<p>Инга Ланская</p> <p>Жена Мухаммеда</p>

В лавке пахнет маслами и свежезаваренным чаем, которым ты поишь клиенток, двух пухлых блондинок, впаривая им в сотый раз за эту неделю (сегодня только вечер среды) историю про «секрет Мухаммеда».

– Мухаммед – это я. А секрет этих духов у нас передается от отца к сыну уже сто лет, его знает только наша семья. У моего прадедушки было три жены, на всех сила не хватает. У-у-у, сколько нужно сила! Они мазались «Секретом Мухаммеда», как звали моего прадедушка. Два капли вот сюда, – поглаживаешь черной лапкой свою шею, пахнущую мускусом. – Два на грудь. Еще два капли… ну-у-у сами знаете куда… – Ты смеешься, оголяя сахарные осколки зубов, белее, чем искусственный жемчуг в соседней лавке, где успели отовариться блондинки-москвички. Кончится тем, что они еще шмат «старинной» бирюзы домой приволокут и надорвутся, таща через границу «антикварную» кошку из «цельного куска малахита». Сегодня явно не их день.

– Как верблюд? – не понимают девицы.

– Как верблюд, будет ходить за тобой.

– Ну, то есть как привязанный…

В зеленых глазах более взрослой из туристок появляется полированный блеск.

– Знаешь, Кать, я возьму пару флакончиков, может, действительно что-нибудь получится с Самоваром. Будет ходить за мной, как верблюд… – Она хохочет, колыхая, на радость Мухаммеду, едва прикрытую тесным топом грудью.

– Да, да, как верблюд! Секрет Мухаммеда еще никого не подвел, еще приезжать будете и прямо ко мне в лавку идти, – уламываешь ты их почти на чистом русском, с приторным и ласковым арабским акцентом.

– У вас прекрасный русский, – восторгаются девчонки.

– Моя жена, Лена, научила меня всему. Она из Челябинска, – улыбаешься ты. И поясняешь для верности: – Знаете, такой город в России. Там очень холодно…

Девушки еще немного почирикали и ушли с бутылочками и фирменными твоими флаконами «в подарок». Сразу видно, в Египте первый раз, иначе бы раскусили твой «секрет», он здесь в каждой лавке продается в три раза дешевле под названием «Секрет пустыни», который якобы передается из поколения в поколение, повышая потенцию и рождаемость в местных гаремах. Дурехи же решили, что их парни будут ходить за ними, как привязанные верблюды. Когда ты мне в первый раз на ломаном русском рассказывал эту байку, я тоже так подумала. Пока не узнала тебя и твоих верблюдов в силе…

Ты закрывал лавку в самый зной, заваривал красный чай, и мы занимались сексом в позе лотоса на плоских подушках в углу лавки. Текла я, растекалось мое сознание. Жар. Жара. Теперь все изменилось. Я ношу белый платок, и ты больше не запираешь днем лавку. То, что позволено полуголым туристкам, не позволено жене…

Ты увез меня к родным, в красную пустыню. Стоял период гона верблюдов. Огромные, сильные, косматые, чуя самок, горбатые звери рвали веревки и цепи, сбегали в пески, подальше от людских глаз. Поднимали клубы красной пыли, издали могло показаться, что это исполины – всадники Апокалипсиса в огненной дымке. Отбивали самок и могли крыть их, не переставая, часами, днями, забывая про голод, жажду и сон. Верблюды не любят сторонних наблюдателей, если побеспокоить их в такое время – сшибут мозолистыми ногами, затопчут насмерть.

Мухаммед говорит, что верблюд, как араб, не выносит такого позора – чтобы чужой наблюдал за ним и его самкой. Если же верблюд не успеет забить любопытного, то от обиды начинает реветь и биться о землю до тех пор, пока не свалится замертво. Но верить сладкоголосому Мухаммеду, способному уболтать даже скаредных немцев, стоит только в крайнем случае. По-моему, не врет он, лишь когда говорит, что любит меня. Именно поэтому позволяет мне работать в СПА-салоне при одном из самых крупных отелей на побережье.

«СПА-салон» – это, конечно, громко сказано, три небольшие комнатки: сауна, джакузи и несколько массажных столов. В Африке все мельчает, плавится от жары. Я здесь администратор, а практически все клиенты, разумеется, из СНГ – ни один немец, которых здесь тоже достаточно, не согласится выдать тридцать, а то и сто баксов за полную антисанитарию и сомнительный массаж. Наши же, жадные до «роскоши», повидавшие в жизни и не такую грязь, соглашаются. Большинство клиенток такие же перезревшие на солнце Тани и Кати, что были сейчас в нашей лавке, – Аббас старается, зазывает женщин не хуже моего Мухаммеда.

Хотя львиная доля дохода нашему «менеджеру по рекламе», а по-простому зазывале Аббасу достается от наших баб, русских он не уважает, но при мне помалкивает. Предпочитает американок и немок. Европейки к нему относятся еще хуже, чем он к нашим. Обещают и кидают, но Аббас не унывает, ежедневно рассказывая мне новые истории. Но настоящих романов, со слезами и обещаниями на пороге расставания у него было всего два:

– Джессика говорила, что любит, в Америку позовет. Каждый день слова и бесплатный массаж. Обманула. Сюда приезжает: «Аббас, люблю». И снова бесплатный массаж. Уезжает – забывает. Анна тоже обещать Германию. Приезжай, говорит, к нам. А что там? Я там чужой. Обещала подумать, приехать сюда. Приезжает, плачет – «люблю» и бесплатный массаж. Потом говорит, у меня жених, белый. А ты черный…

Показывает мне фотографии полной крашеной блондинки-американки, похожей на Челси Клинтон, и сухопарой зубастой немки.

– Русские девушки лучше. – В моих словах ни грамма доморощенного патриотизма, сплошная объективность и досада. – Взять хотя бы ту, что ты окучивал вчера…

– Э-э-э, – отмахивается Аббас.

Да уж, только наши душевные и самоотверженные дуры способны вот так, за любовь и «бесплатный массаж», выйти замуж за почти черного араба и синее море, а потом париться в душных домах, не смея носа высунуть со двора. Да и что там делать, на улице, когда в тени 45 градусов.

Хотя вот хозяин соседнего отеля, бывший приятель Аббаса, оба начинали массажистами, сумел завлечь старую немку.

– Ей шестьдесят, ему двадцать семь. И он уже хозяин отеля, она ему купила. Начинали вместе, а теперь где он, в костюме, и где я. Здоровается – только кивает.

– Ничего, что она старая? – ехидничаю я, меня порядком раздражает меркантильность местных мачо.

– Она немка. Она ему купила отель. – Аббас рассказывает эту историю в сотый раз, как сказку. Сказку, в которую хочет верить, может, и ему повезет. – Я бы купил хотя бы салон, был хозяином, что, плохо? Не ходил бы по пляжу, уговаривая девушек на массаж…

В такие минуты я испытываю сильную любовь к моему Мухаммеду. Влюбился, не погнался за еще более эфемерными, чем пустынные миражи, лавками и отелями. И я влюбилась, дура дурой, продала квартиру в Челябинске, переехала сюда…

Если бы кто-то сказал, что я свяжу свою жизнь со смуглым африканцем, не поверила бы. Мухаммед больше похож на мулата, у него веселый нрав и приплюснутый нос, большинство же «настоящих» арабов горбоносые, заносчивые. По большому счету мне повезло с мужем. Он не бьет меня, как били Марину, не бросил с ребенком, как Ирку. А на основе наших страстных ночей можно дополнять камасутру. Вот только с детьми не спешу, тайком предохраняюсь. Дети – это то, что связывает тебя навсегда с мужчиной. Где-то в глубинах моего сознания еще мелькает мысль, что вернусь. Домой. Хотя там мы не нужны не меньше, чем здесь…

– А что меня там ждет, в моем мухосранске? Здесь хотя бы солнце и море, ребенку полезно, – возражает моим мыслям Ирка. Она – инструктор на катере, объясняет туристам, как правильно дышать в акваланге и что не надо выплевывать трубку, такие случаи уже были, несколько с испуга наглотались воды и захлебнулись.

У Ирки на руках Рашидик – мальчик с самыми большими глазами, какие я только видела. Белокожий, в мать. С мягкими, как у Ирки, волосами, но прядки темные и вьются, как у отца. История обычная: обещал жениться, бросил, когда Рашидику не было месяца. Ирка ни о чем не жалеет: зато есть сын и работа, на которую разрешают таскать ребенка. Когда Рашидик вырастет, она мечтает арендовать на его имя яхту, открыть свой бизнес. «Русским никогда такой возможности не дадут, а он уже будет свой, араб». Рашидик едва не выпрыгивает у нее из рук, вслед за огромными пестрыми рыбинами, проплывающими у кормы.

– Рыбак будет, – смеюсь я. Иногда забираю Рашидика к себе, когда у Ирки свидания. Как Аббас мечтает о европейке или американке, она мечтает подцепить богатого араба. Но мечты ее не столь красочны и упоительны, словно припорошенные пылью пустыни и безнадежности. Фактически Ирка ждет у моря погоды. А заодно растит сына…

Когда выдается время, как сейчас, спускаюсь к пляжу и пристани. Подкармливаю хлебом Малика – пляжного верблюда. Он молодой, как и его хозяин Халид – тонкокостный араб с медовыми заплывшими от жары глазами, и совсем не похож на матерых верблюдов пустыни.

Халид вечно печален, как поэт, его выпуклые глаза смотрят ласково, но поверх, словно прощаясь с этой испорченной туристами и жадностью местных страной. Халид больше молчит. Но иногда, слушая звуки вечернего азана, начинает говорить чудные вещи, которые, вероятно, ему видятся в опийных снах. Об огненных колесницах, о сокровищах пустыни, об оживающих сфинксах и гуриях, танцующих в седьмом, самом прекрасном из миров. Даже самые образованные и дурные на голову арабы, как, например, хозяин соседней лавки сувениров, бывший преподаватель словесности, никогда такого не расскажут. Халид говорит, как поет.

Порой Халид после печального вздоха бросает, что все это ненадолго. И что он свободен, как и его друг-верблюд. И мы вместе мечтаем о том седьмом, лучшем из миров. Для меня он на севере, для Халида на востоке. Но пока наши мечты сохнут от жара, как финики, так и не подарив желанной сладости…

Сегодня, возвращаясь от Ирки, я не нашла печальную парочку. Но может, Малика и Халида задержали туристы с соседнего пляжа.

– Где Малик? – спрашиваю я у пляжного мальчика о верблюде.

– Ускакал в пустыню.

– Когда?

– Вчера. Халид вдруг забеспокоился, собрался и улетел, как ифрит[1]. Даже не попрощался.

Идти домой не хочется. Забегаю в прохладу к Марине. У нас с Иркой рабочий день заканчивается как у белых людей, к восьми, Марина же работает в магазине допоздна. Как и везде, с наступлением сумерек туристы выползают из отелей на променад, осматривают безделицы в лавчонках. Но у Марины всегда пусто – их по-европейски кондиционированный магазин торгует дорогими итальянскими сумками.

Марина в Египте почти двадцать лет. Тоже потянулась за солнцем и счастьем. Солнце обожгло – на руках пигментные пятна, тихий рак кожи, муж давно умер, так и не поделившись обещанным счастьем, зато сполна накормив побоями. Сын наркоман. Вынес из дома все, за исключением роскошного жемчужного ожерелья, прикрывающего еще одно темное пятно на шее Марины. «Он бы и ожерелье продал, да покупателей все равно не найдет».

У Маринки прохладно и тоскливо. Никаких изменений, вот только стала, кажется, еще суше и невесомее. Тонкие руки как веточки. Говорит, кто-то из туристов посоветовал отправить сына в Дубаи, там запрет на наркотики и выпивку, волей-неволей выздоровеет. Теперь у нее новая цель – скопить для сына денег на билет и на первое время.

…Дома Мухаммед пересчитывает прибыль, по привычке жалуется на «неурожай» и кризис, но довольно улыбается. Ластится ко мне, как всегда, когда в хорошем настроении. Я отстраняюсь. Вспомнился Халид, улетевший на Малике, даже не попрощавшись. Где он сейчас несется на своем корабле пустыни, сливаясь с липким красным маревом, делающим пустынную пыль кровавой…

Меня достали эта жара, эта пыль и бедность, заносчивость нищих арабов и их дурацкий уклад. Я хочу домой, в холод и вечную слякоть. К своим, туда. Туда, где снег и водка, и разговоры за жизнь, вялые не от солнца, как кожура местных мелких бананов, а от выпитого и поиска смысла. И тоска там иная, осмысленная, не одуревшая от жары. И я там была другой… Какая-то неведомая сила не отпускает меня. Не притягивает, а именно не отпускает…

В мятый влажный сумрак с трудом просачиваются звуки азана.

– Если слышны звуки азана, надо загадывать желание, – как-то сказала мне Ирка.

Я загадываю спонтанно, даже не успев осознать желаемое. Вернуться.

– Не желания загадывать, а молиться надо, – смеется над нашим невежеством Мухаммед, а сам сжимает мою грудь, липнет влажным телом. А над всем этим песком и выгоревшем до дыр небом расплываются звуки азана, утешая, убаюкивая, лишая памяти…