя будет другой…
— Другой? — Голубые глаза Арлетты вспыхнули гневом. — И ты тоже думаешь, как папа! Он уверен, что Габриэля можно заменить, словно изношенное платье. Но это не так! Я любила Габриэля. Он был рядом со мной с тех пор, как я только себя помню…
Роберт де Ронсье сжал ее маленькую нежную ручку в своей большой грубой руке. Взяв Мари в жены, Роберт надеялся, что ему удастся по-настоящему полюбить свою жену. Но из этого ничего не вышло, Мари так и не смогла вытеснить Изабель из его сердца. Может быть, поэтому он испытывал такую привязанность к внучке и не мог видеть, как она плачет.
— Ладно, милочка, успокойся. Конечно, вы с Габриэлем любили друг друга, никто не сомневается в этом. Но псы быстро стареют, да и все мы смертны… — Дед засмеялся. — Вот и я тоже все дряхлею и дряхлею, и одним прекрасным днем настанет и мой черед уходить…
— Не уходи, дедушка! Я не могу представить, что тебя не будет. Я не верю, что и ты умрешь.
Роберт посмотрел ей глаза в глаза.
— Но это будет, так что лучше готовься заранее…
Милое личико Арлетты омрачилось от тягостной мысли.
— Дедушка, похоже, сегодня ночью ты снова плохо спал, и не говоришь мне. Ты плохо себя чувствуешь?
Хотя графу Роберту действительно с утра нездоровилось, а после плотного обеда стало еще хуже, ему не хотелось вспоминать об этом. Он выпустил руку внучки из своей ладони и занялся расстановкой пешек.
— Я еще шустр, как блоха, — пошутил он. — Давно не чувствовал себя так бодро. Не обращай на меня внимания, малышка, и скажи прямо, что вышло у вас с отцом. Вы вечно недовольны друг другом. Вам обоим надо научиться жить в мире.
— Папа заставил меня зарезать Габриэля. — В мягком голосе Арлетты звучали нотки ненависти, а ее взгляд застыл на тростниковой подстилке перед очагом, на которой столько лет отдыхал ее любимец.
— Неужели он заставил тебя взять нож?
— Да.
Роберт почесал переносицу. То, что он услышал от Арлетты, нисколько не удивило его. Его сын строил головокружительные планы, связанные со своим первым и единственным ребенком. С семилетнего возраста Арлетту воспитывали так строго для того, чтобы она не уронила честь семьи де Ронсье в планируемой Франсуа крупной сделке, каковой будет ее замужество. Роберт полагал, что Франсуа был жесток с дочерью не потому, что это доставляло ему удовольствие. Нет, он делал все для того, чтобы Арлетта оказалась достойной той цели, которую он поставил. Он ковал ее, как мягкое железо, искореняя в ней любую слабость. Пока в замке не появилась Клеменсия, Арлетта мало чем отличалась от мальчишки, однако душа в ней всегда была девичья. Ее сердце нужно было закалить подобно булату, подобно дамасской стали.
Граф нередко задумывался о том, не восстанавливает ли Франсуа против себя свою дочь, обращаясь с ней так жестоко. Он не был вполне уверен, что педагогические приемы Франсуа приносят пользу. Взять хотя бы этот случай с собакой. Так ли уж было необходимо заставлять девочку саму умертвить бедное животное? Думается, это было уж слишком.
Арлетту словно прорвало.
— Дедушка, я боюсь того дня, когда папа станет графом. И не только потому, что это случится после твоей…
— Спасибо, дитя, — сухо отозвался Роберт.
— Папа — недобрый человек, — продолжала девочка, — а ведь он даже еще не граф. Что же будет со всеми нами, когда он станет графом?
— Он будет делать то, что предназначено судьбой. А ты выполнишь свое предназначение.
— Но, дедушка, что же должна сделать я? Я спрашиваю, но никто не может мне ответить. Я умею читать и писать. Я могу скакать на лошади, словно эсквайр[3]. Я могу охотиться со сворой и с соколом. Я умею шить к вышивать, могу считать деньги…
— Тебе нет нужды перечислять передо мной свои достоинства, дочка, — прервал ее граф, улыбаясь. — Я хорошо обо всем этом знаю. Но мне известны и твои недостатки.
— Недостатки? Но я потратила столько сил, чтобы научиться всему, чему только мог меня научить патер Йоссе! Я же…
Арлетта запнулась.
— Да, он научил тебя многому, но не всему, что тебе понадобится. Разве отец Йоссе учил тебя смирению? Или терпению? Или скромности? Или повиновению? Или еще?..
— Дедушка! Хоть ты скажи мне, к какому будущему меня готовит отец? В конце концов я должна когда-то это узнать.
Граф Роберт с силой втянул в себя воздух и покачал седой головой; в его голубых глазах промелькнуло сострадание.
— О, милая внучка… Ты можешь быть ученой, как монах, и мудрой, как король Соломон, но все же ты не усвоила пока самого главного жизненного урока.
— Я тебя не понимаю.
Роберт усмехнулся.
— Однажды поймешь. Но это не мое дело — давать тебе такие уроки. Я слишком стар и слаб для этого. Я только молю судьбу, чтобы они не обошлись тебе слишком дорого.
Арлетта крутила в руках резную пешку.
— Дедушка, я терпеть не могу, когда со мной говорят загадками. Все, о чем я тебя спрашиваю, это каковы планы отца относительно моего будущего. Меня отдадут замуж?
— Естественно. А как же иначе?
— За кого? Он кого-то уже выбрал?
— Ведутся переговоры.
— С кем же? Скажи мне!
— Пока еще рано говорить об этом, внучка. К тому же я устал.
— Ну, пожалуйста, скажи!
Граф оторвал взгляд от доски и с улыбкой посмотрел в лицо девочки.
— Нет, слишком рано, Арлетта. Если ты не против, начнем нашу игру. Первый ход — твой.
— Дедушка, милый…
— Арлетта, твой ход, — строго сказал Роберт. Да, он любил эту рыжеволосую девчонку, но не мог позволить ей проявлять своеволие. И чем скорее она это поймет, тем проще ей будет жить дальше.
— Да, дедушка. — Арлетта покорно взялась за пешку и передвинула ее на клетку вперед.
Арлетта проиграла. Она передвигала фигуры, но мысли ее были далеко, и, оказав противнику весьма слабое сопротивление, Арлетта доставила любимому деду удовольствие выиграть. Он частенько проигрывал ей и тогда становился угрюмым и мрачным.
Потом она бродила по замковым дворикам и переходам. По правде говоря, ей уже давно положено было лежать в постели, но спать не хотелось. Она наблюдала, как некоторые горе-охранники, вместо того, чтобы нести службу, повытаскивали из укромного угла свои тюфяки и уютно расположились на ночь в зале — там, где они обычно ночевали, если не были назначены в караул.
Январское небо было усыпано серебряными звездами. Из-за зубцов стен и башен факелы отбрасывали во тьму желтые пучки лучей. Угольные жаровни пылали, словно гигантские фонари. Когда стражники останавливались около них, чтобы погреть задубевшие от холода руки, на стенах начинали танцевать черные тени.
Было холодно. Дул восточный ветер, мерзли пальцы рук и ног. Арлетта плотнее закуталась в плащ. Ее капюшон был оторочен мехом белки, и мягкая шкурка, теплая, как материнская рука, ласкала щеки. Она вспомнила о бедном Габриэле, но не потому, что его шкура была такой же мягкой, как беличья: совсем наоборот, она была грубой и шершавой, и воняла псиной, особенно когда пес возвращался под крышу с дождя. Бедный Габриэль… Какая-то его частица осталась с нею, он ушел не весь. Какая-то неуловимая искорка по имени Габриэль. Может быть, это одна из небесных звезд? Арлетта знала, что отец Йоссе заклеймил бы ее мысль, как безбожную и богохульную. По мнению отца-исповедника, у животных не было души. Но, думая об Габриэле, Арлетта почему-то не могла согласиться с ним. Застигнутая врасплох той странной волной сострадания, что накатывала на нее изнутри, она машинально направилась к конюшням. Нет, ей не уснуть. Может быть, если Джехан стоит на страже у ворот, она остановится поболтать с ним.
Проходя мимо кузни, она увидела за приоткрытой дверью отблеск рыжего пламени, сияющего словно злой красный глаз дремлющего дракона.
— Да пошлет тебе Бог доброй ночи, Граллон, — поприветствовала она кузнеца.
— И вам тоже, госпожа, — послышалось в ответ. — Драконий глаз словно закрылся веком — это кузнец захлопнул дверь. Со щелчком опустилась щеколда.
Ее шаги по каменным плитам гулко раздавались во дворе.
Джехана не было в сторожке. И в караулке тоже. Арлетта повернула назад и очутилась в конюшне, у того места, где Габриэль испустил свой последний вздох. Ее горло сжалось от невыплаканных слез.
На ее плечо опустилась чья-то рука.
— Госпожа? Что ты делаешь тут в такое позднее время?
Это был Джехан. Сердце Арлетты дрогнуло. С тех пор, как Агату отослали прочь, ему и Обри строго-настрого было приказано в общении с ней соблюдать этикет и обращаться к ней, как к их госпоже. Однако их дружба оставалась такой же крепкой. Крепче титулов и званий.
— Джехан! Я… я искала тебя. Думала, что ты в караулке.
Парню было уже шестнадцать, он вытянулся на несколько дюймов и теперь смотрел на подружку детских игр сверху вниз. Взъерошив копну черных волос, он понимающе взглянул на девочку.
— Я уже слыхал о Габриэле. Мне очень жаль.
Арлетта кивнула. У нее перехватило горло, ей было трудно говорить.
Дружеская рука обняла ее за плечи, и она прижалась личиком к груди Джехана. Благодарение небу, что у нее есть он.
— Ты хочешь рассказать мне об этом?
— Нет. Я хотела бы скорее забыть об этом, но не могу. Ведь это был Габриэль…
— Я тебя понимаю. Может быть, уйдем отсюда? Это место, должно быть, напоминает тебе о…
— Мне холодно там, на ветру.
— Давай тогда вернемся в зал. Должно быть, твой отец тебя уже хватился.
— Пусть немного поищет, — сказала Арлетта. Она вдруг стала язвительной и злой. Ей захотелось выговориться, не обращая внимания на правила приличия. Это можно было сделать в обществе ее подруги и служанки, Клеменсии, однако и старому товарищу она доверяла целиком и полностью. Джехан никогда и никому ничего не передаст.
— Мой отец ни капельки обо мне не заботится, — продолжала жаловаться она. — Я нужна ему только затем, чтобы использовать меня для достижения каких-то своих целей.
— Что-то еще стряслось, — медленно проговорил Джехан, — кроме Габриэля?
— Меня хотят выдать замуж.
Джехан увлек Арлетту к дверному проему, где факелы над входом освещали мерзлую землю, и вгляделся в выражение ее лица.
— И это удивляет тебя?
— Нисколько. Все они приложили массу усилий, чтобы заставить меня понять мои обязанности, но я и думать не хочу о том, что мне придется покинуть Хуэльгастель. Меня могут отдать куда угодно — даже за пределы Бретани. Главное, что меня бесит, это то, что меня даже не спрашивают.
— Тебе что, жених не по вкусу?
— Откуда мне знать? Никто не говорит мне, кто это будет. Даже дедушка молчит. И, зная нрав моего драгоценного папаши, и то, как он скор на руку в тех случаях, когда представляется возможность поистязать меня, я думаю, что это, должно быть, какой-то противный старик, у которого огромное пивное брюхо и воняет изо рта.
— Но ты же еще ничего не знаешь. Это может оказаться прекрасный юноша.
— Давай я лучше выйду за тебя, Джехан.
— Да ты что?! — Джехан в ужасе отдернул руку от самозваной невесты.
Арлетта захохотала.
— Не путайся, дружок. Ты мне просто нравишься, вот и все. И я знаю, что тоже тебе нравлюсь.
— Да, конечно. Но, Арлетта… госпожа моя… подумай как следует. Твой дедушка — граф, а я всего лишь внук монаха, который нарушил священный закон и женился…
По двору прозвучали шаги. Джехан схватил Арлетту за плечи и втолкнул ее в проход.
— Слушай, госпожа, — сказал он совершенно серьезно. — Веди себя поосмотрительнее. Я заметил, что твой отец сейчас то и дело вспыхивает как огонь. Ходят слухи, что они там никак не договорятся о размере приданого…
Арлетта поморщилась.
— Что за слухи? Какое приданое?
— Точно не знаю, это как-то связано с их дальним родственником. Но с твоим отцом сейчас явно что-то не в порядке. Вчера он чуть не засек до смерти одного из стражников за такой пустяк, как зазубрины на лезвии. Будь умницей, не зли его. Покорись его планам. Все равно он заставит тебя сделать так, как задумал. Не трепыхайся, береги себя.
— Я пыталась быть хорошей дочерью. Я пыталась любить его, заслужить его любовь. Но что бы я ни делала, выходит или не так, или ему мало. Ему не угодишь. Он просто ненавидит меня, Джехан.
— Я думаю, он любит тебя, но по-своему.
— Да ну? — Смешок Арлетты прозвучал совсем невесело. — Я этого совсем не замечаю и, кажется, в самом деле начинаю его ненавидеть. Разве это не ужасно? Я начинаю ненавидеть своего родного отца!
— Ты знаешь, что это пустые слова. Подчинись его планам со смирением и прилежанием…
— Но, Джехан! Я не хочу выходить неизвестно за кого! Куда охотнее я осталась бы здесь и вышла за тебя…
Дверь конюшни скрипнула на петлях, и в проеме показался Франсуа де Ронсье; его всклокоченные волосы возвышались на голове словно шлем. В свете факелов они отсвечивали красным.
Арлетту словно подбросило, она в ужасе отшатнулась от Джехана, хотя тотчас же пожалела об этом движении — оно могло навести на подозрение, что они с Джеханом в чем-то виноваты.
— Что все это значит? — в голосе отца скрежетало железо.
— Мы разговаривали с Джеханом, папочка…
— Разговаривали? Вот как? О женитьбе? Не трать слов, отрицая это. Я все слышал. А его рука лежала на твоих плечах, я видел. Подойди сюда, девчонка.
Арлетта шагнула вперед, и рука ее отца сжалась вокруг ее запястья, словно стальной обруч. Сердце ее ушло в пятки; она поняла, что мог подумать отец об их с Джеханом времяпровождении в темной конюшне. Отец явно полагал, что между нею и Джеханом было не все чисто. Она должна была убедить отца в действительном положении дел, не ради себя, а ради спасения друга.
— Папа, дай я тебе объясню…
Но отец не желал ничего слушать, он тащил ее к двери словно мешок с мукой.
— Капитан Мале! — крикнул он. — Капитан Мале!
— Мой господин? — тяжелые солдатские башмаки затопали по сторожевой тропе в направлении конюшни, потом застонала и заскрипела лестница под грузными шагами. И вот перед ними вырос Отто Мале, рослый белокурый норманн, похожий на медведя. По дороге он прихватил факел, свет от которого при каждом движении бросал на его гладко отполированный рогатый шлем отблески пламени. — Жду ваших приказаний, господин!
— Так. Вот этого типа, — палец Франсуа уперся в грудь Джехану, который безмолвно стоял у дверей конюшни, задумчиво почесывая затылок, — посадить под стражу, покуда я не решу, что мне с ним делать.
— Папа, нет! Джехан ни в чем не виноват! Он мой друг, ничего больше!
— Это решать мне. Мале, убрать его!
— Да, господин.
Джехан оцепенело ждал, пока капитан Мале приблизился к нему, и робко подчинился, когда норманн железкой хваткой взял его за руку и потянул за собой.
— Я… я не убегу, капитан, — заверил юноша.
Капитан Мале ухмыльнулся.
— Само собой, не убежишь.
Он увел арестованного.
В первый раз в своей жизни Арлетта перепугалась по-настоящему. Ведь это она сама, ища у Джехана утешения, подставила его под жернова отцовского гнева. Она обратилась к отцу. — Ты же не тронешь моего друга, да, папочка? Он ни в чем не виноват. Я так печалилась по Габриэлю, а он…
— Я видел, как он лапал тебя!
— Нет, папочка! Все было совсем не так.
Плотно сомкнув губы, жестокий отец тащил дочь за руку по обледеневшим плитам двора. К замку.
— Папочка, милый… Выслушай меня…
Он протащил Арлетту по всему коридору и залу, из одного конца в другой, не обращая внимания на такие мелочи, как удивленные взгляды и бормотание сонных челядинцев. Он молчал, неумолимо сжимая руку дочери в стальной хватке.
— Папа! Что будет с Джеханом?
Не издав ни единого звука, отец втащил Арлетту по винтовой лестнице на верхушку западной башенки, к двери комнаты, которую она разделяла с Клеменсией.
— Умоляю тебя, папочка! Джехан ничего не сделал! — Арлетта пыталась выдернуть руку, чтобы обернуться и посмотреть отцу в глаза, но тот только сжал ее еще сильнее. Она стонала, то ли от боли, то ли от безысходности.
Франсуа доволок ее до двери в спальню и грубо втолкнул Арлетту внутрь.
— Вот твое место, девчонка. И здесь ты и останешься.
— Но, папочка! Мы только беседовали… — Их голоса разбудили Клеменсию. Арлетта слышала, как та заворочалась в постели.
— Я сам все видел. Покуда Бог не удостоил меня счастьем иметь сына, так что на твои плечики падает нелегкая обязанность перед нашим родом! И ты просидишь тут до тех пор, пока не осознаешь, что моя дочь не должна делать ничего такого, что могло бы поставить ее честь под сомнение! Ад и преисподняя, девчонка, я уже давно торгуюсь насчет тебя с графом Этьеном Фавеллом. Если до его ушей дойдет хоть одно словечко, порочащее его невесту, он не возьмет тебя в жены. Эй, Клеменсия!
Франсуа зажег еще одну свечу.
— Господин? — Клеменсия, еще не совсем проснувшись, часто моргала ресницами. Она смахнула с лица волосы, закрывающие ей глаза, и выбралась из-под одеял. Шлепая босыми ногами по камышам, она подошла и, остановившись рядом с Арлеттой, склонилась в поклоне.
Ее волосы цвета пшеницы доставали ей до пояса. С тех пор, как ее привезли в Хуэльгастель, фигура ее заметно округлилась. Она уже не выглядела ребенком; ее грудь налилась, талия утончилась. Она становилась красивой девушкой и получала огромное удовольствие, одеваясь так, чтобы одежда подчеркивала ее внешность. Мужские взгляды провожали ее повсюду, куда бы она ни шла. Удивительнее всего, что она не знала, что такое тщеславие. Клеменсия не была честолюбива; ей никогда и в голову не приходило, что она может использовать эти взгляды в собственных интересах. Она любила одеваться роскошно потому, что ей это просто нравилось.
— Ты пойдешь со мной! — сказал Франсуа. — Я разлучаю вас. Забирай с собой все, что тебе может понадобиться.
Клеменсия часто-часто заморгала голубыми глазами.
— Что, прямо сейчас, господин?
— Да.
— Повинуюсь, монсеньёр. — Клеменсия скатала в узел дюжину халатов, сняла плащ с крючка на обратной стороне двери и всунула ноги в туфли. Проходя мимо проштрафившейся подруги, она незаметно пожала ей руку в знак поддержки.
Арлетта закусила губу. Она боялась не столько за себя, сколько за Джехана. Что же задумал сделать с ее другом этот зверь? Она стояла, скрестив опущенные руки. Но как она может помочь Джехану, если ее отец не захотел слушать никаких объяснений?
— Так, доченька. Вот тебе хлеб и вода. Давай посмотрим, не прибавится ли у тебя через недельку здравого смысла.
Дверь покоев захлопнулась. Ключ заскрежетал в замке. И Арлетта осталась одна.
Арлетта всегда с кем-нибудь делила эту комнату. Сперва с Агатой, которую она любила, затем с Клеменсией, с которой они тоже подружились. Она не привыкла к одиночеству.
Официально Клеменсия являлась личной служанкой Арлетты, но отношения девочек со временем переросли в нечто, похожее на настоящую дружбу. Они привязались друг к другу; Клеменсия стала лучшей подружкой Арлетты. О, ей будет очень ее не хватать. Неужели отец собирался навсегда лишить ее общения с Клеменсией. Подумав об этом, Арлетта упала на постель и обхватила голову руками.
У нее болела душа за Джехана, но как ни старалась, она не могла придумать способ выручить его. Ее отец сказал, что понял все по их лицам. «Может быть, — думала Арлетта, — все-таки удастся объяснить ему, что между нею и Джеханом не было ничего лишнего». Ее отец был человеком строгим и прямолинейным, но Арлетта помнила, что он хорошо относился к отцу Джехана, Хамону ле Мойну. Сенешаль графа Роберта был старым слугой де Ронсье, уважаемым и заслуживающим доверия человеком. Это, и еще то, что Джехан никогда на уклонялся от своей очереди нести службу, должно было сыграть ему на пользу. Арлетта подумала, что должна помолиться за Джехана, но пока ей было не до этого.
Она подняла голову и глубоко вздохнула.
— Граф Этьен Фавелл, — пробормотала она. Отец проговорился, назвал имя ее суженого. Оно ничего не говорило Арлетте, и она совсем не представляла себе, каков его обладатель. — Граф Этьен Фавелл. — Итак, отец решил сделать ее графиней? Он даст ей большое приданое и выдаст за графа…
Арлетта не хотела быть графиней, наплевать ей на приданое. Все, что ей сейчас было надо — это чтобы Джехана не полосовали кнутом, а Клеменсии разрешили вернуться в спальню. Расстроенная, она сняла с ног ботинки и развязала тесемки халата. Сбросив его на камышовый пол, нырнула в остывшую постель и свернулась под одеялом в маленький клубочек.
— Пожалуйста, Господи, не делай меня графиней. И оставь мне друзей моих.
Но даже молясь, Арлетта знала, что честь рода и ее долг требовали, чтобы она подчинилась отцовской воле и вышла за этого графа. Прежде думай о долге, а уж потом — о себе.
В пятнадцати милях от замка, если считать по прямой, дочь местного фермера, Анна, ждала в дольмене встречи с молодым горожанином, который приходился Арлетте де Ронсье дальним родственником. Дольмен — культовый памятник прошедших веков — был таинственным каменным сооружением, и, если верить преданиям, считался древним еще в те времена, когда Иисус ходил по земле Галилейской. Эти осколки минувших времен еще встречались в окрестностях рыбацкой деревушки Локмариакер, расположенной на западном берегу того перешейка, благодаря которому образовался залив Морбихан. С дольменами был связан пестрый рой народных преданий о забытых языческих обрядах, о поклонении Солнцу и человеческих жертвоприношениях, поэтому местные крестьяне-бретонцы старались держаться от них подальше.
Снаружи дольмен выглядел как большой овальный камень, когда-то установленный прямо на землю, но с течением времени ушедший в нее более чем на треть. Ступеньки, видневшиеся рядом с камнем, вели вглубь, во влажную, заплесневелую пещеру — скорее, просто провал в земле. Это было зловещее, негостеприимное место, и сама Анна до последнего времени никогда не отваживалась проникать в дольмен, ибо в ее простой душе крестьянской девушки крепко сидел страх перед неизвестным. Однако сейчас ее чувства к этому юноше оказались сильнее, и она сумела преодолеть свой инстинктивный страх. С собой у нее был железный фонарь со слюдяными оконцами. Она поставила его на земляной пол.
Юношу звали Раймонд Хереви. Они с Анной были одногодки, обоим исполнилось по четырнадцать лет. Он жил по другую сторону залива в Ванне — процветающем торговом порту. Анна была знакома с ним совсем недавно, со дня Святого Гильды, когда отец взял ее с собой на ярмарку, проходившую рядом с монастырем этого святого, у Руйса. Внимание Раймонда льстило крестьянской девушке, но она его почти не знала и поэтому не была уверена, что из их встреч выйдет что-то путное. Затягивая шнурки шерстяного капюшона и пряча руки в широких складках плаща, Анна решила подождать еще немного.
Прошло несколько минут, и где-то поблизости раздался шорох.
— Анна? Анна, ты здесь?
Узнав голос Раймонда, Анна взяла фонарь и сделала несколько осторожных шагов к ступенькам. Фонарь она подняла над головой.
— Здесь. Я здесь.
Раймонд, закутанный в толстый плащ, спустился по ступеням.
— Здравствуй, Анна.
— Здравствуй. — Теперь, когда Раймонд был рядом, Анна почувствовала себя неловко. — Я… Я не была уверена, что ты придешь, — начала оправдываться она, — Ванн так далеко от нас. И я никогда не была там. Отец брал меня только на ярмарку у святого Гильды. А до этого я никогда не покидала Локмариакер.
Раймонд поплотнее запахнул плащ, чтобы согреться.
— Я перебрался через залив в рыбацкой лодке. — Он подошел к ней поближе. — Пока плыли, мороз пробрал меня до костей. Анна…
— И не удивительно. Я сама вся замерзла, — ответила девушка. Она пыталась рассмотреть глаза Раймонда, которые, как она помнила, были зеленые, как озимые всходы, пробивающиеся через тяжелую черную почву. Они очень нравились ей. Когда он взял ее за руку, она робко улыбнулась ему.
— Ты еще красивее, когда краснеешь, — прошептал он.
— Откуда ты знаешь, что я краснею? Тут так темно…
— Я неплохо вижу и в темноте. — Раймонд снял плащ и расстелил его на земле. — Иди сюда, темноглазая и черноволосая, посидим и поболтаем…
— А как же ты?.. Сам же сказал, что тебе холодно…
— Меня согреешь ты.
— Мастер Раймонд…
С бесконечной осторожностью Раймонд увлек Анну на свой плащ, и протесты замерли на ее губах. Она не могла бояться его — ведь он был так вежлив и обходителен. Крепко держа ее за локоть одной рукой, другой он обвил ее талию, наклонился и потерся носом о ее щеку.
— Обними меня. Я хочу, чтобы ты меня обняла.
Он коснулся губами щеки девушки, очень медленно и осторожно, чтобы не испугать ее. Но когда его ладонь охватила тугую грудь, Анна слабо запротестовала. Анна сама льнула к Раймонду Хереви, но она была невинна, и все происходящее оказалось для нее слишком неожиданным. Как только она шевельнула плечами, Раймонд тут же отпустил ее и выпрямился.
— Все в порядке, Анна. — Его голос был теплым и успокаивающим. — Не нужно бояться.
— Да я и не боюсь, только…
— Я знаю. Не волнуйся, я не сделаю ничего такого, чего боятся молодые девушки. Расскажи мне о своей семье. Ты всегда жила здесь?
У Анны отлегло от сердца.
— Да. У моего отца есть надел земли. Как тебе известно, наш домик стоит на окраине села. У меня есть сестра, но она втюрилась в каменщика. Сэр Блунделл — наш хозяин — позволил моим родителям заплатить откупное, и тогда они поженились. Она перебирается за ним с места на место, туда, где он находит работу. Мы не видели ее уже много лет. Сейчас мы живем только втроем: отец, мама, я.
— Братьев нет?
— Нет. Родителям хотелось, уже после меня, но не вышло.
— За тобой никто не бегает?
— Кому я нужна?..
Рука Раймонда поднялась и начала ласкать мочку ее уха. Анна почувствовала прилив крови в этом месте, поглядела ему в лицо и встретилась с его взглядом. И вдруг обнаружила, что не может отвести свой взгляд — даже сделав усилие…
— Ну… Расскажи теперь ты о своей семье, мастер Раймонд.
Рука юноши поглаживала шею девушки, и Анна почувствовала, как что-то поднимается в ее душе в ответ на его ласку. Он улыбнулся.
— А так тебе нравится?
Анна в смятении слегка кивнула, и тогда одним движением Раймонд приник к ней и запечатлел быстрый поцелуй на ее губах. Потом он откинулся, обхватил руками свои колени и уставился в дальний угол, слабо освещенный фонарем.
— О, моя семья… — сказал он задумчиво. — Что ты хотела бы знать о ней?
— Ну… — Анне больше хотелось знать, не поцелует ли он ее снова.
— Это может оттолкнуть тебя…
Что могло бы оттолкнуть ее? Анна неуверенно рассмеялась:
— Не думаю.
— Ну хорошо. Если тебе интересно… Моя матушка наложница.
— Что ты сказал?
— Сказал, что наложница. Любовница сэра Жана Сен-Клера, а я их старший сын. Они не женаты, я незаконнорожденный. У меня есть две сестры, мы живем рядом с собором в Ванне. — Он снова повернулся к ней, его зеленые глаза, казалось, поддразнивали Анну. — Ну вот. Теперь, когда я все тебе сказал, боюсь, ты не захочешь со мной знаться.
В голосе Раймонда сквозила горечь, но для Анны услышанное не имело особого значения. То, в чем признался Раймонд, конечно, было очень волнующе и необычно, и родителям Анны очень не понравился бы ее роман с рыцарским бастардом. Но ей самой до этого было мало дела. Она жаждала Раймонда Хереви, который таил в своем сердце глубокие раны и страстно хотел, чтобы она его полюбила. Ее мягкое сердечко растаяло.
— О Раймонд, — сказала она и, протянув к нему руки, крепко его обняла.
На южном берегу скованной льдом реки Дордонь, которая на своем пути через Аквитанию проносит свои воды, неподалеку от городка Перигё охотились на кабана граф Этьен Фавелл, сэр Луи Фавелл, его племянник и наследник, и жена последнего. Имя дамы было Петронилла. Сэр Жилль Фицхью, молодой кастелян графа, и полдюжины оруженосцев имели честь сопровождать их, Все были одеты в теплую зимнюю одежду, богатство которой подчеркивало их высокое положение.
Плащ графа Этьена был пошит из плотного темнокрасного шелка и оторочен мехом горностая. Его голову плотно охватывала небольшая, сшитая из толстой и плотной ткани зеленая шапочка. Над козырьком была приколота большая золотая брошь. Графская шевелюра начинала уже редеть, и, чтобы как-то компенсировать недостаток волос на макушке, он отпускал длинные волосы на висках. Из-под шапочки выбивались тонкие пряди седеющих волос, напоминая собой пучки пожухлой ноябрьской травы. Глаза Этьена были бутылочно-зеленого цвета; сузившись в щелочки от кинжально-острого зимнего ветра, они почти исчезли среди мясистых раскрасневшихся щек. Псы, которые на каждой охоте смотрели смерти в глаза, лаяли и путались под тяжелыми копытами его подкованного железом вороного коня. Они напряженно нюхали снег, но не могли учуять дичь.
Сэр Луи, леди Петронилла и сэр Жилль были одеты в шерстяные плащи — светло-коричневый, фиолетовый и серый соответственно: к их великому сожалению, они не могли себе позволить императорский пурпур по причине его дороговизны. Подкладки плащей были из кроличьего меха, а сопровождавшие их челядинцы довольствовались шерстяными накидками без подкладки, надетыми поверх подбитых конским волосом халатов. Знать носила шляпы — у леди Петрониллы шляпа была из вельвета, пришитое сбоку фазанье перо гордо раскачивалось на зимнем ветру. Уборы, украшавшие головы доезжачих и егерей, походили на отстегивающиеся остроконечные колпаки или капюшоны плащей с зубчатыми краями.
Граф Этьен был не в духе, ибо терпеть не мог жену своего племянника.
— И все эти земли принадлежат вам, любезный граф? — во второй раз переспросила Петронилла, обшаривая графские владения серыми хищными глазками.
Этьен, являвшийся владельцем обширных земель, которые простирались куда дальше, чем могли рассмотреть жадные глаза Петрониллы Фавелл, бросил презрительный взгляд на женщину и тотчас пустил в галоп своего скакуна по кличке Буран. Прочь от лающих собак и невыносимой женщины. Чем скорее и дальше он отъедет от этой чертовой Петрониллы, тем лучше. Граф не думал, что его неприязнь к жене племянника вызвана просто предрассудками. Нет, дело не в том, что Петронилла — какое смешное имя — от рождения принадлежала низкому сословию. Неприязнь имела личную причину: что-то в ее натуре буквально вгоняло графа в ярость.
Казалось, эта женщина совсем запамятовала, какую честь его племянник Луи оказал ей, подняв до своего уровня. Луи милостиво избавил ее от участи жены обывателя близлежащего городка Домме, а в награду получил только упреки и придирки от рассвета до заката. К счастью для Этьена, новобрачные жили большей частью в своем небольшом имении, однако сейчас Этьену потребовалась, чтобы Луи принял участие в переговорах об условиях брака графа с дочерью де Ронсье. И вот подарок судьбы: Петронилла не упустила представившейся возможности и прибыла вместе с мужем. И граф отлично понимал, в чем тут дело. Она не могла упустить шанс хотя бы одним глазком взглянуть на домен, который достанется Луи, если у стареющего Этьена не родится сын-наследник.
Этьену было сорок семь лет; в фамильном склепе покоились две его жены, не оставившие графу наследников. Девчонки, и той не было. Пока у графа не родится сын, Луи по закону является его наследником. И до тех пор, пока Луи не женился на этой мещанке, Этьена устраивало такое положение дел.
К сожалению, брак с Петрониллой выставил Луи Фавелла в очень невыгодном свете. Оказалось, что он не способен заткнуть глотку своей жене, которая вечно его грызла. Этьен не мог позволить такому человеку стать графом после себя. Если бы Луи мог постоять за свои мужские права, Этьен так бы все дело и оставил, но, к сожалению, племянник оказался тряпкой. Он терпеливо сносил вечные придирки и надоедания женушки, демонстрируя такое смирение, которое никак не шло к лицу будущему графу.
И Этьен решил жениться в третий раз. Он должен взять такую жену, которая родила бы ему наследника. Он пригласил Луи — но не его дражайшую супругу — в свой замок Ля Фортресс де Эгль. Для этого была причина: Луи надлежало отправиться в Бретань и как следует приглядеться к девице де Ронсье, чтобы составить свое мнение о том, сможет ли она произвести на свет сильного и здорового ребенка. Заодно Луи должен был поторговаться по поводу брачного контракта. А как только он отправится в путь, граф займется еще одним делом, но уже секретного свойства.
Этой ночью, в гостевой спальне в Ля Фортресс, Петронилла приступила к боевым действиям.
Ее муж раздевался перед отходом ко сну. Луи Фавелл еще не достиг тридцати лет. Это был плотный и крепкий, но, к своему несчастью, по характеру слишком мягкий к миролюбивый человек — а эти качества совершенно не подходили рыцарю. Защищаться от злобных нападок самоуверенной мещанки, его супруги, они помогали мало.
— Подай мне волчью шкуру, Луи. Ужасно сквозит из-под двери, — сказала Петронилла, укладывая свои нетуго заплетенные русые косы пониже затылка, чтобы защитить его от сквозняка. — Ну, расскажи, что замыслил этот хитрый старый хорек. Что ему понадобилось?
Комната освещалась слабым пламенем камина, расположенного в углу, и огоньком сальной свечки, которая была прилеплена к кожаному дорожному саквояжу Петрониллы, придвинутому к супружескому ложу.
Укрыв жену мягким мехом, Луи влез под одеяло, а поверх него для тепла натянул еще и белый полотняный полог. Он обхватил рукой талию супруги и положил свою темноволосую голову на ее полное белое плечо.
— Меня посылают в Бретань посыльным.
— Посыльным? Тебя? И что, ты должен ехать? Матерь божья, у графа десятки людей, готовых броситься сломя голову куда угодно, стоит ему только кивнуть, а он посылает тебя? Когда же ты должен отправляться?
— В конце недели.
Рука Луи неторопливо спускалась с шеи Петрониллы вниз, к вороту ночной сорочки. Он погладил ее грудь и, ободренный ее нежным поцелуем, потянул вверх подол сорочки. Рука его блуждала по пышным бедрам Петрониллы, по ее гладкой коже. Вот она остановилась в ее паху. Он прижался губами к темному набухшему женскому соску и легонько прикусил его зубами.
Петронилла слегка вздохнула от наслаждения и расслабилась.
— И в чем же причина такой спешки?
Луи начал перебирать пальцами в медленном ненавязчивом ритме, превращая жену из расчетливой недалекой особы в горячую, необузданную, чувственную женщину. Петронилла изгибалась и стонала от его прикосновений. Когда Луи отнял губы от ее груди, она страстно вздохнула еще раз, казалось, изнемогая от вожделения.
— Его брак, — сказал Луи. — Он собрался жениться и поручает мне вести переговоры.
Странная тишина воцарилась в опочивальне. Петронилла, напрочь забыв про сквозняки и супружеские утехи, села в кровати. Она положила свою руку на руку мужа, которой он ласкал ее между ног, и остановила нежные поглаживания.
— Его что?..
— Его брак. Мой дядюшка задумал взять еще одну жену.
— Куда ему!
Луи слабо улыбнулся.
— Туда же, куда и нам. Он хочет наследника.
— Ты его наследник! Зачем ему еще один?
Луи серьезно взглянул на жену.
— Ему нужны собственные дети. Что тебя так удивило? Ты должка это понимать. Сама на прошлой неделе говорила, что хочешь поскорее обзавестись ребенком.
— Если дядюшка женится, мы потеряем все…
Широкий жест руки Петрониллы подразумевал все графство Фавелл. Она выходила за Луи не ради его маленькой усадьбы, которая обеспечивала своим владельцам весьма скромное существование. Между ними не было любви, и, хотя Петронилла получала удовольствие от их плотских утех, ее привлекала власть, а не положение замужней женщины. Она вышла за Луи Фавелла в расчете на его будущее наследство. Петронилле оставалось надеяться, что она сумеет убедить Луи не слишком стараться, устраивая женитьбу своего дяди. Лишь бы только он пореже вспоминал о том, к чему его обязывает его рыцарское звание. И ей было бы тем легче его к этому склонить, чем чаще и чем более страстно они будут предаваться тому занятию, которое она прервала своими расспросами.
— Это его право, — твердо сказал племянник.
— Право? Фи! На кого же это он нацелился?
— Ее зовут Арлетта де Ронсье. Она еще девочка. Ей одиннадцать.
— Вот как? Значит, ради достижения своих целей он готов взять и девчонку? Старый похотливый козел!
— Жена! Кажется, ты забываешь, о ком ты говоришь!
— Тысяча извинений, — саркастически извинилась она. — В самом деле, Луи, с этим нужно что-то делать. Зачем нам его жена и наследники?
Луи передернул плечами и приложил палец к ее губам. Петронилла оттолкнула его руку.
— Но что я могу сделать? — сказал он беспомощно. — Я не вижу способа помешать моему дядюшке взять третью жену, если двух ему оказалось мало.
— Сам же говорил, что ты будешь улаживать дела с брачным контрактом.
— Да, но только на начальном этапе.
Петронилла немного помолчала, обдумывая то, что она собиралась сказать, потом на ее лице появилась задумчивая улыбка.
— У него нет детей от первых двух жен. Скорее всего, это по его вине. Я думаю, его семя просто недостаточно эффективно, а если и ошибаюсь на этот счет, то знаю, что можно сделать и в этом случае…
Светло-карие глаза Луи уставились на жену.
— И что же? Что нам тогда делать?
Женщина, усмехнувшись, положила руку мужа себе между ног и притянула его голову к своей груди.
— Поговорим об этом после, милый.
— После? — усмехнулся Луи.
Петронилла теребила рубаху мужа.
— Ну же, Луи! После.
Арлетту уже пятый день держали в ее комнате под крышей башни. Она листала Псалтирь, сидя за столом букового дерева, за которым под руководством брата Йоссе училась читать и писать. В дверь постучали: это было необычно, если учесть, что она под замком, и об этом знает весь Хуэльгастель. Скоро ей должны были принести дневную порцию хлеба.
— Входите! — Арлетта отложила Псалтирь в сторону. Это была единственная книга, которую отец позволил ей иметь при себе в дни заточения. Все прочие рукописи и пергаменты отца Йоссе унесли из ее комнаты в тот день, когда скончался Габриэль. Клеменсия ведь не станет стучать в дверь, если это она принесла ей хлеб и воду. Арлетта считала это маловероятным, но, тоскуя по своей старой подружке, с надеждой подумала, что это все-таки пришла Клеменсия. До сих пор скудную пищу ей приносили немногословные отцовские наемники. Эта публика была тупа и нелюдима, и Арлетте не удалось выудить из них даже их имен. Девочка тосковала по знакомому лицу и сгорала от нетерпения узнать, что сталось с Джеханом.
Ключ заскрипел в замке, и растрепанная льняная голова просунулась в дверь. Нет, не Клеменсия. Бессознательно Арлетта вздохнула. У парня были голубые глаза, и он улыбался. Ей было известно только его имя. Его звали Нед Флетчер, он был англичанином и служил в отряде ее отца уже два года. У Арлетты за это время ни разу не было повода обменяться с ним хоть одним словом, но ей всегда казалось, что он добрый малый. Может быть, удастся узнать от него какие-нибудь новости о Джехане? Он был ненамного старше ее опального дружка и должен что-нибудь знать о нем.
— Леди Арлетта?
— Заходи, Флетчер. — Арлетта приняла из его рук поднос с буханкой черного зернового хлеба и кувшином воды.
Она старалась не показывать, что очень голодна, но пять дней вынужденного поста не могли не сказаться, и она с трудом удержалась, чтобы не схватить буханку и не вцепиться зубами в свежевыпеченный хлеб. Матерь Божья, как же замечательно он пахнет!
— Хлеб теплый, только из печки, — сказал Нед Флетчер, уловив ее голодный взгляд.
— Благодарю тебя. Я съем его с удовольствием. До сих пор мне приносили черствый хлеб.
— Потерпите еще пару деньков, госпожа, — участливо сказал Нед Флетчер.
— Да. — Она запнулась. — Можно задать тебе один вопрос?
— Конечно, госпожа, — улыбнулся Флетчер.
— Тебе известно, что сталось с Джеханом?
Нед покраснел до кончиков ушей и уставился на тростниковую подстилку под ногами.
— Я… Извините, госпожа. Мне не велено говорить о нем с вами. — И он начал закрывать дверь.
Арлетта в отчаянии схватила его за руку.
— Госпожа, пожалуйста, не делайте этого.
Но Арлетта, твердо решив воспользоваться симпатией, которую явно испытывал к ней молодой англичанин, втянула его назад в светлицу.
— Ну скажи мне, умоляю! С ним все в порядке?
— Госпожа… — Сильные пальцы начали разжимать ее хватку, но Арлетта видела, что он боится причинить ей боль, и вцепилась в него еще сильнее.
— Скажи мне, по крайней мере, он жив?..
Нед Флетчер легко оторвал ее руки и с быстротой молнии выскочил за дверь. Раздался щелчок, и она опять осталась одна.
— Нед, пожалуйста! — Метнувшись к двери, Арлетта стала колотить в нее так сильно, что содрала кожу с костяшек пальцев. Ключ повернулся в замке, и только потом шепот Неда Флетчера приглушенно донесся до нее сквозь толстые дубовые доски.
— С ним все в порядке, госпожа. Его даже не высекли.
Ликуя от полученного известия, Арлетта уселась на пол и принялась облизывать поврежденную кисть руки.
Через два дня в семейных покоях над замковым залом графиня Мари де Ронсье разговаривала с сыном.
— Скажи мне, Франсуа, — графиня попутно выбирала материал для очередного зимнего плаща, поэтому несколько рулонов различных тканей лежали на дощатых козлах посреди помещения. Каждый из них был немного размотан, чтобы графиня могла пощупать образцы руками. — Сколько еще ты собираешься держать эту гадкую девчонку взаперти? Может быть, с нее уже достаточно?
Сорок восемь прожитых лет тяжким бременем лежали на ее плечах. Волосы, выбивавшиеся из-под покрывала, были так же белы, как и ее шейный платок. Она была щуплого и сухощавого телосложения, глубокие горькие морщины — наследие брака по расчету, — разбегались от плотно сжатых губ. Кончик длинного крючковатого носа свисал вниз. Руки графини, костистые и хрупкие с виду, торчали из рукавов халата словно сухие ветки. Кольца с драгоценными камнями, закрепленными в своих гнездах тоненькими лапками, она надевала и снимала с большим трудом — мешали болезненно распухшие суставы пальцев. Кожа на тыльной стороне ладоней была испещрена старческими пятнами.
Возле графини, помогая ей перебирать рулоны, суетилась Лена. Каждый раз, когда Франсуа бросал в ее сторону беглый взгляд, служанка вспыхивала розовым румянцем.
Графиня пощупала отрез синего шелка и поморщилась.
— Грубее власяницы, — вынесла она решение. — Носить это можно разве что в покаянную неделю. — Подойдя к следующему образцу, она потянула ткань на себя.
Поверх халата графиня носила меховую накидку, спускавшуюся ниже колен. Мари де Ронсье, внешне всегда слабая и хрупкая, и сегодня выглядела так, словно легкий порыв ветра мог унести ее, словно сухой лист. Но внешность графини могла ввести в заблуждение только поверхностного наблюдателя. Тот, кто удосужился бы повнимательнее вглядеться в ее темные строгие глаза, обнаружил бы, что от их проницательного взгляда никто и ничто укрыться не может, а их обладательница далеко не так безобидна, как кажется.
— Франсуа, мы говорили об Арлетте, — напомнила она.
— Я собирался держать ее взаперти до сегодняшнего вечера, — ответил Франсуа, лениво ощупывая вслед за матерью конец рулона желтой материи. — Я думал сходить к ней после вечери, чтобы лично убедиться, что она стала более сговорчивой. Впрочем, можно и продлить ее заключение на сегодняшнюю ночь. Я ожидаю со дня на день прибытия посланца графа Фавелла и хочу быть уверен, что до его приезда она больше ничего не выкинет. — Его пальцы поглаживали желтую ткань. Он подмигнул Лене, но слова его были обращены к матери. — На ощупь вот это кажется самым теплым, матушка, — сказал он.
Мари де Ронсье сунула свой ястребиный нос в отрез, на котором остановил свой выбор ее сын.
— Горчичного цвета? С моей-то кожей? Нет, Франсуа, боюсь, это мне не подойдет. — Она поглядела на Лену и сухо добавила:
— Эта расцветка для молодой девушки, а не для меня. Возможно, вот эта ткань цвета лесного папоротника подойдет мне больше. Хотя, по-моему, в мои лета должно одеваться в серое…
— Нет, матушка. Сшей плащ из зеленого, если тебе нравится.
— Кстати, Франсуа, насчет Арлетты…
— Что, матушка?
— Разреши мне поговорить с ней. Возможно, как женщина, я быстрее сумею найти с ней общий язык. Хотя Клеменсии и Элеанор удалось добиться весьма многого — наша дурнушка даже научилась вышивке от Клеменсии и Закону Божьему от отца Йоссе, — но, как я сейчас понимаю, мы все-таки упустили некоторые важные моменты в ее воспитании.
Графиня Мари понимала, что не уделяла внучке должного внимания. Она была женщиной практичной, ведение замкового хозяйства доставляло ей удовольствие, но, в отличие от мужа, в котором она души не чаяла, графиня очень скупо и неумело проявляла свои чувства. К тому же Мари никогда не понимала, зачем тепло относиться к внучке — все равно когда-нибудь, выйдя замуж, Арлетта оставит родной дом. Но теперь, когда этот день приблизился, графиня начала осознавать что-то вроде личной ответственности за судьбу девочки. К этому добавлялось сознание того, что отныне положение Арлетты будет влиять на благополучие всей семьи.
На лице Франсуа де Ронсье появилась ухмылка.
— Важные моменты? Это какие же, матушка?
— Я знаю, что ты застал ее в конюшне с Джеханом ле Мойном, — промолвила Мари, — но даю руку на отсечение, что их встреча была совершенно целомудренна.
— Да я и сам это знаю, матушка, но Арлетта не должна давать повода для сплетен, особенно теперь, когда должна стать графиней Фавелл.
— Ты знаешь, Франсуа, что твоя дочь способна по-настоящему привязаться только к животным. Ей и в голову не придет, что кто-то может неправильно истолковать ее встречи с сыном Хамона.
— Надо, чтобы приходило, — отозвался Франсуа. — Отец Йоссе не раз говорил мне, что моя дочка не по годам разумна…
Мари слегка усмехнулась.
— Она очень наивна, но я уверена, что не все еще потеряно. Позволь мне побеседовать с ней. Я хочу сходить к ней сразу после того, как выберу что-нибудь подходящее. — Она кивнула служанке. — Лена, убери ткани. Все, кроме вот этой зеленой. Раскроем займемся утром. И отыщи мои ножницы.
— Да, госпожа графиня, — Лена вскочила на ноги. Когда она проходила мимо, Франсуа быстро и почти незаметно провел ладонью по ее ягодицам. Лена сдавленно хихикнула.
Мари де Ронсье не упустила ни жеста, ни звука, но поджала губы и сделала вид, что ничего не заметила.
— О бабушка! Никак не ожидала увидеть вас здесь, — воскликнула затворница, когда дверь отворилась и на пороге показалась графиня Мари, слегка задыхаясь от долгого подъема по крутым лестницам. В первый раз с начала ее заточения к Арлетте поднялся не слуга, а кто-то из ее родных, и Арлетта была уверена, что это означало окончание наказания. Бросившись к постели, девочка расправила покрывало, потому что в комнате не было другого места, куда бабушка могла бы сесть, если не считать табурета, стоящего у стола. Он появился в хозяйстве Арлетты после прибытия в Хуэльгастель Клеменсии. Но табурет был слишком высок и неустойчив для пожилой дамы. — Садитесь, садитесь, бабушка!
Графиня ответила легкой улыбкой, почти не заметной на тонких бледных губах.
— Благодарю тебя, дитя. — Пройдя по тростниковому коврику, она уселась на постель, а Арлетта нерешительно подошла и остановилась перед ней, бессознательно наматывая на палец конец своего шелкового пояса. — Арлетта, твой отец рассказал мне о твоем поведении…
— Я ничего плохого не сделала! Джехан…
Графиня уставилась на внучку строгими черными глазами.
— Арлетта, ты очень невыдержанна. Потрудись держать язык за зубами до тех пор, пока я не закончу.
— Извините меня, бабушка.
— Так-то лучше. Послушай, дитя, твой отец вынашивает относительно тебя большие планы, и ты должна быть достойной своего высокого предназначения. Он ведет переговоры о твоем браке с графом Этьеном Фавеллом.
Графиня замолчала, и Арлетта решила, что пауза сделана для того, чтобы она могла ответить.
— Я знаю, бабушка.
— Судя по голосу, ты таишь обиду. Но разве ты не осознаешь, дитя мое, какая великая честь тебе оказана?
— Осознаю, бабушка, но…
— Тогда ты должна воздерживаться от каких-либо бесед в конюшнях с молодыми людьми, особенно после вечернего сигнала колокола.
Еще одна пауза.
— Мы не делали ничего плохого, — настаивала Арлетта, и, набравшись смелости, вдруг выпалила: — Джехан и я никакие не любовники, если это то, из-за чего вы все так шумите и беспокоитесь.
Мари осторожно взяла внучку за руку и с удовлетворением отметила, какая у нее чистая и упругая кожа и прямые точеные пальчики.
— Ручка молодой барышни, — проговорила она.
— Что, бабушка?
— Арлетта, я знаю, что вы с Джеханом невинны. Так же, как знают это твой отец и Элеанор. Но мы не зря беспокоимся о твоем поведении. Ты уже взрослая, вступила в брачный возраст, и тебе нужно следить за некоторыми сторонами своего поведения. — Графиня вздохнула. — Я виню только себя. Твоя мать умерла, когда ты была совсем маленькая, и мне надо было взять под свой контроль твое воспитание. Но я, к сожалению, перепоручила тебя отцу и Элеанор, которые слишком полагались на Агату, а потом и на Клеменсию. К тому же в последнее время ты проводила слишком много времени с патером Йоссе. Он обучал тебя не для венца, а для монастыря. Мне надо было вовремя вмешаться…
— Но, бабушка, мне нравится узнавать новое. И мне нравится то, чему учил меня отец Йоссе.
Графиня поджала тонкие губы.
— Арлетта, снова перебиваешь…
— Извините, бабушка.
— В прошлом тебе позволили расти как дикарке. Ты завела себе неподходящие знакомства. Я знаю, что сейчас ты изменилась, но твой отец боится, что ты можешь вернуться к своему прежнему никуда не годному поведению. Посол графа Фавелла прибудет не сегодня-завтра, и поэтому я хочу, чтобы ты поклялась мне сегодня, что будешь вести себя безупречно, как подобает молодой даме. Ну, Арлетта?
— Что стало с Джеханом? — не удержалась от вопроса Арлетта.
— Его здесь нет.
— Нет? А где же он? Отец велел его казнить? Хотя Нед Флетчер сказал мне, что его не били… — Но как только эта фраза сорвалась с ее уст, как она горько пожалела об этом. Она не хотела, чтобы отцовский гнев обрушился на голову молодого англичанина. К счастью, бабушка как будто не заметила ее промаха.
— Джехана отослали в другое место. Куда именно — не должно тебя интересовать. Он продолжит свою военную службу там. Ну же, дитя. Я хочу услышать твою клятву.
Арлетта умоляюще взглянула на пожилую женщину.
— Джехана не избили, нет?
— Нет. А теперь выброси имя этого молодого человека из своей милой головки, дитя, и поклянись своей бабушке. Ты будешь вести себя как леди, когда приедут послы?
— Буду. Клянусь, бабушка. Можно мне теперь увидеться с Клеменсией?
Мари де Ронсье удостоила внучку еще одной улыбкой.
— Да, можно. Она в горнице, вместе с Леной занимается вышиванием. Это как раз то занятие, которое подобает молодой графине…
Арлетта недолюбливала вышивание; у нее просто не хватало терпения сидеть и считать стежки, и до сих пор она воспринимала его как мучение. Но сегодня — совсем другое дело, сегодня вышивание означало, что ей можно покинуть комнату…
Голова Арлетты просто кипела от вопросов. Прежде всего, ей не терпелось выяснить, куда отправили Джехана. Она сгорала от желания узнать как можно больше о графе Фавелле. Где он живет? Сколько ему лет? Он добрый, как дедушка? Или злой, как ее отец? Когда свадьба? Чтобы успокоить бабушку, Арлетта заставила себя улыбнуться. Из опасения, что излишнее любопытство может рассердить пожилую женщину, во власти которой было выпустить ее из-под замка или оставить там и дальше, она сдержала свое волнение и благовоспитанно проводила гостью вниз по витой лестнице в горницу. Возможно, Клеменсии удалось узнать кое-что о ее суженом…
Часовня замка, изящное здание с высокими сводами, потолок которого был окрашен в лазоревый цвет и усеян серебристыми звездами, была невелика по размерам. Туда можно было попасть через длинный и мрачный проход, начинавшийся в горницах верхнего яруса.
Леди Элеанор де Ронсье, возраст которой приближался уже к двадцати двум годам, проводила большую часть своего времени в этом помещении, перед ликами святых. Фрески на библейские сюжеты покрывали стены часовни сверху донизу. В этот день пополуденные молитвы госпожи прервали громкие шаги, которые донеслись из коридора. Кто-то вошел в часовню. Госпожа Элеанор не шелохнулась, не подняла голову от сложенных в молитве рук, в которых красовались коралловые четки. Ее длинные рукава, касаясь украшенной готической резьбой скамеечки для коленопреклонений, свисали до полу, а коричневая бархатная юбка широко расстилалась по красным плиткам пола. Хотя вошедший подошел и остановился рядом с ней, она не шевелилась до тех пор, пока не закончила все молитвы. Тогда она подняла голову, посмотрела светло-голубыми глазами на большое бронзовое распятие, висевшее над алтарем, и осенила себя крестом.
Зимний тусклый свет сочился через узкие амбразуры окон за алтарем. В канделябрах из отполированной меди оплывали две восковые свечи — и то и другое подарила часовне сама леди Элеанор. Аромат горящих свечей наполнял помещение до самого свода, испещренного нарисованными звездами. Госпожа Элеанор сама вышивала и покров на алтаре. Вазочка с иммортелями оживляла чисто выбеленную нишу в стене — ее поставили туда руки набожной хозяйки.
Когда с молитвами было наконец покончено, леди Элеанор повернулась к посетителю.
— Граф Роберт!
— Молишь Его даровать тебе сына, Элеанор? — спросил граф, ласково глядя на свою сноху.
Роберт получал удовольствие, наблюдая за Элеанор. Она прекрасно выглядела, такая сдержанная и благовоспитанная. Ее нежные миндалевидные глаза смотрели на мир сквозь завесу длинных загнутых ресниц. У нее были стрельчатые брови и светлые косы, а также тонкая кость и кожа цвета алебастра. Сама она была худенькой, но ее груди вздымали ткань платья словно холмы. Длинные тонкие пальцы выдавали ее аристократическое происхождение. Трагедия этой женщины состояла в том, что древность ее рода не гарантировала способности дать мужу детей. Уже почти восемь лет она состоит в браке с Франсуа, сыном графа Роберта, а ее чрево все так же пусто, как и в первую брачную ночь. Граф Роберт не мог винить в этом ключ жизни своего сына, ибо из этого источника изошли Арлетта и ее бедный усопший братец, покоящийся в склепе вместе со своей несчастной матерью. Кроме того, целая череда внебрачных детей Франсуа воспитывалась в крестьянских семьях вдоль маршрутов его постоянных поездок по своим владениям.
Сегодня белокурые волосы Элеанор были скручены в пучок и закреплены на затылке золотой заколкой. Ни одной выбившейся прядки, как это иногда случалось. Голову украшала круглая шапочка, усыпанная самоцветами. Чтобы она не слетала при поклонах, ее удерживали две шелковые тесемки, завязанные под подбородком. Толстый бархатный халат по бокам был отделан кружевными вставками, через просветы в затейливом узоре которых виднелся нижний шелковый хитон кремового цвета.
— Я не ошибся, Элеанор?
Она отвела взгляд и, к удивлению старого графа, ее гладкие алебастровые щеки окрасил еле заметный румянец. Роберт никогда раньше не видел, чтобы его сноха краснела.
— Да, — ответила она мягко после недолгого молчания. — О, я так молилась о сыне, монсеньёр. И в этот раз… на этот раз… у меня забрезжила надежда…
Румянец ее стал ярче. Граф Роберт внимательно всматривался в лицо Элеанор.
— Думаешь, ты понесла?
— Еще слишком рано судить, монсеньёр, но у меня появилась надежда.
Роберт, просияв, порывисто схватил ее руку.
— О, милая моя! Мы все были бы очень рады. Я буду молиться о твоем сыне днем и ночью.
— Благодарю вас, граф Роберт.
Элеанор вежливо высвободила свою руку. Роберт уже не раз замечал, что его невестка мало походит на своих сверстниц. Он очень удивлялся, как до сих пор она могла оставаться холодной и бесплодной женой такого горячего и похотливого создания, каким был его сын. Элеанор грациозно поднялась на ноги.
— Надеюсь, ты уходишь не потому, что я тебе помешал, — промолвил граф.
Невестка улыбнулась.
— Нет, монсеньёр, просто я обещала графине Мари, что помогу ей обучать Арлетту кроить платья.
— Значит, моя жена добилась, чтобы Франсуа выпустил ее? Давно пора было сделать это. — Роберт немного помолчал. — Элеанор, я бы хотел быть в курсе твоих теперешних новостей…
— Я и не собиралась говорить об этом ни с кем, кроме вас, пока не буду абсолютно уверена.
— Так было бы лучше всего. Если граф Фавелл уловит хоть какой-то намек на это, он десять раз подумает, прежде чем согласится взять мою внучку в жены. Одно дело — жениться на наследнице, и совсем другое, — если у моего сына появится наследник, которого ты ему подаришь… Понимаешь, дорогая?
— Отлично понимаю, господин.
— И пошли Арлетту ко мне, Элеанор. Конечно, после того, как они там закончат со своей вышивкой.
— Я сделаю все, как вы сказали, граф Роберт.
Элеанор величаво поплыла к двери, а ее волочащийся подол подмел всю пыль с пола. Роберт поднялся со своей скамеечки. По южной и северной стенам часовни размещались каменные выступы, на которых лежали пуховые подушки в шелковых наволочках. Потянувшись, граф прошел через помещение и сел на одну из них, прислонившись к изображению апостола Павла на стене. Ему надо было многое обдумать.
Если Элеанор беременна, необходимо подписать и скрепить печатью брачный контракт Арлетты до того, как эта новость распространится. По слухам, граф Фавелл был лукавый и скаредный старик, который, без сомнения, наладит сбор сплетен об Арлетте.
Неожиданный спазм в горле прервал его размышления. Роберт схватил ртом воздух, скривился и постучал кулаком по груди.
— О небеса, только не это! — Он был бессилен себе помочь, разве только замереть на месте и, храня каменную неподвижность, просить Господа, чтобы болезнь отпустила его. Чаще всего это помогало. Так и теперь — через полминуты напряжение спало и дыхание восстановилось. Граф вернулся к оборванной нити своих размышлений…
Если бы Элеанор понесла, это изменило бы жизнь всех обитателей замка, и, возможно, к лучшему. Но пока она не принесла своему мужу сына, Арлетта остается наследницей, которая должна стать женой графа Фавелла.
А вот если жена Франсуа оставалась бесплодной…
Роберт понимал, что в этом случае любой наследник, которого Арлетта родит графу Фавеллу, просто обязан будет ободрать как липку владения рода де Ронсье. Его люди будут работать на чужого господина, который живет где-то далеко, ибо сомнительно, чтобы Фавелл бросил свой Перигор и переселился в Хуэльгастель. Конечно, новый хозяин будет навещать их время от времени, будет требовать отчета от нового управляющего, которым, скорее всего, станет Хамон, сенешаль графа Роберта. Роберт постарается лично поднатаскать Хамона в том, что нужно делать. Будет очень плохо, если после его смерти старый испытанный друг будет выброшен за ворота, как никчемный попрошайка.
Ни одна из этих мыслей не была новой для Роберта: он прокручивал все «за» и «против» в своей голове уже много-много раз. Но пока у Франсуа нет законного наследника, очень трудно обеспечить стабильное будущее всем обитателям поместья. Пока лучший путь уладить это дело — выдать Арлетту за графа Фавелла: тот был человеком влиятельным и при необходимости мог защитить их всех. Роберт хотел, чтобы внучка понимала его замыслы.
Была ли беременна Элеанор? Она могла и ошибиться. В лучшем случае идут только первые недели беременности. И кто может поручиться, что родится здоровый мальчик, даже если она и понесла. Роберт достаточно хорошо помнил трагедию Джоан и маленького Франсуа. Нет, он не должен менять своих намерений относительно Арлетты, по крайней мере на этом этапе. Как только прибудут послы графа Фавелла, их нужно принять со всевозможной учтивостью, и Арлетту следует тотчас же обручить.
В груди Роберта возникла неприятная тяжесть, которая выдавливала из него дыхание. Тяжесть усилилась, и Роберт ощутил ужасный холод, словно он прижимал к себе покойника. Руки покойника захватывали его сердце в крепкие тиски…
Роберт открыл рот, чтобы закричать, но его дыхание пресеклось. Он схватился за грудь, но не хватало воздуха. Его легкие пылали, глаза вращались, словно на шарнирах. Он проковылял пару шагов к двери, почти беззвучно взывая о помощи. Там, в конце коридора, сидят его жена и внучка и занимаются вышивкой. Они должны услышать его. Должны…
Он испустил еще один отчаянный стон, уже понимая, что они не услышат. Коридор был длинный, а дверь в другом конце всегда держали закрытой для защиты от сквозняков…
Падая, старый граф подумал, а не находится ли человек, скончавшийся в освященных стенах, на полпути к раю?
Графиня Мари еще могла делать большие стежки на огромном холстяном гобелене, но ее негнущиеся пальцы уже не справлялись со стежками помельче, которые требовались при пошиве одежды. Поэтому она наскоро наметывала, а Арлетта, Элеанор, Клеменсия и Лена сшивали раскроенные куски камвольной ткани.
После трех часов этого утомительного занятия Арлетта поняла, что ее свободная жизнь подошла к концу. Бабушка и мачеха не оставляли их с Клеменсией ни на минуту, так что она ничего не могла спросить ни о своем опальном друге, ни о графе Фавелле, ни о предстоящей помолвке.
К счастью, январские дни не были долгими.
— Лена, — сказала графиня Мари, когда свет дня начал угасать, — иди и принеси нам восковых свеч.
— Слушаюсь, графиня.
— А вы, девушки, — графиня пронзила Клеменсию и Арлетту взглядом своих темных глаз, — откладывайте работу в сторонку. Вы сегодня хорошо потрудились.
С плохо скрытым вздохом облегчения Арлетта отложила в сторону рукав, которым она занималась.
— Я бы хотела сходить погулять, — объявила она. — Клеменсия, может быть, ты составишь мне компанию?
Мачеха Арлетты взглянула на падчерицу.
— Подождите с прогулкой, Арлетта. Твой дед хочет тебя видеть.
Арлетта улыбнулась и вскочила.
— А где он? Я не думала, что увижу его до ужина…
— Я оставила графа Роберта в часовне, — оповестила всех леди Элеанор, сделав брови домиком. — Но это было часа три назад. Едва ли он все еще там. Кто-нибудь из вас видел, чтобы он возвращался?
— Не волнуйтесь, матушка. Скорее всего, он просто задремал, — предположила Арлетта. — Я схожу, посмотрю, где он и что с ним.
Она вышла в холодный, продуваемый ветрами коридор и направилась к часовне, надеясь, что застанет дедушку в хорошем расположении духа. Сейчас она ничего так не желала, как разговора с дедом с глазу на глаз. Она давно заметила, что старик легче уступает тем просьбам, которые она высказывает ему наедине. В большом зале он никак не мог отделаться от мысли о том, что он — де Ронсье, что он должен поддерживать свое графское достоинство перед слугами, домашними и челядинцами. И хотя он всегда обходился с нею справедливо, но все же был строг и спуску ей не давал. Но когда Арлетта и дед оставались вдвоем, его обращение с ней менялось. Он более открыто выказывал ей свою привязанность и позволял себе принимать ласку единственной внучки. Арлетта была уверена, что если поговорит с дедушкой в часовне, то сумеет получить ответы почти на все свои мучительные вопросы.
Она осторожно толкнула дверь.
— Дедушка? — Но его ореховая скамья пустовала. — Дедушка! — И тут она увидела, что он лежит на красных плитах пола. Еще не осознавая значения того, что открылось ее глазам, она подошла к нему. — Дедушка! Ты упал, давай я тебе помогу.
Граф Роберт лежал на спине, широко раскинув руки, среди сброшенных на пол подушек и подушечек; его сильная узловатая рука сжимала тонкую ткань одной из них так крепко, что ногти прорвали наволочку. Несколько вылетевших перьев шевельнулись в потоке воздуха, когда Арлетта опустилась на корточки возле лежащего деда, и создали жестокую иллюзию, что граф силится встать.
— Дедушка!
Ответом было молчание, которое нарушало лишь слабое потрескивание свечи на алтаре, когда язычок пламени, питаемый ее воском, находил в нем посторонние крупинки.
— Дедушка! — Арлетта упала на колени, и ее сердечко забилось. Граф Роберт не двигался. Его глаза были открыты. Голубые глаза, взирающие на усеянный звездами лазурный потолок, его прекрасные голубые глаза были подернуты смертной пеленой — такими Арлетта никогда их не видела. Они были так душераздирающе знакомы и потрясающе чужие. Где их сияние? Их жизнь? Кожа графа Роберта была бледна как мрамор. И так же холодна? Трепеща, девочка прикоснулась к щеке деда. Умер… Дедушка ушел к ангелам.
Арлетта довольно долго неподвижно стояла на коленях рядом с телом деда, не зная, что делать дальше. Потом, глубоко вздохнув, она выпрямила и сложила вместе длинные ноги деда. С трудом вытянула порванную подушку из его пальцев и сложила ему руки на груди. Смела перья с пола. Затем положила гордую голову графа себе на колени так, чтобы не встречаться с взглядом его невидящих глаз. Ощущая ком в горле, она закрыла их и начала причесывать густые седые волосы деда. Она нежно баюкала его голову, напевая себе под нос заунывную мелодию.
Граф Роберт мог гордиться своей внучкой. Она не пролила ни слезинки.
Франсуа де Ронсье, уже граф, хотя он еще и не знал об этом, торопливо приближался к Ванну, сопровождаемый только своим капитаном Отто Мале.
Франсуа и норманн скорой рысью миновали церковь Святого Патерна; их собственное дыхание и дыхание их коней вилось клубами во влажном воздухе, насыщенном запахами гниющих водорослей — дорога шла вдоль берега моря. Копыта их лошадей цокали по подмороженной почве. Всадники опаздывали, а сумрак сгущался. Если они не поторопятся, городские ворота запрут, и их не выпустят обратно. Они въехали в город через ворота той башни, где была тюрьма.
Франсуа обратился к привратнику, угрюмому бровастому мужчине, закутанному с ног до головы в побитый молью плащ, не по росту длинный.
— Вернемся через час. — Франсуа сунул стражнику монетку. — Получишь еще одну, если дождешься нас и выпустишь из города.
— Хорошо, дождусь.
Их целью был узенький проезд к югу от собора Святого Петра; там располагалась мастерская златокузнеца Томаза. Франсуа заказал ему подарок для жены. Он передарил ей уже немало подарков, но она по-прежнему оставалась холодной и далекой, хотя, замерзнув, она порой сама прижималась к нему в постели, чтобы быстрее согреться. Франсуа надеялся, что в один прекрасный день Элеанор все-таки переменится.
Франсуа брал что мог от Лены, служанки старой графини. Лена пускала его в любое время, и с нею Франсуа чувствовал себя повелителем. Однако, несмотря на любовное умение и пыл, Лена не была ему ровней, и Франсуа мечтал получить любовь фригидной Элеанор. Он обожал свою редкостно красивую и образованную жену и пытался подобрать ключи к ее сердцу. Она, хоть и была холодна, но поддерживала его в меру своих возможностей и следила за тем, чтобы мужу прислуживали, как положено. Она и сама страстно желала подарить ему сына, который был так необходим для продолжения рода. Уже не раз и не два графиня Мари предлагала, чтобы Франсуа отослал бесплодную Элеанор и взял другую жену. Но Франсуа не мог выбросить ее словно пару старых башмаков, Его привязанность к Элеанор была его слабостью, но он не мог вытравить ее из своей души.
Простые вкусы Элеанор приводили в ярость ее мужа. Большинство его даров она откладывала про запас в ларец розового дерева, стоящий в их спальне. Никто и никогда не видел подаренную вещь с той ночи, как он вручал ее своей супруге. Поэтому, заметив, как зачастила его жена в часовню, как привержена она набожной жизни, Франсуа загорелся идеей преподнести ей золотой крест с отделениями для частиц мощей. Он заказал крест Томазу. В него должны быть вставлены отборные жемчужины, но не из самых дорогих, так как Элеанор не любила излишнее украшательство. Франсуа думал вручить свой подарок на праздник Сретения, до которого оставалось несколько дней. А уж если бы ему удалось заполучить какой-нибудь святой лоскуток, чтобы сунуть внутрь…
Через несколько минут Франсуа де Ронсье и Отто Мале были уже около непритязательной деревянной постройки, которая служила златокузнецу одновременно домом и мастерской. Дверь ее выходила прямо на улицу. Ставни мастерской и жилых помещений были наглухо закрыты. Дом выглядел заброшенным.
Франсуа решительно направил своего коня прямо к жилью, привстал в стременах и заколотил в ставни верхнего этажа рукоятью своей плети.
— Томаз! Открывай! Томаз!
Прошло несколько минут.
— Томаз! Томаз! О дьявол, неужели его куда-то унесло?!
— В доме кто-то есть, монсеньёр, я слышу шаги…
Откинулся засов, дверь со скрипом отворилась, и в проеме показалась неуклюжая, обросшая волосами ручища. Франсуа всегда удивлялся тому, как такие нескладные, пугающего вида руки могли изготавливать столь замысловатые и красивые безделушки. Во всей Бретани не было златокузнеца, который мог бы сравниться с Томазом в мастерстве.
Томаз настороженно смотрел на своих гостей. Он был бледен, под глазами лежали черные круги, веки покраснели.
— Господин?.. Вообще-то у меня сегодня неприемный день. Но для вас я открою. К счастью, утром я закончил ваш крест, иначе он не был бы готов. — Он открыл дверь и посторонился, чтобы Франсуа мог пройти.
Спешившись, Франсуа бросил поводья капитану и вошел.
— Что, мог быть и не готов? Это непохоже на тебя, Томаз! Что-то случилось? — Он прошагал к верстаку, который был необычно пуст — на нем лежали только плавильный тигель и пучок сушеных травок. От нечего делать Франсуа повертел тигель в ладонях. — У тебя выключен горн. Ты сегодня не работал, Томаз?
Тот не ответил и, выбрав ключ из висевшей у его пояса связки, пошел открывать один из металлических ящиков, которые были, как знал молодой граф, привинчены болтами к полу. Он вытащил оттуда что-то, обернутое в бархат.
— Вот, господин. Уверен, это вам понравится.
— Похоже, что-то стряслось с твоей женой, Томаз? Я не ошибся, Эвелина заболела? — спросил Франсуа. До женитьбы на Джоан, он неплохо знал Эвелину. Это была белокурая рослая красавица, дочь богатого торговца. Именно с ней Франсуа впервые познал прелести греховной любви, и когда их связь подошла к концу, они расстались добрыми друзьями. Франсуа никогда не забывал свою первую учительницу и был рад, когда услышал, что она вышла замуж за кузнеца.
— Да, монсеньёр. Она… одним словом, захворала… — Кузнец устало моргал и тер глаза. — Поначалу всего только простуда, — продолжил он, — но потом что-то попало ей в легкие. Мы попробовали каждую травку и каждый отвар из травника Пьера, но ничего не помогало. — Томаз сглотнул слюну. — Я три дня нянчил ее как малое дитя, не работал. Вроде бы она пошла на поправку.
— Дай Бог, — отозвался Франсуа.
Томаз пристально следил за тем, как заказчик разворачивал крест.
— Ну как, монсеньёр? — заинтересованно спросил он.
Франсуа осторожно вертел в руках дорогую игрушку. По кромке креста Томаз сделал петельки из зерненой проволоки и вставил в них жемчужины. С обратной сторона крест частично был пустотелым, а крышка реликвария сделана из горного хрусталя, на котором Томаз выгравировал имя Элеанор.
— Кто показал тебе, как нужно писать? — спросил граф. Он знал, что Томаз был неграмотен.
— Отец Марк. Вам нравится, господин?
— Великолепная работа. Как и все, что ты делаешь. — Он отвязал кошель от пояса, отсчитал условленную сумму и, немного подумав, прибавил еще несколько монет.
— Господин! Вы щедры…
— Это для твоих детей, Томаз. Это поможет вам продержаться, пока болеет твоя жена. — Франсуа аккуратно уложил драгоценный крест в сумку и вышел из дома, оставив за своей спиной ошеломленного Томаза, бормочущего слова благодарности.
В часовне вдовая графиня Мари, как ее будут теперь называть, застыла рядом с открытым гробом, который был установлен перед алтарем. Ее черные глаза не отрываясь смотрели на лицо мужа. Новый зеленый халат ее больше не интересовал. На ней были скорбные вдовьи одежды, которые ей предстоит теперь носить до конца своих дней.
Сгорбившись и опираясь на клюку, она стояла, не обращая внимания на то, что вокруг снуют слуги, а соратники покойного графа входят в часовню один за другим, чтобы отдать усопшему последние почести. Щеки Мари де Ронсье были даже не восковой бледности, как раньше, а казались просто прозрачными — кровь совершенно отлила от них. Кожа туго обтянула скулы, а орлиный нос еще более заострился. Вдовая графиня не произнесла ни слова с той минуты, как Арлетта принесла весть о кончине графа Роберта, ее мужа.
Новый граф, сын покойного, еще не вернулся из Ванна и до его возвращения Мари хотела бодрствовать в полном молчании у изголовья покойного.
Ее ночное бдение разделяли графиня Элеанор и леди Арлетта; графиня — на своей скамеечке для молитвы, девочка — на каменной скамье у южной стены.
Через час Арлетта поднялась и вышла, а через несколько минут вернулась с табуретом.
— Бабушка, вам нужно сесть.
Моргнули черные глаза. Графиня все также молчала.
Лишь когда Арлетта коснулась бабушкиной руки, пожилая женщина вздрогнула.
— Арлетта? — Мари де Ронсье говорила так, как если бы она была не рядом с внучкой, а где-то далеко, за сотни миль. Ее взгляд блуждал.
— Сядьте, бабушка.
— Я присяду, когда появится Франсуа, и никак не раньше.
Арлетта знала, что бабушка, раз что-то решив, могла быть непоколебимой как скала, и не стала спорить.
— Хорошо, бабушка.
Поток соболезнующих начал иссякать. Шаркающей походкой мужчины проходили мимо гроба.
В помещение буквально ворвался высокий, красивый мужчина в монашеской рясе, с тонзурой в курчавых русых волосах.
— Госпожа, ваш сын…
Появление Франсуа оборвало речь отца Йоссе на полуслове.
— Мама! Мне только что сообщили…
Услышав голос сына, вдова задрожала. Она медленно оторвала взгляд от мертвого лица мужа и протянула руку.
— Мой Франсуа!
В два стремительных шага новоиспеченный граф пересек часовню и оказался у смертного ложа. Он взял руку матери и прижал ее к своим губам.
— Мама, мне так жаль, — мягко сказал он. Он взглянул на тело отца и помолчал. Потом откашлялся и хрипло спросил: — Когда это случилось?
Мать сжала его руку.
— Сегодня пополудни, прямо здесь. Роберт был один. Это Арлетта нашла его…
Граф бросил косой взгляд на побледневшую дочь, которая сидела у стены; косы свешивались ей на грудь. Арлетта смотрела на него так, будто он был демоном, явившимся из ада, чтобы мучить ее. Он успел заметить, что она открыла рот, собираясь что-то сказать, но передумала и сомкнула губы.
— Дочь моя! Ты хочешь мне что-то сказать?
На ее лице промелькнуло замешательство, взгляд стал как у затравленной собаками серны. Франсуа впервые пришло в голову, что то, как он с ней обращается, было чересчур жестоко для ребенка. Зачем Этьену Фавеллу жена со сломленной волей? Ему нужна сильная женщина, способная стать матерью его детей.
— Позаботься о бабушке, папа. Она уже два часа на ногах. Предложи ей отдохнуть.
Франсуа перевел взгляд на мать. Ее глаза, выглядывая из темных глазниц, неотрывно смотрели на безжизненное лицо его отца, и создавалось впечатление, что существует какая-то невидимая нить, связывавшая их жизни.
— Она все стоит и стоит там, глядя на него…
Франсуа почесал свою макушку, поросшую коротко стриженными медно-рыжими волосами.
— Арлетта, сбегай за Леной. По дороге сюда я видел ее в горнице.
Арлетта покинула часовню.
Граф попытался взять мать под руку и отвести ее к выходу.
— Не надо, Франсуа… — сопротивлялась вдова. — Я лучше останусь здесь. Я хочу смотреть на него, пока еще это можно.
— Мама, пора уже заколачивать гроб. Скажи свое последнее прости.
Раскачиваясь как кукла, Мари подошла к изголовью и нагнулась поцеловать покойного в щеку.
Арлетта вернулась с Леной.
— Лена, отведи мою матушку в ее покои, ей нужен отдых.
Лена вежливо поклонилась.
— Да, господин.
Вдова подняла голову, ее крючковатый нос был обращен теперь к звездам на потолке.
— Я справлюсь сама, Франсуа. Да, сама. — Постукивая палочкой, она направилась к выходу. — Пусть Лена просто проследит, чтобы меня никто не тревожил.
— Будет сделано, госпожа.
Графиня медленно вышла из часовни и двинулась по коридору; служанка следовала за ней по пятам.
Граф Франсуа де Ронсье повернулся к жене. Она, набожно сложив руки, слушала слова молитвы, которую патер Йоссе бормотал себе под нос. Франсуа очень хотел, чтобы Элеанор уделяла ему хотя бы половину того внимания, которым она удостаивала замкового исповедника.
— Эй, Элеанор! — резко позвал он.
Его глаза встретились со взглядом жены.
— Мой господин?
Франсуа протянул руку.
— Пойдем, Элеанор. Время новому графу и графине Хуэльгастеля показаться народу.
Элеанор послушно кивнула.
Луи Фавелл, посол графа Этьена, прибыв в Хуэльгастель в канун Сретения, попал точнехонько на похороны старого графа.
Он отстоял в семейной часовне простое богослужение, которое провели перед тем, как скорбные останки графа были перенесены в освященную землю за пределами каменных замковых стен. Графа предстояло похоронить в семейной усыпальнице. Общими усилиями с помощью рычагов была приподнята гранитная плита, прикрывавшая зияющую яму, и открылась сырая могила. Глубоко в камень был врезан фамильный герб де Ронсье — пятилистник в обрамлении веток шиповника. В погребальной камере двое замковых слуг ждали приказа подхватить тяжелый ящик и поместить его в место вечного упокоения.
Стоя с траурным видом у могилы вместе с родственниками покойного, Луи использовал свой шанс понаблюдать с близкого расстояния за всем семейством де Ронсье.
— О, всемогущий Боже, — затянул молитву священник. Его голос напоминал Луи гудение далекого роя лесных пчел. Он слышал слова молитвы, но не вникал в их смысл.
У самой кромки могилы стояла вдова. С одной стороны ее поддерживала ее внучка Арлетта, с другой — новая графиня, Элеанор. Все трое были в траурных платьях, молодые — серого, а графиня-мать — черного цвета. Луи, как ни старался, не мог рассмотреть черты лица Мари; ее лицо закрывала густая черная вуаль.
— Мы смиренно предаем тебе душу твоего верного раба… — продолжалось пение священника, Луи тем временем изучал Арлетту де Ронсье. Любой, а особенно ценитель рыжих волос, счел бы ее прелестной. Она хорошо сложена, хотя, судя по очертаниям бедер и груди, еще почти ребенок. Наряд, который надели на нее, придавал ей очень экзотический вид. И она выглядела слишком молодой для брака с дядей: еще совсем девочка. Луи вздохнул. Из-за обрушившегося на семью горя Арлетта была очень бледна, черные тени лежали под глазами, и она казалась такой худенькой, что племянник жениха даже усомнился в ее будущих детородных способностях.
Луи повезло — Петронилла пришла к выводу, что его дядя не способен зачать ребенка, иначе она не дала бы мужу исполнить это поручение. Она рассчитывала на то, что Этьен Фавелл уже жил с двумя женами и оказался не способен сделать себе наследника.
— Посуди сам, Луи, — сказала она той ночью в спальне для гостей дядюшкиного дома, — насколько велика вероятность того, что твой дядя брал себе в жены
Но на тот случай, если она ошибается и дело в чем-то другом, Петронилла присоветовала своему мужу как можно дольше откладывать свадьбу.
— Твой дядя никогда не узнает, что это ты настоял на задержке этой помолвки, — убеждала она его. — Он ведь не будет присутствовать там, когда вы будете обговаривать условия. Просто скажешь, что отец очень любит свою дочь и еще не готов с ней расстаться даже по такому случаю — это напомнит Этьену, что если он хочет жениться на богатой наследнице, то должен заплатить за это определенную цену. Или ты можешь сказать, что семья Арлетты хочет подождать, пока девушке не исполнится, скажем, пятнадцать. Я уверена, ты подберешь соответствующий случаю предлог.
Арлетта де Ронсье, стоя у могилы деда, иногда обмениваясь взглядами со своим отцом. И, как заметил Луи, эти взгляды меньше всего говорили о теплой взаимной любви. Девочка выглядела испуганной и раздраженной. Ее отец хмурился и отводил глаза в сторону. Если Луи придется подыскивать причину, чтобы оттянуть брак, ему нужно придумать что-нибудь еще, кроме сильной отцовской любви. Казалось, что между этими двумя любви или дружбы не было и нет.
— Да покоится в мире, — провозгласил священник.
— Аминь, — произнес Луи вместе с прочими, собравшимися на похороны.
Отослав своего племянника в Бретань для ведения переговоров по поводу брачного контракта, граф Этьен занялся своим «особым делом». Ему было ясно, что нужно любыми путями помешать Петронилле добиться своей цели.
Ради этого граф проявил особенное внимание и, восседая на своем массивном сером Буране, лично проводил жену племянника до ее владений. Конечно, не один. С ними были многочисленные слуги и челядинцы. Но его верный и преданный кастелян по имени Жилль Фицхью и один из доверенных слуг следовали за своим повелителем, не смешиваясь с отрядом. Хотя Жилль и Петронилла некогда были в хороших отношениях, в этот раз они обменялись лишь несколькими короткими обязательными фразами, и сэр Жилль не предпринимал никаких попыток присоединиться к сопровождению леди.
Фицхью был высоким крепким мужчиной лет двадцати пяти. Его волосы были не очень темные, но и не светлые, а глаза — голубые. Лучше всего он смотрелся верхом, а когда был в полном вооружении, то представлял собой величественное зрелище. Он почему-то хмурился и изредка бросал недобрые взгляды в спину Петрониллы. Его гордость позволяла ему смотреть на нее лишь тогда, когда она об этом не подозревала. В ее обществе он постоянно испытывал смущение. Она вызывала в нем совершенно ненужные чувства, которым лучше бы сгинуть насовсем в тот день, когда она вышла замуж за Луи. Но чувства не умирали. Днем и ночью они не давали ему покоя. Днем и ночью он хотел избавиться от этой муки.
Сердце его сжималось при воспоминании о том не таком уж далеком лете, когда он обменялся клятвами с некоей купеческой дочкой. Тогда ее серые, с едва уловимой косинкой, глазки сверкали, вероятно, от предвкушения счастья; тогда она осыпала его поцелуями и нежными словами. Она обещала выйти за него замуж. Пустые, лживые заверения. Фицхью жил словно в раю для дураков, ибо, как только он представил эту не имевшую никаких связей мещанку Луи Фавеллу — своему другу и графскому наследнику — как она тут же перенесла все свои горячие чувства на него. И перемена эта произошла внезапно и бесповоротно. Миновало уже несколько зим, но всякий раз, вспоминая об этом, Жилль опять чувствовал себя околпаченным. Он старался не думать об этом слишком часто. Он был рыцарем, что уже было бы неплохим уловом для смазливой купеческой дочки, но она дарила ему любовь только до того момента, пока ей не удалось подцепить племянника графа.
Он сам помог ей в этом — познакомил ее с Луи, а она оказалась ничем не лучше обыкновенной расчетливой шлюхи, которая положила глаз на графский титул. С тех пор, как она предала его, сэр Жилль делал все, чтобы убить в себе все нежные чувства к ней. Но он опасался, и не без оснований, что это ему не полностью удалось.
На смену невеселым мыслям о Петронилле вдруг пришла другая, связанная с графом Этьеном. Господин ценил его за трезвый рассудок, за разумный подход к управлению хозяйством. Если бы только знал граф Этьен о скорбной тайне, которую его кастелян хранил в своем сердце.
Абсолютно не подозревая о сумятице, творящейся в голове его верного слуги, сам граф Этьен наслаждался верховой прогулкой, нисколько не нуждаясь в собеседнике, чтобы скоротать путь. Он не любил вести пустые разговоры с целью поинтереснее провести время. Вместо этого он предпочитал отдаваться течению собственных мыслей и знал, что его кастелян думает так же. От его взора не укрылось то, что сэр Жилль сторонится Петрониллы, и уже давно он решил для себя, что его слуга, должно быть, чувствует к этой выскочке такую же неприязнь, как и он сам. Это была еще одна причина, по которой он так доверял этому человеку. Этьен и Жилль смотрели на вещи почти одинаково, и ни один из них не питал никаких иллюзий относительно характера Петрониллы. Если бы Луи был хоть вполовину так умен, как Жилль! Если бы он научился смотреть на жизнь без шор!
Усадьба Фавелла располагалась под скальным навесом неподалеку от крестьянской деревушки Ля Рок-Гажеак. Она не только была отстроена из камня — в отличие от деревянных домов соседей, — но и являлась самым обширным строением во всей веренице домов, теснящихся по берегу реки. Ее окружала крепкая каменная стена высотой в человеческий рост. Река Дордонь, берега которой были затянуты льдом, протекала в сотне шагов от ворот усадьбы Фавеллов. Усадьба состояла из добротного, на совесть выстроенного дома и двора, протянувшегося в южном направлении, поэтому летом там было тепло и солнечно. Конечно, усадьба не шла ни в какое сравнение с замком графа Этьена, но все же большинство местных женщин почли бы за счастье жить в ней.
Они подъехали к ограде, и граф не мог не заметить того презрительного взгляда, которым Петронилла удостоила свой дом. Петронилла Фавелл, — еще раз напомнил себе граф, — не такая, как большинство женщин. Петронилла Фавелл чересчур заглядывается на его собственные земли, и это было одной из причин, по которым граф как можно скорее отсылал ее с глаз долой. Другая причина состояла в его «особом деле». Было жизненно необходимо, чтобы ни сам Луи, ни его жена не уловили ни малейшего намека на то, что затевает граф Этьен. Граф знал, что его племянник не обладает достаточно твердым характером, чтобы сохранить хоть что-то в тайне от своей супруги, вмешивающейся буквально во все. Поэтому он хотел сделать так, чтобы нос Петрониллы находился как можно дальше от всего этого.
— Я не понимаю, почему вам так хотелось отправить меня домой, граф Этьен, — вкрадчиво сказала хитрая женщина, и перо на ее дорожкой шляпе заколыхалось в морозном воздухе. Серые глаза Петрониллы выдали ее притворство, ибо в этот момент она заметила фигуру сэра Жилля, и ее взгляд тут же стал острым, словно лезвие ножа.
— Мне нужно сделать объезд своих владений, дорогая. Теперь, когда Луи временно нас покинул, здесь не осталось никого, кто бы мог должным образом развлекать тебя…
— О, я просто обожаю ваше владение Ля Фортресс, любезный граф, — заявила Петронилла. — Я так его люблю, что не нуждаюсь, чтобы кто-то развлекал меня, когда я там.
Еще один недовольный взгляд на дом. Она явно намекала, что устала от жизни в усадьбе Фавеллов.
— Я уверен — каждый, кто находится рядом с тобой, охотно стал бы развлекать тебя. — Граф изо всех сил старался быть вежливым в разговоре с этой женщиной. Никто не скажет, что граф Этьен Фавелл не был обходительным. — Я перестану беспокоиться, не случилось ли с тобой что-нибудь, только когда лично доставлю тебя до дома, дорогая Петронилла.
Лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу и грызли удила. Граф и жена его племянника встретились взглядами.
— Не желаете ли зайти вместе с сэром Жиллем в дом, чтобы согреться и передохнуть, — произнесла Петронилла с наигранной улыбкой.
— Благодарим вас, но лучше не стоит…
Одна из служанок Петрониллы подбежала и отодвинула засов обитых железом ворот. Этьен взмахом руки велел слугам перенести в дом дамский дорожный сундучок.
— Мне предстоит одолеть еще немало миль, поэтому не стоит расхолаживать лошадей. Скоро стемнеет, и придется поторапливаться, чтобы успеть засветло.
— Куда же вы направляетесь, милый граф? — поинтересовалась Петронилла.
Этьен позаботился о том, чтобы никто, включая сэра Жилля Фицхью, ничего не знал о цели его дальнейшего путешествия. И уж, конечно, он ничего не собирался рассказывать Петронилле. И, разбирая поводья, он сделал вид, что не расслышал ее вопрос. Этот прием уже не раз приносил ему успех. Он собирался использовать его и дальше — пока женщина не решит, что он начинает слабеть на ухо и сама не перестанет обращаться к нему с какими бы то ни было вопросами. Это было бы прекрасно… Этьен зло усмехнулся, но тут же скроил легкую гримасу, чтобы скрыть усмешку.
— Фицхью, готов? — спросил он.
— Так точно, монсеньёр.
Петронилла уже успела соскочить с лошади, ее серые глаза настороженно сузились. Она чуяла, что от нее скрывают что-то важное, и готова была хоть землю носом рыть, лишь бы выяснить, в чем дело.
Этьен с чувством облегчения распрощался с ней.
— Прощай, дорогая.
Он увидел, как Петронилла в ответ на приветствие стиснула свои заостренные зубки, и был вынужден прикрыть улыбку рукой, обтянутой рыцарской перчаткой. Женщина сгорала от любопытства, жаждая узнать, куда же на самом деле он направляется, но не решалась прямо спросить его об этом.
— Прощайте, граф, — ответила она. — До скорой встречи.
— До встречи. — Этьен сжал колени, и, повинуясь этому знаку, Буран рванулся вперед.
Ему удавалось прятать улыбку до тех пор, пока они с кастеляном не добрались до речной излучины возле брода. Он посмотрел на своего спутника.
— А мне понравилось, Жилль!
Жилль Фицхью был одним из немногих, обладавших привилегией обращаться к графу без титулов.
— Вы чересчур раздразнили ее, Этьен, — осклабился он, чувствуя себя намного лучше теперь, когда Петронилла скрылась из виду за поворотом. — Однажды она откусит вам всю руку.
— Ты так думаешь? — Этьен тряхнул головой, и брошь, украшавшая его шляпу, сверкнула в солнечном свете. — Нет, едва ли. По крайней мере этого не будет, пока она считает, что ее любезный Луи имеет шансы на наследство.
Этьен был удивлен тем, какое действие оказали его слова на кастеляна. Он заметил, что губы молодого человека презрительно дернулись, но это выражение исчезло с его лица так быстро, что Этьен даже задал себе вопрос, а не показалось ли ему.
— Похоже, что так, — отозвался Жилль. — Но вы зря дразните ее, граф.
— Пока мы от нее избавились. — Этьен повернулся к другому сопровождающему, который ехал в некотором отдалении от графа, держа в поводу кобылу, на которую некоторое время назад был нагружен дорожный сундучок Петрониллы. — Жервас!
— Слушаю, господин.
— Сэр Жилль и я дальше поедем одни. Отведи коня назад в Ля Фортресс.
— Будет сделано, монсеньёр.
— Я вернусь через двое суток и, поскольку сэр Жилль едет со мной, власть над леном на это время будет у сэра Роберта.
— Передам, господин.
Этьен повернул Бурана в северном направлении, и Жилль Фицхью повторил маневр своего хозяина.
Граф Этьен имел все основания держать дело в строжайшей тайне, так как он замыслил мятеж против своего сеньора, Ричарда Плантагенета, герцога Аквитании.
Герцог правил Аквитанией с 1179 года, и это правление вызывало головную боль у местной знати, которая не упускала возможности при случае показать зубы. На севере, в Лиможе, восставшие горожане были примерно наказаны: им было приказано самим снести крепостные стены своего города, что делало его совершенно беззащитным при приближении врага или собственного герцога.
В Аквитании мало уважали Анжевенскую ветвь династии Плантагенетов, и герцогу пришлось налаживать и укреплять там центральную власть. К этому времени Ричард Плантагенет добился немалых успехов, покоряя своевольных феодалов на севере провинции, но здесь, на юге, все было гораздо труднее. Граф Этьен и его пэры считали ниже своего достоинства платить дань Ричарду Плантагенету. Они оберегали свою независимость, и не желали поступаться ею даже ради потомков Элеанор Аквитанской.
— Этьен! Куда мы направляемся? Я надеюсь, что теперь-то вы мне скажете.
— Конечно, друг мой. Наш путь лежит в Город у Скалы.
— Ля Рок Сан-Кристоф? Я слышал об этом месте, хотя сам никогда там не был, — сказал Жилль.
— Я тоже не был. Говорят, этот город укреплен самой природой — он построен в долине между хребтами. Звучит многообещающе.
— А зачем, Этьен? С кем мы там встречаемся?
— Ты, наверное, помнишь, что прошлой весной граф Перигор, видя, что баланс власти нарушается в пользу герцога Ричарда, открыто выступил против него?
— Это трудно забыть. Но он сделал столь решительный шаг слишком рано, и его тогда никто не поддержал. Ему пришлось тогда сдать Перигё…
Этьен кивнул.
— Так оно и было. Недавно герцог снова начал грубо вмешиваться в местное управление. Он ввел новые подати, но что еще хуже, он собирается ввести норманнское право о наследовании и в Аквитании. Пора действовать. Я не потерплю никакого ущемления моих прав…
Жилль покачал головой, и под ветром затрепетала прядка волос, выбившаяся из-под дорожной шляпы.
— Все Анжевинские феодалы не могут найти себе места с тех пор как их Рождественская ассамблея с треском провалилась. С тех пор они только тем и заняты, что пытаются перехитрить один другого. Да и сам герцог Ричард отказался платить по оммажу[4] своему старшему брату, принцу Генриху, и собрал войска, чтобы пойти походом на королевские замки. Генрих последовал за ним, для отвода глаз выступая в роли миротворца, но на самом-то деле он думает только о своих собственных интересах.
— И они все еще дерутся, клянусь страстями Христовыми! — усмехнулся Этьен. — Обе партии грызутся за герцогство.
Голубые глаза его друга сощурились.
— Господин, мне кажется, эта очередная распря в семье нашего герцога не затрагивает непосредственно ваших интересов.
— В целом нет. Но эта мышиная возня дает нам шанс поддержать еще одного претендента на герцогство.
— Генриха?
— Именно его. Он жаден до новых земель. Посуди сам, Жилль: оба его младших брата имеют вотчины. Ричард владеет Аквитанией, а Джеффри — Бретанью. Но Генрих, пусть даже он однажды станет королем Англии и сюзереном всей этой честной братии впридачу, вообще не имеет феода — ему остается только ждать, когда сдохнет его папаша. Ты думаешь, он помогает своему отцу управлять страной, втайне ожидая его смерти? Нет, конечно. Думаешь, он пытается научиться быть королем? Тоже нет. Генрих играет в короля. Он набирает армию наемников, которой он не может даже заплатить. Он показывается на всех турнирах. Он великолепен, блистателен, изумителен. Как принц. Он обожает помпу и церемониал и тому подобную мишуру, но не находит времени на ежедневное, обыденное управление государством. В целом, мой дорогой Жилль, молодой принц производит впечатление как раз того человека, какой нам нужен в качестве нашего герцога.
— И что, он теперь в Рок Сан-Кристоф?
— Да, конечно. Я пообещаю ему свою поддержку.
— Но его придется поддерживать не только словами, Этьен. Потребуется золото. Вы готовы поделиться?
— Пока нет, — прямо ответил граф. — Но скоро. Как ты думаешь, почему я остановил свой выбор на наследнице де Ронсье в качестве очередной суженой?
Жилль засмеялся.
— Я думал, она должна родить вам наследника…
— Если небо захочет, и это тоже, но пока меня больше интересуют в основном земли девчонки и доходы с них.
Переправившись через Дордонь, граф Этьен и сэр Жилль следовали в северо-восточном направлении по местности, слабо поросшей лесом. Граф тщательно выбирал маршрут. Чтобы сохранить поездку в тайне, они обходились на этот раз без обычного вооруженного эскорта. Но в планы графа не входило нарваться на засаду, расставленную в лесу объявленными вне закона рыцарями. Безопасность была важнее, и поэтому пришлось выбрать кружной, более долгий путь. Граф рассчитывал воспользоваться дорогой, которую называли Тропой Паломников, опять же из соображений безопасности. По ней всегда двигались пилигримы, сумасшедшие или раскаивающиеся — что в общем-то одно и то же, — полные решимости дойти, несмотря на зимний холод, до далекого Сантьяго де Компостела. Их было много, и это в значительной степени обеспечивало безопасность передвижения.
Местами над тропой нависали голые ветви деревьев, покрытые ледяной коркой. Вороха подмерзшей листвы хрустели под копытами коней. Путь был свободен, дорога открыта, и то тут, то там среди лесов показывались небольшие деревушки, где при желании можно было отдохнуть и подкормить лошадей.
Они продвигались быстро и достигли церкви в Тайяк около часа пополудни. Пробиваясь сквозь древесные ветви, лучи зимнего солнца заливали западную стену церкви, нагревая желтовато-рыжий камень. Проезжая мимо западного портала, Жилль вытянул шею, стараясь получше рассмотреть укрепления, сооруженные на верхушке колокольни.
Церковь была одним из многих укрепленных домов Божьих, настроенных в этой местности за последние годы. Времена были неспокойные, и не только знать и богатеи хотели понадежнее защитить свое добро. Клерики и вилланы тоже мечтали о стабильности, и укрепленные церкви строились именно для их нужд. В церкви в Тайяк было целых две колокольни — западная и восточная, на верхушке каждой из них по ночам стояли дозорные. В их распоряжении были бойницы с амбразурами для стрельбы из лука.
— Выглядит внушительно, и с каждой башни можно вести огонь в обе стороны. Маленький, но крепкий орешек, — похвалил архитекторов Жилль.
— Теперь уже недалеко, друг, — ободрил кастеляна граф. — Чуть больше часа. Теперь дорога пройдет берегом реки на север…
— Реки Везеры, я не ошибся?
— Именно так.
— Тут дорога лучше, — заметил Жилль.
— Конечно. — Голос Этьена стал язвительным, когда он указал рукой в рыцарской перчатке из оленьей кожи в сторону группы путешественников, которые через западный проход заходили в церковь. На всех были надеты широкополые шапочки паломников, в руках были посохи. Их одежда была обвешана дешевыми серебряными безделушками на память о всевозможных святых мощах, к ракам которых они прикладывались. В обычае пилигримов было прикреплять эти штуковины к шляпам; сейчас они блестели в водянистом свете зимнего солнышка. — Паломники платят за всю эту дребедень. Им нужно есть и пить, а кроме того, ночевать. Попы неплохо на них зарабатывают. Эти дурачки наполняют церковную мошну. Вот почему церковники сами борются с разбойниками по пути следования паломничьих толп. И вот почему мы подъезжаем к Ля Рок Сан-Кристоф с этого направления.
Когда они добрались до крепости, были уже сумерки. Среди долины Везеры возвышалась большая белая скала. К ее основанию жались глинобитные домишки, а еще двумя ярусами выше, крыша к крыше, лепились хижины их соседей. Со стороны это выглядело как облепленное морскими желудями днище корабля.
— Мой Бог, Этьен, да тут у них целый город!
— Я знал об этом. Хотя с первого раза это впечатляет сильнее, чем я думал. Как же нам туда попасть?
Вопрос Этьена недолго оставался без ответа, так как при их приближении где-то над головами раздались надтреснутые звуки колокола, а когда кони достигли нижнего яруса, к ним приблизились два молодых человека.
— Можем оказаться вам полезными, господа? — вежливо вопросил один из них, тот, у которого не хватало переднего зуба. И он, и его товарищ держали в руках длинные прочные шесты.
— Скорее всего да. До нас дошло, что один… э… член герцогской семьи в данный момент находится здесь. Можно испросить у него аудиенцию?
— Вас ожидают, не так ли?
— Должны.
— Тогда, при условии, что вы доверите ваших лошадей Жану и отдадите нам на сохранение мечи, мы проведем вас куда надо.
Рядом с домами солдаты разбили целый палаточный городок; проводник провел Этьена и Жилля через него. Горели лагерные костры. На углях коптились черные от сажи трехногие кухонные горшки, и из них доносились острые запахи, щекочущие ноздри либо вызывающие отвращение. На самодельных вертелах жарилась дичь и, судя по размеру кусочков, большинство ее было выловлено в окрестных лесах. В прохладном вечернем воздухе раздавался хриплый мужской смех, временами сливающийся с бесстыдным женским хохотом. Должно быть, это были фламандцы — королевские наемники, давно привыкшие к службе на чужбине. О них ходила дурная слава. Этьен был просто счастлив, что их разместили не в его феоде.
Их провели по узенькой тропке, взбирающейся вверх со дна долины. Им было необходимо подняться на несколько уступов, причем при подъеме одной рукой они касались рукавами отвесной скалы, а другая рука висела над пропастью. Тропинка круто поднималась вверх, и с высоты казалось, что кухонные костры фламандцев превратились в далекие мерцающие звездочки, а непристойные звуки смолкли.
Граф, его кастелян и сопровождающие наконец добрались до тяжелой двери, по-видимому, десятилетиями подвергавшейся ударам непогоды. Их окликнули, дверь открылась, и, к своему великому удивлению оба путника увидели, что каменная тропа под ногами кончилась. Она продолжалась в нескольких ярдах дальше, уже под защитой скального навеса. Для них спустили сверху веревочный мостик. За обрывом была еще одна иссеченная ветрами деревянная дверь, а за нею — темный и длинный коридор. Наконец Жилль и Этьен оказались под широким навесом, расположенном где-то на полпути к вершине.
Навес был шириной в несколько дюжин ярдов — настолько широк, что на нем располагалось несколько глинобитных домиков. У каждого из них задней стеной служила отвесная скала. Между домиками извивалась тропинка, а долина Везеры лежала где-то глубоко внизу.
— Ну и ну! — воскликнул граф Этьен, когда их провели в горницу одного из этих домиков. Из мебели в комнатке находились только простой крестьянский неполированный стол и две лавки. Этьен присел на одну из них.
В комнату вошел мальчик, неся поднос с глиняным кувшином и четырьмя керамическими бокалами.
— Вина, господа? — учтиво спросил он.
— Благодарю.
Мальчик калил вина, передал Этьену и Жиллю кубки и вышел.
Прошло некоторое время, а потом в помещение вошел человек, ради которого они проделали весь этот путь. Он стаскивал с рук перчатки для верховой езды. Этьен поклонился.
Принц Генрих был человеком высоким и статным. Он расхаживал с важным видом, набойки на каблучках постукивали по каменным плитам пола. Его одежда была щегольской и выглядела очень дорого, хотя ниже пояса и была сильно забрызгана шлепками жидкой грязи. Элегантные сапоги по колено были тоже в грязи. Через одно плечо он носил короткий плащ римского покроя, скрепленный круглой золотой брошью размером с куриное яйцо. Принц подошел прямо к столу и взял кубок с вином.
— Примите извинения за опоздание. Я пытаюсь разнообразить мой рацион, а это нелегко. Согласен, Фавелл?
— Вполне.
Генрих Плантагенет отхлебнул вина, а затем осторожно проговорил:
— Я слышал, вы как-то выражали недовольство нынешним нашим капитаном?
Этьен согласно кивнул.
— До вашей милости дошли правильные сведения. Я недоволен нынешним положением дел на нашем корабле.
— И что, ваше мнение — это глас вопиющего в пустыне? Или вы можете убедительно доказать, что многие члены корабельной команды разделяют вашу точку зрения?
— Большинство матросов думают как и я, ваша милость. Я чую, что бунт на судне не за волнами.
— Шутник. А другой капитан не сможет решить проблему?
В этом Этьен сомневался.
— Если выберем настоящего капитана, ваша милость, то сможет. Надо позаботиться, чтобы новый капитан достаточно хорошо понимал местные традиции и установления, и он должен поклясться перед командой, что не будет менять обычаи отцов.
— Если бы такой человек нашелся и согласился бы встать на защиту обычаев предков, вы бы выступили на его стороне?
— Ваша милость, — ответил на это Этьен, — вы и сами видите, что я уже не молод. Я еще силен, но свое уже отвоевал. Но я могу предложить вам поддержку…
— Золото? Ты имеешь в виду поддержать меня золотом? — Принц Генрих очаровательно улыбнулся. Он махнул рукой в сторону той части долины, где расположились лагерем его фламандцы. — У меня есть кое-какие долги частного характера, Фавелл.
— Я об этом догадываюсь, ваша милость. И ожидаю, что вскоре окажусь в состоянии вам помочь не только на словах, но и на деле.
Когда он хотел, Генрих мог улыбаться так, что все вокруг сияло. Носком своего элегантного сапога он зацепил скамью и вытащил ее из-под стола. Он присел и жестом предложил Этьену последовать его примеру.
— Садись, граф Фавелл. Нам с тобой надо многое обсудить…
Арлетта и Клеменсия проснулись на рассвете, умылись и, как всегда быстро, оделись. Затем они, держась за руки, спустились вниз по узенькой винтовой лестнице, прошли через горницы и попали в большой зал, ожидая увидеть, как воины замкового гарнизона разговляются после поста.
Освещенный факелами зал был пуст, если не считать поварят Роджера и Деви, которые стаскивали истоптанные камышовые циновки к очагам и бросали их в очаг. В замке Хуэльгастель существовал обычай менять их в день Благовещения.
— Странно, — Клеменсия сказала вслух то, о чем Арлетта только думала. — Все уже позавтракали. Все, что осталось от завтрака, валяется вон там в углу. Арлетта, твой отец планировал на сегодня охоту? Возможно, воинов выслали вперед в качестве загонщиков.
Метла в руках Деви потревожила терьера, который дремал под козлами. Потревоженный пес вцепился в метлу челюстями, резким движением вырвал ее из детских рук и начал трепать бездушную деревяшку по полу, словно крысу.
— Отдай! — Неудачливый поваренок ухватил ручку метлы с другого конца, но терьер, не выпуская добычу, зарычал на Деви. — О, клянусь Богородицей, глупая шавка! Роджер, ну-ка поддай ему ногой…
Роджер подошел к псу и, прицелившись, пнул его под брюхо грубым крестьянским башмаком. Арлетта завизжала. Пес тявкнул и скрылся в кучах циновок, на которых стояли лавки. В этих местах их меняли очень редко, и подстилки воняли. Арлетта велела поварятам сжечь их.
— Арлетта? — сказала Клеменсия, ожидая ответа на свой вопрос. — Все уехали на охоту?
Арлетта скорчила гримасу.
— Не похоже. Если бы отец планировал такую большую охоту, мы бы слышали об этом. Кроме того, взяли не всех собак. Однако сдается мне, происходит что-то необычное. Хотелось бы знать, что именно.
Клеменсия критически смотрела на отбросы, остававшиеся от завтрака.
— Больше похоже на поле боя. Что не съели, измяли, раскрошили. Интересно, осталось ли у Марты что-нибудь вкусненькое для нас? — Марта, жена повара и сама повариха, безраздельно царствовала на кухне. Она отвечала за выпечку хлебов, многие дюжины которых ежедневно истреблялись обитателями замка. Как правило, подружки самыми первыми заглядывали на кухню, и Марта всегда совала им свежевыпеченную буханку, специально подгадывая время выпечки к визиту госпожи Арлетты и ее компаньонки. Однако если граф и его наемники сегодня оказались первыми…
Марта восседала на табурете в кухне, присматривая за тем, как две ее рослые дочери замешивают тесто для следующей выпечки. Располневшая от частых родов — у нее совсем не было талии, а живот был круглым, как мяч, — Марта наслаждалась плодами трудов своих праведных и об этом свидетельствовал весь ее вид. Ее дочери, хоть и взрослые, еще не вполне справлялись с мудреной материнской работой.
Когда вошли девушки, Марта взглянула на них.
— Приветствую вас, маленькая госпожа. — Марта улыбалась, и ямочки танцевали на ее пухлых румяных щеках. — Хотя только Господь знает, почему я все еще зову тебя маленькой, когда ты уже вымахала вон как! Доброе утро и тебе, леди Клеменсия. Эх, и подвели вас сегодня…
— Марта, Марта! — воскликнула Арлетта. Она дурашливо заломила руки, а потом похлопала ими по животу, словно две недели голодала. — Только не говори мне, что ничего не осталось.
— Ни крошки не осталось, маленькая госпожа. Слопали подчистую. Придется вам подождать, пока не подрумянится вот эта выпечка. — Говоря это, Марта смотрела собеседницам прямо в глаза.
Ее лицо приняло такое честное выражение, что Арлетта успокоилась. Она готова была поклясться, что Марта припрятала для них буханочку, но кухарка любила поддразнивать тех, кто в чем-то от нее зависел.
— А когда они будут готовы? — спросила она.
Марта посмотрела на тесто, которым усердно занимались дочери.
— Когда они закончат, тесто должно подняться. Потом уж посадим их в печь. — Марта засмеялась. — Приходите через часок, дорогие мои.
— О Марта, — Арлетта едва подавила разочарование. — Мы собирались поехать покататься верхом, и я боюсь, что с нами может случиться обморок. Мы вывалимся из седла, если не позавтракаем прямо сейчас. Мы так рассчитывали на тебя.
Переглянувшись с подружкой, Клеменсия шагнула вперед.
— Марта! Марта, кончай шутить с нами!
Широкая усмешка появилась на честном лице кухарки. Она не могла долго держать людей в напряжении. Отерев перепачканные мукой руки, она убрала выбившиеся волосы под платок, покачиваясь, проковыляла к плетеной корзинке и подняла холстину. Затем открыла дверцу печи. С одного бока к кирпичам была прислонена особая пекарская лопатка, используемая для вынимания горячих хлебов. Марта взялась за рукоять, и через миг горячая, дышащая жаром, пшеничная буханка легла на холстину. Марта подвинула корзину Арлетте.
— Вот так, маленькая госпожа. — Марта закрыла заслонку, поставила на место лопаточку и побрела назад к своему сиденью рядом с кухонным столом. — Как ты могла подумать, что старуха Марта забудет про вас, голубки?
— Благодарю, бабушка, — сказала Арлетта, заворачивая в подол горячий хлеб. — Эй, Марта!
— Ммм… Что-нибудь еще? — в этот момент кухарка обрушилась на одну из своих дочерей. — Не так, девица! Можно подумать, что ты боишься этой скалки! Нажимай, нажимай на нее! Так-то лучше…
— Эй, Марта! — повторила свой призыв Арлетта. — Может быть, ты знаешь, куда так рано отправился отец и все, кто с ним? Может, слышала что-нибудь?
— Нет, ни словечка.
— Тогда спасибо за хлеб, Марта.
Они пришли в замковую часовню еще до полудня — до начала службы оставалось немало времени. Сегодня было Благовещение, день, когда архангел Гавриил сообщил Марии, что у нее родится Сын Божий, и было бы большим грехом пропустить сегодняшнюю торжественную службу.
Имя архангела, не раз упоминаемое в этот день, вызывало у Арлетты воспоминания о ее верном Габриэле, но она старалась отогнать эти мысли. Рана в ее душе, оставшаяся с того дня, все еще продолжала кровоточить.
Графиня Элеанор была уже на месте и читала нараспев молитву «Ангел божий». Девочки опустились на колени рядом с нею. На подушке для коленопреклонения, которая принадлежала Арлетте, всегда оставалось свободное местечко, и подруги обычно становились на нее вместе, поскольку у Клеменсии не было ни собственной скамьи, ни подушки.
Скамеечка Арлетты представляла собой как бы небольшой ящик, запирающийся на вертушку. В нем хранились молитвенные принадлежности. Графская дочь достала оттуда ларчик из кедрового дерева. Некогда один из ее предков, крестоносец, привез его во Францию из Ливана в числе прочей военной добычи. В ларчике лежали четки, и если его потрясти, то было слышно, как они там гремят.
— Дай, я открою, — шепотом попросила Клеменсия.
Девичий ларчик для четок был с секретом. По его бокам были вырезаны головы апостолов. Замочка не было, и петелек тоже, и шкатулка открывалась только тогда, когда нимбы трех святых ставились одновременно в определенное положение. Несколько месяцев при каждом удобном случае Клеменсия вертела его в руках, пытаясь без чужой помощи открыть ларчик, и наконец на прошлой неделе ей это впервые удалось. Но секрет нужно еще было запомнить.
Арлетта передала шкатулку Клеменсии, которая принялась за дело.
В дверях что-то зашуршало, и в часовню вошла Мари де Ронсье в черном траурном платье. За ней по пятам следовала Лена, неся коврик, на случай, если колени графини-матери чересчур замерзнут.
— Готово! — торжествующе прошептала Клеменсия и передала хозяйке ее четки.
— Ч-ш-ш-ш, девицы! — покачала головой графиня Элеанор, с легким упреком. — Вот-вот начнется месса.
Арлетте стало не по себе. Ее аристократическая семья таяла на глазах. Вот дедушкина скамеечка опустела, а сегодня в часовне не было еще и отца…
Хотя Франсуа де Ронсье не был таким горячим приверженцем религии, как его вторая жена, он все-таки старался посещать службы в часовне по более-менее значимым праздникам.
— Где папа? — шепотом осведомилась Арлетта. — Он еще не вернулся? Отец Йоссе не начнет без него.
— У твоего отца важное дело в Ванне, дочь моя, и он посетит службу в тамошнем соборе. Отец Йоссе знает об этом.
Этим утром Арлетта обнаружила, что отец взял с собой в Ванн в качестве сопровождения не один отряд наемников, а оба. И отряд капитана Мале, и отряд капитана ле Брета отсутствовали. Что это за дело у ее отца в Ванне, для которого ему понадобилось столько народу сразу?
Вошел священник — призрачное белое пятно в облаках ладана. Арлетта наклонила головку и попыталась внимательно следить за ходом службы, как этого требовали церковные каноны.
После мессы Арлетта взяла с собой свой ларчик с апостолами и отнесла его наверх. Положила на стол. Мастер, вероятно, предполагал, что творение его рук будет служить людям реликварием, но подходящих мощей не нашлось, и его приспособили под ларчик для четок. Девичьи четки были сделаны из дешевых стеклянных бусин; когда они лежали в шкатулке, в ней оставалось еще столько места, что казалось, будто она пустая. Было бы лучшее использовать ее под безделушки. Позже, когда настанет время отходить ко сну, она возьмет ее с собой в опочивальню и поставит там у изголовья.
Через пару вечеров после Благовещения две подружки готовились ко сну. Было уже далеко за полночь, но они заболтались — у них было что обсудить.
Луи Фавелл, успешно завершивший переговоры насчет брачного контракта между Арлеттой и своим дядюшкой, отбывал вечером в Дордонь. Было обговорено, что Арлетта нанесет летом визит своему суженому, но само бракосочетание отложат до ее пятнадцатилетия.
Арлетта с радостью восприняла отсрочку. Она пока не могла разобраться в своих чувствах относительно этой помолвки, и боялась, что ее отошлют прочь из дома немедленно. К настоящему времени она вполне прониклась чувством своего долга перед родом де Ронсье — ей оказали честь, избрав в невесты, и она надеялась, что до лета сживется с мыслью о замужестве с графом Этьеном Фавеллом, который, как она узнала, был старше, чем ее отец.
Она сидела на самом краешке постели, а Клеменсия расчесывала ее длинные рыжие волосы двусторонним гребнем из слоновой кости. На столике стоял канделябр с несколькими гнездами для свечей, и время от времени то та, то другая свеча начинала мерцать.
— Я надеялась, что помолвка не состоится, — призналась Арлетта. — Я думала, что они никогда не поладят насчет условий контракта. Особенно когда сэр Луи настаивал на том, чтобы увезти с собой часть моего приданого прямо сейчас, называя это знаком доверия. Стоило посмотреть на лицо моего отца, когда зачитывался этот пункт чернового наброска.
Клеменсия кивнула.
— Да уж. Он покраснел, как индюк. Хотелось держаться от него подальше, не то… — девушка внезапно умолкла, ужасаясь тем словам, которые только что произнесла. Ведь она говорила вслух о графе Франсуа де Ронсье. — Прости меня, Арлетта. Я была непочтительна.
— Зато ты сказала чистую правду. О Клеменсия! Конечно, это мой долг перед семьей, ко, видит небо, я не знаю, хочу ли стать графиней Фавелл. Я не могу даже представить себе, что буду жить еще где-то, а не здесь, где жила всегда. Я принадлежу этому месту. Я люблю этот замок, и людей в нем, люблю плавать в реке, когда никто нас не видит, люблю кататься на коне по лесам… Одним словом, я очень не хочу расставаться со всем этим. Какова эта Аквитания, хотелось бы знать…
— В песнях менестрелей говорится, что она прекрасна. Ты скоро познакомишься с нею и полюбишь ее народ. Кроме того, и там есть леса, чтобы кататься верхом, и речка для купания…
— Я и сама это знаю, — Арлетта прервала речь подруги взмахом руки. — Но я не сживусь с ней. Я не буду частью ее, потому что родилась и выросла не там. Я не буду знать, в каком дупле любит гнездиться дятел, не буду знать, по какой лесной дорожке можно пустить в галоп моего пони Колокольчика без риска, что он споткнется о торчащий из земли загнутый корень дерева. О Клеменсия, может быть, я и зря говорю все это, но мне очень не хочется уезжать. Если бы только моего отца могло удовлетворить что-то другое…
Клеменсия отлично понимала, что творилось в душе ее госпожи, но смотрела на вещи более реалистично.
— Ты говоришь, что у тебя нет выбора? А ведь многие девушки позавидуют тебе…
— Совсем немногие, если им скажут про возраст графа. Клеменсия, говорят, ему где-то около пятидесяти! — Арлетта сделала паузу, прикусив свой ноготь прекрасной миндалевидной формы. — Как ты думаешь, каков он из себя?
Клеменсия, закончив расчесывать волосы Арлетты, скрутила их в пучок.
— Но ведь сэр Луи описывал нам его внешность.
— Ну да. Он сказал, что его дядя очень умен, что он любит только все самое лучшее — но мне совсем не понравились, с каким выражением лица он говорил все это. Кроме того, он сказал, что у графа Этьена темно-зеленые глаза и что он человек высокий и сильный. Короче, мой пожилой жених статен и достаточно хорош собой. Но ему пятьдесят. — Арлетта невесело усмехнулась. — К тому же сэр Луи мог и обмануть нас. Ведь граф почти дедушкиного возраста.
Голубовато-серые глаза Клеменсии округлились от сострадания. Она погладила подругу по руке.
— Не печалься, Арлетта. Ты знаешь, что этот брак неизбежен. Попытайся принять жизнь такой, какова она есть. Твой отец теперь граф, и решает он. Жизнь тебя, должно быть, научила, что своего ты никогда не добьешься, а если будешь сопротивляться его планам — только себе повредишь. Лучше направь свои силы на то, чтобы брак состоялся и принес семье де Ронсье то, чего от него ожидают…
— Джехан уже говорил мне что-то в этом роде, — сказала Арлетта, — прежде, чем отец отослал его.
— Джехан был разумным малым, — улыбнулась Клеменсия, передавая подруге гребень. — Возьми, хозяйка, — между девочками был договор, что Клеменсия называла свою госпожу хозяйкой только в шутку или когда отец Арлетты мог слышать их разговоры, — пора тебе расплетать твою девичью косу.
Арлетта приняла гребень и ответила на улыбку подруги улыбкой, но улыбалась она не так широко и весело, как Клеменсия.
— Ты права. Я должна смириться с моей долей, даже если это значит, что я навсегда распрощаюсь с Хуэльгастелем. Ты самая рассудительная служанка во всем христианском мире, Клеменсия. Почему я только связалась с тобой?
Та захохотала.
— Несложно ответить. Никто кроме меня не связался бы с тобой!
Арлетта дернула ее за золотистую косу; Клеменсия взвизгнула.
— О Арлетта, пожалей меня! Мне больно! Я облысею от твоих ласк, а мне этого совсем не хочется!
На лице Арлетты внезапно появилось хитрое выражением и она спросила:
— Да уж! Ведь ты собираешься плести из своих волос силки, чтобы поймать в них Моргана ле Бихана?
Замковый сокольничий уже не раз приносил служанке Арлетты небольшие подарки: серебряный наперсток, вишневые ленты, которые он купил у бродячего торговца, шкатулку, выточенную своими руками из ствола старой яблоки. От этой шкатулки мысль Арлетты перешла к ее собственному ларчику с апостолами, который она так и оставила в светелке.
— А ты даришь Моргану что-нибудь в ответ, а, Клеменсия? Или ничего не даришь? — спросила Арлетта, обернувшись через плечо, чтобы разглядеть выражение лица Клеменсии после того, как она задала служанке этот вопрос.
Розовые щеки Клеменсии зарделись, как маков цвет.
— Почему это я должна отдариваться? Если ему взбредает в голову дарить мне всякую ерунду…
— А ведь он тебе нравится, разве нет?
— Этот Морган ле Бихан? Арлетта, я не понимаю, с чего ты это взяла. Он очень робок, и у него вечно какая-то кислая физиономия. Кроме того, он ниже меня ростом…
Выпустив волосы Клеменсии, Арлетта положила обе руки на плечи подруги и повернула ее к себе так, что теперь они смотрели друг другу прямо в глаза.
— Я спрашивала совершенно серьезно, Клеменсия. Я хочу знать, может быть, здесь, в Хуэльгастеле, тебе кто-то сильно нравится?
Клеменсия наморщила свой хорошенький носик.
— А зачем тебе это знать?
— Ибо, рассудительнейшая из служанок, я хочу попросить своего отца, чтобы он позволил мне взять тебя с собой, когда я выйду замуж за графа Этьена. Но я не хочу отрывать тебя ни от кого, кто был бы тебе особенно дорог. А сама-то ты хочешь поехать со мной? До этого еще не один год, но у меня будет куда легче на душе, если я буду знать, что ты не бросишь меня в это трудное время.
Клеменсия моргнула, и на какое-то мгновение ее глаза увлажнились. Она схватилась за руки Арлетты, лежащие на ее плечах.
— О Арлетта! И ты еще спрашиваешь! Я ведь так тебя люблю! Ну да, мне нравится Морган, не стану этого отрицать, но ты занимаешь первое место в моей жизни. Ты мне все равно что сестра, все равно что подруга детства. Будут и другие Морганы, а если и не будет, то… — Клеменсия пожала плечами с видом девушки, еще ни разу серьезно не влюблявшейся, — могу тебя заверить, что обойдусь и без них.
Арлетта внимательно смотрела на свою подругу: копна золотистых волос, правильные черты лица, нежные сентиментальные глаза.
— Во Франции полно таких Морганов, заверяю тебя, Клеменсия. — Она обняла ее. — Я рада, что ты согласна ехать со мной. Я попрошу об этом отца, как только увижу его.
— Ладно. — И, вскарабкавшись на постель со своей стороны, Клеменсия нырнула под одеяла, вздохнула и закрыла глаза. — Спокойной ночи, Арлетта, — сонно пробормотала она.
Клеменсия засыпала мгновенно, как кошка, и ее подруга не раз завидовала этой ее способности, потому что сама-то она частенько часами не могла сомкнуть глаз, обдумывая события своей жизни.
— Спокойной ночи, Клеменсия, — ответила Арлетта, выбравшись из-под одеяла и направляясь к двери.
Клеменсия приоткрыла сонные глаза.
— Куда это ты в такую пору?
— Только до светелки. Я забыла там ларчик. Заберу его и тут же назад.
— Ну-ну. Тогда доброй ночи.
По причине позднего часа многие светильники в стенных нишах были уже погашены или потухли сами. Замковые переходы и коридоры были полны шуршащих теней, странных полуночных звуков, зловещих мрачных углов. Но Арлетта, которая могла бы ходить по замку даже с закрытыми глазами, быстро спустилась по ступенькам лестницы. Потом она миновала огороженный с обеих сторон занавесями переход и попала в коридор, ведущий к замковой часовне. Дверь в часовню была с левой стороны и, проходя мимо нее, девушка наступила на что-то мягкое.
Ее сердце на мгновение остановилось, и она пожалела, что не взяла собой Клеменсию. Но потом она услышала раздраженное мяуканье и улыбнулась.
— Это ты, Пескарь? Что, нацелился дрыхнуть на часовенных подушках? — Она нагнулась и подхватила с земли кота, который тут же привалился к ней теплым боком и замурлыкал. — Пойдем-ка сначала со мной ненадолго. А потом я сама впущу тебя в часовню.
Арлетта продолжила свой путь по коридору, держа кота на руках. Внезапно она услышала чьи-то голоса. Из-под двери светлицы выбивалась ярко-желтая полоска света. Стало ясно, что в эту ночь Арлетта была не единственной, кто отважился вылезти из своей постели и отправился бродить по жилым помещениям замка.
За ярд от двери Арлетта остановилась. Там, в комнате, о чем-то совещались, и этот совет возглавлял ее отец, поэтому она не могла просто так взять и войти туда. Стены коридора были отделаны алебастром и дранкой, но в древние незапамятные времена кто-то из предков Арлетты проделал дырочку в стене прямо у этого поворота. Она обнаружила ее впервые, когда ей было пять лет, во время игры в прятки с Джеханом и Обри. Глазок был надежно замаскирован под старым гобеленом. Позднее, когда они уже стали подругами, она показала этот глазок Клеменсии, но обе они никому больше о нем не рассказывали. С помощью этой дырочки они многое узнали о жизни взрослых в замке.
Плотно прижимая к себе кота, девочка отогнула локтем ковер, залезла под него и приникла к глазку.
Ее взору предстал отец, и она возблагодарила судьбу за то, что удержалась и не вошла в комнату, а ведь это было ее первым побуждением. Собеседником графа был высокий и статный человек с очень длинными руками, на голове которого не росло ни единого волоса. Ночной гость был одет в хорошо всем известную черную рясу монаха-бенедиктинца. Что же такое могли они обсуждать, что требовало такой таинственности?
Арлетта знала, что ей не положено слышать этот разговор. Она знала, что ей следует вернуться в свою кровать, но странность происходящего задела ее любопытство, и она уже не могла просто повернуться и уйти прочь, даже если бы ей предложили все серебро и золото соборов Нанта.
— …Это определенно взбодрило сердца и души горожан, — говорил граф, — и я никогда этого не забуду. Позвольте мне даровать вашему ордену небольшую сумму в знак признательности за ту трогательную речь, которую вы произнесли в городском соборе в день Благовещения.
Для постороннего человека отцовские слова звучали бы совершенно невинно. Но от своего отца она ожидала их услышать меньше всего. К тому же Арлетта еще не успела забыть, что именно в праздник Благовещения ее отец и все его воины таинственным образом отлучались из Хуэльгастеля. Она напрягала слух, чтобы слышать как можно больше, и увидела, как небольшой кожаный мешочек перешел из рук графа в тонкие, белые, не знающие тяжелого труда руки монаха. Арлетта решила про себя, что святой отец не так уж чужд мирским соблазнам, поскольку заметила, с какой жадностью и поспешностью монах схватил подарок. Более того, он не устоял перед искушением взвесить его на руке, чтобы на месте оценить величину отцовского дара.
— Вы щедры, граф Франсуа, — сказал облаченный в черное монах. Его высокий голос был слышен из-за гобелена куда лучше, чем голос ее отца. — И вы не единственный, кому это пошло на пользу. Я очень рад известить вас, что город Ванн очищен от одной из самых больших грешниц за всю его историю. Мы избавились от Йоланды Хереви.
Последние слова монах произнес вполголоса, и Арлетта насторожилась еще больше, желая узнать, кто такая была эта Йоланда Хереви. И почему ее отцу должна быть интересна ее судьба?
Голое монаха снова обрел силу.
— К сожалению, в день, когда все это произошло, случился пожар…
— Да?
Арлетта почувствовала, что для ее отца и это тоже не новость.
— Да. Сатана сжег западную часть города, до самого собора. Все, что было расположено в западной части Ванна, из-за ветра превратилось в пепел и золу. Собор был позором города. Епископ уже давно намеревался перестроить его, использовав для этого камень. Теперь, мне кажется, у него есть неплохая возможность воплотить свои планы в жизнь.
В этот момент кот начал вырываться из рук Арлетты и, опасаясь, что он шумом выдаст их присутствие, Арлетта перенесла все внимание на него. Успокаивая его, она гладила мягкую кошачью шкурку до тех пор, пока кот не замурлыкал. Лишь уверившись, что кот дремлет у нее на руках, Арлетта продолжила подслушивать.
— Убита? — удивленно говорил черный монах, вероятно, отвечая на вопрос отца. — Да нет: даже не ранена. Мы никого не трогали. Но мать Йоланды Хереви умерла. Старуха, в отличие от дочки, скончалась праведницей. Она была очень набожной женщиной, вечная ей память.
— Упокой ее Господь, — произнес граф Франсуа, и Арлетта без труда распознала фальшь в его голосе.
— Мне пора прощаться, граф. Я прочитаю мессу по душе вашего усопшего отца и буду молиться за всю вашу семью.
— Благодарю вас, святой отец. Помолитесь также, чтобы Бог даровал мне сына и наследника Недавно моя жена получила, было, надежду, но увы, она опять обманулась.
— Такие вещи исключительно в руках Господних, граф. Но, само собой, я буду молиться за вас. Ваша щедрость не может быть забыта. И если вам снова потребуется моя помощь, пожалуйста, только попросите, и вам без промедления воздастся…
— Благодарю вас, отец Джером. Позвольте мне проводить вас до дверей.
Граф и его полуночный гость пропали из поля зрения Арлетты, и их голоса растаяли вдали.
Арлетта вылезла из-за гобелена; ее голова гудела от вопросов, на которые, возможно, у нее так и не будет ответов.
— Ладно, Пескарь, а ты-то что думаешь обо всем этом? Никак, отец ударился в веру, если заказывает проповеди бенедиктинцев в соборе.
Кот заурчал.
— Бесполезное ты животное, Пескарь, совсем бесполезное. Пошли, я заберу свой ларец с апостолами, а затем уложу тебя на подушки в часовне.
Арлетта вернулась в опочивальню очень задумчивой и озадаченной.
Раймонд Хереви и Анна договорились встретиться у обычного места свиданий, дольмена у Локмариакера, в десятом часу.
Анна явилась на место ровно в назначенный срок, не желая упустить ни секунды из того времени, которое она могла провести с Раймондом. Она спрятала подальше свой суеверный страх перед дольменом и темной сырой норой, которая так пугала ее в первую встречу. Теперь эта земляная яма стала для нее приютом блаженства.
Анна прихватила с собой два плаща и одеяло, так как они с Раймондом стали любовниками, а Анна была девушкой практичной. Она хотела сделать их встречи настолько приятными, насколько возможно. Раймонд был любовником нежным, но решительным; и хотя Анна понимала, что ее родители заклеймят ее шлюхой, если дело выплывет наружу, но она ставила свои отношения с этим молодым человеком выше родительской любви. Он стал смыслом всей ее жизни.
Анна расстилала одеяло и плащи и кляла себя, называя дурой. Ей не следовало бы испытывать таких чувств и тем более вступать с ним в такие отношения. Их разделяло столько всего, что они не могли рассчитывать на общее будущее. А в будущем без него Анна не могла видеть ничего, кроме боли.
Пусть Раймонд — бастард, но он был свободным человеком. Он мог идти, куда хотел и жениться, на ком хотел. А Анна была вилланкой, крепостной. Она была прикреплена к земле, на которой работал ее отец. Она была собственностью владельца усадьбы, Бертрама Бланделла, и не могла шагу ступить без его позволения. А сэр Бертрам никогда не позволял своим крепостным жениться и выходить замуж в чужие земли, если только их родители не выплачивали ему в качестве отступного большую сумму; и так пришлось сделать родителям Анны, когда ее сестра вышла замуж за своего каменщика. Родители Анны не могли бы собрать еще один выкуп, потому что первая выплата пригнула их к земле настолько, что они до сих пор не могли оправиться. Анна не винила сэра Бертрама. Если бы каждый землевладелец позволял своим крепостным идти куда им заблагорассудится, кто бы тогда остался работать на земле?
Раймонд не будет выкупать ее у господина. Зачем Раймонду Хереви жениться на крепостной, если он может с таким же успехом взять в жены свободную женщину. Анна знала, что настанет такой день, когда Раймонд встанет с одеяла, попрощается и уйдет из ее жизни. Какими бы страстными любовниками они ни были, Раймонд повернется спиной к Анне, крестьянской дочери, а себе найдет свободную женщину и женится на ней. Ну, может, иногда он и вспомнит об Анне. Даже улыбнется приятным воспоминаниям.
Анна сидела на импровизированной постели и думала об их последней встрече в день Благовещения. То, что он рассказал ей тогда, было намного занимательнее, чем любые истории странствующих менестрелей.
Она поняла не все из того, что рассказал ей Раймонд, но в общих чертах ей все было ясно. Раймонд сказал, что черный монах, проповедовавший в соборе, натравил толпу на его сестру. Из взволнованного повествования Раймонда Анна уловила, что он видел, как бедняжка бежала по улицам, преследуемая сворой собак, и еле-еле успела добежать до калитки родного дома. Вся их семья едва спаслась, так как горожане, разгоряченные церковной проповедью, собирались их казнить, забросав камнями.
— Видишь, милая Анна, — сказал тогда Раймонд, — как достается моей семье. Никто так не ласков ко мне, как ты. Уважаемые люди презирают нас, а новый граф де Ронсье хочет от нас избавиться. Он нанимает монахов-бенедиктинцев проповедовать против нашей семьи и возбуждать паству. Однажды толпа уже набросилась на нас. Я думаю, что после того, что случилось с Гуэнн, мама захочет уехать из Ванна.
Анна знала, что Гуэнн звали сестру Раймонда, но другое имя было ей незнакомо.
— Граф де Ронсье? Кто это?
Раймонд жестко рассмеялся.
— Это властный помещик и землевладелец, который только что унаследовал большой кусок Бретани к востоку от Ванна.
Старый роговой фонарик бросал тусклый свет, но Анна видела, как гнев и беспокойство прорезали глубокие морщины на лбу Раймонда. Она поднялась и нежно разгладила их ладонью.
— Почему же этот могучий господин так ненавидит твою семью?
— Мы родственники. Его мать и моя бабушка — сестры. Бабушка — старшая из двух сестер. Это ей должна была достаться усадьба де Вирсов, а не Мари де Ронсье.
— И этот граф де Ронсье боится, что потеряет свою землю, которая перейдет к вам?
— Та попала прямо в цель.
— Когда же ты узнал это, Раймонд?
— Только сегодня. Я узнал о нашем родстве с графом после того, как мне объяснили его роль в происшествии с Гуэнн.
— Почему же граф нанес удар только сегодня?
— Что?
— Ну ладно, я верю, что ты ничего не знал о нем, но сам он, вероятно, знал о вас все эти годы? Почему же он ждал до сегодняшнего дня?
— Я думаю, что раньше ему мешал отец, старый граф Роберт. Некогда он был обручен с Изабель — моей бабушкой. Граф Роберт был человеком чести, он остановил бы руку сына. Но его сын — совсем другой. Теперь, когда старый граф скончался, молодой граф Франсуа почувствовал себя свободным от любых ограничений. И этот негодяй начал с того, что до смерти перепугал мою сестру, невинное дитя, которая в жизни никого и пальцем не тронула.
Анна содрогнулась.
— Я плохо разбираюсь во всем этом, Раймонд, но разговоры о вражде и преследованиях очень напугали меня. О, мой Раймонд, — Анна сцепила руки, — я так боюсь за тебя. Прошу, будь осторожен.
И Раймонд пообещал быть поосторожнее. Потом он привлек Анну к себе и целовал ее до тех пор, пока она не забыла к о больших господах, и о толпах черни, и о служителях Господних.
Анна знала, что она небезразлична Раймонду, и он доверяет ей; ведь он открыл перед ней свою душу. Она знала, что Раймонд Хереви не был одним из тех молодых людей, хорошо известных Анне, которые не могли пропустить ни одной юбки, чтобы не вцепиться в нее. Но в этом молодом человеке был некий внутренний стержень, сущность которого составляли здравый смысл и логика. Когда он смотрит на нее, думала Анна, он видит в ней всего лишь смазливую вилланку, крепостную, обществом которой он, возможно, наслаждался, но, тем не менее, всего лишь крепостную. Раймонд не позволит себе ничего большего, чем недолгая влюбленность. Она никогда не перейдет в настоящую любовь.
Мысль об этом заставила Анну очнуться, но она уже ничего не могла с собой поделать. Это было как падение с высокой скалы: если ты соскользнул с вершины обрыва, уже нельзя не падать вниз.
Девушка встряхнула головой, чтобы отогнать невеселые мысли. Где же Раймонд? Он всегда запаздывал. Возможно, сегодня он совсем не придет. Может быть, ему больше не нужна та нежность, которую Анна могла подарить ему? Или граф де Ронсье сделал что-то еще более ужасное? Уж не ранен ли он?
Анна продолжала ждать.
Часы проходили, ее нетерпение сменилось страхом за себя и за Раймонда. «О Боже, — молилась она, — спаси и сохрани Раймонда. Пусть он любит меня. И пусть я не понесу. О Боже, спаси и сохрани Раймонда, пусть он любит меня…» Она знала, что не может дольше ждать. На следующее утро ей надо идти в поле и делать работу, которая обломает ее ногти и сделает руки черными и шероховатыми. Ей придется встать вместе с солнцем, иначе отец спросит, в чем дело. Анна содрогалась от одной только мысли о том, что отец узнает, что она впустила в себя мужчину, который никогда не женится на ней. Одна ее половина желала ребенка от Раймонда, чтобы у нее навсегда осталась его частичка, которую можно любить и обожать. Но Анна знала, что если она родит, отец прибьет ее.
— О Раймонд! — вздыхала она. — Где же ты?
Анна возвратилась к дольмену и на следующую ночь с теми же двумя плащами и одеялом — а вдруг он перепутал дни недели. Но Раймонд не появился и этой ночью. Она начала подумывать, не послать ли ему записку — но это был крайне опасный шаг. Она точно не знала, где жил ее возлюбленный, но помнила, что его дом располагался где-то неподалеку от собора в Ванне. Ей было известно его полное имя, так что письмо вполне могло бы найти адресата. Она должна узнать, что с ним произошло.
Но нет, она не могла послать письмо. Анна не умела ни читать, ни писать, а если бы попросила об этом священника, тот определенно заподозрил бы что-то неладное и мог рассказать ее родителям о содержании письма. А они, конечно же, решат, что ее милый ей не пара. Должен же быть еще какой-то способ узнать, что с ним…
Анна отправилась на работу с тяжелым сердцем. Она так и не придумала, как послать Раймонду весточку. Если бы он захотел увидеться с ней, то пришел бы. А если он не хочет этого, тогда никакие ее послания не заманят его в подземелье дольмена. Анна желала, чтобы он приходил к ней по доброй воле, или пусть не приходит вообще.
Время шло. Анна жила словно в тумане. Безразлично принимая события текущего дня, она скрывала ото всех, и в первую очередь от родителей, свою тревогу за судьбу Раймонда и свою печаль.
Был уже конец марта. В эти прекрасные весенние дни Анна, как обычно, работала в поле, расположенном севернее их деревушки. Она обрабатывала мотыгой семейный надел. Порывистый ветер очистил небо от туч и согнал грачей с деревьев на краю рощи. Ветер подхватывал и уносил вдаль их скрипучие крики; Анна видела, как птицы сражаются с ветром. Они были похожи на мазки черной краски на голубом фоне неба. И казалось, борьба с ветром доставляет им удовольствие. Анна разогнула спину и, облокотившись на мотыгу, стала смотреть, как птицы парят на ветру, взмывают вверх или падают вниз и кружатся над рощей.
Ветер словно напевал колыбельную, и до нее едва долетал стук копыт всадника, скачущего по лужайке между колючими изгородями из кустов боярышника. Она вернулась к своей работе, ожесточенно орудуя тяжелой мотыгой, которой взрыхляла влажную почву.
— Анна! Анна! — Знакомый, такой любимый голос прозвучал откуда-то сзади.
Анна выпустила мотыгу и обернулась.
— Раймонд!
Она еле удержалась, чтобы не броситься к нему, забыв обо всем на свете, и не упасть в его теплые руки. Он стоял на камне, которым была отмечена межа между их участком и соседским. Ветер трепал его волнистые волосы, и при дневном освещении — а Анна очень давно не смотрела на него при свете дня — она заметила, что они имеют каштановый оттенок. Его глаза блестели, как изумруды. Раймонд был невредим, и девушке показалось, что он выглядит еще прекраснее, чем раньше. Гнедая лошадка была привязана к кусту боярышника. На щеках Раймонда играл болезненный румянец; он был угрюм, лицо хранило сердитое выражение, но для Анны это было самое прекрасное лицо во всей Бретани.
Она согнулась над мотыгой, как бы продолжая работать. Она должна скрывать свои чувства.
— Что вам угодно, сэр? — спросила она. Чудо, что ее голос оставался таким спокойным. Но внутри нее царило смятение.
— Прошу простить меня, я не сумел прийти в ту ночь, Анна… — Раймонд говорил быстро и спокойно, но смотрел при этом назад, через плечо.
Проследив направление его взгляда, Анна увидела своего отца, который приближался к ним, неся в руках рассаду — пришла пора высадить ее в землю.
— …В тот день случилось такое, что я просто забыл о свидании. Не можем ли мы встретиться, когда ты закончишь работу?
Анну не надо было упрашивать.
— Где?
— В таверне «Якорь». — Это была единственная таверна в Локмариакере, она была расположена на набережной, рядом с гаванью.
— Меня не впустят туда…
Отец Анны был уже совсем близко.
— Тогда около нее, — проговорил Раймонд таким же быстрым шепотом. — В конце набережной, у кустов терновника. Через час.
— Через два часа, — сказала Анна.
Раймонд кивнул в знак согласия и торопливо направился к привязанной лошади.
Отец Анны тем временем подошел к дочери и вручил ей рассаду, корни которой были аккуратно завернуты в мешочки.
— Вот, готово к высадке. А это кто такой был, Анна? — спросил он, глядя Раймонду вслед.
Анна притворилась, что внимательно разглядывает принесенные растения. Пожав плечами, она ответила с нарочитым безразличием:
— Откуда мне знать? Какой-то горожанин, заблудившийся в наших полях.
Прошло намного больше двух часов, когда девушка освободилась.
Она спустилась по Церковной улице к гавани и, дойдя до сводчатого каменного здания церкви, зашла внутрь. Анна опустила руки в ризничную умывальницу и окропила себя водой — на счастье и удачу. Пробормотав коротенькую молитву — ту самую, что не сходила с ее уст вот уже более недели, — Анна вышла на набережную.
Ветер здесь был еще злее и хлестал словно кнутом. Надвигался вечер, и по мере того, как день ото дня слабое мартовское солнце медленно прогревало поля, здесь, на берегу морского залива, бризы набирали силу и уносили тепло полей туда, к Великому океану, который был совсем рядом, за узкой полоской суши, ограничивающей залив. Океан забирал тепло прежде, чем люди могли его почувствовать как следует.
Анна, кутаясь в плащ с капюшоном, от души желала, чтобы его материя была еще толще. Дверь в таверну была открыта, и там, внутри, приветливо горел огонек. Несколько завсегдатаев пьянствовали за грубыми столами около очага, перед каждым стояло по объемистому, дымящемуся на холоде кувшину подогретого эля. Анне очень хотелось открыто встретиться с Раймондом в таверне, так уютно она выглядела. Но она знала, что это невозможно, и прошла мимо «Якоря». Как только ее фигурка мелькнула у дверей, один из посетителей поднялся, швырнул трактирщику мелкую монетку и вышел. Это был Раймонд.
Они встретились, как и было условлено, в зарослях терновника.
— Анна? — Раймонд поймал ее за руку и потянул в глубь кустов. На ветвях терновника еще не было листьев, и только пена белых цветов хоть как-то скрывала их от посторонних глаз. Ветер насквозь продувал колючие ветви и кусал Анну за уши. — Где ты была, милая? Приди ты минутой позже, ты бы меня уже не застала.
Анна недоверчиво посмотрела на любовника.
— Ты проделал такой путь и ускакал бы назад, не повидавшись со мной?
— Я сижу в этом трактире уже целую вечность. Думал, ты вообще не придешь…
Анна схватила Раймонда за руку и посмотрела ему в глаза. Раймонд, хоть и занимал более высокое положение, чем она, но все же он был незаконнорожденный, и у его семьи были серьезные проблемы из-за прав на наследство его матери. Это делало его столь же уязвимым для ударов судьбы, как и ее саму.
— Я не могла прийти вовремя, Раймонд. Меня задержал отец. Он поручил мне еще одну работу, а потом еще, и я никак не могла отвертеться. Ты должен иметь побольше выдержки и веры. Если я сказала, что приду, значит, обязательно приду, — твердо заявила Анна, совсем забыв, что ей этой самой веры тоже только что не хватало.
— Прости меня, Анна. Мне не следовало сомневаться в тебе.
— О Раймонд! Что бы я делала, если бы ты не подождал? Я и так совсем извелась от мысли, что граф, как его там?..
— Де Ронсье.
— …Что граф де Ронсье расправился с тобой.
Зеленые глаза Раймонда блеснули льдом.
— Раймонд, что с тобой? Граф в самом деле что-то совершил?
Молодой человек кивнул и, заметив, что Анна вся дрожит, завернул ее в свой плащ. Замирая от счастья, девушка обхватила руками его тонкую талию и зарылась лицом в его тунику, вдыхая теплый запах.
— Да, — слова Раймонда звучали над ее головой; голос был резкий, отрывистый, нисколько не похожий на тот, который она обожала. — Граф Франсуа постарался. Точнее говоря, его друзья, так как никто не видел его самого на пожаре. Нет, граф слишком умен, чтобы впутываться в такие дела. Но одного его человека там видели…
Анна откинула голову, чтобы взглянуть в любимое лицо. Оно было таким же жестким, как и его голос, а его пальцы впились в ее плечи, словно орлиные когти.
— Пожар? Какой пожар? Раймонд, о чем ты говоришь?
Он с видимым усилием попытался совладать с собой. Руки на ее плечах ослабли хватку.
— Это случилось наутро после нашей встречи. В Ванне был пожар, Анна; наш дом сгорел дотла.
— Матерь Божья! Кто-нибудь пострадал?
— Изабель, моя бабушка, была убита.
Анна перекрестилась.
— Это та, которая… была сестрой Мари де Ронсье?
— Да.
— Мир ее праху, Раймонд, я соболезную тебе.
Раймонд посмотрел сверху вниз на Анну, и выражение его зеленых глаз смягчилось. Он поцеловал ее в лоб.
— Сладкая моя Анна… Попробую рассказать тебе все по порядку. В то утро я возвращался со свидания с тобой. Мама и сэр Жан уехали из Ванна в усадьбу Сен-Клеров: как я и думал, после того, как пытались забросать камнями Гуэнн, мама не захотела больше жить в Ванне. Бабушка и две мои сестры готовились последовать за родителями и ждали меня. Но я опоздал, Анна. О дьявол, почему только я опоздал в то утро! К тому времени, когда я добрался туда…
Раймонд внезапно замолк и начал тереть свой лоб; лицо его от печальных воспоминаний посуровело. Анна ждала, когда он продолжит.
— Вышло так, что мер предосторожностей, которые предпринял сэр Жан, оказалось недостаточно, — наконец произнес Раймонд. — Он выделил нам вооруженный эскорт. Мы должны были добраться до Кермарии в совершенной безопасности…
— Кермарии? — Анна не могла подавить удивления. Это было название деревеньки, располагавшейся среди болот к северу от Локмариакера. Она была намного ближе к дому Анны, чем к Ванну; так что теперь, возможно, они будут видеться чаще. — Ты живешь теперь в Кермарии?
— Да, — подтвердил Раймонд с отсутствующим видом.
Мысли ее любовника были все еще там, в Ванне, на месте пожара.
— Как ты думаешь, от чего начался пожар? — спросила Анна.
— Что? Ах, да… Гуэнн встретила одного из приспешников де Ронсье у нашего дома. Этот негодяй держал в руках факел, и это он напал на мою бабушку. Нет сомнения, что он был подослан графом. Так же как нет сомнения, что это граф ответственен за пожар. Вся улица пылала как куча хвороста, но погибла только моя бабушка. Я вернулся слишком поздно, чтобы спасти ее.
— О Раймонд!
Холодный мартовский ветер обдувал щеки Анны.
— Милая, вот почему я не пришел в ту ночь. Было много дел — переезд в Кермарию, похороны бабушки. Извини, что заставил тебя волноваться.
Анна улыбнулась.
— Да, я очень волновалась, и меня сильно огорчает смерть твоей бабушки. Но, Раймонд, все-таки я очень рада, что ты не забыл меня и до сих пор хочешь меня видеть.
— Видеть тебя? Конечно же, хочу! Ты моя сладкая милая темноглазая Анна! Прижмись ко мне покрепче, — произнес он влюбленным голосом, — и одари меня поцелуем.
Епископ Ваннский очень энергично занимался сбором средств на восстановление городского собора. Вскоре после пожара он пригласил знатных и состоятельных прихожан своими глазами оценить вред, нанесенный собору, а после этого прочитал им длинную проповедь о тщете стяжания богатств на сем свете, рассчитывая, что они решатся искать награды на небесах и внесут значительные суммы на строительство.
Графиня Элеанор, возвращаясь с организованного епископом собрания, подъехала к замковым воротам Хуэльгастеля в сопровождении эскорта. Будучи умной женщиной, графиня ничего не пообещала епископу, потому что, сказала она, ей надо получить согласие мужа. Тем не менее она твердо решила обсудить этот вопрос с самим графом Франсуа, как только представится благоприятная возможность.
В воротах замка подняли решетку, чтобы впустить Элеанор и ее сопровождающих. Едва она попала под своды воротной башни, как услышала разгневанный голос своего мужа. Ее сердце сжалось, и она с тоской подумала, какое же несчастное создание могло вызвать такой гнев ее благоверного. Вряд ли это Арлетта. Девушка уже очень давно не позволяла себе ничего недозволенного или неподобающего ее положению, и Элеанор надеялась, что ее падчерица окончательно взялась за ум.
Крики доносились из конюшни. У входа стоял Обри ле Мойн, младший брат опального Джехана, и на его щеке багровела продольная полоса от удара плетью. Чувствовалось, что происходящее на конюшне вызывает у него такой ужас, как будто там, внутри, находился сам дьявол.
Когда графиня въехала во дворик и спустилась с коня, ее еще не отпустили мысли, занимавшие ее по дороге: о просьбе епископа и о пожертвованиях семьи де Ронсье на строительство нового собора. Это должно быть решено в первую очередь.
Элеанор ненавидела любые конфликты — от ругани и криков она слабела и чувствовала себя разбитой и больной. Но сейчас она чувствовала, что ее долг — преодолеть свой страх перед необузданностью мужа и вмешаться в происходящее, чтобы утихомирить разбушевавшегося графа.
Когда Обри увидел ее, его выразительные глаза наполнились надеждой. Спотыкаясь, он подбежал к госпоже.
— Графиня! Быстрее, быстрее!..
В этот момент до нее донесся голос Арлетты, чистый как колокольчик:
— Прекрати, папа! Прекрати! Ты убьешь его!
Графиня Элеанор еще в детстве усвоила, что высокородные дамы бегать не должны — это может нанести ущерб их достоинству; но при необходимости она ходила очень быстро.
В конюшне она стала свидетельницей ужасного зрелища.
Какой-то человек — графине показалось, это был старший конюх Олье, — закрывая обеими руками голову, корчился на соломенной подстилке, пытаясь зарыться в нее. Ее муж угрожающе нависал над поверженным. Ноги его были широко расставлены. Зажатой в сильном кулаке плеткой он молотил по затылку несчастного. Он избивал, или, правильнее сказать, пытался избивать его, так как Арлетта, повиснув на его руке, изо всех сил старалась оттащить разъяренного отца от наказуемого. Покрывало Арлетты валялось под ногами, одна коса расплелась, так что с одного бока ее милое личико было буквально залито потоками золотистых волос, сбегающих на плечо. Ее сапфировые глаза горели отчаянием и решимостью.
— Да как ты смеешь, дочь! — Одним рывком Франсуа отбросил Арлетту в сторону. Она отлетела на несколько шагов и, ударившись затылком о подпорку стойла, села на грязном полу, поматывая головой из стороны в сторону.
Граф Франсуа снова занес руку над бедным Олье, который, видя, что стало с его защитницей, завизжал от ужаса. Элеанор сцепила пальцы и шагнула вперед. Ее сердце бешено билось от волнения. Однажды она уже вмешалась подобным образом и спасла девушку-служанку от изрядной порции незаслуженных побоев. Сможет ли она повторить тот подвиг?
— Господин! — окликнула она, пытаясь казаться спокойной. — Что-то случилось?
Граф услышал ее голос, и занесенный для удара кнут завис на полпути. Франсуа обернулся. Он выглядел словно демон. Его лицо от злобы налилось кровью, глаза покраснели от ярости, рыжие волосы разметались по плечам, пот стекал по лбу и щекам. Уже не в первый раз графиня задала себе вопрос, уж не из ненависти ли к дочери ее собственный отец выдал ее за такого человека, как Франсуа де Ронсье. Интересно, знал ли тогда он, что бывали моменты, когда ее муж больше похож на дикого зверя, чем на человека? Элеанор поспешно согнала с лица сомнения к страх, и, гордо подняв голову, посмотрела в лицо домашнему тирану.
— Господин!
— Моя госпожа!
Граф сунул рукоять кнута себе за пояс и пригладил волосы пятерней.
Он шагал ей навстречу, и его горячечный румянец тускнел прямо на глазах. Элеанор пришло в голову, что и раньше бывали случаи, когда она производила на графа подобное воздействие. А если это так, то с этим человеком хоть в какой-то степени можно ладить. Он больше не старался понравиться Элеанор, и это наводило ее на глубокие размышления. Но, может быть, она все же не была в его глазах тем бесплодным ничтожеством, каким привыкла себя считать…
Элеанор предполагала, что Франсуа покорится ее воле, и поэтому изо всех сил растягивала губы в вымученной улыбке, подавляя неприятные ощущения в желудке, которые всегда возникали у нее при приближении к мужу.
Олье воспользовался моментом и пополз по соломе туда, где сидела Арлетта. Падчерица стонала и держалась за затылок, но имела при этом какой-то блаженно-спокойный вид. Элеанор надеялась, что полученный удар хоть немного излечил ее от безрассудства. По крайней мере, она сейчас настолько оглушена, что не сможет вмещаться во взрослые дела. Элеанор снова обратилась к мужу:
— Что случилось, господин?
Граф поцеловал руку Элеанор, и, к ее неудовольствию, не выпустил ее руки. Он метнул взгляд на Олье.
— Этот грязный урод продолжал заставлять Обри работать на конюшне без моего на то позволения…
— Но разве молодому Обри не были переданы обязанности его старшего брата по несению дозорной службы? — поинтересовалась Элеанор.
— Так и было. Он уже вырос, а дозорная служба подходит молодому человеку, который является сыном сенешаля. Но вот этот поганец, — еще один свирепый взгляд на человека, стоящего на коленях рядом с его дочерью, — думает, что он знает все лучше меня. У него хватает наглости заявлять мне, что Обри любит лошадей и не любит сражений, и, по его мнению, должен работать в конюшне до скончания своих дней.
— А может быть, Олье прав? — негромко спросила графиня.
Франсуа продолжал говорить, словно не слыша ее слов.
— Вот что получается, если набирать гарнизон из свободных людей, а не из крепостных! У крепостных может быть пусто в том месте, которое находится между двумя ушами, но они держат свои мнения при себе, даже если таковые вдруг у них появляются. Более того, жена, Олье заявил, что двоих конюхов недостаточно. Он сказал, что ему нужно больше помощников. Тьфу! Его предшественник, как уж там его звали?..
— Эдгар?
— Да, Эдгар. Эдгар никогда не жаловался. Этот парень — просто ленивый обормот, который любит прикрываться спинами других, когда дело доходит до работы.
Олье работал в замке уже год. Вначале он понравился Элеанор, которая считала его трудолюбивым и приветливым юношей. Но в последнее время, вспомнила Элеанор, Олье уже не был столь дружелюбен. Напротив, у него теперь часто бывали приступы угрюмости и плохого настроения. Элеанор обвела глазами конюшню и увидела непрочные временные стойла, сооруженные для дополнительных лошадей, которых ее муж закупил на рынке в последнее время. Кроме того, здесь же содержались лошади нескольких наемников, которых солдаты захватили с собой на службу. Вольноопределяющиеся были обязаны заботиться о них сами, но было очевидно, что эти лошади, а также новые приобретения графа, задавали Олье и двум его помощникам дополнительную работу.
Сама конюшня была ветхой и разрушающейся; нетрудно было понять, что Олье или все смертельно надоело, или он просто не справлялся с работой. Первое время после прибытия в Хуэльгастель он был неплохим конюхом: было бы жалко, если бы он покинул их в поисках другого места работы. В отличие от вилланов, свободные люди имели право и наниматься на работу, и оставлять ее, о чем не всегда помнил ее вспыльчивый муж.
У графини отлегло от сердца, когда она увидела, что Арлетта неуверенно поднимается на ноги. Но едва ли она будет держать язык за зубами. Поэтому, чтобы лишить падчерицу любой возможности наделать очередных глупостей, Элеанор вывела своего мужа из конюшни во двор.
— Мне хотелось бы кое-что обсудить с тобой, Франсуа, — сказала она, изо всех сил стараясь сохранять такой тон, словно ужасающей сцены у стойл никогда не было. — Мне бы хотелось посвятить тебя в мои планы относительно аптекарского садика.
— Непременно, дорогая. — Граф пошел туда, куда она его вела. На его лице уже не было демонической ненависти, обуревавшей его несколько минут назад.
Элеанор, будь она предоставлена сама себе, охотнее всего вернулась бы в конюшню, чтобы оказать помощь Олье и Обри. Но она считала немалым достижением уже то, что прекратила избиение. И графиня Элеанор поняла, что сможет добиться многого. Не сразу, конечно. А ее импульсивной, быстрой на решения падчерице, которой иногда все-таки удавалось сдерживать свою порывистую натуру, еще предстояло научиться подобным маневрам.
Граф Франсуа знал, куда его вела жена.
По другую сторону фуражного сарая, дверь которого выходила на юг, в пределах опоясывающей замок стены располагался маленький мощеный дворик. Он никак не использовался в хозяйстве и постепенно превратился в свалку сломанных и ненужных вещей. Сейчас там валялась телега с переломанными осями, несколько бочонков, которые могли бы послужить и еще после хорошего ремонта у бочара, большой кусок лопнувшего по спайкам водосточного желоба, ожидавшего рук лудильщика, полусгнившие клетки для кур, изломанные решета, износившийся мельничный жернов, который дожидался мастера, появлявшегося в замке раза три в год.
Франсуа покорно позволил супруге отвести себя во дворик. Он прислонился к остову поломанной телеги с лопнувшей осью.
— Ты хотела поговорить со мной, Элеанор?
— Да, мой господин, — ответила жена, мягко вынимая свою ручку из жилистой руки графа.
Франсуа воспринял этот жест с сожалением. Его прекрасная, хрупкая графиня не часто выказывала ему свою любовь, но на этот раз она прошествовала с ним рука в руке по всему двору, и ему это очень понравилось. Он хотел, чтобы жена не держалась с ним так отстраненно, и все же… Понимает ли она, как это важно для него?
— Я уже не раз говорил, Элеанор, тебе лучше звать меня просто Франсуа, когда мы вдвоем и нас не слышат слуги.
— Благодарю тебя… Франсуа. Это местечко прекрасно подойдет для сада. Если только ты прикажешь слугам расчистить его от всего этого мусора…
Франсуа в знак согласия махнул рукой.
— Пусть будет так.
— Я думала, кому поручить уход за садиком. Может быть, молодой Обри…
— Обри ле Мойн? — резко переспросил Франсуа.
Элеанор продолжила с ласковой улыбкой:
— Да-да. Он хороший юноша, на него можно положиться. — Она приложила тоненький белый пальчик к губам и поглядела на стопку приготовленной брусчатки.
— Но я же сказал тебе, что хочу направить Обри по стопам Джехана. Он высокий и сильный для своих лет…
— Правда? — Еще одна загадочная улыбка, и бедра Франсуа налились теплой кровью. — О дорогой, спасибо. Кажется, он действительно очень силен. Как раз то, что мне надо.
Она назвала его «дорогой». Элеанор никогда еще не употребляла этого слова по отношению к нему. Сперва объятия во дворе, теперь это. И Франсуа не нашел слов, чтобы возразить на просьбу жены назначить Обри садовником по лекарственным травам.
— Я думала, — продолжила жена, словно не догадываясь, в каком направлении движутся мысли ее мужа, — мы могли бы убрать отсюда эти камни и разбить грядки, расположив их крестом.
— Крестом?
— Так будет легче пропалывать. Для начала я планирую четыре грядки, но что где сажать, решится позже. Я полагаю, грядки мы обсадим лавандой — для нее найдется применение, это неплохое растение, и пахнет превосходно. Вот здесь в уголке я хочу посадить лавровишню, а там, — Элеанор указала пальцем на середину одной из предполагаемых грядок, — розмарин. А вот тут…
Франсуа слушал вполуха, как его жена в деталях расписывала ему будущий замковый лекарственный садик. Нечто подобное было у них, когда мать была помоложе, и всем тогда хватало лечебных трав и зелени для приправ. Сам Франсуа в эти тонкости никогда не вникал — тут была область безраздельного господства жены; его собственные знания свойств растений были очень отрывочными. Конечно, было бы неплохо, чтобы у них всегда имелись под рукой нужные травы в достаточном количестве. Сам-то он наибольшее предпочтение отдавал шалфею, которым приправляли подаваемых к столу пулярок.
— Еще шалфей, — добавил Франсуа к перечню жены, — мы обязательно должны посадить здесь шалфей.
— Само собой разумеется, причем обязательно сорт с красными прожилками. Насколько я знаю, это лучшее средство против воспаленного горла. Я же только что тебе сказала о нем, разве ты не слышал?
— Извини, Элеанор, я отвлекся. Но я слышал достаточно, чтобы понять твою мысль. Надеюсь, твой садик будет процветать, и если хочешь, можешь забирать молодого Обри себе в помощники.
— Спасибо, — улыбнулась Элеанор, и Франсуа показалось, что ее улыбка уже не была такой далекой, как раньше. Она придвинулась к нему еще ближе, и графа обдало волной жасминового аромата, который его жена использовала в качестве ежедневного благовония. Ее светлые глаза поднялись к его лицу — он мог с уверенностью сказать, смотря с такого близкого расстояния, что ее белки отдавали желтизной. — Франсуа, я вижу, ты занят какими-то важными мыслями. — Она поводила пальчиками взад-вперед по рукаву мужа. — Я… я волновалась о тебе в последнее время. Кажется, ты слишком устаешь от дел. Может быть, ты согласишься поделиться со мною своими заботами? Это принесет тебе некоторое облегчение и, — она мелодично рассмеялась, — может быть, я смогу тебе в чем-либо помочь?
Франсуа наморщил лоб. До сих пор его жена никогда не пыталась быть с ним откровенной, и он не мог догадаться о причине столь резкой перемены, произошедшей в ней. По его представлениям, люди женились для того, чтобы жена вела хозяйство и рожала мужчине здоровых сыновей. Элеанор прошла в молодости неплохую школу домоводства, и что касается первой части этой программы, то она вполне справлялась с той частью хозяйственных дел, которую согласилась передать ей графиня-мать.
Что касается второй части, то Франсуа не мог сказать, что она отказывала ему в постели. Но, по его мнению, жене следовало бы более чувственно отвечать на его ласки и домогания, тем более что его семя пока падало в бесплодную почву.
Сегодня она не только демонстрировала свою любовь к нему, но и добивалась понимания между ними. Если бы он поручал Элеанор, а не своей матери, побольше важных дел, возможно, его жена добилась бы успеха и по второму пункту. Народ в замке, конечно же, подмечал все перемены в отношениях графа и графини и поначалу обменивался сплетнями, но никогда эти слухи не доходили до их собственных ушей. Но в конце концов все потеряли интерес к отношениям своих хозяев. Замусоренный дворик был таким же удобным местом для откровенного разговора, как и супружеское ложе.
— У меня есть серьезные проблемы, Элеанор, — признался он.
— Поделись со мною. Это насчет Арлетты? Ты беспокоишься об ее замужестве?
Франсуа накрыл ладонь жены, лежащую на его рукаве, своей рукой, и поглядел в далекие, не от мира сего, глаза графини.
— Нет, не из-за Арлетты. Дело касается моей дальней родственницы, Йоланды Хереви.
— Хереви? Никогда про такую не слышала.
Граф улыбнулся.
— Неудивительно, что тебе не говорили про эту бесстыжую бабу. Об ее бесчестных проделках хорошо известно только в Ванне.
— Бесчестных?
— Она — шлюха. Йоланда — любовница сэра Жана Сен-Клера.
— Это имя я знаю. Это не он знаменит победами на турнирах?
— Нет, это Вальдин, его младший брат.
— Значит, эта шлюха и любовница — твоя родственница?
— Ну да. — Отойдя на несколько шагов в сторону, граф и Элеанор присели на истертый мельничный жернов, причем муж сделал это первым, а потом усадил рядом жену, потянув за край платья. — Ее покойная матушка, Изабель Хереви, — Франсуа умолчал о том, что Изабель была старшей сестрой его матери, — долгое время вела против нас тяжбу по поводу части земель, которые моя мать принесла с собою в качестве приданого. Старуха сдохла, но я боюсь, что ее дочка возобновит всем давно надоевшее дело. Так вот, — Франсуа стукнул кулаком себе по бедру, — многие годы эти земли принадлежали нам, и пусть я попаду в пекло, если соглашусь выпустить их из рук. Мне нужны и сами земли, к подати с них. Мне еще предстоит собрать немалое приданое для Арлетты, да и потом предвидятся немалые граты…
Светлые глаза Элеанор разглядывали серого голубя, который, опустившись во дворик, отыскивал и клевал семена, занесенные ветром в щели между плитами.
— Судя по всему, это нудное и затяжное дело, Франсуа, которое тянется уже долгие годы. Ты уверен, что волнуешься не по пустякам? Раз эта женщина — шлюха, едва ли во всем христианском мире найдется такой суд, который поддержит ее против тебя. Разве твой отец не принял бы мер, если бы видел, что угроза вашим правам вполне реальная?
Франсуа снова почел за благо умолчать, что покойный граф Роберт был некогда помолвлен с Изабель и продолжал питать к ней нежные чувства до дня кончины — по этой причине его отец никогда и пальцем не шевельнул против семейства Хереви.
— Положение сильно изменилось после смерти старого графа, — сказал он вслух. — Сен-Клер подхватил эту сучку Хереви с тремя ублюдками…
Элеанор покраснела.
— Прошу прощения за грубые слова, дорогая. Сен-Клер забрал эту непорядочную женщину с ее тремя незаконнорожденными щенками в свою усадьбу. Сен-Клер, как тебе известно, тщеславный дамский угодник, но у него появляется волчья хватка, если он чует легкую добычу. Он может жениться на ней.
— Чтобы рыцарь женился на наложнице? — Элеанор сдвинула свои роскошные брови. — Это невозможно.
— Ты говоришь совсем как мама, — сердито проговорил Франсуа. — Она тоже не верит в подобный союз. Но она не знает Сен-Клера, как его знаю я. Он любит всяческие интриги и если решит, что чего-то можно добиться путем брака с женщиной, он вступит в брак, послав ко всем чертям условности.
Светлые глаза Элеанор внимательно изучали его.
— И это тебя действительно так сильно волнует, Франсуа?
— Да. Это же
Элеанор улыбнулась.
— Что же ты собираешься делать?
— В настоящий момент я не могу сделать ничего. Сен-Клер перевез эту вонючую уличную бабу…
Выражение почти физической боли исказило утонченные черты лица Элеанор.
— …эту Хереви, я хотел сказать, в свою берлогу. Разве что собрать людей с оружием и снести ко всем дьяволам их грязную нору — что еще можно сделать?
— Очередной ход сейчас за Сен-Клером, — медленно проговорила Элеанор.
— Ну и что?
— Тебе нужно выждать. — Она пожала узкими плечами. — Может быть, он не собирается ничего предпринимать. У тебя есть доказательства, что он зарится на земли твоей матушки?
— Какие там доказательства? Нет, конечно. Не нужно мне никаких доказательств. Я просто знаю, что у него на уме.
— Не надо позволять этим мелочам выводить себя из равновесия, Франсуа. Учись у священнослужителей терпению и смирению. И жди…
— Жди!.. Вот этого-то я как раз и не хочу. Я должен действовать!
— Мне кажется, Франсуа, — грустно сказала графиня, — что поторопившись, ты можешь сделать ошибку.
Франсуа не нашелся, что сказать в ответ. Он мрачно посмотрел на жену, и ему показалось, что на ее гордых устах промелькнула еле заметная улыбка удовлетворения. Испытывая легкое раздражение, он все же отбросил мысль об этом и решил, что пора вернуться в замок, чтобы приложиться к кубку приправленного пряностями вина.
Так он и сделал: начал пить сразу после обеда, и к вечеру выпил уже очень изрядно.
Весной того же года принц Генрих, не имея средств на оплату своих наемников-фламандцев, прибегнул — и не в первый раз — к разграблению сокровищ, накопленных провинциальными аббатствами. Принцу удалось добиться, чтобы некоторые его сторонники, хоть и неохотно, но поддержали это предприятие. Но большинство аквитанских баронов поостереглись. Они боялись связываться с принцем, который воевал и с отцом, и с братом и не имел реальной власти ни в одной стране. Лишь очень немногие оказали ему поддержку, вручив значительные суммы в золотой монете. А золото — это то, в чем принц нуждался больше всего.
И принц решился.
Он прошелся набегом по церквям Бретани. Он ограбил аббатство Святого Марциала в Лиможе. Но последним и наиболее возмутительным поступком принца было ограбление ковчега в аквитанском Рокамадуре, где его наемники не только присвоили знаменитый меч, который по легенде принадлежал Роланду, но и совершили святотатство, осквернив мощи святого Амадура.
Меч впоследствии продали за неплохие деньги, и кое-кто из наемников получил обещанное.
Дальнейшее современники восприняли как перст Божий.
Принц подхватил дизентерию и сильно захворал. Когда Генрих прибыл в Мартель, его разместили в доме на углу рыночной площади, владельцы которого симпатизировали ему.
Его наемники, стоящие лагерем на площади, надеялись что их предводитель поправится — еще не всем было заплачено.
Граждане Мартеля закрыли ставни, задвинули на засовы свои окна и двери и велели женщинам, особенно тем, кто помоложе и покрасивее, сидеть по домам. Они тоже надеялись, что принц выздоровеет, ибо до граждан Мартеля дошел тревожный слух о бедственном положении наемников.
В комнате на верхнем этаже дома, окна которого выходили на площадь, принц метался в горячке. Его слуга, скрестив ноги, сидел за дверью покоя. Хотя дверь была закрыта, стоны больного и звуки рвоты были отчетливо слышны, особенно по ночам. Слуга ждал за дверью, пока наконец из комнаты больного не вышел личный капеллан принца, сведущий во врачебном искусстве.
Слуга, крепко сложенный парень с прямыми темно-русыми волосами и голубыми глазами, вскочил на ноги.
— Отец, ему не лучше?
Капеллан отрицательно покачал выстриженной на макушке головой.
— Боюсь, что нет, Гюйон. Его светлости теперь хуже, чем когда мы приехали сюда. Вынеси эти простыни вниз и прокипяти их в котле. — С этими словами священник швырнул слуге ворох замаранных тряпок, от которых исходила ужасная вонь.
— Будет сделано, отче.
— И позаботься, чтобы был запас чистого постельного белья. Единственное, что мы можем сделать — это молиться и держать его в чистоте. Потом приходи ко мне за благословением.
— Хорошо, отче.
Чувствуя, что смерть стоит за стеной, принц Генрих покаялся во всех своих грехах и совершенных преступлениях и послал записку своему отцу, в которой просил у него прощения за свое неповиновение. Он был настолько уверен, что скоро увидит ад, что раздал приближенным все свои земные пожитки.
Он отдал Гюйону, верному своему слуге, некоторые из тех немногих вещей, что оставались с ним до печального конца — массивное золотое кольцо и золотую брошь.
Когда из Лиможа прибыл гонец Генриха Плантагенета с личным прощением короля Англии, все его опасения о возможной неискренности обманщика и бунтовщика отлетели прочь, как только он увидел больного. Принц самозабвенно каялся в доме, выходящем окнами на рыночную площадь.
В качестве символа покаяния в преступлениях против Бога и его служителей на земле принц надел на шею веревочную петлю, и, даже в часы агонии, под плащом крестоносца на нем была грубая власяница. Он лежал на ложе, засыпанном пеплом и золой. На грудь себе он велел возложить тяжелый деревянный крест.
Генрих еще слышал, как явился гонец, привезший отцовское послание, и надел себе на палец сапфировое кольцо, присланное ему отцом в знак прощения всех обид.
Вскоре, в серый сумрачный час перед рассветом, он скончался.
Гюйон, вообще-то парень преданный, дураком не был. Скорее всего, думал он, фламандцам не понравится, что тот, кому они служили, умер, и им не видать обещанных денег как своих ушей. Он не хотел, чтобы из-за кольца и броши ему перерезали глотку. И как только сын короля испустил последний вздох, Гюйон тотчас же собрал в узел свои пожитки и выбрался из дома через черный ход.
Когда первые лучи солнца осветили крыши Мартеля, он был уже в седле, на расстоянии мили от городских стен.
Бунт, замышлявшийся наследником, прекратился с его кончиной.
Аптекарский садик графини Элеанор был уже хорошо обустроен. Когда весной проклюнулись первые побеги, она взяла с собой Арлетту, чтобы обсудить план посадок.
Обрадованная возможностью покинуть помещения замка и выйти на солнышко, пусть даже только во внутренний дворик, девушка смотрела на пробуждающиеся к жизни растения и внимательно слушала пояснения Элеанор. Теперь ей было пятнадцать лет; она была уже взрослая, достигнув того возраста, в котором ее должны выдать замуж. До следующего Рождества ее отошлют к графу Этьену. Несмотря на соглашение с Луи Фавеллом, которое подписал ее отец, она так и не съездила в Ля Фортресс летом 1183 года и еще не разу не видела своего суженого. Причины отмены поездки были чисто политическими, да Арлетта и не настаивала на соблюдении договора, стремясь надышаться милым ей воздухом Хуэльгастеля. Она еще насладится ролью графини Фавелл. Однако в последнее время Арлетта заметила, что ее собственное отношение к предстоящему браку претерпело некоторые изменения.
Большую часть своей жизни Арлетта ощущала себя существом бессильным, не способным вернуть с того света свою мать, заставить отца полюбить себя, оказать какое-то влияние на жизнь в замке. Но однажды, наблюдая за времяпровождением Элеанор, ей в голову пришла мысль, что если она сама станет графиней, все резко переменится. Так или иначе, но Элеанор научилась влиять на ее отца. Возможно, и она со временем научится диктовать свою волю графу Этьену.
На самом деле робкая и учтивая графиня Элеанор оказалась женщиной, с которой нужно было считаться. Она не набрасывалась на возникшее перед ней препятствие как бык на ворота. Напротив, она спокойно, неторопливо докапывалась до сути. И такой подход, как вскоре поняла Арлетта, оказывался самым эффективным.
Возьмем, к примеру, конфликт двухлетней давности по поводу Обри и Олье. Арлетта, действуя прямолинейно, только вызвала у своего невыдержанного отца еще большую ярость, тогда как графиня, казалось, даже не заметила инцидента. В свое время падчерица презирала свою мачеху за слабость. Но после того, как Элеанор удалось еще до наступления вечера освободить Обри от опостылевшей ему караульной службы, заняв его работой в саду, Арлетта усомнилась в своей правоте. Еще через неделю графиня получила двух поварят — Роджера и Деви — в качестве дополнительных помощников. А на следующей неделе она заявила, что Обри в саду лишний, и официально перевела его. И куда бы вы думали? На конюшню. Не удовлетворившись этой перестановкой, она также добилась того, что Симон, один из внуков повара, тоже был послан ей в подкрепление. Когда прибавилось рабочих рук, вся компания — Обри, Симон и Олье — быстро привели в должный порядок ее садик.
Арлетта решила, что могла бы многому научиться, внимательнее наблюдая за действиями Элеанор. На людях графиня всегда держалась на расстоянии от своего мужа, была неизменно вежливой, но холодной. Арлетта видела, что ее отец не возражал против такого обращения. Он дарил жене много подарков, которые она принимала с почтительным безразличием. И все же Франсуа обожал свою жену. Арлетта попыталась перенять манеру мачехи в отношениях с отцом, но вскоре поняла, что к этому неспособна. Ей слишком хотелось побыстрее добиться его любви. Может быть, как раз ее чрезмерная любовь и была той самой причиной, по которой он всегда отталкивал дочь от себя?
Возможно, налаживать отношения с отцом ей было уже поздно. Но как только она прибудет в Ля Фортресс, то постарается использовать перенятый от Элеанор жизненный опыт. Арлетта наблюдала, как Элеанор, прореживая высаженную лаванду, разминает пальцами вырванные побеги, чтобы руки впитали их аромат, и сама себе клялась, что не пожалеет усилий и добьется того, чтобы граф Этьен ел из ее рук.
Элеанор поглядела на Арлетту сквозь кустики лаванды и усмехнулась.
— Не будешь возражать, если я сегодня попрошу тебя присмотреть за моими садовниками, дочка? — спросила она.
— С удовольствием.
— Я еду в Ванн, в собор. Заставь их подравнять все кустики. И пусть не жалеют чахлых растений — мне нужно больше свободного места под тимьян. Как только справятся с этим, пусть подрежут фенхель, до самых корешков, и мыльнянку тоже. Я пробую развести мыльнянку, потом найдем ей применение. Пусть оставят половину там, где растет, а остатки пересадят вон на ту грядку. Но перед этим пусть перекопают участки под посадку и уберут весь сушняк.
Из кузницы во внешнем дворике доносилось беспрестанное звяканье, почти заглушавшее негромкий голос графини. Граллон не вылезал оттуда уже который день, после того, как отец Арлетты как-то вихрем ворвался в кузницу и приказал двум своим капитанам устроить полную проверку всего оружия. Арлетта надеялась, что это было сделано просто из предосторожности, а не продиктовано жесткой военной необходимостью. С той ночи, когда она подслушала разговор отца с патером Джеромом, монахом в черной рясе, Арлетта держала ушки на макушке насчет любой новости о «шлюхе Хереви». Но ей так и не удалось услышать больше ни слова на эту тему. Хотелось надеяться, что неожиданная спешная подготовка оружия с этой женщиной никак не связана. Франсуа де Ронсье совал свой нос во все дыры. Арлетта ломала голову, гадая, во что он готовился влезть на этот раз.
Сквозь лязг и шум она снова различила голос графини.
— А сама-то ты понимаешь, что здесь нужно сделать? А, Арлетта?
— Да, — Арлетта указала на мяту. — Поглядите сюда, матушка, скоро ее побеги разлезутся повсюду…
Но вскоре Арлетта опять отвлеклась. Она увидела, что из-за угла фуражного сарая появился Николас Варр, замковый мастер-лучник. Рядом с ним шел капитан Мале, норманнский наемник. Шлем Мале блестел на солнце, а короткая кожаная куртка, которую полагалось надевать под доспехи, делала его широченную грудь еще шире, что отнюдь не украшало этого громилу. Мастер-лучник, казавшийся тонким, как его стрелы, рядом с этим норманнским медведем, был одет в плотно облегавшую фигуру тунику. На голове была тугая кожаная шапочка. Перевязь для лука пересекала его грудь наискосок, а сам лук был перекинут через костлявое плечо. За ними следовала добрая половина роты Мале: одни солдаты сгибались под тяжестью огромных соломенных чучел, другие волочили охапки луков. Помимо меча, у каждого воина болтался у пояса колчан со стрелами. Арлетта нахмурила лоб. Откуда такой внезапный интерес к стрельбе из лука? Что же, собственно говоря, происходит?
— По-моему, мята в саду — то же самое, что ольха на болоте, — спокойно произнесла графиня. — Если попускать ей, она скоро заполонит все грядки. Но до последнего корешка выдирать ее тоже не годится. Полезная трава.
— Мы сделаем вокруг мяты маленькую загородочку, чтобы она знала свое место.
Элеанор задумчиво поглядела на Арлетту.
— Мысль неплохая. Я вижу, что тебе можно доверить садик. — Подозвав служанку, графиня отправила ее за перчатками для верховой езды и вошла в фуражный сарай.
Хотя предполагалось, что Арлетта будет лишь надзирать за бывшими поварятами, она и сама не без удовольствия возилась на грядках. Девушка наскоро подоткнула свои юбки, засунув мешающие концы за пояс, и начала перебирать руками грязные камни, выбирая те, которые по размеру подходили для загородочки.
Роджер и Деви усердно работали мотыгами в зарослях лаванды.
Во внешнем дворе послышался такой стук и крики, словно какой-то великан вызвал кузнеца Граллона на состязание, кто из них произведет больше шума.
— Что происходит, Роджер? — задала вопрос Арлетта. Судя по звукам, это не были обычные боевые учения наемников, хотя непривычному уху могло показаться и так. Арлетта успела заметить, что в этот день оба отряда ее отца выполнили свою ежедневную норму еще с самого утра, причем сделали по два захода.
Роджер отложил в сторону садовые ножницы и пошел посмотреть, в чем дело. Через мгновение он вернулся.
— Капитан Бонд вколачивает в своих людей боевой дух, госпожа, — сообщил он с довольной улыбкой.
Капитан ле Брет ушел с графской службы за три года до описываемых событий, прихватив с собой своего кузена, Неда Флетчера. Алан Бонд занял его должность, став капитаном отряда наемников. Арлетта так и не поняла, что заставило уйти ле Брета и Неда, но готова была поклясться головой, что это как-то связано с таинственными событиями в то мартовское Благовещение, когда был разрушен городской собор, а таинственная содержанка Иоланда Хереви была вынуждена покинуть Ванн вместе со своими детьми. Возможно, однако, что ее папаша сотворил в тот день еще что-то такое, что не смогли переварить даже луженые желудки двух боевых капитанов. За прошедшее время ей становилось все яснее, что все нити принадлежат к одному клубку и ведут в тот далекий день. Арлетта недоумевала, каким образом ее отец договорился со своей совестью, поскольку она его, по-видимому, совсем не мучила. Арлетта обладала обостренным чувством чести, но, как стало ясно, ее отец имел о чести более растяжимые понятия. Видимо, он был убежден, что цель оправдывает средства.
Арлетта вернулась к прерванному занятию.
— Боевой дух? — изумилась она. — Разве его наемники — неумехи? Их так гоняли целыми неделями, что теперь они просто обязаны исполнить то, что от них может потребоваться.
Роджер фыркнул и щелкнул ножницами, срезая чересчур выступающую ветку.
— Откуда мне знать, госпожа, — ответил он, не особо интересуясь происходящим. — Может, вляпались в какое приключение…
Сидя на корточках, Арлетта распрямила спину и тыльной стороной ладони откинула локон, спустившийся на глаза, позабыв, насколько перемазаны в земле ее руки. Жирная полоса грязи украсила ее щеку.
— Какое приключение? Я ни о чем таком не слышала.
Для нее не было тайной, что отцу надоело платить по оммажу герцогу Джеффри, и что между ее отцом и Филиппом, королем Франции, существует какая-то переписка. Но она ничего не знала о содержании этих секретных писем, а отец скорее согласился бы умереть, чем посвятить дочку в тайны политики. Она чисто интуитивно предполагала, что ее отец сделал выбор в пользу короля Франции против герцога семейства Анжевин.
— Не думаю, что отец открыто восстанет против герцога, — пробормотала себе под нос Арлетта.
— Что, госпожа?
Арлетта прикусила язычок. Что бы ни было причиной необычного возбуждения среди наемников, разве можно обсуждать секреты своего отца с мальчишкой-садовником?
— Роджер, пусть Деви закончит сооружение этой загородки. Сам займись розмарином…
— Слушаюсь, госпожа. — Роджер набросился со своими ножницами на кустик карликового лавра и начал срезать ветки со всех четырех боков.
— Что ты делаешь, Роджер?! Это же лавр! Вот розмарин.
Прошел месяц. Однажды Арлетта, уютно свернувшись на постели в клубочек, лежала в ожидании сна, прислушиваясь к тихому посапыванию уже уснувшей подруги. Свечка в девичьей догорела почти до конца, и комнату черным бархатом накрыла тьма. Было уже заполночь, но что-то вдруг насторожило Арлетту. Она напрягла слух, но ничего толком не могла расслышать. Вскоре непонятный звук донесся до нее еще раз. Апрельский ночной ветерок подхватил говор потревоженных солдат и, подняв его на своих легких крыльях до заветного окошка, занес звук в узкую оконницу-амбразуру. Доносились также ржание коней, топот копыт и приглушенные команды. Похоже, это обычная муштра наемников замковой стражи. Но почему в полночь?
Арлетта замерла и затаила дыхание, опасаясь пропустить хоть один шорох. И вот — снова команды вполголоса, звяканье удил. Да что же, наконец, происходит?
Хотя с Арлеттой никто и никогда не разговаривал на политические темы, она догадывалась, что положение ее отца было не из лучших. Ранее он поклялся в верности герцогу Джеффри, передавшему ему права на управление всеми вотчинами в Бретани. Но вдобавок к бретонскому феоду, графа очень интересовали земли между крохотным королевством Филиппа Французского и герцогством Аквитания. За эти владения он принес клятвы королю Франции. Ричард Плантагенет был неоспоримым властителем Аквитании. Но в 1185 году у Генриха Плантагенета кончилось терпение, и он, стремясь обуздать непокорного Ричарда, на правах короля Англии принудил своего мятежного отпрыска передать Аквитанию назад королеве Элеанор.
Возник и уже много лет продолжался спор о точном расположении границ владений графа Франсуа на аквитанской границе, и эта тяжба столкнула его с королевой Элеанор, матерью его бретонского сеньора. Хитрый граф не возвращался к тяжбе месяцами; он, казалось, придавал больше внимания тому обстоятельству, что король Филипп Французский был непоколебим в своем стремлении воспрепятствовать браку своей сестры Алисы и Ричарда Плантагенета. В этом его поддерживал и отец Арлетты. Союз Франции с Ричардом Плантагенетом, потенциальным герцогом Аквитании, поставил бы в очень шаткое положение его собственные права на владения к северу от Аквитании.
Протянув руку, чтобы взять шерстяной плед, так как весенний ночной ветер нес собой холодок прошедшей зимы, Арлетта вылезла из-под одеяла, сунула ноги в тапки из овчины и направилась к двери. Она уже целый месяц чувствовала, что эта необычная возня и суматоха значили несколько больше, чем обычная «весенняя приборка» в замке: скорее всего, ее отец затевал тайный военный поход. Теперь у Арлетты появился шанс выяснить истинное положение дел. Конечно, она сильно боялась, что, если отец заметит ее слишком пристальный интерес к его политическим делам, для нее это закончится взбучкой. Но любопытство было сильнее.
Арлетта неслышно отодвинула засов и осторожно спустилась по узенькой винтовой лесенке. С башенки ей будет хорошо видно все, что происходит во дворе. К счастью, дозорным в ту ночь был назначен Пьер, один из многочисленных внуков повара. Ему было восемь лет и он буквально преклонялся перед ней. Пьер разрешит Арлетте проследить за тем, что происходит во дворе и никогда об этом никому не расскажет.
— Кто идет? — воскликнул мальчик в тот момент, когда Арлетта ступила в коридор. Сам он сидел в бойнице и наблюдал за суетой во дворе. Он схватил зажженый факел и сунул его прямо ей в лицо. — Ой, леди Арлетта, это вы!
— Я услышала шум, — ответила та, — он не давал мне спать, и я решила выяснить, в чем дело.
Пьер вновь водрузил факел в предназначенное для этой цели гнездо в стене.
— Уже все собрались, госпожа, оба отряда. Все верхом. Даже есть повозка для лучников. Погляди, как крепко они сжимают свои луки.
Арлетта не шевельнулась.
— Пьер, пожалуйста, убери этот факел.
— Почему, госпожа?
— Он освещает лицо того, кто смотрит вниз. Если кто-нибудь во дворе поднимет глаза наверх, он увидит нас. Я не хочу, чтобы меня заметили.
Мальчик с готовностью повиновался. Арлетта высунулась из бойницы и стала с жадностью рассматривать мужчин, собравшихся во дворе. Весь внутренний дворик был освещен сотней зажженных факелов. С первого взгляда можно было подумать, что Хуэльгастель захвачен вражеским войском. Внешний дворик заполнял табун приплясывающих, вздрагивающих скакунов, удерживаемых задерганными конюхами. Лица наемников были каменными.
— Ну и зрелище, госпожа, — прошептал Пьер. — Нагонят страху на кого угодно. — В его голосе смешивались суеверный страх и гордость за господина.
— Ужасно, — согласилась Арлетта.
Присмотревшись повнимательнее, девушка поняла, что толпа людей внизу не была каким-то неорганизованным сборищем. Она узнавала знакомые лица. Там был ее отец, восседающий на ширококостном пегом скакуне, который, придя в ярость не разбирал дороги и не повиновался никому. Эта лошадка как-то раз чуть задела копытом Обри по ноге — бедняга хромал после этого целую неделю. На графе была надета его новая кольчуга, ее звенья сверкали в колеблющемся свете словно рыбья чешуя. Воин рядом с ним, в рогатом шлеме и кожаной безрукавке, мог быть только капитаном Мале. Он сидел на спокойном массивном коне серой масти и разговаривал с начальником другого отряда, Аланом Бондом. Вот Бонд кивнул в знак согласия с тем, что ему только что сказал норманн, и поскакал к своим людям.
— Смотрите, госпожа. — Голос Пьера прервал ход мыслей Арлетты. — Они выходят из крепости. Граф дал сигнал.
Арлетта видела, как передовые воины из отцовских отрядов вступили под крепостную решетку и растянулись по мосту.
— И лучники с ними, — восторгался мальчуган.
Телега с лучниками, ощетинившись загнутыми концами их оружия, громыхала по плитам внутреннего дворика словно гигантский ежик на колесах.
— Как много факелов. Там внизу, должно быть, светло как днем, — заметила Арлетта.
Даже отсюда, из своего гнезда на верху башни, она легко узнала Николаса Варра, командира стрелков, который вместе со своими товарищами сидел в трясущейся громоздкой телеге. У каждого из них был полный колчан, а к бортам повозки были приторочены ремнями их припасы. Арлетта закусила губу и задумчиво проводила взглядом тощего, как жердь, Николаса. Он жил в Хуэльгастеле с мая прошлого года — так ли уж случайна была его лихорадочная деятельность с самого момента приезда в замок?
— Кем был Николас Варр до того, как папа его нанял его, Пьер? — спросила она маленького дозорного.
Пьер пожал плечами.
— Откуда мне знать, госпожа.
— Как ты думаешь, он всегда был лучником?
— Думаю, да, Я слышал, что он спас жизнь капитану Мале несколько лет тому назад.
— И это все, что ты знаешь о нем?
— Ну, разве что еще я слышал, как его поддразнивали тем, что он будто бы несколько лет прожил в болоте.
— В болоте? Что они имели в виду? Какое болото?
Пьер усмехнулся.
— Ну, не совсем болото, а усадьба посреди болот где-то в Кермарии.
— Кермария?! Ты не ошибаешься?
— Конечно, нет. — Пьер перегнулся через подоконник. — Вот потеха, госпожа! Они оставляют факелы у ворот. Едут дальше в темноте. Зачем это — ведь лошади могут споткнуться и сломать ногу. Вам это тоже кажется глупостью, госпожа?
Арлетта не находила это ни забавным, ни глупым Это лишь утверждало ее в той мысли, что ее отец этой ночью затеял что-то нечестное. У нее запершило в горле, она выпрямилась и стояла рядом с Пьером до тех пор, пока повозка не скрылась под завесой ночи и стук колес по дороге не затерялся вдали.
Затем она вернулась в свою постель, жалея обитателей того места, куда направился ее отец, имея таксе сопровождение.
Следующая ночь была безветренной, и Арлетта снова проснулась от шума, доносившегося со двора. Не колеблясь, она сунула ноги в тапки и направилась к двери. Клеменсия, как обычно, спала словно суслик. Щеки ее подруги раскраснелись, на губах играла легкая улыбка. Нет сомнений, она видела во сне Моргана.
Сбежав вниз по лестнице, Арлетта толкнула дверь, ведущую на башенную крышу. Какое счастье, наверху опять Пьер, который нес дозор вчера. Арлетта знала, что мальчиков редко ставили в дозор два раза подряд. Ей повезло: любой другой сторож был бы ей менее симпатичен.
— О госпожа!
Снова Пьер, снова ласковая улыбка, обращенная к ней. Арлетта с облегчением выдохнула и шагнула вперед. Как только Пьер понял, что она собирается смотреть вниз, он, не дожидаясь напоминаний, выхватил факел из гнезда и осторожно положил его на парапет.
— Я молила небо, чтобы тебя снова поставили сюда, милый Пьер, — произнесла девушка. — Но так как твой черед был вчера, я не очень на это надеялась.
— Твой отец уехал, и большинство взрослых отправились с ним. Тем, кто остался в замке, выпала двойная норма.
Подойдя к амбразуре, Арлетта выглянула вниз. Подъемный мост был поднят, и отряд воинов как раз показался в воротах. Его возглавляли ее отец и еще какой-то человек. Телега с лучниками грохотала следом.
— Итак, они вернулись…
— Да, госпожа. Но не все. Я никого не вижу из отряда капитана Мале.
— А кто это рядом с отцом? Шлем затеняет его лицо.
— Это Алан Бонд, госпожа.
Отец Арлетты и командир отряда спешились. Алан стащил с себя шлем, и скульптурные черты его красивого лица стали хорошо видны. Он принял у графа поводья и направился к конюшням, ведя в поводу обоих лошадей. Сонный Обри ждал у входа, протирая глаза кулаками.
Зоркая Арлетта разглядела, что на бедро капитана наложена повязка.
— Похоже, капитан Бонд ранен, — заключила она, затем перевела взгляд на отца. Она не могла не волноваться за него — он выглядел очень измученным, хотя и направлялся к залу как всегда бодро.
— Как тебе кажется, с моим отцом все в порядке?
— Похоже, что граф не пострадал, госпожа. Но взгляните-ка на бедных раненых, которых везут в повозке. Мне кажется, что для графини Элеанор представился случай показать свое искусство врачевания.
Им было все хорошо видно, потому что повозка с ранеными остановилась почти под ними, у дверей фуражного сарая. Арлетта вытягивала шею вниз, стараясь получше все рассмотреть. Это была не та вчерашняя некрашеная повозка, которая увезла лучников. Новая была подлиннее и окрашена в зеленый цвет. Она была заполнена ранеными, и, как показалось Арлетте, их раны были более тяжелыми, чем ранение капитана Бонда. Один человек сидел, придерживая руками повязку на голове, наложенную весьма небрежно и, видимо, наспех. Он громко стонал. Один из вчерашних всадников придерживал левой свою правую руку и баюкал ее, стараясь утишить боль. Глаза их были пусты, лица блестели от пота.
— Господи! — Арлетта перекрестилась и перевела взгляд на других раненых, лежавших навзничь на дне повозки. Грудь одного из них была замотана белой холстиной, громадное алое пятно расплывалось прямо в центре повязки. Другой — она не верила своим глазам — был без руки. А еще один…
Борясь с приступом тошноты, Арлетта повернулась к двери.
Пьер, округлив карие глаза, наблюдал за ужасным зрелищем с детским любопытством.
— Уже уходите, госпожа? — спросил он. — Вернетесь в постель?
— Нет. Мой долг спуститься и помочь несчастным. Пьер, я хочу попросить тебя об одной услуге.
Мальчик буквально пожирал глазами мужчин внизу, здоровых и раненых.
— Что вам угодно, госпожа?
— Но учти, это тайна…
В глазах Пьера вспыхнуло восторженное любопытство.
— Да, госпожа?
— Я хочу, чтобы ты кое-что разведал…
Брови мальчика поднялись.
— Прямо сейчас?
— Да. Ты должен выяснить, что происходит, только не нужно никому говорить, что тебя послала я. Притворись, что тебе просто интересно. Сможешь?
Пьер горделиво выпятил узкую мальчишечью грудь.
— Не сомневайтесь, госпожа! Я ради вас что угодно сделаю.
— Отлично. В первую очередь разузнай, куда и зачем мой отец и его люди направились прошлой ночью. Но будь осторожен. По всей вероятности, отец хочет, чтобы правду знало как можно меньше народу.
Пьер кивнул, довольный и гордый, что Арлетта ему доверилась.
— Спасибо, маленький дозорный, — серьезно поблагодарила девушка. — Ты хороший друг.
Арлетта натянула поверх ночной сорочки теплый халат и разбудила Клеменсию. Дело не терпело отлагательства, им понадобится как можно больше женских рук. Держась за руки, девушки спустились в зал.
Арлетта, придерживая рукою щеколду, на мгновение задержалась в дверях, чтобы рассмотреть и запомнить открывшуюся картину. Все светильники уже горели. Дополнительно к самому очагу подтащили большой железный канделябр. Роджер уже воткнул в его гнезда дюжину свечей и теперь зажигал их трясущимися руками одну за другой. Сердце Арлетты упало. Она знала, что означали эти свечи, зажженные так близко к очагу, — сегодня ночью в замке будут производиться кровавые хирургические операции.
Некоторых раненых вели под руки, а тех, которые не могли передвигаться сами, приносили на руках и укладывали на соломенные подстилки, расстеленные полукругом вокруг огня.
Все надежды Арлетты на то, что она и сама сможет порасспросить участников, улетучились, как только отец заметил ее. Граф что-то оживленно говорил капитану Бонду. Его рыжеватые брови удивленно поднялись, но своей речи он не прервал. Откинув голову назад, он продолжал свое повествование, которое, совершенно очевидно, доставляло ему большое удовольствие.
До Арлетты долетели обрывки его слов: «неизбежные потери… но я доволен результатом». Она заключила, что отец на этот раз находится в хорошем расположении духа. И, не обращая внимания на его гримасу, она радостно бросилась ему навстречу.
— Папа! Что случилось? С тобой все в порядке?
Граф вздохнул.
— Ну-ка, принеси мне немного вина, Бонд, и обязательно подогрей его.
— Да, монсеньёр. — Капитан отсалютовал и отправился в винный погребок.
— Папа! Ты не ранен?
Под глазами графа были темные мешки, что свидетельствовало о недосыпании, морщины на лице стали как будто глубже и резче, но в его глазах светилось радостное возбуждение, и Арлетта не могла его не заметить. Его щеки побагровели.
— Спасибо, дочка, я неплохо себя чувствую. Немного устал от седла, но это пустяки. — Граф потянулся, и Арлетта готова была поклясться, что улыбка на его лице была улыбкой победы. Тут его внимание привлек стон одного из раненых. — Но кое-кому из моих людей пришлось куда хуже, чем мне.
Арлетта вспомнила повозку с ранеными, человека без руки, и содрогнулась.
Графу уже наскучило разговаривать с ней.
— Будь умницей, иди и разбуди мачеху. Стрела попала в бедро одного из воинов, и, боюсь, раздробила кость. Он блеял как новорожденный ягненок всю обратную дорогу.
— Силы небесные! А когда он был ранен?
Граф настороженно посмотрел на дочь.
— Почему ты об этом спрашиваешь?
— Может, сегодня? Он был он ранен сегодня?
Граф покачал головой.
— Сегодня, вчера, позавчера… Какая тебе-то разница?
— Для него — большая разница, папа, — объяснила Арлетта, думая, что ее отец должен бы это понимать не хуже, чем она. — Если сегодня, то еще есть шанс, что мы с мачехой можем спасти его ногу. Если раньше, то могло начаться заражение, и…
Отец Арлетты пожал плечами и посмотрел на железный канделябр, бросающий круг желтого света на одну из соломенных подстилок. Клеменсия уже стояла на коленях подле нее, отирая лоб лежащему на ней смертельно бледному, стонущему солдату. Арлетта поняла без объяснений, что он-то и был тем человеком, которого поразила стрела и что даже сам искусник из Салерно не смог бы спасти ему ногу, так как бедняга был ранен более суток назад.
— Сделайте, что сможете, — отрывисто сказал отец. — Вы знаете, кого взять, если вам понадобится помощь.
— Да, папочка. — Арлетта повернулась к огню, настраиваясь на то, что сегодня, возможно, предстоит самая тяжелая ночь в ее жизни. Если дело дойдет до ампутации, кто будет держать нож? Ведь не наемники же. Арлетте очень хотелось, чтобы Элеанор с ее спокойствием и хладнокровием поскорее пришла на подмогу.
Когда Арлетта и Клеменсия освободились и поднялись наверх, чтобы продолжить прерванный сон, уже рассвело.
Пьер встретил их на лестнице.
— О госпожа!
Арлетта устало улыбнулась ему, но не сказала ни слова. Она была измучена видом человеческой боли и страданий и чувством собственного бессилия. Хоть Элеанор и применила все свои медицинские познания, они не смогли спасти многих из тяжелораненых. Арлетта чувствовала себя беспомощной и несчастной.
Держась за толстую веревку, прибитую к стене гвоздями на всем протяжении лестницы, Клеменсия обогнула их и первой вошла в опочивальню.
Усталая Арлетта облокотилась спиной о холодную каменную стену и посмотрела на мальчика.
— Я разузнал все, что вы желали знать, госпожа!
— Пьер? — Мгновение Арлетта не могла поверить своим ушам.
— Да-да, госпожа. Я узнал, куда ходили отряды. Была большая битва!
— Это и я поняла, — ответила она. Затем, заметив, что детские глаза застилает разочарование, заставила себя проявить интерес. — Ну и что же тебе удалось узнать? — Ей было совсем не до этого внизу, у очага. Она не смогла бы расспрашивать раненых, даже если бы у кого-то из них хватило сил отвечать на ее вопросы.
— Бой был в Кермарии. Помнишь, что это за место, госпожа? Оттуда прибыл Николас Варр, прежде, чем поселился у нас.
— Кермария? Ты уверен?
Пьер энергично кивнул.
— Я узнал кое-что еще, госпожа.
Это подогрело интерес Арлетты.
— Что? — спросила она.
— Я слышал имена Хереви и Сен-Клер, — заявил Пьер.
— Хереви? Мой отец упоминал это имя, но что касается Сен-Клера?.. Интересно бы знать, какая связь между ними. — Арлетта пыталась связать воедино обрывки спутанных мыслей, но она настолько устала, что никак не могла сосредоточиться.
— Хотите ли вы, чтобы я разузнал побольше, госпожа?
— Если тебе не трудно. — Арлетта предпочла бы, чтобы отец сам рассказал ей о том, что произошло. Но она слишком хорошо знала этого человека и понимала, что любое проявление интереса с ее стороны будет воспринято как вмешательство в его дела.
Они дошли до двери опочивальни. Пьер поспешил приоткрыть ее для высокородной леди и, ничего не видя перед собой, Арлетта вошла в комнату. Клеменсия уже улеглась, подоткнув под себя одеяло со всех сторон. Арлетта, не раздеваясь, свалилась на постель рядом с подругой и натянула одеяло на голову. Она должна подумать над словами Пьера. Арлетта пыталась это сделать, но глаза ее слипались, и очень скоро она погрузилась в глубокий сон без сновидений.
Раймонд провалялся в канаве около Кермарии почти сутки, прежде чем пришел в себя; боль разрывала его измученное тело.
Он подавлял стоны, потому что вместе с сознанием к нему вернулась и память. Граф Франсуа с отрядами подкрались к Кермарии в самый глухой час ночи и напали на них на рассвете. Этот рассвет Раймонд никогда не сможет забыть, хотя он мало что помнил о самой схватке — еще в самом начале он получил сокрушительный удар по голове. Это случилось сразу, как только он выскочил из дома, а потом один из солдат графа де Ронсье выволок его на задний двор. Грязный головорез стащил с него сапоги и бросил его рядом с чьим-то трупом, у самого забора. Каким-то чудом Раймонд сохранил присутствие духа: ему удалось сдержать крик. Но это было не просто, так как он знал и любил того, рядом с чьим бездыханным телом он сейчас лежал. Это был рыжий Дени, самый веселый слуга в доме его отца; они часто бражничали с ним вдвоем по вечерам. Больше не будут. Проклятый де Ронсье. Будь проклята вся чертова семейка. Однажды, давал себе клятву Раймонд, он позаботится о том, чтобы сатанинский род сполна заплатил за все грехи графа.
Он устало приподнял голову и посмотрел на утреннее солнце, на верхушки камышей, которыми заросла речная пойма. Его голова кружилась и болела, болотистая почва угрожающе проминалась. Он мог двигаться только очень медленно.
Вереница гусей спокойно плыла по безоблачному небу. Раймонд нашел взглядом усадьбу его отца, небольшую каменную башенку над замшелой стеной. Кто-то стоял на страже на ее верхушке, ему были видны и болота, и дорога из Ванна. Конечно же, это был воин де Ронсье. Раймонд поспешно отвернулся, и это движение причинило ему такую боль, что он уже не решался сделать хоть один быстрый жест или шаг.
Он забрался в камыши, не обращая внимания на ржавую воду. Каждая мышца болела. Сколько времени он валялся во рву? День, два? Сознание медленно прояснялось, что приносило ему только новые муки. Страшно хотелось пить. Его лицо распухло от царапин и ссадин. Когда он шевельнул губами, резкая боль пронзила все его лицо от висков до подбородка. Раймонд осторожно ощупал место, которое болело.
— О Господи!
Он не мог оценить, насколько серьезна его рана, но похоже было, что ему едва не разрубили череп пополам. Рана была глубокой, но, кажется, уже начинала затягиваться. Он нащупал по всей ее длине бугорки засохшей крови. Спереди его туника тоже задубела от крови. Раймонда пробрала дрожь, и он снова обернулся посмотреть на свою бывшую усадьбу.
Ему хотелось знать, уцелели ли его отец и его дядя Вальдин Сен-Клер, победитель многих рыцарских турниров. Он не видел их тел, но то, что он успел увидеть, убеждало его в том, что де Ронсье если и не достиг своей цели, то был к ней очень близок. Что стало с младенцем Филиппом, младшим братом Раймонда? Неужели де Ронсье убил ребенка? Было похоже на то, ибо брат Филипп, как законный наследник, имел права на некоторые из земель де Ронсье. Несомненно, резня была произошла именно из-за этого. Де Ронсье хладнокровно стремился истребить всех возможных претендентов.
А что с его сестрами, Гуэнн и Катариной? Девушки не представляли угрозы для графа де Ронсье, но Раймонд не был уверен, что это обеспечило им неприкосновенность.
Дозорный стоял на посту. Раймонд не испытывал особой любви к брату — младенец Филипп, как законнорожденный, обошел его, похитил его права на наследование. И все же Раймонд не мог смириться с мыслью, что младенца могут изрубить мясницкими ножами. Юноша видел дозорных, охранявших укрепления Кермарии. Какие бы вопросы не крутились в его израненной голове, молодой человек отлично понимал, что было бы безумием вернуться, чтобы узнать ответ на них. Едва он приблизится к усадьбе, его тут же не станет. Живы или нет его брат и сестры, лучшее, что мог сейчас сделать Раймонд — это спрятаться и переждать. Он должен был помочь себе сам, залечить свою рану, а уж потом обдумывать планы мести. И если он выживет, де Ронсье еще проклянет тот день, когда родился на свет.
— Будь проклят граф Франсуа, — шептал он распухшими губами. — Пусть он навеки сгинет в аду!
Раненый сглотнул слюну. Прежде всего, надо было найти чистую воду. На четвереньках, не высовываясь из тростника, Раймонд пополз по болотной грязи на юг, стараясь не отдаляться далеко от реки. Все его тело болело, в голове при каждом движении стреляло, но он медленно продвигался вперед. Было только одно место, где он мог укрыться и считать себя в безопасности. Перед тем, как действовать дальше, ему нужно было залечить рану и раздобыть денег. То, что он собирался сделать, потребует больших затрат.
Мадалена, крепостная графа Сен-Клер, рубила тростник на берегу реки, пониже господской усадьбы в Кермарии. Ее дом стоял у самых стен усадьбы, и во время вчерашнего ночного боя была повреждена его тростниковая крыша. Мадалена собиралась починить ее как можно скорее. У нее не было времени переживать по поводу событий минувшего дня. Как и все ее односельчане, она была потрясена ночным происшествием в усадьбе, но одного дня на траур и соболезнования было вполне достаточно — наутро нужно было продолжать прерванную работу. Нет, после трагических событий они не стали меньше уважать своего хозяина. По сравнению с предыдущими, он был неплохим, даже добрым господином. Но теперь Жан Сен-Клер лежал мертвый и окоченевший, и они не могли ничем помочь ему, а работа в поле не терпела отлагательств. Мадалена умело держала косу покрасневшими, иссеченными осокой руками, и валила густую траву легкими, уверенными взмахами.
Женщина крепкая и сильная, она не боялась одна работать на болоте. Поэтому, услышав необычный шорох, она не обратила на него особого внимания — это могли быть утка или лысуха, потревоженные на гнездовье. Она только напомнила себе, что надо не забыть проверить хорошо замаскированные сетки и силки, расставленные на дикую птицу, и снова взмахнула косой.
Узкая полоска ткани придерживала седеющие волосы Мадалены, не давая им спускаться на глаза во время работы. Камыши снова зашелестели не далее, чем в трех ярдах от нее. Мадалена распрямилась, положила косу на сгиб локтя и поправила повязку на голове.
— Кто тут есть живой? — окликнула она, не ожидая услышать ответа.
— Мадалена…
Хриплый шепот заставил крестьянку покрепче ухватиться за косу. — Кто тут? Кто это говорит? — Она выставила вперед свое оружие — загнутое кривое лезвие блестело в лучах восходящего солнца.
— Мадалена, помоги мне…
Заросли камышей раздвинулись, из них выползло странное существо, вероятно, некогда называвшееся человеком. Мадалена в ужасе смотрела на окровавленное, избитое лицо незнакомца.
— Матерь Божия! — Крестьянка попятилась, запнулась о связку нарезанного тростника и остановилась. Забыв про работу, про свою крышу и тростник, женщина была готова в ужасе броситься прочь.
— Мадалена! Помоги мне… Разве ты не узнаешь меня?
У создания, которое выползло из тростника, были зеленые, очень красивые зеленые глаза. И крестьянка их узнала — о них мечтала по ночам каждая девушка в Кермарии, когда приходило ее время влюбиться.
— Мастер Раймонд! — У Мадалены выпала из рук коса, а сама она опустилась на колени перед сыном покойного хозяина.
— Благодарение судьбе, — прошептал раненый. — Ты узнала меня. А ведь в какой-то миг я испугался, что ты прикончишь меня этой косой.
— Мастер Раймонд, ваша бедная голова…
— До свадьбы заживет. Мадалена, у тебя есть вода?
— Да, конечно, господин. Вот…
Мадалена протянула Раймонду старую кожаную фляжку, и юноша жадно выпил все ее содержимое.
— Что теперь с вами будет, сэр? — спросила она, все еще с ужасом глядя на то, что стало с его лицом.
«Теперь, — подумала она, — Раймонду Хереви будет не так легко, как прежде, добиваться побед над девушками — шрам от носа до скулы останется навсегда. Надо как следует обработать эту рану, все остальные порезы и царапины кажутся незначительными. Много запекшейся крови, но это ничего — он парень молодой».
— Мадалена, скажи мне, если знаешь, что делается в Кермарии? Де Ронсье все еще в усадьбе моего отца?
— Нет, господин, но он оставил гарнизон для охраны…
Раймонд кивнул, стараясь не упасть в обморок от боли, пронзавшей его измученное тело. Казалось, его голова раздулась по крайней мере вдвое, и ему было очень трудно сосредоточиться. Если бы не смертельная опасность, грозившая ему, он свалился бы прямо в ржавую болотную грязь и уснул. Камыши плыли и кружились перед его глазами. Его мотало из стороны в сторону.
— Господин, вы очень бледны…
Раймонд поднял голову.
— Говори же, Мадалена. Что случилось с моим отцом? Граф захватил его?
На широком лице Мадалены читались боль и жалость. Своей сильной, задубелой от работы рукой она сочувственно коснулась его грязного колена. Она не отважилась прямо сказать, что случилось, но ее взгляд выдавал горькую правду.
— Я… Мне очень жаль, господин…
Раймонд обхватил грязными руками изуродованную голову.
— Будь все проклято! За что Бог так наказывает нас?
Мадалена смотрела на горестно склоненного юношу и молчала. Она была в два раза старше Раймонда Хереви. Он был сыном рыцаря, а она — дочерью крепостного мужика, но несмотря на это, Мадалена чувствовала, что его горе глубоко тронуло ее. Конечно, незаконное происхождение Раймонда лишало его прав на Кермарию, однако старый Жан Сен-Клер любил своего первенца и всегда защищал его интересы в пределах своих владений. Раймонд привык к легкой жизни, привык, что находится под защитой. А теперь вдруг все изменилось. Он не только потерял отца, но и лишился своего положения. Теперь он предоставлен самому себе.
Жалость толкнула Мадалену к нему. Она обхватила Раймонда сильными руками, в ее объятии было что-то материнское. Она крепко держала его, не давая упасть. Раймонд дрожат всем телом. Мадалена нежно, слегка укачивая, успокаивала его, покуда дрожь не прекратилась.
Тогда она отпустила его и, отойдя немного в сторону, сглотнула комок в горле и вытерла глаза подолом юбки.
— Господин, это еще не все. Если у вас достаточно сил, чтобы выслушать меня…
— Я готов.
— Ваш дядя тоже мертв.
— Как это произошло?
— Был бой. Я знаю только, что он умер, сражаясь бок о бок с вашим отцом. Он погиб, как герой, и ваш отец тоже.
— А мои сестры? — Зеленые глаза воспаленно блестели. — Что сделал с ними проклятый мясник?
— Я не знаю, господин. Единственная, кого я видела после набега, была Мери Брайс. Они увезли ее под вооруженной охраной. Ваших сестер я не заметила. Не знаю, что сталось с ними.
Раймонд наклонился вперед и схватил руку Мадалены.
— Не знаешь? Но кто-то ведь должен знать.
Мадалена покачала головой и снова поправила повязку.
— Нет. Это для нас загадка. Никто в деревне не видел ни ваших сестер, ни вашего братца с той самой ночи. Да мы, сельские жители, и не могли ничего видеть, когда вы там дрались.
— Хочешь сказать, что вы все попрятались? — спросил юноша.
Мадалена вздернула подбородок:
— Да, а как же иначе? И я тоже пряталась. Это ведь не моя земля, чтобы я была готова отдать за нее жизнь. Нас не учили воевать, нам не раздавали мечи и кольчуги…
— Но кто-то из вас мог бы прийти на помощь.
— Да, нашлись такие горячие головы. И что было им наградой? Они валяются вон там во дворе, мертвые. Гнилое мясо. Их жены и дети рыдают. Те из нас, кто поумнее, смолоду приучились пониже пригибаться к земле. Мне очень жаль, что ваш отец мертв, и дядя тоже. Они были неплохие господа. Но… — Мадалена оборвала себя на полуслове. С каждой минутой раненый бледнел все больше. — Уж простите, мастер Раймонд, но дело обстоит именно так.
Раймонд обхватил руками колени и тупо смотрел на болотные кочки.
— Я понимаю, все понимаю, Мадалена. Даже если бы вы, селяне, и хотели нам помочь, это было не в ваших силах.
— Выбор у нас был невелик. Мы подождем, новый хозяин для нас найдется.
Луч взошедшего солнца пробился сквозь камышовые заросли и заплясал на спутанных волосах и лице Раймонда, подчеркивая мертвенную белизну кожи на тех участках, которые не запеклись в кровавую корку. Его голова клонилась все ниже.
— Мастер Раймонд! Вам здесь нельзя оставаться.
— Я слишком устал, чтобы ползти дальше. — Раймонд начал говорить невнятно. — Больше нет сил.
— Не надо никуда ползти. Я знаю здесь, в этих болотах, каждую тростинку и каждую ветлу. И я могу спрятать вас. Даже если граф пошлет весь свой гарнизон на ваши розыски, они не найдут вас среди этих трясин. Слушайте, мастер Раймонд, — и видя, что ее собеседник проваливается в пучину беспамятства, Мадалена потрясла его за плечи. — Даже ребенку ясно, что вам нет пути назад, в отцовский дом. Может быть, у вас есть место, где вы можете отсидеться некоторое время? Куда прикажете доставить вас?
— Локмариакер, — пробормотал Раймонд.
Он уже почти спал.
— Локмариакер?
— Найди там Анну. Скажи ей обо мне, и она поможет. Спрячь меня в дольмене…
Раймонд безвольно откинулся на спину и заснул в теплых руках Мадалены.
Крестьянка позвала на помощь своего брата, Джоэля; вдвоем они завернули бывшего хозяйского сына в одеяла и погрузили его в лодку, которая ночью отплыла от Кермарии. Раймонд был без сознания. Ускользая от рук жестокого де Ронсье, юноша продолжил свой путь на носилках из лозняка, а затем на ослике его переправили в Локмариакер. Мадалена и Джоэль нашли дольмен. Перед тем как войти в это в мрачное место, они десять раз прочли «Отче наш» и долго крестились, чтобы защитить себя от злых духов, живущих здесь, а потом вдвоем внесли раненого в подземелье и оставили его там.
Затем его спасители отправились в харчевню «Якорь», где надеялись получить еду и питье и разузнать, кто такая Анна и где она живет, чтобы послать ей весточку. К счастью, они наткнулись на отца Иана, деревенского священника, проходившего мимо сельской церкви. Отец Иан, конечно, знал Анну — единственную Анну в Локмариакере, и дом ее родителей. Кроме того, отец Иан был, пожалуй, единственным человеком во всей деревне, кто мог бы передать сообщение девушке и не вызвать при этом ничьих подозрений.
Покуда Раймонд был беззащитен как малое дитя, его пребывание в дольмене должно было оставаться в тайне.
Было уже темно, когда Анна получила известие от патера Иана. Она собрала корзинку и, выскользнув из отцовского дома, бегом побежала к дольмену Опасаясь самого худшего, она не отваживалась зажечь фонарь и дважды оступилась в темноте. Один раз она чуть было не упала, и, потеряв равновесие, растеряла кое-что из содержимого корзинки, в которой были еда, питье и все необходимое для перевязки. Ей пришлось остановиться и подбирать оброненное на ощупь. Когда Анна добежала к своей цели, ее взору предстали две темные фигуры, сидевшие подобно каменным часовым по обе стороны входа в подземелье. При ее приближении фигуры встали.
— Это ты — Анна? — спросил мужчина, вставая у нее на пути.
— Я. Где он? Он очень плох?
Мужчина посторонился и кивнул головой в сторону ступенек, вырезанных кем-то в торфянике:
— Там, внизу. С самого утра мы еще не слышали от него ни единого слова.
— Матерь Божья, помоги нам! Надо зажечь фонарь. Вот, подержи это… Спасибо.
Как только фитиль загорелся, Анна и мужчина посмотрели друг на друга.
— Меня зовут Джоэль, — улыбнулся он. — А это Мадалена, моя сестра. — Палец его указал на женщину.
— Я пойду к нему. — Анна начала спускаться по ступенькам, но на полдороге оглянулась и сказала:
— Благодарю вас за то, что вы доставили его сюда. Но я ничем не могу отблагодарить вас…
— На небе сочтемся, милая. И так видно, что ты не королевская дочка, чтобы раздавать червонцы.
— Это верно.
— Ты любишь его?
— Очень.
Джоэль вздохнул.
— Я должен кое о чем предупредить тебя, девушка.
— О чем?
— Он… уже не прежний красавец. Его лицо сильно изуродовано…
Фонарь качнулся в руках Анны.
— … Но ты говоришь, что любишь его, значит, это не будет играть особой роли. Так ведь?
После короткого молчания Анна спокойно ответила:
— Нет, не будет.
— Просто я подумал, что должен предупредить тебя, милая, — отрывисто сказал Джоэль. — Он больше не будет очаровывать сельских барышень.
Анна уже спускалась по ступенькам.
— Раймонд? Раймонд? Слышишь меня? — шептала она.
Ее милый лежал в дальнем конце пещеры, правой щекой к стене.
Анна поставила фонарь и корзинку на прохладный утоптанный земляной пол и опустилась на корточки подле своего любовника. Ей пока были видны только мелкие ссадины на его лице, что придавало лежащему какой-то мальчишеский вид.
— Раймонд? — Анна осторожно прикоснулась к раненому и слегка потрясла его за плечо.
Лежащий на полу был без сознания и почти не подавал признаков жизни. Лишь ресницы слегка подрагивали. Анна взяла его за подбородок и осторожно повернула к себе. Хотя Джоэль и предупредил ее, она возблагодарила судьбу, что Раймонд был без сознания, потому что при взгляде на то, что стало с его лицом, у нее вырвался крик ужаса.
— О, Господи!
Анна подняла фонарь и начала исследовать его раны. Как и говорил Джоэль, на лице зиял очень глубокий разрез, должно быть, от меча. Мать-природа, похоже, уже начала его залечивать, но сколько бы она ни старалась, правая щека ее милого уже никогда не будет такой нежной и гладкой, как прежде. Откинув одеяло, девушка осмотрела все его тело в поисках других повреждений, но, к своему облегчению, ничего не нашла. Она была уверена, что с Божьей помощью ей удастся спасти его. Окончив осмотр, Анна снова аккуратно укрыла Раймонда одеялом — в дольмене было мрачно, прохладно и влажно — и стала осторожно промывать его лицо. Она не успела расспросить Джоэля о том, что же произошло в Кермарии, но давешний разговор с Раймондом давал ей основания подозревать, что в случившемся замешан граф де Ронсье. Придя в себя, Раймонд сам объяснит ей, как было дело.
Наступил май, принеся с собой теплые ветры, и весенние цветы расцвели по всему полуострову. Живые изгороди из боярышника, которыми были обсажены межи крестьянских участков по обеим сторонам дороги к дольмену, украсились розовыми и белыми цветами. Корявые ветви старого грушевого дерева нависали над колеей, словно снежно-белые гирлянды. Трава вокруг дольмена пестрела маргаритками и лютиками.
Раймонд пока еще не решался выйти из языческого святилища, надежно защищаемый от суеверных крестьян теми наивными страхами, которые окружали алтари предков. Никто из поселян, за исключением отца Иана, не предполагал, что в подземелье мог прятаться кто-то живой.
В течение нескольких недель Анна каждую свободную минуту посвящала уходу за своим пациентом. Он потерял в ту апрельскую ночь слишком много крови, поэтому его выздоровление затянулось. К счастью, Раймонд был молод, силен и здоров, и проявлял неукротимую волю к жизни. У него был отменный аппетит, доставлявший Анне много хлопот — ей приходилось немало изворачиваться, чтобы незаметно изымать съестное из домашних запасов. Ее любовник ел так много, что она даже всерьез обдумывала, не попросить ли в харчевне позволения забирать объедки, но после некоторого размышления отказалась от такой идеи — это могло навести обитателей деревни на подозрения.
Услышав от своего милого, что во всех его бедах виноват граф Франсуа де Ронсье, она не задавала ему дальнейших вопросов; частично, чтобы не тревожить его тяжелыми воспоминаниями, пока он выздоравливает, частично из боязни, что жажда мщения ожесточит его сердце. И все же иногда она замечала, что Раймонд думает об этом — глаза его становились далекими и холодными, и в эти минуты его душа для нее закрывалась.
Однажды вечером, когда Анна подходила к убежищу, неся в корзинке хлеб и сыр, она с изумлением обнаружила его сидящим на одном из плоских камней возле входа в дольмен. Раймонд смотрел на закатное солнце. Анна старалась не обращать внимания на шрам, изуродовавший его лицо. Даже разговаривая с ним, она лишь мимолетно скользила взглядом по его правой щеке. И только при осмотре раны, чтобы проверить, хорошо ли она заживает, ей приходилось внимательно рассматривать его изуродованное лицо. Шрам был красным, рваным и отвратительным, он пересекал всю щеку от виска до подбородка, деля ее надвое.
Все эти недели больше всего на свете она боялась разоблачения и людской молвы. А Раймонд так неосторожен! Если кому-либо взбредет в голову пройти мимо дольмена, он обязательно заметит незнакомца.
Она торопливо приблизилась.
— Раймонд! Ты что, с ума сошел? Тебя же видно от самой рощи!
Зеленые глаза юноши спокойно встретили ее взгляд.
— Но я соскучился по солнечному свету, Анна. Не могу же я торчать в этой проклятой дыре до конца своих дней, милая. Иногда так хочется выйти на солнышко и ветерок.
— Я понимаю, но…
— И вообще, пора подумать, как быть дальше.
Сердце девушки упало. Она страшилась этого момента, хотя в глубине души сознавала, что он неизбежно наступит. Раймонд прибег к ее помощи в безвыходных обстоятельствах; глупо было надеяться, что он останется с ней навсегда. Собравшись с духом, Анна взглянула в его зеленые глаза. Что бы ни произошло, для нее Раймонд Хереви останется прекраснейшим из людей, живущих на этом свете.
— Ты покидаешь меня? — спросила она.
Юноша встал и потянулся.
— Анна, ты не должна смотреть на меня вот так, как сейчас. Ведь ты знаешь, я не могу оставаться здесь навеки…
— Да, но я надеялась…
Зеленые глаза, казалось, стали еще более чужими. В мыслях он был уже далеко, и она видела это.
— Не будь дурочкой, милая, — ласково произнес он. — Я должен еще кое-что сделать. У меня есть… была семья. Я не могу сделать вид, будто ее никогда не было и не попытаться узнать судьбу брата и сестер. А вдруг они не погибли? Может быть, де Ронсье морит их голодом в каком-нибудь темном подвале? Надо узнать, что сталось с ними. Я не смогу спокойно жить с мыслью, что они живы и ждут моей помощи где-нибудь во тьме тюремных казематов, отданные на милость графа. — Раймонд нежно обнял девушку за плечи и запечатлел поцелуй на ее челе. — Ведь ты понимаешь меня, Анна? Ну скажи, что ты меня прощаешь.
— Понимаю, — Анна грустно улыбнулась. Другой ее улыбка в такой миг просто не могла быть.
— Моя Анна… Говорил ли тебе кто, сколь ты прекрасна? Моя милая Анна с темно-карими очами… — Раймонд привлек ее к себе и прижал к груди.
Крестьянка улыбнулась сквозь слезы:
— Тебе сегодня намного лучше, милый, не так ли?
— Идем вниз, и ты убедишься, насколько хорошо я себя чувствую…
Главный колодец Хуэльгастеля был расположен во внутреннем дворике. Клеменсия, сгорбившись под тяжестью большого ведра воды, осторожно ступала между куч свежего конского навоза. Наконец она вошла в зал.
Прошлой весной графиня-мать упала и сильно ушиблась, и рецидивы того происшествия время от времени давали себя знать. В такие дни она удалялась в свои покои и никого не желала видеть. Графиня и в лучшие времена была женщиной с тяжелым характером, но как только она слегла, ее нрав стал просто невыносим.
Сегодня графиня изъявила желание принять ванну, и покуда она не вымоется, вся прислуга, сбиваясь с ног, должна хлопотать вокруг своей госпожи. Клеменсия глубоко сочувствовала Лене, принимавшей на себя раздражение графини и ее капризы, и иногда сама навязывалась ей в помощь. Вот и теперь Клеменсия вызвалась натаскать воды.
Опустив подбородок и тяжело дыша от напряжения, Клеменсия медленно продвигалась по залу, сжимая изо всех сил деревянную держалку на железной ручке ведра. На полдороге до лестничной площадки она с кем-то столкнулась.
— Эй, девушка, поосторожнее! Может, тебе помочь?
Клеменсия опустила тяжелое ведро на каменный пол и подняла взгляд. Сосредоточившись на своей ноше, она не замечала ничего по сторонам, и лишь теперь увидела перед собой высокого молодого человека. Она пару раз встречала его в замке, но ей было известно только его имя, так как он появился здесь лишь с начала мая. Его звали Вальтер Веннер, и он только недавно был посвящен в рыцари. Лицо его всегда было замкнутым и недружелюбным, даже при общении с равными себе по статусу. А сейчас он весело улыбался ей. Клеменсия в первый раз видела его улыбку.
— Помочь? Это вы мне, сэр? — в изумлении переспросила Клеменсия, не находя объяснений столь галантному поведению рыцаря. Будь это Морган, с которым Клеменсия не далее как полчаса назад обменялась украдкой парой поцелуев, укрывшись за клетками с птицами, она не удивилась бы подобному предложению о помощи, но только не от этого чужака.
— Послушай, я тебя не укушу. Просто хочу помочь, и все. Ты самая красивая девушка во всем замке, и не годится тебе таскать такие тяжелые бадьи.
Клеменсия с подозрением заглянула в карие глаза сэра Вальтера — она была почти уверена, что он подшучивает над нею, — но не нашла там и тени иронии, лишь искреннее участие.
— О, благодарю вас, господин! Я несу воду в горницу, чтобы подогреть на очаге. — Откинув с лица прядь белокурых волос, она продолжила прерванный путь, бросая озадаченные взгляды на рыцаря, который, легко подхватив ведро, последовал за ней.
Сэр Вальтер был статным, крепко сбитым мужчиной. Он коротко стриг свои черные волосы. Глаза его были светло-карие, черты лица располагающие к доверию, особенно когда он улыбался. Когда же он был грустен или задумчив, то не казался столь притягательным.
До этого дня Клеменсия мало обращала на него внимание, однако без труда припомнила, что обычно он сидел у дальнего конца высокого стола семейства де Ронсье, но и за столом он обычно держался отчужденно. Конечно, он пил вино как и прочие челядинцы, но пьяным никогда не напивался. В общем, он производил впечатление человека во всех отношениях здравомыслящего и замкнутого. Клеменсия подумала, что даже если и предположить возможность флирта с ним, вряд ли это окажется увлекательным занятием.
Они дошли до горницы. Сэр Вальтер поставил бадью у огня.
— Сюда? — осведомился он.
— Да, благодарю вас, — улыбнулась девушка.
— Рад был помочь. — Рыцарь повернулся и зазвенел подковами сапог по винтовой лестнице.
Клеменсия плеснула воду из бадьи в большой котел, доставленный с кухни, и взялась за скрипучий печной подъемник. В замке редко употребляли эти крестьянские приспособления, и громоздкое сооружение было по обыкновению не смазано. Она прицепила котел за крюк ворота и с помощью рычага поместила его почти над самым пламенем. Сама она села рядом на табурет и, улыбаясь своим мыслям, принялась терпеливо ждать, пока вода закипит.
По сравнению с другими обитателями замка она была персоной малозначительной. Всего лишь прислужница графской дочки, и как бы хорошо сама Арлетта не относилась к ней, как бы гладко не складывались их взаимные отношения, для других она была и останется всего лишь девушкой-служанкой. Но теперь ей стало казаться, что она себя недооценивала. Оказывается, не только один Морган находил ее привлекательной. Что несколько минут назад сказал ей сэр Вальтер? Что она — самая красивая девушка в замке…
Дверь в коридор, ведущий к часовне, отворилась, впустив графиню Элеанор в сопровождении ее новой служанки по имени Мэри Брайс. У Мэри было удлиненное грустное лицо, скорбные глаза цвета топаза и набожное выражение лица, за которое графиня и приблизила ее к себе. Как и сэр Вальтер, она еще не успела обвыкнуться в замке. Однажды вечером ей пришлось сопровождать Николаса Варра в поездке за пределы замка. По возвращении мастер-лучник уверял всех, что такой неразговорчивой и занудливой особы он сроду не видел. Похоже, она до сих пор не могла опомниться от какой-то катастрофы в личной жизни.
Графиня Элеанор пригрела ее под своим крылышком, а когда выяснилось, что для Мэри самой главной вещью в жизни была истовая религиозная вера, она тут же приблизила ее к себе еще больше, сделав своей личной служанкой. Сестры по духу, две женщины отлично подходили друг к другу. Время от времени Николас Варр пытался разговорить ее, но, насколько могла судить Клеменсия, Мэри всегда оказывала отпор при любых попытках узнать что-то сверх того, что она сама считала нужным сообщить.
Бархатные коричневые юбки графини Элеанор шелестели по полу, в точеных пальчиках она сжимала переплетенный в телячью кожу маленький молитвенник.
— Клеменсия, ты греешь воду для свекрови? — задала вопрос графиня, направляясь к сундучку, где она хранила свое рукоделие.
Служанка поднялась и почтительно поклонилась.
— Да, госпожа.
— Решила помочь Лене?
— Немножко, госпожа.
— Хорошо. Не забудь только притушить огонь и задвинуть решетку, как только вода нагреется. Этот камин не рассчитан на такой жар. Стенки, конечно, из гранита, но пол и все остальное деревянное. Нужно быть поосторожнее, чтобы не натворить пожара.
— Само собой, графиня.
Элеанор удовлетворенно кивнула и повернулась к сундучку, из которого извлекла обернутый в чистое льняное полотно сверток.
— Ну-ка, подойди сюда, Мэри. Вот вышивание, над которым я в настоящий момент тружусь, — сказала она. — Поможешь мне?
— Почту за честь, госпожа, — почтительно ответила та. — Какая прекрасная, мастерская работа!
Графиня Элеанор и Мэри Брайс склонились над вышивкой и принялись обсуждать, где предпочтительнее пустить золотую нить, как расшить кайму ризы алым шелком. Клеменсия отсела подальше и уставилась на пылающий огонь.
Каждое утро рассветное солнце робко и неторопливо просачивалось в пещеру под дольменом, правда, в таких скромных количествах, что в укрытии даже в полдень едва можно было различить стоящего рядом.
Раймонд и Анна лежали друг подле друга, укрытые одеялом, и наблюдали за тем, как тени отступают все дальше в угол. Сегодня Раймонд впервые после выздоровления собрался окончательно покинуть свое убежище.
Анна вздохнула, еще раз изо всех сил обняла милого друга, прильнув к его обнаженной груди и взмолилась, чтобы Бог дал ей силы сохранить свою тайну от Раймонда.
Месячные сильно запаздывали, и Анна подозревала, что беременна. Однако пока она решила молчать об этом.
Ей не хотелось использовать это обстоятельство, чтобы принудить его остаться с нею. Она слишком его любила.
Хоть и мучителен был этот выбор, она хотела, чтобы он остался с ней исключительно по доброй воле. И все же в последний момент, несмотря на все благородные устремления, у нее неожиданно вырвались: «Я хочу, чтобы тебе не нужно было уходить».
Раймонд, зевнув, согласно хмыкнул и провел рукой по ее волосам.
— Да и мне тоже. — Он поцеловал ее в кончик носа и решительным движением откинул одеяло. — Однако, мне пора. Надо отправляться на поиски Филиппа и сестер.
— Результат может тебя не обрадовать, — заметила Анна.
Раймонд встал и потянулся за домотканой сорочкой, которую сшила для него любовница.
— Я знаю, и готов к этому. Отлеживаясь здесь все эти месяцы, я только об этом и думал. Но даже если удастся отыскать только кучку костей, мне все равно надо в дорогу. Я должен хотя бы отомстить, даже если буду навеки проклят.
В его глазах вспыхнул огонь ненависти.
— Ты богохульствуешь и ищешь мести, а это не по-христиански, — мягко сказала Анна.
Раймонд тем временем натягивал одежду. Он прервал это занятие и смерил ее взглядом.
— Да, я плохой христианин и лелею мечту о мести. Я ненавижу де Ронсье и все, что имеет отношение к этому негодяю. И я приложу все силы, чтобы уничтожить его и всю его семейку и отправить их всех к чертям в ад. Я должен убить его.
— Раймонд! — Хотя Анна понимала, что в самые тяжелые дни он спасался только планами мести, горькая обреченность его последних жестоких слов испугала ее.
Он встретился с ней глазами, и в его взгляде не было раскаивания.
— Я уверен, что в подобных обстоятельствах ты бы чувствовала то же самое.
Анна прикусила губу; по-своему он прав.
— Я хотела бы думать, что это сделает тебя счастливым, милый… — Слезы навернулись ей на глаза. — Но я чувствую, что это принесет тебе только боль и страдание. О, Раймонд, почему бы тебе не остаться здесь, со мной? Я бы любила тебя больше всего на свете, ты знаешь это. Зачем тебе уходить? Скорее всего, дело кончится тем, что граф просто выследит и прикончит тебя. Кому будет от этого лучше?
Раймонд сел на их импровизированную кровать и взял Анну за руку.
— Значит, такова воля Божья. Но хватит об этом. Анна, любовь моя, я обожаю тебя, ты значишь для меня больше, чем какая-либо другая женщина на свете…
— Это правда?..
— Поверь, я не лгу. Ты — самая желанная, моя милая Анна. — Он погладил девушку по волосам. — Я очень хотел бы обеспечить твою жизнь до своего возвращения, но у меня есть только те деньги, которые удалось вымолить у отца Иана.
Лицо Анны окаменело.
— Я понимаю и не требую от тебя никаких денег. Ведь я люблю тебя.
Раймонд придвинулся ближе и потерся щекой об ее плечо.
— Я знаю, что ты не ждешь от меня денег, сладкая моя. Но они могут понадобиться. Что если… — Он заколебался было, но продолжил, нежно поглаживая ее живот. — Что, если будет ребенок? Ты подумала об этом?
Надеясь, что он не заметил, как у нее внезапно перехватило дыхание, Анна посмотрела на его руку.
— Если родится ребенок, я буду любить его, — решительно заявила она.
Раймонд взял ее лицо в руки и заглянул ей в глаза:
— Анна, я должен идти, хоть мне и нелегко оставить тебя. Будешь меня ждать?
— Ты же знаешь…
Он крепче стиснул ее плечи.
— Милая Анна. Ты — это все, что у меня есть. Ты — мое сокровище. Но есть один вопрос, на который я хочу получить ответ прямо сейчас.
— Да?
Его пальцы прищемили мочку ее уха.
— Ты пойдешь за меня замуж, Анна? — Голос его дрожал от волнения.
Анна замерла. Она и подумать не могла, что услышит от него эти слова.
— Замуж? За тебя? Но ты не можешь взять меня в жены, Раймонд! Ведь я — крепостная… Я и без этого буду ждать тебя, любимый, поверь мне!
— Я не сомневаюсь в этом, Анна. Но я действительно хочу взять тебя в жены.
Какое-то время она лишь немо взирала на него.
— Но, Раймонд, как это возможно?..
Юноша поднес загрубевшие от полевой работы, обветренные руки девушки к своим губам, и поцеловал каждый пальчик с обломанными ногтями.
— Анна, я говорю вполне серьезно. Умоляю, дай мне ответ.
Анне, все еще недоверчиво смотрящей на своего милого, казалось, что она сходит с ума. Разве может она надеяться стать женой Раймонда Хереви?! Если все пойдет обычным порядком, сын рыцаря сам может в один прекрасный день стать рыцарем. Кроме того, ее душа и тело являлись собственностью сэра Бланделла, и ни ее родители, ни любимый не могли позволить себе выплатить неподъемный мерхет — откупное за невесту.
Но, с другой стороны, тот же голос нашептывал ей: «Да! Да, он готов взять тебя в жены! Но как и когда?»
— Сегодня я обсужу это дело с патером Ианом. Но ты никому не говори, что мы поженимся, даже своим родителям. Этот негодяй де Ронсье считает, что я уже в аду, и пусть пребывает в этой уверенности. Если до него дойдет хотя бы слух, что я еще жив и женился на тебе, это может для нас обеих очень плохо кончиться. Пообещай мне, Анна, что не скажешь никому ни слова.
— Обещаю!
Потрясенная шквалом противоречивых чувств, заставляющих ее плакать и ликовать одновременно, она покрыла его лицо бесчисленными поцелуями.
— Ах, Раймонд! Я так счастлива! — Она откинулась назад, ибо ее сердце вдруг пронзила дикая тоска. — О, если бы тебе не надо было покидать меня!
— Я должен пройти тот путь, который выбрал. — Раймонд снова погладил ее волосы. — Мне необходимо проникнуть в Хуэльгастель…
— Но тебя убьют!
— Нет, не убьют. Пойми, де Ронсье не отличит меня от апостола Павла, даже если встретится со мной лицом к лицу — он меня никогда в глаза не видел. — Раймонд привычно ощупал длинный шрам на правой щеке. — А даже если и видел, то в новом обличье меня сам дьявол не узнает. Прежний Раймонд Хереви остался в том болоте. С этого момента я — Гвионн Леклерк, писец по профессии, остался без гроша после того, как на меня напали объявленные вне закона преступники по дороге из Ренна в Ванн. Ладно, вытри слезы и одевайся. — Он прищурился. — Есть две причины, по которым нам надо встретиться с отцом Ианом. Во-первых, мы попросим его повенчать нас и, кроме того, я должен уговорить его ссудить мне немного денег.
— Он будет рад повенчать нас, — ответила Анна. — Ведь он знает, что мы любим друг друга. К тому же он очень хорошо к тебе относится. Главная причина, по которой он согласился, чтобы я встречалась с тобой — это опасения за твою жизнь.
— Тогда идем, Анна. Нас ждут достопочтенный патер и честная свадьба.
Мэри Брайс решительной походкой вышла из зала во внутренний дворик. Собрав все свое мужество, с высоко поднятой головой она прошла под аркой и на минуту задержалась во внешнем дворике. Мэри намеревалась выяснить, является ли она пленницей Хуэльгастеля или может свободно его покинуть.
Воротная решетка была поднята, но два стражника с копьями дежурили у стены. Еще двое сидели по другую сторону подъемного моста.
Набрав побольше воздуха в легкие, Мэри сделала вид, что хочет миновать ворота.
Один из стражников загородил ей выход копьем, держа его на уровне груди.
Мэри была вынуждена остановиться.
— В чем дело? — спросила она как можно более высокомерным тоном.
— Твое имя Мэри Брайс, не так ли?
— Ну и что из того? — Мэри взглянула в лицо дозорного. Это был пожилой уже человек с торчащими вниз серыми усами и добрыми карими глазами.
— А госпожа графиня знает, что ты сейчас здесь, Мэри Брайс?
Мэри поджала губы и покосилась на наконечник копья, который чуть-чуть отодвинулся в сторону.
— Вы хотите сказать, что мне нельзя выходить отсюда?
— Отправляйся к графине, госпожа Брайс. Она тебе все объяснит.
По выражению лица часового Мэри поняла, что от него она ничего не добьется: ее не выпустят. Она круто развернулась и отправилась разыскивать графиню Элеанор.
Мэри и ее госпожа сидели у окна в комнате графини. Они специально выбрали место посветлее, так как украшали вышивкой — белыми лилиями — мантию, предназначенную для отца Йоссе. Окно выходило во внутренний дворик. В отличие от других окон оно было недавно застеклено, что являлось предметом гордости хозяев замка. Окно было большое — три цветных стекла в свинцовых переплетах. Оно было вделано в нишу и располагалось намного выше уровня пола. Оконный проем и очень широкий подоконник образовывали небольшой альков, к которому можно было подняться, лишь преодолев несколько специально для этого устроенных ступенек. Каменный подоконник был также заложен цветными шелковыми подушками, как и каменные скамьи в часовне. Альков был как бы небольшой комнаткой, расположенной несколько выше основного покоя, где иногда бывало довольно-таки многолюдно, и создавал ощущение некоторого уединения. Мэри некоторое время молча работала иглой, погруженная в раздумья, но потом все-таки задала вопрос, который мучил ее с того момента, когда стражник не выпустил ее из замка. Она закрепила нитку, которой работала, и как можно более невинно спросила:
— Скажите, ваша светлость, меня держат здесь как пленницу? Этим утром я хотела выйти погулять, но стража на воротах не пустила меня дальше подъемной решетки.
Графиня подняла удивленный взор на служанку.
— Как пленницу? Но, Мэри, разве ты чувствуешь себя пленницей? Разве я не приветила тебя? Разве тебе не хорошо со мной?
Пышная грудь Мэри вздымалась и опускалась. Графиня по сути дела уклонилась от прямого ответа.
— Ах, госпожа! Я очень вам благодарна, вы оказали мне самый теплый прием. И вы не даете мне никаких оснований считать себя пленницей. Мне нравится работать с вами и для вас. Сейчас, служа вам, — призналась она, — я более счастлива, чем когда-либо до этого.
Графиня нагнулась, рассматривая расшитую лилию.
— К чему же тогда этот разговор, Мэри?
Мэри ответила не сразу — она не знала, насколько графиня посвящена в дела своего мужа. Она выбрала новую шелковую нить и вдела ее в иголку.
— Вам известно, откуда я здесь появилась, ваша светлость? — наконец спросила она.
— Из Кермарии. Ты там работала в хозяйстве Жана Сен-Клера. — Графиня Элеанор подняла голову и одарила девушку благосклонной улыбкой. — Ты думаешь, я не знаю, что там натворил мой муж?
— Я… не знаю, что подумать, госпожа моя.
Элеанор наклонилась вперед и похлопала Мэри по колену.
— В тот день, когда тебя доставили к нам…
— Меня увезли сюда, чтобы я никому не могла рассказать, что сотворил ваш супруг, — объяснила Мэри.
— Судя по всему, это так и есть, — спокойно согласилась графиня.
— И я до сих пор не пойму, почему я безропотно подчинилась, почему не шумела и не возмущалась.
Элеанор покачала головой, и вуаль упала ей на глаза.
— Зато мы, моя дорогая, сразу все поняли. Ты не шумела и не сопротивлялась потому, что была слишком потрясена случившимся в Кермарии. Скажу больше, если бы ты сопротивлялась, тебя могло бы уже не быть в живых.
Мэри склонила голову, светло-каштановые волосы, которые ей никак не удавалось уложить в аккуратную прическу, волной рассыпались по плечам.
— Выходит, я — трусиха, госпожа?
— Нет. Ты просто пошла по единственному пути, который оставался для тебя.
— Я не хочу, чтобы вы думали, будто я не благодарна вам, ваша светлость. Я очень рада, что вы взяли меня своей прислужницей. Вы — добрая христианка. Но все же я желала бы знать, как долго меня будут держать здесь?
Элеанор прикусила губу.
— Пожалуйста, не спрашивай меня об этом, Мэри.
— Почему я не могу ни на шаг выйти из замка? Пусть я не столь благородного происхождения, как вы, госпожа, но ведь моя семья всегда была свободной. Господин граф не имеет права удерживать меня здесь против моей воли!
— Тише, Мэри, тише! — Графиня снова наклонилась вперед и приглушенно сказала: — Будь благодарна графу за то, что ты сейчас здесь, а не в подвале. Будь благодарна, что мне была нужна еще одна служанка, и я остановила свой выбор на тебе. Но не отчаивайся. Будь терпелива. Вспомни, что сказал наш Господь: блаженны нищие духом, ибо они унаследуют царствие небесное. Если ты докажешь свою преданность дому и делу де Ронсье, стража у ворот может получить другие приказы. И тогда ты снова обретешь свободу.
Мэри горестно кивнула.
— В ваших словах много здравого смысла, моя госпожа. И кроме того, мне некуда податься. Мой старый хозяин в могиле, а его дети…
— Что? — голубые глаза графини впились в Мэри. — Тебе что-то известно о детях старого Жана Сен-Клера? — спросила она нежным голосом.
Мэри пожала пухлыми плечиками. Графиня ей нравилась, и их объединяла общая страсть к молитве, но Мэри никак не могла выкинуть из головы, что мужем ее госпожи было то жестокое чудовище, которое уничтожило Жана Сен-Клера и разорило его поместье. Она должна и дальше распространять свою легенду, чтобы защитить его крохотного сына и наследника.
— Я показала вашему норманну могилку малютки, — сказала она. — А что касается дочерей Сен-Клера, то я не знаю, где они теперь. — Мэри заметила, что бледные глаза графини опечалились, и вспомнила, как той хотелось самой зачать и родить. — Надеюсь, им удалось спастись, — добавила она. — Они были добрые женщины.
Мэри надоело прогуливаться в садике Элеанор и она решила немного поразмяться и пройтись хотя бы по замковым дворам — внутреннему и внешнему. Если ее не выпускают за пределы замка, она могла хотя бы глянуть на волю с высоты стен. Уж в этом-то они не могут ей помешать. Вероятно, стража позволит ей прогуляться по дозорной тропе поверх крепостной стены. Оттуда видно лес. Должно быть, листья на деревьях уже совсем распустились и отцвели дикие гиацинты. Мэри просто мечтала погулять в тиши и тени деревьев.
Щебет ласточек, пролетавших над замком, был хорошо слышен даже сквозь шум, царивший во дворе. Они гнездились рядом с навесными бойницами на западной стене крепости. Их птенцы, должно быть, уже подросли, если судить по тому, что ласточки-родители не ловили мошек, а вольно летали в голубом небе. Мэри предположила, что соколы Моргана заперты в своих клетках, раз ласточки так беспечны. Молот кузнеца Градлона изредка заглушал крик ласточек.
Мэри, смирившись с тем, что в лес ее все равно не пустят, направилась к внешнему дворику. Если бы не ограничение свободы, она могла бы быть вполне счастлива своей жизнью в Хуэльгастеле.
Конечно, она никогда не простит графа Франсуа де Ронсье, ведь тот был бесчестным и бессовестным негодяем, вполне заслуживающим кары небес. Мэри считала вопиющей несправедливостью, что его бесчисленные грехи пока не наказаны, и если бы она знала средство отправить графа в преисподнюю, то без колебаний прибегла бы к нему. Но ей очень нравилась Элеанор, она все больше и больше восхищалась ею. Мэри гордилась своей беспристрастностью и прекрасно понимала, что было бы в высшей степени несправедливо переносить на ее госпожу грехи мужа. Поработав на Элеанор всего пару недель, Мэри узнала многие сложности жизни графини. Было ясно как Божий день, что графиня Элеанор не любит своего злобного и мужиковатого супруга, и предпочла бы ему кого-нибудь другого. Но Мэри никогда не слышала, чтобы хоть одно слово упрека сорвалось с ее губ, не заметила даже намека на недовольство.
Очевидно, заключила она, новый граф де Ронсье правит Хуэльгастелем железной рукой. Но и у него есть свои слабости. Мэри заметила, насколько близко к сердцу он принимает малейшие пожелания графини. Вот почему Элеанор удается иногда спасти от жестокой расправы какого-нибудь провинившегося бедолагу. Графиня без сомнения считала проявление милосердия богоугодным делом, и Мэри была готова служить ей верно и преданно.
Она немного помешкала у подножья лестницы, ведущей на верхний ярус укреплений, а затем окликнула дозорного, который, прислонившись к зубцу крепостной стены, дремал, изредка окидывая невидящим взглядом окрестности. Его товарищи, несущие стражу у ворот, привычно переругивались, но он не участвовал в их перебранке. Мэри тоже старалась пропускать мимо ушей те ругательства, которыми обильно уснащали свою речь разгоряченные собеседники. Эти люди слишком часто упоминали священные имена всуе — видит небо, они немногим лучше язычников.
— Эй, сторож! — закричала она, приложив руки рупором ко рту.
Это был все тот же пожилой воин с роскошными усами. Увидев Мэри, он скользнул по ее груди таким похотливым взглядом, который больше подошел бы мужчине лет на десять моложе его.
— Моя госпожа? — Он отвесил преувеличенно галантный поклон.
В ответ на его бесстыдные жесты Мэри состроила брезгливую гримасу.
— Мне бы хотелось погулять по стене, — высокомерно сказала она. — Надеюсь, это не запрещено?
Еще один поклон, на который служанка постаралась не обращать внимания. Он прислонил копье к стене и оторвал от каменной подпорки свой толстый зад.
— Конечно, дамочка! Вас подсадить?
Взрыв ужасных богохульств донесся от подвесного моста, где несли службу несколько молодых мужчин.
Мэри поставила башмак на ступеньку.
— Спасибо, я справлюсь сама. — Она отвела в сторону руку, с готовностью протянутую ей.
— Как хочешь, милая, — осклабился дозорный. — Он взял копье и, заняв прежнее положение у зубца, стал вслушиваться в перебранку у ворот.
— Ты что, мужлан, нахлебался мочи Господа нашего?! Немедленно пропусти меня, болван! — сердитый мужской голос донесся до нее с дороги, ведущей к воротам.
Она похолодела до кончиков пальцев, ее ноги отяжелели. Этот голос… Звонкий голос молодого мужчины… Он, конечно, богохульствует, но Мэри никогда в жизни уже не надеялась услышать этот голос. Как же это могло случиться, ведь Мэри знала, что Раймонд Хереви мертв, она сама видела его бездыханное тело. Его голова была разрублена надвое, он лежал в луже крови на тростниковой подстилке в доме своего отца.
Ее смятение заметил усатый стражник.
— Клянусь Богородицей, госпожа, это просто ужас, как ругаются эти остолопы! Они думают, что чертям в аду не хватит масла, чтобы хорошенько поджарить в сере их языки. Масло и сера, не так ли, милочка?
— С вашего места видно подъемный мост? — спросила Мэри.
— Да, а что?
— Можно мне посмотреть? — И, раньше чем сладострастный стражник успел ответить, она уже отодвинула его в сторону локтем.
На деревянном мосту стоял мужчина в плаще с капюшоном, его руки были скрещены на груди, ноги расставлены широко в стороны. Перед ним, загораживая дорогу, торчал неопрятный копейщик, бессмысленно таращась на пергаментный свиток, который держал в руках.
— Меня зовут Гвионн Леклерк. Тебя что, читать не учили? — напирая путешественник.
Дыхание Мэри застыло в горле, и она истово перекрестилась. Имя, конечно, выдуманное, но голос… юношеский голос. Или День Страшного Суда уже состоялся и мертвецы восстали из могил? Мэри по пояс высунулась в бойницу между зубцами, чтобы получше рассмотреть его лицо. Однако его почти полностью скрывали складки капюшона. Если бы он взглянул наверх…
— Держись крепче, милашка, — сторож обхватил ее за талию, отложив в сторону свое копье. — Свалишься в ров, свернешь себе шею.
Она резко выпрямилась и высвободилась из непрошенных объятий.
— Убери руки, старый греховодник!
— Извини, молодуха, но падать отсюда очень высоко…
— Ничего, не упаду, — ответила Мэри и вновь просунула голову между зубцами.
Позади охал и вздыхал часовой. Он снова взял копье в руки и несколько раз с силой стукнул древком по плитам дозорной тропы.
Человек на мосту, казалось, окончательно потерял терпение.
— Если ты не умеешь читать, чурбан, — заорал он на стража, и звук знакомого голоса заставил Мэри похолодеть, — то пялься на него хоть до скончания века, а все равно ничего не поймешь!
Стражник у ворот, обиженный тоном и словами незнакомца, оторвал глаза от пергамента.
— Ступай к черту! Зачем графу де Ронсье еще один писец, если у нас есть патер Йоссе?
Мэри стояла ни жива ни мертва. Она узнала не только голос закутанного в капюшон человека, но и его походку, манеры, буйный темперамент. О, мастер Раймонд был человеком очень горячим. То есть не был, а есть. Она была совершенно уверена — это он.
— Послушай, невежа! Хотя бы сходи к этому вашему отцу Йоссе и покажи ему этот пергамент! По почерку он сможет оценить мое умение…
— Иди-ка ты в болото! Если ему будет нужен помощник, он найдет себе жирненького монашка…
— Но постой! Выслушай меня!..
— Ступай ко всем чертям!
Человек в капюшоне взвыл от ярости.
— Вам это даром не пройдет, я буду жаловаться герцогу в Ванне… — но сторож уже отвернулся и оставил чужака посреди моста. Тот мог кричать сколько угодно, сжимая в кулаке помятый пергамент. Постояв так несколько минут и облегчив душу руганью, Раймонд швырнул ненужный свиток в ров.
Мэри напряженно всматривалась, стараясь не пропустить ни одну подробность той сцены, которая разыгралась на подъемном мосту. Она видела, как человек в капюшоне повернулся и медленно пошел назад. На другой стороне рва он обернулся и бросил последний взгляд на Хуэльгастель, так что Мэри наконец-то рассмотрела его лицо. Темные брови дугами обрамляли блестящие зеленые глаза. Это лицо всегда было таким, что раз увидев, его нельзя было забыть. Некогда это было очень красивое лицо, но теперь — Мэри перекрестилась — оно было почти неузнаваемым из-за отвратительного красного шрама.
— Раймонд! — попыталась крикнуть Мэри, но потрясение лишило ее голоса.
— Раймонд! — Со второй попытки она издала что-то напоминающее воронье карканье, но этот звук был недостаточно громким. Раймонд Хереви уже повернулся спиной и направился по утоптанной дороге обратно в Ванн.
Сэр Вальтер Веннер постучался в дверь верхнего покоя.
— Войдите, — отозвалась Арлетта.
Дочь графа сидела на подоконнике вместе со своей служанкой и читала вслух из переплетенной в кожу книги. Как только сэр Вальтер вошел, Арлетта захлопнула том.
— Что случилось, Вальтер?
Клеменсия покраснела.
— Извините за беспокойство, госпожа, — произнес рыцарь. — Мне нужна Мэри Брайс. Вы не видели ее?
— Мэри? А кто ее требует? Я полагаю, графиня? Разве ее нет в комнатах внизу?
— Нигде нет, госпожа.
Арлетта махнула рукой в сторону противоположной двери.
— Посмотрите в часовне.
— Благодарю, госпожа. — Сэр Вальтер раскланялся.
Мэри молилась, стоя на коленях слева от алтаря. Попутно она натирала мелом огромный канделябр высотой в человеческий рост. Она и виду не подала, что заметила рыцаря.
— Я к тебе, Мэри Брайт.
Служанка графини жеманно поднялась на ноги.
— Вы сэр Вальтер, я угадала?
— Да. Я пришел перекинуться с тобою словечком.
Мэри заткнула фланелевую тряпочку за пояс.
— Слушаю вас.
— Я насчет Кермарии, Мэри, — низким голосом объявил Вальтер.
В девичьих глазах мелькнуло недоверие.
— Кермария? — Я… Я не знаю, о чем вы говорите…
Графиня предупреждала Мэри, что ей опасно даже упоминать название того места, где она служила до прибытия в замок, и Мэри признала, что это очень здравый совет. Граф усиленно распространял слух, что в Кермарии похозяйничали морские пираты. Мэри решила повторить придуманную им версию того, что произошло в Кермарии.
— А, это та самая деревушка, которую опустошили пираты месяц или два тому назад? — удивленно расширила она глаза. — Я слышала, что эти негодяи поднялись вверх по реке и разрушили все, что попалось им на глаза. Ужасное злодеяние, просто ужасное!
Рыцарь удостоил ее снисходительной улыбкой и покачал головой.
— Мэри, я лучше думал о тебе. Говорят, ты истинная христианка, и лгать в Божьем доме…
На лице Мэри чуть дрогнули уголки рта, и она прикусила язык.
— Мэри, я думаю, тебе известно, что там произошло на самом деле. Вчера вечером мы с сэром Ральфом пили вместе с наемниками де Ронсье. Там был и Николас Варр. Сэру Ральфу нужен управляющий, и он решил сманить одного из людей Варра. Поэтому Ральф проследил, чтобы Варра как следует угостили. Он напился, что твой боров. Ральф хотел прощупать, не согласится ли Варр расстаться с этим парнем.
Топазовые глаза девушки по-прежнему выражали недоумение.
— Ну, и какое отношение к этому имею я, сэр?
Она не могла понять, к чему клонит сэр Вальтер.
Тот мягко, но настойчиво продолжил:
— Варр не согласился отпустить паренька, и Ральф ушел ни с чем. После того, как он вышел, Николас окончательно окосел. Тогда-то он и поведал мне все о Кермарии и о тебе.
Выхватив суконку из-за пояса, служанка яростно набросилась на канделябр.
— Я не считаю, что нужно обращать чересчур большое внимание на ту ерунду, что болтают пьяные лучники. Он человек простой, не благородной крови, и не имеет никакого понятия о чести. Он и соврет — не дорого возьмет, да еще и бровью притом не поведет.
— Варр утверждает, что он привез тебя из Кермарии после того, как у вас в усадьбе была изрядная заварушка. Судя по тому, что он мне наговорил, это было более похоже на резню и смертоубийство.
Мэри драила медь так, что, казалось, сейчас она задымится.
— Напрасно вы доверяете болтовне пьяных лучников…
— Мэри, не таись, я и сам знаю, что стряслось той ночью в Кермарии, — сказал сэр Вальтер тихим, но проникновенным голосом. — И я думаю, ты знаешь это еще лучше меня. Какие там пираты?.. Я надеюсь, ты знаешь, что сталось с моим братом.
Суконка в руках девушки замерла.
— Вашим братом?
Сэр Вальтер прикоснулся к плечу девушки.
— Да. Мой брат…
— Я ничего не знаю ни о каком брате! — испуганно выкрикнула Мэри.
— Мэри, на твоем месте я тоже боялся бы. Я понимаю, что доверившись мне, ты ставишь под угрозу свою жизнь… — Сэр Вальтер замолчал и взглянул карими глазами в лицо собеседницы. Хотя она ни в чем пока не призналась, в ее глазах читалось немалое замешательство. — Что ж, придется мне первому раскрыть карты. Мой брат — Роджер де Херион.
— Де Херион?!
Мэри отвела глаза, ее плечи содрогнулись.
— Откуда мне знать, говоришь ли ты правду? — с вызовом сказала она.
— Роже — мой сводный брат. После смерти моего отца мать вышла замуж во второй раз. Джосселин де Херион — мой отчим. Теперь ты мне веришь? Клянусь спасением души моей матери, я никому не передам ни слова, если ты доверишься мне.
Не зная, что ей делать, Мэри сжимала в ладонях суконку.
— Боже…
— Скажи мне правду, какова была участь Роже. Моя бедная мать в отчаянии.
Служанка была заметно растрогана. Ее влажные глаза блестели от слез.
— Роже был управляющим в усадьбе Жана Сен-Клера, — наконец выдавила она из себя. — Но ты и сам знаешь это.
— Конечно. — Про себя Вальтер отметил, что служанка упомянула о Роже в прошедшем времени. Похоже, сейчас она подтвердит его худшие опасения.
— Когда граф напал на усадьбу, — наконец отважилась Мэри, — твой брат принял участие в схватке. Сэр Вальдин — он был братом Жана, известный храбрец…
— Это я тоже знаю.
И снова она говорит о них в прошедшем времени.
— Сэр Вальдин учил Роже искусству владения мечом, но твой брат был еще недостаточно умел, да и молод к тому же. Он не выжил. Впрочем, не уцелел никто.
— Он мертв? — сказал сэр Вальтер пустым, лишенным выражения голосом, хотя он и был к готов к этому известию с того момента, когда начали ходить слухи о резне в Кермарии. Обеспокоенный сэр Вальтер отправился на место побоища, но все, что он там обнаружил, это дюжину выгоревших изнутри построек и кучку дрожащих от страха оборванцев. Они были так перепуганы, что было невозможно добиться от них хоть каких-то сведений о судьбе брата. Сказки о пиратах, поднявшихся вверх по реке, были слишком фантастичными, чтобы им верить. Тогда он отправился в Хуэльгастель.
— Ты сама видела его мертвым? — Вальтер хотел быть абсолютно уверенным — ради спокойствия матери.
— Да, господин. — Мэри содрогнулась, когда ужасная картина, которую она старалась изгнать из памяти, снова предстала перед ее мысленным взором: она увидела молодого де Хериона мертвым, он лежал на полу в зале усадьбы сэра Жана с вывалившимися из распоротого живота внутренностями.
— Благодарю за правду и за доверие, Мэри, — еле слышно сказал рыцарь. Он склонил голову и отошел поближе к алтарю, чтобы помолиться. Закрыв лицо руками, он начал читать псалом.
Рыцарь молился, а служанка сочувственно посматривала на него и гадала, что же он предпримет теперь, когда узнал, что господин, которому он дал рыцарскую клятву верности, виновен в мученической смерти его родного брата. Мэри продолжала чистить свой канделябр, и, работая, возносила к небу молитвы. Она стала свидетельницей великого греха и пока еще не нашла способ исправить содеянное злодеем. Мэри не сомневалась в неотвратимости суда господня, но чувствовала, что справедливый Бог не может допустить, чтобы Раймонд Хереви неприкаянно скитался по Бретани, а две его сестры вместе с маленьким братом, законным наследником сэра Жана, бежали в неизвестном направлении в компании какого-то английского купца.
Но Господь в своей всеобъемлющей мудрости послал ей своего преданного слугу. Он, наверное, знал, что в одиночку Мэри мало что могла предпринять, и ниспослал ей встречу в своем доме с сэром Вальтером, чтобы их стало двое. Она видела в этом знамение свыше. Она должна как-то использовать эту встречу, чтобы помочь восстановлению справедливости.
И во время молитвы ей пришла замечательная мысль, наверное, внушенная самим всевышним: кажется, есть возможность решить сразу две проблемы, но действовать надо крайне осторожно. Она опасалась, как бы не спугнуть своего нежданного союзника, так как не была еще до конца уверена в его искренности. Мэри подождала, пока сэр Вальтер не закончит свою молитву.
— Мой господин!
Рыцарь посмотрел на нее непонимающим взглядом.
— Да?
— Что вы собираетесь теперь предпринять?
Сэр Вальтер потер подбородок и глубоко вздохнул.
— Пока не знаю. Одно дело — подозревать графа в неслыханном злодействе, и совсем другое — иметь этому подтверждение. — Его карие глаза посмотрели на девушку в упор. — Честно говоря, Мэри, у меня пока нет никакого плана. Едва ли я в силах сделать много. Пока ты клятвенно не покажешь истинность того, чему ты была свидетелем…
— Свидетелем? — вскинулась она. — Я не буду ничего показывать.
— Тебе и не придется, Мэри. Не волнуйся, я даю тебе рыцарскую клятву, что не заставлю тебя в чем-то присягать. В конце концов, что может значить твое слово против слова графа Франсуа де Ронсье?
И Мэри сделала первый шаг к отмщению. Если посеянные ею семена взойдут, то в замке де Ронсье их будет уже трое — тех, кто ищет мести и справедливости.
— Сэр Вальтер, у меня есть одна просьба — она вас почти не затруднит. А в конечном счете вы можете получить большую выгоду.
— Говори прямо. Ты здорово мне помогла, открыв правду о том, что произошло в Кермарии.
— Вы упомянули, что сэру Ральфу нужен писец. Я знаю одного человека, который подошел бы ему как нельзя лучше. Это мой родственник, его зовут Гвионн Леклерк.
— Леклерк? Ты говоришь, он писец? Но Ральфу не нужен первый попавшийся полуграмотный писака. Ему нужен скорее не писец, а эсквайр.
Мэри судорожно искала, какое бы из умений молодого Раймонда Хереви рекомендовать сэру Вальтеру.
— Мой молодой кузен умеет чисто писать, сэр, — произнесла она. — И хотя он пишет очень аккуратно, но по натуре он не писец. Он — один из лучших всадников, которых я видела в своей жизни. Сидит в седле так ловко, словно родился в нем.
— А как он владеет мечом?
Мэри замялась. Умение Раймонда махать этой тяжелой и острой железякой оставляло желать лучшего.
— Он… У него не было большой практики, сэр рыцарь, — сказала она. — Но, чтобы стать эсквайром в нашем замке, он продаст чертям и тело, и душу. Он будет стараться, вот увидите.
«Особенно если это будет означать для него свободный пропуск в Хуэльгастель», — добавила про себя Мэри.
Она начинала понимать, что сэр Вальтер едва ли будет сильным союзником в задуманном ею деле, но сейчас ей важнее всего было открыть Раймонду путь в Хуэльгастель — а в этом Вальтер мог оказать значительную помощь. Дело справедливости — Божье дело. Раймонд Хереви — человек сильный и волевой. Он сумеет примерно наказать грешника.
— Итак, имя твоего кузена Гвионн Леклерк?
Мэри кивнула.
— В благодарность за твой рассказ, Мэри, я обещаю, что поговорю с ним и, если он окажется человеком серьезным, рекомендую его Ральфу. Думаю, что этого достаточно. Где его можно отыскать?
Мэри вспомнила последние слова Раймонда, обращенные к стражнику.
— Он остановился в Ванне, в таверне «Герцог», — сказала она.
— Это рядом с собором?
— Да, сэр.
— Я знаю эту таверну.
Как только сэр Вальтер вышел из часовни, Мэри повернулась к алтарю. Она сделала все, что могла. Теперь главная роль переходила к Раймонду Хереви, перевоплотившемуся в Гвионна Леклерка. Бог на его стороне, Он поможет. В этом служанка не сомневалась. Скоро их будет трое.
Прошло не более двух суток после разговора с Мэри, как Вальтер Веннер отправился в Ванн. Раймонд Хереви правильно указал, где его найти, и когда рыцарь возвращался в Хуэльгастель, у стремени его коня шагал молодой клерк. Стражник у ворот был тот же самый, который неделю назад прогнал Раймонда прочь. Он опять попытался было задержать его у ворот замка, но после окрика сэра Вальтера ему пришлось пропустить вовнутрь обоих. Так Гвионн Леклерк вступил в Хуэльгастель. Его лицо хранило непроницаемое выражение.
После того как сэр Ральф, поговорив с ним и назначив своим эсквайром, отпустил его, Гвионн первым делом разыскал Мэри. Она заранее распространила слух, что Гвионн ее родственник, поэтому они могли не вызывая подозрений свободно разговаривать друг с другом. Мэри не думала об этом, когда в часовне попросила сэра Вальтера помочь ее «родственнику», но идея оказалась удачной, и это лишний раз убедило ее, что Господь на их стороне. Она прогуливалась в аптекарском садике, когда Раймонд наконец отыскал ее.
— Мэри? Мэри Брайс?!
— Господин Раймонд! Как я рада, что вы живы!
— Забудь это имя, сестричка! Раз уж выдумала легенду — сама ей и следуй. Отныне я — твой двоюродный брат. Зови меня Гвионн.
— Я не забуду, Гвионн. О Господи! Что стало с твоим лицом?!
— Не стоит об этом. Ты-то как оказалась здесь?
— Этот свирепый норманн приказал Николасу Варру прихватить меня с собой…
— Варр здесь? Силы небесные! Если он на стороне де Ронсье, то обязательно выдаст меня. Слава Господу, что я пока не наткнулся на него. Чтоб его пришибло мешком с гнилыми мощами!
Увидев буквально отвисшую от такого богохульства челюсть Мэри, Раймонд подумал, что ему надо быть поосторожнее в разговорах со своей богобоязненной союзницей. Но самое главное сейчас — Николас Варр. Когда-то он работал у сэра Жана, и, конечно, именно он и выдал соседу все подробности о Кермарии, как только ему пообещали денежное вознаграждение. А Раймонда он узнает с первого взгляда. И после всего, что произошло, без колебаний предаст в руки графа сына былого благодетеля.
— Я не видел, чтобы Варр принимал участие в сражении в Кермарии, — сказал он.
Мэри усмехнулась:
— Этот жалкий трус появился на поле боя, только когда враги были уже мертвы.
— Придется подумать, как быть с ним. Милая Мэри, как бы не было изуродовано мое лицо, он не может не узнать меня.
Девушка согласно кивнула. Она корила себя за то, что не подумала об опасности, которую представлял Николас Варр.
— Да, конечно. Я узнала тебя сразу же, по голосу.
— Как это — по голосу?
— Это было, когда ты приходил к воротам в первый раз…
— Так, значит, ты видела, как я пытался пробраться сюда? А я-то удивился, откуда ты про меня узнала. Мэри, я твой должник по гроб жизни за то, что ты помогла мне попасть в этот проклятый замок.
— Управляющий в усадьбе твоего отца был сводным братом сэра Вальтера.
Гвионн изумился.
— Господи, неужели? А он знает, кто я на самом деле?
— Никоим образом. Я оставила это на твое усмотрение.
Зеленые глаза сузились в щелочки.
— Скажу тебе прямо, Мэри — я хочу, чтобы восторжествовала справедливость, чтобы де Ронсье заплатил за то, что он сделал с моей семьей.
— Я тоже об этом мечтаю, — прошептала Мэри.
— Я рад, что мы с тобой заодно, кузина, потому что я ни с кем не посчитаюсь, кто бы ни встал на моем пути. Как ты думаешь, сэр Вальтер нам союзник?
Мэри заколебалась.
— Трудно сказать. Сэр Вальтер и раньше предполагал, что злодейство совершил де Ронсье, а не пираты, но когда я подтвердила, что его брат погиб в ту ночь, он все равно очень горевал. Но я не уверена, что он собирается мстить.
Губы Гвионна сжались.
— Еще один трус…
— Если и трус, то не в бою. О нем говорят, что в битве он настойчив и смел, и что он сражается даже тогда, когда другие отступают.
— Это доказывает только его безрассудство, — вздохнул Гвионн. — Думаю, что пока мы не будем рассчитывать на господина рыцаря, хотя в последствии он может и пригодиться. Скажи мне, а Филипп и мои сестры тоже здесь, в темнице у графа?
— Нет, гос… Гвионн. Гуэнн и капитан Флетчер не только сами выбрались оттуда, но и спасли твоего маленького брата.
— Это невозможно, Мэри! Мне говорили, что не спасся никто.
В этот момент из-за угла показались Арлетта и Клеменсия, подружки приплясывали и веселились.
Мэри перешла на шепот.
— И все же они спаслись. Мы с Йоханной помогли им. Они выбрались через недостроенную уборную, а затем, вместе с Недом Флетчером скрылись в лесу. Я понятия не имею, куда они бежали, знаю только, что они живы и на свободе. Де Ронсье высылал на поиски своих людей, но все наемники вернулись с пустыми руками.
Гвионн следил, как Арлетта и Клеменсия движутся по внутреннему дворику.
— Почему ты так уверена, что их не поймали? — задал он вопрос. — Они могли просто убить их и закопать где-нибудь на обочине.
— Нет, я уверена, они живы. Это все план Йоханны. Она наврала норманну, что ребенок умер от болотной лихорадки. Они заперли нас всех в склепе и прочесывали леса в поисках твоих сестер и брата. Когда они вернулись, то велели мне указать им могилку Филиппа. Зачем бы им это делать, если б они захватили твоего брата?
— И что же ты сделала?
— Я отвела их туда, где похоронен сын служанки. Раскопав могилу, они поглядели на гробик и прекратили дальнейшие поиски.
— Ах, Мэри, ты сняла камень с моей души! Я боялся, что те из моей семьи, кто остался в живых, томятся сейчас в какой-нибудь смрадной темнице.
— Нет, нет, им удалось спастись.
Гвионн указал на Арлетту и Клеменсию.
— Кто эти девушки?
— Та, что в зеленом — леди Арлетта, в синем — Клеменсия, ее служанка.
— Леди Арлетта?
— Да, дочь графа.
— Не думал, что она так красива. Возможно, мне даже удастся совместить мщение с некоторым удовольствием, как ты думаешь?
— Что ты замыслил?
Заметив, что к ним приближается сэр Ральф, Гвионн Леклерк потрепал Мэри по подбородку.
— Начнем с самого неотложного, сестричка. Прежде всего — Варр. Остальное потерпит. Торопиться не следует. Я собираюсь оплатить все счета, но теперь вижу, что от этого можно получить не только духовное удовлетворение. Подождем. Последний вопрос — где Гуэнн укрыла Филиппа и Катарину? Впрочем, на севере, в Плоуманахе, у нас есть родственники. Возможно, она бежала именно туда.
Гвионн быстро выяснил, что хозяин замка, граф де Ронсье, которому служил сэр Ральф, отправился с инспекцией по своим землям, расположенным между Аквитанией и Францией. В любой момент он мог вернуться. Действовать пришлось не дожидаясь ужина, когда все соберутся в большом зале, где Варр почти наверняка опознает его. Раймонд дождался, пока Обри, младший конюх, выйдет из конюшни, а потом нашел способ передать лучнику, что граф вернулся, и хочет перемолвиться с ним, Варром, парочкой слов на конюшне.
Гвионн, опустив капюшон на самые глаза, сидел на тюке сена в темном углу конюшни, подальше от прохода.
Через непродолжительное время худощавый лучник появился в дверном проеме.
— Мой господин?
— Закрой дверь.
— Слушаюсь, господин…
Варр повиновался без колебаний. В конюшне стало сумрачно, лишь золотистый сноп вечернего света вливаясь через полузакрытую дверь на противоположном конце длинного помещения, немного рассеивал тьму.
Слышалось только мерное посапывание лошадей да еще еле различимое шуршание соломы под их копытами.
Гвионн поднялся и шагнул вперед, все еще скрывая лицо под капюшоном.
— Кто вы? — испуганно отшатнулся Варр. — Мне передали, что вернулся господин граф…
Гвионн остановился перед лучником и откинул капюшон на затылок. Лицо его было суровым, в глазах сквозила ненависть.
— Всевышний, помоги мне! — воскликнул Варр. — Мастер Раймонд!
— Нет, Варр, — поправил его Гвионн, мягким, но угрожающим голосом; его рука сжимала рукоятку кинжала, выданного ему Веннером. — Ты, должно быть, ошибся. Меня зовут Гвионн Леклерк.
В одно мгновение в руке у Варра тоже оказался нож.
— Н-нет… господин Раймонд, умоляю вас… — Внезапно он судорожным движением выбросил перед собой руку с дрожащим в ней лезвием.
Гвионн Леклерк отскочил назад со стремительностью дикой кошки.
— Тс-с-с, Варр! Поосторожнее с железом! Ты всегда немножко торопился при встрече с неприятелем…
Лицо лучника посерело.
— Вы пришли мстить?
Гвионн не сказал «нет», но и не вытащил кинжал из ножен.
От напряжения рука Варра с зажатым в ней оружием побелела.
— Вы заманили меня сюда, чтобы убить?
— Да ну? — усмехнулся Леклерк. — Ты считаешь, что заслуживаешь честной смерти, предатель? Что, как написано в одной доброй старой книге, тебе воздастся око за око? Из-за тебя мой отец лежит в могиле, изменник! Ты прав, после этого твоя жизнь не стоит и ломаного гроша!
— М-мастер Раймонд, — начал запинаться Варр, — у меня и в мыслях не было предавать вашего отца! Как только я оставил службу в его поместье, удача изменила мне. У меня кончились деньги…
— И тогда ты пополз к де Ронсье в надежде, что он отвесит тебе тридцать сребренников за предательство?
— Несколько больше… то есть, нет… Я и в дурном сне увидеть не мог, что он решится на такое. Пожалуйста, мастер Раймонд, пожалейте меня…
Гвионн презрительно скривил губы.
— Ты, Варр, просто гадина ползучая. У тебя всегда было желтое чешуйчатое брюхо. Вот почему ты и стал лучником. У тебя не хватало мужества, чтобы сражаться лицом к лицу. — Гвионн наконец вынул кинжал из ножен и любовно посмотрел на сверкающее лезвие.
— Взгляни-ка, Варр… Сэр Ральф выдал мне новенький, хорошо заточенный клинок. Неплохой, хотя, конечно, и не такой хороший, как тот, что был у меня в Кермарии. Но для тебя сойдет.
Варр чуть не плакал.
— Смотри, как блестит. Красиво, правда? — продолжал Гвионн. — Но он еще не пробовал человеческой крови…
— Не надо, мастер Раймонд, не надо!
Гвионн Леклерк приблизился к негодяю, в его глазах загорелись недобрые зеленые огоньки.
Обри, вернувшись после обеда в конюшню, нашел лучника повешенным на потолочной балке.
Созвав людей на помощь, Обри влез на перевернутое ведерко, валявшееся под ногами самоубийцы, и перерезал уздечку. Труп грузно свалился на земляной пол. Кроме красной борозды на шее, следов насилия на теле не было.
Сэр Хамон, отец Обри, был только графским сенешалем, управляющим вотчиной в отсутствие держателя феода. В его обязанности, помимо прочего, входило разобраться в обстоятельствах загадочного происшествия.
Снаружи Гвионн Леклерк, прильнув к двери конюшни, внимательно прислушивался к тому, что говорилось внутри.
Встав на колени возле мертвеца, сэр Хамон провел ладонью по его редеющим седоватым волосам и пощупал уздечку.
— Так ты и нашел его?
— Да, папа.
— И ведро валялось под ногами?
— Да, папа. Под ногами, чуть-чуть сбоку.
— Как если бы он в агонии отпихнул его ногой?
— Да, папа. Он перекинул уздечку через балку и влез в петлю.
— Похоже на правду, — сдерживая раздражение, проговорил сенешаль. До сих пор в отсутствие графа не случалось ничего из ряда вон выходящего, и он боялся, что это дурацкое самоубийство разгневает его господина. Если только графу не понравится, как управлялся замок без него, он приплетет и это лыко в строку. Сэр Хамон уже давно подозревал, что молодой граф не так высоко ценит его, как покойный дед Арлетты, видимо, считая, что сенешалю пора и на покой.
— Пусть у меня и седина завелась на висках, Обри, — сказал де Хамон, потрепав сына по голове, — мой разум ясен, как никогда. Конечно, это самоубийство. Кому могла быть выгодна смерть бедолаги? Жаль только, что он выбрал твою конюшню, сынок, чтобы переселиться в ад.
— Да, папа… Интересно, зачем он сделал это?
— Черт его знает. Возможно, сидел в долгах. — Сэр Хамон устало поднялся на ноги. — Только добавил нам всем лишних хлопот. Жалко, что он не дождался возвращения графа. В аду бы подождали.
Гвионн Леклерк за стенкой усмехнулся и отправился прочь.
Одним прекрасным июньским вечером, когда граф кончил судить правого и виноватого, восседая на высоком сиденье перед камином в зале, он вызвал к себе дочь.
— Мне нужно укрепить свое положение в Аквитании, — заговорил он. — Приближается срок твоей свадьбы с графом Этьеном, как было обговорено. Скоро сюда прибудет племянник графа, Луи Фавелл. Тебе оказана большая честь, что он самолично возглавит брачный эскорт. Как требует французский обычай, ты проживешь некоторое время в поместье графа на правах невесты, сошьешь себе подвенечное платье и немного освоишься с новой обстановкой. Мы договорились, что тебя отдадут замуж на следующее лето.
— Да, папа, — покорно согласилась Арлетта, разыгрывая из себя послушную дочь, какой ее и хотел видеть Франсуа.
Восемь лет ее жизнь текла в ожидании этого момента. Она уже давно свыклась с мыслью, что однажды ей придется покинуть свой Хуэльгастель и все, что ей было дорого и мило. Теперь, когда час расставания приблизился вплотную, она ощущала странную опустошенность. Это состояние напоминало те чувства, которые она испытывала, когда отец сердился на нее. Острая смесь страха и надежды, и нетерпения тоже. Не раз и не два гадала она, какой будет ее жизнь на чужбине. Она надеялась, что граф придется ей по душе, и она также понравится графу, и тот дарует ей привилегии и власть. Но, что еще более важно, она надеялась, что ее брак окажет благотворное влияние на дела ее отца и заставит его гордиться своей дочерью. Де Ронсье имел немало тайн, не терпящих яркого солнечного света — Арлетта знала, что ее отец не похож на галантного Ланселота в снежно-белых доспехах — но все же это был ее отец, и Арлетта не могла не любить его, молясь за успех всех его дел.
Она пристально посмотрела в карие глаза, окруженные сетью красных морщинок.
— Ты будешь скучать обо мне?
Изъеденные оспой пальцы графа забарабанили по грубо сколоченному столу.
— Как скоро ты будешь готова к отправке?
— Через пару дней.
— Хорошо. Фавелл в любом случае не доберется сюда раньше конца месяца. С тобой надо будет посылать целую свиту, не годится просто выпихнуть тебя со двора, как беспризорницу. Я опрошу моих людей, кто из них вызовется сопровождать тебя. Если таковые найдутся, они будут служить тебе, покуда ты не приедешь в Ля Фортресс дез-Эгль.
Арлетта не смогла сдержать изумления.
— Служить мне? Они будут моими телохранителями?
— Будет прилично выглядеть, если ты поедешь со свитой. Как будущей графине Фавелл, тебе положен личный эскорт. Ты довольна, дочка?
Арлетта была так удивлена, что целую минуту не могла вымолвить ни слова. Впервые в ее жизни отец говорил с ней как с равной. Было ли это потому, что она вскоре станет графиней Фавелл? Или на нее уже упал отблеск власти, которую она получит по праву брака? Она знала, какое влияние оказывала на ее безудержного отца Элеанор, а теперь он и у нее просит согласия. Возможно, что власть, о которой так долго и бесплодно мечтала она, вскоре станет явью.
— Конечно! Спасибо, папочка.
— Ваш караван отправится через месяц. До Бордо вы сможете добраться по воде.
— Мы поплывем на корабле? — Арлетта ни разу в жизни не покидала свой замок, и, разумеется, никогда не видала ни одного корабля. Она знала, что ее отец владел полудюжиной судов, стоявших на якоре в порту Ванна. Как и вся окрестная знать, он считал торговлю делом, недостойным себя, и редко пользовался ими. Арлетте иногда приходило в голову, что корабли еще не продали исключительно потому, чтобы убедить горожан, что де Ронсье на самом деле обладает кое-какой властью в округе.
— Я получил известие, что в Бордо меня дожидается большая партия вина. Нужно послать один из кораблей на юг, чтобы забрать его. По пути он и подвезет вас. Если Фавелл не будет возражать, доплывете до Бордо по морю, а оттуда остаток пути верхом.
— Мне так хочется прокатиться по морю, папа!
— Ладно. Я позабочусь, чтобы к приезду Фавелла все было готово.
— Папочка, можно я возьму с собой Клеменсию? В дороге мне будет нужна служанка.
— Клеменсию? А, эту монашенку? Ну что же, забирай.
— Благодарю тебя, папочка!
Франсуа показал дочери жестом на дверь.
— Ты будешь скучать по мне? — на прощание спросила Арлетта.
— Да полно, ступай, дочь, займись сборами.
Семья Анны имела дома небольшую ручную мельницу. Это было незаконно, так как держа для личных нужд меленку, они могли ничего не платить своему господину за помол, тем самым лишая жадного хозяина того, что он по праву считал своим.
Анна обычно молола муку по вечерам, чтобы сразу замесить ее и поставить тесто, которое пекли уже утром. Квашню оставляли под мокрой рогожкой на ночь, чтобы дать тесту подняться.
Семейный очаг располагался посреди простенького домика в одну комнатку; по утрам мать Анны, Мархарид, раздувала пламя и выпекала хлебы в маленьких глиняных горшочках, которые ставила в горячую золу.
Последние несколько недель Мархарид пристально наблюдала за своей дочерью. Однажды вечером, ожидая, пока Хуберт, ее муж, вернется с поля, она заговорила с ней об этом.
Анна только что вошла со двора, где стирала в большом деревянном чане белье. Она сняла горшочек с медом с полки, и, вытащив кухонный нож из-за пояса, придвинула трехногую табуретку вплотную к матери.
— Как вкусно пахнет этот хлеб! — воскликнула молодая девушка. — Я так проголодалась!
— Это для отца на ужин, — сказала Мархарид и, потряся перевернутым горшком над краюхой, отложила намазанный медом хлеб в сторону. — А к тебе, дочь, как видно, вернулся аппетит?
Анна покраснела и отвернулась от стола.
Мархарид вздохнула:
— Бесполезно скрывать от матери, дочка. Я все знаю.
Анна встрепенулась.
— Все знаешь? О чем ты?
— Ох, Анна, Анна. Я же мать, и люблю тебя. Я знаю, что ты брюхата.
Руки дочери затряслись так сильно, что она чуть не уронила горшок с медом на пол. Она закрыла глаза.
— Я… думала, что еще не заметно, — прошептала она.
Мархарид сжала ее руку.
— Ну-ка, рассказывай, девочка. В последние два месяца ты часто чувствовала по утрам головокружение? Не хотела есть…
— Ни вчера, ни сегодня этого не было, матушка.
— И не будет. Это время прошло. Когда по твоим расчетам будут роды? — В ее глазах светилось участие.
Карие глаза Анны наполнились слезами.
— Ты не сердишься на меня, матушка? — робко спросила она.
— Рано или поздно это должно было случиться. Когда ты ждешь ребенка?
— В ноябре, матушка, в канун дня святого Андрея.
— День святого Андрея… У нас еще есть время, чтобы все уладить. Не смотри так печально, милая. Я пошлю отца к Самсону, он поговорит с его родителями…
— Господи, только не это! — Анна горько зарыдала. — Не говори отцу, пожалуйста, не говори! Он спустит с меня шкуру…
Мархарид нахмурилась.
— Ты хочешь сказать, что не Самсон отец твоего ребенка?
— Нет, не Самсон, — всхлипывала Анна.
— Кто же тогда?
Анна затрясла головой и заплакала еще громче.
— Я не могу сказать этого…
— Ну же, дочка, будь умницей.
— Не могу, матушка! Я обещала! Даже если ты будешь ругать меня, а отец — бить, я не выдам его.
— Значит, он никогда не возьмет тебя замуж, — с горечью предположила Мархарид. — Родишь бастарда, щенка…
Плач перешел в рыдания.
— Ну-ну, успокойся. Самсон паренек добрый, покладистый, — принялась утешать мать. — Он давно поглядывает на тебя. Клянусь, мы уговорим его взять тебя в жены.
— Я не пойду за Самсона!
— Будь умницей, Анна. Что скажет твой отец? Ты ведь знаешь его характер. Он просто выставит тебя за дверь, как только узнает о бастарде в твоей утробе.
Анна затравленно оглянулась.
— Мамочка, но ты же не скажешь ему об этом, ведь правда?
Мархарид смотрела на дочкин живот.
— Шила в мешке не утаишь. Скоро он и сам все заметит…
— Пожалуйста, не говори ему!
— Ладно, не скажу, по крайней мере, пока. Но тебе, доченька, нужно хорошенько все это обдумать. Я советую, чтобы ты получше присмотрелась к Самсону.
— Я ни за что не пойду за Самсона!
— Посмотрим, — мрачно ответила мать. — Часто молодые девушки по прошествии некоторого времени меняют свое мнение на противоположное.
— Этого никогда не будет! — всхлипнула Анна.
Она все еще рыдала и не видела, как мать, сутулясь, вышла из комнаты.
Немного успокоившись, Анна начала осознавать, что до сих пор она вела себя как слепой новорожденный котенок, надеясь, что все проблемы решатся сами собой. Если отец узнает о ее беременности, дело может обернуться плохо. Так или иначе, ей срочно необходимо послать весточку Раймонду в Хуэльгастель.
Солнечным июльским утром того же 1186 года, через пару дней после прибытия Луи Фавелла в Хуэльгастель, Гвионн Леклерк и сэр Ральф Варден скакали в замок, зная, что граф Франсуа с нетерпением ждет их возвращения.
Жеребчик сэра Ральфа по кличке Арес был гнедой масти, в то время как Гвионн, уговоривший Обри выдать ему лошадь получше, скакал на превосходном вороном мерине.
Высоко в небе порхали ласточки. Стрелой проносясь над головами всадников, пищали стрижи, гоняясь в безоблачном поднебесье за невидимыми глазу насекомыми, а еще выше, у самого солнца черным пятнышком на голубом фоне лениво кружил чеглок, мелкая хищная птица из породы соколов, высматривая добычу и нежась в лучах теплого утреннего солнца.
— Где тебя черти носят, Ральф? — грубо приветствовал прибывших граф, вышедший навстречу. — У меня к тебе неотложное дело.
— Приношу мои извинения, монсеньёр, — Ральф легко спрыгнул из седла и бросил поводья Гвионну. — Я не думал, что срочно вам понадоблюсь. Я просто решил поразмять Ареса, а Леклерк опробовал Звездочку.
Обри без особых раздумий окрестил вороного мерина Звездочкой из-за белого пятна на лбу. Правда, Гвионн скорее предпочел бы жеребца, так как верховая езда была одним из его любимых занятий и он решил не упускать случая удивить сэра Ральфа своим мастерством. Тем не менее, на этот раз Гвионн не имел поводов быть недовольным лошадью. Это оказался резвый, немножко нервный скакун, однако он скоро понял, чего от него хочет всадник, а Гвионн отметил для себя, что мерин был при всей своей горячности животным послушным, и не имел привычки нестись сломя голову. Сэр Ральф, в свою очередь, увидев, насколько искусным наездником оказался его управляющий, решил при случае использовать это умение. Памятуя, что Рим не за один день строился, Гвионн решил, что сделал неплохое начало.
Придав своему лицу безразличное выражение, он принялся ослаблять подпруги на упряжи обоих коней, при этом внимательно прислушиваясь к разговору рыцаря и его сеньора. При каждой встрече с графом Франсуа Раймонд с трудом подавлял инстинктивное желание вытащить из ножен, болтавшихся на поясе, кинжал и по рукоятку вонзить его графу между ребер. Он сдерживался, утешая себя мыслью, что желанный час мщения рано или поздно настанет.
Месть, замышляемая им, должна выглядеть иначе — скорая смерть от клинка никак не подходила для такого злодея, как де Ронсье. Гвионн мечтал видеть графа валяющимся в пыли у своих ног. Он хотел растоптать его жизнь так же жестоко, как тот поступил со всем его, Раймонда, родом.
— Так вот, Ральф… — Де Ронсье поскреб свой подбородок, заросший рыжеватой щетиной. — Дело касается моей дочери.
Гвионн насторожился.
— Тебе, конечно, известно, что через пару дней она отправляется на юг в сопровождении Луи Фавелла?
— Конечно, господин.
— Мне нужен человек, который изъявил бы согласие возглавить почетный эскорт, который я ей выделяю. Он непременно должен быть рыцарем, этого требует этикет. Я предложил эту должность Веннеру, но его пугают трудности пути. А ты что на это скажешь? Согласен доставить мою единственную дочь в целости и сохранности в Аквитанию?
Гвионн весь напрягся и поспешно отвернулся от графа, чтобы лицо не выдало охватившие его чувства. Нет, только не это! Если бы Варден согласился сопровождать дочь графа до владений ее будущего супруга, все тщательно обдуманные планы Гвионна рухнули бы в один миг. Тогда он, как слуга рыцаря, будет обязан следовать за своим господином. Он произнес безмолвную молитву, моля небо принудить рыцаря отклонить столь почетное предложение.
Голубые глаза сэра Ральфа выражали задумчивость. Сердце Гвионна учащенно билось. Его хозяин, похоже, склонялся к тому, чтобы принять предложение графа.
— Конечно, я не имею права принудить тебя, человека свободного, Варден, — немного заискивающе произнес Франсуа. — Ты всегда был лишь вассалом моего отца, а не моим. Но я буду очень тебе признателен, если ты дашь согласие.
— А что нам делать после того, как леди Арлетта будет доставлена к своему жениху? Мы должны будем вернуться в Хуэльгастель?
— Вовсе не обязательно. Если вы пожелаете, и моя дочь не будет против, можете остаться с нею в Ля Фортресс на правах ее свиты и телохранителей — я буду это только приветствовать.
— Мне всегда хотелось посмотреть в своей жизни больше, чем Нормандию и Бретань, — неторопливо ответил сэр Ральф. — Вы позволите обдумать ваше предложение и дать ответ завтра?
Граф Франсуа улыбнулся.
— Само собой. Хорошо, если ты сможешь дать мне ответ за обедом.
Серповидные крылья чеглока в небе высоко над замком внезапно сложились, и птица стрелой метнулась вниз. Пронзительный крик, и в желтых когтях бьется ласточка с окровавленной грудкой; больше ей не придется летать по небу.
Узкая полоска рассвета еще только разгоралась на горизонте, когда Анна, потихоньку одевшись, вышла из дома и торопливо зашагала по улице. Она думала о единственном человеке, который мог бы помочь ей, и молила Бога, чтобы он не отказался ее выслушать.
С моря дул холодный ветер, и Анна туго запахнула полы своего плаща, не только чтобы избежать простуды, но и для того, чтобы спрятать свой раздувшийся живот. Будучи девушкой крепко сложенной, Анна могла бы еще мешки таскать, да и не очень-то было заметно, но ей казалось, что все окружающие только и делают, что оценивающе смотрят на нее.
В этот ранний час рыбацкая слободка Локмариакера была пустынна, ибо рыбаки, вытащив поставленные на ночь сети, уже разбрелись по своим халупам и легли спать, а остальные жители еще не встали.
Жилище отца Иана — а именно к нему направлялась девушка — ветхий домик с глинобитными стенами, построенный совместными усилиями паствы на восточном конце общинной земли, глядел своими окнами в направлении, противоположном морю. Зимой сильные порывы ветра с залива пронизывали его чуть ли не насквозь, а в бурю ветер сотрясал кое-как возведенные стены, угрожая обрушить шаткий потолок на голову хозяина. Отсутствие практической сметки у священника было причиной того, что ни около хибарки, ни внутри нее ничего не менялось целыми десятилетиями. Деревенский народ уже давно пришел к выводу, что стены постройки держались исключительно благодаря вере этого человека в сверхъестественное — то, что она еще стояла, в значительной мере опровергало законы природы.
Анна подошла к двери дома священника. Изъеденная червями трухлявая доска косо держалась на паре истлевших ремней, местами уже распадающихся на ниточки и волоконца. Анна постучала в дверь костяшками пальцев, оцарапав руку о неровную поверхность так, что выступила кровь.
Почти сразу же дверь со скрипом приотворилась и обветренное лицо сельского священника взглянуло на нее из открывшейся щели.
— Анна? — с ласковой улыбкой сказал он. — Что привело тебя сюда в этот час, дитя мое?
— Мне нужна помощь, отче, и у меня нет никого, кроме вас, кому бы я могла довериться. Только вы сможете понять меня. Прошу вас, помогите мне!
— Если это в моих силах, дочка. Пойдем со мной. Мы обсудим твои затруднения в господнем доме.
В умиротворяющей прохладе церкви Анна подошла к чаше для омовения рук и, окропив себя святой водой, рассеянно водила теперь подушечками пальцев по камню чаши, ощупывая вырезанные на ней большие цветы. Отец Иан зажег свечу.
— Анна, дитя мое, иди сюда.
Держа свечу в поднятой руке, отец Иан повел девушку в глубину своего царства и усадил ее на старую отполированную скамью сбоку от апсиды, рядом с алтарем. В нишах толстой каменной стены были устроены два стенных шкафчика, на деревянных дверцах которых, украшенных резьбой, висели замки.
— Садись, Анна, — предложил он, — и поведай мне, что привело тебя сюда.
Через четверть часа Анна закончила свое повествование. Из восточного окна на алтарь уже лился розовый свет. Она прислонилась к раскрашенному алебастру, вытерла мокрые от слез щеки и невесело улыбнулась.
— Прошу вас, пошлите весточку от меня в Хуэльгастель, патер.
Отец Иан одобрительно похлопал Анну по руке.
— Я знаю лучший способ. Я сам отправлюсь туда.
Глаза девушки засияли.
— Правда, отче? Но мне не хотелось бы, чтобы вы как-то утруждали себя из-за меня.
— Меня это не затруднит. Я собирался в Ванн на следующей неделе — надо доставить петицию нашему епископу. Попутно я смогу заняться и твоим делом. Но раньше этого времени я не смогу что-либо предпринять.
— На следующей неделе? О, это было бы замечательно! Спасибо, отче!
Отец Иан поднялся и направился к ближайшему шкафчику. Отворив дверцу, он достал флакон с чернилами, гусиное перо и пергамент, от которого оторвал узенькую полоску — пергамент был весьма недешев и бедный сельский священник не мог позволить себе быть расточительным.
— Теперь, милая моя, скажи мне, что именно ты хочешь сообщить своему мужу? Ты хочешь, чтобы он узнал, что ты беременна и о сложностях, которые возникли у тебя в семье?
— Если можно, напишите все как есть, отче. Пусть он узнает все.
К огорчению Гвионна сэр Ральф согласился возглавить эскорт леди Арлетты. Отъезд был назначен на следующую пятницу. Гвионн был в ярости — повлиять на решение своего господина он никак не мог, и ему придется вместе с ним покинуть Хуэльгастель. Он не мог изобрести достаточно веской причины, которая позволила бы ему остаться. Судьба нанесла Гвионну жестокий удар. Они с Мэри приложили массу усилий, чтобы он мог проникнуть в замок и устроиться в нем на службу, и то, что ехать с Арлеттой должен именно тот рыцарь, который взял его на службу, казалось верхом несправедливости.
Гвионн, с трудом скрывая свои чувства, стоял в замковом зале рядом с Ральфом и наблюдал, как дочь его врага прощается со своей бабкой. Ради такого торжественного случая старуху, всю закутанную в одеяла, специально снесли вниз из ее горницы. В первый раз Гвионн увидел сестру своей бабушки — та запомнилась ему ласковой и набожной старушкой. Он не находил никакого сходства между покойной и этой желчной старой дамой, тощей как кочерга. Она была худа настолько, что под покровом сухой ломкой кожи пергаментного цвета, обтягивающей ее лицо, можно было различить все кости. Бабушка Раймонда, напротив, была женщина полнотелая, с мягким спокойным голосом. Голос же Мари де Ронсье был резким и скрипучим.
Она протянула свои костлявые руки, чтобы обнять Арлетту.
— Прощай, дорогая моя, — промолвила Мари де Ронсье. — Да хранит тебя Всевышний, и да благословит он тебя родить своему мужу здоровых детей. — Глубоко посаженные черные глаза вдовой графини искоса глянули на Элеанор.
Молодая графиня, стоявшая рядом с Мари, поймала этот взгляд, вздернула подбородок, и, демонстративно отвернувшись, принялась рассматривать алебарды, во множестве развешанные на побеленной известью стене.
В сердце Гвионна шевельнулась жалость к этой несчастной, бесплодной женщине — жене своего врага. Похоже, граф в самом деле ее любит… У Гвионна не умещалось в голове, что человек, столь жестокий даже к ни в чем не повинным людям, был способен хоть кого-то любить. Но даже если граф и любит Элеанор, Гвионн мог бы побиться об заклад, что ее дни в качестве его жены и графини были уже сочтены, Стоит только посмотреть, каким презрением и ненавистью полны глаза старухи. Если графиня Элеанор не забеременеет в самое ближайшее время, мать окажет на графа немалое давление, чтобы он отослал жену в монастырь и аннулировал бесплодный брак. А затем они вместе подыщут ему другую жену, способную родить наследника.
— Прощай, бабушка, — сказала Арлетта, и Гвионн увидел, как слезы заблестели на ее ресницах.
— Полно, моя дорогая. Не надо плакать, — урезонила ее старуха. — Ведь ты уезжаешь, чтобы выполнить предназначение, ради которого и появилась на свет. И никогда не забывай, что по рождению ты — де Ронсье. Я буду молиться за тебя.
— Благодарю тебя, бабушка.
Дочь де Ронсье встала, ей подали легкий дорожный плащ. Пока служанка застегивала плащ на шее Арлетты, Гвионн с удивлением заметил, что дочь графа пристально рассматривает его, не скрывая любопытства. Ее глаза скользнули по безобразному шраму на его лице — каждый человек, с которым он встречался за последние несколько месяцев, первым делом разглядывал шрам, а уж потом смотрел ему в глаза. Их взгляды встретились и Гвионну еще раз пришла в голову мысль, что эта девушка очень хороша собой. Она одарила его легкой улыбкой. Гвионн не ответил, однако подумал о том, что, возможно, для него еще не все потеряно.
Арлетта де Ронсье в настоящее время была единственным отпрыском жестокого графа. Пока у де Ронсье не родится законный сын, она по праву является его наследницей. А он будет с ней рядом во время всего долгого пути в Аквитанию. Он оглядел предполагаемую жертву с головы до ног и даже немного встревожился, подумав, что ее красота может удержать его от решительных действий. Груди Арлетты были высокие и маленькие, меньше, чем у Анны, но более красивой формы. Ее талию он, должно быть, смог бы обхватить расставленными пальцами обеих рук. Точеная шея девушки была атласно-белой, как гипс.
Возможно, само небо указывает ему другой способ мести — не столь простой и прямолинейный, как тот, что он наметил поначалу. Кто знает — при взгляде смеющихся глаз сердце Раймонда забилось быстрее, — может быть, именно такой, более утонченный способ мести и будет самым верным? Впервые увидев Арлетту де Ронсье, он подумал, что если ему удастся соблазнить ее, это уже было бы неплохой местью врагу. Теперь эта мысль, почти забытая, вновь пришла ему в голове. И к тому же, усмехнулся Гвионн, он может получить двойное удовлетворение — от самого факта мести, и от процесса мщения. Прекрасное тело Арлетты де Ронсье доставит ему массу удовольствия.
В замке его и ему подобных отделяла от Арлетты целая толпа приживалов и слуг. Она никогда не оставалась одна, и Гвионн уже отбросил свое первоначальное намерение соблазнить дочь графа, как невыполнимое. Но теперь они будут вместе до самой Аквитании… Вполне возможно устроить так, чтобы дочь проклятого де Ронсье была обесчещена прежде, чем они достигнут Ля Фортресс. Об этом вполне стоит подумать. Конечно, прелюбодеяние — это грех, но Гвионн не мог не понимать, какие новые возможности для мести открываются перед ним.
И в соответствии со своими новыми замыслами он попытался, продолжая чувствовать на себе взгляд Арлетты, придать своему лицу любезное выражение. Однако все, на что он оказался способен, был лишь легкий поклон. Впрочем, хватило и этого, потому что лицо Арлетты озарила ответная улыбка.
«Что ж, улыбайся, улыбайся», — подумал он. Настроение у него улучшилось. Потеряно было далеко не все.
Невзирая на свое огорчение, вызванное расставанием с Хуэльгастелем, Арлетта вполне насладилась пятимильным путешествием до порта Ванн, где их ждал принадлежавший отцу корабль. Стоял прекрасный июльский день, было очень тепло. По лазурному небу медленно проплывали небольшие белые облака.
Во главе маленькой кавалькады ехали отец Арлетты, Луи Фавелл и сэр Вальтер. Черные графские мастифы бежали рядом со всадниками, а мулы с нагруженным на них багажом замыкали шествие. Луи и граф ехали бок о бок и дружески беседовали. Сэр Вальтер, в последнее время на удивление молчаливый, мрачно восседал на своем боевом коне. На таких лошадях обычно не ездили в мирное время или по делам, но сэру Вальтеру пришлось взгромоздиться на свою лучшую лошадь, чтобы не выглядеть бедным родственником на фоне своего господина и посланца графа Этьена, которые восседали на высоконогих арабских скакунах. Часть эскорта, отправляющаяся в Аквитанию, должна была распрощаться с графом и сэром Вальтером в гавани Ванна.
Две девушки, Арлетта и Клеменсия, ехали следом за графом, а за ними, на некотором удалении — сэр Ральф с эсквайром. Сержант Готье из Ля Фортресс и два солдата, Селье и Клор, присматривали за обозом.
На прощанье вдовая графиня подарила внучке Исольду — небольшую лошадку с примесью испанской крови, которая очень нравилась Арлетте. Много лет прошло с той поры, как Арлетта ездила на Хани. Сначала она стала для него слишком длинноногой, и этого пони заменили другим, которого звали Колокольчик. Затем она переросла и эту лошадь, и ее передали Клеменсии, которая была несколько полнее своей хозяйки, но, раньше той остановившись в росте, едва достигала пятифутовой отметки. Хотя служанка и научилась немного обходиться с лошадьми, она даже с этим смирным коньком справлялась не без труда. Они приближались к Ванну. Уже показалась церковь святого Патерна. Она была расположена за деревянным палисадом, который служил горожанам крепостной стеной. Как только они миновали ее, Колокольчик подошел к обочине, подогнул в коленях передние ноги и начал лениво щипать пыльную травку.
— Ну-ка, взнуздай его, Клеменсия, — посоветовала подруге Арлетта.
Та натянула поводья.
— Я пытаюсь, но проклятая скотина и ухом не ведет. О небо, да он, никак, голоден? Его что, сегодня утром не кормили?
Арлетта направила свою Исольду к обочине и взялась за поводья Колокольчика. Лошадь оторвала голову от лакомого подорожника, и тут Арлетта увидела, что глаза Клеменсии мокрые и опухшие, а на щеках красные пятна. Арлетта почувствовала угрызения совести. Имела ли она право распоряжаться судьбой подруги, заставляя ее отправиться в далекий путь вместе с собой? Клеменсия не раз уверяла, что не хочет расставаться с Арлеттой и поедет на юг с удовольствием. Однако теперь было ясно, что она уже начала тосковать по своему Моргану, а ведь они даже еще не взошли на корабль.
— В чем же все-таки дело? — спросила Клеменсия, слабо улыбнувшись. — Почему он меня не слушает?
— Тебе надо быть с ним пожестче, покажи ему, что ты — его хозяйка.
— Прогулка верхом — утомительное удовольствие, — сделала вывод девушка, и, придерживаясь рукой за луку седла, свободной рукой смахнула с лица упавшую на лоб прядь волос.
Расценив слова подруги как мольбу о помощи, Арлетта намотала поводья Колокольчика на луку своего седла и попыталась немножко приободрить Клеменсию.
— Подумай, как тебе повезло, что мы отправляемся в Ля Фортресс на корабле, а не проведем всю дорогу в седле!
Клеменсия невесело усмехнулась в ответ, а потом уголки ее рта снова горестно опустились вниз.
Сэр Ральф и его оруженосец тем временем проехали немного вперед и остановились, поджидая девушек. Арлетта с улыбкой извинилась за задержку:
— Должно быть, Колокольчик почувствовал, что это была последняя травинка, которую ему сегодня удастся перехватить, — пошутила она.
Сэр Ральф, которому нравилась леди Арлетта, широко улыбнулся. Гвионн Леклерк, ненавидевший ее отца, но ощущавший прилив похоти каждый раз, как смотрел на нее, тоже выдавил улыбку.
Кавалькада неторопливым шагом проследовала через восточные ворота города, мимо развалин сгоревшей церкви святого Петра. Строящийся каменный собор почти не был виден из-за опутавшей его паутины лесов. На самом верху трудились каменщики, а тяжелые подъемные корыта были наполнены до самых краев кровельной черепицей. У Арлетты захватило дух, когда она увидела, на каких узеньких лесах работают люди, но сами они, казалось, совершенно не думали ни о высоте, ни об опасности, которой ежеминутно подвергаются, а распевали песни и громко болтали за работой.
Всадники миновали городской рынок, с которого доносился гул множества голосов собравшихся там продавцов и покупателей. Недаром это место называлось Ля Кох — Толкучка. Грудами лежали рыба и устрицы — обычная пища простонародья, и едкий запах рыбных рядов пронизывал все вокруг. Достигнув улицы Ля Рю де ля Моннэ, девушки с любопытством принялись озираться по сторонам. Этот район сгорел дотла три года тому назад, в день Благовещения, когда известный в городе монах-бенедиктинец, отец Джером, произнес свою в буквальном смысле зажигательную проповедь.
Здесь когда-то жила таинственная Йоланда Хереви.
С той самой минуты, как Арлетта оказалась свидетельницей тайной ночной встречи отца и монаха, она не без основания подозревала, что граф приложил свою руку к городскому пожару, но она была достаточно предусмотрительной, чтобы ни с кем не делиться своими подозрения. Даже если граф и совершил неблаговидный поступок, он не поблагодарил бы дочь, если бы она указала ему на него. Как она ни старалась, они с отцом так и не научились понимать друг друга.
Была еще одна закрытая тема в разговорах между отцом и дочерью — побоище в Кермарии. Прирожденное благоразумие принуждало ее держать язык за зубами, хотя она решилась бы заговорить об этом с графом, если б увидела, что это может помочь бедным обитателям разгромленной усадьбы. Сопоставив известные ей факты, девушка без труда догадалась, что ее отец совершил злодейство ради того, чтобы обеспечить себе права на спорные земли. Это, как и многое другое, было сделано во имя дома де Ронсье. Возможно, всю правду она никогда так и не узнает.
Арлетта готова была поклясться, что если бы ей пришлось отстаивать фамильную честь, она ни за что не стала бы прибегать к подлым методам и совершать греховные деяния. Она бросила взгляд вперед, чтобы определить, видит ли отец, что они немного отстали, но тот был увлечен беседой с сэром Луи и ни на что не обращал внимания.
Улочки Ванна были очень узкими — по ним не смогли бы проехать в ряд сразу несколько всадников. Для отца Арлетты и его спутника ее ширины, однако, было достаточно — если, конечно, встречные прохожие будут при их приближении прижиматься к стенам домов. Все они так и делали, едва завидев графа и его спутников. Собаки, сопровождавшие их, придирчиво обследовали землю в поисках выброшенных костей или помоев, которые жители запросто выплескивали из окон домов прямо на улицу, отчего кругом стояла почти невыносимая вонь. Под ногами прохожих и копытами лошадей рылись растрепанные рябые куры и громко кудахтали, если находили что-либо достойное внимания. Встретилась даже свинья, которую хозяева привязали на веревке к кольцу, прикрепленному к бревенчатой стене своего дома.
Деревянные дома, крытые камышом или тростником, стояли очень тесно один к другому. После пожара большинство из них были отстроены заново, но, как и прежде, стояли стенка к стенке. После такого несчастья было бы разумно оставить между домами небольшие промежутки, чтобы при пожаре огонь не так легко перекидывался с одной постройки на другую. Но никто не согласился бы оставить незастроенной ни дюйма своей так дорого купленной земли — эти прогалы со временем могли занять соседи, расширив свои постройки. Ля Рю де ля Моннэ выглядела точно так же, как и три века тому назад, когда сам Карл Великий даровал графский титул де Ванн человеку по имени Номиноэ.
К карнизам, выходящим на запад, лепились коричневые круглые гнезда городских ласточек. От стрех вниз по стенам веером расходились белые пятна птичьего помета — казалось, эти гнезда были тут со дня сотворения мира. Беспрестанный писк птенцов заставлял родителей-ласточек носиться по небу взад-вперед быстрее ткацкого челнока.
Облезлый грязно-желтый пес лежал на пороге своего дома, над ним вился рой черных мух. Почуяв приближение мастифов, пес вскочил со своего места, уши его встали торчком, шерсть на загривке вздыбилась. В этот момент за спиной дворняги открылась дверь и на улицу вышла хозяйка, женщина с ямочками на пухлых щеках. На голове ее был накинут платок. В руках она держала миску рыбьих потрохов. Женщина безразлично взглянула на графский выезд и махнула багровокрасное содержимое своей посудины прямо под ноги скакуну сэра Вальтера. Арлетта могла держать пари, что на лице этой женщины при этом мелькнула злорадная ухмылка. Сделав свое дело, она прислонилась к дверному косяку, провожая их внимательным взглядом.
Желтая дворняжка, бросившаяся за потрохами, оказалась под копытами коня сэра Вальтера, так же как и мастифы. Они сцепились прямо под брюхом лошади в единый ком: замелькали оскаленные пасти и полетели во все стороны клочья шерсти. Сэр Вальтер потуже натянул поводья, и его конь спокойно перешагнул клубок грызущихся псов.
Арлетта нахмурилась.
— Клеменсия, ты видела?
— Я очень рада, что она не выплеснула эти помои под ноги Колокольчику, — экспрессивно ответила девушка. — Он подскочил бы до небес, если бы эти твари схватились у него под брюхом.
— Это уж точно. Уверена, грязная баба сделала это нарочно…
Собаки расхватали потроха, и свара закончилась так же внезапно, как и началась. Де Ронсье подозвал мастифов и продолжал ехать вперед, как будто ничего не случилось. Желтая псина вернулась на свой порог и начала зализывать места укусов, покрытые засыхающей кровью.
Когда Арлетта и Клеменсия проезжали мимо женщины и ее собаки, глаза горожанки бесстрастно скользнули по лицам девушек, а затем обратились к обозу.
Арлетту передернуло от неприязни.
Внезапно лицо женщины изменилось. Ее глаза полезли на лоб, пухлые щеки побелели. Она в изумлении уставилась на кого-то из ехавших позади Арлетты. Девушка обернулась в седле. Горожанка с округлившимся приоткрытым ртом смотрела на Гвионна Леклерка.
Странно, но юноша тоже выглядел растерянным, лицо его побелело от волнения и напряглось, словно он увидел привидение. Ярко-красная полоска шрама стала еще заметнее на фоне матовой бледности его щек. Он смотрел прямо перед собой, его зеленые глаза блестели, как изумруды; последнее, скорее всего, укрылось от взора горожанки, стоящей сбоку. Чутье подсказало Арлетте, что слуге сэра Ральфа отчего-то очень не по себе под взглядом этой женщины.
Что же тут происходит? Когда Гвионн проезжал мимо женщины, на его раненой щеке задергался какой-то мускул. Но он не потерял самообладания и держался в седле совершенно свободно, хотя рука его сжимала поводья с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Желтая дворняга встряхнулась, согнав с себя тучу мух, поднялась и завиляла хвостом. Если бы женщина не удержала ее, она бы, несомненно, бросилась к нему ласкаться.
Арлетта повернулась к подруге. Что-то с оруженосцем сэра Ральфа было не в порядке, и ей хотелось узнать, не заметила ли и та чего-либо странного.
— Клеменсия?!.
По щекам девушки катились крупные слезы.
— Милая, пожалуйста, не плачь, — сказала Арлетта.
Слезы Клеменсии настолько взволновали ее, что она тут же забыла о странном происшествии с новым оруженосцем сэра Ральфа.
— Не печалься так — я не буду настаивать, чтобы ты осталась со мной в Аквитании навсегда, если сама не захочешь.
Клеменсия вздохнула.
— Нет, Арлетта, я должна быть с тобой: куда ты, туда и я. Сейчас уже слишком поздно менять решение. К тому же ты отправляешься в дом, где вокруг тебя будут одни чужие. Тебе просто необходимо, чтобы я была рядом.
— Только при условии, что это не сделает тебя несчастной. Возвращайся-ка лучше обратно, к своему Моргану. Мой отец позволит тебе остаться в замке, он не будет против. Это все я виновата — упросила его, чтобы он позволил мне взять тебя с собой.
Клеменсия отерла слезу рукавом.
— Нет. Я должна остаться с тобой. Но я только… — она всхлипнула, — только сейчас поняла, как много он для меня значит…
На набережной Гвионн принял поводья Ареса и Звездочки, а де Ронсье отправился на судно, чтобы убедиться, что его дочь будет устроена там подобающим образом. Гвионн привязал коней к кольцу в стене таверны «Корабль» и остался около них. Лицо его было встревожено, руки дрожали. В этом районе города у него было много знакомых и он молил Бога, чтобы никто его не узнал. Время для таких встреч было более чем неподходящее.
— Займись обозом, — бросил ему сэр Ральф, направляясь к ведущим на причал деревянным сходням.
— Будет сделано, господин.
Судно с наборной обшивкой, принадлежавшее де Ронсье и носившее название «Огненный Дракон», походило на корабли норманнов. Гвионн знал, что удлиненный корпус неплохо подходил для путешествий по открытому морю — большинство купеческих судов строились по этому образцу. Эти сведения ему сообщили друзья еще в то время, когда он жил в Ванне. Продолговатый и изящный, корпус «Огненного Дракона» был оснащен выгнутым носом с резной драконьей головой на конце, причудливо раскрашенной. Ужасные выкаченные глаза были красного цвета — из-за того, что судно легонько покачивалось на волнах, казалось, будто в лучах полуденного солнца они поворачиваются в деревянных глазницах. Из всех судов, стоявших в порту на якоре в тот день, корабль де Ронсье был самым длинным. Его вымпел — ненавистный Гвионну золотой пятилистник в венце черных терновых ветвей — гордо развевался на верхушке мачты. Квадратный парус был полностью убран.
По всей набережной валялись вытащенные на просушку сети, кое-где в их ячейках торчали рыбьи скелеты, начисто обглоданные портовыми чайками. Удушливая вонь уличных отбросов не доходила сюда, свежий воздух был пропитан запахом выброшенных на берег водорослей.
Гвионн наблюдал за тем, как солдаты, сопровождавшие сэра Луи из самой Аквитании, развьючивали обоз и поднимали сундуки с приданым леди Арлетты на борт с помощью системы из блоков и канатов. Самих грузовых мулов везти на юг было несподручно, поэтому сэр Луи заранее договорился с купцом, чтобы тот предоставил необходимое количество животных по прибытии в Бордо.
Гвионн бросил взгляд исподлобья на графа Франсуа, стоявшего подле своей дочери и ее служанки на самых сходнях. Казалось, они о чем-то спорят. Юноша прислушался в надежде узнать нечто новое и полезное для своих планов.
— Нет, господин, Арлетта ошибается, я хочу плыть с ней, — доказывала, заламывая руки, Клеменсия. — Я не поеду назад в замок, я должна следовать за нею. Мне всего лишь на миг взгрустнулось, но теперь все прошло.
— Ты говоришь правду, Клеменсия? — усомнилась рыжеволосая дочь графа де Ронсье.
Гвионн не стал дальше вслушиваться в разговор, показавшийся ему недостойным внимания, и вернулся к своим раздумьям. Почему де Ронсье выбрал из многих других именно эту дорогу к порту? Догадался ли граф, что он не тот, за кого себя выдает? Или он уже забыл о жертвах своих прошлых преступлений? Капли пота выступили на его ладонях. Гвионн отер их полою туники. Женщина с желтой дворнягой — ее звали Беатриз — некогда была его соседкой, до того самого дня, когда графские слуги подпалили улицу и вынудили все семейство де Хереви бежать из Ванна. Беатриз и ее пес узнали его, даже несмотря на шрамы. В какой-то ужасный миг ему показалось, что женщина сейчас назовет его по имени, или же собака бросится со своими неуместными ласками, выдав его с головой в руки врагов. Если такое случилось бы, Леклерк готов был поклясться, что граф не преминет по прибытии в порт намотать его кишки на барабан первой попавшейся лебедки.
— Леклерк. Леклерк! Ты что, заснул?
Разногласия между Арлеттой и ее служанкой по-видимому были улажены. Обе девушки чинно вступили на борт корабля и Варден, перегнувшись через перила, звал его, сопровождая слова довольно красноречивыми жестами. Вздрогнув, Гвионн вернулся к действительности.
— Что же ты стоишь, Леклерк, словно к месту прирос? Заводи лошадей на корабль. Все остальное уже погружено.
Гвионн отвязал Ареса и Звездочку и торопливо повел их вниз по сходням. Хвала небу, в тот день в порту не появилось ни одного его знакомого — а таких по городу в былые дни у него набралось бы немало. Он недолюбливал морские путешествия, поскольку плохо переносил качку, но был от души рад, что «Дракон» наконец отчалил от опасного берега.
Через трое суток, вечерней порой, когда небесное светило садилось за лесной горизонт, отец Иан, подъехав к воротам замка Хуэльгастель, спешился с мула, одолженного у епископа Ваннского. Глаза его слезились от усталости. Худой, как жердь, он чувствовал себя после длительного путешествия по жаре весьма неважно; по телу стекал пот, лицо покрывала испарина. Его серый дорожный плащ — когда-то он был черным, однако под лучами солнца дешевая материя вскоре выцвела, — насквозь пропылился. Как только его ноги коснулись земли, отец Иан испустил вздох облегчения.
Сейчас он передаст послание Анны и сможет наконец отдохнуть. Отряхнув с плаща засохшие комочки грязи, он отер пот с лица подолом рясы, затем подтянул пояс и направился к стражнику перед воротами.
Часовой — плотно сложенный человек с часто помаргивающими серыми глазками и седыми, однако еще густыми волосами, нечесаные пряди которых свисали из-под очелья, улыбнулся беззубым ртом.
— Долго пробыли в седле, отче?
— Больше, чем за весь предыдущий год, сын мой. Эта скотина не пропустила по дороге ни одной колдобины — я весь разбит, с головы до пят.
— Вы приехали повидаться с нашим исповедником отцом Йоссе? — с участием задал вопрос стражник. По-видимому, он испытывал почтение к людям духовного звания. — Я думаю, в настоящий момент он находится в часовне. Совсем недавно колокол пробил час молитвы.
Отец Иан задумчиво потер свои натруженные ягодицы.
— Нет, сын мой, я не к отцу Йоссе. Мне нужно передать известие молодому человеку, который, как я слышал, с недавнего времени служит у господина графа.
— Кто же это?
— Его имя Гвионн Леклерк. Ты знаком с ним?
— Леклерк? Должно быть, это тот паренек, которого сэр Ральф Варден взял себе оруженосцем. Ему лет эдак восемнадцать, волосы русые, лицо обезображено шрамом.
Отец Иан покопался у себя в памяти.
— Верно. А где его можно увидеть?
Стражник сочувственно покачал головой.
— Опоздали, святой отец. Он в отъезде.
Священник от изумления окаменел.
— Как в отъезде? Но он не собирался никуда уезжать. У меня для него очень важное сообщение. Я обязательно должен поговорить с ним.
— Тогда, отец, я боюсь, что вам придется повернуть мула и ехать в обратную сторону. Только до места, где он сейчас находится, вам предстоит совсем немалый путь.
Отец Иан всмотрелся в серые глаза охранника.
— Так куда же он уехал?
— Он сопровождает графскую дочку в Аквитанию.
— Но он вскоре вернется?
Страж пожал обтянутыми кольчугой плечами.
— Этого я сам не знаю и вам не скажу. Но вы можете осведомиться поточнее в замке. — Жестом стражник дал священнику понять, что ему разрешался въезд на территорию Хуэльгастеля. — Если вы отведете мула на конюшню, молодой Обри позаботится о вашем уставшем животном.
— Благодарю тебя. Мне еще нужно будет место для ночлега.
— Найдите сержанта Ле Гоффа. Он укажет вам свободный топчан. Если захотите умыться, колодец с водой расположен во внутреннем дворике.
Не зная, как теперь быть, отец Иан ввел мула под крепостную решетку. Оставалось уповать на господа; может быть, он подскажет ему, как помочь Анне в сложившейся ситуации.
Они находились в пути уже четыре дня. Гвионн праздно сидел на корме «Дракона», в то время, как его волосы ерошил приятный морской бриз.
Он чувствовал себя не совсем здоровым. Поначалу ему казалось, что плавание будет приключением веселым и занимательным, но вскоре оказалось, что он ошибся в своих ожиданиях. Гвионн уже знал, что такое морская болезнь по своей предыдущей жизни, в которой он звался Раймондом Хереви. В тот раз он пустился в ночное море, направляясь на свидание с Анной. При этом воспоминании по телу юноши разлилась сладкая истома. Он ясно представил себе, как, одержимый страстью увидеть ее, вновь неистово работает веслами, пробиваясь против ветра на утлой рыбацкой лодчонке через неспокойный залив. Но мысль о морской болезни даже не приходила ему в голову, когда они отправились в плавание по Бискайскому заливу.
Самое начало пути оказалось ужасным. Первые двое суток он провел как в аду. Они еще не вышли в открытое море, а он уже блевал в воду, перегнувшись через корабельный планшир.
Сэр Ральф, увидев, как плохо переносит качку его оруженосец, обычным для него бесцеремонным тоном вынес приговор:
— Болеешь? Не повезло. Скоро привыкнешь. — Ничего больше не добавив, он направился на нос корабля, где проводил большую часть времени в беседах с Луи Фавеллом.
Но сильнее всего мучило Гвионна воспоминание о той минуте, когда
— Мне уже намного лучше, госпожа, — судорожно набрав воздуха в легкие выдохнул он, хотя на самом деле еле удерживался на ватных ногах, вцепившись пальцами в планшир.
— Не очень-то похоже на правду. — Арлетта де Ронсье заботливо пригладила растрепавшиеся волосы и, расстегнув застежку его плаща, подоткнула развеваемые ветром полы, чтобы они не запачкались.
Гвионн вновь сделал слабую попытку отгородиться от непрошенной заботы, но в этот момент кораблик подняла на свой гребень очередная волна. Эсквайр застонал от нового приступа тошноты и уронил голову на дощатую обшивку борта, бессильный помешать мягким девичьим рукам делать с ним все, что им заблагорассудится.
И все время, пока его рвало, леди не отходила от больного. Наконец, Гвионн свалился, обессиленный, на палубу и опустил голову на колени, чувствуя себя словно перчатка, вывернутая наизнанку.
— Дыши медленно и глубоко, — посоветовала Арлетта, присев перед ним на корточки. — Подольше задерживай воздух в легких. Принести тебе воды?
У Гвионна вновь подкатило к горлу, но он усилием воли заставил себя поднять голову и посмотреть в ее глаза. Первый раз в жизни он видел ее так близко.
Измученный болезнью, он не мог противостоять опасному приливу симпатии к необыкновенной девушке. Будь Гвионн не так обессилен, он расхохотался бы во всю глотку. Всего несколько дней назад, в Хуэльгастеле, он представлял себя неотразимым и галантным соблазнителем дочери своего врага — а теперь царапал пальцами палубу, в то время как она милосердно ухаживала за ним, предлагала принести воды…
Опасаясь, что сильный ветер сорвет и унесет ее головное покрывало, Арлетта сняла его, и мягкие блестящие волосы заструились по девичьему лбу и щекам. Ее густые брови и длинные ресницы были того же светло-золотистого оттенка, что и волосы. Небольшой прямой носик ничуть не портили едва заметные веснушки. Сейчас она улыбалась, и Гвионн мог видеть безупречно ровный ряд белых зубов. Что и говорить, графская дочка была гораздо красивее Анны. Если бы юноша не знал, кто ее отец, он, пожалуй мог бы не на шутку влюбиться в бретонскую красавицу. Однако он ни на миг не забывал о ее происхождении, ни на миг не угасала в его душе жажда мщения. Рассудком Гвионн понимал, что, во имя всего святого, должен убедить Арлетту оставить его в покое. Он даже обязан, испытывать похоть к этой девушке — но любовь и симпатию? Это абсолютно исключено. Он сгорал от стыда, что враг видел его в столь беспомощном состоянии.
— Ты не гнушаешься подать воды какому-то оруженосцу? — словно ослышавшись, спросил он, высоко поднимая брови.
Девушка слегка покраснела, улыбка с ее лица исчезла. И тем не менее она поднесла к его губам стакан с водой, аккуратно свернула сброшенный им плащ и только потом ушла. Все это происходило на глазах у пассажиров и членов команды корабля, собравшихся на единственной палубе, заваленной тюками, ящиками, мешками, снастями, сундучками с матросскими пожитками.
А тем временем «Огненный Дракон» медленно продвигался мимо соленых болот на бретонской границе, мимо устья Луары, мимо встречных купеческих судов и лодок береговой охраны.
Вскоре за кормой осталось Пуату, превратившееся в небольшое темное пятнышко где-то на горизонте.
— Сегодня ты выглядишь лучше, — сказал Гвионну штурман.
— Ты прав, дружок. Наверное, начинаю привыкать.
— Когда я впервые вышел в море, мне тоже пришлось несладко.
Гвионн неохотно вступал в разговоры с моряками из команды судна — в эти дни ему нужно было обдумать много важных вещей. Хотя почему бы не дать словоохотливому штурману выговориться, время от времени поддакивая и понимающе кивая.
— Понятно…
— Куда уж понятней. Ужас, одно слово. Вспомнить только мой первый рейс в Лондон. Волнение было куда сильнее сегодняшнего. В десять, нет, будь я проклят, в сто раз…
Вполуха слушая эту болтовню, Гвионн ощупывал взглядом палубу, отворачиваясь каждый раз, когда в поле его зрения попадали эта молодая ведьма, де Ронсье, и ее спутница. Девушки устроились спиной к нему на одной из поперечных скамей для гребцов.
Одномачтовый «Дракон» шел только под одним большим квадратным парусом, хотя и для весел в борту ниже планшира были проделаны отверстия с уключинами, сейчас закрытые заслонками.
— Эти дырки — для весел? — неожиданно прервал Гвионн многословное описание пенистых волн зеленоватого цвета в два раза выше колокольни.
— Эти-то? Ну да. Если будет надо, посадим четырнадцать гребцов.
— Вот здесь? — Гвионн указал на скамьи.
— Конечно. Где же еще?
В этот момент Клеменсия, сидящая рядом со своей госпожой, оглянулась. Поймав взгляды штурмана и оруженосца, она нагнулась и что-то прошептала подружке на ухо.
Арлетта не обернулась, но плечи ее напряглись, а белокурая головка вздернулась вверх.
Моряк откашлялся:
— К-хм, парень, а ведь она положила на тебя глаз.
— Кто? Служанка, что ли?
— Да нет, маленькая госпожа. Как только ты занедужил, мигом подскочила к тебе. — Моряк вздохнул. — Вот ведь какая жалость!..
— О чем ты?
— Да о том, что такая молодая девушка достанется этому старому хрычу Этьену Фавеллу.
— А он что, действительно старый? — До сих пор Гвионн как-то не удосужился навести справки о женихе Арлетты.
— Весь уже седой. — Штурман снова вздохнул. — Фавелл объявил, что возьмет ее только в том случае, если она окажется девственницей. Эти графья куда более разборчивы, чем простые французы, когда выбирают садовницу, чтобы поливать свои драгоценные родословные деревья. И все же какая жалость!
Штурман насупился и замолчал, а Гвионн отвернулся и уставился на море. Но время от времени он переводил взгляд на девушек, сидящих на лавке. Если бы штурман, человек, много повидавший в жизни, оказался прав и Арлетта де Ронсье была неравнодушна к его персоне, мысль о соблазнении невинной девушки становилась не столь фантастичной, как день тому назад.
На самом судне не было помещений для ночного отдыха. «Огненный Дракон» предназначался для каботажного плавания. С наступлением ночи он заходил в ближайший порт или какую-нибудь тихую гавань. Капитан платил портовым властям положенный сбор и бросал якорь. Оставив парочку матросов на вахте, все прочие, включая пассажиров, располагались в грязных портовых тавернах.
Гвионн решил, что этим вечером после высадки на берег сам заговорит с Арлеттой. Лучше всего это сделать во время вечерней трапезы. Хорошо, если удастся остаться с ней наедине. Он спрячет свою ненависть поглубже в израненной душе, будет мил и учтив. И попробует выяснить, какие чувства испытывает к нему на самом деле эта леди Арлетта. Если все пойдет, как нужно, он заставит ее влюбиться в себя. До той поры, как лицо его украсил шрам, девушки гроздями вешались ему на шею, но теперь — кто знает? С тех пор у него была одна лишь Анна, а она на самом деле любила его. Но остался ли он, несмотря на уродство, все так же притягателен для прочих женщин?
Если так, он отважится на новый вариант осуществления планов мести, занявшись Арлеттой де Ронсье, а не ее отцом. Но для этого надо задушить в зародыше любое чувство, которое может у него зародиться к этой изнеженной барышне.
Еще и еще раз обдумывал Гвионн, насколько его план имеет шансы на успех. Внезапно перед его мысленным взором предстало улыбающееся лицо Анны, но юноша решительно отогнал от себя наваждение. Пока ему придется забыть о своей любимой. Прежде, чем вернуться к своей будущей жене, ему надо было разобраться с дочерью ненавистного графа.
— Мама, я ненадолго схожу в порт, — вдруг заявила Анна, когда они возвращались домой со своего надела, где весь день пропалывали участок, обсаженный боярышниковыми кустиками. В руках у Анны была плетеная корзиночка, в которой лежало несколько луковиц и свежесрезанных вилков капусты на ужин. Сама Мархарид несла единственную в их хозяйстве мотыгу. — А муки намелю после ужина, хорошо?
Озорной огонек зажегся в карих глазах Мархарид. Она переложила мотыгу на другое плечо.
— Но ты ведь была там этим утром. Зачем тебе понадобилось идти туда снова? — Ее уже наполовину поседевшие брови нахмурились. — Не к Падригу ли ты собралась, дочка?
Падриг был зятем хозяина таверны «Якорь» и имел репутацию охотника до женских прелестей, не пропустившего ни одной девушки в поселке. Мархарид указала огрубевшим от полевой работы пальцем на живот Анны.
— Не этот ли балбес в ответе за создание в твоей утробе? Я же сколько раз тебя предупреждала, чтобы ты гнала его, как только он к тебе полезет. Он ни на что не годен, настоящий негодяй, но заливается соловушкой. Надо было покрепче закрывать ушки на все эти его любезности и обходительности.
— Нет, мамочка, ты ошибаешься. Это не Падриг.
— Кто же тогда?
Анна поджала губы.
— Клянусь своей верой, Анна, я никогда не думала, что у меня такая скрытная дочь. Ну-ка, отвечай. Кто, в конце концов, отец ребенка?
Девушка продолжала хранить молчание.
— Пожалуйста, милая доченька. Я сделаю все, что возможно, чтобы помочь тебе. Отец ведь скоро тоже узнает правду. Вчера, когда тебя не было дома, он сказал, что ты раздалась в бедрах, становишься настоящей женщиной. Твоему животу надо распухнуть еще лишь самую чуточку, и тогда он поймет, что с тобою творится на самом деле — догадается, что ты не порожняя.
— Мамочка, прости! Я не могу сказать никому, даже тебе. Я поклялась Богом.
— Перед кем?
— Больше я не скажу ни слова. Прости, если можешь.
— Но этот мерзавец женат, не так ли?
Анна отвернулась от испытующего взгляда матери и принялась пристально рассматривать голыши на каменистой дороге.
Мархарид повысила голос:
— Анна, я ведь знаю тебя как облупленную. Раз ты прячешь глаза, значит, я угадала. Хорошенькие делишки! Выходит, ты приблудила с женатым мужиком, у которого таких, как ты…
Анна вздохнула и взглянула на мать.
— Нет, мамочка, ты ошибаешься.
— Тогда почему же, разрази меня гром, ты не хочешь назвать имя этого подонка?
— Не имею права. Я дала клятву.
— Кто бы он ни был, ты его больше не увидишь. Он бросил тебя, как старую половую тряпку.
— Нет, я знаю, он вернется. Он любит меня.
Мархарид подняла взгляд к небесам, на лбу ее проступили морщины не менее глубокие, чем борозды на крестьянских полях.
— Господи, помоги мне! Ну что с нею делать?! — Сделав над собой усилие, она продолжила более спокойным тоном: — Не расстраивайся, Самсон возьмет тебя даже с чужим ребенком. Я с ним уже поговорила об этом.
— Ну зачем, мама? Я же сколько раз говорила тебе, что не пойду за Самсона!
К этому времени они уже дошли до дома. Все еще немного рассерженная, Мархарид прислонила мотыгу к стенке и отворила дверь.
— В конце концов все этим и закончится.
— Никогда!
Мать и дочь несколько минут молча смотрели друг на друга, затем Анна вошла внутрь и поставила корзинку овощей на стол.
— Я схожу ненадолго в порт. Ужин приготовлю, когда вернусь.
Мать поймала уходящую дочь за рукав.
— С кем ты собираешься там увидеться? Я твоя мать, мне-то ты сказать можешь?
Анна улыбнулась.
— На этот раз с отцом Ианом. Сегодня он должен вернуться из Ванна, Эдуард обещал подбросить его до деревни на лодке.
Лоб Мархарид разгладился.
— Отец Иан? Он что, знает о… ну, о твоем состоянии?
— Конечно, мама. Он знает всю правду, я как раз обратилась к нему за помощью.
— Спасибо небу и на этом. Я уж начала думать, что у тебя и от священника тайны появились. — Мархарид немного помедлила. — А если… если отец Иан тоже посоветует тебе выйти за Самсона?
Анна посмотрела на мать долгим пристальным взглядом, затем сказала:
— Насчет этого, матушка, поживем — увидим.
Большой каменный кельтский крест деревни Локмариакер стоял на набережной, где рыбаки разгружали свой улов прямо под окнами таверны «Якорь». Анна присела у подножия креста и стала смотреть на белые облачка, проплывающие над головой. Крачки парами пролетали над спокойными водами залива в поисках рыбы, их клювы были опущены вниз Так как Анна хотела поговорить с отцом Ианом с глазу на глаз, она набралась смелости зайти без спросу в его развалюху и взять из-под подушки большой кованый ключ от церкви. Она нетерпеливо вертела его в руках, пока отец Иан разгружал привезенный скарб и благодарил простодушного Эдуарда.
Она еще как-то сдерживала волнение, пока священник неторопливым шагом направлялся к кресту, но лишь только он поравнялся с ней, вскочила на ноги.
— Вы виделись с ним, отец? Он здоров?
Отец Иан ласково положил огрубелую руку на плечо девушки, вглядываясь в ее горящие нетерпением глаза.
— Давай лучше поговорим в церкви, милая.
— Да-да, вот ключ… — Анна ухватила священника за руку и потянула к церковным воротам. — Извините, что взяла его без спроса. Я подумала, вы не будете сильно сердиться.
— Я не сержусь.
Они прошли к церковному порталу.
— Ну, как он? Жив, здоров?
— Подожди, пока мы войдем внутрь, Анна.
Что-то в тоне пожилого священника сказало девушке, что новости будут нерадостными. Ее рука со сжатым в ней ключом непроизвольно прижалась к округлившемуся животу, и ее тело ощутило сквозь домотканую юбку холодок кованого металла.
— Что-то не в порядке, отец?
Тот промолчал, и Анна с ужасом поняла, что добрые глаза священника на этот раз смотрят на нее не с обычным ласковым выражением, а с жалостью и состраданием.
— Отче?!.
Священник взял ключ из рук Анны и отпер церковную дверь.
Когда они сели на длинную резную скамью у стены в апсиде, отец Иан прикоснулся к холодным пальцам девушки.
— Анна, я проделал весь путь до Хуэльгастеля, но не смог передать твое послание. Твоего Раймонда — или Гвионна, если тебе так больше нравится — не оказалось в замке.
— Не оказалось? Что с ним? — побледнела Анна и ее пальцы судорожно стиснули руку патера. — Может быть… Но он ведь жив, правда, отче? Граф не убил его? Скажите же!
— Слава Богу, нет. С ним все в порядке, насколько я мог понять из рассказов о нем. Он устроился оруженосцем к одному рыцарю по имени Ральф Варден. Однако этому рыцарю выпало сопровождать дочь графа де Ронсье в замок ее суженого в Аквитании. И Гвионну Леклерку пришлось отправиться вместе с ним.
— Но ведь рыцарь должен вернуться, как только доставит графскую дочку куда положено, — сказала Анна, но по выражению лица отца Иана увидела, что дело обстоит не совсем так.
Отец Иан покачал головой.
— По всей видимости, сэр Ральф пробудет на юге достаточно долгое время. Дочь де Ронсье не вступит в брак до следующего года, и вполне возможно, что ее сопровождающие все это время проведут в Аквитании в качестве ее почетной свиты. К тому же сэр Ральф может пожелать остаться с ней и после того, как графская дочка станет графиней де Фавелл. И твой Леклерк, конечно, не покинет своего хозяина. Таков его долг. Анна, я понимаю, как это тебя огорчает, но мне кажется, что все идет к лучшему. Посуди сама. Мне никогда не нравилось, что Раймонд сам лезет в пасть льва. Он — юноша бесхитростный, и его чувства слишком очевидно читаются в его глазах. Возможно, всевышний отослал Раймонда подальше от смертельного врага, чтобы гнев его немного поостыл и сердечные раны зажили. Я содрогаюсь от мысли о том, что он мог натворить, каждый день лицом к лицу встречаясь с ненавистным графом Франсуа. Для спасения его души намного лучше, если он некоторое время побудет в Аквитании.
Огорошенная новостями, Анна невидящим взглядом смотрела в лицо священника. Девушка малообразованная, она всю жизнь проработала в поле вместе с родителями, никогда не уезжая далеко от своей деревушки. Ее представление об окружающем ее мире было очень ограниченным. Она не сомневалась, что Ванн и Хуэльгастель расположены на противоположных границах населенного мира. Аквитания же казалась ей далекой, как луна.
— Где эта Аквитания? — облизнув пересохшие губы, спросила она.
Географические познания самого отца Иана были ненамного обширнее, но он интересовался политикой и мог кое-что поведать попавшей в беду прихожанке.
— Аквитания богатая провинция, управляемая Плантагенетами, которая находится под управлением герцога Ричарда. Я знаю, что путь туда лежит на юго-запад и занимает в одну сторону много дней. Ричард Плантагенет прогневил своего отца, и бразды правления были переданы его матери, королеве Элеанор. Насколько я понимаю положение, королева и ее сын управляют совместно, и для самого герцога Ричарда мало разницы, его мать или он сам управляет страной. Он не прекратил грызню с братом, нашим собственным герцогом Джеффри. Несколько месяцев назад Ричард совершил набег на Бретань.
Слова отца Иана влетали в одно ухо Анны, а в другое вылетали. Королева Элеанор, герцог Ричард — эти громкие имена не были наполнены для нее реальным содержанием, и единственное, что она усвоила — это то, что Аквитания расположена далеко от Локмариакера.
— И Раймонд уехал в Аквитанию? С этим рыцарем, сэром Ральфом Варденом?
— Да, и поэтому я не смог передать твое сообщение.
— Но наверное есть какой-нибудь способ связаться с ним. Должен же граф де Ронсье поддерживать связь со своей дочерью.
Брови священника сдвинулись, лицо его приняло строгое выражение.
— Да, я тоже думал об этом. Но представь себе, Анна, что будет, если твое письмо прочитает кто-нибудь посторонний и узнает, что Гвионна Леклерка на самом деле зовут Раймонд Хереви. А это, как не раз повторял сам Раймонд, представляет для него смертельную опасность.
— Я понимаю…
— Как ни жаль, Анна, но тебе придется набраться терпения и ждать.
— Но как мне быть теперь? Вам очень хорошо рассуждать о безопасности Раймонда, но мне-то что делать? Моя мать готовится обручить меня с Самсоном.
Отец Иан прищелкнул языком.
— Я примерно этого от нее и ожидал. А что говорит твой отец?
— Он пока ничего не знает. Но я больше не силах скрывать от него свою беременность. Отче, я не хочу брака с Самсоном, и вы не сможете обвенчать меня насильно.
— Дитя мое, ты уже замужем. Никто не принудит тебя нарушить обет, который вы с Раймондом дали друг другу.
— Но что мне теперь делать? Отец все узнает со дня на день.
— Позволь мне заняться этой проблемой. Я буду молиться твоей святой заступнице.
Анна поднялась и, подобравши юбки, скрестила руки на выпирающем животе, как бы защищая будущее дитя.
— Пусть будет так, отец Иан. И я надеюсь, что Господь вскоре даст мне знамение и укрепит меня, ибо я не смогу долго сохранять тайну от отца.
Прошло несколько дней, и это наконец случилось. Хуберт понял, что его дочь беременна.
Родители сидели за столом в ожидании ужина. Анна раскладывала по блюдам тушеное кроличье мясо с овощами из закопченного глиняного горшка, подвешенного на цепи в камине.
Как и мать Анны, Хуберт поначалу спокойно отнесся к мысли о том, что он скоро станет дедушкой — но лишь поначалу.
— Анна, девочка моя, почему ты не так ласкова со мною, как обычно? Может быть, с тобой что-то случилось? Поделись с отцом, дочка.
Рука ее вздрогнула, с ложки в очаг упало несколько капель подливки. Раскаленные угли зашипели.
— Н-но… О чем ты, отец?.. — Щеки Анны залились краской, но не жар очага был тому виной.
— Ну, хватит, милая, в прятки играть, — сказал Хуберт, неторопливо отрезая толстый ломоть ситного. — Я давно слежу за тобой — в последнее время ты очень располнела. И ходить начала вперевалочку, словно утица. Я, конечно, человек простой, но и мне известно, что когда девица начинает так ковылять, можно прозакладывать, последний грош за то, что она с начинкой.
Благодарение небу, что днем мать посылала ее в «Якорь» купить кувшинчик яблочного сидра к ужину: его и поцеживал сейчас разомлевший отец. Сидр всегда действовал на него смягчающе и, кроме того, делал его речь особенно сочной. Анна переглянулась с матерью и набрала полные легкие воздуха. Пора было признаваться. И каяться. Ложью не спасешься.
— Да, отец. Я беременна. Роды в ноябре.
— Ой-ей-ей, уже в ноябре! — Хуберт отломил от ломтя небольшой кусок и, отправив в рот, стал задумчиво жевать.
Анна поставила перед ним на стол дымящийся горшок, и отец, довольно хмыкнув, взял большую ложку. Он был неравнодушен к рагу из кролика, и пока горшок не опустел, он не произнес ни слова. Анна уже думала, что самый тяжелый момент миновал и все обойдется довольно легко. Правда, мать очень рассердилась на нее, когда она наотрез отказалась выйти за Самсона, и отец, конечно, отреагирует точно так же.
Рагу доели, и Хуберт положил ложку на стол. Отломив кусочек хлеба, он собрал им со стенок горшка подливку и отправил в рот.
— Не испытывай мое терпение, дочь, — сказал он. — Ну-ка, выкладывай, как зовут моего зятя. Самсон?
— Нет, папа.
— Ах, не Самсон? Вон оно что… Тогда Ральф?
— Нет, папа.
Мархарид подалась вперед, ее карие глаза горели любопытством.
— Бесполезно, Хуберт. Эту загадку ты не отгадаешь и до утра. Я уже пыталась, но Анна молчит, словно камень. Она не назвала имя отца даже мне.
Лицо ее мужа потемнело от гнева.
— Что такое?!
Анна опустила голову.
— Посмотри-ка мне в глаза, дочь моя. — И Хуберт угрожающе поводил пальцем перед лицом испуганной девушки. — И не тяни время. Ты скажешь мне всю правду, и прямо сейчас. Ну-ка отвечай: как зовут отца ребенка?
— Прости, отец, — повторила Анна. — Я не могу этого сказать.
Хуберт ударил кулаком по столу так, что с грохотом подскочили суповые миски.
— Ты скажешь мне это прямо сейчас, сию минуту, или, брюхатая ты сучка, я наплюю на то, что ты с начинкой и выпорю тебя кнутом так, что ты неделю не встанешь!!!
— Не надо, Хуберт, — бледнея, сказала Мархарид. Она умоляюще посмотрела на Анну. — Пожалуйста, Анна! Одно только слово, ну что тебе стоит?
Анна снова покачала головой.
Хуберт долго смотрел на свою дочь, что-то обдумывая, затем откинулся назад и сказал:
— Ладно, я не буду принуждать тебя раскрывать свои тайны…
— Спасибо, папочка!
— … Но ты скоренько выйдешь замуж. Я думаю, Самсон возьмет тебя и такой. — Хуберт посмотрел на жену, ожидая поддержки. — Возьмет, возьмет, правда, Мархарид? Дьявол его знает почему, но этот болван всегда вздыхал по Анне.
— Он-то ее возьмет и еще пальчики оближет, да наша-то козочка не хочет, — объявила Мархарид. — Она говорит, что не пойдет замуж.
Отец упер руки в бока.
— Не хочет?..
На лице отца появилось такое выражение, что Анна посчитала благоразумным отойти от него подальше.
— Не хочет? — изумленно повторил он.
— Папа, не принуждай меня. Пожалуйста! Ты ничего не понимаешь…
Хуберт вскочил на ноги. Он был рослый и сильный мужчина. Анна вжалась в стену.
— Слушай, ты, сучка этакая, я еще раз говорю тебе, и больше повторять не стану. Ты брюхата и при этом не замужем. Это позор для тебя и для нас. Но я еще помню, что значит быть молодым, и сам предлагаю тебе наше прощение — при условии, что ты немедленно выйдешь замуж и узаконишь таким образом дитя, что у тебя внутри.
— Прости, отец, но я не могу…
— И это твое последнее слово?
— Да, отец.
Суровое выражение появилось на его обветренном лице. Он отвел взгляд от дочери, снова сел на лавку и сказал, глядя в пустую миску:
— В таком случае, красавица, собирай вещички и выметайся из дома.
— Нет, Хуберт! — закричала Мархарид, вскакивая из-за стола.
— Сядь, жена! — ледяным тоном обратился к ней муж. Анна слушала и не узнавала отцовского голоса.
— Но, Хуберт!..
— Сядь, я сказал!
Мархарид повиновалась.
Отец поднял голову и исподлобья взглянул на дочь, затем на жену. Он выглядел иначе, не так, как всегда. Мархарид таким его еще никогда не видела. Она тихо спросила:
— Значит, ты ей предлагаешь на выбор: она остается и выходит замуж за Самсона — или уходит из дома. Я правильно тебя поняла, Хуберт?
— Так и есть, слово в слово, — равнодушно согласился тот.
Все еще не веря, что ее выгоняют из дома, Анна повернулась к родителям спиной и пошла к своей лежанке. Она бросала в кучу вещи не раздумывая, небрежно скатав вместе сменное платье и тунику. Она добавила костяной гребень, красную ленту, нитку бус — подарок от Раймонда. Что еще?
Собирая пожитки, Анна слышала как бы издалека, как мать умоляла разгневанного отца:
— Хуберт, так никто никогда не делал.
— А я сделаю.
— Хуберт, но ты неправ.
— Неправ тот, кто плодит внебрачных детей.
— Хуберт, пожалуйста, передумай. Ты об этом горько пожалеешь.
— Никогда.
Анна была готова. Под мышкой она держала узел — завернутые в плащ свои пожитки. Она подошла к двери и взглянула в последний раз на отца.
— До свидания, папа…
Отец даже не взглянул на уходящую дочь.
— Мама!..
Всхлипнув, Мархарид поднялась с лавки.
— Я не позволю выгнать ее из дома в одном платьице!
Она подбежала к корзинке, в которую Анна утром собирала овощи и торопливо положила в нее десяток яблок, маленькую буханку хлеба и головку белого мягкого сыра. Бросившись к кровати Анны, Мархарид собрала в охапку одеяла и простыни и сунула эти тряпки в ту же корзину. Ее руки тряслись, как в лихорадке.
Анна ждала на пороге, а Хуберт сидел, тупо уставившись в пустую миску.
С корзинкой в руке, Мархарид бросилась к дочери и порывисто обняла ее. В ее глазах блестели слезы. Анна почувствовала, что и она сейчас заплачет, но сдержалась. Неожиданно она ощутила в себе силу, о которой до сих пор даже не подозревала.
— Прости, матушка.
— О, Анна! Ну пожалуйста, скажи нам правду и согласись выйти за Самсона!
— Мама, я дала обещание и останусь ему верна. Самсон — славный парень, но я не могу выйти за него.
Мархарид смахнула слезу, и мать с дочерью вышли за порог. Был теплый ласковый вечер.
— Я вижу по его глазам — он не изменит своего решения. — Голос Мархарид надломился. — Доброго пути. Я положила несколько су на дно корзинки, не потеряй их. Анна, я люблю тебя!
Анна пыталась улыбнуться.
— И я люблю тебя. — Она заговорила погромче, подойдя вплотную к двери. — И тебя, папа, я люблю тоже!
Взяв из рук матери корзинку, изгнанница зашагала по переулку, ведущему к церкви. Снова к отцу Иану.
По мере того, как Анна, нагруженная узлом одежды и корзинкой, которую ей собрала матушка, приближалась к дому отца Иана, на Локмариакер, словно нежный серый покров, опустились сумерки. Ветер стих, тишина и покой объяли всю гавань. Даже чайки в порту, и те замолчали. Море было их колыбелью, оно укачивало их перед сном.
Церковная дверь была приотворена, и Анна тихо вошла в портал. На алтаре горели две свечи, а перед ними стоял на коленях высокий человек; длинная тень от его фигуры падала на пол. Отец Иан совершал обязательное вечернее богослужение, распевая псалмы. Слова, произносимые речитативом, были почти неразличимы и, смешиваясь с отражающимся от каменных стен эхом, сливались в мерное гудение, похожее на отзвук далекого пчелиного роя.
Анна поставила корзинку и узел возле чаши для омовений, окропилась святой водой и стала терпеливо ждать, пока священник не окончит свою ежевечернюю молитву.
Она, конечно, боялась, что отец будет разгневан, боялась порки, но ей и в голову не могло прийти, что он просто так возьмет и выставит ее из родного дома. Где ей спать этой ночью? А завтрашней? Хорошо, пока еще лето. А когда наступит зима? Как ей выжить? Пока было довольно тепло, в крайнем случае можно выспаться и на земле в зарослях боярышника. Это почти не будет отличаться от ночей в дольмене, проведенных с Раймондом. Но скоро родится дитя. А зима, судя по приметам, в этом году будет морозная. Что же вообще ей делать?
Тревожные мысли Анны росли и множились, и, отгоняя их, она попыталась переключить внимание на молящегося отца Иана. Сначала она различала лишь непрерывное нечленораздельное гудение, но вскоре, прислушавшись, начала понимать слова.
Отец Иан пел один из покаянных псалмов, причем по-бретонски, а не на непонятной латыни, на которой совершало свои службы большинство окрестных священников, как было положено по канону. Отгоняя свои черные думы, Анна принялась вслушиваться в слова молитвы, стараясь улавливать их смысл.
—
Прекрасные утешительные слова вливались прямо в смятенное сердце Анны. Она опустилась на холодные каменные плиты, ожидая продолжения.
—
И тотчас все существо Анны исполнилось умиротворения. Чувство это было столь полным, столь всеобъемлющим, что все ее сомнения вмиг рассеялись и пришла уверенность — все кончится хорошо. Она не знала, как именно, ведь каждая из обрушившихся на нее проблем казалась неразрешимой. Если попытаться обдумывать их с практической точки зрения, можно легко запутаться и никогда уже не выбраться к счастью. Но она понимала, что удача легкой ценой не дастся. А сейчас, неизвестно почему, Анна поверила, что в конце концов все наладится и с ними все будет хорошо; и с ее будущим малышом, и с Раймондом.
Произнеся заключительные слова молитвы, отец Иан поднял голову и, не поворачиваясь, спросил:
— Анна, это снова ты?
— Да, отче.
— Я молился за тебя, дитя мое. Приблизься ко мне, присядь.
Анна подошла к скамье в восточном приделе.
— Мой отец выкинул меня на улицу, словно нашкодившего котенка, так как я отказалась выйти замуж за Самсона.
Отец Иан с мягким упреком покачал головой.
— Вы не удивлены, отче?
— Нет, именно этого я и ожидал.
— Что же теперь делать? Мне некуда идти. Мать дала мне несколько монеток, но их надолго не хватит. Может быть, следует потратить их на то, чтобы послать известие в Аквитанию?
— Нет, сбереги их для себя. Они тебе еще пригодятся. Как я уже тебе говорил, отправить письменное сообщение Раймонду можно только с верным человеком. Иначе оно может попасть в чужие руки и выдаст твоего милого друга с головой. Послать действительно надежного гонца будет стоить куда больше, чем пригоршня серебряных монеток. Ты ведь не хочешь, чтобы твоему Раймонду угрожала такая опасность?
— Нет-нет, мы не должны рисковать.
— Тогда придется ждать, покуда он сам не возвратится к тебе. Ты ведь веришь, что он вернется?
— Да, святой отец!
— Ты согласна родить от него дитя и ждать до тех пор?
— Да, отче.
— Я много размышлял о твоих горестях и бедах, дитя мое, — продолжал священник. — Ты не можешь выйти за Самсона, но и я не смогу спать по ночам, покуда мы не отыщем тебе надежное прибежище. Недавно мне было божественное откровение. Я понял, что нашел такое место, куда ты можешь смело отправиться, зная, что вы с ребенком будете в безопасности, и ждать там своего Раймонда.
Анна скрестила руки на груди.
— Неужели это возможно, отче. Куда же?
— В Кермарию.
Анна нахмурила брови.
— Но граф де Ронсье разорил Кермарию. И Раймонд сказал мне, что графские люди сновали по ее развалинам, когда он уползал, истекая кровью.
Отец Иан кивнул.
— В те дни так и было. Но это продолжалось недолго. Вскоре после того, как Мадалена и Джоэль привезли Раймонда к тебе, графские наемники покинули Кермарию. Сейчас развалины усадьбы брошены, и до тех пор, пока кто-либо не докажет, что имеет права на нее, или герцог не передаст ее новому хозяину, они таковыми и останутся. Кроме того, сама деревня уцелела, поселяне не покинули ее, хоть от господского дома остались только стены. Пока никому до нее нет дела.
Анна невидящим взором глядела на широкие гранитные плиты.
— Вы думаете, что я смогу дожидаться его там? В его разрушенном доме?
— Ну конечно. Поселяне помогут тебе, когда придет время рожать. Люди из Кермарии были хорошими слугами Жана Сен-Клера, и я уверен, они с радостью примут мать его внука.
— Но откуда они будут знать, что я жена Раймонда? Ведь я обещала, что буду хранить тайну до его возвращения. Не станут ли поселяне смотреть на меня, как на гулящую девку?
Священник покачал головой.
— Я так не думаю. Ты ведь знаешь, что Раймонд и сам появился на свет не на супружеском ложе, а на подстилке. Его родители не скрепляли свой союз еще много лет после рождения ребенка. Мадалена и Джоэль доказали свою преданность Хереви тем, что принесли его к тебе. Дорогая Анна, я просто уверен, что в Кермарии тебя примут хорошо. И если… — отец Иан тотчас же поправился, — когда Раймонд вернется, я тотчас дам ему знать, где ты.
Анна немного поразмышляла над его предложением и решила, что это для нее действительно наилучший выход.
— И в таком случае я не буду очень далеко от родительского крова. Может быть, время от времени я смогу даже видеться с матерью…
— Так и есть. Ну, дитя, что ты мне на это скажешь? Сопроводить тебя в Кермарию завтра на рассвете, или еще помолиться Господу о ниспослании другого откровения?
Анна тихо улыбнулась.
— Давайте завтра поедем в Кермарию, отче. Огромное вам спасибо.
Стоя на корме «Дракона» вместе с Клеменсией, Арлетта незаметно поглядывала на подругу. Они плыли уже пятеро суток, а глаза той все еще не просохли от слез по Моргану ле Бихану.
Арлетта, переживая за свою спутницу, вспоминала то время, когда она безуспешно пыталась завоевать отцовскую любовь. Слезы, которые она выплакала за эти годы, могли бы до краев наполнить колодец во дворе. Однако отец всегда держался отстраненно, да и бабушка тоже. Наконец Арлетта поняла причины такого их отношения к себе и свыклась с мыслью, что навсегда останется им чужой. Поэтому, уезжая навсегда из родных мест, она сперва с недоумением восприняла слезы на глазах Клеменсии при расставании в Ванне. Сама она на набережной с легкостью сказала отцу «прощай», не проронив ни единой слезинки, и без сожаления смотрела, как исчезает за кормой маленький заливчик.
Если бы был жив дедушка, все могло быть по-другому. Арлетта с теплотой вспоминала о нем — единственном человеке на белом свете, которого она понимала, и который понимал ее.
Таким образом Арлетта, в отличие от Клеменсии, не оставила свое сердце в Хуэльгастеле, а захватила его с собой. Ее сердце было не искушено в искусстве любви и, даст Бог, она принесет его в дар мужчине, который станет ее мужем.
И все же, думала она, отец неплохо воспитал ее. В эти дни она поняла одну истину: если не слишком привязываться к людям, это освобождает от тоски и скорбей и намного облегчает жизнь. Детство преподало ей урок, что и добровольная привязанность — вещь глупая. И все же ей иногда казалось, что что-то очень важное отсутствовало в ее нынешней жизни. Арлетте очень хотелось знать, не был ли ее мирок серее, бесцветнее, чем большой мир остальных людей, окружавших ее.
Девушка встряхнула головой. Все это чушь собачья. Она выходит замуж за графа и должна приучить себя к мысли, что у нее появится господин, воле которого она обязана подчиняться во всем и всегда.
Клеменсия снова всхлипнула. Арлетта обняла подругу за плечи и прижала к груди. Ее отец и бабушка были правы. Лучше иметь каменное сердце, чем так страдать. Лучше уж жить в ее блеклом сереньком мире, чем в многоцветном — все равно в один злополучный день потеряешь всю яркость красок навсегда.
Девушка перевела взгляд на Луи Фавелла. Тот сидел на корточках на палубе и играл с сэром Ральфом в «моррис» — что-то вроде шашек, — передвигая камушки по расчерченной клеточками доске. «Похож ли он на своего дядю?» — задала она себе вопрос.
— Я надеюсь, он человек добрый, — слова вырвались из груди вместе со вздохом.
— Ты что-то сказала? — переспросила Клеменсия.
— Нет, ничего. Я думала о графе Этьене.
— Скоро все узнаем, — сказала Клеменсия. — Капитан Потвин сообщил мне, что сегодня мы в последний раз вышли в открытое море. Ночью войдем в бухту. Наконец-то окончатся мучения этого бедняги, — она кивком показала на Гвионна. Тот стоял, наклонившись над планширом и держа голову над водой на случай очередного приступа тошноты. Щеки его отливали зеленоватым цветом. — В жизни не видела никого, кто бы так тяжело переносил плавание, ведь сейчас нет даже слабой качки.
— Не скажи, — Арлетта оглянулась по сторонам. — Довольно ветрено, да и корабль раскачивает сильнее, чем вчера. Мне кажется, ветер усиливается. Да нет, я не ошибаюсь, вчера такого ветра точно не было. Посмотри на ту лодку, вон там, в отдалении.
Арлетта указала вдаль, и Клеменсия взглядом отыскала среди белых барашков рыбацкий ботик с тремя фигурками на борту. Он с трудом противостоял волнам и ветру, пробиваясь поближе к берегу. Волны то и дело сбивали его с курса.
— Непонятно, — пробормотала Клеменсия, — куда делись все чайки? Совсем не летают. Как ты думаешь, Арлетта?
Та бросила беглый взгляд на небо, затянутое мрачными, зловещими тучами. Большую часть пути «Огненный Дракон» шел вдоль берега, остерегаясь удаляться в открытое море, и птицы, с резкими криками проносясь над водой, сопровождали их от самого Ванна. Теперь чайки исчезли, не было видно и привычной полоски земли на горизонте.
— Откуда мне знать? — ответила Арлетта. — Вчера где-то пополудни одна из них опустилась на палубу у ног этого бедняги Леклерка и торопливо склевала хлеб, которым его вырвало.
— Наверное, чайки чувствуют, что близится непогода. Может быть, они улетели поближе к земле?
Ветер наполнял паруса «Дракона» и свистел в снастях. Судно неслось по волнам, то падая с гребня, то возносясь на новый вал. Гвионн Леклерк у борта снова обхватил голову руками.
— Извините, барышни, — к ним своей характерной моряцкой походкой вразвалочку приближался капитан, невысокий человечек с лысым загорелым черепом, сиявшим, словно полированное дерево церковного алтаря. — Мне кажется, качка будет усиливаться. Будет лучше, если вы соблаговолите спуститься в трюм — там волнение менее ощутимо.
Клеменсия побледнела.
— Пресвятая Богородица! Уж не буря ли приближается? Утром было так тихо и спокойно — откуда же внезапно взялся такой ветер?
Обветренное лицо капитана Потвина расплылось в улыбке:
— Мы идем в непредсказуемых водах, барышня. Погода здесь может перемениться быстрее, чем ты или твоя подружка успеете чихнуть.
Клеменсия поспешно перекрестилась.
— Вам нечего бояться, — успокоил капитан. — Это небольшое волнение пройдет так же скоро, как и началось. У «Дракона» достаточно балласта, чтобы не перевернуться. До сих пор погода нас баловала, всю дорогу дул попутный ветер. Ничего, что под конец пути немного покачает.
— Мы сейчас направляемся в порт? — поинтересовалась Арлетта.
— Если продолжится такой ветер, я думаю, придется так и сделать. Мы подходим к устью Жиронды, последняя остановка перед Бордо. — Капитан еще раз окинул взором серые волны, гонимые ветром.
В эту секунду далекая зарница, называемая моряками лестницей святого Иакова, блеснула в просвете между тучами, и на мгновение золотистый столб света озарил рыбачий челнок с отчаянно борющейся за жизнь его командой.
Капитан Потвин поглядел на Клеменсию.
— Если вам хочется помолиться за кого-нибудь, барышня, приберегите свою молитву для этих бедняг. Они на волоске от гибели. — Эй, на палубе! — закричал он, обращаясь к своим матросам. — Покрепче канаты спасательной шлюпки! — Было видно, как висящая за бортом лодочка раскачивалась в такт ударам волн, и капитан совсем не хотел, чтобы ее сорвало и унесло в море.
— Пойдем, Клеменсия. Нам с тобой лучше не путаться у них под ногами. — Арлетта взяла подругу за руку и они отправились на середину судна, где устроились на скамейке подле мачты. Она кивнула Луи Фавеллу и сэру Ральфу, которые к тому времени успели закончить игру и убирали игральную доску в ящик. Все лошади были стреножены и привязаны уздечками к специальной перегородке. Они заслоняли подругам Гвионна Леклерка, в одиночестве страдавшего у ног впередсмотрящего.
Под порывами усиливающегося ветра высокая мачта заскрипела. Самые высокие волны уже перекатывались через планшир, обдавая щеки девушек мелкими холодными брызгами.
Матрос, забравшись под лошадиные брюха, завязывал какой-то узел. Колокольчик тихонько ржал и дергал головой. Звездочка отвечала на его беспокойные призывы, то и дело пытаясь сбросить уздечку и освободиться. Палуба качалась, и подкованное железом конское копыто, скользнув по мокрым доскам, заехало матросу по руке. Тот взвыл. Его вопль испугал Звездочку, и она, танцуя на привязи, с силой опустила вниз второе копыто. Матрос заорал сильнее прежнего и поспешно откатился в сторону.
— Я думаю, надо успокоить лошадей, — провозгласил сэр Ральф. — Если вдруг их поводья порвутся во время этой канители, испуганное животное может броситься за борт.
— Это дело твоего слуги, — быстро проговорил Луи Фавелл.
Сэр Ральф недовольно вздохнул, но ответил без раздражения:
— Вряд ли он сейчас на что-нибудь способен, бедняга. Проклятая морская болезнь его совсем истрепала. Помоги мне лучше ты, Фавелл.
Луи Фавелл недовольно поморщился.
— В другой раз, Варден, выбирай себе оруженосца с более крепким желудком. Тогда тебе не придется делать за него черную работу.
— Идея в целом неплохая, — язвительно одобрил совет попутчика сэр Ральф. — И все же парень мне нравится. Он хороший наездник и быстро учится всему новому. Вот почему я его взял. Мне не нужно, чтобы он был еще и хорошим моряком.
Оба рыцаря проследовали вдоль раскачивающегося борта к тому месту, где были привязаны лошади.
Поток воздуха, ударивший от паруса, обдал Арлетту — словно кто-то холодными пальцами провел по ее спине. С содроганием сердца она глянула вверх. Парус хлопал и раздувался на ветру так сильно, что она испугалась, что он может сорваться и улететь белой птицей прочь, в морскую даль.
Со своего мостика капитан что-то кричал команде, прикладывая для лучшей слышимости руки рупором ко рту, но ветер подхватывал все его слова и относил прочь. Вдруг обрывок фразы долетел и до них:
— Подобрать парус!
Матрос, черпавший воду и выплескивавший ее за борт, отшвырнул черпак и бросился исполнять команду.
Вода вовсю хлестала через планширы и перегородки. Капитан прошел, шлепая по лужам, к мачте, с силой хлопнул матроса по спине и обернулся к впередсмотрящему на носу, выкрикивая какие-то команды.
— Арлетта, у меня сердце замирает, когда я смотрю на рыбацкий челнок там, вдали, — пытаясь перекричать рев ветра, воскликнула Клеменсия. — Как ты думаешь, они не утонут?
— Хочется верить, что нет.
Клеменсия взяла Арлетту за локоть. Ее пальцы были мокрыми от брызг и на удивление холодными.
— Посмотри-ка!
Арлетта взглянула в ту сторону куда указывала подруга. Должно быть, произошло какое-то чудо и исцелило Гвионна Леклерка — он торопливо пробирался вдоль борта, оступаясь и скользя на мокрой палубе. Вцепившись в планшир, он буквально пожирал глазами бушующее море. Его пересеченное шрамом лицо было совершенно белым.
— Человек за бортом! — раздался его истошный крик.
Арлетта вскочила. Неужели смыло за борт матроса на носу судна? Нет, она видела поверх лошадиных спин руку впередсмотрящего, которой тот подавал кому-то знаки. Вероятно, капитану.
— Человек за бортом! — снова хрипло выкрикнул Гвионн Леклерк, обернувшись к капитану Потвину.
Но рев ветра перекрывал все звуки, волны были высотой с дом, и в этот момент на них стеной обрушился ливень. У капитана хватало и других забот.
Сэр Ральф и Луи возились с брыкающимися и пританцовывающими лошадьми.
От напряжения лопнула одна из снастей, ее оборванный конец извивался на ветру. Ближайший матрос отчаянно подпрыгивал, пытаясь поймать его.
Арлетта быстро, насколько позволяла уходящая из под ног палуба, прошла по щиколотку в воде мимо мокрых коробок и бочек вдоль борта туда, где стоял оруженосец сэра Ральфа.
— Где? — взволнованно спросила она. — Где человек за бортом?
Гвионн указал ей на что-то, мелькающее в волнах чуть впереди по курсу.
— Вон, видишь? Это не наш. Он один из рыбаков.
Держась за скользкий планшир, девушка разглядела в воде лицо отчаянно барахтающегося в воде человека. Он отлично видел приближающегося к нему «Дракона» и изо всех сил махал руками, стараясь, чтобы его заметили среди бурлящих волн, ибо в этом была его единственная надежда на спасение. Вот его голова скрылась под водой, но снова вынырнула наверх, подобно пробке. Мокрые темные волосы, прилипшие к темени, делали его похожим на какого-то морского обитателя. В глазах, черными провалами темневших на лице, застыло выражение неподдельного ужаса.
Дождь хлестал Арлетте в глаза, ветер пронизывал мокрую одежду, прилипшую к плечам, спине и груди. Море клокотало, словно ведьмино варево.
— Мы должны помочь ему! — закричала она.
— Тут нужна веревка…
Пока Гвионн и Арлетта метались по палубе, ища какой-нибудь обрывок каната, голова человека скрылась под водой. Но он опять вынырнул, отчаянно протягивая к ним руки. «Огненный Дракон» уже поравнялся с тонущим и через минуту тот останется далеко за кормой. Никто не смог бы задержать корабль на месте при таком ветре. Если они не бросят ему веревку прямо сейчас, корабль разминется с несчастным и его тело пойдет на корм рыбам, а душа — в ад без покаяния.
— Скорее! Пожалуйста, поторопись!
— Веревки нет! — кричал ей в ответ Леклерк. — О дьявол! — Вдруг ему на глаза попалось весло, кем-то засунутое под лавку, за которую цеплялась Клеменсия.
— Посторонитесь, госпожа!
Испуганная Клеменсия поспешно отодвинулась. Леклерк схватил весло и бросился к Арлетте.
Она помогла ему перевалить весло через планшир. Платье на ней вымокло до нитки и облепило ее тело, повторяя малейшие изгибы так, что девушка казалась обнаженной.
Корабль качался и дергался из стороны в сторону, словно необъезженный жеребенок, на которого впервые надели седло.
— Надеюсь, его длины хватит, — воскликнула Арлетта — вместе с Гвионном она пыталась удержать находившийся в их руках конец весла.
Рыбак видел их и понимал, что они пытаются спасти его. Изо всех сил он поплыл к свисавшему с борта концу весла, но Арлетта сомневалась, что он успеет доплыть и ухватиться за него, пока «Дракон» не пройдет мимо.
Гвионн Леклерк бросил на нее оценивающий взгляд. Его зеленые глаза сверкали, как изумруды, а лицо, за исключением багровой полосы шрама, было бледным, словно мел.
Мокрый, с прилипшими ко лбу волосами, он выглядел совсем мальчишкой, и Арлетте отчего-то подумалось, что он относится к ней без симпатии. А может быть, и презирает. Но почему? Ее на секунду охватило странное смущение. Но тут она вспомнила о тонущем.
— Думаешь, доплывет? — отрывисто спросила она.
— Может быть, успеет, — мрачно ответил Леклерк.
Задыхаясь от ветра, бьющего в лицо, Арлетта следила за рыбаком, ведущим отчаянную схватку с морем. Ближе… Еще ближе… Понемногу он продвигался к спасительному веслу.
— Почти доплыл!
Руки Арлетты и Гвионна изо всех сил сжимали скользкую рукоять. Задыхаясь от напряжения, несчастный уже тянул руку, чтобы ухватиться за отполированную водой лопасть, но не доставал и хватал пустоту.
— Давай! Давай! — кричали с корабля. — Еще немного!
Рыбак плыл довольно быстро, но, похоже, не успевал. Качающееся над волнами весло начало понемногу удаляться от него. В темных глазах несчастного мелькнуло отчаяние.
— Дава-а-ай! — орал Гвионн как бешеный. — Жми! Еще! Хватай же!
Рыбак вытянул руку и ухватился за спасительную лопасть. Сперва одной, затем второй рукой. И тут же чуть не выпустил ее. Весло начало выскальзывать из рук Арлетты.
Она заверещала, как девчонка, которая увидела мышь. На помощь им бежали матросы.
— Держи крепче, не упускай! — умолял Гвионн.
Человек в воде наконец вцепился в лопасть мертвой хваткой. Гвионн от восторга грубо выругался, не стесняясь присутствия Арлетты.
— … Ах, чтоб тебя!..
В течение следующей минуты измученный рыбак только и мог, что держаться за весло, вдыхая полные легкие воздуха вперемешку с солеными брызгами. Он закашлялся, затем посмотрел вверх, и на давно не бритом лице появилась улыбка облегчения.
— Попробуешь дотянуться до него? — бросил Леклерк подбежавшему матросу.
— Да, господин, сейчас…
Гвионн сам чуть не упал в море, вытягивая пядь за пядью мокрое весло с вцепившимся в него человеком. Кто-то ухватил его за ноги, помогая удержаться на палубе.
«Огненный Дракон» подняло на высокую волну, накатившуюся с кормы. Порыв ветра рванул парус. Обломок сломавшейся реи полетел вниз и больно ударил юношу по затылку. Инстинктивно Гвионн схватился за голову и выпустил весло. В этот момент судно сильно мотнуло, и он, потеряв равновесие, свалился за борт.
Лопасть весла с силой ударила его в лоб, затем он погрузился в воду.
Рыбак ухватился за подол туники Гвионна, но, измученный борьбой со стихией, не удержал его. Леклерка накрыла свинцово-серая пенящаяся волна.
— Леклерк! О, Господи! — Арлетта металась по палубе. — Да помогите же ему! Вдруг он не умеет плавать?
— Даже если умеет, это ему не поможет, — ответил матрос, безнадежно махнув рукой.
— Почему? Почему ты так говоришь?! — Потрясенная случившимся Арлетта вцепилась в рукав его куртки.
Подскочило еще двое матросов, у одного из них в руках был моток веревки. Размотав ее, он бросил конец за борт, чтобы помочь рыбаку выбраться наверх. Да, этот человек встретит еще немало рассветов. А Гвионн?
— Он ударился при падении и потерял сознание, — ответил моряк. — Мы не сможем помочь ему в такую качку. Господи, прими его душу!
Онемев от ужаса, Арлетта перегнулась через борт.
Гвионна Леклерка вытолкнуло из воды, и его неподвижное тело, лицом вверх, качалось на волнах.
— Разве можно оставить его вот так? Ты умеешь плавать?
— Умею, но я не безумец. У меня дома жена и четверо детей.
Арлетта не раздумывала долго. Купаясь с Джеханом и Обри в речке, протекавшей неподалеку от у Хуэльгастеля, она научилась хорошо плавать и не боялась воды. У нее еще не было ни мужа, ни детей. Отец тоже не станет очень печалиться. Гвионн Леклерк попал в воду, спасая жизнь рыбака, и будет высшей несправедливостью, если он попадет в ад за добрый поступок. Арлетта не могла спокойно наблюдать как он гибнет.
Она решилась. Сбросила с ног обувь, быстро расстегнула пояс и стянула платье, оставшись на скользкой деревянной палубе только в одной мокрой сорочке.
У матроса от изумления отвисла челюсть.
— Что вы делаете, госпожа?..
Рыбак уже держался руками за планшир и подтягивался, чтобы забросить ногу на палубу.
Арлетта повернулась и бросилась к корме. Она отвязала веревки, удерживающие спасательную шлюпку, и та с плеском шлепнулась в воду.
— Госпожа! — Капитан, наблюдавший за спасением рыбака, с изумлением следил за ее действиями, все еще не понимая, зачем Арлетта спустила на воду шлюпку.
Рулевой, изо всех сил сжимавший штурвал, уже догадался о ее намерениях и кричал:
— Стой! Не делай этого! Это безумие!
Один из матросов бросился к корме, чтобы удержать ее. Арлетта, прочитав в глазах подбегающего его намерение, перебросила ногу через планшир.
Когда моряк, все еще державший весло, с помощью которого спасли рыбака, понял, на что отважилась девушка, он оцепенел от страха. Весло выпало из его рук в воду в тот самый миг, когда измученный рыбак мешком свалился на палубу.
— Клянусь спасением души, Ивар, останови ее! — завопил кто-то.
— Госпожа моя!
Перепуганная Клеменсия вопила изо всех сил, призывая на помощь.
— Арлетта, не делай этого!
Дождь колол ее щеки тысячами иголок, ветер трепал мокрые волосы, а Гвионн Леклерк покачивался на воде у самого борта, вверх и вниз. Он был уже у кормы судна.
Девушка вдохнула побольше холодного атлантического воздуха и бросилась в воду. Последнее, что она слышала до того, как волны покрыли ее с головой, был свист ветра в реях.
Сэр Хамон ле Мойн, графский сенешаль, стремительно миновал подъемный мост и влетел на всем скаку во двор замка, забыв и о своем высоком положении, и о своей седине. Круто натянув поводья, он так резко остановил коня, что его чуть не выбросило из седла.
В обязанности сенешаля входило посещать судебные заседания в Ванне по поводу всех пограничных споров, которые граф затевал со своими соседями. С одного из таких заседаний и вернулся сэр Хамон.
Принявший поводья Обри почувствовал гордость за отца. Для поездки в город тот одел легкую шерстяную тунику с серебряной каймой, под цвет его волос, на голове была темнокрасная шапочка. Он был человеком заметным, уверенным в себе и не похожим на прочих.
Обри тотчас стало ясно, что сэр Хамон возвратился назад совсем не в том хорошем настроении, в котором покидал замок. Юноше было достаточно одного взгляда на отцовское лицо — без единого слова он поспешил принять взмыленного коня у запыхавшегося всадника.
— Благодарю, Обри, — сказал сэр Хамон.
Обри с любопытством посмотрел на отца, стараясь угадать, что же могло произвести в нем такую внезапную перемену. Обычно румяное, лицо сэра Хамона сейчас приобрело какой-то пепельный оттенок. Похоже, в городе с отцом произошло что-то из ряда вон выходящее. Если бы это был кто-нибудь другой, Обри мог бы предположить, что человек испуган. Но все в замке знали, что главный сенешаль ничего не боится.
— Что случилось, папа?
— Очень плохие новости. Я даже предположить не могу, как граф воспримет их.
— Что за новости, отец?
Но Обри обращался к пустому месту — сэр Хамон, спрыгнув с седла, уже стремительно шагал через арку во внутренний дворик.
Сенешаль застал графа Франсуа на соколином дворе, где тот кормил своего любимого кречета и разговаривал с сокольничим. Все птицы чувствовали себя великолепно, и графу не терпелось поскорее отправиться на охоту.
— Ну, сколько еще ждать, когда можно будет взять ее, ле Бихан? Сдается мне, это продолжается уже больше полугода, — громко жаловался граф, держа кусок сырой печенки перед самым клювом птицы, усевшейся на его перчатку.
Самка кречета жадно схватила мясо с его руки и начала рвать его острым клювом, придерживая когтистой лапой.
— Растет как на дрожжах, монсеньёр. Как видите, уже отрастают перышки на хвосте. Но все же маховые перья на кончиках крыльев должны еще чуть-чуть подрасти до нужной длины. Я думаю, нужно еще немного обождать.
— Немного? Сколько именно? Говори же!
— Скажем, две недели, господин мой. А еще бы лучше не брать ее на охоту целый месяц, но если вы…
— Ладно, две недели, согласен, — не дослушав, перебил его граф.
Морган ле Бихан поймал взгляд вошедшего сэра Хамона, и ему тотчас захотелось перекреститься.
— Как скажете, господин. Но если бы я был ее хозяином, я бы…
Граф сердито посмотрел на сокольничего.
— Ее хозяином, Морган?
Морган отступил на шаг, но головы не опустил.
— Простите, господин. Но вам хотелось знать мое мнение, и я сказал вам чистую правду.
— Господин, — бесцеремонно вмешался в их разговор сенешаль. — Надеюсь, вы закончили с птицами. Мне необходимо поговорить с вами.
Граф Франсуа одарил своего верного слугу недоброй усмешкой.
— По срочному делу, не так ли?
— По очень срочному.
Граф вздохнул.
— Ладно. Ле Бихан, возьми ее.
Кречет перекочевал с перчатки владельца на запястье слуги, а сам Франсуа отошел вместе с сенешалем в дальний конец соколятни.
— Ты был в суде и изложил мой иск к Фукару?
— Само собой, господин.
Граф посмотрел на Хамона, и тот ощутил, что у него неприятно засосало под ложечкой. Карие глаза хозяина замка могли быть очень проницательными. Даже сэр Хамон, служивший ему не одно десятилетие, поеживался под этим взором.
— Дело движется черепашьим шагом, — мягко сказал граф, к сенешаль почувствовал, что спазм в желудке проходит. — До сих пор эти бездельники никак не скажут ни да, ни нет. У тебя есть по нему что-то новенькое?
— Да, господин. — Хамон колебался, не зная, с чего начинать. Графу было опасно сообщать дурные новости, даже когда он был в добром расположении духа.
— Выкладывай все начистоту, дружище.
Хамон засунул руку за пазуху и вытащил из-под туники свиток. Он старался, чтобы его голос звучал не более взволнованно, чем того требовали обстоятельства.
— Подан встречный иск против вас, господин, — наконец произнес он.
Де Ронсье, стоявший вполоборота к сенешалю, резко обернулся, а затем с презрением глянул на пергамент.
— Иск против меня? — Он откинул голову назад и громко расхохотался. — Что еще за иск? Кто посмел?
— Прочитайте, господин, и вам все станет ясно.
Граф отстранил протянутую со свитком руку.
— Не сомневаюсь, что сам ты уже прочитал это. Изложи мне только суть.
Хамон повиновался, хорошо зная, что хотя граф умеет читать и писать, но этот род деятельности дается ему с трудом. Он всегда устраивал так, чтобы читать не приходилось вовсе или кто-либо другой читал за него.
— Вкратце, господин, некий рыцарь по имени Грегор Вимарк объявил себя представителем интересов Филиппа Сен-Клера, который в настоящее время еще малое дитя.
При упоминании имени Сен-Клера по спине графа пробежала дрожь, но он промолчат, и сенешаль посчитал необходимым продолжить доклад.
— Он уверяет, что только Филипп Сен-Клер является законным сыном и наследником Жана Сен-Клера, рыцаря, и Йоланды Сен-Клер, урожденной Хереви. Он заявляет, что маленькому Филиппу должны принадлежать как земли, уже принадлежащие роду де Вирсов, так и право наследования земель.
Лицо графа побагровело от прилива крови. Он-то считал, что сынишка убитого рыцаря был мертв и похоронен — сам капитан Мале докладывал ему, что раскапывал могилу малютки. Прямо так и сказал: сам разрыл, сам посмотрел, да еще и копьем проткнул.
— Эти земли принадлежали моей матери! — сказал граф вслух.
— Да, мой господин, — согласился сэр Хамон, с тревогой услышавший, как голос его господина дрогнул, произнося эти слова. — Каждый знает, что это было ее приданое, которое она принесла вашему отцу, упокой, Господи, его душу.
— Чем обосновывает свое обращение в суд этот благородный рыцарь?
— Сэр Грегор уверяет, что земли вашей матушки на самом деле принадлежали Изабелле Хереви — до замужества она носила имя Изабелла де Вирс и приходилась вашей матери старшей сестрой.
— Проклятие. Хамон, я знаю это и без тебя! Вот дьявольщина, я-то думал, что мы окончательно уладили это дельце той ночью в Кермарии.
Сэр Хамон задумался. До него доходили слухи относительно ночного визита графа Франсуа в Кермарию, но он никогда не пытался вникнуть в это дело поподробнее, так как был благодарен судьбе, что его лично тогда не взяли. Должно быть, заключил он, это была какая-то грязная история. Если бы был жив граф Роберт… Человек чести, он справедливо вел свои дела, сынок же его был скользким, как угорь.
— Господин, сэр Грегор потребовал, чтобы юстициарий направил его иск в высшую инстанцию.
— Герцогу Джеффри? — Краска гнева сошла со щек графа. — Тогда, мой старый и преданный друг Хамон, нам нечего бояться. У герцога полон рот более важных дел. Его интерес к земельным тяжбам зависит от того, какие налоги он рассчитывает содрать с этих земель. А кто будет их ему платить, до этого ему мало дела. Покуда его сундуки наполняются за наш счет и пока у него нет нехватки в слугах, он счастлив и доволен тем, что уже имеет. Герцога больше интересуют турниры, чем судебные разбирательства.
Покачав головой, Хамон набрал в легкие побольше воздуха.
— Боюсь, что вы заблуждаетесь, господин. В прошлом году герцог ввел новый налог, тотчас обоснованный и записанный в книги статутов. Это касается права первородства.
Щеки Франсуа налились кровью еще сильнее, чем минутой раньше. К своему удивлению, Хамон обнаружил, что его скорее забавляет, чем трогает такое явное свидетельство волнения молодого графа.
— То есть существует статут, где герцог подтверждает приоритет первородства в правах наследования? — Франсуа хватал ртом воздух.
Сенешаль кивнул.
— Но это же нормандское право! У нас, в Бретани, сильный тот, кто одолел соперника в суде. Джеффри Плантагенет не может распространять эти скандинавские законы на Бретань!
— Он это уже сделал, господин. Не далее, как в прошлом году.
—
— К сожалению, нет, господин. Это Манор Вимарк в Плоуманахе, у самого Ла-Манша, на севере графства.
Губы графа беззвучно зашевелились, но он не произнес ни слова. Хамон оглянулся через плечо и заметил, что за ними наблюдает сокольничий. Как только их взгляды встретились, ле Бихан отвел глаза в сторону. Интересно знать, что из их разговора услышал и понял этот мужлан? Если граф снова придет в ярость, для Моргана будет не в пример безопаснее сделать вид, что он все это время кормил птиц.
Дыхание графа стало прерывистым, словно его мучила одышка. Он поднял руку к виску и потер его.
— Силы ада, у меня в голове словно барабаны гремят, — произнес он прерывающимся голосом, который звучал как-то непривычно. — Те земли принадлежат мне, Хамон! И только мне, ты слышишь?
— Конечно, господин мой. Но я опасаюсь, что герцог может посчитать иначе. Если и на самом деле эта Изабель Хереви была сестрой вашей матери…
Граф Франсуа издал странный звук, похожий на хрюканье, и схватился изрытой оспинами рукой за грудь. Лицо его покрыла мертвенная бледность, на висках набухли синие жилки. По лбу и по щекам побежали ручейки пота. Дыхание стало прерывистым, как у загнанной лошади.
— Господин, господин! Вам плохо?
— Пустяки, — прохрипел граф. — Глотку перехватило. И голова закружилась. Сейчас пройдет.
Хамон заботливо обнял Франсуа за плечи.
— Лучше присядьте, господин. Вы бледны как мел.
— Песья башка, я же сказал тебе, что не болен! — внезапно взорвался властитель замка и с негодованием сбросил ладонь сенешаля со своего плеча. Он скрипнул зубами и продолжил, с трудом подбирая слова. — Ну, они меня достали! Эта земля, будь она неладна, — часть моего феода по праву рождения, и никакой сенклеровский щенок пусть не сует туда свое паршивое рыло! — Тут он был вынужден прервать свою гневную тираду и хватануть ртом воздух. Изрытая оспинами рука оторвалась от груди и сжалась в увесистый кулак. — Если хоть один грязный ублюдок, будь он хоть сыном самого Господа Бога, дерзнет покуситься на наследственные права де Ронсье, я распорю ему брюхо или распну его собственными руками.
Выслушивая богохульства, которые граф выкрикивал с такой яростью, сенешаль решился осторожно напомнить:
— Но ведь дело касается самого герцога Джеффри…
— И этого сукина сына в первую очередь!
Прежде, чем Хамон осознал, насколько опасны слова, которые в гневе сорвались с побелевших уст его господина, тот повалился мешком к ногам собеседника, словно пораженный ударом.
Сэр Хамон опустился на колени подле него и потряс бесчувственное тело графа.
— Господин граф?! Вы слышите меня?
Вынырнув на поверхность, Арлетта выплюнула изо рта соленую жидкость. Вода была ледяная, и холод словно клещами сжал ее грудь. Она моргнула, стряхивая воду с ресниц, вдохнула побольше воздуха и огляделась по сторонам в поисках Гвионна Леклерка.
Девушка увидела, что его бесчувственное тело находится совсем рядом, на расстоянии всего нескольких гребков. Но она тут же снова потеряла его из виду, так как ветер взвихрил верхушку волны и швырнул пену прямо ей в глаза. Пелена дождя висела в воздухе.
Делая широкие гребки, Арлетта направилась к Гвионну Леклерку. В голове у нее была только одна мысль — поскорее добраться до него.
Вода была свинцово-серой, серым было и небо, и лишь желтый проблеск дневного светила едва пробивался сквозь тучи — словно наступал рассвет в каком-то нереальном, призрачном королевстве. Еще одна волна перекатилась через ее голову, отбросив от Гвионна, и недвижное тело эсквайра вновь исчезло в ложбине между гребнями.
Пена и водяные брызги слепили ей глаза. Она плыла наугад, старалась выдерживать направление, и молила Бога, чтобы не опоздать. Сколько времени он будет оставаться на поверхности? Ей нужно лишь несколько минут, чтобы добраться до него, ведь она прекрасная пловчиха. Только бы не опоздать!
Должно быть, ангел-хранитель услышал ее молитву, ибо, вознесясь на верхушку очередного водяного вала, Арлетта оказалась совсем рядом с Леклерком и ухитрилась, проносясь мимо в фейерверке брызг, ухватить его за лодыжку. Весло, упущенное матросом, плавало рядом с ними.
Ценой больших усилий ей удалось приподнять голову Леклерка над водой. Его лицо — по-видимому, очень красивое до получения шрама — было восковым, лишь пересекавшая его темная полоска выделялась в неверном желтовато-сером свете. Обрадованная удачей, девушка умело удерживалась на плаву вместе с Леклерком, крепко обхватив его плечи. Вдруг их обоих захлестнуло очередной волной. В глазах потемнело, вода хлынула в нос и в рот.
Арлетта, откашлявшись, глотнула воздуха. Холод пронизывал ее до костей. А что с Леклерком, жив ли он еще?
Ветер и морская пена слепили ее, не давали послушать, дышит ли Гвионн. Ей казалось, что сквозь шум бушующего моря она различает его еле заметное дыхание. Как бы там ни было, оставалось только полагаться на волю Всевышнего и верить. До сих пор вера помогала ей.
Поддерживая Леклерка под мышки, Арлетта напрягала зрение, силясь увидеть спасительную шлюпку. Штормовой парус «Дракона» — лоскут белой парусины — казался отсюда ужасно маленьким, и постепенно удалялся от них. Судно относило вдоль побережья на юг.
На шлюпке, спущенной Арлеттой перед тем, как броситься в воду, паруса не было. Она покачивалась на серых волнах, окруженная белыми бурунчиками пены, всего лишь в нескольких ярдах от них.
Гвионн медленно приходил в сознание. От нестерпимой боли в груди он не мог дышать. Кашляя и задыхаясь, он выталкивал воду, заполнившую легкие. Постепенно его сознание начало проясняться. Было холоднее, чем в склепе. Горький соленый налет покрывал язык и десны…
Что-то, или кто-то, толкало его не вниз, где был ад, а вверх, к воздуху и свету, туда, где можно было дышать. Он снова закашлялся.
— Не дергайся! — Чей-то голос — он не мог распознать его в шуме бури — произнес эти слова совсем рядом с его ухом.
Его голова раскалывалась от боли, перед глазами стоял туман. Все силы уходили на то, чтобы снова не потерять сознание и восстановить способность воспринимать окружающее. А пока у него не было иного выбора, как выполнять приказы того, кто был послан ему во спасение.
Через несколько мгновений он ощутил бедром что-то твердое. Гвионн повернул голову и, увидев борт ялика, схватился за него.
— Ну как, ты немного пришел в себя? — спросил задыхающийся голос.
— Вроде, еще жив… — Гвионн цеплялся за лодку ослабевшими пальцами.
Мокрые руки, обнимавшие его, разжались, и они оба получили возможность немного передохнуть, держась за ялик. Он видел перед глазами руки своего спасителя — слишком маленькие для матроса или рыбака.
Удивленный, он обернулся, чтобы посмотреть, кто же был храбрецом, спасшим его от неминуемой гибели.
— Ты?!
На него смотрели глаза Арлетты, сияя на бледном, покрытом чуть заметными веснушками лице. Губы посинели от холода, рыжие волосы, словно водоросли, тянулись за ней по воде. Арлетта де Ронсье!
— Гвионн, — девушка говорила с трудом из-за переохлаждения и усталости, — ты сможешь влезть сам? Я еле держусь…
Изящная головка Арлетты покачивалась в волнах, бьющих о борт лодки. Так вот чьи это были точеные, аристократические руки. Как он их ненавидел; однако именно они спасли его…
Набежавшая волна приподняла Гвионна, и он, усилием воли заставив одеревеневшие мышцы повиноваться, тяжело перевалился через борт. Лодка накренилась, но он уже лежал на дне, содрогаясь всем телом, словно пойманная рыба. В ялике оказались два весла, крепко привязанные к скамейке. Подняв глаза, он увидел точеные пальчики, цепляющиеся за борт.
Гвионн сел. Он смотрел на эти руки, и его сознание прояснялось. Дочь его злейшего, заклятого врага! Наследница графа Франсуа. Что ж, настало время мстить? Ведь никто никогда не узнает… Он неотрывно смотрел на эти побелевшие пальцы. Аккуратно подстриженные ноготки… У графа нет других детей. Он вгляделся вдаль, через завесу дождя и неистовый ветер. «Огненного Дракона» отнесло так далеко, что уже не было видно.
Никто не узнает…
Холеные пальчики… Изящная головка… Она сама сказала, что еле держится. А если оторвать пальчики от борта и, подхватив весло, разок стукнуть лопастью по голове? Можно и два раза… Затем приналечь на весла, сколько хватит сил, и попробовать добраться до берега…
Ведь никто не узнает.
Господи! Ну почему это была она, а не какой-нибудь матрос из корабельной команды? Арлетта де Ронсье, которую везли в Аквитанию, чтобы она стала графиней, подвергла свою бесценную жизнь неслыханному риску и бросилась в море, бурлившее, как котелок на огне. Она сделала это, чтобы спасти его, безвестного оруженосца, которого она едва-едва знала. Зачем?
В нерешительности Гвионн снова посмотрел на пальчики. Аккуратно подстрижены, ровно окрашены. Один ноготь, правда, сломан. Может быть, когда она спасала его?
Вот одна рука отцепилась уже сама. Что же делать? И, кляня себя за сентиментальность и глупость, Леклерк потянулся к борту. Встав на колени на дно лодки, он ухватил обеими руками ее запястье и потянул на себя.
Как он ненавидел себя за то, что не поддался искушению! О, котлы и жаровни преисподней! Он спасал ее только потому, что она спасла его. Просто сравнял счет. Но это не избавит ее от сведения другого счета, кровавого. Это не спасет проклятый род от страшной мести за то зло, что граф нанес его семье. Фамильная честь прежде всего. Он поклялся мстить не на жизнь, а на смерть, и случившееся между ним и Арлеттой де Ронсье не встанет молчаливым препятствием на пути его мести. Смерть за смерть, но и спасение за спасение. Это путало все его планы, но иначе было нельзя. Он был человеком чести, и не изменит своей клятве.
Он вытащил девушку из воды и теперь рассматривал ее. Арлетта была без сознания. Он наклонился и прикоснулся щекой к ее губам. Она дышала. Делать нечего, придется заняться осмотром — не ранена ли она.
Гвионн отметил, что Арлетта, очевидно, перед тем, как броситься за ним, стащила с себя верхнюю одежду и обувь. И украшений не было видно. Она прыгнула в воду только в одной тонкой льняной сорочке. Мокрая ткань была совсем прозрачной, плотно облепив девичью грудь. Лежавшее перед ним тело казалось абсолютно нагим. Он провел глазами по соскам-близнецам, увенчивающим тугие груди, а потом перевел взор ниже. Какие стройные бедра… Мокрая одежда не скрывала даже темный треугольник внизу живота. Он отвернулся.
Гвионн убеждал себя, что не испытывает никакого вожделения к этому телу. В обнаженном виде Арлетта ничего особенного из себя не представляла, не то, что Анна. Костлявая девка, не более того. Ну, личико еще ничего, хотя несколько бледновата и скуласта, что не совсем в его вкусе. И все же нагая Арлетта де Ронсье продолжала разжигать его плотскую похоть. Даже теперь, когда она лежала, словно вытащенная из ведра с водой дохлая крыса, на дощатом дне ялика.
Она спасла его, и за это он отплатил ей той же монетой. Но настанет такой день, когда это не помешает ему отомстить сполна. За все, что в его жизни натворили де Ронсье.
Гвионн схватился за весла и принялся грести к земле. Потом, вспоминая происшедшее, он удивлялся, почему морская болезнь совсем не беспокоила его все то время, пока лодка не ткнулась носом в берег.
Франсуа пришел в себя уже в постели. Первое, на что упал его взгляд, было громадное окровавленное идолище, которое хмуро смотрело на него с противоположной стены. Зловещая игрушка его набожной женушки. Он застонал и закрыл глаза.
Прохладная ручка коснулась его покрытого испариной лба.
— Господин!.. Господин мой! Вы очнулись?
Узнав голос жены, Франсуа снова открыл глаза.
— Элеанор?
Смиренная, как монашка, она сидела у его изголовья, ее пышные локоны были убраны под снежнобелое покрывало. В вечных сумерках опочивальни зрачки ее очей казались неестественно большими. Лишь узенький пучок света пробивался через щель между тяжелыми ставнями, и он определил по наклону лучей, что уже заполдень.
— Как чувствует себя муж мой? Вам лучше?
Голос жены звучал как-то странно, в нем слышалось неподдельное беспокойство. Франсуа ощущал в груди непривычный холодок, слегка кружилась голова. Но, в общем, ничего серьезного. Казалось, во всех остальных отношениях он был совершенно здоров.
— Прекрасно, Элеанор. — Он сел. — Что со мной было?
Жена одарила его своей лучистой улыбкой.
— Я собиралась спросить тебя о том же, господин. Сэр Хамон и сокольничий принесли тебя в спальню на носилках. Сказали, что с тобой на соколятне случился удар.
Франсуа крякнул и резким движением откинул с ног одеяло.
— Сэр Хамон принес мне плохие новости об одном дельце, которое, как я думал, уже окончательно решилось в мою пользу. Я помню, что рассвирепел. А дальше… пустота.
Мягкая женская ручка обняла графа за шею и увлекла назад на подушки.
— Ты должен полежать хотя бы до вечера, милый. Я опасаюсь, что ты унаследовал слабое сердце своего отца.
— Это у меня-то слабое сердце? Разрази меня гром! Ну-ка, пусти, Элеанор, я встану.
Но его жена иногда становилась весьма настойчивой особой, действуя при этом очень мягко.
— Нет уж, господин мой. Свалился, так лежи. Ты заболел от огорчения, и теперь тебе надо отдохнуть. Полежи и поразмысли о вечном. Не обидел ли ты кого несправедливо? Я распоряжусь, чтобы тебе подали ужин в постель.
— Сатана и преисподняя! Элеанор, не смотри на меня, как на калеку.
— Господин, тебе надо отдохнуть.
— С утра меня, кажется, звали Франсуа, — поправил он ее.
Еще одна лучезарная улыбка.
— Ляг и усни, мой Франсуа. Послушай совета своей любящей жены.
Граф зевнул. Он очень устал, а сейчас ему предлагали полежать и подумать. Он не стал противиться, когда жена укутала его одеялом, подоткнув его со всех сторон.
Известие о том, что после ночного погрома законный сын Жана Сен-Клера остался жив, оказалось для Франсуа немалым ударом. И что еще хуже — у этого несмышленыша нашелся достойный союзник и защитник в лице сэра Грегора Вимарка, и дело довели уже до герцога. В растерянности он почесал себе под мышкой.
— В эту игру должны сыграть двое, — пробормотал он себе под нос.
— Какие двое, господин? О чем ты?
Он посмотрел на склонившуюся к нему жену.
— Во-первых, я, Франсуа. А во-вторых… Элеанор, я правильно помню, что молодой Беннер что-то такое рассказывал о большом турнире, который устраивает в следующем месяце его высочество король Франции?
— Помнится, что-то такое было, господин. Где-то в окрестностях Парижа.
— Кажется, он сказал, что герцог Джеффри тоже примет в нем участие?
— Конечно. Какой турнир обходится без него?
Франсуа удовлетворенно улыбнулся.
— Тогда и я поеду. Возьму Беннера и дюжину мужчин покрепче. Это будет нечто вроде паломничества.
— Паломничество всегда идет на пользу христианам, господин мой. Ты чересчур много занимаешься хозяйством. На это у нас есть сенешаль. Именно это, без сомнения, и сделало тебя больным.
Граф кивнул и глубже зарылся в подушки. Ему никогда не нравилось то обстоятельство, что он принес клятву Джеффри Плантагенету. Было бы неплохо вручить герцогу грамотку насчет нелепых претензий Филиппа Сен-Клера на земли де Вирсов. Если у герцога хватит ума поступить в соответствии с местными традициями, то честь ему и хвала. Если же нет… В этом случае он обратится к самому королю, прямо на турнире. Он поклялся в верности королю Франции, и пока еще не изменял ему, вот пусть его высочество проявит щедрость и наградит графа за это. Ему всего-то и надо — получить благоприятное решение на спорные земли.
А если герцог Джеффри упрется на своих статутах о первородстве?
— Кошку можно ободрать тремя разными способами, — вспомнил он часто используемую простолюдинами пословицу, машинально произнеся ее вслух.
Элеанор нахмурила брови.
— Франсуа, я вижу, ты что-то задумал? Мне не нравится выражение твоих глаз. Какую еще кошку ты собрался обдирать?
Белая рука жены легла на одеяло. Франсуа взял ее в свои ладони.
— Слыхала ты, графиня, про Божье откровение?
— Думаешь с помощью Господа уладить дело, которое так взволновало тебя?
— Точно так, женушка. Теперь-то я знаю наверняка, как утереть им всем нос.
Теперь ему казалось, что спор насчет земель де Вирсов уже решен, в его, разумеется, пользу. А поездка на турнир просто скрепит сделку печатью, раз и навсегда.
Ветер и сильный прибой вынесли лодочку с «Дракона» прямо в устье Жиронды.
Маневрируя, чтобы приблизиться к берегу, Гвионн несколько часов боролся с бурей, покуда мышцы его рук и плеч не воспалились и не распухли. Они продвигались в нужном направлении невыносимо медленно, ибо ему приходилось отвоевывать каждый дюйм. Враждебное море не хотело отпускать их.
Лодка понемногу наполнялась водой.
Арлетта очнулась. Она застонала, откашлялась и села. Холод сводил ее узкие плечи судорогой, но она держалась молодцом.
— Тебе помочь? — спросила она.
— У нас только пара весел, — устало ответил Гвионн. — Попробуй отчерпывать воду.
Без дальнейших слов, она взяла ведро, привязанное на корме ялика, и с усердием принялась выполнять задание. Ее мокрые волосы прилипли к спине сорочки.
Гвионн маневрировал, боясь напороться на один из известняковых рифов.
— Смотри-ка! — указала девушка. — На верхушке утеса я вижу крест: это колокольня, а рядом какие-то постройки! Если удастся тут причалить, нам помогут французские монахи.
Гвионн что-то прохрипел в ответ и стал грести еще настойчивее, чтобы направить их суденышко к более пологому участку берега. Ближайшие утесы выглядели неприступными, но далее на восток виднелось нечто вроде покрытого галькой пляжа.
— Продолжай вычерпывать, — скомандовал он.
Арлетта подчинилась. Немного спустя дно их лодки зацепило за камни.
Со вздохом облегчения Леклерк бросил весла и спрыгнул на мелководье. Подтащив челнок к самой суше, он помог выбраться своей спутнице. Оба они почти лишились сил и нуждались в поддержке. Выбравшись на берег, они растянулись на гравии один подле другого.
Арлетта пришла в себя первой. Дождь все не прекращался. Отерев лицо рукавом, она забросила волосы за спину.
— Нас заметили. Кто-то бежит сюда, — сказала она, посмотрев в ту сторону, где виднелись стены монастыря.
— Что? — Гвионн вгляделся сквозь косые струи дождя вдаль, и его лицо искривила презрительная усмешка, когда он рассмотрел черную рясу и куколь монаха-бенедиктинца, который, словно краб, бочком пробирался по прибрежным камням. Леклерк недолюбливал черных монахов. Сплюнув, он смачно выругался.
— В чем дело? — отозвалась Арлетта. — Тебе опять плохо?
— Нет, пустяки, — сказал Гвионн, припомнив, что и среди монахов попадаются неплохие люди. То, что графу Франсуа удалось подкупить одного из них, еще не означало, что все они перемазаны адским дегтем. — Голова закружилась. Уже прошло.
Монах подбежал и опустился возле них на колени. Он посмотрел на девушку и отвел глаза, увидев полуобнаженную Арлетту, в одной мокрой, перепачканной землей прозрачной сорочке. Отпрянув, словно от змеи, он расстегнул свой плащ и набросил ей на плечи.
— Благодарение Господу, вы живы!
— Более-менее, — хмуро ответил Леклерк. Он повел плечами и усмехнулся.
— Мы видели вас из церкви, — продолжал монах. — Я молился, чтобы святая Радегонда помогла вам благополучно достичь берега.
— Где мы находимся? — спросила Арлетта.
— Это Талмонт. — Бенедиктинец показал в направлении монастырского подворья, приютившегося на верхушке утеса. — Наш храм освящен во имя святой Радегонды — покровительницы всех страждущих и нуждающихся в спасении, терпящих бедствие на водах. Я пришел за вами, чтобы проводить в монастырь. Там вы сможете укрыться от непогоды. Меня зовут брат Годфри. А кто вы?
Арлетта устыдилась своего расцарапанного в кровь лица и того, что перед лицом духовного звания она стояла в одной тонкой сорочке, прикрытая чужим плащом. Она поплотнее запахнула полы и ответила, высоко подняв голову:
— Я — леди Арлетта де Ронсье, а это — Гвионн Леклерк, эсквайр из моей свиты. Мы плыли на корабле моего отца в Аквитанию, к моему будущему мужу, когда нас застала эта ужасная буря.
Брат Годфри задумчиво свел брови.
— Корабль вашего отца? Торговый, с квадратным парусом?
Девушка кивнула.
— Прошел тут похожий корабль задолго до того, как я заметил вашу маленькую лодочку, — сказал брат Годфри. — Но его отнесло далеко на юг, к устью.
Арлетта выпрямилась в полный рост.
— Должно быть, они примутся искать нас по всей округе, как только им удастся добраться до ближайшего порта. Надо послать им весточку, что мы живы и здоровы.
— Само собой, госпожа. Братия сделает все, что возможно, дабы помочь вам. Но прежде всего надо переодеть вас и вашего спутника в хорошую сухую одежду.
— Да благословит тебя небо, преподобный брат монах, — улыбнувшись, сказала Арлетта, повернулась спиной к морю и направилась к монастырю.
Позже, вечером того же дня, Гвионн стоял у стен монастыря святой Радегонды, примостившегося на утесе высоко над волнами, и мрачно смотрел в морскую даль. Буря прекратилась так же внезапно, как и началась, и ветер разогнал облака. За его спиной, замыкая квадратный дворик, располагались каменные монастырские постройки — гостиница, домик привратника, кухня и спальный корпус.
Гвионн не видел Арлетту уже несколько часов, и, несмотря на сытный обед из рыбной похлебки с чечевицей со свежим хлебом, намазанным толстым слоем золотистого сливочного масла, он клял судьбу за то, что их занесло в лапы этих жирных монахов. Если бы рыбаки, жившие в хижинах по соседству, увидели бы их прежде ангельской братии, он мог провести эту ночь в какой-нибудь темной каморке бок о бок с Арлеттой. Тогда у него появился бы первый шанс приступить — конечно, очень осмотрительно — к соблазнению графской дочери. Только что она спасла ему жизнь, а он, в свою очередь, ответил тем же, втащив ее в ялик. Но теперь это в прошлом, и ничто не остановит его в осуществлении сладкой мести заклятому врагу. Гвионн в своих мечтах уже видел его дочь обесчещенной.
На самом же деле у него пока не было никакой возможности предпринять какие-либо шаги в этом направлении. С первого взгляда на лица монахов Тальмонта юноша понял, что эти святые отцы вовсе не похожи на чернорясых ваннских сладострастников. В этой общине строго следовали церковным канонам. В монастырской гостинице любой контакт между мужчинами и женщинами был полностью исключен. Конечно, его план совращения графской невесты совсем не обязательно увенчался бы успехом, даже если бы им довелось провести эту ночь совместно в комнате портовой гостиницы — ведь де Ронсье воспитывал свою дочь специально для выдачи замуж на сторону. Та знала, что Этьен возьмет ее только девой, и должна была понимать, что было бы безумием потерять все свое блестящее будущее ради сомнительного удовольствия побарахтаться одну ночку в слежавшемся сене с эсквайром рыцаря из ее сопровождения.
Леклерк вздохнул. Несмотря на кажущуюся фантастичность его плана, он обязан приложить все усилия, чтобы соблазнить Арлетту. Нужно не рассуждать, а действовать. Он должен мстить за отца, и не хотел ждать Судного Дня, чтобы исполнить свою клятву.
Он неподвижно стоял у стены, пристально изучая противоположный берег реки. На горизонте уже угасал закат.
Вдруг послышался стук копыт и он, обернувшись, узрел сэра Ральфа Вардена, въезжающего на монастырский двор на своем скакуне. Рыцарь остановился перед церковным порталом. За его господином следовал оруженосец по имени Клор, ведущий под уздцы Изельду и Звездочку.
Варден тотчас же заметил Гвионна и, спешившись, зашагал к нему.
— Леклерк?! Разрази меня гром, если это не ты! — воскликнул рыцарь, с силой хлопнув эсквайра между лопаток. — А я-то думал, что мы свидимся с тобой только на том свете! — Испытующе он пошарил глазами по двору. — А где маленькая госпожа? Она жива? Мы прочесывали все соседние деревеньки в надежде, что вы милостию Господней спаслись, и наткнулись на монаха, который разыскивал нас. Он уверил, что вы оба живы-здоровы, но пока я не увижу Арлетту собственными глазами…
— Можете успокоиться, — подтвердил Гвионн. — Леди жива и здорова. Отдыхает после этого купания на женской половине. Как я понимаю, «Дракон» причалил по ту сторону устья? Брат Годфри — монах, что встретил нас на берегу — сказал, что видел, как вас пронесло к югу.
— Так и есть. Клянусь Богом, Леклерк, ты счастливчик! Увидев, что ты свалился в воду, я уж было решил, что твоя душа отправилась прямиком к чертям в пекло. А когда Арлетта прыгнула за тобой, я чуть было не помер от разрыва сердца. Ты точно говоришь, что она в полном порядке? Не ушиблась, не поцарапалась? Ни на что не жалуется?
— Вроде нет. Она девушка сильная.
— Остановить «Дракона», когда ты свалился, было невозможно, сам понимаешь, — произнес Варден. — Капитан Потвин пытался развернуть корабль обратно, но ничего не вышло. Как только нас вынесло на берег, мы разделили всех людей на две поисковые партии в расчете, что вы чудом спаслись или ваши тела выбросило на отмель. — Рыцарь сиял от счастья. — Вот я смотрю на тебя и до сих пор не верю, что ты тут, в этом мире скорби и слез, а не в пекле. Чудо, просто чудо!
За их спинами хлопнула дверь, и мужчины увидели леди Арлетту, облаченную в скромное домотканое платье коричневатого цвета, выходящую из гостиницы. Заметив Вардена, она направилась прямо к ним.
— Сэр Ральф! О, как приятно вас видеть! Я-то думала, что пройдет суток пять, пока мы получим сведения друг о друге.
Покачав головой, рыцарь нагнулся к девичьей ручке.
— Я тоже рад, госпожа. Нам всем очень повезло. Высадившись на берег, мы начали наводить о вас справки по всему местному побережью, и в первый же день наткнулись на монаха-бенедиктинца. Клеменсия дала мне кое-что из вашей одежды, леди, и я привез все это с собой.
— Очень кстати.
— Какая вы у нас отважная, госпожа! Никто и не думал, что вам придет в голову нырнуть в бурное море, чтобы спасти моего слугу, — с восхищением произнес сэр Ральф.
— Да полно, — засмеялась девушка. — Какая я отважная? Я тоже не думала об этом. Если бы думала, не решилась бы.
— Это был очень смелый поступок, — настаивал на своем рыцарь. — Не каждый мужчина сделал бы такое. Вы, должно быть, очень устали? Может, не стоило выходить во двор после всего, что с вами приключилось? После такой передряги не лучше ли вам лечь и отдохнуть?
— Я и так уже отдыхала целых два часа, сэр Ральф. Хотя вы правы: после такого купанья можно и ноги протянуть, — пошутила Арлетта. Она на самом деле очень устала, но на простеньком деревянном ложе в гостинице ей начинали лезть в голову малоприятные мысли. Что было бы с ее душой, если бы она утонула в море, бросившись в него под влиянием непонятных ей самой чувств, и сгинула в нем без покаяния и отпущения грехов. Она вышла во двор, надеясь, что общение с людьми отвлечет ее от навязчивых мыслей.
— Что же теперь, сэр Ральф? — спросила она. — Едем на корабль прямо сейчас?
— Нет, госпожа. Вы уже достаточно физически поупражнялись за минувшие сутки. Ставлю голову против печного горшка, что, отправься мы в путь этим вечером, вы скоро окажетесь не в силах продолжать его. Давайте лучше как следует выспимся в этих хранимых Богом стенах, а я пошлю человека к капитану Потвину с известием, что мы отправимся к ним завтра утром.
— Хорошо, так и сделаем. Ценю ваше благоразумие.
— Но теперь вы должны идти отдыхать.
Девушка улыбнулась.
— Будь по-вашему. Но перед тем я бы предпочла немного побродить по берегу, на который нас вынесло милостью небес. Надеюсь, вы со своим оруженосцем не откажетесь составить мне компанию и осмотреть вместе со мной славный монастырь в Тальмонте?
Прошло несколько дней. Луи Фавелл во главе своего отряда неторопливо продвигался правым берегом реки Дордонь. Обе девушки ехали рядом с ним. По берегам росли изумрудно-зеленые тополя и ивы. Под ноги лошадей стелилась наезженная дорога, в тени деревьев было прохладно и тихо. Путники благодарили природу, обеспечившую их защитой от палящего южного солнца, сияющего с безоблачного неба. На открытом месте недолго было бы и изжариться. И все-таки было достаточно тепло, и Арлетта решила чуть-чуть нарушить этикет и сняла плащ для верховой езды.
Река несла свои воды на запад медленно и лениво, словно тоже разомлела под жарким солнцем. Была суббота, и водную гладь не бороздило ни одно судно. Луи объяснял Арлетте, что в будни по Дордони плавало немалое количество всевозможных посудин; чаще всего это были длинные плосконосые габары — барки, двигающиеся вверх по реке на веслах, а вниз — по течению. На габарах перевозили дубовую древесину из местных лесов в Бордо, где ее распиливали на бруски и использовали для изготовления винных бочек. Эти бочонки возвращались назад, но уже наполненные бордосским или либурнским, а иногда — солью, закупавшейся поселянами для засолов и приправы к блюдам, поскольку своей соли в глубинных районах не было. Без соли мясо не сохранится на зиму. Лодочникам частенько приходилось использовать тягловый скот — как правило, волов, — чтобы провести свои баржи вверх по реке. Дордонь в верхнем течении не везде была пригодна для судоходства. На тех участках, обычно длиной в несколько миль, где река была менее проходимой, они предпочитали разгружать барки и переваливать груз на спины этих животных, доставляя ящики и мешки по суше до места, где перекат с быстрым течением кончался. Там нанимали другую баржу и доставляли груз к месту назначения.
При взгляде на пустынный простор реки, голубой лентой извивающейся среди зелени полей и лугов, Арлетте было трудно представить эту картину: тяжелые баржи, влекомые волами, шум и крики погонщиков…
Водяная крыса, потревоженная конским топотом, нырнула в воду, чтобы укрыться в своей норке под берегом. Рыбы плавали возле самой поверхности, и водная гладь, ярко блестевшая на солнце, была покрыта расходящимися кругами. То тут, то там над водой пролетали бирюзового цвета стрекозы, мерно взмахивая крылышками. Вокруг всадников тоже кружились насекомые. Уже в сотый раз Арлетта сгоняла с лица очередную мошку. И бедная Изельда измучилась от оводов и слепней. Над кронами деревьев кружили стрижи. Где-то блеяла крестьянская коза. Затрещала сорока, и, хлопая крыльями, перелетела через дорогу прямо перед копытами лошадей.
Клеменсия торопливо перекрестилась. Ее подруга насмешливо посмотрела на нее и принялась отыскивать взглядом в ветвях деревьев вторую птицу этой породы. Как-то раз монашка из монастыря святой Анны сказала ей, что увидеть только одну сороку — дурная примета.
— Смотри, госпожа, Луи показал пальцем на другую сторону реки.
Там, упираясь в небеса, стоял изборожденный трещинами белый утес, высоко поднимающийся над макушками тополей. В его щелях и впадинах обильно росли пучки травы и кусты, даже пара скрюченных дубков ухитрилась примоститься на склоне каменного исполина, почти отвесно наклоняясь над рекой. Большая часть утеса была в тени, поскольку солнце на небе стояло за ним.
— Мы почти на месте, — объявил Луи. — Когда проедем этот утес, за деревьями покажется наша Орлиная Крепость.
Арлетту охватило волнение. Что ожидает ее здесь, как-то встретит ее новый дом? Невеста графа поднималась на стременах и вытягивала шею, чтобы поскорее его увидеть.
Приближающаяся скала вздымалась над их головами все выше и выше, нависая над дорогой. У проезжих путников помимо их воли возникало неприятное ощущение, что она того и гляди рухнет прямо на них. Рядом с ней Арлетта чувствовала себя, словно какой-нибудь муравьишка.
И вот в чаще леса наметился прогал. Вскоре они увидели замок ее жениха, обычно называемый Ля Фортресс[8] — сложенное из желтоватого известняка приземистое угловатое сооружение, вознесенное неведомым архитектором на верхушку скалы. Как и каменистый склон, одна стена замка находилась в тени, отчего тот казался отсюда, снизу еще более массивным. Примыкающие к фундаменту откосы были гладкие, как стекло — ни одному лазутчику не одолеть. Вдоль гребня стен в небо врезались острые зубцы цвета слоновой кости. На постах стояли наблюдатели, шишаки их островерхих шлемов виднелись снизу маленькими серыми луковками. Средняя часть стены возвышалась над всеми остальными строениями. Она производила впечатление донжона — центральной главной башни, — в Хуэльгастеле таковая находилась внутри, окруженная двором со всех четырех сторон.
Ля Фортресс дез-Эгль был не похож на Хуэльгастель, как, впрочем, и на любой замок из тех, что повидала Арлетта. В гладких желтоватых стенах виднелось четыре ряда оконных проемов. В двух нижних окна были побольше — широкие, просторные. На них не было ставней и, должно быть, в полдень солнце светило прямо в покои. Окна двух верхних этажей были несколько поменьше, но все равно шире, чем обычно. С первого взгляда замок не казался сам по себе столь уж неприступным; впрочем, чтобы напасть на Ля Фортресс с севера, неприятелю нужно было сперва обзавестись крыльями. Сперва ему пришлось бы переправиться через реку, затем взлететь над скалой, и только тогда, порхая, как бабочка, приниматься за штурм старинных стен. Северную стену можно было вообще не укреплять — сама природа позаботилась об этом. На каждом уровне в желтый камень были вделаны свинцовые желоба. Там где они кончались, по стенам шли темные потеки. Это были замковые клоаки. Никаких орлов, упомянутых в названии крепости, не было видно.
Отвечая на вопрос Арлетты, Луи заявил, что срединная секция действительно была у них донжоном.
— А вон та башенка поодаль, дальше к северу, на самом краешке стены, — последовал очередной вопрос, — это что такое? Она, должно быть, выше кафедрального собора.
— Мы зовем ее Ля Тур Брюн, Коричневая башня. Она сторожит подходы со стороны реки. Нижний этаж отведен под кладовые. Верхними не пользуются уже много лет.
Арлетта неожиданно почувствовала, что ее бросило в жар. В груди появилось и стало разрастаться чувство ужаса, причина которого была ей совершенно непонятна. Девушка вздрогнула.
На нее смотрели карие глаза Луи Фавелла.
— С вами все в порядке, госпожа? Уж не простудились ли вы во время того безумного купания в море?
— Нет-нет, я неплохо себя чувствую, спасибо, — Арлетта, подавив охвативший ее страх, улыбнулась и спросила: — Как же мы попадем туда?
Луи повел рукой, указывая в сторону реки.
— Вон там брод. Затем два поворота — и мы дома.
— Отлично! Я сгораю от нетерпения поскорее увидеться с моим будущим мужем, — произнесла Арлетта.
По правде говоря, ей было все равно. А если быть совсем честной, то такого ужаса, как сейчас, да еще и вызванного неизвестной причиной, она еще никогда не испытывала в своей короткой жизни. А что, если она придется не по душе графу Этьену? Или он ей? К горлу Арлетты подкатил ком, на руках, несмотря на жару, выступили мурашки.
— Должно быть, дозорный уже сообщил о нашем прибытии, — заметил Луи. — Граф, вероятно, ждет нас у ворот, чтобы встретить, когда мы подъедем.
Арлетта проглотила комок в горле и смело направила Изельду вброд.
Когда они переправились через реку, девушка попросила ненадолго сделать остановку, чтобы она могла привести себя в порядок. Ей не хотелось предстать перед будущим мужем с дорожной пылью в волосах. Она должна выглядеть настолько обаятельной, насколько позволяет ей природа, чтобы не уронить себя и честь своей семьи в его глазах.
Мужчины допили последние капли вина из дорожных бурдюков, а Арлетта омыла лицо студеной проточной водой. Клеменсия помогла ей расплести и заново заплести косы, из переметной сумки вытащили синюю шелковую вуаль и золотое очелье.
— Вы наденете фиалковый плащ, госпожа, или цвета индиго? — осведомилась она, обратившись к подруге на «вы» и с не принятым до сих пор между ними почтением. Когда Арлетта спросила ее, чем это вызвано, она ответила, что так будет лучше, поскольку этого требует новое положение Арлетты, Главное, что они будут вместе, а на такие мелочи обращать внимание не стоит.
— Благодарю, Клеменсия. Я, наверное, просто задохнусь в этом плаще, но мне следует выглядеть как можно представительнее. — Она заколебалась. — Может быть, пурпурный более соответствует случаю?
Пурпурный цвет не очень шел Арлетте, если учитывать ее рыжие волосы. Но этот плащ был из самой дорогой материи. К тому же такой цвет предпочитали важные аристократы и отпрыски королевских фамилий.
Клеменсия бросила взгляд на косы невесты и сказала:
— Рыжее с красным, госпожа? Неудачное сочетание… Вам не обязательно надевать дорогой плащ, чтобы подчеркнуть свой статус. Это сделает сама ваша внешность.
Арлетта было нахмурилась, но затем, принимая из рук подруги синий наряд, шутливо толкнула ее в бок.
— Глупышка моя, как я рада, что ты здесь, со мной!
Приведя себя в порядок, графская дочка взмахнула рукой, давая знак, что готова продолжить путь. Усталые лошади двинулись по извилистой каменистой тропе вверх к замковым стенам.
Ближе к вершине дорога раздваивалась — одна тропа вела направо, к замку, другая — налево, в дубовую рощу. С этой стороны стены замка не имели такой надежной естественной защиты, поэтому в скальной породе пришлось прорубить глубокую расселину. Через нее был перекинут подъемный мост, оканчивавшийся у караульного помещения — двух приземистых башенок, соединенных меж собой дугообразным переходом.
Темный проем ворот казался зияющим провалом в толстой стене. Справа от них на самом конце внешней стены возвышалась Коричневая башня, про которую Арлетте уже рассказывал Луи. Квадратное строение стояло на самом выступе белого утеса. С одной стороны от нее простиралась пропасть, с другой — спускался откос. Она была, судя по длинной тени, раза в три выше соседних башен.
В предвкушении прохладного стойла и ведер свежей воды лошади резво застучали копытами по мосту.
Ущелье было темным и глубоким. Его края были опоясаны выступами неровных скал, промежутки меж ними заросли папоротником. Арлетта, проезжая по мосту, не смогла даже разглядеть его дна. Еще одно непреодолимое препятствие для нападающих. Интересно, были ли подобные скальные провалы также с южной и западной сторон замка? В таком случае замок ее будущего мужа должен по праву считаться самым неприступным во всем христианском мире.
Во дворе их ожидала небольшая группка людей. Арлетта знала, что ее будущему супругу где-то под пятьдесят. Действительно, среди вышедших навстречу был один пожилой человек. Он был одет в багряный плащ.
— Это и есть мой дядя, — указал на него Луи.
Арлетта, безуспешно пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, натянула поводья своей лошади. Ее лицо онемело, но все же она пыталась улыбаться. Одетый как для приема высокопоставленных особ — в длинный плащ и тунику, в сверкающих глянцем коричневых сапогах, с мечом у пояса, — граф, несомненно, оказывал ей большую честь. На голове у него была шелковая шапочка в тон тунике.
Арлетта переглянулась с подругой.
— Багряный цвет, — шепнула она.
Та передернула плечами.
— Вам не идет, госпожа.
Арлетта направила Изельду навстречу графу.
Незнакомец подошел к голове кобылы, чуть приволакивая ногу. Вблизи он выглядел еще старше. Узкое сухощавое лицо с резкими чертами; темные пятна на руках наводили на мысль о больной печени. Мягкие прямые волосы были когда-то русыми, теперь же их покрывала седина. Когда он повернул голову к стоявшей за его спиной высокой женщине, кивком призывая ее подойти ближе, Арлетта разглядела у него на затылке длинные пряди, рассыпавшиеся по воротнику плаща.
Граф, взглянув на нее снизу вверх, улыбнулся и подал девушке руку, приглашая сойти наземь. Улыбка обнаружила отсутствие двух передних зубов, по одному сверху и снизу. Его кошачьи глаза почему-то с первого взгляда показались ей знакомыми. Арлетта протянула суженому руку. Будучи доброй от природы, она пожалела о том, что отсутствующие зубы портят улыбку Этьена.
Луи Фавелл официально обратился к графу:
— Господин и сеньор мой, позвольте мне представить вам леди Арлетту де Ронсье. Госпожа моя, перед вами граф Этьен Фавелл.
— Леди Арлетта, — глаза графа сузились в уголках от улыбки. — Я приглашаю вас в замок Ля Фортресс дез-Эгль.
— Благодарю вас, граф Этьен.
Спешившись, она обнаружила, что граф — человек среднего роста, к тому же немного сутулился. Должно быть, даже в молодые годы он был не выше шести футов. Ей стало любопытно, был ли он красив, пока не постарел.
Посчитав его любезную улыбку хорошим предзнаменованием и поблагодарив за это судьбу, Арлетта, немного успокоенная, позволила своему суженому провести ее по двору. Собравшиеся расступались перед ними.
Как и в Хуэльгастеле, по верху стен шла дозорная тропа, где днем и ночью дежурили стражники. Вот и теперь несколько воинов в полном вооружении несли нелегкую в такую жару службу. Но и они сейчас смотрели не наружу, а вовнутрь, не отрывая глаз от происходящего во дворе замка. Лошадиные стойла и прочие хозяйственные службы располагались вдоль стен прямо под этой дорожкой — в точности как в Хуэльгастеле. Мальчики-конюхи, подбежав, приняли коней прибывших.
— Дорогая моя, разрешите представить вам сэра Жилля Фицхью.
Арлетта поклонилась высокому рыцарю с приятными чертами лица. Он был блондином с такими же голубыми, как у нее самой, глазами.
— Сэр Жилль…
— Он — мой кастелян. А это, — граф махнул рукой в сторону высокой женщины, — жена моего племянника, леди Петронилла.
Арлетта еле сдержалась, чтобы не разинуть рот от изумления — леди Петронилла — в такую-то жару — была разодета, словно византийская принцесса на наследственном гербе Фавеллов, в пурпур и золото. На ней было плотное бургундское парчовое облачение с пышной золотой вышивкой цветочного орнамента. По бокам это чудо было оторочено золототкаными кружевами, служащими заодно и завязками. Вырез платья был закругленный, обшитый драгоценными камнями в окружении узорного золотого шитья. Даже украшения леди Фавелл были подобраны в тон геральдическому цвету ее рода, ибо белую шею украшало гранатовое ожерелье, а на пальцах красовалось несколько увесистых гранатовых колец.
Ее русые волосы были уложены в пучок на затылке, а роскошные чепец и барбетка скроены из золотой парчи в форме короны. Огромные — без сомнения, поддельные — жемчужины были вшиты на одинаковом расстоянии друг от друга по венчику чепца.
Арлетта поправила свое очелье, призванное поддерживать покрывало на голове и высоко подняла подбородок, пряча глаза от стоящей неподалеку Клеменсии. При виде такого маскарада она еле сдерживала неудержимое желание расхохотаться. Да, в соответствии с этикетом леди Петронилла должна была оказать ей почтение, но так вырядиться для этого? Даже толстая парча у нее под мышками намокла от пота, а по лицу стекали крупные капли. Удивительно, как она вообще в такую жару в этом костюме не грохнулась в обморок.
Леди Петронилла обнажила два ряда ровных белых зубов.
— Госпожа моя! Вы оказываете нам честь своим прибытием…
Однако взгляд ее серых глаз был твердым и оценивающим. Смотря в них, Арлетта тотчас же поняла, что улыбка на губах Петрониллы такая же фальшивая, как и королевский жемчуг на ее лбу.
Ладно, она отплатит щеголихе той же монетой.
— Госпожа, — объявила Арлетта. — Никогда не видала такого бесподобного наряда, как у вас. Вы доставляете мне чересчур большую честь.
Петронилла резким движением вскинула голову, так, что византийская корона, блеснув жемчугами, чуть не свалилась на землю.
Граф Этьен, как мужчина, казалось, не заметил их пикировки.
— Леди Петронилла, — сказал он, — будьте столь добры, проведите леди Арлетту и ее служанку в отведенный им покой.
Петронилла Фавелл снова изобразила деланную улыбку.
— Благодарю за оказанную мне честь, граф. — Она поклонилась. — Следуйте за мной, леди Арлетта.
Тем же вечером граф Этьен устроил празднество в честь Арлетты.
Она восседала во главе поставленного на возвышение стола на покрытом подушечкой сиденье с резными ручками, еще более величественном, чем сиденье отца у них дома, и голова ее кружилась от шума и волнений. Граф Этьен сидел подле нее на точно таком же стуле.
Оглядывая поочередно лица присутствующих, Арлетта заметила за соседним столом Клеменсию. Та сидела рядом с Гвионном Леклерком — наверняка об этом позаботился сэр Ральф. В этой непривычной обстановке ее подруге, конечно, будет немного легче освоиться, если ее соседом на пиру окажется Гвионн Леклерк — человек, с которым она знакома.
Зал в Ля Фортресс был почти квадратным, и в нем помещалось народу не меньше, чем в большом зале Хуэльгастеля. Шум стоял невыносимый, а ведь они еще даже не приступили к мясному блюду. Лаяли псы, брякали тарелки, голоса то затихали, то опять кто-то покатывался от хохота. Очаг в зале был почти такого же размера, как и дома, но чадил гораздо меньше. Тростниковую подстилку для аромата посыпали тимьяном и лавандой. Стены помещения сверкали свежей побелкой, две из них украшали большие гобелены великолепной работы. На одном в натуральную величину были изображены король Артур с рыцарями Круглого Стола, на другом — охотничья сцена.
Цвета графского герба — кармин и золото, столь приметные в облачении леди Петрониллы, пламенели в вышивке знамен, свисающих на расстоянии нескольких ярдов друг от друга и закрепленных на специальных держателях в стенах. Полотнища колыхались от сквозняков и поднимавшегося кверху теплого воздуха. Под хоругвями стояли наряженные в парадные кафтаны дворецкие, готовые услужить по мановению руки любого из гостей. Некоторые из них держали салфетки в знак того, что они обслуживали высокое место графа и его невесты. Один слуга сжимал в кулаке деревянный жезл.
Потолок зала был настолько высок, что снизу балок почти не было заметно. У стены, к которой Арлетта сидела лицом, располагались певцы и музыканты — трое мужчин и одна девушка. Все мужчины держали в руках инструменты: один — лютню, другой — флейту, а третий — арфу.
— Хочешь послушать их музыку и пение? — наклонился к Арлетте граф, заметив любопытствующий взгляд своей суженой.
— Если можно.
Граф Этьен медленно поднял руку. Слуга ударил тупым концом жезла об пол, и шум заметно поутих.
— Так лучше, не правда ли? — усмехнулся граф.
Арлетта кивнула и отхлебнула из кубка. Вино было дорогое и сладкое, оно ей очень понравилось.
Менестрели играли прелюдию, в то время как багряно-золотые камердинеры разносили блюда. Девушка запела.
Крепко обхватив пальчиками серебряный бокал, Арлетта смотрела на певицу, испытывая легкую зависть к ее красоте и таланту.
— Тебе нравится пение Мишель? — осведомился граф.
— Да, конечно, но… — Арлетта замялась. Один из солдат при обозе, с которым они как-то по дороге разговорились, сообщил ей, кто такие были труверы. Так звали на юге страны трубадуров женского пола, но сама Арлетта впервые в жизни видела одну из них. По словам обозного выходило, что это люди презираемые, а песни их — непристойны. — Разъезжает ли она по всей Аквитании, распевая свои романсы?
Граф добродушно улыбнулся, глаза его выразили понимание. Похоже, он человек добрый и ведет себя по отношению к ней весьма учтиво, думала Арлетта. Она начинала чувствовать себя в его обществе более раскованно. Граф Этьен кого-то ей сильно напоминал, а вот кого, она пока сама не понимала.
— Как и все они. С отцом, тем мужчиной, у которого лютня, и с братом, флейтистом. Я заплатил им вперед за месяц или около того. А ты любишь музыку?
Арлетта кивнула.
— Как не любить. Но у моего отца абсолютно отсутствует слух, и с того дня, как умерла моя мать, он потерял всякий интерес к музыке. Очень долго я не слышала ничего иного, кроме как пение «Аве Мария» в часовне.
— Если тебе они придутся по вкусу, я возьму их в постоянное услужение. Но не суди по одной песне, послушай весь их репертуар.
— Благодарю вас, граф Этьен.
Луи Фавелл сидел между Арлеттой де Ронсье и своей женой Петрониллой. На них двоих был по этикету положен только один кубок, и пока ее муж пригубливал вино, бывшая поселянка лениво ковырялась в тарелке, пожирая графскую избранницу недобрым взглядом. Муж ее надеялся, что у нее хватит ума не затеять какую-нибудь свару — он хорошо знал, что язык женушки был острый и бесцеремонный, и если ей приходила в голову какая блажь… Кто знает, что сочтет эта Арлетта де Ронсье оскорблением, а что нет.
Петронилла прямо-таки глаз не спускала с гостьи, пока сама Арлетта рассматривала своего суженого. Что-то блеснуло в свете факелов, и глазки Петрониллы сузились. Золотой перстень с большим темно-красным камнем свободно сидел на тоненьком пальчике невесты. Да, это не какие-то полудрагоценные гранаты — обручальное кольцо Фавеллов украшал алый рубин, зажатый в золотой оправе. Кольцо придется значительно заузить, чтобы оно пришлось невесте впору. Или раскормить ее, что займет значительно больше времени. А ей, Петронилле, оно бы подошло и таким, как есть.
Жена Луи Фавелла надула пухлые губки и заставила себя не смотреть на кольцо. Как она его хотела! Впрочем, оставалась надежда, что однажды оно достанется ей — видеть драгоценный талисман на этой недокормленной девчонке, приехавшей откуда-то с севера, было для нее невыносимо. Кроме того, рубин не гармонировал с рыжими волосами, более подходящими какой-нибудь крестьянке, чем невесте графа.
Петронилла подождала, пока муж допьет очередной бокал, а потом заговорила с ним. Она была достаточно осторожна, чтобы не упоминать про кольцо.
— Сколько лет этой девчонке, а, Луи?
— Говорят, пятнадцать.
Серые глазки Петрониллы сощурились.
— Не тянет на эти годы, не так ли, муженек? Только посмотри на эту парочку, Луи. Отвратительно, не правда ли?
— Что отвратительно?
— Бракосочетание зимы и весны. И весна такая робкая, напуганная — посмотри ей в глаза. И личико белое, как порфир…
— Видно, уж такова она от роду. Молодой леди такой и положено быть, женушка. Она наследница графского титула, но мой дядя ценит ее не за это. Он надеется, что эта девушка принесет ему нечто большее, чем владения де Ронсье. Ему нужен сын, наследник.
— А ты? Будешь спокойно сидеть и смотреть на это?
Луи вздохнул.
— Мы должны примириться с тем, что есть. Если Господь захочет, чтобы я наследовал моему дядюшке, да будет воля его. Но если он распорядится, чтобы эта девица нарожала господину графу кучу детишек, значит, так тому и быть.
«Ну уж нет!» — подумала про себя Петронилла. Она вышла за Луи не ради одной его маленькой усадьбы. Она собиралась навестить Лизетту, сельскую знахарку, но посчитала, что лучше повременить до того момента, пока не увидит соперницу самолично. Вот теперь пора. Если этот чурбан, ее муж, не хочет постоять за свои кровные интересы, она возьмется за это дельце сама. Она по слухам знала, что травки Лизетты помогали справиться с самыми различными проблемами.
— Нет, ты только посмотри на нее. Не успела приехать, как сразу принялась устанавливать свои порядки. Да и сейчас не дает графу Этьену слова вставить. Только ее и слышно.
— Вот уж не согласен. Она держится весьма достойно и оказывает моему дяде положенное уважение.
Остренький локоток въехал Луи меж ребер.
— А ты хотел бы, чтобы я так же выглядела?
Луи фыркнул, и под столом похлопал свою расфуфыренную супругу по бедру.
— Оставайся такой, как ты есть. Я не променял бы тебя ни на рай, ни на ад.
От двусмысленной похвалы губы жены скривились.
— Луи, да ты, никак, романтик?
И снова глазки леди Фавелл зашныряли по лицам присутствующих, снова они вперились в лицо незнакомки. Улыбка с ее губ исчезла. В глубине зрачков читалась холодная расчетливость. На днях комнатная девушка поведала ей одно чудодейственное народное средство. Может быть, и не надо будет тревожить почтенную Лизетту, если только в том, что она узнала, было хоть зернышко истины.
— Луи!
— Чего тебе?
— Моя служанка передала мне один слушок насчет леди Арлетты. Конечно, я сразу ответила ей, что таких вещей не бывает, но это запало мне на ум. Она сказала, что девчонка провела ночь наедине с эсквайром сэра Ральфа.
— Чепуха на постном масле.
Одна из жиденьких бровей леди Петрониллы поднялась на самый лоб.
— Ну, буря разыгралась, — объяснял Луи, — корабль накренился, и графская дочка вместе с тем пареньком полетели за борт. Они чудом спаслись, вовремя вскарабкавшись в сорванную спасательную шлюпку. Ветер и волны прибили их к берегу. А сам корабль отнесло к югу. Оказавшись на твердой почве, мы не надеялись, что кто-то из них двоих спасся, но все же принялись прочесывать местность. Сэр Ральф вскоре узнал, что их приютили братья-бенедиктинцы.
— И они не были ни минуты наедине?
— В монастыре-то? Под присмотром целой роты монахов? Разве такое возможно?
Гвионн Леклерк восседал за соседним столом, пониже графского возвышения. Петронилла смерила его взглядом.
— Парень ничего себе, — высказала она результаты своего наблюдения, — жалко, что изуродован. Ты совсем-совсем уверен, что… ну… что ничего такого между ними не было, покуда монахи не разыскали их?
Луи почесал переносицу.
— Зря ты лезешь грязными лапками в этот горшок, милочка моя.
Жена зарделась.
— Какой еще горшок? Клянусь спасением души, я не понимаю, какой горшок ты имеешь в виду?
— Ты ведь не дура, моя маленькая. Все ты отлично понимаешь. Если тебе подумалось, что леди Арлетта и Гвионн Леклерк… Да в жизни такого быть не может, Петронилла. Она же графская дочка. И если ты возьмешь на себя труд попристальнее последить за ними, то увидишь, что молодой человек, глядя на девушку, часто хмурит брови и морщится. По-моему, он ее недолюбливает.
— Может, просто ревнует?
Луи покачал головой.
— Лучше брось это, Петронилла. Арлетта де Ронсье чиста, как свежевыпавший снег. И раз уж она попала сюда, будь уверена, что таковой она и останется.
— До свадьбы еще далеко, Луи, — тихо промолвила жена. — За это время что угодно может случиться…
Карие глаза Луи Фавелла недобро прищурились.
— Петронилла, я надеюсь, ты не будешь путаться в это дело?
— Путаться с кем?
— Не с кем, а во что. Надеюсь, ты не будешь пытаться сорвать этот брак?
Жена захохотала высоким визгливым смехом, что привлекло к ним недоуменный взгляд леди Арлетты.
— Да полно, Луи, что может сделать такая бедная слабая женщина, как я? Ведь я всего лишь твоя жена, а не какая-нибудь графиня, не так ли? Разве у меня есть для этого возможности?
Фавелл, однако, не очень-то поверил ее словам.
Петронилла сменила тему разговора.
— Муженек, сколько еще времени мы пробудем в Ля Фортресс?
Он пожал плечами.
— Мы еще не говорили с дядей об этом. А почему ты спрашиваешь?
— Достаточно одного взгляда на это бедное дитя, чтобы понять, почему я должна остаться. Кто-то должен помочь ей привыкнуть к новому положению. Если бы мы прогостили здесь подольше, я могла бы возложить на себя эту нелегкую, но почетную обязанность. Полагаю, и старик-граф был бы доволен. Я бы ей все здесь показала…
Луи не пытался скрыть удивления. Он слишком хорошо знал свое сокровище.
— Ты это серьезно? — с сомнением сказал он. — Уверяю тебя, она и сама все скоро тут узнает, без твоей помощи. Дай мне слово, что будешь вести себя достойно. Могу я надеяться, что ты не станешь делать никаких гадостей?
— Конечно, можешь, дорогой! — заверила его жена, и легкая усмешка мелькнула на ее губах.
Стояла середина августа. На посту у подъемной решетки замка Ля Фортресс стоял горбатый Госвин. Он сдвинул шлем на самый затылок и, позабыв свои служебные обязанности, расслабленно слушал непрестанное пение цикад. Внезапно до его слуха донеслось отдаленное цокание копыт откуда-то снизу, от реки. Его напарник Фульберт воспользовался своей очередью поспать на посту, и, расстелив свой плащ в тени замковой стены, которая укрывала его от солнца и от посторонних взоров, тихонько похрапывал.
Госвин распрямился, насколько позволял это сделать его искривленный позвоночник, поправил шлем и вышел вперед к решетке, приняв на всякий случай грозный вид.
Показался какой-то рыцарь. Он был в кольчуге, но без головного убора, и его темные курчавые волосы развевались от дуновения послеполуденного ветерка. Хотя он путешествовал в одиночку, к брюху его коня было привязано такое количество сумок, торб, переметов, мешочков и сумочек, что это наводило на подозрение, будто он в одиночку собрался вести осаду твердыни графа Этьена. Госвин знал, что делать в таких случаях.
— Эй, Фульберт, — позвал он своего компаньона.
Тот вскочил на ноги и, протирая глаза, поспешно занял место рядом с товарищем, еще осоловевший ото сна.
Вороной жеребчик рыцаря уже стучал копытами по перекидному мосту. Кузнечик внезапно застрекотал еще сильнее и так же неожиданно замолк.
— Это Ля Фортресс дез-Эгль? — устало спросил рыцарь, обводя взглядом замок. Темные бока его коня были взмылены и лоснились от испарины. Видимо, дорога его была долгой.
— Да, сэр. А кто вы? Как ваше имя?
— Веннер, Вальтер Веннер. Я доставил письмо леди Арлетте от ее мачехи и сообщение для графа Этьена. Плохие новости.
— Чем вы докажете, что вы тот, за кого себя выдаете, сэр?
— Вам знакома гербовая печать рода де Ронсье?
Госвин кивнул.
Рыцарь вытащил из одной из сумочек свиток. Госвин поглядел на печать, посторонился и сделал приглашающий жест.
— Въезжайте, сэр. Фульберт покажет, куда ехать.
— Благодарю. — Рыцарь слегка помешкал. — Не знаете ли вы, здесь ли находится сэр Ральф Варден?
— Вы имеете в виду рыцаря, что назначен личным телохранителем леди Арлетты?
— Того самого.
— Он здесь, — ответил Госвин.
— А его оруженосец, Леклерк?
— И он тоже.
Морщины на лбу рыцаря разгладились и он уверенно направил вороного в замковый двор.
Немного помолчав, потревоженные сверчки возобновили пение.
В горнице Арлетта занималась тем, что пришивала мелкие жемчужины на перчатки из козлиной кожи, предназначенные для своего будущего мужа. Ей помогали леди Петронилла и Клеменсия. Вошла служанка со свитком в руках.
— Послание для леди Арлетты, — произнесла она, отвечая на недоуменный вопрос леди Петрониллы о причине ее появления в комнате. — Из Хуэльгастеля.
— Письмо из дома? Для меня? — девушка в нетерпении выхватила свиток из рук служанки.
— Кто его доставил?
— Какой-то рыцарь, госпожа моя. Сейчас он на приеме у господина графа.
Арлетта надеялась, что послание было от отца, но один только взгляд на ровный и беглый почерк человека, привычного к письму, разубедил ее в этом. Ее отец не умел и, конечно, никогда уже не научится писать так аккуратно. Глаза Арлетты потускнели.
— Только бы не дурные новости! — наигранно воскликнула Петронилла с нескрываемым любопытством в глазах.
— Надеюсь, у них все в порядке. Это почерк моей мачехи Элеанор, — ответила девушка. — Я поднимусь к себе наверх и прочитаю его. Прошу извинить меня, госпожа.
— Что вы, что вы…
Арлетта поднялась.
— Клеменсия, пойдешь со мной?
Та отложила шитье в сторону.
Оставшись одна, Петронилла долго сидела в задумчивости, прислушиваясь к звонким девичьим голосам, доносившимся с лестницы. Когда они совсем отдалились, она сердито скомкала муслиновое покрывало, над которым работала, и небрежно сунула его в корзинку с нитками. Надо повидать графа Этьена. Раз де Ронсье прислал рыцаря с новостями из Бретани, ей был прямой резон разузнать все, что только можно.
Усевшись на постель рядом со своей подругой, Арлетта сломала печать и начала читать.
Дочитав письмо, Арлетта посмотрела на подругу.
— Прочесть тебе вслух?
— Если не затруднит. Но сперва скажи… нет ли там упоминания о Моргане?
Девушка засмеялась.
— Боюсь, Клеменсия, что нет ни словечка, но я могу попросить мачеху, чтобы она сообщила о нем что-нибудь в своем следующем письме. Ты этого хочешь?
Клеменсия, опустив глаза, перебирала в руках краешек одеяла. Вздохнув, она ответила после некоторого раздумья:
— Нет-нет. Боюсь, это только продлит мои страдания. А ты как считаешь?
Невеста не нашлась, что ответить на это, поэтому взяла письмо и стала читать его вслух.
Граф Этьен сказал Петронилле, что для Вальтера выделена комната по соседству с помещениями девушек, а сам он отправился за своими сумками.
Под тем предлогом, что она идет проверить, все ли в порядке в комнате гостя, Петронилла тотчас же отправилась туда. Комната была пуста. Она потопталась на лестнице перед дверью. Это была скорее не комната, а каморка, фута четыре в ширину и шесть в длину, и сундук в углу занимал большую часть свободного пространства. В стене была прорезана щель, служившая окном. Через нее проникало так мало солнечного света, что здесь было мрачно даже в полдень. За последние десять лет это помещение использовалось как кладовая, пока кто-то не забыл в ней горящий факел. После случившегося пожара вся побелка хлопьями облетела с почерневших стен. В общем, уголок, отведенный сэру Вальтеру, был еще скромнее, чем монашеская келья.
Долго ждать ей не пришлось. В дверном проеме показалась сначала голова, прикрытая капюшоном. У вновь прибывшего были каштановые растрепанные волосы и карие глаза. Затем гость весь втиснулся в комнатку. Он был не один — с ним вошел Леклерк. Мужчины говорили между собой о графе Франсуа.
Как только они заметили присутствие Петрониллы, их разговор прервался на полуслове. Что-то в их тоне и в манере поведения заставило женщину насторожиться. Не то, чтобы они пытались скрыть какую-то зловещую тайну, но по выражению их лиц она поняла, что разговор чисто мужской и ее присутствие для них нежелательно.
Она быстро шагнула вперед и, натянуто улыбаясь, протянула сэру Вальтеру руку в знак приветствия.
— До меня дошли слухи, что к нам пожаловал красивый молодой рыцарь. Должно быть, это вы и есть, — преувеличенно любезным голосом сказала она. — Добро пожаловать. Меня зовут Петронилла Фавелл.
Щеки сэра Вальтера покраснели. Уронив на пол все свои сумки, он неловко нагнулся, чтобы поцеловать ее протянутую руку.
— Я — сэр Вальтер Веннер, к вашим услугам, госпожа.
Учтиво кивнув, Петронилла переступила через порог комнаты.
— Я только зашла проверить, все ли слуги сделали для того, чтобы вы приятно провели ночь. Ну, простыни, и все такое.
Стоя у дверей, сэр Вальтер колебался, не зная, что ему надлежит в таком случае делать. На его лице застыло такое растерянное выражение, что леди Петронилла чуть не рассмеялась. Доблестный герой крестовых походов чувствовал себя неуверенно в разговоре с дамой. Он терялся в присутствии даже такой не очень значительной особы, как она.
— Вы очень любезны, госпожа, — наконец собрался с силами сэр Вальтер, — но граф Этьен уже присылал сюда какого-то мужчину, вероятно, дворецкого, распорядиться об этой комнате.
Вальтер подчеркнул слово «мужчину», как бы намекая Петронилле на бестактность вторжения в комнату гостя без позволения.
Петронилла, томно вздохнув, приблизилась к нему. Она подняла руку и слегка дотронулась до груди рыцаря. Сэр Вальтер, не отрывавший от нее испуганных глаз — словно кролик, загипнотизированный взглядом удава, — отступил на шаг назад. Наслаждаясь ситуацией, Петронилла, не обращая внимания на его состояние, продолжала развлечение. Ей нравилось поддразнивать мужчин, особенно если те терялись, не зная, как ответить. Она любила выводить их из душевного равновесия. Так же поначалу реагировал и Луи, пока не привык к ее выходкам.
— Вы абсолютно уверены, что я не могу сделать ничего полезного для дорогого гостя? — спросила она самым соблазнительным тоном.
Сэр Вальтер попятился к двери, по дороге наступив Гвионну на ногу.
— Н-нет, госпожа… У меня есть все, что надо, благодарю вас.
Петронилла улыбнулась улыбкой сирены.
— Я так рада, — проворковала она. — Но все же дайте, дайте мне знать, если вам чего-нибудь захочется, обещаете?
— Обещаю, но…
Она развернулась и с высоко поднятой головой выплыла из комнаты.
Вальтер Веннер протер глаза и сгреб разбросанные по полу сумки в охапку.
— Ради Христа, Гвионн, втащи это барахло внутрь, и притвори дверь. Кто эта женщина?
— Леди Петронилла, жена Луи Фавелла, — ответил Леклерк.
— Мерзкая баба. Она всегда такая?
Гвионн ухмыльнулся.
— Не всегда, но часто. Должно быть, вы ей очень понравились.
— Господи помилуй! Только этого мне не хватало. — Он присел на постель, качая головой. — Ну и гадкая же баба.
— Как я понимаю, у вас есть что рассказать мне о нашем общем враге? — спросил Гвионн.
Рыцарь посмотрел ему прямо в лицо. В его карих глазах виделся вопрос, смешанный с удивлением, но замешательства не было.
— Откуда ты знаешь?
Гвионн засмеялся.
— Я не думаю, что сэр рыцарь согласился бы на столь долгое и трудное путешествие только ради того, чтобы доставить письмо дочери де Ронсье. Уверен, у нас есть о чем поговорить.
Именно в этот миг Петронилла, постояв внизу на лестнице и подождав, пока не задвинут щеколду, бесшумно проскользнула вверх по ступенькам на площадку перед дверью и навострила слух. Она заняла такую позицию, чтобы первой увидеть любого, кто мог появиться сверху или снизу, и приставила ухо к замочной скважине.
С противоположной стороны двери сэр Вальтер, присев на кровать, указал Гвионну на свободный краешек.
— Садись, парень, — посоветовал он. — Это долгая история, в двух словах не расскажешь.
Леклерк повиновался.
Почесав за ухом, рыцарь начал рассказ:
— Начну с того, что ни для кого не является тайной. Я рассказал об этом графу Этьену, и тебе, несомненно, придется еще раз выслушать все от начала до конца, когда мы спустимся отсюда в зал. Это касается бретонского герцога Джеффри и того несчастливого турнира, что имел место в Париже в середине августа.
Не в силах провести связь между своими делами и трагической судьбой герцога, Гвионн нахмурился.
— Но, Вальтер…
Тот поднял вверх указательный палец.
— Лучше послушай, что говорят старшие, а затем будешь судить об услышанном.
— Прошу прощения.
— Это был роскошный турнир. Все было организовано так пышно, как никогда. Там собралась половина христианского рыцарства. Поехал и де Ронсье, и я с ним. Поначалу все шло гладко, правда, было несколько падений с лошади, и все такое. В основном, мелкие травмы — поломанные ноги, ключицы и тому подобное.
Гвионн кивнул, представив себе знакомую картину. Его дядя, Вальдин Сен-Клер, был завсегдатаем турниров, и в разговорах с мальчиком часто со смаком описывал несущихся по дорожкам боевых скакунов, огромные копыта, взрывающие песок и опилки. Он ясно представлял себе ободряющие крики толпы за канатами, обмен противников оскорбительными репликами, свист и насмешки над выбитым из седла неудачником, треск ломающихся тупых копий. Он словно видел перед глазами трепещущие вымпела, лошадей в украшенных гербами попонах…
Рыцарь продолжил:
— Все было прекрасно, пока не начался общий бой,
— Пресвятая Богородица! Герцог погиб?
Вальтер скорбно кивнул головой.
— Видно, такова была воля Божья. Я был рядом с ним все время и видел, как это случилось. — Он перешел на шепот. — Его убил де Ронсье.
Гвионн, широко раскрыв глаза, вцепился в руку Вальтера.
— Почему ты говоришь, что это сделал де Ронсье? Он что, выбил из седла своего герцога?
Вальтер не мигая смотрел на него.
— Сеньор вышел в бой на угольно-черном коне — не конь, а чудовище, остальные лошади и за охапку сена к такому близко не подойдут. Но и де Ронсье скакал на не менее массивном жеребце.
Гвионн кивнул.
— Да, я видел эту лошадку в конюшне в Хуэльгастеле. — Не конь, а сам дьявол!
— Точно, сам сатана. Но слушай дальше. Наш Франсуа неплохо выбрал момент. Все отвлеклись от боя, так как один из оруженосцев взял с чего-то себе в голову, что его господину угрожает опасность. Благородный дурак нарушил правила и выскочил через канаты на поле. И заплатил за преданность жизнью. Копье вонзилось ему в грудь и он рухнул, как подкошенный сноп. Черт его знает, чего он выбежал, ведь на нем не было даже кольчуги. Затем выскочил один из стюардов, чтобы оттащить труп с ристалища. Внимание участников и зрителей было отвлечено происшедшим, все глазели только туда. Немудрено, что ни один не видел коварного удара. И я бы глядел на труп, если бы не этот вороной под герцогом.
Погруженный в повествование рыцаря, эсквайр переспросил:
— А при чем тут вороной конь?..
— Подлая тварь куснула моего жеребчика, который не привык к такому обращению. Только тогда я заметил, что нахожусь рядом с Джеффри. Он не видел меня, тоже смотрел на проклятущего оруженосца, корчащегося на окровавленном песке. Я повернул коня, чтобы отъехать, и в этот момент де Ронсье воспользовался замешательством и, пришпорив своего скакуна, подскочил к герцогу, как бы стараясь получше разглядеть раненого. Его меч был обнажен. Я видел, как лезвие блеснуло на солнце. Не знаю, как ему это удалось — клянусь именем Господним, он мастерски владеет клинком, — но когда мы перестроились и звон мечей раздался снова, я готов прозакладывать спасение моей души, что он незаметно перерубил герцогу подпругу. Так искусно, что я глазам своим не поверил. Сеча вновь заклубилась, и де Ронсье исчез среди разгоряченных ратников.
— Кто-нибудь еще видел поступок графа?
— Нет, только я.
— Ты видел его лицо?
— Он скакал с опущенным забралом, как и все остальные.
— Но точно ли это был он?
— Я знаю его скакуна, не спутаешь ни с каким другим. И его цвета. Это точно был де Ронсье. Я не мог ничего поделать. Я пытался предупредить герцога, но кто-то вклинился между нами, а через несколько мгновений все было кончено. Джеффри поднял коня на дыбы, чтобы избежать столкновения с группой бургундцев, наступавших вместе. Его седло сбилось набок, он упал, и в следующее мгновение бургундцы уже скакали по его телу. Они пытались осадить коней, но в такой тесноте это было невозможно. Масса, которую выковыряли после этого из его помятых доспехов, не была даже похожа на человека.
— А седло? — поинтересовался Гвионн, всем телом наклоняясь к собеседнику. — Неужели так никто и не заметил перерезанную подпругу?
— Никто не обратил внимания. Слишком много было стонов и рыданий, чтобы смотреть на ремешки. Впрочем, сам-то я поглядел. — Вальтер покачал головой. — Бесполезно. Седло, как и всадник, было растоптано в щепки. Я не нашел вообще никакого следа подпруги, ни обрезанной, ни целой. Словно она испарилась. Франсуа прекрасно скрыл следы преступления.
Гвионн тихо присвистнул.
— Клянусь христовой кровью, Вальтер, я не знаю, что и сказать. Надо сперва хорошо поразмыслить. Но я по гроб жизни буду благодарен тебе за то, что ты принес мне эти сведения.
Вальтер, хмуро улыбнувшись, расправил широкие плечи.
— Я не мог передать тебе это в письме.
— Само собой. Но ведь ты проделал столь долгое путешествие не только для того, чтобы рассказать об очередной подлости проклятого де Ронсье. В любом случае, я благодарю тебя от всего сердца.
— Не тебе одному досталось от кровавого графа. Он убил моего брата, — признался Вальтер.
Гвионн почесал у себя в затылке.
— Но я пока не понимаю его конечной цели, господин рыцарь. Что-то тут не вяжется. Де Ронсье никогда ничего не делает беспричинно. Какая может быть ему выгода от гибели герцога Джеффри?
— Все очень просто.
Зеленые глаза пристально всмотрелись в карие.
— Тогда говори.
— Это касается твоей семьи. Кто-то подал на графа иск в герцогский суд. Они оспаривают титул на держание феода де Вирсов — тех земель, которые Мари де Вирс принесла в приданое графу Роберту, когда они стали мужем и женой.
— Это я и сам знаю. — Гвионн хмуро усмехнулся. — Эта волчица отняла земли у моей бабки Изабель. Украла у своей собственной сестры.
— Я об этом догадывался. Когда граф Франсуа услышал, в чем состоит суть иска, он разъярился так, словно в него вселился бес. Я никак не ожидал, что это известие вгонит его в такой гнев. Чуть позже мне удалось навести справки. Оказалось, что сэр Грегор Вимарк защищает интересы Филиппа Сен-Клера, выступая в качестве его опекуна.
— Филипп жив?! Мой младший брат жив!..
Вальтер улыбнулся.
— Наконец-то добрые вести, а? Это тебе для разнообразия, дружок.
— Большое спасибо! Как я рад!
Было время, когда Раймонд ревновал к новорожденному брату, прекрасно осознавая, что это Филиппу, а не ему достанется все наследство после смерти отца. Но ревность его без следа испарилась в ту ночь, когда отряд де Ронсье сжег Кермарию. Известие о том, что Филипп был жив, словно пролило бальзам на его израненную душу. Волна теплых и нежных чувств нахлынула на него.
— Но ведь мой брат мог оказаться в усадьбе сэра Грегора в Плоуманахе, — сказал он, поворачиваясь к очагу, — лишь в том случае, если моя сестра Гуэнн добралась туда. Мэри была права. — Гвионн поглядел на Вальтера, а затем хлопнул его по плечу. — Выходит, обе мои сестры и братишка выбрались живыми из этой мясорубки!
— Я рад за тебя, Леклерк. — Вальтер обнял товарища. — Вот все и встало на свои места. В том числе и перерезанная подпруга.
— Ты более проницателен, брат. Объясни, что ты имеешь в виду.
— В прошлом году герцог занимался вопросами пошлин, и законы наследования в Бретани были исправлены по нормандскому образцу. Теперь, если наследство сомнительно, преимущество всегда отдается старшему из детей.
Леклерк испустил ликующий крик.
— Закон о первородстве! Клянусь Христом, я отдал бы все до последнего су, чтобы видеть физиономию де Ронсье, когда он узнал об этом!
— Тише, тише, — Вальтер искоса посмотрел на дверь.
— Прости, — Гвионн понизил голос. — Послушай, Вальтер, моя бабушка была старшей из двух сестер де Вирс. Теперь суд должен решить тяжбу в ее пользу.
— По нормандскому закону — да. И, кажется мне, именно по этой причине расстался с жизнью герцог. Теперь, когда он мертв, граф Франсуа де Ронсье будет добиваться отмены нововведений в законодательство. Хотя сомнительно, чтобы он в этом преуспел. Герцогиня Констанца — женщина с характером и, думаю, не изменит законы покойного супруга.
Они помолчали. Затем Гвионн сказал:
— Вотчина де Вирсов не так велика, Вальтер. Особенно если сравнить с прочими владениями де Ронсье. Мне трудно понять, почему граф придает такое большое значение этому клочку болота?
— Гордыня, думаю. Он не выпустит из когтей ничего, что привык считать своим.
— Сколько же людей он отправил в ад, чтобы насытить своего демона гордыни? — снова спросил эсквайр. — И последняя из жертв, по твоим словам — принц королевской крови. Вальтер, чудовище должно быть остановлено.
— Вполне согласен с тобою. Но как?
Дверной засов загремел и приподнялся. Двое мужчин переглянулись.
— Господи, — сказал сэр Вальтер испуганным шепотом. — Если де Ронсье узнает хоть словечко из нашего разговора, мы оба тотчас окажемся в аду.
Дверь отворилась, и Вальтер, выхватив из ножен кинжал, одним прыжком оказался у косяка.
Вошла женщина. Он тотчас ее признал. Это была Петронилла Фавелл.
Она стояла у самой двери, глядя на Гвионна. Не оборачиваясь, она тихо сказала:
— Сэр Вальтер! Уберите клинок от моего затылка и выйдите из-за двери. Вы же сами знаете, что не убьете меня. Вы — человек слишком благородный, чтобы заколоть беспомощную женщину.
Так уж и беспомощную? Женщина, что стояла перед ними, была не более беспомощна, чем Медуза. Но она была права. Рыцарь не мог хладнокровно убить ее, пусть даже, оставив ее в живых, он подвергал риску свою собственную жизнь. Он воткнул кинжал в ножны и вышел в центр комнаты.
— Что ты слышала? — прямо спросил он.
Рука Петрониллы Фавелл снова прикоснулась к его груди.
— Все. — Она широко улыбнулась, но это была улыбка хищницы.
— Господи милосердный, — сказал Гвионн, и его рука нащупала рукоятку ножа.
Веннер, ощущая в груди свинцовую тяжесть, краем глаза заметил его движение. Видимо, его товарищ не был столь отягощен рыцарскими традициями, как он сам. Чтобы спасти свою жизнь, Леклерк готов убить неожиданную свидетельницу.
— Нет, Раймонд! — воскликнул он. — Это не выход.
— Но эта стерва все слышала! Она сама сказала. Что остается нам делать?
— Для начала подумать, — невозмутимо вмешалась леди Петронилла. — Господа, между вами и мною много общего. Давайте будем союзниками, а не врагами.
Зеленые глаза Леклерка сузились в щелочки.
— Объясните, моя госпожа.
Леди Петронилла победно оглядела Вальтера, щеки которого пылали, как кузнечный горн.
— Потрудитесь закрыть дверь, сэр Вальтер, и я все объясню вам.
В Кермарии занималось утро дня святого Андрея. Оно принесло с собой сильное похолодание.
Камыши и тростники, наполовину вмерзшие в лед, стояли на болотах прямые и хрупкие, не шевелясь от слабого ветерка, который, начиная с ночи, постепенно набирал силу. Затем он превратился в устойчивый холодный ветер с северо-востока, и его леденящее дыхание покрыло все лужицы коркой льда.
Бойкая, как козочка, несмотря на выпирающий живот, Анна легко шагала по узенькой тропке меж топей и трясин с уверенностью той, кто был рожден и вырос на болоте. Она собиралась проверить ловушку на угрей. С тех пор как отец Иан привез ее в Кермарию, она успела узнать здесь каждую пядь земли — ведь это был дом ее Раймонда. Знакомясь с окрестностями, она словно чувствовала близость своего мужа, находящегося в разлуке с ней. Ребенок в ее утробе подрастал, а она все верила в возвращение супруга.
Отец Иан сопроводил ее прямо к хижине Мадалены — постройке более чем скромной и переполненной обитателями. Она стояла в кучке других крестьянских изб, в беспорядке разбросанных вокруг господской усадьбы. Если бы не каменная ограда усадьбы, к которой лепились эти домики, многие из них не простояли бы и дня. В общем, поместье выглядело так, словно в нем похозяйничал злой великан. Анна знала о ночном нападении графа Франсуа на эту деревню — повреждения, нанесенные многим из этих скромных домишек, особенно тем, которым повезло угодить в самую гущу боя, до сих пор не были толком залатаны. В домике Мадалены дверной косяк был разбит ударом топора, и дверь не закрывалась достаточно плотно. Огонь, гулявший по усадьбе, обуглил бревна венцов, прилегавших к ее ограде. Требовалось вмешательство хорошего плотника — нужно было только обтесать почерневшие бревна и заменить местами на новые. Но вместо этого им позволили крошиться и плесневеть, так что в прогал между стеной и венцами, в первые дни после штурма почти незаметный, теперь можно было просунуть голову, что позволяло осеннему ветру, дождю и снегу беспрепятственно проникать в крестьянское жилище. Каменную стену рядом с трещиной покрывал толстый слой зеленого мха. Зимой будет очень холодно.
Теплым летним утром несколько месяцев назад Анна прибыла в Кермарию. Мадалена в это время вкушала свой немудреный завтрак, состоящий из грубого черного хлеба — основной пищи крестьян, и похлебки с острым рыбным запахом, обильно сдобренной луком и репой. Она доедала свой запас овощей на зиму, зная, что скоро вырастут свежий лук, капуста и горох. Рядом с ней за столом был брат Джоэль, живший вместе с сестрою. Специальная коса для тростника стояла прислоненной к вороху скошенных стеблей, и Анна обратила внимание, что они были срезаны несколько месяцев назад и толком не высушены, так как от них сильно разило плесенью.
Узнав обоих обедающих, девушка плотнее сжала свою корзинку с пожитками и приветливо улыбнулась. Брат и сестра ответили холодными и равнодушными взглядами, и ее улыбка погасла. Их одежда теперь была еще более драной, чем в прошлый раз, еще более грязной, а лицо Мадалены совсем исхудало. Лоб ее избороздили новые морщины.
— Мадалена, это Анна, — сказал отец Иан. — Теперь ей нужна ваша помощь.
Крестьянка подняла взгляд от похлебки, испытующе взглянула на живот Анны и заявила:
— Сомневаюсь, смогу ли я помочь, святой отец. — Суровый взгляд переместился на лицо гостьи. — Ты носишь его ребенка?
Прямолинейность Мадалены покоробила Анну, которая залилась краской.
— Да. — Кто был «он», говорить не требовалось.
— Чего же он не женится на тебе?
Румянец на щеках Анны сгустился, но, не желая открывать своей тайны даже знакомым людям, Анна промолчала.
Отец Иан подошел к деревянному столу.
— Он любит ее, и я их соединил перед Господом. Но он уехал на чужбину до того, как узнал о ее состоянии.
Карие глаза Мадалены изучающе смотрели на священника. Анне даже показалась, что в уголках рта на невымытом лице промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку, однако она не была уверена в точности своего наблюдения. Один угол хибары был завален недоплетенными корзинами из лозняка, в одной из которых располагалось утиное гнездо. Там же валялась корзиночка для яиц без ручки и птичья клетка без крыши.
— Раймонд Хереви поехал в Хуэльгастель? — поинтересовался Джоэль.
— Да, — сказал отец Иан. — Он разыскивает родственников.
Мадалена покачала головой и усмехнулась.
— Он их там не найдет.
Забыв обо всем, Анна бросилась расспрашивать ее:
— Почему не найдет? Вам что-то о них известно? Вы же сказали Раймонду, что понятия не имеете, что стряслось с ними.
Мадалена зачерпнула еще ложку теплого варева и, неторопливо пережевывая, пожала плечами.
— Я этого не говорила. Позднее, когда он покинул нас, я виделась с Кларой; в свое время та была служанкой у нашего господина. Она поведала мне, что сестре Раймонда удалось бежать вместе с ребенком. — На мгновение в карих глазах Мадалены мелькнула одобрительная усмешка. — Они улизнули через недостроенный нужник, сделав подкоп, а затем скрылись в лесу. Едва ли Раймонд их отыщет в Хуэльгастеле.
Анна повернулась к отцу Иану и сжала его руку.
— Отче, вы слышите? Его семья счастливо спаслась. Наверное, он еще не знал об этом, отправляясь в Аквитанию. Теперь он может смело возвращаться. Ему нет больше нужды рисковать в замке, если его сестры и братец не в графских подвалах.
— Не говори глупостей, девица, — покачала головой Мадалена. — Разве Раймонд отправился в логово врага только для того, чтобы разузнать судьбу родных? Разрази меня Господь, если он там не ради мести.
— Он скоро вернется, я чувствую, — убежденно произнесла Анна.
Мадалена открыла рот, собираясь что-то возразить, однако, глянув на взволнованную гостью, промолчала. Суровое лицо рубщицы тростника смягчила сочувственная улыбка.
— Что же вы хотите от нас, отче? — спросил Джоэль.
— Присмотрите за нею. Узнав о ребенке, отец Анны в гневе прогнал ее из дома. Я не могу допустить, чтобы она скиталась по дорогам, точно нищенка. Анна любит Раймонда Хереви. Она носит в себе внука Жана Сен-Клера, и по справедливости имеет право переждать невзгоды здесь, в Кермарии. Я знаю, что ты пользуешься уважением односельчан. Если ты примешь ее, остальные последуют твоему примеру. Ты согласна помочь?
— Я не буду обузой, — заявила Анна. — Всю жизнь я проработала в поле.
— У нас в округе немного полей. Мы трудимся на болотах, зарабатывая хлеб насущный.
— Я тоже могу научиться. Я сильна и…
— …И беременна.
Девушка снова зарделась и опустила голову.
— Я буду стараться изо всех сил. — Она подняла голову и посмотрела на хозяйку дома. — Пожалуйста, помоги мне, добрая женщина. Мне больше некуда податься.
Мадалена, опершись локтем о стол, пристроила подбородок на иссеченную тростником ладонь.
— Ты и правда веришь, что Раймонд вернется и возьмет тебя в жены?
— Конечно. Он обещал.
Мадалена вздохнула.
— Хереви всегда были великие мастера поговорить, Анна. Ты не первая девушка, которой он много чего наобещал.
— У нас все совсем иначе, — сказала Анна и сжала губы.
Карие глаза пристально изучали ее.
— Да, — медленно сказала Мадалена, — наверное, так оно и есть. Ты совершила грех прелюбодеяния, но при этом умудрилась привлечь на свою сторону священника, который был свидетелем ваших с Раймондом взаимных клятв. Покроете грех браком, не так ли?
Анна, помня, что дала обет молчания, ничего не ответила.
Отец Иан тоже промолчал, поглаживая рукой нагрудное распятие. Его длинные пальцы ощупывали литую фигурку Христа, словно он искал у него защиты и совета.
Джоэль беспокойно заерзал на лавке.
— Мадалена… — заговорил он предостерегающим тоном.
Сестра не обратила на это никакого внимания.
— Вы не только помолвлены с Раймондом Хереви, вы с ним обручены, не так ли, Анна? — настойчиво продолжала рубщица тростника. — Отец Иан обвенчал вас?
— Пока нет.
— Нет? — Мадалена рассмеялась. — Посмотрела бы ты сейчас на свое лицо в зеркало. Оба вы заняли бы последнее место на конкурсе вралей.
Анна видела, что возражать бесполезно. Мадалена обо всем догадалась.
— Да, вы правы, — призналась она, немного помолчав. — Но он заставил меня поклясться, что наше бракосочетание должно остаться в строжайшей тайне.
Понимая, что дальнейшей ложью можно было только испортить все дело, отец Иан заговорил начистоту.
— Я уверен, что Раймонд только хотел защитить Анну и ее ребенка от этого негодяя де Ронсье. Он уехал на чужбину, ничего не зная о ее состоянии. Все его мысли были сосредоточены на том, что маленький Филипп может томиться в подвалах замка его врага.
— Только не говорите никому, — попросила Анна. — Ради сына вашего покойного господина, обещайте это.
Джоэль и Мадалена обменялись взглядами и кивнули.
— Обещаем, девушка, — ободряюще сказал крестьянин. — Твоя тайна в надежных руках.
— Может Анна остаться здесь? Вы дадите ей крышу над головой?
Скуластое лицо крестьянки осветилось дружелюбной улыбкой.
— Пускай остается. Мы приютим ее.
Джоэль поднялся и, взяв корзинку из рук гостьи, поставил ее у кипы заплесневелого тростника.
— Приветствуем тебя в Кермарии, девушка. Будь уверена, мы-то уж не выставим мать внука Жана Сен-Клера на улицу.
— Благословение небес да пребудет над вашей крышей, — торжественно произнес отец Иан, выходя из дома.
Анне налили большую миску похлебки.
— Она могла бы поселиться в господской усадьбе, — задумчиво сказал Джоэль, пока Анна ела. — С Кларой и прочими женщинами.
— В усадьбе? Она сильно разрушена. Де Ронсье позаботился об этом.
— Мы можем расчистить развалины. — Лицо Джоэля просветлело. Он сам в былые времена служил поваром в семье Сен-Клера. Обучала его поварскому искусству в свое время мать Раймонда, Йоланда, и занятие это ему нравилось. С тех пор, как у него не стало, кому готовить, его жизнь в значительной степени потеряла смысл. — Кермария так и не возродилась с того дня, как де Ронсье напал на нас. Пострадала вся деревня, были убиты не только наши господа, но и наши надежды. Возможно, если Анна переедет к нам — а она беременна внуком Сен-Клера, — село опять расцветет. В свое время его поднял на ноги покойный граф. Может быть, это первый шаг в будущее, сестра.
И было по сему.
Деревенские жители отнеслись к Анне с состраданием. Кермария была захолустным уголком, здесь не было даже своего священника, коему прихожане могли бы доверить свои горести и радости. Неподалеку, правда, обитали несколько монахов из соседней лесной обители святого Феликса, но они редко заглядывали в местную часовню. Анне не пришлось служить мишенью для насмешек и всеобщего негодования по поводу ее внебрачной беременности.
Сама усадьба была местом необычным, таинственным. Здание было похоже на башню, на первом ярусе располагались подвалы и чуланы для провизии, над ними — рыцарский зал, беленые стены которого были запачканы и лишены всех некогда висевших там украшений. Над залом располагалась светлица, куда можно было попасть по витой лесенке, а на самом верху были сооружены сторожевая тропа и караульное помещение. Сейчас никто не нес там службу; так продолжалось уже довольно долгое время. Рядом с усадьбой была построена небольшая часовенка, во дворе находился колодец. Ров был полон водорослей и сухой травы, среди которой обычно рылась в отбросах пара растрепанных кур. Еще недавно полная жизни, усадьба выглядела печальной и покинутой.
Анна помогала выносить изломанную и расколотую мебель из господского дома во двор, где ее рубили на дрова. Она мела полы, вынося ведрами сухие листья и грязь. Жафрез, бывший господский плотник, частенько после кровавой ночи заглядывавший в бутылку, был отныне лишен своей невинной радости и занят исправлением порушенного. Пустой остов здания звенел от ударов его топора с утра до полудня и с полудня до вечера. Двери, многие из которых были во время нападения сорваны с петель, так и валялись там, где упали. Их надо было навесить заново. Другие двери, расколотые пополам, были кое-как скреплены, а разбитые в щепки заменены на новые. Обугленные и залитые грязью остатки гобеленов и драпировок были сняты со стен и стащены в большой костер во дворе.
Ставни на окнах приладили заново, а узенькие оконные проемы затянули бедняцким стеклом — промасленной овечьей кожей.
Анна и Клара, бывшая служанка Сен-Клеров, притащили себе соломенный тюфяк, один на двоих, и бросили на пол в горнице. В оборудованном таким образом пристанище Анна и собиралась ждать возвращения Раймонда.
Проходили месяцы.
Анне начинала нравиться ее новая жизнь в Кермарии — насколько это позволяла разлука с милым. Странно было находиться в обширном доме лишь вдвоем с Кларой, словно две горошины в пустом стручке. Мебели почти не сохранилось, и Жафрез сколотил для девушек грубые козлы вместо стола. Старая мебель была вся или разбита, или сожжена солдатами графа. Местные жители подкармливали ее, принося время от времени то корзиночку яиц, то пойманной рыбешки. Хотя Анна верила, что Мадалена и Джоэль держали языки за зубами, слух о том, чьим ребенком она беременна, как-то распространился по деревне. Этого было достаточно для того, чтобы поселяне смотрели на нее, как на свою госпожу.
После того, как Жафрез закончил работу в комнатах, Клара самовольно взяла на себя заботу прислуживать ей в качестве служанки и горничной. Джоэль снова зачастил на кухню, и вместе они готовили пищу и себе, и ей. Мадалена сказала, что ее брат потерял было веру в лучшее после той ночи, но теперь, когда она поселилась в Кермарии, его сердце снова начало оттаивать. Он один справлялся с приготовлением пищи на всех. Кроме того поселяне приносили ему тесто, и он пек для них хлебы в круглой господской печи, сложенной из кирпича.
Анна, привыкшая к грубой физической работе, не знала, куда приложить руки, и Мадалена, научила ее резать камыши и тростник. Она брала ее с собой в устье реки, где были основные заросли ивы, и учила, как нужно обрезать молодые гибкие побеги. Правда, оберегая здоровье беременной, она не позволяла девушке самой делать эту нелегкую работу. Анне показали, как очищать ветки ивы от коры, чем она и занималась до тех пор, пока ее пальцы не начинали кровоточить. Она не отказывалась ни от какой работы, так как чувствовала себя счастливой с ними в Кермарии и была готова чем могла отплатить Мадалене за проявленное участие. Она научилась плести корзины и вентери на угрей, а также особые сетки для продажи раков по заказу рыбаков из Локмариакера. Она также сплела пару стульев из лозняка для себя и для Клары, которые они поставили в пустой горнице.
Живот все больше выпирал вперед. Ее тело стало бесформенным, прямо-таки отвратительным. Клара, как могла, ухаживала за ней. День святого Андрея был уже на носу, и малыш мог появиться на свет в любую минуту.
Анне теперь запретили работать, и поэтому она часто совершала прогулки на болота. Прокладывая себе путь по тропинке, она заметила, что ветер совсем утих. Анна подумала, что едва ли какую роженицу у них в Локмариакере оберегали в последние месяцы беременности так, как ее в Кермарии. Она тяготилась вынужденным бездельем. Даже знатная барышня, и та без дела сидеть не должна — в хозяйстве всегда найдется работа ей по силам — чинить белье, сшивать портьеры и тому подобное. К сожалению, Анна не была обучена шитью: мать в свое время научила ее лишь сметывать грубой ниткой куски домотканого холста, превращая их в простую рабочую одежду для нее самой и для ее отца.
Одежду для малыша пошили задолго до родов из тайком присланного матерью полотна, которое доставил в Кермарию опять-таки отец Иан.
Почву, обычно зыбкую, теперь прихватило морозцем, и ледяная корочка приятно хрустела под башмаками Анны. Ее дыхание поднималось в холодном воздухе облачком белого пара, словно дымок из коптильни, которую смастерил Джоэль в господском дворе. Вереница гусей пролетела неровным клином по осеннему небу, на горизонте клубились серые облака. Анна подумала, что может пойти снег. Но тучи были достаточно далеко, да и особого мороза не было, хотя ее кончики пальцев, высовывающиеся из шерстяных перевязей, намотанных ею себе на руки в виде перчаток, посинели. Пальцы на ногах превратились в ледышки, несмотря на то, что она напихивала вместо стельки солому, чтобы было хоть чуть потеплее.
Справа от тропинки показалась березовая рощица. Белые стволы выделялись на фоне темного ноябрьского леса, а тонкие черные веточки расчертили небо затейливой узорчатой сеткой, точно в беседке в саду знатной госпожи. Дойдя до самого высокого из деревьев, девушка свернула с дорожки. Вчера она поставила там ловушку на угрей. Мадалена сообщила ей, что поздняя осень было самое подходящее время для этого промысла, и угри теперь самые упитанные.
Присев на корточки на краешке болота — с таким раздутым животом она уже не могла наклониться вперед — Анна вытащила вентерь. Он был тяжелым, полным-полнехонек. Два… нет, три черных гладких извивающихся угря. Толстые, плотные — хватит и для Джоэля, и для его супруги, и для Клары, и для нее самой. Испекут на ужин. Что не доедят, то закоптит повар — копченый угорь прекрасно дополнит их рацион в холодные зимние дни, предстоящие впереди.
Крепко держа ловушку одной рукой — сегодня у нее слегка кружилась голова, — она решила, что отнесет пойманную рыбу прямо Джоэлю, и повернулась, чтобы идти назад. И в этот момент она услышала звук. Сперва еле заметный, скорее существовавший в ее воображении, чем наяву. Словно шелест ветра в ветвях берез, эолова арфа, нежно раздающаяся в холодном ноябрьском воздухе.
Затем он прозвучал снова, похожий теперь на легкое журчанье, подобное тому, с которым вода перекатывается через угловатые камушки на стремнине.
Анна осмотрелась. Впереди нее были заросли ольхи. Рядом с деревьями тянул свои ветви-пальцы к темным небесам куст крушины. Шелестели камыши, по чистой, гладкой, как шелк, воде проскользил, шлепая своими перепончатыми лапами, селезень. Анна вглядывалась в переплетение ольховых кустов, у корней которых лежала глубокая тень.
Звук еще раз взлетел над болотом. Легкий и солнечный, он странно гармонировал с холодной сыростью пасмурного дня. Девушка направилась в ольшаник. Теперь темная тень была ясно различима: под пятнистым холстом, натянутым на два шеста, на расстеленном одеяле сидел, словно в палатке, молодой человек. Скрестив ноги, он тихо перебирал струны арфы. От костерка вился серый дымок.
Звуки музыки привлекали, манили ее. Она забыла о всякой осторожности и спохватилась только в нескольких шагах от странного болотного арфиста. Тот настолько углубился в свое занятие, что пока не заметил ее.
Его растрепанные волосы были каштанового цвета, а длинные пальцы так и сновали вверх-вниз по арфе, словно лаская ее. Инструмент был окрашен в алый цвет, цвет крови. Взгляд музыканта был устремлен в бесконечность.
— День добрый, — поздоровалась Анна, сама удивляясь собственной неосторожности. Обычно она не заговаривала первой с незнакомцами. Но почему арфист должен причинить ей вред или боль? К тому же, стоя на холмике, она ясно видела за деревьями верхушки домов Кермарии. Если что, она будет кричать, и на крик прибегут Джоэль или Жафрез.
Арфист вздрогнул и прекратил игру, скользнув взглядом по животу Анны, словно спелый арбуз выпиравшему из-под одежды. Она поплотнее закуталась в плащ, и музыкант улыбнулся. Глаза его были голубыми, словно летнее небо. Одет он был в овчинный полушубок и кожаные шаровары, на голове — побитая молью бархатная тюбетейка.
— Добрый день. — Голос был приятный и дружелюбный, а пальцы его вновь пробежали по струнам арфы, так, что музыка сопровождала его слова. — Откуда ты?
Анна махнула рукой в сторону тропы, ведущей к усадьбе.
— Местная. Живу в господском доме в Кермарии. Мне нравится твоя игра.
— Ты из усадьбы? Хозяйка, что ли?
Анна засмеялась.
— Если бы.
Арфист вздохнул и поднял ласковые голубые глаза на собеседницу. Его пальцы тем временем извлекали из красной деревяшки волшебные звуки.
— Как жаль, милая госпожа. А я собирался попросить у тебя немного денег, ты бы дала их мне, и я бы славил твою щедрость до конца зимы.
Музыка прервалась на середине аккорда, и незнакомец положил свой инструмент на траву. Гостеприимным жестом он пригласил Анну сесть подле него.
— Умоляю вас, присядьте, ягодка моя.
— Благодарю. — Анне польстила учтивость встреченного, его шутливый тон, непринужденный разговор. Она сморщилась от внезапной боли где-то внутри, которая, правда, тут же исчезла. — Нелегко таскаться с этаким грузом.
Он взглянул на вентерь в ее руках.
— Что наловила? Угрей?
Анна кивнула и, с интересом разглядывая арфу, попробовала пальчиком струну.
— Скажи мне, господин, что бы ты попросил у меня, если бы я была хозяйкой усадьбы Кермарии?
— Сперва спросил бы, есть ли у вас свой менестрель. А затем — нужен ли вам шут. Да что там, ради такой дамы, как ты — я хочу сказать, столь прекрасной, как ты, — он склонил голову набок, лукаво поглядывая на Анну, — я бы согласился быть даже рабом. Преданным рабом, я не шучу. Но я уверен, что у такой леди, как ты, уже навалом рабов, и ей не нужен еще один бездомный бедняга.
— А как тебя зовут?
— Бартелеми. Бартелеми ле Харпур, к вашим услугам. — Незнакомец низко поклонился. — А тебя как?
— Меня? Анна.
— Анна?.. А дальше?
Девушка смутилась.
— Просто Анна.
Бартелеми подмигнул.
— Хорошо, просто Анна, как ты думаешь, твоя госпожа захочет приютить на зиму бедного менестреля, если я провожу тебя до усадьбы?
— Ну… не совсем так. — Острая боль пронизала все ее существо. Она охнула и схватилась за низ живота.
— Что случилось?
— Ничего… сейчас пройдет. — Боль немного отступила и Анна попыталась подняться. Правой рукой она взялась за вентерь с угрями.
— Мне пора идти, Бартелеми ле Харпур.
— Ребеночек, не правда ли? — осведомился он с улыбкой. — Похоже, он просится на свет?
— Выходит, что так. Но это не бывает так скоро, роды могут продлиться много часов. Сейчас только первая схватка, предвестница, так сказать. Но сколько бы это ни продлилось, для меня лучше всего будет немедленно попрощаться с тобой и отправиться домой…
Но тут Анна запнулась, хватая раскрытым ртом воздух. Лицо ее посерело.
— Ох, мамочка! Бартелеми! Как больно!
— Помолись-ка Господу, подружка. Думаю, на всякий случай мне следует проводить тебя до дома. Если тебя совсем скрутит, ты не далеко уйдешь на собственных ногах.
Боль в очередной раз отпустила, и с помощью менестреля Анна кое-как поднялась на ноги.
— Благодарю тебя. Давай поторопимся. Я не знала, что боли могут быть такими внезапными и резкими уже в самом начале. Господи, нет! Только не это! Добрый человек, помоги мне! — и со стоном она снова рухнула наземь.
Бартелеми ощутил, как холодный пот выступил у него на лбу. Что-то подсказывало ему, что донести роженицу до ее дома он не успеет. Младенец появится на свет здесь, на болоте, в его шатре, и не в его силах приостановить естественный ход событий. Менестрель не знал, удастся ли ему с этим справиться; он и представить себе не мог, что когда-нибудь может оказаться в таком положении. Однако у него было трое сестер, которые все были старше его, и ему нередко приходилось слышать, как они обсуждают свои женские проблемы. Так что он имел какое-то элементарное представление о родах. Но хватит ли ему этих знаний, чтобы помочь незнакомке разрешиться от бремени?
Лицо Анны лоснилось от пота, в ее зрачках застыло какое-то отрешенное выражение. И он решился. Нужно попытаться.
Опустившись на корточки, он прикоснулся к ее теплой руке.
— Анна, Анна, ты меня слышишь?
— Что?..
На него глядели испуганные, округлившиеся от боли глаза.
— Сейчас ты родишь. Тебе придется принять мою помощь. Согласна ли ты довериться мне?
Она улыбнулась. Ее сотрясала крупная дрожь; схватившись рукой за запястье Бартелеми, она сжала его, словно тисками. Анна была ближе к природе и здоровее, чем любая из его сестер. Бартелеми надеялся, что это облегчит дело и для нее, и для него.
— Да, — простонала роженица. — Я доверюсь тебе. И я тоже кое-что об этом знаю. Однажды я видела, как рождается ребенок. Мы должны суметь сделать все, как нужно. О, Бартелеми! Как раскаленное копье…
— Я уверен, это добрый знак, — произнес он, стискивая ее пальцы в ответном пожатии. — Схватки такие сильные, потому что ты сама сильная.
— Я думала, что сперва бывает просто недомогание, или какой-нибудь другой признак, — задыхалась она. — А теперь я не успею добраться до дому.
— Все происходит так стремительно, потому что время уже пришло.
— Я боюсь…
— Не бойся. Если хочешь, я могу сбегать на усадьбу за помощью.
Он почувствовал, как ее пальцы задрожали. Ее напряжение передалось менестрелю.
— Нет, не покидай меня, останься со мной! Если понадобится, сделаешь это позже.
— Я здесь. Попытайся расслабиться. И отпусти ненадолго мою руку — я хочу расстелить плащ, чтобы тебе было удобнее лежать.
У Анны началась очередная схватка, и она заскрипела зубами. Он не понял, то ли она кивнула в знак согласия, то ли просто содрогнулась.
— Поставь… воды… вскипятить.
Арфист залез в свой шатер и какое-то время возился там, а потом помог ей забраться под полог. Он скатал свою запасную одежду и обмотал узел ее плащом — получилась подушка. Анна опустилась на импровизированную постель и попыталась лечь на спину.
Очередная схватка сотрясла все ее тело. Она кусала губы, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не завопить, но так казалось еще больнее. У нее было такое чувство, будто ее кишки вытягивают из нее через пупок.
Бартелеми поставил на огонь котелок с водой.
Анна наконец не выдержала мук и страшный крик сорвался с ее бледных губ.
— Мамочка! — орала она. — Больно!! Словно крысы грызут мне нутро! — Она корчилась и пыталась подняться.
И тотчас он оказался рядом с ней — мягкая ласковая рука легла на ее плечо. Рука была такой нежной и белой, что показалась несчастной девушке рукой ее Раймонда, не загрубелой от лопаты, мотыги или серпа для резки тростника.
— Ляг на спину, Анна. Не противься природе. Скоро конец твоим мучениям. Можно, я посмотрю?
Одной частью своего существа Анна устыдилась этого предложения, другой же, которую, казалось, терзала тысяча ножей, восприняла его как здравое и естественное. И все же она нашла в себе силы отрицательно потрясти головой.
— Нет. Ты все равно ничего не поймешь. И я нисколько не противлюсь. Просто на спине лежать нельзя. Это замедляет роды, и становится только хуже. Подними меня… Боже!
Он не пытался помешать ей встать, и за это Анна была ему благодарна, так как женский инстинкт подсказывал ей, что нужно делать. В промежутках, когда боли давали ей вздохнуть, она пыталась рассмотреть его лицо. Скуластый, щеки белые, как мрамор, темно-каштановые брови озабоченно приподняты. Руки добровольного помощника тряслись мелкой дрожью.
— Что ты хочешь сделать, Анна?
— Я хочу выйти отсюда!
Он взялся за подол плаща, на котором она лежала, и вытянул извивающееся в непереносимых муках тело на вольный воздух. Анна привстала на колени и охватила руками живот. Бартелеми придерживал ее сбоку.
— Господи, Анна! Неужели надо так? — Его голос дрожал от волнения. Насколько он знал, женщины всегда рожали в постели, лежа навзничь на спине, а не сидя на корточках, как если бы они справляли нужду.
— Да, так. — Внезапно ее охватило чувство облегчения. Как только она присела на корточки, боли сразу же прекратились и осталось лишь одно, но очень сильное ощущение. С ним она уже могла совладать, хотя ни за что на свете не согласилась бы чувствовать такое каждый день. У нее не было ни сил, ни желания объяснять все это случайному свидетелю происходящего, поэтому она просто сказала:
— Так гораздо легче.
Она задрала юбки и принялась стаскивать плотно облегающие бедра рейтузы.
Все еще поддерживая роженицу за локоть, Бартелеми огляделся. Жесткая болотная трава и сухой папоротник — неподходящее ложе для новорожденного.
— Анна…
Дыша, словно загнанный пес, она поняла по выражению его лица, о чем он думал.
— Плащ… Дай мне мой плащ, — попросила она.
Он послушался, и она с его помощью расстелила второй плащ рядом с собой, накрыв им влажную зыбкую почву.
Девушка пробормотала слова благодарности, сопроводив их каким-то всхлипывающим звуком, который музыкальное ухо менестреля тотчас отличило ото всех прочих.
— Придерживай меня сзади, — прошептала она, — покуда это не кончится.
Ее голос тоже изменился. Что-то в нем исключало всякую возможность неповиновения командам. Бартелеми оставалось только делать то, о чем его просили.
— Держи мои юбки так, чтобы они не мешались. У меня не хватает сил… — тут у Анны вырвался еще один стон, приглушенно-булькающий, исходящий откуда-то из самой глубины ее тела. После этого она больше уже не смогла произнести ни слова, и лишь смотрела прямо перед собой расширившимися от боли зрачками.
Бартелеми встал сзади нее на колени, поддерживая роженицу под мышки. Время от времени он ощущал, как внутри нее билось что-то теплое и вязкое, сотрясая все ее тело. Он не был ни испуган, ни заинтригован происходящим. Это было какое-то первобытное чувство, соприкосновение с самой природой. Стоны и вопли роженицы звучали непривычно, но естественно, и он жадно впитывал их в себя. Анна то хрюкала, то урчала, словно превращаясь под воздействием сотрясающей ее адской боли в животное. Его немного удивляло, почему она не возражала против его присутствия, ведь он был мужчина. Ее одежда так намокла от пота, что хоть выжимай, пот катился градом и по обнаженным рукам. Бартелеми сочувственно сжал плечи страдающей женщины. Он молил судьбу, чтобы ребенок родился здоровым и красивым.
Мышцы ее бедер напряглись так, что готовы были лопнуть, и подрагивали от напряжения. Женщина навалилась на своего помощника всей спиной. Вдруг Анна вскрикнула чистым высоким голосом, втягивая в себя болотный воздух. Она согнулась пополам, подтянув колени к подбородку.
А затем менестрель услышал звук еще одного голоса — что-то кашлянуло, затем поперхнулось, замяукало подобно котенку. Мяукание продолжалось, покуда легкие новорожденного не расправились, и раздался негодующий вопль. Это кричал малыш Анны. Пытка кончилась.
Бартелеми вытянул шею, чтобы лучше видеть. Нечаянное приключение подходило к концу. В гнезде, которое они свили из Анниного плаща, лежал голенький мальчик. Он еще был соединен с матерью пуповиной, весь вымазанный в крови и слизи, но живой.
— Ты справилась! — торжествующе объявил Бартелеми и одернул на обессиленной женщине платье. — Сама справилась.
Наградой ему был ее благодарный взгляд. Затем она потянулась рукой к младенцу. К сыну.
— Жан, — вымолвила она и поднесла его к глазам, чтобы лучше видеть. — Я назову его Жан.
С подернутыми усталостью глазами, счастливо прижимая свое и Раймонда дитя к груди, она прикрыла глаза на время, пока Бартелеми обрезал пуповину кухонным ножом.
— Бартелеми, у тебя найдется попить? — сонно прошептала она. — Я хочу пить.
Жизненная сила Анны поражала его. Она проспала, укрытая его плащом, не больше часа, а затем встала. Младенец был замотан в одну из запасных туник.
— Что ты делаешь? — воскликнул Бартелеми, вспомнив, как рожали его сестры в Нормандии — каждая из них после благополучных родов проводила в постели не менее недели. Но его сестры были дочерьми обедневшего рыцаря, который наплодил детей куда больше, чем имел денег на их одежду и прокорм. Отец почувствовал только облегчение, когда его младший сын заявил, что покидает отцовский дом и намерен попытать счастья, скитаясь по белу свету в качестве менестреля. Анна же была дочерью крестьянина, обычной деревенской девушкой — куда там до нее было изнеженным сестрам Бартелеми.
— Пора домой.
— Не лучше ли еще отдохнуть?
— Дома отдохну.
— Женщина, сядь. Ты можешь потерять сознание и упасть в болото.
— Я никогда не теряю сознания.
Он улыбнулся очаровательной, хорошо отрепетированной улыбкой бродячего певца.
— Это твои первые роды, Анна?
— Первые.
— В таком случае присядь, пока я соберу свои вещи. — Он заколебался. — Или ты все еще стесняешься меня?
— Стесняться? Чего ради? Я встретила тебя только что, но ты мне уже почти как брат.
— Твоя госпожа не прибьет тебя за то, что ты привела в дом чужака?
Губы Анны дрогнули, в карих глазах заплясали смешинки.
— Некому меня бить. Ты можешь оставаться у нас столько, сколько захочешь.
Бартелеми совсем не радовала перспектива провести ночь под звездами и луною, особенно теперь, на пороге зимы. Поисками какого-нибудь крова он занимался уже несколько недель. Все еще не веря в свою удачу, Бартелеми оглядел ее с ног до головы, чтобы удостовериться, что она не насмехается над ним.
— Поосторожнее с обещаниями, милая подружка, или я поймаю тебя на слове. Мне где-то нужно ночевать всю зиму.
— Моя усадьба, конечно, не дворец… — предупредила его Анна.
— Твоя усадьба? Я не думал, что ты хозяйка усадьбы.
— Нет, я не хозяйка.
Бросив ласковый взгляд на спящее личико новорожденного, Бартелеми собрал в мешок свои вещи и загасил костер.
К своему удивлению, Бартелеми обнаружил, что Анна говорила правду. Она не была хозяйкой усадьбы, хотя все обитатели Кермарии относились к ней так, словно бы она их госпожа. Заезжий менестрель не сразу разобрался в причинах этого отношения, поскольку сама Анна вела себя не как дочь простого крестьянина из Локмариакера.
Для гостя в зале положили соломенный тюфяк, и он ночевал там один-одинешенек, в то время, как Анна и ее «горничная» Клара спали в одном из покоев. Анна сказала ему, что всем им будет гораздо спокойнее, если они будут знать, что в огромной пустой усадьбе есть мужчина. Бартелеми было не по себе одному без подружки, но по крайней мере тепло, особенно после того, как для него разыскали пару не до конца источенных молью шерстяных одеял. Он чувствовал себя истинным счастливчиком, найдя тихое пристанище на зиму.
Клара была полногрудой, толстозадой девушкой, тяжелая коса коричневых волос доставала ей почти до пояса. Она любила поболтать, поэтому Бартелеми без малейшего труда вытянул из нее все интересующие его подробности. Она рассказала ему, что существовала давнишняя вражда между владельцем этой усадьбы, Жаном Сен-Клером, и одним могущественным бретонским бароном. Окончилось все это плохо, в первую очередь для самого Сен-Клера, который погиб, сражаясь со своим врагом. А его семья бежала туда, где можно было найти спасение. Но все же гость чувствовал, что для того, чтобы разузнать все местные тайны, ему понадобится немалый срок. Анна и Клара рассказали многое, но кое-что оставалось неясным.
Деревенские, можно сказать, носили сынишку Анны на руках, и вскоре менестрелю стало известно, что мальчуган был внуком Жана Сен-Клера. В честь деда и назвали мальчика. Но где его отец? Где сын Сен-Клера? Покинул ли он Анну, к которой жители деревни относились со всем возможным почтением? Или придет такой день, когда он, перейдя мостик, вернется в деревню и открыто объявит Анну своей женой, а маленького Жана своим сыном, как и положено? Бартелеми сам не понимал, почему он так интересовался всеми этими делами, но ловил себя на том, что будущее Анны не было ему безразлично. Он хотел для нее счастья. Может, потому, что он был с нею в тот день, когда родился ее сын.
Но впереди была еще вся зима, и разгадывание жгучих тайн Кермарии развлечет его в мрачные и темные зимние ночи.
Весной он двинется дальше, но пока что исследовательский пыл не оставлял его. Так или иначе, он был рад, что звуки его арфы привлекли к его костру беременную Анну с садочком угрей в руках.
Бартелеми оставался у них до самого тепла. Молодая женщина была ему симпатична, и расставаться с нею оказалось для него тяжелее, чем он сам предполагал.
Анна проводила гостя до моста через заросший водорослями ров, а сонный Жан покоился в корзиночке, которую она носила за плечами. Они присели на низкие перила.
— Прощай, Анна, и благодарю за гостеприимство.
— Не за что, Бартелеми. Ты уже сполна расплатился, охраняя нас по ночам, а также, когда играл нам на арфе или учил нас своим песням. Они всем очень полюбились. Мы надолго тебя запомним.
— Это только малая часть из того, что я умею делать, — Бартелеми заколебался, по его щекам разлился легкий румянец. Но Анна, занятая ребенком, не заметила этого.
— И если тебе когда-нибудь захочется побродить по свету, Анна, пойдем со мной. У тебя хороший слух, чистый голос, красивое лицо. Из тебя получится неплохая трубадурша.
— Из меня? Трубадурша? — Анна недоверчиво засмеялась. — Уж не настолько мой голос и красив. Только благородные дамы уходят в трубадуры. А я простая деревенская девушка.
— С твоим слухом ты улавливаешь и запоминаешь мелодии скорее, чем сердце сделает два удара, — заверил ее бродячий менестрель, подтягивая ремешки, которыми придерживались его переметная сума и арфа.
Анна покачала головой и принялась укачивать младенца, чтобы тот не проснулся. На перила сел воробей, ухватил клювом соломинку и улетел с нею. Анна проследила за пичужкой взглядом.
— На следующую зиму, если будет нужда, возвращайся опять к нам, под наш кров.
— Ты очень добра, Анна, — ответил менестрель. — Обязательно воспользуюсь твоим приглашением.
— Куда теперь направишься?
— Сначала на юг. В Нант, затем в Пуату, а затем…
Анна перестала укачивать Жана и схватила Бартелеми за рукав.
— Ты собираешься в Аквитанию?
Легкая улыбка мелькнула на лице музыканта.
— Да. Я еще там не был. Говорят, что в Аквитании хороших певцов ценят куда больше, чем здесь, на севере.
— Тогда ты можешь увидеться с ним, — проговорила Анна как бы про себя.
Бартелеми притворился, что не расслышал.
— Что?
— Ты можешь увидеться с Раймондом.
— Пошли вместе, милочка. И тогда ты увидишь его сама.
Бартелеми к тому времени уже знал, что Раймондом звали отца малыша, но не был уверен, что они повенчаны. Ему представлялось, что любовник Анны улепетнул от нее, как только узнал о ее беременности.
Поглаживая одной ладонью головку мальчика, Анна засомневалась:
— Если бы я могла…
Почувствовав неуверенность в ее голосе, Бартелеми начал настаивать:
— Анна, ну что тебя держит? Я буду заботиться о тебе. Ты доставишь мне огромное удовольствие, если мы отправимся вместе.
— Я буду даром есть твой хлеб.
— Что за ерунда! Ты ведь не станешь сидеть сложа руки. Будешь принимать участие в представлении. Я знаю, у тебя получится.
Анна решительно покачала головой.
— Нет, друг мой, хоть ты и очень добр ко мне. Но я не оставлю Кермарию. Жан слишком мал, и его жизнь слишком дорога всем нам, чтобы рисковать ею на пыльных дорогах Франции. Пока Раймонд не вернется, я буду ждать его тут.
— Что ж, тогда пора прощаться.
— Пусть хранит тебя судьба, Бартелеми. Послушай…
— Что?
— Если… если встретишь Раймонда, ты расскажешь ему обо мне?
— Само собой, расскажу.
— Передай ему, что Анна любит его, и скажи о ребенке. Скажи, пусть возвращается.
Бартелеми наклонился, чтобы прикоснуться губами к ее щеке, но поцеловать не решился.
— Скажу.
— И еще…
— Да?
— Ты помнишь, что он зовет себя Гвионн Леклерк?
Бартелеми усмехнулся. Анна всю зиму сочиняла и распевала песни о Раймонде Хереви и Гвионне Леклерке, и Бартелеми помнил в них каждое слово, хоть и звучали они по-бретонски.
— Еще бы не помнить.
— Если есть причина, по которой он не может сейчас вернуться домой, и ты на самом деле проведешь следующую зиму у нас, тогда следующей весной я пойду с тобой. К нему.
Лицо менестреля просветлело.
— Ты хочешь сказать, что если я найду твоего Раймонда, следующей весной мы можем отправиться в путь вместе, как трубадур и певица?
С нежностью глядя на ребенка, который посапывал у нее за спиной, Анна кивнула.
— Именно так. Я хочу его увидеть. К тому времени Жан немного подрастет и достаточно окрепнет для бродячей жизни.
Бартелеми торжественно повернул лицо Анны к своему и вгляделся своими голубыми глазами в ее глаза.
— Отлично, Анна. Если ты даешь мне такое поручение, я разыщу твоего любовника и вернусь назад, чтобы сопроводить тебя к нему. И ты станешь моей спутницей. Договорились?
— Договорились.
— Скрепим наш договор поцелуем.
Бартелеми ле Харпур наклонился и теперь уже без колебаний поцеловал Анну в губы. Несмотря на врожденную деликатность, бродячий трубадур умел добиваться своего. Затем он выпрямился и зашагал по дороге, насвистывая любовную песенку.
В смущении Анна потерла пальцем то место, куда он ее поцеловал.
Она смотрела вслед менестрелю еще долго-долго, пока тот не дошел до поворота, где его скрыли кусты боярышника, росшие по краям дороги.
Констанция, герцогиня Бретани, муж которой Джеффри был убит на турнире предыдущим летом, родила сына, которого назвали Артуром. Жители Бретани ликовали, по всему герцогству звонили колокола.
С поднятым капюшоном — небо было серое и накрапывал дождь — Гвионн проехал через Ля Порт дез Тур в Домме и направил свою лошадь к рыночной площади. Он разыскивал Арлетту де Ронсье, вместе со служанкой уехавшую в город в сопровождении сэра Вальтера. Из Хуэльгастеля прибыл священник, который привез для нее письмо от Элеанор, и Гвионн, сгоравший от нетерпения поскорее узнать его содержание, вызвался отыскать ее.
Сэр Вальтер не выказывал никакого стремления вернуться на север. Вместо этого он принес клятву верности сэру Этьену и считал теперь Ля Фортресс своим домом.
Прошло уже несколько месяцев с той поры, как Гвионн и леди Петронилла убедили сэра Вальтера отослать в суд подписанную и запечатанную декларацию по поводу действий де Ронсье той памятной августовской ночью. Суды вели свое делопроизводство безо всякой спешки, но возможно, в деле об измене они будут более расторопными. Гвионн надеялся, что нанесенный ими удар больно поразит графа, и ему очень хотелось, чтобы письмо к Арлетте из дому подтвердило его ожидания.
В течение прошедших месяцев он слегка флиртовал с графской дочерью. Но никаких попыток соблазнить ее. Пока еще не время. Если уж Гвионн вознамерился добиться грехопадения Арлетты, он должен выбрать для этого наиболее подходящий момент. Если он излишне поторопится, то может потерять все. А если подождать… Гвионн не сомневался в своем конечном успехе, он с удовольствием подмечал, что щечки предмета его мести розовели в его присутствии куща чаще, чем в обществе пожилого графа. Он притворялся, что очарован ее костлявыми прелестями, наслаждаясь заигрыванием с дочерью человека, которому, он надеялся, скоро придется несладко.
Арлетты и ее спутников на рынке не оказалось, но Гвионн обнаружил их на тропке, вырубленной в скале над рекою. У подножия утеса, похожая на серебристую ленту, неторопливо и степенно текла красавица Дордонь, в конце своего пути впадающая в Бискайский залив. Она несла на своих волнах габары местных жителей с таким же безразличным спокойствием, с каким в свое время носила барки римлян. Медленно-медленно река текла по своему руслу, не обращая внимания на муравьиную суету людишек по ее берегам. На сверкающей водной глади, осев по ватерлинию, покачивались баржи, нагруженные доверху дубовыми комлями, из которых изготавливались бочки для бордосских виноделов. За рекой до горизонта расстилалась равнина, плодородный ковер полей и рощ всех оттенков зеленого цвета.
— Леди Арлетта! — позвал Гвионн, подъезжая к ней и ее спутникам.
Дочь де Ронсье оторвалась от созерцания речных далей и откинула капюшон на затылок. При виде Гвионна в ее глазах зажегся озорной огонек.
Сэр Вальтер, который разговаривал с Клеменсией о чем-то очень серьезном, взглянул на подъехавшего, но, узнав Леклерка, продолжил с жаром объяснять что-то своей собеседнице.
Будучи человеком с врожденным чувством справедливости, Вальтер не распространял ту неприязнь, которую чувствовал к самому Франсуа, на его дочь. Хоть отец Арлетты лишил жизни его родного брата, он, в отличие от Гвионна Леклерка, не собирался вымещать обиду на невинной девушке. Она была хорошей госпожой, и он был счастлив находиться у нее в услужении. Этим утром сэр Вальтер должен был охранять суженую Этьена от непрошенных чужаков. Гвионн же таковым не являлся.
— Мастер Леклерк? — девушка рассмеялась. — Вы не говорили, что собираетесь на рынок.
«Да, — подумал Гвионн, глядя в бездонные голубые глаза. — Почти пора, курочка готова, чтобы ее ощипали».
— Вам письмо, — сказал он.
Она с готовностью приняла его.
— Благодарю. Но зачем было специально ехать и искать нас? Я прочла бы его по возвращении.
— Конечно, это так. — Его губы улыбались. — Но тогда я упустил бы возможность побеседовать с вами за пределами замка.
Эти слова вырвались у него непроизвольно, но увидев, как зарделись щеки девушки, Гвионн решил, что они попали в цель.
— За пределами замка? — переспросила она, глядя ему прямо в глаза, а потом перевела взгляд на письмо, которое еще даже не открыла.
— В Ля Фортресс слишком много лишних ушей, — сказал тот. — Я хочу передать вам кое-что, не предназначенное для посторонних.
— Я… мне кажется, вам не следует разговаривать со мной в таком тоне, мастер Леклерк.
Она повернулась к нему спиной и, сломав сургучную печать, направилась вниз по тропе. Тропинка была достаточно широка для двоих и Гвионн после секундного колебания догнал ее и зашагал рядом. Арлетта сделала вид, что не заметила его присутствия, но по тому, как запламенела ее щека, обращенная к нему, он понял, что это не так.
Несколькими ярдами ниже находилась каменная скамья, поставленная с таким расчетом, чтобы сидящие на ней могли созерцать не только реку, но и покрытую перелесками долину, открывавшуюся за ней.
— Почему бы вам не присесть и не прочитать письмо? — предложил Гвионн. — Должно быть, этот камень водружен тут каким-нибудь купцом из Домма, которому нравилось смотреть, как его грузовые суда проплывают вниз и вверх по реке.
Арлетта кивнула в знак согласия, уселась на скамью и начала читать.
— Можно, я присоединюсь к вам? — Гвионн занял место рядом с нею, и попытался читать из-за ее плеча. Они соприкасались бедрами, но девушка, поглощенная чтением, не замечала этого.
Арлетта уронила письмо на колени. Румянец сошел с ее щек. Дрожащими руками она смотала свиток и сунула в плетеный кошель, свисавший у нее с пояса.
— Леди Арлетта? Что-то случилось? — Гвионн коснулся левой рукой ее локтя.
Она ответила не сразу, затем обернулась к собеседнику, и Гвионн увидел ее расширившиеся от волнения глаза.
— Мой отец, — произнесла она, — очень сильно заболел. У него снова был припадок ярости, и на этот раз, как боится мачеха, он может не оправиться. Его парализовало, не может пошевелить и пальцем.
Она тихо всхлипнула.
— У него отнялся язык, но Элеанор понимает его по глазам — Бог не отнял у него разум. Кого порадует такое известие?
Кого порадует? Такой человек был, но она об этом не догадывалась — Гвионн Леклерк. Если это правда, и проклятый де Ронсье заключен в темницу собственного тела, то в мире есть высшая справедливость.
— Должно быть, он очень страдает, мастер Леклерк.
— Судя по всему, да.
— Бедный папочка! Элеанор пишет, что они в аббатстве святой Анны делают для него все, что возможно.
— В аббатстве? Но почему не в замке? — Это были не совсем те новости, которые хотел услышать Гвионн. Но все же слова о тяжелой болезни врага звучали музыкой для его слуха. Пусть де Ронсье страдает, теперь пришло время радоваться ему. Он делал все возможное, чтобы скрыть свое ликование.
— Сестра моего отца — аббатисса святой Анны, — пояснила она.
— А еще новости есть?
Арлетта поднялась с лавки.
— Есть. — Она устало подобрала юбки и отошла на некоторое расстояние. — Но прежде мне надо все обсудить с графом Этьеном. Вы поедете назад вместе с нами, мастер Леклерк?
Гвионн приложил руку к груди.
— Разве вы сомневаетесь в этом, госпожа моя?
Такое выражение преданности вновь вогнало девушку в краску, но она посмотрела на него уже не так тепло и дружелюбно, как несколько минут тому назад. Гвионн подумал даже, не совершил ли он ошибку, когда позволил себе нарушить установленные этикетом правила обращения к ней. Возможно, думал он, голубка еще не совсем созрела для того, для чего он ее прочил.
Они возвращались в замок так поспешно, как только могли. Арлетта не хотела мешкать.
Граф Этьен был на конюшне, когда копыта их коней зацокали по мощеному замковому двору. Он сразу вышел навстречу, словно специально поджидал их. Ледяным взглядом он вперился в Арлетту.
Девушка надеялась, что суженый встретит ее благосклонно, и сердце ее упало. Она соскочила с седла.
— Госпожа Арлетта, будьте добры, пройдите немедленно в горницу, — произнес граф повелительным тоном.
Без своей обычной ободряющей улыбки он выглядел совсем другим человеком. От невесты не укрылось и то, как он грубо заговорил с нею. Ничего хорошего это не сулило. Похоже, дело идет к тому, что граф, чего доброго, накажет ее за просчеты и преступления ее отца. Она должна попробовать оправдаться в его глазах.
В светлице граф Этьен недвусмысленным жестом приказал Клеменсии оставить их наедине.
— Мне нужно с глазу на глаз побеседовать с твоей госпожой, — сказал он.
Клеменсия, взглянув на Арлетту и получив подтверждающий кивок, вышла из комнаты.
— Итак, госпожа… Ты получила письмо мачехи?
— Да, господин.
В его зеленых глазах, пристально смотревших на нее, читался холодный расчет. Этот взгляд заставил Арлетту невольно содрогнуться и пробудил в ней ощущение, что кто-то другой совсем недавно точно так же смотрел на нее. Да, конечно, это взгляд Гвионна Леклерка! Смятенным рассудком она понимала, что это всего лишь случайное сходство, не более. К тому же Гвионн никогда не смотрел на Арлетту так строго. И тем не менее сходство казалось ей поразительным.
Граф Этьен и оруженосец из Бретани были очень похожи и телосложением, и комплекцией. Они не были ровесниками, и наверное поэтому их физическое сходство ускользало от ее внимания так долго. Граф Этьен уже давно вышел из поры своей молодости, а Гвионн Леклерк еще только становился мужчиной. Волосы ее суженого были безжизненные, тонкие, с серебряными прядями, а у Гвионна — густые и шелковистые. Но если сравнить теперешнего Леклерка и графа Этьена в молодости, тридцать лет назад… Они имели одинаковое телосложение и были примерно одного роста, вот только у молодого оруженосца не было привычки приволакивать ногу, которая у графа Этьена была повреждена в одном из давних сражений. Осанка у обоих была гордая и независимая. И даже взгляд их глаз был в чем-то схож. В них светился природный ум, но также какая-то сдержанность, даже скрытность. Теперь ей казалось очевидным, что Гвионн напоминал графа настолько, что мог бы по праву сойти за его сына. Арлетта даже удивлялась, не слепая ли она была все это время.
— Прочла ли ты письмо? — спросил граф.
— Да, прочла.
— В таком случае ты понимаешь, что наш брачный договор более не имеет силы, не так ли?
Внутри нее все сжалось. Как он груб и прямолинеен…
— Как это не имеет силы, господин?
— Очень просто. — Граф Этьен постучал носком своего лакированного сапога, доходящего ему до колена, по козлам. — Я никогда не свяжу свою жизнь узами брака с девкой-бесприданницей, чей отец, к тому же, обвиняется в государственной измене, измене своему сеньору.
Арлетта, опустив глаза, смотрела на тростник, которым был застлан пол; ее разум отказывался принять то, что сказал граф. Кто-то закапал стебли свечным воском, и она, рассматривая восковые натеки, пыталась собраться с мыслями.
Всю жизнь, почти от самого рождения, ее готовили к браку с этим человеком. Она его не выбирала, но привыкла к мысли о нем и по-своему желала его. Ее отец мог заболеть и впасть во временную немилость, но почему она должна была платить за его позор собственным бесчестием? Она — Арлетта де Ронсье, чьим сокровенным желанием уже много лет было стать графиней Фавелл, так оно и должно статься. Она стремилась к этому. Граф не мог просто взять ее и выбросить, как швыряют псам отрезанный ломоть хлеба. Он подписал контракт с ее отцом, и если тот не мог сейчас контролировать неуклонное его соблюдение, это становилось ее задачей. Это было ее право. Право и долг.
Арлетта подняла глаза и всмотрелась в лицо старого графа. Его щеки обвисли, надвигающаяся старость избороздила его лоб глубокими морщинами, а выражение глаз было твердокаменным, неумолимым. Это был человек, который, как и ее отец, привык считать любое свое слово законом и не допускал и мысли о том, что кто-то мог ему перечить. Но ей, если она хочет выполнить роль, к которой ее готовил отец, придется сказать графу то, что окажется ему совсем не по вкусу.
Гнев ей не поможет. Если она закатит истерику, граф ее только возненавидит — зачем в таком случае выходить замуж? Она и думать не хотела об этом. Нет, нужно действовать иначе. Она решила обратиться к его совести.
— Но, господин, вы уже взяли часть моего приданого, — сказала она.
— Можешь забрать ее назад, — последовал грубый ответ. — Используй ее в качестве вступительного пожертвования в какой-нибудь монастырь, где тебе придется молиться за спасение души изменника, ибо кто же теперь тебя возьмет? Наш контракт расторгнут.
«Похоже, взывать к его совести бесполезно», — подумала она.
— Но вы не можете так просто взять и нарушить данное вами слово.
— Не могу? Не будь такой наивной дурой. В условиях контракта оговорено, какие земли перейдут мне после свадьбы. Как наследница этих земель, ты подходила мне в качестве невесты и жены. А бесприданница, чей отец, вдобавок, обвинен в измене, никому не нужна!
— Не нужна? — Арлетта чувствовала, как внутри нее поднимается волна гнева, но она еще пыталась обуздать это чувство.
— Ну да. Контракт был основан на землях, которые ты бы мне принесла. Но теперь, когда твой отец под стражей, нет никакой уверенности, что я получу земли де Ронсье. Я утверждаю, что контракт потерял силу.
Арлетта выдавила из себя улыбку.
— Господин мой, я уверена, что вы допускаете ошибку. Мой отец, как я поняла, находится под обвинением, но ничего еще не доказано. Я уверена, что он будет оправдан и восстановлен в правах владельца замка Хуэльгастель.
— По словам твоей мачехи, твой отец не встает с ложа, — бросил граф сердито. Потом тон его смягчился и выражение лица стало почти обычным. — Твой отец калека. Прими этот подарок Господа Бога с надлежащим смирением, дочка. Это лучшее, что остается сделать христианке. И не надейся на что либо иное: я на тебе не женюсь.
Спиной Арлетта ощутила холодок — словно кто-то приоткрыл дверь. Она не обернулась, чтобы посмотреть в ту сторону и, гордо подняв подбородок, спросила:
— А как же наследник, который вам так нужен, господин граф? Чтобы сговориться о другом брачном контракте, потребуется время. Сколько вам еще осталось жить, господин граф?
Зеленые глаза — почти как у Леклерка — вспыхнули.
— Ты забываешься, дура!
— Нет. Я рассуждаю практически. И я не так глупа, как вы, может быть, обо мне думаете, господин.
Граф Этьен выпрямился в полный рост.
— Можешь делать и говорить что угодно, красавица, но свадьбы между нами не будет. Ты мне не нужна. Даю тебе день, чтобы упаковать пожитки, и отправляйся домой, в Бретань.
— Я не уеду!
— Уедешь.
Лицо графа потемнело, совсем как лицо ее собственного отца, когда тот был в гневе. Сердце Арлетты заколотилось.
— Нет, не уеду! — она твердо стояла на своем. С детства она привыкла спокойно смотреть в глаза разъяренному мужчине. — Сомневаюсь, что вы сумеете меня заставить. Много лет тому назад мой отец с обоюдного согласия подписал с вами контракт, скрепив его клятвой перед Господом, а это не шутка. И вы тоже поклялись. Он готовил меня стать вашей женой. Я уехала из дому и прибыла сюда в полном здравии. Я чиста как снег, и не хочу, чтобы меня вышвырнули из Орлиной Крепости, словно паршивую собачонку! Моего отца оклеветали! И я стану вашей женой! Я стану графиней Фавелл! Контракт был составлен как положено, с соблюдением всех законов, и, да поможет мне небо, я заставлю вас соблюдать его!
Граф Этьен в изумлении смотрел на невесту. Затем он закинул назад голову и расхохотался.
— Можешь лаять сколько угодно, красавица, только не вздумай кусаться! Если не выметешься по-хорошему, я выставлю тебя пинком. Поторопись собрать вещички к завтрашнему полудню. А до тех пор — прощай.
Он повернулся на каблуках и пошел вниз, в зал.
Арлетта застыла, как статуя, в центре горницы, уперев руки в бока. Чувствовала она себя не лучше дворняжки, которую переехала телега. Ее сердце готово было выскочить из груди, и она была одержима совсем неженским стремлением что-нибудь сокрушить. Она еще контролировала себя, но предел ее терпению был уже близок. Такого унижения она еще никогда не испытывала.
За ее спиной зашелестела чья-то юбка.
— Клеменсия? — осведомилась она, не оборачиваясь.
— Нет, дорогая моя. На этот раз Петронилла. Мне так жаль…
— Да неужели? — Больше не нужно было сдерживаться, боясь показаться грубой. — Насколько мне удалось вас узнать, вы должны прыгать от радости.
Ее побелевшие ноздри раздувались. Леди Петронилла, не привыкшая к такому тону, слегка опешила.
— Как это?
— Если меня отошлют назад, на север, этим летом граф Этьен не женится. Ваш муж снова будет наследником. И, скорее всего, им и останется. Разве вы не этого хотите, Петронилла?
Не ожидая ответа, Арлетта вышла из горницы и отправилась разыскивать Клеменсию, чтобы сообщить ей все последние новости.
— Пресвятая Дева! — воскликнула Клеменсия, глаза ее округлились в ужасе. — И что же теперь делать?
— Дьявол его знает, — отвечала Арлетта, меряя шагами замкнутое пространство своей комнатушки. Она посмотрела на массивное обручальное кольцо, все еще надетое у нее на пальце, и скорчила подруге гримаску.
— Вот проклятая жизнь; отец болен, и я знаю, что должна вместе с Элеанор молиться за него. Но, по-видимому, я дурная католичка. Чувство, что переполняет сейчас мою душу — отнюдь не смирение. Оно называется ярость. Клеменсия, я так разозлена, что сама себя боюсь.
— Разозлена? На графа Этьена?
— Именно. Если бы в тот миг у меня в руках был кинжал, клянусь, я убила бы его.
— В тебе просто заговорила гордыня, Арлетта, только и всего, — сказала Клеменсия.
Поднявшись, Клеменсия начала методично доставать одежду своей госпожи из гардероба. Сама-то она будет рада вернуться назад в Бретань, думала Арлетта, ведь там она сможет вновь встречаться с Морганом ле Биханом.
Клеменсия продолжила:
— Госпожа, ты почувствуешь себя лучше, когда между ним и тобою окажется несколько десятков миль. Тогда ты сможешь забыть о графе Этьене. По-моему, тебе будет намного лучше без этого старика. Зачем тратить время на мужчину, который по уши погряз в политике и ценит тебя исключительно из-за земель, которые ты принесешь ему в приданое? Мой совет тебе: сделай так, как он требует. Сегодня мы упакуем вещи, возьмем ту часть приданого, которую твой отец дал тебе с собой, и назад, в путь-дорогу. Если хочешь, мы будем готовы еще раньше.
— Клеменсия, ты ничего не понимаешь, — сказала Арлетта с печальной улыбкой. — Я просто обязана выйти замуж за графа. Он подписал контракт с моим отцом. Отец сейчас болен и не может защитить честь семьи, но я-то могу.
— Честь семьи? — фыркнула Клеменсия. — Ты не будешь счастливой в таком браке.
— Я и не верю в какое-то там счастье, — сказала Арлетта. — Но я верю во власть. Приобретение или потеря власти — вот что преображает жизнь человека. Можешь ты представить, что сталось с моим отцом, когда у него отобрали власть?
Клеменсия отрицательно покачала головой.
— И я не могу. Сегодня ты граф, тебе достаточно согнуть мизинец, и десятки людей бегут выполнять твой малейший каприз, а завтра ты уже бессильный калека, живущий за счет благотворительности сестер монашек. Бог не много дает нам возможностей насладиться тем, что может подарить нам жизнь, но тем хуже для него. Я много думала над этим, и знаю, что власть принадлежит мужчинам.
— А как же королева Элеанор? — заметила Клеменсия. — Ведь она принимает живейшее участие в политике.
— Королева — исключение, которое лишь подтверждает правило. Из всех женщин, которых я знаю, реальной властью обладают лишь те, кто связан с обладающими властью мужчинами. Королева Элеанор — хороший тому пример. И еще — герцогиня Констанция. Хотя она только что разрешилась от бремени, но уже сама занимается делом моего отца…
— Едва ли надо винить за это герцогиню, — заявила Клеменсия, — ведь это касается гибели ее мужа.
Но Арлетту было не так просто переубедить.
— У моей бабки была власть, пока был жив дедушка. После того, как он умер, Франсуа перестал советоваться с ней. Еще раз повторяю, у женщин власть появляется только тогда, когда они выходят за мужчин, имеющих ее. Граф Этьен обладает достаточной властью. Он поклялся жениться на мне, и так оно и будет. Повесь все эти тряпки назад, Клеменсия.
— Когда королева Элеанор прогневила своего мужа, ее заключили в башню, — напомнила ей подруга.
Арлетта расхохоталась.
— Разве я говорила, что это очень просто? Я буду очень осторожна, чтобы, не дай Бог, не прогневить… — она вдруг остановилась, и обвела взглядом комнату. На ее лице появилось задумчивое выражение.
— Арлетта, что случилось?
— Ты подала мне великолепную мысль! — воскликнула Арлетта, удостаивая подругу лучистой улыбки. — Можешь упаковывать наши вещи!
Клеменсия не поняла причин такого резкого перепада в настроении своей госпожи, но наклонила голову в знак согласия.
— Собираемся домой?
— Нет, Клеменсия. Но освобождаем эту горницу. Я собираюсь запереться в Коричневой башне.
Клеменсия недоуменно заморгала.
— Прошу прощения, госпожа?
— Ля Тур Брюн. Если помнишь, она стоит пустая.
— Да, но…
— Сегодня мы переберемся туда.
— Но, госпожа…
Глаза Арлетты горели.
— Подай мне перо и пергамент. Быстрее!
— Что, прямо сейчас?
— Да, и мигом. Нельзя терять ни минуты. Я напишу королеве Элеанор, и отправлю письмо сегодня же. И герцогу Ричарду тоже — говорят, что он честный человек. Я напишу и моей мачехе, и некоторым епископам, не забуду и старого друга графа Этьена — епископа Кагорского.
Клеменсия нахмурилась.
— И что же ты напишешь?
— Сначала изложу суть дела. Опишу условия брачного соглашения между нашими двумя семьями. Я, к сожалению, не помню дословно, что записано в контракте, но точно знаю, что вопрос о распределении отцовских земель стоял пунктом второстатейным, так что сам брак не может быть расторгнут только из-за его невыполнения. Вспомни-ка, в то время мой отец еще надеялся на появление сына и наследника. Он был очень осторожен с формулировками.
— Где текст договора?
— Есть две копии. Одна у графа, другая — у моего отца. Я попрошу Элеанор отослать нашу копию епископу Ваннскому. Она женщина благочестивая, и епископ доволен ею. Хотя мой отец и под следствием, я уверена, что он отнесется к нам справедливо. Когда он собственными глазами увидит условия контракта, то поймет, что граф Этьен просто хочет увильнуть от выполнения обязательств. Церковь будет на моей стороне, и графу придется взять меня в жены. Он не может позволить себе накликать на себя анафему. Ни один князь мира сего на это не отважится.
Клеменсия с сомнением покачала головой.
— Арлетта, ты уверена, что это пойдет нам на пользу? Граф просто так не отступит.
Арлетта вздернула подбородок.
— Я все поставлю на эту карту. Если надо, дойду до его святейшества Папы Римского. Пусть над головой моего отца сгустились тучи, но я не хочу жить во мраке их тени. Я знаю свои права. Все письма должны быть отосланы еще сегодня.
— Граф Этьен не допустит этого.
— Он ничего не узнает. Я отошлю их моей мачехе с отцом Йоссе. Он отъедет в Бретань сегодня же, я попрошу его об этом. Письма разлетятся по Франции, а мы запремся в башне. Клянусь спасением моей души, Клеменсия, я ни на шаг не выйду из этой башни, покуда не добьюсь, чтобы граф Этьен выполнил все, под чем стоит его подпись. Даже если моего отца повесят, я докажу графу, что де Ронсье знают, что такое честь.
Отец Йоссе согласился доставить письма, не выразив ни малейшего неудовольствия. Девушки подождали до темноты, а затем занялись перетаскиванием своего имущества в башню, для чего пришлось не один раз пересечь двор замка. Нижний ярус башни был завален кипами сена и мешками с овсом для конюшень.
Конюх Якоб болтал на дворе с кем-то из стражи, и все они прекрасно видели, как Клеменсия с Арлеттой таскали по двору сундуки, короба и связки. На них смотрели с большим недоумением: случай был совершенно необыкновенный, и все понимали, что должны что-то сделать, но никто не знал, что именно.
Коротко обсудив со стражей, что могут означать такие действия Арлетты и Клеменсии, Якоб направился к ним.
— Госпожа моя, разрешите вам пособить?
Арлетта улыбнулась конюху. Этот человек ей нравился. Он неплохо присматривал за лошадьми, совсем как Обри в Хуэльгастеле. Он позаботится об Изельде, покуда это будет нужно.
— Якоб, вы, конечно, слыхали, что я должна освободить свои покои к завтрашнему полудню?
Тот неловко хмыкнул и начал усиленно изучать носки своих сапог.
— Тут кое-что из моих пожитков, — очаровательным голосом произнесла Арлетта. — Я подумала, что если мы со служанкой сегодня перенесем все это из верхних комнат пониже, то завтра сэкономим время. Пока временно сложим все добро в башне. А завтра спокойно погрузим и потихоньку отправимся по утренней прохладе. Так будет лучше — меньше пойдет по округе всякой болтовни и сплетен, не правда ли?
— Тут надо бы побольше света, госпожа, — отозвался Якоб, снимая факел из гнезда в стене. — Сейчас я вам помогу. Ворочать эти сундуки — не женское дело.
— О, мы будем очень благодарны.
Через полчаса Якоб закончил затаскивать последние из коробов леди Арлетты в узкую дверь башни. Теперь он снова мог вернуться к прерванному разговору со стражниками. Сегодня на дозорной тропе дежурили Госвин и Фульберт.
— Не могу понять, с чего это ты вызвался помогать им, — заметил Фульберт, зевая во весь рот. — Лишил нас редкого удовольствия посмотреть, как важная госпожа таскает тяжести на пару со служанкой. Чего они надумали? Готовятся к осаде, что ли?
Якоб захохотал.
— Слухами земля полнится. Она оказалась не той невестой, какая нужна графу. Ей велели упаковываться, и завтра спровадят назад в Бретань. Нужно, чтобы ящики были наготове к завтрашнему утру, чтобы им выехать пораньше. — Якоб наклонился и потер колено. С недавних пор у него начали болеть ноги, а это был верный признак того, что потихоньку подкрадывается старость. Возня с сундуками Арлетты оказалась делом нелегким и утомительным. — Бедняжка. Небось, не знает куда деваться от стыда.
Госвин перебил его:
— Уж больно добрый ты, Якоб. Не стоило тратить силы, помогая этой костлявой девке. И душа у нее жесткая, как старые башмаки, вот помяни мое слово!
— С чего ты взял?
— Конечно, сегодня утром ее спихнули с трона в грязь, — продолжал Госвин, — но ведь ее воспитывали госпожой, черт побери. У нее в голове всякие там идеи и премудрости, читать-писать наверняка умеет, готов подавиться собственным рукавом. А уж гордые они — сверх всякой меры. Взгляни хотя бы на леди Петрониллу.
— Эта стерва? Уж ее-то кошка на крыше воспитывала! Она ведь купеческая дочка, оттого и вредная. Пыжится и фуфырится, словно пава.
— Эй, Якоб! — прервал его речь Фульберт, пожирая башню глазами. — Чего эти две дуры не выходят? Они что там, заснули?
Башенная дверь была затворена. Через окошечко, прорезанное в верхнем ярусе, мерцал огонек. Через момент зажегся второй. Арлетта де Ронсье и ее служанка обследовали помещение.
— И в самом деле, какого черта? — Якоб спрыгнул на брусчатку, направился к башне и подергал дверь. Она была заперта.
Конюх вернулся на дозорную тропу.
— Ну? — спросил Госвин.
— Чего-то я не пойму. Закрыто на засовы изнутри. Леди Арлетта со служанкой заперлись в башне.
Фульберт громко захохотал.
— Ну, я же говорил! Сели в осаду. Они добром отсюда не выметутся.
— Да уж. Таких запросто не проглотишь. Жесткие, как старые башмаки, — не то осуждающе, не то одобрительно пробормотал Госвин. — Знаешь что, дружок? Если это осада, давай заключим пари, сколько они там просидят.
— По-моему, ты несешь чепуху насчет осады, — сказал Якоб. — Но в любом случае больше дня не протянут.
— Неделю! Клянусь, неделю продержатся. — Фульберт сделал свою ставку.
Госвин задумчиво потер подбородок.
— Да нет, побей меня Бог, просидят дольше. Месяц, черт побери, даю девкам месяц!
— Ставки приняты, — ухмыльнулся Фульберт. — Госвин, думаю, ты проиграл. Спорить с тобой — все равно, что обобрать ребенка.
Госвин шутливо ткнул друга кулаком в грудь.
— Это я-то проиграл? Посмотрим, как твой кошель полегчает, когда девчонок выкурят из башни.
Якоб смотрел вдаль, в темный угол двора, и заметил, что мерцающий свет в окне башни стал гореть ровно.
— Кажется, они обосновались наверху. — Он нахмурился. — Как по-вашему, следует сообщить об этих двух дурах капитану?
Госвин засмеялся.
— Нет уж. Куда интереснее будет посмотреть, когда их примутся разыскивать поутру. Подождем развлечения. Готов съесть сапоги и закусить шапкой, это будет веселое зрелище.
По лицу Фульберта промелькнуло выражение озабоченности.
— Может, все же скажем капитану?
— Брось. В крепости все спокойно, не так ли?
— Ну…
— Значит, все в порядке. Завтра я сам все скажу, кому надо.
Рано утром на следующий день служанка Петрониллы принесла новости своей хозяйке, которая, сидя в горнице, диктовала священнику письмо.
— Госпожа, госпожа! — выпалила она, едва отдышавшись после поспешного подъема по лестнице. — Срочно нужно ваше присутствие!
— Да успокойся же, Роза! Что стряслось?
— Леди Арлетта и ее служанка… они забаррикадировались в Ля Тур Брюн, и отказываются выйти. Говорят, что не собираются покидать нас.
Петронилла встала.
— Это просто смешно. Они обязаны уехать. Знает ли об этом граф?
— Конечно. Он и сам внизу, пытается их оттуда выманить.
— Я иду. Отче, извините меня. Срочное дело, допишем позже.
— Как прикажете, госпожа. — Отец Теобальд поклонился, продемонстрировав выстриженную макушку, и рукой, трясущейся от немощи и старости словно осиновый лист, присыпал чернила на пергаменте песком.
Снаружи у подножия башни собралась небольшая толпа. Петронилла подошла к мужу.
— Не выходят?
Луи покачал головой.
— Девчонка не иначе как сбрендила. Она думает этими дамскими штучками принудить дядю взять ее в жены.
Петронилла поглядела на толстую башенную дверь, плотно запертую изнутри.
— На это, слава Богу, может не надеяться, — со спокойным удовлетворением прошептала она своему мужу. — Этьен решился. Ты снова наследник.
Луи приложил палец к губам.
— Тише. Дядя что-то говорит.
Граф Этьен стоял рядом со своим кастеляном, сэром Жиллем, перед башенными воротами; он поднес ко рту сложенные рупором ладони и закричал, обращаясь к среднему окну.
— Мадам, вы вскоре пожалеете об этом дне! Я не потерплю такого поведения! Однако если вы немедленно покинете ваше убежище, я готов забыть об этом неприятном происшествии. Ни одна живая душа вне этих стен не узнает об этом.
Ответ Арлетты сверху был хорошо слышен каждому. Он был короток, но решителен.
— Я ищу справедливости, господин мой. Вы поклялись перед свидетелями жениться на мне. Меня нельзя просто так выкинуть за ворота.
Зеленые глаза графа Этьена пылали огнем.
— Госпожа, вы должны изменить свои намерения. Тем самым вы вынуждаете меня к действиям, которых мне бы хотелось избежать.
Вновь с высоты долетел девичий голос:
— Что, граф, собираетесь уморить нас голодом?
Граф заскрипел зубами.
— А ну-ка, дрянь, спускайся вниз и кончай всю эту ерунду!
— Не спущусь.
Граф передернул плечами.
— Хорошо, сидите там хоть до смерти, вы не поколеблете моего решения.
Он повернул голову и, обращаясь в основном к кастеляну, негромко продолжил:
— Вылезут, никуда не денутся. Скоро им это надоест. Тогда и отошлем их.
Сдвинув светлые брови, кастелян кивнул.
Хозяин замка круто повернулся и скрылся в дверях.
Наверху, на дозорной тропе, наемники Клор и Селье, которые уже узнали новости от Госвина и Фульберта, смотрели друг на друга в величайшем изумлении.
— Господь наш и ангелы Господни, я никогда не думал, что доживу до того дня, когда какая-то девчонка бросит нашему графу такой вызов, — сказал Клор в восхищении.
— Да уж. Как по-твоему, старик уморит ее голодом?
— Не думаю, чтобы до смерти, но, наверное, посадит на тюремный паек.
Улыбаясь, леди Петронилла прошла по двору под руку с мужем. Столкнувшись по дороге с сэром Жиллем, она отвела взгляд в сторону.
Кастелян, сдвинув брови, долго смотрел в спину удаляющейся женщине.
— Дура, — пробормотал он, обращаясь сам к себе, — и, мало того, дура бессердечная.
Он презирал саму мысль о том, что бывшая поселянка что-то могла значить в его жизни. Но почему же тогда кровь закипает в его жилах, едва она окажется поблизости, почему она не выходит у него из головы? Он превращается в безумца от одного ее взгляда. Несмотря ни на что, он все еще любит ее. Разве не ясно, что он будет ее любить до самого Судного Дня, и даже потом, горя в аду? Знает ли она об этом? Жилль терял голову, и сам себя за то ненавидел.
Чувства, которые вызывала в нем купеческая дочь Петронилла, были и сейчас так же сильны, как и в тот день, когда он впервые признался ей на обрывистом берегу реки Доммы. Жилль сам не мог разобраться в своих чувствах, прежних и новых. Единственное, чего он желал, это освободиться от такого прошлого. Память о тех днях заставляла его рыдать, как дитя.
Может быть, это уже ненависть, в которую переродилась его любовь? Вдалеке хлопнула дверь, и кастелян невольно вздрогнул. Сегодня Петронилла была просто обворожительна. Так же, как и в тот день, когда она объявила ему о предложении Луи жениться на ней — взволнованная и ликующая.
Сегодня ее лицо сияло торжеством, как и тогда. И если он хоть что-то понимал в женщинах, то причина этого была ему известна.
После того как граф Этьен и его шумная челядь убрались со двора, Арлетта покинула свой пост у смотрового окна и спустилась вниз по винтовой лесенке, чтобы осмотреть свою темницу другими глазами. Одно дело — запереться в башне в порыве гнева, совсем другое — сидеть там до получения ответа на написанные ею письма.
Еще несколько минут назад, когда граф Этьен выманивал ее оттуда, она испытывала немалое искушение сразу сказать ему о письмах. Она не сделала этого, так как побоялась, что у графа еще достаточно времени послать парочку рыцарей вдогонку отцу Йоссе. Если бы они нагнали священника, то просто отобрали бы у него письма и привезли их графу. Этого нельзя допустить. Пока ей не будет достоверно известно, что письма попали по назначению, она будет хранить молчание.
Вчера граф назвал Арлетту наивной, и это отчасти соответствовало действительности, но все же она не была наивна настолько, чтобы не понимать, что граф, скорее всего, обойдется с ней в соответствии с законом и правом, если ей удастся привлечь на свою сторону церковь. Граф Этьен был человеком богобоязненным. Он не решится ссориться с церковью. Если считать, что она правильно помнила пункты своего брачного договора, то они, не слишком расходясь в формулировках с писаниями ученых клириков, оставались для Арлетты единственной надеждой. В этот невежественный век влияние церкви ощущалось во всех сферах общества, и граф, если только он хотел сохранить уважение своих сограждан, не мог просто так взять и плюнуть на каноны и предписания. Церковное законодательство в разделе о браке было незыблемо, как скала.
Граф Этьен рассчитывал, что она вскоре сдастся и уступит. Он думал, что сила ее воли не соответствует задаче, которую Арлетта возложила на себя. Арлетта же знала, что он жестоко ошибается. Она останется в этой башне, покуда граф не выполнит условия пресловутого контракта.
В первую ночь в я Тур Брюн Арлетта и Клеменсия тщательно осмотрели место своего заточения — хотя нельзя сказать, чтобы у них было много забот с этим делом. Башня была трехэтажной. Единственный выход на первом этаже вел на замковый двор. Первый этаж был самый темный — там имелось единственное выходящее во дворик окошечко. Мощеный пол был усыпан соломой и сеном, натрусившимися из растрепанных тюков. Каменные стены были серыми и мрачными, хотя и сухими. С одной стороны располагалось возвышение из деревянных чурбаков, поднятое над полом наподобие шляпки гриба. На этой платформе, недосягаемой для крыс, стояло с полдюжины мешков муки. Куча сломанных лопат и вил валялась в темном углу поодаль от входа. Кто-то из конюхов забыл здесь фонарь. При осмотре оказалось, что свечка сгорела до основания и не была заменена новой. Роговое окошечко фонаря было треснутым и запачканным.
— Я почищу его, — вызвалась Клеменсия.
Арлетта улыбнулась.
— Давай подождем. Посмотрим, будут ли нам давать свечи.
В молчании девушки поднялись вверх по узенькой лесенке на первый этаж, подавленные дерзостью того, что они совершили. Они чувствовали нервное возбуждение, и испытывали скорее тревогу, чем радость от первого успеха своего предприятия. Арлетте самой было непонятно, как она не побоялась проделать все это. Она предполагала, что причина заключалась в ее конечной правоте. Но, возможно, все стороны самовольного затворничества еще не открылись ей.
Но она никогда не пойдет на попятную.
На втором этаже было еще одно незастекленное окошечко, тоже выходящее во двор. Именно оттуда выглядывала Арлетта, общаясь утром с графом. Когда она вспоминала об этом разговоре, у нее становилось тяжело на душе. Арлетта сомневалась, не поторопилась ли она так скоро сделать скандал достоянием всей округи. Этим она, конечно, уязвила его гордость и осложнила ему пути к отступлению. Теперь, когда дело было уже сделано, девушка видела это, но в то время она думала только о том, чтобы заставить его почувствовать ту вопиющую несправедливость, которую граф допустил по отношению к ней.
Если уж говорить положа руку на сердце, то ее тогда мало интересовало, что чувствует граф Этьен — ведь она его нисколько не любила. Но если его реакция на происходящее окажется похожей на то, как отреагировал бы ее отец в подобных обстоятельствах, граф Фавелл никогда на простит ее. Только теперь Арлетте пришло в голову, что она может просидеть в этой темнице долгие-долгие годы.
Знатные аристократы, подобно ее отцу и графу Этьену, не могли стерпеть того, что вся Франция увидит, как они будут плясать под дудку какой-то рыжей девчонки, даже если она и собирается стать графиней.
Вздохнув, она оглядела стены и потолок помещения. Если не считать птичьего помета на грязных досках пола, здесь было совершенно пусто. Вероятно, когда-то тут селились голуби. Замазка на стенах была не серой, а грязно-желтой, местами куски ее отвалились, обнажая известняк, из которого была выстроена башня.
Верхний этаж был самый чистый, и они расположились там на ночь. Арлетта решила обосноваться наверху, вместе с подругой, конечно.
Комната была полна воздуха и света — в двух противоположных стенах были стрельчатые окна, а в восточной стене было еще отверстие для стрельбы из лука. Арлетта, высунувшись из этой амбразуры, могла следить за большим участком дороги, ведущей к Ля Фортресс. И окна, и амбразура прикрывались деревянными ставнями, которые стояли тут же, у стены.
— Возблагодарим судьбу за эти доски, — пробормотала Арлетта, проверяя каждый ставень по очереди. — Без них ветер задувал бы прямо в башню и заносил в окна дождь и снег.
— Ты думаешь, мы просидим здесь до зимы? — с опаской спросила Клеменсия.
— Дьявол его знает. Но скажу тебе, подружка: я все равно не сдамся.
Клеменсия, посмотрев на Арлетту, заметила ее поджатые губы и упрямое выражение лица и сменила тему.
— Клянусь всеми святыми, здесь очень пыльно! — и она провела пальцем по выступу в стене.
— Но все-таки чище и суше, чем на других этажах, — произнесла графская невеста, оглядывая пол.
Спали они на мешках, кажется, с овсом, которые они с трудом затащили наверх с нижнего яруса. Наутро, при ясном солнечном свете они рассмотрели, как запачкалась от мешков их одежда. Арлетта передернулась.
— Ты не заметила, есть щетка или метла внизу на складе?
— Ничего похожего не видела.
— Тогда надо будет из чего-нибудь сделать, — продолжила Арлетта. — И вымести по крайней мере два верхних этажа. Думаю, что есть смысл и дальше спать наверху. Ничего, привыкнем. А верхнюю комнатку назовем горницей.
Клеменсия засмеялась.
Арлетта порывисто обняла ее.
— За что это ты благодаришь меня? — спросила Клеменсия.
— За то, что ты настоящая подруга. За то, что приняла мои условия без спора и упрека. За то, что терпишь и ни на что не жалуешься.
— А что мне еще остается? — возразила Клеменсия.
Теперь засмеялась уже Арлетта.
— Ну, ты могла бы и не соглашаться. У тебя-то нет никаких причин оставаться в этой мрачной и пыльной дыре. Я не принуждаю тебя делить со мной заключение, Клеменсия. Уверена, что граф Этьен выпустит тебя, если его попросить. Он в ссоре со мной, а не с тобой. Думаю, он будет только рад, если ты уедешь. Мысль о том, что мое затворничество станет одиночным, покажется ему очень приятной, такое положение устроит его больше нынешнего.
Клеменсия покачала головой, выражая несогласие.
— Мое место рядом с тобой, Арлетта.
— Это может затянуться.
— Значит, придется потерпеть. — Клеменсия поморщилась: — Что тут хуже всего, по-моему, так это запах плесени, который идет снизу. Не стоит оставлять там наши вещи. Может, внесем наверх хотя бы одежду?
— Пожалуй, так и сделаем. Но особой спешки тоже нет. — Арлетта одарила подругу и сообщницу приветливой улыбкой. — Так как я не собираюсь сдаваться, то впереди у нас времени много.
Она подошла к лесенке, соединяющей все три яруса, и поглядела наверх.
— Интересно, сумеем ли мы вылезти на крышу? Здесь есть какая-то дверь. Как ты думаешь, куда она ведет?
Так началось длительное заключение Арлетты в Коричневой башне.
Дважды в день им приносили простую, но питательную еду. В некоторые дни их кормили похуже, принося только хлеб и овечий сыр.
Через две недели с той ночи, как девушки заперлись в башне, граф Этьен и сэр Жилль подошли к башне и остановились у ее дверей. С ними было шесть солдат, которые волокли за собою небольшой таран из дубового дерева.
— С меня достаточно, Жилль, — говорил Этьен, закинув голову вверх и обозревая верхние этажи. — Дело зашло слишком далеко. Я хочу, чтобы она стояла передо мной, а не торчала в окошке.
Сэр Жилль потрогал черную дверь, дерево которой было укреплено железными скрепами, и подозвал к себе жестом солдат.
— Вы собираетесь штурмовать башню, господин?
— Да, если она не отопрет по-хорошему. Посмотрим сначала, сумеем ли мы до нее докричаться.
Сэр Жилль забарабанил в дверь.
— Госпожа! Сэр Этьен желает поговорить с вами!
Прошло несколько минут, и рыжая головка Арлетты показалась из окна.
— Слушаю, господин мой, — ее чистый голос прозвенел в весеннем воздухе, как колокольчик.
— Ну, ты не изменила свое решение? Сама выйдешь, или вытащить тебя за шиворот?
— Я остаюсь.
— Это твое последнее слово?
— Да.
Граф Этьен махнул своим солдатам. Они подняли таран на плечи и приблизились к двери.
— Приготовились! — скомандовал граф, поднимая вверх руку. Он смотрел на Арлетту.
— Дурочка, открой дверь, или мои люди сделают это за тебя.
Последовало минутное молчание.
— Не спешите, господин, — раздалось сверху. — Я спускаюсь. Есть кое-что, что мне хотелось бы обсудить с вами.
С ощущением триумфа граф обменялся взглядами с Жиллем.
— Я говорил, что долго они не протянут, — заявил он.
Заскрежетал засов, заскрипели петли, и в дверном проеме показалась Арлетта.
— Зайдите в гости, граф, — улыбнулась она. — Мне хотелось бы кое-что показать вам.
Граф Этьен вошел в башню и уселся на пыльный мешок сена.
— Ну, в чем дело? Сдаешься?
— Ни в коем случае. Но пришла пора ознакомить вас с письмами, которые я отослала своей мачехе. В них я прошу о помощи. Теперь-то она уже разослала их кому следует. Я оставила себе копии. Вот они, можете их почитать.
Граф остолбенело пялился на куски пергамента, которые девушка разложила перед ним.
— Письма? Ты отослала письма? Клянусь прахом моей матушки, ты не могла этого сделать! За тобой присматривают с той самой минуты, как вы заперлись здесь. Стража давно бы перехватила письма и принесла мне.
Арлетта улыбнулась.
— Так я и думала. Поэтому отправила их с отцом Йоссе в тот самый день, когда пришли новости о несчастьях, постигших моего отца.
— Что-то я тебя не пойму… — Граф почесал в затылке, а затем поднял с пола пергамент и подержал его на расстоянии вытянутой руки, прищурившись, чтобы было легче было разобрать мелкий стремительный почерк.
— Вот, видите, я отписала Элеанор, но также приложила послание епископу Ваннскому, — спокойно продолжила Арлетта. Она показала на письма. — Вот это — другой Элеанор, королеве, это — герцогу Ричарду. А вот это — Папе Римскому. Я и ему написала.
Граф Этьен поперхнулся от изумления.
— Как, ты отослала письмо Его святейшеству?
— Это сделала моя мачеха. Я ничего не говорила вам об этом раньше, чтобы вы не смогли перехватить эти письма. И вашему другу, епископу Кагорскому, я тоже написала. Теперь я рассказываю вам об этом, так как уверена, что бумаги уже достигли адресатов.
— Маленькая сучка!
Голубые глаза Арлетты встретились с покрасневшими глазами графа.
— Нет, граф. Я — женщина! И я борюсь за свои права! Мой отец сейчас бессилен защитить меня, так что я должна заняться этим сама. Меня готовили стать вашей женой, и я знаю, что такое дворянская честь. Я написала все эти письма, так как считаю, что вы решили нарушить вами же подписанные пункты брачного договора, который заключили с моим отцом. Что бы там ни было с моим отцом ныне, этот договор остается в силе. Как человек чести, вы обязаны уважать и соблюдать его!
Граф вдохнул полной грудью.
— И ты рассчитываешь, что эти твои бумажки помогут?
— Естественно. Вы убедитесь сами, что вам не удастся выбросить меня на мостовую, как котенка, и забыть обо мне. Я этого не позволю!
В течение следующей минуты молчали оба, а потом заговорил граф, и голос его был груб и жесток.
— Отлично, маленькая обманщица! Пусть будет по-твоему.
Швырнув скомканные письма на солому, он тяжелыми шагами направился к двери.
— Жилль! Жилль!
Сэр Жилль появился в проходе.
— Звали меня, господин мой?
— Да. Отыщи ключ от этой двери и замкни ее снаружи. И приставь к ней двух стражей.
— Стражей, господин?
— Да. Моя бывшая невеста желает посидеть взаперти. Превосходно. Мы доставим ей это маленькое удовольствие.
Этьен метнул на Арлетту холодный взгляд.
— Ты будешь сидеть здесь, пока твои волосы не побелеют, милая моя. Я выпущу тебя отсюда не раньше, чем ты лично не попросишь меня аннулировать брачный контракт, никак не раньше. Ты будешь сидеть здесь, покуда не скажешь, что контракт отменяется, обручение расторгается, а все твои нынешние глупые действия не имели смысла.
— Долго же мне придется здесь сидеть, — мягко сказала Арлетта.
— Это уж тебе самой решать.
— Но Папа Римский знает, что я взаперти, дражайший граф. Если вы будете плохо обращаться со мной, это станет ему известно.
Граф Этьен еще раз скрежетнул зубами и в гневе захлопнул дверь.
После этого разговора им начали изредка приносить форелей из ручья или ветчину, или гороховый суп с ореховым хлебом. Как-то раз их оделили даже щукой под овощным соусом. Иногда было даже молоко, но редко, так как его в замке приберегали в основном для грудных и маленьких детей. Во множестве давали груши и яблоки. Казалось, последняя реплика Арлетты подействовала, и граф не хотел, чтобы церковники обвинили его в том, что он держал графскую дочь впроголодь.
Как бы там ни было, граф Этьен распорядился, чтобы у его пленницы и ее служанки всегда было что поесть, а также пресная вода. Изредка приносили кувшин или бутылку с вином. Они не голодали.
Однажды, когда на дворе еще была весна, в ворота замка въехал посыльный, и после этого Арлетте дали письменные принадлежности. Граф сухо объяснился с ней, заявив, что она получает эту привилегию по просьбе епископа — церковь занялась ее делом. Но пока она будет оставаться взаперти.
Арлетта воодушевилась. Ее не забыли.
Она заточила перо и использовала предоставившуюся ей возможность для обращения к наиболее влиятельным лицам католической церкви. Она специально выбирала таких, которые были пожаднее и могли бы защитить ее в расчете на богатые пожертвования после того, как Арлетта выйдет на волю. Церковь, кроме того, отлично понимала, что нужно поддерживать справедливость — если мужчины не будут выполнять брачные клятвы, то весь мир Божий рассыплется на обломки.
Снова писала она королеве Элеанор и ее сыну герцогу Ричарду. Она писала и епископу Ваннскому, и Папе Римскому. Послания ее были красноречивы и откровенны — ей нечего было таить. Заодно она излагала суть обвинений, возложенных на ее отца, особо отмечая, что все его земли в Бретани были конфискованы до окончания судебного следствия. Она писала, какие у нее были отношения с отцом, как грубо отказался от нее граф Этьен. Не забывала упомянуть, что отец ее болен, и некому из сильных мира сего защитить бедную девушку от вопиющей несправедливости. Вот на каком основании, объясняла она, ей пришлось взять это дело в свои руки.
Когда посыльные доставили по адресам второй комплект писем, Арлетте оставалось только ждать и надеяться получить ответы и помощь.
— Почему же Этьен пропустил эти письма? — удивлялась Клеменсия. — Ведь на этот раз он мог легко уничтожить их.
— Он не посмел. Ему уже не удастся сделать вид, что меня словно бы и нет на свете, после того, как многие узнали об этом деле. Кроме того, он не может солгать, что никогда не подписывал брачного контракта. Было слишком много тому свидетелей. Не секрет, что Луи отречется от чего угодно, чтобы угодить старику, но есть другие, честные люди. К примеру, мой отец, Хамон ле Мойн, отец Йоссе, моя мачеха. Он не может заткнуть глотки им всем, особенно когда за дело взялась церковь. Если граф хочет, чтобы я родила ему наследника, он должен жениться, но не может этого сделать без церковного благословения. А покуда мы не примиримся, никто ему его не даст.
Она засмеялась:
— Он думал, что я позволю выдворить себя в Бретань. Но я не из таких, и теперь у него нет возможности выбрать другую невесту, кроме меня. Благодарение небу, что я отослала тогда эти письма с отцом Йоссе.
Отрезанная от остальных обитателей замка, Арлетта думала, что безнадежно отстанет от событий, но на самом деле получилось иначе. Голоса далеко разносились в теплом осеннем воздухе, и отчетливо доносились до крыши башни. Щеколда на двери, которая вела на крышу, была старой и ржавой, но некогда ее смазывали, и Арлетта довольно легко справилась с нею. Это дало ей возможность сидеть или разгуливать по башенной крыше, дыша свежим воздухом и оглядывая замок с высоты птичьего полета. Никто не мог ни въехать, ни выехать из замка, не будучи замеченным ею. Она видела, как Гвионн Леклерк выгуливал Звездочку. А иногда — спасибо ему за догадку — и ее Исольду. Изредка он смотрел вверх и, заметив ее пристальное внимание, махал ей рукой. Она махала в ответ.
Многое из того, что случалось в крепости, громко обсуждалось во дворе. Иногда самим графом и его кастеляном, иногда стражниками или конюхами. В первые несколько недель пребывания в башне Арлетта была неплохо осведомлена о том, что происходило вокруг.
Она знала, в какой день граф Этьен решил отпустить менестрелей. Ворча на изменившую им удачу, трое музыкантов неторопливо вышли через ворота, а перебранка их со стражей была отлично слышна на крыше, где грелась Арлетта.
— Я думала, что мы все же заработаем здесь на хлеб с маслом, — говорила девушка, та самая Мишель.
Арлетта подошла к краю крыши и через амбразуру долго следила, как вся троица, вместе со своими флейтами, арфами и лютнями, болтавшимися поверх поклажи, отправилась в путь.
— Так и было бы. Но он нанял нас ради девчонки, а теперь, когда она впала в немилость и сидит взаперти, мы стали не нужны.
— Мы направляемся в Домм? — спросила девица.
Ее отец кивнул.
— Да. Попробуем выудить хоть немного денег из купеческих карманов на рыночной площади.
Они удалялись, голоса их затихли, когда менестрели добрались до развилки дороги и углубились в Голубиный Лес — Ля Форет дез Коломб. Как только они скрылись из виду, над замком, словно дождевые тучи, сгустилась тяжелая, душная атмосфера, как бывает летом перед бурей или грозой.
Но до летних гроз было еще далеко.
Вскоре после возвращения с юга ласточек и стрижей, утром, когда они уже летали над рекой, Госвин и Фульберт прохаживались по дозорной тропе. Фульберт опирался на копье, щуря глаза от яркого утреннего солнышка. Казалось, он не обращает внимания на своего товарища, который что-то твердил о неоплаченных долгах.
— Пойдем, не отставай, — сказал Госвин, коснувшись его рукой. — Так там насчет того, чтобы рассчитаться?
— За что? — Фульберт открыл один глаз.
Госвин указал на башню.
— А те деньги, что ты проспорил. Три недели прошло, а она все там.
— Да, но письма-то она отослала.
— Это не в счет, такого уговора не было. Должна выйти сама, или плакали твои денежки. А она ни разу не переступила порог.
Фульберт открыл второй глаз, и потянулся.
— Это ты проспорил, Госвин, и платить придется тебе. Ты держал пари, что она просидит месяц. Месяц еще не прошел.
— Скоро пройдет. Судя по всему, она там окопалась надолго.
Фульберт ухмыльнулся.
— Что же ты плачешься? Месяц пройдет — получишь и денежки.
— Идет.
Год 1187-й медленно утекал в вечность. Арлетта в башне боролась за свои права, и выходить оттуда не собиралась.
Пища ей доставлялась аккуратно, как и раньше.
Стража у ворот Коричневой башни получила указания, что в случае, если девушка попросится выйти, они должны, не вступая в разговоры, отвести ее прямиком к графу. Он все еще надеялся, что заставит ее подписать документ, освобождающий его от обязательства взять ее в жены, после чего ее с позором отошлют назад в Бретань.
Подружки днем значительную часть времени проводили на крыше башни. Оттуда было прекрасно видно и реку, и пологую лесистую равнину, расстилавшуюся зеленым ковром до самого горизонта. Арлетта продолжала внимательно следить за всем, что происходило в замке. До нее доносилась человеческая речь, куриное клохтание, поросячий визг. Она различала цокание копыт по перекидному мосту, лязгание стали о сталь, когда капитан Жервас обучал новобранцев — все эти звуки достигали вершины башни чуть приглушенными. Она как бы смотрела на мир со стороны и через несколько месяцев с удивлением обнаружила, что ей в общем-то нравится такое замкнутое и отдаленное от суеты существование.
Отец Теобальд, замковый священник, посетил ее и принес копию евангелия, которую собственноручно красочно расписал.
— Я делал это, когда был помоложе. А теперь, видишь… — неторопливо объяснял он и вытягивал перед собой руки, чтобы Арлетта посмотрела на них. Пальцы дрожали, как осенние листья.
Девушка сочувственно посмотрела на пожилого священника.
— Разве эта дрожь никогда не прекращается? — спросила она.
— Нет. В гробу пройдет. Но пока я еще могу вести денежные дела господина и писать для него письма.
— Простите мою неловкость, святой отец, — раскаянно сказала отставная невеста, низко склоняясь над пестро разрисованными страницами. — Миниатюры просто замечательны.
— Спасибо на добром слове, милая девушка.
Подметив, что священник обращался к ней не по титулу, Арлетта искоса взглянула на старика, но вслух ничего не сказала. Кроме него в башню никого не допускали; ей нравилось общаться с мудрым человеком и не хотелось лишать себя его благорасположения.
По простоте своей душевной отец Теобальд потратил немало часов, пытаясь убедить ее принять условия графа:
— Все это ради земли, милая моя, исключительно ради земли, попытайся понять. Графу нужно больше земли.
Арлетта внимательно его выслушивала, незлобиво усмехалась, но дальше этого дело не шло. Она все время повторяла, что ждет решения церковных авторитетов и подчинится ему безоговорочно, каким бы оно не было. Святая Церковь — вот кому, и никому другому, она готова покориться.
И каждый раз отец Теобальд покидал башню, покачивая головой.
Арлетта часто читала принесенное им Евангелие.
Она много болтала с Клеменсией. Ей казалось несправедливым, что ее подруга разделяет с ней заточение, и она послала одного из стражей к графу Этьену — попросить, чтобы ту выпускали время от времени погулять по двору. Арлетта теперь не опасалась, что граф бросит ее в темный подвал и уморит голодом — ее случай получил известность и находился под контролем неторопливого церковного суда. Вероятность решения в ее пользу составляла половина на половину, но, к ее удивлению, граф Этьен согласился. Пока же Арлетта ждала, когда королева Элеанор, герцог Ричард и епископы ответят на ее призыв, а Клеменсия вынюхивала, насколько удавалось, новости окружающего мира.
Этим летом пал Иерусалим, и неверный пес Саладин взял в плен короля Хью. Весь христианский мир взялся за оружие. Была наложена десятина, названная Саладиновой, и в каждой церкви от Венгрии до Исландии поставили шкатулку для сбора пожертвований на крестовый поход. Простой народ с ненавистью встретил новые поборы, а короли и знать горделиво нашивали кресты на мантии, готовясь к Четвертому Крестовому Походу. Среди их подписей поставил свое имя и герцог Ричард.
Арлетте хотелось бы знать, какой ход он дал ее письму. Долго уже она не имела никаких новостей относительно своих обращений.
Поначалу Анна думала, что сойдет с ума от скуки: у нее осталась лишь одна собеседница — Клара. Только забота о малыше немного отвлекала ее от дурных мыслей.
После ухода Бартелеми усадьба казалась покинутым и разоренным гнездом — куда грустнее, чем до его посещения.
Однажды, когда она купала своего сынишку в старой лошадиной поилке, один из возничих, доставлявших нарубленный Мадаленой тростник в Ванн, завернул во двор. Ему было что рассказать, и покуда они с Мадаленой нагружали охапки используемых для подстилки в домах стеблей тростника на старую телегу, болтун говорил непрестанно.
— Есть, есть справедливость на этом свете, Мадалена, подруга моя сердечная, — изливался в нежных чувствах возчик. — Сам Господь навострил стрелы свои, чтобы как следует припечатать де Ронсье!
— Что ты имеешь в виду? Ну-ка, выкладывай! — потребовала Анна, вытаскивая маленькое тельце, с которого ручьями стекала вода, из корыта. Взяв ребенка на руки, завернула его в холстину, заботливо приготовленную заранее, и подошла к телеге. — Граф умер?
Сама Анна не была знакома с графом, но знала, что он будет держать ответ на Страшном Суде за гибель семьи Раймонда. Это он влил желчь и ненависть в душу ее любимого — столько ненависти, что тот без сожаления покинул ее беременной, чтобы мстить. Она графа и ненавидела, и боялась.
— Нет, Господи помилуй, еще не сдох, но то, что с ним стряслось, по мне так еще хуже. Говорят, что это случилось после того, как он до смерти забил служанку за отказ прилечь с ним. — Собственно говоря, это было не совсем так, но возчик был прирожденным рассказчиком, и, повторяя свою историю каждый новый раз, он не стеснялся приукрашивать ее как мог. — И тогда Бог послал ему припадок, и он свалился на пол с пеной на губах. Так с тех пор больше и не шелохнулся. И речь тоже отнялась.
— Мало ему, — промолвила Мадалена, горестно скривив рот. Груз печальных воспоминаний все еще лежал на ней.
— И Господь так посчитал. Граф и его жена были выкинуты на улицу из их большого грязного замка. Живут теперь на милости монахов.
Как только возчик удалился, Анна поспешила обсудить полученные новости с Кларой, которая, если ее удавалось хоть немного оторвать от вечной грусти о былом, оказывалась неоценимым источником информации о Раймонде и его семье. Анна очень жалела, что не узнала о несчастьях своего врага до ухода Бартелеми. Слышал ли Раймонд эти добрые вести? Если он теперь принадлежит к свите Арлетты, как это отразится на нем самом? Мог ли он вернуться домой?
Наконец Анне надоело обмениваться предположениями с немногословной Кларой, которая постоянно говорила одно и то же, в тысячный раз повторяя, что ей просто замечательно жилось в Кермарии до того, как граф Франсуа все порушил и сжег. Эти новости вызвали очередной поток жалоб и стенаний.
— Клара, — уже сердясь, сказала Анна. — Слишком ты любишь оглядываться назад. Попытайся смотреть вперед.
— Но то, что было, уже не вернется, — причитала служанка.
— Того, что было, нет. Будет по-другому, может, еще и получше.
— Не верю я в это…
— О, Клара!
К концу лета Анна совсем намучилась со своей подружкой.
Каждый день она брала Жана на руки и шла смотреть на дорогу; напрягая глаза, высматривала идущих и едущих, начиная от самого горизонта. Она жила надеждой, что ее Раймонд должен вот-вот вернуться. Когда надежды иссякали, молила Бога, чтобы хоть Бартелеми возвратился к зиме.
Наступил декабрь, принеся с собою суровые морозы, но веселого менестреля было не видать и не слыхать. Они не жалели хвороста, разжигая огонь в большом зале как можно жарче, и сидели чуть ли не вплотную к очагу. Но стоило только отодвинуть табурет на шаг от обжигающего жара, как мороз кусал за пальцы рук и ног, за носы и уши. Зал строился с таким расчетом, чтобы в нем жила прислуга рыцаря. Если бы в нем собралось человек двадцать — всем было бы тепло.
Анна отправилась к Джоэлю и Мадалене. Трещину в стене их хижины кое-как заткнули тростником, но выросший от сырости мох на стенах так и остался.
— Я была бы счастлива, если бы вы перебрались в господский дом, — сказала Анна. — Нам троим — Кларе, Жану и мне — в нем очень пусто и одиноко.
Брат и сестра переглянулись.
— Там и намного суше, чем у вас, — продолжала уговаривать Анна. — Чем больше народу будет жить вместе, тем теплее будет всем. Подумайте.
— Чего тут думать? — сказал Джоэль. — Прошлой зимой у моей сестры от сырости заболели легкие. Она прокашляла половину весны. Мы будем рады составить вам компанию — покуда не вернется господин Раймонд.
Анна улыбнулась. Непохоже, чтобы этим летом Бартелеми удалось повидать Раймонда. Что ж, этой зимой они будут распевать песни, которым трубадур научил их, и к ним присоединятся Мадалена и Джоэль.
Может, с Божьей помощью, Бартелеми разыщет милого друга на следующее лето.
Пришла весна.
У Арлетты не было вестей ни от Плантагенетов, которым она писала, ни от епископов, ни от Папы Римского. Ей не оставалось ничего другого, как ждать.
Время тянулось очень медленно.
Клеменсия передала ей, что короли и принцы заняты войной друг с другом.
Король Филипп вторгся в северную Аквитанию, и герцог Ричард прекратил платить оммаж французскому королю. Его отец, король Генри высказал свое неудовольствие по этому поводу, и полоса распрей продолжалась до самого 1189 года, когда король Генри скончался.
А Арлетта все сидела в своей башне.
Королем Англии теперь стал герцог Ричард, он же являлся вассалом короля Филиппа, как правитель Аквитании. Дела запутывались.
Клеменсия собирала для своей госпожи все местные сплетни и слухи. Она сообщила, что общее мнение обитателей замка все больше склоняется на ее, Арлетты, сторону, с каждым новым днем, проведенным ею в заточении. Они в ее честь перекрестили Коричневую башню в Девичью.
Наемник Госвин, в чьем кошельке отроду не было ни одной монетки, по-видимому обнаружил какой-то таинственный источник наживы и относительно разбогател. Ходили слухи, что он вскоре уволится с графской службы и намерен стать купцом.
В начале августа 1189 года у сэра Луи и леди Петрониллы родилось дитя — сын, которого назвали Вильям. Показная радость самой Петрониллы по этому поводу пришлась очень не по душе графу Этьену; он удалился из зала сразу после церемонии имянаречения и не принял участия в торжественном пире. У самой Петрониллы после родов приключилось что-то вроде мигрени, которая чуть не довела ее до сумасшествия. Несколько месяцев она лежала в постели и приходила в себя.
Не удовольствовавшись замосткой своего Парижа — представить только, мощеный город! — король Филипп Французский расширил свою столицу за счет предместий и распорядился строить новую окружную стену.
Кроме того, прибыл новый менестрель, Бартелеми ле Харпур. Клеменсия то и дело краснела, рассказывая Арлетте, как прекрасно он играл на арфе, и как тронули его грустные песни сэра Жилля. Замковый управляющий предложил музыканту пожить у них на полном обеспечении недельку или две.
Бартелеми оказалось не так-то просто улучить момент для разговора с глазу на глаз с человеком, который был известен в Ля Фортресс как эсквайр Гвионн Леклерк. Проведя неделю в замке, музыкант отправился на разведку в Домм, чтобы оценить, согласны ли горожане своими монетками пополнить его тощий кошелек.
На рыночной площади, расположившейся на ровной скале, нависавшей над долиной, уже выступало трое музыкантов, и, судя по всему, щедрости горожан им на прокорм хватало. Стоило только глянуть на их довольные лица, одежду, новехонькие инструменты! Конечно, менестрели были людьми доброжелательными, но Бартелеми понимал, что это была их застолбленная территория, и посторонним тут было делать нечего. Распрощавшись с коллегами, он бродил по улицам, пока его внимание не привлек скрип разрисованной вывески, раскачивающейся на шарнирах под порывами ветра с дождем. На ней были грубо намалеваны две скрещенные сабли. Это был постоялый двор, причем с неплохой репутацией, как подсказывали ему данные предыдущей разведки, носивший название
Сам ощущая жажду, Бартелеми просунул голову под низкую притолоку и увидел, что его удача сидит за столиком и пьет вино.
За столиком у двери полулежал-полусидел тот самый человек, с которым он уже давно намеревался побеседовать — Раймонд Хереви, иначе известный под именем Гвионна Леклерка.
С одного взгляда Бартелеми стало понятно, что любовник Анны находится в этой харчевне уже достаточно давно, потому что его зеленые глаза подернулись мутной пеленой от выпитого, а щеки — особенно та, на которой был безобразный шрам, были пунцовыми, как мак.
Махнув рукой в сторону стойки, чтобы его тоже обслужили, Бартелеми привлек к себе внимание паренька-слуги, того самого, который выплеснул помои на улицу. Ему было лет четырнадцать, зубы его были неровны, лицо угловатое. Вокруг пояса он был повязан пока еще белой льняной тряпкой.
— Мне бутылку яблочного вина, если есть, — бросил мальчишке Бартелеми. Как уроженец Нормандии, он был лакомкой и испытывал особое пристрастие к сладким напиткам, хотя и редко у него было достаточно денег, чтобы потакать своим прихотям. А уж хорошего сидра нельзя было найти нигде, кроме доброй и милой Нормандии.
— Вам сидра? Сейчас нацежу, господин, — бойко отрапортовал паренек.
— У вас есть сидр?!
Подбородок мальчугана гордо вздернулся вверх.
— Вся Аквитания знает трактир «Две Сабли», господин. Как же не иметь сидра для проезжих?
— Ну-ка, поглядим, на что способен юг. — Бартелеми махнул в сторону столика, где рядом с кувшинами и объедками восседал Леклерк. — Я сяду с моим другом!
При этих словах Гвионн поднялся и изучающе уставился на вошедшего. Его глаза были настороженны, если не сказать враждебны.
Бартелеми не обратил на такую мелочь внимания, сел и протянул эсквайру руку.
— Бартелеми ле Харпур, к вашим услугам. Мы виделись в замке.
Гвионн Леклерк небрежно пожал протянутую руку.
— Да, припоминаю.
— У меня к тебе дело.
— Да ну? — Голос казался усталым, глаза равнодушными. — Только не ври, что госпожа наконец-то решилась выйти из башни.
— Нет. Я пришел сюда из Бретани.
Куда девался туманный рассеянный взгляд? Шрам еще четче выделился на бронзовом фоне небритой впалой щеки.
— Говоришь, из Бретани?
Удостоверившись в том, что Гвионн внимательно слушает, Бартелеми немножко обождал, изучая реакцию собеседника.
— Да, оттуда, — наконец проговорил он. — Почти полгода я разыскивал тебя. У меня есть весточка от Анны для Раймонда Хереви.
Гвионн Леклерк вздрогнул и одним взглядом окинул таверну.
— Тише, певец! Ради всего святого, не упоминай это имя здесь!
Гвионн подождал, пока прибыл заказанный менестрелем сидр, и расплатился за гонца. Затем начались вопросы и ответы.
— Когда ты говорил с ней? Она здорова?
— Я не видел ее более двух лет, с весны 1187 года. Тогда была здорова.
Леклерк расслабился и багрянец его щек немножко поблек. Он сглотнул.
— Очень рад. Клянусь адом, мне очень не хватает этой девушки. Я мечтал именно о ней, когда ты вошел сюда.
— Вот как? Когда мы виделись с нею, она день и ночь тосковала по тебе. Она просила передать, что любит тебя. Ты скоро вернешься в Бретань?
— Если бы я мог… — в таверне не было других людей из замка, прочие были поселяне, но все равно Гвионн понизил голос до еле различимого шепота. — Я еще не закончил дело с дочерью де Ронсье.
— Оставь ее, парень. Пусть живет, как живет. — Бартелеми узнал во всех деталях историю опалы графа от Клеменсии. — Твой бывший враг больше не может повредить никому. Оставь его дочь в покое.
— Не могу. Она должна сломаться со дня на день. Придется ей смириться, куда денешься. Сегодня или завтра…
— Парень, она просидела в башне уже два года. Служанка говорила мне, что Арлетта не сдастся никогда. Ты можешь просидеть возле нее всю жизнь и ждать, ждать. Кроме того, бедняжка совсем невинна во всех этих ужасах.
— Как же, невинна. Я был невинным тоже. Пусть… Пусть страдает, как страдаю я. Кстати, какое тебе дело до моих забот?
Голос эсквайра был столь зол и резок, что Бартелеми смутился.
— Ты нужен Анне.
Гвионн поглядел на собеседника взглядом мученика.
— И она мне нужна. Господи, как нужна! Но проклятый изверг убил моего отца, и я поклялся отомстить змеиному отродью, понимаешь? Только после этого я буду свободен.
Бартелеми ничего не ответил, прихлебывая сидр из своей кожаной кружки. Сидр был вполне ничего, лучше, чем где-либо, кроме Нормандии.
Он отер губы тыльной стороной ладони.
— У нее от тебя ребенок, знаешь?
Рука эсквайра повисла в воздухе, затем вцепилась в полу туники уличного музыканта. Его лицо было бело, как мел.
— Мой ребенок?! У Анны родился ребенок?
Его удивление было настолько искренним, что Бартелеми готов был поклясться в этом на раке с мощами святой Валерии. Он с удовольствием наблюдал, как выражение довольства и гордости медленно заливает лицо эсквайра.
— Мальчик. Родился больше двух лет назад, в ноябре. — Он решил умолчать, какую роль в появлении ребенка на свет сыграл лично он, Бартелеми. — Она назвала его Жан, думаю, в честь твоего отца.
— Жан, — нараспев произнес Леклерк, — Жан.
— Сейчас, если еще жив, ему должно быть уже три.
— О небо, у меня есть сын! Как рад был бы я увидеть его.
— Ты любишь ее?
Лицо молодого человека слегка передернулось.
— Очень, очень люблю.
— А почему же не едешь домой. Я боюсь, что ты больше умеешь ненавидеть, чем любить.
Гвионн на это не ответил. Его лицо посуровело, и певец понял, что его собеседник упрям, как великомученик. Он никогда в мыслях не держал сойти с дороги, на которую однажды ступил, и неважно, сколько это будет ему стоить. Даже если ему придется заплатить за это своею собственною жизнью, или, избави Бог, счастьем любимой, все равно Гвионн Леклерк заплатит долг сполна.
— Вы и дамочка в башне — прекрасная пара друг другу, — легкомысленно пошутил Бартелеми.
— Что ты имеешь в виду? — строго спросил эсквайр.
— Вы оба люди с характером. Никогда не меняете своих решений. Было бы интересно посмотреть со стороны, что из этого выйдет, у тебя и у нее. Знает ли она, что в твоем сердце нет любви, а только жажда мести?
Глаза Гвионна превратились в узенькие зеленые щелочки.
— Если от тебя кто хоть слово услышит на эту тему, менестрель, — прошипел он, — тебе больше не петь песен. Я вырву твой язык с корнем.
Встревоженный свирепостью Леклерка, Бартелеми протянул собеседнику руку с длинными музыкальными пальцами.
— Тише, тише. Не надо волноваться. Никто ничего не узнает. Успокойся. Я не желаю тебе вреда. Не нужно угроз. Кто доставит тебе Анну, если ты расправишься со мной?
— О чем ты говоришь?
Подхватив кружку, Бартелеми сделал большой глоток сладкого золотистого сидра и посмотрел из-за ее края на Гвионна.
— Она хочет прибыть сюда. Хочет быть с тобой.
— Хорошо бы. — Это было сказано с глубокою тоской.
— Ты согласен? Она сможет. У нее превосходный голос. Будет моей подругой — компаньонкой и спутницей, я хотел сказать. Я приведу ее к тебе сюда, как только получу реальные доказательства, что ты действительно любишь ее и думаешь о ней.
— Какие могут быть сомнения? Клянусь всеми мощами Юга, я люблю ее. Мои чувства столь чисты и высоки… столь возвышенны. Она очень много значит для меня.
Бартелеми такой ответ понравился. Для такого сложного человека, каким был Гвионн, честная и чистая любовь Анны будет словно источник воды в жаркой пустыне.
— Отлично. На зиму я возвращаюсь в Бретань, а весною мы пускаемся в путь. Ты будешь здесь на следующее лето?
Гвионн Леклерк согласно кивнул.
— Куда еще я могу идти, покуда не отомщу?
— Ты бы лучше попытался забыть о мести, мой тебе добрый совет.
— Думаешь, я не пытался? Силы ада, слушай, если бы я мог, меня бы здесь уже давно не было. Но каждый раз, когда смотрю на эту башню, я вспоминаю, что ее отец сделал с моей семьей.
— Тем больше резона для тебя бросить службу здесь и отправиться со мной в Бретань. Тогда тебе больше не придется смотреть на эту башню.
Гвионн посмотрел на Бартелеми страдальческим взглядом.
— Ты не понимаешь. Откуда тебе понять? Честно говоря, я думал, что я отомщу год тому назад. Я никогда не думал, что она застрянет тут так надолго. Бог знает, когда все это кончится. Но мне нужно идти до конца — и месть будет сладка. Но я буду очень признателен тебе, если ты приведешь сюда Анну с ребенком. — Тут его осенила новая мысль. — Не надо вести ее в крепость. Найди ей жилье и приходи один. Мы будем встречаться подальше от замка. Эта сучка де Ронсье сидит на верхушке своей башни, словно кошка, и все видит.
— Понятно.
Арлетте позволялось через определенное время писать своей матери в монастырь святой Анны, и получать ее ответы, но от Папы Римского не было никаких новостей.
Судя по всему, ее отцу было ни лучше, ни хуже. Сколько же может душа оставаться наглухо замурованной в теле человека, обреченного за грехи отправиться в ад? Должно быть, она пока в чистилище. Элеанор сообщила Арлетте, что у нее тоже нет новостей по поводу ее дела. Сэр Хамон продолжал управлять землями и замком.
В Ля Фортресс жизнь текла своим чередом. Арлетта наблюдала за всеми перипетиями замковой жизни со своей крыши.
Бартелеми ле Харпур прожил в замке месяц, а потом уехал. Она видела, как он осторожно спускался по обрывистой скальной тропке. Арлетте очень хотелось послушать его игру и пение поближе, ведь ей удалось уловить только отдаленные отголоски его музыки, когда песни плыли, свободные, как птицы, в теплом вечернем воздухе.
Приближалась осень, и Арлетта, выходя на крышу башни подышать свежим воздухом, начала кутаться в плащ.
Ласточки и стрижи вереницами тянулись на юг, чувствуя приближение холодов.
Гвионн так и продолжал выводить на лужайку неподалеку от замка обеих лошадей, Звездочку и Изельду. Он заинтересовался искусством боя на мечах, и долго упрашивал капитана Жерваса, который был родом из Лиможа, научить его этому мастерству. Сперва наука давалась ему тяжело, и капитану не составляло большого труда выбить оружие из неопытных рук, но через несколько недель напряженного труда даже Арлетта заметила его необыкновенные успехи. Но чтобы помочь Гвионну отшлифовать новоприобретенное искусство, его учителю понадобилось куда больше времени. Если вначале Жервас больше шутил с ним, чем учил его чему-либо на самом деле, со временем их дуэли принимали все более серьезный и ожесточенный характер. Не оставалось сомнений, что Гвионн будет отличным воином, вопрос был только в том, как скоро это произойдет. Наблюдая с крыши эти упражнения, Арлетта удивлялась его усердию. Неужели Леклерк собрался податься в рыцари? Или он занимается этим просто от нечего делать?
В 1190 году король Ричард отправился в Палестину вместе с королем Франции Филиппом. По дороге они поссорились. Арлетта поняла, что Плантагенет, должно быть, засунул ее письма в долгий ящик. Она попросила позволения снова отписать его матери, королеве Элеанор, и поскольку половина христианского мира знала о заключении Арлетты в башне, граф Этьен, скрепя сердце, был вынужден позволить ей это.
Вернулся Бартелеми ле Харпур.
Казалось, он крепко подружился с Гвионном Леклерком за последнее время, ибо как только менестрель переступил черту замковых ворот, как Гвионн отвел его на конюшню. Через несколько минут они, восседая на Звездочке, проскакали под подъемной решеткой, причем Бартелеми сидел в седле позади эсквайра. Они помчались по Доммской дороге быстрее самого дьявола.
Анна и трехлетний Жан ждали Гвионна на просеке в лесу Ля Форет дез Коломб.
Причесавшись сама и расчесав темные волосы ребенка, Анна сидела на поваленном дереве и ждала. Ее пожитки, которых было немного — смена платья, нижняя сорочка и дополнительная туника для Жана — лежали у ее ног, связанные в тугой узел. Ребенок играл в папоротниках: в лесу порхало множество бабочек, и он гонялся за пестрыми адмиралами и багрово-красными крапивницами, крича «Жах! Жах! Жах!». Анна не мешала сынишке. Он был еще слишком мал, чтобы кого-нибудь поймать, и вскоре, набегавшись, оставил пестрых красавиц в покое.
Она очень волновалась, у нее даже пересохло в горле. Они не виделись с мужем четыре бесконечных года. Она даже не верила, что они сегодня увидятся.
— Ни на что особенно не надейся, — предупредил ее Бартелеми. — Наверняка он несет какую-нибудь службу в Ля Фортресс и не сможет покинуть пост. Нужно набраться терпения и подождать до завтра, тогда и свидитесь.
Милый Бартелеми. Как она полагалась на него, как доверяла ему. Они прекрасно находили общий язык во время долгого путешествия. Бартелеми не обманулся, говоря, что у нее прекрасный голос. Вернувшись в Кермарию, он принес с собой целый ворох баллад, которые должны были петься на
— Ерунда, — заявил он. — Не обязательно понимать, что значит каждое отдельно взятое слово; я объясню тебе в общих чертах, о чем ты будешь петь. Я не совсем понимаю, как тебе это удается, Анна, но у тебя это уже неплохо выходит. Ты вкладываешь в чужие слова свою душу.
Анна страшно тосковала по своему Раймонду и старалась изо всех сил. Вместе с Бартелеми они несколько месяцев бродили по дорогам Франции, устраивая концерты во всех городах, городках и поселках, через которые проходили по пути. Наконец они достигли Аквитании вместе с Жаном, и, может быть, сегодня придет конец ее ожиданию.
Пережить эти сладкие и вместе с тем тревожные минуты было непросто. Несмотря на предупреждение осторожного Бартелеми, Анна нутром чувствовала, что Раймонд придет сегодня. Казалось, она только и делала в жизни, что ждала его. И теперь настало ее время. Выглядит ли Раймонд — она должна запомнить, что теперь его надо звать Гвионн — так же, как и раньше? Что он скажет об их сынишке? Как он понравится Жану?
И в этот самый миг стук копыт частой дробью ворвался на просеку Внезапно конь остановился, как вкопанный.
— Возьми поводья, Бартелеми, — произнес милый голос, от одного звука которого у Анны сладко заныла спина.
Она услышала Раймонда… нет, Гвионна, она должна звать его Гвионном, она увидела, как он бежал навстречу ей, сминая сапогами папоротники. Она попыталась подняться, но не смогла — ослабшие ноги подкашивались под отяжелевшим вдруг телом.
— Анна! Анна!!!
И вот он уже стоял перед нею; несколько новых морщинок украсили его чело, спрятались в уголках рта. А его глаза? Они сияли как прежде, ярче изумрудов, и, глядя на нее, как и раньше смягчались и становились ласковыми.
Она успокоилась так же быстро, как впала в волнение. Поднялась на ватные ноги и упала в его объятия.
— Раймонд… Гвионн! О, Гвионн!
Они пылко целовали друг друга, в губы, в нос, в щеки, в шею, не обращая внимания на менестреля, пытались сказать друг другу что-то ласковое, дрожа всем телом.
Когда она погрузила свои пальцы глубоко в волосы любимого, сердце Анны замерло. Волосы его немного поредели, там и тут появились серебряные пряди, но они оставались все такими же мягкими и шелковистыми волосами ее милого.
Она вбирала в себя их аромат и по всему ее телу разливалось какое-то доселе неизведанное тягучее тепло. Это чувство было столь ново для нее, что на какую-то секунду она даже замешкалась, прислушиваясь к себе и пытаясь определить, что же это было. Она впервые за четыре года ощущала себя счастливой.
Через несколько минут Анна почувствовала, как кто-то тянет ее за подол.
На них с гримасой смотрел Жан. Он никогда не видел, чтобы кто-либо другой отвлек внимание матери от его персоны так надолго. Ему это не понравилось.
Бартелеми потихоньку отошел в тень деревьев.
— Мамочка? — ревниво позвал Жан, словно маленький князек, боявшийся потерять доселе принадлежавшую одному ему привилегию.
Гвионн оторвался от жены и, крепко держа ее за руку, опустился на колени в мягкий лесной мох, желая получше рассмотреть своего сына. Тоже преклонив колени, Анна обняла Жана второй рукой и притянула к себе.
— Так ты и есть Жан? — расхохотался Гвионн, вытягивая руку, чтобы погладить по темным детским волосикам. — Я так мечтал увидеться с тобой.
Ребенок, не обратив внимания на слишком взрослые слова, поднял в изумлении карие зрачки глубоко посаженных глаз.
— Жан, это мой лучший друг, Жан! Его зовут… — Анна заколебалась… — так как ему звать тебя?
— Думаю, пусть пока будет Гвионн.
— Его зовут Гвионн.
Жан стоял насупившись.
— Гляди, я принес тебе гостинец, — сказал Гвионн. — Он сунул руку за пазуху и, вытащив что-то твердое, замотанное в платок из миткаля, передал подарок ребенку.
— Это мне?
Жану редко кто чего дарил за всю его коротенькую жизнь.
— Тебе. Ну-ка, открой.
Во второй раз просить было излишне. Тонкая материя была содрана, под ней обнаружилась лошадь, прекрасная резная лошадь, умело изваянная из эбенового дерева и покрытая лаком и воском.
Анна немного пришла в себя.
— Гвионн, какая прелесть! Откуда она у тебя?
— Дерево купил у одного торгаша в Домме…
— А вырезал сам?
Лошадка была — глаз не отвести; стройный арабский вороной, изображенный Гвионном в момент прыжка, с развевающимися от ветра гривой и хвостом.
— Сам старый резчик в Ваннском соборе позавидовал бы твоему мастерству, мой милый, — сказала Анна. Она задавала себе вопрос, сколько времени пробудет чудесная игрушка в руках ребенка с необломанным хвостом. Для ребенка лошадка была слишком хороша, царский, непрактичный подарок, и она еще больше влюбилась в Гвионна за такую заботу. Однако Жан, сжимавший в руках статуэтку, даже не улыбнулся.
— Кажется, я не с того начал, — предположил мастер-резчик, не видя выражений восторга. — Наверное, она ему не понравилась.
Анна рассмеялась.
— Ты, видать, плохо знаешь детей. Молчание говорит здесь больше слов. Он попросту остолбенел от изумления. Он без ума от подарка. Что ты скажешь, сыночек?
Жан не ответил ни слова, но кивнул.
Бартелеми сделал шаг вперед.
— Ты что сейчас получил, милое дитя?
— Лошадку. Смотри.
— Красивая правда? А ты не хочешь посидеть на настоящей лошади?
— Да.
Бартелеми подал мальчугану руку.
— Пошли, познакомимся со Звездочкой, а твоя матушка и Гвионн пусть обменяются новостями.
Арфист и ребенок покинули просеку.
Анна вздохнула и прислонилась к плечу Гвионна.
— Это ты попросил Бартелеми отвлечь малыша? — спросила она.
— Нет, не я. — Сев на траве, Гвионн притянул Анну себе на колени.
— Наш певец просто чудо, — похвалила спутника Анна. — Он всегда в точности знает, что нужно делать.
— Гм-м, да… Он неплохой товарищ. — Гвионн возился с корсетом платья, закрепленного на пояснице сложным переплетением зеленых лент.
— Я думала, тебе это будет по вкусу, — усмехнулась Анна. — Я как-то видела подобное платье на барышне в одном зале, где мы пели. Ее служанка получила этот покрой с Востока.
— Как оно снимается?
Анна покраснела и собралась было показать ему. Но Гвионн, передумав, мягко отвел ее руку в сторону.
— Нет, давай лучше я сам разберусь. Я сперва развяжу эту, затем ослаблю вон ту… Так, эту, и еще тот узел. Вот и все.
Смотря в глаза жене, Гвионн просунул ей руку меж грудей.
Анна вздохнула, и они слились в поцелуе.
— Гвионн…
— Как в раю, Анна…
Мужская рука ласкала то одну грудь, то другую. Анна стонала и закусывала нижнюю губу.
Наконец Гвионн совлек корсет с женского тела.
— Что, ты собрался овладеть мною прямо здесь? — спросила она, блеснув карими глазами. — На виду у всех проезжающих мимо?
— Не совсем. — Подхватив жену на руки, Гвионн отнес ее за поваленное дерево и повалился со своей ношей в заросли высоких папоротников. — Тут нас никто не увидит. — Его губы искали ее рот.
— Что, если вернутся Бартелеми и Жан?
— Куда им. Старший из них достаточно предусмотрителен.
Гвионн уже расстегивал женины юбки.
Они не скоро заговорили снова, а когда этот момент наступил, они единогласно решили больше никогда не расставаться.
Анна могла поселиться в Ля Фортресс, но, чтобы оставить Гвионна вне подозрений, она должна была выступать в роли жены Бартелеми. Жан считался бы их сыном. Если, конечно, Бартелеми согласится.
Но он не возражал.
После обеда Арлетта, забравшись на свой наблюдательный пост на крыше башни, увидела, как Гвионн Леклерк и Бартелеми ле Харпур возвращаются в крепость.
Но на этот раз позади Гвионна сидел не менестрель, а молодая женщина, которая, похоже, не имела никаких навыков верховой езды. Руки ее судорожно вцепились в талию эсквайра. А Бартелеми шагал рядом со стременем. На плечах он держал маленького мальчика — скорее всего, это были его жена и сын. Удивительно, как это Гвионн, обычно очень неуступчивый, когда дело касалось его Звездочки, позволил использовать своего вороного в качестве вьючного животного — торба и арфа менестреля красовались на крупе лошади, привязанные к седлу. Должно быть, эсквайра сэра Ральфа и этого арфиста что-то связывало, если Леклерк оказывает ему такие услуги.
Арлетту всегда немного удивляло, почему Леклерк всегда и везде держится особняком, не сходясь ни с мужчинами, ни с женщинами. Она была рада, что наконец-то он нашел себе друзей.
Когда путники ступили на подъемный мост и копыта Звездочки застучали по деревянному настилу, молодая женщина посмотрела вниз, в ров, и невольно вскрикнув, еще теснее прильнула к Леклерку. Арлетте хотелось бы узнать, где были госпожа ле Харпур и ее отпрыск в прошлый раз, когда Бартелеми приходил в замок без них. Впрочем, заключила она, возможно, в тот раз ребенок просто был еще слишком мал, чтобы странствовать, или болел.
Логично было предположить, что жена Бартелеми тоже уличная певица. Действительно, в тот вечер Арлетта услыхала незнакомый женский голос, перемежавшийся во время концерта с уже известным ей голосом самого Бартелеми. Когда Арлетта расспросила Клеменсию, та с готовностью подтвердила, что это был голос мадам ле Харпур.
— Они превосходно спелись, — заметила Арлетта.
— Так оно и есть. Они понравились графу Этьену, который хорошо разбирается в музыке. Он попросил их остаться. — Вспомнив о других музыкантах, которых граф отправил восвояси, Клеменсия с усмешкой добавила: — Интересно, почему он не взял тех троих, помнишь?
— Могу объяснить, — сказала Арлетта. — Ему не позволила гордость.
— При чем тут гордость?
— Когда мы прибыли в Ля Фортресс, я сказала, что они мне понравились. Чтобы угодить мне, граф повел себя галантно и сделал широкий жест, предложив им остаться. Но когда я впала в немилость и угодила в эту башню, то даже вид их стал напоминать ему о том, что он нарушил обещание. Он отослал их, потому что они своим присутствием напоминали ему о том бесчестии, которое он на себя навлек, отказавшись взять меня.
Арлетта засмеялась.
— Интересно, он все еще так и не считает себя виновным в нарушении пунктов брачного договора? А ты, Клеменсия, заметила, как легко действовать бесчестно по отношению к тому, кто слабее тебя?
— Я о таких вещах не задумываюсь.
— А я задумываюсь. Если бы у меня были другие родственники, люди богатые и властные, мне не пришлось бы сидеть тут в башне. Но у меня есть только отец, и как только его власть и сила пошатнулись, это тотчас же на мне отразилось. Я — слабая беззащитная женщина. А граф Этьен имеет наглость считать себя человеком благочестивым и честным!
— Брось это, Арлетта. Жизнь проходит…
— Отказаться от своего? Никогда! На прошлой неделе я получила письмо от епископа Ваннского: он согласился ходатайствовать за меня перед Папой Римским. — Она иронично усмехнулась. — Видимо, за меня вступились силы небесные — моя мачеха щедро жертвовала на перестройку сгоревшего собора.
В серо-голубых глазах Клеменсии отразилась печаль.
— Но ведь ничего так и не решено, не правда ли? У тебя же нет ответа от королевы Элеанор?
— Пока нет. Но скоро будет.
— Пожалуйста, покорись, Арлетта…
— Никогда. Я не покорюсь никогда, ни на земле, ни в аду. Я абсолютно права. Я помню все формулировки. В конце концов победа будет за мной.
— Да, но какой ценой? — возразила Клеменсия. — Ты что, собираешься поседеть тут, в этой башне?
И тогда Арлетта посмотрела в глаза подруги таким прямым и твердым взглядом, который заставил Клеменсию подумать о том, что обе они, разговаривая по-французски, говорят на самом деле на разных языках.
— Если Бог захочет, чтобы я поседела тут — что ж, я поседею. — Она передернула плечами.
Клеменсия вздохнула. Она бы никогда не стала платить такую цену за то, чтобы настоять на своей правоте. Она восхищалась выдержкой своей госпожи, но сама никогда не пошла бы на такое. Они не понимали друг друга.
— Граф Этьен спрашивал, нужна ли тебе новая одежда, — сообщила она, сменив тему разговора. — Я сказала, что многое ты уже донашиваешь, и он дал мне денег, чтобы я купила в Домме какую-нибудь материю. Чтобы купить лучшие ткани, денег не хватит, да, боюсь, в тамошних лавках и не торгуют дамасскими шелками. Можно, я схожу посмотрю?
У Арлетты оставалось совсем немного денег, и она берегла их для более важных нужд. На новые платья не хватило бы. Она посмотрела на протертый на локте рукав и машинально потянула за свисающую из растрепанного манжета нитку.
— Иди, если хочешь, — с улыбкой согласилась она. — Все равно мне не для кого носить здесь дамасский шелк. Купи лучше две мерки простой английской шерсти.
Удивленная решением своей госпожи, Клеменсия заметила:
— Я думала, ты откажешься, чтобы он одевал тебя.
— Ты не понимаешь. Граф Этьен — мой будущий супруг. Отец поручил меня его попечению, и теперь это его забота — кормить и одевать меня. Отправляйся в Домм.
— Благодарю. Сэр Вальтер согласился сопровождать меня.
Взгляд Арлетты стал пристальным.
— Тебе нравится сэр Вальтер, не так ли?
Раскрасневшись, как роза в июне, Клеменсия поспешно покинула башню. Сэр Вальтер действительно был ей небезразличен, а то время, когда она была влюблена в юношу по имени Морган ле Бихан, осталось в другой жизни, о которой она давно забыла.
В 1191 году Арлетте исполнилось двадцать лет, а король Ричард женился на Беренгарии Наваррской.
Арлетта, словно сова из своего дупла, продолжала наблюдать за замком сверху. Она часто видела Гвионна Леклерка. Или, может быть, просто она больше на него обращала внимание? При каждой возможности он тренировался в искусстве владения мечом. В другое время его можно было видеть в компании арфиста, его жены и ребенка. Он выглядел счастливым — счастливее, чем когда-либо раньше до их приезда. Она забыла про его шрам, и издали он казался ей красавцем. Иногда он поднимал глаза на башенную крышу, и, увидев ее, приветственно махал рукой. Она непременно отвечала ему, благодарная за сочувствие. А вот мадам ле Харпур никогда не смотрела вверх.
Случались у Арлетты и черные дни, когда она теряла веру в свои силы. Иногда она обдумывала даже, стоит ли дальше жить. Граф Этьен никогда не смотрел в ее сторону и в последний год никто из его челядинцев не обращал на нее никакого внимания. Поначалу она была пикантной новостью, и весь замок во все глаза смотрел на Девичью башню. Благодаря стараниям Клеменсии, это название стало широко известно по всей округе, но о женщине в башне не знал почти никто за оградой замка.
Граф Этьен запретил вслух рассуждать на эту тему в подвластных ему землях.
Однажды Клеменсия ворвалась в башню с горящими глазами и сообщила Арлетте, что сэр Вальтер сделал ей брачное предложение.
Та всплеснула руками, и девушки упали друг другу в объятия.
— О, Клеменсия, я так за тебя рада!
— Благодарю тебя, — ответила служанка; лицо ее вдруг омрачилось.
— Клеменсия! Что такое? Разве ты не счастлива? — удивленно спросила Арлетта, зная, как та обожает сэра Вальтера.
Клеменсия накручивала прядь волос соломенного цвета себе на палец.
— Нет слов, это счастье. Я просто прыгала бы на месте, если бы не одно обстоятельство.
— Какое же?
— Мне очень хочется, чтобы ты присутствовала на моей свадьбе, но когда я попросила графа Этьена, чтобы он отпустил тебя отсюда хотя бы в церковь, он отказал мне. О, Арлетта, разве ты не видишь? Он никогда не сдастся. Да и церковный суд может занять его сторону. Предположим, он тоже поддержит графа? И ты останешься тут навеки. Мне горько и больно видеть, как ты глупо растрачиваешь свою жизнь. Забудь этого проклятого человека. Он не стоит твоих страданий.
Арлетта видела, что Клеменсия говорит искренне и убежденно.
— Я борюсь не за этого человека, а за принцип, — сказала она. — Неважно, что там происходит с владениями и положением моего отца, важен только подписанный и скрепленный свидетелями брачный контракт.
На ресницах Клеменсии засверкала слеза.
— О, Арлетта! Пожалуйста, подумай как следует. Ведь дело только за тобой. Ты не должна жить так, как живешь нынче.
— Я никогда не изменю своего решения.
Клеменсия понурила голову.
— И даже ради моей свадьбы? — тихо переспросила она.
— Даже ради этого. — Голос отвергнутой невесты смягчился. — Извини меня, но я не могу теперь отступить. Я верю, что меня поддержат церковные иерархи. Скажи же, что ты меня понимаешь. Мне так нужно твое понимание. Пожалуйста, не осуждай меня. Ты — все, что у меня теперь осталось.
Клеменсия вытерла глаза рукавом и всхлипнула.
— Да, я поддержу тебя, Арлетта, ты знаешь это. Но я просто не могу смотреть, как ты растрачиваешь молодые годы.
— Это мой долг и дело чести.
Клеменсия кивнула и улыбнулась сквозь слезы.
— Я знаю. Очень жаль, что ты не сможешь быть на моем бракосочетании.
— Душой я буду с тобой.
Так оно и случилось, хотя в день бракосочетания подруги ей было особенно грустно и одиноко. Никто не проходил мимо ее башни в течение всего этого дня, тянувшегося бесконечно.
Казалось, кроме Клеменсии ни один человек в замке не желал знать о ее существовании; разве только Гвионн Леклерк, который, проходя мимо, всегда приветственно махал ей рукой.
Но приступы отчаяния только укрепляли ее волю, Арлетта выходила из них полной решимости продолжать раз начатое. Наконец она предприняла еще одну попытку напомнить о себе, разослав очередной комплект писем.
Ей не хотелось, чтобы мир забыл о ней. Арлетту де Ронсье не должны забыть.
Как только Клеменсия вышла замуж, она стала, по закону и праву, проводить куда больше времени со своим супругом, сэром Вальтером, чем с опальной подругой. Теперь она переселилась в замок, разделив со своим мужем его небольшую комнатушку. Граф Этьен дал Клеменсии специальное разрешение проводить с Арлеттой несколько часов в сутки — исключительно для того, чтобы гордячка не потеряла всякую связь с окружающим ее миром. Не стоило рассматривать эту графскую милость как признак послабления, и девушка понимала это. Скорее, его поведение доказывало, что церковь предпринимала какие-то шаги по ее делу. Он не хотел, чтобы его открыто обвинили в неподобающем отношении к узнице.
В марте 1192 года Петронилла Фавелл родила еще одного сына, Лоранса. И снова на нее нашло то непонятное нервозное состояние, как и после первых родов — с тем только исключением, что на этот раз выздоровление затянулось еще долее. Арлетта по опыту знала, что пройдет не меньше года, пока леди Фавелл окажется в силах снова принимать активное участие в жизни замка.
Граф Этьен произвел Гвионна Леклерка в рыцари. Церемония посвящения происходила во внешнем дворике, и со своей крыши Арлетта могла наблюдать за нею. После произнесения торжественных клятв Гвионн гордо выехал за ворота замка, а, на поясе его висел новенький блестящий рыцарский меч. Его праздничные позолоченные шпоры — привилегия рыцарского сословия — ярко блестели на солнце. Арлетта гадала, не преисполнится ли новоиспеченный рыцарь такой важности, что позабудет ее. Но нет, этого не случилось.
Как только копыта Звездочки начинали выбивать чечетку по бревнам подвесного моста крепости Ля Фортресс, он, как и раньше, оборачивался в седле и приветствовал ее. Он улыбался торжествующе и обворожительно, и эта едва различимая из-за расстояния улыбка грела ей сердце.
В этот же год был захвачен в плен король Ричард, и за него был назначен огромный выкуп.
Львиное Сердце провел в темнице два года, пока в 1194 году не был освобожден под залог. В феврале, на праздник Сретения, королева Элеанор внесла требуемый залог и лично отправилась встречать сына. Но перед отъездом она еще раз перечитала письма Арлетты. Мужественная девица де Ронсье заинтересовала королеву. Сама она была ограниченным человеком и свято верила, что Бог напрасно создал женщину; этот мир — для мужчин, он не был добр к слабому полу. Это королева уяснила себе уже давно. У этой Арлетты, думала она, присутствовали врожденные чувства справедливости, гордости, чести. И видеть это в женщине было очень непривычно. Поведение Арлетты напоминало королеве ее собственную молодость.
Дама с непреклонным характером, Элеанор, когда была помоложе, провела долгие семь лет в темнице, и на собственном опыте знала, что это такое. Как и дочь графа де Ронсье, она отваживалась громко говорить о том, о чем большинство ее современниц и соотечественниц предпочитали помалкивать. И была за это строго наказана. Королева испытывала сильное чувство симпатии к Арлетте де Ронсье, ее восхищала смелость и настойчивость этой девушки, и она дала себе слово закончить затянувшуюся историю с башней. Запечатав письма Большой Печатью Англии, которую поручил ее заботам король Львиное Сердце, а также своей собственной печатью, она отослала их епископам. Элеанор требовала, чтобы они поскорее вынесли какое-то решение по делу графа Этьена Фавелла.
А затем королева выехала навстречу сыну.
Арлетте исполнилось двадцать три. Она тоже отсидела в Девичьей башне семь долгих лет, не разговаривая ни с кем, кроме верной Клеменсии, и лишь изредка общаясь с духовником, отцом Теобальдом.
Новости из Хуэльгастеля не радовали — граф Франсуа был все еще жив, но лучше ему не становилось. Будучи заключенной в своей башне, Арлетта отлично понимала, как тяжело было ее неистовому отцу выносить заключение в темнице собственного тела. Элеанор свыклась с мыслью, что ее муж может никогда не выздороветь. Да и сама Арлетта начинала страшиться, что просидит в башне намного дольше, чем собиралась первоначально.
Но осенью граф Этьен получил епископское послание. Оно было доставлено специальным посыльным, облаченным в алый бархатный плащ, подбитый лисьим мехом. В его шляпу были воткнуты три длинных фазаньих пера. Он прибыл в сопровождении четырех оруженосцев, что произвело сильное впечатление на дряхлеющего графа. Епископский посланник принял все меры, чтобы о его прибытии узнало как можно больше народу.
Арлетта наблюдала со своей крыши за торжественной процессией.
Во дворе легат соскочил с коня и, сбросив плащ, отдал его одному из оруженосцев. Под плащом на нем был надет кожаный узорчатый жилет, туго затянутый на талии шелковым шнуром. Туника его была из дорогого шелка, пояс украшен серебряной пряжкой; чулки туго облегали полные икры. Вручив поводья пажу, посыльный в сопровождении двух человек из своей свиты прошествовал в замковый донжон.
Он шел торжественной походкой, уверенный в себе, с гордо задранным вверх носом, слегка покачивая толстыми бедрами. В руке, на каждом пальце которой красовалось по перстню, он высоко поднимал запечатанное воском епископское послание, чтобы все видели, с чем он прибыл.
С пергаментного свитка свешивалось несколько красных печатей на шнурах. Пристально вглядываясь в происходящее во дворе, Арлетта даже могла сосчитать их количество.
Ну, наконец-то она дождалась ответа.
Прочитав полученный пергамент, граф Этьен, тяжело прошагав через двор, отпустил стражу перед Девичьей башней и ключом отпер массивную кованую дверь.
— Мадам! Церковные авторитеты вынесли решение по нашему делу. Могу я обсудить его с вами?
— Конечно. Входите.
Арлетта сгорала от нетерпения поскорее узнать, каким же оказалось решение, которого она ждала так долго. Зеленые глаза графа были непроницаемы, в них совсем не было той доброты, с какой он смотрел на нее, когда она впервые въехала в Ля Фортресс. По его лицу девушка не могла угадать, выиграла она или проиграла.
В первый раз за семь лет, стоя на нижнем этаже этой проклятой башни, они смотрели в глаза друг другу. Груз этих лет тяжким бременем лежат на плечах пожилого мужчины.
— Вы тоже сильно изменились, — опередил ее реплику граф, прочитав в глазах Арлетты, о чем она думает. — Впрочем, вы даже стали еще красивее. А я сильно состарился?
Арлетта усмехнулась.
— Скорее, да, чем нет. — Жестом она указала на самый лучший табурет из тех, что был в этом каменном мешке: — Что ж, садитесь, граф Этьен, и скажите мне решение духовного суда.
— Мадам, можете ликовать, — устало произнес владелец замка. — Вы выиграли. Церковь дала нам одну неделю сроку, через неделю свадьба. — Граф выглядел глубоким стариком, посеревшая кожа туго обтягивала его скулы.
— И вы согласились с мнением епископов?
— Приходится, ради спасения моей души. Если до конца недели мы не поженимся, меня могут отлучить от церкви. Я решил назначить нашу свадьбу на послезавтра, если это вам подходит.
— Вполне. Благодарю вас, господин мой.
Она посмотрела в его усталое морщинистое лицо, и чувство спокойного удовлетворения заполнило ее душу. Но при этом она ощущала какое-то сомнение. По всем человеческим законам она должна была бурно ликовать и сиять, как новенькая золотая монетка, но в сердце своем Арлетта неожиданно для себя ощутила жалость к этому потрепанному жизнью старику. Прикинув в голове его возраст, она поняла, что стоящему перед ней мужчине должно было исполниться в этом году пятьдесят восемь. Старик, совсем старик.
Семь лет она наблюдала и ждала, своим молчанием заставляя графа уважать его собственное обязательство жениться на ней. Теперь, когда она одержала такую блестящую победу, она должна бы ликовать. Так откуда же эта ноющая боль в груди? Почему ей хотелось закричать от омерзения? Она почувствовала, что готова умчаться за десятки миль при мысли, что ей придется лечь в постель с этим печальным скрюченным человечком, который, тем не менее, прилагал все силы, чтобы выглядеть гордо и независимо?
Машинально она прикоснулась к графской ладони. Кожа была сухая, словно осенний лист, пальцы холодные.
— Господин мой, — произнесла Арлетта, — я очень рада, что выиграла дело. Я отстояла свое право, честь моего рода защищена. И теперь, если вы не желаете сочетаться со мною браком, я не буду принуждать вас стать моим мужем. Никому из нас двоих не пойдет на пользу союз, основанный на недоверии и презрении.
Граф в сильном удивлении поднял подбородок.
— Мадам, вы неправильно понимаете меня. На самом деле, я никогда не презирал вас. Не презираю и ныне. Когда я пытался отставить вас в сторону, нарушая при этом свои обязательства, я лишь рассчитывал заключить более выгодный брак. Видите ли, власть влечет за собой ответственность. От меня зависят семь сотен душ. Я должен стараться делать все, что в моих силах, как ради себя, так и ради них.
Граф сжал ее пальцы и улыбнулся. Как только его губы приоткрылись, Арлетта увидела, что у ее будущего супруга не хватает половины передних зубов.
— Я очень уважаю вас за вашу доблесть и выдержку, — продолжал граф Этьен. — Некогда вы разозлили меня, но и научили многому. Я уважаю вас за то, что вы держались до конца. Я считаю вас женщиной чести. Ни о какой другой женщине на свете я не сказал бы этих слов, кроме как о герцогине Элеанор, матери короля Англии. Я был бы польщен, если бы вы, Арлетта де Ронсье, соизволили стать моею супругой, — заключил граф. — Я буду горд, если такая женщина, как вы, станет матерью моих детей. Одним словом, мадам, отныне вы — единственная женщина, на ком я могу жениться. Вы не откажете мне?
Арлетта проглотила комок, застрявший в горле.
— Граф Этьен, я согласна стать вашей женой.
Обращаясь к ней, он ни разу не обратился к ней согласно ее титулу — леди Арлетта, — но это мало что значило. У него была своя гордость, и она совсем не хотела унижать его. Она добивалась справедливости, и добилась ее. Неважно, чем кончится волокитное разбирательство по поводу якобы совершенного ее отцом ужасного преступления. В течение недели она станет графиней Фавелл.
Граф удовлетворенно потер сухие ладони.
— Отлично. — Он оглядел каменные стены. — Теперь, когда мы пришли к соглашению, я предлагаю вам вернуться назад в вашу горницу. Согласны?
В тот же день граф Этьен отправил посыльного в усадьбу Фавеллов в Ля Рок-Гажеак, поручив ему пригласить племянника и его супругу на торжества.
Петронилла и Луи сидели в саду позади главного дома на скамье, сделанной из половинки древесного ствола, и наблюдали за тем, как два их сына, двух и пяти лет, играли спелыми плодами, на которые этим летом был необычайный урожай. Старший мальчуган, Вильям, собирал падалицу, аккуратно складывая из яблок пирамидку. Лоренс рвал клевер.
Сцена была идиллической, и длилось это до тех пор, пока яблочная пирамидка не была достроена.
Как только Вильям успешно выполнил поставленную перед собой задачу, глаза его младшего брата Лоренса зажглись шаловливым огоньком. Он проковылял к яблокам и, прежде, чем Вильям осознал, что у брата на уме, Лоренс гордо водрузил свою коротенькую пухлую ножку на самую вершину горки и одним быстрым и точным ударом разрушил всю работу брата. Когда яблоки раскатились по сторонам, он плюхнулся на землю и торжествующе посмотрел на родителей, ожидая их похвалы.
Какое-то время Вильям, не в силах понять, что же произошло, просто кривил рот. Затем раздался истошный вой. Вильям, если хотел, мог своими воплями оглушить полсвета.
— Мама! Мама! — И, требуя своей доли внимания матери, он тоже повалился на траву, колотя руками и ногами в истерике.
Вздохнув, Петронилла поднялась, чтобы успокоить своего первенца.
— Ладно, ладно, Вильям. Не горюй. Давай я помогу тебе, и мы построим новую.
— Лоренс; плохой! Я ненавижу Лоренса!
— Не надо так говорить. Он же еще маленький. Он не ведает, что творит.
— Пусть папа побьет его.
Взгляды отца и матери встретились поверх головы мальчика.
— Он же был такой милый всего минуту тому назад, — сказала Петронилла. — Почему у него всегда все кончается плачем?
Она помогла Вильяму соорудить другую пирамидку и, как только та была закончена, вернулась на свое место рядом с мужем.
Именно в этот момент в саду появился посыльный графа. Он поклонился и подал Луи свиток.
— Господин Луи Фавелл, леди Петронилла. Имею честь передать вам приглашение на венчание графа Этьена Фавелла и Арлетты де Ронсье.
— Что?! — чуть не задохнулась Петронилла. — Что ты сказал?
Сообщение было произнесено еще раз.
Петронилла выслушала его с дрожащими губами. Она посмотрела на свиток, который читал ее муж и властно протянула руку.
— Дай-ка, я сама взгляну.
Во время чтения лицо ее приняло такое же выражение, которое было в глазах Вильяма, когда Лоренс расшвырял его яблоки.
— Извините меня, сэр Луи, — извиняющимся тоном произнес слуга. Но мне велено привезти его светлости ваш ответ.
— Поздравьте дядю от моего имени, — вежливо ответил Луи. — И скажите, что я считаю для себя честью быть в числе приглашенных и обязательно прибуду.
Посланник еще раз склонился в поклоне и покинул сад, стукнув калиткой.
И тут Петронилла дала волю эмоциям.
— Чума побери проклятую де Ронсье! Я-то считала, что мы в безопасности. Я была уверена, что он никогда не сойдется с ней, после того, как эта девка дала ему пощечину на глазах у всей Франции!
— В прошлый раз, когда я говорил с дядей, он сказал мне, что восхищается ее твердостью и непреклонностью, — мягко сообщил жене Луи.
— Непреклонностью? Ах пес поганый! — Петронилла бросила взгляд на своих сыновей.
Луи понимал, что понадобится немалое время, чтобы его жена примирилась с этим горьким разочарованием.
— Петронилла, — его карие глаза подернулись туманной пеленой. — Ты, конечно, не удержишься, чтобы чего-нибудь не натворить?
— Натворить? — Ее серые глаза блестели от ненависти, в голосе звучали визгливые нотки. — А что я могу сделать? Ведь они венчаются послезавтра!
— Я, право, не знаю, милая. Но когда у тебя делается такое выражение лица и появляется этот блеск в глазах — я готов ожидать чего угодно. Это напоминает мне о твоей болезни.
— Но я же теперь здорова.
— Да, благодарение судьбе, ты и в самом деле здорова.
Вечером накануне свадьбы Арлетта зашла в часовню, чтобы помолиться. В те времена церемонии венчания были, как правило, непродолжительными. Ее собственное венчание должно было состояться ровно в полдень перед часовней, во дворе замка. Большинство ее современников просто обменивались клятвами перед алтарем, но она выходила за графа, а не за какого-то поселянина — в таких случаях проводились более пышные торжества, включающие в себя, помимо прочего, специальное благодарственное богослужение.
Часовенка замка располагалась у западной стены донжона, и от такого соседства казалась крошечной. Северная ее стена вплотную смыкалась с крепостной стеной, выходящей к реке. Она была построена из того же желтоватого известняка, что и остальные замковые сооружения и службы. Крыта она была продолговатыми известняковыми плитками, высеченными по форме черепиц. Интерьер часовни был прост и скромен. На стенах не было фресок с изображением процессий десятков святых, свод не был расписан лазурью и украшен золотыми звездочками. Внутренние стены покрывала известковая побелка. С одной стороны от алтаря стояла старинная резкая статуя: женщина укачивала на руках своего ребенка уже несколько столетий. Симметрично этой статуе по другую сторону алтаря расположился алебастровый Иосиф. Над царскими вратами висел обыкновенный резной деревянный крест, позолота которого поблекла и местами облетела от времени и, пожалуй, от сырости. Рядом с обеими статуями находились большие латунные вазы, в которых красовались белые лилии на длинных стебельках и астры с голубоватыми лепестками. В часовне царила атмосфера мира и спокойствия.
Арлетта опустилась на колени перед алтарем. Весь день она соблюдала строгий пост, и теперь голова у нее слегка кружилась. Это не мешало ей думать о своем; она старалась отгонять от себя мрачные мысли, но это плохо получалось. Теперь, накануне долгожданного венчания, она все чаще представляла себе, каково ей будет в одной постели с графом Этьеном. Пока Арлетта сидела в башне, голова ее была занята мыслями о том, как заставить графа взять ее в жены. Она обдумывала все эти юридическо-правовые тонкости, размышляла о своем приданом, о собственном положении в обществе после того, как ее родной отец оказался обесчещенным, и о многом другом, но почти не задумывалась над физическим аспектом предстоящего брачного союза. Но теперь, когда все прочее было более или менее улажено, ей приходилось принимать в расчет и это. Она ничего не могла с собой поделать: мысль о том, что ей придется разделить брачное ложе со стариком, приводила ее в ужас.
Она, конечно, могла избежать этой ночи. Несмотря на попытки графа заменить ее на более выгодную невесту, он оставался джентльменом и не стал бы принуждать ее к сожительству. Но ее отец готовил ее для того, чтобы она дала своему мужу наследника. Это была ее судьба, ее предназначение. Ради этого она провела семь лет в башне.
Склоняясь перед алтарем, Арлетта ощущала тупую боль в желудке. Она была голодна, и ее мысли невольно обратились к еде, к тому пиру, который состоится после того, как церемония венчания и благодарственная месса подойдут к концу. Интересно, что будут подавать к столу? С утра из замковой кухни плыли самые завораживающие ароматы. Конечно, меню будет отменным, и после семи лет сидения в башне она наестся досыта. И самым вкусным.
Покуда Арлетта пыталась молиться в часовне, Петронилла Фавелл и ее служанка Роза во весь опор мчались по направлению к Домму. Роза была женщина высокого роста, угловатая, с глубоко посаженными карими глазами и редкими седеющими волосами, уложенными под чепчиком-барбеткой и головным покрывалом. На обеих всадницах были приплюснутые, украшенные вышивкой шапочки для верховой езды. Леди Фавелл легко держалась в седле, руки ее без всякого напряжения управляли верным скакуном. Роза сидела на лошади неуклюже; она сжала зубы, щеки ее пламенели румянцем. Своими тощими ягодицами она ощущала каждый камешек или выбоину на дороге.
Их целью была убогая лачуга неподалеку от деревни, стоящей в лесу Ля Форет дез Коломб, и лачуга эта была не из обычных.
Когда Господь создавал мир, русло реки Дордонь он разместил у подножия одинокой высокой скалы, нависавшей над холмистой речной долиной. Деревня была расположена поодаль, на лесной опушке. Тропка огибала утес слева.
Не боясь заблудиться, Петронилла твердой рукой направила своего скакуна по этой тропе.
Она была достаточно широка, чтобы хорошо подкованные кони могли скакать рядом.
— Мы же не собираемся спускаться вниз, госпожа? — со страхом спросила Роза, бледнея от одного вида крутого спуска к реке. Роза боялась высоты.
— Собираемся. Но не волнуйся, Роза, там тропа расширяется. Видишь?
Петронилла указала вперед, где тропа проходила по широкому скальному уступу. Осторожно продвигаясь по нему, они преодолели остальные три четверти пути по скале.
Роза, крепко державшаяся во время этого спуска за луку своего седла, отводила глаза, стараясь не обращать внимания на крутизну дороги. Внезапно перед ними показалось нечто, с первого взгляда похожее на приусадебный участок. На скалистом плато, покрытом тонким слоем перегноя, ровными рядами росли различные овощи и травы.
Промчался стриж. Среди ветвей ольхи, наклонившейся над рекой, словно желая искупать свои листья в теплом потоке, заворковала лесная горлинка.
По обрыву утеса тянулась полоска кустов и деревьев, прекрасно укрывающая участок от посторонних глаз. Место это можно было найти, только вплотную подобравшись к нему по узким скалистым тропам — на него было невозможно наткнуться случайно.
Уступ, казалось, внезапно обрывался перед самым входом в сад.
Петронилла натянула уздечку и спешилась, дав знак Розе сделать то же самое. Знатная дама приблизилась к краю уступа и, как показалось со стороны служанке, поглядела вниз.
— Госпожа, осторожнее, вы можете свалиться.
— Не бойся, Роза. Иди сюда.
Привязав стреноженных лошадей к толстому корню, торчавшему из отвесной стены утеса, Роза подошла к Петронилле и увидела хитро устроенный настил из деревянных плашек, скрепленных веревками. В скальную породу были вогнаны столбы, удерживающие настил на кромке обрыва. На некотором удалении эта тропа, нависающая над рекой, заканчивалась у большой черной дыры в скале.
Это и был вход в жилище, к которому они направлялись. Оно было устроено здесь не одно столетие тому назад, но кем и почему — оставалось тайной.
— Я не смогу пройти здесь! А если он обвалится? Костей не соберешь! — воскликнула Роза, оглядывая настил.
Петронилла, которой и не требовалось, чтобы ее сопровождали дальше этого места, поставила ногу на мостик. Тонкие плашки зашатались, и она засомневалась, так ли безопасно по нему идти.
В пещере обитала старуха, известная в округе под именем Лизетты. Местная знахарка и колдунья, Лизетта была той особой, которой матери Домма пугали своих несмышленышей-шалунов. Все, кто боялся ее, единогласно называли старуху
— День добрый, Лизетта! Ты дома? — позвала Петронилла.
В черной дыре входа показалось округлое розоватое лицо. По слухам и сплетням, старухе было за шестьдесят, но по ее виду этого сказать было нельзя. На лбу не было ни единой морщинки, ее яркие голубые глаза светились жизненной силой. Платье ее было незабудкового цвета и прекрасно подходило к ее глазам. На голове знахарки не было покрывала, а свои волосы она заплетала в косички, уложенные в форме короны. Стоя на другом краю пропасти, Роза могла прекрасно видеть волосы колдуньи, густые и блестящие — ни одной седой пряди.
— О, леди Петронилла! — воскликнула пожилая женщина. Голос ее был звонок, как у ребенка. Она вышла из мрака пещеры и, немножко припрыгивая при каждом шаге, направилась к гостье по колеблющимся деревянным планкам. — Для меня большая честь видеть вас у себя.
— Ты оставила их на семена, Лизетта? — заметила Петронилла, указывая на зеленые кустики в небольшом садике.
Глаза колдуньи заблестели еще пуще.
— Нет-нет, госпожа. У меня все цветы растут не просто так. Вы приехали за целебными травами?
— Да. Одна из моих служанок серьезно расхворалась, а мой собственный запас снадобий очень ограничен. Я надеюсь, что ты дашь мне что-нибудь для бедняжки.
Колдунья поманила рукой Петрониллу, призывая ее перебраться на свою сторону по перекинутой над пропастью дорожке.
— Не бойся, госпожа, мостик сделан на совесть. Иди сюда, и посмотрим, что я смогу для тебя сделать.
— Большое спасибо. Роза, ты останешься с лошадьми.
Входя в пещеру, благородная дама нагнула голову, чтобы не стукнуться лбом о низкий свод, и оглядела помещение с нескрываемым интересом. Тут было прохладно — ведь на дворе была осень. Она не раз уже бывала здесь, но в каждое новое посещение всегда немного удивлялась будничной обстановке, царившей в этом труднодоступном убежище. С тростниковыми стеблями, разбросанными по полу, с очагом посредине, жилище колдуньи напоминало тысячи обычных крестьянских домиков. Однако же в этих лачугах обычно стояла такая грязь и вонь, что непривычному человеку приходилось зажимать нос. Здесь же было чисто, аккуратно, пахло свежесобранными травами: лавандой, розмарином и майораном. Дым от очага не задерживался в пещере, а клубами выходил через расселину в потолке, ведущую куда-то в глубь скалы. У очага находился выскобленный до белизны стол, на котором рядом с хлебами стоял длинногорлый кувшин с белыми ромашками. Пучки и связки трав и цветов были развешаны для просушки на вбитых в стены крючьях, а также на натянутых под потолком веревках. В стенах были вырезаны полочки, и ни дюйма их площади не пропадало. На каждой еле хватало места для закупоренных бутылочек и скляночек, заткнутых тряпками банок и горшков, коробочек всевозможной формы и размера. На некоторых из них были грубо нацарапаны какие-то надписи.
Один из наиболее необычных слухов, которые рассказывали о Лизетте, гласил, что она когда-то даже собралась уйти в монастырь, но поссорилась с матушкой-настоятельницей и покинула обитель еще до произнесения обетов. Говорили, что там она научилась читать и писать. Петронилла не могла сказать, какая доля истины была в этих слухах, хотела ли колдунья в молодости облачиться в монашеское одеяние, однако ярлычки на банках действительно свидетельствовали в пользу того, что старуха умела читать и писать.
В одном углу пещеры стоял дубовый шкаф, створки дверок которого были завязаны пучком льна. Петронилле было известно, что наиболее сильнодействующие снадобья Лизетты хранились в этом шкафу.
Раздалось хлопанье крыльев, и на порог приземлилась дикая утка. Отрывисто крякнув, она наклонила голову и одним глазом посмотрела на знахарку. Лизетта отковырнула кусочек мякиша от початого каравая и швырнула к выходу. Утка бросилась за ним.
— Не хотите ли эля, благородная госпожа? Только что сварен.
Петронилла покачала головой.
— Нет, я ненадолго.
— Как пожелаете, госпожа. Так в чем ваша проблема?
— Муж Розы, Туал, жалуется на боли в животе. У него слабый желудок.
— Вы пробовали лечить укропом?
— Не помогло.
— А фенхелем?
— Тоже. Обычные средства не помогают. Ему нужно хорошее слабительное. — Петронилла покосилась на шкаф в углу. Она-то отлично знала, что ей на самом деле было надо — что-нибудь, что лишило бы графа мужской силы. Неплохо помогут листья и кора ивы, однако к иве колдунья относилась более чем серьезно — такие снадобья держались только в шкафу. — Может быть, у тебя есть что-нибудь более действенное? Я думала… может, корень черного переступня?
Лизетта нахмурилась.
— Переступень, благородная дама? Но это очень сильная травка. Я рекомендую ее только в не терпящих отлагательства случаях.
Петронилла вздохнула.
— К сожалению случай Туала именно таков. Мы перепробовали все. Но если ты боишься, что Роза ошибется в дозировке, то успокойся — я все сделаю сама, собственными руками. Мне просто надоело смотреть, как бедняга мучается.
После этих слов Лизетта кивнула и, направившись к шкафу, отворила дверцы.
— Будь по-вашему, госпожа. Но уж только вы сами рассчитайте дозу.
— Так я и сделаю.
— Запомните, переступень очень сильное слабительное, но если вы дадите больному в один прием слишком много, это запросто отправит его в ад. В больших количествах он ядовит.
— Понимаю. Я буду тщательно следовать твоим указаниям.
Знахарка шагнула поближе к свету и отсыпала какого-то порошка из одной банки в другую.
В это время Петронилла бросила взгляд на баночки и бутылочки в шкафу и усмотрела то, что ей было нужно. Ее рука схватила заветный пузырек с быстротой молнии — и через миг он уже покоился в кожаном мешочке у ее пояса.
Лизетта повернулась к ней.
— Это толченый корень переступня, — начала объяснять она, показывая небольшую склянку с порошком черного цвета. — На первый раз хватит малой щепотки, не больше. Когда его организм будет очищаться, он испытает сильную боль, так и должно быть. Если улучшения не будет, больше одной недели кряду ему не давайте. Потом подождите еще недельку; если и тогда не поправится, покажите его мне. Все понятно?
Петронилла усмехнулась.
— Само собой. Но я уверена, до этого дело не дойдет. Переступень должен помочь. Благодарю тебя, Лизетта. Вот тебе несколько монеток за помощь.
— Благодарствую, леди Фавелл.
Арлетта одевалась под венец.
В течение тех семи лет, что она просидела в Девичьей башне, изменился покрой одежды, ее фасоны. Теперь, прежде, чем сшить платье, материю кроили на много мелких лоскутков. Ее подвенечное платье было наскоро скроено, сметано и сшито за одну ночь двумя крепостными девушками, глаза которых к утру слипались от усталости. Его пошили из тяжелой и плотной темно-голубой шелковистой парчи; высокие плечи, вырез на груди. Нижнее платье было из белого муслина — это придавало глубокому вырезу особый оттенок скромности. К парчовой блузке полагалась также доходящая до пят юбка с большим количеством складок. На груди пришили украшенные искусным золотым шитьем вставки. Обычно более или менее безразличная к одежде, Арлетта оценила работу мастериц с первого взгляда.
— Погляди, Клеменсия! Просто великолепно!
Подруга улыбнулась. Она никак не могла поверить, что свадьба Арлетты наконец-то становится реальностью. Она мало верила, что своим терпением и постоянством ее госпожа чего-то добьется, и теперь ее переполняла радость оттого, что война, которую они вели, наконец выиграна. Может быть, счастье и удача теперь повернутся к Арлетте лицом.
— Граф Этьен прислал этот пояс, сказав, что в нем он желает видеть тебя в церкви, — сообщила Клеменсия.
— Пояс неплох, — заключила Арлетта, внимательно осмотрев подарок — искусно изготовленную цепочку украшенных филигранью золотых звеньев с разноцветными бусинами между ними.
— Ты не будешь заплетать волосы?
— Нет, пойду с распущенными. Я — невеста.
В полдень Арлетта сидела рядом с графом Этьеном во главе высокого стола в главной замковой зале, сама не веря, что теперь она графиня. Короткая церемония и богослужение прошли словно в тумане. Арлетта скользила взглядом по рядам столов для тех, кто познатнее, и козел с положенными на них досками — для простолюдинов. Сама она была в центре внимания — невеста на собственной свадьбе. Каждый из присутствующих находил причину обернуться и поглядеть в ее сторону. Она чувствовала себя от этих взглядов так, словно ее прилюдно раздевают, но все же это было лучше, чем забвение на долгие годы. Она все прекрасно понимала. Она была редкостью, музейным экспонатом. Люди в Ля Фортресс дез-Эгль сгорали от нетерпения поближе познакомиться с женщиной, которая жила рядом с ними так долго, и которую они так плохо знали. Вскоре неумеренный интерес поутихнет.
Бартелеми ле Харпур сидел на возвышении в уголке, отведенном для музыкантов, рядом с женой, и пел любовную песню на
За одним из столов виднелось хорошо знакомое ему лицо — бретонец по имени Гвионн Леклерк. После посвящения в рыцари он получил право переместиться на несколько столов ближе к господскому помосту и сидел на том месте, которое обычно занимал сэр Ральф. Тот неожиданно получил в наследство владение, состоящее из нескольких нормандских деревень. Арлетта еще сидела в башне, когда он прислал к ней Клеменсию с просьбой уволить его со службы. Арлетта с готовностью согласилась, и сэр Ральф покинул Аквитанию. У нее все еще оставались сэр Вальтер и сэр Гвионн — она никак не могла привыкнуть добавлять к его имени рыцарский титул, — люди, приехавшие с нею из дому. С ними девушка не чувствовала себя так одиноко.
Арлетта надеялась, что и после свадьбы оба рыцаря останутся при ней. Тогда с их помощью она могла бы набрать себе собственную свиту — как-никак, она теперь графиня. Встретившись взглядом с Гвионном, Арлетта улыбнулась.
Рыцарь ответил легкой усмешкой, от которой на сердце у Арлетты стало тепло, словно от вина, которое она пила. Поймав ее взгляд, он поднял в вытянутой руке кубок, отсалютовал в ее честь и пригубил за ее здоровье. Должно быть, тренировка шла ему на пользу, ибо бывший эсквайр сэра Ральфа выглядел весьма внушительно; он настолько раздался в плечах, что старенькая туника стала ему узка.
Невеста почувствовала, как горячая волна заливает ее лицо, и поспешно повернулась к мужу. Тот выглядел совершенным стариком.
— Еще вина, граф? — спросила она.
— Не откажусь.
Арлетта потянулась было к кувшину, но граф остановил ее руку.
— Не этого. Я собираюсь отведать проперченной ветчины с айвовым вареньем. С ветчиной прекрасно пойдет красное вино — племянник и леди Петронилла привезли нам бочонок бонэского. Я лучше выпью его. Хочешь попробовать?
— Нет, господин мой, благодарю. Я лучше выпью чего-нибудь полегче.
Теплый осенний день незаметно перешел в вечер. Наступила темнота, а праздник все продолжался. Все это время Арлетта провела за столом — ела и пила, пробуя всего понемножку. Тем не менее, к ночи у нее заболела голова.
Граф Этьен первым заметил, что его невеста выглядит утомленной.
— Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая?
Арлетта утвердительно кивнула.
Граф протянул руку и дотронулся до ее ладони.
— Надеюсь, ты не слишком нервничаешь?
Арлетта покраснела до корней волос, поняв его недвусмысленный намек, и решила солгать:
— Нет, господин мой.
— Вот и прекрасно. Давай уйдем из-за стола потихоньку, без шума. Согласна?
— Да…
— Тогда идем.
И, не говоря больше ни слова, граф поставил кубок на стол, поднялся и вывел молодую жену из зала. Они успели дойти до лестницы, прежде чем их отсутствие было замечено. Раздались хриплые возгласы гостей, пьяными голосами напутствующих молодоженов.
Петронилла со злорадной усмешкой поглядела на опустевшие места. Интересно, достаточно ли она намешала ивовой вытяжки в бочку с подаренным вином? Такой подарок был ее собственной выдумкой. Отец Петрониллы был виноторговцем, и, размышляя, как заставить графа проглотить отраву, она натолкнулась на счастливую мысль относительно бонэского. Вино, которое граф будет пить день за днем — вот что подойдет лучше всего. Несложно было подмешать зелье в вино, вот только хватило бы отравы на целую бочку. Она не могла довериться колдунье и выспросить все это у нее — к каким подозрениям привели бы такие расспросы! Ей пришлось действовать наугад и начать с того количества зелья, которое удалось достать. Хватит или не хватит того, что граф выпил сегодня?
Она видела, как граф, взяв графиню под руку, удалился из зала, и, выждав пару минут, осторожно последовала за ними.
Дверь графской опочивальни покоробилась и растрескалась от старости и сухости. Подглядывая через щель, она сумеет определить, хватило ли подсыпанного «лекарства», или оказалось мало.
Графская опочивальня была самой большой изо всех, которые Арлетте приходилось видеть в своей жизни.
Две стены были завешаны яркими гобеленами. Жар пылающего очага изгонял из помещения влажность холодной осенней ночи. Кровать под балдахином была огромной. Своим видом и размерами она совсем не соответствовала своему дряхлеющему хозяину. Несмотря на это, кровать немного успокоила понятное волнение невесты — она напомнила ей что-то родное, хорошо знакомое. Она очень походила на супружеское ложе ее родителей в Хуэльгастеле. Арлетта уже в течение нескольких месяцев не получала от Элеанор никаких известий — ни о состоянии здоровья Франсуа, ни о ходе судебного разбирательства по обвинению в измене. Утром она напишет мачехе и сообщит, что наконец-то стала графиней Фавелл. Элеанор, несомненно, попытается рассказать об этом отцу. Поймет ли он, прикованный к постели, что его дочь добилась наконец своего? Обрадуется ли он, что Арлетта заставила графа Этьена соблюсти условия брачного договора, пусть и ценой своей молодости?
С пересохшим горлом она смотрела на белую льняную простыню, а затем, отвернувшись, дернула завязки своего роскошного платья. У нее засосало под ложечкой.
Старый граф стоял за ее спиной; их окружало множество экзотических предметов, по-видимому, доставленных с Востока. Арлетта никогда не видела такого роскошного ковра на полу; ей казалось кощунством ступать по нему. Она слышала, что старик за ее спиной раздевается, небрежно швыряя предметы праздничного облачения в угол. Она испытывала просто-таки физическое неудобство от ощущения его присутствия. Казалось, что ее дыхание в тишине опочивальни слышно даже за дверью. И еще биение ее молодого горячего сердца, и потрескивание огня в очаге. Она не могла заставить себя посмотреть на графа.
Арлетта чувствовала себя очень неловко. Тяжелое парчовое платье, расстегнутое на спине, ласковыми волнами соскользнуло к ее стопам. Оно напоминало лужицу синего шелка. Арлетта нагнулась, чтобы сложить его поаккуратней.
— Оставь, — скомандовал граф хриплым голосом. — Так как я женился на тебе не ради твоих земель — ведь дело твоего отца все еще не решено, — значит, я взял тебя ради собственного удовольствия. Я хочу видеть, что ты можешь мне предложить. Снимай тунику.
В замешательстве невеста вглядывалась в глаза мужа, пытаясь отыскать в них искорку доброты и тепла, как в тот день, когда она впервые прибыла в Ля Фортресс. Но напрасно. Сердце ее упало. С той поры, как она покинула башню, супруг обращался с ней вежливо, но с прохладцей. Где же были его тепло, сострадание? В камень он, что ли, превратился, за эти семь несчастливых лет?
Глядя прямо на мужа, все еще надеясь найти в нем понимание, которое было ей так необходимо в эту ночь, Арлетта продолжала развязывать кружевные завязки на шее. Руки ее тряслись.
— Быстрее, быстрее, — подбадривал ее граф. Он нетерпеливо шагнул к огню, схватился за ворот ее туники и грубо содрал ее прямо через голову, попутно выдирая волосы.
С треском порвался ворот нижней сорочки.
— Господин мой, вы необходительны…
— К черту обходительность! — выругался граф и расхохотался.
Его зеленые глаза шарили по обнаженному девственному телу, а она чувствовала себя, словно корова, выставленная на продажу. Самые ее худшие опасения сбывались; она была страшно унижена.
— Твоей целью было выйти за меня замуж, — зевая, произнес супруг. — Насколько я помню, в контракте ничего не сказано, чтобы я хорошо обращался с тобой?
С ужасом Арлетта поняла, что с ней случилось. Граф Этьен не просто презирал ее за протест и за свое собственное унижение — он ее возненавидел. До этого дня он не давал волю своей ненависти, но теперь они остались вдвоем, и не было смысла дальше ее скрывать. Так вот как он собирался наказать ее! Впереди — кошмарные годы брака без любви, брака по расчету. Сойдя с мягкого персидского ковра и сделав шаг в сторону камина, Арлетта, стоя на каменных плитах пола, безуспешно пыталась прикрыть груди ладонями.
— Господин мой, — обратилась она к нему, — когда от епископов пришел приказ, я дала согласие освободить вас от данных клятв. Я…
Еще один отвратительный смешок.
— Семь долгих лет ты трезвонишь по всему христианскому миру, что заставишь меня жениться на себе, что ты должна стать моей из-за какой-то бумажки, полтора десятилетия назад подписанной мною и твоим отцом. И еще, небось, думаешь, что я страдаю, будучи отвергнут тобой. Нет, милочка. Сама стелила себе постель, сама в нее и ляжешь.
Отпихнув ногой сброшенную одежду, граф стащил с себя нижнюю сорочку и стоял перед ней в чем мать родила.
— Ну, посмотри-ка на меня, дочка. Не правда ли, я прекрасный муж, замечательный муж, ты столько боролась ради вот этого!
Он схватил пальцами Арлетту за подбородок и с силой повернул ее голову к себе.
— Открой глаза.
Арлетта пребывала в замешательстве, и граф сжал ее лицо еще сильнее. На глаза ей навертывались слезы страха и гнева. Ее муж был пожилым человеком пятидесяти восьми лет, но он был еще достаточно силен для своего возраста. Сопротивлением ничего не добьешься. Если она будет противиться ему, граф просто отлупит ее, как это не раз проделывал отец. Она сама себе не верила, что это происходит с нею. Ведь поначалу граф казался таким учтивым. Неужели он так и не найдет в себе силы простить ее?
С тайной надеждой она открыла глаза. В первую очередь увидела его живот, толстый и распухший от обильной жратвы и вина, обильно отправляемых туда вот уже почти шесть десятков лет. Мускулы слегка подрагивали. Волосы на лобке наполовину поседели. Она увидела его половой член. Он обвис и обмяк, и Арлетта была одновременно удивлена и обрадована тем, что эрекция не наступила. Муж явно не желал ее. А может быть, ему просто не нравилась ее бледная от семи лет заключения кожа?
Как-то ей удалось освободить подбородок от сжимающих его пальцев.
— Ну, мадам? Нравится то, что вы видите?
Арлетта подошла к постели, откинула одеяло и легла. Если делать все, как он хотел, если попытаться доставить ему удовольствие, все могло еще повернуться к лучшему.
— Я вижу моего мужа, — мягко сказала она и высвободила из-под одеяла правую руку. — Мне кажется, пора в постель.
Граф Этьен возлег подле нее.
Арлетта улыбнулась и, обняв рукой шею графа, приблизила свои губы к его губам.
Граф издал хриплый горловой звук и крепко прижал ее к себе. Он надавил еще сильнее, и щетина на его небритом подбородке оцарапала ее щеку.
Арлетте было двадцать три, и это был ее первый в жизни поцелуй. И первое мужское объятие тоже. После того недоразумения в Хуэльгастеле десяток лет тому назад, когда отец вышвырнул Джехана из конюшни, так как ему показалось, что они целовались при луне, Арлетта жила так, чтобы никого другого не поставить в подобное затруднительное положение.
Граф положил свою ладонь ей на грудь. Темные пятна на тыльных сторонах его ладоней, появляющиеся от возраста, сразу напомнили ей об отце. От его прикосновения Арлетта вся сжалась.
— Ну, чего там у тебя? — грубо спросил муж, но по его тону и взгляду она понимала, что ответ, каким бы он ни был, абсолютно его не интересует. Его пальцы гладили и ощупывали ее соски. Казалось, он чего-то ждет. Скорей бы выкладывал все, что у него для нее есть; раньше начнет — раньше кончит. Дыхание его было тяжелее, чем минуту назад. Она не была деревенской простушкой, чтобы не понять, что в супруге нарастает желание взять ее.
Скоро, скоро пройдет эта ночь.
Она выставила грудь вперед, показывая, что полностью отдается законному мужу.
Граф взглянул на нее и, поудобнее разложив Арлетту на подушках, впился губами ей в правый сосок, прихватив плоть зубами. Было больно, но терпимо. Ей вспомнились дыры во рту графа на месте выпавших передних зубов. Ее плоть неосознанно отстранялась от его грубых ласк. Немного пососав ее грудь, граф поднял голову и взглянул ей в глаза.
— Доставь мне удовольствие, жена, — приказал он, проверяя, в каком состоянии его дряблое мужское достоинство. Затем снова упал на нее, кусая и сося ее грудь, словно младенец, которого мать не кормила по крайней мере месяц.
Не представляя, чем помочь ему, Арлетта попробовала делать то, что ей подсказывало ее женское естество. Но этого оказалось недостаточно. Граф не получал удовольствия.
Так прошло несколько минут. Граф совсем запарился. Кряхтя, он навалился на жену всем телом, ерзая по ней. Это тоже не помогло. Их пот смешался. Кряхтенье, потирание и бесполезные объятия продолжались еще некоторое время. Затем он засунул свою руку ей между ног и, немного помешкав, ввел свои пальцы в ее влагалище.
Арлетта вся сжалась. Он еще раз приложился к ее соску, который болел и уже начал распухать. Она про себя пожелала, чтобы он занялся другой грудью.
Граф пошевеливал пальцем в теплых недрах; Арлетта, замерев, ждала, и это ожидание казалось ей вечностью. Затем граф оторвался от своего занятия, приподнялся на локтях и поглядел на нее, взглядом, полным укора. Она нервно улыбнулась, не зная, что делать и говорить.
Зеленые глаза, почти как у нее самой, приблизились к самому ее лицу. Она задыхалась под весом мужского тела, пальцы супруга все еще оттягивали ноющий, искусанный сосок.
— Еще смеешься надо мной, сучка?!
— Смеяться? Господин, никогда…
Внезапно с неожиданной яростью он сильно ущипнул ее за грудь.
— Ай! Господин! — Не понимая его намерений, Арлетта в страхе смотрела на возлежащего на ней мужчину и чувствовала, как кровь теплой волной приливает к ее щекам. Так смотрел на нее отец, когда она раздражала его. Так он смотрел, расстегивая ремень на брюках, готовый отстегать ее. Ей страстно хотелось понять. — О Господи! — прошептала она. — Только не это!
Пальцы сильнее ухватили ее за грудь, буквально выкручивая измученный сосок.
— Не смейся надо мной!
— Да я не смеюсь! — Она пыталась выбраться из-под мужа, но его руки и ноги плотно припечатывали ее к постели. Он был слишком тяжел, чтобы с ним справиться.
Одна рука продолжала расправляться с грудью. Другой он схватил ее за волосы. Накрутил локон на палец, дернул.
— Никогда не смейся надо мной!
— Я не смеюсь! И не буду! О, господин!
Он снова прижал ее, обдав горячим гнилым дыханием. Не приносящая удовольствия возня в постели, когда он то поднимал ее, то толкал обратно, продолжалась до тех пор, пока обнаженные тела не покрыл обильный пот. Думая, что ее сопротивление раздразнит мужа еще пуще, Арлетта лежала под супругом покорно, словно тряпка. Но это, как видно, тоже не было ему по вкусу.
Он укусил ее за ту же грудь.
Арлетта глубоко вздохнула. Зачем он мучил ее?
Он снова дернул ее за волосы, и слезы выступили на девичьих глазах.
Она всхлипнула. Может быть, он хочет, чтобы она кричала? Она была готова на все, лишь бы эта пытка супружеским ложем побыстрее кончилась.
— Так-то лучше, сучка!
Наконец-то она почувствовала разницу, ибо он наваливался на нее с грубой силой, с силой, которой у него не было, пока она не качала плакать. Через какой-то миг резкая внезапная боль между ног пронзила все ее естество. Она вскрикнула.
— Визжи, сучка! Визжи! — захохотал муж, и каждое движение его тела пронзало ее естество словно кинжалом.
Наконец-то она поняла. Не в силах добиться эрекции нормальным образом, муж возбуждался, только унижая и избивая ее.
Половой орган старого графа дергался внутри нее, сжимаясь, отталкиваясь, пронзая, причиняя боль.
— Ори громче, скотина!
Слезы душевной боли потекли по раскрасневшимся щекам, застыли в уголках глаз. Она вышла замуж за человека, который упивался жестокостью.
Она выла и визжала, как приказано.
Испустив низкое торжествующее рычание, граф Этьен Фавелл удовлетворенно выдохнул воздух и затих.
Арлетта перестала быть девственницей.
Притаившись возле двери опочивальни, Петронилла в немой ярости сжимала кулаки и давала себе слово удвоить содержание ивового экстракта в завтрашней выпивке графа.
Этой ночью Петронилла почти не спала. Ей не давало покоя отнюдь не сочувствие к Арлетте из-за жестокого обращения с нею графа. Ворочаясь с боку на бок в одной из комнат для гостей, она больше всего опасалась, что у молодоженов может родиться ребенок.
— Не хватило, — все повторяла она, вздыхая и моля небо, чтобы Этьен не овладел своей женой вторично, покуда она не приготовит и не споит ему другое, более сильное зелье. — Надо было и в первый раз дать ему побольше, но уж теперь-то я обязательно удвою объем и посмотрю, как это подействует.
Петронилла и Луи были приглашены в Ля Фортресс всего на неделю, а затем у них намечалась поездка в Ля Рок-Гажеак. Хватит ли Петронилле этого времени, чтобы установить, какую дозу надо графу, чтобы он оказался бессилен овладеть своею молодой женой? С одной стороны, когда она покупала снадобья у уже известной нам знахарки, та предупредила ее, что разные люди по-разному реагируют на одно и то же лекарство. Наверное, если так обстояло дело с лекарствами, то же самое было и с ядами.
Как только слово «яд» пришло Петронилле на ум, по ее спине пробежал неприятный холодок. Она собиралась не отравить графа, а всего лишь только отнять у него возможность овладеть молодой супругой. На полочке в доме ведьмы она видела и более сильные лекарства, однако решила, что не будет прибегать к чересчур сильным средствам. Настоящие яды могли повлечь за собой массу неприятных последствий. Допустим, при осмотре мертвого тела определят факт отравления. Нет, отрава была делом слишком рискованным. Однако почему бы ей не попробовать травку, которая обычно считалась безвредной? И ее всегда использовали коновалы для лечения вздутия живота у скота. Мало кто знал, что в больших количествах она могла сделать мужчину бессильным. Так намного вернее и безопаснее. Граф был человеком пожилым, все равно ему скоро умирать. Ей не придется долго «пользовать» его. Дело представлялось верным.
Петронилла надеялась, что, Этьен, даже имея с женой интимную близость хоть десять раз за ночь, все равно не сможет зачать ребенка. Однако стопроцентной уверенности у нее не было. Все прежние жены графа оставались бездетными, хоть тогда Петронилла не вмешивалась. Первая из них к тому времени, когда они познакомились с Луи, была давно мертва. И в отношения Этьена со второй супругой, Клодиной, Петронилла не вмешивалась. Сама недавно замужем, она тогда несколько побаивалась графа — мысль о том, что неплохо бы опоить благодетеля чем-нибудь этаким, впрочем, и тогда приходила ей в голову, так как с самого начала она очень болезненно воспринимала проблемы своего мужа. Но она не рискнула. И детей все равно не было. Должно быть, граф Этьен просто свел в могилу двух первых жен — то, что происходило в первую их с Арлеттой брачную ночь, нельзя было назвать любовью, — и теперь целенаправленно вгонял туда же и третью жену.
Но теперь Петронилла была намного старше и хитрее. У нее было два прекрасных сына — Вильям и Лоренс. Раз Луи отмахивается от этих проблем — что ж, тем лучше. У нее будут развязаны руки. Она сделает своих сыновей похожими на себя, воспитает их такими же честолюбивыми и амбициозными. Ради своих детей она готова поставить на карту все. Это необходимо, ибо кто же еще порадеет об их интересах? Луи, что ли? Петрониллу приводила в ужас одна мысль о том, что в один злополучный день графское семя окрепнет и Арлетта зачнет наследника.
Поэтому нужно было срочно набрать тайком необходимое количество ивовой листвы, чтобы Этьен остался импотентом до конца недели.
Тогда она окажется на одну ступеньку ближе к тому моменту, когда Луи станет графом. В темноте, лежа в постели, она искривила губы. Завтра она удвоит дозу.
На следующий вечер граф Этьен неумеренно хлебнул из бочонка бонэского, что был подарен племянником и его женой на свадьбу.
Когда граф и его жена направились на второй этаж донжона, туда, где располагались семейные апартаменты, Петронилла последовала за ними. Она, пригнувшись, устроилась на лестнице на полпролета ниже. Граф с женой разошлись в смежные комнаты. Этьен позвал пажа. Его зеленые глаза сердито сверкали в желтом свете факелов, вино и усталость исказили черты лица. Он выглядел глубоким стариком.
— Марк! Марк! — звал он настойчиво и сердито. — Черти тебя, что ли, унесли? Вечно путаешься под ногами, когда ты не нужен, а как нужен — не дозовешься.
— Могу я помочь вам, господин? — осведомилась Арлетта, выходя из комнатки на лестницу.
— Вряд ли. Какой от тебя толк по ночам? Марк! Марк!
В эту минуту Марк — длинноногий и нескладный паренек лет двенадцати, с копной темных волос и россыпью веснушек на приплюснутом угловатом лице, примчался, прыгая сразу через три ступеньки.
— К вашим услугам, господин мой!
— Ты приготовил мне горячий напиток из вина и яичных желтков? — сердито спросил граф.
Это питье обычно готовилось на ночь из сладкой медовой сыты, приправленной имбирем и шафраном, с добавлением молотого миндаля.
— Конечно, господин. Греется у огня.
— Ну, тогда ладно. — Граф Этьен посмотрел на жену, как бы отпуская ее на покой. — Доброй ночи, мадам.
— Доброй ночи, мой господин.
Графиня видела, как ее супруг положил руку на плечо слуги, чтобы не упасть, переступая порог, и удалился в свою комнату.
Петронилла отчетливо слышала, как Арлетта облегченно вздохнула, затем повернулась и пошла в отведенный ей покой.
По лестнице следом за женой поднялся Луи.
— Идешь? — сказал он, с улыбкой трогая ее за руку.
— Сейчас, погоди. — Между комнатами графа и графини имелась дверь, и Петронилле очень хотелось знать, будет ли она открыта ночью. Она кивнула в направлении уборной. — Мне нужно кое-куда по делам.
Луи кивнул, выпустил ее руку и пошагал по лестнице один.
— Жду тебя, женушка.
Петронилла на цыпочках подкралась к двери опочивальни и приникла к щели в двери.
Она видела, как паж Марк помогал графу раздеться и подал ему в постель горячий грог. Она слышала, как он кряхтел, вытаскивая свой матрас из-под хозяйской кровати. Затем стало темно, так как задули свечи. Матрас слуги, набитый резаной соломой, зашуршал, как только тот улегся на него. Едва ли граф собирался нанести ночной визит жене в присутствии пажа, храпящего прямо тут же, на полу. Но Петронилла все же хотела удостовериться. Если граф все-таки встанет и пойдет к жене, ей нужно было знать, что у него получится.
Через десять минут из спальни графа раздался храп спящих, и Петронилла отправилась к себе в спальню и легла подле мужа. Луи, по счастью, не очень-то налегал на подаренное им же самим вино. Он пока еще не стал графом, но, благословение небес, не был ни садистом, ни импотентом.
За обедом следующего дня граф пил поменьше, чем намедни, но вино было все из того же заветного бочонка.
Петронилла поняла, что идея поднести в подарок вино была внушена ей свыше. Граф втягивал густую красную жидкость с таким удовольствием, что, наблюдая за ним, она решила — беспокоиться не о чем, им с Луи можно возвращаться домой. Надо было только устроить так, чтобы граф Этьен получал вино из погребка ее отца, а не откуда-либо еще. А она-то со своей стороны позаботится, чтобы поток хмельной отравы не иссякал.
Чтобы определить точную дозировку, она подсчитает количество кубков, которые граф выпивает за один присест. Тогда она подмешает в каждый бочонок точно определенное количество листьев, а о постоянстве потребления позаботится сам граф. И никто ничего не узнает.
А если еще кто-либо хлебнет из хозяйского бочонка? Такое вполне могло случиться, но это так, мелочи. Ну, пусть сэр Вальтер выпьет кубок-другой. Худшее, что может быть, так это то, что леди Клеменсия в одну из ночей немного недополучит в скорости и подъеме. Потерпит, куда денется… Или, скажем, Гвионн пригубит… Эта шлюха, жена арфиста, которая, как утверждали слухи, обслуживала и законного мужа, Бартелеми, и бретонского рыцаря, на одну ночку найдет более теплый прием у рогоносца, чем у любовника. Все это мелочь, пустяки; в этом замке только граф Этьен пил бонэское много и постоянно.
Сообразив, что ей следовало делать, и убедившись во всесторонних преимуществах своего плана, Петронилла могла спать спокойно. Но этой ночью она все-таки решила продолжить слежку.
Когда все прочие разошлись, Петронилла снова отпросилась — все туда же — у мужа, и заняла свой обычный дозор под дверью.
Граф Этьен решил провести ночь с молодой женой. Марка оставили в зале, где он устроился спать на циновке, закутавшись в ветхий плащ.
Петронилла припала к заветной щелочке и напрягла слух, чтобы уловить малейший стук и шорох.
Граф стоял спиной к двери, разглядывая Арлетту.
— Ну, девка? — обратился он к жене. — Чего, дуреха, ждешь? Сегодня придется исполнить супружеские обязанности. Раздевайся.
Как грубо и резко звучал его голос в уединении опочивальни, думала Петронилла, как он был не похож на обычный его голос.
Он забрался в постель и сел в ней. Арлетта все еще расстегивала халат, путаясь в хитросплетениях завязок и застежек. Девушка была испугана, — поняла Петронилла. После такой брачной ночи, какая у нее была, та до смерти боится садиста-мужа. Наблюдательнице стало не по себе. Ей не хотелось снова видеть это. Пришлось вспомнить, что если дело пойдет так и дальше, Луи, или Вильям обязательно станут графами. Эта мысль помогла ей побороть минутную слабость.
Верхнее платье Арлетты упало на пол возле ее ног, за ним последовала и туника. Молодая графиня перешагнула через них, а затем, подняв одежды, сложила их на крышку ларя. Она была молода, стройна, прекрасна, и при всем том тряслась, как березовый листок под ветром.
— Ну-ка, иди сюда, жена. Сними с меня сапожки.
Арлетта прошлепала босыми ногами к постели и, как только она подошла на расстояние вытянутой руки, граф грубо цапнул ее за одну из грудей.
Арлетта издала приглушенный крик.
Этьен усмехнулся, залез рукой ей в волосы и с силой ударил ее лицом себе о коленку. Он все еще был полностью одет. Тут же он запустил потную пятерню жене между ног.
Голова девушки раскачивалась из стороны в сторону, ее лицо, обрамленное рыжими волосами, покраснело от прилива крови. Волосы разметались по щекам, словно язычки пламени. Петронилла увидела пару испуганных голубых глаз и приметила, как Арлетта закусила губы, чтобы не закричать.
— Суха, как щепка, как бревно, — объявил граф после тщательного изучения заветного места. Затем он с силой оттолкнул жену от себя, а когда та упала на пол, с размаху пнул ее сапогом в нежное розовое бедро. — На колени, самка!
— О, господин мой! — Арлетта уже стояла на коленях на персидском ковре возле ложа своего повелителя, ее волосы были откинуты назад. Рыжие волосы, белая холеная кожа, сливового цвета синяк на бедре. — Чего ты хочешь от меня?
Граф Этьен рывком содрал с себя тунику, отбросил на кровать наборный пояс и развязал гульфик. Он взял одну из девичьих рук и засунул ее себе в пах.
— Удовольствуй меня. Пошла, пошла, девка! Я хочу начинить тебя своим семенем. Поласкай моего жеребчика, и он будет объезжать тебя всю ночь!
Арлетта делала все, что могла. Петронилла могла видеть это. Несколько минут графиня пыталась развеселить обвислый член своего благоверного, а ее муж все это время мял и трепал ее груди с такой силой, что Петронилле захотелось отвернуться. Она была рада, что Арлетта не выла, не вопила. Она была рада, что ласкающие потирания молодой жены не могли возбудить опившегося мужа — это означало, что зелье действует. Она теперь знает дозировку.
Наконец граф угрюмо посмотрел на свой вялый конец и богохульно выругался.
— Лижи пастью, подлюка!
На мгновение в опочивальне повисла недоуменная тишина.
— Я не поняла вас, господин.
Муж не торопясь сграбастал сколько убралось в пригоршню рыжих волос и пригнул голову жены вниз.
— Делай, что приказано! Работай язычком.
С испуганным вскриком Арлетта отскочила от постели и встала с колен. Ее взгляд был безумен.
— Нет, нет! Я сделаю многое для вас, муж мой и господин мой, но я не могу сделать это!
Лицо графа потемнело и он в полутьме зашарил вокруг себя в поисках пояса.
Петронилла затаила дыхание.
— Приблизься, красавица…
Длинные рыжие пряди, словно змеи, взметнулись вокруг головы Арлетты, раскачиваясь в такт ее движениям.
Граф Этьен встал на ноги, а его жена, обнаженная, словно младенец, обхватила его пятки.
К счастью для Петрониллы, она не бросилась к двери, так как та не успела бы убраться вовремя. Граф метался по опочивальне с резвостью тридцатилетнего. В один миг он связал руки жены за спиной и швырнул ее, плачущую, на постель.
— Я научу тебя, как не повиноваться мужу, — заорал он, и в его руках появилась плеть для верховой езды. — Ох и научу!
Согнув плеть, он попробовал ее на жесткость и пару раз взмахнул ей.
Петронилла буквально прилипла к двери, не в силах оторваться от такого редкостного зрелища. Арлетта, распростертая на покрывалах, была столь прекрасна, столь беспомощна. Кроме синяка на бедре, ее кожа пока была незапятнанна, как кожица спелого персика.
В воздухе свистнула плеть. На белых девичьих ягодицах вздулась багрово-красная полоса.
В горле у Петрониллы стало горько от желчи. Она не хотела смотреть на истязание, но и оторваться не могла. Приходилось смотреть, в противном случае ее детям грозит жалкое прозябание рядом с роскошью и богатством детей этой девки. Она проглотила комок в горле и утерлась рукавом.
Плеть свистнула еще раз, и еще…
Арлетта стиснула зубы и молчала, и это было очень хорошо. Если бы она кричала, как орут истязаемые еврейки, Петронилла не вынесла бы этого душераздирающего зрелища.
Когда граф отшвырнул плеть и пинком скинул исполосованное тело с кровати, Петронилла на мгновение отвернулась от щели.
Ей было противно, но она победила. Как бы ни лупцевал жену граф, как бы ни унижал, но он все же не влез на нее. Чего еще надо?
Травка помогала. Если у графини начнутся месячные, что будет доказательством того, что она не зачала от графа в первую ночь, Петронилла могла спокойно ехать в Ля Рок-Гажеак и знать, что со временем все земли графа будут принадлежать ей и ее мужу.
Наступил канун Рождества, а с ним много шума и веселья.
Лаяли и скулили псы, путаясь под ногами, в то время как слуги втаскивали в зал дубовые поленья, которые традиционно сжигали в Святки. Их щеки и носы были красны от мороза. Они натаскали на обуви грязи с улицы, завозив все тростниковые подстилки, но никто и слова не сказал.
Из падуба навертели венков и развесили их на гвоздях по стенам. Длинные плети темно-зеленого, блестящего матовым блеском плюща свивали в толстые гирлянды и развешивали их между больших гобеленов. С выступов стен свисали веточки омелы, которые специально прицепляли к подсвечникам и канделябрам, утыканным тоненькими белыми свечками, использующимися исключительно в главный христианский праздник года.
В галерее для певцов Бартелеми ле Харпур настраивал арфу, а его черноволосая жена Анна разучивала новую альбу — песню утренней зари, которую она должна была исполнить перед всеми после рождественского богослужения.
Горел камин, желтые языки вздымались на ярд и выше, и все же воздух был прохладен, и дыхание работающих тут и там людей поднималось паром к сводам. На огонь водрузили котел пряного вина для подогрева, начистили и подготовили черпаки и кубки; сладкие запахи меда, гвоздики и корицы смешивались с повседневными запахами псины, дыма от горящих дров и немытых человеческих тел.
Был сочельник. Арлетта стояла под лесенкой, показывая, как развесить плющ. На губах у нее была улыбка, в сердце — свинцовая тяжесть. Ее мысли были далеко; она вспоминала трагические перипетии своей жизни.
Сэр Гвионн появился рядом с певцами и заговорил с Анной ле Харпур. Бартелеми не обратил на соперника внимание, даже не глянул на рыцаря. Странно, странно… Рыцарь нагнулся к уху певицы, и даже с такого расстояния Арлетта могла видеть, что щеки Анны порозовели, глаза сделались блестящими, живыми. Такими они никогда не были, когда она говорила со своим законным мужем. Потом сэр Гвионн откланялся и вышел из галереи, но на прощанье фамильярно шлепнул ее по ляжке.
А рохля Бартелеми в это время сосредоточенно настраивал струны своей арфы.
Очень странно. Может быть, Леклерк и девица были любовниками? Знал ли об этом муж?
— Нет, нет, Вероника. — Арлетта строго выговаривала девушке на лестнице, а в мыслях все крутились Гвионн и мадам ле Харпур, и их, видимо, серьезный разговор, невольным свидетелем которого она только что стала. Она хотела знать, какой становится жизнь, если есть тот, кто будет заботиться о тебе, любить тебя, и нет того, кто ненавидит тебя.
— Да не так, Вероника. Привяжи плющ к шесту с багровой лентой. Ну-ка, слезай, я покажу тебе, как нужно было сделать.
Она одернула рукава халата — как хорошо, что они такие длинные и облегающие. Это скрывало следы побоев на руках. Прошлой ночью граф привязал ее к спинке кровати и истязал сильнее обычного. Она не могла ни обороняться, ни убежать от садиста. Ее бедра, груди и живот были покрыты синяками и ожогами. В последнее время граф взял моду бить ее просто ради удовольствия. Он овладел ею только однажды, в брачную ночь, за три месяца до этого, и с тех пор ему очень хотелось повторить свой подвиг. Особенно он озверел, когда у Арлетты начались очередные месячные, и он понял, что после того раза она не понесла. Однако у него ничего не получалось, и граф, чтобы как-то компенсировать бесплодные попытки поднять свою улетучивающуюся потенцию, изобретал все новые истязания.
Только недавно Арлетта осознала, что графская челядь и слуги вряд ли знали обо всем, что творилось в их комнате пыток. Как бы граф ни бушевал, осыпая ее ударами, он никогда не бил ее в лицо или по кистям рук. Он не оставил на ней ни одного следа, который могли бы заметить посторонние. И сама Арлетта пыталась поменьше кричать во время истязаний, регулярно устраиваемых ей мужем. На людях граф Этьен был ласковым заботливым супругом. Знала ли Вероника, как она страдала? Знали ли сэр Жилль, и ее собственный рыцарь, сэр Гвионн?
Арлетта научилась ненавидеть своего супруга.
Жаловаться ли ей на жизнь? А если да, то кому? Кто мог бы помочь? И что бы они сказали? Она представляла, как все будут недоумевать, как она осмеливается быть недовольной тем, ради кого семь долгих лет просидела в холодной башне. Семь лет, и вот результат. Она никогда и не рассчитывала на любовь, ей было достаточно власти. Но у нее так и не появилось власти, только ненависть, только груди и бедра, которые саднило, которые причиняли ей такую боль, что она передвигалась, словно старуха. Она даже не могла позволить себе встать на передвижную лесенку, чтобы самой прицепить веточки плюща к потолку — она, без труда влезавшая на любое дерево в лесу близ Хуэльгастеля.
Арлетта протянула вверх исщипанную руку и перевязала гирлянду пунцовой сатиновой лентой.
— Так это делается, Вероника, — поучающе произнесла она, закручивая ленту большим пышным бантом.
В последнее время граф Этьен начал вдобавок ко всему обзывать ее самыми последними словами во французском языке. Он бранил, пилил, упрекал, укорял ее.
— Так не было ни с одной из двух моих покойных жен, — повторял он каждый раз, когда эрекция не наступала, — по крайней мере, они мне доставляли удовольствие, и у меня были шансы зачать наследника. Но с тобой дело безнадежное, никакой радости, и никакой надежды на сына. Разве что произойдет чудо.
Мысль выйти замуж за Этьена казалась такой многообещающей, когда она только прибыла в его замок. Он был мил и обходителен с нею, непритворно добр. Стал ли граф по-иному относиться к ней с того момента, когда она дерзко бросила ему вызов? Была ли его гордыня настолько велика, что не существовало никаких путей к примирению? Больше всего ей хотелось вернуться назад в прошлое и начать все сначала. Она понимала, что немалая часть вины лежала и на ней тоже. Но неужели чувство оскорбленной мужской гордости настолько ослепило супруга, что он не мог разглядеть своих собственных, и немалых, грехов? Королева Элеанор и прелаты встали на ее сторону, и по этой причине граф был принужден взять ее в жены. Но до того он все же нарушил данное при свидетелях слово. О, если бы можно было вернуться назад и начать все сначала. Если бы…
Погруженная в эти мысли, графиня сама не заметила, как привязала еще одну ленту к жерди. Возврата назад не бывает. Она презирала жестокого мужлана, пусть и носящего графский титул, ибо кто бы ни был прав или виноват в прошлом, делать с нею то, что он проделывал на супружеском ложе каждую ночь, было непростительно. Нет, должен быть кто-то, к кому ей можно было обратиться в ее беде. Должен найтись путь избавления от всех ее бед и тревог.
От мрачных мыслей ее отвлекло случившееся в дверях столпотворение. Приехали леди Петронилла и сэр Луи, которые также получили приглашение прибыть на празднование. Они прихватили с собой своих несносных детей. Петронилла горделиво и властно обнимала мальчиков за плечи. Встретившись с Арлеттой взглядом, она улыбнулась, как бы говоря: «Что, завидуешь? У меня двое сыновей, а у тебя — ни одного».
Арлетта вздохнула и спустилась с лесенки.
Гостья оставила своих несмышленышей у двери и направилась к Арлетте и стоявшей рядом с графиней Веронике. Юбки и намокший от декабрьского дождя плащ Петрониллы волочились по камышам на полу, сдвигая их.
— Милочка моя, — с нарочитой любезностью заворковала жена Луи, обращаясь к хозяйке замка. — Ты должна поберечь себя. Не работать вместе со всякими там слугами, во всяком случае. — Она перешла на шепот, чтобы посторонние не расслышали. — Помни, ты можешь быть беременна.
Арлетте нечего было ответить на злую колкость. Да Петронилла наверняка и не рассчитывала на ответ.
— Рада видеть вас в Ля Фортресс, леди Петронилла, — холодно поприветствовала ее молодая графиня. — Хочется думать, что дорога не слишком вас утомила. Полагаю, вы не откажетесь от кубка подогретого вина; оно прекрасно согреет вас.
В серых, словно морская галька, глазах гостьи загорелся настороженный огонек. Медленно, словно что-то обдумывая, как показалось Арлетте, та стащила с рук длинные перчатки из козлиной кожи, окрашенные в зеленый цвет и опушенные горностаевым мехом. Такой мех редко покупался женам обычных рыцарей, он был слишком дорог и роскошен для них. Как правило, им отделывали одежду принцев и принцесс.
— Да, я бы не отказалась от согревающего душу и тело глотка вина, — призналась Петронилла.
Арлетта провела родственницу к очагу и черпаком на длинной ручке налила ей приправленного пряностями вина, от которого в холодном воздухе шел пар. Кубок был отлит из олова.
— Госпожа моя, что вы подарите супругу на это Рождество? — поинтересовалась Петронилла. — Лично я привезла ему еще одну бочку бонэского, в котором граф души не чает. Замечательное вино!
— Правда? Он будет очень рад. Не далее, чем вчера, виночерпий сообщил, что бонэское почти на исходе. Я даже хотела заказать в городе еще.
Услышав такое, Петронилла всполошилась:
— Нет-нет, этого делать на надо. Я беру на себя обязанность снабжать его этим чудесным напитком, который он так обожает.
— О, Петронилла, мне неудобно злоупотреблять вашей любезностью. В этом нет никакой нужды. Мы достаточно богаты, чтобы заказать его самим.
Петронилла отхлебнула пряного подогретого напитка и передернула плечами.
— Меня это совсем не затруднит. Я получаю его от отца. Я прослушала — так что вы подарите своему супругу на праздник?
— Я нарисовала вид аббатства отцов бенедиктинцев в Сарлате. Он завещал монахам некоторую сумму, чтобы они неотступно молились за спасение его души…
Высокие брови поднялись на самый лоб.
— Как, вы умеете рисовать?
— Само собой. Для основы я выбрала пергамент лучшего сорта. Золотые краски, киноварь и…
— Знаете, ваш муж наверняка задабривает монахов и их Бога, чтобы тот послал ему от вас сына. Да-да, Арлетта, — гнула свою линию гостья, на самом деле нисколько не интересовавшаяся, что там нарисовала на досуге ее собеседница. — Он бы предпочел сына даже самой лучшей миниатюре с изображением аббатства.
Само собой, это было ничто иное, как правда, и ее жестокие слова заставили Арлетту густо покраснеть.
— Лучше не будем говорить об этом, леди Петронилла, — с достоинством ответила графиня.
Петронилла улыбнулась той особенной улыбкой, от которой, отразись она в зеркале, на том наверняка образовалась бы трещина.
— Простите меня, госпожа, мой дурацкий язык завел меня слишком далеко. Пожалуйста, не обижайтесь на меня, глупую, я не хотела сказать вам что-нибудь обидное. Останемся подругами. Ведь скоро Рождество, и нам всем надлежит петь и веселиться.
— Я сама провожу вас в комнату для гостей, — холодно ответила графиня и, пригласив гостью следовать за ней, с высоко поднятой головой вышла из зала.
Хотя Петронилла не сомневалась, что ее зелье действовало, для полноты счастья она хотела видеть результат самолично.
Как и прежде, она оставила своего муженька нежиться на пуховых перинах, устилавших почти весь пол гостиной, и отправилась на разведку к графской опочивальне.
После десяти минут подглядывания в щелку она достаточно насмотрелась. Ее успокоительное работало превосходно. Граф со всей своей мужской гордостью и страстью боролся с ивовыми чарами, но без малейшего результата. Как ни пытался он вогнать себя в азарт, но оставался бессилен. Распяленная лицом вниз на постели, привязанная к столбикам полога запястьями и лодыжками, Арлетта переносила его бессердечное неистовство со стоическим терпением. Глядя на ее тело, беспомощно раскинувшееся среди покрывал, на прыгающего вокруг в гневе и ярости отвратительного голого сатира с зажатым в руке ремнем, Петронилла почувствовала неприятную тяжесть в груди, Ей даже стало жалко бедняжку, как женщине женщину — в конце концов, не Арлетта же была виновата в том, что на нее изливался графский гнев и ненависть. А затем удовлетворенная увиденным — правда, и немного расстроенная, — гостья направилась на нагретое мужем ложе.
И в этот момент, лишь только она повернулась, чтобы идти прочь, на плечо ей упала тяжелая мужская рука. Ее сердце подпрыгнуло.
Перед ней стоял Гвионн Леклерк.
— О, да это вы, леди Петронилла? — любезно произнес молодой рыцарь. — А я слышу какой-то шорох на лестнице. Ну, я и вышел посмотреть, кто там возится.
На самом деле Гвионн, собравшийся навестить Анну, вышел проверить, все ли улеглись — его ночной визит к подруге должен был оставаться незамеченным. Обычно она спала в зале, вместе с Бартелеми и маленьким Жаном. Трое заговорщиков так и продолжали выдавать ее за жену менестреля. Будучи посвящен в рыцари, Гвионн получил в свое распоряжение крохотную квадратную клетушку на третьем ярусе, где когда-то жил сэр Ральф. Раз или два в неделю он приводил туда по ночам Анну.
Связь между молодыми людьми не укрылась от наиболее приметливых из служанок и челядинцев, которые вповалку спали неподалеку и слышали, как та по ночам тихонько выбиралась наружу в обществе Гвионна. Но об этом вслух обычно не говорилось, скорее всего, из-за всеобщей симпатии к умному и красивому певцу. Все думали, что Бартелеми знать не знает о греховной связи своей жены с рыцарем, и не хотели сообщать ему об этом, боясь, что раздосадованный муж тут же покинет Ля Фортресс. Он был человеком свободным и мог идти куда глаза глядят.
Петронилла выпрямилась в полный рост и негодующе уставилась на рыцаря.
— Я тут не возилась, понятно вам, неучтивый молодой человек! Я просто хватилась своей заколки — позолоченной, кстати. Она, должно быть, валяется где-то тут, на лестнице.
Сэр Гвионн, ни слова не говоря, вытащил из держателя факел и подал его благородной даме.
— Вот, возьмите. Посветите-ка мне. Заколка обязательно заблестит в свете факела. Так мы ее быстрее разыщем.
Присев на корточки, он начал шарить по ступенькам.
— Благодарю вас, сэр Гвионн, — сказала Петронилла. Она притворилась, что тоже занята поисками.
Через несколько минут Гвионн поднял голову.
— Это была большая ценность, госпожа?
Жена сэра Луи отвела глаза от шрама, обезображивающего лицо молодого человека. Время не смогло зарубцевать страшную рану.
— Не извольте беспокоиться, сэр Гвионн. У меня есть другие заколки. Просто мне показалось, что когда я проходила здесь, что-то звякнуло. Наверное, мне померещилось. — Она заулыбалась. — Может, утром она найдется там, где и положено ей быть — в укладке у меня в изголовье. — Она спустилась на пару ступенек. — В любом случае, спасибо, вы помогли мне.
— Ради вас я готов и на большее, госпожа.
Гвионн сунул факел обратно в гнездо и с задумчивой улыбкой на устах проводил взглядом Петрониллу, спускавшуюся по лестнице, покачивая широкими бедрами. Должно быть, она его за дурачка держит, если и вправду считает, что он поверит во всю эту чепуху насчет булавок и заколок. Если бы даже Петронилла что-то и обронила, то отправила бы на поиски служанку Розу.
Нет уж, как только Гвионн увидел ее, он сразу смекнул, в чем тут дело. Хитрая бестия пристроилась у двери графской опочивальни, уткнувшись длинным носом в щелку.
Снедаемый любопытством, Гвионн приблизился к косяку и погладил пальцами дверь. На что ей было там глазеть? Зачем бы это Петронилле вынюхивать что-то в заветной комнате? Если леди Фавелл страдала излишним любопытством насчет этих дел, было бы гораздо проще побродить по большому заду в любую ночь и посмотреть, как замужние и женатые слуги катаются друг на друге, едва прикрывшись плащами. В комнате графа она не увидит ничего более пикантного, скорее, наоборот. Граф был староват, а его жена — наивная и неопытная девчонка, как и все эти аристократки, впервые оказавшиеся замужем. Представление у них должно получиться скучноватое.
Итак, если леди Петронилла не наслаждалась мастерством постельных упражнений, значит, для ее любопытства есть какая-то иная причина. Решив, что ему не повредит разведать, в чем дело, Гвионн прислонился плечом к косяку и заглянул в щелку.
Графская опочивальня была плохо освещена, по углам ее лежали густые тени. Там было еще темнее, чем на лестничном пролете — должно быть, огонь в очаге, никем не поддерживаемый, совсем угас. Горела всего одна свечка. Гвионн сощурился; постепенно его глаза привыкли к полумраку. Щель в двери была достаточно большой, чтобы он мог различить в потемках господское ложе.
Сначала рыцарь не осознал весь ужас того, что каждую ночь происходило в этом помещении, но вскоре картина, которую он увидел, заставила его зрачки в ужасе расшириться. Он моргнул и, не веря себе, помотал головой.
Арлетта валялась лицом вниз, раскинув руки и ноги в стороны, как у святого Андрея на кресте. Под живот ей напихали подушек, так, что ее тело вздымалось холмом, вершиной которого являлись ягодицы. Она была прикручена к столбикам балдахина толстой грубой веревкой. В полумраке обнаженное девичье тело отливало лунным блеском. Ее волосы были разбросаны по матрасу, словно она барахталась в рыжих волнах. Лица ее, зарывшегося в перину, не было видно.
Граф был в чем мать родила. Он стоял на коленях позади жены, сгибаясь и распрямляясь, словно отбивая поклоны, тыкаясь в мягкие полукружия передней частью своего таза. Должно быть, он уже поимел ее, как заключил Гвионн при виде обвисшего старческого члена.
Молодой рыцарь почувствовал между ног шевеление; он выпрямился, сложив губы словно бы для свиста, но не издал ни звука. Он недооценил и графа, и его молодую супругу. Кто бы подумал, что дочь де Ронсье внушит такое дикое вожделение этому старому греховоднику? Неудивительно, что Петронилла приклеилась к двери. Такого зрелища Гвионн в жизни не видывал. Интересно, позволила ли бы ему Анна привязать себя подобным образом? Надо будет спросить.
Еще раз нагнувшись к щели, Гвионн заметил еще кое-какие мелочи, при первом взгляде ускользнувшие от его внимания.
В руке у Этьена был толстый кожаный ремень. Гвионн видел, как граф, толкнувшись лобком в тело жены, откидывался назад, а попутно обхаживал ее ремнем по ягодицам. Арлетта содрогалась с каждым ударом, но не подавала голоса. В изумлении рыцарь разглядел синяки и ожоги на ее белых ягодицах, а также полосы на спине и плечах. Да, это не игра, как могло показаться вначале. Это была пытка.
У Гвионна восстало его мужское естество.
Он наблюдал не возбуждающую любовную игру, в которую играли муж с женой ради того, чтобы доставить друг другу удовольствие.
Арлетту истязали.
Странно, но сознание этого не доставило ему удовольствия.
Арлетта Фавелл, рожденная де Ронсье, была истязаема самым грубым, подлым образом, хуже, чем вонючая шлюха во второсортном борделе — и он почувствовал желание помочь ей. Годами он лелеял мысль отомстить ей за то, что ее отец сделал с его родом. Он должен был бы прыгать от восторга при виде того, что ему открылось. Такое унижение! Повторялось ли это каждую ночь? Почему же тогда она не кричала?
Как будто ощутив его сочувствие, Арлетта обернулась белым измученным лицом к двери.
Граф Этьен, минуту передохнув, снова занялся своей женой. Змеей просвистел в воздухе ремень, и еще одна красная полоса добавилась на белой коже.
Кровь бросилась Гвионну в голову. Пусть она дочь ненавистного де Ронсье, но он не имел права просто так стоять и наблюдать за этой пыткой — он ее рыцарь. Необходимо вмешаться. Он сделал бы это ради любой унижаемой и избиваемой женщины, пусть она и была ему врагом. Даже ради собаки или истязаемого мула…
Гвионн вдохнул полной грудью, и поднял руку к засову.
— Ну вот, сучка, — прогремел голос графа. — Я расправился с тобой. Теперь ползи в свою вонючую конуру!
Гвионн отдернул руку и снова прильнул к щелке.
Граф освободил измученную жену и спихнул ее с постели. Она встала на колени — молодое тело светилось на фоне персидского ковра, — села, затем с трудом поднялась на ноги.
Двигаясь, словно старуха, Арлетта удалилась из поля зрения наблюдателя. Через несколько секунд он услышал звук отпираемой двери. Затем дверь захлопнули.
Граф Этьен бросил ремень на пол и, забравшись под покрывало, загасил свечку у изголовья.
Арлетта еле ползла, сгибаясь от унижения и боли, шаркая ногами по тростникам; каждая мышца ее тела болела, каждый сустав ныл. На плечах у нее был наброшен легкий халат. Ее комната была безлюдна — она никогда не позволяла Веронике, ставшей теперь ее горничной вместо замужней Клеменсии, ждать, пока она, разбитая и опустошенная, явится с любовного свидания с графом. Разве можно было допустить, чтобы слуги знали, какая она возвращалась к себе по утрам?! Она не могла заставить графа изменить отношение к ней, но у нее была собственная гордость.
Горшочек с тонкими восковыми свечами стоял у очага. Арлетта выбрала одну с краю, зажгла ее и бессильно опустилась на овчину, служившую ей покрывалом, чтобы немного отдохнуть, а потом вымыться. Она всегда мылась после того, как ее муж насиловал ее.
Ее знобило, как бывало всегда после пытки. Подбросив дров в огонь, она, прищурив глаза, наблюдала за тлеющими угольками и чувствовала, как слезы душат ее. Они медленно текли по щекам, словно кровь из незаживающей раны.
Сквозняк, потянувший из приоткрывшейся двери, покрыл ее спину мурашками. От щелчка засова у нее в груди бешено заколотилось сердце. Но Арлетта была слишком измотана, чтобы двигаться, слишком измучена, чтобы оторваться от созерцания пляшущих языков пламени. Она лишь плотнее запахнула халат на груди.
— Ты мало меня помучил сегодняшней ночью? — спросила она. — Забыл, что эта комната — мое святилище?
— Госпожа…
Арлетта тотчас узнала голос Гвионна Леклерка.
— Сэр Гвионн?! — Она быстро оглянулась. Слишком измученная, чтобы быстро соображать, она потерла ладонью лоб. Глаза ее слезились. — В чем дело? Спешные новости об отце?
— Нет, госпожа. Ничего такого…
Леклерк приблизился и сел на корточки сбоку от постели. Дрова, брошенные Арлеттой в очаг, уже разгорелись, золотистые отблески пламени заплясали по его лицу с выступающими скулами, пересеченному темной полосой шрама. На шее пульсировала жилка.
— В чем дело, сэр Гвионн? Ты не должен входить сюда.
— Я знаю. Прошу прошения, госпожа. — Потерев шею ладонью, Гвионн решился сказать всю правду. — Мне жалко вас, госпожа. Вам плохо? Позвать вашу служанку?
— Веронику? Только не это!
— Вы выглядите… расстроенной. — Он действительно хотел помочь, но не знал, как это сделать. — Госпожа, нужно кого-нибудь позвать. Я схожу за Клеменсией. — Он повернулся к выходу.
— Нет! Прошу вас… — Она поймала его за руку, притягивая к себе и насильно усаживая на овчину. — Клеменсия занята с мужем.
— Но, госпожа, вам срочно нужна чья-то помощь. Вас так обидели…
Он увидел, как к ней пришло осознание происходящего. Арлетта уставилась на него, и Гвионн понял, что она и рассержена, и одновременно тронута до глубины души.
— Ты… ты все знаешь?! Боже мой! Ты знаешь, что этот зверь творит со мною?
Гвионн молча кивнул.
Арлетта проглотила комок в горле и смахнула слезы с ресниц.
— Как? Откуда?
Гвионн отодвинулся от нее:
— Это неважно. Достаточно, что я просто знаю. Я хочу вам помочь.
Мягкий голос Леклерка действовал на нее словно бальзам, успокаивая боль в теле после плетки и ремня старого графа. О, она страдала! Глубокий вздох родился в ее груди.
— Нет. Уходи. Ты мне не нужен. Никто не нужен.
Рывком она отвернулась от него и снова уставилась на пляшущее пламя. Две слезинки побежали по бледным щекам. Арлетта закусила губы, чтобы остановить прилив нежности. Это было непросто — ей всегда нравился молодой Леклерк, и теперь она чувствовала сострадание в его голосе, видела жалость в его зеленых глазах. Это заставляло ее ощущать себя еще более несчастной. Она скрывала свое унижение от служанки. И даже от Клеменсии. Эти три месяца показали ей, что бывают тайны, которые лучше не доверять даже самым близким друзьям.
Граф Этьен заставлял ее чувствовать себя грязной грешницей. Она знала, как он хотел, чтобы она родила ему дитя, но сердцем понимала, что все, что он делал для этого, делалось неверно. Извинений тому не было, и неоткуда было ждать помощи. Муж мог делать со своей женой все, что хотел, такова жизнь. Все говорили: долг жены во всем повиноваться мужу. Она стала графиней, но ее судьба схожа с судьбой ее бесчисленных современниц во всех сословиях. Игрушка в руках садиста, поиграет — сломает — выбросит.
— Никто мне не нужен, — повторила она, словно бы убеждая саму себя.
— Нет, нужен. Я хочу помочь вам, — проговорил Гвионн. — Я никому ничего не скажу. Вы можете довериться мне. — Произнося эти сочувственные слова, он внезапно понял, что не лжет, не выгадывает. Что же это значит? Леклерк должен был помнить, кто он, и кто она. Арлетта — дочь де Ронсье, а он — мститель. Он поклялся соблазнить ее и разрушить ее жизнь, а теперь хотел успокоить ее. Своего врага.
Потом он разберется в своих запутавшихся мыслях. А пока что… Гвионн протянул руку и прикоснулся к ее плечу.
— Госпожа моя…
Она смотрела на него, и ее голубые глаза были полны слез. Губы ее дрожали, волосы были распущены — в мерцании свечи на белую грудь изливалась настоящая золотая река.
Осторожно, чтобы не испугать девушку резким движением, Гвионн откинул волосы с лица госпожи и поднял указательный палец к едва заметной царапине в углу ее рта. Она, конечно же, исчезнет к утру, но разве не было других, покрывавших все ее тело, которые не исчезнут.
— Он избил вас до синяков. Болит?
— Немножко.
Голос ее дрожал от напряжения, словно натянутая тетива перед спуском стрелы. Медленно, подчеркнуто медленно Гвионн обернул прядь длинных волос вокруг ее уха. Он погладил ее по шее подушечками пальцев и остановил руку у горла. Прикосновение было мягким, словно пух из головок чертополоха.
Арлетта судорожно вздохнула. Их взгляды встретились, и, как показалось юноше, в ее глазах светилась такая жажда ласки, такое вожделение…
— Госпожа…
Издав негромкий нечленораздельный вздох, она отвернулась и тотчас с рыданием припала лицом к его груди.
Гвионн обнял ее за плечи и прислонился щекой к ее волосам.
Теперь она сама льнула к нему, нежными пальцами гладя рукав его туники, прижималась телом к его телу и громко, жалобно стонала.
— Тише! Тише! Если войдет граф, нам обоим конец.
Вздохи сделались приглушеннее.
Покалывание и судороги в затекших бедрах означали, что он слишком долго просидел на корточках. Рыцарь поменял позу.
Она крепче сжала объятия.
— Не уходи. Я не буду шуметь.
— А я и не ухожу, — уверил ее Леклерк и, опустившись на ковер, легко перенес Арлетту себе на колени, чтобы успокоить ее, укачивая измученное тело, словно дитя в колыбели.
Ее волосы были густыми и мягкими, намного мягче, чем у Анны, и благоухали мускусом. Если бы он шевельнул головой, они соприкоснулись бы мочками ушей. Теперь вздохи были менее жалобными, скорее страстными. От слез Арлетты туника на его груди намокла. Он покачивался вперед и назад, нежно касаясь ее волос.
Рыдания приутихли, и мученица снова испустила скорбный вздох.
Гвионн продолжал гладить ее по волосам. Ему нравился их яркий оттенок, их плотность, блеск. Всею пятерней он зарывался в мокрые от испарины, напомаженные, свалявшиеся волосы и неторопливо расчесывал их по всей длине. Волосы, длиной до пояса, расстилались по коврику. Гвионн, восхищенно разглядывая их, собирал пряди и укладывал на одну сторону, не подозревая, что их обладательница искоса наблюдает за его действиями. Отблески яркого пламени вспыхивали на изгибах увлажненных волос, переливаясь при свечах.
Уловив ее взгляд, он отдернул ладонь от податливых волос, словно бы и на самом деле его обожгло жарким огнем.
— Извините меня, госпожа. Но у вас и правда роскошные волосы.
— Ты так думаешь? А он ненавидит их. — Последние слова были произнесены с болью в голосе.
Гвионн коснулся кончиками пальцев ее губ.
— Тише, тише, госпожа! Мы должны говорить шепотом. Вы понимаете, что со мною будет, если сейчас войдет граф и застанет нас обоих в таком виде?
— И что же?
— Он обвинит меня в прелюбодеянии. Возможно, оскопит, — сказал Гвионн отвернувшись.
Она побледнела и отпрянула.
— Тогда тебе надо поскорее уйти.
Он попытался усмехнуться.
— А вы сами не хотите, чтобы я остался?
Девушка снова покраснела.
— Да, но раз есть опасность…
Ее смущение выглядело очень мило, но дразнить ее с первого раза было незачем.
— А как насчет вашей спины?
— Спины?!
— Нужно, чтобы кто-нибудь полечил ее. Я и отсюда вижу, что некоторые синяки очень серьезны.
— Но как можно…
Поднявшись с полу, Гвионн поднял Арлетту с колен.
— В этом случае самое разумное будет воспользоваться услугами служанки. Она поможет вам…
— Нет. Мне непереносима жалость в ее глазах. Лучше займись этим ты. Уверена, у тебя получится не хуже.
Она сделала шаг к постели, и, развязав пояс халата, легла.
— Я доверяю тебе, — произнесла Арлетта.
— А я — вам, иначе я бы не стал рисковать головой, если меня застанут здесь. — Не дожидаясь приглашения, Гвионн подошел к лежащей и снял халат с плеч. Он был рыцарем, воином, а значит бойцом; он видел, как его отец, пал пронзенный рукой отца этой девушки. Он знал, что де Ронсье затевал козни и расправы, которые пришлись бы не по нраву даже самым необузданным из вояк местного гарнизона. Но вид синяков и порезов, ожогов и ссадин на нежном невинном теле Арлетты не доставлял его душе удовлетворения. Он поискал свечу и поставил ее перед самым изголовьем. Синяки были давнишними и свежими; синими, зелеными, персиково-желтыми и багровыми. Чудо, что она вообще могла передвигаться.
— Госпожа моя, да этот зверь раскрасил вас во все цвета турнирного вымпела! И в двух местах порезы! Их надо промыть и перевязать.
— Благодарю тебя, — голос ее был приглушен. — Тазик в укладке у противоположной двери.
Гвионн отыскал губку.
— Я буду осторожно, как только смогу.
Пока рыцарь протирал спину и плечи чужой прекрасной даме, стараясь потише нажимать, чтобы не причинить случайной боли, они оба молчали. Но все же в полумраке он подметил, что она впилась верхними зубами в нижнюю губу. Лицо ее было очень печальным, осунувшимся. Он отложил губку в сторону.
— В этой комнате есть смягчающее притирание?
— Вон на той полке. — Она указала пальцем. — Арника, в горшочке.
Леклерк не жалел снадобья, про себя удивляясь, как это граф ухитрился наставить таких разноцветных отметин на теле своей жены. Эта спина была предназначена для поглаживаний, поцелуев, обожания… Поймав себя на том, что его мысли забежали слишком далеко, он сказал:
— Тут мало.
— Есть еще, сейчас я достану…
— Ладно, на сегодня хватит. Вам надо хорошенько выспаться. — Он уложил графиню в постель и укрыл сверху покрывалом.
— Благодарю тебя, Гвионн.
— Могу быть еще чем-либо полезен?
— Пока нет. Еще раз огромное спасибо. Ведь ты не скажешь никому об этом нашем разговоре?
Он покачал головой.
— Ни в коем случае. Я ведь обещал. — Он вспомнил, как на лестнице столкнулся с вездесущей Петрониллой. — Но на вашем месте я бы закрыл дверь опочивальни с внутренней стороны хорошим плотным занавесом. Дерево рассохлось и в нем такие щели, что пролезает даже палец. Я заметил через щелку лучик света, — незачем упоминать о Петронилле, это еще больше расстроило бы ее, — и могут найтись любопытные.
Она, покраснев, кивнула, повернулась на бок и вновь села в постели. Раздался стон.
Гвионн сочувственно кивнул головой.
— Я не замечала щели, — начала оправдываться она, — но все время ощущала сквозняк. Даже думала, откуда он?
Он еще раз улыбнулся.
— Доброй ночи, госпожа моя.
— И тебе доброй ночи, Гвионн. Спи спокойно.
Рыцарь наклонился к руке своей повелительницы, приложился к тыльной стороне ладони и повернулся на каблуках. Дойдя до двери, он оглянулся. Арлетта не изменила позы, лишь приложила согнутую в локте руку к устам, словно возвращая ему поцелуй.
Он улыбнулся в третий раз и бесшумно закрыл дверь.
Той ночью он не пошел к Анне. И не ходил до конца недели — все время принуждая себя думать о мести, он старался почаще попадаться графине на глаза, на случай, если будет ей нужен.
Следующим вечером Арлетта послушалась доброго совета и повесила на двери тканый занавес. Теперь Гвионн прежним способом не мог узнать, когда ей нужны его помощь и сочувствие. Но и эту проблему он решил, пробираясь в ее комнату и ожидая у очага. Дело было опасным, ибо если в это время появилась бы ее служанка и подняла крик — висеть ему еще до наступления рассвета на перекрестке дорог вниз головой. Однако он, не желая останавливаться в своем начинании, гнал из головы подобные мысли. Он должен быть поблизости именно сейчас, когда может оказаться нужнее всего.
А Гвионн становился все более и более нужным Арлетте с каждым днем, потому что граф продолжал истязать ее. Нужно было лечить ее синяки и ушибы, и, кроме того, он помогал ей ласковым словом.
Каждую ночь он утешал и успокаивал несчастную графиню, смазывал ей спину. Она постаралась создать для этого все условия, строго-настрого приказав служанке входить в свою комнату только по особому приглашению.
Они также договорились, что Гвионн мог входить к ней без стука. Шум у двери графини по ночам мог запросто стоить жизни одному из участников ночных приключений, да и второй пришлось бы несладко.
На третью ночь Гвионн, войдя, увидел Арлетту уже в комнате, сидящей перед очагом.
— Он сказал, что не хочет меня сегодня. Говорит, что раскаивается и просит прощения за все, что сделал.
— Должно быть, выпил больше обычного, — предположил рыцарь.
Она передернула плечами.
— Нам-то какая разница? Сегодня я отдохну от его пыток, зачем мне знать остальное? Ползает на коленях перед какой-то деревяшкой, молится. Вбил себе в седую голову, что его импотентность — следствие гнева Божьего за то, что он хотел нарушить наше с ним брачное соглашение. Попы помогли, сам бы не додумался. Говорит, что Эль Шаддай наказал его за попытку отделаться от меня и выбрать себе невесту побогаче. Просит у Бога прощения.
— Ну, а как ваша спина?
— Получше, чем вчера.
— Тогда повторим процедуру.
В канун Крещения граф Этьен хорошенько набрался и, кое-как добравшись до своей комнаты, уложил рядом с собой на полу своего пажа, Марка. Хороший признак, решил Гвионн — в эту ночь Арлетта отдохнет.
И все же он подождал, пока пьяницы в зале не угомонились, чтобы без лишнего риска пробраться к ее двери. Он вошел без стука, как и было уговорено.
Графиня сидела на коврике на своем обычном месте, с кошкой на коленях, а на каминной полке стоял жбан подогретого вина с пряностями. Запах корицы ударял в нос прямо с порога. Увидев его, Арлетта просияла.
— Гвионн! Проходи, садись рядом, — пригласила она. Теперь, после того, как рыцарь неоднократно врачевал ее спину, она рассталась с чувством смущения перед ним, обращаясь к нему, словно бы это был Джехан, или ее родной брат. — Выпьем вместе вина.
— Благодарю вас, госпожа. — Он сел на коврик, скрестив ноги, и пригубил из наполненного пряной влагой кубка. Его удивляло чувство близости, столь неожиданно возникшее между ними. Против своей воли, он еще днем начинал мечтать о ночной встрече. Ему все труднее было помнить, что она была дочерью проклятого де Ронсье, и он должен ненавидеть ее. А также о том, что если их застанут, то обоим будет очень плохо.
Подогретое вино было сладким и очень вкусным. Гвионн смаковал его на языке, чувствовал приятное жжение в горле. Вдруг взор его упал на дверь между комнатами графа и графини.
— Лучше мне не задерживаться надолго.
Арлетта забавлялась с кошкой, с удовольствием гладя мягкую шерстку животного.
— Нет, нет, не надо бояться. Гвионн, хочешь познакомиться с Ноэллой?
— С Ноэллой? — Он посмотрел на кошку без особого интереса. Для него главное назначение этих животных было в истреблении наводнявших замок мышей и крыс. Гвионн ценил котов и кошек ненамного выше той дряни, которую те отлавливали. — А я и не знал, что кошек можно звать по именам.
— Эта зверюшка забрела сюда на самое Рождество и устроилась у моего камина, гордая, словно принцесса. Смотрит на меня так, словно я нищенка перед ее дворцом. Сперва даже в руки не давалась. Но я ее приручила, видишь?
Ноэлла сидела, прижмурив глаза: мягкий комочек меха на коленях у Арлетты.
Леклерк кивнул.
— Мурчит-то как, словно недовольная ведьма.
— Кошки никогда ничем не бывают довольны.
— И толстая, как свинья; вы ее раскормили.
Арлетта засмеялась. Быстрее мысли Гвионн прислонил ладонь к ее губам.
— Чшшш!
Графиня схватила его руку за запястье и отвела в сторону, все еще хихикая. В глазах ее светилась странная смесь насмешки и еще чего-то, что показалось Гвионну похожим на обожание. Его сердце радостно забилось. Он посмотрел на губы Арлетты. Они выглядели мягкими и нежными. Он ей нравился, и понимал это. Внезапно ему захотелось ее поцеловать. Сегодня все ее существо размягчилось, стало полудремотным, чувственным. Белая ручка двигалась по кошечьей спине, поглаживая теплый мех, лаская зверька, наслаждаясь общением с ним. Гвионн неожиданно почувствовал желание, чтобы графиня так гладила
— Не такая уж и толстая, — ответила она. — Скоро будут котята, тупой ты болван.
— Котята? Вон оно что… То есть… — промямлил он, не зная, что сказать. Видя, что Арлетта ждет продолжения, добавил: — А когда?
— Да в любой момент, надо думать.
В свете огня волосы Арлетты окружали ее лицо золотистым нимбом, окрашивая щеки в бархатный оттенок.
Гвионн вздрогнул и неловко поднялся на ноги.
— Мне лучше уйти. Вам сегодня не нужна моя помощь?
— Нет, — разочаровала его она.
Сняв кошку с коленей, Арлетта встала и сделала несколько шагов в его сторону. На ходу она завязала тесемки своего халата. По опыту он знал, что в своей комнате графиня обходилась без нижнего белья. Он сжал кулаки, чтобы совладать с чувством, обуревавшим его. Он неплохо знал, что такое страсть. Но ведь раньше ему было наплевать на графиню Арлетту Фавелл. Его волновала только Анна, его жена.
Лишь вчера он был в этой комнате с Арлеттой, видел ее обнаженное тело. Он умащивал ее расплывающиеся синяки мазью из арники и еле сдерживал животные чувства. Но то, что сейчас с ним происходит…
Он отвел взгляд от бледной кожи, так плавно переходящей в изгиб, наполовину скрытый вырезом одежды. Он пытался не думать о ее маленьких грудях, которые, хоть он их никогда не касался, наверняка убрались бы, по одной, конечно, в его ладонь.
— Он не мучил меня уже неделю, — призналась она. — Мне стало много лучше. Та первая ночь, когда ты, Гвионн, пришел, была самой ужасной. Я думаю, что это оказалось чересчур даже для старого маньяка, так как через несколько дней он заявил мне, что если у нас и не будет детей, то винить за это он станет исключительно себя.
— Я рад. Если бы это продолжилось, боюсь, я мог бы сделать что-нибудь очень глупое.
Ее взгляд потеплел, на губах появилась улыбка.
— Правда? Без этого лучше обойтись, но я благодарю тебя за сочувствие.
Гвионн снова повернулся лицом к двери.
— Гвионн? — Ее голос заставил его вздрогнуть и обернуться. — В чем дело? Насупился, как ребенок. Я что, разозлила или расстроила тебя?
— Разозлили меня? О, небесное воинство, я далек от гнева, как никогда.
— Так что же случилось?
Ее лицо, обращенное к нему, было словно свежераспустившийся бутон, цветок любви доверчивой, признательной, который почувствовал над собою тепло руки, наклонившейся его погладить и сорвать. Оно словно тянулось на тонком стебельке ему навстречу. Гвионн начал терять голову. Никто на свете, даже Анна, не вызывали в нем такую бешеную страсть.
Он не мог сопротивляться ее чарам.
Может быть и не нужно противиться им? Взять и овладеть ею прямо сейчас — о, это было бы чудеснейшей местью, на которую он только мог рассчитывать. Он любил бы ее с изысканной утонченностью, заставил бы ее по уши втюриться в него. Скорее всего, это было бы несложно. До сих пор она знала только ненависть и жестокость. Если проявить чуточку заботы… Потом, когда она признается ему в любви, он ее, конечно, бросит. Надо разбить ее сердце, как ее отец сделал с ним, и оставить в лапах чудовища-мужа. Вот это будет месть что надо!
Он прикоснулся к локону золотисто-рыжих волос. Накрутил завиток на палец, словно виноградную лозу. Да, девочка хороша. Под тканью халата вырисовывались манящие очертания ее круглых грудей, длинные стройные ножки… Ее широко раскрытые глаза казались огромными; он словно тонул в них…
Гвионн не успел обдумать свои последующие действия, как его рука обвила ее шею, а другая скользнула вокруг талии, притянув гибкое тело к себе.
В улыбке она подняла к нему лицо. Их губы встретились.
Он подарил ей нежный поцелуй, один из тех, что юноша дарит своей первой возлюбленной.
«О, как он ласков, — думала Арлетта. — И как обходителен». Она молча наслаждалась этим новым и очень приятным ощущением.
Медленно, деликатно губы Гвионна касались ее губ. Так легко, что она почти не ощущала этого прикосновения. Это приносило радость, не то, что грубые укусы графа.
С той самой минуты, как они заговорили о Ноэлле, Арлетта понимала, что ее неудержимо тянет к нему ради этого самого поцелуя, однако деликатность и осторожность в чувствах молодого рыцаря поразили ее. Он целовался по-королевски. Она хотела, чтобы он схватил ее и целовал, покуда она не упадет в обморок от счастья. Но так было еще лучше, куда лучше. Как легко она себя чувствовала наедине с ним! Она обняла его, погладила по щеке, а когда он оторвался от ее губ, одарила его целомудренной, но приязненной улыбкой. Арлетта, словно рыбка, выскользнула из его объятий, и уступая ее движению, он тут же выпустил ее. В ее зеленых глазах горел вопрос. «Что же дальше?» — спрашивали они. Его теплая нежная рука поглаживала мочку ее уха.
Обмирая от нежданной радости поцелуя, полученного от мужчины, который сам угадывал ее желания, Арлетта вложила все свои чувства в улыбку, взяла его ладонь, и их губы соединились в еще одном головокружительно нежном прекрасном чистом лобзании.
Гвионн не мог и представить, что ему будет так тяжело справляться со своими собственными чувствами. Его сердце билось так часто и громко, что он удивлялся, почему граф до сих пор не пробудился и не прибежал сюда, и половина обитателей замка с ним. Арлетта отвечала на его поцелуи со все большим жаром. Умелый соблазнитель, он играл с ней, уклоняясь от тянущихся к нему губ. Она же всем телом наклонялась вперед, и их зубы соприкасались. Она была такой желанной, что каждый поцелуй пронзал его сердце острой болью. И тут ему пришло на ум, что Арлетта против него беззащитна.
Он расцепил ее объятия.
— Арлетта, мы не должны… Ведь мы… — к счастью, он успел поправиться, недоговорив того, что хотел сказать, — ты в браке. Мы вступаем на опасную дорогу.
Девушка легко пробежалась подушечками пальчиков по покрытой шрамом щеке Гвионна. И еще раз, только теперь уже вдоль шрама, снизу вверх. Когда Гвионн держал ее в объятиях, она забывала о своем замужестве. Ее пульс учащенно бился в страхе, что в любую минуту из двери может появиться старый граф, но ощущение опасности только обостряло чувства, придавая им остроту.
Счастливая Арлетта пыталась вспомнить, когда же она испытывала нечто подобное, но не могла. Как много лет прошло понапрасну… Почему же теперь она не имеет права хоть на маленький кусочек счастья, даже если это была любовь на час?
А именно так и будет, подсказывала ей холодная логика. Она была графиней Фавелл, и любой плотский контакт с рыцарем Гвионном Леклерком мог кончиться катастрофически для них обоих.
— Ну и пусть, это справедливая цена, — прошептала она сама себе.
— Что?
— Ничего. Не обращай внимания. — Пробуя глубину шрама ноготком, Арлетта, сама того не желая, направила его мысли на другой путь. Ей не хотелось думать о расставании в самом начале встречи. У нее было право на счастье, выстраданное и вымученное, и она приложит все усилия, чтобы оно продлилось как можно дольше. — Тебе не больно, когда я делаю так?
— Нет.
Мысли Гвионна путались. С одной стороны, он много лет ждал подобного момента, вынашивая планы мести. Еще когда она спасла его в бурном море, он мог соблазнить ее. С тех пор он провел много бессонных ночей, сожалея об упущенной возможности и горько казня себя за слабость. Даже теперь, когда Анна была рядом с ним, он, сжимая ее в объятиях, мечтал о тех карах, которые обрушит на голову Арлетты, как только представится подходящий случай.
И вот время пришло; спелое яблоко у него в руках, можно рвать, а он вместо этого думает только о том, как бы не обидеть ее, не причинить ей боль, физическую или душевную.
— Я готова целовать твой шрам днем и ночью, — прошептала графиня, в блаженном неведении относительно скрытого смысла сказанных ею слов; не зная, кто и при каких обстоятельствах нанес Гвионну эту рану. Щеки ее заливал румянец. — Ты очень сладко целуешься; я никогда не знала, как сладки поцелуи любовника.
— Мы еще не любовники, — возразил Гвионн.
Она засунула его руку в вырез своего халата и положила себе на грудь. Невозможно поверить, но выражение ее лица было доверчивое, невинное и соблазняющее одновременно. Ее грудь была теплой и тугой, как раз под его ладонь. Гвионн с трудом подавил желание прижаться к графине всем своим телом.
— Нет, лучше не делать этого…
Ее глаза, дымчатые в мерцающем свете свечи, манили, звали к очередному поцелую. Здравый смысл улетучивался. Гвионн отказался от попыток привести в порядок свои мысли, и склонился к ее лицу.
Арлетта таяла в его руках, без боязни, без страха.
— О, Гвионн! — простонала она, когда они снова сблизились.
Сжимая ее в объятиях, он нащупал кончик пояса и потянул за него. Ее одежда упала на пол.
— Арлетта… — У него перехватило дыхание. — Как ты прекрасна!
— И ты тоже, — с улыбкой ответила она.
Они сплелись воедино и упали на ковер. Потревоженная кошка метнулась прочь.
— Мы испугали Ноэллу, — прошептала Арлетта, нежно улыбаясь рыцарю.
— Забудь про нее, — прошептал Гвионн, взвешивая на ладони ворох шелковистых волос и ища губами и языком мочку ее уха.
Арлетта, преисполненная ликования, захлебывалась смехом.
— О, я люблю это!
— Правда? А если так?
— А-ах! Словно в раю!
— А так? — Его рука скользнула вниз, по теплым изгибам ее тела, нежно, неторопливо.
— Да, да, клянусь всеми мощами Франции, да! — Стон наслаждения. — О, еще, еще, не останавливайся!
— Милая моя, — шептал он ей в ухо. — Хоть раз кто-нибудь сказал тебе, сколь ты великолепна?
Она отрицательно покачала головой.
И вот его рука прикоснулась к треугольнику рыжих волос меж тугих бедер. Пальцы остановились, а затем медленно поползли дальше.
— А так нравится? — Он вложил в свой голос столько нежности, сколько мог.
— Да! — выдохнула она. — Да, да! О, Гвионн, скажи мне, что надо делать. Гвионн! Поцелуй меня, дорогой!
Гвионна не надо было упрашивать.
— О Господи, сладкий, только не останавливайся, — шептала она ему в самое ухо. — Нет, нет, не останавливайся.
Такое наслаждение Гвионн испытывал впервые в жизни. Никогда прежде он не был так счастлив.
Но разве этого он добивался?
Арлетта никогда не испытывала ничего подобного. Все ее мысли, без остатка, заполнил Гвионн Леклерк. Он был и добр, и обходителен, и красив собою; когда он прикасался к ней, кровь приливала к ее лицу, а в теле появлялась необычайная легкость, никогда ранее не испытываемая.
Она не могла наглядеться на него. Она жаждала его любви, его поцелуев, снова и снова вспоминала восхитительную тяжесть его тела. За одну ночь Гвионн Леклерк превратил ее из испуганной фригидной девчонки в чувственную женщину, страстную и неукротимую в своем вожделении. Она мечтала о нем, тосковала без него, словно хотела наверстать все, что упустила за месяцы страданий, за долгие годы ожидания в башне.
Любовники осмелели, и частенько занимались любовью при свечах в комнатке, смежной с графской. Пока что удача им сопутствовала, и, несмотря на всю опасность их запретного союза, никто их них даже не помышлял о том риске, которому они подвергались. Любовь словно околдовала их, как Тристана и Изольду, они словно попали под чары столь могучие, что ничто на земле не имело силы над ними — ни долг, ни здравый смысл, ни христианская мораль.
Арлетта все дни ходила, как во сне. Она была королевой Джиневерой, Гвионн был ее Ланселотом. Граф Этьен, само собой разумеется, играл роль старого рогоносца короля Артура. Арлетта нисколько не жалела его, как сочувствовала самому Артуру, читая о приключениях рыцарей Круглого стола в стихотворных романах Васа[11].
Арлетта была очарована Гвионном настолько сильно, что боялась лишь одного — забеременеть от него.
В канун праздника Крещения, когда они впервые стали любовниками, все произошло слишком внезапно. В тот раз они ничего не предприняли, чтобы предостеречься от беременности. Арлетта знала, как это делается — надо было просто пропитать губку едким уксусом и перед его приходом затолкать ее поглубже. Она никогда не говорила своему любовнику об этом древнем, как мир, ухищрении, и сам факт того, что Гвионн никогда не упоминал о возможности появления вполне осязаемых плодов их любви, убеждал ее в мысли, что он был очарован их отношениями не меньше, чем она.
Арлетта не забыла о многозначительном обмене знаками между Гвионном и Анной ле Харпур, который она как-то раз наблюдала в галерее, где размещались певцы и танцоры. Теперь, когда Гвионн заходил туда, она внимательно следила за ним. Если Арлетта замечала, что он общается с женой музыканта, она начинала столь сильно ревновать его, что готова была с лица земли стереть неотесанную крестьянку. Теперь у рыцаря была она. Зачем ему еще в придачу к ней эта певица?
Анна вскоре заметила перемены в своем муже. Он не прекратил брать ее к себе в постель, но такие ночи стали случаться реже, и когда она просила его открыть ей свое сердце, он сердился и отворачивался к стенке.
Она скоро выяснила причину.
Да, Гвионн стал любовником графини. Он привел в действие свой план мести Арлетте де Ронсье, исполнял свою давнишнюю клятву. Анна, не верившая, что это когда-либо случится, не могла предвидеть, как это аукнется лично ей. Обиженная неверностью милого друга, она впустила в свою душу черную птицу — ревность. А в тени крыльев той птицы пустили ростки злоба и гнев.
Пока Анна не выказывала своих чувств, надеясь, что Гвионн скоро образумится. Месть, задуманная им много лет назад, казалась несоразмерной здравому смыслу. Несомненно, граф Франсуа принес великое горе роду Хереви, но теперь злодей был примерно наказан самим Сатаной, наславшим на его проклятое тело страшную болезнь — паралич.
Отношения между графиней Фавелл и Гвионном нельзя было назвать иначе, как безумием. Их надо было прекратить. Наконец Анна решила объясниться с мужем начистоту.
Однажды вечером она проследовала за ним до оружейной палаты, где Гвионн принялся обсуждать с оружейником Жаком Нарсом конструкцию старого рыцарского шлема, когда-то попавшего в руки графа и сохранявшегося как исключительная редкость. Мужчины сидели, прислонившись к стене, на скамейке с обугленными ножками, полностью поглощенные разговором. Два подмастерья оружейника устроились на лавке, поочередно прикладываясь к бутылке дешевого вина.
Анна подала Гвионну условный знак, что хочет с ним переговорить. Затем отошла к двери и встала там, терпеливо дожидаясь, пока мужчины закончат свой разговор.
— Смотри, Жак, у этого шлема приваренное неподвижное забрало, — Гвионн постучал по металлу костяшками пальцев.
Анна с любопытством смотрела на крючья, вбитые в стены палаты, а также на полати, где висело и валялось различное вооружение. Груды шлемов, охапки мечей, связки пик. Наконечники для копий и алебард всяческих размеров и форм были грудами навалены в грубые деревянные ящики, стоящие на полу. Булавы с литыми коротенькими шипами, торчащими во все стороны, топоры, луки, щиты, цепы… Такое обилие железа леденило кровь. Ей никогда и в голову не приходило, что двуногие существа могут оказаться столь изобретательны, когда дело доходило до способов искалечить или убить подобных им созданий Божьих.
— Но забрала и теперь всегда делают приварными, сэр Гвионн, а не только в старину, — отвечал Жак.
— Я знаю, друг мой. Но приходилось ли тебе хоть раз отдавать приказ солдатам, имея на голове такую штуковину?
— Да нет, не припомню…
— Тогда подумай, насколько удобнее было бы, если бы рыцари могли откидывать забрало в сторону или поднимать вверх, когда оно им не нужно для защиты. Тогда окружающие хорошо услышат то, что им будут говорить. Сейчас я покажу.
Взяв шлем из рук оружейника, Гвионн насадил его на голову.
— Ну, что, Жак, хорошо меня слышно? — глухо донеслось из-под шлема.
— Понять можно.
Гвионн стащил шлем и поставил его на скамью.
— Понял теперь? Причем здесь тихо, и ты всего на расстоянии двух футов от меня. А на поле боя, в разгар битвы шума куда больше.
Жак кивнул.
— Пожалуй, ты прав. Завтра я попробую что-нибудь придумать насчет шарниров. Посмотрим, что у нас с тобой выйдет.
Гвионн хлопнул товарища по плечу.
— Вот и отлично. Я уверен, у тебя все получится. Я не знаю лучшего мастера, чем ты.
— Бывали и получше, — пробурчал польщенный Жак, разглядывая шлем. — Надо будет прикрепить шарниры сверху, а не по бокам. Тогда можно поднимать и опускать забрало, не ограничивая обзор. — Его лицо просветлело. — Я попробую и так, и так, господин.
— Ну, Жак, ты просто молодец, — признал Гвионн и с улыбкой вышел из оружейной.
Но улыбка тотчас же исчезла с его лица, как только он встретился взглядом с Анной.
— В чем дело, госпожа ле Харпур?
Анна стиснула зубы. Ей страшно не нравилось, когда он звал ее этим именем.
— Нам нужно поговорить, — сказала она, понизив голос.
— Разве это так спешно?
— Да.
Он вздохнул.
— Ну ладно. Но мы не можем разговаривать прямо здесь. На людях ты должна соблюдать дистанцию — я теперь рыцарь.
— Ты мой муж, — возразила она.
— Да, это так. Но в глазах всех остальных ты замужем за Бартелеми.
Анне впервые в жизни захотелось ударить его. Но вместо этого она сладко улыбнулась и проговорила:
— Тогда сегодня ночью. Обещаешь?
— Обещаю.
Кивнув ей на прощание, Гвионн развернулся и вышел.
Анна решила, что лучше им сначала заняться любовью, а затем поговорить о графине. Ей казалось, что после интимной близости ей будет проще повлиять на Гвионна.
Но она ошиблась.
Муж, как и всегда, любил ее искусно, но Анна была достаточно чувствительна, чтобы понять — никаких причин для радости нет. После стольких лет совместной жизни они отлично изучили друг друга. В физиологическом плане все было в порядке. В духовном все шло кверх тормашками. Он не вкладывал в свои движения душу. Гвионн отрабатывал свою обычную программу, она заученно реагировала на знакомые движения, но настоящей близости не было.
Может быть, его связь с графиней более серьезна, чем она полагала? Испытывал ли Гвионн какие-либо теплые чувства к этой Арлетте Фавелл? Почему он замкнулся в себе, словно в скорлупе?
Его мысли были где-то далеко. Анна доставляла ему не больше радости, чем если бы она была деревянной куклой, на которой новобранцы разучивают удары мечом.
Когда они закончили, Анна приступила к задуманному.
— Муж мой, мне нужно тебе сказать кое-что важное.
Он вздохнул и перевернулся на другой бок.
— Давай потом. Сегодня я устал.
— Гвионн, ты обещал.
— Ну ладно, будь по-твоему. — Он слегка отстранился от нее и внимательно взглянул ей в лицо. — Что-то у тебя сегодня кислая физиономия, Анна.
Анна не хотела начинать серьезный разговор со ссоры.
— Гвионн, я насчет графини.
Он зевнул.
— Ну, что там насчет нее?
— Ведь ты теперь ее любовник, не так ли?
— А если и так? Ревнуешь, поди?
Она легко погладила его рукой по груди и потрепала каштановые волосы.
— Я имею на это право.
Гвионн удивленно поднял брови, затем его лицо просветлело.
— Для ревности нет никаких оснований, Анна. Только ты моя жена.
Похоже, ему даже понравилось, что она его ревнует. Анна поняла, что польстила его мужскому самолюбию. Что ж, пусть будет так. Неважно, какое впечатление произвели на него ее слова. Самое главное, что она еще в силах оказывать на мужа влияние.
— Я думаю, вам с нею лучше бы остановиться.
— Остановиться? Ну уж нет. Тебе не понять, как это сладко: ты лежишь рядом с дочерью де Ронсье и крутишь ею, как хочешь. В сердце своем она шлюха, жалкая рыжая шлюха. Ей это нравится.
Анна нахмурилась.
— Я не думаю, что рыцарю подобает так говорить о своей госпоже. Днем она достаточно учтива, даже если и не совсем равнодушна к тебе по ночам. Иногда ее лицо становится совсем неуправляемым. Я поймала ее взгляд на тебя за столом, и смею тебя заверить, что женщины гладят так, только когда они любят.
— Вот и прекрасно. Тем хуже будет для нее, когда это все кончится.
— Пусть кончится нынче же. Ты зашел слишком далеко, если не сказать более. Подумай, что с тобою будет, если вас застанут. Ведь это прелюбодеяние, Гвионн, прелюбодеяние с графиней. Ты нарушаешь клятву верности своему господину, в чьем замке спишь и ешь. Каждый честный человек в нем с легким сердцем бросит в тебя камень. Да и самому тебе это не идет на пользу. Что станется со мною, с Жаном? Ты не нужен нам калекой или мертвецом — ты нужен нам живой и невредимый. Уж если на то пошло, это грех перед Господом. — Она перешла на шепот и коснулась самого сокровенного его органа. — Мне будет обидно расставаться с любой частью твоего тела, тем более с этой.
— Бартелеми присмотрит за вами за обоими, если я попаду в ад, — сказал Гвионн. — Что касается Господа, то мне в нем мало проку. Разве он защитил моего отца, когда в нашем доме хозяйничали головорезы кровавого де Ронсье?
— Но я замужем не за Бартелеми, а за тобой. Я люблю тебя, а не его. Это была моя ошибка — согласиться играть роль жены Бартелеми, теперь я это ясно вижу.
Сильные пальцы сжали ее запястье, зеленые глаза вопросительно взглянули в ее лицо.
— Ты не выдашь меня, Анна?
— Конечно, нет. Клянусь утробою Богородицы. Но я ненавижу жить во лжи. Все идет наперекосяк. Жан твой сын, и у тебя есть все основания им гордиться.
— Я и горжусь.
— И когда же ты собираешься признать его? О небо, Гвионн, по своему собственному детству ты разве не знаешь, как трудно жить, если твой родной отец не признает тебя? Тебе это, небось, не нравилось. А теперь ты заставляешь испытывать то же самое и свое невинное дитя.
— Ты передергиваешь. Я ведь взял тебя в жены. А мой отец не женился на моей матери до тех пор, пока на свет не появился Филипп.
Рот Гвионна сжался в тонкую линию. Он очень не любил, когда его загоняли в угол. Анна знала об этом, но она была убеждена в своей правоте, хорошо продумала, как вести разговор, и поэтому смело продолжала двигаться тем же курсом.
— Это детали, Гвионн. — Она нетерпеливо махнула рукой. — Ты до сих пор открыто не признал Жана, и должен сделать это как можно скорее. Я начинаю сожалеть, что пришла сюда.
— Я не держу тебя тут. Ты свободна отправляться хоть на все четыре стороны.
Потрясенная, Анна раскрыла рот, не в состоянии вымолвить ни одного слова. Затем дар речи вернулся к ней.
— Ты сам-то понял, что ты сказал? — спросила она. — Да как ты смеешь?
Ответом было молчание.
Она закрыла лицо руками и отняла их только после того, как чувства снова подчинились ей.
— Этот дурацкий обет, что ты дал — отомстить Арлетте, — только губит тебя, затуманивая твой разум. — Она старалась говорить спокойно. — Да, я подумаю, может быть, мне и лучше уехать отсюда, так как я больше не могу видеть все это. Разве ты сам не понимаешь, что пора кончать этот роман с графиней? Вас не сегодня-завтра поймают.
Гвионн коротко рассмеялся.
— Я с тобою не согласен. Нас никто и никогда не поймает. Старый пьяный осел так наливается каждый вечер, что дрыхнет, как бревно, всю ночь. Она может переспать со всем гарнизоном и еще священниками впридачу, если ночи хватит, прямо рядом с его постелью, а он будет только рыгать да храпеть.
— Кончай богохульствовать, Гвионн, прошу тебя.
— Одно дело богохульство, другое дело правда о церкви и ее слугах. Как бы то ни было, глупо бросать дело, столь блестяще начатое, на полдороге.
Анна покачала головой.
— Что значит наполовину? А что же тогда целое? Когда тебя оскопят и вздернут на осине?
— Я хочу, чтобы мое семя возросло в ее чреве. Пусть шлюха из рода де Ронсье носит мое дитя. Как только это произойдет, я скажу — дело сделано. Тогда мы исчезнем отсюда.
Анна откинулась на подушки и уставилась в потолок.
— Тебе она просто нравится. Ты почти что влюбился в нее, — промолвила она бесцветным голосом.
Он взъерошил Аннины волосы.
— Да нет же, Анна, на самом деле я ненавижу ее, как ненавидел все эти долгие годы.
Повернувшись к нему, она испытующе посмотрела в зеленые глаза мужа.
— Да. Я верю, тебе есть за что ненавидеть позорное племя. Ты ненавидишь ее за ее отца. Но все же она зацепила тебя помимо твоего желания, иначе бы ты сам понял, что пора остановиться. Когда ты опомнишься, будет уже поздно. Ты наполовину любишь ее, — закончила она, — наполовину ненавидишь.
Муж рассмеялся, но Анне показалось, что смех его звучит неискренне. Так, должно быть, смеются демоны в аду, встречая жирного монаха-доминиканца.
Той же ночью, лежа на матрасе в зале между Жаном и Бартелеми, Анна смотрела во тьму, на потолочные балки. Ее глаза были сухи. Она чувствовала себя настолько опустошенной, что, казалось, подуй сейчас ветер, ее унесет, как пушинку.
Бартелеми заворочался во сне, проснулся, протянул руку и прикоснулся к ее ладони.
— Анна, с тобой все в порядке?
— В общем-то, да.
— Милые бранятся?
Анна печально уставилась в потолок.
— Да, только тешатся.
Бартелеми приподнялся на локте.
— Если это так, то зачем же тебе, душа моя, лежать вот так с открытыми глазами и не спать всю ночь? Время — лучший лекарь. Поутру он придет и извинится, клянусь спасением души.
— Надеюсь, так и будет.
А если он не придет? Что тогда?
Она не могла больше мириться с такой жизнью. Повернувшись на другой бок, она натянула кусачее одеяло на лицо и обняла спящего сынишку. В любом случае, ей останется Жан. И Бартелеми.
Зимние дни текли своей чередой, а Арлетта не замечала, что скоро весна, упиваясь своим счастьем.
Граф прекратил свои ночные истязания. Иногда он делал робкую попытку вступить с нею в связь, но плетку и прочие свои прежние ухищрения больше не использовал — навязчивая мысль о Страшном Суде Божием накрепко засела в его сознании. Скоро он махнул рукою и прекратил свои притязания. Казалось, он понял, что у него все равно ничего не получится, и она разделяла такое его мнение.
Как только муж уходил к себе в комнату и запевал псалмы, Арлетта забывала и его, и Бога, и радостно бросалась в объятия любовника.
Иногда, ради разнообразия, Гвионн с графиней занимались любовью не в ее комнате, а у него. Она все больше привязывалась к этому бретонскому рыцарю, и постоянный страх разоблачения добавлял остроты их греховным развлечениям.
Арлетта прекрасно понимала, что это безумное счастье долго не протянется, и поэтому хотела урвать от судьбы все, что возможно.
Граф Этьен все больше и больше впадал в религиозное помешательство. Он упросил Арлетту, чтобы та вместе с ним пела покаянные молитвы.
— Давай вместе молить Господа о ниспослании сына, дорогая, — говорил он. — Бог лучше услышит два голоса, чем один.
Арлетта, сама не будучи слишком религиозной, тем не менее согласилась. Тут и началась комедия.
Каждый день, после заутрени граф и графиня оставались в часовне, вставали коленями на подушечки рядом друг с другом, и молили небеса — но об очень разных вещах.
Граф складывал свои сухие, узловатые руки и усердно молился о том, чтобы снова стать мужчиной.
Графиня застенчиво перебирала бусинки четок и молилась, также усердно, чтобы у него ничего не вышло. А также и о том, чтобы самой не забеременеть.
Бог не отвечал на графскую мольбу.
Должно быть он, как и граф, тоже был импотентом. Но не ответил он и на просьбы графини.
Герцог Ричард, вернувшись из германского плена, навестил Аквитанию и решил построить часовню в честь святого Мартина Лимёйльского. Граф лично заложил первый камень и подарил клиру большую сумму денег, вероятно, надеясь купить тем благорасположение Божие.
Но его молитвы оставались неуслышанными.
Злополучное паломничество, которое имело место весной 1195 года, затеял сам граф Этьен.
Оно явилось естественным продолжением ночных бдений в часовне. Несомненно, ему это не пришло бы в голову, если бы Бартелеми и его жена не пропели однажды вечером шансон о Рокамадуре.
Сама Арлетта впервые услышала о намерении мужа за завтраком. Присутствовали сэр Луи и леди Петронилла, завернувшие в Ля Фортресс по дороге с охоты.
Этим утром протрубили к трапезе позднее обычного, и пока они принимали пищу, замковый стюард занимался полезным делом — стоя на лесенке, проверял свечи в трех больших железных светильниках, подвешенных к потолку. Он вынимал огарки свечей и ставил новые, целенькие. Все огарки сбрасывали в корзину, чтобы растопить и перелить остаток воска в новые свечи. Дело это было хлопотным и нелегким — впрочем, как и зажигание этих светильников, — поэтому они использовались исключительно в храмовые праздники и юбилеи.
Оба сына Петрониллы, Вильям и Лоренс, возились на тростниках под столом, словно маленькие щенята. За ними приглядывали сэр Жилль и сэр Гвионн, а также, краем глаза, и Марк, графский паж.
— Я решил, что мы с Арлеттой совершим паломничество в собор Нотр-Дам де Рокамадур, — добродушно провозгласил граф, ожидая, пока дворецкий отрежет ему кусок белого хлеба.
Арлетта с лицом каменной статуи сидела рядом с мужем. Уж не собирается ли он рассказать об их отношениях всем собравшимся в зале? Было почти невероятно, но этот обаятельный человек, так мило улыбавшийся, был тем чудовищным злодеем, что унижал и бил ее несколько месяцев тому назад. Поверят ли они ей, если она скажет об этом вслух? Что скажет леди Петронилла? Впрочем, графиня знала ответ и сама: Петронилла и пальцем не шевельнет, чтобы граф Этьен был поласковее со своей молодой женой. Его потенция еще может как-то волновать ее, но не обращение с супругой. Муж — полновластный хозяин своей жены.
Граф наклонился к Арлетте и одарил ее одной из тех любезных улыбок, которые она помнила еще со времен ее прибытия в Ля Фортресс. Поняв, что в его ближайшие планы не входило унижать ее перед всеми собравшимися, Арлетта ответила улыбкой на улыбку. Если граф будет ей доволен, все еще может как-то наладиться. Она должна сделать все возможное, чтобы их отношения пришли в норму.
Оказывая супруге внимание, граф наполнил ее серебряный кубок разбавленным водою вином. Этот кубок был подарком сенешаля к их бракосочетанию. Когда ее муж бывал в таком настроении и расположении духа, Арлетта ловила себя на мысли, что испытывает к нему чувство признательности. На людях он всегда был добр, вежлив и обходителен. В такие минуты ей хотелось попросить у него прощения, объяснить, что, настаивая на буквальном соблюдении подписанного брачного соглашения, она боролась исключительно за свои права и не имела намерения оскорбить или унизить его честь. Она хотела навести какой-нибудь мост через образовавшуюся между ними пропасть непонимания, чтобы граф всегда оставался таким и никогда больше не вспоминал о тех отвратительных оргиях, которые устраивал по ночам первое время после свадьбы.
Но если бы это случилось, как быть с отношениями между ней и Гвионном? Этот вопрос оставался без ответа. Все становилось слишком запутанным.
Вильям прополз под столом из конца в конец и обхватил колени Арлетты. Слыша голос сынишки — а его только глухой не услышал бы, — леди Петронилла снисходительно усмехнулась. Она просто души не чаяла в своих сыновьях.
Арлетта старалась поменьше смотреть в ее сторону. Эта расфуфыренная женщина была ей отвратительна.
Хотя Арлетта не забыла, как граф обращался с ней в недавнем прошлом, она, в общем-то, была готова простить его, готова попытаться построить семейное счастье по-новому. В конце концов, Этьен был ее мужем перед Богом и людьми. О, если бы она могла родить ему сына и наследника! Это очень обрадовало бы его и, наверняка, глубоко огорчило бесчестную соперницу, леди Петрониллу, нарушив все ее планы.
Сама испугавшись ненависти, с которой думала об этой женщине, Арлетта прикрыла глаза, чтобы никто не прочитал ее мысли. Да что же это с нею творилось? Зачем ей быть столь злопамятной? Как добрая христианка, она должна возлюбить своих ближних. Но как ни старалась, Арлетта не могла найти ни одной привлекательной черты в Петронилле.
Острые серые глазки леди Фавелл цепко осматривали графа, но голос ее был сладок, как мед, который дворецкий намазывал на господский хлеб.
— О, паломничество? — прощебетала она. — Но зачем, дорогой дядюшка? Вероятно, вы желаете вознести за что-то хвалу Пресвятой Деве? Неужели вы хотите порадовать своих гостей известием, что ваша жена наконец понесла?
Серые злые глазки поспешно обшарили фигуру Арлетты.
Нисколько не удивляясь нетактичному поведению госпожи Фавелл, графиня сжала зубы. Вопрос был задан с бесцеремонностью, нарушающей все правила приличия, и Арлетта отлично понимала, что имелось в виду. Петронилла намекала на предполагаемую импотенцию графа. Две жены в могиле, и ни одна из них не родила. Правда, был еще пример ее мачехи, но каждый дворянин во Франции знал, что в том случае вина лежала полностью на Элеанор, а не на ее муже. Арлетта хотела бы знать, мучил граф своих двух предыдущих жен так же, как и ее. Они тоже страдали? Может, они просто были слабыми, болезненными, беспомощными? Или же безвременно сошли в могилу исключительно из-за звериной жестокости господина графа? Арлетта прогнала от себя эти ужасные мысли, тем более что граф начал отвечать на заданный ему Петрониллой вопрос.
— Надо было съездить в Рокамадур, как только я женился в первый раз, — ответил он. — Это мое упущение, и я намереваюсь исправить его, вознеся молитвы мадонне из Рокамадура. У меня приготовлены для нее дары. Я попрошу отпустить мне прошлые грехи и дать благословение на мой нынешний брачный союз, — его рука накрыла лежащую на скатерти руку жены, — чтобы он дал мне наследника.
Когда-то граф вступил в союз с принцем Генри, который умер бесславной и позорной смертью после того, как осмелился разграбить алтарь и гробницы в Рокамадуре. По счастливой случайности граф Этьен не участвовал в том походе. В сердце своем он всегда оставался набожным христианином, и пришел в негодование от святотатства, совершенного принцем. С тех пор его не оставляло чувство вины. Он проклинал себя за то, что по глупости связался с таким богохульником.
На лице Петрониллы зазмеилась усмешка.
— Граф, ваша идея просто замечательна, — сказала она приторно слащавым голосом, в котором явственно сквозило лицемерие.
Про себя же Петронилла думала совсем другое. Интересно, как ему нравится ее вино? Отправившись в паломничество, он не будет ежедневно получать положенную ему порцию отравы и, того и гляди, Святая Дева ему и на самом деле поможет. Петронилла должна была что-то придумать, чтобы отправиться вместе с ними. Было не похоже, чтобы граф был расположен предаваться плотским утехам во время паломничества, а если он намерен сохранять целомудрие, ему явно не обойтись без ее снадобья. Надо принимать меры.
Сэр Жилль, восседающий на противоположной стороне стола, подальше от женщины, которую он некогда любил и на которой хотел жениться, быстро метнул взгляд в ее направлении и с той же быстротой отвел его в сторону. Иногда ему казалось, что это вовсе не та Петронилла, которую он когда-то знал, а какая-то другая женщина. Она так изменилась. После рождения сыновей Жилль не мог найти в ней ни крупинки от той прежней купеческой дочки, которую он любил и которая, казалось, любила его. Вместо этого он видел перед собой законченную интриганку, набившую себе руку в предательстве и кознях, готовую на что угодно, чтобы поскорее добиться своей цели.
Петронилла повернулась к мужу.
— Луи, а может и тебе отправиться в паломничество? Мне кажется, это было бы просто замечательно!
Луи согласно кивнул и поглядел на графа.
— Дядюшка, я и вправду не прочь отправиться с тобой и сопровождать вас в этом долгом и многотрудном пути. Если только ты не возражаешь.
— Возражаю? Зачем же? Я буду только рад, милый мальчик.
— Петронилла, а ты присоединишься к нам? — спросил Луи.
Хитрая бестия, искоса разглядывавшая морщинки на лице Арлетты, перевела взгляд на графа Этьена. С недавних пор она подметила, что сэр Гвионн и графиня что-то уж очень подозрительно обмениваются взглядами, и это послужило отправным толчком для целого сонма подозрений в ее голове. Вот еще одна причина, по которой ей желательно присоединиться к этой поездке.
— Вы сказали, что графиня Арлетта тоже отправляется в Рокамадур? — спросила Петронилла, одновременно прикидывая, возьмут ли с собой и Гвионна. Вероятно, он тоже поедет, и ей представится прекрасная возможность понаблюдать за отношениями этих двоих с близкого расстояния. Арлетта и Гвионн ни в коем случае не должны стать любовниками. Каким бы ни был сэр Гвионн, но он явно не импотент. Если ее подозрения оправдаются, Петронилла без колебаний выдаст их обоих в руки разъяренного мужа-рогоносца.
Теперь она была уверена, что и сэр Гвионн вызовется сопровождать свою госпожу. А уж она позаботится о том, чтобы в дороге и там, на месте, не выпускать эту греховную парочку из виду.
— Да, безусловно, — граф Этьен взял со стола ломоть хлеба. — Моя супруга тоже должна совершить восхождение по ступеням и принести дары вместе со мною.
Чело Петрониллы разгладилось.
— О, я бы с превеликим удовольствием поехала вместе с вами. С самого раннего детства я мечтала посмотреть Рокамадур. Отец Николас рассказывал мне, когда я была еще девочкой, о гробнице святого Амадура и о чудесном колоколе. Я всегда хотела своими ушами послушать, как он звонит.
— Что за чудесный колокол?
Рокамадур имел в христианском мире репутацию святого места, и Арлетта знала, что там находилась статуя мадонны, искусно вырезанная из древесины орехового дерева. Но она никогда ничего не слышала о колоколе, волшебном или обычном.
— О, милочка! — прикрывая зевок ладонью, ответствовала Петронилла. — А я-то думала, что каждая девушка во Франции знает о том колоколе. Он очень древний. Некоторые даже утверждают, что он был отлит из металла еще во времена императора Карла Великого. Сейчас он висит в святилище собора Нотр-Дам, и каждый, кто терпит в море кораблекрушение, услышит путеводный звон этого колокола, если будет призывать на подмогу Пресвятую Деву и даст обет посетить Рокамадур.
— Получается, этот колокол звонит сам собой? — недоверчиво спросила Арлетта. — Рассказ Петрониллы показался ей чересчур фантастичным. Он слишком походил на те выдумки, что распускают толстопузые монахи с целью заманить легковерных паломников.
— Да-да, — ответила Петронилла. — Сам по себе, безо всякого звонаря. Без сомнения, звонит в него никто иной, как ангелы Божии.
Сэр Жилль оторвался от еды, чтобы посмотреть на лицо своей бывшей невесты в тот момент, когда она так беззастенчиво врала Арлетте. Его рот скривился в недоверчивой ухмылке.
А Петронилла продолжала:
— Монахи и простой народ, заслышав удары колокола, отмечают время и день, когда он звонил. А когда являются пилигримы, чтобы поблагодарить Деву за спасение на море, у них узнают, когда те слышали звон колокола, спасший их. И все совпадает.
— Знать бы мне об этом колоколе, когда я плыла сюда, — промолвила Арлетта и с улыбкой поглядела на Гвионна. — Тогда бы мы с этим молодым человеком так сильно не вымокли. Однако в тот раз святая Радегонда все же неплохо справилась со своими обязанностями.
Петронилла, подметившая и взгляд, и улыбку, не на шутку разволновалась.
— Милая моя! Я вижу, ты так и не поверила в историю с колоколом. Но все мы знаем, что это чистая правда. Отец Николас не будет лгать.
Арлетта скептически улыбнулась.
— Красивая сказка, — спокойно ответила она.
— Как бы там ни было, а я мечтаю съездить в Рокамадур. — Петронилла нежно посмотрела на своих сыновей, которые нашли себе занятие возле камина, хлеща друг друга камышами, в изобилии валявшимися на полу. — Мне-то есть за что поблагодарить нашу владычицу, и я найду, что поднести ей в качестве дара.
Лицо сэра Жилля, который внимательнейшим образом прислушивался к этому обмену репликами, потемнело. Он не верил в набожность Петрониллы, и нашел тому дополнительное подтверждение, заметив нервную улыбку на устах Луи Фавелла, ее законного супруга. Все эти дни сэр Жилль старательно избегал общения со своей бывшей зазнобой, однако и со стороны было видно, что она полна коварства и злобы. Без сомнения, Петронилла задумала какую-то пакость, и не только он один это подозревал.
Может быть, он ошибается, но на всякий случай сэр Жилль решил, что будет сопровождать своего господина в это паломничество. Обычно при отсутствии графа на сенешаля оставался замок со всей прислугой и немалым хозяйством, но в этот раз лучше нарушить правила. Сэр Жилль не на шутку боялся за графа. Он не знал, что задумала Петронилла, но был готов поклясться спасением своей души, что она намеревается провернуть какое-то подлое дельце.
Ради блага графа Этьена Жилль обязательно должен отправиться вместе с ним.
В сияющий голубизной апрельский полдень пилигримы собрались во дворе замка. Они решили воспользоваться прекрасной весенней погодой, пока не полили дожди.
Граф настоял, чтобы все участники покаянного паломничества оставили дома льняные и парчовые одеяния и натянули на себя балахоны из домотканого холста, какие обычно носили паломники и пилигримы.
— Грубая одежда — не главное, — ворчала Петронилла, просовывая голову в вырез кусачего мешкообразного одеяния. Идея разгуливать по первоцветью весны в подобном старье пришлась ей совсем не по нраву. Ее совсем не радовала перспектива провести целый день, а то и два, в бессмысленной и утомительной поездке в Рокамадур. Но придется потерпеть — слишком многое поставлено на кон. Ей приходится думать о будущем двух своих чудесных, замечательных мальчиков. Если бы не забота об их благе, она наплевала бы на все святые мощи и на графскую набожность, но ради сыновей она была готова вытерпеть любые неудобства. Ради своих детей она была готова на все, и мысль о том, что в один прекрасный день Вильям сядет на место графа Этьена, согревала ее пуще апрельского солнца. Когда-то она сомневалась, надо ли сыпать отраву в бонэское, но теперь была уверена, что все сделано правильно.
Скорчив гримасу, Петронилла одернула полу своего хитона.
— Взгляни только на окраску, Луи! Отвратительно. Какое убожество! Разве тебе не противно щеголять во всем этом?
Луи молча подал ей дорожный посох и шляпу с широкими полями — излюбленный головной убор паломников, так как она хорошо защищала их набожные головы от жаркого южного солнца.
Петронилла сморщилась от отвращения.
— И что мне делать с этой гадостью, скажи на милость?
— Это твоя трость, иначе говоря, посох, — хладнокровно пояснил жене Луи. — Паломники обычно привязывают к загнутому концу свои ценности, чтобы по дороге не упускать их из виду ни на одно мгновение.
Луи давно понял, что с его женой можно развлечься и иным способом, не прибегая к постельным утехам. Он наслаждался, поддразнивая ее. Спокойным тоном и простыми словами ему иногда удавалось доводить свою взбалмошную супругу просто-таки до белого каления.
Она и теперь ярилась, но про себя. На нарумяненном лице ее гнев никак не отражался. Петронилла перешла на громкий шепот:
— Скажи, Луи, ведь мы поедем верхом, не правда ли? Не может быть, чтобы этот старый набожный придурок решил тащиться пешком все двадцать миль до монастыря.
На самом деле туда было больше двадцати миль — тяжелое испытание, учитывая дорожную пыль, жаркое солнце и безветренную погоду.
— Воину пыль не страшна, — сказал Луи тем же назидательным тоном, которым разговаривал со своими детьми, когда те капризничали.
— Какой еще воин? Я вовсе не воин!
— А я-то думал, что ты теперь воительница армии Христовой…
— Ну да, — спохватилась Петронилла. — Конечно, это так, но пешком…
Луи решил не перегибать палку, не то они поругаются. Он махнул рукой в направлении конюшен, откуда Якоб уже выводил оседланных лошадей.
— Успокойся, дорогая. Мы едем верхом. Эта прогулка на пару дней отвлечет нас от пьянства и чревоугодия. Ну, в крайнем случае, на три. Между Филиппом Французским и герцогом Ричардом снова черная кошка пробежала, и граф хочет вернуться в свое гнездо как можно скорее.
— Свара между Филиппом и Ричардом? А разве не ты болтал, что они вроде бы заключили перемирие?
— Перемирие перемирием, но мой дядя считает, что это только до тех пор, пока не соберут достаточно войска. Герцог может призвать мужчин к оружию в любую минуту.
— Значит, паломничество решено проделать в кратчайший срок?
— Именно. До конца недели мы будем уже дома. Если хочешь, жена, используй свой посох вместо погоняла. Но не потеряй его. Во-первых, плохая примета. Во-вторых, когда будем в Рокамадуре, он поможет тебе карабкаться по ступенькам к гробнице, если ты, конечно, не захочешь проделать это на коленях.
Ее чуть было не вывернуло наизнанку.
— На коленях? О, дьявол, я предоставлю это старому козлу и его женушке, сухой бесплодной щепке.
Луи усмехнулся.
— Этот скакун — для тебя. — Он сложил ладони лодочкой, чтобы жена могла ступить на них и взобраться на чистенькую караковую кобылку. — И запомни, ни на минуту нельзя снимать эту шляпу.
С тоской взглянув на него, Петронилла с решимостью обреченной нахлобучила бесформенное соломенное уродство на голову в тот самый миг, как граф Этьен и его супруга появились у входа в донжон.
Молодая графиня тоже надела покаянные одежды и широкополую шляпу. Серый цвет домотканой материи лишь подчеркивал румянец и белизну ее щек. И, к удивлению и огорчению Петрониллы, убогая паломничья шляпа не уродовала ее, а скорее украшала. Вероника соорудила на голове Арлетты высокую прическу, закрепив ее шпильками, а потом на нее осторожно надели головной убор. Графиня выглядела очаровательно. Петронилле чуть плохо не стало. Соперница непринужденно чувствовала себя в простой, но чистенькой дорожной хламиде.
А где же сэр Гвионн? Петронилла знала, что отец Теобальд исповедал всех пилигримов и дал им отпущение грехов, но не была уверена, ходил ли к духовнику на исповедь молодой рыцарь.
Согласно обычаю, если паломник отправлялся в странствование, церковь брала на себя ответственность за все его земные богатства на время путешествия. Граф Этьен послал записку епископу Перигорскому, а также письмо своему другу, епископу Кагора. Каждый из князей церкви направил в помощь отцу Теобальду по дьякону — управлять замком на время отлучки настоящего хозяина. Облаченные всеми графскими полномочиями, трое прелатов будут исполнять обязанности сэра Жилля на время паломничества.
Граф Этьен был не только верным сыном святой римской церкви, но также и неплохим воякой. Человек неглупый и практичный, он знал, что во времена беззакония чаще всего правым оказывался тот, кто сильнее, и поэтому, на всякий случай, исполняющим обязанности командующего гарнизоном замка был назначен сэр Вальтер Веннер. Этот рыцарь, до сих пор считавший себя слугой леди Арлетты, принес клятву верности графу Этьену еще до того, как Арлетта заперлась в Коричневой башне. За прошедшие годы он показал себя человеком в высшей мере заслуживающим доверия. Он должен был наблюдать за дисциплиной и несением службы, а капитан Жервез выделялся ему в помощь.
Паломники, собравшиеся во дворе, выглядели очень внушительно: пусть на них были надеты немудрящие домотканые робы, но легконогость и изящество их коней выдавали в них персон весьма высокого ранга.
Из главной башни вышли сэр Жилль и сэр Гвионн.
— Бретонец тоже отправляется с нами? — как бы невзначай спросила Петронилла.
— Думаю, да. А также леди Клеменсия, — отвечал ее муж.
Еще утром дядя распорядился, что служанок брать в паломничество не дозволяется. Луи, предчувствуя скандал, сообщил об этом своей жене.
— Петронилла…
— Что?
Она наблюдала, как рыцари садились в седла.
— Граф Этьен приказал, чтобы Роза и прочие девушки оставались дома. — Он ожидал вспышки гнева. — Говорит, что они будут нас только задерживать.
Но, к его великому изумлению, губы жены лишь слегка расплылись в улыбке.
— Совершенно справедливо, — произнесла она. — Наверное, так оно и было бы.
Напрямую до Рокамадура было чуть больше двадцати миль, но Тропа Пилигримов петляла, повторяя все изгибы Дордони, извивающейся серебристой лентой по лесистой долине — в результате путешествие заняло в два раза больше времени, чем если бы дорога была прямой, как стрела или как древние мощеные римские тракты.
Им повезло с погодой — стояли погожие апрельские деньки. Дождя не было, и ласковое весеннее солнышко согревало им плечи и лица.
По мере приближения к монастырю паломников становилось все больше. Кое-кто ехал верхом, наподобие их, но большинство тащилось по Тропе пешком. Дряхлых и больных везли вверх по течению на габарах или в повозках с запряженными в них волами. Поскольку Дордонь не подходила под самые стены монастыря, любителям речных прогулок на конечном этапе все равно приходилось пересаживаться в носилки или в телеги, которые с готовностью сдавали в наем в Белькастеле — деревушке, где река и Тропа Пилигримов — расходились.
Были прочитаны молитвы, принесены жертвы у каждого алтаря в каждой церквушке по дороге.
На тополях и ольхах, росших по обеим сторонам дороги, проклевывались молодые клейкие листочки. Вокруг деревьев пестрели среди пожухлой прошлогодней травы яркие лютики, переплетаясь стебельками с крохотными голубыми цветочками вероники. Янтарного цвета бабочки вылезали из своих коконов, сушили крылышки на солнце и ветерке и отправлялись в полет в поисках первоцвета. На диких яблонях появились белорозовые бутоны, и Арлетта увидела первую ласточку наступающей весны 1195 года.
Но ее не занимали, как когда-то, проявления буйно обступающей ее со всех сторон весны, весны побеждающей, неумолимой. Ей хотелось, чтобы круговорот времен остановился. Она желала замкнуться в себе самой и восседала на лошади хмурая и неразговорчивая. Сердце ей грыз червячок тревоги, настойчивый, как навязчивая мысль.
Ее месячные должны были начаться три недели тому назад.
Но она не могла забеременеть. Каждый раз, когда они с Гвионном барахтались под покрывалом, она принимала меры предосторожности. И на всякий случай возносила молитвы Господу.
С чего же ей быть беременной?
Словно погребальное заунывное пение, это слово — бе-ре-мен-на — повторялось в ее сознании, слышалось в цокании ее верной старой лошадки Изельды.
Она не могла быть беременной.
Она старалась не замечать Гвионна. Не потому, что сердилась на любовника. Винить его было не за что. Подобно ей самой, он был ослеплен страстью. Нет, она не смотрела в его сторону, чтобы сосредоточиться на том, что же ей теперь делать.
Если она беременна, говорить об этом ему пока не следует. Но ей нужно с кем-то посоветоваться.
Прикрыв глаза ладонью, она поглядела в сторону Клеменсии, трясущейся на своем жеребчике позади эсквайра, восседавшего на одной из графских лошадей. Клеменсия так и не обучилась верховой езде и, выйдя за человека, у которого никогда не было денег купить лошадку достаточно выносливую, чтобы ездить на ней вдвоем, она не прибегала к поездкам верхом, разве только в случаях крайней необходимости. Ей еще повезло, что сэр Вальтер дозволил ей ехать позади него и задавать своей лошади шаг, ориентируясь на человека более опытного. Многие рыцари посчитали бы для себя бесчестьем, что женщина, еле-еле держащаяся в седле, прицепилась, словно репей, к хвосту их лошади.
Арлетта слегка вздохнула. Вот и еще одну тайну она не могла доверить лучшей подруге. Если она, Боже упаси, беременна, этот свой крест ей придется нести самой до тех пор, пока она не изнеможет под его тяжестью.
Что ж, придется уповать на Бога, если не на кого на земле.
Граф Этьен по-настоящему мог начинить ее только один раз, в первую брачную ночь. Если она окажется беременной, он тотчас же поймет, что не от него. Что он тогда сделает с ней? В лучшем случае ее заклеймят прелюбодейкой и изгонят с глаз подальше. В худшем…
Она без труда могла припомнить добрую дюжину рассказов, когда с презренных прелюбодеек заживо сдирали кожу под крики и улюлюканье толпы, как женщин, после прилюдного освидетельствования, забрасывали камнями, травили собаками. На дворе был двенадцатый век. Правда, он шел к концу. Может быть, поэтому ее муж немножко опомнился и начал разыгрывать роль цивилизованного супруга как в опочивальне, так и на людях. Он прекратил истязать ее бедное тело. Впрочем, хорошо и то, что за недели страданий граф ни одного раза не унизил ее на виду у всех. Обычно это было просто холодное безразличие.
Мили оставались за спиной, часы уплывали в вечность. Возможно, ее месячные нарушились из-за того, что она слишком нервничала, опасаясь, что их с Гвионном тайна будет открыта. Хорошо бы проснуться завтра, ощутить знакомую резь в животе, и знать, что пока все сходит с рук.
Гвионн вел Звездочку медленной рысью. В Ля Фортресс у него была запасная лошадь, подарок графа Этьена — массивный боевой конь по кличке Титан. Звездочка уже дряхлела и была слишком хрупкой, чтобы нести на себе воина в полном боевом облачении, доспехах, шлеме и кольчуге. Но сегодня Гвионн был налегке, вместо кольчуги на нем была кожаная куртка, вместо панциря — балахон паломника. Мастерски управляя лошадью, он получал удовольствие, то пуская ее рысью, то заставляя идти медленным шагом. Каждая клеточка в Арлетте вскипала от его присутствия. Чтобы не выдать себя, она опустила взгляд на заплетенную в косички гриву Изельды.
— Извините, господин граф, — вежливо обратился к своему сеньору молодой рыцарь. — Хочу сообщить вам, что эти дома там, вдали — Белькастель. Здесь дорога поворачивает от берега реки.
— Благодарю тебя, Леклерк. Сколько еще нам осталось пути?
— Мили две, от силы три.
— Отлично. Значит, мы будем в Рокамадуре до темноты?
— Без особой спешки, господин.
Арлетта даже спиною чувствовала горячий взгляд Гвионна.
— Вы не устали, госпожа графиня? — вежливо спросил он, и несмотря на то что она смотрела в сторону, он видел, как ее зеленые глаза заблестели при звуках его голоса.
— Нет, я не утомлена, сэр Гвионн, но мне хочется побыстрее добраться до Рокамадура, — последовал ответ.
Расставшись с видом на речную гладь, по которой путешествовали немощные пилигримы на своих барках и лодчонках, паломники направились по дороге, ведущей через поля, и вскоре достигли другой речки, скорее ручейка, с названием Альзу. Двигаясь по ее долине, они вскоре увидели проход между холмами, откуда в монастырь вела прямая дорога. Слева от них в небо вздымался утес из белого известняка, а под самыми облаками кружила пара орлов. Наверное, их гнездо было где-то в расселинах этой скалы.
Рокамадур не было еще видно, но он должен был находиться где-то за поворотом скалы, поскольку в долине, где даже днем было пасмурно от нависающих скал, стояла деревушка, кишмя кишевшая одетыми в черное монахами и пилигримами в серых хламидах. От десятков очагов в весеннее небо поднимались дымки, но жареным мясом не пахло — в деревне варили похлебку из одних бобов и гороха, так как еще не кончился Великий пост. Вся долина Альзу была усеяна палатками паломников.
Нищие вытягивали к новоприбывшим искалеченные конечности, откидывали на затылок истрепанные до последней степени капюшоны, открывая взору бельма вместо глаз.
— Милостыню! Во имя блаженного святого Амадура, милостыню! — наперебой кричали они.
Между пилигримами вертелись разносчики и уличные торговцы, выкрикивая свои товары — хлеб, кислое вино, памятные медальоны, по-французски называвшиеся
Разрешение на торговлю этими медальончиками давалось аббатом Тулля, в чьем непосредственном подчинении находился монастырь и паломничий городок, и часть дохода шла по закону в церковную казну. Их имели право покупать только пилигримы, полностью завершившие паломничество и получившие отпущение грехов, но как обычно бывает, часть этого товара попала в руки бродячих торгашей, которые торговали ими направо и налево дешевле, чем сами монахи. Расходились они с завидной скоростью, не хуже горячих пирожков в ярмарочный день. Арлетта удивлялась людям, которые, считая себя верующими, покупали неосвященные безделушки у первого встречного-поперечного.
Эти
Графиня заметила, что кое-кто из паломников гордо носит просверленные в нескольких местах раковины морского гребешка — это означало, что они возвращались из Сантьяго-де-Компостелла. Некоторые нацепили ключи святого Петра — свидетельство о том, что они оставили бремя грехов в Риме. Те, у кого была вся шляпа в значках, расхаживали между палатками с важным видом. Среди пилигримов то и дело возникали свары и склоки по самым незначительным поводам.
Арлетта с любопытством искала взглядом пилигримов с засохшей пальмовой веткой, что значило, что они были в самом святом изо всех святых мест — в городе Иерусалиме. Но таких не находилось.
Парень с целым ворохом неосвященных эмблемок словно из-под земли вырос перед самым носом у Изельды, шустро протиснувшись между Арлеттой и ее мужем. Его макушку украшала копна свалявшегося черного войлока, некогда бывшего волосами, никогда в жизни не мытыми и не чесаными. Кислая вонь, шибанувшая в нос Арлетте, подтверждала это. Его серая туника была изорвана в лохмотья, и казалось, что если ее попытаться выстирать, то она разлезется на лоскутки. На кожаном шнурке, повязанном крест-накрест на плечах и под мышками, болтался большой грубо вырезанный деревянный крест, ударяя владельца по груди при каждом его движении.
—
— Нет, не нужно, — отвернулась Арлетта, задерживая дыхание, чтобы не чувствовать запаха протухшей кислятины. Женщина учтивая, она старалась не показывать открыто свое презрение.
— У меня есть и золотые, если серебряные для вас слишком дешевы, высокородная дама!
Торговец, не встретив сочувствия, переключился на графа Этьена, который исподлобья посматривал на его уродливую физиономию.
— Может вам, господин хороший? Прекрасный
— Отстань. Мы купим в монастыре, у людей поприличней тебя, — сказал граф и пришпорил коня, чтобы поскорее проскочить неприятное место.
Арлетта последовала примеру мужа.
Но в толпе быстро ехать было невозможно, а юркий торговец не отставал от них, следуя буквально по пятам.
— Вы потратите лишние деньги! — кричал он. Он запыхался, и дикая вонь гнилых зубов добавилась к ароматам давно немытого тела. — Мои будут дешевле!
Граф Этьен дал знак Гвионну.
— Леклерк, прогони этого приставалу.
Его шпоры вонзились в бока лошади, и та вынесла графа Фавелла вперед. Арлетта последовала за ним.
От удара плеткой разносчик повалился на спину и, обернувшись назад, Арлетта увидела, что Гвионн тащит его за шиворот к палаткам.
— Зачем нам его подделки? — сказал граф минуту спустя. — Их потом не ототрешь. — Он удостоил жену одной из своих особенных улыбок, ни злых, ни добрых, и в глазах старого графа заблестел тот же огонек, что Арлетта так любила в очах своего милого. — Мы купим в городе. Конечно, можно было сэкономить пару денье, но тогда наши молитвы не будут услышаны. А нам необходимо, чтобы небо их услышало, не так ли, милочка?
— Вы правы, господин, — с готовностью согласилась леди Арлетта, чувствуя себя Иудой Предателем.
Они завернули за поворот, и там, словно жемчужина между створками раковины, их взору предстал монастырь Рокамадур.
Его здания, казалось, вырастали прямо из голой скальной породы, и располагались в несколько ярусов. Хотя вечерние тени уже скрыли часть открывшейся перед ними панорамы города, все равно от прекрасной картины у путников захватило дух.
Арлетте было известно, что горожане — кузнецы, торговцы, купцы, содержатели постоялых дворов, — никак не связаны с церковью. Они жили в своих халупах на нижних ярусах, в то время как прелаты и монахи Святого Города обитали в более удобных зданиях повыше.
Когда Арлетта готовилась отправиться в паломничество, отец Теобальд подробно описал ей часовни и молельни Святого Города. У Арлетты были острые глаза и хорошая память, так что она могла без особого труда рассказать своим спутникам о каждом из зданий, которые представали перед ними. Маленькое неприметное каменное строение, притулившееся под нависающей скалой, и казавшееся высеченной из нее же, должно быть, судя по описаниям, часовней святого Михаила. Здание побольше рядом с ней было посвящено Святой Деве. Базилика спасителя была чуть поодаль. Пилигримам победнее позволялось ночевать внутри нее. Арлетта разглядела и церковь святого Амадура.
Все часовни и молельни в городе были сооружены из камня. Ниже Святого Города, по скальным уступам, располагался окружающий его посад, где жил простой люд — неразбериха домов, домиков и домишек, по большей части деревянных, вкривь и вкось понастроенных у подножия скалы.
Городская стена еще только сооружалась — кое-где были недостроенные участки, на которых копошились строители.
Арлетта перевела взор вверх, на цель поездки и с любопытством принялась разглядывать часовню Святой Девы. Там стояла ее ореховая статуя — та самая, которой молва приписывала возможность творить чудеса. Если кому-нибудь было надобно чудо, шли прямо к ней.
Она виновато взглянула на мужа. Он смотрел туда же. Но чудеса, о которых они собирались молиться, уж очень отличались друг от друга. Будь ты хоть четырежды Богородица, а выполнить обе их просьбы одновременно было никак невозможно.
Она смотрела, как ее муж истово крестится, и ждала того момента, пока он кончит бормотать покаянный псалом.
— Пойдем сегодня на всенощную? — предложила она.
— Давай не сегодня. В нижней части деревни есть постоялый двор. Там мы проведем ночь. Я уже не тот юноша, каким был в твоем возрасте; мне нужно отдохнуть и набраться сил перед тем, как мы поползем по
Озадаченная Арлетта нахмурилась.
— Петронилла, помнится, говорила, что паломники побогаче могут остановиться в аббатском дворце.
Граф только фыркнул.
— Должно быть, эта расфуфыренная дура тоже надеялась расположиться там. Но дворец слишком высоко, — он показал пальцем в небо. Мать Господа нашего спала в хлеву, и там же родила свое чадо. Жена моего племянника не развалится, если проведет одну ночку на постоялом дворе.
Граф Этьен Фавелл и его жена, проехав через
— Вы направляетесь в Святой Город, господин? — спросил какой-то парень, по виду, похоже, конюх, с редкими волосами цвета имбиря, острыми голубыми глазами и большими оттопыренными ушами. Как и торговцы медальонами в палаточном городке, здешние обитатели, не разбирая титулов и званий, обращались к каждому проезжающему «мой господин».
— Завтра, — резко ответил граф.
В глазах парня вспыхнула заинтересованность.
— Вам надо где-то поставить на ночь вашего скакуна, господин?
Вмешался второй, горбун с кудрявой черной шевелюрой и красивым, с тонкими чертами, лицом:
— Возможно, вы ищете, где переночевать, отдохнуть, поужинать?
— Сегодня я пощусь, — услышали они в ответ. — Но жена поужинает.
Смущенная такой заботой, Арлетта искоса поглядела на своего супруга. Он одарил ее еще одной милой улыбкой. Она была готова сквозь скалу провалиться от снедающего ее чувства стыда.
Горбун отвесил поклон — дело нелегкое для человека, носящего на спине такое украшение.
— Конечно, конечно, господин мой. Вы хотите выспаться, или собираетесь бодрствовать?
— Мы должны как следует отдохнуть. — Граф Этьен смерил горбуна взглядом.
— Не угодно будет вам завернуть в один из наших постоялых дворов? — Горбун указал жестом на вывеску неподалеку.
— Да-да, господин, здесь все останавливаются. Он называется
Граф скользнул взглядом по желтому ангелу на вывеске, установленной перпендикулярно фасаду дома.
«Золотой Ангел» располагался в одной из немногих каменных построек на нижних ярусах. В приземистом домике было два этажа. Черепица на крыше в основном была новая, темно-красного цвета. Старых, выцветших от времени и непогоды плиток, затянутых подушками темноватого мха и светло-зеленого лишайника, было совсем немного. Видимо, хозяин постоянно заботился о поддержании своего владения в относительном порядке.
Водосточный желоб отводил дождевую воду с крыши в канаву, которая была перекрыта деревянным настилом — большая редкость в те времена. Дверь трактира была покрашена в тот же ярко-желтый цвет, что и ангел на вывеске; по одну сторону входа стоял небольшой горшочек с розмарином, по другую — с лавровишней. Как всегда, перед входом прямо на проезжей части громоздилась гора костей и всяческих отбросов. В ней рылись, распугивая полчища мух, черного цвета дворняжка и двое подросших котят.
Окончив придирчивый осмотр «Ангела», граф Этьен повернулся к зазывалам. Их одежда выглядела довольно-таки чистой и не очень ветхой.
Глазки горбуна поблескивали, из чего Арлетта заключила, что он был доволен вниманием, уделенным графом его персоне и его заведению.
— Ну, что скажете, господин? У нас лучшая таверна в городе. Вход в конюшни с заднего двора.
— А конюшни кто-нибудь охраняет? — Лошади графа стоили целого состояния, и Этьен не хотел распрощаться с ним за здорово живешь.
— Конечно, благородный господин. Только у нас ваши лошади будут в безопасности.
— У вас есть отдельные спальни?
— Только одна, господин. Как раз сегодня она свободна.
— А кровать в ней есть?
Карлик гордо выпрямился, насколько позволял его огромный горб.
— Вы нас обижаете, господин. Конечно, есть!
Граф бросил поводья конюху и спешился.
— Ладно, остановимся здесь. Но со мной еще несколько человек. А вот и они, въезжают через Низкие Ворота. Жаль, что спальня только одна. Ну ничего, переночуют в гостиничном зале. — Граф подмигнул Арлетте и язвительно добавил: — Это очень порадует леди Петрониллу.
Арлетта поднесла руку к лицу, чтобы скрыть улыбку, и последовала за супругом.
Наверху, в спаленке с низким потолком, граф бросил плащ и шляпу на постель и взял жену за руку.
— Знаешь, милочка, — произнес он, — я очень раскаиваюсь, что так дурно обходился с тобой в первые недели нашего брака. Сам не понимаю, что на меня нашло. Должно быть, я был одержим целым полчищем бесов. Ты готова простить меня?
— Да.
— Это больше не повторится. Даю тебе обещание, — продолжил он.
Арлетта не знала, что ответить. Конечно, намного легче жить, не испытывая постоянного страха, что муж будет истязать ее ночью. Но он еще не знает, что она беременна, и от кого. Граф не бил ее уже несколько месяцев, и они почти не вспоминали о его былой жестокости. Но ужас перед тем, что он в любой момент снова пустит в ход плеть и кулаки, отравлял Арлетте существование. Может быть, именно под влиянием этого страха она оказалась бессильна противостоять чарам обольстителя Гвионна.
Наконец она сказала:
— Благодарю вас, господин.
Граф Этьен ласково улыбнулся.
— Завтра, когда мы пойдем в часовню, я буду молиться, чтобы ты понесла от меня. Святая Дева не услышит меня, если ты будешь ходить избитая и в ожогах.
— Я тоже буду молиться, супруг мой.
Вот, значит, о чем заботился старый граф, принося ей свои извинения. Не чувство вины заставило садиста просить прощения у своей жертвы. Выгода, всегда только выгода. Тем лучше, ее не будет мучить совесть.
Граф Этьен поднял руку жены к губам и поцеловал ее пальчики.
— С завтрашнего дня наша жизнь переменится, — пообещал он.
Петронилла, в кровь искусанная блохами в общем зале, проснулась ни свет ни заря. С остервенением расчесывая укусы на руках, она попробовала устроиться поудобнее, однако соломенный матрас был жестким и весь в бугорках от комков слежавшейся соломы, и, должно быть, мышиных гнезд. Все равно что спать на стерне, покуда отава еще не выросла.
Прошлой ночью граф Франсуа постился, и Петронилле пришлось поломать себе голову, чтобы придумать, как споить ему положенную дозу ивового экстракта. Едва ли он полезет к жене во время святого паломничества, но на всякий случай Петронилла вечером отнесла графу в спальню жбанчик приправленного травами и ивой любимого им вина. Она надеялась, что Этьен опорожнил его.
Рядом с ней похрапывал Луи. Как только ему удавалось спать среди такого обилия блох? Позавидовать можно.
Она думала о своих мальчуганах, по которым уже начала скучать; ей очень хотелось увидеть их, узнать, что у них все хорошо. Скоро, скоро они уже смогут встретиться все вместе, надо подождать только двое суток, от силы трое. Если бы не приходилось заботиться о питье господина графа и проследить за его женой, разве уехала бы она от своих-то детей на поклонение каким-то сухим костям? Чем скорее граф закончит это паломничество, тем лучше.
Опять почувствовав зуд от укуса, теперь уже на бедре, Петронилла вздохнула и вновь принялась чесаться.
Единственная радость, которую она ожидала от наступающего дня, это удовольствие понаблюдать, как граф и графиня со стертыми в кровь коленями будут карабкаться по ступенькам в одних сорочках. Петронилла слышала, что самые фанатичные из верующих навешивали себе на шеи толстенные цепи, символизирующие тяжесть совершенных грехов, но вряд ли любовь господина графа к Господу Богу зайдет столь далеко. Жаль, конечно, однако созерцать графа с Арлеттой в одних тоненьких рубашонках на пронзительном апрельском ветру — это уже кое-что. Даже если Этьен настоит, чтобы они с Луи тоже ползли наверх, умоляя Бога о зачатии сына, она все равно получит удовольствие. Это хоть немного вознаградит ее за ночь, проведенную среди блох во второсортной таверне.
Оставшиеся в Ля Фортресс Анна и Бартелеми потихоньку беседовали, укрывшись от посторонних взглядов в уголке зала.
— Анна, не делай глупостей. Подожди, пока он вернется, — увещевал ее Бартелеми мягким голосом.
Анна высыпала содержимое своего кошелька на ладонь, тщательно пересчитала и положила обратно.
— Нет. Я и так сколько лет ждала.
— Но он твой муж. Перед Богом и людьми, — прошептал менестрель. — Подумай о своем сыне. Это и его сын тоже.
— О нем-то я как раз и думаю. Что это за жизнь для него: считать, что его родной отец — это ты, в то время как его настоящий кровный отец только и делает, что увивается вокруг этой проклятой графини, словно пчела возле горшка с медом?
— Но Анна…
— Я достаточно терпела от него оскорблений. Я была слепа. Слепая на оба глаза — ради него я прошагала с ребенком пол-Франции. Если бы он любил меня, то сам давно вернулся. Но… — ее голос прервался, затем снова окреп: — Я так хотела, чтобы он любил меня, и не видела очевидных вещей, даже когда он смотрел мне прямо в лицо, глаза в глаза.
— А что, если он и в самом деле любит тебя?
Анна скатала запасной плащ и, перевязав его тесемкой, засунула в мешок.
— Любит? Да знает ли он вообще, что такое любовь? Он холоден, Бартелеми, холоден как ледышка, как булыжник. А если он и любит кого, так это самого себя.
Она подхватила тунику и штанишки Жана, и откуда-то выкатилась лошадка из черного дерева, которую Гвионн вырезал для мальчика. Как положено, в первые же месяцы она потеряла половину своего хвоста, но до сих пор оставалась любимой игрушкой сына. Анна смотрела на нее какое-то время, а затем резким движением ухватила ее за холку и засунула в торбу, поверх сменного платья. Она с озлоблением в беспорядке совала туда же одежду свою и сынишки, уминала кулаком, совала еще. Готово, можно завязывать…
Бартелеми с сочувствием наблюдал за ней. Сколько же времени пройдет, пока черная пелена не спадет с глаз Анны? А что, если много-много лет, возможно, целую жизнь? Он сам уже давно любил ее, но решил тихо и спокойно ждать своего дня. Он долго ждал момента, когда она будет готова выслушать его признание в любви, но видел, что пока еще не время. Пусть ее раны немного заживут.
— Как же ты пойдешь — налегке, одна-одинешенька? — поинтересовался он. — И куда направишься?
— Назад в Кермарию. Меня там примут. И Жана тоже.
Бартелеми кивнул, нагнулся и принялся копаться в своих собственных пожитках.
Анна уставилась на него.
— Бартелеми!
— Чего тебе?
— Что ты делаешь?
Он поднял голову.
— Готовлюсь в путь, разве не видишь? Не думаешь же ты, что я отпущу вас одних в такую длинную и опасную дорогу?
Карие глаза Анны наполнились слезами.
— Но, милый мой, тебе и тут совсем неплохо. Хорошее место, сытно, тепло. Почти как дома. Зачем тебе уходить отсюда?
Улыбка показалась на устах музыканта.
— Анна, я ведь словно перекати-поле. У меня нет места, к которому я был бы привязан.
— О, Бартелеми! — она растроганно вздохнула, и он увидел, что по ее щеке катится слеза. — Дорогой мой друг…
Стоя на коленях, Анна обняла его за шею и потрепала за волосы.
Осторожно расцепив ее руки, певец освободился из объятий. Он не хотел, чтобы его называли дорогим другом. Он хотел стать ее любимым мужем.
— Иди отыщи своего сынишку, а я тем временем закончу собирать вещи. Жан вертелся на конюшне, когда я в последний раз видел его.
После легкого завтрака, в котором не участвовали ни граф, ни графиня, все пилигримы собрались на улице Ля Ру де ля Короннери.
Петронилла старалась спрятать улыбку. Как она и предвидела, граф нацепил на себя длинную льняную рубаху, которая доходила ему почти до колен. Его ноги были голыми: тощие, словно веретена, икры, сетка расходящихся во все стороны вен под кожей, узловатые старческие колени.
Сегодня ей предстояло развлечение. В предвкушении удовольствия, Петронилла повернулась к графине, ожидая увидеть, как забавно та будет выглядеть в простой тунике.
— Доброе утро, госпожа.
— И тебе доброе утро, леди Петронилла.
На графине был надет светло-розовый хитон, обычно носимый под халатом; рыжие волосы распущены по плечам, словно у невесты. Она выглядела свежо, молодо и потрясающе невинно. Лилия полей с каплями росы на лепестках. Петронилла вспомнила те истязания, которые она лично наблюдала через щелку в двери господской опочивальни, и поразилась. Гвионн буквально пожирал графиню глазами, но он единственный. Сэр Жилль — человек холодный и расчетливый, покраснел и отвел взгляд, когда графиня сказала ему «доброе утро». Улыбка Петрониллы погасла, а с нею и предвкушение наслаждения. Мало того — проходивший мимо подмастерье-пекарь, тащивший лоток свежевыпеченных булок, взглянув на Арлетту, присвистнул, и чуть было не выронил свою ароматную ношу, добавив соли на раны Петрониллы.
— Пойдем, дорогая. — Граф взял ладонь жены в свою руку, и они вышли.
Все утро продолжалось восхождение графа и его супруги к часовне Девы. Они продвигались вперед очень медленно, так как граф взял себе за правило на каждой ступеньке бормотать по псалму. «Хорошо еще, что хоть дождя нет», — думала Петронилла, озирая голубое небо.
Они миновали отметку половины пути, а затем площадку с кельями отшельников, и наконец приблизились к месту, где продавали освященные эмблемки,
— Мы можем не ждать остальных. Давай побыстрее поднимемся наверх и произнесем наши молитвы, — убеждал ее Луи. — Совсем не обязательно держаться рядом с дядюшкой.
— Одну минуточку, — отвечала Петронилла, внимание которой было приковано к сидящему под навесом ремесленнику, заливающему расплавленное олово в ромбовидные формочки.
— Ах вот как это делается! — заинтересованно воскликнула она. — Я-то думала, что их просто штампуют.
— Только самые дешевые, — ответил мастер. — Но те, которые освящает сам аббат, отливают, а потом зачищают.
От плавильной печи исходил такой жар, что снаружи было намного прохладнее, чем внутри. Петронилла зевнула и обмахнула лицо влажной ладонью. В желудке у нее бурчало, и она с тоской мечтала об обеде.
— Из чего вы их делаете? — спросила она.
— Золото, серебро, олово, свинец. — Широкая улыбка озарила лицо ремесленника. — На всякий кошелек, госпожа.
— Я хочу золотую, — решила Петронилла. — Луи!
Луи тоже вошел под навес мастерской.
— Ну-ка, выдай мне монетку. Мне хочется привезти домой на память одну медальку вот этого мастера.
Владелец мастерской, извиняясь, сложил руки перед грудью.
— Очень жаль, благородная госпожа, но не могу уважить вашу просьбу. Я не имею возможности продать вам ни одного медальона.
Она в изумлении подняла брови.
— Почему?
— По установленным правилам я должен сдавать все свои изделия монахам в Тулле, — начал объяснять мастер. — Мне не дозволяется самому торговать ими. Вот когда вы дойдете до самого верха, исповедуетесь перед статуей патронессы и левит объявит вас чистой, вот тогда вы и выберите себе
Петронилла встала.
— Все ясно. Значит, ты отказываешься продать мне даже одну?
— Не могу, госпожа. У меня отберут лицензию.
— Что за глупости?
— Это все из-за свары с аббатом из Марсильяка. Они тоже шлепают медальоны. Только у них, — мастер скривился в презрении, — дешевая штамповка. А наши — настоящие.
— И единственный способ получить такую штучку — это проползти всю
— Это так, госпожа.
— Впервые в жизни вижу такие дурацкие правила, — сердито заявила Петронилла и важно выплыла из-под навеса.
В тесной прокопченной часовне Девы, стиснутая среди толпы истекающих потом возбужденных пилигримов, Арлетта во все глаза смотрела на изящную статую орехового дерева на алтаре и молилась так истово, словно ее жизнь зависела от этой молитвы. За ее жизнь гроша ломаного не дадут, если граф узнает о ее беременности.
Деревянная статуя должна отнестись к ее мольбам с большим вниманием, чем к молитвам ее супруга. У Арлетты не было столько денег, сколько у графа, она не могла внести в монастырскую казну такого весомого вклада, как он. Но она хорошо помнила притчу о лепте вдовицы. Уж если сам основатель христианства оценил вклад бедной женщины выше, чем богатые приношения зажиточных иудеев, то, конечно, его матушка отнесется к бедной страдалице с участием и поможет ей.
— Каюсь, я согрешила, о Пречистая Дева! — чуть слышно лепетала графиня, едва отдышавшись после мучительного подъема. — Но пожалуйста, помоги мне. Ведь ты сама не без греха, сама знаешь, до чего могут довести мужчины… Гвионн Леклерк был столь мил, столь нежен со мною. Он был моим другом. Сделай так, чтобы я не забеременела, но это только пока, со временем я сама попрошу тебя об обратном. Пошли мне мои месячные. Мне очень нежелательно иметь ребенка от Гвионна. Пожалуйста, отнесись ко мне с сочувствием. Отверзи мне путь счастия…
Множество резных деревянных изваяний свисало на веревках с потолка — приношения благодарных матросов, которые посчитали, что спаслись от гибели на море благодаря вмешательству Пречистой Девы. По залу разгуливал ветерок, проникающий в приоткрытую дубовую дверь, украшенную заклепками. От его дуновения изваяния раскачивались, словно тела повешенных, убеждая легковерных пилигримов в сверхъестественных способностях церковного колокола и вырезанной из дерева женщины на алтаре.
На Арлетту тоже произвели впечатление эти массивные деревянные фигуры, готовые того и гляди свалиться кому-нибудь на голову; в ее измученное сознание прокрался тоненький лучик надежды. По самой ей непонятной причине вдруг появилась уверенность, что ее постыдная тайна так и останется тайной между нею, Гвионном и вот этой деревянной Девой, надежно укрытая от жестокого Бога и от прочих людей.
Слева от Арлетты на коленях стояла женщина средних лет, седые волосы ее уже начали редеть. Черты ее лица были рыхлым, расплывчатыми, изо рта отвратительно пахло. Она вползла в часовню вслед за Арлеттой и теперь облегчала грешную душу в молитвах, всхлипах и вздохах, пожирая глазами ореховую статую и бессознательно дергая кривыми пальцами Арлетту за полу хитона. Арлетта почувствовала облегчение, когда ангельский колокол прозвонил полдень и ее отвратительная соседка отползла куда-то в сторону.
—
В толпе пилигримов Арлетта перебирала свои четки, повторяя вслед за священником распеваемые им молитвы.
Рыхлая физиономия снова мелькнула среди круговерти лиц.
Арлетта отвернулась, стараясь сосредоточиться на словах молитвы.
—
Священник повернулся к алтарю, подхватил кропило и начал разбрызгивать святую воду на макушки тех паломников, которые были поближе к престолу. Несколько капель упало на графа и на Арлетту.
Бормоча молитву по второму разу, священник двинулся по проходу к дверям, и снова алмазные капельки, слетая с кропила, орошали головы немногих счастливцев в передних рядах. Когда плошка с водой опустела, служитель Божий повернулся к алтарю и утвердил кропило на место.
Никогда еще в своей жизни Арлетта не молилась так истово.
Граф собирался провести вторую ночь паломничества во дворце аббата в Рокамадуре. После того как граф и Арлетта получили свои
Если не принимать во внимание роскошное убранство личных покоев князя церкви, с шелковыми коврами на полах и стенах, с начищенной серебряной посудой, выставленной на всеобщее обозрение в горках, дворец выглядел внутри значительно проще, чем другие подобные сооружения. Комнаты были обставлены просто, но со вкусом, вымощенные плиткой полы чисто подметены. Во всех помещениях, включая длинные прохладные коридоры, царила атмосфера глубочайшего спокойствия. Обутые в сандалии монахи бесшумно скользили по коридорам и проходам, пряча свои бритые головы под грубой тканью капюшонов; руки они держали засунутыми в рукава ряс. За толстыми дубовыми дверями слышался отдаленный перезвон колоколов.
Как только большая дверь портала затворилась за их спинами, отрезав графа и его команду от крика и гама Церковного Города, до отказа набитого вопящими и потрясающими ржавыми цепями безумцами, Арлетте показалось, что они вступили в другой мир.
Мужчинам и женщинам, даже находящимся в супружестве, в аббатском дворце отвели место для ночлега в разных помещениях, чтобы они, напостившись, не осквернили гостеприимный кров отвратительным грехом. К радости графини, ее поместили в одной комнате с Клеменсией.
— О, Клеменсия, как славно, что мы с тобою снова вместе, — сказала Арлетта, вымывшись и натянув на себя поверх нижнего белья замызганную паломничью робу. — С тех пор как мы с тобою повыходили замуж, у нас все как-то не выпадает времени поболтать.
Та приветливо улыбнулась и прижала подругу к груди.
— Да, я тоже скучала по тебе. Мне так много хочется рассказать, моя госпожа. Я так беспокоилась о тебе после свадьбы. Ведь ты выглядела такой грустной и одинокой. И, кроме того, мне казалось, что ты не очень-то расположена к общению с кем-либо.
— Что было, то было, — вздохнула графиня. — Я действительно была глубоко несчастна. Были… скажем так… сложности с графом.
— Так чего же ты сразу ко мне не пришла? — удивилась добрая Клеменсия. — Выговорилась бы хорошенько, и гора с плеч.
— Тогда это было невозможно.
— Что, больше не доверяешь лучшей подруге? — слегка обиделась Клеменсия.
— Не будь дурочкой, милая. Конечно, я доверяю тебе. Но если бы ночью я побежала к тебе и начала плакаться, что сожалею о своем браке с графом, это выглядело бы весьма нелепо. После стольких лет сидения в башне — и такое начало супружеской жизни. — Арлетта улыбнулась. — Ну, теперь ты понимаешь меня?
— Кажется, понимаю. Но все равно ты могла придти ко мне, не обязательно ночью, и я, видит Бог, не посмеялась бы над твоими бедами.
— Ну конечно. Ведь ты моя верная подруга. — Арлетта посмотрела в честные голубые глаза Клеменсии, и пожелала, чтобы у нее хватило мужества выложить Клеменсии свои затруднения.
— А теперь твои сложности с графом подошли к концу? — поинтересовалась Клеменсия.
Арлетта думала о своей связи с Гвионном Леклерком, которой, ради блага их обоих, нужно положить конец.
Она думала о ребенке, которого носила. Такую безотцовщину у них на родине звали кукушкиными детками. Нельзя же прятать это бесконечно… Не забыла она и о графе Этьене, который дал клятву не обижать ее; но ее супруг пока еще не знал, что у него на голове красовались длинные, развесистые рога.
— У нас с графом теперь все наладилось… почти, — сказала она, внутренне холодея. Рано или поздно придется сказать про ребенка. Покуда ее живот был плоским, как днище лодки, но долго ли он таким останется? Пусть уж Клеменсия первая узнает.
— Почти? — переспросила та, и Арлетта поняла, что лучше уж все рассказать сразу. Они столько прожили вместе, что обмануть подругу было трудно.
— Да, милая моя, проблемы есть, и очень серьезные. Готова выслушать меня?
Клеменсия бросилась на постель.
— У нас впереди вся ночь.
Где-то в недрах дворца хлопнула дверь, а затем настала тишина. Затишье перед бурей. Арлетте казалось, что у стен выросли уши, что мирная атмосфера аббатского пристанища наполнилась шпионами и соглядатаями. Тишина, что столь успокаивающе подействовала на нее в момент, когда она переступила порог этого здания, теперь тяжким грузом давила ей на грудь.
Арлетта взяла подругу за руку.
— Сколько осталось времени до обеда?
— Чуть больше часа. А почему ты спрашиваешь?
— Мне кажется, здесь душно. Пойдем прогуляемся. Поговорим по дороге.
Девушки пересекли площадь святого Амадура и вступили в мрачную галерею, скорее даже туннель, который проходил под базиликой спасителя. Галерея вела к террасе, нависающей над каньоном реки Альзу. По утесам вилась извилистая тропка, уходя вверх.
— Она ведет на самую вершину? — поинтересовалась Арлетта.
— Точно, я там уже была, пока вы молились в церкви. Оттуда прекрасно видно всю долину, и когда ты смотришь на Святой Город, чувствуешь себя птицей. Должно быть, это прекрасно — уметь летать.
Арлетта решительно ступила на тропу.
— Мне бы хотелось тоже побывать там.
После нескольких минут крутого подъема они дошли до верха и оказались на большой плоской площадке. Там было тесно от народа — паломники вперемешку с местными горожанами, — и все они смеялись и шутили, словно Великий пост уже кончился и наступила Пасха.
Арлетта нахмурилась.
— Я думала, мы тут будем одни.
— Да и я тоже… Ой, смотри-ка! Танцующий медведь!
Арлетта поглядела, куда указывала подруга, и увидела не одного, а сразу трех пляшущих животных. У двух шерсть была темно-коричневой, лоснящейся от солнышка, у третьего — цвета липового меда. На всех были надеты ошейники и намордники. Скорее медвежата, чем медведи; крупный мастиф в хозяйстве ее отца был поболее.
Приземистый человечек в светло-зеленой куртке, широких мешковатых штанах и войлочной широкополой шляпе, надвинутой по самые брови, не очень умело играл на арфе. Судя по всему, представление только начиналось, ибо люди стекались со всех сторон поглазеть на дрессировщика и его мохнатых питомцев.
Толпа вокруг медведей росла, как на дрожжах, и Арлетта предпочла держаться на заднем плане, с любопытством осматриваясь по сторонам.
По склону скалы Рокамадур, цепляясь корнями за трещины и расселины, росли березы и буки, кое-где даже искривленные дубки. Рядом с площадкой деревья вырубили, расширив ее до таких размеров, чтобы здесь можно было проводить народные гуляния, на одно из которых и попали девушки.
Молодая графиня оторвалась от созерцания медвежьих трюков и подошла поближе к краю. Низенькая ограда, не выше ее колен, отделяла площадку от уходящего вниз склона. На скальных уступах виднелись небольшие дозорные башенки, в ближайшей из которых были вполне различимы двое вооруженных воинов. Она перегнулась через ограду.
— Осторожно, Арлетта, — испугалась подруга.
Скала нисходила в долину столь отвесно, что у девушки закружилась голова, как после стакана крепкого вина. Она села на парапет, придерживаясь за камни обеими руками.
Толпа вокруг медвежатников начала хлопать в ладоши и подпевать дудкам и свирелям. Загавкал приблудный пес.
Зачарованная зрелищем, Арлетта легла на парапет грудью. Под ними, словно на ладони, расстилался Святой Город. В центре его была большая площадь, вокруг которой стояли часовни и церкви с ротондами. Несколько часовенок не были видны из-за скального выступа, заслоняющего обзор наблюдателю. Еще одна площадка, справа, очевидно, то место, где ремесленники торговали сувенирами. На таком расстоянии крыши мастерских казались скорлупками.
— Ты права, Клеменсия. Летишь, словно птица. Там, в облаках, я вижу ангела.
Клеменсия шагнула вперед и осторожно присела рядом с подругой.
— Счастлива ты, если видишь; я вот не вижу. Мне кажется, что это просто крыша домика, выкрашенная в желтый цвет. Ангел будет немножко правее. Посмотри, вон там виднеется река. Тебе тут нравится?
— Очень.
Аплодисменты и топот все убыстрялись, заглушая бреньканье арфы. С ускорением темпа пес загавкал более ожесточенно, а толпа вокруг медведей, взявшись за руки, пошла хороводом в одном направлении, затем остановилась, постояла, и двинулась обратно — словно маятник часов, раскачивающийся то туда, то сюда. Кто-то пронзительно засвистел.
Стражи в башенке, прислонив свои копья к стене, тоже смотрели на представление.
— Арлетта?
— Да?
— Что ты хотела мне сказать там, во дворце?
Арлетта, набрав полные легкие воздуха, оглянулась, чтобы удостовериться, что поблизости нет знакомых лиц. Все были заняты приплясыванием вокруг медведей, за исключением, разве что, парочки пилигримов, которые проталкивались локтями сквозь толпу, направляясь к дальнему краю площадки.
— Клеменсия, тут дело очень серьезное, — начала графиня, но замолчала, видя, что подруга ее не слушает. Та не отрывала глаз от двоих паломников.
Проследив за ее взором, Арлетта похолодела.
Даже со спины она без труда узнала их, несмотря на серые покаянные балахоны.
Это были граф Этьен и леди Петронилла. Держа своего спутника за руку, она подвела его к парапету. Как и Арлетта с Клеменсией, они не удержались и заглянули вниз. Глубина ущелья заставила содрогнуться и их. Петронилла отпустила руку графа, и они уселись на край парапета отдохнуть.
Арлетта вздохнула. Придется немного повременить — она не могла исповедоваться подруге в то время, когда ее муж сидел на отдалении какой-то сотни ярдов от них. Она совсем было настроилась рассказать все Клеменсии, но присутствие мужа выбило ее из колеи. Ей было очень любопытно, почему он здесь, на этой скоморошьей забаве, а не на приеме у аббата.
Следуя за медведями, пританцовывающая толпа переместилась к краю площадки и остановилась у самого обрыва, заслонив Этьена и Петрониллу. Кто-то заулюлюкал, и хоровод двинулся в обратном направлении.
Как только толпа отхлынула, девушки снова увидели графа и его спутницу.
В следующее мгновение произошло такое, во что ни Арлетта, ни Клеменсия ни за что бы не поверили, если бы не увидели это собственными глазами.
Леди Петронилла, метнув быстрый взгляд на веселящуюся толпу, резко повернулась к графу и изо всей силы толкнула его в грудь, так что тот, неуклюже взмахнув руками, перекувырнулся через барьер и низвергнулся в пропасть. Последний раз Арлетта видела своего супруга: вытянутыми вперед руками он судорожно пытался схватиться за что-нибудь, но находил только воздух. Его вопль был самым ужасным звуком, какой она когда-либо слышала за двадцать три года своей жизни.
На женской половине дворца аббата, в своей комнатушке, больше похожей на монашескую келью, Петронилла переживала сложные и доселе незнакомые ей ощущения.
Она не собиралась убивать графа.
Это получилось совершенно неожиданно для нее самой, и она до сих пор не могла поверить в то, что натворила.
Они с графом пришли на представление каждый сам по себе, и встретились по чистой случайности уже после его начала. Петронилла никогда не упускала возможности лишний раз рассказать графу о том, какие у нее славные сыновья, поэтому она взяла Этьена за руку и отвела его в сторонку от толпы — поговорить с глазу на глаз. Танцующие медведи не совсем сочетались с набожным настроением господина графа, и он довольно легко согласился выслушать ее.
Но когда они уселись на бордюрчике над пропастью, и она начала свой нескончаемый рассказ о Вильяме, ей вдруг послышался Голос. Он звучал внутри ее сознания, очень ясно и отчетливо.
— Столкни его! Столкни! — потребовал Голос. — И тогда все твои горести окончатся. Луи сразу станет графом, а Вильям унаследует ему.
Голос настолько ошеломил Петрониллу, что на какой-то миг она даже потеряла нить повествования.
— Столкни его! Столкни! — Голос в ее мозгу звучал все настойчивее.
Петронилла помотала головой, и Голос смолк. Но идея уже поселилась в ее голове. Продолжая спокойно беседовать с графом, она невольно отметила, насколько низкой была каменная ограда, на которой они восседали.
Она пошарила взглядом по площадке — весь народ столпился вокруг скоморохов. Все глазели на танцующих медведей и комедианта с арфой. Никто не обращал внимания на двух занятых беседой пилигримов — на нее и графа. Она была готова поклясться, что никто их тут не знал и никто не заметил их появления.
Она как бы невзначай смерила взглядом глубину обрыва и у нее закружилась голова. Да, определенно, свалиться туда — это погибель.
И всего-то от нее требовалось с силой и, главное, внезапно, толкнуть его вниз.
Кровь бросилась ей в голову, уши покраснели. Сердце бешено заколотилось. И, вдохнув побольше воздуха, она еще раз оглядела площадку, повернулась к графу и изо всей силы толкнула его в грудь.
Ну вот… Готово. Всего один миг. Страшный вопль, но свидетелей не было. Кто хочешь закричит, если внезапно потеряет равновесие и кувыркнется в адскую бездну.
О, как ее подмывало поглядеть, куда он упал. Но Петронилла поспешно отвернулась от пропасти и, выпрямившись, чинно сложив руки на коленях, сделала вид, что все ее внимание занято скоморохами. Ах, какое несчастье! Ее всю трясло, и она боялась, что сознание ее помрачится и она тоже полетит с обрыва вслед за своей жертвой.
Теперь графом будет Луи.
Наконец-то она станет графиней Фавелл, и Вильям, ее любимый старший сын, унаследует этот титул от отца.
Ей не пришлось в этот вечер поужинать — до ужина ли было, когда страшная новость стала известна в аббатском дворце. Но что такое ужин по сравнению с тем, что теперь она была графиней Фавелл!
Негромкий стук в дверь прервал ее мечтания.
— Кто там?
Щеколда приподнялась и в двери вырисовался силуэт монаха, закутанного с головы до ног в одеяние своего ордена.
— Графиня Арлетта хочет видеть вас, моя госпожа, — объявил он.
Решив про себя, что она поправит монаха и укажет, как теперь нужно титуловать ее, в следующий раз, Петронилла поднялась.
— Бедная моя, — произнесла она притворно слащавым тоном. — Я боюсь, милочке нужен утешитель.
Петронилла горделивой походкой вошла в спальню Арлетты и с силой захлопнула дверь. Пламя свечи поколебалось. Чего уж теперь изображать смирение, ведь она стала графиней. Больше ей не надо оглядываться на старого бретонского пса. О, теперь она будет снисходительной, вежливой, ну и, конечно, немножко высокомерной, как этого требовал ее новый статус.
Вдова, сидевшая на постели, поднялась при ее появлении. С нею была компаньонка, леди Клеменсия.
Петронилла шагнула вперед, вытянув руки в учтивом приветствии.
— О, какая жалость! Какой ужас! Как это должно быть печально для вас! Только подумать, все возлагали такие надежды на это паломничество. И в результате — такой трагический конец!
— Вы правы. И в самом деле, конец
Она не приняла руки, протянутой Петрониллой, и постояв немного перед Арлеттой в этой неловкой позе, убийца прижала руку к груди.
— Мы присмотрим за вами, — великодушно заявила вошедшая. — Мы понимаем, что дело вашего отца пока еще не решено, но знайте, вы всецело можете полагаться на наше гостеприимство.
Арлетта ничего не сказала и перевела взгляд на распятие на стенке. В первый раз в жизни Петронилла увидела, как холодны бывают глаза графини, как строго поджаты ее тонкие губы. Она выглядела необычно для себя — неприступной и очень решительной. Интересно, что давало ей основания так вести себя? Может быть, так у нее проявляется охватившее ее горе?
Повисшая в келье тишина показалась Петронилле зловещей, и она нарушила ее, вновь обратившись к Арлетте:
— Фавеллы никогда и пальцем не тронут женщину только лишь за то, что она оказалась бесплодной, — затараторила она, для убедительности жестикулируя руками. — Как новая графиня Фавелл, я заверяю тебя, что для вдовы графа Этьена в Ля Фортресс всегда найдется местечко. Не сомневаюсь, что мой муж полностью согласится со мной. Злая судьба распорядилась так, что теперь мой муж будет графом, а я графиней, но мы ни в коем случае не выкинем тебя за ворота.
Арлетта и Клеменсия обменялись взглядами, точное значение которых осталось Петронилле непонятным, но они ей почему-то очень не понравились.
— Есть нечто важное, что я хочу сообщить вам, леди Петронилла, — вежливо заявила Арлетта. — Поэтому очень прошу вас прервать свои излияния, прежде чем вы скажете еще какую-нибудь чушь.
— Чушь? — у Петрониллы сперло дыхание в горле. — Но это же неучтиво, Арлетта! Кажется, вы забываете, что имеете честь беседовать с графиней Фавелл.
— С графиней? Это ты-то графиня? — Девушка расхохоталась. — Я думаю, этого тебе придется ждать еще лет двадцать, а то и больше.
— Что ты имеешь в виду? — Петронилла тоже перешла на «ты». — Граф Этьен мертв. У него нет прямого наследника. В этом случае по закону наследует Луи.
Торжествующая улыбка медленно расплылась по лицу Арлетты. У ее собеседницы по коже пробежал холодок. Петронилле стало не по себе.
— Как же, как же, все именно так бы и было, но только у графа есть наследник. — Графиня возложила обе руки себе на живот. — Я беременна.
Петронилла почувствовала себя так, словно ее сильно ударили по затылку. Словно капли крови и мозга из разбитой головы, ее мысли разлетелись в разные стороны, и она никак не могла их собрать.
— Что?.. — от волнения она начала заикаться. — Что ты сказала?
— У меня будет ребенок.
Прошло несколько секунд.
— Но этого не может быть! — в смятении злодейка чуть не выдала свою тайну. — Ты не могла забеременеть!
Лицо Арлетты просто лучилось от удовольствия.
— Неоткуда, но, тем не менее, я беременна.
Пока Петронилла пыталась осознать новость, ее губы бессознательно двигались, словно бы пережевывая слова. Она-то думала, что ее пойло действует. Она была просто уверена, что ивовая настойка сработала безотказно.
— Но у тебя не может быть ребенка! — закричала она. — Ведь это и была причина вашего паломничества сюда, в этот город. Граф молился о том, чтобы ты зачала!
Арлетта спокойно кивнула.
— Верно, мы молились. Покидая замок, я уже подозревала, что во мне что-то есть, но было слишком рано говорить об этом с уверенностью. Я не хотела поднимать шум, не будучи убежденной в своей беременности. И я решила, что несколько лишних молитв в святом месте делу не помешают. — Она опустила голову, стараясь не встречаться с соперницей взглядом.
— Я очень сожалею, что ничего не успела сказать графу. Думала, сделаю это потом. — Она перекрестилась. — Он бы порадовался, узнав, что скоро станет отцом.
Петронилла глядела на вдову с нескрываемой ненавистью.
— Гулящая шлюха! Продажная девка! То, что ты носишь в себе — не графское отродье!
Арлетта в удивлении приподняла брови.
— Не графское дитя? Не смеши народ! Чье же еще оно может быть?
— Да нет же! Этого не может быть! Оно приблудное, черт тебя дери!
Петронилла придвинулась вплотную к графине, чтобы наблюдать за малейшими изменениями выражения ее лица.
— Граф Этьен не мог зачать его, даже если бы скакал на тебе с вечера до утра. Старый импотент! А ты — грязная и мелкая потаскушка! Ну, признавайся, от кого твой приблудыш? От сэра Гвионна? От сэра Жилля?
— Я прощаю тебе эту возмутительную клевету, — снисходительно промолвила вдова, нисколько не раздраженная излиянием ярости обманутой в ожиданиях Петрониллы. — Тебе, должно быть, сегодня солнце голову напекло.
У Петрониллы чесались руки закатить собеседнице звонкую оплеуху.
— Я так не оставлю твоего блуда, мадам, — продолжала она шипеть сквозь стиснутые зубы. Чтобы твой бастард лишил меня моего титула?!
—
Голос вдовы был спокоен, однако в нем слышались зловещие нотки.
— Мне не о чем с тобой говорить, — высокомерно заявила Петронилла и повернулась к выходу.
Арлетта мгновенно вскочила, словно кошка, увидевшая мышь, и загородила ей дорогу. Не оттолкнув ее, Петронилла не могла покинуть помещение.
— Ты не уйдешь отсюда, пока я не закончу, — продолжила Арлетта нежным голосом, в котором теперь все более заметно звучали стальные нотки. — Я хочу обсудить с тобой убийство моего мужа.
— У… убийство?
— Да, назовем это так.
В полном неведении о том, как много было известно Арлетте, Петронилла попыталась привести мысли в порядок. До этой минуты вдова не подавала никаких признаков, что ей известно больше, чем сообщалось в официальной версии. Петронилла почувствовала себя словно муха, с лёта угодившая в паутину. Отсюда будет нелегко выпутаться, придется повертеться, как следует поработать языком, но она выйдет из щекотливого положения.
Наконец придя в себя, Петронилла спросила:
— О чем это ты говоришь?
Льда в улыбке, которой Арлетта одарила соперницу, наверняка хватило бы на то, чтобы остудить все жаровни ада.
— Повторяю тебе на чистом французском языке. Я хочу обсудить с тобою убийство моего супруга.
— Ах, моя бедная Арлетта! — промолвила Петронилла елейным голосом, решив попробовать новую тактику. — Боюсь, горе помутило твой разум. Ни одна душа на свете не знает, как погиб твой муж. Никто не видел, как это случилось. Должно быть, выпив лишнего, он брел куда глаза глядят и спьяну кувыркнулся через заграждение. Его гибель была трагической случайностью.
— Да полно, какая там, к черту, случайность! Это было хладнокровное, заранее рассчитанное убийство.
Голос вдовы звучал все тверже. Улыбка ее явно была не более, чем искусно изготовленной маской.
Решив бороться до конца, Петронилла сжала кулаки.
— Милочка, да ты хоть понимаешь, сколь серьезно обвинение, которое ты бросаешь с такой самонадеянностью? — сказала она холодно.
Вдовая графиня обменялась со своей подругой еще одним многозначительным взглядом, от которого Петрониллу пробрал озноб.
— Да. Убийство — это не шутка, за него вешают за ноги.
Петля затягивалась.
— Но ведь никто ничего не видел, — Петронилла старалась говорить как можно более убедительно: — Я слышала, что все, кто был на площадке в этот момент, наблюдали за скоморохами.
— За тремя танцующими медведями и музыкантом с арфой?
У Петрониллы пересохло во рту. Арлетта придвинулась поближе, глядя ей прямо в глаза. На лице ее все еще была улыбка, но глаза оставались серьезными.
— Не все смотрели на медведей, — сказала Арлетта. — Я, например, осматривала окрестности.
Петронилла облизала сухие губы.
— Что… что вы там делали?
— Наблюдали за тобой.
— Господь свидетель, меня там не было.
— Не лги и не богохульствуй, убийца. Ты не можешь заставить меня не верить собственным глазам. Я видела тебя там. Ты разговаривала с графом. Затем поглядела по сторонам и толкнула его вниз.
— Ты лгунья, — сказала Петронилла, заставляя свой голос звучать естественно. — Ты завидуешь моей удаче, и пытаешься погубить меня. Я всегда знала, как ты меня ненавидишь. С первой минуты, как только прибыла к нам, ты делала все, что возможно, чтобы рассорить графа со мною и моим мужем.
Арлетта печально покачала головой.
— Нет, я никогда не испытывала к тебе ничего подобного. Ревность и подсиживание я оставляю тебе, ты в этих науках мастерица, госпожа моя. Но я своими глазами видела, как ты столкнула вниз моего супруга.
— Это ложь! — Петронилла распрямила плечи. — Это поклеп и навет на меня. Твои обвинения стоят не больше, чем ругань базарной торговки. Я буду стоять на своем, и наплевать мне на твои дурацкие выдумки! А вот подозрения относительно твоей беременности я непременно выскажу вслух.
— На твоем месте я бы прикусила язычок.
— Это почему же?
— Потому что есть еще одна свидетельница.
Сердце Петрониллы тоскливо заныло; только сейчас она осознала всю глубину ловушки, в которую ее так ловко заманили.
Широко раскрытыми от страха глазами она посмотрела на улыбающуюся Клеменсию.
Та подтверждающе кивнула. Лицо ее выражало удовлетворение происходящим.
— Да, леди Петронилла, — послышался ее мелодичный голосок, — и я тоже случайно оказалась на той площадке. Мы были вместе, и обе видели, как вы убили графа Этьена. — В ее голосе зазвучала жалость. — Бедный граф… Я никогда не забуду его предсмертного вопля…
В келье повисла зловещая тишина.
За дверью зазвонил колокол, созывающий монахов на вечерю. Дверь, до сих пор приоткрытая, захлопнулась от сквозняка. Свечи замерцали.
— Ну, теперь ты понимаешь, что твое положение безвыходное, не так ли? — подвела черту вдова.
Окончательно раздавленная, испытывающая одновременно ярость и страх, Петронилла бросила полный ненависти взгляд на женщину, которая отныне будет ее злейшим врагом.
Ее мечты рухнули. Годами она лелеяла мысль о том, что когда-нибудь граф умрет, и Луи унаследует его титул. Она позаботилась, чтобы это произошло побыстрее, и расчистила путь для мужа. Но теперь все ее планы были разбиты вдребезги вонючей бретонской потаскушкой, которая, как она теперь знала, почти наверняка блудила при живом муже. Дитя не могло родиться от графа Этьена. Она готова была в этом поклясться жизнью своего сына. Но при этом Петронилла была бессильна что-либо изменить. Если она шепнет хоть слово о своих подозрениях насчет ее беременности, шлюшка тотчас же выставит против нее встречное обвинение в убийстве графа.
Да, выхода у нее не было.
— Грязная сука! — прошипела она; голос ее дрожал от ненависти и презрения.
— Вам лучше потщательнее выбирать слова, леди Петронилла, — ничуть не смутившись, промолвила Арлетта. — Вы можете оскорбить слух святых отцов.
Грудь Петрониллы бурно поднималась и опускалась.
— Доброй ночи, глубокоуважаемая госпожа, — улыбнулась Арлетта. — Желаю вам счастливых сновидений.
— Тебе надо быть поосторожнее, Арлетта, — предупредила ее подруга, как только шаги Петрониллы заглохли в лабиринте коридоров. — Сегодня у тебя стало на одного врага больше.
— Я и сама знаю. — Арлетта бросилась на постель. — Я очень тебе благодарна за помощь и поддержку. Она не простит этого и тебе, никогда не простит.
Клеменсия содрогнулась.
— Она убийца, и ее надо судить.
— Мы будем держать меч над ее головой, — заявила Арлетта. — Пусть жизнь станет для нее преддверием ада, куда она угодит после смерти. Она убивала ради своего честолюбия. Пусть теперь, день за днем, горюет над тем, что безвозвратно уплыло у нее из рук.
— Ну разве это не перст Божий, что в конце концов ты оказалась беременна? — немного подумав, промолвила Клеменсия. — Ты сумеешь сохранить титул и власть, даже лишившись мужа.
Веки Арлетты смыкались. Она смертельно устала. За день столько всего произошло, что она едва успевала следить за развитием событий. Шок от гибели Этьена сменился осознанием того, что теперь она сама и ее неродившееся дитя в безопасности. Теперь, когда граф, надо надеяться, горит в аду, никто не узнает, что на самом деле она зачала дитя не от него. Ей пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы побеседовать как должно с госпожой Петрониллой, и одержать победу. Но она сделала это.
Клеменсия была права: положение Арлетты было не совсем обычно. Сперва она намеревалась выложить подруге всю правду о ребенке. Но, к счастью, не успела. И вот теперь даже Клеменсия не восприняла всерьез обвинения Петрониллы в прелюбодеянии.
— Есть и прецедент, — припомнила Арлетта, почти засыпая. — Герцогиня Констанца сохранила свой титул, когда погиб герцог Джеффри.
Клеменсия наморщила лоб.
— Но она вышла замуж во второй раз, не так ли? Уже после рождения Артура.
— Правда? Возможно, я тоже найду себе мужа после того, как родится ребенок.
Арлетта умолкла, размышляя. Только сегодня утром в часовне Нотр-Дам она молилась деревянной статуе, чтобы та помогла найти ей выход из положения, в котором она очутилась. Значит, Бог есть. И теперь она была свободна, но цена, заплаченная за независимость, была чересчур высока. Ее муж был мертв. Она все еще не могла привыкнуть к этому, даже после того, как наблюдала убийство своими собственными глазами.
Уничтожив графа, Петронилла освободила ее. Граф Этьен был бы прав, если бы засадил жену в подвал, предварительно лишив всего, чего только можно, за ее прелюбодеяние. Время было такое, что с женщин сдирали заживо кожу за меньшие грехи. Но Петронилла спасла и ее, и ребенка. Впереди еще немало сложностей, ибо не все может пройти гладко, но на ближайшее время их безопасность была гарантирована. Подумать только, еще несколько мгновений, и Арлетта выложила бы Клеменсии все начистоту…
Ее мысли забежали вперед. Только один Гвионн знал правду о том, кто был отцом ребенка. Можно ли было полагаться на то, что он будет хранить тайну? У нее мелькнула мысль, что, возможно, ей и Гвионну был бы смысл стать мужем и женой, но она не позволила себе думать сейчас об этом. Слишком рано планировать повторный брак с кем бы то ни было, впереди траур, и вообще…
Прежде всего надо обеспечить, чтобы ее ребенок обладал полными правами. Поспешный брак может все испортить. Она — графиня Фавелл, и, как вдова графа, является вассалом герцога Ричарда. Пока дитя не появится на свет, Арлетта будет предельно осторожна в своих действиях. Она не будет делать ничего, что могло бы прогневить сильных мира сего.
Так и не раздевшись, она незаметно провалилась в глубокий, восстанавливающий силы сон.
Через четыре дня погребальный кортеж с телом графа Этьена проследовал через ворота Ля Фортресс.
Гвионн уныло плелся в авангарде скорбной процессии.
Найти удобный момент, чтобы поговорить с графиней с глазу на глаз, ему пока не удавалось, и он решил терпеливо ждать.
Вдова следовала за катафалком, плотно закутанная в черные муслиновые пелены; лишь временами из-под них можно было уловить блеск ее глаз. Вокруг нее все время находилось множество разного народа. Сэр Жилль, узнав о смерти своего господина и немного оправившись от потрясения, глаз с Арлетты не спускал. Гвионну не оставалось ничего другого, как только изображать из себя скорбящего вассала.
Но мысли его были заняты совсем другим.
Граф был мертв, ни малейших шансов на наследника, по всем земным законам сэр Луи и его противная супруга должны были плясать от радости на дядюшкиных похоронах. Но Луи почему-то был мрачен, и жена его тоже выглядела угрюмой. Очень, очень странно. Уж не возникли ли преграды на их пути к наследованию?
Наиболее вероятным было бы предположение, что граф все же ухитрился сделать жене ребеночка.
Но Гвионн знал, что это невозможно.
Невероятная догадка зародилась в его голове. Мысль эта неотвязно завладела его сознанием, и он всю долгую дорогу домой поворачивал ее и так и этак, терзаясь сомнениями.
Неужели это он — отец ребенка Арлетты?
Видит Бог, он старался не покладая… ну, в общем, понятно, чего. Он уж сам начал думать, что Арлетта бесплодна, ибо, насколько мог заметить, она никогда не предпринимала никаких предохранительных мер перед соитием, как это делала Анна. Да и откуда наивной высокородной дурочке знать простые и верные народные средства?
Итак, чьего ребенка носит графиня Фавелл? Не его ли?
Каждый раз, когда Гвионн задавал себе этот непростой вопрос, его душа наполнялась множеством противоречивых чувств.
К тому времени, когда кортеж достиг подъемного моста перед воротами замка, он был уверен, что ребенок его. Если Арлетта не дура, она представит его всему свету как дитя графа.
Что ж, он не будет торопить события. Нужно действовать осмотрительно.
Он долго ждал, когда наступит сладкий момент мести.
И он не позволит себе все испортить в последнюю минуту.
Когда гроб с изуродованным телом графа был перенесен в часовню и отданы распоряжения насчет всенощного бдения, Гвионн отправился разыскивать Анну. Он не нашел ее пожитков в зале. Нигде не было видно ни Бартелеми, ни Жана.
Он проверил сундук в горнице — иногда Анна оставляла в нем шелковый шарф или накидку. Пусто.
Вернувшись в зал, он набросился с расспросами на Веронику, новую служанку Арлетты, которая, сгибаясь под тяжестью тяжелого рулона черного бархата, медленно продвигалась в сторону часовни.
— Ты не видела Бартелеми ле Харпура?
— Он съехал, господин, — ответила та, опустив свою ношу на стоящие рядом козлы и переводя дух.
— Съехал? Куда?
Вероника удивленно посмотрела на него.
— Да откуда же мне знать, господин мой? Наверное, не понравилось здесь, отправился в другое место.
— Ну ладно. А Анна — мадам Ле Харпур? Она где?
— Само собой, ушла с мужем.
— Что?
— Они же муж и жена, господин…
Осознав, что Вероника смотрит на него с изумлением, Гвионн опомнился.
— Да-да, конечно. И парнишку тоже с собой забрали?
— А как же иначе? Я могу идти? Леди Клеменсия приказала мне отнести бархат в часовню, а потом…
— Да, благодарю тебя, Вероника, — пробормотал Гвионн. — Ступай, куда тебе велели.
Удостоверившись, что Анна исчезла, не оставив ему даже записки, Гвионн отправился к себе в комнату и закрыл дверь. Бросившись ничком на узкую постель, он долго пытался разобраться в своих чувствах. Это удалось не сразу, ибо мысли его путались. Ему казалось, что он бредет сквозь густой туман, вытянув вперед руки.
Ему бы горевать, что Анна его бросила. Но после того, как Гвионн потратил целый час, пытаясь осознать, что же все-таки случилось и разобраться в своих чувствах, он понял, что не только горя, но даже серьезного огорчения не испытывает. Возможно, он ей не подходил. А может, с того дня, когда отец Арлетты убил его отца, в его душе не осталось места для чувств к Анне?
Ему-то казалось, что он любит Анну, что они понимают друг друга, что она всегда будет идти по жизни рядом с ним. Он привык воспринимать ее любовь как нечто абсолютное, не зависящее ни от каких условий. Только сейчас он понял, что ошибался. Ее уход был для него потрясением, ударом по его самолюбию. Хоть бы записку оставила, что ли. В конце концов, они обвенчаны в церкви, и Жан был их законным сыном.
Гвионн, которому приходилось испытывать и более тяжелые удары судьбы, усмехнувшись, подумал, что предательство любимой, может быть, еще пойдет ему на пользу.
И вот, наконец, туман рассеялся, и Гвионн понял, что за чувство он испытывает. Это было упоительное ощущение полной свободы.
Анна и Бартелеми ушли, и теперь никто в Ля Фортресс не знает правды о его происхождении. Пока они оставались рядом с ним, Раймонд Хереви, когда-то женившийся на Анне, существовал. Но Раймонд давно уже стал Гвионном Леклерком, и теперь, когда присутствие Анны перестало быть преградой, он быстрее совершит волю судьбы.
Да, Гвионну будет не хватать ее спокойствия. Ему будет не хватать простой любви, и не к кому будет пойти в те ночи, когда больше идти некуда. Но он был уверен, что такую, как она, еще найдет.
Итак, перемены слабо огорчают его. Гвионн усмехнулся и положил усталую голову на сцепленные пальцы обеих рук. Он может предсказать, что будет дальше. Надо только подождать, но первым шагом на этом пути будет установление того факта, что у Арлетты родится ребенок — его ребенок. Если она беременна, об этом оповестят официально, всех и каждого.
В конце концов, совсем неплохо, что Анна ушла. Она несла с собой опасность, а это никому не сулило добра.
Еще из Рокамадура были высланы гонцы с известием о гибели графа. Через двое суток в Ля Фортресс прибыли епископы Кагора и Перигора в своих агатово-черных клобуках и митрах. Их сопровождали около полудюжины во всем им покорных прелатов. После их прибытия состоялись похороны. Словно вороны собрались вокруг падали.
Гвионн стоял в почетном карауле, когда гроб графа был опущен в глубокую бархатистую тьму семейного склепа Фавеллов. Гробница была высечена в известняковой скале, на которой стоял замок. Множество извилистых проходов вели к маленьким запечатанным комнатушкам под полом часовни; во время осады там устраивали тайники для укрытия людей или сокровищ.
Тут и будет место последнего упокоения графа Этьена Фавелла.
Во время совершения погребального ритуала вдова стояла с горестно опущенной головой, а после службы ее вывел из часовни за руку сам епископ Кагорский.
Гвионну все еще не представилось случая остаться с нею с глазу на глаз, но позже до него дошел слух, что Арлетта провела несколько часов с епископом наедине, причем на время разговора дверь горницы была заперта изнутри на ключ. Было более чем вероятно, что скоро состоится публичное объявление о беременности графини, и его сделает сам епископ.
Пополудни в горницу пригласили Гвионна.
Леди Клеменсия занималась шитьем на высоком сиденье у окна, выходящего на реку, а Арлетта сидела за столиком перед свитком пергамента. Она сосредоточенно затачивала перо, морщась от напряжения.
Гвионн не отрывая глаз смотрел на нее, совсем забыв о неурядицах в личной жизни. Он совсем запамятовал, что Арлетта умеет писать, и зрелище женщины с пером в руках показалось ему чрезвычайно странным. Он заглянул в письмо, которое начиналось так:
Арлетта подняла от написанного свою головку и улыбнулась ему снисходительной улыбкой хозяйки богатого поместья.
— О, сэр Гвионн! У меня есть к вам одно поручение.
Леклерк учтиво поклонился.
— Я всецело в вашем распоряжении, моя госпожа.
— Я насчет Изельды. Думаю, вы заметили, что моя кобыла сильно постарела за годы моего заключения.
— Я делал все что мог, заботясь о ней.
Она снова одарила его улыбкой.
— Как же, мне это отлично известно, сэр Гвионн. Я сама все видела, и благодарю вас за службу. Но факт остается фактом, она не столь резва, как восемь лет назад. Я не держу мысли сдать ее скупщикам лошадей, но теперь мне по статусу полагается кобылка помоложе. Попрытче, порезвей. Если придется пустить лошадей в галоп, Изельда сильно отстанет от жеребцов свиты, а графам и графиням полагается скакать впереди. Она неплохая лошадка, но слишком стара, чтобы использовать ее каждый день.
Гвионн произвел в уме быстрый подсчет. В Иванов день начнется охотничий сезон; если Арлетта собирается поохотиться, значит, она не беременна.
Но тут вмешалась леди Клеменсия, тотчас же прояснив ситуацию.
— Арлетта! — воскликнула она, строго нахмурившись, что придало ее милому добродушному личику комичное выражение: — Ты же не собираешься охотиться этим летом? Разве можно рисковать в твоем состоянии?
Потом она в ужасе всплеснула руками, и щеки ее быстро залились краской.
— О, дорогая, прости меня! Лучше бы я молчала. Еще никто ничего не знает, не так ли?
— Успокойся, Клеменсия, — рассмеявшись, промолвила графиня. — Не стоит волноваться. Мы с епископом договорились сделать официальное сообщение сегодня после вечерней службы. — У меня есть причины радоваться, что сэр Гвионн, пусть и случайно, узнал об этом чуть раньше других.
Взгляды Арлетты и ее молодого вассала встретились, и ее голубые глаза вспыхнули. Тотчас он понял, на что хотела намекнуть Арлетта; может быть, даже они заранее договорились, чтобы милая, но более темпераментная и непосредственная, чем ее госпожа, Клеменсия заговорила об охоте, и умышленно выдала ее действительное положение. Хотя кто их знает…
Так или иначе, она сообщает ему, что беременна, и ребенок от него.
С улыбкой глядя в ее открытое, удовлетворенное лицо, в глаза, которые словно умоляли его разделить ее радость, он взвесил все за и против. Арлетта думала, что знает о нем все, но разве это было так? Что будет она делать, если ей станет известно, что его цель — месть, что отмщение стало смыслом его жизни еще до того, как он узнал о ее существовании? Наконец-то отпрыск проклятого рода де Ронсье в его руках. Теперь он мог отомстить. Все, что ему оставалось сделать, это сказать два слова, и Арлетта будет у его ног.
В его силах было погубить ее.
Но если он нанесет удар, это отразится на его ребенке. Втором ребенке.
Странно, но эта мысль впервые пришла ему в голову. Пытаясь предугадать развитие событий, Гвионн многократно прикидывал бессонными ночами возможные варианты, но ни разу не задумался над судьбой ребенка, которого Арлетта может зачать от него. Его мечта сбылась, но он никогда не думал, насколько все изменится после того, как все это произойдет.
Возможно, его месть будет более действенной, если он оставит все на волю судьбы — позволит ей выносить и родить его дитя, выдав его за дитя графа. Да, это была бы любопытная альтернатива: в таком случае его сын — если это будет сын — унаследовал бы все владения Фавеллов. И изо всех планов мести, рождавшихся в голове Леклерка, этот план, не наносивший вреда лично Арлетте, сейчас представлялся ему наиболее подходящим. Удивленный тем, как все складно получилось, он вдруг поверил, что было не так уж и глупо с его стороны влюбиться в избитую и обожженную графиню в худшие дни ее жизни. Едва ли он мог добиться большего другими способами.
Грубо говоря, дилемма, стоящая перед ним, выглядела следующим образом: либо нанести смертельный удар Арлетте Фавелл и разрушить судьбу своего второго ребенка, либо вступить с нею в сговор ради блага этого ребенка.
Завораживающая мысль осенила его. Если феодальные суды оправдают Франсуа де Ронсье от подозрений в измене, ребенок мог бы со временем прибавить к землям Фавеллов и земли де Ронсье… С этим нельзя было не считаться. Если позволить событиям развиваться естественным путем, можно было бы устроить так, чтобы внук злодейски умерщвленного Жана Сен-Клера вступил в законные права наследования всем графством де Ронсье.
И это будет справедливо.
— Позвольте мне первым поздравить вас, госпожа, — сказал он.
Глаза Арлетты потеплели. Она инстинктивно потянулась к нему, но, краем глаза заметив реакцию леди Клеменсии, застыла на полпути. Взгляд ее стал мягче, исполнился неги — так на него смотрела Анна в первый, самый счастливый год их любви. Гвионн не сомневался, что не будь здесь Клеменсии, графиня де Ронсье упала бы в его объятия.
Вот еще о чем стоило подумать. Если Арлетта Фавелл и в самом деле любит его — а взгляд ее позволял ответить на этот вопрос положительно, — представлялось вполне возможным, что ее можно будет убедить выйти за него замуж, несмотря на всю разницу в их социальном положении. Тогда все будет принадлежать ему. Действуя таким образом, он сможет передать все владения своему ребенку из рук в руки. Он снова одарил графиню очаровательной улыбкой — о, он мастерски умел это делать, опираясь на свой немалый опыт в любовных делах.
— Благодарю вас, сэр Гвионн, — Арлетта понизила голос до еле слышного шепота. — Я и в самом деле вызвала вас к себе, чтобы сообщить об этом до официального оглашения.
Она снова заговорила в полный голос:
— Так вы согласны помочь мне выбрать новую лошадь?
Леди Клеменсия воткнула иголку в недошитое покрывало.
— Арлетта, тебе не следует думать об охоте в этот сезон, — сказала она. — Была бы моя воля, я бы просто запретила тебе это.
— Успокойся, успокойся, дорогая подруга, в этом году и речи об охоте быть не может. Я просто прошу сэра Гвионна оказать мне содействие в выборе кобылки помоложе, ведь он знает толк в лошадях. А пока он мог бы объездить ее для меня к следующему году.
— Почту за честь исполнить ваше поручение, — ответил Леклерк. — Я съезжу на рынок в Домм. Если ничего подходящего не попадется, отправляюсь в Сарлат.
— Спасибо, сэр Гвионн. Вы очень любезны. Я так и думала, что могу всецело положиться на вас. Мне очень нужен надежный человек под руками, ибо мой муж переселился в лучший из миров.
Выражение ее глаз сказало ему то, что не было произнесено вслух.
Гвионн галантно раскланялся, приложив руку к левой стороне груди.
— Госпожа графиня, я жизни не пожалею, чтобы защищать вас и вашего ребенка, словно себя самого.
Ее улыбка была просто ослепительной.
— Еще раз спасибо, сэр Гвионн. Я молила небо, чтобы вы сказали «да».
Месяцы проходили, живот графини все рос, и все шло своим чередом.
Поначалу Гвионн намеревался, воспользовавшись их отношениями, сделать ей предложение руки и сердца, но затем решил подождать.
Таинственный разговор графини с епископом в летней горнице и епископская речь, в которой тот провозгласил ее нерожденного ребенка отпрыском графа Этьена, подтвердили его уверенность в том, что его будущий сын или дочь будут выданы всему свету за дитя Этьена Фавелла. Но относительно дальнейших действий Арлетты он терялся в догадках. Она держалась на расстоянии от него, что было, как он и сам признавал, совсем не лишней мерой предосторожности, ибо, если она хотела преуспеть, не стоило лить воду на мельницу досужих разговоров. Просто чудо какое-то, что их не поймали с поличным, покуда покойный граф был еще жив. А теперь, когда она поставила на своего, вернее, их сына, рисковать разоблачением и подавно было бы безумием.
У Гвионна не оставалось другого выбора, кроме как терпеливо ждать. Его несколько раздражала сложившаяся ситуация, однако других вариантов просто не было. Надо ждать, пока не родится ребенок, причем важно, чтобы он родился живым. Если пытаться ускорить события, можно только проиграть, ибо графиня Арлетта удерживала свой титул только благодаря нерожденному ребенку. Если с ним что-нибудь случится, все попадет в руки сэра Луи и леди Петрониллы. Если ребенок родится мертвым или произойдет выкидыш, то Арлетта будет нужна ему не больше, чем половая тряпка. Он нисколько не любит ее. Он не мог любить дочь убийцы своего отца.
Гвионн считал, что сейчас самое важное для Арлетты — выносить и родить здорового ребенка, желательно мальчика, но и девочка на худой конец сойдет.
А тем временем вся Аквитания балансировала на лезвии ножа.
Герцог Ричард, взревновав к власти соседнего с ним барона Бейнак, захватил его замок и передал в вечное пользование человеку с весьма сомнительной родословной — командиру своих наемников по имени Меркадье. Это был достаточно хороший урок тем аристократам Аквитании, которые не желали сгибать перед герцогом голову и помалкивать.
Репутация Меркадье была черна, словно смертный грех, и той же осенью его люди уже открыто занялись привычным для них делом — грабежами, разбоями, святотатством, убийствами.
Никто не ощущал себя в безопасности.
— О чем только думает герцог? — не раз удивлялась Арлетта, разговаривая с сэром Жиллем, который частенько садился рядом с нею за стол, и даже случалось так, что они пили из одного кубка.
— Неужели он думает, что его кто-нибудь поблагодарит за то, что он посадил разбойника в Бейнак?
Отделяя ножом бок жареного окуня, Жилль насадил кусок на вилку и шлепнул его, разбрызгивая масло, себе на блюдо.
— Пребывание Меркадье в Бейнаке мало задевает нас. Меркадье защищал интересы герцога многие годы, и ему уже давно хотелось иметь свой собственный замок. Он честно заработал его.
Арлетта, нахмурившись, провела пальчиком по кромке своего кубка.
— Но так не может долее продолжаться. Вокруг творится беззаконие, словно во время войны. Жакоб вчера сообщил мне, что на прошлой неделе головорезы среди бела дня изнасиловали служанку на рынке в Ля Рок-Гажеак, а горожане смотрели на это в щелочки своих ставен, и не нашлось ни одного человека, кто бы поднял нож в защиту бедной девушки. Разве это по-христиански?
Гвионн, который в этот момент накладывал порцию еды себе на тарелку, оторвался от трапезы.
— Так оно и было, — подтвердил он. — Я слышал то же самое от Луи Фавелла. Только изнасилованная была не служанкой, а дочерью кузнеца. Она от стыда побежала к речке и утопилась.
— Какой ужас! — воскликнула Арлетта. — Я не допущу, чтобы такое происходило и у нас!
— Они не дойдут до нас, графиня, — поторопился заверить ее сэр Жилль. — Мы очень хорошо укреплены. Все эти головорезы и сорвиголовы в глубине души — жалкие трусы. Как правило, они промышляют по деревням, где жители безоружны. Легкая нажива — вот то, что они ищут.
— Возможно, вы и правы, — промолвила Арлетта. — Но мы должны быть начеку. Сэр Жилль, я прошу вас представить мне полную опись наших запасов вооружения.
— Будет исполнено, госпожа.
— Мы с леди Клеменсией проверим на всякий случай, достаточно ли у нас в погребах бочонков солонины, мешков с мукой…
— Не верится, чтобы мы попали в осаду, — заявил сэр Жилль.
— Мне тоже, и все же береженого Бог бережет. Не так ли, сэр Гвионн?
— Что, госпожа графиня?
— Я буду признательна, если вы будете являться ко мне каждое утро с докладом и сообщать, как идет подготовка к обороне замка. Отец Теобальд слишком дряхл для такого ответственного дела, а я даже своим женским взглядом обнаружила кое-какие слабые места.
— Слушаюсь, госпожа.
Гвионн согласился с удовольствием, хоть ему и поручили работу простого писца, за которую ни один уважающий себя рыцарь не взялся бы. Зато теперь у него будет возможность время от времени встречаться с графиней с глазу на глаз, не вызывая ничьих подозрений. Он может возобновить свои ухаживания за ней. Конечно же, очень осторожно. Он не хотел, чтобы их незаконная связь была обнаружена даже теперь, после смерти старого графа. Но лучше время от времени напоминать о себе, чтобы она его не забывала.
Наступил декабрь. Арлетта ждала родов со дня на день.
В день святой Люции рыцари устроили охоту на лис, однако вдобавок им посчастливилось завалить еще и вепря, чем они ужасно гордились. После их возвращения Арлетту и Клеменсию пригласили в зал, где дамам пришлось выслушать подробнейший рассказ обо всех перипетиях охоты в возмещение того, что им не удалось принять личного участия в событиях. В заключение им продемонстрировали выставку охотничьих трофеев, разложенных на козлах.
— Плати должок, Веннер. Ты мне должен охотничий нож, — довольно подвел итог сэр Жилль, просто светясь от счастья. Это он уложил кабана. — Я сколько раз тебе говорил, что в лесу водится вепрь, а ты все — «нет, нет»! Я рассказал, что на прошлой неделе видел в лесу его помет, а ты ответил, что это старый. Клянусь Богородицей, я был прав, когда взял с собою рогатину, а ты еще обозвал меня старым хрычом! Слава Богу, что взял, а то бы эта бестия распорола брюхо моему лучшему охотничьему псу. Вепрь мчался с такой скоростью, что рогатина вошла ему в пасть до половины древка!
— Госпожа, не слушайте охотничью похвальбу, — добродушно отвечал сэр Вальтер, отцепляя нож с пояса и передавая его кастеляну. — Это был всего лишь небольшой поросенок…
Грудь сэра Жилля гневно заколыхалась.
— Небольшой, говоришь?! Небольшой? Ты только посмотри на его копыта. Он чуть не втоптал в землю черную легавую суку!
Арлетта сделала шаг вперед, потирая себе поясницу. Та болела так, словно начиналась менструация.
— Это великолепный экземпляр, сэр Жилль! — улыбнулась она. — Мы его съедим с превеликим удовольствием.
Кроме вепря, застрелили еще трех лисиц, пышные хвосты которых теперь беспомощно свисали вниз со стола. Рыцари отправились на охоту загонщиками, выгоняя дичь на прогал, где в засаде притаились лучники. Лисиц обычно не ели, хотя обязательно свежевали, а снятые шкуры мездрили и обрабатывали. Из тушек вытащили стрелы, и только алые пятна слипшейся шерсти показывали места, куда вонзились наконечники.
Арлетта присела, поглаживая одну из лис. Прекрасное создание.
— Жалко, что они погибают, а мы потом выбрасываем псам их мясо, — сказала она, глядя на маленькую ранку в боку.
В этот момент дверь, заскрипев на петлях, отворилась, и в зал хлынула струя ледяного воздуха. В помещении появились Луи, Петронилла и двое их сыновей. Мальчуганы, как всегда, сцепились, отнимая один у другого детскую пращу. Роза, служанка леди Петрониллы, и один из прислужников вносили сундуки и укладки.
Графиня подавила вздох.
Как всегда, Арлетта пригласила всех членов семьи покойного графа на Рождество, но на этот раз званые гости явились на десять дней раньше срока. Она рассчитывала, что они не появятся ранее Сочельника, когда, как она думала, ее малыш уже родится. Прекрасно зная, на что способна Петронилла, Арлетта, будь ее воля, на десять миль не подпустила бы ее к замку в те дни, когда будет разрешаться от бремени. Несмотря на ломоту в пояснице, Арлетта потрудилась подняться на ноги.
Клеменсия мягким движением усадила ее обратно.
— Принимай их сидя, — прошептала она.
Петронилла изобразила буйную радость, как будто между ними ничего не случилось.
— О, какая жалость! Мы опоздали на охоту, — заявила она, небрежно швыряя свою бархатную шляпку с пером рядом с убитыми лисами. — Луи, нас не пригласили поразвлечься!
Луи, к тому моменту уже вступивший с сэром Жиллем в оживленную дискуссию насчет достоинств и недостатков луков тисовых и луков буковых, хмыкнул.
Петронилла обернулась в сторону Арлетты и смерила ее с головы до пят серым стальным взглядом.
— Добрый день, мадам, — сказала она.
С момента гибели графа и последовавшей вслед за тем размолвки Петронилла часто отказывалась обращаться к Арлетте со словами «моя госпожа» или «графиня», но вдова предпочитала не обращать внимания на такую неучтивость.
— Добро пожаловать, Петронилла, — ответила хозяйка замка. Ей очень хотелось, чтобы боль в пояснице утихла. Еще с большим удовольствием она отослала бы Петрониллу Фавелл на другой конец христианского мира, по крайней мере до того дня, пока ее ребенок не будет твердо стоять на полу обеими ножками. Но ни первое, ни второе было не в ее силах.
— Кажется, вы неплохо себя чувствуете? — Подведенные жженым углем брови Петрониллы соединились у переносицы. Она с ненавистью посмотрела на живот Арлетты и позволила себе заметить: — Вижу, вам удалось выносить ребенка полный срок. Клянусь распятием, я никак не думала, что вы справитесь с этим делом успешно.
— Вот как? А все же я… А-а-а, дьявол!.. — Страшная волна боли пронзила нижнюю часть тела Арлетты, словно в отверстия позвонков вставляли раскаленный железный штырь.
Клеменсия в мгновение ока оказалась рядом с подругой, обхватив ее широко расставленными руками, словно стараясь оградить от неведомой опасности.
— Арлетта! Что с тобой?.. Началось?
Арлетта с шумом втянула в себя воздух и согнулась пополам.
— Да… Мне кажется… О, какая адская боль!
Она замолчала и откинулась на руки Клеменсии. Боль, пронзающая иглами все ее тело, наполняющая страданием все естество, усиливалась. Вдруг мучения прекратились так же внезапно, как и начались, и графиня перевела дух.
— Я думаю, началось.
Леди Петронилла недолго думая развязала тесемки плаща и кликнула Розу, которая возвращалась налегке из гостиной, куда только что отнесли дорожную укладку Петрониллы.
— Роза, беги, отыщи Веронику, — приказала Петронилла. — Скажи ей, что ее госпожа должна лечь в постель. Пошлите за повивальной бабкой, да поскорее…
— Извините меня, госпожа, — вмешалась слабеющим голосом Арлетта, едва переводя дух, так как вторая схватка, сильнее первой, нарастала внутри нее. Да, ее терзают Евины муки, и в родах, как и на войне, могло случиться всякое, но она не может допустить, чтобы Петронилла отдавала приказы ее слугам, как будто ее самой нет уже в живых.
— Леди Клеменсия знает, что нужно делать. Она ответственна за меня теперь. А вы, — она выдавила из себя улыбку, — только моя гостья.
Какой-то миг Петронилла выглядела озадаченной.
— Но, госпожа графиня, у вас начались роды. Вы должны принять мою помощь.
Женщины обычно мирятся, когда на свет рождается новая жизнь и, пока длятся схватки, предаются забвению старые свары и зарываются в землю боевые топоры. Но Арлетта так же твердо, как «Отче наш», знала — нельзя доверять Петронилле Фавелл.
Она с трудом поднялась на ноги.
На помощь подбежали Гвионн и сэр Жилль, но Леклерк успел первым.
— Вы окажете мне большую услугу, сэр Жилль, — на одном дыхании произнесла графиня, — если займете леди Петрониллу беседой.
Петронилла зарделась, как маков цвет.
Пальцы Арлетты, побелевшие от напряжения, впивались ногтями в руку рыцаря.
— Послушайтесь доброго совета, леди Петронилла, оставайтесь здесь. Если будет нужно, вас позовут.
— Да-да, конечно, — подоспел сэр Луи. — Мы будем рады помочь роженице, чем можем, не так ли, голубка моя?
— Безусловно, — произнесла Петронилла сквозь зубы.
Клеменсия и Гвионн помогли Арлетте добраться до ее светлицы, где уже ждала Вероника с тазами и полотенцами.
С постели стащили покрывало. Перед огнем стояло особое кресло для родов, а неподалеку от ложа установили размалеванную ширму. В глубине сознания Арлетты глухо шевельнулось давнее воспоминание. Шевельнулось и ушло. Не время было тревожить тени прошлого.
Дыхание вырывалось из грудной клетки роженицы короткими, отрывистыми выдохами.
Гвионн с недоверием покосился на кресло. Его вырезанное сиденье и высокие подлокотники и ножки живо напомнили ему популярный инструмент пытки, большая коллекция которых располагалась в подвалах у графа Этьена. В Арлеттиной комнате он выглядел как-то неуместно. Волнуясь за исход дела, он повернулся к выходу.
— Сэр Гвионн, голос Арлетты, пронизанный болью, заставил его вздрогнуть и остановиться в дверях. Ее глаза были огромными, а зрачки расширенными от муки.
— Что, госпожа моя?
— Ни в коем случае не допускай сюда Петрониллу. Какие бы предлоги она ни придумывала.
— Успокойтесь, госпожа. Вы в абсолютной безопасности. Я не допущу ее присутствия при родах, будь она хоть самой царицей небесной.
Арлетта улыбнулась и, опустившись навзничь на постель, отдалась во власть умелых и нежных рук Клеменсии.
Оставив лодку в устье, отец Иан направился по узенькой грязной тропке, которая, виляя среди болот, вела в усадьбу в Кермарии.
Шел дождь: противный, непрестанный, затяжной, промочивший насквозь его плащ и капюшон. Если бы священник шел побыстрее, он не замерз бы так. Но несколько дней тому назад в суставах у него появилась ломота, которая делала ходьбу наказанием. Чтобы как-то отвлечься от боли, он заставлял себя думать о горячем ужине. Он обязательно должен к ужину добраться до усадьбы. Анна — если слух соответствовал действительности и она на самом деле вернулась с юга — непременно нальет ему миску горячей похлебки, чтобы согреть его старческое тело.
Тропка привела к наезженной дороге; чтобы попасть в Кермарию, нужно было идти налево. Отец Иан заметил, что впереди него по дороге идет какой-то человек. Он держал над собой мешок для муки, который прикрывал его голову, как капюшон, и насвистывал песенку, в которой отец Иан сразу узнал один из грубоватых маршей, которые крестоносцы принесли с собой, вернувшись из Палестины. Он несомненно держал путь в усадьбу, и отец Иан окликнул его.
— Эй!
Свист оборвался, прохожий повернул в сторону священника приятное открытое лицо. На вид ему было лет двадцать; у него были веселые голубые глаза и губы, с которых не сходила улыбка. К его мокрым щекам прилипли густые коричневые локоны.
— Путь добрый, святой отец. Идете туда же, куда и я? — спросил незнакомец приятным голосом.
Отец Иан поравнялся с ним.
— Думаю, так и есть. Я ищу Анну. Говорят, что она вернулась.
Может ему показалось, но незнакомец заметно погрустнел, и вместо беззаботного веселья в его взгляде промелькнула печаль и усталость.
— Да, она вернулась.
— Жива-здорова, надеюсь?
— Да.
— А Жан? Он с ней?
— Да, с ней.
Отцу Иану стало немного не по себе от кратких, отрывистых ответов незнакомого молодого человека. Такое поведение показалось священнику немного странным, особенно если учесть прямое и открытое выражение красивого лица незнакомца, и священник постарался сформулировать свой следующий вопрос поделикатнее.
— А… кто-нибудь еще вернулся в усадьбу вместе с нею?
Молодой человек остановился, вытянул руки по швам и наклонился к самому носу пожилого пастыря:
— Да. И этот кто-то — я.
— Вы? — Отец Иан нащупал под заляпанным глиной плащом деревянный крест, чтобы уберечься от сглаза и наваждения. Что-то тут было не в порядке. Причем здорово не в порядке.
— Кто же вы тогда, сын мой?
Несмотря на дождь, молодой человек обнажил свою голову и поклонился.
— К вашим услугам, Бартелеми ле Харпур. — Немного помолчав, он добавил: — Отец, я надеюсь, вы направляетесь в Кермарию с добрыми вестями для Анны. Если вы идете со злом, то, уж извините меня, но придется завернуть вас в обратный путь прямо сейчас и проводить до того места, откуда вы пришли. Она была очень несчастна, и теперь она… мы оба…
Молодой человек запнулся и провел длинными и тонкими пальцами по своим мокрым взъерошенным волосам. Он был в замешательстве, но одновременно в его голубых глазах чувствовалась решимость.
— Теперь-то она снова счастлива, понимаете, — произнес он. — Наконец-то мы с нею счастливы, я и она.
— Вы стали любовниками? — без обиняков спросил отец Иан.
Его эта новость не удивила: за свою долгую жизнь он уже успел узнать, что не все супруги, брак которых был освящен церковью, находили в нем счастье. Но для себя он уже принял решение. Если Раймонд Хереви жив, тогда то, что происходит между этими двумя, называется прелюбодейством, и он не должен спокойно взирать на это. Выражение лица молодого человека не показалось ему злым. Любопытным, может быть. Но не злым, конечно же, нет.
— Нет… Да. — Бартелеми расставил руки в стороны, как если бы он хотел загородить священнику дорогу в усадьбу. — Умоляю именем Господа, оставьте нас. Пожалуйста, святой отец. Она столько страдала в своей жизни. И теперь она счастлива, когда рядом есть я. Мы оба счастливы. Я не хочу, чтобы какой-то помешанный на трухлявых пергаментах поп разбил наше счастье.
— Где ее муж? — потребовал отец Иан. — Где Раймонд Хереви? Он мертв?
— Мертв? Пока еще нет. Но для нее теперь он все равно, что мертв.
Отец Иан прикоснулся ладонью к рукаву молодого арфиста, но, видя злобный огонек в его голубых выразительных глазах, посчитал за лучшее отдернуть ее.
— Что ты хочешь сказать этими загадочными словами? Молодой человек, я имею право исповедовать. Пожалуйста, расскажи мне все, как есть.
Ле Харпур, словно загнанный волк, бросил на священника короткий взгляд через плечо.
Они почти дошли до моста через ров, за которым находился вход во двор усадьбы. Ворота, которые, как подметил отец Иан, были починены и выкрашены, стояли открытыми. А за ними, еле заметная через пролом в поросшей мохом стене, виднелась усадьба, еще до конца не восстановленная. Ее очертания скрадывались осенней моросью и клочьями вечернего тумана, наплывающего с болот. Из квадратной трубы валил серый дым, зависавший темными полосами над латаной крышей.
Живот священника поджимало.
— Послушай, молодой человек. Я не столь молод, как ты, и проделал долгую дорогу, чтобы посмотреть, как поживает моя Анна. Она ведь и моя тоже, — сказал отец Иан. — Я не уйду прочь, пока не увижусь с нею.
Бартелеми ле Харпур посмотрел на него долгим пристальным взглядом.
— Если ты удостоверишься, что она счастлива со мною, ты позволишь нам жить так, как мы живем теперь?
— Да, обещаю. Если только я смогу увидеться с ней и увижу своими глазами, что она и в самом деле счастлива, — согласился отец Иан.
Бартелеми облегченно вздохнул.
— Ну, хорошо. Но сперва пройдемте со мной в одну из служб. Я не хочу показаться человеком неуважительным или негостеприимным, однако нам нужно обсудить кое-что прежде, чем вы увидитесь с Анной.
Немного погодя Бартелеми проводил отца Иана в зал, и несколько минут оба мужчины безмолвно стояли в дверях, наблюдая за открывшейся их взглядам сценой.
Анна пододвинула табурет к выложенному плиткой камину, и нежно болтала со своим сыном — как он вырос! — который ворошил жар в очаге. На вертеле был наколот гусь, вероятно, незадолго до этого подстреленный на болотах.
У пожилого священника потекли слюнки.
— Нет, Жан, не так, — говорила Анна. — Вращай вертел без остановки. Вспомни, вчера ты сам жаловался на пригорелое мясо. А оно получилось таким из-за того, что ты засмотрелся на огонь и положил вертел на камни.
В этот момент Бартелеми прикрыл дверь, и Анна оглянулась на звук. Отец Иан сделал шаг назад и скрылся в тени, чтобы понаблюдать за ней в естественной обстановке, оставаясь самому незамеченным.
Свет от камина бросал блики на лицо Бартелеми, стоящего у двери, и взгляд Анны устремился в глаза ее любимого.
Она вся сияла от счастья. Это было неоспоримо. Она стала немного старше, на несколько лет, но ее глаза были все такими же светлыми, улыбка — мягкой и нежной. Довольство окутывало ее словно плащом — состояние женщины, которая любит и знает, что любима. Один лишь взгляд на нее безо всяких слов говорил, что певец не соврал, когда утверждал, что Анна счастлива. Отец Иан напряженно вспоминал. Разве не так же она смотрела на мир, когда он обвенчал ее с Раймондом Хереви? Он не мог уже вспомнить точно, так много лет прошло. Он лишь припомнил, что той далекой ночью она смотрела на своего мужа с той же жаждой ласки. После того как Раймонд уехал на чужбину, то же самое выражение появлялось в ее глазах каждый раз, когда его имя упоминалось в разговоре. Священник верил тогда, что она любит преданно и крепко. Но наблюдая за нею теперь, он видел, что она счастлива, как никогда. Отец Иан понял, что все эти годы ошибался — ее тогдашняя преданность была, скорее всего, самоотречением. Сам слишком наивный, он не понимал, что тогда значил ее голодный, жаждущий взгляд. Должно быть, все эти годы Анна в глубине души знала, что Раймонд Хереви на самом деле не любил ее всем сердцем, и никогда не полюбит.
Внезапно молодая мать заметила присутствие священника и побледнела.
— Отец… Отец Иан… — прошептала она, смутившись. — Я… Я никак не ожидала вас увидеть… но что это я, входите, входите, пожалуйста!
Немного придя в себя от изумления, она быстро поднялась на ноги и направилась к двери.
— Давайте, я сниму с вас плащ, вы же совсем промокли. Берите табурет, садитесь к огню. Вам нужно обсохнуть и подкрепиться.
Бартелеми подошел к ней с другой стороны, обнял Анну и горячо прижал ее к себе.
Она в испуге повернулась к милому другу:
— Бартелеми!
— Все в порядке, любимая, — успокаивающе сказал арфист. — Нет нужды притворяться, играть в прятки. Я уже исповедовался в наших общих грехах святому отцу. Отец Иан все знает…
Анна освободилась из его объятий.
— Но он же известит епископа!
— Нет, я этого не сделаю, — быстро заверил ее священник. — Это не в моих правилах.
— Так вы не осудите нас на адские муки?
Потирая ладони друг о друга, чтобы согреть их, отец Иан пододвинулся ближе к огню.
— Нет. Я сомневаюсь, чтобы это вам не припомнили на Страшном Суде, но у меня достаточно житейского опыта, чтобы научиться терпимости. Если ты, Анна, счастлива с этим молодым человеком…
Анна одарила Бартелеми нежной улыбкой и, придвинувшись к нему, сплела его руку со своей.
— Я счастлива, отец, я очень счастлива!
— …И если он будет заботиться о тебе и о твоем сынишке…
— Я это сделаю, отец, — серьезно промолвил Бартелеми.
— …То я никому не скажу ни слова о Раймонде Хереви. — Отец Иан сосредоточенно повел носом. — Этот гусь замечательно пахнет, — сказал он.
Анна поняла намек.
— Разделите с нами вечернюю трапезу, святой отец, — предложила она.
— Если вы очень меня попросите…
Малыш Арлетты, здоровенький мальчуган с рыжими волосиками, в точности как у его матушки, родился около полуночи.
Клеменсия понесла весть об этом вниз в зал, где еще с вечера толпились те из замковой челяди, кто сгорал от любопытства и хотел первым узнать новости. Ее голова клонилась от усталости. Хотя сами роды прошли удивительно легко, все же ей пришлось немало поволноваться.
Она толчком открыла дверь.
Леди Петронилла восседала на кресле с высокой спинкой, подвинув его поближе к огню. Она сидела там, как на троне, прямо и гордо. Рядом с ней стоял ее супруг. Вместе они были похожи на нарисованную картинку.
Сэр Гвионн сидел на краю столешницы, покачивая ногой и от нечего делать прислушиваясь к разговору между сэром Жиллем и Вальтером, мужем Клеменсии. На столе стояло блюдо с горкой цукатов и две винные бутылки, обе пустые.
При появлении Клеменсии на нее уставились пять пар глаз.
Щеки Гвионна Леклерка были необыкновенно бледны, при свете свечей его ужасный шрам выглядел рваной красной полоской. Темные глаза ушли глубоко в глазницы.
Вальтер встал и двинулся ей навстречу.
— Все кончилось, — промолвила Клеменсия, обнимая супруга.
Тот погладил уставшую за суматошный день жену по волосам, и протянул ей кубок с вином.
— Выпей, это бонэское, из графских запасов. Его очень любил покойник… Горячее, со специями, прекрасно восстанавливает силы.
Клеменсия одним глотком влила в себя полкубка.
— Ну, что там? — Резкий голос Петрониллы прорезал наступившую тишину. Ее пальцы, словно когти, вцепились в подлокотники кресла. Она сжимала их с такой силой, что на побелевших кулаках были видны обтянутые кожей костяшки. — Не тяни же! — потребовала Петронилла. — Выкладывай быстрее.
— Мальчик. Графиня родила прелестного малыша.
Сэр Гвионн чуть не свалился со стола от радости.
— А мать? — его взволнованный голос звучал хрипло.
Клеменсия с теплой улыбкой поглядела на него.
— С ней все в полном порядке, и…
Но тут снова вмешалась Петронилла:
— Ребенок здоров?
— Здоровее не бывает. У него прекрасные рыжие волосенки, как и у самой графини, — объявила Клеменсия. — Кричит так, что уши закладывает, и уже берет грудь.
Какая жалость, что мальчик; плохо, что здоровый; но известие, что Арлетта сама дает грудь ребенку, поразило Петрониллу в самое сердце. Она много дней молила Господа, чтобы этот ребенок умер. Если же Бог не услужит ей по вере ее, она заранее договорилась с кормилицей, которой было заплачено вперед.
— Но почему графиня сама кормит ребенка?! — возмутилась Петронилла. — Зачем ей это нужно, когда за один медный грош мы можем пригласить сразу двух кормилиц? Она только себя измотает, а мы хотим видеть ее здоровой. На всякий случай я уже позаботилась нанять кормилицу в Ля Рок-Гажеак. Хорошая девчонка, и из хорошей семьи, — добавила она, немного подумав.
Тогда все верили, что младенец воспринимает вместе с молоком кормилицы и ее мораль.
Гвионн Леклерк внезапно распрямился. Клеменсии даже показалось, что он собирается что-то сказать. Но рыцарь промолчал, и она, немного помешкав, ответила на вопрос Петрониллы.
— Такова воля матери: она вскормит дитя сама.
Петронилла в изумлении подняла брови.
— Как обычная крестьянка?
— Если Богородица сама вскормила своего ребенка, думаю, что Арлетта, как добрая христианка, может взять с нее пример.
Гвионн Леклерк еле удержался, чтобы не рассмеяться над выражением лица леди Петрониллы, когда она услышала ответ Клеменсии.
— Передай мои поздравления графине, — от всего сердца произнес Гвионн.
Леди Петронилла в черной злобе посмотрела на рыцаря. Через миг она снова нацепила на лицо ничего не выражающую маску. Задрав подбородок, она поднялась и выплыла из комнаты.
Луи, в общих чертах представлявший, что творилось в расчетливой голове его жены, с волнением смотрел на то, как она уходила. Само собой, он тоже был расстроен, что жена его дядюшки разрешилась от бремени живым мальчиком. Для него это значило, что он вряд ли когда-нибудь станет графом. Тем не менее он уже не раз объяснял своей неистовой женушке, что не чувствует себя готовым бороться за наследство. Он не хотел, чтобы из-за графства Фавелл началась еще одна небольшая война, которых и так было хоть отбавляй в его Аквитании. После того, как Меркадье и его наемники обосновались в Бейнаке, добропорядочные обитатели его окрестностей получили настоящее осиное гнездо под самым своим носом.
Если Бог счел нужным послать его дяде сына и наследника, он примирится с этим. Теперь, когда наступило время осмыслить положение, он понял, что испытывает не только разочарование. Луи чувствовал еще и облегчение. Он был рад, что в последний момент его родственник все же ухитрился зачать наследника. По правде сказать, Луи был вполне доволен своим нынешним положением, ему хватает той земли, той усадьбы, что уже ему принадлежат. Большего ему и не нужно.
Заметив на себе пристальный взгляд голубых глаз графского кастеляна, Луи решил, что пора расставить все точки над «i».
— Извините резкость моей супруги, сэр Жилль, — сказал он. — Ее уже давно мучает демон честолюбия. Ее, но не меня. Мне ничего этого не надо.
Голубые глаза кастеляна сузились в щелочки.
Положение сэра Жилля было ясным. Всегда бывали трудности юридического порядка, если наследник рождался после смерти отца. Будучи кастеляном графа Этьена, он был обязан поддерживать графиню и ее сына, если племянник покойного вознамерится доставить им какие-либо сложности.
— Вы хотите сказать, что не будете выступать против того, чтобы новорожденный унаследовал покойному графу? — вежливо осведомился кастелян.
— Я — нет, — ответил Луи.
Лицо сэра Жилля просветлело.
— Можно дать вам небольшой совет?
— Да, выслушаю с радостью.
— Приглядывайте за своей женой, Фавелл.
Луи кивнул.
— Само собой. До некоторых пор я считал, что ее можно выпускать гулять без поводка, но скоро понял, что он ей необходим — очень крепкий и очень короткий.
— Рад, что мы с вами поняли друг друга, — сэр Жилль дружески похлопал собеседника по плечу.
— Вы передадите наши общие поздравления и привет госпоже графине, леди Арлетте?
— Само собой разумеется, сэр Луи.
Племянник покойного графа откланялся и последовал за своей женой в гостиную.
Отец Теобальд настоял, чтобы сына Арлетты крестили в трехдневный срок. Ему дали имя Люсьен Роберт — в честь святого, в день которого он появился на свет, и в честь деда Арлетты.
Роженица посвятила все свои усилия заботам о ребенке. Подошло Рождество, и хотя Арлетта спускалась в зал, пока Люсьен спал, и пыталась принимать участие в торжествах, они казались ей ненастоящими и проходили словно во сне.
Она продолжала сама кормить ребенка, но частенько обязанности требовали ее присутствия в других местах, и Клеменсия доставила для Люсьена няньку из Домма. Она обмывала ребенка, меняла его пеленки, бодрствовала над ним, когда тот спал — никогда еще на благословенной земле Франции не тряслись так над маленьким красным комочком. Но кормилицей она не была. Хотя многие и поднимали брови в удивлении, Арлетта продолжала кормить свое дитя сама.
Во время кормлений к подруге приходила поболтать Клеменсия.
— Арлетта, тебе пора в церковь.
Она и сама знала это. Оставшись в живых после родов, она, по законам того времени, должна была заказать в часовне благодарственные службы и принести Богу дары, а в Его отсутствие — Его прелатам на земле. Она собиралась выделить на это средства, тем более, что христианская мораль, вслед за иудейской, объявляла рожениц нечистыми, и мужья не могли вступать в интимные отношения со своими женами, пока те не прошли ритуального очищения, как то предписывала Библия.
Арлетта скорчила сердитую гримасу.
— Мне всегда казалось оскорбительным, что слуги Божьи сначала требуют от нас, чтобы мы плодились и размножались, а после того, как мы в страшных муках выполняем Божеский завет, они объявляют нас существами нечистыми. К тому же у меня нет мужа, который заявлял бы свои права на развлечение.
— И тем не менее. По каноническому закону, пришла пора. Теперь Рождество прошло, и сэр Жилль хотел побеседовать с тобою относительно твоего будущего мужа. Он просит, чтобы ты назначила ему время для обсуждения этого вопроса.
— Будущего мужа? — Арлетта провела минувшие пять недель исключительно в заботах о новорожденном, и даже мысль о повторном браке не приходила ей в голову. Было слишком рано думать об этом.
— Я знаю, что уже двое знатных господ закидывали удочки в наш пруд, — продолжала Клеменсия. — Разве он не говорил тебе?
— Да. Но я тогда не приняла это всерьез.
Арлетта посмотрела на ребенка, сосущего ее грудь, и нежно погладила рыже-золотую головку. Она очень любила наблюдать, как умиротворенно сосал ее малыш, как уверен он был в своих правах на материнское молоко. Он был так беспомощен и беззащитен. Так доверчив. Ей нравилось эта чувственная невинность розового ротика, хватающего ее за сосок, нежное чувство поднималось в ней. Эти прикосновения наполняли ее теплотой. Подумать только: большинство аристократок Франции доверяют своих детей кормилицам, вместо того чтобы испытывать это наслаждение самим.
— Куда мне спешить? — промурлыкала графиня. — Я вообще пока не уверена, что захочу выйти замуж еще раз.
— Ты не хочешь брать себе второго мужа? — засмеялась Клеменсия. — Не будь такой наивной, подруга моя. Какое значение имеет в этом деле то, чего ты хочешь и чего не хочешь? Ты теперь графская вдова, а он, — Клеменсия указала пальцем на розово-красный комочек, — нуждается в покровителе и защитнике. Они не позволят тебе долго оставаться незамужней. Ты и сама знаешь это. Земли Фавеллов не маленькие: герцог Ричард хочет быть уверен, что ты не выберешь себе кого-нибудь, кто не будет покорен его власти. И лучший способ завоевать признательность твоего сеньора — выйти за одного из его вассалов.
Арлетта нахмурилась, ибо почему-то перед ее мысленным взором предстало обезображенное шрамом лицо Гвионна.
— Если я и выйду замуж снова, Клеменсия, то — клянусь и адом и раем — только за человека, которого выберу сама.
Клеменсия опустилась на край ее постели и осторожно потрогала крохотную ножку Люсьена, которую мальчик выпростал из пеленок. Она вздохнула.
— Они никогда не позволят тебе выбрать мужа по твоему собственному желанию, ты и сама это знаешь. У сэра Жилля есть уже два послания с брачными предложениями, и оба претендента получили благословение господина герцога.
— Сколько им лет? — спросила Арлетта только для того, чтобы поддержать разговор. В действительности это ее совсем не интересовало.
— Одного из них зовут Балдуин Девиль, ему сорок пять. Другой еще старше.
— Это просто старики. — Арлетта отмела женихов одним широким движением руки, пока Люсьен заканчивал с одной ее грудью. — Ни тот, ни другой мне и задаром не нужны.
— Но Арлетта…
Но Арлетта вспоминала сейчас высокого, стройного Гвионна. Настоящий отец ее ребенка был молод и прекрасен, пусть и со шрамом.
— Если уж мне так обязательно замуж, я найду помоложе.
— Сэр Жилль склоняется на сторону сэра Балдуина, — сообщила Клеменсия. — Тебе непросто будет убедить его в обратном.
Арлетта пристально поглядела на подругу.
— Это он серьезно?
— Несомненно. И если бы ты не сидела дни и ночи с Люсьеном, то сама бы это почувствовала.
— На это я не пойду никогда, ты знаешь. Я никогда не возьму в мужья человека, который мне безразличен. Один раз я попробовала, и чего мне все это стоило?
Клеменсия беспомощно развела руками.
— Я не вижу способа, как ты можешь избежать этого брака. Если сам герцог Ричард рекомендует этого человека…
Люсьен уснул у груди Арлетты, его головка свесилась вниз, из ротика стекало молоко. Арлетта подобрала полы своего халата и обтерла ему губки муслиновой материей. Задумавшись, она смотрела на потрескивающие в очаге дрова.
— Клеменсия! — вдруг воскликнула она.
Подруга, хорошо изучившая свою госпожу, знала, что такой тон у нее обычно обозначает волнение. Она вопросительно посмотрела на нее.
— Да?
— Пора домой.
Клеменсия моргнула.
— Домой?! Ты имеешь в виду, в Бретань?
— Вот именно. Не смотри на меня с таким удивлением. Я не видела своего отца вот уже посчитай сколько лет.
— Твой отец так болен, что не узнает тебя.
— Я это понимаю. В последнем письме Элеанор было сказано, что его состояние еще ухудшилось. Он долго не протянет. Мне хочется, чтобы он взглянул на своего внука, прежде чем душа его переселится в ад.
— Сэру Жиллю это не понравится.
— У него нет прав не отпустить меня. Да мы и ненадолго.
— А как же женихи?
Арлетта улыбнулась.
— Им просто придется немного подождать, пока я не вернусь обратно. Когда возвращусь из Бретани, я рассмотрю их предложения, но никак не раньше.
— Может быть, ты сама сообщишь сэру Жиллю о своем решении, — замялась Клеменсия. — Мне кажется, будет лучше, если он услышит об этом из твоих уст.
— Естественно. А ты пока займись подготовкой очистительных служб.
По ее тону Клеменсия поняла, что разговор закончен.
— Арлетта, ты опять от меня что-то скрываешь.
Графиня широко раскрыла глаза.
— Скрываю? Да о чем ты говоришь? Я просто хочу повидаться с отцом. Разве это не естественное желание?
Клеменсия помнила, как Франсуа де Ронсье воспитывал свою дочь, поэтому ей показалось не только неестественным, а вообще чудом, что Арлетту потянуло в старый мрачный Хуэльгастель. Но вслух она ничего не сказала и, еще раз взглянув на подругу, отправилась на поиски отца Теобальда: заказать службы, которые очистят Арлетту.
Весь январь Арлетта уклонялась от обсуждения своего повторного брака, туманно обещая всерьез заняться этим весной, когда Люсьен немного окрепнет.
В феврале в ворота замка влетел всадник на взмыленном коне, доставивший Арлетте послание от Элеанор де Ронсье. В письме содержались важные новости, которые только укрепили ее желание поскорее увидеться со своими родственниками.
Откинувшись на спинку скамьи, Арлетта снова и снова перечитывала полученное письмо, пытаясь в его строчках уловить больше, чем там содержалось. Ей сразу же бросилось в глаза, что мачеха ее снова назвала себя графиней и запечатала послание родовой печатью рода де Ронсье. Все эти недобрые годы Элеанор, которую больно ранил ущерб, причиненный чести семьи де Ронсье, воздерживалась употреблять свои титул и печать, пока ее графское достоинство находилось под сомнением. Но теперь она снова ими воспользовалась.
Арлетта думала о своей старой бабушке, об отце. Она была рада, что ее близкие получили право вернуться в свой замок. Но беда была в том, что победитель возвращался в свои владения, прикованный к носилкам. Интересно, осознал ли отец все значение этих новостей? Если он действительно так болен, как можно было понять из писем мачехи, то будет считаться хозяином замка только номинально, а управлять от его имени будут другие. Кто же? Сэр Хамон был чересчур стар, а Элеанор интересовали только духовные материи. Пока, несомненно, этим займется бабушка, невзирая на свой преклонный возраст. И, возможно, в делах управления ей поможет Джехан.
Арлетта была рада узнать, что Джехан вернулся. Он был парень очень неглупый, и даже ребенком относился к порученному делу с большой ответственностью. Из него может получиться хороший сенешаль.
Характером молодой рыцарь походил на сэра Жилля — спокойный, доброжелательный к людям, он был ровен и учтив в обращении. Вспомнив о своем помощнике по делам хозяйственным, Арлетта невольно подавила вздох. Она настаивала на том, что отправится в Хуэльгастель, как только погода потеплеет. Сенешалю эта ее задумка не нравилась, и Арлетта готовилась к долгим спорам. Но когда она дала ему прочитать полученное письмо, сэр Жилль на удивление легко дал свое согласие на ее поездку.
Наконец зима перевалила за половину, и ночи стали укорачиваться.
Арлетта сидела в зале, следя за тем, насколько тщательно слуги проводят ежедневную уборку помещений и чистку мебели, когда к ней подошел сэр Жилль.
— Извините меня, госпожа. Разрешите побеседовать с вами с глазу на глаз? — промолвил он.
Арлетта догадывалась, о чем мог быть этот разговор. Несомненно, о ее браке. В последнее время он прямо-таки помешался на этой почве. Но понимая, что добряк-кастелян старается исключительно в ее интересах, Арлетта подавила свое раздражение по поводу неуместной, по ее мнению, спешки и, приветливо улыбнувшись, ответила:
— Само собой разумеется.
Сэр Жилль сопроводил ее до часовни, где они присели на скамью.
— Госпожа, я думаю, что вы и сами догадываетесь, какую тему я хочу обсудить с вами…
— Мое замужество, полагаю?
Сэр Жилль утвердительно кивнул.
— В ближайшее время вам придется сделать свой выбор, госпожа моя. Женихи нервничают, беспокоятся.
— Я очень ценю вашу преданность нашему дому, уважаемый сэр Жилль. Конечно же, значение этой помолвки трудно недооценить, но я не могу решиться на столь ответственный шаг, не посоветовавшись с членами моей собственной семьи.
— Вы все еще намереваетесь посетить их?
— Почему бы нет?
Сэр Жилль нахмурил лоб.
— Мне казалось, что ваш отец настолько хвор, что не может говорить.
— Это, к сожалению, и в самом деле так. Но у меня есть еще мачеха и бабушка, советы которых я с готовностью выслушаю. Мне бы хотелось обсудить столь важное дело и с ними тоже. Сэр Жилль, эта поездка не просто мой пустой каприз — это насущная необходимость. Надеюсь, вас тоже порадовало то обстоятельство, что отныне мой сын является наследником не только Ля Фортресс, но и Хуэльгастеля?
— Само собой, моя госпожа.
— Я хочу отправиться в путь в ближайшее время. Со мной поедет леди Клеменсия. Нам не надо обширной свиты. Я хочу взять с собою сэра Гвионна и полдюжины воинов для охраны.
— Вы считаете, что сэру Вальтеру не нужно сопровождать вас в пути вместе со своей женой?
— Нет. — По какой-то причине, которую и сама Арлетта до конца не понимала, было решено, что сэр Вальтер остается в Ля Фортресс. Клеменсия просила Арлетту включить его в состав свиты, но графиня, которая редко в чем отказывала подруге, на этот раз внезапно заупрямилась. Она ответила Клеменсии, что в Бретани они долго не пробудут, и их с мужем разлука ненадолго. Мнения самого сэра Вальтера Арлетта даже не посчитала нужным спросить. Время было такое, что рыцарям часто приходилось разлучаться со своими женами.
— Пусть Вальтер остается здесь.
Услышав такое решение, кастелян еще раз в знак согласия наклонил голову.
— Сколько времени вам потребуется, госпожа моя?
— Это в большой мере зависит от того, что я застану в Хуэльгастеле. На время моего отсутствия я поручаю замок и управление всеми поместьями исключительно вам, дорогой господин сэр Жилль.
— Спасибо за доверие, сударыня. Надеюсь, вы известите меня, как только решите, кого изберете своим будущим супругом?
Теперь уже наклонила голову графиня.
— Я буду непрестанно держать вас в курсе своих дел через гонцов и курьеров. И мне бы хотелось, чтобы гонцы по возвращении в Хуэльгастель привозили от вас письменные отчеты о положении дел тут, в Аквитании.
— Разумеется. И когда же вы намерены отправиться в путь?
Арлетта немножко подумала.
— Скажем, после пасхи, когда станет совсем тепло.
Я собираюсь взять с собой Люсьена, чтобы показать моим родственникам, и не хочу, чтобы он простудился в дороге и захворал.
После почти десятилетнего отсутствия Арлетта снова вошла в свою бывшую горницу в отцовском замке. Время было пополудни, она только что прибыла из Аквитании и даже еще не сняла наброшенный на плечи дорожный плащ. На руках она держала сынишку.
Комнатка была пуста. Арлетта как зачарованная смотрела на настенные росписи, до боли знакомые по годам детства — цапли все так же гордо поднимали к потолку свои длинные шеи. Фреска была не совсем такая, как прежде: цвета поблекли, побелка полустерлась, фигурки птиц уже не так четко выделялись на фоне стены. Окрашенные в бордовый цвет потолочные балки, сужавшиеся к стенам, стали темно-коричневыми от многолетней грязи и копоти.
Рука времени повсюду наложила свой отпечаток, однако, осматривая замковые коридоры, Арлетта подмечала не только признаки упадка, но и улучшения. В первую очередь, выгодно отличались от прежних конюшни, еще в годы ее детства порученные заботам Обри и Олье — они изменились до неузнаваемости. Постройка обзавелась пристроем, размещенным под дозорной тропой, где помещались дополнительные шесть стойл. Значительной починке и перестройке подверглась замковая оружейная палата, причем, судя по всему, обитатели Хуэльгастеля занимались ей в истекшую зиму, так как новоотесанные слеги на фоне старых потемневших бревен сразу бросались в глаза. Был замощен внешний дворик, причем не брусчаткой, а плоскими мергелевыми плитами. Это Арлетта заметила не сразу, а только когда вынесла погулять на свежий воздух своего Люсьена. Как и сообщала в последнем письме Элеанор, сэр Хамон и молодой Джехан, на чье попечение был оставлен замок, старались вовсю.
Заглянув на конюшню, Арлетта не признала конюха, бросившегося ей навстречу. Она не была с ним знакома.
В жилой зоне течение времени ощущалось острее всего. В зале нужно было провести основательную уборку. Портьеры были грязными и изодранными. Выставка оружия на стенах, которая была когда-то гордостью замка, не производила такого впечатления, как раньше: полированный булат потускнел, а кое-где в углублениях подернулся патиной. Оловянная посуда в горках была покрыта слоем пыли. Из писем Элеанор Арлетте было известно, что леди Дениза, супруга сэра Хамона, скончалась прошлой осенью, а сами хозяева вернулись в Хуэльгастель из монастыря всего несколько месяцев назад — зал и жилые покои носили явные следы запустения. Должно быть, леди Дениза в последнее время перед смертью махнула на все рукой. Но почему Элеанор и Мари до сих пор не отдали слугам распоряжения все начистить и протереть? Был ли граф Франсуа болен еще тяжелее, чем она представляла это себе, находясь вдалеке?
— Элеанор! Элеанор! — позвала Арлетта, сворачивая в коридор, который вел из горницы в часовню, а затем в жилую зону.
Она заранее сообщила своей приемной матери примерную дату своего прибытия, но получилось так, что поездка прошла чересчур гладко, а потому они прибыли раньше ожидаемого срока.
— Элеанор! Я Арлетта! Я вернулась!
Домой. Даже после десяти нелегких лет тревог и волнений Хуэльгастель оставался для нее родным домом.
Она услышала шуршание юбок, затем шлепанье задников туфель по голому, не покрытому коврами полу, и, наконец, перед нею, приветливо улыбаясь, появилась сама Элеанор.
Внешне она была все такой же, ничуть не постаревшей. Белизна ее лица плавно переходила в белую материю чепца, а волосы были закручены на затылке в пучок, почти неприметный под плотно прилегающей к голове барбеткой и убором, которые она носила еще в монастыре. Платье ее было однотонного темного цвета, а покрывало — из обычного беленого полотна. На груди поверх платья красовался массивный серебряный крест.
— Арлетта! Дорогое дитя, как я рада видеть тебя! Ты выглядишь такой здоровой, такой счастливой! Это твой сын?
Элеанор взяла падчерицу за руку и подвела ее поближе к запыленному окну, завистливо рассматривая крошечного человечка. Люсьен не спал и с большим интересом глядел на незнакомое ему лицо, а еще внимательнее — на блестящее распятие на груди подошедшей женщины.
— Да, это наш Люсьен. — Арлетта протянула свое драгоценное дитя графине Элеанор.
Та с осторожностью приняла его на руки.
— О, какая прелесть! — воскликнула она. — Какие у него роскошные зеленые глазки! Должно быть, в отца.
— Не совсем так. Сперва они были карие, цвет его зрачков изменился только недавно.
С нежностью Элеанор погладила рыжие волосики на макушке.
— Вот эту огненную шевелюру он унаследовал от тебя. Милое, милое, прелестное существо! Посмотри, Арлетта. Такой маленький, а какое совершенство!
Мать улыбнулась.
— Он растет не по дням, а по часам. Сейчас ему идет уже пятый месяц.
Люсьен заморгал, а затем протянул крохотный кулачок и ухватился за крест на груди. К ужасу своей матери, пощупав крест несколько секунд, он потянул серебро ко рту и начал с чмоканьем сосать ноги распятого.
— Ого! — Арлетта даже покраснела от неожиданности и подняла руку, чтобы отобрать у ребенка неподходящую игрушку. — Извини, Элеанор…
К удивлению молодой матери, собеседница остановила ее.
— Пусть забавляется. От этого никому не будет вреда.
И тогда Арлетта заметила склоненную голову и грустную улыбку графики, немного отрешенную, словно мысли ее были в это время о вечном. Сердце Арлетты судорожно сжалось в порыве жалости к Элеанор. Если бы Господь даровал ей за ее молитвы такого же маленького человечка, жизнь графини была бы совершенно другой. Материнство помогло бы ей избавиться от фанатичной веры во Всевышнего, которая заставляла ее отрекаться от мира и от самой себя. Материнство спасло бы ее для жизни в этом мире.
Арлетта неосознанно вздохнула.
Услышав ее вздох и не угадав его действительную причину, Элеанор виновато улыбнулась.
— Извини меня, милая. Я думаю только о себе. Ты, наверное, ждешь не дождешься поскорее свидеться с отцом. — Она немножко помолчала, как бы отыскивая подходящие случаю слова. — Сейчас с ним сидит твоя бабка. В последнее время мы боимся оставлять его одного. Арлетта, я должна честно предупредить тебя: за последнее время его состояние заметно ухудшилось.
— В чем это выразилось?
Хозяйка замка передала дитя матери.
— В течение всех этих лет твой отец хоть и потерял способность говорить, но двигать глазами и глотать он мог, так что можно было накормить его с ложечки. И я всегда делала это сама. Но в последние недели, — Элеанор сделала паузу, чтобы откашляться, — в последние недели Бог отнял у него даже и этот последний шанс выжить. Он угасает прямо на наших глазах. Чудо, что ты застала его живым.
Обменявшись полными понимания взглядами, женщины вышли в коридор рука об руку.
— А если бульон или жидкую похлебку? Неужели он не может принимать пищу даже в таком виде? — содрогнулась Арлетта.
— Я и сама думала об этом. Еда попадает ему не в то горло, он задыхается. Это просто ужасно.
Она повернулась и сжала руку падчерицы.
— Я очень рада, что ты, госпожа графиня, нашла время приехать и навестить нас. Теперь все в руке Божией. Ежедневно к нему приходит отец Йоссе. Если его состояние еще ухудшится, он даст ему последнее помазание и отпустит грехи перед кончиной. Но как бы там ни было, твой отец будет рад увидеть своего внука.
— А как он узнает, что перед ним его внук? Понимает ли он, что происходит вокруг него?
— Да-да, он до последнего дня оставался в здравом уме. — Голос Элеанор дрожал от слез. — В этом-то и заключается наша трагедия. Стоит только поглядеть ему в глаза, чтобы понять, что он отлично понимает, что с ним и где он.
— Бедный отец!..
— Да, воистину. Ужасно дожить до такого. Он — мученик на земле.
Хотя предупреждение Элеанор должно было настроить ее на соответствующий лад, Арлетта все равно увидела не то, что ожидала увидеть, когда переступила порог опочивальни Франсуа де Ронсье.
Жаровня, полная чадящих углей, и пылающий камин наполняли комнату зноем и дымом. Едкий запах щипал ноздри. В огонь бросали щепотки благовоний, чтобы сделать воздух в помещении пригодным для дыхания, но чистый и сильный аромат горящих растений смешивался с другим, отвратительным запахом. Это была ужасающая вонь разлагающегося тела. Арлетта почувствовала ее и остановилась. Она однажды уже вдыхала этот запах — в этой же горнице, в раннем детстве, когда умирала ее мать. Тогда она еще не понимала, что он означает. Но теперь…
Пересекая комнату из угла в угол, она цеплялась длинным подолом своей юбки за камыши, застилавшие пол. У изголовья постели на табурете сидела старуха в траурном вдовьем облаченье, ее скрюченная рука сжимала трость с серебряным набалдашником. Она отвела взор от истощенного тела на постели и посмотрела на вошедших женщин. Плечи старой женщины согнулись под грузом прожитых лет, она так съежилась и сморщилась, что халат, пошитый несколько лет назад, висел на ней мешком. Но голова ее была поднята гордо и высоко. Со щек и подбородка, прорезанных морщинами, свешивались дряблые складки кожи, резко выделялся острый нос, похожий на клюв ястреба. В глубине темных глаз сидящей, казалось, пробегали искорки. Хотя Мари де Ронсье и сильно постарела, она не утратила ничего из своей прежней гордой повадки.
— Арлетта? — Сгорбленная старуха вся подалась к двери, опираясь на клюку, а черные глаза ее заблестели еще сильнее. — Неужели это ты?
Ее голос, до сих пор сильный и властный, скрипел, словно плохо смазанные ворота.
— Она стала плохо видеть, — шепотом объяснила Элеанор.
Оставив на время без внимания недвижное тело, укрытое покрывалом, Арлетта опустилась на колени перед бабушкой.
— Да, бабушка, я — Арлетта. Я приехала к вам погостить.
Сказав это, она поцеловала бледную, без единой кровинки, щеку старухи.
— На три дня раньше, чем обещала.
Мари произнесла это утверждение отрывистым голосом, казавшимся с первого впечатления невежливым — так она привыкла разговаривать с подчиненными за долгие-долгие годы жизни в Хуэльгастеле.
Арлетта спрятала снисходительную улыбку. Бабушка изменилась только внешне, но внутренне — нисколько.
— Да. Нам просто повезло. Ты простишь меня за раннее прибытие?
Взгляд черных глаз смягчился.
— Простить тебя? Не говори глупостей, девчонка! А это кто у тебя?
— Это Люсьен, твой правнук.
Тощая и сухая, обтянутая кожей рука протянулась к розовому младенцу и потрепала его по щеке.
Люсьен счастливо заурчал и схватился ручонкой за прабабушкин палец.
— Ты ему нравишься, Мари, — сказала молодая мать.
Бабушка что-то забормотала и потрясла своим пальцем. Люсьен улыбнулся.
— У него смолоду хорошая хватка, — решительно заявила она, и помимо ее воли, довольная улыбка растянула ее губы. — И у него волосы Франсуа.
— Да, бабушка, — сказала Арлетта, благодаря Бога за то, что он создал ее сына таким улыбчивым и приветливым. Присутствие стольких незнакомых людей сразу, казалось, только забавляло его; он начал гукать и ворковать, словно лесная горлинка.
Бабушка заулыбалась сильнее.
— Твой Люсьен очарователен, дитя мое, и я очень рада, что смогла его увидеть, прежде чем очи мои закроются навсегда.
— О, бабушка…
— Не жалей меня, детка. Не надо жалеть. Жалость никому не приносит пользы в нашем жестоком мире. Вот, я научилась передвигаться с клюшкой, — сохраняя все тот же повелевающе-насмешливый тон, Мари перевела разговор на другое. Она отвернулась от правнука. — В конце концов, сейчас твоя жалость гораздо больше нужна твоему отцу, чем мне. Посмотри на него, внучка.
Арлетта набрала побольше воздуха в легкие и заставила себя взглянуть на постель.
Граф Франсуа де Ронсье, человек, который когда-то был так свиреп и могуч, что мог голыми руками в рукопашной схватке опрокинуть на спину любого рыцаря в своих владениях, который однажды сумел укротить самую необъезженную лошадь во всем герцогстве, теперь был едва заметен под ровной гладью покрывала. У него почти не осталось волос, а те, что еще не выпали, прилипли к его потному голому черепу грязными рыжими прядями. Щеки ввалились, глаза запали в глазницы, а кожа лица, если не считать веснушек, оставшихся словно напоминание о прошлом, была цвета грязной кости. Ладонь, высовывавшаяся из-под покрывала, напоминала плоскую корявую щепку. Граф Франсуа походил на труп — тело его было телом девяностолетнего старика. А ведь ему было только сорок четыре.
Вспомнив, что, по словам Элеанор, отец сохранил свой разум, Арлетта постаралась, чтобы ужас, охвативший ее, нельзя было прочитать по ее лицу. Она смотрела в широко открытые карие глаза живого трупа и, не вставая с колен, облокотилась об изголовье.
— Здравствуй, папа.
Человек, лежащий на постели, мигнул, но на его лице не дрогнул ни один мускул.
Арлетта проглотила горький комок.
— Я — твоя дочь, папа. Я приехала показать тебе внука.
Франсуа мигнул еще раз.
Очень странное занятие — пытаться говорить с тем, кто не имеет возможности отвечать.
— Элеанор, он мне мигнул. Значит ли это, что он услышал и осознал мои слова?
Элеанор подошла к своей падчерице.
— Да. Это единственное движение, которое он еще может производить. Одно мигание у него обозначает «да», или его согласие на то, о чем ему говорят. Два мигания обозначают «нет».
Арлетта поднесла Люсьена поближе к лицу своего отца.
— Папа, это твой внук. Это Люсьен Роберт Фавелл.
Франсуа снова мигнул. Его глаза увлажнились.
— Элеанор, папа сейчас заплачет, — произнесла Арлетта, чрезвычайно растроганная. — Кажется, я принесла ему только ненужные страдания.
Она прижала ребенка к себе.
Набожная хозяйка замка, которая тоже смотрела в истощавшее лицо своего мужа, заметила, что он мигнул дважды.
— Нет, Арлетта. Это слезы счастья. Ты сделала его счастливым. Покажи ему Люсьена еще раз.
Арлетта нехотя повиновалась.
— Это Люсьен, папа. Твой внук.
Франсуа снова мигнул. По его впалым щекам скатилась слеза. Элеанор тут же утерла ее платочком.
— Арлетта, на сегодня хватит, — сказала она. — Его, когда он в таком состоянии, очень легко утомить. Давай я проведу тебя в подготовленную для вас комнату.
Арлетта снова заставила себя улыбнуться.
— Матушка, в этом нет нужды. Я здесь выросла, я отлично помню дорогу.
Гвионн думал об Анне, своей жене перед Богом. Он еще не простил ей, что она покинула его, даже не потрудившись сообщить, куда направилась. Он предполагал, что она с сыном вернулась в Кермарию. Теперь, когда он тоже в Бретани, и до старой усадьбы его отца рукой подать, ему хватило бы одного дня, чтобы добраться туда и проверить правильность своих предположений. Но что-то удерживало его.
Арлетта.
Его удерживала Арлетта Фавелл, урожденная де Ронсье, мать его второго сына. Она до сих пор любила его, в этом он был уверен, а еще больше любила свое, то есть их общее, дитя. Она сама позаботится о том, чтобы по всем юридическим канонам Люсьен унаследовал как владения де Ронсье, так и Фавеллов. Леклерк же был ей больше не нужен. Он послужил ее целям — даже, пожалуй, слишком добросовестно.
Это было обидно.
Теперь, когда он выполнил свою миссию, Арлетта больше не ощущала в нем нужды. Конечно, он мог угрожать, что обнародует правду, но если он так поступит, то поставит под угрозу права наследования своего сына, а добиться передачи земель де Ронсье внуку убитого графом рыцаря представлялось ему самой действенной местью. Так что ему лучше пока держать язык за зубами.
Зачем же он продолжает оставаться в львином логове? Теперь лев стар, увечен, и совершенно беспомощен. Лев больше не мог считаться достойным противником. Игра окончена. Он победил.
Почему он не мог выкинуть ее из своих снов?
Почему он не хотел вернуться к Анне и заявить свои права на нее?
Дочь графа, и сама графиня — с большими голубыми глазами, с робкой улыбкой — это она завладела всеми его думами и помыслами. Перед его мысленным взором возникали то ее распущенные рыжие волосы, то стройное белое тело. Воспоминание о запретной сладости ее объятий, о том, как ее гибкие руки переплетались в постели с его руками, наполняло собой каждую минуту его существования.
Несмотря ни на что, он хотел ее.
С момента рождения сына Арлетта не подпускала его к себе настолько близко, чтобы у них появилась возможность уединиться; она держала его на расстоянии. Конечно же, все делалось очень вежливо — она вовсе не хотела ссориться с ним, в ее намерения не входило избегать его. Совсем наоборот, во время поездки в Хуэльгастель графиня часто требовала, чтобы Гвионн ехал рядом с нею, и непрестанно расспрашивала его о таких предметах, как охота, счетоводство, выездка лошадей, даже искусство боя на мечах — некоторые из этих тем ни одна женщина до сих пор никогда с ним не обсуждала. Арлетта даже призналась ему, что, будучи помоложе, очень любила стрельбу из лука. Она расспрашивала его о том, как делают кольчуги, и внимательно выслушивала его долгие объяснения. Все это было очень мило, но при этом она продолжала держаться от него на расстоянии вытянутой руки. Она, которая родила ему сына.
Он знал, что Арлетта продолжает любить его. Но и он страстно желал ее.
Он сойдется с нею еще раз, и не потому, что любит ее. Ему нужно от нее освободиться.
А потом он отправится в Кермарию.
Арлетта встретилась с Клеменсией в верхней горнице.
— Ну, как ты нашла своего отца? — спросила она.
Арлетта покачала головой.
— Он выглядит как покойник.
Она вздохнула и только теперь поняла, как сильно устала. Эти длинные переезды, вечная забота, как бы в дороге не захворал Люсьен; да мало ли что еще. За время, прошедшее после родов, она никогда так не нуждалась в отдыхе, как сейчас. Одного только путешествия вполне хватило бы, чтобы изнурить и более сильную женщину. Кроме того, у нее стало очень тяжело на душе, когда она увидела, насколько безнадежно положение ее отца. Письма Элеанор, казалось, должны были подготовить ее к самому худшему, но выяснилось, что Арлетта все-таки не представляла, насколько тяжело состояние ее отца. На самом-то деле он помнился ей таким, каким был в годы ее детства: сильным и жизнерадостным мужчиной. О его болезни она знала только с чужих слов да из пергаментов, присылаемых мачехой. Так трудно привыкнуть к мысли о том, что отец, которого она так живо помнила, теперь лишь безжизненное подобие человека, лежащее на старой родительской постели.
Клеменсия искоса взглянула на нее.
— Судя по твоему виду, тебе сегодня не намного лучше, чем ему, — сказала она с откровенностью, позволительной только старым, испытанным друзьям.
— Я и в самом деле очень устала.
Клеменсия снова заговорила.
— Тогда отправляйся отдыхать. Это пойдет тебе только на пользу.
— Не могу я. В любую минуту ему может стать хуже. Кроме того, — Арлетта обвела широким жестом все помещение, — теперь бабушкины глаза не видят того, что видим мы с тобой; она не может в таком возрасте и настроении уследить за всем, что творится в замке. Да и Элеанор, как мне кажется, в последнее время в основном сидела у постели больного, а не следила за порядком. Много, очень много всего предстоит сделать в ближайшие дни. Я не имею права отдыхать.
Подруга взяла ее за руку.
— Это чепуха. Послушай меня, Арлетта. Если ты будешь переутомляться, твоему сыну особой пользы это не принесет. У тебя иссякнет молоко. Так что иди и поспи.
— А как насчет всего остального?
— Предоставь это мне. Я знаю, что нужно делать. Если ты срочно понадобишься твоему отцу, я разбужу тебя.
— Я еще не встречалась ни с сэром Хамоном, ни с Джеханом, — печально возразила Арлетта. — Больше мне хотелось бы видеть последнего.
— Это никуда не уйдет. Пригласишь их к себе, как только отдохнешь. — Клеменсия слегка подтолкнула свою подругу. — Давай, давай, отправляйся в постель. Если я увижу тебя внизу в течение ближайших двух часов, тотчас же отошлю тебя обратно наверх.
И вот Арлетта снова лежит на той же постели, где когда-то они спали вместе с Клеменсией. Рядом с нею, в фамильной колыбели рода де Ронсье в объятиях здорового сна посапывает Люсьен. Ручонки его запрокинуты за голову, кулачки слегка разжаты. Его розоватые щеки чуть подрагивают, а на губах застыла улыбка. Он заснул в тот самый момент, когда Арлетта попыталась накормить его, и она уложила сына в семейную реликвию.
Вероника с охапкой грязного белья, которое должно было подвергнуться кипячению, отправилась вниз. Без сомнения, Клеменсия найдет достаточно занятий ее рукам в грандиозной работе по уборке старого замка.
Сама Арлетта валилась с ног от усталости. Она легла и закрыла глаза в ожидании, когда сон придет к ней. В ее сознании проносились обрывки мыслей.
Ей было стыдно, что она свалила все заботы по хозяйству на Клеменсию. Это можно было расценивать как нанесение обиды сэру Джехану и сэру Хамону, которые немало потрудились, чтобы сохранить замок хотя бы таким, каким он предстал ее взору. Арлетта понимала, что сенешаль и его сын занимались главным образом надзором за многочисленными землями и владениями де Ронсье, а также делами военными, поэтому с момента смерти леди Денизы все внутреннее хозяйство замка постепенно приходило в упадок. Собственно говоря, никто и не ожидал, что мужчины с полной отдачей сил займутся делами, испокон веку считавшимися полем деятельности женщин. Хотя неплохо бы было спросить, кто все-таки отвечал за поддержание порядка и чистоты в жилой зоне с того дня, как семейство получило разрешение вернуться из монастыря в замок. Наверное Лена, служанка ее бабушки, кто же еще?
Все ее тело наполнилось истомой, но не приятной, а какой-то болезненной. Она зевнула.
Уже засыпая, Арлетта подумала, где же ляжет Клеменсия. Так как сэра Вальтера с ними не было, она могла прийти к ней и лечь в эту же постель, как это делала, когда они были детьми. Если она захочет спать отдельно, существовала еще комнатка с высоким сводчатым потолком и крохотной прорезью окна. Чтобы попасть туда, надо было от покоя Арлетты спуститься на один ярус по витой лестнице. Если Клеменсия захочет остаться одна, пусть идет туда. Арлетте вдруг вспомнился бывший ухажер ее подруги, Морган ле Бихан. Последняя ее мысль перед тем, как уснуть, была о том, успела ли та увидеться с ним. Служит ли он до сих пор на соколятне? Когда она проснется, надо будет не забыть поговорить с ней на эту тему.
Разбудил ее звук отодвигаемой дверной задвижки. Открыв глаза, она увидела, как дверь медленно отворяется. Перед ее взором предстала чья-то широкая спина. Она тотчас же узнала обладателя спутанных на затылке темно-каштановых волос. Это был Гвионн Леклерк.
Она села в постели, поднявшись так резко, что у нее закружилась голова.
— Гвионн! Что это все значит?! Почему ты здесь? И зачем это ты запираешь дверь?!
Он приложил палец к губам и подошел к постели.
— Чш-ш-ш. Лучше, если мы будем говорить шепотом. Я извиняюсь, что мне пришлось потревожить тебя, но этот разговор нельзя долее откладывать. Я рад, что наш сын наконец-то уснул.
— Ты не должен называть его нашим сыном, даже между нами. Это очень рискованно. — Не до конца пробудившись ото сна, Арлетта помотала головой, чтобы стряхнуть с себя последние остатки дремы. — Никто не видел, как ты входил сюда? Если ты будешь так неосторожен, то, сам понимаешь, может разразиться скандал, и все, ради чего мы столько перетерпели, полетит в тартарары. Если возникнут сомнения в том, что Этьен — запомни, Этьен, — был отцом Люсьена, нам троим будет очень плохо.
Он ободряюще улыбнулся.
— Меня никто не видел. — Опустившись коленями на камышовую подстилку перед кроватью, он схватил ее руку и поднес к своим губам.
Арлетте давно не хватало альковных утех, которым они предавались в ее опочивальне в Ля Фортресс, и ее охватило желание прильнуть к нему, слиться с ним… Но так быть не должно. Ради их сына она обязана поскорее выпроводить рыцаря из спальни.
— Нам надо поговорить, — в голосе Гвионна звучали нотки умелого соблазнителя. — Мне невыносимо знать, что мы с тобою живем по одиночке, как будто в разлуке. Это путешествие далось мне очень нелегко — видеть тебя так близко каждый день и час, и не сметь коснуться даже твоей руки. Я хочу прикасаться к тебе, Арлетта. Разреши мне дотронуться до тебя.
Он говорил, и графиня чувствовала, что с каждым его словом ее сопротивление слабеет, но все же ей хватило сил отвести от себя его руки. Там, где ее кожи касались пальцы молодого рыцаря, остались белые пятна.
— Все это ради… — она старалась говорить как можно убедительнее, — ради будущего Люсьена…
— А как же я? Неужели мои желания ничего уже не значат? Разве я не вижу, как тебя тянет ко мне? Арлетта, любишь ли ты меня?
Графиня заставила себя отвернуться, но Гвионн повернул ее голову к себе, взяв рукой за подбородок. Его глаза были темными и печальными.
— Любишь, знаю, что любишь.
Кровь бросилась ей в голову, залив румянцем шею и щеки. Арлетта выдала себя. Ее воспитывали так, что она не считала свои чувства чем-то очень важным, но теперь, познав сладость греха, она не смогла сдержать их. Гвионн несколько раз помог ей в тяжелый час, и они очень сблизились телесно и духовно. Она всегда могла положиться на него и сама была готова проявить заботу о нем. Но любить? Всю жизнь ее учили прежде всего исполнять свой долг, а потом уже думать обо всем остальном.
— Я… я очень привязана к тебе, — признала она. — Ты очень добр и обходителен, ты был верным другом и очень помог, когда мне пришлось нелегко…
— А теперь тебе хорошо, и поэтому можно выбросить меня за дверь, словно половую тряпку? Так, что ли, принято у вас, у женщин? — возмутился он. — У тебя родился ребенок,
Арлетта ухватила Гвионна за локоть, желая, чтобы он понял.
— Как ты смеешь говорить такое?! Я — графиня, и мне приходится обращаться с тобой так же, как и с любым другим человеком рыцарского звания в моей свите. У меня нет выбора, все решено до меня, и за меня. Ради Люсьена…
Он испытующе поглядел ей в глаза.
— Я хочу тебя, дорогая, сама ведь знаешь, что я люблю тебя. Я очень хотел бы, чтобы мы стали мужем и женой.
— Как?! Ты хочешь жениться на мне?
— А почему бы и нет? Тебя все равно принудят взять себе второго мужа. Сэр Жилль уже два месяца только тем и занимается, что ведет переговоры с претендентами, все дела забросил. Я думаю, ты не захочешь снова греть постель для седого старикашки с выщипанной бородой?
Арлетта вздрогнула и жалобно улыбнулась.
— Ты и сам знаешь ответ. Не могу же я сказать, что хочу!
— Вот и прекрасно, тогда почему бы тебе не выйти за меня? Ведь ты же любишь меня? Скажи, любишь?
Арлетта смутилась.
— Иногда я и сама думаю, что да. Когда я вижу тебя, мое сердце начинает биться чаще. Это бывает всегда, каждый раз. Ни один другой мужчина не доставил мне столько счастья, как ты. Если бы ты не пришел ко мне на помощь, когда граф… Я и сама не знаю, что бы сталось со мною. Я была на грани безумия.
— Я готов заботиться о тебе до скончания дней, Арлетта. Возьми меня в мужья.
Его пальцы нежно гладили ее по щеке, любовно трепали за мочку уха, ласкали ее.
— Я не могу… Герцог не одобрит такой выбор, — наконец решилась она.
— Мы же в Бретани, на землях, которые ты получишь по праву рождения, а не в результате брачного союза. Здесь ты можешь выйти, за кого пожелаешь.
Аргумент Гвионна был весьма весомым, и оба они это отлично понимали. Герцогиня Констанция, которая правила герцогством от имени девятилетнего сына Артура, должна была проявить немалый интерес к тому, какого мужа выберет себе Арлетта, особенно теперь, когда ее отец, Франсуа де Ронсье, был только что и с большими сложностями оправдан от обвинения в государственной измене и предательстве. Но на практике графы Бретани были так же мало зависимы от своих герцогов, как и их собратья в Аквитании. Если Франсуа одобрит второй брак своей дочери с незнатным рыцарем, герцогине останется только примириться с этим, что бы она сама по этому поводу ни думала. Граф Франсуа был очень болен, но если Арлетта выберет себе мужа, который придется по нраву Элеанор и графине-бабушке, никто не посмеет и рта раскрыть, чтобы помешать этому браку.
Предложение Гвионна было для Арлетты немалым искушением. Месяц за месяцем, она привыкла любить его. Каждое утро, спускаясь в зал, чтобы принять участие в трапезе, она мечтала увидеть его лицо. Он был молод и красив, и Арлетта была уверена, что он не приготовит ей неприятных сюрпризов в первую брачную ночь. Он никогда не обидит ее. Правда, Гвионн был всего лишь рыцарем, и графини обычно не выходили замуж за людей его положения, но по феодальной табели о рангах это не было невозможно. Мужчины могли перешагнуть через несколько ступенек сразу, такие случаи уже бывали.
Он видел колебания в ее глазах и решил зайти с другого конца.
— Если ты выйдешь за кого-нибудь другого, у тебя могут возникнуть большие проблемы.
— Что ты имеешь в виду?
Он повел плечами.
— Удивляюсь, как ты этого не видишь сама. Да, твой новый муж может поначалу быть очень добрым и обходительным с Люсьеном и с тобой. Но как только родится второй ребенок, он резко изменит свое отношение к первому. Так уж устроены мужчины, что они всегда ставят приемышей ниже своих собственных детей. Он будет видеть в нашем с тобой сыне претендента на власть и богатство, который мешает ему в осуществлении собственных замыслов. Люсьен явится препятствием к тому, чтобы его собственный сын унаследовал титул и владения. Сначала он его возненавидит, а потом, заручившись поддержкой предателей, которых сможет найти в Ля Фортресс, просто хладнокровно убьет его.
Арлетта застыла с открытым ртом. Этот аргумент весил больше, чем все другие, вместе взятые. Подобные мысли несколько раз приходили к ней по ночам, но до этого разговора она не видела проблему во всей ее мрачной глубине.
— Так что лучше выходи за меня, — легонько поглаживая ее щеку, продолжал соблазнитель. — Что касается меня, я всегда буду защищать нашего с тобою сына.
Гвионн прижался к ней еще теснее, их лица почти касались друг друга. Дальше должен был последовать поцелуй, и Арлетта уже зажмурилась, предвкушая его. Все мысли исчезли, по телу разлилась сладкая истома; она жаждала, чтобы он целовал ее. Арлетта вся горела от долго подавляемой страсти.
— Ты же хочешь меня, — шепотом убеждал ее Гвионн. Когда их губы соприкоснулись, его рука потянулась к ее груди.
Арлетта испустила стон, свидетельствовавший о ее полной капитуляции, и теснее прижалась к своему любовнику.
Услышав это, Гвионн оторвал свои губы от ее лица, в его глазах читалось такое вожделение, что ее сердце забилось с удвоенной силой.
— Ты можешь подвинуться, чтобы и я прилег рядышком? Мои колени уже все в ссадинах от этих сухих тростников.
Графиня улыбнулась и встала с постели.
— Минуточку, — сказала она и, прошлепав босыми ногами к одной из своих дорожных укладок, откинула крышку и достала оттуда желтую губку, привезенную из Средиземноморья, а также плотно закупоренную бутылочку темного стекла.
Гвионн, который уже раздевался, удивленно посмотрел на нее.
— В чем дело, дорогой друг? — спросила Арлетта, наслаждаясь озадаченным выражением его лица. — Разве раньше, когда ты спал с другими женщинами, ты не видел этого? — Она плеснула уксуса на губку. — Это предотвращает появление детей, по крайней мере в большинстве случаев. Но наш Люсьен не таков, он прорвался.
Зеленые глаза рыцаря расширились от изумления и, как ей показалось, в них даже мелькнул страх.
— Хочешь сказать, что ты и раньше этой штукой пользовалась?
— А как же?
Арлетта наклонилась и поцеловала милого друга в губы.
Даже через легкую ткань халата Гвионн ощутил прикосновение ее грудей, разбухших от молока. Его руки бессознательно потянулись к ним, ладони приняли их тяжесть. Оказывается, она пыталась помешать зачатию, и, судя по всему, серьезно заботилась об этом, а он-то, болван, даже не догадывался об этом. И все же один раз ее хитрость не сработала.
Оставив изумление на потом, Гвионн занялся тем, что от него требовалось в данную минуту.
Теперь, проведя столько времени друг без друга, они уже не могли сдерживаться, и вся сила их молодого чувства вырвалась наконец наружу.
Через полчаса Гвионн лежал на спине, откинувшись на подушки. Разомлев от наслаждения и довольства, он играл волосами Арлетты. Ее глаза закрывались, словно у кошки, которая греется на солнце. Накручивая на палец золотисто-рыжий локон, Гвионн обдумывал, чего же он добился. Ухаживание за Арлеттой таило в себе что-то необычное, магическое, что-то холодяще-запретное, чего не было в их простых отношениях с Анной. Но он не мог до конца разобраться, что же это было.
Перед Богом он оставался мужем Анны, и всегда считал только ее своей истинной супругой. Анна знала о нем все до мелочей, и принимала его таким, каков он был на самом деле. Во многих отношениях бывшая крестьянка была более чувственна, чем неискушенная в искусстве любви графиня. Может быть, изюминка заключалась именно в титуле Арлетты, в том, чего никогда не будет у его жены?
А может быть, дело в том, что запретный плод всегда кажется слаще? Но не слишком ли это простое объяснение?
По законам своего времени, будучи мужем Анны, он не должен был и в мыслях мечтать о графине. Но то, чего он добился от Арлетты, покрывало его честью и славой в собственных глазах. Каждый раз он отдавался ей без остатка. Ее робкое восхищение, отблеск страха в глубине глаз, словно бы говоривших: «Пожалуйста, не делай мне больно. Я знаю, ты не обидишь меня». Это было сильнее, чем любой приворотный напиток, пусть даже и приготовленный самой могущественной колдуньей во всей Франции.
Он запечатлел поцелуй посередине ее вспотевшего лба и еще раз прижал Арлетту к себе. Он наконец понял истину, которой он избегал месяцами.
Все было просто: он любил ее.
Ему был нужен этот брак, как средство удержать ее в своей власти, распоряжаться ею, как захочется, но в глубине души он не верил в успех такого дерзкого и неслыханного предприятия. Смешно даже думать, что она согласится. Но помечтать, как он, Раймонд Хереви, при живом графе Франсуа, сидит на возвышении рядом с его дочерью, или находится в вечных разъездах между обширными владениями в Бретани и Аквитании, — это было забавно. Ему также нравилась мысль о том, что его сын, плод его чресел, унаследует не только земли Этьена Фавелла, но и земли проклятого Франсуа де Ронсье. Сначала он жаждал только мести, но как-то незаметно в его настроениях произошли перемены.
Он полюбил ее.
Да, теперь он смотрел правде в лицо. Он любил дочь того человека, который злодейски убил его родного отца. Ну, и что же теперь? Должен ли он обречь себя на адские муки, которые уготованы двоеженцам, и жениться во второй раз на женщине, которую действительно любит? Если да, то он навсегда потеряет свое прежнее имя. Раймонд Хереви действительно окажется погибшим той ночью в Кермарии, и лишится честного погребения. Однако игра стоила свеч.
А как же Анна? Она ему нравилась, но расположение — это еще не любовь. Этому он научился от Арлетты. Ему просто надо будет выкинуть эту крестьянку из своих мыслей и планов. Задача была бы невыполнимой, если бы рядом не было Арлетты. К тому же эта женщина сама первая предала его. Покинула рыцаря ради странствующего менестреля. Так поделом ей, шлюхе, поделом.
Арлетта пока еще не сказала ни да, ни нет. И еще не зная, как ему быть, если она вдруг согласится, он как бы между прочим, спросил:
— Ты так и не ответила мне.
— Что?
Ее голос звучал сонно и немного хрипловато.
— Ты не дала мне ответ. Пойдешь за меня?
Арлетта тихонько прыснула, и ее рука нащупала детородный член своего партнера; тот при этом прикосновении вздрогнул и начал распрямляться.
Она подняла голову, и Гвионн увидел ее смеющееся лицо и ласковый взгляд.
— Мне кажется, ты и сам мог бы прочитать ответ в моих глазах, — сказала она, поцеловав его в грудь. — Но если вы, мужчины, такие непонятливые, я скажу тебе прямо. Да, я пойду за тебя замуж, и с радостью. Сегодня пополудни я поговорю с Элеанор, и мы оповестим о моем решении моего бедного отца.
Гвионн прикрыл на секунду глаза, мысленно отправляя Анну во тьму забвения.
— Я почему-то был уверен, что твой отец балансирует на грани жизни и смерти и разговаривать не может…
Графиня помрачнела.
— Да, так оно и есть. Но у Элеанор есть способ общаться с ним. Я хочу, чтобы он благословил нас на брак, и если он не будет против, попрошу отца Йоссе, чтобы он завтра утром повенчал нас в замковой часовне.
Отец Иан не знал, что ему делать в отношении незаконной связи Анны с Бартелеми ле Харпуром.
Бывая в гостях в Кермарии, он ел их хлеб, и тогда ему представлялось естественным, что они имеют право на совместное счастье. В Кермарии он не мог, видя перед собой счастливые карие глаза Анны, объявить ей, что она живет во грехе и поэтому ее ожидают адовы муки. Он сам и его церковь были обязаны заклеймить Анну страшным в глазах толпы именем прелюбодейки.
Он казнил себя за душевную слабость и молил Бога, чтобы у него хватило силы время от времени увещевать их, наставляя на путь истинный.
Тем временем отлетали в вечность недели, а старый священник все надеялся, что время сгладит укоры его совести. Но этого не происходило. Наоборот, с каждым днем росло его беспокойство за судьбу души Анны. Он не раз видел во сне, как она погружается в пекло, а потом часами простаивал перед алтарем, моля Бога, чтобы тот дал прелюбодеям еще здесь, по эту сторону могилы, понять, что на этом свете нельзя пренебрегать святыми обетами и таинствами католической церкви и бросаться в объятия первого встречного сладкоустого соблазнителя.
Сначала отца Иана занимало только счастье Анны. Тут сразу было ясно, что арфист и певец, хотя и не состоящий с нею в законном браке, заботился о ней гораздо лучше, чем легкомысленный Раймонд Хереви. Священник не был человеком жестоким, и, само собой, счастье женщины и матери нельзя было так просто сбрасывать со счетов. Но как только он выходил из усадьбы и забывал, как сияют глаза Анны, упреки совести снова начинали изводить его по ночам.
Да, Анна и Раймонд были мужем и женой. Он сам соединил их руки и выслушал в притворе своей старенькой церквушки в Локмариакере клятвы, соединившие их на земле и на небе. Он искал способы уладить это запутавшееся дело и перед людьми, и, что представлялось ему еще более важным, перед суровым Богом. Кроме того, достойным рассмотрения был и тот вопрос, что Бартелеми ле Харпур не обладал никакими правами на усадьбу и доходы от хозяйства в Кермарии, которые крестьяне по старинке сносили в виде оброка к нему на двор. Хотя законный сын сэра Жана был далеко, земля и люди казались священнику скорее собственностью Раймонда, чем Анны и ее сожителя.
Такие мысли заставили старика еще раз собраться в путь, на этот раз в Ванн, и обсудить возникшее положении — само собой, не называя действующих лиц по именам, со своим старым приятелем, состоявшим в окружении епископа.
Тому было предельно ясно, что делать. Отец Иан должен попытаться разыскать потерявшегося мужа Анны и приложить все свои усилия и влияние, чтобы эти двое снова соединились.
Решив, что совета мудрее ему уже никто не даст, священник позаимствовал на епископской конюшне неказистого мула. Он собрался наутро отправиться в Хуэльгастель, где надеялся что-нибудь разузнать у отца Йоссе о местопребывании Гвионна Леклерка, более известного ему под именем Раймонда Хереви.
Франсуа лежал на постели, заключенный в свое собственное тело, словно в тюремную камеру. В тело, которое предало своего обладателя.
На улице стемнело; у изголовья его постели, отбывая «дежурную службу», как он называл это про себя, сидела Лена, бывшая служанка его матери. Она запалила свечку на комоде, а потом — факелы в держаках по стенам. Не жалея запасов светильного масла, она щедрой рукой зажгла их все, как это было у нее в привычке. Должно быть, она каким-то шестым чувством понимала, что ледяной холод пробирает его до костей. Франсуа уже давно осознал, что как бы высоко не вздымалось пламя факелов, как бы не пылали свечи и очаг — тепло ему уже никогда не будет, разве только на том свете.
О, как ему хотелось вымолвить хоть слово! Днем и ночью он молил Бога, чтобы тот одарил его возможностью говорить. Хотя бы одну фразу. Он приказал бы Лене затушить все огни, все до единого; тогда бы он быстрее замерз, упав в сладкие объятия небытия.
Франсуа ненавидел свечи.
Он мечтал о полной темноте. Но, как назло, с того самого момента, как его скрутило, все эти долгие годы свет не гасили ни на миг. Всегда при нем горели свечи, всегда были сиделки, заботливые, аккуратные, пристально вглядывающиеся в его лицо в тщетной надежде заметить подрагивание хоть одного мускула мертвой, бесполезной, одеревеневшей плоти.
Франсуа знал, что они старались напрасно. Болезнь все больше и больше забирала его в свои лапы, и с каждым годом ему становилось все хуже. Его разум томился в неподвижном теле, словно птица в клетке. Она могла порхать с жердочки на жердочку, или биться сколько угодно о прутья, но дверцу не отворяли, и прутья были прочными. Маши крыльями сколько угодно, все равно улететь не удастся.
Пока однажды она не улетит далеко-далеко…
У Франсуа оставалось три чувства, поочередно наплывающие на него, словно приливы, повинуясь временам года и фазам луны. Иногда обострялся слух. Иногда — зрение. А обоняние никогда не покидало его.
Он не мог видеть Лену, которая штопала что-то, коротая время. Они уложили его так, что прямо перед его глазами всегда было это безобразное распятое страшилище, установленное в их опочивальне бесплодной Элеанор. Распятие было все такое же устрашающее, как и в тот далекий день, когда его только что окрасили. Хоть бы краски поблекли, что ли. Но он мог чувствовать запах Лены. Он вдыхал выдохнутый ею воздух — теплый, с едва заметной примесью женского пота. Это было не так уж плохо. Все было лучше, чем обонять гниль собственного быстро разлагающегося тела.
Франсуа не возражал против присутствия Лены. Когда он был здоров, то частенько притискивал ее в уголке, но далеко не заходил, чтобы не получить ненужного ему внебрачного ребенка. В той, прежней, жизни он, здоровый крепыш, находил в Лене то, чего не получал от своей второй жены, куда менее страстной, чем первая, его дорогая покойница.
Мерцающий свет свечи бросал блики на искаженное от боли лицо деревянного Христа, который корчился на своем смертном древе. Франсуа с завистью припоминал, что тот мучился на кресте только три часа, не больше. А его собственные мучения длились уже целую вечность.
Он закрыл глаза, мысленно послав проклятие бесполезному для него распятию. Сегодня он мог хорошо и видеть, и слышать. Какая польза от Бога, если он глух и слеп к людским страданиям? Мысли Франсуа текли дальше. Что ему еще делать, кроме как думать и вспоминать?
Вид приехавшей дочери с сыном на руках доставил больному немалую радость.
Все эти годы Элеанор читала ему вслух каждое письмо Арлетты, так что он отлично знал, сколько вытерпела его дочь после того, как на него пала черная тень подозрения в измене; после того, как ее жених отверг Арлетту из-за неразберихи с приданым. Франсуа тоже все эти годы ждал, когда кончится ее затянувшееся заключение в башне. Он знал о ее воззваниях к князьям церкви, и об ее окончательном триумфе.
Он гордился своей Арлеттой, которая, по большому счету, сделала не меньше, чем если бы она родилась мужчиной. И она дала ему наследника, о котором он так мечтал. Одного взгляда на Люсьена было достаточно, чтобы понять, что он был здоровым пареньком, и будет жить до старости. Ребенок, в жилах которого течет благородная кровь, имел крепкое тело. Это будет победитель в жизненных битвах.
Во второй раз за этот вечер Франсуа испытал желание, чтобы Бог позволил ему вымолвить хоть одно слово. Он очень хотел сказать своей Арлетте, как гордится ею. Внезапно его глаза наполнились вселенской грустью. Он хотел бы наконец-то сказать своей дочери, что он все-таки любил ее. И он знал, что это ему никогда не удастся — этого было достаточно, чтобы вышибить слезу у самого огрубелого крестоносца.
В этот миг на лестничной площадке перед его дверью раздался необычный шум. Это отвлекло его от привычного хода мыслей. В комнату вступили две женщины. Одной из них, как он понял по звуку шагов, была его жена, однако он был бессилен повернуть голову, чтобы проверить, так ли это. Кто же вторая? Может быть, Арлетта? Кто-то еще сопровождал их, но остался на площадке.
— Благодарю тебя, Лена. Ты свободна, — обратилась к служанке графиня Элеанор. — Спускайся вниз и найди себе занятие там.
— Слушаюсь, госпожа.
Шуршание льняных юбок, волна запаха, ощущение пустоты на стуле у изголовья. Ушла.
Перед ним возникло лицо дочери. Она улыбнулась отцу так, что его сердце растаяло. Молодец, дочка! Видать, на пользу пошли ей отцовские трепки, когда она была еще несмышленышем и сорванцом. Если бы только он мог говорить! Если бы…
Ее улыбка растаяла вдали.
— Элеанор, смотри, — с жалостью произнесла она, наклоняясь, чтобы вытереть его бесчувственные щеки рукавом своего халата. — Он плачет.
«Неужели я плачу?» — удивился Франсуа. Он не знал за собой такой сентиментальности.
Он мысленно улыбнулся, но губы, как и обычно, не дрогнули.
— Папа! Ты слышишь меня?
Франсуа моргнул один раз.
— Есть нечто очень важное, что я хотела бы обсудить с тобой.
Арлетта терпеливо ждала.
Отец мигнул.
— Я собираюсь еще раз выйти замуж. Только на этот раз я хочу, чтобы это был человек, которого я выберу сама. Папа, ты не возражаешь?
В голове немощного графа в этот миг пронесся рой мыслей. Прежде всего он подумал, что ее новый супруг должен добавить свои земли к их владениям и, само собой разумеется, укрепить их положение в обществе. Старые грехи забываются очень медленно, поэтому честь нового претендента должна быть безупречной — только тогда он сможет обеспечить и защитить права его дочери и внука. Но потом Франсуа подумал, что совсем скоро ему предстоит отправиться в ад, и на прощание он должен сделать дочери подарок. Что-нибудь такое, что бы показало его любовь к ней, его гордость за нее, такую, какой она стала теперь. Скованный безжалостной болезнью, граф не мог открыто выражать свои чувства. Но он мог уступить ее желанию, хоть один раз в жизни, он мог дать свое согласие и позволить ей выйти замуж по ее собственному выбору. Первый брак Арлетты, брак по принуждению, хоть он и удивил всех и каждого тем, что не оказался бесплодным, был, судя по всему, совсем нелегок. Граф Этьен вряд ли был благодарен молодой жене за то, что она своей настойчивостью буквально заставила его жениться на ней, и тем унизила в глазах всего христианского мира.
Сам того не осознавая, Франсуа желал, чтобы его дочь испытала в браке то же счастье, что и он сам за те несколько быстротечных лет жизни с первой женой. Так, и только так мог он показать ей, как сильно ее любит.
Однако интересно, кто же ее избранник.
Она прочитала немой вопрос в глазах отца.
— Папочка, человек, которого я хотела бы иметь своим мужем, ждет за дверью и хочет увидеть тебя. Ты разрешаешь ему войти?
Франсуа моргнул один раз.
Арлетта, улыбнувшись, поклонилась и исчезла из поля зрения.
— Заходи, Гвионн. Мой отец согласился повидаться с тобою, — зазвенел ее молодой счастливый голос. — Папа, этого доброго человека зовут Гвионн Леклерк. Вы можете помнить его по тому году, когда меня отослали на юг. Он тогда был оруженосцем у сэра Ральфа. С тех пор он сделался рыцарем, и я люблю его.
Над постелью склонился человек. Не очень красивый, но и не уродливый, с тонкими чертами лица и грубым шрамом через всю правую щеку — напоминание о сечах былых времен. Его холодные ярко-зеленые глаза обрамляли густые ресницы. Чувствительные губы изогнулись, но это была не улыбка. Скорее, гость испытывал какое-то странное напряжение. Франсуа чувствовал, что избранник его дочери заметно взволнован. На вид ему было около тридцати. Если судить по суровому выражению и решительному взгляду, такой человек достоин руки его дочери. Его покалеченное в бою лицо казалось слегка знакомым, но без вступления Арлетты он едва ли сумел бы припомнить воина, прослужившего в его замке без году неделю, да еще столько лет назад. Тогда он не очень интересовался такими пустяками.
— Гвионн, познакомься. Это мой отец, граф Франсуа де Ронсье, — сказала Арлетта, пунктуально соблюдавшая этикет. Незаметно для отца она подтолкнула рыцаря в бок. — Скажи что-нибудь, Гвионн. Задай вопрос.
Сэр Гвионн откашлялся.
— Господин граф, я пришел сюда просить у вас руки вашей дочери Арлетты для заключения законного брака. Я говорил с ней, и она сделала мне честь, согласившись на этот союз. Господин мой, можем ли мы создать семью?
— Папочка, пожалуйста! Умоляю тебя, скажи да!
Франсуа не колебался. Он мигнул один раз.
Арлетта бросилась ему на грудь и обняла его. Франсуа не мог вспомнить, когда она делала это в последний раз. Может, и никогда. Через пелену слез он смотрел на лучащееся счастьем лицо дочери.
— Можно, нас обвенчают завтра?
Он мигнул еще раз, но в этот момент вмешалась Элеанор.
— Арлетта, да ты голову от счастья потеряла. Зачем так торопиться? Браки в нормальных семьях не устраиваются за одни сутки, — укоризненно сказала она.
Арлетта выпрямилась. Что касается всяких простолюдинов, может, это и так, но ведь она — дочь графа и сама графиня. Если ее отец согласен, что может ей помешать?
— Послушай, Элеанор, — мягко возразила она. — Я очень хочу, чтобы мой отец присутствовал на этой церемонии. Не ты ли сама говорила, что он…
Она не решилась докончить фразу, да в этом и не было нужды. Каждый находящийся в комнате, включая и самого графа Франсуа, знал, что не долго оставалось ему мучиться на этом свете. Через несколько недель, а может, и через несколько дней Франсуа де Ронсье ждет встреча с суровым и неподкупным судией.
Отставив в сторону все сомнения, Элеанор вздохнула. До последнего момента она должна оставаться верной женой.
— Будь по-твоему, Арлетта. Раз твой отец согласен, я поговорю с отцом Йоссе. Но сама знаешь — кто в мае женится, тот весь век мается.
— Элеанор, при твоей набожности я никогда бы не подумала, что ты способна верить в глупые сказки, — горячо возразила Арлетта. Она склонилась над постелью отца. — Папа?
Франсуа мигнул, и снова оказался в объятиях любящей дочери.
Мул, одолженный на епископской конюшне, неторопливо трусил по каменистой дороге, покуда не дошел до места, где тропа начала подниматься вверх, через лес, к замку Хуэльгастель.
Едва копыта застучали по выбитой колее, мулу, очевидно, что-то пришло в голову, и он встал, как вкопанный, отказываясь двигаться дальше. Негромко ворча, что он уже не в тех летах, чтобы Господь посылал ему такие испытания, старый священник спешился и повел животное за собою на поводке.
Во дворе замка на глаза ему попался конюх, который сидел подле корыта с водой и от нечего делать покусывал соломинку. Отец Иан с большим облегчением вручил ему мула и объяснил, что держит путь из Локмариакера и хотел бы поговорить с отцом Йоссе. Тот ответил не сразу, покосившись на солнце, выглядывающее из-за снежно-белых облаков.
— Он, должно быть, теперь в часовне, — наконец ответствовал конюх, нехотя вытаскивая соломинку изо рта. — Сегодня у нас свадьба.
— Свадьба? Что еще за свадьба? — спросил отец Иан, стряхивая пыль со своей серой поношенной рясы.
— Маленькая госпожа выходит замуж.
— Маленькая госпожа?
— Арлетта Фавелл, дочь графа Франсуа. Она получила дозволение выйти замуж по второму разу. — Соломинка снова оказалась между зубами.
Непонятно почему, но отца Иана пробрала дрожь.
— А кто жених?
Конюх осклабился и ответил, не вынимая изо рта соломинки:
— Рыцарь из ее собственной свиты. Некий сэр Гвионн Леклерк.
Сердце отца Иана подскочило в груди. В первый раз после своего облачения в сан он выругался:
— Проклятье, только не это! Урод, ублюдок! Лживый, лицемерный, бессовестный развратник!
Конюх никогда не предполагал, что такой миролюбивый с виду сельский священник может так ругаться; даже соломинка выскочила из его рта. А отец Иан подхватил руками запыленные полы своей длинной рясы и побежал по двору так быстро, как только могли нести его подагрические ноги.
Домчавшись до часовни, отец Иан не стал останавливаться: ни для того, чтобы отдышаться, ни чтобы осмотреться, ни чтобы подумать о последствиях того, что он собирался сделать. Он проскочил через дверь быстрее, чем камень, пущенный из пращи Давида, когда тот поразил Голиафа.
Окинув полубезумным взглядом сводчатое помещение, где ряды святых с нимбами над головами важно вышагивали по стенам, он понял, что худшее уже свершилось.
Он опоздал.
Отец Йоссе стоял у алтаря под голубым, украшенным серебряными звездами балдахином, и с улыбкой смотрел на молодоженов, руки которых были соединены вместе. На пальчике невесты сверкало золотое кольцо. Отец Йоссе поднял руку для заключительного благословения.
Невеста была в скромном зеленом парчовом облачении, которое сужалось под самыми грудями, значительно выше талии, и была перепоясана в этом месте серебряным пояском. Еще на ней была перевязь, украшенная нашитыми на нее рядами бус. Она стояла простоволосая, и белые лилии, символ чистоты, были вплетены в ее рыжевато-золотистые волосы, которые были уложены в красивую прическу: длинные пряди обвивали голову, словно корона. Должно быть, это и есть та самая маленькая госпожа, о которой говорил конюх — Арлетта Фавелл. Она улыбалась. Отец Иан сразу узнал ее жениха, который на полголовы был выше невесты.
Народу было немного: три дамы под покрывалами, несколько служанок, дюжина рыцарей. Отец Иан сразу опознал среди них сэра Хамона и догадался, что высокий рыцарь с курчавыми волосами, который стоял рядом с ним, был его сыном, Джеханом. Недвижимого инвалида внесли на носилках и водрузили на специальное возвышение, заблаговременно сооруженное из скамеек. Судя по описанию, это и был сам господин граф де Ронсье. Не обращая внимания на всеобщее изумление, отец Иан бросился прямо к алтарю. Пусть он был всего лишь мелким приходским исповедником, ни разу не бывавшим в такой высокородной компании, но за свои годы он научился отличать правду от кривды. Во имя своей веры он должен сказать все!
— Остановитесь! Этому надо положить конец! — завопил он.
Все уставились на пришельца в немом изумлении. Раймонд Хереви побледнел, как полотно. Он выпустил руку невесты и на шаг отступил назад.
А невозмутимый отец Йоссе спокойно читал слова благословения.
— Этот брак не должен состояться! — кричал отец Иан так громко, что его голос было слышно по всему двору.
— Не должен? — Это заговорила высокая рыжеволосая женщина. Улыбка сошла с ее губ. — Что ты хочешь этим сказать, святой отец?
Наклонившись вперед, отец Йоссе сложил свои руки, прикрыв их широкими рукавами парадного облачения.
— Вы должны объясниться, брат мой. В высшей степени неблагочестиво врываться в дом Божий и прерывать одно из самых священных таинств.
— У меня есть на то достаточные основания, поверьте мне, — сурово заговорил отец Иан, с ужасом сознавая, что этот сводчатый мрачный зал был самым сердцем вражеского логова. — Вот этот молодой человек, — он указал на Раймонда Хереви, — не имеет никакого права жениться на этой женщине.
— Ты хочешь сказать, что они находятся в кровном родстве? — строго осведомился отец Йоссе, насупив седые брови. — Я не знаю ничего об этом, но если есть хоть малейшие подозрения на то, что настоящий брак кровосмесителен, мы, само собой разумеется, разберем твои претензии.
Арлетта обратила взгляд своих голубых, словно озера, глаз на жениха, готового от стыда провалиться сквозь пол.
— Гвионн!? О чем болтает этот старик? Что он хочет сказать? Неужели мы родственники? — она попыталась взять его за руку, но он энергичным движением отвел ее. — Гвионн!?
Судя по тону ее голоса и по замешательству, буквально написанному на ее лице, отец Иан понял, что маленькая госпожа не находилась в сговоре с Раймондом Хереви, а следовательно, была невинна. Старый священник подошел к ней, испытывая в сердце жалость.
— Госпожа, этот человек и на самом деле твой родственник. Он твой троюродный брат.
— Троюродный брат? — Золотистая головка обернулась к Раймонду Хереви. — Гвионн, что имеет в виду этот человек?
Раймонд уж совсем было собрался получить лавры победителя и вознаграждение за долгие годы борьбы и лишений. Перед ним наконец открывалась дорога к счастью. В тот момент, когда седой священник вихрем ворвался в дверь часовни, он понял, что его жизнь разлетается на куски. И его собственное счастье, и окончательная победа над его древним врагом, де Ронсье, ускользала из его рук. Он судорожно расхохотался, пытаясь превратить скандал в шутку и остановить надвигающуюся катастрофу.
— Арлетта, этот святой отец пьян. Или спятил. Откуда мне быть твоим кузеном?
— Не лги, мерзавец! — палец пожилого священника буквально впился преступнику в грудь. — Твое настоящее имя Раймонд Хереви, ты сын сэра Жана Сен-Клера, и женишься на ней исключительно ради выгоды!
При упоминании имен Раймонда Хереви и Жана Сен-Клера инвалид на матрасе издал булькающий звук. Вскрикнув, одна из служанок бросилась к нему на помощь.
В бешенстве Раймонд Хереви не обратил внимания на возникшее замешательство и повернулся к женщине, которая должна была стать его женой. Он ее многократно обманул, но ведь он ее и любил.
— Этот сумасшедший поп лжет! Я — Гвионн Леклерк. Я никогда ничего не слышал о Раймонде Хереви!
— Несложно проверить правдивость моих слов! — Отец Иан так просто не сдавался. — У меня есть свидетель, который без труда докажет, кто ты таков. Но это еще не главное препятствие вашему браку, Раймонд, и ты сам об этом знаешь!
Рыжеволосая невеста посмотрела на своего жениха, словно видела его впервые в жизни. Она перевела изумленный взгляд на отца Иана.
— А каково главное препятствие, отец?
Отец Иан подошел и осторожно взял ее за руку.
— У него уже есть жена, и он ее бросил!
Глаза Арлетты расширились, она схватилась за грудь.
— Гвионн! Ты уже женат?!
— Да, он женат. Прими мои сожаления, дитя мое.
— Ты не можешь ошибаться?
Надежда на ее лице вызывала у него жалость.
— Какая там ошибка? Я сам повенчал их. Десять лет назад, в моем приходе в Локмариакер. Его жену зовут Анна, у них есть милый малыш по имени Жан.
Лицо Арлетты исказилось, она смотрела на него загнанным, затравленным взглядом.
— Мадам ле Харпур, — догадавшись, воскликнула она. — Гвионн! Итак, тебя на самом деле зовут Раймонд? Раймонд, это все правда? Отвечай! Ты женат на ней?
Раймонд стиснул зубы. Его шрам пламенел, а щеки были белы, словно воск. Он нарушил церковные каноны, желая взять в жены Арлетту, и теперь каждый в замке знал это. Самое лучшее для него было спасаться бегством, чтобы не попасть за решетку. Но он не мог так просто отказаться от всего, что должно было увенчать усилия десяти лет его жизни. Глаза Арлетты были устремлены на него с надеждой и испугом. Он должен сделать так, чтобы она поняла все.
— Арлетта, я люблю тебя. Да, то, что говорит этот человек — правда. Я искал мести, но лишь поначалу. До тех пор, как мы не сблизились с тобою. Но потом я полюбил тебя и хочу на тебе жениться. Я не мог ничего с собой сделать.
— Итак, это все правда. — Она закатила глаза. — О, Гвионн… Раймонд. Если бы ты сказал мне это раньше!
— Тебе незачем было знать об этом. Я хотел только тебя. Разве ты сама не видишь? Арлетта, всегда помни, что я люблю тебя. — Он поймал ее руку и, прижав к губам, нежно поцеловал. Пристально посмотрел ей в глаза. Ему надо уходить, и как можно скорее, но он хотел, чтобы его сыну ничего не угрожало. — Люсьен… — напомнил он.
— Сыну графа Этьена ничего не грозит, — произнесла она, поняв его невысказанный вопрос. — Его будущее тебя не касается.
Последний раз пожав ее руку и улыбнувшись на прощание, Раймонд произнес:
— Итак, я удовлетворил чувство мести, но не любви. Прощай, дорогая.
Арлетта испустила горестный вздох.
С трудом оторвав взгляд от ее залитого слезами лица, Раймонд бросился к выходу, чуть не сбив с ног двух слуг Божьих, и выскочил в отворенную дверь. Его шаги прогремели по коридору.
Женщина, склонившаяся над больным, подняла голову и повернула бледное исстрадавшееся лицо к участникам немой сцены у алтаря. Отец Иан понял, что это Элеанор де Ронсье.
— Арлетта, подойди сюда, — произнесла с приглушенным чувством горести графиня. Она плотнее закуталась в вуаль. — Роковое разоблачение оказалось губительным для твоего отца. Теперь он мертв.
Джехан ле Мойн, высокий рыцарь, который присутствовал при неудачном бракосочетании вместе со своим отцом, сэром Хамоном, испытующе поглядел в раскрасневшееся лицо маленькой госпожи. Затем он выбежал из часовни и пустился вдогонку за Хереви.
Наконец трехчасовое бдение у гроба закончилось, и Арлетта в полном одиночестве вышла из часовни, где своей рукой возложила невестины лилии на холодную грудь отца.
С опаленной горем душой, она с трудом поднялась по витой лесенке в верхний покой, где Вероника всю ночь напролет не смыкала глаз, бодрствуя над, Люсьеном. До рассвета оставалась еще пара часов. Если повезет, и Люсьен будет спать спокойно, Арлетта сможет пару часов отдохнуть.
Когда она добралась до площадки перед дверью, ее взору предстала затененная фигура, прислонившаяся к стене. Человек сделал шаг вперед, и при свете факела Арлетта узнала его.
— Джехан!
Джехан ле Мойн нагнулся, чтобы поцеловать ее руку.
— Извините меня, госпожа. Можно мне сказать вам пару слов?
События развивались так быстро, что у Арлетты с момента ее прибытия в Хуэльгастель не нашлось времени, чтобы встретиться и поговорить с товарищем своих детских игр. Проходя по двору, она обменялась с ним парой случайных улыбок, и это все. Ей было бы очень стыдно, если бы она не была измучена до последнего предела. Сейчас она могла думать только о покое и относительном одиночестве своей детской горницы.
— Это не может подождать до утра? — спросила она, улыбаясь в знак извинения.
— Может быть. Но мне казалось, что вас должно интересовать, куда направился Раймонд Хереви.
Арлетта бросила на Джехана короткий благодарный взгляд.
— Да, я хотела бы это знать. Но сейчас все мои мысли в смятении. Скончался мой отец, и мне было не до этого.
— Я не займу много времени. Видно, что вы очень устали. Покинув часовню, Раймонд бросился в свою комнату и прихватил меч и доспехи. Затем — прямо на конюшню. Он оседлал Звездочку и ускакал на восток.
— На восток? Ты уверен, что на восток? — спросила Арлетта озадаченно. Отец Иан рассказал им все относительно связи Раймонда с Кермарией и о том, что его жена в настоящее время находилась там. Но Кермария лежала на запад от Ванна. — Я думала, его потянет на запад. Он должен был вернуться туда…
— Я знаю, что он направился в противоположную сторону, — отрывисто бросил Джехан.
— Но откуда?
— Я проследил за ним, — сообщил рыцарь, и его щеки залились пунцовой краской. — Я хотел изрубить его на месте за то, что он так подло обманул вас.
— Но не зарубил?
— Нет. — Темные глаза Джехана встретились с мрачным взглядом ее глаз. — Он ускакал. На восток. Мне казалось, вам следует об этом знать.
— Спасибо за службу, мой друг.
Еще раз приложившись к руке Арлетты, Джехан растворился в полумраке.
Если Гвионн — Арлетта тотчас поправила себя, — если Раймонд не поскакал в Кермарию, куда же он мог отправиться еще?
Он оставил свое самое ценное достояние — чалого жеребца Титана, — вместе с некоторыми из своих пожитков, в Ля Фортресс. Более, чем вероятно, что он торопился успеть забрать все это, прежде чем гонец доставит сэру Жиллю ее послание — о том, что бесчестный человек должен быть с позором лишен рыцарства. Но она не сделает этого.
Она все еще любила его, и ничего не могла с собой поделать. Потребуется время, чтобы излечиться от сердечной боли. Он предал ее, но какая-то часть ее существа все еще хотела его.
Если бы только он был свободен, если бы…
Арлетта взяла себя в руки и заставила посмотреть реальности в глаза. Все эти годы Гвионн был подле нее: сперва как эсквайр сэра Ральфа, затем как ее рыцарь. И все это время строил козни с целью погубить ее. Арлетту больше всего расстраивало, что Гвионн, такой любящий и нежный, был одновременно столь расчетливым и холодным. Он оказался человеком непростым, и, хотя ей казалось, что она любит его, Арлетта поняла, что практически его не знала. Во всем был виноват ее отец. Если бы он не напал тогда ночью на усадьбу Сен-Клера в Кермарии, их пути никогда бы не пересеклись.
Ее обманули, но Арлетта не искала мести. От нее на свет нарождались только ненависть и хаос, а она достаточно насмотрелась и на то, и на другое за двадцать пять лет своей жизни. Пусть забирает свои пожитки и убирается на все четыре стороны. Наверное, будет лучше всего, если ее глаза больше никогда его не увидят.
Встряхнув головой, Арлетта открыла дверь своей комнатки.
На постели сидела Вероника и, подпирая рукой подбородок, смотрела на свечу, горевшую перед ней.
Люсьен тихо лежал в своей колыбельке.
— Спасибо, Вероника. Теперь ты свободна, — сказала Арлетта, оглядывая колыбель сына. Ничего не зная о страшных событиях рокового дня, он крепко спал невинным младенческим сном.
— Леди Клеменсия сказала, что вас тоже нельзя сегодня оставлять одну, моя госпожа. Она просила меня побыть с вами, — возразила Вероника.
«Дорогая Клеменсия, — подумала Арлетта, — как она заботится обо мне. Но после сегодняшних событий меня вряд ли сможет успокоить присутствие служанки».
Вслух она сказала другое:
— Это было очень предусмотрительно с ее стороны, Вероника, но я предпочла бы провести эту ночь наедине с моим сыном.
— Но, госпожа моя…
— Ступай, Вероника, — твердо сказала графиня.
Как только девушка удалилась, Арлетта присела на край постели и придвинула колыбель к себе поближе.
— Ну вот, малыш. Теперь мы остались вдвоем, я и ты. — Это было произнесено шепотом. — Ты потерял отца, и я тоже.
Люсьен не пробудился, и, некоторое время покачав колыбель, Арлетта сбросила с ног туфли и легла прямо поверх покрывала.
В ее душе нарастала ноющая боль, причиной которой был Гвионн… нет, она должна помнить, что его имя не Гвионн, его звали Раймонд. Он ушел. Интересно, забрав из Аквитании своего скакуна, вернется ли он к своей жене, к Анне? Как же эта женщина оставалась столько лет в Ля Фортресс, притворяясь, что замужем за арфистом, тогда как на самом деле она была повенчана с Гвионном… Раймондом? Какова же должна быть ее любовь, чтобы согласиться на такое?
А Арлетта, ослепленная своею собственной любовью к Гвионну — она никак не могла привыкнуть называть его Раймондом, — ничего не замечала. Теперь, оглядываясь назад, она могла мысленно восстановить некоторые тогдашние события. Какой, должно быть, это был удар для Гвионна, когда они вернулись из Рокамадура, и он увидел, что менестрель с Анной покинули замок. Может быть, преданная жена устала бесконечно ждать, когда же он отомстит? Может быть, ее любовь кончилась? Вернется ли он к ней когда-нибудь, чтобы узнать, почему его отвергли? Арлетта вздохнула. Она никогда этого не узнает, и нечего ей ломать из-за него голову.
Но сделать это было пока выше ее сил. Куда он направится? Начнет ли жизнь сначала? Она желала ему только добра, но душу ее грыз червячок сомнения. Все время, что она знала его, Гвионн безрезультатно боролся с демонами из своего прошлого. Теперь он скачет где-то по просторам Франции, но в этот раз спасается не только от своего прошлого. Теперь он спасается еще и от самого себя.
Невероятно, но Арлетте не верилось, что он был женат на Анне все эти годы, что отец Иан повенчал их еще десять лет тому назад, еще до того, как Гвионн появился в Хуэльгастеле. Какой же дурой она была, когда влюбилась в человека, который оказался презренным лжецом и обманщиком. И хуже всего то, что…
Арлетте не хотелось думать об этом. Ей достаточно того, что она сделалась жертвой бессовестного обмана.
Она все-таки любила его. Конечно, поначалу это было не больше, чем притворство с его стороны, но затем их чувство переросло в настоящую любовь; она была в этом уверена.
Она вспомнила, как Гвионн утешал ее, когда старый граф издевался над ней.
С чувством глубокого сожаления, что из ее жизни уходит что-то прекрасное и хрупкое, и, однажды будучи потерянным, более не вернется, Арлетта вспоминала его ухаживание, его поддержку, его любящий взгляд. Нет, не все было ненавистью и предательством. В их отношениях была и какая-то доля прекрасного, возвышенного — в запутанном клубке намерений Гвионна было достаточно много любви к ней. Он открыто сказал ей это при прощании. Должно быть, и у него было немало горьких минут, когда он понял, что любит дочь своего заклятого врага.
Но самое важное, что Гвионн подарил ей Люсьена. Вот за что ей надо было возблагодарить Всевышнего.
Она села и поправила пеленки сына.
— Малыш, твой отец, конечно, был негодяем, но от меня ты этого никогда не узнаешь.
Ее мысли бежали вдаль, обгоняя одна другую. Последние его слова были о том, что он получил удовлетворение в своей мести, но не в любви. Да, сегодня он покинул ее, но все же его всегда, до самой смерти будет греть мысль о том, что его сын в один прекрасный день станет владеть всеми землями его врага.
Откинувшись на подушки, Арлетта смежила веки. Итак, круг возмездия замкнулся. Много лет назад ее отец расправился с Жаном Сен-Клером в застарелой сваре из-за нескольких акров земли. Теперь внук этого самого Сен-Клера получит много больше — поля, леса и воды.
Арлетта открыла усталые глаза, покосилась на потолок и взмолилась Господу всемогущему:
— И ради этого ты разбил наше счастье, старик? Это ты послал сумасшедшего попа, чтобы он украл его у меня в последнюю минуту? Ну что ж: теперь твоим дурацким канонам ничего не угрожает. Божественная справедливость восторжествовала!
Она снова закрыла глаза, ожидая, не поразит ли ее гром небесный.
Все было тихо.
Элеанор решила уйти в монастырь. Это — ее дорога. Так и не нашедшая счастья женщина уже давно мечтала о такой жизни.
А бабушка? Губы Арлетты дрогнули. Эта щупленькая старушка их всех переживет. Она еще понадобится Арлетте, мудрыми советами она поможет ей привести обветшавший замок в порядок — может быть, еще и сама займется этим!
А Клеменсия? У той был муж, дети. Вскоре их будет целый выводок.
А она, Арлетта?
Она так и останется незамужней. Но не останется одна. Рядом с ней будет бабушка. У нее есть преданные с детства друзья — Клеменсия и Джехан. Еще долго она не позволит себе думать о повторном замужестве. Она, подобно Пенелопе, даст достойную отповедь и сэру Жиллю, и всем женихам, какие бы рекомендации ни давал им герцог Ричард. Больше ее никто никогда ни во что не втянет. На сегодняшний день мужей с нее было довольно.
С того самого дня, как скончалась ее мать, счастье Арлетты находилось в чужих руках. Сперва она делала все, что могла, чтобы добиться улыбки отца, его любви. Затем думала, что все проблемы отпадут сами собой после замужества с графом Этьеном. Наконец, она связала свои надежды с Леклерком. Теперь Арлетта была уверена, что никто не поможет ей лучше, чем она сама.
Все в ее руках.
Ей было двадцать пять. Потребовалось двадцать лет, чтобы понять эту страшную, но волнующую тайну.
Холодная весна ее жизни подходила к концу… Скоро степлеет, и наступит настоящая.
Итак, Вы прочитали «Холодную весну» — роман о средневековой Франции.
В основе его лежит история борьбы неординарной женщины за свои права, против морали и устоев довольно-таки жестокого общества, в котором ей довелось жить.
Необходимо отметить, что именно в XII столетии, в которое автор помещает Арлетту, во Франции формируется качественно новый тип отношений мужчины и женщины, обычно называемый «куртуазной (от французского слова со значением «придворный») любовью». В противовес сугубо христианской аскетической позиции прежних веков, которая вкратце может быть охарактеризована классическим «да убоится мужа», когда половые отличия супругов стираются в сознании общества, призывающего к объединению в царствии небесном, где нет «ни мужа, ни жены», новая модель представляет значительный шаг вперед в духовном развитии европейского общества. Современники называли такую любовь «fin amour» — любовью утонченной.
Историки литературы изучают эту модель в основном по сохранившимся поэтическим текстам того времени — эпохи трубадуров. Модель эта несложна. В центре ее находится «дама» (от латинского
Куртуазная дама не могла располагать собою по своему усмотрению — по канонам Церкви ее тело принадлежало мужу, а душа — всецело Богу. Не сообщить о незаконной связи духовному отцу-исповеднику признавалось современниками страшным, несмываемым грехом, за который церковные проповедники и составители всевозможных «Деяний» отводили грешнице место в аду. В своем замке, или дворце дама постоянно находилась под всеобщим пристальным наблюдением. Таким образом, скрыть куртуазную связь было весьма непросто.
«Опасность игры придавала ей особую пикантность, — пишет Жорж Дюби в своей статье о куртуазной любви во Франции XII века. — Рыцарю, пустившемуся в любовное приключение, надлежало быть осторожным и строго соблюдать тайну. Под покровом этой тайны, скрывая ее от посторонних глаз, влюбленный ожидал вознаграждения. Ритуал предписывал женщине уступить, но не сразу, а шаг за шагом расширяя пределы дозволенного любовнику, с тем, чтобы еще более разжечь желание почитателя. Одна из тем куртуазной лирики — описание мечты влюбленного о наивысшем блаженстве. Он видит себя и свою даму обнаженными: вот наконец возможность осуществить свои желания. Однако по правилам игры он должен контролировать себя, бесконечно оттягивая момент обладания возлюбленной. Удовольствие, таким образом, заключалось не столько в удовлетворении желания, сколько в ожидании. Само ожидание становилось высшим удовольствием. В этом — истинная природа куртуазной любви, которая реализуется в сфере воображаемого и в области игры».
Поэмы трубадуров, на все лады прославлявшие любовь к «Прекрасной Даме», пользовались большим и несомненным успехом, бродячие певцы были желанными гостями и в замках господ и на площадях городов. Как правило, те, кто исполнял песни, сами их и сочиняли, заимствуя приемы друг у друга. Естественно предположить, что большинство ситуаций, описываемых бродячими певцами и сохраненных для нас монастырскими переписчиками (по-видимому, их тоже волновала подобная проблематика), были списаны прямо с действительности. Восхищая аудиторию, песнопения трубадуров оказывали влияние на нравы знати и плебса, формировали общественное мнение, не в последнюю очередь указывая женщинам хитроумные приемы, как наставить рога супругам, а любовникам — избежать мести разъяренных рогоносцев. На какое-то время куртуазные истории, переписанные и размноженные в сотнях копий, становятся основным чтением «для души», наряду с агиографическими сочинениями и всевозможными нравоучительными повестями.
В сословной Франции на рубеже XII–XIII веков игра в куртуазную любовь выполняла немаловажную социальную функцию. Выказывая умение изысканно завлекать женщин, кавалеры демонстрировали людям своего круга свою принадлежность к миру избранных, отличие от презираемого купечества и всякой «черни», деревенщины. С крепостными обращались несколько иначе, и неудивительно, что герои нашего романа десятилетиями не могут разобраться в наследственных правах — не секрет, что даже сам король имел, кроме 3–4 законных детей, как правило, человек 30–40 незаконных, а примеру короля следовала и вся знать. Это было в порядке вещей, и неудивительно, что Лена, служанка графов де Ронсье, даже гордится, что жестокий и властный Франсуа находит у нее то, чего ему не может дать его фригидная супруга, набожная аристократка Элеанор. Как правило, крупные аристократы по нескольку раз в год объезжали свои владения — нечто вроде инспекторских проверок — и в каждом местечке требовали от деревенских старост девушек «для согревания постели». Родители сами с удовольствием отводили к своему сеньору дочерей — зачастую случалось, что очередному незаконнорожденному ребенку уже с рождения было уготовано место пажа или оруженосца, с чего в те времена начиналась типичная карьера многих молодых людей. Кроме того, не нужно забывать о повсеместно бытовавшем во Франции пресловутом «праве первой ночи», также содействовавшем появлению на свет внебрачных отпрысков. Как правило, количество внебрачных детей служило предметом гордости феодала, зачастую внебрачные дочери в самом раннем возрасте отбирались у матерей и воспитывались в поместьях отца, где их готовили во фрейлины или отдавали в жены в качестве награды верным вассалам (например, вожакам услуживших хозяину наемников). Не удивительно, что между законными и внебрачными детьми возникали всякого рода трения и конфликты, порою выливавшиеся в трагедии целых родов, как прекрасно показано в нашем романе на примере семейства Сен-Клер. Каждый район и графство имели свое законодательство о наследстве, где внебрачные дети пользовались определенными правами, хотя и не столь значительными, как прямые наследники. Не нужно забывать также про существовавший в то время институт приемных детей и воспитанников (клиентов), когда ребенок из одного знатного рода воспитывался в поместье другого рода, что могло немало осложнять имущественные тяжбы. В средние века был детально разработан регламент фамильных имен, титулов и гербов, отнюдь не уравнивавших бастардов (внебрачных детей) с законными сыновьями и дочерями, но предоставлявший им определенные права.
Придворные обычаи воздвигали незыблемые барьеры между мужским и женским миром, не менее прочные, чем «вертикальные» барьеры между сеньорами и вассалами. У мужчин и женщин были свои тайны и секреты, своя религиозная жизнь, свои законы и порядки. Доходило до того, что в разгар истового религиозного рвения король и его королева могли праздновать Пасху в разные дни, поскольку они принадлежали к разным духовным течениям. Женские покои, гинекей, были закрыты для мужчин, и там женщины могли без помех заниматься своими повседневными делами, как это нам прекрасно и во всех подробностях показывает автор романа. Наоборот, появление женщин в некоторых специфических местах (караульные помещения, казармы, замковые службы), расценивалось как поступок бесчестящий тех, кто его совершает, и соответствующе оценивался обществом. Примечательно, что Франсуа, отправляясь в Кермарию в важную и опасную экспедицию, не считает нужным сообщить о своих намерениях жене.
Была и обратная сторона медали. В возрасте семи лет мальчиков отнимали от матери, и с тех пор их жизнь проходила исключительно среди мужчин (вспомним детей замкового сенешаля Обри и Джехана). С одной стороны, это способствовало развитию в них гомосексуальных наклонностей (просто удивительно, что Кэрол Тауненд никак не обыгрывает эту тему — общеизвестно, что в средневековье в силу ряда причин это отклонение было распространено гораздо шире, чем ныне), с другой стороны — формировался образ женщины как существа таинственного, скрытного. Женщинам, занимавшимся другими видами хозяйственных работ, чем мужчины, что затрудняло общение между полами, приписывали колдовские, чародейские умения, магическую власть, притягивающую и отталкивающую одновременно. Сегрегация полов порождала в мужском сознании определенную тревогу, которую обычно старались заглушить громогласным утверждением своего физического превосходства и своих сексуальных подвигов.
Почему же феодальная аристократия того времени приняла правила игры в куртуазную любовь? Дело в том, что для ограничения разделов имущества, в первую очередь земель, требовалось ограничить количество браков, в которые вступали сыновья благородных родов. Как правило, старались женить одного, старшего сына (отсюда такое значение, придававшееся первородству, которое остается часто непонятным современному читателю, например, в библейской сцене обмана Исава братом). Остальные сыновья (не говоря о незаконных) делали военную карьеру, становясь рыцарями (постоянные войны и периодически повторяющиеся крестовые походы давали к тому повод). Эти юноши, понятное дело, чувствовали себя в чем-то обездоленными и завидовали женатым мужчинам. Удали у них, день за днем обучаемых военному делу, было предостаточно, а служанки, проститутки и прочие женщины низших сословий были слишком легкой добычей, чтобы этим можно было при случае похвастаться в кругу равных. Поэтому так завлекательно представлялось соблазнить жену брата, дядюшки или, что еще лучше, сеньора. Это было опасным предприятием — но тем более интересным. Двор был именно тем местом, где воины, в мирное время изнывавшие от безделья, предавались подобным развлечениям.
Необходимо также учесть, что при феодальном строе мальчики из благородных семей проходили военное обучение при дворе сеньора, отца или дяди по материнской линии. Дама, жена патрона традиционно выступала в роли покровителя всех этих юнцов, причем церковные и нравственные каноны предписывали ей быть благодушной и снисходительной, но недоступной (вспомним, как Элеанор заступается за избиваемого конюха). Практически, хозяйка замка заменяла мать нескольким десяткам юношей, имея на них неоспоримое влияние и зачастую передавая юношам приказы своего мужа, их господина. Дама присутствовала на турнирах, оценивая юных соперников, которые изо всех сил стремились не упасть в грязь лицом перед госпожой и господином. Таким образом, любовь к даме вполне включалась в механизм функционирования феодального общества.
Любовь к даме имела немалое значение для морального воспитания молодых рыцарей — они учились овладевать своими страстями, укрощать порывы, быть образованными, учтивыми, соблюдать этические принципы, — а это как раз те качества, которые требовались от вассала. Стихи, воспевавшие куртуазную любовь, в немалой мере способствовали укреплению этики общества зрелого феодализма.
Женщины также учились держать себя в руках, владеть своими чувствами, бороться со своими недостатками.
То, что сначала было просто игрой для мужчин, в конце концов, распространяясь на все более широкие слои общества, помогло женщине выйти из того униженного состояния, в которое ее помещала господствующая церковь. Мужчины начали понимать, что женщина — это не только тело, но и равное им по социальной значимости существо, что от ее слова, согласия или несогласия тоже может зависеть очень многое. В эпоху Возрождения демократические идеалы проникают в среду купечества, а в период зарождения капиталистических отношений — буржуазии и крестьянства. Таким образом, не будет большой натяжкой считать Арлетту с ее неукротимым стремлением к справедливости, готовую отстаивать свои права при любых обстоятельствах, натуру целостную и независимую, провозвестницей женской эмансипации, давшей ощутимые плоды только в XIX веке.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Малышка (
Длинный плащ особого покроя.
В средние века в Западной Европе церемония, оформлявшая заключение вассального договора между сеньором и вассалом. (
Псалом 90, 4–7.
Псалом 90, 9-11.
Дерьмо (
Крепость (
Две Сабли (
Langue d’oc (
Вас, Роберт — англо-французский поэт (ок. 1100–1174), в своем стихотворном изложении хроники Джеффри (Гальфрида) Монмутского ввел идеи Круглого стола во французскую литературу. На русский язык не переводился. (
Святая Дорога (
Низкие Ворота (
Золотой Ангел (
Слова популярной католической молитвы «Ave Maria» (