Из кабинета заместителя председателя Совета министров они вышли в коридор, потом спустились на первый этаж и оказались на улице.

Обращаясь к Саркисову, Берия распорядился:

— Гони машины к пушке, туда идем!

— К Царь-пушке, понял! — козырнул начальник бериевской охраны.

Солнце стояло над головой, яростный свет резал глаза, глядеть вокруг было трудно. Жарко, нестерпимо жарко для лета, просто несносно! Воздух в Москве раскален, асфальт на дорогах почти плавился, испаряя мутные смолы, хорошо, кремлевские дороги сделаны из гранитной брусчатки, не коробились под солнцем, к тому же вдоль дорог росли могучие деревья, в тени которых жар ослабевал.

— Дышать нечем! — обтирая носовым платком пот, проговорил Маленков. Полные люди совсем плохо переносят жару. — Пошли! — Он махнул рукой, и троица двинулась дальше.

— Абакумову крышка! — проговорил Берия.

— Да. Ничего нельзя сделать, разгневал Хозяина. И Вознесенского с Кузнецовым на эшафот! — затряс головой Георгий Максимович. — Теперь тебе, Никита, за органами надзирать, он тебя назвал.

— Я органы не потяну, я с их работой плохо знаком, — буркнул Хрущев.

— Тут сложного нет, быстро освоишься, — глядя на товарища, изрек Лаврентий Павлович. — А вот вместо Абакумова кого — думать надо.

— Промахнуться нельзя, должность ключевая, — заметил Георгий Максимович и поправил на голове белый картуз. — Главное — товарища Сталина к правильной кандидатуре подготовить.

— Хрущев его заговорит! — усмехнулся Берия. — Он как начнет гундеть, кого хошь с ума сведет!

— Зачем говоришь! — обидно скривил губы Никита Сергеевич.

— Самого Сталина задуришь!

— Причем тут задуришь, я свое доказываю!

— Угомонитесь, ребята! — прикрикнул на спорщиков Маленков. — Хорошо, что Хрущева в кураторы, а то б двинул кого со стороны, и что? От Хозяина сейчас всякого можно ожидать.

— Стал непредсказуем! — бросил Берия.

— Никите Сталин верит.

— Никита лепит что ни попадя! — опять подтрунил Берия.

— Ну, чего ты, Лаврентий!

— Радуйся, надзиратель!

— Сегодня по телефону товарищ Сталин свое решение утвердил, — кивал Маленков. — Придется тебе к нему в Пицунду лететь.

— Попал! — сокрушался Никита Сергеевич и тер нос, хотелось чихнуть.

Георгий Максимович похлопал его по плечу:

— Теперь, Никита, твоя очередь потеть!

У Хрущева сделалось неприветливое лицо — он будет отвечать за работу всей карательной надстройки, значит, находиться под пристальным вниманием Сталина, а Сталин промахов не прощал. Виктор Семенович Абакумов на пост был поставлен сразу после Берии. Берия от счастья прыгал, когда его на оборонную промышленность определили, напился тогда в хлам и без конца повторял: «Не съели, не съели!» Правильно твердил, всех министров до него ждала пуля — и твердолобого Ягоду, и малоразборчивого Ежова. Ежов морально был к работе в органах не готов: выходец из рабочих, двигался по партийной линии, возглавлял Комиссию партийного контроля и Орготдел Центрального Комитета, став Секретарем ЦК, курировал общие вопросы. Сталина слушал неукоснительно. Когда на отдыхе в Германии, в санатории, переспал с медицинской сестрой и чуть не угодил в лапы вражеской разведки, товарищ Сталин отмазал его от Менжинского, которому передали откровенные фото и обличающие донесения на члена Центрального Комитета. На почве баб он сходил с ума, но после прискорбного случая с медсестрой-немкой, которая прямо в палате бросалась ему на шею и лезла в штаны, низкорослый рабочий проклял женский пол, и, поговаривали, стал заглядываться на мужиков.

Все это товарища Сталина устраивало, и Молотову фигура Ежова на пост народного комиссара внутренних дел показалась подходящей. Сталин и Молотов им и дирижировали. С приходом на Лубянку Ежова органы заработали с утроенной силой. Генеральный Комиссар Государственной Безопасности не выдерживал накала, не мог изо дня на день смотреть на истязания, при которых пытки инквизиции казались невинными прелюдиями, по ночам его преследовали нечеловеческие крики и хруст ломаемых костей. Понимая обреченность, подследственные не желали признаваться в злодеяниях, но поставленные старшими товарищами задачи надлежало выполнять, вытягивая признания. Для присутствия на таких карательных мероприятиях Ежов имел толстокожих замов. Они-то и толкали вперед неприхотливую машину правосудия, походившую скорее на мясорубку, а не на кодекс демократических основ. Благодаря неутомимой работе органов партия очищалась. Как ни старался главный каратель отвлекаться от тюремной мерзости в обществе миловидных мужчин — превратился в законченного алкоголика. Хотя, может, Иосиф Виссарионович его в алкоголика специально превратил: приглашая, всегда наливал водки и заставлял пить до дна. Николай Иванович быстро деградировал, Сталину докладывали, что Ежов с утра в стельку. Однако работа делалась, на ключевых постах соперников не осталось, товарищ Молотов с Иосифом Виссарионовичем вальяжно прогуливались по ковровым дорожкам, вычеркивая из списка нежелательных активистов.

Труднее всего пришлось с маршалами. Военные — это как накипь в кастрюле, бесконечно цепляются один за другого: безукоризненное военное братство — кто с кем учился, кто с кем служил; удивительная гадость, которую надо драть железным скребком! Но и их выскребли, как говорится, произвели санацию, война доделала начатое НКВД дело, военных подравняла, подправила; военачальники, хоть и считались героями, стали тихими, послушными, а недобитые вольнодумцы, типа генерала Власова, все равно угодили в руки госбезопасности. Власть — дело мудрое, хитрое, коварное, кровавое. Просто так власть не дается! Но власть стеречь надо, ох, стеречь! В суровой битве есть только один победитель, вторых мест при первом не бывает, так что органы не бездействуют.

Берия — тот находил к Сталину подходы, хорошо получалось у него лавировать, вот и не попал под раздачу, но и он до смерти трясся, ожидая над головой занесенный топор. Маленков был безобидным и настолько преданным первому лицу, что внимания на нем не заостряли. К тому же он всю бумажную работу тянул, куда без такого? И Никита вершителя судеб устраивал: с виду головотяп, но мысли в голове здравые, с определенной тупизной, но и с усердием. Выстраивать вертикаль не просто, опора по-любому нужна, а вот как с этой опорой дальше — вопрос…

— Значит, кончился Виктор Семенович? — вздохнул Маленков.

— Спекся Абакумов! — кивнул Берия.

— Что ж мне, соглашаться? — пробормотал, польщенный доверием, но не на шутку обеспокоенный новым поприщем Никита Сергеевич.

— А тебя кто спрашивает? Иди, трудись! — выпалил Георгий Максимович.

— Я, Егор, как в трясину ступаю!

— Хозяин стар, как-нибудь продержишься, если что, мы подстрахуем, — тихо добавил Берия.

— А ты нас страхуй! — Еще тише шепнул Георгий Максимович.

— Слышали, Сталин хочет состав Президиума расширить? Это значит — шапки полетят! — оценил ситуацию Лаврентий Павлович.

— Наши шапки! — вздохнул Маленков.

— Я пить начал, — признался Берия. — Раньше девок в постель волок, а сейчас залезу на бабу, а перед лицом смерть стоит!

— А Абакумов знает, что он уже… того? — поинтересовался Никита Сергеевич.

— На завтра его позвал, от работы отстраню, а как в коридор выйдет, там арестуют, — ответил Маленков. — И абакумовских замов в тюрьму.

— Вот уж, б…дь! — вздохнул Берия. — А расширение состава Президиума дело совершенно гадкое, понаберет новых людей, а мы — на хер!

— Не паникуй! — цыкнул Маленков.

— Катимся мы, ребята, черт знает куда! — в сердцах проговорил Хрущев. — А Булганин, почему не пришел?

— Звонка ждет, Хозяин обещал позвонить, по Василию, по сыну будет спрашивать. Опять Васька отцу наябедничал, что самолеты херово летают.

— Задаст Николаю! — хмыкнул Берия.

— Он его ценит. Недаром на Колю Министерство Вооруженных Сил повесил. Вот она, Царь-пушка, пришли!

— Когда мне в Пицунду ехать?

— Завтра лети.

— А если спросит, кого министром госбезопасности?

— Пусть сначала сам скажет, — проговорил Маленков. — По любому советоваться затеет.

— А если не скажет?

— Раньше времени высовываться нельзя! — тряс головой Маленков.

— Может, Рясного предложить? Он в Украине министром был, — предложил Хрущев.

— Рясной — жидковат! А вот Игнатьева Дениса обозначить можно, он от абакумовской шайки-лейки далек. Сталин к нему неплохо относится, и я Игнатьевым доволен, долгое время подо мной был, — высказался Георгий Максимович.

— Пустой человек и мямля! — отозвался о кандидатуре Игнатьева Берия.

— Пусть пустой, зато без амбиций и нам близок.

— Ну, смотри! — отпустил тему Лаврентий Павлович.

— Тогда я Рясного на Главное управление охраны рекомендую, а на кадры — Харьковского секретаря Епишева, а Миронова Кировоградского и Савченко к Игнатьеву замами.

— У него, Егор, уже весь расклад готов! — встрепенулся Берия.

— Чего готов, я с вами советуюсь! Эти парни мне как облупленные понятны, а если чужие придут, как будем действовать?

— Делай, делай! — поддержал Маленков.

И Берия не стал возражать:

— Главное, чтобы ты, Никита, устоял!

Молодость, ах, молодость! Молодость опьяняет, влечет на подвиги, молодость покоряет миры, окрыляет сердца! Рада танцевала весь вечер, летала по залу, захлебывалась радостью, и сейчас, скинув туфли, завалившись на кровать, лежала, раскинув руки, и понимала, что совершенно не устала. Она бы протанцевала еще полночи или всю ночь, ей хотелось танцевать еще и еще, хотелось во все глаза смотреть на обожаемого кавалера, и не только смотреть, хотелось держать за руки, заглядывать в глаза, вздрагивая всем сердцем, улыбаться, хотелось любить!

В субботу он позвал гулять в парк, каждые выходные там устраивались танцы. Алексей пригласил избранницу на танец раз, другой, третий, а потом они и вовсе перестали уходить с площадки, закончив танец, стояли, прижавшись друг к другу, и ждали, пока заиграет музыка. Алеша крепко прижимал ее и тоже радовался!

Рада посмотрелась в зеркало — румяная, разгоряченная, но совершенно не уставшая. Алексей обещал звонить завтра, значит надо поскорее заснуть, приблизить завтрашний день!

Скорей бы завтра!

Илюше шел пятый годик, хороший рос мальчик, не капризный, любящий, только вот играть ему было не с кем, сверстников рядом не было, лучшими друзьями оставались взрослые.

При помощи нянечки Илюша выкрасил в красный цвет лист бумаги и нарисовал на нем сердечки. Неровные вышли сердечки у ребенка, но няня нестройные линии подправила, и, конечно, вырезать помогла, чтобы Илюша ножницами не укололся, да и не умел он в таком малом возрасте красиво вырезать. В результате получилось пять симпатичных сердец: одно — побольше, другое — поменьше, но все яркие, симпатичные. Илья сосредоточенно пересмотрел их.

— Думаешь, Ириша из школы пришла? — обратился он к няне.

— Еще учится.

Илья направился в комнату сестры.

— Вот так! — расположив сердечко по центру ее подушки, сказал мальчик, затем поспешил в комнату брата.

Сергей учился в институте на первом курсе, его тоже дома не оказалось. И у Сережи на кровати появилось сердечко.

Комната старшей сестры Рады стала следующей. Радочка заканчивала университет и лишь на выходных появлялась у родителей.

Обойдя этаж, мальчик отправился на поиски мамы: спустился вниз и первым делом пришел на кухню. Завидев малыша, кухарки заулыбались.

— Попьешь киселя? — предложила румяная Тоня.

Илюша отрицательно замотал головой — ему надо было отыскать мамочку. Он прошел столовую, пробежал вытянутую гостиную, громко затопал по лестнице, поднимаясь в родительскую спальню, и тут навстречу появилась Нина Петровна.

— Мое золотце! — мама подхватила сына на руки.

— Я тебя ищу, — сообщил Илья.

— Вот и нашел!

— Нашел. Сейчас, — он покопался в кармане, достал алое сердечко и протянул ей.

— Сердечко?

— Да. Тебе.

— Ты сам нарисовал?

— Сам!

— Спасибо, милый! — мама ласково поцеловала сына.

Он зажмурился, не любил, когда его целуют.

— Знаешь, что означает сердечко? — спросил малыш.

— Что?

— Любовь! Я всем по сердечку сделал. Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что мы любим друг друга, потому что мы — семья!

Нина Петровна еще крепче прижала к груди любимое чадо.

— А папа где?

— Папуля еще спит, его будить не надо. Ты поиграй пока, а после к нему сходим и сердечко отнесем.

— Ладно! — согласился Илья и неохотно поплелся в детскую.

— Что топчетесь, входите, входите! — Генеральный Секретарь Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза, Председатель Совета министров, Верховный главнокомандующий, генералиссимус Сталин стоял в дверях и доброжелательно оглядывал гостей. Он был невысок, с крупными, резкими чертами восточного лица. — Покушаем, а то я проголодался!

На ужин приехали Маленков, Берия, Булганин и Хрущев. От центра Москвы до сталинской дачи в Волынском, которая располагалась перед станцией Кунцево, ходу было минут двадцать, поэтому и называлась дача «ближняя». Узенькая дорожка уводила автомобиль в еловый лесок. На опушке движение преграждали высокие ворота, показав пропуск и предъявив машину для осмотра, можно было двигаться дальше. Чтобы добраться до основного дома, приходилось миновать три высоченных забора, увитых колючей проволокой. Между первым и вторым зиял глубокий ров, заполненный водой. Повсюду висели провода под током, вышагивали бдительные патрули, гавкали свирепые собаки.

Дача правителя охранялась, точно заветная драгоценность. Подъездные дороги сюда можно было за считанные минуты забаррикадировать бетонными чушками, которые ловко выставлялись на проезжую часть опытным крановщиком. Замаскированные пушки и тяжелые танки, находившиеся в постоянной боевой готовности, завершали неприступную оборону. А за забором — красота! — лесок, кустики, полянки, подмосковная божья благодать.

Последние годы Сталин безвылазно жил за городом, в Кремль наведывался редко — кому положено, тот и сам на «ближнюю» подскочит. Жизнь текла своим чередом. Если Иосиф Виссарионович не температурил или не мучился слабостью желудка, то каждый вечер принимал гостей. С середины 1951 года приглашенными оставались Маленков, Берия, Булганин и Хрущев. Для разнообразия генералиссимус делал исключения: то украинского секретаря пригласит, то умудренного знаниями президента академии наук вызовет, то какого-либо министра вниманием удостоит, а иногда одаренного кинорежиссера примет — обсудит будущий фильм. И всех обязательно встретит с радушием, из собственных рук угостит, допьяна напоит и вопросы всякие задаст: и наивные, точно он, Сталин, с луны свалился, и каверзные, на которые и ответить что, не знаешь. Посмеивается Иосиф Виссарионович, подливает в бокалы спиртное, развязываются язычки за столом. Однажды Засядько, который за угольную промышленность отвечает, так накачал, что тот в беспамятстве навзничь упал и головой стул сломал — думали, убился. А Сталин тычет в него пальцем и приговаривает: «А говорил, Засядько меру знает! Ничего он не знает, уносите отсюда!» — Еле угольщика откачали.

В этот вечер Сталин был в хорошем расположении духа — Маленкова хлопнул по плечу, Булганину крепко пожал руку, Хрущева миролюбиво ткнул в живот и Берии Лаврентию Павловичу широко улыбнулся. За столом расселись как обычно: Маленков рядом с вождем народов, напротив — Берия в окружении Хрущева и Булганина. В столовую уже подавали закуски. Чахохбили из молоденьких цыплят да зеленое лобио в высокой глиняной миске — вот, пожалуй, и все из грузинской кухни. Остальные блюда были традиционными: несоленая селедочка, которую подсаливал каждый по вкусу, ее очень признавал Хозяин; холодный поросенок, нарезанный порционными ломтиками; тушенные в чугунке гусиные потроха, соленья, судачок под маринадом да холодец, который предлагался с ядреной волынской горчицей, — хватало чем закусить.

Чтобы не закапать одежду, Берия и Маленков заправили за воротники рубашек салфетки. Булганин разложил свою на коленях, он принимал пищу, интеллигентно орудуя ножом и вилкой.

— Проголодались? — во весь рот улыбался Сталин, показывая редкие мелкие зубы.

— Проголодались! — поддакнул Маленков, угодливо склоняясь над столом.

Хрущев потянулся за «Боржоми», в горле пересохло, жадно выпил и стал по примеру товарищей заправлять за ворот салфетку. Он постоянно улыбался, даже когда его ругали, на оттопыренных толстых губах не исчезала обескураживающая улыбка.

— Ты, смотрю, тоже голодный, — обратился к нему вождь и учитель.

— Как зверь! — заявил Никита Сергеевич, в обед он предусмотрительно отказался от второго, чтобы в гостях порадовать Хозяина, подналечь на угощения.

— По-ку-ша-ем! Надо было ехать скорее, а то заждался, — с укором проговорил Сталин. — А вы руки мыли?

— Забыли! — растерянно проскулил Булганин.

— Марш руки мыть! Что за несознательный народ!

Все послушно побежали мыть руки. Необъятный Маленков спешил в уборную, приговаривая:

— Да, гигиена, конечно, как же это мы…

— Неряхи! — хмурился Сталин. — Мойте с мылом!

Умывальник в уборной был один, и возле него образовалась очередь.

Каждодневные ночные застолья были очень похожи, менялись лишь времена года за окном, а в доме все оставалось по-прежнему — та же до мелочей знакомая аскетическая обстановка: добротная громоздкая мебель, непритязательные люстры, плотные, всегда наглухо задернутые портьеры, тот же, то ли затхлый, то ли кисловатый, пропитанный ветхостью дух величия; лицемерно предупредительные и дерзкие глаза охраны, приглушенные разговоры вполголоса, чтобы, не дай Бог, не обеспокоить его, Хозяина. Не менялся и сам вождь — походка, голос, жесты, знакомый серый френч, до блеска начищенные черные полуботинки.

— Эй! Где вы застряли?! — донесся в открытую дверь уборной недовольный голос.

В последний год Сталин стал особенно подозрительным, мстительным и беспокойным.

Берия первым устремился в столовую. Снова расселись по местам. Маленков, этакий неповоротливый, в три обхвата, педант, со съехавшим на лоб чубчиком, стал опять заправлять за ворот салфетку. Приземистый лысый Хрущев, также не отличавшийся худобой, по примеру Булганина в этот раз оставил салфетку на коленях.

— Э-э-э, про лекарство забыл, — протянул вождь и, раздраженно мотнув головой, поднялся из-за стола. — Вы берите, берите, налегайте! — позволил он.

Подойдя к буфету, Иосиф Виссарионович открыл дверку, достал с полки мензурку и флакончик рыжего стекла. Во флакончике был йод. Плеснув в мензурку воды, Сталин поднял пузырек на уровень глаз и, развернувшись к свету, стал сосредоточенно капать лекарство. Он стоял спиной к гостям, запрокинув седую голову так, что сидящим за столом было видно большую, во весь затылок, сталинскую проплешину. Ему шел семьдесят третий год. Старость беспощадно сжимала отца народов своими неумолимыми тисками.

— Пят, шест, сем, восем! — сосчитал он.

Каждый день вождь выпивал ровно восемь капель йода. Это было его универсальное лечение. После ареста врачей-убийц, опасаясь приступов неизлечимых болезней, Иосиф Виссарионович стал производить такую процедуру регулярно.

— Не хочу докторов звать, отравят, как Жданова отравили! Сам полечусь, — объяснял он. — Йод — отличное средство. Как его пить стал, почувствовал себя другим человеком, не хожу, а летаю!

Причмокнув, председатель правительства осушил мензурку.

— Теперь и сока можно. Что нам сегодня подсунули? А ну, прокурор, проверь!

С некоторых пор вождь стал величать Берию «прокурором». Отлучив от себя Молотова, Микояна, Кагановича и Ворошилова, он сделал его бессменным тамадой. Сталин постоянно пил грузинские вина, которые ласково именовал «сок». Берия послушно подошел к батарее бутылок, выставленной на краю стола.

— «Хванчкара», «Киндзмараули», «Оджалеши», «Твиши», «Манавицвани», — перечислял он. — С чего начать?

— Открывай все, что жалеть!

Лаврентий Павлович ловко откупорил бутылки и благолепно развернулся к Хозяину.

— Теперь пробуй! — велел тот.

Берия наливал в стакан по чуть-чуть и пробовал.

— Как?

— «Напареули» выразительно, — указывая на этикетку, похвалил тамада.

— Ты не ленись, лучше вкус познай! — Иосиф Виссарионович подошел к тамаде и налил добрую порцию: — А то пробовал, как воробушек, ничего не разобрал! — притянув Берию за шею, закончил он.

Лаврентий Павлович выпил, и не просто выпил, а как положено, сначала подержал напиток во рту, поболтал между небом и языком, а уж затем проглотил.

— «Напареули» лучшее! — подтвердил он стоящему над душой Сталину. — Если не веришь, сам пей!

Берии единственному дозволялось называть Хозяина на «ты».

— А это? — плеснув в бокал «Манавицвани» и подсовывая Лаврентию под нос, не унимался генералиссимус.

Пока напитки, выставленные на столе, не перепробуют, вождь к ним не прикасался.

— Я его уже пил, — отнекивался Берия.

— Не кривляйся!

Берия снова выпил.

— И это нравится! — оценил он белое, с умеренной кислинкой, «Манавицвани».

— Раз нравится, значит, пить будем! — отозвался владыка.

Он внимательно всматривался в лицо дегустатора — не пойдут ли вдруг щеки бордовыми едкими пятнами? Не перекосится ли корявой судорогой рот? Не перехватит ли дыхание трагический приступ удушья? Очень беспокоился отец народов, что в последний момент чья-то недобрая рука подсыпала в бутылку смертоносный яд.

Берия преданно, как собака, смотрел повелителю в глаза.

«Вроде жив, под стол не падает!» — успокоился вождь.

— Что стоишь? Сам напился, а другим не дал? А ну, разливай! — Говорил Сталин медленно, допуская долгие паузы, которые каждое его слово делали обстоятельным, весомым.

Булганин выпил, и Хрущев, проглотив солидную порцию, раскраснелся, и задумчивый Секретарь Центрального Комитета Маленков дышит. Яд ни на кого не действовал, получалось, что не было в вине яда.

— Как? — глядя на седовласого красавца Булганина, спросил Сталин, все еще не дотрагиваясь до собственного фужера.

— Обалденное! — нахваливал Николай Александрович. Он залпом проглотил терпкое, в меру прохладное «Оджалеши».

— Вот Булганин силач, пьет и не падает! — глядя на своего первого заместителя, усмехнулся Хозяин. — Недаром он военный министр! — Конопатое, изъеденное оспой лицо изобразило полнейшее восхищение.

Наконец председатель правительства тоже выпил и сразу целый бокал. Глаза Иосифа Виссарионовича забегали по столу:

— Тебе, Никита, чего положить? Ты, вижу, на потроха смотришь? — Правитель стал выкладывать на тарелку дымящиеся гусиные потроха, томленные в русской печи с золотистым луком, морковкой и лавровым листом. — Ешь, Никита, ешь, а то дома тебя не кормят! — в шутку приговаривал генералиссимус.

Никита Сергеевич с удивительным напором принялся за замечательное лакомство. Тут и печеночка попадалась, слегка сладковатая на вкус, и желудочки, и сердечки. Что ни говори, а вкуснятина! Хрущев за обе щеки уплетал восхитительные потроха, чуть ли не вылизывая тарелку. У Сталина потекли слюнки, но покуда доверенный человек потрохами не облопается, к блюду не прикасался.

Из присутствующих Сталин был самый голодный. Раньше полвторого дня он с постели не поднимался, около трех подавали завтрак, в семь вечера мог легонько перехватить, но чаще обходился чаем с ватрушкой, а как раз в полночь наступало самое время обедать или ужинать, — как хочешь, так и назови.

— Ну, потрошки! Ну, потрошочки! — от удовольствия жмурился вождь, мурлыча под нос: «Жили у бабуси два веселых гуся!» — наконец-то он добрался до еды.

В этот момент Валечка принесла эмалированную кастрюльку и поставила перед Лаврентием Павловичем.

— Ваша травка! — сказала женщина и отняла крышку.

Лишь ей одной позволяли здесь обслуживать. Она уже двадцать пять лет жила при Сталине. Простая русская женщина, малограмотная, но золотое, бесхитростное сердце.

— Опять Лаврентий траву жует! — усмехнулся Булганин, который все наливал себе хмельное «Оджалеши».

Берия всегда ел исключительно свое: не обращая ни на кого внимания, придвигал кастрюльку ближе и принимался за индивидуальное блюдо. Он объяснял, что желудок у него больной и приходится соблюдать строжайшую дисциплину. Лечебное питание готовили дома, и каждый вечер опечатанный судок привозил в Волынское сотрудник его личной охраны. Лаврентий брал пропаренную травку и безучастно клал в рот. Иосифа Виссарионовича страшно раздражало персональное питание Берии.

«Потравит нас этот хитрый мингрел!» — думал Сталин. С некоторых пор он не доверял Лаврентию. Может, поэтому Берия лишился всемогущего министерства и сосредоточился на главных военных проектах. Карательное министерство Сталин поделил; из одного ведомства получилось два: Министерство государственной безопасности во главе с молодым, во весь опор рвущимся на Олимп военным разведчиком Абакумовым и Министерство внутренних дел, где принял командование гулаговец Круглов. Круглов был старательный, немного самонадеянный, однако место свое знал и Хозяину в рот смотрел. И Абакумов перед Сталиным стелился, но мелкобуржуазные нотки лезли наружу. Расселив восьмиквартирный особняк, сделав грандиозный ремонт, Виктор Семенович переехал туда на постоянное жительство. Жена его распоряжалась пятью машинами, обзавелась многочисленной прислугой. Распустились при нем и приближенные генералы, появилась в поступках эмгэбэшников княжеская важность, вседозволенность, а они ведь — слуги народа, подчиненные рабочего класса!

Однажды Сталин прознал, что перед тем, как ехать на «ближнюю», Абакумов заезжает в Кремль и получает инструкции от Берии: что говорить, как говорить, на чем сосредоточить внимание, о чем — умолчать. И после доклада в Волынском хваленый министр прямиком мчит к Лаврентию. А еще Сталину донесли, что абакумовские замы, прежде чем представить донесения пред высочайшие очи, предъявляют их для прочтения, и многое потом переписывается. Утверждали, что именно по этой причине Сталин в гневе заменил Абакумова, бросив генерала на тюремные нары. На Абакумове владыка не успокоился: отстранил от работы личного секретаря Поскребышева, арестовал Власика, бессменного начальника собственной охраны, и задумал поменять персонал на «ближней». Но Берия вывернулся, доказал, что Абакумов — искусный интриган, специально так устроил: невзирая на запрет, припирался на доклад, целенаправленно стремился всех запутать, поссорить. Словом, убедил в своей непричастности к козням министра, а, наоборот, в том, что он только и старается для дела. Работал Берия, не филоня, его стараниями появилась в Советском Союзе атомная бомба, полетела ракета. Он часто наведывался в Тбилиси, навещая престарелую сталинскую мать, а после, со слезами умиления, рассказывал про мамулю вождю. Любую дыру мог заткнуть этот принципиальный руководитель, но уж слишком много в его руках сосредоточилось власти! Хоть дядя Лаврик и считался своим в доску, но и в здоровом теле заводятся глисты — всегда надо быть настороже!

В Министерстве государственной безопасности шло реформирование, шерстили руководящий состав. Хрущев привел в органы свежих людей, но методы организации не изменились — товарищ Сталин не поменял правил. Нет-нет, он возвращался к раздумьям о Лаврентии: то бесконечно его проверял, то превозносил. С большой помпой Берии первому присвоили звание «Почетный гражданин Советского Союза», а на следующий день еще не оправившего от празднования кавалера распекал недовольный Сталин:

«Почему у меня в обслуге одни грузины?!»

«Это преданные вам люди, они вас очень любят!»

«А русские что — не любят?!»

По дому и в хозслужбах у Сталина работали исключительно грузины, только с русскими именами. Тамаз был Толя, Резо — Роман, Гиви — Гриша и тому подобное. Каждого из них примечали, отмечали наградами, званиями. Дошло до того, что шашлычник был произведен в генералы. Другой генерал, духанщик, обеспечивал Сталина продуктами.

«Друг Иосифа, они вместе росли», — разъяснил Хрущеву Маленков.

Этот долговязый, с выпученными глазами снабженец часто пировал за столом вместе с членами Президиума Центрального Комитета и слышал все, о чем говорилось. Он никого не стеснялся — ни Маленкова, ни Булганина, ни Хрущева. Чокался, как равный, кивал головой, пел. Сталин любил послушать песни, да и сам был не прочь подтянуть знакомый мотив. Любимый шашлычник в конце войны вышагивал у мангала в погонах генерал-лейтенанта, да и наград у него на груди заметно прибавилось. А где он воевал, нанизывал на шампуры мясо и помидоры?! Стоит в мундире с лампасами, как елка, увешанный орденами, орлиноносый Вано-Ванечка и люляшки жарит.

Когда Сталин усомнился в абсолютной преданности Лаврентия, тогда-то и заменили обслугу на даче, и не только людей грузинской национальности, но и отдаленно напоминающих нацменов. Всех сомнительных сменили чистокровные курносые русаки. Не коснулись перемены лишь сердобольной Валечки, которую чья-то торопливая рука по ошибке занесла в список увольняемых, да вовремя спохватились.

«Так-то лучше! — бурчал Сталин, когда уволили грузин. — А то развели панибратство!»

Правда, опасность диверсий при этом меньше не стала. Ведь тот же Берия имел непосредственное отношение к подбору кадров, только действовал он теперь через Маленкова и через нового министра госбезопасности Игнатьева, который заменил Абакумова и так же, как все вокруг, заискивал перед непотопляемым лубянским маршалом.

Многолетняя усталость, преклонный возраст, пошатнувшееся здоровье — поговаривали, что Сталин перенес два тяжелых инфаркта, тормозили ход его размышлений. Спецпочта, те самые кричащие красные конверты, которые при получении следовало читать незамедлительно, грудами валялись на письменном столе совершенно нетронутые. Иногда для отвода глаз их подбирали, раскрывали и возвращали адресату, вроде содержимое просмотрено. Старческая прострация делала вождя не таким быстрым, не таким зорким, но злопамятным и немилосердным он оставался всегда.

— Ты бы не траву жрал, как кролик, а судачка попробовал, — обратился правитель к Берии и тыкнул вилкой в тарелку с судаком под маринадом. — Судак — это для любого желудка праздник!

— Рыбу врачи запретили.

— Врачи! Мало мы сажаем этих проклятых врачей! Сколько честных людей в могилу свели. Не боишься, что и тебя залечат?

В начале 1953 года разразилось громкое дело врачей-убийц. Доктор кремлевской больницы Лидия Тимощук написала в Центральный Комитет письмо, где сообщила, что ее коллеги, врачи правительственной больницы, специально неправильно лечат пациентов, точнее, залечивают до смерти. В своем письме она приводила убедительные доводы. По ее словам, не своей смертью умерли секретари Центрального Комитета Жданов и Щербаков, нарком здравоохранения Семашко. Сталин отреагировал резко, и в «кремлевке» пошли аресты. Генералиссимуса не смутило, что в числе виновных оказались доктора, много лет наблюдавшие его самого. На врачей началась повсеместная травля, газеты пестрели обличающими статьями, в поликлиниках люди грозили им кулаками, даже детвора во дворе выкрикивала нехорошие стишки в адрес людей в белых халатах, поголовно играя во врачей-вредителей, которых прямо тут, у песочницы, задерживала бдительная милиция. Только никто из детей не желал оказаться в команде злых докторов. Из-за этого разгорались горячие споры, часто даже взрослые вмешивались: «Никакой мой Ванечка не врач, он милиционером будет, когда вырастет!»

От народа досталось и медсестрам, и нянечкам, и фармацевтам. Студенты физкультурного факультета побили водителя машины скорой помощи, который на грубость ответил грубостью. Всех медработников мели под одну гребенку. Еще бы — врачи-убийцы! Во многих районах и городах вскрывались случаи медицинского вредительства. От таких вопиющих преступлений страна возмутилась. Поликлиники опустели, доктора увольнялись с работы. «Бегут! — визжали газеты. — Бей их!». Центральный Комитет забрасывали негодующими письмами трудящихся, которые требовали для врагов незамедлительной казни.

— Негодяев арестовали, поэтому лечиться стало не опасно, — спокойно отозвался Берия.

— А про письмо маршала Конева забыл? Его врач до последнего на свободе разгуливал! — оскалился Сталин.

На прошлой неделе Иосиф Виссарионович вслух зачитал коневское письмо. В письме Конев полностью поддерживал аресты среди кремлевских врачей. Врачи, по его мнению, на сто процентов были связаны с американской разведкой. Маршал утверждал, что его лечащий доктор специально назначал противопоказанные для здоровья медикаменты, и что вот-вот он бы, Конев, отправился на тот свет! Военачальник предположил, что не только кремлевские врачи состоят во вражеском заговоре, а среди врачей, работающих в Советском Союзе, существует разветвленная диверсионная сеть. «Молодец Конев, самую суть углядел!» — потрясал письмом Сталин.

— Мерзавцы твои врачи, твари! А находятся такие, кто пытается их защищать! Если уж священники, вроде бы божьи люди, народ обманывают, у нищих бабок последние крохи забирают, то чем доктора лучше? Ничем не лучше, даже хуже! Три шкуры с них содрать, три шкуры!

Берия перестал жевать свою траву.

— Я до такой низости додуматься не мог, как это врачи — враги? — заговорил Хрущев. — В голове не укладывалось, что врач, который приходит тебя лечить — убийца! Я был потрясен, когда узнал.

— Потрясен! — скривился вождь. — Хорошо, что их раскусили. Теперь они сознались, что заговорщики и убийцы. Конев, тот сразу понял, куда его лекари тащат — на тот свет! Говорит им: «Живот болит», а они — «Срочно на операцию!» — Это зарезать, что ли?! — поддел указательным пальцем генералиссимус. — Ему никакая операция была ни нужна, до сих пор как козлик прыгает. Э-э-э! — отмахнулся Иосиф Виссарионович.

Никто за столом уже не ел, все слушали Хозяина.

— Вот ты, Лаврентий, почему к врачам не бежишь, а свою травку, как корова, шамкаешь? Страх потому что, потому что в могилу не хочется! А ведь кто-то их надоумил?

— С Запада щупальца тянутся, — предположил Маленков.

— Слишком быстро мы успокаиваемся, слишком быстро! — тряс головой Сталин. — Наивные люди! Даже англичане с американцами друг друга боятся, даже они друг другу шпионов и убийц подсылают, так почему к нам засылать не будут? Будут и еще как! Ну, ничего, мы всех на чистую воду выведем, всех паскуд передушим, не только врачей, всех без исключения!

Вождь поднялся и стал расхаживать вдоль стола.

— Поймали их, посадили под замок, а дальше что? Месяц с ними валандались, тоже, как Хрущев, благородным названием «врач» загипнотизированные. «Будете честно отвечать?» — спрашивают, а они отпираются. Тогда я посоветовал Игнатьеву: «Спроси их как следует, построже спроси, поднажми!»

Сталин хмуро оглядел гостей.

— И поднажали, и сознались. Все тридцать семь человек бумаги подписали, — усаживаясь на место, продолжал он. — А по доброй воле кто признается, что главу Советского государства хотел умертвить?! — прихлопнул по столу генералиссимус. — Правда, был старик, который ничего не сказал. А потому не сказал, что помер. Ну, так на том свете чертям скажет! — обнажая желтые зубы, засмеялся Хозяин. — Неправильно про Лобное место забыли, — вдруг проговорил он. — Кто про Лобное место знает?

— Это на Красной площади. В старину там преступникам головы рубили, — отозвался Маленков.

— И мы врачам-извергам там головы отрубим! — выдал вождь.

— Хочу предложить тост за вождя всех времен и народов, за нашего учителя, товарища Сталина! — отставив тарелку, провозгласил Берия.

Присутствующие как по команде повскакивали с мест. Булганин высоко поднял бокал и во все горло прокричал:

— За здоровье нашего родного товарища Сталина, непобедимого генералиссимуса, троекратное, два раза коротко, последний — протяжно — ура! Ура!

— Ура-а-а!!! — что есть мочи взревели голоса.

Выпили до дна. Николай Александрович с силой грохнул о пол хрустальный бокал.

— На счастье, товарищ Сталин! Долгих вам лет! А врагов, врачей поганых и прочих нелюдей, уничтожим, не беспокойтесь. Это мы вам ответственно обещаем! — Булганин рухнул на стул, любовно взирая на отца народов.

Валечка стала заметать осколки разбитого стекла. Военный министр с аппетитом принялся за лобио.

— Ай, молодец! Подчистую съел, тарелку мыть не надо! — глядя на Хрущева, хвалил Иосиф Виссарионович. — Тебе что дать? Холодец пробовал? Нет? — Сталин подтянул ближе неподъемное блюдо. — А ты, Георгий, чего отстаешь? Смотри, как все наворачивают!

— Мне, если возможно, тоже холодного, — кивнул Георгий Максимович.

— Наливай, тамада, не отлынивай!

Лаврентий Павлович зазвенел бутылками.

— Лаврентий у нас хитрец, ничего не пробует! — погрозил пальцем Хозяин. — А про вино врачи тебе ничего не говорили? Не сообщали, что оно больным противопоказано?

— Ты сам сказал — вино, по существу, сок виноградный. Что тут вредного?

В помещении было душно, форточек в доме не открывали, чтобы не просквозило Хозяина. Лишь когда Иосиф Виссарионович удалялся отдыхать, прислуга поочередно проветривала помещения.

— Пропадете вы без меня, передушат вас, как котят! — Со второй попытки Сталин расстегнул верхнюю пуговицу на френче. — Старый я стал, тут болит, здесь болит, лечить меня некому, надо выбирать преемника, — медленно говорил он. — Плесните немного!

Булганин схватил бутылку «Оджалеши» и принялся наливать.

— Хватит, хватит, а то сопьюсь! — остановил Хозяин.

Приблизив бокал к свету, он любовался гранатовым оттенком вина.

— Так о чем я?

— О преемнике сказали.

— Ну да. Берия вроде подходит, и голова на месте, и хватка есть, и в политике разбирается, и крепкий хозяйственник, но он грузин. Еще одного грузина во главе ставить нельзя, это не Грузия! Отпадает поэтому наш любимый Лаврентий. Вот Никита сидит, московский секретарь. Из рабочих, молодой, толковый, старательный, и он не годится — образования нет.

Никита Сергеевич бесхитростно хлопал глазами.

— Справа от меня, — Сталин развернулся к Георгию Максимовичу, — сам товарищ Маленков, светлейшая голова. Он и доклад на Съезде сделал, и кадрами управляет, а кадры, сами знаете — решают все! Маленков у нас фигура значительная, и не в смысле, что толстяк, в брюки не влазит, — пошутил Генеральный Секретарь, — а в том смысле, что человек думающий, только и он не подходит. Георгия нашего золотого под белы руки вести надо! — потрепал за ухо кадровика Сталин. — Тебе стричься пора, оброс, как пес! Следовательно, остается Булганин, Маршал Советского Союза!

Глаза присутствующих уставились на сияющего Николая Александровича.

— Валя, неси второе! Прокурор, разливай! — скомандовал Иосиф Виссарионович.

На стол подали жаркое из оленятины и бараньи люляшки, завернутые в лаваш. В довершение Валя выставила щучьи котлеты с воздушным картофельным пюре.

— Как олень? — спросил Сталин Хрущева.

— Замечательный олень.

— Дикий зверь, гордый, а и он под пулю попал, значит, судьба! Я раньше любил охоту, сейчас какой из меня охотник! А раньше, в молодости, без охоты не обходилось. Помню, в ссылке, в Туруханском крае, частенько с Яшкой Свердловым на охоту ходили. Мы тогда с ним в одном доме у бабки горбатой жили. Смотреть на нее было жутко, на эту бабку-горбунью, как ведьма была страшная, вот и ходили на охоту, чтоб ее меньше видеть. И бабка радовалась — мясо приносили. Пса с собой брали, приблудился к нашему домику щенок, пожалели, оставили жить. Назвал я его Яшка, в честь Яшки Свердлова, — хохотнул Сталин, — так что я с двумя Яшками жил, позовешь: «Яша, Яша!» — так оба на зов идут, умора! Даже бабка беззубая смеялась. А Яшка, мудак, обижался. Я ему объясняю: «Глупый ты, Яша, хоть какое-то у нас есть развлечение, а ты дуешься!» Пошел я однажды на лыжах, долго шел, километров десять отмахал, а может и пятнадцать. Холодно, а я разогрелся, качусь себе по сугробам и качусь. Выхожу на опушку, глядь — на дереве куропатки сидят. Двадцать четыре штуки на ветке примостились, а ружья у меня нет, дома забыл. Я мигом назад, хвать ружье, и по своему следу обратно прибежал. Сидят, родненькие, никуда не улетели! Я прицелился и — ба-бах! — Сталин изобразил, как стреляет из ружья.

— И что? — просюсюкал Маленков.

— Что, что? Убил всех, потом долго куропаток ели.

Вождь налегал на вино, и, глядя на Берию, приговаривал:

— Притворщик, ох, притворщик!

Генералиссимус наколол на вилку щучью котлету и сунул Лаврентию Павловичу:

— Съешь, замечательная вещь!

— Не могу! Ей-богу, не могу! — упирался тот.

— Мы тебя просим, Лаврентий, попробуй! — не отставал Хозяин.

— Нельзя мне, желудок сорвется.

— Один кусочек, за меня! — В глазах правителя появилось неприятное выражение.

Берия одними губами взял котлету и проглотил.

— Молодец! — похвалил Сталин. — Я смотрю, Маленков не пьет, отлынивает.

— Я пью, пью! — приподнял наполовину пустой стакан Георгий Максимович.

— А почему глаза прячешь?! Что, секреты от меня, кадровик?!

Маленков глупо улыбался.

Иосиф Виссарионович и повернулся к Хрущеву:

— Что на тридцатом авиазаводе за история? Опять жидята голову подняли? Фамилия там промелькнула еврейская?

— Да, там волнения. Молодежь, комсомольцы, — уточнил Хрущев, — с профсоюзной организацией повздорили, а дирекция завода в стороне, там как раз директор еврей. Разбираемся.

— Надо подобрать десяток крепких парней и отправить туда, да снабдить их дубинами. Пусть порядок наведут. — Лицо правителя сделалось мрачным. — Моя Светланка, удумала, выскочила замуж за еврея! Что ей, русских мало или другой национальности мужика не нашла? Так нет, еврей! Я ей сказал: на глаза мне не показывайся, пока с жиденком живешь! Через год развелась, услышала отца. Сегодня в гости пожаловала, — улыбнулся отец. — Может, придет поздороваться, а может, уже спит.

— Она у вас умненькая, Светланка! — пьяно просюсюкал Булганин.

— Дура! — огрызнулся Сталин. — Умные за евреев не выходят! Сталинская дочь, подумать только! Она такая же дура, как дочь сидящего здесь Маленкова! — он ткнул Георгия Максимовича локтем. — Та тоже еврея подобрала.

— Я свою Волю развел, вернее, она сама ушла, — оправдывался Георгий Максимович. — У нее другой муж, архитектор.

— Не жид? — строго спросил генералиссимус.

— Что вы, какой жид!

— Как их, дур, угораздило, ума не приложу! А Молотов от своей Жемчужиной ни на шаг! Это хорошо, что мы ее в тюрьму упрятали, а то расхаживала по Центральному Комитету, как хозяйка, у меня муж, говорит, Молотов! А тот, старый дурак, почти в министры ее произвел, Комитет по рыбному хозяйству дал. Вся добыча рыбы в еврейских руках оказалась, весь рыболовецкий флот! Это для того Молотов сделал, чтобы больше денег жидам передать. Представляете количество пойманной рыбы? Рыбу можно сбывать, минуя советские порты. Рыба — это чистые деньги. Гитлера за евреев клянут, а ведь он в корень смотрел. Где еврей побывал, там делать нечего!

— Но ведь среди евреев есть и хорошие люди! — наивно проговорил Хрущев.

— Хорошие — это мы с тобой! — отмахнулся вождь. — Ну как такого простака на главный государственный пост ставить? Элементарных вещей не понимает! Каждый день с нами сидит, а ума не набрался, евреи — хорошие люди! — всплеснул руками Иосиф Виссарионович. — Ну-ка, пей! — И придвинул Хрущеву бокал.

— Что меня в Никите подкупает — посмотришь и сразу поймешь: не еврей! — подмигнул курносому московскому секретарю генералиссимус.

Иосиф Виссарионович поднялся с места и потопал к радиоле.

— Какую пластинку поставить?

— «Очи черные», — попросил Хрущев.

— Сейчас отыщем! Вот она!

Сталин вынул нужную пластинку, и комнату наполнила музыка.

— Очи черные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные! — подхватила компания.

Сталин был на подъеме, он выпил больше обычного. Ждали, что вождь заставит присутствующих плясать, песни и танцы стали излюбленным занятием на обедах-ужинах. Хозяин обычно наблюдал за плясунами и лишь изредка вставал и делал па, растопыривая руки. Молотов, тот здорово танцевал, видно учился в молодости танцам, а может — талант, но молотовская песня была спета, его больше не приглашали на «ближнюю», он уже не был министром иностранных дел, молотовский заместитель Лозовский был арестован и расстрелян, как основной фигурант по делу о сионистском заговоре в Еврейском антифашистском комитете. Супругу Вячеслава Михайловича, Полину Семеновну Жемчужину, исключили из партии, освободили от всех постов, она проходила по этому же делу, ожидая своей страшной участи.

В самом начале войны, для борьбы с гитлеровской Германией, не без участия Молотова и Жемчужиной, в Москве создали Еврейский антифашистский комитет. В 1949 году выяснилось, что это логово завербованных шпионов, которые через плотные связи с заграницей пытались во всем вредить советскому государству. А ведь создали его под благовидным предлогом, что, мол, евреи-иностранцы дадут деньги, которые хлынут в советскую страну рекой, что безвозмездно отправят в СССР лекарства, одежду, обувь, технику — как красиво звучит! А сами что удумали? Удумали в Крыму создать Еврейскую автономную республику. Так прямо и написали товарищу Сталину, и зачастили в Кремль, доказывая, что еврейское лобби управляет Америкой, и с его помощью можно поставить Соединенные Штаты на колени. Сталин поверил. Евреи задумали не только заполучить Крымский полуостров, но и убедили вождя поддержать идею создания государства Израиль. Не один год Сталин слушал их пространные речи. Во время войны с Гитлером помощь от Еврейского антифашистского комитета поступала ощутимая. По инициативе СССР, который вынес обсуждение в Организацию Объединенных Наций, на карте мира появилось еврейское государство. Но тотчас после образования Израиль от Москвы отвернулся, переметнулся к Америке. Сталин был потрясен: «Кто им деньги давал? Кто вытребовал земли на Ближнем Востоке? Кто в ООН голос сорвал? Пре-да-ли!»

Отношения с США портились, Соединенные Штаты захлестнула истерия коммунистической угрозы. Глядя на Америку, и Европа стала сторониться России.

«Где обещанные тобой американские богачи-евреи?!» — злился на Молотова вождь.

Сталин разобрался в жидовской лживости, открылись глаза! В очередной раз, услыхав предложение о создании в Крыму еврейской автономии, он взорвался:

«Они не автономную республику в составе России хотят, им отдельное еврейское государство подавай, хотят из СССР выделиться и к Израилю примкнуть! А эта шлюшка Жемчужина там на первых ролях!»

«Читай!» — кричал генералиссимус, швыряя перед Молотовым оперативные документы, свидетельствующие о ее супружеской неверности. «Крым — эта протяженная морская граница, доступная иностранным судам. Евреи нашпигуют территорию диверсантами! В Крыму отдыхают советские руководители, неслучайно их выбор пал на Крым!» — мерил шагами кабинет Иосиф Виссарионович.

Массовые аресты среди евреев набирали обороты, люди сознавались: «Да, хотели отделиться, хотели в Крыму подкараулить членов правительства и в первую очередь товарища Сталина».

Скоро встал вопрос о еврейской национальности и ее месте в советском государстве. Уже никто не вспоминал о той громадной помощи, которая шла по линии Еврейского антифашистского комитета. На евреев начались массовые гонения. Однажды в канаве обнаружили труп режиссера еврейского театра Михоэлса. Газеты писали, что его по неосторожности сшиб в Минске грузовик. Похороны Михоэлсу устроили пышные, говорили трогательные слова, на могилу водрузили венок от Центрального Комитета и Министерства культуры, а потом всех, или почти всех, кто был на похоронах, закрыли на Лубянке.

«Надо укреплять оборону, а не ослаблять ее! — кричал Сталин. — Неужели Молотов не понимает?! Может, и он враг?»

Кто-то сказал Сталину, что Молотов, будучи с визитом в Америке, ездил по Соединенным Штатам в индивидуальном железнодорожном вагоне, а это означало, что уже тогда, перед войной с Германией, он был завербован американцами. На первом после XIX Съезда Партии Пленуме Центрального Комитета Сталин обрушился на соратника с претензиями, что тот отходит от генеральной линии партии! Вячеслав Михайлович стал оправдываться.

«Выворачивается, лис! Слышали, как он ловко ответил: “Мой учитель товарищ Сталин! Я ученик товарища Сталина!” — негодовал Иосиф Виссарионович. — У нас только один учитель — Ленин, отец Русской революции! У Сталина учеников нет!»

Вспомнив про ненавистного хамелеона Молотова, правитель разволновался.

— Это не вино, а дрянь! — отхлебнув «Киндзмараули», выкрикнул он. — Сказать не мог, что вино прокисло, ведь пробовал?! — уничтожая взглядом Маленкова, негодовал Хозяин. — Давился кислятиной и молчал!

Резким движением он выплеснул вино в побледневшее лицо Георгия Максимовича. Маленков не посмел утереться, и вино потекло бы ему за шиворот, если бы не плотная салфетка, заткнутая за ворот рубашки. Он лишь беспомощно, точно вытащенная из глубины рыба, открывал рот, не отводя от властелина испуганных глаз. Берия налил Генеральному Секретарю из другой бутылки:

— Это я пил. Вроде ничего.

— Выходит, ты напутал?! — сощурился Сталин и протянул Маленкову чистую салфетку. — Дурит нас кто-то с вином, ох, дурит! — погрозил пальцем вождь.

Маленков со страха никак не мог донести фужер до рта, руки предательски дергались.

— Что не пьешь, напился?! — строго смотрел Сталин. — Э-э-э! Сам попробую! — и отхлебнул.

Лицо Хозяина болезненно скривилось.

— Кислятина! — выкрикнул он и с ожесточением выплеснул остатки на Берию, угодив в шикарный двубортный шерстяной пиджак. — Зачем хвалишь, врун?!

Берия схватил салфетку и стал торопливо промакивать испачканную одежду. Сталин свирепел. Всех спасло чудо, появилась Светлана. Вася, сын, не часто заезжал к отцу, а если и заезжал, то был, как правило, сильно выпившим.

«Пьяниц ко мне не пускать!» — в очередной раз приказал Иосиф Виссарионович, и Василию дали от ворот поворот, потом, правда, пожалели, простили, все-таки родная кровь.

Светлана подошла к отцу и поцеловала в щеку.

— Пришла стариков проведать! — растаял Иосиф Виссарионович, встал и обнял непутевую дочку.

Радиола заиграла громче. Гости запели:

— Танцуй! — велел дочери Сталин и подтолкнул плечом.

— Я устала, папа, можно просто посижу с вами?

— Пляши, говорю! — отец схватил дочь за волосы, грубо схватил, и, не отпуская, вывел на центр комнаты.

Мужчины умиленно хлопали.

— Пляши, радуй отца!

Светлана стала танцевать, плавно, как бабочка, но в глазах ее застыли слезы. Больно отец сделал, чуть при всех не разрыдалась бедняжка. Чувства Сталин выражал звероподобными приемами, вроде нежности кошки с мышкой, а ведь он любил их — своих Светланку и Васю.

Танец Сталину не понравился.

— Не хочешь танцевать, так иди спать! Нечего было приходить!

Светлана скомкано попрощалась и ушла. Недовольный властитель переменил пластинку.

Сталин закопался, подбирая новую музыку, обернулся, видит, Маленкова и Берии нет.

— Слушай, — обратился он к Хрущеву. — Где эти два жулика?

— В туалет пошли.

Из приоткрытой двери появилась пропавшая пара. Первым семенил Маленков, за ним Берия.

— Добежали, не обоссались? — развернулся к ним Хозяин.

Булганин пел лучше всех, не перевирал мотив, голос зычный, красивый. Сталин сажал министра Вооруженных Сил рядом, между собой и крупнолистным фикусом, и с удовольствием слушал его сочный тягучий голос.

— Тебе в певцы надо было, а не в маршалы! — проговорил Сталин.

И снова радиола играла, и снова раздавались задорные голоса.

— Этих врачей-выродков надо бить, лупить нещадно! Надо их в кандалы! Щербакова ухайдокали и ко мне подбирались! Старейший член партии, товарищ Андреев, сидит на совещаниях глухой, как мумия! Это врачи кремлевские его глухим сделали. Он еще легко отделался. Это чудо, что до меня псы не дотянулись! Ты, прокурор, куда смотрел?!

— При чем я?! Я промышленностью занимаюсь!

— Промышленностью! — передразнил Сталин. — Зачем тогда к тебе Абакумов бегал, если ты ничего не знаешь?! Кто заговор в Грузии проворонил?

Берия беспомощно развел руками.

— Я всегда говорил, мингрелы не настоящие грузины, поэтому к Турции присоединяться собрались. Ты, кстати, не мингрел?

Берия сидел бледный, как полотно. Тогда, в 1951, чтобы на него не пала тень, он помчался в Грузию и утопил Тбилиси в крови. Десятки людей были уничтожены, сотни репрессированы. Сегодня Сталин снова вспомнил про позабытое мингрельское дело. Может, Сталин специально под Берию тот заговор готовил, да что-то помешало ему клещами до Лаврентия дотянуться. А сколько невинных пострадало — не перечесть! — но это владыку не беспокоило — сотней больше, сотней меньше, бабы еще нарожают!

— Товарищ Сталин! — произнес Хрущев. — Я пью «Манавицвани». Очень достойное вино, попробуйте!

Председатель правительства громко чокнулся с ним и выпил.

— Мировое! — оценил он. — А эти кислятиной давятся!

— С вашей помощью я стал в винах понимать. «Манавицвани» и «Оджалеши» мои самые любимые, — блеснул эрудицией Никита Сергеевич.

— Губа не дура! — ухмыльнулся вождь.

— За нашего любимого товарища Сталина! Многих вам лет жизни и богатырского здоровья! — провозгласил Маленков.

Опять все встали и потянулись рюмками к правителю.

— Может, вас бананами угостить? Смотрю, их принести забыли, — проговорил вождь.

Сталин обожал бананы. Министерству торговли было поручено организовать поставку бананов и их продажу в крупных городах.

Когда ваза появилась на столе, гости взяли по банану. Сталин почистил свой и с удовольствием съел:

— Берите, угощайтесь! — кивал он. — О чем еще поговорим, что у нас на повестке дня?

Выручил Булганин:

— Можно анекдот расскажу?

— Валяй!

Булганин уже здорово поддал, он раздвинул перед собой посуду и облокотился на стол:

— Про козу. Одного мужика за плохое поведение выслали на остров. Дали ему там махонькую квартиру на третьем этаже, аккуратненькую такую. Все хорошо на острове, только одна беда — баб нет! Смотрит парень, а все мужики с козами спят. Он прямо ужаснулся: «Как это, с козами?! Нет, это не по мне! — думает. — Я как-нибудь перетерплю!» — и, значит, ходит, мучается. Неделя проходит, другая, месяц, второй, совсем невмоготу ему стало. Отправился парень на базар, купил козу, привел домой, привязал на балконе, и только стал к ней пристраиваться, слышит смех. Он голову поднял — соседи на балконах стоят и смеются. «Вы чего смеетесь? — кричит парень. — Вы тоже коз дерете?!» — «Дерем, — отвечают, — но не таких же страшных!»

Народ попадал со стульев.

— Тонкий юмор, только козу жалко! — смахнул выступившую от смеха слезу Иосиф Виссарионович.

— Почему, товарищ Сталин?

— Потому что ее никто не обласкал, не порадовал!

— Ничего я из вашего дополнения не понял, — сконфуженно проговорил Булганин.

— Вот, послушай, Николай Александрович, — уважительно начал Сталин. Он редко кого называл по имени и отчеству, обычно по фамилии, всегда строго. — В зоопарке звери днем друг другу анекдоты рассказывают, умирают со смеха, один жираф кислый стоит. А ночью, когда все спят, жираф начинает хохотать. До него только ночью смысл доходит. Понимаешь? — уставился на маршала Сталин.

Николай Александрович растеряно пожал плечами. В комнате опять расхохотались.

— Что, ребята, может, про меня анекдотик расскажете? — прищурился генералиссимус.

— Про вас, товарищ Сталин, мы анекдотов не знаем, — с серьезным видом заявил Маленков.

— Жаль, а то бы вместе посмеялись, — Иосиф Виссарионович зевнул: — Скучно сегодня было. Думайте, чтобы завтра не скучать. Вот вчера я здорово посмеялся!

Вчера, перед отъездом, Берия жирно написал на листке бумаги слово «МУД…К» и незаметно прикрепил на пальто Хрущеву, и, когда Никита Сергеевич, попрощавшись с Иосифом Виссарионовичем, развернулся к дверям, народ лопнул от смеха! Долго хохотали, тыча в него пальцами. А товарищ Хрущев больше других розыгрышу обрадовался — смеялся, так уж смеялся! И долго, обеими руками, тряс бериевскую руку. Председатель правительства сразу на Лаврентия указал — вот кто выдумщик! Очень товарищу Сталину шутка понравилась. А что на завтра придумать — вопрос?

Сталин поднялся, и, не оборачиваясь, ушел. Гости расстроились, что вождь их не проводил, стали подбирать снятые в духоте пиджаки, кофты и переместились в прихожую. Берия и Булганин получили от дежурного офицера личное оружие, Маленкову вернули его толстый, на двух блестящих замках, кожаный портфель. Оружие и сумки на «ближней» полагалось сдавать. Каждого визитера здесь отводили в сторонку и тщательно осматривали — не утаил ли случайно какую дрянь? Два капитана со знанием дела выворачивали посетителям карманы, ощупывали подкладку одежды, заставляли снимать ботинки, чтобы более детально исследовать и их. Разве можно поручиться, что крамольная мысль не закрадется в чью-то голову?! Осознавая степень особой ответственности, никто таким мерам предосторожности не удивлялся, наоборот, всячески пытался оказывать при досмотре содействие, то руки вверх задерет, то удобнее для сотрудника охраны повернется. Это и Лаврентия Павловича касалось, никому на «ближней» исключения не делали.

Булганин и Хрущев ехали домой вместе. От Волынского до горкомовского поселка «Ильичево», где проживал Никита Сергеевич, было рукой подать. По пути завозили в Барвиху Булганина.

Хрущев вышел пожать товарищу руку.

— Лаврентий в туалете про куропаток возмущался, — вспомнил Николай Александрович. — «Во врет! — говорит, — двадцать четыре куропатки одним выстрелом уложил и за тридцать километров за ружьем сбегал! Где это видано, чтобы кавказский человек на лыжах столько ходил? Сил нет слушать!»

— Ругался, значит? — улыбнулся Хрущев, голова у него гудела от выпитого.

— Ругался! — министр Вооруженных Сил обнял Никиту Сергеевича.

Когда автомобили Булганина и Хрущева сворачивали с Успенки на Барвиху, «ЗИС» Лаврентия Павловича, где ехали Берия и Маленков, глухо просигналил на прощанье.

Кто они, эти люди? Они — ближний круг. Ближе не бывает. Самые преданные, самые надежные, самые доверенные соратники вождя, его руки, его плечи, его опора. Не могут эти искренние люди подвести, не могут оступиться. В любую минуту они начеку — и в радости, и в горе, — плечом к плечу! Их не сдвинешь, не купишь, не соблазнишь, они охраняют власть, стерегут ее, а власть — это самое святое, что есть на земле!

Трудно быть защитой и опорой, очень трудно, но еще труднее быть им — владыкой.

Сталин обхватил подушку и закрыл глаза. Что ему приснится сегодня?

На черном безоблачном небе плыла слепая бледная луна, плыла и светила немым неодушевленным светом. Стояла морозная февральская ночь.

— Илюша, не шуми, папа спит! — шикнула мама.

Илья собрал с пола паровозики с вагонами и с обиженным видом поплелся в детскую.

— Надя, посидите с ним, а то он Никиту Сергеевича разбудит! — велела няне Нина Петровна, но Никита Сергеевич уже встал.

С перепоя было скверно. Опьянение побеждало, как только Хрущев попадал в постель, его штормило, нутро выворачивало, с убыстряющейся скоростью все перепутывалось в голове. Если уткнуться в подушку круговерть приостанавливалась, но стоило шевельнуться, начинало штормить опять. Очнешься, попьешь воды — и еще хуже!

Пока Хрущев ехал от Сталина домой, мозг по инерции был сконцентрирован, напряжен, не позволял распуститься, расслабиться, хоть на миг потерять контроль, но стоило Никите Сергеевичу переступить порог — сразу становился вдрызг пьяный. Маленков, тот часто надирался до зеленых чертей, прямо за столом падал, и его под довольную ухмылку вождя, в невменяемом состоянии, утаскивали телохранители. Один Берия, ссылаясь на болезнь, пил умеренно и редко напивался. За то, что он не пил наравне с другими, Сталин злился, противно повторяя: «Кто не пьет, тот либо сильно хворый, либо подлюка!»

Сталин жил ночью, как сова, а, значит, и советская номенклатура не смыкала до утра одурманенных усталостью глаз, и получалось, что вся страна, за исключением простого люда, бодрствовала. Некоторые начальники располагались на ночлег прямо в кабинетах — разложил тюфячок и дремли у телефона, но самые стойкие ни при каких обстоятельствах не ложились, так и оставались за письменным столом при полном параде, зевали, пили крепчайший чай, растирали ароматными бальзамами виски, моргали воспаленными глазами. А что оставалось делать? Если товарищ Сталин бодрствует, значит, никому спать не положено!

Глядя на несчастного Никиту Сергеевича, супруга сочувственно вздыхала, отпаивала мужа наваристым куриным бульоном, приносила огуречный рассол. После ужасных попоек мысли в голову лезли препротивные и самая тяжкая — как будет на «ближней» завтра? Какую затейливую историю выдумать, чем ублажить великого человека?

Никита Сергеевич долго, фыркая, умывался. Больше часа ему делали массаж, разгоняли загустевшую кровь. Издерганное тело сбивали, гладили, отжимали, заставляя мышцы сопротивляться. Массажист уходил, а пациент еще долго лежал, блаженствуя под одеялом.

«Разве ж можно так пить? — спрашивал себя Хрущев. — Нельзя, ведь пропаду!»

Спасала прогулка. В любую погоду, и в дождь, и в метель, и в зной, он отправлялся гулять. Прогулка для Хрущева стала непременной обязанностью. Прогулки, как он считал, продлевают человеческую жизнь, они как воздух необходимы тем, кто киснет в четырех стенах. Шагая по кругу, проходил московский секретарь мимо соседних дач, вдоль убаюканного снегами фруктового сада, шел у гаражей и конюшни, наискось, через лес, спускался к реке, маршировал низом и снова поднимался к дому, а от дома начинал маршрут заново. Эти неспешные круги позволяли дышать полной грудью, мирили с самим собой. Никита Сергеевич любовался заснеженными березами, прозрачными льдинками, тут и там причудливо застывшими на кривых сучках, глядел на кургузые сугробы, на неровную, точно драконья чешуя, кору исполинских сосен, которые, высоко в небе расправляли вечнозеленые пушистые шатры. Каждый день Хрущев ходил, дышал, стараясь ни о чем дурном не думать.

Всякий раз, Никита Сергеевич подходил к сколоченной в виде резного домика птичьей кормушке. Никогда не появлялся он у кормушки с пустыми руками, обязательно приносил угощение — то хлебушек птичкам покрошит, то положит мелко нарезанное сало, которым с радостью угощались синички, то щедро высыплет зерно.

— Кушайте, птахи! — радовался невысокий человек.

За несколько лет птицы привыкли к лысому, толстому, очень подвижному мужчине, совершенно не боялись, подлетали, садились на руки, попискивали, благодарили.

Раскрасневшийся от морозного воздуха, Никита Сергеевич, возвратился домой.

— Никто не звонил? — скидывая валенки, поинтересовался он.

— Никто, — ответила Нина Петровна.

— Где Сережа?

— В институте, к коллоквиуму готовится.

— А Илюшка?

— Наверху, играет.

— Зови его, стосковался.

Последние годы рядом с вождем стояли четверо: Маленков, Берия, Булганин и Хрущев. Многие герои сорвались в бездну, канули, распались на молекулы, исчезли сами и утянули за собой любимых — семьи их были пущены по миру, гнили по тюрьмам или отбывали на северах — бестелесные тени с замызганными номерами вместо фамилий, пришитыми нервущимися нитками на спинах истерзанных роб. Номера эти сделались теперь именами. Партия желала, чтобы и там, на краю земли, никто не вспомнил о падших. Верными друзьями заключенных стали бессловесные гнусы — вши, которые тысячами плодились в голове, в паху, под мышками, да где придется, высасывая пока еще теплую человеческую кровь. Зацепишь ладонью под одеждой, и сразу в плену окажется целая жменя кровососущих паразитов.

Немец капитулировал, в городах налаживалась мирная жизнь. Но опять подняли голову, зашевелились враги. Тут и там стали отлавливать шпионов и вредителей. Газеты предостерегали — будьте бдительны! Вскрывались заговоры, целые подпольные диверсионные организации. Обнаружился отвратительный сговор продавшихся Америке евреев, потом авиационная промышленность дала крен из-за пробравшихся туда диверсантов и халатности руководства, были арестованы министр авиационной промышленности Шухаев и главком Военно-воздушных Сил Новиков. За измену Родине был расстрелян выбившийся наверх из самых низов прямолинейный маршал Кулик, который отличился и тем, что неотлучно возил за собой корову, не мог маршал обходиться без парного молочка, однако, он и воевать не боялся. Годом раньше, средь бела дня, бесследно исчезла его красавица-жена. И в партийной организации города Ленинграда, колыбели русской революции, обнаружились предатели и перерожденцы. А недавно вывели на чистую воду замаскированных уродов-врачей.

Последние месяцы тучи нависли над правофланговыми революции Молотовым и Микояном. Каким-то чудом избежал опалы легендарный маршал Ворошилов, а ведь и его, первого красного командира, героя Гражданской войны, Сталин причислял к английским шпионам и поговаривал о скором следствии. А следствие было простое и понятное. Начиналось оно с показаний, так называемых свидетелей, которые утверждали, что им доподлинно известно, что такой-то человек — враг, что он работает против советского государства, а потом человек, на которого указывали, находясь уже за решеткой, чистосердечно признавался в содеянном. Чего ж больше? Разве собственного признания недостаточно для подтверждения злого умысла? Безусловно, достаточно. Когда подследственный как на духу выкладывал эпизоды собственной подрывной деятельности, каялся, письменно подтверждал факты вредительства, неопровержимо признавая вред, нанесенный социалистическому обществу, сомнений в виновности не оставалось.

Поговаривали, что задержанных били. Зачем? Вовсе бить их было не обязательно. Бессмысленная трата времени выворачивать подследственному руки или до крови царапать кожу железной щеткой, чтобы мазнуть на рану жгучий скипидар. И уж совсем глупо с ожесточением дубасить палкой, предусмотрительно обмотав ее тряпкой, дабы не оставалось на теле коричневых синяков и бурых кровоподтеков. Избиение применялось лишь в воспитательных целях, чтобы показать арестованному, кто есть кто; вернее, что арестант — пустое место, ничтожество, отвратительное, никому не нужное существо. Признания получали нехитрыми способами, где не надо было сотрудникам следственных органов потеть, растрачивая силы на закоренелых уродов. Лишить воды, еды, лишить сна или посадить в разогретую, точно баня, камеру, и поглядеть, надолго ли умника хватит. И ведь точно знали, что ненадолго, что не железный, что попросит водички, что будет умолять сжалиться, сломается и напишет любые объяснения, а бить, выбивать зубы, ломать носы, челюсти, ребра, с хрустом выворачивать руки — дурное и нервное занятие.

Название «концентрационные лагеря» сменили на более пристойное — исправительно-трудовые, потому как главный принцип подобного учреждения — труд. Миллионы заключенных отбывали на ударных стройках — так зачем государству калеки? Заключенным вкалывать надо, выполнять поставленные партией и правительством задачи, с киркой, пилой и лопатой в руках, искупая собственную вину. Именно они, эти искушенные предатели, приближали трудом своим заветное светлое будущее. А если сердце не выдержит, дрогнет рука, толкая перегруженную драгоценной рудой тачку, или придавит ненароком торопливо подпиленное дерево, значит, такова судьба! Отпетых преступников, как ни старайся, не перевоспитаешь, не переделаешь — ни трудом, который, как известно, сделал из обезьяны человека, ни лютой прыткою. Частенько заканчивалось дело девятью граммами свинца. Правда, бывали случаи, когда миловали, заменяли расстрел заветными двадцатью пятью годами. А кто-то еще сомневается, что на свете существует божья милость!

Работы в государстве хватало — строительство железных дорог, судоходных каналов, урановые рудники, магаданское золото и необъятная Сибирь с бесконечными лесозаготовками — работай, исправляйся! Теперь, все это огромное лагерное хозяйство, равно как и порядок в стране курировал ни Маленков, ни Берия, а Никита Сергеевич Хрущев, он стал надзирающим над органами, а ведь никто не освободил его от управления Москвой, и порядок в Украине по-прежнему замыкался на Хрущеве.

Несколько лет назад вождь поставил задачу строить в столице небоскребы. Самым первым выстроили высотный дом Министерства иностранных дел на Смоленской площади. Иосиф Виссарионович собственноручно некоторые изменения в проект внес, шпиль на верхушке дорисовал: «А то какой-то обрубок получился!» Потом на всех многоэтажках архитекторы шпили сделали. Мидовский небоскреб, вернее его абсолютную копию, Сталин решил подарить полякам. Каждую неделю Никита Сергеевич держал перед вождем ответ: про стройку Московского университета докладывал, про окончание работ по гостиницам Украина и Ленинградская, про высотные жилые дома, все на плечах Хрущева лежало.

Никита Сергеевич завел правило спать после обеда. Как выручал этот лишний час сна! Если перед Сталиным клевать носом, он желчно выскажет неудовольствие. Но сегодня Хрущев не спал, а поехал в поликлинику. Еще с вечера разболелся зуб. Вчера он тупо ныл, а сегодня его дергало и крутило. После стоматолога правая сторона лица онемела.

С несчастным видом муж залег в постель, не заснул, но пролежал часа два. Зубная боль стихла, надо было готовиться к поездке на «ближнюю». Хрущев дотянулся до телефона и соединился с Маленковым.

— Егор, какие новости?

— От Иосифа Виссарионовича никто не звонил, и сам он не объявлялся, — ответил Георгий Максимович, — может, выходной себе дал. Я перезвоню, если что, — пообещал Маленков.

— А Лаврентий наш где?

— Где-то шляется, доволен, что тишина.

— Передавай ему мой привет!

Никита Сергеевич сел у окна и долго смотрел на лес. Через сиротливые верхушки дубов, лип и сосен, нещадно истерзанных зимой, проглядывала золотая маковка церкви, той самой, где последний русский император Николай II впервые увидел свою будущую жену, принцессу Гессен-Дармштадтскую Алекс. После революции великокняжеское имение национализировали и передали Московскому комитету партии, превратив в дом отдыха. Из трех отдельно стоящих строений — домиков врача, управляющего и садовника, сделали персональные дачи для высшего московского руководства.

— То цари здесь жили, а теперь мы обитаем — чудеса! — сказал Никита Сергеевич. Глаза слипались, в организме накопилась хроническая усталость. — Нин, ты меня не трогай, я в кресле подремлю!

Нина Петровна принесла подушку и накрыла мужа пледом.

Очнулся он внезапно. Приснилось что-то несуразное, но что — не вспомнить. Хлопая глазами, Никита Сергеевич уставился на часы.

— Ого, десять! Дрых без задних ног! Нина, Ниночка! — облокотившись на лестничные перила, прокричал муж: — Никто меня не искал?!

— Н-е-е-е-т! — отозвалась снизу жена.

Никита Сергеевич переоделся в костюм, наодеколонился и ближе к одиннадцати снова набрал Маленкова, узнать, когда выезжать в Кунцево.

— Движения нет, — словами сталинской охраны ответил Георгий Максимович.

На «ближней» всегда так отвечали. Двери сталинской дачи были оборудованы специальными датчиками, которые реагировали на открывание. Когда Иосиф Виссарионович передвигался по дому, на табло дежурки загорались соответствующие лампочки, и можно было безошибочно знать, в каком помещении находится Хозяин.

— Значит, «движения нет», — повторил Никита Сергеевич.

— Нет. Может, давление прыгает, а может, захотел тишины. Мы ему тоже порядком надоели. Я сам сегодня лекарства пил, — признался Маленков, — голова пополам! А Иосиф, сам понимаешь, один йод глотает. Может, придавило старика, лежит, отдыхает.

Для всех был праздник, если Иосифу Виссарионовичу нездоровилось, тогда не надо было ехать в гости, можно было провести вечер дома, в кругу семьи, но такое случалось не часто. Даже в отпуск, обычно Сталин уезжал в Сочи или в одно укромное местечко рядом с Сухуми, приходилось в обязательном порядке «ехать отдыхать», сопровождая Генерального Секретаря. Вот где было настоящее испытание — с утра до ночи неразлучно с вождем!

Сталин сам выбирал, кому с ним быть. Он и в отпуск каждого члена Президиума отправлял лично. От его имени звонил Поскребышев и объявлял: «Вы с 5 по 30 июля едете в Гагры», — или в Сочи, или на Валдай, или в другое место, куда указывал Сталин. Никите Сергеевичу однажды велели ехать в Крым, в Ливадийский дворец. Правда, Хрущевых поселили не в царском дворце, а по соседству, в Свитском корпусе, так как непосредственно царский дворец занимала дочка Иосифа Виссарионовича, с очередным мужем. Из Ливадии Хозяин вызвал Хрущева в Сочи: «Давай ко мне! Тут и Маленков приехал, и Булганин». Без компании товарищ Сталин не оставался.

В полночь раздался звонок Николая Александровича:

— Выходной выдался! Лаврентий говорил с Хрусталевым, что в Волынском начальником. Хрусталев сказал, что с утра товарищ Сталин читал, потом уснул, свет погасил. В шесть вечера свет снова зажегся, но никого не вызывал, отдыхает.

— Пусть отдохнет! — отозвался Никита Сергеевич. — Я сегодня зубы лечил, всякой дурью меня опоили, до сих пор как пьяный.

— Ты с врачами осторожней! Сам знаешь, какие среди них изверги попадаются.

— Ладно тебе!

— Не теряй бдительность! — наставлял Булганин. — Если б заранее знать, что сегодня выходной, я бы к своей Машке рванул, а то сидишь, как на иголках. Словом, отбой!

— Дети завтракали? — спросил Никита Сергеевич, он проспал до половины десятого.

— Завтракали, — отозвалась супруга. — Ириша в школу не пошла, затемпературила.

— Пусть из комнаты не выходит, а то всех заразит.

— В кровати лежит, горло календулой полощет. Сядь, поешь!

— Я к тебе! — раздался звонкий голос, и мальчуган, сжимая в руке самодельный самолетик, бросился к отцу.

Никита Сергеевич подхватил сорванца и усадил на колени.

— Я летчиком буду!

— Молодец!

— Ира заболела, — доверительно сообщил малыш.

— Ты к ней не ходи, ладно?

— Мне одному скучно!

— С мамой поиграй.

— Может, с тобой? — и мальчик вскину на отца глаза.

— Дай папе поесть! — строго сказала мать.

— Никто со мной играть не хочет!

Иришка болела, у Рады началась преддипломная практика, и она постоянно пропадала в Москве; Сережа с утра до вечера был в институте. Никита Сергеевич съел кашу.

— Папа, папуля! — шептал Илюша. — Ты мой любимый!

Никита Сергеевич млел.

— Поиграем?

— Мне, родненький, на работу надо!

— Давай хоть мыльные пузыри пустим?! — глаза Илюши трогательно смотрели на отца.

— Давай! — сдался Никита Сергеевич и громко позвал: — Несите нам мыльную воду, мы пузырить хотим!

Нина Петровна улыбалась, она радовалась, что муж отдохнул, весел, и зуб у него прошел — пусть с сынишкой повозится, такое только на пользу.

Папа с Илюшей перешли в соседнюю комнату, куда подали кастрюльку с мыльной водой и трубочки, из которых дулись пузыри.

В дверь заглянул прикрепленный:

— Никита Сергеевич, вас к телефону!

— Кто?

— Товарищ Маленков.

— Прими-ка Илюшу! — передавая мальчугана жене, засуетился Никита Сергеевич.

— Я только из Волынского, — встревожено, заговорил Маленков. — Позвонил оттуда Хрусталев, сообщил, что вчера весь день товарищ Сталин из своей комнаты не выходил, даже в туалет. Такого раньше никогда не случалось. Свет в кабинете со вчерашнего дня горит, тоже странно. Обеспокоились в охране за товарища Сталина, а войти боятся, строго настрого к нему без вызова заходить запрещено. Я ответил — звоните Берии. Позвонили. Лаврентий говорит: «Не вздумайте беспокоить!» Прошло еще какое-то время, они снова звонят, спрашивают: «Что делать — входить, не входить?» Я интересуюсь: «А где Светлана?» — «Она, — отвечают, — уехала». — «А Лаврентий Павлович, что?» — «Ему дозвониться не можем». Я говорю: «Ищите!» Через какое-то время снова звонит Хрусталев: «Из Кремля почту привезли, — докладывает. — Может под этим предлогом войти?» Я взял на себя смелость и разрешил. Пошлите, говорю, с дежурным Валечку, она все-таки не чужой товарищу Сталину человек. Они так и поступили. Прибегает Валя в слезах: «Лежит он на полу посреди комнаты!» Все бросились туда. Видно, долго товарищ Сталин на полу лежал, замерз: руки холодные, просто лед, и подмочился. Переложили его на диван.

— Живой он? — перебил Хрущев.

— Живой, только какой-то вялый, бормочет неразборчиво. Тут Лаврентий объявился. Я ему ситуацию описал. Лаврентий отвечает, жди, я за тобой заеду. Я собрался, вышел на улицу, ворота приказал открыть, чтобы быстрей было. Приехали в Волынское, а там неспокойно, у входа в дом люди из охраны толпятся, прислуга в передней. Берия как крикнет: «Чего столпились? Марш по местам!» Я, он и Хрусталев в библиотеку, где Сталин лежал, прошли, вернее, в малую столовую, туда его из библиотеки перенесли, воздуха в малой столовой больше. Лаврентий первый к нему приблизился, склонился над диваном, прислушивается. Вслушиваемся и мы, дыхание ровное такое, нормальное, ни хрипов, ни стонов, глаза прикрыты, вроде как спит. Берия нам рукой показывает, мол, уходите, и сам на выход на цыпочках. Я, когда входил, даже ботинки разул, скрипучие у меня ботинки! — срывающимся голосом продолжал Маленков. — В прихожую вышли, тут Лаврентий на Хрусталева набросился: «Не видишь, что товарищ Сталин отдыхает?! Как посмел его беспокоить? Я тебя под суд отдам!» И уехали мы, — со вздохом закончил Георгий Максимович.

— А почему Лаврентий решил, что все в порядке?

— Мы совсем близко стояли, вроде спит человек, а Лаврентий самый первый подошел и непререкаемо заявил — спит! — оправдывался Маленков. — Сам знаешь, что будет, если Сталина разозлить, тем более он в таком неудобном положении, с мокрыми портками.

— Знаю, знаю! А чего меня не позвали?

— Разнервничались, уж извини!

Все благодушие Никиты Сергеевича мгновенно улетучилась.

— Врачей позвали?

— Лаврентий сказал, пока врачи не нужны, что к утру отлежится.

— От-ле-жит-ся! — задумчиво повторил Никита Сергеевич. — Ты, Георгий, Ворошилову, Молотову, Кагановичу и Микояну позвони, а то как бы нас потом крайними не сделали!

Когда Хрущев приехал в Волынское перед домом стояло несколько машин. Маленков и Булганин встретили его в дверях.

— В забытьи, — сообщил Булганин.

В прихожей уже не было того зловещего порядка, который царил в Волынском всегда. У офицеров охраны, которые строгими движениями изымали у визитеров пузатые портфели, папки и оружие, в глазах затаилось паническое беспокойство, а тот, что старательно проводил руками по телам избранных, прохлопывал карманы и простукивал обувь, скромно отошел в сторону.

Сразу за Хрущевым подъехали Каганович и Ворошилов. Ворошилов вынул из кобуры хромированный «Вальтер» и протянул дежурному. Офицер принял оружие, а тот, что производил личный досмотр, предупредительно показал рукой:

— Проходите, товарищи! — и, встретившись взглядом с Климентом Ефремовичем, приложил руку к козырьку фуражки: — Здравия желаю, товарищ Маршал Советского Союза!

Члены Президиума обменялись рукопожатиями.

— Как он? — спросил Каганович.

— Скверно, — ответил Маленков. — Врачи едут.

Все прошли в большую столовую. Через минуту появился Лаврентий Павлович и собственноручно, невзирая на охрану, приставленную к комнате, распахнул дверь, где на диване беспомощно лежал Сталин.

— Дачного врача почему нет?! — рявкнул он.

— Бежит, Лаврентий Павлович! — отрапортовал Хрусталев. — Он только-только в туалет отошел. Слава, давай быстрей! — выглянув в коридор, прокричал начальник охраны.

Дачный доктор не допускался к генералиссимусу, в его обязанности входило оказывать помощь местным работникам.

Наконец примчалась «скорая помощь». В помещении появились профессор Лукомский и врачи. Лукомский склонился над больным и осторожно начал осмотр. Дачный доктор, бледный как смерть, стоял рядом. Сталин не двигался, было почти не слышно, как он дышит, только иногда до слуха долетали слабые свистящие вздохи. Профессор не решался на интенсивные меры, он даже потрогать Сталина как следует боялся.

— Что вы возитесь? Вы врач или нет?! — раздраженно крикнул Лаврентий Павлович. — Не тяните, действуйте!

Лукомский, видно, очень остерегался лежащего перед ним человека, по приказу которого были брошены в застенки лучшие медицинские умы, но грубый окрик вывел светило из оцепенения. Прежде всего, разрезали на Сталине одежду, потом начался осмотр. Члены Президиума перешли в большую столовую, и расселись за тем самым столом, где обычно происходили ночные пиршества. Лица у присутствующих были растерянные, один Лаврентий Павлович с самодовольной улыбкой прохаживался взад-вперед. В течение многих часов Сталину не оказывалась помощь, к Хозяину не допустили даже обслугу. В дверях появился профессор.

— У товарища Сталина не действует правая рука, парализована левая нога, он потерял речь. Обширный инсульт. Состояние критическое.

— Он выживет? — спросил Ворошилов.

— Даже при благоприятном исходе человек может еще жить, но, что он останется полноценным и трудоспособным, маловероятно, — как бы извиняясь, проговорил доктор.

— Маловероятно! — с ударением повторил Берия. Лицо его разрумянилось. — Говорите, тяжелая болезнь?

— Очень тяжелая, практически неизлечимая.

— Лечите! Вы должны сделать так, чтобы товарищ Сталин поправился, сделать все возможное! Вы нам обещаете вылечить товарища Сталина? Обещаете?! — подступая к доктору, прокричал Берия и поманил рукой Маленкова.

— Мы сделаем все возможное, — отозвался Лукомский.

— Сейчас ему не мы, доктора нужны! — высказался Лаврентий Павлович и потянул Маленкова за собой. — Поехали!

После сообщения профессора голос его звучал уверенно, твердо.

— Нельзя товарища Сталина так оставлять, — заговорил Ворошилов. — Давайте организуем дежурства.

— Да, давайте дежурить, — поддержал Хрущев. — Мы бы с Николаем Александровичем сейчас остались, а Климент Ефремович с Лазарем Моисеевичем нас сменят.

— А мы с Маленковым им на замену придем, — кивнул Берия. — Только чтоб врачам не мешать!

Сталин не говорил, практически не двигался. В чьих руках теперь окажутся бразды правления? Этот вопрос мучил в комнате каждого, и каждый знал, что имеет право быть первым. За стеной еще дышал вождь — минуту назад, самый непререкаемый, неприкосновенный, а может, и самый непревзойденный человек на земле.

— Вовремя его жахнуло, ой, как вовремя! — не стесняясь, проговорил Лаврентий Павлович, потом развернулся и, не попрощавшись, вышел. За ним, неловко кивнув остальным, поспешил Маленков.

Профессор Лукомский принимал экстренные меры по предотвращению последствий страшного удара, но уж очень много времени упустили. Больному сделали кардиограмму, поставили пиявки, дали кислородную подушку, вкололи камфару и в первый раз покормили. Кормили с ложечки бульоном, а потом стали давать сладкий чай. Сталин жадно пил.

К одиннадцати утра в Волынском собрались Берия, Маленков, Ворошилов, Каганович, Булганин и Хрущев. С Берией на «ближнюю» приехал Молотов. Он вошел в дом по-деловому, как будто никогда отсюда не уходил.

— Здравствуйте, товарищ Молотов! — первым поздоровался Булганин. Долгое время Молотов официально являлся первым человеком в государстве, с 1931 по 1941 год занимал пост председателя советского правительства. Молотов, на которого беспощадно обрушился Сталин на последнем Пленуме Центрального Комитета, не выражал ни радости, ни сожаления. Вячеслав Михайлович сухо пожал протянутые руки и на одной интонации произнес:

— Пойду, посмотрю, — и проследовал в соседнее помещение.

— Завтра отдадим Вячеславу Михайловичу его драгоценную Полину Семеновну! — воодушевленно заговорил Берия. — Удивляюсь, как умудрился ее живой сохранить? Хозяин сколько раз приказывал: «Кончай дуру!», а я изловчился и ей жизнь сохранил! — хвастался Лаврентий Павлович. — Так что, ребята, завтра у Вячеслава праздник.

— Я, признаться, не думал, что Жемчужина уцелела, — проговорил Каганович.

— А я думал! — с ударением просопел Берия.

До ареста Полина Семеновна считалась в Москве первой леди. Всегда ухоженная, элегантно одетая, она блистала умом и обаянием на всех дипломатических и государственных приемах.

Через минуту Молотов возвратился. Он сразу занял «трон» — центральное кресло с высокой спинкой, на котором восседал только вождь, и куда, по пьяному делу, заваливался лишь обожаемый сынок Василий, и то сразу получал нагоняй.

— Значит, надежды нет? — проговорил Молотов. Лицо его не выражало никаких эмоций. — Для страны это тяжелый удар. Горестно, очень горестно сознавать, что век такого исполина, как Сталин, закончился.

— Давайте, пока он в сознании, зайдем к нему все вместе! — внезапно предложил Булганин. — Простимся.

Члены Президиума посмотрели на него, каждый по-своему: кто-то совсем не желал туда идти.

— Пошли! — поддержал Хрущев, — а то вдруг помрет! — и шагнул к дверям.

— Микоян подъехал, — доложил офицер.

— Лазарь, — обращаясь к Кагановичу, распорядился Берия, — бери Анастаса и тащи к нам!

Каганович услужливо закивал.

Сталин лежал лицом вверх, глаза его были осмысленны, он пытался проникнуть ими в душу каждого, но плохо получалось, человеческие силы были на исходе, и больной лишь жалко взирал перед собой, чуть шевеля пересохшими губами. Визитеры сгрудились над диваном. Сталин то показывал глазами на стену, то смотрел на ближнего к нему Георгия Максимовича, то снова на стену.

— Я понял, — торопясь заговорил Хрущев. — Видите, на стене висит картинка, где девочка кормит из соски козленка?

Все посмотрели на картинку. Это была репродукция какого-то известного художника, напечатанная на странице журнала «Огонек». В каждом номере журнал публиковал картины знаменитых художников. Сталин вырвал понравившуюся, велел обрамить в простую сосновую рамку и повесил на стену.

— Товарищ Сталин показывает нам, что сделался таким же беспомощным козленочком, которого приходится кормить из рук! — продолжал Хрущев.

— Это мы, Иосиф! — пробравшись вперед, заговорил Микоян.

Сталин чуть скосил глаза.

— Пришли тебя проведать. Хотим, чтобы ты скорее поправился! — Анастас Иванович наклонился над лежащим. — Держись, друг, мы тебя не оставим!

Вдруг лицо Сталина ожило, бледность исчезла, взгляд сделался свежим, твердым. Все заметили его внезапное перевоплощение. Перед ними был прежний вождь — неумолимый, непререкаемый, властный.

— Иосиф! Дорогой! — отталкивая Микояна, заголосил Берия и грохнулся перед диваном на колени, хватая и прижимая к себе руку правителя. — Тебе лучше?! Лучше?!

Лаврентий Павлович целовал сухую, морщинистую, неестественно желтую, жесткую руку, руку его счастливой судьбы. Глаза повелителя сделались мутными, поплыли, и он снова перешел в неведомое забытье.

— Ты где?! Где?! Смотри на меня! — Берия все сжимал, тряс ненастоящую, никчемную ладонь.

Сталин потерял сознание. Берия грубо оттолкнул от себя полуживую плоть.

— Напугал черт, думал, ожил!

Соратники недолго постояли возле умирающего и поспешили вернуться в столовую.

— Может, не надо у него дежурить? Мы же не врачи! — вздохнул Маленков.

— Раз взялись дежурить, надо додежурить. Если товарищ Сталин умрет, мы будем последними, кто его проводит, об этом вся страна узнает. А если поправится, то сами понимаете! — возразил Хрущев.

— Теоретик! — сдвинул брови Берия.

— А что? Политически правильно говорю!

С этого дня распоряжались в Волынском врачи, их набилось сюда целое множество. Из какого-то института привезли громоздкий аппарат искусственного дыхания, совсем недавно сконструированный инженерами, думали, пригодится. Только как с аппаратом обращаться, до конца не понимали — вещь новая. Чаще всего Сталин был без сознания.

Никита Сергеевич и Николай Александрович заступили на дежурство. Время от времени, они звали Лукомского, справлялись о состоянии больного.

— Такие заболевания, как правило, непродолжительны и кончаются катастрофой.

— Но надежда есть?

— В лучшем случае удастся его вытянуть из могилы, но полноценно работать товарищ Сталин не сможет.

— И на том спасибо! — грустно отозвался Никита Сергеевич. — Вы нам обо всем говорите, ничего не утаивайте.

Лукомский ушел.

— Молотов так и светится! — подметил Булганин.

— Как фонарь!

— Давай Жукова в Москву вернем?

— А Лаврик не взвоет?

— Лаврентий не злопамятный, в конце концов, мы их помирим.

— Я бы Жукова вернул, — согласился Хрущев. — Жуков нам благодарен будет.

— Идем к нему? — кивнул на дверь Булганин.

Дверь предательски заскрипела, никогда такого не случалось на «ближней», здесь вообще не полагалось посторонних шумов, даже слегка повышенный голос вызывал раздражение. Больной шевельнулся.

— Иосиф Виссарионович! Товарищ Сталин! — позвал Булганин. — Держитесь, дорогой вы наш!

Хрущев видел, как больному трудно, но, похоже, он видел и узнавал. Через минуту пришли сестра и доктор.

— Нам надо откачать товарищу Сталину мочу, — сказал врач.

— Пожалуйста, пожалуйста! — Никита Сергеевич посторонился. Они с Булганиным отсели, а медработники стали делать свое дело. Сталина раскрыли, спустили кальсоны, потом подстелив клеенку, стали вводить в член катетер. Больной побледнел — видимо испытывал нестерпимую боль. Хрущев поежился, даже ему, наблюдавшему со стороны, делалось не по себе, глядя на варварскую процедуру. Убедившись, что сестра совершает манипуляции правильно, врач сел за историю болезни.

Медсестра закончила откачивать мочу и отошла от больного, забыв закрыть его одеялом. Здоровой левой рукой, которая пока подчинялась, Иосиф Виссарионович пытался прикрыться, видно, чувствовал неловкость. Никита Сергеевич поспешил на помощь.

— Вот так, вот так! — бережно прикрывая больного, приговаривал он.

— Стесняется, — шепнул Булганин.

— В сознании.

— Мы с вами, Иосиф Виссарионович! Мы вас не бросим! — наклонясь, шептал Николай Александрович.

Пронзительно зазвонил телефон. Никита Сергеевич поднял трубку. На проводе был Берия.

— Не сдох?! — спросил он.

— Живой.

— Врачи говорят, окочурится!

— Состояние тяжелое, — ответил Никита Сергеевич, ему по-человечески было жаль старика.

— Сдохнет! — повторил Лаврентий Павлович. — Привет Булганину! — и повесил трубку.

Через полчаса Хрущева и Булганина сменили.

Ворошилов смотрел на вождя как-то по лисьи, а Каганович вообще не смотрел, завалился в глубокое кресло и пробовал дремать. Он даже не пошел проведать больного, его беспокоили сейчас совершенно другие мысли, а не этот немощный, рябой, уже дурно пахнущий старик.

Берия сидел в кремлевском кабинете Маленкова:

— Скорей бы сгинул. Вот он у меня где!

— И я жду развязки. Когда, когда? — Как эхо в голове! — Георгий Максимович медленно выговаривал слова.

— Руки чешутся падаль в могилу столкнуть! Только и делал всю жизнь, что перед ним пресмыкался!

— Лукомский говорит, надежды нет, умрет, — подтвердил кадровик, он пил чай с молоком.

— У меня при нем свои люди, — вполголоса добавил Берия.

— И хорошо, забота надежней будет, — отрешенно ответил Маленков.

— Надо с Молотовым потолковать, а то понесет дядю! Видел, как он в сталинское кресло запрыгнул?

— Узрел.

— И Хрущев, как пес цепной, на всех лает. Его направлять надо.

— Хрущ наш, — вскинул голову Георгий Максимович, — а с Молотовым ты сам потолкуй, он меня слушать не будет, чересчур гордый.

— Поговорю. Налей-ка твоего чайку.

Маленков приподнял заварной чайник.

— Повезло нам, — улыбнулся Лаврентий Павлович. — Разбил вампира паралич. Ну, счастье! — он широко, во весь рот, заулыбался, а потом отхлебнул крутой заварки.

— Постой, а молочко? — спохватился Маленков.

— Услышал Бог молитвы! — радовался Лаврентий Павлович. — А то так бы и сидели шутами гороховыми. Рябой и меня чуть не угробил! Мне разрядка нужна, поеду подурачусь, — закончил Берия.

— О твоих дурачествах вся Москва гудит!

— Да хер с ней! Я на пределе. Сам посуди, каждый день в одной клетке с драконом.

— По городу слухи ползут, что ты молоденьких девиц по улицам ловишь, затаскиваешь к себе и насилуешь.

— П…ят! — отмахнулся Берия. — С тремя, правда, было, нет, с четырьмя, их точно на улице отловил, ну и подвез, — заулыбался маршал. — Но они не возражали. Я баб не обижаю.

— Заканчивай, Лаврентий, заканчивай!

— Девчонки меня любят. Да, да, Егор, да! И не верти головой! Я в любви ласковый, — и маршал изобразил на лице умиление. — Старые клячи надоели. Иногда, сам знаешь, свежатинки хочется! А слухи, — потянулся Лаврентий Павлович, — каких только слухов на Москве нет! Народ любит посудачить, посмеяться, поудивляться и от страха потрястись. Страх народу необходим. А девоньки сладенькие — моя единственная радость! Зойка, — вспомнил возлюбленную маршал, — беременна, ее мучить нельзя, вот я и путешествую потихоньку. Знаешь, есть у меня одна такая кареглазая, с маленькими сисечками! — мечтательно заморгал Берия.

Маленков строго посмотрел на товарища.

— Сейчас, Лаврентий, мы на виду, держи себя в руках!

— Хватит! — отмахнулся Лаврентий Павлович. — Позвони-ка в Волынское, узнай, не подох случайно наш Бог?

Маленков придвинул телефон, попросил сталинскую дачу и с полминуты с кем-то разговаривал.

— Жив, — вешая трубку, сообщил он.

— Придется туда прокатиться, — став серьезным, проговорил Берия. — Ты в Кремле всех собери, а я на «ближнюю» смотаюсь.

Лаврентий Павлович отставил чашку, встал и направился к дверям.

— Может, Молотову должность министра иностранных дел вернем? Ему такое понравится, — задержавшись у самого выхода, предложил он.

— Можно, — согласился Георгий Максимович. — Как бы нас с тобой старики не прижали! — буркнул он.

— Херня! — отрезал лубянский маршал. — Я пошел. Попрошу врачей, чтобы больного лучше лечили.

Суматоха в Волынском приутихла, в действиях всех прибывающих появилась некая последовательность. При больном постоянно дежурили врачи, отрекомендованные Лукомским, сам он приезжал утром и вечером, но каждый час профессору докладывали обстановку. В Москве открылась внеочередная сессия Академии медицинских наук, где решали, как помочь любимому вождю. Иосифу Виссарионовичу регулярно ставили пиявки, измеряли артериальное давление, брали анализы. Все показатели вносились в специальный журнал, который вели помимо истории болезни. Журнал и история болезни пухли на глазах, обрастая академическими заключениями и рекомендациями, но больному лучше не становилось.

Хрущев и Булганин прибыли на дежурство, выслушали неутешительный медицинский доклад и попросились побыть со Сталиным наедине. Они зашли к тяжело больному и, взяв стулья, подсели поближе.

— Мы тут! — тихонько проговорил Булганин, прикасаясь к неподвижной бледной голове.

Сталин пришел в себя и посмотрел как-то несчастно, жалостливо.

— Как вы?

Больной вытянул руку. Никита Сергеевич погладил ее. Сталин еле уловимо сжал кисть, один раз, потом второй, сильнее, сильнее.

— Скорее! — воскликнул Никита Сергеевич и толкнул Булганина.

Николай Александрович сунул в сталинскую ладонь свою.

— Вы поправитесь, обязательно поправитесь! — отвечая на рукопожатие, причитал он.

— Он благодарит нас за то, что мы здесь! — растрогался Хрущев.

Скоро Сталин опять впал в забытье. Врачи принесли кислородную подушку. Ближе к девяти утра, появилась Валечка.

— Может, я вас покормлю? — не своим, а каким-то потерянным голосом, предложила она. — Вчера лапшу куриную сготовили.

— Покушаем лапшу.

— Могу язычок отварной дать, с пюрешкой.

— Мне язычок, — отозвался Булганин.

Валя ушла.

— А Светланка с Васей знают? — Николай Александрович вспомнил о детях Сталина.

— Похоже, им ничего не известно, — предположил Никита Сергеевич.

— Надо сказать. Если мне Василий позвонит, скажу.

— Скажи. Василий как-никак твой подчиненный.

До последнего времени Василий Сталин командовал авиацией Московского военного округа, а три месяца назад по велению отца был отстранен от должности и определен слушателем в Академию Генерального штаба. Совершил генерал серьезный проступок. В день проведения военного парада 7 ноября 1952 года самовольно поднял в воздух военные истребители, чтобы они пролетели над Красной площадью. Погода была плохая, нелетная, не погода, а откровенная дрянь — облачность, туман, ни хрена не видно, и был приказ Булганина, который полеты в праздник Революции отменил. Василий наплевал на приказ, — какой же парад без авиации! Самолеты взмыли в небо и взяли курс на Кремль. При посадке два самолета сильно пострадали, летчики чудом уцелели. Сам Василий Иосифович давно не летал, много пил, вернее, почти всегда был нетрезв. Василий Сталин ощущал себя наследным принцем, никому, кроме отца, не подчинялся. После того злосчастного случая Сталин и отстранил сына от командования. Он хотел, чтобы Вася образумился, закончил Академию, тогда бы он назначил его главнокомандующим Военно-воздушными силами. Василий сделал головокружительную карьеру, начав войну двадцатичетырехлетним капитаном, в конце войны, всего через четыре года, он был уже генерал-лейтенантом.

— Хоть Вася и пьяница, а должен знать, что отец при смерти! — проговорил Николай Александрович. — А если тебе Светланка позвонит, ты ей сообщи.

Подали суп.

— Как считаешь, Молотов в драку полезет?

— Вряд ли.

— Молотов бронтозавр!

— Был бронтозавр. А сегодня — мы бронтозавры! — определил Хрущев.

— Я Лаврика уговорил, он Жукова вернуть согласился, — бесхитростно заулыбался Булганин.

— Вот молодец!

— Лаврик в председатели правительства хочет.

— У него репутация дрянь, он энкэвэдэшник.

— А ты кто? — округлил глаза Булганин. — Роза-мимоза?

— Я партийный человек! — отрезал Никита Сергеевич. — Я курирую органы, а не управляю ими.

— Может, Егора в председатели просунем?

— Это вернее. В смысле биографии Егор лучше Лаврика.

— А тебя — на партию! — продолжал Булганин.

Валя пришла убрать пустые тарелки.

— Поправится он? — всхлипнула женщина. — Я всю ночь молилась! — и прижала к груди старенькие морщинистые руки.

— Обойдется! — утешал Никита Сергеевич.

— Только б не умер, молю, только б не умер! Мы б уж его, родненького, выходили!

Хрущев встал и обнял ее.

— Держись, моя хорошая!

Булганин сидел с мокрыми глазами. Несчастная Валя ушла.

— Лаврентий уже на Лубянке сидит, Игнатьева не принимает, — продолжал Булганин.

— И правильно!

— Ворошилов, поговаривают, на мое место нацелился!

— Кроме тебя, я министра Вооруженных Сил не вижу! Ворошилову надо Верховный Совет отдать, про это вчера Егор говорил.

— Все равно беспокойно!

— Не бзди! А Молотова — в МИД.

— Если Лаврик МГБ заберет, спокойней будет!

— И МГБ, и МВД, — дополнил Хрущев. — Прорвемся, Коля, прорвемся!

— Из тюрьмы Полину Семеновну Жемчужину везут.

— Слава Богу!

Валюша принесла чай в серебряных подстаканниках и инжировое, самое любимое сталинское варенье.

— Попейте чаек, — и тут, выглянув в окно, расцвела. — Васенька приехал!

По дорожке к дому шел молодой человек в генеральской шинели. Офицеры, дежурившие у крыльца, вытянулись по стойке «смирно». Булганин и Хрущев поспешили навстречу.

— Вася! — начал Хрущев.

— Что с отцом?! — не здороваясь, оборвал Василий, он был уже здорово под мухой.

— Врачи делают все возможное.

Генерал с силой толкнул дверь и вошел к отцу. Буквально через минуту, появились Маленков, Ворошилов, Микоян и Каганович.

— Что? — насупившись, спросил Ворошилов.

— Плох, — отозвался Хрущев. — Василий приехал.

Маленков попросил чай. Каганович, недолго думая, занял сталинское кресло, но потом встал и, прихватив варенье, перебрался ближе к Маленкову и уже никуда от Георгия Максимовича не отходил.

— Вареньица, Георгий Максимович, положите! — услужливо предлагал Каганович. — Чаек с инжиром?

Маленков принял вазочку.

— Называйте меня, ребята, не Георгий Максимович, а Георгий Максимилианович, моего отца Максимилиан звали, а Максимовичем меня он окрестил, — кивнул на соседнюю дверь Маленков. — Сказал, что у трудящихся сроду ни одного Максимилиана не было. Вот так я превратился в Максимовича.

Из малой столовой вышел Василий.

— Загубили отца! — громогласно объявил он, и погрозил кулаком.

— Ну, я вам!

— Ты, Вася, не горячись, — вставая и направляясь к сыну Сталина, произнес Ворошилов. — Не у одного тебя горе!

— Выродки! — выругался Василий и побежал на второй этаж.

— Этот дров наломает! — заметил Хрущев.

— Нажрется и заснет, — с неприязнью ответил Лазарь Моисеевич, — на большее не способен!

— Не обращайте внимания. Что с него взять, с пьяницы? — высказался Микоян.

В дверях появился Берия. Неизвестно почему, но сегодня Лаврентий Павлович сверх меры наодеколонился. Он весь благоухал. Берия уселся рядом с Маленковым.

— Дрянь дело, — сказал он, и взглянув на комнату больного, добавил: — Помирает! Наши бессмысленные дежурства пора кончать, тут от врачей тесно и еще мы вошкаемся. Сейчас работать надо, а не штаны просиживать! — Я Светлане позвонил, — продолжал Лаврентий Павлович. — Она уже едет. Кто ее встретит? — он завертел головой.

— Давай мы с Булганиным? — отозвался Хрущев.

— Отлично. А горький пьяница что?

— Ругается.

— Пусть свой поганый язык в ж…у заткнет! Ты бы, Клим, ему обстановку разъяснил!

— Разъясню! — отозвался Ворошилов.

— А штаны здесь просиживать нечего! Страна должна знать, что Президиум ЦК трудится. — Берия встал.

— И я в Москву! — как ужаленный, подскочил Каганович.

Вслед за ними поднялись с мест Микоян с Ворошиловым.

— Мы Свету встретим и тоже на работу, — за себя и за Булганина пообещал Никита Сергеевич.

— Сбор в «уголке», в семнадцать ноль-ноль, не опаздывайте! — предупредил Георгий Максимилианович. «Уголком» члены Президиума между собой называли кремлевский сталинский кабинет.

В начале аллеи появилась черная «Победа». Хрущев поднял руку. Водитель «Победы» понял знак и остановился. Из машины появилась Света. Вид у нее был растерянный.

— Что? — спросила она.

— Жив, пока жив! — глотая слезы, ответил Булганин.

— Идем к нему! — торопил Никита Сергеевич.

Они взяли Свету под руки и повели в дом. Снег под ногами поскрипывал, было морозно. Серебристые ели, красовались вдоль дороги. Ближе к даче, возвышался ряд пушистых вечнозеленых туй, заслонявших несуразный, несколько раз перестроенный двухэтажный дом. Дом этот всегда оставался строгим, без архитектурных излишеств и изысков. Не было на фасаде витиеватых лепнин, не украшали вход величественные колонны, не стояли рядом поражающие красотою лирические скульптуры, не носил узкий цоколь торжественный гранит. Выкрашенное в неброский зеленый цвет, выглядело здание по-зимнему сиротливо, не отличалось ничем величественным, каким подобало быть жилью всесильного владыки. Необычным явлением были лишь машины «скорой помощи», рядком стоящие на автостоянке.

Светлана была как в тумане. С ней кто-то здоровался, кто-то жал руку, но молодая женщина не реагировала, не отвечала на приветствия. Ей хотелось увидеть отца, припасть к нему, пока он был жив, а может — и не хотелось. Она и сама не понимала, чего ей хочется: бежать со всех ног, проклинать, плакать, целовать или просить прощения?

Света приехала в каком-то странном, непонятного цвета закрытом платье, длинном, гораздо ниже колена. Такую нелепую одежду заставлял носить великий отец. Она покорно подчинялась и всегда появлялась на «ближней» в таких несуразных, точно доисторических нарядах.

— Иди! — подтолкнул Николай Александрович. — Хоть на смертном одре он успокоится, увидев свою Светланку!

Прошло около часа, наконец, Света появилась.

— Я останусь с ним! — твердо сказала она. Глаза сталинской дочери были сухи, казалось, она находилась, где-то далеко-далеко, так далеко, что могла оказаться рядом с ним, с великим и никем до конца не понятым человеком. — Иду к тебе, папа! — прошептала Светлана и возвратилась к умирающему.

В это утро она поднялась раньше обычного, умылась, пошла готовить детям завтрак и вдруг каким-то животным чутьем поняла, что случилось непоправимое, что-то очень плохое.

Света часто готовила сама, не любила, чтобы по дому слонялись посторонние люди, пусть и приставленные помогать. После обычных семичасовых известий по радио не стали передавать утреннюю гимнастику, а вместо задорных маршей и задушевных песен зазвучала печальная музыка Бородина, потом струнный квартет играл Глазунова.

«Наверное, умер кто-то из членов ЦК», — подумала Светлана.

В начале десятого позвонил телефон, и Берия загробным голосом попросил приехать на «ближнюю». Тут-то и поняла она, что случилось непоправимое не с кем-то, а с отцом. Старый мир, привычный, знакомый, зашатался, стал рушиться, земля уходила из-под ног.

Берия ничего конкретного не сообщил, только попросил поторопиться, но ей стало ясно — отца больше нет, ведь иначе, как объяснить, что к нему в дом родную дочь приглашает чужой человек?

По дороге в Волынское, леденящий душу голос Левитана передал о тяжелой болезни товарища Сталина.

В Кремле в сталинском кабинете собрались Берия, Маленков, Молотов, Ворошилов, Булганин, Хрущев, Каганович, Микоян, Сабуров, Первухин, Поспелов и Суслов. Председательствующее место занял Берия.

На пост председателя Совета министров он предложил Маленкова, его первыми заместителями были названы четверо: Молотов, он же министр иностранных дел, Берия, возглавивший объединенное МГБ и МВД, военный министр Булганин и Каганович, которому досталось управление тяжелой промышленностью, транспортом и связью. Ворошилов пошел на Верховный Совет, Хрущев — на партию.

— А с Абакумовым что делать? Может, отпустим Виктора Семеновича? — неожиданно спросил Первухин.

— На хера он сдался?! — отозвался Хрущев.

— Пусть на нарах гниет! — зло добавил Берия.

— Предлагаю сократить состав Президиума Центрального Комитета, — проговорил Ворошилов. — На ХIХ Съезде Сталин в два раза состав расширил, понапихал туда много бестолковых людей.

— На хера нам эти брежневы, патоличевы! Пусть опыта набираются! — фыркнул Лазарь Моисеевич.

— Это понятно! — поддержал Маленков. — А у меня вот какое предложение: считаю полезным вернуть в нормальное русло трудовой распорядок, ни к чему эти ночные бдения. Установим график рабочего времени с девяти часов до восемнадцати. Это будет правильно, как в цивилизованном мире.

— Жить надо по-людски, а не задом наперед. Ночью нужно спать, а днем работать! — поддержал Молотов. — И еще одно упустили! Пока товарищ Сталин жив, предлагаю оставить его в Президиуме Центрального Комитета.

— Нет возражений! — за всех отозвался Лаврентий Павлович.

— А если он не умрет? — произнес Микоян, но так, что в комнате приутихли.

— Умрет! — отозвался Берия. — Светила не ошибаются. Кстати, предлагаю закрыть позорное, полностью надуманное дело врачей. Всех освободить и реабилитировать.

Юрий Брежнев узнал, что отца сняли, из газеты. Он отшвырнул «Правду», нервно прошелся по комнате и в отчаянии завалился на диван. Послезавтра семья Леонида Ильича должна была переезжать из Кишинева в Москву — а теперь зачем ехать?!

— Ничего хорошего не будет! — сам себе объяснил раздавленный известием юноша: быть сыном Секретаря Центрального Комитета — одно, а обычным студентом — совсем другое.

Юрий учился в Днепропетровске, в Технологическом институте, в Молдавию к матери приезжал на каникулы, а последний раз навещал в Москве отца.

— Москва ни с чем не сравнимый, прекрасный город! — прошептал несчастный студент. Он мечтал поселиться в столице. — Теперь так и останусь сидеть в дыре!

Валерия Алексеевна Маленкова с важным видом сидела напротив Нины Петровны. Подруги пили чай.

— Теперь все будет по-новому, — важно рассказывала Валерия Алексеевна. — Многое после Сталина предстоит переиначить.

— Видать, время пришло, — отозвалась Хрущева. — Мой только и твердит, что надо в корне жизнь менять!

— В корне, Нина, ничего не поменяешь, не так просто!

— Мужья разберутся! — отмахнулась Нина Петровна.

— Нет, мой без меня не проживет, я его голова!

— Ты умная, ты ректор, а я — больше по хозяйству.

— Теперь мне придется на всех приемах бывать, по командировкам с ним ездить.

— Помогай, помогай!

— Придется из института уходить.

— Как так?

— А что? — вскинула брови Маленкова. — Институт я на первое место вывела, пойди, поищи такой!

Валерия Алексеевна основательно расстроила Московский энергетический — на Красноказарменной улице высились монументальные корпуса, дом для преподавателей, студенческое общежитие. Она приглашала на работу ведущих профессоров, словом, создала серьезнейшее учебное заведение. За целеустремленность, безапелляционность и резкость Берия прозвал ее «Жандарм в юбке».

— У меня не только студенты обучаются, у меня науку вперед двигают! — продолжала ректорша.

— Не представляю, как ты справляешься!

— Все, Нина, хватит! Учебный год доведу и — прощайте.

— Жалко. Мне удобно, что ты там ректором, знаю, что мой Сережа не беспризорник.

— Какой он беспризорник, он наш лучший ученик! О нем в МЭИ легенды ходят.

От гордости за сына Нина Петровна покраснела:

— Весь в отца! Переживаю я за детей!

— А кто не переживает? — Валерия Алексеевна насупилась. — У нас тоже сплошные нервы, волин бывший звонить наладился. «Как ты себя чувствуешь? — спрашивает. — Я по тебе скучаю!». А у Волечки уже муж другой! А тот звонит себе, ни стыда, ни совести! И все под предлогом с ребенком общаться. Игоречек его знать не хочет, дедуля ему отец! Дочь, дуреха, слушает, отвечает. Я однажды трубку выхватила и прямо закричала: «Чего звонишь?! Чего тебе надо?!» А он: «У меня сын растет! Если что, я в суд пойду!» Такого негодяя еще поискать! Наглый, дерзкий, делает вид, что до сих пор в Волечку влюблен! Я уже хотела Георгию нажаловаться, но тут Сталин умер. Теперь-то звонить бросит, испугается, ведь Георгий Максимилианович стал председателем правительства! — самозабвенно проговорила Валерия Алексеевна.

— А может, пусть позванивает, все-таки он отец?

— Твоей Иришке мать часто звонит? — недовольно нахмурилась Маленкова.

— Вообще не звонит.

— А стала бы названивать, да в дверь стучаться, посмотрела б на тебя!

— Я б ее на порог не пустила!

— Так вот!

— Иришка думает, что она наша с Никитой Сергеевичем дочка.

— И правильно думает, и не надо разубеждать!

— Леонид погиб, когда ей два годика было, а Любу в тюрьму забрали.

— У тебя с Иришей все ладненько, а этот нахал танком прет! Ну я ему задам! — пригрозила Маленкова. — Вы к нам в гости в воскресенье собираетесь?

— Так похороны сталинские!

— Позабыла совсем!

— Как похоронят, так и приедем.

У учительницы катились по щекам слезы.

— Мы должны проводить товарища Сталина в последний путь! — заикаясь от горя, выговорила она. — Отдать свой долг! — Учительница захлебнулась в слезах.

Многие девочки, ученицы 10-го класса Барвихинской сельской школы тоже плакали.

— На прощание поедут только отличники, — сбивчиво продолжала классная руководительница. — Залетаева! — обратилась она к старосте. — Ты будешь старшей. В час сорок все должны стоять на остановке.

Аня Залетаева тоже плакала, ей было жалко Сталина. На школе и в каждой классной комнате висел траурный портрет.

— Так нечестно, — тихо сказала она, впервые осмелившись перечить учительнице. — Проводить товарища Сталина в последний путь все хотят, не только отличники!

— Да! Да! — загалдели ребята и обступили учительницу.

— Хорошо, всех возьмем! — глотая слезы, согласилась она.

— И Ваня Трофимов поедет, — добавила анина соседка с большой русой косой. — Он поправился и завтра в школу собирался.

Ваня Трофимов был образцовым комсомольцем, два с лишним месяца он болел коклюшем, но в комитете комсомола переизбрать секретаря не думали, Иван пользовался огромным авторитетом у ребят: справедливый, решительный.

— Если здоров, пусть идет, — согласился педагог.

— Как же мы будем без товарища Сталина! — всхлипнула румяная Нина.

— Не знаю! — выдавила учительница.

К станции в Одинцово дети Барвихинской школы приехали в набитом до отказа автобусе. Купив билет до Москвы, чудом втиснулись в поезд, где только и было разговоров о Сталине, о том, на кого же он всех покинул. В поезде — теснотища. Непонятно откуда взявшийся морячок, изловчившись, открыл грязное оконце (ведь окна в вагонах обычно не открывались) и свежий воздух одурманил пассажиров, многие косились на окошко, тянулись к нему. Никто тогда не думал об опасности, никто не предполагал, чем может обернуться этот угрюмый поход.

Шагая московскими улицами, под низким нахмуренным небом, не было в глазах радости, не осталось в сердцах надежды — непреодолимое горе разливалась вокруг. В вязкой кромешности, в удушливой скорби увязало все живое, и неумолимо раскручивалась спираль мертвого колеса, которое, как смерч, выло и летело над городом.

В восемнадцать часов доступ к телу закроется. Толпа стала еще больше, еще злее. Улицы разграничили поставленные поперек тяжелые грузовики. С помощью грузовиков и военных кордонов хотели справиться с лавиной, направить народ по заданному маршруту. Но с каждым часом людской поток становился менее управляемым, жестким. Толпа прибывала. Люди шли отовсюду, лезли из каждой щели, пробирались дворами, подъездами, крышами домов, подбираясь ближе и ближе к заветному месту. Человеческую массу спрессовывали тысячи вновь прибывших. Толпа окаменевала, внутри уже не получалось спокойно дышать, так вдруг сделалось тесно! Эту безумную, пока еще шевелящуюся громаду запечатали, точно консервы в металлической банке, бастионы каменных улиц, железные борта недвижимых военных машин. Своими податливыми телами люди врезались в попадавшиеся на пути препятствия и — давили, давили! — в конце концов, опрокидывая заслоны. Лавина клокотала и катилась дальше. Тысячами человеческих тел неудержимый шквал сокрушал преграды.

Толпа!

В ее гуще можно поджать ноги и не упасть. Она, как удав, намертво стиснув жертву, сама несла человека. Пленников оказалось тысячи тысяч — ни сбежать, ни улизнуть из цепких объятий! Дышать сделалось трудно, точно водолазу на глубине. Кто оказался ниже ростом, пропадал раньше — уперевшись в спину впередистоящего, зажатый со всех сторон, начинал задыхаться. Воздух безысходно кончался, и тогда, корчась в конвульсиях, побледневший, испускающий дух человек медленно съезжал вниз, под ноги, и уже пропадал навсегда. А если уж упал человек — ему не подняться, затопчут, додавят, пройдут по туловищу, по рукам, по лицу, прошагают крепкими подошвами со стальными набойками миллионы упрямых ног, и долго будут топать и топтать, подгоняемые немыслимым горем, устремляясь к нему, родному отцу, размазывая в прах все, что оказалось лежащим.

Толпа без разбора душила 10-б класс, девочек, мальчиков. Учительница, хилая низкорослая женщина в сером некрасивом платке и похожем на бесформенный балахон пальто, потерялась за спинами рослых мужчин и остервенелых женщин, рвущихся к гробу со Сталиным. Ее оттеснили от класса, отбросили, пихнули сначала вперед, потом назад, потом — она оступилась… и больше не увидела неба, толпа сомкнулась над ней, лишая зрения, лишая надежды, выдавливая из сердца последние капельки жизни.

У Ани тряслись руки. Безуспешно пыталась кричать идущая рядом с Аней подружка, ее сдавили так, что сердце должно было остановиться! Ваня Трофимов, стоящий за ней, нечеловечески посинел, придавленный соседями, которые инстинктивно искали простора и воздуха и еще сильней наседали. Измученное страданием лицо комсорга перекосилось, а очки, которые на уроках часто спадали с носа, переломились — теперь им некуда было падать — пространство вокруг опрокинулось, спрессовалось. Люди пропадали, не успев сделать спасительный вздох, задохнувшись в безвоздушной утробе скорби.

Кто оказался сбоку, смог выскочить: втиснуться в приоткрытую дверь, нырнуть в кривое, полуподвальное окошко, чудом вырваться из потока, пробравшись меж колес громоздких военных машин. Раскручиваясь, черный смерч уносил на тот свет невинные человеческие души.

Сколько же сердец погубили в тот скорбный день сапоги и ботинки, вышагивая по бесснежным булыжным дорогам, по бездыханным раздавленным телам? Сколько же сердец оборвалось в этом кошмарном душевороте? Скольких же утянул за собой в могилу вождь и учитель?!

— Умер, умер! — выли женщины. Утирали скупые слезы старики, всхлипывали малые дети и в ужасе просились к матерям на руки.

— Умер! — дрожали истеричные голоса, а люди в толпе продолжали падать и исчезать под слепо марширующими ногами.

— Нету! — сотрясалась в конвульсиях по великому Сталину рыженькая студентка, не зная, что толпа задавила ее восьмилетнего братика и растерзала, превратив в кровавое месиво, Зою Георгиевну, худенькую милую соседку.

Из динамиков, выставленных на улице, звучала заунывная музыка, и народ мер под ее трагическими аккордами, исчезал, проваливаясь в немые воронки смерти, устремляясь за своим страшным отцом, беспощадным демоном, суровым повелителем мира!

Траурные процессии не кончались, люди все шли и шли, и город сделался проклятым и несчастным.

Это не люди прощались со Сталиным, это он, Великий и Ужасный, прощался с ними, со всей своей бескрайней, голодной, измученной, запутанной, запуганной, разоренной, ослепшей от несчастий страной, со своей верной челядью, отравленной смердящим дыханием дракона.

Люди еще долго будут помнить о Сталине, долго не смогут позабыть его крепкое металлическое имя — Ста-лин!

Никогда не забудут.

В ночь на Мавзолее установили огромную гранитную плиту с величественной надписью: ЛЕНИН — СТАЛИН.

Похороны начались в десять утра. Под звуки печальной музыки из Колонного зала Дома Союзов генералы вынесли гроб, накрытый красным знаменем. Гроб установили на лафете пушки, а потом медленно, со скоростью неторопливого шага, пара белоснежных, с длинными гривами коней повезла лафет с телом генералиссимуса на Красную площадь. За лафетом медленно шли члены Президиума Центрального Комитета и родные покойного.

Как только катафалк двинулся, всю окрестность огласил неудержный плач. Скорее это был вой, сотни голосов взывали, завывали, оплакивая усопшего, чуть утихали и вновь рвались в воздух истошные вопли.

— Миленький, миленький, миленький, миленький! Верните, верните, верните, верните! А-а-а-а-а-а-а-а!!! — на все лады надрывались голоса.

— Заголосили! — поморщился Маленков.

— Семьсот плакальщиц привезли, — объяснил Берия. — Когда грузин умирает, без плакальщиц нельзя.

Женщины истерили до умопомрачения.

— Чем человек богаче, тем громче на его похоронах вой. Они за это хорошие деньги получают. Мы весь Тбилиси прошерстили. Плакальщица — это такой же уважаемый человек, как тамада!

— Рыдают крепко! — заметил Никита Сергеевич.

— Пусть повоют, чтобы он услышал! — ткнув рукой в сторону катафалка, выговорил Берия.

А выли по Сталину жутко, до содрогания, так выли, что человек мог умом двинуться.

— Тан-тин-та-та-та тарира-там-та-дам! — скорбно вступил оркестр.

— Умер наш отец, наш кормилец! — стонали истошные голоса.

На Красной площади траурная колонна остановилась. По обе стороны в почетном карауле выстроились военные. Мимо генералов, адмиралов и маршалов гроб должны занести в Мавзолей.

— В последний путь! — не смог сдержать возглас Главный маршал авиации Голованов.

Гроб приподняли с лафета, принимая на руки. Берия и Маленков, первыми из членов Президиума, каждый со своей стороны, подставили плечи. Им можно было не опасаться тяжести, крепкие, специально отобранные офицеры из управления кремлевской охраны независимо ни от чего удержат ношу на весу. За Маленковым и Берией к гробу пристроились Молотов, Каганович, Булганин, Хрущев, Микоян и Ворошилов, они стояли поочередно, между силачами-военными, придерживая тяжесть руками в теплых перчатках. Члены Президиума застыли в ожидании команды нести покойника дальше. Было холодно, но все, кроме военнослужащих, стояли без шапок.

И вот Сталин поплыл над стотысячной толпой. Отлакированный до глянца гроб плавно достиг Мавзолея. Члены Президиума отняли замерзшие руки — дальше уже другие справятся, определят, куда его девать, а сами устремились наверх, на гранитную трибуну, чтобы поскорее обратиться к народу, произнести последние трогательные слова. Офицеры с глухим звуком опустили ношу на каменный пол.

И вот они на Мавзолее: Берия, Маленков, Молотов, Хрущев, Булганин, Ворошилов, Каганович, Микоян, заместители председателя правительства, Секретари Центрального Комитета, крупные военачальники, передовики производства.

Первым, как председатель похоронной комиссии, говорил Хрущев. Потом слово принял Георгий Максимилианович Маленков, который зачитал короткую речь. За ним выступили Молотов, Берия, рабочий передовик Пригожин, учительница Иванова, колхозник-грузин Панадзе. Речи у всех оказались недолгие, похожие одна на другую. Ораторы клялись продолжать великое дело Сталина, обещали не подвести, быть еще строже, еще сплоченнее, еще бдительнее, клялись в верности социалистическим идеалам и Коммунистической партии. Несколько раз в речах упоминалось имя Владимира Ильича Ленина, чего не случалось уже многие годы.

Митинг быстро закончился. Члены Президиума расцеловали высохшую за эти трагические дни Светланку, пожали нетвердую руку мало вменяемому генералу Василию Сталину, который под действием алкоголя и успокоительного с трудом держался на ногах, и — свобода! Свобода!!!

— Отмучились! — ухмыльнулся Каганович, сплюнув на булыжную мостовую Красной площади.

Чего она только не перевидала на своем веку, эта площадь: и парады, и гулянья, и фейерверки, и смертоубийственные драки, и мятежи, и казни, а торжественных похорон сколько? Как похоронят кого, так на другой день и позабудут, точно и не было на свете усопшего героя. Вот разве что Ленин Владимир Ильич, благодаря заботам товарища Сталина, подольше в памяти людской задержался, а теперь и сам Сталин почил. Кому же он своей памятью будет обязан? И будет ли?

— Все! — покинув Мавзолей, выдохнул Анастас Иванович Микоян. Он один так и оставался без шапки, хотя остальные, чтобы не простудиться, давно нацепили теплые головные уборы.

— Кончилось! — расправляя на груди пушистый мохеровый шарф, вздохнул розовый от перенапряжения Маленков.

— Что кончилось?! — весело отозвался Берия и хлопнул приятеля по плечу. — Что, Максимыч? Все только начинается! — и он с азартом отфутболил к кремлевскому колумбарию еловую шишку, попавшуюся под ноги.

Удар получился знатный, шишка с силой ударилась о кирпичную кладку и развалилась на мелкие кусочки.

— Футбол! — воскликнул Лаврентий Павлович, и подобрав для удобства брючины, оказался у следующей шишки. — Лазарь, тебе пас!

Лаврентий Павлович, замахнулся, чтобы совершить мощный прострел. Каганович, чуть присел, готовый принять, лицо его азартно сияло. Булганин, сорвался с места, подскочил к вратарю и встал на подхвате.

Охранники, стоящие в сторонке, участливо улыбались.

— Хватит чудить! — остановил весельчаков Молотов.

— Не дает играть! — напоследок вдарив по шишке, отозвался Берия. — С днем рожденья тебя, Вячеслав Михайлович! С похоронами чуть про твой праздник не позабыли!

— Вот ведь как совпало — в мой день рожденья Сталина хороним! — проговорил Молотов.

— Ну что, Егор, едем именины праздновать?

— Нет, Лаврентий, я не пью, вот где у меня эта выпивка! — показал под горло Георгий Максимилианович.

— А мы с Булганиным напьемся! — игриво продолжал Лаврентий Павлович. — И за твое здоровье, между прочим, пить будем!

— Пейте, сколько хотите, а я домой. Отлежусь, надо в себя прийти. Сердечно поздравляю, Вячеслав Михайлович!

— Спасибо! — отозвался Молотов. Щеки его порозовели, и весь он выглядел как начищенная медаль.

— Упокоился, слава Богу! — взглянув на Мавзолей, выдавил Маленков и в сопровождении Ворошилова и Кагановича двинулся к машине.

А гроб с телом усопшего вождя, примостившись у дальней стены склепа, так и остался стоять на полу с закрытой наглухо крышкой. Придет час, появятся санитары из Лаборатории № 1 и увезут мертвеца с собой — ведь неизвестно, сколько времени в Гусь-Хрустальном будут лить стеклянный купол и сколько времени уйдет на реконструкцию зала-усыпальницы. Под присмотром лаборантов покойник сохранней будет. Доступ в Мавзолей откроют с первого мая, а пока из Сталина Иосифа Виссарионовича изготовят выставочный экспонат или, выражаясь языком научных сотрудников, — «шкатулку». Так что покатается еще товарищ Сталин по Москве-матушке, попугает ворон.

Эти похороны были угрюмые и малолюдные, лишь родственники собрались на кладбище и еще пришли учителя из школы, от Барвихинского сельсовета никого не прислали. Советская власть выдала на поминки по сто рублей на покойника. Сельсовет помог с гробами и материей, которой отесанные на скорую руку деревянные ящики для усопших украшались. Ребята и девочки смотрелись в гробах нелепо, как-то не по-человечески.

— Жить бы им да жить! — промямлил потрясенный смертью учеников директор сельской школы. — Все молодые, красивые! — сглатывал слезы он.

И действительно, лежали дети в гробах как живые, лишь Ваню Трофимова хоронили с закрытой крышкой, от легочной болезни он не просто стал синим, а сделался совершенно неузнаваемым, почернел, опух. Классная руководительница лежала в отбитом белым ситцем гробу, с виду смертью совсем не тронутая, казалось, сейчас откроет глаза и начнет поучать. Хорошая она была женщина, не стервозная, преподаватель математики.

Анюта Залетаева стояла в первом ряду и плакала, после того трагического дня она никак не могла успокоиться, так и считала себя виноватой в смерти одноклассников.

Никто не сказал прощальных слов, да и что говорить? Родители усопших напоминали тени, замерли, ничего не понимая, ни на что не реагируя.

В стельку пьяный Олин отец надрывно закричал:

— Проклятый Сталин!

Его тут же подхватили и увели в сторону, где дали еще выпить, и еще, и еще, и он уже не кричал, и даже ничего не говорил, а тупо глядел перед собой остекленевшим взглядом и плакал.

— Начинайте! — выдохнул школьный директор и покосился на ближний гроб, в котором лежала Тонечка. Тоня была живая девочка, всегда смешливая, задорная. Колокольчиком звала ее мама.

Деревянные крышки водрузили на покойников, прибили, сильные руки подхватили печальную ношу и понесли к черным дырам могил. Кругом плакали.

— Ванечка, Ванечка! Откройте! Я хочу посмотреть на сына! — завопила за ночь поседевшая мать Вани Трофимова и бросилась наперерез к процессии. Ее пытались остановить, отвести в сторону, утешить. Но разве утешишь человека, тем более родную мать, когда разрывается сердце? Несчастней других родитель, переживший собственного ребенка. Гроб с Ваней поставили на землю, открыли.

— Это не он, не он! — голосила несчастная мать. — Где мой мальчик, отдайте!

Покачиваясь на толстых веревках, один за другим пропадали в безымянности подземелья человеческие останки, а люди, продолжая скулить и всхлипывать, подбирались ближе к покатым ямам, чтобы бросить на гроб пригоршню сырой земли, бормоча что-то душевное и бесконечно доброе. Исполнив последний обряд, бережно поддерживая друг друга, живые уходили с погоста, для того чтобы снова и снова возвращаться сюда, и баюкать в кромешной тьме безмолвия своих дорогих и любимых деток.

Кладбище опустело, и лишь еловые ветки, сложенные домиком на каждой могилке, чуть шевелились от скорых порывов ветров. Умопомрачительно пели птицы, чирикали, пищали на все голоса. Ни к чему была их весенняя радость, совершенно некстати. Снега, которые полторы недели без остановки сыпались на землю, устали, остановились. В лютой зиме что-то сломалось, холода отступили, и ветер, вчера еще злой, пронизывающий, до исступления леденящий, оступился и сник, словно сочувствуя несчастным, лежащим рядком на крохотном сельском кладбище.

Над церковью ударил колокол, грустно, надрывно: Б-у-у-у-м!

Потом второй раз: Б-у-у-у-м! Третий, четвертый — б-у-у-у-м, б-у-у-у-м, б-у-у-у-м!

Кладбище тонуло в сиреневой дымке оттепели, а слезы текли по щекам и не хотели останавливаться.

В один пакет буфетчица Нюра положила батон докторской колбасы, полкило российского сыра, вырезку и килограмм молочных сосисок. В другой, бережно обернув, поставила две бутылки дефицитной «Столичной». Предназначалось это Андрею Ивановичу. Спецбуфет располагался в закутке на первом этаже Московского городского комитета партии и имел дополнительный вход с улицы. Туда-то на закрытом пикапе заруливал Тимофей, и самолично тягал ящики с продуктами. Не каждый руководитель имел право получать здесь паек, недавно переименованный в продуктовый заказ, но каждый в здании на Тверской, а ныне улице Горького, знал о его существовании. Букин не был приписан к буфету, он его курировал, не сам буфет, а его работников. Шел четвертый год, как Андрей Иванович был прикрепленным у Хрущева, поэтому весь штат горкома негласно попадал под контроль офицера госбезопасности.

Буфетчица Нюра посмотрела на стену, где по центру висел Сталинский портрет в черной траурной рамке:

— Иосиф Виссарионович, товарищ Сталин! — прошептала она, содрогнувшись в беззвучных рыданиях.

В дверь громко постучали. Нюра вытерла заплаканные глаза и поспешила открывать. В комнату влетел Букин.

— Бутерброды и чай! — скомандовал он. — Живей, Нюра, живей! Товарищ Берия и товарищ Булганин приехали!

У Нюры все было наготове: закипающий чайник бухтел на плите, малосольная семга с самого утра была нарезана одинаковой толщины кусочками и завернута в хрустящий пергамент. Оставалось лишь помазать маслицем хлеб и аккуратно разложить рыбку. А бутерброд с сыром сделать — чего уж проще?

— Где подавальщица?! — озираясь, негодовал Букин. — Ведь сказал, чтоб сюда бежала!

Полноватая, тридцатилетняя Лида неслась из столовой в наглаженном белоснежном переднике, надетом поверх темно-серого, ниже колена платья и таком же безукоризненно белом чепце.

Чай был заварен, бутерброды ровненько выложены на блюдо. На рыбку буфетчица поместила тонюсенькую дольку лимона. Лида жадно схватила поднос и развернулась к двери, широко распахнутой Букиным. Шагая через две ступеньки, Лида затопала по лестнице, при этом ни одна капелька заварки не выплеснулась из пузатого чайника, ни одна серебряная ложечка не звякнула о хрустальное стекло стакана. Поднос точно прилип к железным лидиным рукам, непререкаемо замер, и неважно, наклонялась ли женщина вперед, вбок или в сторону — за поднос можно было не беспокоиться, он доставлялся в целости и сохранности.

Светлане пятый день снился отец. Лицо его не было строгим, оно было открытым, по-отечески добрым и в то же время — несчастным, очень несчастным. В одну из ночей Света внезапно проснулась и стала в темноте искать отца, так реален был сон.

— Папа, папа! — позвала она, включила настольную лампу, и тут же поняла, что это сон, что папа — умер, и больше никогда его не будет рядом. Хоть отец и бывал с ней строг, а подчас жесток, все равно оставался отцом, родителем, но любовью к нему Света воспылала только сейчас, после смерти, и любовь эта, крепнувшая каждый день, стала преследовать ее.

Света никому не говорила о снах, не решалась сказать. Она понимала, что отец на этом свете лишний, никому не нужный, никому, кроме дочери. Вася не был способен на любовь, он все утопил в вине — и хорошее, и плохое. Брат сделался похожим на отца, но только не на настоящего отца, который был велик, широк и страшен одновременно. Вася потонул в отцовском величии, превратившись в его ржавый отзвук, в его бестелесную тень, и одним видом своим раздражал бывших папиных соратников и оруженосцев, которые, дорвавшись до власти, никак не могли всласть навластвоваться. Никому теперь не было дела ни до Иосифа Виссарионовича, ни до его несчастного сына, ни до дочери.

— Я впервые товарища Берия так близко видела, — хвасталась подавальщица Лида. — Он так улыбался — просто душка!

— Если б на меня взглянул, сердце б в пятки ушло! — поежилась буфетчица. — Я всех боюсь! — и принялась разливать по стаканам чай. — Ты, Лид, Хрущева боишься?

— Само собой. При мне он одного начальника так отчитал матом! Тот, солидный дядечка, седой, а пятнами со страха пошел. Стоит, мычит, как глухонемой, потом, чуть не плача: «Простите, простите!» А Хрущев ему: «Бог простит, твою мать!» Во как! — с выражением выдала подавальщица.

— Ох, я б со страха умерла! — заохала буфетчица.

Горкомовский спецбуфет был завален всевозможными продуктами, заставлен ящиками со спиртным. Начальник Хозуправления выдавал дочку замуж, вот и навезли сюда всякой всячины. При помощи ворчливого Тимофея и рукастой Лидки кое-как распихали свертки по углам, освободив подход к плите, ведь постоянно требовалось носить начальству чаи и бутерброды.

Нюра залезла в какую-то только ей известную глубинную полость шкафа, вынула батон колбасы и разрезала пополам.

— Нам! — объяснила она. — И еще конфетки!

К колбасе буфетчица прибавила десяток конфет. Лида спрятала конфеты под подкладку сумки, а колбасу запихнула за пазуху.

— Начальники жируют, а мы что, не люди? — кивнув на ящики и коробки, возмутилась подавальщица. — В магазинах один консерв.

— Понемногу брать можно, не заметят, — заключила Нюра и тоже стала прятать колбасу. — Вчера всю излапали и сегодня лапать начнут! — вспомнив про милицию, дежурившую при входе, вздохнула девушка. Поправив платье, буфетчица хлопнула себя по бедрам:

— Вроде схоронила. А мне Андрей Иванович нравится! — неожиданно призналась она.

Лида уставилась на подругу:

— Дура ты, Нюрка! Вышла бы за нормального парня, за своего, а то — Андрей Иванович! Сегодня Андрей Иванович, а завтра скажешь — Хрущева люблю!

— Что ты, Лидка!

— Да, да, да!

— Отстань, дура! — отмахнулась Нюра. У нее сжалось от обиды сердце, ведь призналась в самом сокровенном! Сколько ночей не спала, грезила о любимом. На глаза навернулись слезы.

— Люби кого хошь! — взглянув на расстроенную подругу, смирилась Лида. Она встала, надела мешковатое пальто и закуталась в огромный теплый платок.

— Ты похожа на чудище! — хмыкнула Нюра.

— Сама — чудище! Закрывай! — скомандовала Лида и подхватила сумку.

— Ничего не забыли? — озиралась буфетчица. — Где ключи-то? Тута нету, а тута? — ковырялась в поиске ключей Нюра. — Да вот они где! — выудила объемистую связку девушка.

— На улице метет, — сказала закутанная, как полярник, подавальщица. — Будем с тобой как белые медведи.

— Боюсь, чтоб не лапали, — распереживалась Нюра. — Что за люди, всю излапят и еще хотят!

— Идем, копуша!

— Идем. Я колбаску в чулок приткнула, не найдут, как думаешь? — опасливо спросила буфетчица.

— Не найдут.

— Все-таки перепрячу, — засуетилась Нюра. Она завозилась, распахивая пальто.

Лида недовольно смотрела на ее торопливые движения.

— Так-то лучше! — закончив, успокоилась буфетчица и хихикнула: — Вместо сисек будут колбасу щупать!

Нина Петровна была занята. Весь день она ходила по дому, давала распоряжения, суетилась, но хлопоты были приятные: из угловатой, неуютной дачи в Ильичево Хрущевы перебирались в шикарный Огаревский особняк, который стоял на противоположном берегу Москвы-реки. Несколько дней назад состоялось решение Правительства, по которому Никите Сергеевичу предоставлялась новая дача за городом. Дом этот оказался куда просторнее прежнего, с многочисленными холлами, террасами, светлыми комнатами, парадной мраморной лестницей. Все тут выглядело основательно и монументально. И участок громадный — конца и края нет. Левее дома начинался фруктовый сад, окруженный живописными полянами, а за полянами — настоящий лес, с дубами и елками, да такой дремучий, что можно ненароком заблудиться. При въезде на территорию стоял амбар, наскоро превращенный в гараж, в стороне, просматривалось здание для обслуживающего персонала, переделанное из княжеской церкви. Наискосок к центральному входу, возвышалась выкрашенная в голубой цвет горка, перед горкой зимою обычно заливали каток. Минут восемь-десять и можно, прогуливаясь, оказаться у реки.

В отличие от Ильичево, огаревский дом не был из вновь отстроенных, а возводился как загородная резиденция московского генерал-губернатора, родственника императора, аристократа и богача — просторный, торжественный. Одно время тут жила сестра Ленина, потом заселился секретарь Московского горкома Щербаков. После его смерти особняк пустовал. Хотели передать его Булганину, но почему-то не сложилось, и вот он достался Никите Сергеевичу.

— Спасибо скажешь! — выговорил Берия. Это он дал указание готовить резиденцию под Хрущева.

Но не только большим человеческим спасибо Никита Сергеевич отблагодарил друга. Прихватил он чуткому товарищу бутыль рябины на коньяке собственного приготовления, свиной окорок, который коптили с вишневыми веточками и душистым перцем по рецепту житомирского кулинара Попенко, привез Лаврентию Павловичу застреленного на охоте молодого олененка, дюжину зайцев и двух бобров. Бобров в последнее время даже очень стали кушать. Бобровое мясо было жирновато, но нравилось Хрущеву куда больше деликатесной водяной крысы нутрии. Непросто угодить всесильному министру! Никита Сергеевич суетился, раскладывая на маршальской кухне охотничьи трофеи.

— Напер! — оглядывая дары, довольно отозвался Берия и усадил Никиту Сергеевича выпить по рюмочке.

— Дом-то нравится?

— Еще бы!

Вещей у Хрущевых имелось немного: одежда; всевозможная кухонная утварь — сковородки, кастрюли, тарелки, чашки, чайники; из мебели — две детские кроватки, бамбуковое китайское кресло-качалка, да три сундука с постельным бельем и скатертями. Изобиловали бесполезные вещи — бессмысленные сувениры с дарственными надписями, выбрасывать которые не поднималась рука. А еще были книги, четыре высоченных до потолка шкафа. Никита Сергеевич любил читать, с юности его тянуло к печатному слову, и даже сейчас, допоздна просиживая на работе, он не бросал чтение, читал запоем, особо любил Некрасова, Максима Горького, Михаила Шолохова, на все лады расхваливал украинского прозаика Корнейчука, который, словно послушный партийный горн, воспевал успехи социализма, оправдывая и объясняя самые неприглядные ошибки в ретивой советской истории.

Нина Петровна оглядела книжные полки: все книги требовалось достать, разложить на стопки, перевязать. С книгами получалось много мороки, но к переезду готовились основательно, старались ничего не забыть, а лишнее раздать или выбросить. Ненужного всякий раз оказывалось чересчур много — как начнешь разбирать, в хламе задохнешься! Лишь мама Никиты Сергеевича, вслед за сыном прибывшая в Москву, всякую вещь считала очень даже нужной, и выкидывать или отдавать жалела.

— Да что мы, богачи, в самом деле?! — возмущалась родительница. — Ценностями бросаемся! Это нам ой как пригодится! — и незаметно, чтобы не попасть на глаза невестке, стаскивала то одно, то другое в свою комнату и удовлетворенно вздыхала: — Спасла! Нинка-то ничего не жалеет, по миру нас пустит! — Правда, схоронить от упрямой Нины Петровны удалось далеко не все.

Сегодня снова занимались сортировкой.

— Зачем дряхлое барахло за собой таскать? — откладывала старье Нина Петровна.

К счастью, маму Никиты Сергеевича с огромным тюком в руках, который она наотрез отказалась отдать, уже перевезли на новое место, но поселили бабушку не в княжеском доме, а в стороне, за садом, где стоял небольшой бревенчатый сруб.

— Здесь мне спокойнее будет, — призналась сыну Ксения Ивановна. — Я в мраморных хоромах с ума сойду. Буду к вам в гости ходить, а лучше вы ко мне! — тараторила бабуля.

Нина Петровна обрадовалась, когда эту новость узнала.

С отъездом мамы Никиты Сергеевича сборы пошли веселей. Не складывались у невестки отношения со свекровью — в принципе, это дело житейское.

По большому счету, в новый огаревский дом можно было ничего, кроме книг, не брать. Госдача от начала и до конца укомплектовывалась казенным имуществом, как правило, трофейными дорогостоящими вещами. На любой, даже очень придирчивый вкус, на складах Хозуправления необходимое находилось: и мебель изысканная, и картины в золоченых рамах, и ковры тонкой ручной работы, и невообразимые вазы, и разнообразные сервизы. А сколько хрустальных люстр! Добра из Германии вывезли немерено.

Переезжали Хрущевы нечасто. На Украине прожили шесть лет, а в конце сорок девятого товарищ Сталин Никиту Сергеевича снова в Москву возвратил. Семикомнатная квартира на улице Грановского за Хрущевым с 1945 года была закреплена. Как руководителю Москвы, загородную дачу в Ильичево предоставили. И вот теперь — княжеский дворец!

После смерти Сталина Нине Петровне стало понятно, что статус мужа изменился, стал супруг ее совсем большим человеком, прибавилось охраны, обслуги.

— Морозец-то отпустил, — проговорила горничная.

И действительно попустило, минус один, не более. Еле различимая дымка парила в воздухе. Так всегда бывает, когда теплеет. Снег осел, сделался грубым, неряшливым. Природа освобождалась от холода.

— Задышала земля, — отозвалась Нина Петровна. — А вспомни, как февраль лютовал, казалось, камень вымерзнет!

Люба счастливо улыбалась:

— Надоела зима.

— Любонька, а, Любонька, скажи, дети ели? — забеспокоилась хозяйка.

— Кушали.

— Илюша хорошо поел?

— Хорошо. Котлетку скушал куриную, а пюре немного оставил.

— Не голодный, точно?

— Не-е-е! — замотала головой горничная.

Нина Петровна удовлетворённо кивнула.

— Теперь, Любонька, в спальню пойдем, там пособираем. Скажи, чтобы пустые коробки туда несли.

— А кабинет? — показала на дверь Люба. — Там-то не были!

— В кабинете Никита Сергеевич сам приберет, он там ничего трогать не разрешает.

С обратной стороны кремлевской столовой, той, где готовили не высшему руководству, а всем рангом ниже, в узком кабинете с низкими кирпичными сводами, имеющим одно единственное продолговатое окно, выходившее в глухой каменный двор — крошечное пространство между стоящими почти вплотную зданиями, сидели два генерала.

— Что будет? — с сильным кавказским акцентом, печально проговорил седовласый генерал-грузин.

— Несладко будет, — отозвался генерал помоложе, сидящий за письменным столом, сухой, длинный, с острым насмешливым взглядом. На его гимнастерке красовалась внушительная орденская колодка, но похоже, не он был среди них старший. И генерал за столом был грузином.

— Как бы, Ваня, нас с тобой за порог не выставили, — продолжал пожилой толстяк.

— Лаврентий Павлович не даст. Золотой человек! — с ударением отвечал зав столовой.

— Лаврентий Павлович замечательный человек, да только ему могут подхалимы напеть, голову задурить, время, сам знаешь какое, точно пожар кругом! — с опасением высказался старший.

— Ты, Роман Андреевич, не кошмарь, не пропадем!

— Тебе легко говорить, ты кремлевской столовой заведуешь, на тебя внимания не обратят, а я то в Кремле кручусь, закупаю, то по булганинским домам с харчами мотаюсь.

— Николай Александрович нынче в чести, с ним не пропадешь.

— Меня любит. Знает, что я к нему от Иосифа Виссарионовича пришел! — добродушно отозвался сталинский снабженец. — Пару раз я Маленкову продукты возил, жена у него — цербер, там точно не задержусь. Хорошо Булганин меня к себе тянет. Посадит напротив, обстоятельно объяснит, что требуется. Любит покушать!

— Радуйся! — отозвался бывший сталинский шашлычник.

— А ведь Георгий Максимович председателем правительства стал, а не Булганин и не Берия! — тихо добавил Роман Андреевич.

— Георгий Максимилианович! — поправил Ваня.

Седой генерал осекся.

— Смотри, не путай!

— Вырвалось! — поежился снабженец.

— Каждому ясно, что за главного теперь товарищ Берия, — разъяснил шашлычник.

Лаврентий Павлович с каждым днем набирал силу. Являясь первым заместителем председателя правительства, он требовал у министров отчета по любым вопросам, и областные начальники стояли перед ним навытяжку, все побаивались его взрывного характера, но и вопросы он решал без проволочек. Берия стал центром принятия решений. Предсовмина Маленков каждый день бывал у министра внутренних дел, и Хрущев с Булганиным к нему торопились.

— Георгия Максимилиановича я на все сто уважаю, но Лаврентия Павловича, уж извиняюсь, гораздо больше! — поддержал выводы товарища Роман Андреевич.

— Когда я на «ближней» жарил, после товарища Сталина сразу Берии шашлычок подносил, а потом — Маленкову. Авось не забудут! — вздохнул зав столовой.

— Лаврентий Павлович с тобой завсегда ласковый был, и Маленков тоже. А я иной раз перебарщивал, засиживался с правительством за столом, теперь себя ругаю. Но ведь сам Сталин меня звал! Два раза сильно напивался, может, наговорил лишнее — не помню! А однажды случайно Хрущева толкнул! — уныло выговорил старый грузин. — Из-за этого особо мучаюсь.

— Хрущев против Лаврентия Павловича пустышка, без команды не пикнет, а товарищ Берия своих в обиду не даст, — имея в виду себя и пожилого товарища, заключил орденоносный шашлычник.

— Все равно как-то неудобно!

— Булганина держись!

— Обеими руками держаться буду!

— А Георгий Максимилианович государственник, он на мелочи размениваться не будет, — продолжал размышлять завстоловой.

— Дай-то Бог, дай-то Бог! — запричитал Роман Андреевич. — У меня, знаешь, еще и возраст не подходящий. Мы с Иосифом Виссарионовичем одногодки, это ты молодой.

— Я молодой? — отмахнулся шашлычник. — В следующем году пятьдесят.

— Мне в январе семьдесят два стукнуло! — Закупщик стал мотать седой головой.

— Не трясись, не до нас теперь!

— Как сказать, как сказать! — сокрушался снабженец. — Я для тебя тушенки оленьей припас и омулей отборных. Прямо светятся!

— Северную рыбку уважаю.

— Шофера ко мне подошли.

— Сделаю. Вот и кончилось великое царствование! — тяжело вздохнул генерал-шашлычник.

— А Валеньку куда дели?

— На дачу к Василию Иосифовичу отрядили, она Васю с малолетства знает.

— Это правильно, ведь столько лет с Хозяином под одной крышей.

— Все плачет по нем, убивается.

— Слезами горю не поможешь!

— Говорят, ее за штат МВД вывели, сказали, органам не соответствует. Значит, и зарплата теперь будет другая.

— Вале это неважно — детей нет, мать с сестрами похоронила.

— То да, то да! Она Васе зарплату несла, — уточнил пожилой генерал-грузин.

— Дуреха! Васька все прогуливал.

— Говорила, у него детишки.

— Детишки! — скривил лицо шашлычник. — Нагуляется с бабами, уже и не знает, кто от него понес. Последнее время не просыхал!

— Как бы нас с тобой за скобки не поставили! — снова забеспокоился закупщик. — Мне, как генералу, тройную зарплату в конверте дают, ну, ты знаешь! Машина на работу возит, дачка в «Соснах» положена, кремлевская поликлиника. Как всего этого лишиться?

Сидящий напротив хмурился.

— Как бы Маленков своих не понапихал, — распереживался снабженец. — На спецбазу нового директора сунут, и, считай, мне приговор!

— Не до нас им, объясняю! — раздраженно высказался завстоловой.

— А Хрусталева куда?

— Его заместителем коменданта Кремля назначили.

— Значит, не разбазариваются кадрами.

— Поглядим. Я при генералиссимусе, считай, десять лет на шашлыках простоял.

— Я при нем — двадцать два! — с гордостью отчеканил Резо, переименованный в Романа Андреевича. Это он вызвал из Гори шустрого Вано, сына старшего брата, и определил на шашлыки. Месяц Вано стажировался в доме у Берии, бериевский повар награждал неотесанного провинциала подзатыльниками и трехэтажным матом, но делу научил. Скоро Вано так разжарился, что перещеголял наставника. Чего только он на мангале не исполнял — что хотите, то и сделает, и, главное, исправно информировал Лаврентия Павловича обо всем, что творилось на «ближней»: и про обслугу писал, и про охрану, и про подвыпивших великих гостей, и даже — про самого Сталина!

— Прорвемся! — хмуро процедил шашлычник.

— У тебя выпить найдется, Ванечка?

— Есть, Роман Андреевич, выпить есть!

По паспорту Вано писался Иваном Андреевичем. Так на русский манер все грузины друг друга величали. К русским именам товарищ Сталин особое пристрастие имел, собственно, он такой порядок и завел — на русский лад земляков переделать, новые имена проставлял самолично. Был у него при бане шустрый Гагик, его Сталин сначала именовал Жориком, а потом, приглядевшись к суетливому банщику, стал называть Славиком.

«Я знаю, кому какое имя подходит!» — говаривал вождь. И еще категорически запретил разговаривать меж собой на родном языке.

«Мы русские люди!» — часто повторял генералиссимус.

— Чего сидишь, как истукан? Наливай! — прикрикнул на младшего Резо.

Сталинский шашлычник залез в ящик стола и извлек оттуда бутылку коньяка «Енисели», потом выставил на стол стаканы.

— Помянем Иосифа Виссарионовича! — разливая, с придыханием проговорил Ваня-Вано.

Пожилой духанщик аккуратно приподнял стакан:

— Не чокаемся! — предостерег он.

— Пусть земля ему будет пухом! — проговорил завстоловой.

— Какая земля! — сокрушался Роман Андреевич. — Эх, родной ты наш Иосиф Виссарионович!

Обычно брат видел сестру, когда по наказу матери завозил ей борщи, котлеты и всякие другие кушанья. Возвращаясь из института, он попутно заезжал на Грановского, заносил собранную мамой корзинку и уходил. В этот раз остался попить чая. Ворчливый водитель его достал — всегда всем недоволен, про все выспрашивает, всюду нос сует, и вообще человек был неприятный.

— Рада, скажи маме, чтобы мне водителя заменили. Иван Клементьевич просто замучил меня: нудит, зудит, все ему не так!

— У меня такой был! — припомнила сестра. — А почему сам маме не скажешь?

— Не хочу лишних разговоров, начнет выспрашивать: что да как? Ты скажи между делом, так складней будет.

— Скажу! — пообещала сестра. — Как у тебя в институте?

— Овладеваю. Хочу ракетами заниматься, с отцом переговорил, он не против.

— Первый курс самый тяжкий, — предупредила Рада.

— Я все предметы назубок знаю! Сейчас к профессору Котельникову хожу, в сектор работ по спецтехнике. Он обещает меня на Медвежье озеро отвезти, там вычислительный центр построили.

— Далеко это?

— Километров двадцать по Щелковскому шоссе. Там радиотелескоп будут ставить.

— А группа твоя как? — интересовалась сестра.

— Нормальные ребята.

— Подружился с кем?

— Мне, Рада, на занятия времени не хватает, а ты говоришь — дружить! — отставляя чашку, выговорил Сергей. — Я с преподавателями общаюсь, это для головы важней! — и студент со значением постучал себя по лбу. — Поеду я. Не забудь про моего дурного водителя маме сказать.

— Не забуду! Всех от меня поцелуй, — на прощание попросила сестра.

Сергей ушел, а Рада поспешила делать прическу, прихорашиваться, вечером с Алексеем они собрались на балет.

На заседании Президиума Центрального Комитета было душно, не спасали ни открытые окна, ни включенные на полную мощь вентиляторы, они лишь однообразно гудели, гоняя по помещению теплый воздух. Во главе стола сидел Маленков.

Ворошилов говорил о непростой ситуации, возникшей в отдельных городах, где прямо-таки шел разгул преступности. Невозможно было горожанину ночью выйти на улицу: грабили, убивали. Милиция не справлялась.

— Расстреливать надо, а не миндальничать! Жуков в Одессе криминал за неделю перестрелял, а мы все рассуждаем! — раздраженно высказался Каганович.

Бывшему министру внутренних дел Круглову был объявлен выговор, однако он продолжал командовать милицией, оставаясь первым заместителем у Берии.

— Оружия после войны осталось много. В какие только руки оно не попало, — оправдывался Круглов.

— Сажайте! — скривился Молотов. — Что вас, учить?!

Нехорошая обстановка складывалась в стране с продовольствием. Чтобы порадовать вождя, в 1948 году, на два года раньше Англии, в СССР отменили карточную систему и раструбили об этом на весь мир, однако заполнить товаром полки магазинов, удовлетворить хотя бы минимальные потребности населения не удавалось. Первобытный труд деревни был по существу рабовладельческим, люди работали, чтобы не умереть с голода. Еще не ясно, кому жилось лучше — с утра до вечера гнувшему спину на государство, не имеющему никаких прав, а лишь обязанность давать стране хлеб и мясо батраку-крестьянину или заключенному, вкалывающему на «ударных стройках», за госсчет получавшему баланду и крышу над головой.

При карточной системе, которая за годы невзгод и лишений была отлажена до мелочей, люди хоть как-то ели, не помирали от голода. А после отмены карточек, когда продовольственное обеспечение перевели на фабрики, заводы, в предприятия и учреждения, образовалась группа лиц, новой системой снабжения не охваченная. Где возьмет пропитание инвалид, который работать не может? Отделы соцобеспечения за указаниями правительства не поспевали. А иждивенцы? А старики, не способные трудиться? Такие лишенцы шли в райкомы партии, там, чем могли, помогали, но, по-честному, кое-как помогать получалось. Полуголодные оставались люди, а некоторые совершенно без средств к существованию. И с командировочными чехарда. Кто командировочного, приехавшего на день-два, на дотацию поставит? Перебивались, конечно же. Даже работников дипломатических миссий задел дефицит с продуктами. Распределитель отпускал американскому послу пятнадцать куриных яиц в месяц, а его жене — десять. Этих яиц не хватало даже для полноценной яичницы. Обратившись в МИД, который передал просьбу дипломата в Министерство сельского хозяйства, для посла наконец закупили кур и петуха. Во дворе посольской резиденции сколотили курятник и куры стали нестись, ведь отовариваться на рынке даже самому послу было слишком накладно. Для дипломатов открыли магазин с твердыми ценами, однако там завели учетные тетради, в которых то и дело возникала путаница, и товары отпускались с перебоями. С огромным трудом работники посольств выхлопотали разрешение на ежемесячную поставку продуктов из-за границы. А что говорить об обычных людях?

Потребление продовольствия закладывалось в бюджет на основании предусмотренного Советом министров сельскохозяйственного плана, но до установленных показателей колхозы и совхозы не дотягивали, близко не было тех цифр, которые спускали сверху, а планы каждый год росли. Однако в отчетах планы всегда выполнялись и даже перевыполнялись. Основываясь на их надуманном выполнении, по бумагам перемещались тонны грузов, тысячи, сотни тысяч тонн. Только многих тонн в помине не существовало, их просто-напросто недодали, не собрали, не заготовили, но успешно отписали или приписали, то есть отчитались за них, а значит, продукт существовал. С такими мыльными пузырями шли поставки продовольствия. Частный сектор не мог закрыть потребности населения, к тому же цены у частника были внушительны. В результате подобных обстоятельств даже на основные продукты питания возник острый дефицит.

В бесперебойных поставках нуждалась огромная действующая армия. Советские войска все еще стояли в Австрии, охраняли Германию, Польшу, Чехословакию, Румынию, Болгарию, Венгрию. Крупные соединения дислоцировались на европейской границе СССР, и на Дальнем Востоке. Солдат надо было кормить. На армию не жалели, закрывали потребности за счет гражданского населения.

После окончания Великой войны, на карте возникли страны народной демократии, те, что достались Советскому Союзу при разделе Европы. У социалистических режимов не получалось пока обеспечивать себя всем необходимым, их заявки приходилось также удовлетворять. И международная политика в стороне не осталась. В рамках поддержки мирового коммунистического движения государствам, которые подняли голову против эксплуататоров-капиталистов и были ориентированы на СССР, не скупясь, раздавали. А как без реальной помощи, без денег, налаживать отношения? Кто будет тебя слушать? Молотов требовал наращивать обороты, пугал Америкой, которая стремится перехватить инициативу в Африке и в Азии. А есть хотелось всем, и рабочим, и тем же обобранным до нитки крестьянам, и новоявленной социалистической интеллигенции, и молодежи — никто не желал оставаться голодным. Деревню лихорадило. В колхозах не хватало рабочих рук, там по существу некому было работать, за трудодни начисляли мизер.

Берия и Маленков высказывались за вывод войск из Европы, предлагали войска расформировать, а бывших военнослужащих отправить на производство и в деревню. Они были категорически против содержания за счет СССР Австрии и Германии. Маленков предлагал усиленно развивать частный сектор, вспоминал ленинский НЭП. Хрущев не советовал спешить с частнособственническими инициативами, рекомендовал ограничиться уменьшением сельхозналога и подумать о списании крестьянам долгов. Нэповство ни под каким видом было ему не по душе, Хрущев был убежденным сторонником колхозов.

— Даже фашисты при оккупации оставили колхозы, — доказывал он. — Единоличное хозяйство по всем показателям проигрывает коллективному.

— С выводом войск из Европы я бы не спешил, — высказался Молотов. — По-моему, надо крепче работать и строже спрашивать.

— Мы и лагеря кормим, и тюрьмы, — заметил Никита Сергеевич. — А сколько там ртов? Георгий Максимилианович и Лаврентий Павлович предлагают провести массовую амнистию, я в этом деле их поддерживаю, может, экономия от этого выйдет.

— Заключенные работают, — подал реплику приглашенный на Президиум ЦК милиционер Круглов. — Многие важные стройки, в том числе и по программе ядерных исследований, ведутся их силами. Если заключенных сменить на гражданских строителей, расходы многократно возрастут.

Главное управление лагерей — ГУЛАГ — было огромным и всемогущим ведомством, сосредоточившим под собой ряд крупнейших отраслей народного хозяйства. К ГУЛАГу относились: Главное управление строительства Дальнего Севера — Дальстрой; Главное управление по разведке, эксплуатации и строительству предприятий цветных и редких металлов в Красноярском крае — Енисейстрой; Норильский комбинат цветных и редких металлов; Аффинажные заводы: № 169 — в городе Красноярске, № 170 — в Свердловске, № 171 — в Новосибирске; Вяртсильский металлургический завод; Управление строительства Куйбышевской гидроэлектростанции; Управление строительства Сталинградской гидроэлектростанции; Управление проектирования, изысканий и исследований для гидротехнических строек — Гидропроект; Главное управление по строительству нефтеперерабатывающих заводов и предприятий жидкого топлива; Ухтинский комбинат по добыче и переработке нефти; Главное управление шоссейных дорог; Главное управление железнодорожного строительства; Управление строительства Главного Туркменского канала; Управление Нижне-Донского строительства оросительных и гидротехнических сооружений; Главное управление асбестовой промышленности; Главное управление слюдяной промышленности; Промышленные комбинаты Печерского угольного бассейна — комбинат «Воркутауголь» и комбинат «Итауголь»; Промышленный комбинат по добыче апатитонефелиновых концентратов — «Апатит»; Управление строительством Кировского химического завода; Главное управление строительства Волго-Балтийского водного пути; Главное управление лесной промышленности; промышленный комбинат по добыче и обработке янтаря в Калининградской области. Помимо этого, сотни тысяч заключенных были переданы в распоряжение Первого и Второго Главных Управлений при Совете министров СССР, которые занимались ядерными разработками, созданием ракетной и авиационной техники. А сколько было мелких заводов, фабричек, артелей, приписанных к МВД? Не сосчитать. И все это был ГУЛАГ.

Из-за невыносимых условий содержания в исправительных учреждениях нередко вспыхивали восстания. В отдельных случаях заключенные разоружали охрану, захватывали лагерную администрацию. Восставшие требовали человеческого отношения, минимального, но гарантированного отдыха после изнуряющей работы, элементарной медицинской помощи и соблюдения законности, ведь некоторые просиживали за решеткой много больше, чем устанавливал приговор. Никто не занимался в тюрьмах соблюдением юридических норм. Перед администрацией ГУЛАГа на первое место выдвигался хозяйственный план, его неукоснительное выполнение. Администрация брала на себя повышенные обязательства, что приводило к тяжким последствиям для содержащихся под стражей. Лагерные мятежи перерастали в настоящие войны, подавлять которые приходилось с помощью действующей армии.

— Они там, как князья, начальники лагерей, как царьки! — недовольно заметил Молотов. — Сидят, обогащаются. — Много чего рассказала ему вернувшаяся из зоны жена.

— Безусловно, они воруют, — согласился Маленков. — Всегда так было, да и кто в глухомань работать поедет, если хорошего прибытка нет? А раз начальники воруют, значит, и все за ними! Кто помельче, тот последнее у арестанта заграбастает, не посмотрит, что зек от голода пухнет.

— Без тюрем не обойтись, тюрьмы поддерживают государственный порядок! — определил Ворошилов.

Молотов предложил отстранить от должностей некоторых особо распустившихся сотрудников в руководстве МВД-МГБ. Однако выяснилось, что Лаврентий Павлович уже сделал это. В число неблагонадежных попали целиком люди бывших министров Абакумова и Игнатьева.

— Ни для кого не секрет, что многие громкие дела у нас были надуманные, — проговорил Лаврентий Павлович. — И врачебное дело, и дело в отношении заговора в Еврейском антифашистском комитете — все липа! И дело авиаторов пустое, хватало дутых дел. Вот, к примеру, соберемся мы после заседания, сядем чай пить, и кто-то скажет — а Маленков не туда идет! А еще кто-то с этим согласится: я бы, скажет, так не делал, а делал так-то. По сталинским меркам это чистый заговор — так дела и возникали. Если какой-нибудь дворник на улице кричит, что Сталин дурак — это одно, а если крупный начальник высказывается — совсем другое. Надо подобные дела, по которым люди ни за что пострадали пересмотреть.

— И по Сталину разобраться надо, — проговорил Георгий Максимилианович. — Он допустил много перегибов.

— Сталина не марай! — отрезал Молотов. Что бы ни говорили, а он выступал исключительно за сталинский режим.

— Сталин не стеснялся убивать, — нависая своим кургузым телом над столом заседаний, заговорил Хрущев. — Убей и неубитым будешь! Вот заклятие, под которое маршировали. Правильно Георгий Максимилианович сказал — так дальше жить нельзя!

— У каждого ошибок хватает! — подал голос Каганович.

— Сталин — это Сталин! — не успокаивался Молотов.

В пронзительной тишине слышалось, как между стеклами окна настойчиво жужжит муха.

— Многое, что происходило при Сталине, надо искоренить, — продолжил свою мысль Маленков. — Первое — это культ его личности. Второе — совершеннейшее беззаконие и бесправие, возникшее при его попустительстве. СССР не лагерь, не рабовладельческое общество! Потому мы с Лаврентием и большую амнистию затеваем.

— Добренькие! — фыркнул Молотов.

— Мы сами причастны к фальсификациям и убийствам, — гаркнул Хрущев.

На Хрущеве, как и на остальных присутствующих в этих стенах, лежало несмываемое пятно расправ и смертей.

— Надо дело поправить! — заключил Маленков.

— Чтоб по-людски было! — махнул рукой Хрущев.

Молотов демонстративно отвернулся.

— Я подписал приказ о прекращении мер физического воздействия. Под пыткой человек в чем угодно сознается, — с легким кавказским акцентом произнес Лаврентий Павлович.

— Руки в крови! — глухо подтвердил Булганин. Ему тоже пришлось казнить невинных. Несколько раз он участвовал в допросах, видел, как людей без разбора мудохали. В памяти часто возникал страшный эпизод одного следствия. Замминистра путей сообщения, которого Николай Александрович знал и уважал, обвинялся в государственной измене. Курировать следствие от ЦК назначили Булганина. Когда он появился в пыточной, избитый, сломленный обвиняемый засиял от счастья — наконец-то пришел человек, который поймет, выручит, исправит роковое недоразумение! Несчастный с мольбой бросился на колени: «Николай Александрович! Дорогой! Выручай! Они делают из меня врага! Какой я враг, я не враг, ты же знаешь!» Булганин с силой оттолкнул арестованного: «Молчи, б…дь!» — выкрикнул маршал и ударил наугад, не попал никуда, да он и не хотел попадать, а бил лишь для того, чтобы трое шавок-дознавателей не подумали, что он, маршал Советского Союза, связан с преступником. После этот обезображенный замминистра (его так колотили, что голова сделалась бесформенным кровавым месивом с вытекшими остатками глаз) прямо здесь, на месте пытки, был застрелен из нагана, а камеру за какие-нибудь двадцать минут до блеска отдраили от дерьма и крови приближенные к начальству зеки. Теперь можно тащить сюда следующего.

Отчеты о проделанной органами работе, точно как и отчеты по сбору свеклы или поставке мяса, подавались наверх со ссылкой на превышение плана. В каждом следующем месяце расстрелянных и осужденных становилось больше. Изувеченный замминистра долго снился потом, преследовал. С тех пор маршал Булганин стал крепче пить и тяжелее вздыхать.

— Руки в крови! — еще раз мрачно повторил он.

— Время было такое! — буркнул безулыбчивый Каганович.

— Какое бы время ни было, оно прошло! — заключил Хрущев. — Невиновных — на свободу!

— Невиновных! Иди разбери, кто невиновный, — скривился Каганович.

— Выпустишь, а потом страну не удержишь! — вмешался Молотов. — По-твоему, не было в партии борьбы? Не было раскола? Был раскол, и враги были! И нечего делать вид, что кругом невиновные! Контрреволюция с топором над головой стояла. Враги бы нас перебить не постеснялись, но мы их опередили. Любые методы оправдывают победу!

— Начали мы за здравие, а кончили за упокой! — вступил Берия. — На мой взгляд, переборщили с врагами. И на местах руководители перестарались, требовали от Сталина увеличения квот по первой категории, по сути сами расстреливали! С их подачи и тюремные сроки выросли.

— Хаос в стране был, банды бесчисленные. Хаос надо было переломить железной рукой! — вступил в спор Ворошилов.

— Много разных слагаемых: и за будут, и против, но в большинстве вещи творились недопустимые, я про то говорю, — продолжил мысль Маленков. — Москву и Ленинград сотрясало, но и на местах друг на друга доносы чуть ли не под копирку писались. Когда Сталин понял, что в республиках зреют независимые кадры, решил их тряхнуть.

— Кругом сидели замаскированные троцкисты! — выкрикнул Молотов.

— В этом вопросе можно много спорить, и каждый по-своему окажется прав, — возразил Георгий Максимилианович. — Сегодня мы взяли курс на демократизацию, и это понятно, не годится входить в резонанс со всем человечеством.

— Будем амнистировать! — подвел черту Берия. — У нас в тюрьмах два с половиной миллиона сидит! Освобождать!

— Не перегибай палку! — протестовал Молотов.

— Если не будем огульно сажать, зеков автоматически станет меньше. У многих, к тому же, сроки заканчиваются. Все само собой образуется, без тотальной амнистии, — проговорил Ворошилов. — Мы не должны подрывать идеологические основы государства.

— Опираясь на сталинские принципы, многие годы политика выстраивалась, а это значит, что не только мы, но и страны-союзники по таким же правилам живут. Нельзя ломать систему. Система проверена временем. Хотите выпускать? Выпускайте. Но делайте в рамках существующей государственности, не сотрясая основ. Амнистия к празднику революции, ко дню рождения Ленина, Сталина, чем такой подход плох? Он совсем не плох! — доказывал Молотов. — А трезвонить о перегибах, об ошибках и под этим флагом тюрьмы открыть — что за мальчишество?! Сталина месяц как нет, а мы уже решаем все переиначить! Страну расшатывать не позволю!

— Без вины виноватые должны находиться на воле! Требую снять позорные ярлыки! — подал голос Хрущев.

— Не сомневайся, Никита Сергеевич, — прервал перепалку Берия, — Все поставим на места. Я приказал прекратить строительство ГУЛАГом бессмысленных объектов, в первую очередь строительство подземного тоннеля материк — Сахалин, который копают по дну Охотского моря. В таком тоннеле пока нет необходимости.

— В ГУЛАГе рабский труд, где человеческая жизнь ничего не стоит: одни померли, к утру других подвезут! — содрогнулся Булганин.

— Народ сильно побили! — вздохнул Микоян.

— До чего же мы докатились! — укоризненно всплеснул руками Никита Сергеевич. — Человек стал хуже вещи! Одного райкомовского начальника посадили за то, что он ходил в старых сапогах, а новые, ненадеванные, хранил в шкафу. А раз он новые сапоги спрятал, а в стоптанных расхаживал, обвинили в дискредитации успехов Советской власти. Приговор — десять лет лагерей. В первый же год он на стройках ГУЛАГа сгинул. А сколько таких — не счесть!

— Вечно ты, Никита, с какой-то придурью! — насупился Каганович.

— То, что товарищ Сталин оторвался от действительности, факт! — подытожил Маленков.

— И всех нас за собой потянул! — добавил Берия. — Арестовывать так просто не будем, пытать не будем, выпускать будем! Инициативы председателя правительства поддерживаем! — за всех заключил он. — Предлагаю расходиться! — И министр демонстративно захлопнул папку.

Члены Президиума зашевелились, стали подниматься с мест. Сначала, подходили к Лаврентию Павловичу и с подобострастием прощались, потом торопились на поклон к председателю правительства Маленкову. Тот с непроницаемым видом сидел погруженный в собственные мысли.

— Не спи, Максимыч, все проспишь! — весело воскликнул Берия. Лаврентий Павлович называл Маленкова по старинке Максимычем, как Сталин. Плохо получалось у него выговаривать длинное — Максимилианович, да и зачем? Маленков засуетился, укладывая в портфель разложенные на столе документы.

Важные люди, великие — Маленков, Молотов, Каганович, Булганин, Хрущев, Ворошилов, Микоян, Бе-ри-я! Каждый из них имел право на первенство, каждый мог ухватить за хвост желанную Жар-птицу.

— И мы с тобой поехали! — Лаврентий Павлович хлопнул Хрущева по плечу. — Опять дотемна засиделись, — миролюбиво продолжал он, блистая расшитым золотом мундиром.

После смерти Сталина министр приказал подчиненным повседневно носить форму с отличиями Министерства внутренних дел и государственной безопасности, начищенную и отглаженную, чтобы вокруг понимали — кто власть.

— Раньше только по ночам и трудились, — заметил Никита Сергеевич.

— Э-э-э, брат, то раньше было!

— Значит, по домам?

— По домам! — ласково кивнул Лаврентий Павлович.

— А я думал, в кино пригласишь!

— Кино! — фыркнул Берия. — Все кино, брат, мы с тобой у товарища Сталина пересмотрели, царствие ему небесное! Ты в Москве остаешься?

— Нет, за город еду.

Взявшись под руки, они вышли из здания.

— Пройдемся?

Хрущев не возражал. Часы на Спасской башне отбили десять вечера.

— Не сомневайся, амнистию проведем! — заговорил Берия, — а шакалы заткнуться, нет больше душегуба! Правильно мы вопрос поставили — хватит крови, напились! И ты верно говорил, хвалю!

— Я как вы, — отозвался Хрущев.

— А время было гадкое и нас зацепило: ты на Украине врагов крошил, я — здесь резал. — Берия пристально посмотрел на спутника.

— Было такое, — хмуро подтвердил Никита Сергеевич.

В бытность первым секретарем Украины он каждый день подписывал расстрельные списки, каждый день по его приказу сажали. Тогда-то и забарахлило сердечко, тогда-то и стал он пропускать лишнюю рюмку — а что было делать, не ты, так тебя!

— Мы-то с тобой каемся, а от умников от наших один ответ — правильно было! Действительно, что ль, так думают? Хер их поймешь!

— Мы знаем, как было, и они знают! — проговорил Никита Сергеевич.

— Сегодня ворчуны точно спать не будут, в постелях поелозят! — злорадствовал Берия. — Видал, как заерзали? Видал хари? Каганович? Молотов? Видал?

— Видал.

— Делают вид, что все вокруг виноваты, да только не они, а почитай их резолюции — чокнешься! Не просто писали: «Согласен» или «За», а «Утопить в блевотине!», «Прикончить, как взбесившуюся собаку!», «Перерезать горло!» Вот как выражались! А один, не буду называть фамилии, тот просто чиркал — «на х…!» А теперь сидят, рассуждают.

— Согласен с вами, Лаврентий Павлович.

— Какой я тебе Лаврентий Павлович! — запротестовал министр. — Мы с тобой сто лет на ты, забыл?

— Одно дело — тогда, а другое дело — сейчас, — невозмутимо ответил Хрущев.

— Не паясничай! С Молотовым так говори. А мы — друзья, понял?

— Понял!

— С хорьками держи ушки на макушке, не со мной!

— Молотов с Кагановичем существа непредсказуемые, — выговорил Никита Сергеевич.

— С виду пушистые, как кролики, а на самом деле — удавы! — определил Берия.

Собеседники обогнули Гранавитую палату и, оставив за спиной ожидающие машины, зашагали вдоль тротуара. Над Кремлем стемнело.

— Знаешь, сколько спорили, кого на партию? Молотов четыре раза к Егору ходил, Поспелова тянул, а я на тебе настоял.

Никита Сергеевич преданно заморгал:

— Спасибо, друг!

— Не за что!

— Честно говоря, я думал, что председателем Совета министров будешь ты.

— Сам знаешь, как непросто этот пост получить!

— С тобой было бы понятней, — округлил глаза Хрущев.

— Пусть пока Егор поработает.

Наткнувшись на бескрайнюю лужу, пешеходы остановились.

— В прошлый раз сюда угодил, — припомнил Лаврентий Павлович. — Глубокая!

Хрущев преодолел препятствие по бордюрному камню, а Лаврентий Павлович совершил длинную обходную петлю.

— Им хоть черт рогатый, только бы ни я! — с раздражением, что его не пропустили в премьеры, высказался маршал. — Но я не гордый, я подожду!

Лубянский маршал остановился и громко высморкался.

— Насморк замучил! — пряча платок, посетовал он. — Лечусь, лечусь, а все болею.

— Потому что не лежишь, тебе отлежаться надо, чай с медом попить, пропотеть. Посидел бы недельку дома, — сочувственно проговорил Никита Сергеевич.

— Недельку! А где взять ее, ту недельку?

— Спасибо, Лаврентий Павлович, что ты про Хрущева не забыл, — взяв маршала за локоть, снова поблагодарил Никита Сергеевич.

— Я ж не дурак! — маршал снова стал вытирать нос. — Потерпи, сделаем тебя Генеральным Секретарем!

С Москвы-реки тянуло прохладой, Берия поднял воротник:

— Сейчас самая коварная погода.

Никита Сергеевич, закутав шею шарфом, послушно стоял рядом.

— Помнишь, как гроб к Мавзолею несли, как плакали? «Ох, Сталин умер! Ох, что же делать?» А глаза, как у волков светятся! — прошипел министр. — Слезы платком утирают, а сами от счастья ликуют, аж гадко!

— И мы радовались, — откровенно сознался Хрущев.

— И мы, и мы! — подтвердил Берия. — Но мы театрально горе не разыгрывали, всякое не изображали.

— Никому старика жалко не было, Сталин всех в вампиров превратил, — проговорил Никита Сергеевич. — А Егор, хоть и наш друг, а нос по ветру держит.

— Я его, обормота, в узде держу.

— Мне б лучше ты! — еще раз повторил Хрущев.

— Говорю, не дали бы! — со злостью ответил маршал. — Но время не за горами! Давай еще кружок, ходить полезно.

— Я каждый вечер гуляю.

— Теперь вместе гулять будем, — решил Берия.

Они начали новый круг. Лужи на дорожках смазливо кривились в неярком свете фонарей — после обеда моросил мелкий дождик. Воздух после дождя был свежий-свежий, чистый-чистый. Пахло весной.

— Дышится как! — умилился Никита Сергеевич.

Берия втянул свежесть апрельского вечера, но ароматов весны не разобрал — насморк мешал. Он переложил пухлую папку из одной руки в другую и, приблизившись к Хрущеву, произнес:

— Знай, Никита, что есть у тебя один верный друг — Лаврентий, — и он стукнул себя в грудь, — а не Молотов и не Маленков. Будем друг друга держаться!

— И ты мне верь! — ответил Никита Сергеевич.

Берия двинулся вперед, Хрущев шагал рядом.

— Зачем доплаты партработникам срезали? Что в этом умного? Ни с тобой, ни со мной не посоветовались! Коммунистическая партия — основа основ! — возмущался Хрущев.

На прошлой неделе Маленков отдал распоряжение лишить партийных руководителей доплат в конвертах, а это были солидные деньги! Берию осенило:

— Егор так мстит. Сталину мстит, дурак недоделанный! Сталин-то умер!

Хрущев пожал плечами. Месть мертвецу казалась ему абсурдом, а вот то, что Сталин перевел полноту власти в Совет министров — неоспоримо, и в этом смысле Маленков был его верным последователем. Если б власть оставалась в партии, все бы вновь испеченные министры и зампреды правительства сидели бы Секретарями ЦК. А сегодня из крупняка в ЦК остался один Хрущев. Получалось, ему не нашлось места в правительстве.

— Скоро государственные вопросы будут решаться не в Президиуме ЦК, а в Президиуме Совета министров, — уныло констатировал Никита Сергеевич. — Значит, и от меня скоро отделаются!

— Торопится Егор! Будем работать вместе, по-честному! — прищурился Берия. Фуражка, расшитая золотом, и поблескивающее пенсне придвинулись к лицу Никиты Сергеевича. — До-го-во-ри-лись?! — растягивая каждый звук, произнес маршал.

— Договорились, Лаврентий Павлович! — не отводя глаз, подтвердил Хрущев.

— Заладил — «Лаврентий Павлович, Лаврентий Павлович»! — отозвался министр. — Я обижусь!

— Извини, Лаврентий! — поправился Никита Сергеевич.

— А ему, — вспомнив Хозяина, продолжал маршал, — ему друзья были не нужны, слуги нужны, рабы. Мы слугами быть не желаем. Ни у кого! Ты, Никита, на меня можешь в любой заварушке рассчитывать. А заварушки будут, попомни мое слово!

— А ты, Лаврентий, на мой счет не сомневайся! — бесхитростно заверил Хрущев.

— Если б сомневался, мы б не говорили!

Берия достал из кармана элегантный портсигар, покрытый изумительной эмалью с золотым вензелем в виде заглавной буквы «Н», нажав на сапфировую кнопочку, открыл, ловко подцепил папиросу, и, похлопывая себя по карманам, извлек наружу золотое тело зажигалки, украшенной точно таким же вензелем, что и портсигар.

— Красивая вещь! — оценил Хрущев.

— Николашки, царя, — небрежно бросил министр и прикурил. — А лицемеров приструним. Много у меня на них говна лежит.

— Взглянуть бы?

— От друзей секретов нет. Мои тебе подборку подвезут, самое интересное, избранное, так сказать. Только на ночь не читай, расстроишься, а нам, Никита, надо сон восстанавливать, нервное состояние укреплять, а то после обедов у конопатого мы с тобой, хоть и крепкие ребята, все равно подох…ли! — маршал и со смаком выпустил дым.

Он, точно как Сталин, курил папиросы с душистым трубочным табаком «Герцеговина флор».

— Время все расставит на места, абсолютно все! Мы, Никита, по сравнению с заумными мыслителями ангелы. Я за слова отвечаю!

— Ну, не такие и ангелы, — возразил Хрущев.

— Пусть и не такие, но все же! — затягиваясь, излагал Берия. — Хорошо, что власть у них формальная, показушная: Совет министров, Верховный Совет — липа, а не власть! Одни громкие названия. Была бы настоящая власть, нас бы с тобой, не церемонясь, к стенке поставили! Мы бы в показательном процессе грандиозно смотрелись, не хуже врачей-отравителей, — засмеялся министр госбезопасности. — Молотов лишь подходящего момента ждет, чтобы поквитаться! Только ничего у него, хорька, не выйдет, кишка тонка!

Хрущев умел слушать, не перебивал, не отворачивался, не подавал вида, что устал, что ему не интересно, не выражал никаких отрицательных эмоций, а наоборот, заинтересованно смотрел и поддакивал, всем своим видом выражая полное согласие.

— Одним словом, пока им нас не одолеть, замахнуться и то побоятся. И Булганин, скажу по секрету, парень свой, а он армией командует! А без армии и без нас они что щенки беззубые — тявкают, а укусить не умеют! — выпуская через ноздри дым, радовался Лаврентий Павлович.

— Пусть тявкают! — буркнул Никита Сергеевич, показывая кулак.

— Не спугни! — остановил Берия и развернулся так, чтобы в свете фонаря разглядеть лицо собеседника. — Это как на охоте: зверя сначала выследить надо, а потом бить! — закончил маршал и после паузы добавил. — Ты на партии останешься, я Совмин заберу.

Небо было черным, неприветливым, беззвездным, и ветер, хотя уже и не холодный, пугал сырыми, липкими прикосновениями, казалось, перепутав весну с осенью.

Хрущев по разумению Берии был прямой, горячий, но не злопамятный, не опасный, ценил доверие и имел нечеловеческую работоспособность.

— Помнишь, как Егор справки Госкомстата зазубривал, чтобы Хозяину приглянуться, учебники до дыр затер? — вспомнил Лаврентий Павлович. — Сталин ликовал: «Маленков, а Маленков, скажи, сколько у нас добывают угля?» — Максимыч без запинки отвечал. «Правильно!» — восхищался Сталин. Про пшеницу спросит — и про пшеницу знал, про сталь вопрос задаст — и про сталь ответ получит, даже сколько кастрюль за год делают, помнил. Как автомат, засранец, цифрами сыпал.

Никита Сергеевич заулыбался. Он-то знал, что Маленков специально заучивал справки отраслевых министерств, чтобы блеснуть эрудицией.

— Ладно, ехать пора, дома ждут, — выкидывая в урну окурок, сказал Берия. — Перекурил сегодня. Вторая пачка кончается!

— Бросать надо.

— Обязательно брошу. Ты, брат, материалы жди.

— Буду ждать. — И вдруг Хрущев спросил: — А про меня папочку подошлешь?

Берия секунду глядел в добродушное лицо собеседника.

— Спи, друг, спокойно, про наши геройства ни одна живая душа не узнает! — Лаврентий Павлович кашлянул и протянул на прощанье руку: — Рад, что мы друг друга поняли. Звони, ежели что, обязательно звони, по любому поводу!

Берия обнял товарища и ушел. В сумеречной высоте величественно светились кремлевские рубиновые звезды, как будто воткнутые волшебником в немое, пасмурное небо. Снова разыгрался ветер, стал накрапывать дождик. Охрана распахнула над Секретарем ЦК зонт.

— Убери! — велел Хрущев. — Пройдусь, подышу. Вы за мной не ходите. У дома Правительства, на Серафимовича, ожидайте, там, где кораблики причаливают. — И, не оборачиваясь, под мелким-премелким дождем зашагал к кремлевским воротам.

Ночь плыла над Москвой, теплая, весенняя. Апрель заканчивался, земля пробуждалась.

Новый водитель был слишком доброжелателен, ходил, улыбался и совсем не смахивал на сотрудника Главного управления охраны.

— Смешливый какой-то! Где вы его отыскали? — обращаясь к Букину, интересовалась Нина Петровна. Хотя Сергею новый водитель понравился, ей он представлялся хитрым, двуличным. Жена Хрущева держалась с ним настороже, она редко ошибалась в людях.

— Рекомендации превосходные. Если скажете, заменим! — отрапортовал прикрепленный.

— Да нет, не надо, — решила Нина Петровна, подумав про себя: «Заменят и пришлют еще большее недоразумение, пусть лучше пока этот ангелок улыбается».

Литовченко попал к Хрущевым случайно. Его намечали водителем на вторую машину охраны к Маленкову. Четыре месяца лейтенант провел на полигоне, где вдрызг разбил с десяток автомобилей, но экзамены по экстремальному вождению сдал, потом тренировался с личниками, они каждые полгода проходили переподготовку по стрельбе и рукопашному бою. Здесь-то его и приложили, да так, что неделю пришлось провести в госпитале, а потом, в течение месяца, он показывался врачу. По этой причине в маленковское сопровождение Николай не попал. В гараже на Большом Каретном его посадили на разгонный «ЗИС», под обслуживание правительственных делегаций, где старший лейтенант (теперь Литовченко стал старшим лейтенантом) и закрепился. Покатал он по Москве болгар, отработал с поляками, две недели возил жену руководителя Венгрии Матиаса Ракоши, и тут срочно понадобился водитель молодому Хрущеву. Никто из ребят пересаживаться с «ЗИСа» на «Победу» не хотел, ведь на маленькой машине водитель терял в зарплате. Но Литовченко не стал отказываться, и в результате не прогадал: стоило ему попасть в штат к охраняемому лицу первой величины — получил очередное звание. А раз стал он капитаном, то и заработок вырос, и погоны с лишней звездочкой появились. С Сергеем Никитичем отношения сложились, ему капитан сразу понравился — не заносчивый, доброжелательный, абсолютно нормальный. От одного воспоминания о красномордом Иване Клементьевиче Сергея передергивало.

— Скажи, Нина, простят меня люди за мои злодеяния? — лежа в кровати с открытыми глазами, прошептал Хрущев и крепко сжал руку жены.

— Простят, Никита, простят!

— Не могу спать, мучаюсь, страшно! Очиститься хочу и боюсь, — вздрагивал он.

— Ты не бойся, Никитушка, люблю тебя!

— И я тебя люблю, моя родненькая!

Последние недели Никита Сергеевич все больше пропадал в Центральном Комитете на Старой площади, отняли его от Москвы, завалили общегосударственными вопросами. Но разве Москву-матушку на произвол судьбы бросишь, в чужие руки отдашь? Не отдашь, не получится. Когда Никиты Сергеевича в горкоме нет, товарищ Фурцева за Москву перед ним ответственная и неограниченной властью наделена. Красивая женщина, как с картинки, высокая, ухоженная, в юности район на соревнованиях по гимнастике представляла. А теперь — большое начальство, руками не дотянуться, не то что дотронуться! А как посмотришь — глаз не оторвешь, все на месте — и ножки точеные, и, извиняюсь, попка, и грудь высокая, как у выпускницы, и головка в игривых локонах. С виду вроде актриса, так нет — второй секретарь Московского городского комитета партии! Страшновато становится. Никому Екатерина Алексеевна не подвластна, один Никита Сергеевич над ней царь и Бог. Злые языки поговаривали, что не случайно зеленоглазую красавицу с обворожительными формами Никита Сергеевич приблизил, могучую власть дал, но майор Букин на расспросы с непрозрачными намеками прямолинейно отвечал: «Врут злые языки, ничего между ними нет!» А Букин от Хрущева ни на шаг, он-то наверняка знал, как там на самом деле. А если и слишком молодая она в руководстве московском, так что здесь плохого? Значит, смышленая, и даже хорошо, что такая нашлась: и к молодежи будет ближе, и женщинам в Москве внимания больше получится.

Никита Сергеевич приехал на совещание торговых работников, которое запланировали еще полгода назад. Когда Хрущев появлялся рядом, Фурцева ликовала, просто светилась — может, и вправду была в него влюблена? Они сели рядом. Периодически Никита Сергеевич что-то шептал ей на ухо.

Уже выступило несколько человек, но совещание шло пресно, формально.

— Жуют, жуют! — недовольно поморщился Хрущев, и глядя на докладчика, громко произнес: — Вы садитесь, мы вас поняли! Можно, товарищи, теперь я скажу?! — и стал подниматься с места.

Зал зааплодировал.

— Я товарищи, выступать не собирался, но от скуки чуть не заснул. Зачем мы совещания собираем? — он уставился в зал. — Я вам отвечу: собираем для того, чтобы острые вопросы поднять, обсосать их. А тут не то что обсосать, тут вздохнуть боятся! План выполнили, рапортуют, следующий — перевыполним! Обещают объемы поднять, обеспечить всем на свете, и дальше в том же духе — как заезженная пластинка! А торговля не заезженная пластинка!

— Если порассуждать, работник торговли — человек в государстве номер один: от его выдержанности, внимания к людям, вежливости зависит настроение, с которым покупатель уйдет из магазина. А куда он уйдет? Домой, на производство, на свидание. Получается, что торговый работник напрямую причастен к тому, что происходит в стране. Тут многие руководители сидят и друг другу поощрительно кивают! Похвалить — это мы всегда хвалим, а вот о недостатках в лицо сказать часто стесняемся. Значит, придется мне говорить. В старое время существовал рассказ про солдата, который пошел в лавку купить сало, а вместо сала купил мыло. Принес он это мыло домой, а дома ему говорят: «Раз деньги заплатил, ешь мыло!» По этой поговорке: «Раз стоит денег, так ешь!» нам торговать не годится. Хочу заострить вопрос на качестве товара, и в первую очередь я говорю про овощи! Надо добиться, чтобы под видом свежих овощей не попадали на прилавки лежалые, испорченные. Надо продавать качественный товар, а не побитую дрянь! Что это за пренебрежительное отношение к человеку, мол, все съедят?! Конечно, будут брать дрянные помидоры и платить за них деньги, если других нет. Надо покончить с бескультурьем!

Как-то я поинтересовался — где начальник, который занимается продовольственным снабжением Москвы? Мне ответили, я дословно не помню, вы можете поправить, если напутаю: или в Кисловодске, купается в кислых водах, или в Сочи, распаривается под лучами нашего замечательного кавказского солнышка. Отдыхает, одним словом. А тут, в Москве, аврал, надо заготовлять на зиму огурцы, помидоры, картошку, другие овощи, а начальник, который отвечает за это дело, видите ли, изволил уехать и там себе прохлаждаться!

Хрущев отыскал глазами начальника Плодовощторга.

— Про вас говорю! Что я сегодня услышал? Услышал, что капусту в Москву в достаточном количестве завезли. Дорогой товарищ Федоров, если мы вас посадим на такой рацион — утром капуста, днем капуста, вечером капуста, сегодня капуста, завтра капуста, послезавтра капуста, что вы скажете через месяц? Одуреете вы, вот что! — Хрущев зло посмотрел на нерадивого руководителя. — Капусту завезли, говорите? Пойдите посмотрите, какую капусту вы людям даете, посмотрите на качество этой капусты! Стыдно должно вам стать, товарищ Федоров! Сообщил он так же, сколько капусты на зиму в засол пойдет, цифрами хвастался. Я как-то приехал на овощную базу и наткнулся как раз на квашеную капусту. «Это что за капуста?» — спрашиваю. «Квашеная», — отвечают. «Хорошая?» — «Очень хорошая». А капуста уже три года киснет, уже черной стала, заплесневела, и не выкидывают ее только потому, что по учету капусты будет числиться меньше! От этой капусты блохи дохнут! Совести у вас нет, вот что! — Никита Сергеевич махнул в сторону Федорова рукой. — Отдельно вами займемся!

— Теперь остановлюсь на продаже готового платья. Вы помните, в газетах был помещен фельетон о девушке и молодом человеке, которые познакомились на курорте, лежа на берегу моря. Они с первого взгляда полюбили друг друга, но когда девушка надела платье от фабрики «Москвошвея», молодой человек не захотел и смотреть на нее — так обезобразила студентку одежда. Покупатель хочет светлое — ему дают темное, он хочет в полоску, ему подсовывают гладкое. Это странно, мягко говоря! Мне как-то пришлось видеть, как парнишка выбирал пиджак. Он утонул в этом пиджаке, но продавщица уверяла, что пиджак в самый раз. К счастью, паренек его не взял. Товарищи, дорогие, обратите на мои слова внимание!

Фурцева что-то поспешно записывала в блокнот.

— Теперь следующее. Передо мной, а я думаю, и перед вами прямо-таки острее острого стоит вопрос — какую продукцию мы доводим до потребителя? К счастью, тут собрались представители многих московских предприятий. Я выбрал некоторые вещи, которые продаются в торговой сети, и хочу их показать.

— Петя! — Никита Сергеевич поманил пальцем помощника. Демичев, прихватив объемную сумку, поспешил к столу президиума совещания.

— Чтобы вы не гадали, — роясь в сумке, проговорил Никита Сергеевич, — сразу подскажу, начнем мы с суповой ложки.

Никита Сергеевич выставил ее перед собой.

— Издали вроде ложка как ложка. Только такой ложкой суп есть нельзя, потому что она абсолютно плоская. Как такой есть? Не издевательство ли?

Он достал второй образец.

— А это цыпленок, игрушка. Так на этикетке написано. Эта игрушка специально для того сделана, чтобы детишек пугать. Если ночью приснится такой цыпленок, ребенок вздрагивать будет! Не знаю, что нужно сделать тому, кто такое делает, да и тому, кто эту дрянь берется продавать! Я прихватил с собой зеркальце, прищепку для белья, куклу, тоже для распугивания детишек предназначенную. Весь мой багаж вы собственными глазами узрите, подержите в руках.

Хрущев опять покопался в сумке.

— Вот пуговица. Ее, понятно, плохо видно, но не сказать про нее не могу. Металл затрачен, время затрачено, люди работали, портили вещь! Почему пуговицей ее обозвали, непонятно — дырочка для пришивания у нее одна. Как ее пришить? Нельзя дальше терпеть такие безобразия! Качество товара решает дело, а вы гонитесь за количеством, наряды закрываете. Вопрос не в речах, не в обещаниях, а в добросовестном труде, в том, чтобы действительно организовать работу и изготовить стоящую вещь. Завод имени Дубова выпускает утюги, которыми совершенно невозможно пользоваться, вместо ручки в утюг ввинчено неудобное кольцо. Что за отношение?! И еще цены. Свистопляска с ценами. На одном конце улицы три рубля вещь стоит, на другом та же вещь — уже пять. Разберитесь! — Хрущев посмотрел на городское руководство. — А не то прокуратура разберется.

А мебель? Вы уж извините, мебель сюда я на горбу приволочь не смог! После войны мы хотели всех усадить, чтобы не стоя, а сидя люди могли покушать, стульев не хватало. Усадили, решили проблему. Красотой тогда мебель не отличалась, делалась просто. Сегодня людям хочется комфорта. Настал черед удовлетворить эстетические чувства человека, а мы — пугаем. Что о нас скажут? У виска пальцем покрутят, получив такую пуговицу, или такую ложку, или стул, на который сесть опасно! Слышу, сидят, возмущаются — деды наши лучше делали! Да какой ты внук, черт тебя возьми, если деды хорошие были, а внук безрукий?! — прокричал Хрущев. — Исправляйтесь, хватит плыть по воле волн!

В зале захлопали.

— Подождите хлопать, подождите! — замахал Хрущев. — И конечно, я не могу смолчать об общественном питании. Там работают такие нахалы, которые перешли все границы! Хозяйки знают, что значит варить суп на пять человек, а если вдруг нужно накормить семь, то чуть разбавят суп водой. Если к вам случайный гость заглянет, вы ему в супе не откажете. А жулик в столовой что делает? Одну четвертую он кладет по сговору с другими жуликами в свой котел, и масло туда кладет, и мясо забирает, и овощи себе откладывает, только про воду забыл, но ее и так в избытке. Это еще хорошо, если одну четвертую сопрет, некоторые умудряются ухватить половину! Знаете, в песне поется о диком утесе на Волге, который мохом оброс? Если есть такой утес в торговой организации — руководитель, которой мохом оброс, так надо с него не мох снимать, а вместе с мохом, к чертовой матери, выдирать и выкидывать!

В зале раздался смех и аплодисменты.

— Некоторые могут сказать — вот Хрущев разошелся, смотрит через такие очки, что в торговле одни жулики. Нет, не одни. Но ведь как получается: если человек ходит около угля — одно дело, а если около меда — совсем другое. Один старается закрыть рот, чтобы пыль угольная не попадала, а тот, что у меда, если язык высунет — не обожжется!

Май! Все пронизано его светом, его музыкой: воздух, солнце, улыбки. Звенит май, разливается, как полноводная река, щебечет лаской, ластиться и завораживает. Неизъяснимое притяжение рождается между сердцами — между мужчиной и женщиной. Чувства полны нежности, жизнь — величием. Но не всегда май в России был беззаботен, май в России месяц исторический, изменивший судьбу великой страны. В мае в полный голос прозвучали разговоры о свободе, равенстве, величии человеческой души, непримиримости к рабству, насилию, несправедливости, и собирались люди, и ругали прогнивший царский режим, и гордо подняв голову, шли на баррикады! Было это пятьдесят лет назад, тогда май превратился в месяц кровавых стачек и забастовок.

После Социалистической революции, когда власть отняли большевики, Первое мая сделали праздником государственным, назвав Днем международной солидарности трудящихся. Но не только притягательной весною и стремительным революционным порывом знаменит Первомай, первого мая стали неофициально праздновать Великую Победу. Нацистская Германия подписала капитуляцию в ночь с восьмого на девятое, и Красную площадь, все советские города, раскрасили праздничные огни салюта — победители ликовали! Но Сталин не спешил увековечить всенародное празднование. Кто-то утверждал, что он специально влил военное торжество в весенний праздник революции, не хотел, чтобы народ расхолаживался, получив длинные выходные; кто-то осторожно намекал, что генералиссимус не намерен делить лавры победы с полюбившимися военачальниками: ни с Жуковым, ни с Рокоссовским, хотелось вождю, чтобы поскорей забыли о прославленных полководцах, и скоро оказались легендарные маршалы далеко от Москвы: Жуков — в Берлине, Рокоссовский — в Варшаве; даже лубянского командира Берию удалили из силовых структур. Возжелал правитель, чтобы лишь его слава гремела «от Москвы до самых до окраин!», чтобы один он сиял на небосклоне! Но, как ни старался Иосиф Виссарионович, Первое мая сделалось всенародным Днем Победы.

В этот святой день горючими слезами оплакивали убитых и пропавших без вести. На улицах целовались, смеялись, чокались полными рюмками, вспоминали былое. Война была долгой, мстительной, коварной, страшной, проклинающей. Такие раны долго не заживают, долго кровоточат. Миллионы жизней были искалечены. У кого-то не стало отца, у кого отняли брата, мужа, возлюбленную. Кто-то остался один-одинешенек, выкарабкавшись на истерзанный берег быстротечной, подаренной Господом жизни. Улицы наполнились калеками, беспризорниками, непосильным трудом, но трудовая усталость была в радость: день изо дня, упрямо, с утра до ночи, люди, как каторжные, разгребали завалы, растаскивали обломки, запускали заводы, открывали школы, чинили дороги, мосты, ремонтировали железнодорожные пути, строили жилые дома. Страна была до неузнаваемости изломана войной, многие города существовали лишь на бумаге. Но прошло каких-нибудь восемь лет, и до всего дошли руки, разгладили увечья, согрели, преобразили. Победители стали сплоченнее, напористей, крепче, точно заново начали жить. С утра до ночи трудились и взрослые, и дети, и инвалиды, все, кто мог держаться на ногах, да и те, кто не мог держаться, даже безногие, безрукие старались помогать. И так — неделя за неделей, месяц за месяцем, без передышки, с упорством, с огоньком. И сегодня, с бесконечной радостью, народ встречал самый дорогой, самый желанный праздник, праздник Великой Победы. Славим этот священный день! Наконец на земле мир! Не будет больше войны, не будет насилия, голода, слез, кончился ад, повсюду ликует весна!

В день этот во всем находишь радость — в улыбчивых лицах, в словах, во взглядах, в бесконечной синеве неба, в восторженном майском солнышке, в пронзительном чириканье птиц, в ласковом ветерке, в беспредельной молодости прохожих, в каждой мелочи! А тепло сегодня — точно лето настало. Люди разделись, встрепенулись, очнувшись от суровых холодов, распустились, словно долгожданные подснежники на весеннем припеке. Как хороша жизнь! Рыжий кот лениво жмурится на крылечке. Жарко. Давненько такого дивного мая не выдавалось. Кустарники, как по команде, выбросили вверх остроконечные зеленые листочки, деревья распушили изогнутые ветви, подставляя растопыренные побеги под лучезарное майское тепло. Первая зелень раскинула над миром изумрудный шатер и опьянила. Ноги не стоят, пританцовывают, несут вперед! Май царствует в каждом доме, в каждом дворе, в каждом сердце!

Здравствуй, Май!

В десять часов начнется парад на Красной площади. Вчера состоялся серьезный разговор с Фурцевой — пришлось своего второго секретаря, исполнительную и смышленую Екатерину Алексеевну, поругать — плохо Москву к празднику подготовила.

— Улицы в городе украсили, точно курица лапой! Впопыхах, что ль?! — сердился Хрущев. Не любил Никита Сергеевич ничего наспех, не привык халтурить. — Надо богаче, ярче надо! Чтобы духовые оркестры на площадях зычной музыкой ухали. Надо, чтобы Москва нарядной была, чтобы людям радостней становилось! Чтобы буфеты работали, и не только тарань да пиво раздавали, но и конфеты для детишек находились, пусть сосалочки, но обязательно должны конфеты быть! И чтоб с ценой торгаши не баловали! — выговаривал московский секретарь. — У тебя, Катя, день впереди, так что действуй!

И еще Никита Сергеевич велел на Красную площадь сына Сталина не пускать. Накануне об этом они с Лаврентием Павловичем условились.

— Праздник пройдет, тогда пусть едет куда заблагорассудится. Пропуск у него на автомобиль отбери, чтобы в Москву хулиган не прорвался.

А без пропуска никакая машина в Москву въехать не сможет, ни «ЗИМ», ни «Победа». Не положено в праздник без пропуска.

Что ни день, Василий в нетрезвом состоянии за рулем раскатывал, общался с разнообразными людьми и без зазрения совести крамолу лепил — будто бы отца его, товарища Сталина, соратники отравили. Когда Никита Сергеевич о поведении Василия Булганину рассказал, тот со злостью отмахнулся:

— Мудак Васька, допрыгается! Но я звонить ему не стану, не хочу с пьяницей разговаривать!

Хрущев тоже не имел желания звонить. Василий, если был пьяный, мог сходу послать, а если сидел трезвый, то, напившись, все равно бы понес по матери и наверняка сделал наоборот, никаких советов, никаких доводов не послушал, переиначил любой разговор. Никита Сергеевич позвонил его сестре Светлане, попросил приехать на парад. Накануне он отослал ей официальное приглашение, а от себя лично отправил поздравительную открытку. Светлана разговаривала выдержанно, не враждебно, можно сказать, любезно. На последнем Президиуме Хрущева обязали поддерживать контакты с семьей Иосифа Виссарионовича. Никто из старой гвардии не горел желанием общаться с родственниками Сталина — за долгие годы они у каждого в печенках сидели, особенно Василий со своими пьяными выходками. Через силу сняв трубку, Хрущев все-таки набрал Василия. Он хотел угомонить, урезонить враждебный пыл разнузданного сталинского отпрыска, призвать к порядку. На звонок никто не ответил. Через пятнадцать минут Хрущев набрал снова.

— Нету! — покачал головой Секретарь ЦК.

Никита Сергеевич распорядился выставить у его дачи милицейский пост и до двадцати часов Василия в город не выпускать.

Надев ордена, медали, фронтовики собирались группами: Первый Белорусский фронт, Второй Белорусский, Брянский, Центральный, Южный, Западный, Северо-Западный, Сталинградский, Четвертый Украинский, Третий, Второй, Воронежский, Закавказский, Первый Прибалтийский, Калининский, Ленинградский… Одни герои толпились у стадиона «Динамо», кто-то шел к Большому театру, кому-то назначили встречу на площади Маяковского. Повсюду ордена, погоны. Сколько радости, сколько слез! Хрущев тоже хотел надеть форму, награды, но передумал — как-то несолидно будет смотреться низкорослый генерал-лейтенант на трибуне Мавзолея по соседству с героическими маршалами.

С раннего утра Никита Сергеевич сидел в горкоме. Почти восемь лет провел он за этим столом. Хрущев успел полюбить Москву, ему нравилась столица, ее неугомонный бег, чопорность, многолюдность, напыщенность, нахальство и сердечность. Он начал жить Москвой — каждая улица, каждый проспект, бульвар, сквер, площадь сделались ему дороги.

На парад он решил выдвигаться без двадцати десять, чтобы появиться к самому началу — зачем слоняться в Кремле попусту? Лучше за пять минут, обменявшись рукопожатиями с членами Президиума, занять место в цепочке руководителей и шагать на Мавзолей. Раньше Никита Сергеевич приезжал в Кремль загодя. Несколько раз маршрут обойдет, проверит каждую мелочь, с кем положено переговорит, убедится, что к мероприятию готовы, и с легким волнением ожидает появления самого. Сейчас Хрущев мог позволить себе приехать тютелька в тютельку.

Практически у всех членов Президиума, с которыми Хрущев поднимался на трибуну, имелись собственные кабинеты или квартиры в Кремле. Кремлевским обитателям не надо с бешеной скоростью мчать по улицам, беспокоиться, что по какой-то неведомой причине возможна задержка, и это весомое обстоятельство, в глубине души терзало хрущевское самолюбие. Чем он хуже?! Почему должен, как сирота, ожидать товарищей при входе в подземный туннель, ведущий на Красную площадь, или неизменно хлестать чай, навестив кого-нибудь из кремлевских оракулов, дожидаясь вальяжного приглашения: «Пошли!» А он кто, шавка?!

Без двадцати десять Секретарь ЦК поднялся из-за стола. Когда часы показали без пятнадцати, водитель зарулил в Кремль. Никита Сергеевич вылез из машины, одернул пиджак, собираясь проходить в Ореховый зал, из которого специальным подземным переходом члены Президиума и военачальники попадали в Мавзолей, как сзади раздался оклик:

— Хрущев!

Никита Сергеевич обернулся. На тротуаре в сопровождении помощников и провожатых стоял первый заместитель председателя Совета министров, министр иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов.

— Привет, Никита! — поздоровался он и добавил, — Сергеевич.

— Здравствуйте, товарищ Молотов!

— Мы с тобой без опоздания?

— Без опоздания.

— Я смотрю, охрана у тебя увеличилась? — оглядывая хрущевский «ЗИС» и два «ЗИМа», которые ходили в сопровождении, отметил Вячеслав Михайлович. — Растем, Никита Сергеевич!

— Я не просил.

— Ну, идем, идем! — миролюбиво пригласил Молотов и еще раз оглядел хрущевские машины и коренастых сотрудников Главного управления охраны, которые слонялись по тротуару.

В овальном зале, отделанном ореховыми панелями, было тесно. Маленков, Булганин, Каганович, Ворошилов, Микоян, Суслов, кандидаты в члены Президиума, Секретари ЦК, маршалы и адмиралы, кучкуясь, переговаривались, поглядывая на входные двери.

— Вот и мы! — громко возвестил Молотов. — Все в сборе?

— Лаврентия Павловича нет, — понизив голос, предупредил Маленков. — Ждем, едет.

Молотов подошел к Ворошилову. Маленков продолжал разговор с Булганиным, Каганович что-то объяснял Микояну. Никита Сергеевич остался стоять посреди зала, оставленный всеми, и даже Верховный судья Волин, появившейся завизировать у Маленкова документы, отодвинулся от Московского секретаря, пытаясь найти собеседника поважнее.

— Приехал! — выкрикнул стоявший в дверях Главный маршал авиации Голованов.

В зале произошло движение. Кто-то сделал шаг назад, кто-то вперед, кто-то в сторону. В одно мгновение присутствующие выстроились во фронт и застыли.

Берия был одет в штатское, как и положено заместителю председателя правительства.

— Здравствуйте, товарищи! — с порога бросил он.

— Здравствуйте, Лаврентий Павлович!

— Здравствуйте, товарищ Берия!

— Здравия желаю! — громко, чтобы как следует показаться начальству, отвечали бодрые голоса.

Собравшиеся заискивающе улыбались, пытаясь подольше удержаться под прозорливым взглядом.

— Время? — поинтересовался Берия.

— Без пяти десять! — отрапортовал Каганович.

— Веди, товарищ Маленков! — распорядился Лаврентий Павлович, хлопая по спине премьера.

Председатель правительства двинулся первым. За ним шел Берия, дальше — Булганин, Молотов, Каганович, Ворошилов, Микоян, остальные члены и кандидаты в Президиум ЦК. Хрущев с маршалом Жуковым пристроились перед группой военачальников. Внезапно Берия остановился и спросил:

— Где Хрущев, почему не вижу?!

Народ остолбенел.

— Здесь я, Лаврентий Павлович! — откуда-то сзади отозвался голос.

— Идите к нам! — велел Берия. — Пропустите Никиту Сергеевича!

Присутствующие, как по команде, расступились.

— Пожалуйста, Никита Сергеевич, проходите! — приглашал один.

— Вот он идет, Лаврентий Павлович! — докладывал другой.

— Сюда, Никита Сергеевич! — услужливо прогундосил кто-то из военных.

— Теперь пошли! — скомандовал Берия, когда Хрущев оказался рядом.

Красная площадь сверкала, как юная заря, казалось, что флаги и знамена реют повсюду! Здание ГУМа было затянуто кумачом, с которого внимательно взирали величественные, в высоту здания, лица вождей революции — великого Ленина и великого Сталина. Огромные декоративные гвоздики, нарядные красные ленты, банты, многочисленные транспаранты, броские лозунги — все это великолепие, окрыленное мелодиями победоносных маршей, сверкало праздником, радостью, утопая в улыбчивой восторженности лиц. При появлении на трибуне Мавзолея высокого руководства по всей площади прокатилось оглушительное «ура!». Тысячекратно усиливаясь в репродукторах, в исполнении сводного военного оркестра Министерства Вооруженных Сил грянул государственный гимн, все замолкли, вытянулись, слушая до слез знакомую мелодию.

— Союз нерушимый республик свободных… — чуть слышно пел Лаврентий Павлович.

Ему вполголоса подтягивали Маленков и Каганович:

— Сплотила навеки Великая Русь…

Парад начинался. На Мавзолее Ленина — Сталина, по самому центру, с благожелательной улыбкой застыл лоснящийся довольством и высокомерием Берия. Давно он не ощущал себя таким могучим и окрыленным, как в этот весенний день. Справа от него стоял надутый председатель советского правительства Маленков, слева бесхитростно улыбался лопоухий Никита Сергеевич. Остальные руководители, чинно распределившись по сторонам, выглядели тоже очень солидными и счастливыми. Москвичи и гости столицы заполонили пространство со всех сторон. Внезапно появившиеся на трибуне Мавзолея школьники-пионеры с красными галстуками на ше, вручили высшему руководству Родины букетики цветов, а взамен получили по коробочке шоколадных конфет и ласковые поцелуи.

— Расти счастливо, дочка! — обнимал белокурую пионерку седовласый Климент Ефремович Ворошилов.

Хрущев потрепал по кучерявой головке румяного пацаненка и протянул ему перевязанную ленточкой коробочку:

— Спасибо, дядя! — ответил мальчик. Он не совсем знал, кто дарит ему конфеты.

Маленков расцеловал паренька-крепыша, который, получив подарок, отдал председателю правительства задорный пионерский салют.

Манежная площадь и улица Горького были заполнены военной техникой. Раздались последние команды, и боевые колонны двинулись вперед.

Военный парад и нескончаемая демонстрация трудящихся, в которой принимали участие работники каждого московского завода, каждого городского предприятия, жители московских районов и пригородов, продлились три с половиной часа. Услужливый комендант Кремля, тенью появляясь на Мавзолее, предлагал первой пятерке раскладные стульчики, на которых можно было сидеть практически стоя. Со стороны казалось, что человек стоит, а на самом деле он сидел. Главное, чтобы стульчик соответствовал росту и комплекции седока, а то можно было не взобраться на сиденье, а хуже — свалиться. Раньше таким удобным стульчиком пользовался исключительно Сталин, остальные покорно топтались на месте, а потом упрямо массировали заиндевевшие икры и голени, ноющие от перенапряжения. Берия и Маленков сразу устроились на стульчиках. Председатель Верховного Совета Ворошилов и министр Вооруженных Сил Булганин тоже свои оседлали. Молотов, сопя, подобравшись на носочках, все-таки втиснулся на неудобное сиденье. Но комендант Кремля почувствовал промах — по правую руку от Лаврентия Павловича оказался Никита Сергеевич, а стул Хрущеву не изготовили, распоряжения такого от товарища Маленкова не поступило. Сориентировавшись, комендант вынес для Никиты Сергеевича уже проверенный, конечно не новый, но надежный сталинский стул.

— Специально для вас, Никита Сергеевич! Этим сам Иосиф Виссарионович пользовались.

— Спасибо, я пешком! — отказался Хрущев.

— Давай сюда! — выхватывая стул, зло приказал Каганович.

Одним махом он занял раскладное сталинское место и с неприязнью посмотрел на неуклюжего Хрущева.

Сердце Никиты Сергеевича неистово колотилось. Последнее время оно все чаще давало о себе знать, барабанило, кипятком обжигало грудь, предупреждая — скоро не выдержу, скоро сорвусь. Глоток терпкого глинтвейна успокоил бегущий ритм и помог достоять демонстрацию. По ее окончании Маленков, опустившись сапогами на гранитную землю, не мог ступить шага и чуть не упал. Вся задница и ноги у него онемели от неудобного долгого сидения.

— Ничего не чувствую! — ухватившись одной рукой за гранитный парапет, а другой — за расторопного коменданта Кремля, проворчал он.

Бережно поддерживая председателя правительства, комендант Кремля осторожно прошел с Георгием Максимилиановичем самые трудные четыре шага, потом, слава Богу, ходьба пошла веселей.

— Весь зад отсидел. Ну стулья! — прихрамывая, жаловался Маленков.

— Расходитесь, — сюсюкал предупредительный Брусницын. — Иосиф Виссарионович на стульчик никогда не ругался.

Сразу после парада Берия уехал, пообещав к восемнадцати быть в Георгиевском зале, где давали государственный прием.

Никита Сергеевич вернулся домой поздно. Сильно хлопнув дверью, он прямо с порога бросил на подоконник шляпу, как-то неаккуратно опустил на стул плащ и, присев на скамеечку, стал, охая, переобуваться.

— Что случилось? — встревоженно спросила Нина Петровна. Она всегда дожидалась, пока муж возвратится с работы.

— Васю Сталина в тюрьму закрыли!

— Когда?

— Сегодня.

— За что?

— Так на совещании решили.

— На каком совещании?

— На Президиуме.

— За что?

— Берия с Молотовым потребовали. Аморальный Васька тип, это ладно, так ведь против руководства страны выступил, вот до чего докатился!

— Обычный пьяница! — возразила Нина Петровна.

— Не обычный. Он пьяница-Сталин, с длинным грязным языком! — оборвал жену Никита Сергеевич. — Ты думаешь, я этому аресту рад? Я не рад, я считаю, что надо кончать с арестами! Лаврентий волю почувствует и разойдется!

— Он же его убьет! — охнула жена.

— Руки по Сталиным чешутся. До судороги! — хмуро подтвердил Никита Сергеевич. — И Лаврик, и Вячеслав поквитаться с Иосифом хотят — и поквитаются!

Хрущев обул тапки и, облокотившись на стену, кряхтя, поднялся.

— На магнитофон беседу с корреспондентом «Би-би-си» записали, где Васька всех полощет. У англичанина удалось пленку отнять, как ее прослушали, так ахнули — что он там наплел! Вот и заткнули в тюрьму.

— А что Маленков? — спросила Нина Петровна.

— Маленков? — развернувшись к жене, угрюмо ответил супруг. — Маленков отмалчивается. Я Булганину позвонил, он на Президиуме не был, спрашиваю: «Что делать будем, Николай?» Коля трубку бросил, через полчаса ко мне прикатил: «Ты в своем уме, по телефону такое спрашивать?!» Ему Васю не жалко, он о себе печется. Да все мы такие, лилипуты! — махнул рукою Никита Сергеевич и присел возле жены. — Эх, Вася, Вася! Сам себя подвел! Сидел бы тихо, глядишь, и пожил бы.

Нина Петровна взяла мужа за руку.

— Никого твой Берия не боится, — проговорила она. — А ты с ним говорил, пробовал смягчить его?

— Как смягчишь? Ни его, ни Молотова с места не сдвинешь, они упертые, злопамятные, — уставился на супругу Хрущев. — Василия предупреждали — молчи, не открывай рот в общественных местах! Разве слушал? Как танк пер, как таран! На каждом углу кричит: отца отравили, от медицинской помощи изолировали, дождались, пока умрет. Заговор! — процитировал Никита Сергеевич.

— За-го-вор! — ахнула Нина Петровна.

— И знаешь, кого в числе заговорщиков Васька называл?

— Кого?

— Берия, тот, понятно, главный, — перечислял Никита Сергеевич. — Маленкова к убийству приписал, он же председателем Совета министров стал, а третий — я. Вот злобная троица!

— Вы действительно Сталина отравили?! — ужаснулась Нина Петровна.

Хрущев с изумлением взглянул на жену и, скорчив дурацкую гримасу, ответил:

— А ты не помнишь, как я яд в ступке толок?!

Нина Петровна не поняла сарказма.

— Ты к нему подберись, попробуй, к Сталину! — распалялся муж. — Мы отравили! Это ж надо додуматься! Когда издох, чего лицемерить, обрадовались. Все обрадовались, и я, и Молотов, и лучший друг Каганович, а Берия, тот на седьмое небо от счастья взлетел. Точно сдурели от радости, потому что Сталин каждого истерзал! А тут — на тебе, отравили, растрезвонили! Сталина не знают. Эх, люди, люди! — проворчал муж, и устало побрел в спальню.

С Первого КПП кремлевской проходной, звонили уже в третий раз.

— Что делать, товарищ генерал?

— Она не ушла?

— Не ушла.

— Шумит?

— Требует проводить ее к товарищу Берии. Успокаиваем, объясняем. Посадили около дежурки, а она к проходу прорывается, требует пропустить! Свой кремлевский пропуск показывает.

— Пропуск надо изъять.

— Не отдает, говорит, без пропуска на работу не пустят. Если скажете, силой отберем.

Коменданта Кремля Брусницына на месте не было, Хрусталев в настоящее время был за него. Он не хотел брать на себя решение по Истоминой, хотел дождаться начальника, чтобы именно начальник сказал, как действовать, но Брусницын не возвращался.

«А если ее увидит кто? Если вступиться? А если она наговорит не пойми чего?» — тер голову заместитель коменданта.

— Веди ее ко мне! — сняв трубку, велел Иван Васильевич.

В разгар очередной эмгэбэшной чистки Хрусталев уцелел, не угодил в тюрьму, а ведь верхушку Главного управления охраны пересажали. И хотя многие были ни в чем не повинны — основания нашлись. «Если захотеть, то и до уличного столба можно докопаться!» — эта нехитрая истина известна не только работникам госбезопасности. На когда-то неприкасаемых, а теперь отданных следствию генералов заводились дела, вершились приговоры. Сталин не пощадил ни преданного, как пес, Власика, ни ставшего тенью генсека Поскребышева, и старательного министра госбезопасности Абакумова били смертным боем и держали в одиночке в наручниках и кандалах. В 1951 году Хрусталев работал заместителем начальника 1-го управления охраны, после того как изничтожили его начальников, и он должен был загреметь на нары. Но сложилось иначе: в самый разгар расправы Хрусталев, сопровождая сталинскую дочь Светлану и ее детей, находился на Черноморском побережье. На море пробыл все лето. Светлана Иосифовна отзывалась о Иване Васильевиче положительно. Хрусталев прямо-таки сдружился с маленьким Иосифом, строил с ним песочные города, катал мальчика на детской машине, сажал на плечи. Иосифу особенно нравилось ездить «верхом». Наблюдая за радостью сына, Светлана против подобных затей не возражала.

Эти обстоятельства, про которые регулярно сообщали в рапортах присматривающие за Аллилуевой, не позволили новому министру Игнатьеву тронуть генерала. Направив докладную вождю, министр госбезопасности не получил насчет Хрусталева карательного распоряжения. Хрусталева, хоть он изначально значился в черном списке, вывели за скобки расследования по Главному управлению охраны, но показания на попавших под пресс сослуживцев ему давать пришлось. Восемь раз он ездил в Следственное управление МГБ, холодея от ужаса, садился под слепящую лампу напротив хилого подполковника Мухина и отвечал на малоприятные вопросы. Всякий раз, покидая страшное учреждение, Хрусталев несказанно радовался: ведь прямо из Следственного, по крайней лестнице, уводили несчастных в подвал, в камеру.

И вдруг как пушечный выстрел — назначение начальником охраны сталинской дачи! Может, из-за поездки на юг он совершил такой головокружительный кульбит? Товарищ Сталин собственноручно вписал его фамилию в список тех, кто должен остаться при нем. Однако после смерти генералиссимуса из изъятых бумаг следовало, что Хрусталева оставили при Сталине по указанию ныне опального Игнатьева. Сразу после сталинской кончины Иван Васильевич был вызван к Берии и лично дал объяснения, каким образом очутился в Волынском. Хорошо, что Хрусталев когда-то служил и у него. Ивана Васильевича не отправили в Мурманск, не послали во Владивосток, не усилили им секретный Челябинск или далекий Анадырь, где наверняка бы нашлось место заместителя начальника областного управления. Некоторых, в прошлом высоких, чинов кремлевской охраны именно туда и сдвинули, а его — нет, оставили в покое.

Штат сталинской дачи расформировали. Чтобы меньше ходило по столице плаксивых лирических сказок о непогрешимом вожде, бывших при Сталине решено было услать за тридевять земель. Кого-то уволили в запас, предусмотрительно отобрав подписку о неразглашении. Лаврентий Павлович выпустил из тюрьмы арестованных при Абакумове и Игнатьеве эмгэбэшников, тех, кто работал в органах еще при нем, и заполнил ими руководящие должности, а Хрусталева назначили на должность, с которой он когда-то начинал, — заместителем коменданта Московского Кремля.

Хрусталев сидел в служебном кабинете, не кабинете, а скорее каморке, комната эта была меньше, чем у заведующего кремлевской столовой. После просторного кабинета на «ближней», где молодцеватый генерал больше года исполнял обязанности начальника охраны, этот крохотный кабинетец казался насмешкой. Однако и в Кремлевской комендатуре подтянутый военный принялся работать на совесть. Хорошо, с Брусницыным, у которого он оказался замом, не испортил в прошлом отношений, это позволило удержаться на плаву. Будучи молодым офицером, Брусницын работал у Ивана Васильевича в подчинении, и пока первые лица кремлевской охраны обслуживали Сталина, незаметно вырос до полковника, одно время был завгаром, потом командовал Кремлевским полком, а после игнатьевской чистки оказался на мало что значащей до марта 1953 года должности коменданта Московского Кремля. Недавно эта должность стала генеральской и весьма ответственной. В новую команду Хрусталев вписался, и тут этот нелепый случай на проходной! Как не нужен ему прокол!

Иван Васильевич встретил Валю в дверях.

— Присядь! — он указал на стул.

— Мне к товарищу Берии попасть надо, к Лаврентию Павловичу! — проговорила женщина и только потом поздоровалась: — Здравствуйте, товарищ генерал!

— Присядь, присядь! — Хрусталев взял ее за плечи и насильно усадил.

Она порывалась встать.

— Два дня я Василия Иосифовича прождала, а его — нет! Сказали — арестовали.

— Да, Валя, арестовали!

— Это неправильно, это ошибка!

— Органы разберутся!

— Я хочу, чтобы поскорее разобрались!

— Разберутся!

— Васенька же сын Иосифа Виссарионовича, не забыли про это?!

— Кто ж этого не знает!

— Как же так? — всхлипнула женщина. — Это недоразумение, ошибка! Лаврентий Павлович наверняка не знает, он бы первый возмутился!

— Знает Лаврентий Павлович, — вымолвил генерал.

— Не может быть! Лаврентий Павлович такого бы беззакония не допустил, он Васеньке самый близкий человек. И Георгию Максимовичу ничего не известно, я уверена. Разве бы он позволил?!

— И он в курсе.

Женщина вся обмякла, посмотрела на генерала полными слез глазами:

— Правду говорите?!

— Правду.

— И они… ничего?

— Они думают.

Валя онемела.

— Думают… — несчастно повторила она. — Получается, Вася враг?

— Скорее не враг, — уклончиво ответил Иван Васильевич.

— Он не может быть врагом, никак не может!

— Да, не может.

— За что ж его держат?

— Пройдет пара дней и все образуется.

— Образуется? — с надеждой пролепетала Валечка.

— Все будет хорошо. Ты пока иди домой, дух переведи.

— У меня нет дома. Я у товарища Сталина жила.

— Верно. Получается, некуда тебе идти?

— Некуда.

— А может, к Свете?

— К Свете?

— Да. К Светлане Иосифовне.

— Не знаю.

— Я ей позвоню.

— К товарищу Берии я попаду? — снова подала голос женщина.

Хрусталев говорил с Валентиной, а сам нервно перебирал карандаши, которые вынул из металлического стакана, катал их, опять ставил в стакан, снова вынимал и снова собирал. Что сказать ей, как объяснить, что времена переменились? Что с ней вообще делать?!

— Меня товарищ Берия примет?

— Что ты ему скажешь? Что?! С Василием Иосифовичем скоро выяснится, тогда придешь спрашивать.

— Тут опоздать нельзя! Ни в коем случае!

— Успокойся, Валечка!

Сидя на стуле, Валя тихо раскачивалась из стороны в сторону, так, как будто ветер качает высокое дерево. Хрусталев насел на телефон и наконец дозвонился до Светланы Иосифовны. Светлана говорила твердо, только когда он рассказал про Валентину, которая пришла в Кремль заступаться за Василия, голос дочери Сталина чуть дрогнул.

— Дайте Вале трубку! — попросила она.

— Валюша, приезжай ко мне, я тебя жду!

Прямо в трубку Валя расплакалась, но ехать согласилась. У Хрусталева словно гора с плеч упала. Он сам довез ее до «Ударника» и с рук на руки передал Светлане Иосифовне.

Баня была натоплена докрасна.

— Как там?

— Пекло, Николай Александрович! — отрапортовал адъютант. — Давайте я поддам, а потом пар опущу, чтобы пробрало, как вы любите?

— Сходи, поддай, Сережа, пролей баньку, а мы с Никитой Сергеевичем пока на терраске посидим, потолкуем.

Адъютант понимающе кивнул.

— Но сперва организуй коньячок, закусочку, а после с Андрюшкой сами в баньку бегите, — позволил маршал, усаживаясь на длинную скамью перед столом.

Булганин расслабил галстук, а потом вообще стянул его и повесил на спинку скамейки. Он наполовину расстегнул рубашку и обернулся к Никите Сергеевичу:

— Хорошо как!

Весна стояла в разгаре, сочная, радостная, последние майские деньки. Отцветала вишня, вот-вот засинеет-забелеет вдоль дорог неповторимая, завораживающая взгляд сирень. Хрущев уселся рядом с Булганиным, предварительно, чтобы не помять, отодвинув в сторону его нарядный галстук, и уставился на подступивший лес. Юная, набирающая силу поросль лезла со всех сторон, распускалась, раскрывалась, благоухала. Они долго смотрели на это неудержимое буйство природы и молчали. Дело близилось к вечеру. Хрущев чуть пододвинулся, уступая место суетливому булганинскому адъютанту, который накрывал на стол. Николай Александрович с одобрением посматривал на своего Сережу, наблюдая, как тот прилежно расстилает вышитую фиолетовыми цветочками скатерть, расставляет тарелки, рюмки, режет сало, раскладывает колечками пахучую украинскую колбаску, выкладывает в отдельную мисочку копченую рыбку, открывает маринованные маслята и, наконец, откупорив коньяк, бережно разливает, не проронив на скатерть ни единой капельки. Министр Вооруженных Сил одобрительно кивал.

— Давай, Никита Сергеевич! — приподнял маршал.

Хрущев не хотел пить, он с ленцой потянулся за рюмкой, понимая, что с Николаем Александровичем, хочешь, не хочешь, а выпить придется, да и душевного разговора без ста граммов не получится.

Первую выпили безо всякого тоста. Булганин тут же налил по новой.

— Не напиваюсь такими дозами, ничего не чувствую, — показывая глазами на хрустальную рюмку-маломерку, заметил маршал.

— Не части, Николай! — удержал Хрущев, он пил по половинке.

— Ладно тебе, отдыхаем!

Они снова чокнулись. Никита Сергеевич закусывал копченым салом, не жалея при этом перехватывающего дыхание хрена, такого ядреного, что слезы на глаза наворачивались и ударяло в нос. Хватанув хренка, забавно замирал и не шевелился.

— Хо-рош! Ух, хорош! — сквозь слезы стонал он.

Булганин жадно жевал бело-розовую севрюжку.

— Рыбку возьми, Никита! И маслята мировые, смотри какие — один к одному!

— Рыбку съем, а грибы не буду, — утерев выступившие от забористого хрена слезы, отозвался Никита Сергеевич. — Я грузди соленые уважаю или рыжики, масленок — это не гриб, тем более маринованный.

— Не гриб, а что, овощ? — усмехался Булганин. — Маслята моя повариха готовила, — он подцепил грибочек вилочкой и отправил в рот. — Прелесть! — жуя, мычал Николай Александрович. — Умеет, умеет!

— Под грибы водку надо, — заметил Хрущев, — а мы коньяк хлещем.

— Ну, извини! Не знал, что ты такой разборчивый. Если скажешь, то сейчас же водку принесут.

— Ладно, лей свой коньяк!

Адъютант Булганина и прикрепленный Хрущева шумно парились, то и дело выскакивая на улицу, чтобы после раскаленной на березовых дровах парной окатить себя холодной водой, остудиться и снова на какие-нибудь три-пять минут забежать в пылающий жаром сруб. Воду черпали из высокой пятисотведерной бочки, стоявшей тут же, во дворе. Ночные холода поддерживали в бочке «вечную мерзлоту», и когда разгоряченные парильщики увесистым ковшиком выплескивали на себя леденящую воду — дух захватывало!

— А нырнуть туда слабо? — кряхтел красный как рак Букин, поглядывая на полнеющего булганинского адъютанта.

— Сам ныряй! — не соглашался красавчик-адъютант.

— Не-е-е, яйца отморожу! — басил хрущевский Андрей.

— Да ныряй ты! — подталкивал Букина задиристый адъютант.

— А-а-а-а!!! — истошно кричал Андрей Иванович, неуклюже запрыгнув в глубокую бочку. Он погрузился туда с головой, но сразу же вынырнул и стал выбираться обратно.

— Бабу бы сюда! — окатывая себя студеной водицей, улюлюкал разрумяненный адъютант, который не отважился, как Андрей, залезть в ледяную воду. Он, как маршал Булганин, отпустил усики и бородку, правда, растительность у молодцеватого красавца была жиденькая.

— Молодежь! — проговорил Хрущев, скосившись в их сторону, и, всем телом подавшись к товарищу, произнес: — Кончать с ним надо, Николай, не кончим мы, он нас прикончит одним махом, как мух!

— Кто? — насторожился Булганин.

— Берия! — заговорщически всматриваясь в глаза министра, вымолвил Никита Сергеевич.

— Не-е-е-т! — отмахнулся Булганин, взял бутылку и стал сосредоточенно разливать. Лицо его сделалось серьезным.

Хрущев обнял друга и прошептал:

— Кончит, Коля, кончит! И никто не спасется, ни твой всезнающий Маленков, ни подхалим Каганович, потому что никто не сможет с Лаврентием справиться, никому он не по зубам.

— Ничего Маленков не мой! — возмутился Булганин. — С чего ты взял?!

— Дело не в Маленкове, не во мне, не в тебе, а в нем, в Берии! В его гнилой сущности, в двуличии. Он достаточно документов собрал, чтобы нас в порошок стереть, Лаврентий времени зря не тратит. Почему начальника Следственной части по особо важным делам арестовал?

— Рюмина?

— Да, Рюмина.

— Почему?

— Потому что Рюмин и на тебя, и на меня, и на Маленкова показания даст, да еще и подтвердит, что мы людей уничтожали! Зачем бывшего министра внутренних дел Игнатьева подвесил?

— Зачем? — округлил глаза Булганин.

— Чтобы до меня добраться, ведь я органы курировал!

— Нет, Никита, мы ему не нужны, — запротестовал маршал. — Вот старики — другое дело: Ворошилов, Молотов, Каганович. Они в полной мере на власть претендуют, и тыкнуть могут, и место указать, потому что они самые близкие Хозяину были.

— Он всех кокнет, не сомневайся! — нахмурился Никита Сергеевич. — Смотри, что происходит, к заседаниям Президиума ЦК получаешь развернутую записку от Берии — что делать, как делать, его выводы мы единогласно закрепляем. Выходит, кто решает? Лаврентий решает! Для чего, думаешь, из тюрьмы Шахурина выпустил, маршала Новикова освободил, врачей?

— Неправильно их забрали, ошиблись!

— А других, кто остался сидеть — там не ошиблись? Он тех выпустил, где сам замазан не был. В народе сейчас что говорят? Говорят, Берия выпускает, говорят, Лаврентий Павлович — справедливый человек! Он тонко рассчитал!

— Если люди из тюрем возвращаются, я целиком за такие инициативы, — уныло проговорил Булганин. Выяснение отношений, склонение туда-сюда друга-Лаврентия ему было не по душе.

— Отнекиваешься! — покачал головой Хрущев. — А друг наш скоро всех съест! Ни меня, ни тебя, ни оруженосца Георгия не пожалеет. Помнишь, когда Каганович сказал: «Зачем по реабилитации врачей галдеж поднимать? Какая здесь сенсация?»

— Ну?

— Лазарь правильно подметил: опрометчивые поступки бросают тень на партию, на ее решения. А за решениями, Николай, конкретные люди стоят, и мы с тобой в их числе! Мы приговор врачам визировали, а ведь кто-то за содеянное должен отвечать!

— Страшно излагаешь! — отозвался побледневший как смерть Булганин.

— Правду тебе говорю!

— Я с Лаврентием вчера обедал. Никакого неприятного ощущения, обычный разговор, любезный, — поглаживая холеную бородку, отозвался министр Вооруженных Сил. — Ты страсти не выдумывай!

— Стра-сти! — скорбно протянул Никита Сергеевич. — Чую конец, как собака, чую!

— Тебе Берия новый дом дал, не дом, а дворец, — продолжал Булганин. — Обслугу увеличил, охрану, любезничает с тобой, а ты вздор несешь!

— И с тобой, Коля, любезничает. Только до поры до времени он с нами любезничает, — уныло отозвался Хрущев. — И охрана наша — его люди, считай, мы уже под арестом.

Булганин насупился. Он перестал есть и недовольно оттопырил губы:

— Горячишься ты, еще раз повторяю! Молотов, Каганович, Ворошилов — вот фигуры, они ему соперники, не мы! Мы Лаврентию помощники, верные друзья.

— Фигуры! — хмыкнул Никита Сергеевич. — Сначала он по тем фигурам е…нет, а потом по нам!

— Наша, ваша! — раздраженно выкрикнул Булганин, разливая коньяк. — Давай лучше за нас, чтоб враги сдохли!

В этот раз Хрущев выпил до дна и закусил хваленым булганинским масленком.

— А ничего грибок, не соврал!

— Вечно ты придираешься! Говорю, маслята мировые, а ты мордой крутишь.

— Не мордой, а лицом или более благородно — носом, — смеясь, заметил Никита Сергеевич. — Ты же интеллигентный человек, Николай!

— Ну тебя к черту!

— Дай-ка еще грибка…

Николай Александрович приподнялся, взял плошку с грибами, осторожно поддев ложечкой, выудил с пяток отборных маслят и переложил на хрущевскую тарелку.

— Торопишься ты, брат, с выводами! — Николай Александрович с укором посмотрел на товарища.

Они замолчали. Смеркалось.

— Да ну его в пень! — выходя из оцепенения, встрепенулся маршал и потянулся за бутылкой.

Выпив, министр Вооруженных Сил с ненавистью отпихнул рюмку:

— Подсовывают всякую мелочь! Знают же, не люблю из таких пить! — Рюмки были маленькие, граммов по тридцать.

— Что они, издеваются?! Пусть заменят! — министр глазами искал своего Сережу.

— Да успокойся, Николай, дай ребятам попариться!

Его адъютант только-только скрылся за дверьми парной.

— Пью как молокосос! — укоризненно сказал Николай Александрович.

С минуту они закусывали, не глядя друг на друга. Булганин хоть и любил накатить, никогда не терял головы, трезвый ум и природная смекалка ни разу не подвели маршала Советского Союза. Высшее воинское звание Булганин получил не за воинскую доблесть, а исключительно по воле вождя всех времен и народов. Сталин вручил ему маршальскую звезду назло крупным военачальникам, чтобы те не корчили из себя героев, не зазнавались, помнили, с чьей руки едят.

«Ведь кто такой, по существу, маршал? — рассуждал Сталин. — Маршал, по существу, такой же член партии, как обыкновенный солдат, слесарь или учительница, ничем не лучше и не хуже. А то, что у него золотые погоны и широкие лампасы на штанах, еще ничего не значит. Сегодня лампасы есть, а завтра — нет!»

Вот Сталин и прислал военным новоиспеченного маршала из гражданских.

«Булганин ничем вас, героев, не хуже, с такими же огромными золотыми звездами!»

Сначала Сталин сделал Булганина маршалом, а потом назначил министром Вооруженных Сил. Разбавил заевшуюся компанию полуштатским исполнительным, не очень далеким, но безраздельно преданным Николаем Александровичем Булганиным.

«А то ходят, глаза навыкате. Маршалы, е… их мать! Уже и здороваться с подчиненными не желают. Не ходят, а плывут, павлины! Наш Булганин, как тот Балда, главкомов, как чертей в омуте, погоняет!»

«Так он же не воевал, пороха не нюхал!» — верещали в ответ.

«Еще навоюется! У нас еще войны будут, много войн!» — пообещал Сталин.

С присвоением маршальского звания Николай Александрович всюду стал появляться в военной форме. Маршальская форма была ему к лицу. Перед войной Булганин стал первым заместителем председателя Совета министров, с началом войны вошел в состав Государственного комитета обороны. После победы Хозяин сохранил за ним должность первого заместителя председателя правительства.

«Ты, Булганин, можешь теперь не только маршалами и Берией можешь командовать. Ты мой первый заместитель! — радовался генералиссимус. — Иди, приказывай Лаврентию, пусть он перед тобой на задних лапах прыгает!»

Но Булганин был осторожный, с кем, с кем, а с товарищем Берия он лишнего не позволял, всем своим видом выказывая Лаврентию Павловичу уважение, а иногда проявлял даже некоторый подхалимаж. После смерти вождя народов Министерство Вооруженных Сил так и осталось за Николаем Александровичем. Это устраивало всех членов Президиума, и, главное, Лаврентия Павловича. Обаятельный, не кровожадный министр не представлял реальной угрозы.

— А Маленков что? — заглянув в открытое лицо Хрущева, спросил Булганин. — Думаешь, как себя поведет, если мы против Берии сговоримся?

— В штаны наложит! — Потрясая вилкой с наколотым кусочком домашней колбаски, определил Хрущев. — Но с нами пойдет, и только с нами!

— Не предаст, как думаешь?

— Забздит. Ведь если он про заговор заикнется, что можно подумать: как же это Маленков, такой кристальный человек, о заговоре узнал? От кого, по какой причине? А может, сам связан с заговорщиками? И так, вероятно, можно предположить. По этим соображениям Егор ничего не скажет. Ты пойми, Берия ему теперь не нужен, обуза для него Берия!

Когда маршал нервничал, выражением лица, он напоминал обиженного ребенка.

— Ты здорово преувеличиваешь насчет Лаврентия, — после паузы проговорил он. — Времена сейчас не те, на дворе не тридцать седьмой год. Лаврентий сколько тысяч человек из тюрьмы выпустил? А?! — прищурился Булганин. — Это шаг, Никита, грандиозный шаг! Этим шагом он на сталинскую непогрешимость замахнулся, демократом себя показал. С врачами-отравителями как получилось? Сталин их арестовал, а Берия — идите на свободу! Поступок? Поступок! — доказывал министр Вооруженных Сил. — А кто евреев сажал? Сталин сажал. И евреев Берия помиловал, — продолжал Булганин. — Это, Никита, не пустяки, не разговоры, а по-твоему получается — Берия зверь. Ты погляди, что реально происходит!

— По этим самым поступкам получается, что Берия уже сейчас в стране главный!

— Евреи вчера врагами номер один считались, Каганович документ готовил, чтобы евреев из Москвы выселить, а Лаврентий, несмотря на все величие Иосифа Виссарионовича, их амнистировал, — не унимался Булганин. — Зачем это ему? Сидели бы за решеткой и сидели!

— Получается, Коленька, нету уже у Сталина никакого величия! — пробормотал Хрущев. — Берия про нас не забудет, ты не особо хорохорься. А евреи, врачи, амнистия — это ходы, Коля, шахматы. И поступки гуманные, лишь для отвода глаз.

Никита Сергеевич накрыл ладонью муравьишку, который лазил по столу, потом отпустил ладонь:

— Ползи, малой, ползи!

— Не согласен с тобой, не согласен! — протестовал Булганин. — Лаврентий искренне делает, хочет по-людски жить, честно, и чтобы другие жили!

— Маскировка. Обычная маскировка! — ответил Никита Сергеевич и, понизив голос, добавил: — Я думаю, как Берию уберем, тебе, товарищ Булганин, председателем Совета министров быть!

При этих словах Булганин отставил в сторону рюмку и уставился на товарища.

— Мне?

— Тебе.

— А Маленкова куда денем? — прошептал он.

— Не тянет Егор, разве не ясно? Не тот человек, — разъяснил Хрущев. — Подыщем другую работу, менее ответственную.

Булганин беспокойно смотрел на друга.

— Ну не закопаем же его на кладбище, в самом деле! Мы — не они!

— Все у тебя, Никита, хорошо, все складно! А как на Берию руку поднять, если вся спецохрана под ним, и госбезопасность, и милиция, и агентура, а агентура — это, считай, полстраны, может, и эти двое! — маршал показал взглядом на баню, где беззаботно резвились офицеры.

— Мой точно не с ними! — убежденно ответил Хрущев. — Не бойся, Николай, у тебя же целая армия под ружьем, ты же министр Вооруженных Сил!

— Почем знаешь, что твой не с ними? — не успокаивался Николай Александрович.

— Я его перевербовал, — очень серьезно ответил Хрущев.

— Тебя послушать, ты скоро всех перевербуешь!

— Перевербую!

— А я никому не верю! — признался Булганин и обтер выступивший на лице пот.

— А мне, — Хрущев придвинулся ближе, — мне веришь?

— Тебе верю.

— А вот побегу и на тебя настучу!

— Не настучишь! — скорчил добродушную гримасу министр. Никита Сергеевич расплылся в улыбке.

Они еще долго сидели, прислушиваясь к шорохам майского леса. И тут запел соловей, залился удивительными переливами с пересвистом.

— Как поет, как поет, стервец! — прошептал Николай Александрович. Он был уже изрядно пьян. — Поехали к балеринам, к Маше моей! Поехали, Никита! — наклонившись к Хрущеву, пролепетал маршал. — Сергей, уезжаем! — крикнул он адъютанту и помахал рукой.

— Умирать не хочется! — всматриваясь в лицо друга, проговорил Никита Сергеевич. — Давай не умирать, давай жить! Если умрем, то ни балерин, никого у нас не будет, черви съедят!

Булганин отмахнулся, из его глаз катились слезы. Хрущев налил себе рюмку и махом выпил.

— Главное — не расширять круг, чтобы не сдали, — приходя в сознание, проговорил Николай Александрович.

— Я никому про то не говорил. Ты — первый, — признался Хрущев. — Про тебя, Коля, Берия думает, что ты тютя, на решительные действия не способный, следовательно, армию бояться не нужно. Маленков — ручной козленочек на веревочке, а я — дурак набитый, так Лаврентий рассуждает. Вот и получается, что мы его козырной картой бьем. Все, Коленька, за нас, только мешкать нельзя. Мы с тобой горы своротим! Берия уверился в собственной силе, бдительность потерял, самое время его прихлопнуть!

— Ничего он не потерял, — икнул Булганин, — Берия нас насквозь видит!

— Машина готова, товарищ министр! — отрапортовал уже одетый и аккуратно, как с картинки, причесанный адъютант.

— Иду, Сережа, иду, жди у машины! — распорядился маршал. — Не потерял он бдительность, Никита, не потерял! Мне страшно, так страшно! — оборачиваясь к собеседнику, лепетал готовый расплакаться Николай Александрович.

— А я говорю, потерял. Он не только нюх, он уже и ум потерял! — обхватывая Булганина за плечи, наступал Никита Сергеевич. — Читал, какие за его подписью Постановления Совмина выходят, что сказал, то так тому и быть! Это от чего? От головокружения! — объяснял Хрущев. — Раньше над ним Хозяин стоял, а у Хозяина, сам знаешь, не забалуешь. Лаврентий решил, что теперь он Хозяин. Будем с мерзавцем тянуть, сильно умного товарища Маленкова не досчитаемся, а вместо него кто председателем Совмина окажется? Догадываешься кто? Лаврентий Павлович. — Хрущев с силой потряс Булганина за руку. — Лаврентий Павлович! Тут тянуть не надо, делать надо, иначе сгинем!

Булганин сидел тихо, рассматривая ровненькие, отполированные маникюршей ногти, и вздыхал.

— Что молчишь?

— Поскорей бы нам Берию схарчить! — выдавил маршал.

— Всем будет крышка, если мы ему лапти не скрутим!

— А старики? — спросил Булганин, приглаживая волосы, — Молотов, Каганович, они его сторону не примут? Сидят, как воды в рот набрали!

— Выжидают. Старая школа. Они всегда при сильном — рыбы-прилипалы! Он и их на сковородку, не успеют глазом моргнуть! Я, Коля, стариков не боюсь, они с нами, только да или нет говорить не обучены. Я их по глазам читаю, Берия им как кость в горле.

— Ты им ни слова! Ни-ни! — заволновался Булганин. — Пусть ни о чем не догадываются!

— Ты-то со мной?

— С тобой! — пожав другу руку, прошептал министр.

— И Егор наш, я уверен.

— Я двух-трех надежных генералов подберу, чтобы Берию прибить, через Жукова Георгия Константиновича.

— А Жуков с нами пойдет? — с сомнением спросил Хрущев.

— Пойдет.

— Это замечательно!

Булганин не торопясь застегнул ворот белоснежной сорочки и очень ловко, завязал большим узлом шелковый галстук. Перед походом в баню, он сменил военную форму на штатское.

— Жаль, что не попарились, просидели без дела, ни то ни се! А ты говорил, в баню хочу! — посетовал Николай Александрович.

— Да хрен с ней, с твоей баней!

Николай Александрович достал пачку Marlboro:

— С маршалом Жуковым на днях разговаривал. Это человек железный, без сантиментов, правда, тяжелый и прямолинейный, как снаряд. Он Берию всей душой ненавидит. После войны, когда Жуков в Англию ездил награды за победу над Гитлером получать, английский король, ему звание лорда пожаловал и целым замком одарил — у англичан лорд без поместья не бывает. Замок Жуков в собственность родному государству переписал, сейчас там загородная резиденция нашего посольства. А супруге маршальской король бриллиантовую брошь в виде пятиконечной звезды преподнес. Брошь эта императором Александром I была Натали Гончаровой подарена, уже после смерти Пушкина. Тогда царь за женой поэта приударял или что-то в этом роде, — заулыбался Булганин. — После революции эту брошь наследники Александра Сергеевича за границу вывезли и продали.

— Историческая вещь! — оценил Никита Сергеевич. — Брошь, конечно, Жуков жене оставил?

— Именно! — подтвердил Булганин, налил полный стакан боржоми, бросил туда лимона, высыпал четыре чайных ложечки сахара, размешал и стал жадно пить.

Напиток бешено пузырился, шипел.

— Отрезвляет! — разъяснил маршал. — Коньяк больше не пью, а то к девчатам не доеду. Так вот, про Жукова. На него, как и на всех, доносов хватало. Хозяин пропускал их мимо ушей, ценил Георгия. Ценил-то ценил, а бумаги шли. Писали, что Жуков зазнался, что из Германии добро эшелонами пер, злоупотреблял своим высоким положением, не гнушался рукоприкладства, мог генералу в морду заехать, с женщинами развлекался, говорили, что генерал Крюков ему настоящий гарем для утех организовал, а дамочек своих Жуков государственными наградами отмечал — вот, мол, до чего докатились! У двух сестричек Берия даже заявления отобрал, что маршал склонил их к сожительству, групповуху устраивал. Сталину и про это донесли. «Что делать будем? — спрашивают. — Ведь вопиющий разврат!» «Что делать будем? Завидовать будем!» — процитировав Сталина, хмыкнул Булганин. — Не обращал Иосиф на такие шалости внимания, и на мои похождения сквозь пальцы смотрел, — не без гордости уточнил Николай Александрович.

— Переборщили они, — отозвался Хрущев, — с эшелонами, я имею в виду. Полвагона хлама из Германии Жуков, как водится, притащил, а эшелон — это слишком! Вшивые полковники барахла воз припереть умудрялись, а тут такой видный военачальник.

— Может и так, но это сейчас неважно, — перебил Булганин. — А вот когда появилась бумага, что Жуков про самого нелестно отзывается, что будто не товарищ Сталин войну выиграл, а орденоносец Жуков немцев побил, и что если б не Жуковское умелое командование, хана бы всем! — дело приняло совсем иной оборот. Берия особый упор на принижение роли генералиссимуса делал. К доносу приложили заявления о мародерстве, о фанфаронстве, о всяком разном. Я читал про уникальный фарфоровый камин из китайского дворца короля Саксонии, про мраморные статуи собрания графа Эйзиделя и живописные шедевры Возрождения, присвоенные Жуковым. В коридорах и даже на кухне у маршала картины в три ряда висели. Сталин нам эту опись показал: «Смотрите, — говорит, — что творится, как люди мельчают!» За подписью полковника Генерального штаба бумага была состряпана, вроде тот доставку жуковского добра обеспечивал. Полковника генштаба через некоторое время на операционном столе ухайдокали, гланды удаляли. Не проснулся после операции, — уточнил Булганин.

— Умеет товарищ Берия гланды удалять! — усмехнулся Хрущев.

— А там хитрости нет, главное, нож поострей и хирург порезвей или просто, чтобы парень надежный в операционную заглянул. Одним словом, человека нет, а документик имеется.

— Документик в деле главное, а не человек, — лениво потянулся Никита Сергеевич. — А все твой безобидный Берия! Что дальше, про Жукова?

— Обыски у него провели. Берия целую фотосессию устроил, чтобы факт незаконного присвоения имущества товарищу Сталину продемонстрировать, показать, как Жуков прибарахлился. Жуковский адъютант Семушкин показал, что жена маршала возит за собой чемоданчик с бриллиантами, но чемодана при обыске не обнаружили. Когда личные вещи маршала перевернули, содержимое выпотрошили, чудо-брошка королем подаренная, на глаза попалась, именно брошь в описи незаконно присвоенных вещей, а правильнее, вещей, прикарманенных у родимого государства, на первом месте стояла. Всем известно, что подарки из драгоценных металлов, а, не дай Бог, с драгоценными камнями сдавать полагается.

— Любые подарки следует сдавать! — яростно перебил Хрущев. — За подобные проделки можно и партбилета лишиться, а как из партии вылетишь, сразу под суд, не посмотрят на золотые погоны!

— Один из близких к маршалу офицеров на допросе показал, что Жуков, находясь в Берлине, передал ему кайзеровскую корону и велел сделать из нее стек для управления лошадью, в подарок старшей дочери на день рождения.

— Вот тебе и коммунист! — охнул Хрущев.

— Примерно так товарищ Сталин в кругу близких высказался. Тебя, Никита, тогда с нами не было, ты в Киеве сидел. Берия к Иосифу через день бегал, науськивал. Довел папу до белого каления. Один маршал Соколовский за Жукова вступился, сказал, запутали его, пытался взять Жукова на поруки. «Запутали, говоришь? — хмурился Сталин. — А мы распутаем!» Тогда все со страха в штаны наложили, думали, прямо в Кремле карманы наизнанку вывернут и начнут изучать, откуда там что взялось, — вспоминал Николай Александрович. — Один Берия сидит, как сыч и долдонит: «Нельзя такое прощать!» Со всех постов Жукова сместили и в Одессу заткнули. С тех пор Жуков Берию ненавидит.

— Странно, что Берия Жукова не прибил, ведь силы были! — отозвался Никита Сергеевич.

— Не вышло!

— Берия тогда у Сталина в любимчиках ходил. Я сам каждый приезд с Украины после Сталина первым делом к нему: «Здравствуй, дорогой Лаврентий Павлович! Как я по тебе соскучился!» Иногда ночевать у него оставался. Тьфу! — сокрушался Хрущев.

— Ну и я так, и я! — запричитал Булганин. — У Берии тогда особый вес был и особые полномочия.

— А сейчас полномочий у него еще больше!

— Да, правильно. Так вот, о Жукове. Когда однажды про Берию разговор зашел, у Георгия желваки заходили. Жуков сейчас у меня первый заместитель! — подняв указательный палец, напомнил министр. — Авторитет у него в войсках велик.

— Это мы с тобой постарались, Георгия Константиновича в Москву вернуть, наша работа! — удовлетворенно закивал Никита Сергеевич. Хорошие отношения у Хрущева с Жуковым сложились еще в Киеве, где перед войной маршал командовал Киевским особым военным округом. — Вот я и говорю: тебя — председателем правительства, а Жукова — министром Вооруженных Сил!

Булганин благодушно кивнул.

— На Жукова целиком рассчитывать можно, он и надежных людей даст, которые не сдрейфят. Он грозился, что может Лаврентия в его собственном кабинете застрелить.

— Вот было б здорово! — воскликнул Хрущев.

— Такого произвола Маленков не позволит.

— Берия, ему к каждой дырке затычка, только и командует — иди туда, иди сюда!

— Верно, верно! А раньше Берия Егору был ближе, чем брат родной.

— Был, да сплыл! Времена меняются и люди меняются, закон джунглей! — разъяснил Никита Сергеевич. — Я не возражаю, чтоб Берию бахнуть! — хлопнул по столу Никита Сергеевич. — Я бы и сам его шлепнул, духу бы хватило, только из пистолета по-настоящему не стрелял, одно баловство. Промазать боюсь. В таком серьезном деле, промаха допустить нельзя! Вот если из ружья охотничьего, то бы — да! Но ружье к Берии под пальто не пронесешь! При Лаврентии, Коля, нам житья не будет, хоть так, хоть сяк, а в подвале сдохнем!

— Давай, брат, последнюю на посошок! — вздохнул Булганин.

— Я — пас, — отмахнулся Хрущев.

— А я хлопну.

— Ты же к девчатам собрался! — предостерег Никита Сергеевич.

— Ты, Никита, мне всю душу перевернул. Куда я такой взвинченный поеду?! Наливай! — подставил рюмку министр.

— С волками жить — по-волчьи выть! — разливая коньяк, выговорил Никита Сергеевич.

Из радиодинамика лилась звонкая песня:

Букин сидел в горкомовском спецбуфете и пил чай. Буфетчица выставила перед Андреем Ивановичем коробочку «Белочек», в плоскую мисочку высыпала баранок, на блюдечке подала пастилу.

— Пастилушка и ба-ра-ноч-ки с маком! — суетилась глазастая Нюра.

Офицер к баранкам не притронулся, он предпочитал шоколадные конфеты, бережно разворачивал их, чтобы не повредить тонюсенькую серебристую фольгу. Бумажные фантики Андрей Иванович комкал и выбрасывал, а «серебро» усердно разглаживал ногтем, а затем умело скатывал в шарик. В увесистый шарик попадала серебрушка и от следующей конфеты. Ловко у него получалось, металлический шар рос пропорционально съеденным конфетам.

Андрей Иванович пил вторую чашку.

— Обопьюсь! — потея, вздохнул майор и потянулся за очередной «Белочкой».

Нюра не жалела ни заварки, ни сахара, ни розоватой воздушной пастилы, которую у горкомовского начальства было принято подавать к чаю. Молоденькая буфетчица была чистюля, все у нее лежало на своем месте: и чашки, и ложки, и чайнички. Любая посудинка в буфете так и блистала чистотой, а банки с вареньем просто светились! Посмотришь на сладостью переливчатую пузатую банку с аккуратной этикеткой, по которой разборчиво прописывалось название ягоды, год урожая, и залюбуешься! А если сядешь пробовать — за уши не оттащишь — варенье у Нюры получалось исключительное. Из Непецинского подсобного хозяйства в буфет отборную ягоду привозили. Никита Сергеевич без варенья чай пить отказывался: «Что я, дурак!» — хитро подмигивал он. Которое вкуснее, придвигал ближе, а остальное доставалось посетителям. Малиновое, клубничное, яблочное, черничное, вишневое, крыжовенное, рябиновое, из черной смородины, из красной, даже варенье из одуванчиков Нюра готовила. Майор Букин «райские яблочки» обожал.

— Пастилушку возьмите, Андрей Иванович! — ласково проговорила работница. — А вот, черничное! — сюсюкала по уши влюбленная в офицера девушка.

Прикрепленный не понимал, почему его особе такое повышенное внимание. «Похоже, продукты тырит», — решил он.

— Говорят, Никита Сергеевич, скоро в ЦК уйдет? — скорбно проговорила буфетчица.

— Угу! — отхлебывая чай, отозвался Букин.

Нюра уселась напротив и подперла подбородок руками.

— Не разгонят нас, а?

Букин поднял на нее свои серые глаза.

— Ну кто вас разгонит?!

— Не знаю, боязно!

— Фурцева не разгонит, — усердно дуя в стакан, успокоил Андрей Иванович и потянулся за черничным вареньем.

По входной двери застучали.

— Открывай! — послышался хриплый голос.

— Иду, иду! — засуетилась буфетчица. — Это Тимофей с товаром, — объяснила она.

Тимофей, отдуваясь, заволок в помещение ящики с продуктами.

— Принимай, Нюрка! Вот накладная, — протягивая мелко исписанную бумагу, пробасил водитель пикапа и, сняв затасканную кепку, с протяжным вздохом опустился напротив Букина:

— Здравствуйте-пожалуйста, господа хорошие!

— Здорово! — миролюбиво отозвался офицер.

— Тоже, что ль, чаю испить? — вымолвил водитель. — Позволите, Андрей Иванович? — и, не дожидаясь ответа, огромной ручищей заграбастал сразу две «Белочки», развернул, и одним мигом затолкал в рот.

— Неи-е-ежрал ни-чи-го! — невразумительно, из-за набитого рта, мычал Тимофей. — Га-олодный!

— Сделать бутербродик? — предложила Нюра.

— Наделай, с собой заберу. Мне еще за водкой рулить, заказов понаписали пропасть! — показав глазами наверх, подразумевая начальство, сообщил Тимофей. — Кручусь как белка, туды-сюды!

— Водки совсем нет! — озабочено вздохнула Нюра.

— Привезу беленькую, привезу! — пообещал снабженец. — Хочу домой пораньше сбежать, у малого день рожденья, — обращаясь к Андрею Ивановичу, продолжал водитель.

— Сделал дело, гуляй смело! — отозвался Букин. Последнее время он стал повторять за Никитой Сергеевичем пословицы и поговорки.

— Во-во, именно! Десять ящиков «Нарзана» в боковой каптерке запер, — отчитывался Тимофей, — «Боржом» при входе в подсобку засунул. Слышь, Нюр?

Открыв собственным ключом дверь, в буфет забежала Лида.

— Здрасьте!

— Наши-то, динамовцы, киевлянам продули, — прихлебывая чай, продолжал Тимофей.

— Продули, — с сожалением подтвердил Букин.

— Спеклись, гады!

— Это потому, что в Киеве играли, — предположил прикрепленный.

— Игра вышла сильная. Жаль, что наших вышибли!

— Мазилы! — накладывая варенья, отозвался Андрей Иванович.

— Играли, как олухи. Бьют — мимо! Бьют — мимо! Бегут и мяча догнать не могут, кони! А Бесков, козел! Ни разу по воротам не попал. Все время в штангу шарашил! Насыпь-ка и мне, Нюрка, вареньица! — попросил Тимофей, показывая глазами на батарею банок на подоконнике.

— Не насыпь, а положи! — поправила буфетчица.

— Ладно, ладно, учительница, положи! Во, во! И ложечку дай, не есть же руками. Спасибочки! — принимая ложку, поблагодарил экспедитор. — Мне из крыжовников давай, от черники язык страшный будет, жена перепугается!

— Оно вкуснее! — приподнимая банку с черникой, объявила Нюра.

— Да хер с ним, с языком, клади! — ругнулся Тимофей.

— А у меня язык не черный? — забеспокоился Букин.

— Вы с чайком, Андрей Иванович, с чайком! — заулыбалась буфетчица.

— И представь, Иваныч, — продолжал рассуждать водитель пикапа, — этого недоделанного Виньковатого киевляне на семидесятой минуте на поле выпустили, а он взял и залепил нам в девятку! Просто срам! Это все судьи подстроили. Там два судьи хохляцких бегало, только третий был наш, ленинградец, и то офсайд профукал, шляпа!

— Кто?

— Из Питера судья, Шляпин, что ли, или Шляпа.

— Шляпин, как раз киевлянин, а наш — Белов, — поправил Букин. Он посмотрел на часы, бережно положил увесистый шарик из фольги на полочку и собрался уходить.

— Да, наш Белов! — вспомнил Тимофей. — Словом, продули мы киевлянам. Я от расстройства с ума сошел! После матча с ребятами по пиву врезали, а потом водочкой полирнули, — признался болельщик. — Сегодня не голова у меня, а чурбан на плечах. Еле за баранку сел. Такие вот дела, Иваныч!

— Отыграемся, — пообещал Букин. — Девятого им с командой Московского военного округа играть.

— МВО не московское «Динамо»! — сожалением произнес Тимофей. — Жаль, Иваныч, что динамовцы из чемпионата вылетели! Ну, Белов, предатель, офсайд не засчитал!

Снабженец утер вафельным полотенцем рот:

— Пошел, за товаром гнать надо. Лидка, пока! — Тимофей лукаво подмигнул толстой официантке.

— Пока! — недовольно зажмурилась Лидия.

Водитель ушел, сильно хлопнув дверью.

— Сломаешь, медведь! — вдогонку крикнула Лида. — Ну что с ним делать, Андрей Иванович, он скоро все разнесет!

— И я пошел, — не обращая на ее слова внимания, выговорил прикрепленный.

— Андрей Иванович! — сюсюкала Нюра. — Если вам что понадобится, вы звоните, я мигом!

Букин скрылся за дверью.

— Не нужна ты ему! — обращаясь к подруге, фыркнула Лида. — Выбрось дурь из головы!

— Не могу! — счастливо заулыбалась Нюра. — Он такой ладушка, Андрюша, соколик, особенный! Всегда буду его любить!

Убрав со стола чашки да плошки, Лида принялась протирать клеенку. Нюра заворожено смотрела на дверь, за которой скрылся возлюбленный.

— Газету читала, цены понизили, — скосившись на «Известия», проговорила Лида. — И на молоко, и на мясо, и на одежду — на все!

— Сталин народу обещал, — отозвалась буфетчица. — А тепереча, нету его, благодетеля!

— А мне, хоть Сталин, хоть кто, лишь бы хуже не было!

— Нельзя так про начальство! — строго заметила Нюра. — Забыла, где работаешь?

Подавальщица перепугалась.

— Никто не слышал? — спохватилась она, и, приоткрыв дверь, боязливо выглянула в коридор. — Пусто! — с облегчением вздохнула Лида.

За подобную работу, обеими руками держались.

— Садись, дуреха, чай пить будем, — проговорила Нюра. — Ну как, вчера в гости сходила?

— Сходила.

— Рассказывай!

К княжескому амбару, из которого получился приличный гараж, сделали деревянную пристройку. В пристройке разместили уборную, душевую и три комнаты для отдыха. В одну из комнат, ту, что побольше, после смены постоянно набивались люди. На этот раз за столом сидели два водителя, доктор, телефонист и дежурный офицер. Через полчаса служебная машина повезет сменившихся в Москву. На столе красовалась поллитровка, потненькая, только из холодильника, лежали зеленый лучок, редис, батон бородинского, порезанное толстыми ломтиками сало. В жестяной баночке белела соль, туда макали и лук, и хлеб, и редиску, да все, что требовалось подсолить, жаль молотого перчика в хозяйстве не нашлось, с перчиком, особенно сало, ох как идет, — за милую душу! А соль — что соль? — вот перец — это да, это перец! Рядом с бутылкой возвышалась наполовину початая трехлитровая банка томатного сока. Телефонист в компании был самым молодым, поэтому разливал.

— Опять пируем! — заглянув в служебку, недовольно проговорил Букин.

— Давай к нам, Иваныч! — отозвался худосочный офицер, исполняющий обязанности начальника смены, ему было далеко за пятьдесят.

Андрей Иванович прикрыл за собой дверь и уселся с краю. Ему сразу выставили стакан, телефонист тут же стал наливать.

— Хватит, хватит! — удержал его Букин.

Хотя у дачной охраны был собственный начальник, Андрей Иванович по положению стоял выше. Его приход внес некоторую сумятицу, не был Букин компанейским с ребятами, все сводил к служебным взаимоотношениям, всегда требовательный, официальный, хорошо не зазнался, когда майорское звание получил.

— Почему по половинке пьешь?! — промычал начальник смены. — Неправильно это, компанию нарушаешь.

— Компании скоро домой, а я работаю, — отозвался Букин.

— Не серчай, у меня день рождения, — объяснил доктор, — вот и проставляюсь.

Букин иронически улыбнулся. Был день рождения или нет, здесь пили обязательно.

Телефонист достал вторую бутылку.

— Так вот, — продолжал рассказ рыжий водитель, — я эту Аньку вчера до Усово на «Зиме» подвез. Кажись, на меня клюнула!

— Неизвестно, кто на кого клюнул, она на тебя или ты на нее! — причмокнул именинник, приподнимая двумя пальцами до верха наполненный водкой стакан.

— Я-то сразу запал, как в магазин за куревом пришел, — улыбался рыжий водитель. — Стоит за прилавком такая козочка: «Здрасьте!» Ну, я тоже: «Здрасьте!». «Вы с госдачи?» — спрашивает, я — «Ну!», — и завязался разговорчик.

— Это он про продавщицу из сельпо распинается, Дон Жуан херов! — пояснил Букину доктор. — Ну что, ребята, давай за нас, за мужиков!

— Нет, сегодня пьем за тебя! — перебил телефонист. — Твои сорок три отмечаем, будь здрав!

— Поехали! — выдавил рыжий водитель, поднося ко рту стакан. Выпили.

— Хорошо пошла! — выдохнул врач.

— Ну и дрянь! — заедая луком, кривился телефонист.

— Сам ты дрянь, лекарство!

— Люблю лечиться! — заржал рыжий водитель.

Только со второго раза, запивая водку теплым томатным соком, Букин осилил свои сто пятьдесят. Сок почему-то был жидковат или ему так показалось. Андрей Иванович отломил кусочек от черствой бородинской горбушки и потянулся к соли.

— Сало возьми! — посоветовал начальник смены.

— Наедаться вредно.

— Во Иваныч дает! — усмехнулся телефонист. — Сало вредно!

— Когда же вы интеллигентом заделались? — с издевкой поинтересовался доктор.

— Пойду, ребята, — не реагируя на иронию, сказал Букин, встал и направился к двери.

— Давай, Иваныч! — напутствовал его врач. — Как машина придет, мы уходим. Тебе ничего в Москве не надо?

— Как раз надо, — остановился Букин. — Матери деньги завезешь?

— Запросто.

— Дома неделю не был, передай, жив-здоров.

Андрей Иванович отсчитал триста рублей.

— Пятый этаж, квартира сорок, на Соколе.

Букин не уходил, наблюдая, как доктор засовывает деньги в нагрудный карман рубашки.

— Я этой Анечке говорю, может на выходные в кино сходим или на танцы? Она хихикает, отнекивается, — продолжал историю рыжий водитель. — Так и не согласилась!

— Вот бабы! — с отчаяньем проворчал врач. — Черт их разберет — хочет, не хочет, только лыбятся!

— Наш Колька точно хочет! — указал пальцем на рыжего водителя телефонист. — И я хочу!

Мужики загоготали.

— Без баб жизни нет! — подытожил доктор. — Давайте, что ль, за баб!

— С удовольствием! — подмигнул начальник смены.

Телефонист достал из шкафчика очередную бутылку, ловко отковырнул с горлышка металлический козырек и потянулся дорезать сало. Водитель, который весь разговор молчал, завладел поллитровкой.

— Стоп! Руку не менять! — заорал доктор.

Разливать снова принялся телефонист.

— За баб! — причмокнул начальник смены.

— Да ну вас на хер! Бабы, бабы! Вам бы только бабы! — зло проворчал водитель, которому не дали разлить. — Я за себя пью! — Он залпом опрокинул стакан, зло стукнул им об столешницу, с рычанием откусил бородинский с салом, отпихнул стул, и грязно матерясь, покинул пропахшее алкоголем и табаком помещение.

— Готов! — определил телефонист и сплюнул в окно.

— Он после второго стакана х…еет, — заметил рыжий водитель. Правда, и сам выглядел, мягко говоря, не блестяще.

— Я раньше тоже быстро съезжал! — икнул телефонист. — Зато теперь три стакана хлопну и еще дышу.

— Закусывать надо, а не занюхивать, — елейно улыбаясь, промямлил доктор.

— Я всегда заку… закусываю… — отозвался телефонист.

— Ну че, на выход? — глядя на часы, проговорил офицер. Машина уже стояла у ворот.

Телефонист прихватил со стола редис, лук и сало. Рыжий водитель, тот, что хвастался любовными подвигами, дремал за столом.

— Эй, жених, подъем! — толкнул товарища врач.

— Иди на х…! — не открывая глаз, выругался рыжий водитель.

— Шагай, транспорт подъехал!

Товарищи подхватили его под руки и потащили на улицу.

— Может, на реку проскочим, окунемся? Заодно это хилое тело освежим! — толкая рыжего, предложил доктор.

— Не-е-е, вода холодная! — отказался телефонист.

Рыжий очнулся:

— Не хочу купаться!

Букин проследил, как смена загрузилась в автобус.

Каждый день перед отъездом в Москву в гараже налегали на водку. Всегда так было заведено, только раньше, при Сталине, пили с оглядкой, схоронившись, заперев дверь на ключ, тихонько, как мыши. Теперь контроль ослабился, стали глушить не стесняясь, чуть ли не на рабочем месте. Кто у кого начальство — не ясно. Старшим в смене работал бывший прикрепленный Молотова, перед Новым годом уволенный в запас, но по каким-то загадочным обстоятельствам возвращенный в органы государственной безопасности и откомандированный на хрущевскую дачу. Он-то и распустил дисциплину, при нем ребята стали пить как лошади. «Видать задание имеет — про Хрущева информацию собирать, — решил Букин. — Что у пьяного на языке, то у трезвого на уме, так гад, рассуждает!»

Пьянство в России-матушке во все времена было повальное. Все лечилось водкой: и болезни, и невезение, ну, а радость — само собой с чаркой встречали! Ни один праздник не обходился без тоста, без дружеских посиделок, объятий, танцев с поцелуями, а иногда и мордобоя. Эта особая горячность русской души была столетиями проверена. Гостей с рюмкой встречали, с рюмкой провожали, и люди спивались. Старший брат Букина на заводе вкалывал. Там тоже пили, да еще как, похлещи, чем здесь, в охране. В обеденный перерыв в закутке соберутся, стакан водки одним махом, без закуски, жахнут, и второй вдогонку, чтобы как следует забрало. Засосал стакан, рукавом промасленной робы занюхал, и снова пошел гайки крутить, только гул в голове стоит, как будто рядом бульдозер работает. На заводе нет времени рассусоливать, не до тонкостей. На заводе, как на войне, бутылку распечатали, разлили и — хлоп! Что только начальники не делали, чтобы к работягам в рот водка не попала. И усиленную охрану ставили, и вторым забором с колючей проволокой производство обнесли, а между заборами волкодавов пустили, и обыскивали при входе, но ничто от пьянства не спасало. Ребята костей из столовки нанесут и собак злющих приманивают. Через неделю те хвостами виляют, ластятся, лизаться лезут. Семидесятилетний токарь, ударник труда, через забор за водкой сигает, а псы его с восхищением обнюхивают, и мордами в комбинезон тыкаются, мол, погладь! За молодыми на предприятии глаз да глаз, куда идешь, зачем? Молодежь, известно, по жизни самая бесшабашная, а на семидесятилетнего Петровича, председателя цехового профсоюзного комитета, кто подумает? Невозможно предположить, что он, седой, как лунь, дедушка пятерых внуков, на посылках за водкой бегает! И Толян, крановщик в будке автокрана ящик пития припрячет и на завод через КПП припрет. Разные способы доставки водяры придумывали. На заводе братишкином работяги так нажирались, что «мама» сказать не могли, только рычат и мычат, но ходят, работают. Брат Андрея Ивановича в таком состоянии даже наливать не мог. Соседи удивлялись: «Как ты пьешь, Вован? Ты откусываешь водку, грызешь ее что ли?» «Гры-зу!» — мычал фрезеровщик. Каждый день, аккурат, полторы бутылки в перерыве из горла заглатывал, но план давал. Вот они, люди старой закалки, — дело делают, а водочку пьют! Хороший парень Вован был, только помер рано. Сердце в трамвае остановилось, а все она, водка проклятая!

Вслед за автобусом Букин дошел до проходной, вышел за территорию и не спеша, зашагал вдоль забора в сторону деревни. Сквозь молодую поросль черемухи проглядывали низкие деревенские домишки. Черемуха только-только зацвела, а пахла как изумительно — терпко, сочно! Андрей Иванович с удовольствием втянул чарующий аромат.

Автобус притормозил у магазина. На дороге стояла девушка. Слегка протрезвевший рыжий водитель выпрыгнул на дорогу и, пошатываясь, стал предлагать подвезти. Девушка качала головой, садиться к подвыпившей компании не торопилась.

— Хватит базарить, поехали! — отругал кавалера визгливый докторский голос.

Рыжего затянули обратно и машина, ухая мотором, тронулась. Через пару минут Андрей Иванович поравнялся с незнакомкой.

— Здравствуй! — поздоровался он. — Не обидели тебя?

Продавщица усмехнулась:

— Клеятся. Твои дружки?

— Наподобие того. Меня Андреем зовут.

— Анюта.

— Я знаю, что Аня. Сегодня про тебя рассказывали, — кивнул на пылящую вдалеке машину Букин.

— И что?

— Расхваливали. Сказали, что ты самая красивая.

— А я некрасивая?

— Красивая, вижу.

Брюнетке было лет двадцать, не больше. В ситцевом, чуть выше колена голубеньком платьице без рукавов, Аня выглядела потрясающе. «Сама молодость», — подумал Андрей.

— Домой?

— На станцию. В Раздоры еду, к подруге. Я тут живу, — Аня показала на свой дом.

— Могу до станции проводить? — предложил Букин.

— Пошли, — не возражала продавщица и, посмотрев на Андрея, добавила: — Приставать не будешь?

— Почему надо обязательно приставать? — опешил Андрей Иванович. — Мужики всегда пристают. Хочу из магазина уходить, устала от прилипал. Кто не зайдет, так сразу — пошли гулять или в кино тащит, а как пойдешь, тут же щупать лезет!

— Зато не скучно, внимание! — заулыбался Букин.

— Посмотрела бы на тебя с таким вниманием. На станции хромой дед билеты продает, лысый, без зубов, и тот туда же: «Тебе билетик, кисонька?» Билет дает и губами — чмок-чмок-чмок! — «Какая ты сладенькая! Хочешь чаю с бубликом?» Так бы и залепила наглецу!

Андрей Иванович хмыкнул.

— Лет-то тебе сколько?

— Семнадцать.

— Думал больше.

— Школу в этом году кончила и сразу в магазин. Деньги нужны. Мать больная, отца немцы убили.

— У меня тоже отца нет, тоже немцы, — грустно ответил Андрей Иванович.

Анечка Залетаева хоть и с отличием окончила Барвихинскую среднюю школу, никуда поступать не стала: к весне больная сердцем мама совершенно слегла, и оставлять ее надолго одну не получалось. Вот и устроилась Аня в магазин по близости, Шура, тамошняя продавщица, забеременела и собиралась рожать. Сначала планировали Аню на подмену, а потом, за старание и обязательность, решили постоянное место дать.

Вечер был теплый. Луна светила неярко, точно старый подслеповатый фонарь. Они молча дошли до станции. Дед-билетер маслеными глазенками обшарил девушку, не удосужив вниманием провожатого, и, поплевав на кончики пальцев, выдал билет.

В одно мгновение ветер разогнал теплый воздух и дунул прохладой. Лето еще не вступило в законные права, а весна была долгой и холодной. На перроне стало свежо.

— Не замерзнешь? — забеспокоился офицер.

— Я закаленная.

Платформа почти пустовала: две бабули в платочках с плетеными корзинами полными куриных яиц; мальчуган, лет пяти, прижимающий к груди затасканного серого мишку, в сопровождении толстой мамаши; худосочный мужчина, в затертом костюме с большим портфелем; и три добродушных, совершенно не похожих друг на друга, разнопородных пса, беззаботно разгуливающих от урны к скамейке в поисках чего-нибудь съестного.

Букин смотрел на спутницу и радовался, столько в ней было задора, молодости, гармонии, красоты. Иссиня-черные слегка вьющиеся, почти до пояса, волосы — густые, непокорные; насмешливые карие глаза; розовые губки; непринужденная осанка, и конечно грудь, не заметить которую было невозможно. Букин чувствовал, что засматривается на девушку, она же совсем не смотрела на него, будто была совершенно одна. Где-то вдалеке гуднула электричка. Андрей не знал, о чем говорить и глупо молчал. Когда поезд остановился и двери открылись, он сказал:

— Я с тобой ехать не могу, я на работе.

— Тогда пока! — ответила Аня и, не оборачиваясь, шагнула в вагон.

— Не обижайся, Иваныч, с зарплаты отдам! — канючил доктор, топая за Букиным. Он пропил деньги, которые должен был передать его матери. — Отключился я, словно наваждение какое-то!

Андрей Иванович не отвечал.

— Мы с ребятами в Парке Горького застряли, не помню, как домой приполз. Это рыжий с телефонистом виноваты, они меня затащили. Сорвался с катушек!

Букин даже не смотрел в его сторону. Если бы не служба, с каким бы удовольствием он врезал в эту пропитую рожу!

— С получки сразу мамочке твоей денежки отвезу, в самую первую очередь! Такой я мудак, Иваныч! — наивно моргал доктор.

Он недолго прослонялся, изображая раскаяние на своем помятом, красном, дурно пахнувшем лице. Отделавшись от Букина, врач забежал в медпункт и одним махом проглотил содержимое двух пузырьков медицинского спирта, слив их в эмалированную кружку. После спирта врач крякнул, пошел пятнами, потряс, как собака, брылями, вернее, обвисшими, как у бультерьера щеками и потянулся за новой порцией.

В восемь ноль пять Никита Сергеевич выезжал на работу, машины выстроились перед особняком. Жмурясь от солнца, Хрущев прошествовал к машине.

— Чего хмурый? — глядя на прикрепленного, спросил он.

— Доктор пьяный, — доложил Букин.

— Убрать! Чтоб глаза мои его не видели!

Машины, одна за другой, выезжали из ворот. Вдоль дороги до выезда на Успенское шоссе стояла охрана. Двое автоматчиков держались ближе к пожарке, с одной стороны дачного забора, а двое других — застыли рядом с деревенскими домами, и на перекрестке, под липами, выглядывала пара.

— Надо им как-то прятаться, — недовольно сказал Никита Сергеевич. — А то маячат у всех на виду, граждан оружием пугают.

Начальник Бутырской тюрьмы вызвал заместителя.

— Сходил?

— Так точно, сходил. Товарищ Сталин…

— Подследственный Васильев! — оборвал его подполковник.

— Подследственный Васильев, — поправился заместитель, — требует бумагу, хочет писать в Центральный Комитет.

Начальник тюрьмы наморщил лоб. При поступлении у Василия Иосифовича отобрали все, включая личную одежду и обувь, выдали тюремное, неудобное и не первой свежести, такое поступило распоряжение. В камеру поместили холодную, точнее, плохо отапливаемую, самую крайнюю, без окошка, одиночную. Первое время заключенный истерил, грозился, через три дня простудился и заболел, тяжело заболел. Врачей к себе не подпускал, надрывно кашлял, повторяя: «Лучше умру!» Но когда температура шарахнула под сорок, испугался, запросил доктора и стал принимать лекарства.

— Человеки всегда геройствуют, а как до смерти доходит, никому умирать не хочется! — заключил искушенный тюремщик.

Больного отправили в тюремную больницу. Две недели его лечили, отпаивали горячими настоями, а потом, выходив, бросили в тоже холодное место. Но в понедельник поступила новая вводная, Васильева перевели в теплую пятиместную камеру, выдали одежду, которую не страшно было одеть, новехонькие, в самую пору башмаки и тюфячок, чтобы спалось удобней. Василий здорово исхудал, тюремную еду, если ее можно было называть едой, кушал плохо.

Из Бутырки ежедневно посылали на Лубянку подробные отчеты о содержании и здоровье арестанта Васильева. Генерал-лейтенант Василий Иосифович Сталин в учреждении был переименован в гражданина Васильева. Первые две недели он на Васильева не отзывался, проклиная поименно всех членов Президиума Центрального Комитета, грозил власти народным восстанием, потом нахлынуло безразличие, апатия: «Васильев он или Сталин, какая разница в этом бездушном, каменном мраке?» Потом заболел.

— Он ест?

— Начал есть. Еду берем из рабочей столовой.

— Правильно, — одобрил начальник. — Баландой его больше не корми. Подселили к нему кого?

— Сразу двух, как уславливались.

— То есть в камере сидят трое?

— С ним — трое. Один бывший преподаватель с МГУ, другой машинист. Но машинист, по-моему, более смышленый, — заметил заместитель.

— Читал их бумаги, согласен. Эмгэушник совсем недоделанный. Он кем был в университете, химиком?

— Философ он. С кафедры философии.

— Значит, болтун!

— Толку от него мало. Может убрать?

— Пусть пока сидит. Ты, вот что, — начальник тюрьмы исподлобья взглянул на подчиненного, — прогулки Васильеву увеличь. Эти двое, сокамерники, пусть с ним ходят. Потом с питанием, разнообразь. Что-нибудь с офицерского стола дай.

— Сделаю.

— Камеру смотрел, как она?

— Камера хорошая, вы же знаете.

— Максимально щадящее отношение.

— Персонал к нему с уважением относится, хотя по первому времени он был дерганый.

— Посмотрел бы на тебя! — сощурился подполковник. — То все у твоих ног валялись, пятки лизали, а теперь каждый норовит сапоги вытереть! А это ведь сам Сталин! — строго взглянул начальник тюрьмы. — Знают, кто у нас сидит?

— Ну, а как же!

— Плохо.

— Мы о сыне Сталина не распространялись, но слухи, сами понимаете, слухи ползут.

— Лишних разговоров нам не надо!

— Как скрыть, ума не приложу!

— Кумекай! И вот еще что, ходи туда через день! — Подполковник расстроено покачал головой: — Вот испытание нам!

— Что ж делать! — сокрушался зам.

— Не ровен час выпустят Васильева, — доверительно сообщил начальник. — Сегодня с утра мне с самого верха звонили. Так что, делай все, чтобы смягчить сыну Сталина пребывание, чтоб нам потом не аукнулось! Книг ему дай.

— А бумагу с ручкой дать?

— Дай, пусть пишет. Все письма сюда. Свалился же на нашу голову герой, сидели бы себе тихо и сидели, так ведь нет! — тяжело вздыхал тюремщик.

Министр внутренних дел и государственной безопасности Лаврентий Павлович Берия сидел за необъятным столом с резными панелями и витыми ножками в виде диковинных драконов и рассматривал кольцо с изумительным бриллиантом. Он то подносил камень к глазам, то удалял, то поворачивал, любуясь, как переливаются в солнечном свете драгоценные грани. Иногда бриллиант вспыхивал, завораживая искушенного ценителя. Со дня на день должно произойти особое событие, Зоя, возлюбленная Лаврентия Павловича, ждала ребенка. Берия жил с Зоей уже два года. Голубоглазая студенточка растрогала его, приручила, притянула невидимыми женскими чарами. Маршал практически отказался от прочих связей, даже перестал засматриваться на озорных малолеток. Чудные вещи творит с людьми любовь, и с самыми обычными людьми, и с повелителями!

— Товарищ Маленков в приемной, — доложил помощник.

— Пусть заходит, — велел Лаврентий Павлович, пряча в ящик стола десятикаратное кольцо.

Георгий Максимилианович появился в дверях.

— Заходи, садись! — пригласил маршал, как только премьер-министр переступил порог.

Маленков поторопился к столу и плюхнулся на первый попавшийся стул.

— Ближе садись! — указал на ближайшее кресло Лаврентий Павлович. Георгий Максимилианович перебрался непосредственно под светлые очи маршала. Берия, не мигая, уставился на него:

— Королеву английскую поздравлял?

— Да. В посольство ездил, просил, чтобы Елизавете Английской мои поздравления передали, — подтвердил Маленков. — Вчера ее коронация состоялась.

— Подумай, какая честь! — развел руками Берия. — Сам председатель советского правительства к английскому послу прикатил! — он встал и медленно вышел из-за стола.

Маленков тоже начал подниматься.

— Сиди, сиди! — позволил министр.

За последнее время товарищ Берия предпринял кардинальные попытки реформирования сталинского наследия: кроме дела врачей, по которому были освобождены и реабилитированы все его участники, а само дело признано полностью сфальсифицированным, прекратили дела по Главному артиллерийскому управлению, выпустили из застенков неправильно арестованных маршала артиллерии Яковлева, начальника Главного артиллерийского управления генерала Волкотрубенко, заместителя министра вооружений Мирзаханова. По другому делу — вредительство в авиации — были отпущены бывший Нарком авиационной промышленности Шахурин, маршал авиации Новиков, полностью реабилитирован оклеветанный и покончивший с собой Михаил Каганович, родной брат Лазаря Моисеевича; были освобождены из тюрем другие участники этого липового дела. К ответственности привлекли лиц, виновных в убийстве народного артиста Михоэлса, началось расследование о незаконном ведении следствия о так называемой мингрельской националистической группе, и по делам арестованных бывших сотрудников госбезопасности назначили обстоятельную проверку. Берия резко ограничил права особого совещания при МВД СССР, которое выносило карательные решения, включая высшую меру наказания, и фактически подменило собой советские суды в уголовном законодательстве. Так или иначе, все эти коренные изменения не только бросали тень, но и ставили под удар репутацию вождя всех времен и народов, раскачивали существующие в государстве устои.

Берия предпринял и довел до конца массовую амнистию, из мест заключения освободили более одного миллиона человек. С зоны возвратились домой сидевшие за незначительные преступления, осужденные на срок до 5 лет, а также виновные в должностных и хозяйственных преступлениях, независимо от срока наказания. Из тюрем и лагерей выпускали беременных женщин, женщин, имеющих детей до 10 лет, а таких за колючкой насчитывалось более двухсот тысяч, шагали на свободу несовершеннолетние. Амнистия предусматривала снятие судимости и поражение в избирательных правах со всех граждан, ранее судимых и ранее освобожденных. Получившим срока свыше 5 лет наказание сократили вдвое. Заново вводилась отменная в 1939 году норма досрочного освобождения за хорошую работу и хорошее поведение. Лаврентий Павлович пошел на упразднение паспортных ограничений, которые касались мест проживания, ведь страна была исчерчена подобными ограничениями, существовало 340 режимных городов, въезд в которые бывшим зекам был закрыт, запрет проживания распространялся на многие железнодорожные узлы и целиком на приграничную зону вдоль всей границы СССР шириной от 15 до 200 километров. Закарпатская, Калининградская, Сахалинская области, Приморский и Хабаровский края, в том числе Камчатка были полностью объявлены режимными, а, соответственно, там не могло поселиться грандиозное число людей, когда-то привлекавшихся к уголовной ответственности. Особо запретными стали города Москва и Ленинград, позже этот список дополнили столицы союзных республик. Теперь же, за редким исключением, доступ бывшим зекам туда открыли. Вспомнил Лаврентий Павлович и о насильственно выселенных в далекие местности. И этим лишенцам, теперь позволили тронуться с места. Но мало этого, Берия шел дальше — он замахнулся изменить политическое и хозяйственное содержание Союза, начал осуществлять план реорганизации управления союзными республиками, предоставляя центральные руководящие места национальному большинству, подверг резкой критике руководство Украины за извращение ленинской политики в западных областях. В Львовской, Дрогобычской, Тернопольской, Станиславской, Волынской, Ровенской, Закарпатской, Измаильской и Черновицкой областях росло недовольство местного населения управленцами, которыми оказались там совершенно чуждыми, прикомандированные начальники совершенно не озадачивались чаяниями местных жителей, не вникали в суть. «Из-за формального отношения к коренным гражданам, никак не можем искоренить враждебное советской власти подполье, получающее поддержку местного населения, — заявил Лаврентий Павлович. — ЦК Компарти Украины и обкомы западных областей до сих пор не могут понять, что борьбу с националистическим подпольем нельзя вести только путем массовых репрессий и чекистско-войсковыми операциями, что бестолковое применение репрессий вызывает лишь недовольство среди населения и наносит непоправимый вред делу борьбы с буржуазными националистами!»

Приведенные цифры поражали: с 1944 по 1952 гг. в западных областях Украины подверглись разным видом репрессий до 500 тысяч человек, в том числе было арестовано более 134 тысяч, убито более 153 тысяч человек, выслано навечно за пределы Украины 203 тысячи.

Поначалу все предложения и начинания Берии получали полную поддержку и одобрение ближайшего друга Маленкова, но потом, чем глубже Лаврентий Павлович погружался в устройство социалистического общества, пытаясь переналадить главные механизмы, Георгий Максимилианович стал его тормозить, одергивать, и большинство членов Президиума держалось его точки зрения, не спешило форсировать и преобразовывать.

Берия требовал большей инициативы республикам, утверждал, что не правильно держать там первыми секретарями русских, предлагал опираться на местные кадры, владеющие ситуацией изнутри. Украинского секретаря Мельникова освободили от занимаемой должности, на его место Хрущев, который с пеной у рта отстаивал любые инициативы Лаврентия Павловича, воткнул опять-таки своего человека — Кириченко.

Лаврентий Павлович затеял разбор полетов в Литве — и там готовилась смена руководства. Допек Молотова, Ворошилова и Кагановича по Австрии, которую согласились отпустить на все четыре стороны, вывести с территории советские войска. Маршал настоятельно требовал избавиться от советской части Германии, начинал зондировать бывших союзников, на что же они пойдут, если СССР согласится объединить расколотое на половины немецкое государство. Таким единоличным и не терпящем возражений подходом Маленков был обеспокоен, он боялся поспешности, боялся навредить в первую очередь себе, и эта его трусливость, осторожность, вызывала ярость старого товарища.

«Выбери с кем ты, определись! Хочешь к Ворошилову с Молотовым, тогда шагай туда, а ко мне не приставай!» — негодовал Берия, выдвигая все новые и новые проекты Постановлений Правительства. Вот и сегодня разозлился он не на шутку.

Маленков сидел потупясь. Лаврентий Павлович расхаживал взад-вперед, не глядя на посетителя.

— А почему один в Английское посольство поехал?! — повысил голос Берия.

— Там только посол был, больше никого, — оправдывался Георгий Максимилианович, — принцесса Елизавета королевой стала, а я…

— Да хер с твоей принцессой! — выпалил Лаврентий Павлович. — Я спрашиваю, почему ни меня, ни Булганина, ни Ворошилова не позвал? Почему одного туда понесло? Забыл нас пригласить?! — наклоняясь к уху Маленкова, заорал он, да так, что председатель правительства зажмурился.

— Товарищ Берия…

— Я тут за тебя говно подтираю, государство в чувство после конопатого привожу, а ты по посольствам шастаешь?!

Берия раскраснелся от злости. От отчаяния Георгий Максимилианович не мог говорить.

— Ну, знаешь, товарищ Маленков! От кого, от кого, а от тебя, такой подлости ни ожидал! Ни думал, что про меня забудешь!

— Да, я…

— Молчать! — оборвал Берия и наклонился над перепуганным гостем. — Может тебе стоит кое-что напомнить, прошлое твое поворошить? А то — он забыл!

— Я ни о чем дурном не помышлял! — чуть не плача, оправдывался председатель Совета министров. — Мне Молотов посоветовал. По протоколу, говорит, тебе ехать надо…

— Я скажу без протокола, ни по-английски, по-русски скажу, мать твою! Если еще раз к иностранцам сунешься, ни обижайся, три шкуры спущу, три шкуры! И все твои темные делишки наружу всплывут! Молотову, гадюке подколодной, мой пламенный привет передай! И он допрыгается!

— Извини, Лаврентий! — еле слышно запричитал Маленков.

— Хоть один раз со мной не посоветуешься, я тебе такую коронацию устрою!

Берия уселся за стол и стал пересматривать документы. Маленков замер, как первоклассник, и положив руки на колени, часто моргал глазами полными слез.

— Лаврентий Павлович, извини! Не додумал, Лаврентий Павлович!..

Через пять минут Берия произнес:

— Ты здесь, Егор?

— Здесь.

— Что сидишь, иди!

Нина Петровны расстраивалась — Илюша совершенно не хотел заниматься музыкой. Именно для этой цели было куплено пианино и установлено в игровой, из Киева вызвали прекрасную учительницу, которая преподавала фортепьяно и Раде, и Сереже, ее устроили на работу в Дом отдыха «Усово», что находился по-соседству с хрущевской дачей, понапокупали всяческих нот — а сынок не желал учиться! Он и английским занимался спустя рукава.

— Илюша, талантливый, память отличная, только ленится, — жаловалась англичанка.

Язык Нина Петровна ставила на первое место, поэтому два месяца упорно сидела на уроках английского и проходила азы с сыном, пытаясь хоть как-то втянуть ребенка в процесс обучения. Тяжело шло! Валерия Алексеевна Маленкова предлагала поселить преподавателя, а лучше двух, непосредственно в доме, чтобы говорили с мальчиком исключительно на английском.

— Сережа, и Рада языки знают, Ира говорит. Сделай так, чтобы в доме по-русски не разговаривали, посмотришь, какие сдвиги будут! — убеждала Валерия Алексеевна.

Но Нина Петровна подобную идею отвергла:

— Муж за такое нас из дома выгонит! Как это, скажет, русские люди по-английски общаются?!

— Никита Сергеевич поймет, что это учеба. Мой Георгий именно на таком методе настоял, эффект — потрясающий! Хочешь, попрошу, чтобы он Никите Сергеевичу пользу объяснил?

— Ни в коем случае! — запротестовала Нина Петровна. — Не говори ничего! Мы как-нибудь по старинке обучимся.

Знала жена, что муж за такие вольности закатит грандиозный скандал. Он вообще был против, чтобы в доме члена партии, появлялись всякие учителя-репетиторы:

— На это школьные кружки есть! Пусть туда ходят, если дополнительные знания нужны! А то — все дети в школу идут, а у барчука собственный учитель. Тут запах с гнильцой!

— Но ведь ребенка выучить надо! — ломала руки Нина Петровна, она стремилась дать детям все лучшее.

— Учи по-советски!

— А если мальчик ленится, а хочет только играть?

— Что он, бестолочь?! — раздражался Хрущев. — Ты дома сидишь, вот и решай!

Со старшими мать была строга, а здесь, на Илюше — таяла, — такой он сладкий, такой милый, сердечный! Ниной Петровной Илюша вертел, как хотел, а ей так хотелось, чтобы детки выросли умненькими, разносторонне развитыми.

Иришку, вместо фортепьяно определили играть на скрипке, но Нина Петровна скоро поняла, что поторопилась, лучше бы и младшая училась на пианино, это как-то понятней, а скрипка — кому на ней сыграешь? Да только Иришка втянулась, нравилась скрипка.

— У нас не было возможности учиться, а мы изо всех сил к знаниям тянулись, что я, что Никита Сергеевич. А Илюша ничего не хочет! — жаловалась подруге Нина Петровна.

— И мои ребята не особо усидчивы, но я им спуска не даю! — отозвалась Маленкова. — Потом спасибо скажут!

Валерия Алексеевна была в семье диктатор, недаром руководила образцовым учебным заведением, поэтому с детей в семье был особый спрос:

— Мне двоечники не нужны!

— Я Илюшку обижать не могу, чуть что — он в слезы, сердце сжимается! — в конец расстроилась Нина Петровна.

— Ну, балуй, балуй!

Никита Сергеевич приехал домой сосредоточенный, хмурый, по дороге он встретился с Булганиным.

— Что не так? — спросила Нина Петровна.

— Голова гудит, — ответил муж.

— Хочу об Илюше поговорить, о его занятиях?

Хрущев печально посмотрел на жену.

— Давай, не сегодня!

— Чтоб вам пусто было! Чтобы вы издохли! — выключив радиоприемник, ругался хрущевский водитель. Он с ненавистью захлопнул дверь «Зиса».

— Чего кричишь? — спросил шофер Демичева.

— Опять киевлянам просрали! — Саня, хмурясь, закурил.

На лавочке, в чахлой тени низкорослой липы, расположились водители Ясного и Промыслова, другие устроились на мягких сиденьях собственных машин.

— Ребята! Наши только что «Динамо-Киеву» продули! — истерично прокричал хрущевский Саня.

Кто-то высунулся из «Зима» и недовольно отмахнулся:

— Уже знаем, радио слушали!

Футбольная команда Московского военного округа проиграла полуфинальный матч Киевскому «Динамо».

Хрущевский шофер с ожесточением сплюнул.

Из крайнего «Зиса» показался фурцевский Аркашка:

— Че там, Сань?!

— Опять киевляне нас вздули!

— Балбесы! — выругался милиционер, куривший у парадного.

— Куда годится? — вздохнул Аркашкин сосед из следующего «Зиса».

— Стадион как взбунтовался, — продолжал хрущевский водитель. — Прямо вой стоял!

— Наваляли нашим! — хмуро подтвердил второй милиционер, появившийся во дворе. Он тоже был заядлый болельщик. Футбол, впрочем, никого не оставлял равнодушным.

— С кем они в финале играют? — поинтересовался первый милиционер.

— С торпедовцами, — ответил водитель белой «Победы». Он привез в горком начальника городского здравоохранения.

— И «Торпедо» хохлам продует!

— Хер им! — показал дулю водитель «Победы».

— Пальмова предупредили за опасную игру, красную карточку дали! — вспомнил Аркашкин сосед.

— Ему надо было киевлянину в пятак бить, а он сдрейфил! — выкрикнул Саня.

— Драться нельзя! — оттопырил губы Аркашка.

— Все можно! — протянул шофер «Победы».

— Что они, лучше нас? — спросил водитель серого «ЗИМа».

— Выходит, лучше, — отозвался постовой у ворот.

— Как, как?! — выпучил глаза хрущевский Саня, подскакивая к милиционеру. — Кто лучше? Кто?! Ну-ка, повтори?!

— По местам! — оборвал болельщиков Букин, появившийся в дверях парадного. — Разойдись!

Хрущевский водитель выбросил в урну, скуренную донельзя папироску, и ругаясь, ушел в шоферскую. Аркашка сладко растянулся на заднем сиденье фурцевского лимузина. Один постовой милиционер вернулся в вестибюль, другой потоптался на крыльце, поправил фуражку и размеренным шагом удалился в будку, при въезде в горкомовский двор. Водитель главного врача города перебрался на освободившуюся лавочку под липой и стал лузгать семечки.

— Выпустят Васю? — спросила Валя, она только что уложила в постельку маленькую Катю, рассказала ей сказку и спела колыбельную песенку.

Светлана Иосифовна взглянула на милую женщину:

— Не выпустят! — отчеканила она, и, взявшись руками за стул, чтобы не потерять от волненья равновесия, выкрикнула: — Никогда не выпустят!

Валечка бросилась к Свете, обняла. Обе они сотрясались в беззвучных рыданиях.

Прозвучал знаменитый футбольный марш. На Центральном стадионе «Динамо» встречаются «Динамо-Киев» и столичное «Торпедо», команда прославленного автомобильного завода имени Сталина. И вот — мяч в игре. В атаке москвичи, но киевская защита действует слаженно — наступление захлебнулось, теперь наседают киевляне. Из неудобного положения седьмой номер бьет, вратарь ловит, выбегает к штрафной, и подает через все поле на нападающего. Передача, еще передача, еще! Снова московское «Торпедо» атакует.

— Горовой, давай! Горовой! — подбадривают торпедовского капитана болельщики.

Неточный пас, и гости завладели мячом. К воротам «Торпедо» мчится киевский бомбардир Богданович, он выходит один-на-один, мощнейший удар, мяч с силой пробивает ворота — гол.

— А-а-а!!! — взорвался стадион.

Один-ноль. Впереди «Динамо Киев». Шквал негодования несется в адрес торпедовского вратаря.

— На мыло! Не считать! А-а-а-а!!!

— Набьют нашим, — выдавил Берия.

— Поглядим, — отозвался Хрущев, в душе он болел за киевское «Динамо».

В правительственной ложе находились лишь эти двое. Болельщики потихоньку успокаиваются. Свисток. Мяч разыгрывают торпедовцы.

— Горовой, давай! — перекрывая гул стадиона, вопит высохший старичок, сидящий ниже правительственной трибуны. — Д-а-а-в-а-а-й! — что есть силы, завывает он.

Атака идет за атакой. Игроки обеих команд, как заводные, носятся по полю, пасуют, отбивают, перехватывают, бьют, снова пасуют, снова отбивают, снова бьют, и снова, и снова, и снова.

Сильнейший удар по воротам москвичей — стадион подскакивает и ревет. Вратарь с трудом отбил, мяч пролетел рядом со штангой. Свободный удар. Голкипер с силой отправляет мяч в центр поля. Пас, еще пас, длинная передача. К киевским воротам приближается торпедовский капитан Горовой. Его атакуют сразу двое, он завертелся волчком, неловко, но все-таки обвел одного, перебросил мяч через ногу второго, рванулся к воротам:

— Ну, Горовой! Бей, Горовой!

Удар с левой, и — г-о-о-о-о-л!!! Гол в ворота киевлян! Болельщики оглохли от восторга. Один-один!

Теперь киевляне в атаке. Сильнейший прострел по воротам москвичей, но неудачно, мяч отбит. У киевских ворот началась настоящая свалка, куча мала. С трибун свистят, улюлюкают! Из столпотворения игроков вырывается нападающий «Торпедо» Вацкевич, киевские ворота открыты — он, не раздумывая, лупит по ним.

— Г-о-о-о-л! Г-о-о-о-л! Г-о-о-о-л!

Два-один.

Рев стадиона подобен звуку пикирующего бомбардировщика. Кто-то прыгает, кто-то визжит, кто-то целуется, кто-то стучит ногами.

— Забили! Забили! Ур-а-а-а! — ликуют болельщики.

В перерыве товарищ Берия велел пригласить в ложу торпедовского тренера.

— Хорошо начали, — похвалил Лаврентий Павлович. — Теперь не подведите, соберитесь с силами.

— Что думаешь, Никита Сергеевич, удержит «Торпедо» счет?

— Я за киевлян, — честно признался Хрущев.

— Знаю! — отмахнулся Берия. — Ты известный хохол. Ладно, давай по коньячку.

Второй тайм начался еще более дико. Киевляне со всей мощи ринулись в атаку. Василь Виньковатый бил, как из пушки: удар — отбит. Виньковатый снова умудрился подобрать мяч и подойти совсем близко, защищать ворота некому. Удар — штанга! Стадион воет, как раненый зверь, киевский нападающий из последних сил пытается добежать до мяча, не получается, его оттесняют, мяч у торпедовского номера три, и тут киевлянин Тищенко, вырывает мяч и, простреливая защиту, со всей дури шарашит по воротам «Торпедо». Вратарь чудом отбивает. Трибуны ревут.

Торпедовцы перегруппировались, сменили тактику. Мяч к воротам киевлян ведет долговязый Вацкевич. Ему в поддержку мчится Горовой. Он опережает Вацкевича, открывается под передачу, но вражеский защитник ловким ударом вышибает мяч, атака захлебнулись, и Вацкевич с Горовым несутся назад прикрывать собственные ворота. Торпедовский вратарь спасает положение, мяч уходит на половину киевлян. Им снова завладел Вацкевич, точная передача Горовому, тот возвращает Вацкевичу. Виртуозно маневрируя, эта пара передвигается ближе и ближе к киевским воротам, Горовой бьет…

— Г-о-о-о-л!!! Гол, гол, гол!!!

— Всыпали вашим! — потирает руки Берия.

— Еще не вечер, — недовольно отзывается Хрущев.

Полчаса длится второй тайм. «Торпедо» стало играть с ленцой, не рискуя, растягивая время.

— Выдохлись! — замечает Никита Сергеевич, — самое время наподдать!

Атака киевлян. Используя малейшую возможность, игроки бьют по воротам. Тищенко открыт. Передача Тищенко, он готов бить, замах, и нападающий киевлян, как подкошенный, падает — подножка. Тищенко лежит, обхватив правую ногу. Судья назначает пенальти. Стадион неистовствует:

— Судью на мыло!

— За что?! За что?! — хрипит взбесившийся старичок ниже правительственной ложи.

Опираясь на санитаров, Тищенко покидает поле.

Одиннадцатиметровый в ворота московского «Торпедо» будет бить Зауров. В пенальти, как известно, стенок не бывает, здесь дуэль — один на один с вратарем. Зауров очень бережно, точно драгоценность, ставит мяч перед собой.

Только кажется, что бить пенальти легко. Ничего легкого. На тебе сосредоточен весь многотысячный стадион, настырные глаза упираются в твое хлипкое тело, защищенное от окружающего мира, майкой и трусами. Это почище чем гипноз, это куда страшнее. Жадные взгляды прожигают игрока насквозь. Одни ждут от него победы, другие — промаха, одни проклинают, другие — молятся. Игрок словно мишень под многотысячным прицелом, и всегда останутся недовольные и злые. Футболист, который пробивает пенальти, худеет от стресса, седеет от стресса, разрушается от стресса. Вопреки всему ему нужно забить, поразить цель, но один неловкий шаг, одно неверное движение, жест, мысль, вздох — и удар по воротам может обернуться катастрофой.

Многие думают, что забить пенальти просто — пойди, попробуй! Вратарь видит мяч насквозь, чувствует его до заикания, предугадывает. Вратарь пережил многие тысячи ударов — прямых, боковых, с подкруткой, слева, справа, головой. Вратарь знает их наизусть, они снятся ему во сне, и нет таких ударов, какие голкипер не смог бы отразить, он берет любой, даже самый сложный, потому что вся жизнь вратаря — сплошные удары, откуда угодно — и открыто, и исподтишка. Хороший вратарь может не только видеть, но и слышать мяч, предвосхищая движение, неожиданную траекторию, отскок, любую возможность. Глаза голкипера на мяче, глаза бомбардира на вражеских воротах.

Зауров разбегается и бьет. Гол. Московский стадион взвыл от горя. Счет становится два-три. Никита Сергеевич сияет. Берия хмур. Впереди по-прежнему московское «Торпедо», но разрыв сокращен. У киевлян появилась реальная возможность сравнять счет, а может, чем черт не шутит, и вырвать победу!

— Надо собраться, собраться! — истошно орет тренер и неважно, чей это тренер, важно, что нужно собраться, мобилизоваться, надо играть из последних сил, на износ, сгорая в урагане страстей. Вперед, только вперед!

Рев на стадионе зверский, хищный, животный. Тысячи людей в нечеловеческом порыве, в экстазе, на пике эмоций, на пределе страстей. Это уже не футбол, сколько злости, ненависти скопилось! Динамовцы наседают.

— Ребята, держитесь! — кричит молодая женщина, неистово размахивая косынкой. Из обыкновенной учительницы она превратилась в мегеру. — Дер-жи-тесь! Ребята-а-а-а!..

До конца матча остается девять минут. На поле пошла настоящая рубка. Как очумелые рвутся к воротам москвичей киевляне. В миг обстановка меняется — торпедовцы обложили ворота гостей. Чтобы поддержать нападающих, на киевский край сломя голову несутся московские защитники. Торпедовцы столпились у киевских ворот. Ну нельзя же оставлять собственные ворота без присмотра! Хоть кто-то должен остаться в защите! Никого. Все вышли вперед. Трибуны бурлят.

— Бей! Бей! Что тянешь?! Бей!

Удары сыплются за ударами, жуткие, мощные, хлесткие. Мяч отбит. Удар. Отбит. Удар. Снова отбит. Толпа футболистов ватагой носится за ним, толкаясь, лягаясь, наседая. Из последних богатырских сил, ценой невозможного, спортсмены пытаются завладеть мячом, чтобы поразить неприятеля. С мячом киевский нападающий Богданович! Он играет головой. Мяч летит в сторону торпедовских ворот, Богданович рванулся вдогонку, и тут защитник Туманов отбивает мяч рукой. Штрафной в ворота москвичей. Зрители волнуются. Бить штрафной будет здоровяк Шипитько. Он подбегает к мячу, зло сморкается, поднимает его, зачем-то яростно трясет, ставит на позицию, отбегает, и с вожделением хищника смотрит на цель. Лицо у него отвратительное, как у людоеда, непримиримое, очень злое. А это всего лишь футбол! Всего лишь спорт, не больше. Кажется, если бы соперникам раздали автоматы, они бы не раздумывая, перестреляли друг друга!

Перед воротами торпедовцы выстроили стенку, сомкнулись плечо к плечу. В сетку ворот не попасть, заслон создает непробиваемую защиту, единственная возможность — как следует закрутить слева. Стоя лицом к Шипитько, игроки инстинктивно прикрывают руками самое ценное — мужское достоинство.

— Сейчас сделает им гоголь-моголь! — прищурился Хрущев.

— Эти проходимцы не ворота защищают, а яйца берегут! — наморщил нос Берия.

Разбег, мощнейший удар прямо по стенке. Крайний футболист «Торпедо» согнулся и, прихрамывая, поскакал за остальными. Ему повезло, в последний момент он успел повернуться боком, и мяч, как разрывная граната, заехал ему в бедро. Шипитько всегда лупит по стенке убивая кого-нибудь из игроков. Все знают о его жутких, тяжеловесных ударах. Некоторые защитники не выдерживают и за мгновение до удара срываются с места, разрушая неприступную преграду. Этого-то и ждет вышибала Шипитько, тогда-то мяч, как пушечное ядро, врывается в ворота противника.

Что творится на поле! Борьба за мяч несусветная: кому-то отдавили ногу, кого-то грубо пихнули, кого-то послали матом, и тут срывается капитан москвичей Горовой, он изо всех сил отталкивает нападающего киевлян. Нападающий все-таки удержался на ногах. Кривой замах кулака, пронзительный свисток арбитра.

Стадион разорвало, как грозовое облако — назначен второй пенальти в ворота москвичей!

— Влипли! — прошипел Берия. — Жопники!

Никита Сергеевич серьезен.

— Судью на мыло! — несутся истошные вопли.

Одиннадцатиметровый будет пробивать тот же Зауров. Он снова подходит к мячу, становится на колени, приподнимает мяч, целует его и мягко опускает на землю. Народ беснуется, плачет, проклинает. Две минуты до конца матча. Заурову, кажется, что его бутсы недостаточно хорошо сидят на ногах. Он присаживается и заученными движениями перешнуровывает обувь, поднимается, трясет сначала правой бутсой, потом левой, приседает, подпрыгивает. Сейчас он будет бить. Стадион замирает. Над полем мертвая тишина, такая, что можно услышать, как на руке соседа тикают часы. Вратарь, не сводя глаз с мяча, застыл по центру ворот.

— Держи правый угол! — не выдерживает тренер. В этот момент Зауров бьет.

Выше ворот. Стадион облегченно выдохнул.

— Мазила! — махнул рукой Берия и одним глотком допил свой коньяк. — Пошли, Никита, ничего интересного дальше не будет.

— Просрали! — вставая со скамейки, выдавил Хрущев.

— Твои просрали! — подняв указательный палец, прокомментировал Берия.

— Мои! — уныло согласился Никита Сергеевич.

— А ведь главный киевский стадион носит имя Хрущева! — припомнил Лаврентий Павлович.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо, — ответил маршал и хлопнул Секретаря ЦК по плечу. — Это очень хорошо, только играть твоим дурням нужно лучше!

С взбунтовавшимися немцами разобрались быстро. Берлин наводнили карательные войска Министерства внутренних дел и государственной безопасности, по переулкам с грохотом разворачивались неуклюжие танки. До стрельбы не дошло. За считанные часы арестовали зачинщиков и организаторов беспорядков. Попали под раздачу все без исключения ораторы и заводилы, те, кто яростно выступал, призывая к неповиновению. Многие сочувствующие были взяты «на карандаш». Как ни крути, а в любом обществе найдутся такие, кому в радость показать пальцем, выдать, дать свидетельские показания, только ради того, чтобы оказаться на виду, выслужится перед начальством. Козлобородый, так немцы окрестили Вальтера Ульбрихта, руководителя Социалистической единой партии Германии, больше часа вещал по радио, взывая к народу и раздавая клятвенные заверения в верности. Он сулил поголовную амнистию и незамедлительное снижение цен, которое, с согласия СССР, произошло уже на следующий день; говорил, что всему виной враги американцы и англичане, которые не желают мира и процветания демократической Германии, именно они сеют смуту, сбивают с толку честных людей! В газетах осудили заокеанских злодеев, центр и окраины возмущенной страны успокоились. На самом деле, немцы всегда были законопослушными и сознательными, да и настоящих лидеров среди них не нашлось. Оккупационные власти запретили манифестации, люди уже не шли на площади, уже остерегались. Если собирались в кучки больше трех человек, их без промедления задерживали и в наручниках доставляли в отделения народной милиции.

Товарищ Берия лично посетил Берлин, возглавив борьбу с беспорядками. К его появлению спокойствие было полностью восстановлено. Магазины, забиты медом и мармеладом, который стали отпускать по сто грамм в руки. Сладости впопыхах собирали по всей России и поездами увозили на Запад. Значительно понизили цены на продукты питания и промышленные товары, подняли выплаты рабочим и служащим, сократили трудовой день.

Лаврентий Павлович не без любопытства проехался по центральным улицам, рассматривая заново отстроенные и подмарафеченные кварталы когда-то величественной столицы Третьего Рейха. Из-за нехватки средств и рабочих рук Берлин восстанавливался не скоро. Тысячи немцев находились в советском плену, где строили победителям жилые дома, общественные здания, возводили мосты, тянули шоссейные и железнодорожные магистрали. После фашистского вторжения Советский Союз, как призрак, лежал в руинах, особенно пострадала его европейская часть. Вот и не отпускали неудавшихся завоевателей домой. И в Украине батрачили пленные немцы, и в Белоруссии, и в Крыму, и в Москве, и вкалывали, надо сказать, они очень прилично.

На ужин Берия пригласил советского посла и Вальтера Ульбрихта, которому сквозь губу выразил неудовольствие, правда, главную желчь выместил на Чрезвычайном и Полномочном.

— Уже лысый стал, а мыслить по государственному не научился! — хрипло произнес маршал.

Перед ужином Берия разжаловал генерала Диброва, военного коменданта Восточного Берлина, и самолично сорвал с проштрафившегося погоны.

— Повезло тебе, что Сталин умер, а то бы на Магадан босиком потопал! — с ненавистью выдавил министр.

Вечером Лаврентий Павлович распорядился доставить себя в балет.

Германия, разрезанная пополам демаркационной линией, затаилась. Ту ее часть, которая досталась Советам, поставили на колени, усмирили, но внутри каждого немца тлело пламя неповиновения. Колючей проволокой на высоких столбах, танками и штыками, коммунисты стерегли границы отвоеванной территории. Советские автоматчики с голодными овчарками, разгуливали взад-вперед вдоль ощетинившейся пулеметами изгороди-границы, и плевали в сторону клятых врагов, туда, где за колючкой, покоился другой Берлин.

На поддержание в демократической Германии порядка тратились колоссальные средства, были привлечены огромные человеческие ресурсы, а получалось, что всего этого оказалось недостаточно.

— Сдалась нам эта голозадая Германия! Пусть немцы объединяются! Американцы с англичанами хоть денег за это дадут. Что мы, клад караулим?! — возмущался Берия. — Берлин в обломках, все разграблено, баб и тех нет! Хер с ними, с немцами, пусть без нас из говна выкарабкиваются!

Он уговорил премьера Маленкова отпустить Германию на все четыре стороны, с условием, чтобы союзники за это заплатят.

— Нужно сосредоточиться на собственном народе, на собственном благополучии, а не с дубиной окраины караулить! Отпустив немцев, мы получим не только экономические выгоды, но и несокрушимый международный авторитет. Мировое сообщество будет рукоплескать России! — доказывал Берия. — Не придется объяснять, что мы — не Сталин. Если Германию отдадим, нас сходу в друзья запишут. А Иосиф-мудакошвили останется неприятным воспоминанием, историей давно минувших дней!

С каждым днем Берия крепче закручивал гайки. Теперь к нему на доклад ездили не только министры и заместители председателя правительства, но и торопились члены Президиума Центрального Комитета. Бериевские заместители не стеснялись отдавать распоряжения требуя отчета у кого угодно. За недолгое время Министерство внутренних дел и госбезопасности превратилась в центральный орган управления государством. «Товарищ Берия сказал, товарищ Берия поручил, товарищ Берия считает!» — сыпались указания.

Хотя Георгий Максимилианович полностью согласился в отношении ненужности Германии, самостоятельно принять решение об объединении немецких территорий побоялся, не хотел разгневать молотовское крыло, которое хоть и подстраивалось под Берию, но так и не стало своим — покорным и послушным. Председатель Совета министров убедил Лаврентия Павловича вынести щекотливый вопрос на обсуждение Президиума ЦК. Маленков был уверен, что вместе, они без труда проведут решение по Германии, но как только об этом зашла речь, реакция оказалась иной.

— Это предательство, отдать Восточную Германию! Восемнадцать миллионов человек! Не бывать этому никогда! Мы должны любой ценой расширять социалистический лагерь, усиливать мощь Советского Союза! — категорично заявил Молотов.

Неожиданно в поддержку Молотова высказался Хрущев. В войну он часто бывал на передовой, не за глаза столкнулся с варварством врага, с кровью, с горем, с насилием. Война отняла у него старшего сына, не мог Хрущев переступить через себя и кивком головы, в угоду политическим амбициям Лаврентия Павловича, отпустить на волю немецкое государство.

— Как же так получается, воевал-воевал, а теперь возьми и отдай? Ни фига! — искренне возмутился Никита Сергеевич. — Нельзя нам Германию отдавать, что это за победа тогда, над кем?!

Каганович безоговорочно поддержал Молотова и Хрущева. На их сторону встали Ворошилов и Микоян, даже Николай Александрович кивнул головой в поддержку.

— Мы должны крепить мощь, должны строить в Европе новую жизнь, сломать дух нацизма! — лютовал Молотов.

— У нас не мощь, а скоро нечем будет штаны на брюхе держать! — с раздражением возражал Берия, он не ожидал такого дружного сопротивления, не мог представить, что ему будут перечить. — Оглянитесь по сторонам, кругом бедность! Всякого говна, как куркули, набрали, а нести рук не хватает! Скоро все жители от нас на хер сбегут! — он достал бумажку: — За два года в Западную Германию сбежало 447 тысяч человек! За четыре месяца этого года — 120 тысяч! Это трагедия!

Маленков трусливо молчал. Нерешительность премьера, его никчемность, раздражала Лаврентия Павловича:

— Тоже мне председатель Совмина, прикрикнуть не мог! Как до драки дошло, сразу в кусты! — после Президиума, выговаривал он.

И Хрущеву досталось:

— Почему меня не поддержал?!

— Так ты же ничего не сказал, — наивно ответил Никита Сергеевич. — И Егор не подсказал. Я думал, идет обычный обмен мнениями! — вывернулся Секретарь ЦК.

— Нет порядка, Никита! Всех распустили, заигрались, — поглаживая себя по коленкам, сопел Лаврентий Павлович. — Думаешь, только у немцев бунтуют? Везде бунтуют! У нашего стада тоже может замыкание случится. Чуть хватку ослабишь — взбрыкнут. Ну, ничего, мы им устроим! Всем устроим! — пригрозил Берия. — А то насмотрелись по сторонам, воины-освободители! Европу увидели и теперь все знают!

— Я за границей не был, — отозвался Никита Сергеевич.

— И хорошо, а то стал бы как баран бекать — у них лучше, лучше!

— Я коммунист, мне лучше там, где лучше пролетариату! — серьезно выговорил Хрущев.

— Коммунист! — присвистнул Лаврентий Павлович. — А они по-твоему, без партбилетов по Германии бегали? Особенно генералы толстопузые. У этих-то мудил и так все есть, им-то, чем лучше?! — возмущался министр. — Но, что верно, то верно, в Германии лучше, не врут. Даже в развалинах, в изувеченных бомбами городах, а лучше, чем здесь! Сталин и воздух на Родине отравил, как не стараемся, после гения проветрить, не можем. Вот и получается, что там лучше!

— Проветрим! — пообещал Хрущев, и меняя тему подмигнул: — Ты-то в Берлине развеялся?

— Даже театр посетил. Хорошо бунтари на Фридрихштадтпалас не добежали, а то бы сцену в щепки разнесли, и я бы вечером со скуки помер!

— Как знали, что приедешь! — в игривом тоне продолжал Никита Сергеевич.

— А там и танцуют, и поют! Немочки молоденькие! — причмокнул Лаврентий Павлович. — Я не утерпел и одну все-таки попробовал! — мечтательно вспоминал он.

— Выходит, не только немцы сладкое получили?

— Не только, не только! — довольно щурился маршал.

— С Германией, получается заколдованный круг, — задумчиво проговорил Никита Сергеевич, — не может быть Германия на две части разделена, головой я это понимаю, а сердцем завоеванное отдать не могу. Зачем тогда кровь проливали? А с логической точки зрения — как немца надвое разломить? Одну нацию, один язык, одни обычаи, и — надвое! Нельзя.

— Все можно! — возразил Берия. — И надвое разделить, и натрое, и насколько угодно, не в том дело. Денег и сил туда отдаем без меры, неразумно, никакие репарации не спасут. Одной рукой из Германии берем, а другой обратно возвращаем. Бессмыслица! Мне справку дали — на Германию, как на Украину тратим. Но Украина-то, своя! А старперы не хотят немцев отпустить! Мы с тобой, Никита, их отпустим. Будущие поколения за это нас помнить будут, имена в историю золотыми буквами впишут, а нытиков — на х…! Разберемся с нытиками! Хорошо, рыжий копыта отбросил, а то бы и его пришлось чашечкой мармелада побаловать! — злорадно выговорил Лаврентий Павлович. — А так сам, пердун, окочурился!

— Вовремя! — благодушно подтвердил Никита Сергеевич. — А немцы сопротивлялись?

— Никто не сопротивлялся, даже обидно. С немцами легко, они к порядку приучены, им по носу щелкнул, и они шелковые, это не наши бараны, — пояснил маршал. — Бунт в Берлине Маленкова и Молотова промах, они не досмотрели, идеологическую работу пустили на самотек.

— Идеологическую работу поправим, — пообещал Никита Сергеевич, — А Молотова переубедить будет сложно. Упрямый он.

— Переубедим осла! — покачал головой Лаврентий Павлович и вытер салфеткой жирные с обеда губы. — И тебя по-товарищески прошу, не возражай, если я говорю, не надо, ты же человек понятливый!

— Слышал, у Берии дочь родилась? — Хрущеву звонил Булганин.

— Да ты что! Когда?!

— Вчера вечером.

— А я сижу, и ничего не знаю!

— Он, хитрец, никому не говорил, что папой станет.

— Во как! Знал я, что Лаврентий к женскому полу неравнодушен, а чтобы так, с детишками, такого рыцарства предположить не мог! Надо его скорее поздравлять! — разволновался Никита Сергеевич.

— Мы уже поздравили — и я, и Маленков. Ворошилов готовится с целой речью выступить, в стихах, — уточнил Николай Александрович.

— Гляди, какие у нас люди — на все руки мастера, не то, что мы с тобой! Кто бы мог подумать, что боевой командир, товарищ Ворошилов, поэт?

— За него водитель рифмы строчит, а Клим только зачитывает с выражением, — хмыкнул Булганин.

— А я-то решил, еще один классик в поэзии объявился!

— Классиков, Никита Сергеевич, у нас без поэтов хватает. Ты давай, не тяни, звони Лаврентию, поздравляй.

— Обязательно, обязательно! Надо бы к нему поехать, цветы преподнести, как думаешь?

— Поезжай.

— Как ребенка назвали?

— Марта.

— Девочка, значит. А мать кто?

— Зоя Ланская.

— Что-то не слышал о ней, — промычал Никита Сергеевич.

— На прошлой неделе, за обедом у Кагановича, ее обсуждали, косточки Лаврентию мыли, — подсказал Булганин.

— Какой-то разговор был. Про студенток говорили, что он Дон Жуан, и что у него, что ни день — новая зазноба. Каганович еще возмущался. А про Ланскую Зою не припоминаю.

— Берия ее в прошлом году, на торжественном открытии магазина «Детский мир» приметил. Помнишь, когда с эскалатора вниз сошли, такая видная дивчина мороженым нас угощала, все улыбалась, глаза голубые! Подошла к Лаврентию Павловичу: «Попробуйте мороженого!» Я еще тогда ему подмигнул!

— Мороженое помню, а кто угощал — нет, — отозвался Никита Сергеевич. — В «Детском мире» отличное мороженое, они его сами делают. Шоколадное больно вкусное, но и сливочное — пальчики оближешь! Я тогда целых два ухватил — и сливочное, и шоколадное. С удовольствием оба слопал. Мороженое там в вафельных стаканчиках, — уточнил Хрущев. — Магазин тогда обошли и склады смотреть отправились, у них склады в подвале и гараж там, до мелочей все продумано! Я прям архитектора обнял.

— В подвал пошли, верно! — перебил Булганин. — А Лаврентий не пошел. Я сразу понял, к чему дело клонится. Стоит Лаврентий, как вкопанный, и глаз с нее не сводит! На открытие Центрального детского мира райкомовские всех симпатичных студенток собрали, чтобы вид у работниц был не бабский, а чтоб красотки по торговым залам расхаживали, и кроме смазливой внешности, язык был подвешен — вдруг спросят чего. Кому понравится, если начальству в ответ мычат? Мне не понравится! — заявил министр Вооруженных Сил. — Зойку с подругой, как самых видных, на мороженое определили. Я по заданию Лаврентия целое расследование провел, кто она, откуда.

— Значит, покушал товарищ Берия мороженого! — не удержался от саркастического восклицания Хрущев.

— Покушал, покушал! — хохотнул Булганин.

Никита Сергеевич держал трубку телефона двумя руками и от переполнявших эмоций время от времени прямо-таки душил ее.

— Память у тебя, Николай Александрович, замечательная, позавидовать можно. Я тот день, в таких подробностях на Страшном суде не вспомню, а ты — как по нотам, как по нотам! Только в одном напутал: открытие «Детского мира» не в прошлом, а в позапрошлом году состоялось.

— Ну, может! Сейчас это неважно. Главное, рыжуха-отличница нашего орла-беркута заарканила!

— Никогда бы не подумал, что Лаврентий может влюбиться!

— Я тоже не верил, а факт налицо! Она, стрекоза, голову Лаврентию вскружила. Поговаривают, что он всех своих баб разогнал, — вполголоса добавил Булганин.

— Чудеса!

— Это с нашим братом с возрастом случается. Чувства-с! — подытожил маршал.

— Со мной не случалось.

— Ты у нас кремень!

— Я не по этим делам, я семьянин.

— Я ж не спорю! — отозвался Николай Александрович. — Теперь, Никита, вот какой вопрос, — голос Булганина стал серьезным. — Маленков, как известие про товарища Берию получил, велел Ланской квартиру подобрать. По его поручению я тебе звоню. Остались у тебя приличные квартиры на Горького?

— В резерве должны стоять.

— Найдешь?

— Для такого дела, тем более для нашего товарища, подберем! — с ударением в трубку правительственной связи выговорил Никита Сергеевич. — Обязаны подобрать!

— И Маше моей что-нибудь подыщи! Я давно Машке квартиру обещал. У них, в Большом театре очередь на жилье бесконечная. Там или лауреатам дают, или заслуженным, или выжившим из ума маразматикам. А ей же не сто лет, балеринке моей, она у меня еще маленькая! Так что, выручай! — с сочувственными нотками в голосе попросил Булганин.

— Вот вы неугомонные! — воскликнул Никита Сергеевич, имея в виду Булганина и Берию. — Что ни день, у вас новая спутница!

— Нет, Никита, Машенька — это особый случай, ты с кем попало ее не путай!

— Я не путаю! Это вы с Лаврентием не запутайтесь!

— Не ругайся, Никита! Лучше квартиру Машке дай! — не унимался Булганин. — А не дашь, я обижусь!

— Да подыщу ей квартиру, успокойся!

— Спасибо, друг! — Николай Александрович знал, раз пообещал Никита Сергеевич, то обязательно сделает.

— Значит, дочка… — повторил Хрущев. — Радуется Лаврентий?

— На седьмом небе! В трубку пел, когда я позвонил.

— Надо ж, какая любовь! Все равно не верю, чтоб старый бес угомонился!

— Ну и мудак! — определил Булганин. — Близких Лаврентий завтра в ресторане «Прага» собирает. К семи велел подъезжать.

— А что дарить?

— Я детскую одежду дарю, ходунки и присыпку, чтобы раздражения у малышки на попке от расстройства кишечника не было. Этакое новшество заграничные педиатры выдумали. Из Вены военным самолетом летит! — похвастался Николай Александрович.

— А другие что дарят?

— Х… их знает!

— Понятно, — озадачился Хрущев. — Спасибо за информацию.

— Не за что.

— Ты с ребятами говорил?

— С ребятами?

— Про то, что в бане решали?

— Поговорил, поговорил!

— Не бузят?

— С нами ребята, — очень серьезным тоном ответил Булганин. — Повидаемся, расскажу. Ну, будь здоров!

— И тебе здоровья!

После разговора с Булганиным Никита Сергеевич набрал Фурцеву.

— Какие, Катя, у нас квартиры на Горького остались? Большие, — уточнил он. — Хватай список и лети ко мне!

Фурцева появилась через пару минут и протянула руководителю документ. Никита Сергеевич надел очки и стал внимательно изучать перечень квартир.

— Это все квартиры?

— Все, что на улице Горького.

— Маловато.

— Без вашей команды ни одна не ушла, — пожала плечами Фурцева.

— Та-а-к! Вот эта, номер двенадцать, сто сорок два метра, в доме шесть.

— Мы ее для маршала авиации Голованова держим, — доложила Екатерина Алексеевна. — Он уже и ремонт там сделал.

— Но ведь не отдали ее маршалу, документы не оформили?

— Документы не оформили, — подтвердила Екатерина Алексеевна.

— Значит, не его квартира! — заключил Никита Сергеевич. — Перетопчется Голованов. Ему другую квартиру подыщи, извинись. Можешь две соседние в одну объединить, чтобы не скандалил. Если так сделать, он согласится. В двух квартирах в квадратных метрах значительный выигрыш получится, а Голованову чем больше хоромы, тем лучше!

Фурцева понимающе кивнула. Хрущев перевернул страницу.

— Значит, Катя, эту квартиру — раз! — продолжал он. — И вот дом одиннадцать, квартира тридцать, сто три метра, три комнаты — это два. Эта, не занята? — поверх очков посмотрел начальник.

— Свободна.

— Ясненько. Значит, в ту, которая большая, сто сорок два метра, туда сама поезжай! — приказал Хрущев. — Порядок наведи, чтобы кругом опрятно было, в подъезде лишнее не отсвечивало. У дома пройдись, пусть дворники тротуар выметут. Мы, Катя, вероятно, с товарищем Берией туда подъедем. Понимаешь ответственность?

— Понимаю, Никита Сергеевич! Не беспокойтесь. Прямо сейчас побегу!

— Ордера чистые заготовь, надо в этот же день квартиру оформить, и в паспортный стол позвони, чтобы там документы на прописку ждали, чтобы никто без нашей команды никуда не утек, поняла?

— Поняла.

— Как мы приедем, Лаврентию Павловичу ордер вручишь. Данные я тебе продиктую.

— А вторую квартиру тоже ехать смотреть?

— Адрес второй квартиры адъютанту Булганина передашь. Булганин туда свою цацу из Большого театра поселит.

По правилам конспирации в здание Генерального штаба Никита Сергеевич приехал на машине, приписанной к военному ведомству. Зарулив во двор, автомобиль проскочил в самый дальний конец и встал под аркой напротив неприметной двери. Как только «Победа» остановилась, дверь распахнулась, Хрущев выскочил из автомобиля и скрылся за ней. Через минуту Никита Сергеевич сидел напротив маршала Жукова.

— Начинай, Георгий Константинович! — махнул рукой Хрущев. — Сейчас или никогда!

Жуков нажал кнопку под крышкой стола. В кабинет вошел дежурный генерал.

— Москаленко ко мне!

Жуков уселся напротив гостя.

— Значит, на торжество идешь? — невесело спросил он.

— К семи позвали.

— А вот меня пригласить позабыли! — покачал головой Георгий Константинович.

— И хорошо, а то не с кем было о деле говорить. — Хрущев поднялся и обнял военного. — С богом, Георгий Константинович!

— Поехал! — освобождаясь от объятий, отчеканил Маршал Советского Союза.

— Москаленко в приемной! — доложил дежурный генерал.

— Машину! — распорядился Жуков.

Чтобы не вызывать подозрений, они разными путями, покинули здание. Хрущев — через тот же неприметный подъезд, а Жуков в сопровождении генералов Москаленко и Батицкого пошел парадной лестницей.

Смертью дышало небо, смертью и жизнью. Так всегда в природе, так всегда у людей, ничего нового, ничего интересного.

— Арестовали, — прошептала подавальщица Лида, прикрывая за собой дверь буфета.

— Кого? — жуя, наморщила нос Нюра, она только-только устроилась испить чайку.

— Берию арестовали!

— Не может быть! — Нюра уставилась на Лиду. — Врешь!

— Может! Я сама слышала, как Андрей Иванович говорил.

— За что?

— Враг народа!

— Ты, Вано, известие слышал? — спросил седой Резо, зайдя в кабинет заведующего кремлевской столовой.

— Не называй меня Вано! — взвился генерал-шашлычник.

— Извини, Иван Андреевич, извини!

Шашлычник вытянул руку, указывая на стул:

— Сядь!

Старик сел и уныло продолжал:

— Похоже, надо вещи паковать. Директора ресторана «Прага» вчера прогнали.

— Работать надо лучше! — выдавил завстоловой. — А ты стал лодырничать! Что за продукты возишь? Говядина — страсть! Где ее разыскал?!

— Что ерепенишься?! Я тебе в отцы гожусь! — подскочил генерал-закупщик. — Ты передо мной — сопляк!

— Прости, Роман Андреевич! — смутился завстоловой.

— Разошелся, на старших кричит! — не успокаивался пожилой генерал.

— Ну, прости, прости, сгоряча!

— Сгоряча! Причем тут говядина? Для столовой мясо я в общей закупке беру, как было заведено! Я исклучително начальством занимаюсь, первыми лицами, вот там — мясо, как пух!

— Извини, сорвался! — привстав в знак уважения, извинялся сталинский шашлычник.

— Считай, я ничего не слышал! — смилостивился седой грузин. Его грузное тело с трудом умещалось на фанерной сидушке стула.

— И я, дядя Резо, сижу на углях, жду, когда скажут кабинет освобождать, — упавшим голосом признался зав кремлевской столовой.

— Как бы хуже не было! — ерзал на стуле толстый грузин.

— Куда ж хуже?

— Куда-куда? В тюрьму! Василий Иосифович сидит, Лаврентий Павлович арестован, сына Серго и Нину Теймуразовну в Лефортово повезли.

— Куда катимся?! — задохнулся от возмущения сталинский шашлычник.

— Э-э-й! — выдохнул пожилой генерал. — Я, Ваня, с завтрашнего дня форму снимаю, хватит в генеральском кителе расхаживать, ворон дразнить, и ты не выпячивайся. Сейчас надо ниже воды, ниже травы!

— Вторые сутки не сплю, — тер виски завстоловой.

— Я коньяка выпью и засыпаю.

— Не злишься на меня, Роман Андреевич, что сорвался?

— На старого человека голос повышать — последнее дело!

Вано привстал и страдальчески посмотрел на благодетеля.

— Проехали, прощаю! — со вздохом проговорил старик и снова заерзал на неудобном стуле. Он нечасто заходил к родственнику. — Я, знаешь, сел вчера перед окошком и поплакал. Иосифа Виссарионовича вспомнил, золотое сердце! И за Лаврентия Павловича душа разрывается, что с ним сделают?

Новая докторша была из Оренбурга, лет тридцати, обаятельная, маленькая. Сразу после интернатуры ее распределили на кафедру знаменитого профессора Виноградова, который лечил самого Сталина, а потом по нашумевшему делу врачей-отравителей очутился в тюрьме. Он-то и рекомендовал молодого специалиста в Лечкомиссию Кремля. Так и попала Татьяна Федоровна в больницу на Грановского. Нина Петровна стала называть ее Танечка, и все так стали звать, а она и не обижалась. Докторша сразу понравилась Никите Сергеевичу. Он даже разрешил регулярно измерять себе давление и дал согласие на прием лекарств. Раньше такого с ним не случалось, таблетки с ходу летели в окно.

— Обойдусь без химии! Дед мой на свежем воздухе до восьмидесяти трех лет прожил, прадед — до девяноста, и не один доктор их не обслуживал, а они жили себе и жили. Воздух, солнце и правильное питание — вот залог долголетия, а не шприц с иголкой! Когда Сталина шандарахнуло, никто его из могилы не вытянул, ни один профессор!

Но с Танечкой, Татьяной Федоровной, пациент вел себя дружелюбно. Она сумела отыскать к Никите Сергеевичу подход. Вид у нее был искренний, глаза улыбались, про болезни разъясняла обстоятельно, точно лектор, как такую не слушать? Дети тоже полюбили Таню, особенно маленький Илюша.

У Татьяны Федоровны Белкиной была дочь пятнадцати лет, которая занималась музыкой и танцами, и престарелая мама. С мужем они не жили, еще до рождения девочки муж-милиционер из семьи ушел. Жилплощадь докторше предоставили в коммуналке на Арбате. Как она перешла к Хрущеву, пообещали отдельную квартиру, но светлую комнату с высокими потолками, аж в тридцать шесть квадратных метра, в самом сердце Москвы, терять не хотелось, ведь новостройки велись на окраинах, а дочке скоро в институт поступать.

Когда на Тане не было медицинского халата, наряд ее украшали бессмысленные безделушки, чаще всего присутствовала длинная серебряная цепочка с несуразным кулоном-часами, которые не всегда точно указывали время, а к груди была приколота малахитовая брошь, словом — сплошная нелепость! Но раз Никита Сергеевич замечания не дал, никто к этим чудачествам не придирался.

— Что, Таня, пугать меня пришла? — спрашивал Хрущев, усаживаясь перед доктором.

— Зачем пугать. Сейчас вас послушаю, померяю артериальное давление — и все. Давайте руку!

— На! — закатывая рукав, соглашался пациент. — Как мерить начнешь, давление сразу подскочит, потому что волнуюсь, боюсь вас, кудесников!

— Ничего не подскочит, вы себя на такое не настраивайте. А если и пошалит, мы лекарство нужное дадим, и ничего страшного! Главное, своевременно лекарство принять, — и Танечка старательно накачивала манжетку.

Никита Сергеевич сидел смирно.

— Чуть выше нормы, — сообщала она. — Абсолютно не страшно!

— У меня от одного вашего медицинского облика коленки трясутся, — не унимался Никита Сергеевич, — и сердце из груди выпрыгивает!

— Давление у вас не опасное и соответствует возрасту. Подобные скачки дело обычное. Чуть повышено, но в принципе — норма, сто сорок пять на сто. Нижнее, конечно, высоковато. Подумаем, как с ним бороться. Вы себя хорошо чувствуете?

— Отлично чувствую.

— Голову не давит?

— Ничего не давит!

— Прекрасненько! А лекарство примем, — протягивая порошки и стакан с водой, говорила Таня. — Запивайте как следует, надо до конца воду допить, чтобы лекарство лучше усвоилось.

— Зачем тебя слушаю? — допив до конца, вздыхал Никита Сергеевич.

— Потому что я вам добра желаю.

Хрущев успокаивался, уже не переживал за давление, не думал, что ночью неожиданно умрет. Последнее время он панически боялся смерти.

— Давайте на другой руке измерим?

Никита Сергеевич притих, но руку подставил.

— А здесь сто тридцать пять на девяносто пять, совсем хорошо!

Пациент облегченно вздохнул.

— Будем за вашим давлением следить, — улыбнулась врач. — А теперь поднимите рубашечку, я вас послушаю.

Хрущев покорно подчинился.

На следующий день после появления у Хрущевых новой докторши Андрея Ивановича Букина утвердили начальником хрущевской охраны. Серов против этого назначения не возражал и, главное, Нина Петровна букинскую персону одобрила. Андрею Ивановичу присвоили звание подполковника. Невиданное дело — в тридцать три года стать подполковником государственной безопасности!

— Не расслабляйся, парень! — глядя в счастливые глаза офицера, предостерег Хрущев. — И не зазнавайся, а то быстро на дно пойдешь. Понял?

— Понял, Никита Сергеевич. Огромное вам спасибо!

— Мне-то за что, себя благодари.

В это воскресенье хрущевский дом пустовал: Сергей посещал дополнительные занятия в институте, Рада была приглашена к подруге на день рожденья, Илюша подкашливал и лежал в постели, к Ирише пришел учитель рисования. Никита Сергеевич скучал, ему не хватало общения с детьми, а тут все комнаты пусты! Выходные он старался проводить с семьей. Нина Петровна выпроводила мужа гулять, а сама поспешила кормить больного Илюшу.

Глава семейства два раза прошел положенный маршрут, а после устроился в беседке перед домом и долго смотрел то на реку, то на лес. Небо было пасмурно, дул сырой, липкий, стылый ветер, какой всегда дует после упорных понурых дождей, на сердце делалось пустынно и только воспоминания выводили из меланхолического оцепенения, оживляли; припоминалась родная деревенька под Курском, отец, мать, первая жена и «друг» Серега из соседнего дома, который все на нее поглядывал.

Почему Хрущев вспомнил про Серегу? Тогда молодой, по уши влюбленный в юную жену паренек холодел, видя назойливые, чересчур откровенные взгляды молодцеватого соседа. Ефросинья была красавица! Наверное, с того случая стал Никита Сергеевич насторожен, сделался скрытным, начал прикидываться глуповатым, простоватым и перестал доверять людям. А ведь как раньше думал: если дружба — то дружба навек! Именно тогда пришло на ум, что в жизни не все по-писаному. «Жизнь — это тебе не пирожок с малиной!» — любил повторять мудрый отец. Отец давно умер, а слова его так и звучали в голове. От прошлого тянуло хорошим, родным. Припомнил Никита Сергеевич, как пацанами до поздней ночи носились по двору; забравшись в пахучий, пушистый стог сена, лежа на спине, считали в небе бесчисленные звезды; выдумывали страшные истории, до заикания пугая друг друга; часто, оседлав лошадей, уходили в ночное, жгли костры, ловили рыбу и варили душистую уху.

— Детство, детство! — душу захлестывали пахнувшие бесконечным счастьем воспоминания.

Прямо у беседки рос молодой дубок. Высотой он был чуть больше метра, с упрямыми раскидистыми ветками в крупных листьях. Дубок изо всех сил рвался к небу. Никита Сергеевич подошел к деревцу, убрал из-под молодого ствола сухие сучья, разрыхлил кусочком найденного рядом стекла землю, сломал разлапистую ветку сирени, загораживающую голубеющее небо, и проговорил:

— Теперь хорошо пойдешь!

Дома, в родной Калиновке, росла во дворе старая груша, под ней маленький Никита спасался в жару от палящего солнца, а если дождь — садился под упругие раскидистые ветви и мог часами сидеть, наблюдая, как все вокруг, кроме его надежного укрытия, атаковала вода.

— Родной дом, родная деревня, родные милые места! — шептал Хрущев и вдыхал дурманящие запахи нескончаемых российских лугов, дымчатую терпкость подмосковного лета, вдыхал, не мог надышаться и тихо радовался — что остался живой, что уцелел! От прикосновения к цветам, к травам, к листьям на душе становилось чище, хотелось дышать полной грудью, жить. Только так, оставаясь один на один с природой или балуясь с малыми детьми, он оживал, оттаивал, очищался от скверны, которая как вязкая смола липла со всех сторон, неизбежно превращая человека в дикое, страшное, доисторическое существо!

Никита Сергеевич снял шляпу и подставил голову солнцу. Умопомрачительное спокойствие царило кругом, но сердце никак не могло успокоиться, колотилось, спешило. Вчера арестовали Берию.

— Как он там, великий Лаврентий? — пробормотал Хрущев. — Не сладко поди?

Но арестовали не только друга Лаврентия — арестовали его жену, сына, многочисленных приближенных, всяческих подручных, даже парикмахера жены сына! — и никак не могли остановиться: новые и новые списки готовила прокуратура. Аресты санкционировали Молотов и Каганович, да и Ворошилов высказал свое «Фи!», одобряя жесткие инициативы Вячеслава Михайловича.

«Копайте глубже!» — требовал он.

— Копать! Сажать! Что за напасть у нас, чуть что — сажать?! — хмурился Никита Сергеевич. — При Иване Грозном на кол человека сажали, и сейчас не лучше. Мы как варвары! Васька Сталин сидит, бериевские сидят, полстраны под замок заперли, а кругом ходят, улыбаются, нам, как с гуся вода. И впрямь — проклятые!

Две последние недели члены Президиума вели в коллективах разъяснительные беседы о перерожденце и замаскированном предателе Берии, рассказывали людям, какой он негодяй, какие, прикрываясь именем бессмертного Сталина, творил беззакония и безобразия, и что задумывал совершить государственный переворот! Следственные органы представили тому неоспоримые доказательства: выяснилось, что еще в 1915 году Берия был завербован в Баку муссавистами, сотрудничал с английской разведкой, с тех пор и продался врагам. Откровения руководителей партии и правительства потрясли трудящихся: «Значит, вот кто устраивал расправы, аресты, расстрелы?! Значит, Берия виноват!» — роптал народ, и никак больше не клеилось к гнусной фамилии прекрасное слово «товарищ»!

— Как Берии удавалось столько лет дурачить самого Сталина? — поражались на собраниях.

— Пользовался слабостью старого человека! — разъяснял Маленков.

— Они с товарищем Сталиным были земляки, Берия за его матерью ухаживал, вот и купился Иосиф Виссарионович, — объяснял наивным гражданам Ворошилов.

— Конченая паскуда! — охарактеризовал предателя Каганович.

Резонанс арест Берии получил огромный, и не только в Советском Союзе и в странах народной демократии, но и в во всем мире. Президиум ЦК был удовлетворен, сочувствия к Берии у народа не осталось.

— Теперь страна задышит полной грудью! На волю возвратятся невинно осужденные и оклеветанные люди, — заверил на собрании работников железнодорожного транспорта товарищ Хрущев и подытожил: — Мешал сволочь Берия выполнять основной завет социализма — все во имя человека, все во благо человека! Но теперь сами видите — работает Советская Конституция, Центральный Комитет работает, и человек теперь — не пустое место!

Котенок жалобно пищал. Как он взобрался на дерево? Чей это котенок? Откуда появился? На высокой липе, той, что раскинула ветви напротив кухонной двери, махонький пушистый комочек душераздирающе мяукал целый час.

— Снимите животное, ведь жалко! — проговорила сердобольная Тоня. Другая повариха в ответ махнула полотенцем:

— Мало нам блудных котов, они только заразу разносят! — Кухарка подошла к приоткрытой на улицу двери и с силой захлопнула ее.

— Ведь живое существо, до чего ж вы бессердечные! — всплеснула руками Тонечка. — Сама снимать пойду!

— Вот смена кончится, и лезь на дерево!

— И полезу! — разозлилась на подругу Антонина. — Может, я прям сейчас слажу!

— Нашлась жалостливая, сначала отпросись!

Неприятный разговор между поварихами разгорался, а котенок продолжал истошно пищать, да так, что даже за закрытой дверью его было слышно.

— Дожарю блины и пойду отпрашиваться! — всхлипывая, скорее от обиды на подругу, но и, разумеется, от жалости к животному, ревела Тоня. Она жалела животных, даже куриц, которых держала дома, не убивала, одна жила у нее целых шестнадцать лет! Курицы исправно неслись и это совершенно ее устраивало. Узнав о подобном чудачестве, соседи в недоумении переглядывались: «Небось и хоронить курицу удумает! Вот ненормальная!» А Тоня не понимала, как можно на родную живность руку поднять. Выливая тесто на сковороду, она торопилась, от волнения и спешки некоторые блины подгорели. Посмотрев на свою неловкую работу, Антонина пуще расплакалась.

— Рева! — злорадно усмехалась Маруся.

В это время в куне появилась Нина Петровна, за ней хвостиком приклеился Илюша.

— Что, блинчики? — спросила хозяйка и наткнулась на заплаканную Тоню.

— Простите! — всхлипнула та, утирая слезы полотенцем. — Сгорели!

— Что тут случилось? — нахмурилась Нина Петровна.

— Котенка ей жалко! — ответила Маруся.

— Он на дереве, — всхлипнув, попыталась объяснить Тоня.

— Какого еще котенка?

— Котенка?! — высунулся из-за мамы Илюша, а потом устремился к двери, на которую указала повариха, и, распахнув ее, вмиг очутился на улице.

За ним устремилась мать и все остальные.

— Он там сидит, мяучит! — показывая на верхушку дерева, прокричал взволнованный мальчик. — Котя, Котя, слезай! Иди к нам!

Нина Петровна тоже смотрела вверх. Она не одобряла домашних животных, но ее Илюша по собакам и по кошкам умирал. Стоило где-нибудь наткнуться на кошку или встретить щенка, увести мальчика было невозможно.

— Мамуля, надо его спасать! — он тряс маму за рукав. — Спасем? Спасем?! Если котик упадет, то разобьется! — мальчуган не на шутку встревожился.

Нина Петровна хмурилась.

— Поди скажи, чтоб сняли! — с суровой интонацией в голосе проговорила хозяйка и посмотрела на Марусю. Та скинула фартук и бросилась на улицу, к охране.

— Давно он здесь сидит? — спросил Илюша.

— Давно плачет! — ответила Тоня, благодарно глядя на Нину Петровну. — Без вас бы помер!

— Надо торопиться! — теребил маму Илья.

Услышав голоса, котенок замяукал жалобней.

— Спасем тебя, Барсик, не бойся! — подбегая к дереву, прокричал Илья. — Я назову его Барсиком!

Наконец, в сопровождении капитана Литовченко, который нес лестницу, появилась Маруся. Сергей сегодня был дома, и его водитель не был занят.

Лестница оказалась коротка, не доставала до нужного места. Взобравшись на последнюю ступеньку, Литовченко безуспешно пробовал дотянуться до кота.

Илья от волнения расплакался:

— Надо его скорей спасти!

— Что теперь, дерево пилить? — озадаченно проговорила Нина Петровна — ведь если котенка не снять, мальчик не успокоится. Увести ребенка в дом теперь не представлялось возможным.

Литовченко смерил взглядом высоту.

— Я за ним слажу!

— Как это? — переспросила хрущевская супруга.

— Заберусь на дерево. Достанем, Нина Петровна!

Офицер соскочил с лестницы, скинул пиджак и стал проворно забираться наверх. Перебираясь с ветки на ветку, он приближался к несчастному зверьку, и наконец, попробовал дотянулся до котенка рукой. Недолго думая, котенок прыгнул ему на руку и вцепился в нее. Спасатель, неуклюже, чтобы не причинить зверьку боль, прижал животное, и начал осторожно спускаться, а спускаться всегда тяжелее, чем лезть наверх. Когда до земли оставалось чуть больше метра, кот, напоследок оцарапав спасителю щеку, изловчился, спрыгнул на землю и припустил к забору.

— Лови! — пронзительно закричал Илья и кинулся вдогонку за беглецом. Поварихи и мать помчались за ним, Илюшу скоро нагнали, а вот поймать кота так и не получилась.

— Он к маме побежал, — объяснил мальчику исцарапанный офицер. — Побудет у мамы и сам к тебе придет.

— Придет ко мне в гости? Правда? — успокаиваясь, проговорил Илюша.

— Конечно, ведь ты его спас, — невозмутимо отвечал водитель Сергея.

— Я спас! — гордо произнес Илья.

— Ты у меня герой! — похвалила Нина Петровна. — Кота спас, теперь давай блинчиков покушаем?

— Давай! — согласился сынок. — А хорошо, что мы его с дерева сняли?

— Очень хорошо!

— Он славный!

— Славный! Девочки, давайте нам блинов! — распорядилась Нина Петровна, и бросив благожелательный взгляд на Литовченко, добавила: — Подождите здесь, я к вам доктора пришлю.

Генерал-полковник Серов привез Никите Сергеевичу новый аппарат правительственной связи под названием «ВЧ». При связи этой, предназначенной для особо секретных разговоров высших государственных лиц, использовались технологии на высоких электрических частотах, обеспечивающие максимальную защиту переговоров.

— Красивый аппарат, — похвалил Никита Сергеевич, — и трубка удобная, — несколько раз прислонив трубку к уху, отметил он.

— Такая связь обеспечивает полную секретность переговоров, — уточнил Серов.

— Уверен, что полную? — недоверчиво спросил Секретарь ЦК.

— Мы с вами в курсе, конечно, будем, — откровенно признался генерал. — Для чего ж эту связь делали?

— Значит, в курсе будем! — протянул Хрущев. — И еще тот, кто слушает, в курсе будет, и тот, кто на бумагу разговор перепишет, словом, все знать будут, о чем мы с тобой трепались.

Никита Сергеевич потерял к «ВЧ» всякий интерес, встал, подошел к столику возле окна, на котором стоял графин, прикрытый белой салфеткой, и налил себе морковного сока.

— А-а-а! — выпив, протянул он. — Мировое дело морковь, сплошная польза!

Министр госбезопасности все еще крутил в руках телефонный аппарат.

— Раньше, Ваня, записками обменивались, черканул на бумажке несколько строк и передал с надежным человеком, лучше безграмотным, и то секретности не получалось. Когда двое знают, значит, уже все в курсе. А ты — «ВЧ»! Когда-нибудь каждый человек будет носить в кармане небольшой телефонный аппаратик и из любого места сможет звонить куда вздумается, хоть в Австралию!

— Скажете тоже! — ухмыльнулся генерал-полковник. — А провода куда? С проводами-то далеко не уйдешь!

— Не будет, Ваня, никаких проводов. Будет небольшая коробочка со спичечный коробок, и звони куда вздумается.

— Вы прямо фантазер!

— Ладно, давай ближе к делу. Что там стряслось, что сказать хотел?

Серов нахмурился:

— Немец убежать хотел.

— Какой немец?

— Из немецких научных работников, доктор Гайб.

Около трехсот немецких ученых, те, что при Гитлере работали в Берлинском институте физики кайзера Вильгельма, с 1945 года, в качестве вольнонаемных, трудились над созданием атомной бомбы в советских закрытых учреждениях.

— Да что ж это такое! Мы им все условия создаем, отдельные квартиры предоставляем, деньжищ отваливаем, а они бегут?!

— Единственный случай за много лет. Гайб давно из коллектива выбивался, много пил, с женой не ладил, — объяснял Серов. — Остальные немцы добросовестные. Тут, Никита Сергеевич, огульно подходить нельзя, немцы для бомбы немало сделали, спросите Курчатова.

— Никого я спрашивать не буду! Этот доктор враг нашей Родины! Куда его понесло?

— Каждое лето он бывал в Москве на лечении, жил в квартире Первого Главного управления на Фрунзенской набережной. Вчера, в два часа дня, машина отвезла его в Боткинскую больницу, Гайб попросил шофера приехать за ним через три часа. Машина тоже была из Первого Главка. Но в клинику он не пошел.

— А куда пошел?

— В канадское посольство.

— В канадское посольство?! — охнул Хрущев. — А где ваши, твою мать, были?!

— Моих не было. За физиков режимники Ванникова отвечают. С 1951 года сопровождение с немцев-физиков сняли.

— Кто до такой дури додумался?!

— Есть резолюция Берии.

— Причем тут Берия? Берия враг народа! — потрясал руками Хрущев. — Вы-то должны думать!

Генерал-полковник стоял понурясь.

— Чего молчишь, дальше рассказывай!

— Дальше Гайб пришел в посольство и зашел внутрь.

— Вовнутрь вошел, подлец!

— Да. И попросил политическое убежище.

— Что-о-о?!! — Хрущев подскочил с места. — Сбег, значит?!

— Нет, — покачал головой генерал. — Не получилось. Посла и офицера безопасности на тот момент в посольстве не оказалось, канадцы перепугались и ничего лучше не придумали, как попросить немца прийти на следующий день. И выдворили из здания.

Никита Сергеевич просиял.

— Свезло нам, Ваня! Ох, свезло!

— Да, удача необыкновенная.

— Где сейчас эта мразь?

— На Лубянке сидит.

— Вот и не выпускай его. — Хрущев смотрел беспощадно. — Если человек нам друг, значит друг, а если враг — то навсегда враг. С врагами коммунисты не нянчатся, врагов коммунисты уничтожают! Ты понял мою мысль?

— Понял.

— Сколько важных секретов он мог нашим противникам передать! Что ему известно?

— Много известно.

— Про закрытые города знает?

— Знает про Арзамас-16, он там работал.

— Значит, суть знает. Что ж, — причмокнул толстыми губами Хрущев. — На волю его выпускать запрещаю!

— Я это понял.

— Теперь, про остальных немцев. Их надо ограничить в передвижении, установить за каждым надежное наблюдение. Надежное, я подчеркиваю! Желательно изолировать от практической работы, отстранить от всякого рода информации. Хватит, потрудились! Как-нибудь сами справимся!

— По этому вопросу вам надо с Курчатовым говорить. Некоторые немецкие ученые с ним очень близки.

— Я зап-ре-ща-ю использовать в работе немцев! Запрещаю! — отчеканил Хрущев. — Вызову Курчатова и ему в лицо скажу!

— Вот вызовите.

— И пусть кто-то попробует мое распоряжение не выполнить! — бросал громы и молнии Никита Сергеевич. — Прямо здесь закопаю!

— Ванникову и Завенягину я ваш приказ передам. Они коммунисты, поймут по-партийному, а с Курчатовым вы уж сами.

— Сам, сам! А то бежать вздумал! А с этим доктором, — процедил Хрущев, — не церемонься. Отвезите его в больницу, раз он так болен, и пусть в больнице помирает, только по-быстрому, а то жена объявится или там еще кто.

— У него сердце слабое, — подсказал генерал.

— Меньше объясняй! — прикрикнул Хрущев. — Как думаешь, про закрытые города не просочилась информация?

— Не просочилась.

Созданная в начале 1943 года Лаборатория измерительных приборов под руководством физика Игоря Васильевича Курчатова экстренно занялась разработкой советской атомной бомбы, которая получила название «Программа № 1». К этому времени в Соединенных Штатах Америки, в Великобритании и Германии велись широкомасштабные ядерные исследования. К 1945 году у американцев атомная бомба имелась в наличии. Лаборатория измерительных приборов получила неограниченные права. При Лаборатории было создано специальное конструкторское бюро — КБ 11, которое исполняло практическую работу и на первых порах осуществляло общее руководство строительными и геологоразведочными работами. В местечке Саров, где испокон веков размещался Саровский мужской монастырь, за высокими монастырскими стенами, разместился особо важный объект — научный центр по переработке урана. Местечко сначала назвали город Кремлев, позже в документах стали использовать название «Арзамас-16». Именно здесь, вблизи Сарова, был построен первый наземный ядерный реактор, а потом и второй, и третий, и четвертый, и пятый — всего в Арзамасе-16 планировали разместить шесть реакторов. В систему Арзамаса-16 вошли заводы № 550 и № 813. В городе Озерске Челябинской области развернул работы горно-обогатительный комбинат № 817, специализирующийся на производстве компонентов ядерного оружия. Город Озерск получил специальное название «Челябинск-40».

В пятидесяти километрах от Красноярска, в толще Саянских гор, зарывшись на глубину двухсот метров, в непосредственной близости от Енисея, откуда поступала вода для охлаждения и куда предполагалось сбрасывать радиоактивные отходы, ускоренными темпами строилась серия подземных, защищенных от нападения с воздуха ядерных реакторов нового поколения, предназначенных для выделения оружейного плутония 239. Это место предложили именовать «Красноярск-26». Горно-химический комбинат Красноярск-26 должен был объединить три уран-графитовых реактора, с производительностью каждого котла по 0,5 тонн продукта в год.

А сколько подобных городов было заложено и предполагалось заложить? Сибирский химкомбинат — Томск-7, Челябинск-50, Касли-2, Свердловск-44 и 45, Златоуст-36 и другие. Закрытый институт Ленгипрострой — ГСПИ-11, проектировал ряд глобальных ядерных объектов. Некоторые стройки уже вышли на завершающую стадию. Ничто не могло остановить упрямое движение Советского Союза к цели, ничто и никто! Крупнейшие советские ученые: Ландау, Капица, Иоффе совместно с Зельдовичем, Флеровым, Щелкиным, Духовым, Доллежалем, Кикоиным, Харитоном, Александровым, Сахаровым и другими, отчаянно принялись за работу. Научным руководителем ядерного проекта стал профессор Игорь Васильевич Курчатов, и, конечно, очень пригодились советским ученым немецкие специалисты. Их помощь, особенно теоретическая, резко продвинула дело, один только Завод № 813 производил 140 грамм металлического урана-235 в сутки, на выходе был комбинат в Средней Азии, и много чего было в запасе.

Секретные города невозможно отыскать на карте, даже упоминаний о них нельзя было услышать, потому, как секретность в этом вопросе была исключительная. Законспирированные объекты таились среди непроходимых лесов, обнесенные многоярусными рядами колючей проволоки, усеченные следозащитной полосой, вдоль которой постоянно курсировали автоматчики. Тут и мышь не могла прошмыгнуть, не то что человек!

Сотрудники тайных городов получали другие фамилии, паспорта с прописками в Москве, Куйбышеве, Ленинграде, а сами на долгие годы пропадали в таежной глуши. Мало кого отпускали домой, а если отпускали, то со строжайшими инструкциями поведения. Каждый, кто выбирался из запретной зоны, опасаясь за свою жизнь и за жизнь близких людей, заикнуться боялся о том, где работает, назубок тараторя историю жизни, сочиненную в МГБ. Министерство государственной безопасности, под чьим неусыпным контролем находилась Программа № 1 и все, что к ней относилось, пристально следило за всеми и каждым, и смерть назначалась тому, кто даже полусловом обмолвится о государственной тайне. Так почему надо прощать немца? Порядок для всех один!

— Никита Сергеевич, распечатки мои читаете? — поинтересовался Серов.

— Читаю, читаю! — безразлично отозвался Секретарь ЦК.

— Что думаете?

— А что думать? Я от товарищей по партии, кроме злословия, ничего не жду, такие они гнилушки.

— Я не про людей, Никита Сергеевич, я про технику, — уточнил министр. — Четко работает, что скажете?

— Техника хорошая.

— Скоро мы на большом расстоянии сможем разговоры записывать, даже через толстые стены! — похвастался генерал.

— Это хорошо, что через стены, — одобрил Никита Сергеевич. — У тебя, Ваня, люди-то нормальные на подобных мероприятиях? Ведь черт знает, что меж собой несут, и кто — лучшие умы государства!

— Люди проверенные. Войну вместе отколесили, в каких только передрягах не перебывали. Разного насмотрелись, а уж наслушались! — покачал головой генерал-полковник. — Ситуация под контролем, не волнуйтесь!

— Надежных людей всегда мало, Ванечка! Сам по крупицам собираю, как золото. Только человек из золота часто в говно превращается, это тоже забывать не следует. Чай пить будешь?

— Угостите.

Хрущев распорядился про чай.

— По ядам что делать будем, Никита Сергеевич?

— По каким ядам?

— Лаборатория двадцать вторая яды производит.

— Зачем?

— Для спеццелей. Ручку портфеля особым составом помазал, человек портфель поносил, а через неделю помер; или, к примеру, в чай кристаллик безвкусный опустил, месяц, бедолага мучается, на сердце жалуется, и тоже — на тот свет. И заметьте, никаких следов, вроде умер как умер, — удовлетворенно закивал министр. — Вот вам и чаек!

— Я тебе нормальный чай наливаю!

— Ну, спасибо! — насупился генерал.

Министр госбезопасности бросил в стакан пять кусочков сахара и стал сосредоточенно размешивать.

— Не много сахара кладешь? — покосился на стакан Хрущев.

— Так кусочки ж маленькие!

— Маленькие! — передразнил Никита Сергеевич. — В больших количествах сладкое вредно! Диабет случается, слышал?

— Вроде не болею, — добродушно отозвался генерал-полковник и принялся за пастилу, которую в плоской вазочке подали к чаю. — Такая у нас лаборатория, — продолжал он, — двести семьдесят три человека в штате.

— Многовато.

— Там питомники: собаки, кошки, крысы с обезьянами. Кого только не держат для опытов. Три здания под Иваново занимает, и подсобное хозяйство есть. За хозяйством следить полагается и охрану содержать, а потом ученые-химики, их абы как не разместишь, люди интеллигентные!

— Свиней нет? — спросил Хрущев.

— Свиней? Нет, свиней нет, — оторвавшись от чая, ответил Серов.

— Хорошо.

— На заключенных сейчас опыты прекратили. Я, как в должность вступил, сразу распорядился, чтобы новых не везли. А тех, что были, всех использовали.

— Чего?!

— Немцы пленные оставались, гестаповцы особо опасные, палачи, им расстрел дали, ну их к науке и приобщили, — объяснил Серов. — Своих мы никогда на опыты не пускали, никого, даже самых отпетых.

Хрущев никак не реагировал, казалось, он смотрел сквозь собеседника.

— Я, что хотел, Никита Сергеевич, — продолжал министр. — Расширить бы нам лабораторию. Фашисты, к примеру, не одними ядами занимались, они всевозможные газы делали, нервно-паралитические, слезоточивые, удушающие, самые разные. Газ очень удобен для массового уничтожения, преимущество его в том, что он невидимый и действует безотказно. Нам бы спектр исследовательский расширить, газами и бактериологическим оружием заняться бы.

— Чтобы я про подобное не слышал! — резко оборвал Хрущев. — Лавку с ядами закрывай, не понадобятся нам яды. С прослушками каждый будет до изнанки понятен, — не допуская возражений, приказал руководитель партии. — Врагов, Ваня, мы должны в глаза обличать, открыто судить и, если виновен человек и суд это признает, открыто, я подчеркиваю, открыто, в назидание всем, наказывать! А выверты исподтишка, яды, газы, автокатастрофы — это не наше, не социалистическое! Надо, Ваня, правду с головы на ноги поставить!

В этом месяце Илюша добился музыкальных успехов, правда больше ему нравилось петь. Учительница пошла на хитрость: три раза в неделю стала заниматься с ним пением и всего раз — сажать за инструмент. Илюша с преподавательницей сдружился — распевать веселые песенки ему нравилось, поэтому приходилось учить нудные ноты и играть противные гаммы. Так или иначе дело в музыкальном обучении двинулось. Частенько с маленьким братиком пел песни Сергей, вот уж веселье тогда получалось! Радочка же у родителей не задерживалась, непременно торопилась к себе на Грановского, на пение у нее времени не оставалось.

— Куда ты спешишь? — интересовалась мать.

— В театральный кружок, — объясняла дочь.

Потом стала заниматься танцами, дома ее видели редко.

— Не иначе кавалер появился! — обеспокоилась Нина Петровна.

— Как настроение, Трофим Денисович? — Лобанов заглянул к президенту Академии сельскохозяйственных наук. Хотя он и являлся вице-президентом, у Лысенко бывал редко, чаще тот приезжал к нему в министерство.

— Настроение мое самое отличное, вчера целый день, можно сказать, с засученными рукавами отработал: сам полол, сам сажал!

— Жаль, меня не было!

— Жаль! Ну, а ты что? — Лысенко миролюбиво смотрел на коллегу.

— Я лекцию в Тимирязевке читал, потом в ЦК ездил. Думал, должность свою верну, все-таки в государстве смена главнокомандующих!

— И не говори, Пал Палыч, и не говори!

С 1938 по 1946 год Лобанов был наркомом зерновых и животноводческих совхозов СССР, потом, до 1953 года, — первым заместителем союзного министра сельского хозяйства, а после смерти Сталина стал министром сельского хозяйства Российской Федерации. Чтобы назначение это Пал Палыч не воспринимал как понижение, его сделали помощником у Маленкова. Но все-таки самолюбие Лобанова было ущемлено.

— К кому в ЦК ходил? — интересовался Лысенко.

— К Суслову. На Бенедиктова бочки катил. Как нас рокирнули, возмущался: его с России на Союз взяли, а меня с Союза в Россию скинули!

— Надо было к Хрущеву идти.

— Суслов обещал с Никитой Сергеевичем переговорить.

— Маленков Бенедиктова отстоит.

— Он к креслу точно прирос! — с сожалением выговорил Лобанов. — Спихнул меня на ступень ниже!

Лысенко неприлично хихикнул:

— Охота тебе, Пал Палыч, в кабинетах потеть? Ты аграрий, землю душой чуешь, а они первоклассники!

— Первоклассники, а командуют! Я на вторых ролях быть не намерен!

— На каких — на вторых? Ты помощник председателя Совета министров!

— Одно дело у Сталина быть помощником, а другое дело сейчас, не поймешь у кого! — в сердцах произнес Лобанов.

— То верно!

— Обычное перетягивание каната! — определил ситуацию Лобанов.

— Ты бы, Пал Палыч, мне здесь пригодился.

— В министерском кресле, Трофим Денисович, я тебе больше пригожусь!

— По мне, в Академии твое место.

— Я и так в Академии. Ты, Трофим Денисович, столб, я за тебя обеими руками держусь!

— Обычный ученый! — не согласился Лысенко. — Естествоиспытатель, как Мичурин.

— Нет, ты — громада! — затряс руками Пал Палыч.

— Некоторые, с тобой не согласятся. Слышал, как меня за генетиков честят?

— Бестолочи!

— Бестолочи, а свое доказывают. Лазают, бездари, по кабинетам, гундосят! Только рассуждать способны! От рассуждений разве что вырастет? Я на поле лягу, лежу, и звуки слушаю, — глаза Трофима Денисовича посветлели. — Поет, Пал Палыч, землица! И людям петь надо! А меня — чистят!

— Какие у них доказательства? Где система заложена? У тебя же — база подведена, основа! Сами не понимают, что творят!

— Позавчера опять про меня в Отдел науки написали. А бумаги разве к картошке или к свекле отношение имеют? Я им урожаи, опираясь на науку, предрекаю, а они жалобы строчат! Смех!

— И смех, и грех! — определил Лобанов.

— Как бы Бенедиктов их сторону не взял.

— Этот заблудился. Я ему звоню, а он не слушает, перезвоню, говорит! Представляешь? И кто — Ваня Бенедиктов, и кому — мне!

— Не просто нам, дорогой, придется, ой не просто! — покачал головой Лысенко.

— А когда легко было?

— Ты, Нина, скажи Сергею, чтобы меньше занимался. Как ни встречу его, все с книгой да с книгой! На нем уже лица нет. Смотри, чтоб не сорвался! — предостерегала подругу Валерия Алексеевна. — Иду с работы, и всякий раз его машина на стоянке стоит. Ты, Нина, за сыном следи!

— Бледный — невозможно! — согласилась мать.

— Декана спрашиваю: «Как дела у Хрущева?» — «Все предметы досрочно сдал», — отвечает. «Так чего в институте допоздна делает?» — «Дополнительно занимается», — разъясняет. Разве так можно? — укоризненно смотрела ректор на подругу.

— И я ему говорю! — всплеснула руками Нина Петровна. — «Без знаний, мама, меня к ракетам не пустят!» — так отвечает. Вот и старается.

— Не до такой же степени, он молодой человек! — качала головой Валерия Алексеевна. — Мои-то, только и думают, как за девочками ухлестнуть, то туда в гости летят, то сюда! Я их за учебу шпыняю, а Сергей твой прямо трудоголик!

— Он очень ответственный.

— Смотри, Нина, чтобы не надорвался.

— Как его переделаю! — в отчаянье сказала мать.

— Надо, чтоб гулял больше.

— С отцом ходит.

— Это хорошо. Мой-то домой придет, на диван заляжет и ужин с дивана ест, а потом — спит. Прошу: сходи, погуляй! А он: сил нет, так выматываюсь!

— Нагрузки колоссальные! — подтвердила Нина Петровна.

— Мы в этом году не отдохнули: то Сталин умер, потом с Берией история, не до отдыха было; а сейчас и ехать поздно, у меня учебный год на носу, — расстроенно говорила ректор института.

— Отдыхать обязательно надо! Давайте хоть на Волгу поедем, развеемся?

— Спрошу своего.

— Спроси. Отдых нужен, пусть даже маленький.

— Боюсь, Георгий Максимилианович не согласится.

— Как ты, Лера, все успеваешь? — удивилась Нина Петровна. — И дом, и дети, и такая ответственная работа — учебным заведением заведуешь?

— Успеваю! — самодовольно улыбнулась Маленкова. — Георгий говорит: уходи, нечего там сидеть.

— Ты вроде уходить собиралась?

— Передумала. Дома раскисну, буду как Ленка Булганина, толстая и злая.

— Елена Михайловна симпатичная и вовсе не злая, ее бесконечно Николай Александрович допекает.

— Вот уж гуляка! — сомкнула тонкие губы Валерия Алексеевна. — Я б с таким бл…ном ни за что не жила. Выставила бы взашей — и катись на все четыре стороны!

— Не так все просто, милая!

В хрущевскую гостиную боязливо постучалась маленковская охрана.

— Вам что, Володя?! — нахмурилась Валерия Алексеевна.

— Я напомнить, Георгий Максимилианович к двум часам обедать ждет, а мы за пятнадцать минут не доедем! — извиняясь, проговорил подполковник.

— Сейчас иду! — кивнула хозяйка. — Ну, подруга, я в Кремль поехала!

Институт генетики на Волхонке был невзрачный, фасад облупившийся, обшарпанный. Трехэтажное здание уныло выглядывало из-за сиротливого деревянного забора, обсаженного елками. Институт скорее напоминал школу — широкие лестницы, просторные, с окнами до потолка коридоры, огромные комнаты. Никиту Сергеевича почти бегом проводили к директорскому кабинету, только директора там не оказалось. Хрущев со вниманием осматривал многочисленные схемы, диаграммы, развешанные повсюду, задержался у аквариума с рыбками, выставленного в углу приемной. Рядом с аквариумом на табурете нелепо громоздилась посудина, что-то вроде огромной консервной банки, доверху залитая водой, из которой во все стороны торчала зеленая поросль.

«Смахивает на рис», — предположил Секретарь ЦК и потрогал побег.

Под табуретом стояла эмалированная тара поменьше, из которой тоже топорщилась зелень.

— Это рис? — разворачиваясь к секретарскому столу, поинтересовался Хрущев.

— Академик уже бежит! — срывающимся от волнения голосом пролепетала полная, средних лет женщина, похожая на что-то среднее между машинисткой и бухгалтером. От присутствия высокого начальства она смертельно побледнела, поджилки тряслись, а голос от испуга сделался писклявым. Про рис, как растение, а не каша, она толком ничего не знала, зато очень ловко печатала на машинке.

— Мы обождем, — миролюбиво отозвался Никита Сергеевич и кивнул заместителю министра сельского хозяйства, который его сопровождал: — Иди-ка, посмотри, вроде рис растет? — и стал шарить по зарослям.

— Это же надо, директора на месте не оказалось! — послушно ощупывая ростки, вполголоса возмущался замминистра.

В вестибюле появился запыхавшийся Лобанов.

— Здравия желаю! — отрапортовал он.

— Ты тут откуда?

— Не могу вас не сопроводить! Это мой долг! — отчеканил Пал Палыч. — Лысенко бежит, он на агрономов сорвался, они, бестолочи, подкормку перепутали! Прокричал мне — беги к Хрущеву! И я тут. Здравствуй! — Лобанов кивнул заместителю министра. — А Бенедиктов чего не пришел?

— В Совмине! — отозвался замминистра.

— Вот, ей-богу! — сокрушался Лобанов. — Тут, Никита Сергеевич, чудеса творятся, а министра сельского хозяйства не зазвать!

— А ты кто? — ткнул в Пал Палыча Хрущев.

— В данном случае я подчиненный Бенедиктова, российский министр! — с обидой в голосе, отозвался Лобанов. — Вот и Трофим Денисович!

Лысенко прямо влетел в кабинет.

— Вот я! Вот я! Извините, что заставил ждать! Надо было лично проследить, а то два года ерунда какая-то!

Директор института генетики, он же президент Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина, пожал Хрущеву и замминистра руки.

— Я уже хотел вас с собаками искать! — дружелюбно начал Хрущев. — Мы тут все стенды проштудировали, — кивая на графики и таблицы, улыбался он.

Академик пригладил ладонью растрепанные волосы:

— В научном учреждении наблюдение — первейшее дело, а результат, для наглядности, обращен в график. Таблицы на стенах не меньшее богатство, чем золото. Точно, точно! — закивал Лысенко, не без удовольствия оглядывая сплошь завешенные стены.

— Вот мы и определим, где у вас золото, а где совсем другое! — с ухмылкой отозвался Хрущев.

— Тоня! — директор обратился к женщине за пишущей машинкой. — Раздай халаты и калоши. Я извиняюсь, но это у нас в обязательном порядке. А калоши даже очень пригодятся, с утра дождик моросил, сначала маленький, а потом хороший-хороший, а нам по полям ходить.

Надев халаты и резиновую обувь, гости последовали за директором. Опытные поля начинались прямо за институтом.

— Когда дождь идет, я радуюсь, это ж естественный полив! — тараторил Лысенко. — Дождь всегда к месту!

— А если каждый день дождь зарядит, тогда что?

— Для наших опытов и наводнение хорошо! Я изо всех сил урожайность злаковых поднимаю. Рожь, овес, пшеницу хочу заставить невиданные урожаи давать! О, какие урожаи! — Трофим Денисович вскинул руки вверх. — Площади под посадки останутся прежние, трудозатраты прежние, а значит, и финансирование сохранится на прежнем уровне, вроде бы все то же, только зерна станем брать в три, в пять раз больше! И это невзирая на непогоду.

— А получится?

— Стал бы я вас по грязи таскать!

— Науку не проведешь! — со значением вставил Лобанов, и сверху (он был высок и худ) уставился на низкорослого Хрущева. — Трофим Денисович волшебник!

Поле, по которому шли, было разбито на квадраты. В одном колосилась рожь, в другом — пшеница, в третьем высилась кукуруза, дальше засеяли гречиху, лен, рапс, клевер, люцерну, подсолнух. Был участок с картофелем, сразу за ним — со свеклой, росли тут и огурцы, и помидоры. Границами посадок служили дорожки из положенных на землю досок.

— Почему, Трофим Денисович, в колхозах урожаи низкие, чем объясняете? Расхлябанность, человеческий фактор — что?

— За мной! — скомандовал академик и, не обращая внимания на вопрос, подобрав штанины, запрыгал по хлюпающему полю.

— Почему у нас в сельском хозяйстве затык? — поравнявшись с ученым, не унимался забрызганный грязью Секретарь ЦК.

Долговязый Лобанов во всю прыть скакал за ними. Лысенко остановился.

— Вам честно сказать или так, чтобы уху приятно было?

— Отвечайте честно.

— Почему в колхозах урожаи плохие, спрашиваете? А как вы хотите, если руководитель хозяйства семян пшеницы от семян проса не отличит, и помощники его окружают малограмотные? С сельским хозяйством так не пройдет, люди таких корифеев не послушают, как ни кричи, как ни ругай — обречено! После войны, когда голод был, когда засуха поля жрала, кого били? Директоров колхозов били. Больше десяти тысяч посадили. А люди были дельные, знающие. На их место кто пришел? Может, идейный человек, но от села далекий. Вот и барахтаемся. А вы спрашиваете — почему урожаев нет. Потому и нет. И на науку рукой махнули! — скривился ученый. — Я про новые методы в агрономии уши прожужжал, а обкомовские в одно ухо впустили, в другое выпустили — новое зачем? Оно еще и опасно, новое, за него и по шапке дать могут. А вы спрашиваете! Для начальников главное тепленькое местечко сберечь, — выговаривал Лысенко. — Не все, конечно, такие, но некомпетентности хватает. На авось сегодня не проживешь. За урожаи не просто бороться приходится, а каждое достижение современной науки использовать. В достижениях науки исключительная выгода, а не в дурости и зазнайстве!

— Агрономическое искусство специалистов требует, а не простофиль! — добавил Лобанов.

— Я их авоськами зову, таких горе-руководителей, — усмехнулся Лысенко.

Хрущев хмурился, но не перебивал.

— У нас как: дождь, мы на поле — что посадки? Град ударил: с карандашом в руках процент градоустойчивости фиксируем. В результате появились мощные, стойкие сорта! Осталось их в народное хозяйство отдать. А готовы колхозники на новое переходить? Не очень-то готовы, так как опять повторюсь — но-во-е! А переходить обязаны! У меня, — развел руками академик, — урожай девать некуда! Картошка — так эта картошка! А свекла какая! Огурцы с грядок прямо сыплются, а огурчики один к одному! — Ученый наклонился, сорвал огурец, разломил пополам, одну половину протянул Хрущеву, другую сунул себе под нос. — Самый огуречный запах! — И откусив, захрустел.

Никита Сергеевич последовал его примеру.

— Что скажете, хорош огуречик?

— Хорош!

— А бумагу, уважаемый Никита Сергеевич, ее не съешь!

Лобанов тоже сорвал огурец и засунул в рот, один заместитель министра сельского хозяйства не стал подходить к грядке, не брал в рот немытое.

— Вы, товарищ Хрущев, берете палку и палкой работать заставляете, и все по вашему примеру с палками бегают, народ стращают, и районные начальники, и областные. А живут в деревнях хуже, чем при царе Горохе, ни свет, ни заря на поле горбатятся. Вот и опротивела каторга, при любой возможности люди, как подорванные, из села бегут — и — ищи свищи! Забрали паренька в армию, известно, в деревню не возвратится! А почему? Потому что в рабство не хочет. Ничего хорошего человеку село не предлагает, а только давай, работай! — невесело излагал академик. — Если крестьянин в деревне как собака на цепи сидит и с тоски воет, что ему остается — геройствовать, рекорды бить? Нет, дорогой Никита Сергеевич, пить горькую остается.

— Пьют, как черти, хуже чертей! — кивнул Лобанов.

— А вы спрашиваете, почему урожаев нет. С таким отношением путного не получится. И забирают у крестьянина все без остатка — трудодень это не деньги, а палочка в тетрадке, чем за палочку заплатят? Я не однажды об этом товарищу Маленкову писал, да видать, неприятны ему мои каракули! — усмехнулся Лысенко.

Замминистра, нахохлившись, стоял позади Хрущева. Несколько раз он хотел оборвать Лысенко, поставить на место — разве ж так подчиненный с начальником разговаривает?! Но, глядя на сосредоточенное лицо Хрущева, прервать академика не решился.

Из-за туч выглянуло солнце и все засверкало, засветилось в его лучах. Воздух сделался теплым, тягучим.

— Солнышко! — нараспев проговорил Трофим Денисович. — Свети, милое! Вы, Никита Сергеевич, думаете, что растения — это пустяки? Не-е-ет! А известно вам, что растения зародились гораздо раньше, чем появился на земле человек? Раньше, чем пресмыкающиеся, чем рыбы? Во всех катаклизмах неказистые былиночки выжили.

Лысенко бережно сорвал травинку и поднес к глазам.

— Динозавры толстокожие вымерли, а ведь двести миллионов лет по суше ползали, друг друга страшными мордами пугали. Приспосабливались, приспосабливались, а не вышло, до одного сгинули, как и не было тварей на белом свете! Мамонты волосатые тоже издохли, шерсть косматая не спасла, а растения живут! — поднимая над головой травиночку, продолжал аграрий. — Стебелечек с виду махонький, беззащитный, а ведь под открытым небом растет! О чем это говорит? О недюжинной силе. А многие пренебрежительно кивают — растение, чего тут хитрого! Ан нет, дорогие, за миллионы лет растение к природным казусам приловчилось, скопило необъятный наследственный потенциал!

Лысенко озорно помахал травинкой.

— Как зима приходит, мы шапку одеваем, в шубу закутываемся, валенки достаем, морозные месяцы у печки сидим, а жарко станет — раздеваемся, чуть не в трусах разгуливаем. Растение же, по существу, в любое время голышом — и в бурю, и в засуху, и в наводнение. Вот где силища! Именно поэтому и сверхурожаи будут!

Чтоб получить желаемый результат, надо скрытые механизмы пробудить: растения ведь и мерзли, и горели, и водою захлебывались, чего только с ними, многострадальными не случалось! В мощном наследственном потенциале заключен заветный секрет. Природа всегда перестраховывается. Чтобы жизнь сохранить, не одно зернышко должно уродиться, а многие тысячи, тогда шансы выжить появятся. Так у многих организмов устроено: у рыб сотни тысяч икринок, у пресмыкающихся — миллионы, а насекомые, как станут вылупляться — их пруд пруди! И живут себе жуки-пауки, ползают! Некоторые их тупиковыми ветвями эволюции обзывали! — хохотнул ученый. — Вот тронутые! Задача селекционера — дремлющую память организма пробудить, усилить способность выживания. Засуха засухой, холод холодом, а стебельки, глядишь, в небо тянутся! Плохие урожаи — результат головотяпства, — заключил президент Сельхозакадемии. — Все, дорогой Никита Сергеевич, на человеческой личности замыкается. Здесь уже не от ученых, а непосредственно от колхозников результат зависит: как подкормить, чем, когда сажать, когда убирать — много составляющих. А чуть что — науке претензия: не те рекомендации дали!

Трофим Денисович бережно положил сорванный стебелек на землю.

— Главная задача селекционера сделать так, чтобы ни зим, ни засух, растение не боялось. Я сто гектаров в Подмосковье засеял, сорок у меня под Мурманском, тридцать восемь в Одессе. Велик испытательный полигон! Сам Вавилов в свое время меня подметил. Это я хвастаюсь! — заулыбался ученый. — Но и без конфузов не обошлось, отрицательный результат — тоже результат! Заговорил я вас, извиняюсь.

Группа подошла к теплицам.

— Вот наша цель, проходим в теплицу! — и Лысенко распахнул перед гостями дверь.

— Холодрыга! — поежился Хрущев, оказавшись внутри.

— Теплицы имеют различные климатические условия. В данной воссоздана климатическая зона Пермской области. Холодрыга, как вы изволили выразиться, а растения себе прут и прут! Видите? А? А?! Вы застегнитесь, а то простудитесь!

Надутый заместитель министра был ему не интересен. Лысенко с первого взгляда определил, что молодящемуся дедушке в модной шляпе экскурсия по садам-огородам безынтересна.

— Доказано, что холод не останавливает развитие организмов. В толще океана, под непомерным давлением, абсолютно без света, почти без кислорода, даже там существует жизнь, вот какую могучую силу имеет природу, исполинскую силу! А если и там жизнь родится, значит на земле — сущий рай!

— Надо уходить, Никита Сергеевич, простынем! — кашлянул замминистра.

— Вы идите, если мерзнете, — не оборачиваясь, ответил Хрущев, и вслед за Лысенко, стал теребить стручки гороха.

— Ты фасоль покажи, — посоветовал ни на шаг не отстающий от Хрущева Лобанов. — Фасоль в этом году все рекорды побила!

В соседней теплице стояла жара.

— Здесь условия максимально приближены к климату Средней Азии. Жара несносная, очень сухо, но обратите внимание — и здесь идет полноценное развитие. Я провожу опыты на одинаковых видах растений, помещая их в разные климатические зоны.

— Говорите, результаты хорошие? — оглядываясь вокруг, спросил Хрущев.

— Превосходные. Позвольте пару слов сказать по методологии. Стремясь получить морозоустойчивую культуру, — начал ученый, — действуем по «принципу закаливания»: зерно охлаждаем, потом согреваем, охлаждаем-согреваем! Бывает, зерно и слегка подморозить требуется, но ни в коем случае не переохладить. Закаленное зерно весной высаживаем, оно уже меньше боится холода и дает устойчивый урожай. Я в общих чертах рассказываю, иллюстрирую, так сказать, — уточнил директор института. — Собранные от закаленных семян урожаи подвергаем повторному закаливанию. Циклы по принципу «закаливания» — холод-тепло, от урожая к урожаю продолжаем пять лет. Вы когда-нибудь обливались холодной водой? Если да, то знаете — болеть станете меньше. Если раскачивать дремлющую память, включаются могучие природные механизмы. В конечном итоге даже в суровых климатических условиях — высокий урожай. Сорок центнеров с гектара наша планка, к ней стремимся.

— А пока — обязательные двадцать три! — уточнил Лобанов.

Никита Сергеевич остолбенел.

— Вы это серьезно?

— Я ж не болтун!

Долго ходили по теплицам, наконец, прошли их от начала до конца. Заместитель министра плелся в хвосте. От усталости у него не хватало сил улыбаться.

— Жарко стало! — отдуваясь, проговорил Хрущев.

— Каждый день этим путем хожу, — отозвался Трофим Денисович. — Любое изменение фиксирую. Без скрупулезных наблюдений — грош нам цена.

Небо было синее-синее, безоблачное.

— Вы молодец! — вымолвил Никита Сергеевич.

— Только оппонентов у меня хватает, не верят, посмеиваются! — безрадостно сообщил президент Сельхозакадемии. — Я говорю: «Мои растения не мерзнут, не боятся засухи!» В ответ — смех: «В процессе эволюции наследственностью предусмотрено иное. Ген, — доказывают, — выходить за установленные рамки не может!» Я им в лицо тыкаю: «Глядите, какие урожаи!» А они: «Подстроено!» Да чтоб им! — гневался Лысенко. — А кто тот ген видел?! Руками щупал?! Молчат. Чуть что, на заграничную литературу кивают. Так это ж литература, не опыты! А им хоть кол на голове теши! До сих пор у нас преклонение перед иностранщиной, словно мы безголовые!

— Про это известно! — кивнул Хрущев, он до глубины души был возмущен неуважением к академику. Неужели в Академии сельскохозяйственных наук засели бараны?! Неужели и туда, в храм науки, бездарность просочилась?!

— Ходят, да в книжку тычут, которую безыдейные формалисты выдумали! Что ни спроси, на все один ответ — гены! Помешались на генах! А у меня в самый мороз рожь как подорванная прет! Ослы!

— Тут свои баталии, — вставил Лобанов.

— На дураков внимания не обращайте, партия вам верит! — отозвался Хрущев. — Вы правильно сказали про очковтирательство, только о приспособленцах не сказали, а ваши оппоненты, похоже, из такого теста, несмотря на то, что академики. Бестолочи, а не академики! — выругался Никита Сергеевич. — Институтов развели, в каждый по сто человек понабрали, портки протирают, а воз и ныне там! Вы, Трофим Денисович, работайте, мы помогать обещаем.

— Я разве кого обманываю? Гляньте по сторонам, какая красотища, гляньте! А они долдонят про гены!

Вокруг колосились необъятные поля и как на картинке в учебнике, выглядели эти поля образцово, завидно выглядели. Хрущев взял в руки колосок пшеницы. Семена были плотные, пузатые — приятно в руках держать!

— Однажды пришло в голову, что растения могут музыку понимать, — улыбнулся академик. — Теперь три дня в неделю на поле хор поет.

«Одурел, хор поет!» — чуть не подпрыгнул на месте заместитель министра. Он изо всех сил сдерживал желание покрутить у виска пальцем, высмеять чудака.

— Я как думал, если людям музыка не безразлична, так значит, она должна и растению понравиться! Посадил я в одну банку пшеницу и во вторую банку пшеницу, банки в соседние комнаты расставил. В одной комнате стал музыкальные концерты устраивать, а в другой — ну разве муха пролетит! — излагал Трофим Денисович. — Перед первым растением каждый день или скрипач наяривает, или гитарист с гитарой. Баяниста однажды взял, ведь баян пространство звуком до предела насыщает, да только баянист горький пьяница оказался. Одно время думал пианино притащить, — вспоминал Лысенко, — но на меня и так косо смотрят, мол, чокнутый! И что вы думаете? Там, где музыки нет, где тихо — обыкновенный рост, прогнозируемый, а где музыка рекой, растение — бежит, урожайность чрезвычайная. Вот вам и забава! — прищелкнул языком академик. — Мой вам совет, Никита Сергеевич, чаще ходите в концерты, это исключительно благоприятно действует на организм!

— Как же мы на колхозные поля самодеятельность вывезем? — изумился Хрущев.

— Зачем на поля вывозить? Мы в лабораторных условиях зерно мелодиями насытим и заставим рекорды бить. Получите готовый селекционный материал, и музыки им больше не надо, музыка уже свое дело сделает, она у семян внутри звучать будет! Вот вам и чудеса! — ликовал директор института. — В природе, Никита Сергеевич, все просто. По правде говоря, никаких секретов и нет!

— Вчера американскую стиральную машину опробовали, — похвасталась Маленкова.

— И как?

— Замечательно стирает, только гудит громко. Как начинает там белье колотиться, страшновато.

— Ничего себе! — поразилась Нина Петровна, она не пользовалась в быту новшествами.

— Белье получается чистейшее, остается его высушить и прогладить.

— Удобно?

— Очень удобно, — отозвалась Валерия Алексеевна.

— Я по старинке обхожусь — две прачки в доме. Они, думаю, не хуже американской машины стирают.

— Надо идти в ногу со временем! — строго выговорила маленковская супруга. — Ты телевизор смотришь?

— Смотрю!

— Ну и вот! Телевизоры, стиральные машины, холодильники — помощники цивилизованного человека. Надеюсь, скоро наша промышленность выпуск стиральных машин наладит.

— Холодильника у нас целых три и стиральную машину надо приобрести, — согласилась Нина Петровна.

— Поменьше будешь видеть эти постные рожи — поварих с уборщицами! — высказалась Валерия Алексеевна.

— Я вроде привыкла.

— А меня воротит! Не выношу, когда чужие по дому шарят!

— Обычно персонал в служебках!

— Все равно по дому лазают, глазеют, а потом шушукаются, не выдерживаю!

— Без прислуги не обойтись!

— К сожалению, да, — согласилась Валерия Алексеевна. — Еще кофемашину посол из Штатов привез, тоже вещь хорошая.

— Я и с кофеем по старинке.

— И зря, есть возможность, надо всем пользоваться!

— Видно, надо, — уступила Нина Петровна.

— Вчера твою Раду с парнем заметила, — веско произнесла гостья.

— Я так за дочь переживаю!

— Она хоть тебе про кавалера рассказала?

— Рассказала.

— А Никита Сергеевич знает?

— Ничего не знает.

— Ты ему скажи. С девушками сложней, чем с парнями! — определила Валерия Алексеевна.

— Рада пока во всем слушается, — ответила Нина Петровна. — А Волечка твоя как?

— На мужа ругается.

— Ты говорила, у них наладилось?

— Думала, наладилось, он старается, а Воля в ответ шипит. Должно быть, третий муж скоро будет. Ладно, я поеду! — Маленкова поднялась с дивана. — В ателье надо успеть. Шубу соболью шью.

— Соболь теплый!

— И ноский. Я собственно из-за носкости соболя выбрала. А ты чего себе ничего не заказываешь?

— Да как-то не выберусь, — ответила Нина Петровна, и снова схватилась за сердце. — За Раду переживаю!

— У девок дорога одна — замуж! — веско сказала Валерия Алексеевна и поднялась уходить.

Хрущев приехал в Министерство Вооруженных Сил к Булганину. Министерский кабинет представлял собой необъятный, залитый солнцем квадрат с широкими окнами на две стороны. Входивший в кабинет через высоченные двери приемной должен был метров двенадцать двигаться в направлении исполинского стола, за которым в кресле, напоминающем трон, восседал министр. Ковры скрадывали шаги, и лишь тиканье громоздких напольных часов делало этот монументальный кабинет реальным. Благообразный облик седовласого маршала Булганина, сидящего под огромным портретом вождя революции, казался строгим, прозорливым, полубожественным.

Военный министр поспешил гостю навстречу.

— Рад тебя видеть, Никита Сергеевич!

Расцеловав товарища, маршал провел его в соседнюю комнату, уютную, с низким плюшевым диваном. Туда вела неприметная, отделанная дубовыми панелями дверь.

— Садись, угощайся! — пригласил Николай Александрович, заваливаясь на диван. — Грильяж, сливочная помадка, фрукты?

Хрущев уселся в кресло и потянулся к вазе за яблоком.

— Может тебе налить? — спохватился Булганин.

— Не буду. Я лучше яблочко съем.

— Виноград попробуй, кишмиш. Узбеки самолетом передали, только с дерева!

— Не хочу! — покачал головой Хрущев.

Николай Александрович благодушно смотрел на друга. Пригладив блестящую лысину, Никита Сергеевич спросил:

— Получилось?

— Страшное дело, — приподнимаясь с дивана, произнес Булганин и взял с подоконника пухлую папку. — Всю бетонную громадину на хер снесло, а сколько в эту башню железобетона зах…чили — и следа не осталось! — он потряс фотографиями. — Не представляешь, какая у бомбы силища!

Булганин принялся раскладывать на столике снимки.

— Это до взрыва, — тыкал пальцем министр, — а это — после.

— Земля плавится! — ужаснулся Хрущев.

— Горит земля, горит! Если такой мощности бомбу на врага сбросить, и воевать не надо, не с кем будет воевать!

Николай Александрович снова уселся на диван.

— Без бомб государство не сохранить, — проговорил Никита Сергеевич. — Враги из всех щелей, как тараканы, лезут! Американцы засратые на самолетах-разведчиках границ не знают. Мы их бьем, а они все равно прут, секреты вынюхивают!

— Если бы взрыв твои американцы увидели, то точно бы ох…ли! Но они про то узнают! Земля ходуном ходила. Метеостанции на расстоянии трех тысяч километров возмущенье фиксировали. В отчете подробно написано, — министр кивнул на документы.

— Полистаю, — придвигая к себе сброшюрованную папочку, отозвался Хрущев.

Маршал ухватил гроздь винограда:

— Сладкий, прямо сок!

— Водородная бомба — самое жестокое оружие в мире, сравнимое по силе разве с проклятием сатаны! — с расстановкой выговорил Никита Сергеевич.

— Хорошо сказал, емко! Эта твоя фраза в газеты бегом пойдет, бегом! — округлил глаза Николай Александрович.

Хрущев продолжал перебирать ужасные снимки. Он глазам не верил, какие катастрофические разрушения произошли после взрыва.

— Если все страны таких бомб наклепают, планете пи…дец! Это, Коля, будет не ураган, а вселенская катастрофа!

— Так что ж, не делать бомб что ли? — заволновался военный министр, ссыпая виноградные косточки с ладони на блюдечко.

— Придется делать, придется смерть проклятую производить, без атомных бомб нам не выжить!

Хрущев сел удобнее и потянулся к яблоку. Булганин зачарованно смотрел на друга.

— Вот взорвали мы, Коля, бомбу, и теперь врагам понятно — в Россию не суйся, убьет! В этом состоит наша главная цель — запугивание! — разъяснил Секретарь ЦК. — У страха глаза велики. Американцы испугаются, приутихнут. А если приутихнут, мы за это время силенок подкопим. Воевать нам куда? Народ еще от битвы с Гитлером не оправился, в красоту счастья не поверил, а тут — иди, воюй! Не пойдут, не готовы! — замотал головой Хрущев. — А если не готовы воевать, значит, пугать вражин остается, но пугать по-настоящему, так, чтобы поджилки тряслись! Я фотографии заберу, не возражаешь?

Николай Александрович кивнул:

— Забирай, у меня копии есть.

Никита Сергеевич стал собирать фотографии. Маршал зевнул:

— Не выспался, глаза слипаются.

— А Маленков про испытание что сказал?

— Особо без эмоций, — ответил Булганин. — Его цифры пугают, слишком много на бомбы средств уходит. Неразумно, говорит.

— Разумно, не разумно, а выхода нет. Сталин не дурак был, что ядерную кашу заварил.

— У Егора как раз Молотов сидел, тот — за бомбы.

— Вячеслав с головой!

— Егор прям к Молотову тяготеет. Отыскал нового покровителя.

— Это ж надо, председатель Совета министров покровителей ищет! — возмутился Никита Сергеевич.

— То с нами не разлей вода, а тут — Молотов!

— История кислая! Ты, Коля, с Маленковым насчет меня говорил?

— Как же! — Булганин встал, открыл дверцу бара, где стояли бутылки, и достал коньяк. — Выпью рюмочку в профилактических целях, а то настроение — дрянь. Тебе наливать?

— Нет.

— Вчера вечером и переговорил, — налив треть фужера, рассказывал военный министр. — Егор пообещал включить в повестку вопрос о Первом Секретаре Центрального Комитета, самолично обещал твою кандидатуру на Президиуме озвучить. Я его припугнул, как ты велел, сказал, если он тебя не выдвинет, мы сами Хрущева предложим, чтобы потом не обижался. Сработало! — ухмыльнулся Николай Александрович.

Маршал выпил и снова плеснул себе коньяка:

— Никуда Егор не денется!

— Правильно сделал, что припугнул, если Президиум ЦК меня одобрит — считай дело решенное, Пленум как по маслу пройдет.

— Маленков раньше от страха на воду дул, а сегодня расхрабрился.

— Храбрый портняжка! — ухмыльнулся Хрущев. — Если мы бериевские бумаги найдем, они ему как костер под ногами будут.

Никита Сергеевич заметно нервничал: если Маленков за его кандидатуру не выступит, ни Каганович, ни Молотов, ни Ворошилов не проголосуют, а назваться Первым Секретарем Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза или просто Секретарем ЦК есть две большие разницы. Лидерство в партии, закрепленное высшей партийной должностью, позволило бы Хрущеву войти в первую тройку руководителей. Через партию шел к власти Сталин, через партию решил двигаться и Хрущев.

Никита Сергеевич тяжело вздохнул.

— А ученые про взрыв что сказали?

— Охренели. Еле очухались. Курчатов с Неделиным в самый эпицентр выезжали, разрушения осматривали. Страшное дело, говорят. Киношники фильм отсняли, пришлю тебе завтра.

Булганин, ласково смотрел на Никиту Сергеевича:

— Ты не будешь ругаться, если я после Пленума в Сочи мотну? Там хорошо, благодать, море как парное молоко, девушки светятся!

— Езжай, Коля, развейся.

— Машку возьму, — самозабвенно улыбался министр.

— Как она, в новую квартиру вселилась?

— Живет, довольна, — благодарно отозвался Булганин.

Хрущев смотрел на вазу, раздумывая, взять ему еще яблоко или нет.

— Возьми виноград, что ты все яблоки да яблоки!

— Ладно, давай виноград.

— Может, все-таки рюмочку?

— Нет, Коля, не буду.

Николай Александрович подал виноградную гроздь.

— Слушай, брат, я к тебе еще с одной просьбой обратиться хотел, с меркантильной. — Булганин подсел ближе. — Жена дачу просит.

— Где, в Сочи? — не понял Хрущев.

— Да нет, в Подмосковье, где-нибудь на Москве-реке, может, рядом с тобой, в Огарево, а может, по соседству, в Жуковке. И я с ней согласен, нужен, Никита, дом для семьи. Пока возможность есть, построю, мне ж не двадцать лет.

Хрущев внимательно посмотрел на Николая Александровича, который в Подмосковье пользовался сразу тремя дачами — министерской в Барвихе, в Малаховке дачу для обожаемой Машеньки держал и большой дом на реке Пехорка для приватного отдыха на Лосином острове.

— Тебе дач-то не мало?

— Так они ж государственные, а я прошу свою, личную! Вот с работы выгонят, куда пойду? — в сердцах воскликнул маршал, встал с дивана и всей своей громадой застыл над круглым, точно колобок, Хрущевым.

— Что-нибудь придумаю, — глядя на разволновавшегося товарища, пообещал Никита Сергеевич.

— Придумай, я как друга прошу, пошукай местечко. А я, сам знаешь, отработаю!

— Хорошо, друг, будет тебе дача! Давай по сто на ход ноги! — задорно ответил Хрущев.

— Сразу бы так! — хватаясь за бутылку, засуетился Николай Александрович.

— А материалы эти, — похлопал по отчету о водородном взрыве Секретарь ЦК, — я изучу. Дай команду, чтобы мне по ядерному оружию все без исключения присылали, хочу в суть вникнуть.

— Голову сломаешь. Пусть академики кумекают, какие для бомбы шурупы использовать. Бумаги я тебе пришлю, не жалко, и Неделина заодно. Может он что умное скажет.

От военных маршал артиллерии Неделин курировал ядерные и ракетные испытания.

Булганин разлил коньяк.

— За твое здоровье! — приподнял Никита Сергеевич.

— За наше здоровье! — поправил Маршал Советского Союза.

Начальник Хозяйственного управления Министерства Вооруженных Сил, маленький, толстый, не по годам суетливый полковник Маргаритов ожидал прибытия министра на крыльце. Как только Булганин сел в машину, чтобы ехать на Лосиный остров, полковнику отзвонили. Он еще раз прошелся по особняку, поспешил на второй этаж, где маршал ночевал, и особо пристрастно осмотрел главную спальню. Фрукты в вазе, армянский коньяк, минеральная вода, лимонад, шоколадные конфеты, орешки — все на своем месте. Еще вчера Маргаритов велел пошире распахнуть тяжелые бархатные шторы — вид из окон на пойму открывался потрясающий. Булганину нравилось любоваться на заливные луга, далекий лес и изогнутый краешек реки Пехорки, выступающий из-за деревьев овальной зеркальной поверхностью. Полковник Маргаритов заглянул в просторную ванную с окном в полстены, убедился, что и там порядок — махровые персикового цвета простыни, одеколоны в пузатых хрустальных флаконах, зубной порошок, халаты, тапочки, на полу шерстяной коврик, чтобы о холодный кафель ноги не застудить. В коридоре у самой лестницы, и в спальне на зеркальном трельяже красовались пышные букеты свежесрезанных подмосковных роз, поставленные в серебряные ведра. Булганин любил цветы, в доме они были всегда: в спальне красовались пунцово-красные розы, в гостиной — девственно белые; изумительные букеты гладиолусов украшали веранду и столовую, а как цветы пахли? Волшебно пахли! Воздух повсюду, особенно в спальне, делался трогательно нежным.

— Про шампанское забыли! — охнул начальник хозуправления.

Он дождался, пока наверх подняли бутылки с шампанским, определили их в емкость со льдом, сконструированную наподобие толстостенного бочонка. Полковник осмотрел гостиную с вытянутым вдоль стены широким диваном, с которым соседствовал белый немецкий рояль. Над роялем, проникновенной стариной поражал трофейный гобелен, изображающий королевскую охоту. Шторы на окнах были собраны и красиво подвязаны. Маргаритов удовлетворенно кивнул, через высокий проем вышел на террасу, походил взад-вперед, поставил ровнее плетеное кресло-качалку, на котором любил посидеть министр, и, миновав вторые стеклянные двери, оказался в столовой с резным баварским буфетом и необъятным дубовым столом, где все было готово для трапезы. Придирчиво осмотрев столовую, полковник уставился на застывшую, как изваяние, коротко стриженую дылду Нину Михайловну — сестру-хозяйку, которая нелепо улыбалась, стоя перед камином.

— Смотри у меня, Нина! — пригрозил хозяйственник.

— У нас порядок! — пролепетала сестра-хозяйка.

— Лена с Татой как? — спросил Маргаритов.

— Ждут! — прошептала Нина Михайловна.

— Хорошо, — вздохнул полковник, — иду министра встречать! — со значением добавил он и, оправив китель, поспешил на крыльцо.

Время от времени по Стромынской дороге, скрываясь от посторонних глаз, министр Вооруженных Сил маршал Булганин уезжал на Лосиный остров. В эти выходные он собирался навестить ненаглядную Машеньку, ведь обещал к ней наведаться в воскресенье, но в Малаховку, где министр организовал для возлюбленной домик, ехать душа не лежала, не хотелось встречаться с ее говорливой неугомонной мамашей, а мамаша, как назло, увязалась за дочерью. «Поеду в Покровское», — решил министр и велел начальнику Хозуправления ожидать его на Лосином острове.

В сорока минутах езды от Арбата было патриархально и благопристойно. В старину здесь выстроил охотничий терем царь Алексей Михайлович по прозвищу Тишайший, потом светлейший князь Александр Данилович Меншиков, махнув рукой на обветшавший старомодный дворец, возвел по соседству просторные хоромы, да так и не удосужился в них пожить, а после — в каких только руках имение не перебывало! Теперь, отремонтированные помещения Покровского находились в ведении Совета министров и числились загородной резиденцией. По существу, этой резиденцией уже несколько лет пользовался исключительно товарищ Булганин. Раз, а то и два в месяц он устраивал в укромном заповеднике самый, что называется, джентльменский отдых. Люди в Покровском были неболтливые, благонадежные, «исключительно сознательные», как справедливо выражался начальник военного Хозуправления.

Машина министра въехала в ворота ухоженного парка и, шурша шинами по розоватому гравию, подкатила к парадному. Николай Александрович вышел. Двери и окна в доме были распахнуты — лето. Откуда-то изнутри доносился девичий смех и звуки рояля. Николай Александрович счастливо улыбнулся.

— Здравия желаю, товарищ Маршал Советского Союза! — отдавая честь, отрапортовал Маргаритов.

— Привет, привет! — кивнул полковнику маршал, ткнул ему в руки расшитую золотом фуражку и увесистую кожаную папку, набитую бумагами: — Неси!

Музыка стихла.

— Какая красота! — оглядывая окрестности, протянул министр. — Как здесь спокойно! — любуясь блеском далекой реки, раскидистыми вековыми липами, затейливыми клумбами и декоративными кустами, умилился он.

Маргаритов распахнул входную дверь.

Министр поднялся переодеться и возвратился в столовую уже в свободном льняном костюме. Любая одежда на нем сидела как влитая, делая седовласую фигуру Булганина импозантной и внушительной. Глядя на молодцеватого, исполненного солидности человека, любой признал бы в нем высокое начальство, таким заметным и убедительным смотрелся министр. И даже пустяковая мелочь в облике: выглядывавшая из-под рукава пиджака запонка, небрежно повязанный галстук, слегка подвернутые манжеты — подчеркивала его исключительность. Рассказывали, что в детстве товарищ Булганин выделялся среди сверстников улыбчивостью и серьезностью одновременно.

Маршал занял место в центре стола, в кресле с мягкими плюшевыми подлокотниками.

— Подавать обед? — осведомился Маргаритов.

— Подавай! — благосклонно кивнул Булганин. — Садись тоже, Боря. Ниночка, налей нам по рюмочке! — попросил он Нину Михайловну.

— Нельзя мне, товарищ маршал! — отнекивался полковник. — Не могу я, не имею права!

— Со мною можно! — вальяжно позволил министр.

Перед тарелкой Булганина стоял красивейший хрустальный фужер с позолоченными краями на продолговатой граненой ножке.

— Мне рюмочку, вон ту, малю-ю-юсенькую! — заверещал хозяйственник. — Хватит, хватит! — останавливал он Нину Михайловну.

— Давай, Боря, — приподнял фужер Булганин. — За победу над врагами!

— За победу, товарищ маршал! — затряс щеками Маргаритов и преданно заглянул в глаза Николаю Александровичу, хотя абсолютно не понимал, про какую победу тот говорит? Над кем победу? Что означает эта победа? Но рассудил просто — министру видней.

Выпили. Булганин слегка порозовел.

— Что за коньяк?

— Армянский, «Двин», — доложил Маргаритов.

— «Двин» Сталин уважал, — отметил Булганин. — Крепкий, сволочь, сорок три градуса, а пьется легко. Мастера по коньякам армяне, ничего не скажешь! Плесни-ка еще.

Полковник бросился исполнять.

— Смотри, Боря, какой цвет плотный, — слегка взбалтывая содержимое, продолжал министр. — А аромат каков? Я «Двин» издалека слышу!

Маргаритов тоже принюхивался.

— Хорош, хорош! — нахваливал министр. — А вино армяне делать не умеют, в рот возьмешь — выплюнуть хочется, приторно-сладкое у них вино и обязательно крепленое. Климат в Армении для настоящего вина не годится, то ли жарко, то ли почва не та, то ли вода, словом, не получается у армян вино. Пусть лучше коньяками занимаются.

Он опять принялся взбалтывать содержимое бокала, наблюдая, как золотисто-коричневая жидкость стекает по гладким стеклянным стенкам.

— Покушайте, товарищ маршал! — извиняющимся голосом проговорил Маргаритов.

Министр вяло поковырял вилкой шопский салат, проглотил кусочек копченого угря, доставленного из заповедного Селигера, и снова пригубил. Нина Михайловна вынесла овальную фарфоровую супницу.

— Ну, запах! — воскликнул Николай Александрович, когда сестра-хозяйка отняла увесистую крышку.

Нина Михайловна елейно улыбалась.

— Соляночка! — угадал министр.

— Рыбная, — уточнил начальник Хозуправления.

— Недурно!

Соляночка эта, приготовленная на линях, стерлядочке и всякой пузатой мелочи, пошла, как к себе домой. Булганин умудрился съесть аж две тарелки, хотя говорил, что последний месяц старается ограничить себя, не поддаваться гастрономическим излишествам.

— Ди-е-та! — по слогам выговорил он, доедая суп, и наотрез отказался от второго. — Рекомендации нарушаю! Разве ж такое возможно?

— Конечно, возможно! — с придыханием отвечал полковник. — Перебарщивать, конечно, нельзя, это верно, — простодушно рассуждал подчиненный, — так разве вы перебарщиваете?

Булганин отставил в сторону тарелку и удовлетворенно вздохнул:

— Чай буду пить в гостиной!

Министр Вооруженных Сил переместился в зал с белым роялем. Устроившись на широком диване с мягкими подушками, он с удовольствием обозрел собственное отражение, застывшее в огромном зеркале под золоченой рамой, занимавшем чуть ли не всю противоположную стену.

— Зеркала, зеркала! — любуясь на себя, проговорил маршал и пригладил ладонью седые волосы.

— Пойду я, товарищ маршал! — протараторил Маргаритов. — Сейчас чаек вам подадут.

— Иди, Боря, иди!

Полковник, пятясь, выскользнул из комнаты, Нина Михайловна суетливо готовила сладкий стол.

— Может, пластиночку поставить? — закончив со сборами, просюсюкала сестра-хозяйка.

— Пластинку? — вскинул брови министр, — пластинку можно!

— Которую, классику?

— Нет, Нина, поставь повеселей. Утесов есть?

Комната наполнилась музыкой.

«Все хорошо, прекрасная маркиза, и хорошо идут дела!» — утесовским, с хрипотцой, голосом, пел патефон.

— Я ушла, — сказала Нина Михайловна.

«Мы будем ждать приятного сюрприза…Тра-ля-ля ля-ля ля-ля»…

Маршал слушал, чуть покачивая в такт музыке ногой. В этот момент в дверях появились две девушки. Одна, белокурая, несла серебряный подносик с чашечкой, а другая, брюнетка, поднос с заварным чайником. Блондинка была чуть пониже и чуть пополней, а вот другая, черненькая, повыше и поизящнее.

«Точно лань!» — заулыбался министр.

На подругах были надеты кружевные передники, закрывающие лишь часть ниже пояса. Кроме босоножек на каблучках и коротеньких белоснежных передников, завязанных сзади тоненькими тесемочками, на девушках абсолютно ничего не было. Красавицы подошли к дивану, поставили свои подносы на столик перед маршалом и со смехом повалились на подушки, с двух сторон осаждая именитого гостя.

— Аленка! — прижимая к себе блондинку, пролепетал маршал.

— Соскучился, Барсик?! — сбрасывая передник и приникая к мужчине, жадно дышала Лена.

— Вы мои малышки-голышки! — радовался Николай Александрович, отлавливая свободной рукою большегрудую Тату.

— А я вам вот что приготовил! — высвобождаясь из пылких объятий и доставая из кармана крошечные коробочки, пропел министр.

— Что это, что?!

— Смотрите!

— Колечки!

— Колечки, мои кисуни!

— Ко-лю-ся! — благодарно целовала Алена. — Ты мой сладкий!

— Спасибо, солнце! — обнимала Таточка.

Полковник Маргаритов и Нина Михайловна пили чай в неудобной подсобке, спрятанной под лестницей напротив гладилки. Полковник доедал нежнейший эклер.

— Не жалеете вы себя со сладким, Борис Фомич, оно же вам ни к чему! — Сетовала сестра-хозяйка, наблюдая, как начальник хозуправления уплетает пирожное за пирожным.

— Знаю, Нина, а удержаться не могу.

— Губите себя! — не успокаивалась Нина Михайловна.

— Я, Ниночка, за этот год четыре с половиной кило прибавил. Многовато, — признался военный. — Вот министру к октябрю бассейн выстроим, плавать начну, тогда похудею, — пообещал Маргаритов. — Министерский бассейн тоже на мне.

— Сколько же у вас забот, как выдерживаете? — всплеснула руками Нина Михайловна.

— Справляюсь! — облизывая сладкие пальцы, многозначительно выговорил Маргаритов.

На лестнице раздались шаги, гомон, смех.

— В спальню пошли, — определила сестра-хозяйка, — схожу со стола приберу.

— Иди, — доливая заварки, позволил начальник и потянулся за очередным пирожным. — Как думаешь, Нина, доволен маршал?

— Конечно, доволен! — фыркнула Нина Михайловна. — Ленка и Татка мои самые смышленые, а веселые какие! С такими бы и статуя каменная довольная осталась, не то что наш кот-котофеич!

— И то верно, — вешая на спинку стула китель и заваливаясь калачиком на кургузый диванчик, выдохнул Борис Фомич, — полежу, подремаю. Ежели что — зови.

Маленковы послушно сидели за столом у Никиты Сергеевича. На этот раз Георгий Максимилианович привел с собой все семейство. Жена, Валерия Алексеевна, расположилась справа от супруга, слева, устроились сыновья Андрюша и Егор. Сразу за мамой — дочь Валентина, ласково Воля, Волечка, молодой архитектор. Ее второго мужа Маленковы с собой не взяли, так как бывший муж, от которого, как от еврея, в свое время открестились, был сыном работника ЦК, пользующегося большим уважением Никиты Сергеевича. Хрущев, Нина Петровна, Сергей, Ира и Илюша разместились напротив.

После ареста Берии Маленков зачастил к Хрущеву, на этом его Лерочка настояла. Валерия Алексеевна была в семье голова, недаром в тридцать четыре года сделалась ректором института. Располагая нужными связями, она определила мужа-студента в аппарат Совета народных комиссаров, откуда и началась головокружительная карьера усидчивого и целеустремленного Георгия Максимилиановича.

Никита Сергеевич потчевал гостей рисовой кашей с тыквой и изюмом.

— Для пищеварения самое оно! — объявил он, но кроме него и Валерии Алексеевны, к каше, невзирая на ее особую полезность, никто не притронулся.

— Не понимаете вы ни шиша! — упрекнул гостей хозяин. — Ну, хотите, сосисок пожарим, охотничьих? Еще кровянка есть, позавчера сготовили, как?

— Егор, не забывай — ты на диете! — объявила Валерия Алексеевна. — Тебе кашка с тыквой лучше всякой колбасы! А ребята пусть сосиски покушают.

— Мам, мы есть не хотим! — отозвался старший.

Валерия Алексеевна зло сверкнула на них глазами, а повернувшись к мужу, решительно повторила:

— Тебе жирное противопоказано!

— Егора никакая диета не спасет, — подметил Никита Сергеевич и обратился к Нине Петровне: — Жарьте сосиски, колбасу-кровянку, яичницу сделайте на сале и сыра дайте грузинского, который Мжаванадзе привез. Что еще? Горчичку тащите, — распоряжался он. — Какую забористую горчицу сварганили, все нутро продирает!

— Худеть надо! — хлопая себя по необъятному животу, вздохнул премьер. — Сижу практически на воде.

— А я сосисочек съем, — управившись с кашей, заявил Никита Сергеевич. — Мне, ребята, не до диеты, главное, чтобы ноги носили, а толстый я или тонкий, не важно! Важно, чтобы здесь что-то было! — и Хрущев со значением постучал себя по лбу.

— Ты бы, Никита, с Георгия Максимилиановича пример брал! — не удержалась Нина Петровна.

— Не мучай! — отозвался супруг. — Сосиску съем!

— И я одну, пожалуй! — жалостно промямлил Маленков, — Маленькую!

Валерия Алексеевна негодующе смотрела на мужа.

На стол подали румяные, с янтарной корочкой, охотничьи сосиски, обжаренную с лучком кровяночку, шкварчащую сковороду с яичницей-глазуньей, тарелку сулугуни, нарезанного продолговатыми ломтиками и сало.

— Грузины к сыру много зелени кладут, — подсказал Георгий Максимилианович.

— Мы, конечно, не коровы, но травой угостим! — хмыкнул Никита Сергеевич.

Хрущев положил себе сразу три охотничьих сосиски, кровянку и принялся обильно мазать кругом горчицей.

— Одна-то не повредит! — подхватывая колбаску, оттопырил губы премьер.

— Да ешь, сколько влезет! — раздраженно воскликнула Валерия Алексеевна.

Маленков счастливо заулыбался.

Сосиски были такие аппетитные, что как Георгий Максимилианович ни старался съесть всего одну, не сумел удержаться, руки сами потянулись за следующей, а потом за другой. А еще он с удовольствием скушал яичницу, отделил от хлеба мякиш, и, промокнув им тарелку, отправил в рот то, что не мог захватить вилкой. Лицо председателя Совета министров выражало блаженство. Никита Сергеевич одобрительно кивал. Когда же Георгий Максимилианович, покончив с сосисками и яичницей, подумывал о кровянке, Валерия Алексеевна взвизгнула:

— Хватит!

Маленков замер, как нашкодивший школьник, даже внимательные глаза его, казалось, потеряли осмысленное выражение, остановились в одной точке. Больше всего он боялся свою разумную, непререкаемую жену. В конце концов хозяева и гости отправились на прогулку.

Маленков, хоть и был необъятно толст, вышагивал наравне с Никитой Сергеевичем, ни на шаг не отставая. Нина Петровна с Валерией Алексеевной, чтобы не мешать разговорам мужей, двигались, чуть отстав, а дети шествовали отдельной компанией.

— В стране хлеба нет, — помрачнев, сказал Никита Сергеевич. — А мы с тобой сосисками обжираемся!

У Хрущева в руках была длинная палка, он то и дело шарил ею в траве, подковыривал что-то, а иногда, когда лесная дорожка уходила вверх, палка помогала ему преодолевать препятствия. Маленков послушно успевал за ним.

— Что делать будем, Егор?

— Купим зерно, — буркнул Георгий Максимилианович.

— Может, из резервного фонда возьмем? Сразу дыру заткнем.

Маленков наморщил нос, раздумывая.

— Пока купим, пока привезем, — доказывал Хрущев. — Это время. Потеряем время и окончательно завязнем. Завтра скот кормить нечем будет. Люди с вилами на нас побегут.

— Давай брать из резерва, — дал согласие Георгий Максимилианович. — В понедельник Микояну скажу, пусть забирает.

— Скажи, чтоб не затягивал, а то в каждом городе очереди за хлебом. Как получается, что не можем из дерьма выбраться?! Сельское хозяйство, как крест, не сдвинешь его! Сегодня собираем по семь центнеров с гектара, если вдруг девять получится — несказанно радуемся, а в Европе по семнадцать с гектара берут, как так?

— Работать некому.

— Не некому, а не умеют работать или не хотят! Я у Лысенко был, у него поля от урожая пухнут. Выходит, можно результатов добиться! И Лобанов подтвердил — дело в организации.

— А почему Лобанов не организовывает?

— Над ним Бенедиктов стоит, он тон задает. Может, их местами поменять, Лобанова с Бенедиктовым, как прежде было? Пал Палыч лысенковский метод за основу возьмет, а это залог успеха, — предложил Хрущев.

— Я не возражаю, — сказал Маленков. — Главное, чтобы колхозник выдержал, на дыбы не встал.

— Не встанет, войны нет.

— Как ни крути, а уздечку надо ослабить.

— Ослабим! — одобрил Никита Сергеевич. — Быт в селе наладится, свет дадим, починим дороги.

— Насильно рекорды бить не заставишь! Деньгами надо поощрять, — отозвался Маленков.

— Тут я с тобой, Георгий Максимилианович, соглашусь. Поднимем закупочные цены, тогда крестьянин будет стараться. Ты правильно говоришь, деньги его подстегнут, потому что на деньги он что-то купит себе, что-то жене, что-то детям. И договора с хозяйствами надо заключать заранее, четко обозначая, сколько в конце сезона продукции пойдет государству, и не менять эти условия. К тому же условия должны быть щадящие, чтобы труженик смог спланировать: столько-то я отдам государству, столько-то оставлю себе, столько — на рынке продам! Тогда весь избыток урожая в крестьянский карман ляжет, а в результате страна выиграет.

— Именно! — кивал Маленков.

— А сейчас заявятся в конце лета — и все заграбастают! А человек уже еле ноги волочит, что ему, бедному, делать — водку пить да бежать сломя голову, куда глаза глядят! Бабам скоро замуж не за кого будет выходить! — махнул рукой Никита Сергеевич.

— Трудно жить, если не то что на корм скотине, себя прокормить нечем! — подтвердил Маленков. — Совмин горой писем завален, люди прямо воют!

— Поэтому, Егор, правильно мы с тобой собрались действовать. Меня часто спрашивают, почему мяса нет. А где корма для скота взять? На одном выгуле корова веса не наберет. А корма производит все тот же крестьянин. И еще одна убийственная вещь — сплошные директивы сверху, что сажать, где сажать, как, а иногда один приказ противоречит другому. Циркуляры, письма, указиловки так и сыпятся, а ведь по каждой бумажке отписываться надо! Тонны бумаги расходуют. Сколько времени писанина отнимает? Председателю колхоза разве надо канцелярию при себе держать? Ни фига, ему работать надо! Пусть колхозники сами решают, что сажать, где и как! Поэтому я против Бенедиктова.

— Индустриализация страны прошла за счет тотального ограбления крестьянства, — высказался Маленков.

— Когда я на Украину попал, там был жуткий голод, — припомнил Никита Сергеевич, — засуха землю жрала, а хлебозаготовки — умри, но дай! Тяжелейшее было время. Сейчас вроде легче, а дожились до того, что работать не хотят и спиваются! Но выход, Егор, есть, крепкий выход.

— Что?

— Новые места. Об освоении целины говорю. Казахская степь, Сибирь — там будущее! Если работать разучились, как ты ржавчину снова в металл превратишь?

— Не считаю, что положение в средней полосе столь трагично, — затряс головой Маленков. — Поправится дело. А по целине — не уверен!

— Я выход ищу! — выпалил Никита Сергеевич.

Маленков продолжал:

— Жить на селе трудно, но легче, чем раньше. Мы вот коллективизацию вспомнили, а разве можно сравнить то время с тем, что сейчас? Тех, кто не отдавал хлеб, расстреливали, в лучшем случае высылали. Нам, Никита, надорваться нельзя. Человеку надо дать чуточку свободы, чуточку надежды, и лишнюю копеечку дать.

— Дать — да, но не перебарщивать, не расхолаживать! — доказывал Хрущев.

— Ты Ленина почитай. Собственник быстрее страну накормит, так Ленин пишет.

— К НЭПу не склоняй! Революцию не для того делали, чтобы одни жирели, а другие батрачили! Забыл, что во главе угла стоит пролетариат и крестьянство, ради их благополучия царя прогнали!

— Да какое благополучие, если жрать нечего! — злился Георгий Максимилианович. — Едим-то каждый день, и завтракаем, и обедаем, и ужинаем, а если есть нечего, тогда какое настроение? Вот и сделалось у людей сознание короткое, не верят никому. Ты пойми, если человек за свой труд гроши получает, зачем ишачить? Помещик о крепостном лучше заботился. А у нас одно слово — отдай! Потому и толку нет. Это тебе не кино «Кубанские казаки», со столами, от яств ломящимися, где в платьях цветастых девушки-невесты разгуливают. Тяжело нынче крестьянину.

— Думаешь, у рабочего стол богаче? — не уступал Хрущев. — Ничем не богаче и работа не легче! Заводские впроголодь живут! Хорошо летом фруктов с овощами поесть получается, но не у всякого рабочего есть сад-огород. В среднем советский человек съедает 200 килограмм хлеба в год и 180 килограмм картофеля, а в Америке 78 килограмм хлеба и 52 картофеля, ловишь разницу? Почему американец меньше хлеба и картофеля ест? А потому, что там еще и овощи едят, и мясо, и масло, и яйца кушают, и молоко. А у нас картошка да хлеб главные продукты! Это мы с тобой можем себе кровянку позволить, — горячился Никита Сергеевич. — Вот, к примеру, мяса американец в год съедает 82 килограмма и 380 штук яиц, а наш брат мяса — в три раза меньше, а яиц — в пять, такая арифметика! Фрукты и овощи я в расчет не беру. Где рабочий фрукты возьмет, на заводе сады не сажают! Крестьянин хоть какое-то разнообразие имеет!

— Выжали разнообразие, досуха отжали! — сопел Георгий Максимилианович.

— Мы, Егор, про крестьян проговорили, налоги снизить решили, денег прибавить, так?

— И долги списать, — дополнил Георгий Максимилианович.

— И долги.

— Принимается! — кивнул председатель Правительства.

Хрущев обежал Маленкова и застыл перед ним.

— Я тебе начал про рабочих толковать. Давай при заводах подсобные хозяйства заведем, чтобы оттуда фрукты и овощи везли? — предложил Никита Сергеевич.

— Здравая мысль!

— Скоро Пленум ЦК и Сессия Верховного Совета, вот и раскрой глаза на рабочее обеспечение, блесни. Это тебе такой флаг будет! — высказался Хрущев.

— С этого и начну!

— Начни, начни! Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше! — с расстановкой проговорил Никита Сергеевич.

Компания вышла на проезжую дорогу, ведущую в направлении села Успенское.

— Может, к Анастасу завернем? — передоложил Никита Сергеевич, и, не дожидаясь ответа, повернул в сторону Калчуги, где обосновался Анастас Иванович Микоян.

Вечером, передавая жене разговор, Георгий Максимилианович заметил, что в словах Хрущева много здравого смысла.

— Что ты все за ним повторяешь, как попугай?! — недовольно отозвалась Валерия Алексеевна. — Что ты его безоговорочно слушаешь?

— В сельском хозяйстве он лучше понимает.

— Значит, бери его идеи на вооружение, заявляй сам об этом! — веско проговорила жена. — И помни, сегодня Хрущев четвертый человек в государстве. Ты, Егор, первый, ты! Хрущев пусть идеологию укрепляет!

— Сельское хозяйство — краеугольный камень экономики, — наморщил лоб Георгий Максимилианович.

— Сельское хозяйство! — нараспев передразнила супруга. — Хрущев не за сельское хозяйство переживает, он на твое место метит, на место председателя Совета министров, как ты до сих пор его не раскусил!

— У Никиты амбиции есть, — уныло подтвердил Маленков.

— А ты как завороженный его слушаешь! — не унималась жена. — Бери дело в свои руки. Кто в ЦК по кадрам, Суслов?

— Нет, Поспелов.

— Твой человек?

— Можно сказать мой. Я его Сталину привел.

— Поспелова поближе держи. И то, что Серова Хрущев в госбезопасность протащил, опасно, — строго глядя на мужа, учила Валерия Алексеевна. — И Жуков фактически его одного слушает. Получается, что госбезопасность и военные в хрущевских руках. Одно хорошо, человек он недалекий, безграмотный. Ты их позови, Жукова с Серовым, приласкай.

— Я воевать с Хрущевым не собираюсь, это опасно, — занервничал Маленков.

— Да не воюй! Я не хочу, чтобы ты с кем-то воевал, просто людей к себе приблизь, приручи, покажи, что ты им друг.

— Не мешай, Лера, я спать буду! — и Маленков повернулся на другой бок.

Двери закрылись и ее внесли в церковный придел, внесли и примостили на скамеечке, которые обычно расставляют вдоль стенок, и которые предназначены специально для престарелых или немощных людей.

— Привезли. Жива! — сообщил батюшке церковный староста.

Отец Василий поспешил к входу. Марфа сидела на том же месте, где ее оставили, лицо женщины светилось радостью: по благовонию ладана, по неспешному говору вокруг, под сладкое разноголосье, повторяющее драгоценные слова молитвы, поняла она, что оказалась, наконец, в Его доме, в Божьем, и все муки, все испытания ее позади.

Никогда Марфа не боялась лишений, не отступала перед злом, до последнего убеждала заблудших, призывая к милостивой вере Господней, боролась за душу каждого, пусть даже самого падшего человека, и чтобы не творилось в далеком лагере, всегда стояла на своем.

В самом начале июня всю Южную улицу лагеря, состоящую из низкой череды бараков, до отказа набитых теми, кого с ненавистью называли «кулацкими выродками» и «врагами народа», кого не добила мрачная дорога сюда, не сгубили суровые тюремные порядки, кого регулярно грозились пустить в расход, — всех их вдруг объявили помилованными. Так из Архангельской глубинки отправилась она в Смоленск, к сестре. Люся в пятнадцать выскочила замуж и уехала к мужу.

К сестренке торопилась Марфа, а куда ж еще? Кроме сестры никого на свете у нее не осталось, родители умерли еще по пути к Пениге, отца удушил лютый кашель, мама убилась, сорвавшись в глубокую яму близ Верпольского монастыря, за которым простирались безмерные владения Кулойлага. Если бы Марфа была рядом, она бы родимых уберегла! Но еще при аресте разбили семью, и только во снах, как в книгах, читала любящая дочь горестные вести о близких. В каждой молитве поминала она ушедших в мир иной родителей, оплакивая их, милых, любимых. Но и рядом смертей было немало: работа до изнеможения, недоедание, холод, болезни, делали черное дело.

«Отмучился!» — увидев, как волокут к яме очередное скрюченное тело, вздыхал щуплый марфин сосед, который никак не мог согреться, прошагав и проехав в продуваемых насквозь телятниках — неотапливаемых вагонах для перевозки скота, не одну тысячу километров, чтобы, наконец, оказаться здесь, на окраине мира, вовсе не для совершения трудового подвига «во имя мира и счастья на земле!», а отрабатывая позорную 58-ю статью, беспощадную, равнозначную по ужасу разве что смерти. С рассудительным видом осужденный за измену Родине Иван Прокопьевич, оставленный при медчасти, рассуждал про страшные ликвидационные лагеря, созданные специально для уничтожения людей, где каждый день лютые пули прерывали жизни несчастных, и куда ни он, ни Марфа по милости божьей не угодили. Иногда десятками, а чаще — сотнями уходили там страдальцы на небо. Провизор хвастался, что счастливый: и на Лявлинском тракте не попал в преисподнюю, благополучно миновал Мезень, не отписали его на Соловецкие острова. Всех пугали Соловками, но и в Мордовии, и в Коми, и на Колыме, и в Приморье повсюду имелись места для человечьей расправы. Эти ужасные госзаведения непременно поминались в речах его с каким-то торжественным смыслом: ведь делил он заключенных на «счастливых» и «несчастливых», несчастливые и оказывались в логове дьявола.

Убийство в государстве рабочих и крестьян стало делом обычным и совершалось, как и любая другая работа, различными способами. Людей расстреливали, морили голодом, скидывали с высоких обрывов, били без всякой пощады. До отказа набив мужчинами, женщинами, стариками и малыми детьми, которые признавались виновными наравне со взрослыми, старые, непригодные к эксплуатации баржи, топили их подальше от берегов, и образом таким отделывались не только от нескончаемых врагов, обреченных на смерть пролетарской властью, но и от ненужных посудин, загромождавших тесные от скопления изношенных плавсредств порты. На дно баржи шли очень даже скоро, и главное — не надо было возиться с мертвецами, рыть им ямы, перекладывать трупы с места на место, сжигать, присыпать известью. Распрощавшись с баржами, в Соловках придумали и такой способ: надевали на человека мешок и сталкивали с высоченной лестницы. Прямо от часовенки, стоящей на вершине горы, катился обреченный вниз по ступенькам, и уже на самом низу, оставались в мешке лишь теплые человеческие кости. В этих же надежных мешках, которые бесконечно шили себе заключенные, и хоронили то, что оставалось от человека. А пули, они на дороге не валяются. «Пулю лучшее для войны приберечь», — рассудил за обедом начальник особого лагеря.

Далеко от дома, в адской кромешной тьме, где человеческие сердца неизбежно слиплись в комок, лишь вера в Господа Бога, в Иисуса Христа, не давала Марфе умереть. После освобождения торопилась она к единственной и любимой сестренке.

Сестра не сразу узнала когда-то белокурую, шуструю девочку, а как узнала, несказанно обрадовалась! Но в семье сестрин голос был самый последний, поэтому загоститься у милой Люсеньки не пришлось, а пришлось по-скорому уезжать.

— Куда же пойдешь ты? — ломала руки сестрица.

— Не волнуйся за меня, не волнуйся! — целуя родимую душу, шептала Марфа. — Едут уж за мной!

Как знала она, что передав смоленский адрес последней весточкой сыну, распорядился Иван Прокопьевич разыскать ее, и, выполняя волю отца, не мешкая, послал священник за молитвенницей доверенного человека. Так и очутилась Марфушка в Коломне.

— Похож на родителя, очень похож! — крепко взяв батюшку, проговорила старушечка, почти вплотную приблизив лицо Василия к своему.

За годы заключения превратилась улыбчивая Марфа в древнюю старуху, хотя возрастом ей было не более сорока лет от роду. Ничего не осталось в ней девичьего, а лишь мудрость да набожность в каждом движенье. Слабые глаза ее в последний раз углядели сына Ивана Прокоповича, чтобы наконец ослепнуть, чтобы не мешала тягучая явь вглядываться туда, где простой человек не мог ничего различить.

— Никита Сергеевич! — раздался из трубки радостный голос.

— Я!

— Грохнули американца над Японским морем! Почти до Владивостока, подлец, долетел! — кричал Булганин. — Уйти пытался, но наши ястребки его накрыли!

— Молодец, Николай! Дали гадам по мордасам! — обрадовался Хрущев. — Нечего по нашему небу летать! Бей их, Коля, бей, не жалей!

— Вершинин Никита, молодчина! — ликовал маршал.

— Поздравь его от меня!

— Обязательно поздравлю.

— А Голованов что?

— Индюк надутый! — фыркнул Николай Александрович. — Академию Фрунзе возглавил, а все недоволен. Я ему и «ЗИМ» оставил, и правительственную связь.

— Я б его и из Академии под зад ногой, а ты — связь!

— Через годик, Никита Сергеевич, через годик! Слишком много за него ходоков.

— Молотов с Кагановичем? — ехидно выговорил Хрущев.

— Он им как родной.

— Мне тоже как родной, — причмокнул Никита Сергеевич. — Только я его не люблю!

— Вечно ты отшучиваешься!

— Ну, через годик, так через годик, — примирительно согласился Хрущев. — Мы с тобой, Николай, никуда уходить не собираемся.

— Не собираемся! — молодцевато подтвердил Булганин.

— И не уйдем! — повысив голос, пообещал Никита Сергеевич. — Значит, усрались американцы?

— Усрались! — прогудел министр Вооруженных Сил.

Сегодня Никите Сергеевичу передали очередной том Большой советской энциклопедии, посвященный СССР. Более двадцати тысяч статей краткой информации о молодой, но уже великой стране Советов содержал этот увесистый фолиант. Хрущев взял книгу в руки, открыл и начал читать:

«СССР — Союз Советских Социалистических Республик занимает большую часть Европы, северную и среднюю части Азии. Территория СССР располагается в трех широтах земного шара, она представляет собой сплошной огромный массив и не имеет себе подобных. Территория СССР — более 22 миллионов квадратных километров.

СССР — государство, образованное на основе добровольного объединения шестнадцати равноправных республик, возникших на территории бывшей Российской империи: Российской Федерации, Украины, Белоруссии, Молдавии, Карелофинской республики, Эстонии, Латвии, Литвы, Казахстана, Грузии, Армении, Азербайджана, Туркмении, Киргизии, Таджикистана и Узбекистана.

СССР демократическое государство высшего исторического типа, где все принадлежит народу».

Смеркалось, жасминовые кусты обступала тень. Только-только вспыхнувшие фонари были неяркими, расплывчатыми в бледно-сиреневых, робких сумерках. Теплый ветерок вздыхал, поглаживая пышную листву и, как шаловливый щенок, укладывался спать на крыльце, перебирая непонятно откуда взявшиеся там одинокие лепестки.

— Ну что, Нинуля, пройдемся? Смотри, небо какое красивое — словно волшебным огнем горит! — ласково обнимая жену, проговорил Никита Сергеевич.

Они стояли на террасе и смотрели на гаснущий закат.

— Лето кончается, Никитушка!

— Кончается, моя дорогая!

Нина Петровна, взяла любимого супруга под руку, и они двинулись по тропинке.

— Яблоками пахнет! — оглядывая сад, куда привела дорожка, сказал Никита Сергеевич.

Он оставил жену, подошел к ближайшему дереву и стал подбирать с земли опавшие яблоки.

— Никитушка, лучше с ветки сорви!

— Нет, Нина, эти самые зрелые, потому и упали.

Хрущев протер одно, почти прозрачное яблочко носовым платком и надкусил.

— Замечательное! Прямо мед!

Осмотревшись, он подобрал другое, тоже обтер и протянул жене.

— На-ка, попробуй!

Нина Петровна откусила.

— Разве не мед? — улыбался Никита Сергеевич.

— Мед, но лучше с дерева рвать.

Хрущев набрал с десяток крупных яблок и выложил на край дорожки.

— На обратном пути заберем, сок сделаем. У нас давилка есть?

— Есть.

— Жалко, что столько добра пропадает. Надо ребятам с охраны сказать, пусть берут.

— Да они и так за яблоками сюда приходят, — рассмеялась Нина Петровна. — Ты что, думаешь, мы им запрещаем?

— Ничего я не думаю, просто яблоки жалко. Из яблок и варенье замечательное получится, и сок, а если высушить, на компот пойдут. Никак не научимся ко всему по-хозяйски относиться! — расстраивался Никита Сергеевич.

На небе вспыхнули первые звезды. Супруги повернули к реке. Воздух звенел кузнечиками, мошками, где-то вдалеке гулко отозвалась кукушка.

— Кукует! — прислушался Никита Сергеевич.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть… — стала считать «ку-ку» Нина Петровна.

— Не считай, — остановил муж, — что на роду написано, то и случится, никакая кукушка не исправит. Давай лучше вечер слушать. Чуешь, какая благодать?

Было чудесно. Повсюду звенела чуткая девственная тишина Подмосковья. Пара не торопясь спустилась к реке. У мостков, в мелкой, поросшей камышами заводи, покоилась одинокая лодка.

— Наша? — спросил Никита Сергеевич.

— А чья? — удивилась жена.

Он толкнул лодочку ногой. По воде побежала рябь.

— Давай уплывем, Ниночка, далеко-далеко, на край света! — с придыханием проговорил Никита Сергеевич, и смело шагнул вперед. Под его грузным весом суденышко заходило ходуном и накренилось, но Хрущев удержал равновесие.

— Иди ко мне! — позвал он жену.

Женщина заторопилась к мужу. Лодку сильно качнуло.

— Испугалась? — Никита Сергеевич бережно поддерживал любимую, пока она устраивалась на корме, сам же уселся посередке. Так они и сидели друг против друга, продолжая держаться за руки.

— Хорошо как! — сказала Нина Петровна и прислушалась.

Тысячи ночных звуков — голоса птиц, насекомых, плеск реки, шум деревьев и шелест трав, смешиваясь с запахами уходящего лета, завораживали.

— Сказочно! — прошептал супруг.

— Смотри, звезды на небе яркие-яркие, а луна какая!

Никита Сергеевич, прищурившись, посмотрел на небо.

— Глаза уже не те, Нинуля, но луну отлично вижу! — вдыхая сочный воздух заливных лугов, проговорил муж и начал читать стихи:

— А жизнь — живая, — улыбнулась женщина.

— Да, живая, — подтвердил Никита Сергеевич. — Живая жизнь, звонкая, прекрасная. А мы это чудо топчем, деремся, завидуем, предаем друг друга! Неужели так в мире установлено? Надо ли все это насилие? Кому? Зачем? Я, Нина, думаю, как людям помочь, как лучше сделать? Помогаю, чем могу, искренне, бескорыстно, но потом часто огорчаюсь — многие портятся, испытаний не выдерживают, мельчают. Не все, конечно, далеко не все, но многие, — вполголоса добавил он. — Страшно за них, несчастных, запутанных в человеческих страстях. Как их перевоспитать?

— Как ты их перевоспитаешь, Никита? — вздохнула жена.

— Сразу не перевоспитаешь, а постепенно можно. Очень устали люди от горя, натерпелись, измучили их ломовая работа, недоедание, нищета, страх. А как человек голову приподнял, из темной ямы выбрался, огляделся, приосанился, так уже о себе мнения сложить не может. Добро и зло в человеческом сердце рядом поселились, и, если верит человек в добро, живет добром, тогда добро в сердце побеждает, а если нет — мрак кромешный! За пазухой у людей зла хватает. Почему в человеческом сознании мерзости-пакости заводятся и людское вытравляют? За добро очень бороться приходится, — говорил Никита Сергеевич. — Мы в отношениях мало стесняемся. К сожалению, поход к добру часто через зло лежит, — грустно заключил он. — Вот и у меня тоже.

— Нет, Никита, у тебя сердце доброе!

— Сердце доброе, а мысли злые! Нельзя мне быть добрым, Ниночка, съедят, растерзают.

— Нет, Никитушка, у тебя добра хватит, ты мужайся, со злом борись. Умей прощать, и тебе простится!

— Ох, Ниночка, как тяжело, как тяжко на сердце, моя родненькая!

На улице стало совсем темно, только где-то далеко-далеко, у самого горизонта, тонюсенькой полоской обозначался багровый след заката.

— Село солнышко, — огорчилась Нина Петровна.

— Се-ло! — протянул Никита Сергеевич. — Давай, милая, выбираться.

Очень осторожно, стараясь как можно меньше раскачивать суденышко, он переступил на мосток и протянул жене руку.

Нина Петровна легко, как девочка, спрыгнула на берег.

— Вот какие мы с тобой отважные!

— Нечего сказать, отважные! — рассмеялась Нина Петровна, — лягушек и комаров распугали. Пошли домой!

— Пошли.

Дорожку освещали редкие фонари. В их робком блеске идти было таинственно. Разросшиеся кусты иногда почти полностью закрывали расплывчатый свет, но его блеклые пятна так или иначе пробиралось под ноги указывая направление.

«Ку-ку, ку-ку, ку-ку», — опять закуковала кукушка…

— Илюша как? — спросил Никита Сергеевич.

— Постоянно со щенятами возится, любит зверей.

— Вот умница! — умилился отец. — Знаешь что, давай сводим детей в Уголок Дурова? Пусть зверям порадуются.

— А ты с нами пойдешь? — взглянула на мужа Нина Петровна.

— Обязательно!

Никита обнял свою Нину, и они в обнимку поднялись на крыльцо.

Леонид Ильич Брежнев поднялся к себе в квартиру. В помещении было душно, все окна наглухо закупорены.

— Надо свежего воздуха глотнуть! — раскрывая окно за окном, приговаривал Леонид Ильич. Он так и жил один, ни жена, ни сын, ни дочь в Москву не приехали. Правда, сын к десятому обещал быть, а Виктория сидела в Днепропетровске, дожидаясь Галю, дочь завалила экзамен по физике и сейчас готовилась его пересдавать. В ближайшее время и супруга обещала явиться.

— Еще неизвестно, надолго ли я в Москве, — невесело вздохнул Брежнев.

Сегодня в Министерстве Вооруженных Сил собирали начальников, Жуков поставил вопрос о кардинальном перевооружении армии, именно об этом должен был пойти разговор, но Брежнева на совещание не позвали.

«Мне не идти?» — обреченно спросил он помощника начальника Главного политического управления.

«В списке вас нет!» — холодно ответил тот бывшему Секретарю Центрального Комитета.

«А если я без списка приду?»

«Не стоит!» — безапелляционно проговорил полковник.

«Пропадите вы здесь пропадом!» — выругался генерал и, не дожидаясь шести часов, уехал домой.

Не доехав квартал до дома, велел остановить «ЗИМ» возле магазина. Как-то по-стариковски, охая, медленно двигаясь, хотя был далеко не стар, выбрался из машины и направился в гастроном. К прилавку стояла очередь. Леонид Ильич встал в конце. Очередь была небольшая, перед ним оказалось всего четыре человека. Дедушка, стоящий впереди, приглашая военного рукой, хотел пропустить генерала вперед, посторонился, освобождая место:

«Проходи, товарищ, генерал!»

«Спасибо, отец, я не тороплюсь!» — ответил военный и доброжелательно похлопал старичка по плечу.

Старикашка был польщен. Наконец Леонид Ильич оказался у прилавка. Он попросил банку бычков в томате, банку крабов, крабами была заставлена вся огромная магазинная витрина и батон хлеба.

«Сумки нет, может, завернете во что?» — попросил продавщицу военный.

Продавщица оторвала от грязного цвета рулона солидный кусок бумаги, и ловко завернула покупки:

«Пожалуйста!»

На улице, махнув водителю, чтобы тот уезжал, Брежнев направился к дому.

— Напиться, что ли? Куда бежать, к кому проситься? Сяду на лавку и напьюсь!

Зазвонила вертушка.

— Никита? — прозвучал в трубке знакомый голос.

— Да, Николай Александрович, внимательно тебя слушаю!

— Еще один американский самолет завалили! — радостно сообщил Булганин.

— Так им, сукам! — обрадовался Хрущев.

— Может, Вершинина отметим? — предложил министр Вооруженных Сил.

— Обязательно.

— А как?

— Звание Главного маршала авиации дадим! — не задумываясь, предложил Никита Сергеевич.

— Можно!

— А тебе, Николай Александрович, орден Ленина полагается.

— Орден Ленина! — с придыханием протянул министр. — Первый будет!

— Тебе бы, Коля, с речью выступить, в газетах помелькать, — наставлял Хрущев. — Ты на премьера идешь, забыл? Нахваливай на всех углах Вершинина, чтобы и самому в центре внимания оказаться!

— Я думал, ты про мое премьерство позабыл.

— По-твоему, я трепло?

— Не сердись! Думал, ты сам в премьеры метишь.

В трубке воцарилось молчание. Потом голос Хрущева ответил:

— Мы как договаривались? Я — Первый Секретарь, ты — председатель правительства, забыл?

— Такое разве забудешь!

— А что языком мелешь?!

— Волнуюсь, — признался Булганин.

— Ты не вол-нуй-ся! — по слогам выговорил Хрущев. — Как думаешь, Маленков на Пленуме меня не опрокинет?

— Твою кандидатуру Президиум одобрил, — отозвался Николай Александрович. — Я сейчас Егору звоночек выдам.

— Не звоночек, а лучше съезди. В этом деле подстраховаться надо! — наставлял друга Никита Сергеевич.

— Для Маленкова ты лучший вариант. Он тебя не так, как старперов, бздит.

— Все равно, поезжай, потереби его! — не успокаивался Хрущев. — Мы с тобой, Коля, как братья, друг друга выручать должны, иначе пропадем!

Учебный год Сергей провел блестяще, даже летом он не переставал заниматься, приезжая в институт как на работу. Он сделался завсегдатаем институтской библиотеки, для него даже зарезервировали там персональный стол у окошка. Через пару месяцев уже никто не спрашивал, почему стол занят — все уже знали, что этот стол Хрущева, ведь студент-отличник непременно приходил в библиотеку и сидел над книгами. Профессора, у которых занимался Сергей Никитич, а именно так стали величать прилежного молодого человека, относились к нему с неподдельным уважением.

— Я думал, Хрущев-старший случайно в руководство попал, — делился с коллегами заведующий кафедрой сопротивления материалов профессор Дронов, а смотрю на его сына и понимаю — Хрущевы народ головастый.

— Согласен, Борис Николаевич, абсолютно согласен! Сергей и на моей кафедре бывает, — отозвался профессор Богомолов, стоящий у истоков организации космической связи. — Такой целеустремленный парень далеко пойдет.

— И ведь надо же, как его воспитали, совсем не избалован! Ко мне на занятия сын министра транспортного строительства приходит, так ничего не хочет делать! Амбициозный. Я ему ставлю ему «неуд», а он противно улыбается: мол, все равно оценку на хорошую переправите!

— Не была бы у нас директором Валерия Алексеевна, так бы и было, приказывали бы, и ставили бы.

— Ей хрен прикажешь! — хмыкнул лысоватый завкафедрой. — Маленкова кому хошь голову отгрызет!

За избрание Никиты Сергеевича Хрущева Первым Секретарем Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза Пленум проголосовал единогласно, хотя обсуждение на Президиуме прошло не гладко. Молотов, который после ареста Берии возомнил себя на особом положении, менторским тоном заявил:

— Зачем партии Первый Секретарь? Давайте вести Президиум по очереди, а руководство текущей работой оставим Хрущеву.

Каганович обеими руками уцепился за молотовское предложение:

— Сегодня первого секретаря изберем, завтра переименуем в Генерального — и прощай, партийная демократия! После смерти Сталина условились партией коллегиально управлять!

— Никита Сергеевич и так работой перегружен, — поддержал Ворошилов. — Помимо обязанностей по руководству Секретариатом ЦК Хрущев курирует Москву, Московскую область и Украину.

— Первый Секретарь не Генеральный! — выпалил Никита Сергеевич. — Первый Секретарь нужен для порядка! А государством мы и так сообща управляем, у нас без решения Президиума ни одно серьезное дело не обходится!

Спас положение Маленков, он безапелляционно заявил:

— Первый Секретарь нужен. От этого авторитета у партии прибавится и порядка станет больше.

Маленков страшно не хотел бузы, которую могли поднять Хрущев с Булганиным. К тому же председатель правительства чувствовал, что Молотов и Каганович все упорнее наступают на пятки и не ровен час вышибут его из премьерского кресла, а иметь Хрущева в качестве противовеса было неплохо.

После Пленума Молотов и Каганович сразу уехали. А Булганин, Жуков и Микоян утащили Никиту Сергеевича на первый этаж, в столовую, где по-быстрому организовали стол. Маленков тоже пришел пожать руку в неофициальной обстановке. Вспомнил, как в тридцать шестом жили с Никитой по соседству в Померанцевом переулке, особняк Маленкова — справа, а Хрущева — слева; как вечерами пили чай и обменивались мнениями.

«Тогда Хрущев был наивный глупыш!» — подумал Георгий Максимилианович, но, подняв рюмку, заговорил о его неукротимой энергии и неудержимой работоспособности. Посидев с полчаса, председатель правительства под благовидным предлогом удалился.

— Егор скоро сам себя перехитрит! — глядя вслед премьеру, заключил Булганин.

— Индюки с нами не пошли! — хитро заулыбался Жуков.

— Здорово ты, Никита Сергеевич, за сельское хозяйство врезал. Дал, так уж дал! — хмыкнул Микоян.

После выборов первого секретаря на Пленуме перешли к обсуждению многочисленных провалов в сельском хозяйстве, и, как следствие, катастрофических перебоев с продовольствием. Хрущев не удержался, всыпал правительству по первое число, прямо взорвал зал. Министра сельского хозяйства опустили ниже плинтуса, на место Бенедиктова был взят Лобанов. Сейчас, сидя за столом, подробности смаковали.

— Вы же знаете, ребята, люди еще живут впроголодь, а наш премьер не чешется, одни общие фразы: «Подумаем. Надо искать новые подходы. Будем перенимать прогрессивный опыт» и прочая белиберда! На местах сплошное разгильдяйство, да подхалимаж! Куда премьер ни придет, все на цыпочках бегут, пылинки сдувают — одно жополизство! Поневоле с ума сойдешь. А сельское хозяйство в загоне. Ты сядь, собери министров, секретарей обкомов, госплановцев, дай «цэу», назначь ответственных, и — вперед! Кто мешает? Видать, ясности в голове председателя правительства нет, план мероприятий для Маленкова еще не написали, вот и думает он, какими бы словами подоходчивей ничего не сказать, но чтобы на слуху убедительно вышло!

— Засвидетельствовать Маленкову почтение люди в очередь становятся, — подтвердил Анастас Иванович. — Встречи с хлебом-солью, с пионерскими концертами — голова кружится!

— Точно так, — поддержал Шепилов. Главного редактора газеты «Правда», тоже позвали на рюмочку.

— Егор хитромудрый, — определил Булганин. — Он до сих пор решает, к какому берегу пристать!

— Они с товарищем Молотовым о делах мирового масштаба мыслят, о высокой международной политике, — высказался Микоян. — Скоро с нами, с голозадыми, никто здороваться не будет, а они Европу с Америкой учить надумали!

— Давайте, что ль, выпьем? — устал вертеть в руках бокал Булганин.

Серов, который скромно сидел с края, подскочил и стал разливать.

— Дорогой ты наш Никита Сергеевич! — высоко подняв рюмку, начал Анастас Иванович. — Разреши нам тебя, нашего друга, поздравить с избранием на высокий пост!

— А он еще и красотку в Президиум протащил! — имея в виду Фурцеву, заулыбался Георгий Константинович.

Екатерину Алексеевну на этом же Пленуме ввели в состав Президиума Центрального Комитета, а накануне избрали первым секретарем Московского городского комитета партии.

— Без баб — никуда! — авторитетно заявил Булганин.

— А твоя Фурцева ничего, еще не антиквариат, ухоженная бабенка! — лукаво подтолкнул виновника торжества Жуков.

Все посмотрели на Никиту Сергеевича.

— Чего уставились? Правильно сказали — стоящая баба, и сама ничего, и в голове мысли, а не пустой звук! Должны же в руководстве быть женщины, не одним же нам со страшными рожами в газетах мелькать!

Булганин насупился.

— Я тебя, Николай Александрович, в виду не имею. Это только мы крокодилы кривомордые, — поправился Никита Сергеевич. — Я там, ну, товарищ Микоян немного, и прочая нечисть.

За столом расхохотались.

— Так что Катя к месту придется. При ней и наши филины, особенно Каганович, артачиться меньше будут.

— Горбатого могила исправит! — не согласился Жуков.

— Хватит философствовать! — прервал Булганин, и высоко вскинул фужер. — За Первого Секретаря Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза, товарища Хрущева. Наше троекратное…

— Ура! Ура!! Ура!!!

Алексей ждал ее на выходе станции метро «Библиотека Ленина», теперь он обязательно встречал Раду после занятий и провожал домой. Между ними давно завязались особые отношения, которые неизбежно возникают между юношей и девушкой, и которые величают головокружительным словом Любовь!

У Рады действительно кружилась голова от одного вида своего избранника, она в него по уши влюбилась. Алексей Иванович Аджубей был старше на целых шесть лет, и казался совсем взрослым мужчиной.

Алексей обнял и поцеловал девушку. Она счастливо прижалась к нему. Так, прислонившись друг к другу близко-близко, постояли они минуту, а потом, чинно, как все люди, пошли к радиному дому. Как ей хотелось не отпускать его, утянуть с собой! Безумно хотелось!

Перед «Военторгом» повернули вправо — и вот тот самый красный дом за кованым забором. Алексей обычно провожал до ворот, а дальше Рада шла одна, но на этот раз, девушка удержала его руку и проговорила:

— Зайдешь на чай?

— Зайду! — согласился Алексей Иванович, и они направились к подъезду.

В это самое время в ворота въезжал автомобиль Валерии Алексеевны Маленковой, которая внимательно оглядела увлеченную пару, особо пристально смерила взглядом импозантного молодого человека, держащего дочь Никиты Сергеевича за руку. Уже второй раз пара попадалась ей на глаза.

Машина опередила их, остановилась, и из распахнутой двери появилась лучшая подруга мамы.

— Здравствуйте, Валерия Алексеевна! — поздоровалась Рада.

— Здравствуйте! — прилежно закивал Алексей.

— Здравствуйте! — сухо ответила Маленкова и холодно посмотрела на влюбленных.

Подполковник Кириллов, прикрепленный, предупредительно распахнул перед хозяйкой дверь в парадное. Рада и Алексей проскочили в подъезд первые и припустили на третий этаж.

— Теперь про нас узнают, — прошептал Алексей.

— И пусть!

Здание Центрального Комитета на Старой площади стояло лицом к живописному скверу, но сейчас сквер этот выглядел совершенно не живописно — третий день шел то ли дождь со снегом, то ли снег с дождем. Полуснежная-полумокрая взвесь сыпалась с неба на дорогу и таяла, оставляя вместо себя раскисшую неопрятную бугристость. Листья с деревьев облетали и облетали, и, несмотря на то что дворники старательно выметали дорожки, добела выскребали шершавый асфальт, ругаясь, грузили тачки и вывозили обезображенную холодом листву с глаз долой, ее жухлые, изорванные остатки налипали на асфальт, цеплялись к лавочкам, фонарям, урнам, к стволам вековых деревьев, передавая озябшему бульвару цвета неопрятной охры. Ждали снега, чтобы снег стер истлевшие цвета осени, растворил облупившееся пространство, освободил от серо-коричневой накипи воздух, очистил сердца, обелил мысли, чтобы, наконец, прояснилось.

С пятого этажа Никита Сергеевич смотрел на унылую улицу и качал головой — промозгло, сиротливо, грустно. Ощущение безысходного увядания природы угнетало и обескураживало. Здесь, на Старой площади, Хрущев решил сосредоточить центральную власть. Ни одно значимое решение не должно приниматься без участия партии, в этом он был совершенно убежден. Партия власти, единственная партия в стране, должна управлять всеми и каждым. На деле же происходило обратное: власть, как вода, минуя коридоры Старой площади, перетекала в Совет министров, к председателю правительства Маленкову, к его заместителям, к министрам, к руководителям республик, краев и областей, и нечем было эту головокружительную власть удержать. Самое опасное, что многие чувствовали тот невидимый поворот, держали нос по ветру и проходили мимо ЦК, торопясь в Кремль. Двери на Старой площади открывались реже и реже.

Новоявленного Первого Секретаря навестил Микоян, уселся напротив и стал рассказывать об Индии, откуда только вернулся. Рассказал, что договорились с индусами о строительстве мощной гидроэлектростанции, вспоминал, как встречали, как катали на слонах, с каким триумфом провожали, жалел, что в делегации не было Маленкова.

— Неслучайно англичане столько лет за Индию воевали. Индия не просто государство, а по сути — часть света, густонаселенная, по потенциалу не менее значимая, чем Китай. Дружба с Индией сулит огромные перспективы, — подытожил Анастас Иванович. — А мы приехали наскоком и уехали, как-то по-быстрому, нехорошо!

Слушая Микояна, Хрущев мрачнел:

— Интересное дело получается, мы, члены Президиума Центрального Комитета, а про международные дела ни ухом, ни рылом! Молотов внешнюю политику узурпировал и один командует. Мы ему кто — шавки?!

— Успокойся, Никита Сергеевич! Я только мнение высказал, а не для того чтобы кого-то поссорить.

— Не могу успокоиться! Вот и ваша поездка в Индию мимо прошла. Кто о ней что знал? Кто подсказал, что на Индии следует сосредоточиться? Никто! В общих словах, мимоходом, сообщили, что туда делегация полетит.

— Молотов Маленкову ситуацию обрисовал.

— Обрисовал! — присвистнул Хрущев. — Маленкову надо, чтоб к нему чаще заходили, чаще кланялись, хвалили и задушевно смотрели в глаза — вот что Маленкову надо! А мне надо в курсе дел быть, особенно международных! Кто кричал, что все решаем совместно? Они первые кричали, Маленков да Молотов! А на деле, что? Вот ты министр торговли, так мы тебя каждую неделю слушаем, вникаем в детали. По торговле, Анастас, у нас яростные споры возникают, а торговля — это будничные дела, обычные. А Маленков с Молотовым запрутся, келейно пошушукаются и молчок. Что обсуждали, какой вопрос, что решили, зачем? Неясно! Раньше Сталин внешнеполитический курс устанавливал, никто нос туда не совал, а теперь у нас сразу два Сталина завелось. Молотов — Сталин, и Маленков, само собой. Скоро каждый на своем участке Сталиным заделается, и тогда что получится? Бардак получится, одни Сталины, руки в брюки, разгуливать будут! Ну, разве не прав я, Анастас?!

Хрущев возмущенно вышагивал по кабинету. Анастас Иванович перестал улыбаться.

— Что в мире творится — не разобрать, одни перешептывания! Ангола против империалистического ига войну с французами ведет — об этом нет подробностей! Египет короля сбросил, что там, в Египте, кого спросить?! — заводился Никита Сергеевич. — Теперь в Дели делегация отправилась, и, как обычно, мимо это дело проскочило, вроде среди нас есть члены Президиума второго сорта!

Хрущев остановился перед Микояном.

— Вот я и спрашиваю: зачем нам такой министр иностранных дел, когда только один он знает, что в мире происходит и какая у нашего государства позиция?! Не нравится мне подобная практика! — он резко развернулся, убежал за свой стол и продолжал уже оттуда: — А так бы сообща ситуацию в мире разобрали, посоветовались, точки зрения высказали, глядишь, и золотую б середину нашли. Не получается, так как товарищ Молотов самолично решение принял! Ну не анекдот ли?

— Я, Никита Сергеевич, в международной политике не силен, — уклончиво отозвался Микоян.

— Поэтому и не силен, что как слепой, ничего не видишь! Если мы могучее государство строим, должны отбросить личную неприязнь, обиды, подозрения, должны вместе общее дело делать, на совесть, чтобы перед людьми краснеть не пришлось! А у нас получается: «А это хто такие? — на молотовский манер выговорил Хрущев. — Пусть лучше лапти плетут, а великие дела мы сами переделаем! Нечего со свиным рылом да в Калашный ряд!» Это про нас, — горько вздохнул Никита Сергеевич. — Мне, Анастас, такое положение надоело, я бунт подниму!

Микоян ничего не ответил, но Хрущеву и без того было ясно, что тот с ним согласен.

— Ты, Никита Сергеевич, маятник не раскачивай.

— Да я уж и что качать не знаю! На прошлой неделе Громыку встретил, два часа с ним проговорил. Он мне про Египет рассказал и про Анголу. Ничего мы с тобой не знаем!

— Не скажи, про Корею в курсе.

После поражения Японии во Второй мировой войне дележ Кореи был простой и нехитрый: с одной стороны — Советы, с другой — американцы. Так и разрезали ее по тридцать восьмой параллели. Северная часть досталась СССР, Южная — США. Раздел на две половины простым корейцам не нравился, тем более, что дележ был жестким, с образованием железной границы, исключающим даже родственные свидания. Переписку и ту практически ликвидировали. Предводитель Северной Кореи Ким Ир Сен, тот самый, кто за несколько лет партизанской борьбы против японцев снискал в народе большой авторитет, убедил Сталина предоставить ему оружие, продовольствие, деньги и военных специалистов, с тем, чтобы собственной армией перейти границу, вторгнутся на американскую половину и повести наступление на Сеул.

Ким Ир Сен доказывал, что сейчас самое время объединить Корею под социалистическим флагом, что победа будет быстрая и легкая. Он утверждал, что южные корейцы готовятся атаковать север и требовалось их опередить. Последний аргумент встревожил Сталина, но открыто вступать в войну генералиссимус не спешил. Сталин передал северокорейской армии всевозможное устаревшее вооружение: танки, пушки, пулеметы, уговорил Мао Цзэдуна поддержать военную компанию, чтобы руками китайца ковать победу. Огромным фактором успеха явилось то, что в авангарде наступления шли ударные части, состоящие из китайских корейцев, закаленных в боях гражданской войны и антияпонского сопротивления в Китае, имевшие немалый боевой опыт, в отличие от подразделений наспех сколоченной американцами южнокорейской регулярной армии.

Наступление было стремительным, войска Ким Ир Сена заняли Сеул и дошли до Пусана, но тут очнулись американцы, высадили в тылу северян массированный десант. Прекрасно оснащенная армия США отбросила упоенных эйфорией победы северокорейских солдат, американская авиация господствовала в воздухе. Ким Ир Сен паниковал. В срочном порядке Сталин перебрасывает Ким Ир Сену 16 истребительных эскадрилий с опытными летчиками, ведь за короткий срок обучить корейцев летать не представлялось возможным, а без поддержки «воздуха» война была бы проиграна. Советским пилотам дали корейские имена и строго-настрого запретили говорить в радиоэфире по-русски.

Сталин убедил Мао Цзэдуна открыто вмешаться в конфликт, хотя существовала опасность, что Соединенные Штаты применят ядерное оружие, на чем до пены у рта настаивали американские генералы. Но в случае вступления в войну Китая это стало бы делом бессмысленным — из за необъятной китайской территории и многочисленного, можно сказать, несметного населения. Но Мао Цзэдуна не надо было уговаривать, он считал, что «схватка с тигром» неизбежна, и тактически верно было бы устроить сражение в гористой местности, что лишило бы американцев главного козыря — тяжелой техники. Москва вооружила десятки китайских дивизий, теперь и в Корею оружие шло самое новое и совершенное. Москва тайно выслала на фронт военных специалистов: артиллеристов, минеров, картографов, связистов, штабных офицеров, бесконечные вагоны с амуницией, боеприпасами, продовольствием, медикаментами, цистерны с горючим, и, конечно же, Сталин не скупился на деньги. Вождь считал разумным поддерживать корейскую войну. Его целью было создание на полуострове тотального напряжения для максимального оттягивания туда сил и средств Соединенных Штатов и их союзников. И хотя генералиссимус выступал за равное распределение бремени войны между СССР и Китаем, основные тяготы все-таки легли на плечи Мао Цзэдуна.

И Сталин и Мао Цзэдун бредили о мировом господстве, а господства без войн не бывает. Война в Корее получилась зверская, увязли в ней все: и Соединенные Штаты, и их соратники англичане, и красный Китай, и покорный отцу народов Советский Союз. Но самым несчастным в этой войне оказался корейский народ. Северную Корею сровняли с землей. На нее было сброшено бомб больше, чем за все время на гитлеровскую Германию. Американские летчики возвращались на базы, не отбомбив, и, пожимая плечами, объясняли начальству, что на земле не осталось ни одного живого места. Бомбы, мины, гранаты, пули изрыли землю вдоль и поперек, мирное население наполовину уничтожено, экономики нет, сельское хозяйство не ведется. Не один десяток лет понадобится изувеченной стране, чтобы подняться на ноги.

В начале лета 1951 года войска противоборствующих сторон перешли к позиционной борьбе по линии боевого соприкосновения проходившей в районе 38-й параллели. Воюющие стороны пришли к выводу о бесперспективности боевых действий и пробовали вести переговоры о перемирии.

В результате Корейской войны Мао Цзэдун приобрел большой вес на международной арене. Он показал не только китайскую силу, но и доказал, что во главе этой неудержимой силы стоит жесткий и бескомпромиссный властитель. Китайская армия остановила американцев, переговоры не дали конструктивных результатов, а значит, война затягивалась, Сталин не отдавал команду ее прекратить, и истерзанные с обеих сторон солдаты стояли с оружием наперевес, готовые убивать.

После смерти генералиссимуса, прямо на похоронах, Чжоу Эньлай обсудил с Молотовым и Маленковым возможность прекращения боевых действий. Война измотала Китай, да и Советский Союз понес ощутимые расходы. Ни Молотов, ни Маленков не видели смысла в продолжении корейского конфликта.

— Одна путаница в международной политике! — не успокаивался Хрущев. — С Кореей кашу заварили, с югославом поссорились, Китай — открытая книга, без начала и конца, а про Европу с Америкой я подавно молчу. Как жить будем, Анастас?

— Ты, Никита, не горячись.

Хрущев обиженно поджал губы.

— Тебе без внешней политики работы мало? — поинтересовался заместитель председателя правительства.

— Мало! — огрызнулся Хрущев.

— Не спеши, Никита, отрегулируем.

— Заели умники!

— Может, на рыбалку съездим? — переменил тему Анастас Иванович. — Отдыхать тоже надо, не сдохнуть же в кабинете, обложившись бумагами. Булганина прихватим.

Хрущев остыл, он выплеснул наболевшее, разрядился.

— Лучше на охоту, что глупую рыбу ловить? Сидишь на берегу как дурачок, клюнет — не клюнет! — пробурчал он. — Охота лучше, там и азарт, и риск — вдруг секач на тебя попрет! — уставился на собеседника Первый Секретарь. — Притаился в засаде, а ушки на макушке! — всем своим видом перевоплощаясь в охотника, изображал Никита Сергеевич: — А рыбалка — дурость!

— Я зверей убивать не умею, — ответил Микоян.

— Звери-и-и! — ехидно протянул Хрущев. — Настоящие звери, Анастас, среди людей разгуливают! — Никита Сергеевич с лукавой улыбкой похлопал Микояна по плечу.

Солнце садилось, в помещении сделалось сумрачно. Хрущев поднялся и включил свет.

— Так веселей, а то сидим, точно в подземелье! Скорей бы осень кончилась, заела слякоть. — Он сел напротив Микояна. — Знаешь, Анастас, скоро праздник, какой великий?

— Какой?

— Воссоединение Украины с Россией! — просияв, объявил Никита Сергеевич. — Триста лет русские и украинцы вместе! Это знаковое событие. Украина с Россией друг без друга существовать не могут, любовь между народами великая! В войну русские с украинцами плечом к плечу стояли. Им больше других от немца досталось. И сейчас Россия с Украиной впереди — и в труде, и в науке. Неразделимые, родные народы! Сколько героев в землю полегло? А ведь герои Украину с Россией не делили, общая Родина у них — Советский Союз! Знаешь, какой Украина была, когда ее от немцев очистили? — продолжал Хрущев. — Страшно вспоминать. Семнадцать тысяч городов и поселков фашисты до основания разрушили, тысячи деревень сожгли! Только трубы кирпичные указывали, что когда-то тут стоял дом. Одна шестая украинского населения истреблена, больше двух миллионов угнано в Германию на принудработы, заводы и фабрики взорваны, мостов нет. Вот когда за голову хватались! Казалось, невозможно нормальную жизнь в таком бедствии наладить — а взялись и наладили! Вместе с Россией, только вместе с ней!

— И России не меньше досталось, — проговорил Анастас Иванович.

— Поэтому-то без преувеличения говорю — братские народы, родные! Надо нам шумный праздник закатить!

Света плакала. Что она видела за свою недолгую, со стороны казавшуюся бесконечно счастливой жизнь? Ложь? Притворство? Зависть? Ей все завидовали, абсолютно все. Ничего искреннего в жизни ее не было. Стойте! Когда мама была жива, было по-другому, как у всех, но мамы не стало. Свете было всего девять лет. Как мама, ее никто не любил, даже папа, хотя после маминой смерти он был добр и внимателен, гладил девочку по голове, шептал нежные слова, но его постоянно отвлекали, или он куда-то торопился. Отец поручил заботу о детях чужим людям. Мамины родственники, которые раньше часто приходили, стали появляться реже, и скоро куда-то подевались, и никто в доме не мог членораздельно ответить, где они — любимые тети, дяди, почему их нет? Детям внушали, что кто-то уехал в отпуск, кто-то заболел, объясняли, что их еще долго не будет, потом прозвучало, что они плохие люди, очень плохие, и лучше бы их никогда не было на свете, но Света такому не верила. Однажды, услышав про тетю Соню нехорошие слова, разрыдалась, крича: «Замолчите, замолчите! Вы не знаете!» Но тетя Соня так и не появилась. Никто из прежней семьи больше не пришел. И старую обслугу, ту, что набирала мама, сменили, приставили новых воспитателей, горничных, врачей.

«Не уходите, пожалуйста!» — умоляла Света, застав в дверях преподавателя музыки, которого грубо выпроваживал Власик. Никто из прежних работников не вернулся: ни воспитатели, ни учителя, ни шофера, ни уборщицы, да и сам дом, который мамиными заботами стал любимым и желанным, бросили. Зубаловский замок захлопнул двери. Когда машина увозила оттуда детей, Света пристально смотрела на ставшие родными готические стены, смотрела до тех пор, пока автомобиль не выехал за ворота, пока не скрылся из вида поросший мхом кирпичный забор с кривой черепицей, пока знакомые высоченные сосны, часто освещенные солнышком, не потерялись в беспечной зелени одинцовского леса.

Сталинскую семью разместили в Горках-8, на его «дальней» даче. В отличие от Зубалова, она располагалась на берегу Москвы-реки, и, когда сходил с реки лед, грустная Светлана долго вглядывалась в неспешное движение вод, где всегда отражалось небо, громадностью собственной высоты обрушенное вниз, от края до края, захваченное тягучей зеркальной поверхностью.

На «дальней» все было другое, не детское, не настоящее. Кругом ходила незнакомая малоулыбчивая прислуга. Почти сразу в доме появилась старшая, молодящаяся грузинка лет тридцати, которую подыскал Лаврентий Павлович. До этого черноволосая Нино жила в Тбилиси. Говорили, что она дальняя его родственница. Берия убедил отца, что ее присутствие пойдет детям на пользу, так как она — педагог. Как ни старалась воспитательница, она не могла изобразить на своем вытянутом лице не то что любовь, но даже ласку. Лишь на словах, которые всегда были скупы, братик и сестричка вызывали ее сочувствие.

Изо всех сил Нино старалась казаться хорошей, но к детям не могла приспособиться, они ее раздражали. Своих ребятишек у наставницы не было. Проходя мимо зеркала, фигуристая няня поправляла прическу, прихорашивалась в надежде приглянуться Иосифу Виссарионовичу, который иногда, все реже и реже, выбирался проведать Васю и Свету. При виде Сталина Нино млела, краснела, говорила полушепотом, опускала большие, чуть навыкате, глаза, стараясь произвести самое благопристойное впечатление, изумить покорностью, женственной нежностью, магическими очертаниями необъятной груди, прикрытой тонкой батистовой кофточкой, поразить идеальной чернотой длинных вьющихся волос, чаще распущенных, а иногда собранных на затылке в громадный пучок.

Нино всегда выглядела навязчиво броско, видимо это поощрял Лаврентий Павлович, который особо разбирался в женщинах и понимал, что его протеже недурна собой. К счастью, с воспитательницей ничего у Сталина не произошло, и когда Светлана назвала навязчивую командиршу занозой, отец смилостивился и заменил грузинку на высохшую, точно мумия, старушку-литератора. Старушка была куда покладистей бериевской племянницы. Литературу и русский язык она знала досконально, одно плохо: преподаватель неопрятно ела — чавкала, облизывала вилки и ложки, все время из ее рта что-то выпадало, казалось, она ест за троих. Когда педагог отворачивалась, Вася строил ей неприличные рожицы.

И на кухне не с кем было дружить, там периодически меняли штат. Неприятная процедура касалось не только поваров, но и подавальщиц, мойщиц, даже диетсестру, которая определяла полезность и калорийность пищи, заменили. Неизменным на новой даче оставался лишь дядя Сережа, в обязанности которого входило описывать все, что творилось вокруг, — что слышал, что видел. Свои отчеты он передавал куда следовало: один экземпляр поступал к ответственному за сталинскую семью генералу Власику, а другой, нарочным, отправлялся в Москву, на Лубянку, где ложился на стол подполковнику госбезопасности Мухину, кто в присутствии профессора психиатрии зачитывал вслух письмена соглядатая, чтобы врач мог сделать вывод о душевном состоянии не только подрастающих брата и сестры, но и прикрепленных к ним лиц.

Сам Мухин пытался углядеть в подробных описаниях вражеские происки. Видно, поэтому вместо старых на «дальней» появлялись новые работники. Стеречь и оберегать семью Генерального Секретаря было его первейшей обязанностью. С периодичностью в четыре месяца за каждым работником «дальней» устанавливалось скрытое наблюдение, к ним в квартиры ходили законспирированные сотрудники НКВД, невзначай расспрашивали соседей, знакомых, собирали сведения о женах, детях — ведь мало ли что? Раз в месяц подполковник Мухин шел на доклад к министру. Из-за подозрительности и тотального недоверия обстановка в доме стала гнетущей.

Света прилежно училась, упорные занятия отвлекали от тяжких мыслей, слишком рано приходивших в ее маленькую детскую головку. Вася хулиганил, не слушался, совсем не хотел учиться, и отец его регулярно отчитывал, однажды даже пообещал выпороть, но, к счастью, этого не случилось. Светлана была младше брата и росла маленьким запуганным зверьком. Любимой учительницы-немки, которая обучила детей немецкому языку и задержалась при детях дольше других, тоже не стало. Выяснилось, что она дворянского происхождения. Сначала, правда, изобразили, что у Марты Карловны кто-то из близких тяжело заболел и она срочно уехала в Самару, но потом дядя Власик неосторожно выдал секрет про скрытое дворянство. «А в анкете писала — из мещан!» — злорадно пробурчал он. Вслед за остальными неблагонадежными немку отправили в лагерь, туда же бросили милых маминых родственников — за пару лет никого из близких не осталось вокруг.

Школьные подруги боялись Светланы, как огня, они робели в ее присутствии, не говорили ничего лишнего, так им велели строгие охранники, которые ходили за дочерью вождя по пятам. С учителями беседовал лично подполковник Мухин. Его, кстати, никто никогда не видел, ни Света, ни Вася, они лишь знали его фамилию, и часто смеялись над ней — жужжали, изображая мух. Мухин был самым страшным созданием для прилежного дяди Сережи, не выпускающего из рук карандаша. Писака как привидение передвигался по дому и выводил в тетрадке свои скрупулезные каракули. Появляясь в самых неожиданных местах, приходило на ум, что дядя Сережа, обитает где-то под потолком. Шутили, что он умеет раздваиваться, но и его не уберегла такая уникальная способность — однажды летописца недосчитались, видать, слишком вольно он вел свой правдивый дневник!

Вася часто заходил к сестре, вечерами они любили забраться под одеяло и мечтать, представляя, что будет, когда они вырастут: кем станут, куда поедут. Дети мечтали путешествовать, посещать неведомые страны, совершать научные открытия, но больше всего им хотелось общения, дружбы, любви. Закрывая глаза, вернее, когда глаза безысходно слипались, Вася представлял, как он ухаживает за милой девушкой, — в его грезах все девушки были обязательно похожи на маму. Вася был на четыре года старше сестры и хотел поскорее встретить любовь и жениться. Света не высказывалась о личном вслух, но ей тоже грезилась любовь, ведь любящих сердец рядом не осталось, а папа был скуп на слова.

Иногда Сталин устраивал на «дальней» шумные праздники. Летом разжигали большие костры, пели песни, веселились. В праздники хоть как-то оттаивало в груди сердечко. Свету целовала Полина Семеновна Жемчужина, она до последнего дня, до самой последней минуты дружила с мамой. В Полине Семеновне, казалось, таится крупица маминого тепла. Друзья и соратники, приглашенные Иосифом Виссарионовичем на дачу, проявляли к сталинским отпрыскам повышенное внимание, но тепло от них шло другое, дуновение, а не тепло. Самым доброжелательным человеком, приезжающим с папой, Света считала не Маленкова, который завидев детей, неистово махал руками, тиская Свету или Васю, расплывался в улыбке и захлебывался ласковыми словами; не Кагановича, который подолгу засиживался в юной компании, что сразу подмечал всевидящий отец; не Берию, с изгнанием молодой грузинки потерявшего интерес к «дальней» даче; а немногословного Анастаса Ивановича Микояна. И, может быть, к симпатичным людям Света отнесла бы маршала Булганина. Свете он казался хорошим человеком. А папа отдалялся, с каждым днем становился все неприступней, все строже.

Власик привозил за город еду, одежду, книги, все что угодно. Вещей было в избытке, даже слишком много. Света пробовала их раздавать, но вещи на следующий день снова возвращались на свои места, и хотя они были абсолютно не нужны, принимать подарки от детей категорически запрещалось. Чтобы сделать подарок, надо было заранее договориться об этом с Власиком, обсудить его смысл, назначение, необходимость. И если начальник сталинской охраны признавал подарок целесообразным, то привозил в точности такую же вещь, которую Света или Вася хотели подарить, и передавал им в руки: «Дарите!»

Что бы хоть как то освобождать дом от всяческой бесполезности, ненужное периодически собирали и с согласия детей уносили. Но то, что оставалось на «дальней», теперь ее стали называть «детская», пунктуально переписывалось. Генерал Власик не был ханжой, просто такой порядок был установлен вождем.

Школа внесла в жизнь кардинальные перемены — по будням стали жить в Москве, в Кремле. У Светы там была небольшая, очень уютная комната со всеми удобствами, а у Васи — целых три. Все, что поступало извне, доставлялось тем же прилежным Власиком. Власику Сталин верил. Поговаривали, что предназначенное для Сталина и его семьи предварительно заносили в низенький храм, расположенный рядом с белокаменным Успенским собором. По милости правителя этот храм остался нетронутым: под куполом имел фрески, по стенам теснились золоченые иконы, свечи в храме исправно зажигались, а лампады никогда не гасли. Утверждали, что Власик, прежде чем нести что-либо в дом повелителя, заносит все в тайную кремлевскую церковь, под благословение монаха Иллариона, который самозабвенно вычитывал молитвы и кропил святою водой, и одежду, и обувь, и продукты, и книги, и тетради, и кастрюли, и лекарства, и зубные щетки — все, что угодно, спасая Иосифа Виссарионовича и его деток от черного глаза. Поговаривали, что на груди Генеральный Секретарь носил синий сапфир с вделанным по центру алмазом, очень похожий на глаз, волшебным свойством которого было не допускать к Хозяину порчу и лишать силы проклятия. Света и Вася в подобную чепуху не верили, но и спросить отца про это не решались.

Власик появлялся у детей каждый день, кроме выходных, когда их увозили за город. Его визит начинался заученными словами: «Иосиф Виссарионович скучает!» А поравнявшись со Светой или с Васей, продолжал: «Отец просил тебя поцеловать!» Светлана послушно закрывала глаза и подставляла лоб, и начальник охраны слюняво ее чмокал. Поначалу, как только он уходил, она бежала в ванную и с мылом терла мочалкой лицо, не могла переносить прикосновение чужих губ, тем более Власик, несмотря на обилие вылитого одеколона, имел специфический запах. От него пахло как от описавшегося котенка. Но через год Света привыкла и к неприятному запаху, и к обязательному поцелую, и уже не так торопилась к умывальнику, не терла лоб мочалкой с душистым мылом, а лишь умывалась горячей водой.

Последнее время генерал ходил с фотоаппаратом наперевес и фотографировал все подряд. У Светы в спальне лежало восемь фотоальбомов, все они были посвящены ей. Больше никому не дозволялось вторгаться в святая святых — личную жизнь семьи.

Света повзрослела. Она на отлично окончила школу, успешно сдала вступительные экзамены на исторический факультет МГУ. Уроки, школа, все осталось позади — казалось, у девушки растут крылья! Она ощущала на себе дыхание мира, тревожного, влекущего, яркого! И уже весна стала волновать глубже, мечты стали восторженней, смелей, она стала обращать внимание на противоположный пол, замечать, что все вокруг не так серо и однообразно, а наоборот! Что-то включилось внутри, может солнце, наконец, разбудило ее, и девичий смех сделался другим — грудным, мелодичным, трогательным. Все изменилось в девушке: слова, взгляды, манеры, походка. Замечая перемены, отец нервничал, он запретил Власику фотографировать дочь: «Когда надо будет, позову!» Не зря он волновался, любовь не заставила ждать, Света влюбилась.

Ее избранником стал мужчина намного старше. Почему она увлеклась не ровесником? Видно, по тому, что с детства ее окружали взрослые. Избранником стал Алексей Каплер, известный журналист, сценарист, он много писал для кино. В свои неполные сорок он был лауреатам Сталинской премии.

В тот первый вечер знакомства (это было на даче у Васи) Каплер подсел к семнадцатилетней Светлане и долго говорил о новых фильмах, рассказал про книги, шутил, сыпал забавными историями. Он был душой любой компании, мог увлечь совершенно разных людей. Брат просил Лешу написать сценарий фильма о летчиках. В следующую встречу сценарист принес Свете напечатанный на машинке роман Хемингуэя «По ком звонит колокол» и рассказы. Для Светланы Хемингуэй стал откровением, она впервые прочла про объятия, про бесстыдные поцелуи, про то, что делает с женщиной мужчина. В ней клокотали страсти, звонили колокола! Люся, так все называли Лешу, вскружил ей голову — одно прикосновение его рук бросало девушку в жар!

На Васиной даче за сестрой не было слежки, здесь она упивалась свободой, первым объятьем, первым поцелуем.

Света захотела стать актрисой, сниматься в фильмах, играть на сцене — «Зачем я учу скучную историю?» Щеки горели, ей хотелось сразу всего!

«Что за фантазии?! Не морочь голову!» — услышав о планах дочери, резко отреагировал отец.

С этого дня за Светланой незаметно передвигалось полчище охраны.

Первое время она встречалась с возлюбленным у брата, куда чужим ходу не было. Брат всегда защищал сестру и даже когда отец лютовал, вставал на ее защиту. Ей было так хорошо, что захватывало дух! Казалось, по всюду распускались подснежники, в душе звенела музыка, кругом витал томящий зов любви — всепоглощающей, дикой, юной, дерзкой, первой!

В одночасье пришел конец. Стеклянный замок рухнул. Отец грубо отчитал непутевую дочь: «Кого ты нашла?! Он бабник! Он задурил тебе голову!»

Каплера пощадили, не подстрелили «случайной» пулей, когда он приехал с киношниками на передовую, на него не наехал в подворотне автомобиль, не упало сгнившее дерево. Опальный сценарист был обвинен в шпионаже, но за это страшное преступление всего-навсего отправился в ссылку заведовать литературной частью Воркутинского драматического театра.

«Дочь перебесится!» — мрачно сказал Сталин.

Она билась в истерике, кричала, требовала, чтобы Люсю вернули, не трогали! Грозила, что если что-нибудь с ним случиться — она покончит с собой! Но теперь в комнате постоянно находились две женщины, они и ночевали с ней: одна, не смыкая глаз, сидела в кресле напротив кровати, а другая, похрапывая, спала на полу. Они чуть ли не ходили с ней в туалет. Светлана впала в полную депрессию, ее ничего не интересовало, она совсем не улыбалась. Каким-то образом, видно, по заданию отца, от одного из знакомых брата она услышала, что Каплер женился в Воркуте на восемнадцатилетней пианистке. Но как ей ни было больно, она не могла его позабыть, сердце изрыли скорбные стоны о любимом, ведь совсем недавно она без остатка отдавалась ему, думала, что у них появятся дети, что они будут вечно принадлежать друг другу, и жизнь их плавно, как белоснежное облако, воспарит над землей. Всему этому не суждено было сбыться, любимого человека не стало, а оскорбленная девичья душа захлебнулась горем, все ее светлые надежды были отравлены, и не кем-нибудь, а отцом! Отец стал колючим, злым, неприятным, непохожим на себя, а ведь как было радостно, как тепло, как приятно прижиматься к нему в детстве, когда он озорно щекотал за ушком, гладил и приговаривал, обнимая: «Хозяюшка! Моя миленькая!»

Ночи напролет Света рыдала.

У брата было уже несколько жен, он стал мало разборчив в случайных связях, начал пить, стал заносчивым и, как ни странно, очень сблизился с отцом, отец ему все прощал. А Света замуровалась в стенах своего одиночества, отшельничества, она словно сидела в тюрьме. Не очень-то хоронясь, за ней следовала охрана, на которую теперь девушка не обращала никакого внимания — ходят, не ходят, — ей все равно! — Светлана задыхалась от однородной кремлевской затхлости. Сколько раз она просила отца дать ей хотя бы небольшую квартирку в Москве, пусть и недалеко от Кремля! Но он не соглашался.

Тянулись унылые дни.

И опять на даче у Василия она повстречала человека. На этот раз он был молод, старше ее всего на четыре года. Григорий работал в милиции, в автоинспекции. Был высок, опрятен, атлетически сложен. От безысходности и слепого желания вырваться на свободу Света вышла за него замуж. Она убедила себя, что он очень хороший, заставила рассудок признать любовь. После «развратника Каплера» Сталин не разгневался, но появление мужчин в жизни дочери отравило его сердце — дочь из самой любимой, близкой, самой дорогой сделалась неблагодарной, пустой и взбалмошной. Иосиф Виссарионович не поехал на свадьбу, но квартиру на Садовом кольце рядом с площадью Восстания молодожены получили моментально. И снова уже здорово поседевший Власик следил за тем, как на девятый этаж стометровой квартиры затаскивают мебельные гарнитуры, расстилают ковры, вешают люстры. С девятого этажа открывался вид на Садовое кольцо и американское посольство. Наконец-то она освободилась, вырвалась на волю!

Первое время они с мужем ладили, но только первое время, совсем недолго, потом Света в нем разочаровалось. «Не было никакой любви, даже намека на любовь не было!» — осознала она. Пленница спасалась бегством, а в результате сама себя перехитрила, но сердце невозможно перехитрить, человеческое сердце всегда знает правду. Изображая влюбленность, Светлана хотела потеряться, сбежать от всех и от каждого, и в первую очередь — от себя самой. Не получилось. Как только она забеременела, окончательно поняла, что не любит Григория и больше с ним жить не станет.

Мальчика она назвала Иосифом, но отец не простил беспутную дочь, не пожелал увидеть внука. Последние годы Иосиф Виссарионович возненавидел евреев, а Григорий был еврей, хотя и носил русскую фамилию. Однажды отец обозвал Свету еврейской подстилкой. Услышав оскорбительные слова, она месяц не могла успокоиться.

Вездесущий Власик продолжал приезжать, привозить продукты, вещи, и как заезженная пластинка повторял одно и то же: «Папа очень скучает!» Только сейчас к заученной фразе прибавилось фраза, что у отца много работы, и продолжение звучало привычно: «Скоро он позовет в гости». Но это «скоро» никак не наступало, а самой Светлане напрашиваться на «ближнюю» не хотелось.

Аллилуева (Света носила фамилию матери) с отличием окончила университет и поступила в аспирантуру. В университете она вводила всех в замешательство, заведующий кафедрой впадал при виде дочери Сталина в стопор, и лишь один из доцентов относился к аспирантке обычно, как ко всем остальным. Светлана хотела потеряться в учебниках, раствориться в знаниях, но не удавалось, ведь теперь она жила вдвоем с маленьким сыном. Все вокруг было грустно! Света несла свой крест, но слепо верила в счастье.

И вот у нее появился Юрий. Юрий Жданов, молодой партийный функционер, возглавлял чуть ли не отдел Центрального Комитета — она плохо разбиралась в партийной иерархии. Отец Юрия был старый большевик, но он рано умер.

Познакомились они в доме отдыха на Черном море. Светлана жила в Нижней Ореанде, туда же приехал Юрий с матерью. На пляже они оказались рядом — их лежаки соседствовали. Юрина мама выглядела интеллигентно, была не многословна и внимательна к маленькому Иосифу. Перед ужином они чинно гуляли по парку, в один из дней поехали в Никитский ботанический сад, а когда море было спокойным, маленького Иосифа на волне сразу укачивало, прокатились на катере до Ялты. Но сближение их произошло уже в Москве, и снова у брата. Они протанцевали с Юрием пять медленных танцев подряд, распили бутылку вина, и он вызвался проводить ее до дома. Светлана не возражала. Они шли и шли, ничего больше. На следующий день Юрий пригласил Свету в театр, потом позвал в Пушкинский музей, и наконец, они оказались в кино, и там, он положил свою руку на ее.

Провожая возлюбленную до дома в пятнадцатый раз (в кино они теперь ходили регулярно), он предпринял попытку прижать ее и поцеловать. Света долго ждала — когда же это случится?! И он поцеловал. От поцелуя женщине сделалось легче — она стала не так одинока, как раньше.

В Новый год пришло приглашение от отца, и она поехала к нему. Отец обнял дочь со словами: «Не сержусь, не сержусь!»

Он постарел, ей стало жаль его. Папа знал про Жданова.

Свадьбу сыграли быстро. И опять Света забеременела, и опять поняла, что не любит мужа. Она не стала лукавить, притворяться, высказала все начистоту. На другой день сообщила отцу, что уходит от Юрия, и попросила новую квартиру:

«Не могу больше там жить, задыхаюсь!»

«Дура!» — выпалил отец.

Наутро Власик даже забыл свои вечные слова, что отец очень скучает, а сразу спросил: где Свете хочется жить? Она ответила, что не знает. Через неделю они посмотрели пять квартир. Светлана остановилась на старом правительственном доме на Серафимовича. Начальство, меняя старое жилье на новое, более шикарное, селилось в модные высотки, переезжало в монументальные строения на улице Горького или выбирало квартиры во вновь выстроенном гиганте на Фрунзенской набережной. По этой причине, точнее, чтобы поменьше попадалось знакомых, Аллилуева выбрала уже успевший состариться дом напротив Кремля.

Отец и сейчас, когда родилась Катя, не навестил дочь. Раньше Светлана переживала, теперь же ей стало без отца спокойней. Ни Молотова, ни Ворошилова, ни Кагановича, ни Берию — никого «из друзей» она не встречала. Да и где она могла их повстречать, разве в гостях у своего великого отца, но он так редко звал дочь к себе! Двое деток — вот ее мир, ее семья, ее радость.

«Никого мне больше не надо!» — утирая слезы, вздыхала юная мама.

Со смертью отца все должно было перемениться, но реально ничего не поменялось, она по-прежнему оставалась центром внимания, центром сплетен, поводом к разговорам, хотя теперь на кремлевском небосклоне появились новые звезды: Маленковы, Молотовы, Хрущевы, Ворошиловы, Булганины, Микояны, но и о сталинской дочери не забывали. По мановению злого волшебника друзей у нее не осталось. Исчез предупредительный генерал Власик, во взглядах старых знакомых пропала угодливая трогательность, и здороваться стали суше, и уже не бросались, как раньше, целовать и тискать пятилетнего Иосифа, не приносили игрушки для пухленькой Кати. Как все скоро на белом свете, как невероятно! Получается, люди могут меняться за какие-нибудь мгновенья, а вовсе не за долгие годы! Один Анастас Иванович остался прежним. Давным-давно он подарил маленькой Светланке вязаного зайчика, и вот вчера, в день рожденья Катюши, от него принесли игрушку — кота, тоже связанного из шерсти. Малышка спала. Света положила мягкого котика ей в кроватку и разрыдалась.

Успехи советской науки решили триумфально отметить. Закрытым Постановлением правительства ученых-ядерщиков представили к государственным наградам, в очередной раз улучшили их бытовое и материальное обеспечение. В 1949 году, когда была испытана первая советская атомная бомба, на ученых пролился золотой дождь. В 1951-м, после взрыва куда более мощного ядерного устройства, награждения и похвалы утроились, однако, сегодня ситуация была кардинально другая — во главе государства не было Сталина, а это означало, что и без Сталина водородную бомбу сделали!

В Кремле собралось человек под сто. Руководству атомного проекта были присвоены звания Героев Социалистического Труда. Курчатов, Духов, Ванников, Щелкин и Харитон, получили Золотую Звезду в третий раз. Сотни инженеров, технарей, контролеров, снабженцев, смежников, словом, весь второй эшелон, отмечали скромнее и не в Кремле. Их тоже осыпали орденами, подарками, денежными премиями.

Такого мощного взрыва невозможно было вообразить, даже те, кто находился в укрытии, ополоумели от ужаса — многотонные перекрытия казались хлипкими, ненадежными, ходили ходуном, угрожая развалиться от неистовой силы взрывной волны. Разумнее было расположить бункер командного пункта дальше и глубже врыть в землю.

— Так е…нуло, — вспоминал маршал Неделин, — думал, пи…дец!

— Пронесло, слава Богу! — вздохнул зампред Совмина Малышев, в правительстве он отвечал за военную технику. — Я, когда из укрытия выбрался, от счастья запел.

— Хорошо не запил! — хлопнул его по плечу Хрущев. Именно Хрущев в тридцать пятом углядел на ремонтном паровозном заводе в Коломне шустрого инженера.

— А как после такого не выпить? Сидишь на волосок от смерти и ощущение полной беспомощности.

Первухина, Малышева, Завенягина, Зернова, тех, кто осуществлял верхнее руководство ядерным проектом, так же представили к наградам.

Слегка кашлянув, Маленков дал понять, что церемония началась. Зал затих. Председатель правительства, не торопясь, развернул сложенный листок, надел очки в толстой роговой оправе и, не повышая голос, начал читать. Он перечислял достижения коллектива ученых, поименно отмечая каждого присутствующего. Маленков огласил Постановление о передаче в дар ядерщикам выстроенных в Подмосковье каменных дач. Ученым передали в собственность автомобили «Победа», предоставили квартиры в центре столицы. Не обошлось и без денежного вознаграждения. Академики получили невообразимую сумму — по одному миллиону рублей!

Напоследок, уже без бумажки, премьер сказал:

— Сердечно благодарю за неоценимый вклад в дело мира!

Хрущев и Булганин переглянулись. Про дело мира при испытаниях бомбы говорить было как-то неуместно. Под аплодисменты товарищ Маленков свернул бумажку с текстом и запихнул в боковой карман френча. Он, как и Сталин, носил этот незамысловатый полувоенный наряд.

— Враг не дремлет! Враг не успокаивается! — взяв слово, потрясал руками Хрущев. — Враг подкрадывается со всех сторон, не желает мириться! Недавно на подлете к Владивостоку сбили американский истребитель. Что он там делал? Шпионил, вот что! Любая наша слабость, любой просчет на руку врагу, но не тут-то было! Теперь у нас есть не просто мощная армия с танками, с пушками, с неустрашимыми бойцами, у нас появилось грозное оружие — водородная бомба! — отчеканил Первый Секретарь. — Это броневой щит государства! Щит и меч! — Никита Сергеевич выставил перед собой кулаки. — Но не только в создании сокрушительного оружия заслуга наших талантливых ученых. Без мирного атома, без подчинения атомной энергии воле людей человек так и будет пребывать в первобытном состоянии, потому как силы природы будут ему неподвластны. Подчинив себе атом, подчинив разуму гнев и ярость самой природы, человечество семимильными шагами пойдет вперед, и в авангарде будет наша великая страна — Союз Советских Социалистических Республик!

Хрущева прервали аплодисменты.

— Вчера было принято решение о строительстве первого в мире ледокола-атомохода, который проложит советским судам дорогу через Северный ледовитый океан. Исполинское, выносливое судно, атомный ледокол с гордым именем «Ленин», начнет жить в стране вечных льдов!

В зале снова зааплодировали.

— С познанием атома станут доступны далекие планеты! — предрекал Хрущев. — Всмотритесь в звездное небо, скоро мы потрогаем звезды! И все это — атом! Его немыслимая сила, которую смогли обуздать наши чудо-умы! Электричество у нас пока в дефиците, но и тут с помощью науки справимся! Мы осветим дома, дороги, на все хватит света и тепла! — сиял Никита Сергеевич. — Электростанций, работающих на основе атомной энергии, будет построено великое множество. Представляете, пятьдесят станций на страну! Сто! Вот заживем!

В зале опять раздались хлопки. Первый Секретарь поднял руку, призывая к тишине.

— Важнейшие шаги в науке изменят ход мировой истории! Всем, здесь собравшимся, и особенно вам, Андрей Дмитриевич, — обращаясь к академику Сахарову, проговорил Хрущев, — особая похвала! Я рад, что товарищ Курчатов собрал в кулак столько неустрашимых людей, как вы, как академик Щелкин, как все в этом зале. Я рад, что познакомился с такими умами, как профессора Духов, Кикоин, Тамм, Харитон, Доллежаль, Зельдович. Мир и война должны держаться на наших крепких плечах, никому не позволим раскачивать равновесие! Поздравляю с победой, товарищи!

Председатель Президиума Верховного Совета Ворошилов стал вручать Звезды и ордена Ленина. Булганин стоял сразу за Ворошиловым и, как только Звезду Героя и орден Ленина Климент Ефремович закреплял на пиджаке, военный министр жал орденоносцу руку. Когда подошла очередь Сахарова, Булганин произнес:

— Значит, ты тут самая светлая голова? Дай я тебя расцелую! — и заключил молодого ученого в объятья.

Малышев последовал его примеру и тоже облобызал Сахарова.

— Знаете, товарищ Сахаров, — отозвав в сторону академика, проговорил Хрущев, — бомбы для нас, прежде всего, сдерживающий фактор, пусть все знают — Советский Союз не тронь! С вашей помощью мы всему миру продемонстрировали стальные мускулы, но важно направить атом и в мирное русло, нацелить на службу людям. Не знаю, что сегодня важнее — мирный атом или атом войны.

Никита Сергеевич поманил пальцем Малышева.

— Иди, послушай, о чем мы тут говорим!

— Настоящие они мужики! — поддакнул стоящий за Хрущевым маршал артиллерии Неделин и поспешно отодвинулся в сторону, пропуская ближе к Первому Секретарю величественную фигуру министра Вооруженных Сил, который решительно переместился от Ворошилова к Хрущеву. Хрущев лукаво смотрел на Булганина.

— Я его уже целовал, Никита! — пробормотал военный министр.

— Так еще целуй!

Булганин вторично заключил Сахарова в объятия.

— Успокаиваться не надо, Андрей Дмитриевич, совершенствуйте оружие. Мы во всем должны быть первыми — и в защите, и в нападении! А теперь прошу к столу, за такое дело положено выпить, — и Хрущев увлек компанию за собой.

На широких столах лежали угощения.

— За великих мужей русской науки! — воскликнул Никита Сергеевич.

— Ур-а-а-а! — пронеслось по залу, обстановка сделалась непринужденной, домашней.

К Хрущеву приблизился Серов:

— Можно на два слова?

Первый Секретарь и министр государственной безопасности отошли в сторонку.

— Кончили, Никита Сергеевич! — прошептал генерал.

— Лаврентия? — обомлел Хрущев.

— Когда приговор зачитали, он прямо бросился на военных. Не верил, что дадут ему смерть.

— Другого не оставалось, Ваня!

— Оттолкнули его к стенке и прикончили. Все на пленку сняли.

— Выкини.

— Что?

— Фильм этот. Тут геройства нет.

В последнем письме Берия умолял бывших товарищей разрешить ему повидать новорожденную доченьку. Не разрешили.

— Хоронить где будем?

Хрущев наморщил лоб:

— Заройте подальше, чтобы ни одна собака не нашла.

Никита Сергеевич стоял бледный. «Объявили Лаврентия врагом, но был ли он до такой степени враг? — размышлял Хрущев. — Безусловно, был!» — отбросил сомнения Первый Секретарь, но почему-то, как не стало его, появилась жалость к несчастному маршалу, слезливая, человеческая. Никита Сергеевич глубоко вздохнул, заморгал.

— Гадкая жизнь, — устало произнес он. — Чем больше живешь, тем она гаже. Дети рождаются чистые, безгрешные, подрастают, и с годами все больше пачкаются. Так к концу жизни по уши в дерьме и сидим!

Новый год, уже Новый год. Мелкий снег кружится. Тридцать первое декабря на дворе. Быстро этот год промелькнул — одна тысяча девятьсот пятьдесят третий, очень быстро, в одно мгновение, а ощущение такое, что целая вечность позади.

Нина Петровна жарила на кухне пироги, сама жарила, никого помогать не допускала. Никита Сергеевич ел их с пылу с жару, пышные, горячие. Он уселся на табурет перед кухонным столом.

— Хороши, ох, хороши! — нахваливал отец.

Маленький Илья сидел напротив и болтал ногами.

— Илюшенька, ты пирожка будешь?

Сын потянулся за румяным пирожком, но потом отдернул руку.

— Нет, не хочу!

— Попробуй, объедение!

— Ладно! — согласился малыш. Ему только-только исполнилось пять лет.

— Смотри, не обожгись! — предупредил Никита Сергеевич, проглатывая очередной пирожок. На этот раз попался с яйцом и зеленым луком. А были с мясом, с ливером, с квашеной капустой — словом, ешь и ешь!

Лучше, чем Нина Петровна, никто пирожки не готовил, ни один повар. Маруся и Тоня, помощницы по кухне, ушли, чтобы Никите Сергеевичу не мешать. Масло на сковороде дымилось, и вся комната пропахла жаром и пирогами. Папа и сын пристроились с краю стола, там, где обычно любила присесть домработница Фрося и, отдуваясь, прихлебывать из стеклянной банки чаек. Она всегда наливала чай в полулитровую банку, потом от души подслащивала, а уж затем — пила.

— Не могу больше, Нина, наелся до отвала! — поглаживая себя по животу, вздохнул Никита Сергеевич. — Пойду, полежу.

— Лучше бы погулял!

— Можно. Пойдешь со мной, Илюша?

— Я с мамой буду.

— Здесь жарко и душно! — сманивал отец.

— Не пойду!

— Как знаешь! — Никита Сергеевич потрепал сынишку по кудрявой головке и направился к дверям.

— Не простудись, на дворе холодно! — предупредил мальчуган. — Меня сегодня в шарф замотали. Он колючий, всю шею исколол!

— Я тоже шарф повяжу, — пообещал Никита Сергеевич.

— Когда выезжаем? — вдогонку спросила Нина Петровна.

— В половине десятого.

Новый год условились встречать в Кремле, там должны собраться все члены Президиума Центрального Комитета. В Кремль позвали маршалов Жукова, Конева, Буденного, министра госбезопасности Серова и главного редактора газеты «Правда» Шепилова.

— Детей берем?

— Обязательно!

— Им со стариками скучно не будет?

— Не будет! — за всех ответил Илюша. — Кремль с башнями, со звездами!

Перед прогулкой Хрущев разложил новогодние подарки. Старшему, Сергею, он приготовил наручные часы с зеленым циферблатом, Первого Московского часового завода — не часы, а загляденье, двести сорок три рубля за них уплатил.

— Не хуже заграничных! — залюбовался отец, завел часы, выставил время и положил в оригинальный металлический футляр в виде цилиндра. Жене на новогодний праздник приобрел флакончик духов «Красная Москва» с тонкими золотистыми узорами на фиолетовом стекле, дочкам предназначались крохотные сережки-калачи, их упрятал в шелковые мешочки. На сережках Нина Петровна настояла. Последнее время Хрущевы чаще стали появляться на людях, и супруга выпросила для дочерей скромные золотые украшения. Глава семейства недовольно пыхтел:

— Мещанство, что придумала!

— А бесконечные пиджаки с рубашками — не мещанство?! — Хрущевский гардероб был забит до отказа.

— Купим! — уступил Никита Сергеевич.

Маленькому Илюше был уготовлен плюшевый мишка. Подарки Никита Сергеевич уложил в сумку, чтобы раздать в Новый год.

На прогулку Никита Сергеевич взял Сергея.

За окном лютовал мороз, днем столбик термометра показывал минус двадцать пять, а ночью опускался за тридцать. Отец и сын двинулись по заснеженной аллее, обсаженной елками. Елки были громадные, разлапистые. Снежинки в свете фонарей сказочно переливались. Где-то в вышине белела загадочная луна и бисерными точками отчетливо проглядывали далекие звезды. Волшебно зимой, особенно в Новый год! Снег хрустел под ногами. Так со скрипом и топали по дорожкам.

— Быстро время летит, ничем его не удержишь, ни руками, ни приказами! Удивительная вещь время, неслышное, неуловимое, идет себе и не возвращается, проскакивает сквозь нас, а мы стареем, вот его очевидный след. Что это — время? — загадочно проговорил Никита Сергеевич. — Жалко, я ученым не стал, а то бы этим феноменом, временем, занялся.

— Пространство и время — неразделимые категории, — обстоятельно заметил сын-студент.

— Ка-те-го-ри-и! — нараспев повторил Никита Сергеевич. — Пространство еще как-то вообразишь, линейкой померяешь, а вот время, можно сказать, из области неведомого!

Мороз крепчал. Хорошо, что отец с сыном утеплились: под пальто были толстые свитера, под свитерами плотные майки, шею прикрывали шерстяные шарфы, руки спасали от мороза меховые варежки, а ушанка из ондатры, неприхотливой водяной крысы, обитающей в ледяной воде, не давала подморозить голову. Пушистые уши шапок-ушанок отец и сын предусмотрительно опустили. В такой амуниции мороз нипочем. На худосочных юношеских усиках Сергея от дыхания оседали крошечные капельки, которые тут же превращались в льдинки. Время от времени парень отогревал заиндевевшие усики ладонью.

Экзамены за первый семестр Сережа сдал досрочно. Целеустремленный рос, не шалтай-болтай! Отец поддерживал в сыне стремление к знаниям. Когда-то Хрущев и сам хотел стать инженером, это был предел мечтаний молодого рабочего Юзовской шахты, где прошли шесть лет его самостоятельной трудовой жизни. За эти шесть лет Никита Сергеевич сделался первоклассным мастером, жалованье получал, равное жалованью дипломированного инженера, но на инженера так и не выучился, с образованием вышел совершеннейший провал. До шахты он пас коров, а в перерывах посещал церковноприходскую школу.

Получив самые примитивные знания, Хрущев отправился добывать хлеб насущный. Некогда, да и не за что было учиться. После свержения самодержавия, с приходом к власти большевиков, шустрый, схватывающий на лету, улыбчивый парнишка вступил на руднике в большевистскую партию и скоро был избран секретарем. Инициативный, исполнительный, вежливый, аккуратный, он не злоупотреблял спиртным, за дело переживал, был открытым и дружелюбным. Партийное начальство в лице Лазаря Моисеевича Кагановича приметило боевитого секретаря, приблизило, и в 1935 году, с должности заведующего орготделом Киевского горкома Никита Сергеевич поехал в Москву, слушателем Всесоюзной промышленной академии при ЦК ВКП(б). В Академии штудировали труды основоположников коммунизма Маркса, Энгельса, Ленина, видных большевиков Молотова, Бухарина, Рыкова и, разумеется, Генерального Секретаря Центрального Комитета Иосифа Виссарионовича Сталина. Учение о классовой борьбе легло в основу хрущевского образования. На труды классиков марксизма-ленинизма в Академии делался особый упор. В Промакадемии, как и на руднике, Хрущева избрали партийным секретарем, а парторганизацию Академии курировал непосредственно товарищ Каганович, которого из Украины перебросили на Москву.

Каганович возглавил Московскую партийную организацию. В Московском горкоме они снова встретились — улыбчивый слушатель Никита и властный трудоголик Лазарь Моисеевич Каганович. Будучи секретарем партийной организации, Никита Сергеевич свел знакомство со многими нужными людьми. Фундаментальных знаний Хрущев не получил и Академию не закончил, зато стал безошибочно ориентироваться в партийной иерархии, досконально изучил большевистский уклад, хитроумные ходы-выходы и повадки партийцев. С карьерой ему однозначно везло, а вот до серьезных знаний и прилежных занятий не дошло дело.

«Ничего, — размышлял Никита Сергеевич. — Из моего Сережки первоклассный инженер получится, и не просто дипломированный специалист, а настоящий ученый. Не я, так он в науку прорвется!»

Сергей бредил космосом, и отец всячески поддерживал его устремления.

— Я, пап, в Конструкторское бюро Челомея попасть хочу!

Владимир Николаевич Челомей был альтернативой ведущему ракетному конструктору Сергею Павловичу Королеву. И тот и другой занимались летательными космическими аппаратами, только каждый двигался своим путем.

Вышагивая по морозу, отец и сын держались под руки.

«Как похожи дети друга на друга, жестами, повадками, выражением глаз, озорством!» — Никита Сергеевич вздохнул. Его первенец Леонид, рожденный от первой жены, погиб в Отечественную войну, разбился на охваченном огнем самолете. Немцы подбили. Леонид до сих пор стоял у отца перед глазами. Особенно запомнилась его улыбка, открытая, добрая, доставшаяся от матери, девятнадцатилетней Ефросиньи, которая вскоре после рождения детей, Леонида и Леночки, скончалась от тифа. Леночке сегодня двадцать девять, она живет с мужем в Киеве, а вот Леонида, Ленечки — нет. Глядя на Сережу, Никита Сергеевич часто вспоминал его.

Вот и сейчас Сергей шел точно как Леонид, легкой свободной походкой. У Лени осталась дочь. Иришу Хрущев удочерил, точно так же, как и маленького Илюшу, сына умершей младшей сестры Нины Петровны. Они стали ему такие же родные, как Лена, Рада, Сережа. А вот Леонида не стало! Последнюю ленину жену за дерзкие высказывания в сорок четвертом упекли за решетку, а после этапировали в Магадан. Никита Сергеевич помочь не смог. Два раза ходил к Сталину, пока тот разгневанно не прикрикнул: «Мой сын фашистами расстрелян, и половина родственников сидит! А ты за вшивую невестку ходишь?! Тебе известно, что в тюрьмах сидят враги? Что ходишь?! Иди, работай! Партия никому исключений не делает!»

Было четыре часа утра. Руководство разъехалось и на краю главного стола расселись ответственные за новогодний прием.

— Ну, ребята, теперь выпить можно. С Новым годом! — приподнимая рюмку, произнес комендант Кремля.

— С Новым годом, товарищ генерал! — заискивающе чокнулся с Брусницыным заместитель — Иван Васильевич Хрусталев.

Подполковник Кириллов чокался с некогда могущественным Хрусталевым снисходительно, понимая, что его собственное положение в данной компании особо значимо, и если бы не сокращение генеральских должностей, за которое нещадно взялись после ареста Берии, он бы давно щеголял толстыми красными лампасами, а так, застрял в подполковниках.

«Ну, ничего! — про себя подумал Кириллов, надменно оглядывая с его точки зрения дутых генералов. — Завстоловой, бывший сталинский шашлычник — генерал; закупщик кремлевских продуктов, старый хрыч, из которого труха сыпется — генерал; везунок Хрусталев; да хитроватый комендант Брусницын, успевший получить генеральское звание! Находиться же при жене Маленкова означало несоизмеримое превосходство, ведь Валерия Алексеевна вершила политику, бесцеремонно принимая любые решения за мужа, по существу она была председателем Совета министров».

Чопорный маленковский прикрепленный застыл с неприступным выражением на лице.

— Давай, Владимир Петрович! — глядя в ехидные глаза Кириллова, звенел рюмкой когда-то недосягаемый Хрусталев, и добавил, обращаясь уже ко всем: — Замечательно вечер прошел!

— Да, все довольны! — согласился Брусницын и маханул полную стопку. Водка обожгла нутро. Так всегда бывало, когда ходил «на нервах», когда напряжение нарастало часами. Водка, точно лекарство, растворяла душевную накипь, снимала перенапряжение. Вторая рюмка, выпитая комендантом Кремля вслед за первой, навела в тяжелой голове порядок, мозги наконец поплыли и на сердце потеплело.

Брусницын с заместителем и подполковником Кирилловым до последнего оставались в соседствующей с залом комнате, где сервировалось застолье. Через приоткрытую дверь предупредительно приглядывали они за происходящим, периодически приходили в кухню, где за поварами зорко следили глаза сталинских земляков: Романа Андреевича и Ивана Андреевича. На таком ответственном мероприятии невозможно было допустить перекос. Заботливо провожая именитых гостей до машин, суетливо подносил комендант женские сумочки, детские подарки, самозабвенно козырял!

«Чего ж ты, Коля, с нами не выпил? — сетовал на коменданта Маленков.

«Не положено, я при исполнении!» — отвечал подтянутый Брусницын.

«Приди ко мне завтра, я тебе имбирной настойки передам!» — продолжал довольный премьер.

«Вы отдыхайте, Георгий Максимилианович, а настойка никуда не убежит!»

«Нет, зайди, зайди!» — не успокаивался председатель правительства.

«Я к вам прямо в первый рабочий день прибуду!» — сиял польщенный Брусницын.

«Вот и прибудь!»

Стоявший за маленковской супругой подполковник Кириллов угодливо скалился. Из-за спины бывшего подчиненного, которому сегодня досталась похвала, самозабвенно улыбался Хрусталев, безукоризненно соблюдая субординацию.

После половины третьего и остальные гости стали разъезжаться. Непривычно было смотреть на улыбчивого Кагановича и румяного, разговорившегося Молотова, которые ушли в обнимку в три ноль пять. Хрущев укатил перед ними, Первухин с Сусловым — сразу за Хрущевым; остальные же гости не желали расходиться, танцевали, горланили песни. Поющего во весь голос Николая Александровича Булганина вели к машине под руки, Роман Андреевич, увиваясь за маршалом, старался подпевать и все время держался в поле его зрения. Сразу после смерти Сталина он утроил внимание к министру Вооруженных Сил: исправно снабжал продуктами его дачи и квартиры, но сегодня высказывать маршалу уважение надо было так, чтобы никто из других именитых персон не обиделся. От усердия к концу вечера Роман Андреевич насквозь пропотел.

— Тебе, Роман Андреевич, моя особая благодарность! — похвалил снабженца порозовевший от выпитого комендант Кремля. — Все сделал безупречно!

— По-другому, товарищ генерал, невозможно, таких великих людей угощали! — бывший закупщик Сталина сделал подобострастное лицо — ведь комендант Кремля являлся его непосредственным начальником. На новогодний праздник Резо, он же Роман Андреевич, предусмотрительно явился в штатском.

— Вам, Ивану Васильевичу, и товарищу Кирееву я по коробку замечательных колбасок собрал, майкопских, и по ящичку чистейшей виноградной чачи. Уже по машинам разнесли.

— Попробуем, чего ты нам наготовил, — важно отозвался маленковский подполковник.

— Разливай! — распорядился Брусницын.

— Разливаю, разливаю! — суетился вспотевший грузин. — Ваня, давай хашламу! — прокричал он племяннику.

— Несу! Мы еще хаш сварили! — отозвался завстоловой.

— И хаши давай!

— Под водку хаш самое оно! — заключил подполковник Киреев.

Сталинский шашлычник, появившийся у стола в фартуке, с фарфоровой посудиной в руках, подобострастно кивал, но дело свое знал исправно, компанию за столом обслуживал лично.

— Удался праздник! — счастливо выдохнул Брусницын.

— Так душевно было, прямо слезы на глаза навернулись! — ответил Хрусталев.

— Спасибо, ребята! — пьяно проговорил комендант.

Вано с любовью разложил по тарелкам нежнейшую баранину, а после выставил на стол неподъемную кастрюлю хаша, к хашу додал мелко порубленную зелень и чесночную приправу. Перед каждым предусмотрительно положил чуть подсохший армянский лаваш, чтобы его крошили в обжигающее вязкое первое.

Начав с коменданта Кремля, а после — по старшинству: подполковнику Кирееву, Хрусталеву и дяде Резо, он бережно раздал по тарелочке дымящейся, вываренной до белесой клейкости похлебки.

— Зеленушки не жалейте, и чесночную заправку туда! — усердствовал он.

— И ты садись, Ваня! — пригласил Брусницын.

— Не-е-е!!! — наотрез отказался шашлычник. — Я работаю!

— Работай, работай! — благодушно согласился комендант Кремля.

Хрусталев снова потянулся к начальнику рюмкой. Вроде с руководителем отношения сложились. Потом почтительно чокнулся с желчным Киреевым и седым угодливым Резо, который несколько раз порывался встать из-за стола и уйти, как бы извиняясь, прикладывал руки к груди, мол, я тут лишний! Но его не отпускали, пожилой грузин родом был из Гори и жил в соседнем с Иосифом Виссарионовичем доме, он даже некоторое время проучился со Сталиным в Тбилисской духовной семинарии. Присутствующие желали подробней расспросить его о привычках вождя, узнать привязанности, спросить, что вождь любил, что не любил, а лучше послушать какую-либо забавную историю. Резо с удовольствием рассказывал, половину, безусловно, выдумывал, да кто теперь его речи проверит? Вот и молол все, что на ум взбредет, главное, чтобы окружающим нравилось, чтобы оставил о себе хорошее впечатление, ведь от этих молодых людей целиком зависело его будущее.

Просидели до шести, выпили пол-ящика водки, но никого не развезло — наваристый хаш сводил алкоголь на нет, а поговорили как замечательно! А посмеялись!

— Ну, Резо, рассказчик!

Торопиться было некуда, завтра у сидящих за столом был законный выходной.

Хрущевы всей семьей ехали в Уголок Дурова. На заднем сиденье вальяжно устроились Никита Сергеевич, Нина Петровна, Илюша (он сидел на руках у папы) и Ирочка. С Садового кортеж свернул к площади Коммуны. Покосившаяся телега, выруливающая из подворотни на проезжую часть, чудом не перегородила дорогу. От резкого сигнала автомобиля лошадка шарахнулась, чуть не перевернув поклажу. Кучер изо всех сил натянул вожжи:

— Пр-р-у-у-у!

— Совсем на дорогу не смотрят! — недовольно шикнул сидевший с рядом водителем Букин. — Привыкли в деревне как попало ездить!

— Видел лошадку? — спросил папу маленький Илюша.

— Видел, — поглаживая мальчика по голове, ответил отец.

— Я лошадок больше всего люблю!

По левую руку показался известный на всю страну дом, в котором сорок лет назад знаменитый дрессировщик Владимир Дуров дал первое представление Театра зверей. Дворники дочиста отдраили тротуар, так что машиной можно было подкатить к самому крыльцу, совершенно не опасаясь громоздких сугробов и лобастых наледей. Заснеженная, покрытая ледяной коростой Москва на этом крохотном пятачке превратилась в образцовое место. Чего только не сделаешь перед приходом начальства!

Машины остановились. Букин, проворно выскочил и распахнул пассажирскую дверь. Хрущев вышел из автомобиля и неодобрительно посмотрел на два «Зима» с вооруженной охраной, которые встали спереди и сзади основной машины. Рослые сотрудники госбезопасности плотным кольцом окружили первого секретаря.

— Сидите и не высовывайтесь, один Букин с нами пойдет! — приказал он. — Кончать надо со свитой! — недовольно ворчал Хрущев.

— Жираф! — с восторгом выкрикнул Илюша, которого папа, подхватив на руки, перенес из машины на тротуар.

Из-за дуровского забора возвышалась пятнистая шея жирафа с изящной головкой, увенчанной маленькими рожками.

— Жираф, жирафчик! Видишь, какой?

— Вижу, сыночек! — подавая руку Иришке, отозвался отец.

— Смотри, к нам повернулся! Эй, жирафчик, я здесь! — громко кричал Илюша, взмахивая ручками.

При входе особых гостей поджидала Екатерина Алексеевна Фурцева. Рядом с ней стоял директор и художественный руководитель Театра зверей — Юрий Дуров.

Хрущевы разделись не в спрятанном под лестницей гардеробе, где обязательно случались толкотня и неразбериха, а в комнатке администратора. В эту куцую комнатушку втиснули стол, стул и платяной шкаф, предназначенный именно для таких именитых персон. Ключ от администраторской предусмотрительно забрал Букин. Хрущев еще не был широко известен публике и мало кто смог узнать в улыбчивом толстяке руководителя Коммунистической партии, тем более, что родители были целиком поглощены детьми. Взрослые поудобнее устраивали малышей, то и дело показывая на сцену, где вот-вот начнется представление.

Никита Сергеевич усадил Илюшу на колени, тот послушно замер, во все глаза глядя на занавес. Фурцева села наискосок от Хрущева, чтобы, ежели возникнет вопрос, отвечать. Рядом с ней устроился директор театра.

— Свет гаснет! — обрадованно прошептал Илюша. — Представление начинается! Тс-с-с! — и мальчик приложил пальчик к губам.

Папа послушно сделал то же самое, показывая Иришке и супруге, что нужно сидеть тихо, не баловаться. Никита Сергеевич заботливо придерживал маленького сынишку, всем своим видом выражая удовольствие. Наблюдая за ними, Нина Петровна невольно улыбнулась.

Занавес раскрылся, на сцену, озорно тявкая, выскочили беленькие, аккуратно подстриженные пудели. Собаками управляла пара пожилых людей. Мужчина казался невзрачным, с непропорциональным непривлекательным лицом, очень худой, а вот полная дама предстала перед публикой в шикарном фиолетовом платье, обшитом золотистыми рюшками. Щеки дрессировщицы были румяны, глаза накрашены, от чего казались несоразмерно большими, на голове красовалась широкополая шляпа. В руках дрессировщица держала тросточку, которой подавала питомцам команды: то поднимала тросточку вверх, что означало «сидеть!», то чуть подталкивала песиков сзади, заставляя перебегать на новое место, то выставляла тросточку как препятствие, чтобы собачки ее перепрыгивали. Дрессировщица ловко орудовала своей блестящей палочкой, кивая в знак одобрения. Голова дамы была неимоверно взлохмачена, она и трясла ею, и жеманно наклоняла, нелепо зыркая намакияженными глазами. Пудели совершенно не пугались строгого голоса и торчащих в разные стороны косм хозяйки и, виляя короткими хвостиками, озорно тявкали.

— Она сама как пудель, такая же кудлатая! — на ухо жене прошептал Никита Сергеевич.

Пудельки вставали на задние лапы, подпрыгивали, а под конец, вслушиваясь в аккорды пианино, за которое уселся длинный как жердь пианист, начали протяжно подвывать в такт мелодии.

— Они поют! Поют! — хлопая в ладоши, восхищался Илюша.

В театре не осталось ни одного свободного места. Кругом виднелись восторженные лица. Малышня от души радовалась, показывая на сцену.

— Звери для ребятни великое удовольствие! — заключил Никита Сергеевич. Когда в далеком детстве в Юзовку приезжал цирк, жизнь в городке замирала, взрослые и дети мчались на представление, а потом только и разговоров было, что про зверей, силачей и клоунов! Впечатлений хватало на целый год.

Музыка кончилась. Собачки убежали, а сцену занял клоун в синих штанах и белой рубахе. Клоун жонглировал разноцветными кольцами. Другой клоун, споткнувшись о пузатую гирю, растянулся на полу. Поднявшись, он пытался оторвать гирю от пола, тужился, надрывался — ничего не получалось. На гире было написано: «100 кг».

— Он лопнет от натуги! — смеялись дети.

Потеряв силы, клоун свалился, а гиря даже не шелохнулась. И тут на арену выскочил маленький пуделек, схватил зубами «тяжелую» гирю и под смех и аплодисменты унес за кулисы.

Зрительный зал в театре маленький, человек на восемьдесят, дети сидят тесно, кто помладше — на руках у родителей, некоторые ребятишки, чтобы лучше видеть, встали в проходе.

— В перерыве детишкам можно погладить животных, — подсказывал Дуров.

— Будешь гладить зверушек? — спрашивает сынишку Никита Сергеевич.

— А как же!

Следующий солист — гость из Аргентины, патагонский морской лев. Его стихия — океан. Морской лев — это большой тюлень, гладкий, блестящий, очень подвижный хищник. Спереди — руки-ласты, вместо ног — мощный хвост. Вытянутая зубастая пасть совершенно не пугает, с людьми морской лев миролюбив и дружелюбен. Дрессировщик кидает ему мячик, морской лев носом отбивает, и не просто отбивает, а точно в корзину, которую держат на весу. А рычит морской лев так оглушительно и зычно, точно настоящий царь зверей, не рык, а рев! Ему аплодируют, и лев в ответ начинает аплодировать, хлопая своими ластами-руками. Дрессировщик накидывает на нос морскому льву носовой платок, лев выдыхает, и платочек красным шелком взмывает вверх и кружит в воздухе! Ну и легкие у зверя, сколько же он может находиться под водой?

— Усы у него смешные, торчат во все стороны! — замечает Илюша.

Ассистенты выносят длинную-предлинную трубу. Один конец трубы приставляют к морде льва. Он, как дунет:

— Бу-у-у-у! Бу-бу-бу-у-у!

Зрители в восторге. Лев танцует под музыку.

На сцене опять собаки, а с ними пара пожилых дрессировщиков в раскрашенных куртках, с высокими перьями на голове. Они изображают индейцев, в руках у индейцев копья и луки.

— Ну и хари! Особо у мужика, страшнее бабы Яги! — тихо говорит Никита Сергеевич.

Лицо у дрессировщика и вправду перекошенное, неприветливое. Дог, дворняга и лайка прыгают с табурета на табурет, с подставки на подставку. На сцене выстроен индейский вигвам. Дрессировщики, издавая воинственные кличи, вместе с собаками носятся по кругу.

В перерыве, когда зверей выпустили в фойе, чтобы дети смогли с ними пообщаться, случился неприятный инцидент. Дрессировщик с отвратительным лицом разошелся, ходит, ругается на зверей, замахивается кулаком, чуть не бьет их. Звери пугаются, трясутся, поджав хвосты и уши. Особенно обезьянке страшно.

— Грубиян! — возмутилась Нина Петровна.

— Не лезь! Убери морду! — командует мужчина, больно тыча палкой.

— Зачем вы так? — спрашивает у него пожилая дама.

— Не будешь наказывать, сожрут! — грубо ответил дрессировщик. И тут же, сбавив тон, просит: — Пожертвуйте для зверу-у-у-шек!

Дама достала из кошелька деньги.

— На торты медведям! — обещает грубиян.

— Червонец дала, — подметила Нина Петровна.

Началось второе отделение, на сцене появились медведи, а с ними эта неприятная личность. Злой дрессировщик на гармошке играет, с медведями пританцовывает. Мишки вприсядку и дрессировщик вприсядку, дрессировщик вкруг сцены и мишки за ним. Может и в правду, питомцев тортами угощает? Да не очень верится. «Слишком рожа у него поганая!» — думает Никита Сергеевич и снова разглядывает носатого гармониста.

— «Страшный» сказать — ничего не сказать!

— Дети, Никита, на медведей смотрят, а не лица разглядывают! — недовольно отозвалась Нина Петровна.

А медведи под «Барыню» отплясывают. Медведица в юбочке, мишка в картузе! Заправски отплясывают, зал хлопает.

— Папа, а слон будет? — спрашивает Илюша.

— Нет, сыночек, слона не будет.

— Жалко. Я так люблю слонов!

После спектакля Дуров пригласил Хрущевых к себе. Директорская квартира занимала восточную сторону театра. Проходя через здание, гостям показали клетки с животными. Илюше особенно понравились белоснежный попугай какаду и персидский кот, пушистый-пушистый. Илюша сидел возле кота, затаив дыхание.

— Котофеич! — приговаривал мальчик. От удовольствия кот урчал.

— Хорошо, что вы зверей любите! — радовался Дуров.

— Конечно, любим, раз пришли в Театр зверей, — ответил мальчуган.

Дуров показал фотографии первых выступлений легендарного отца и самых прославленных питомцев.

— Театр ваш — жемчужина! — похвалил Хрущев. — Театры — это не просто зрелище, а зрелище с умом, да и с сердцем тоже. От вашего звериного театра глазки у детишек радостью светятся, а это многого стоит!

Уже не мело, ветер стих. Вечерело. В высоком гаснущем небе обозначились звезды, и серп молодого месяца отчетливо заблистал над землей.

— Китайцы приехали, на Сессию Совета Экономической Взаимопомощи придут, — вышагивая по лесной дорожке, говорил Молотов.

— Раньше они вид делали, что с нами, а теперь дошло — со странами народной демократии мы единый кулак! — отозвался Лазарь Моисеевич.

— СЭВ не просто организация, СЭВ мощнейшая общность! А появление в противовес капиталистам объединенных Вооруженных Сил социализма — объективный итог наших побед!

По существу, социалистические государства в Европе, возникшие после Второй мировой войны, являлись составными частями Советского Союза. Официально их не присоединяли к Союзу лишь потому, чтобы иметь дополнительные голоса в Организации Объединенных Наций. И для Украины, и для Белоруссии, вроде бы равноправных с Россией, Сталин места в ООН выбил.

— Значит, китайцы в СЭВ просятся? — спросил Каганович.

— Не обольщайся, Мао Цзэдун сам за себя.

— Сам-то сам, но и без нас плохо.

— Посмотрим, — буркнул Вячеслав Михайлович, кутаясь в меховой воротник пальто.

Пальто у него было просторное, изнутри подбитое пушистой куницей. В таком, конечно, никакой мороз не возьмет.

— Ты с приветственным словом обратишься или Маленков?

— Хрущ лезет! Над документами по созданию военного блока соцстран собрались, так и тут без Хруща не обошлось! — с досадой продолжал Вячеслав Михайлович. — Своего выкормыша Малиновского на должность командующего тянет!

— Мы же Конева хотим?!

— Конев и будет. Лопоухий Малиновским подавится!

— Зря мы Никиту первым секретарем сделали, теперь он покоя не даст!

— Булганина благодари! — на полшага опережая товарища, выговорил Молотов.

— Не спеши, куда летишь, ведь гуляем!

— Про Булганина, выродка, вспомнил и завелся! Хрущев его по шерстке гладит!

— Не случайно, Маленкова сговорились схарчить.

— Маленкова! — фыркнул Молотов. — Дай волю, всех схарчат!

Каганович застегнул верхнюю пуговицу на пальто. Пальто у него было не такое теплое, как у спутника, хотя и шерстяное, с мягким каракулевым воротником, но без внутренней меховой подбивки. В шубах Лазарь Моисеевич быстро потел, часто приходилось расстегиваться, особенно жарко становилось в машине — одни ежедневные поездки с дачи до Москвы отнимали по сорок минут, вот и сиди, парься, да и появляться на людях в необъятном, как у боярина, одеянии он считал для члена Президиума Центрального Комитета недопустимым. Пальто Кагановичу пошили легкое, слегка приталенное, чтобы подчеркнуть его высокую, молодцеватую фигуру. Словом, не одобрял Лазарь Моисеевич шубы. Впрочем, и норковую шапку-ушанку, как у Молотова, не признал, обходился строгим каракулевым пирожком. А сегодня на прогулке почувствовал, что подмерзает. Хорошо, ботинки на ногах оказались на цигейке.

Товарищи прогуливались по необъятному парку молотовской дачи, расположенной на шестнадцатом километре Успенского шоссе в живописных Девятых Горках. У Светланы, дочки Вячеслава Михайловича, сегодня был день рождения, вот самые близкие и собрались отпраздновать. Молотов, так же как Сталин, назвал свою дочь Светланой. Самое желанное женское имя в России стало Света, Светлана, Светланка. А сколько стихов в честь любимой дочурки Светочки в газетах замелькало? Многие известные поэты хотели угодить генералиссимусу.

— Хрущ с Булганиным прыткие ребята, особенно Никита, — хмуро заметил Молотов.

— Ну, а мы с тобой, Вячеслав?

— Что?

— Как вести себя будем?

— Подождем, подумаем. Нам, Лазарь, необходимо большинство в Президиуме сформировать, тогда шайку крикливую прихлопнем.

— Как сопляки желторотые надоели! Недавно в глаза заглядывали, пылинки сдували, а теперь командуют. Хрущев с сияющей лысиной на цыпочках прибегал: «Можно? Извините! На что обратить внимание?» А теперь — начальник, не подступись!

— Пробились! — невесело уточнил Молотов. — Не к нам, Лазарь, к Сталину пробились.

— Иосиф специально новую кровь пустил, чтобы нас изжить, — прорычал Каганович.

— Надоели Сталину свои. И ведь отодвинул от себя, рыжий черт!

— Хорошо не расстрелял, как бедолагу Вознесенского.

— Вовремя сдох, верблюд конопатый! — отчеканил Молотов. — Но фигурой Сталин был великой. Если б не он, от России бы и кусочка не осталось, в рабстве бы гнили: или англичане с американцами сожрали, а может, японцы с фашистами. Как Сталина ни ругай, его заслуга, что русские на белом свете есть.

— Да, Сталин был величайший человек, тут другого не скажешь! А Хрущев при каждом удобном случае его лягает.

— Берия первым начал, как и Хрущ, отмыться хотел, так сделать, чтобы о нем люди заговорили.

Лазарь Моисеевич пнул носком снежный ком, очевидно только свалившийся на дорожку с ближайшей елки.

— Плохо чистить стали, сволочи! У меня на дворе тропинки сплошь завалены, не идешь, а спотыкаешься. Приеду домой, всех вые…у! — ругался Каганович.

— Да успокойся, Лазарь, разберемся с молодежью! — снова опережая спутника, пообещал Вячеслав Михайлович. — Мы с тобой при Сталине уцелели, а эти, — Молотов скорчил пренебрежительную гримасу, — сопляки!

Пара двигалась по дорожке, петляющей высоким лесистым берегом Москвы-реки. Внизу, за рекой, покуда хватало глаз, простирались бескрайние заснеженные поля.

— Очкастого вовремя сцапали! — заметил Каганович.

— Лопоухого благодари, его заслуга.

— Хоть одно важное дело сделал, Берию удавил.

— Надо ему должное отдать, не сдрейфил.

— А мы, Вячеслав, сдрейфили.

— Теперь это совершенно неважно, — безразлично выговорил министр иностранных дел. — Важно держать руку на пульсе. А пока не мы, а твой холуй Хрущев руку на пульсе держит. Ушами хлопает, а пульс считает! Он не такой дурак, каким прикидывается.

В тишине зимнего парка послышался голос молотовской супруги:

— Слава! Лазарь! Возвращайтесь, пора за стол!

— И-де-е-е-м! — сложив руки рупором, протяжно откликнулся Вячеслав Михайлович.

Спутники повернули в сторону дома.

— Хрущ совсем не дурак! Зря мы его недооценивали.

Молотов не отвечал.

— Тяжело будет балабола в унитаз спустить, — закончил мысль Каганович.

— Спустим. Наш авторитет — это не хрущевское кудахтанье. Мы пустобреха из Москвы в Казахстан выпрем, министром сельского хозяйства у казахов сделаем. Пусть целину пашет и кочевникам мозги вправляет.

— Там ему самое место.

— И, главное, везде свой курносый нос сует, как успевает?! — негодовал Молотов.

— Крестьянская хватка.

— А про Серова что скажешь? Ведь хрущевский выкормыш, на Украине при Никите сидел.

— Мудозвон и хапуга!

— Некстати он в руководстве госбезопасности оказался, вошкается под ногами!

— По большому счету и Жуков некстати.

— Этот совсем некстати. Серов по сравнению с ним мальчик голозадый. А Жуков — акула! — определил Молотов. — Ему волю дай, он не мешкая неугодных слопает, и нас, и разлюбезного другана Хрущева. Жуков спит и видит, как бы царственную корону на свою квадратную башку нацепить. Он, как Берия, в жизни своего не упустит.

— Сталин первый о его фанфаронстве сказал.

— Знал! — скривился Молотов. — Товарищ Сталин таких, как Жуков, насквозь видел. Он его под Берию держал, а Берию под Жукова. В такой позиции они для Сталина не опасны были. А сейчас Жуков без привязи — приезжает без доклада, заходит без разрешения, сидит, развалившись, как у себя дома.

— Не зря Сталин его из ЦК выпер.

— То больше тактика была, чтоб спесь с зазнайки сбить.

— Я слышал, весной пятьдесят третьего Жуков должен был в Генштаб вернуться, чтобы Берию придавить, — припомнил Каганович.

— Не исключаю.

— Жукову крепкий ошейник нужен!

— А кто его сейчас удержит, ты? — останавливаясь и придерживая товарища за рукав, спросил Молотов.

— Хер! — тоскливо отозвался Лазарь Моисеевич. — Жуков сегодня к одному Хрущеву прислушивается. Ведь Хрущ его с Урала в Москву перетащил.

— И Жукову лысый баки забил! — воскликнул Молотов и, поежившись, добавил. — Давай поторапливаться, Полина звала!

Уже совсем стемнело. Звезды стали яркими-яркими. Серебристый серп месяца поднялся выше, осыпая дремлющие в снегу ели сказочным золотистым сиянием.

— Жуков единолично армией командует. Булганин, болванчик, на работе не засиживается, то к б…дям едет, то в Сочи с балеринкой летит. Не смех ли?! — неприязненно говорил Каганович.

— Распи…дяй! — подытожил Вячеслав Михайлович. — Хрущев его Машке квартиру на Горького дал, знаешь?

— Рука руку моет!

— За тупость и пустозвонство Иосиф Булганина рядом держал. Это же надо, у Сталина первым заместителем председателя Совета министров ходил!

— Потому что неопасный, — нравоучительно отозвался Каганович. — Очень правильно рябой поступил, я бы такого простака тоже замом имел. — Булганина Хрущ в объятия подобрал. А за Никиту Сталина благодари, он его нашел.

— Никита с Аллилуевой в Промакадемии учился. Надежда мужу про украинского самородка и напела.

— Мы для Сталина невыгодные стали, слишком большой авторитет заимели, сужали его бесконечный триумф. А тут Хрущ подвернулся! — излагал Молотов.

— До Хрущева Попов Москвой командовал, перед Поповым Щербаков был, тоже пацаны ершистые. Сталин еще прилично с нами поступил. Верноподданных ленинградцев ни блокада героическая не спасла, ни безграничная преданность.

— Все под прицелом были, — кисло усмехнулся Вячеслав Михайлович и пригладил аккуратные усики. — Мою Полину, сука, арестовал! Я его на коленях умолял — отпусти, что она сделала? Какая из нее шпионка?! За партию умереть готова была, за этого рыжего пидараса Сталина! Не пожалел бабу, а все, чтобы меня побольнее боднуть, чтобы я на его место не заглядывался! — с возмущением продолжал Молотов. — Тигром смотрел, когда я за исключение жены из партии голосовать отказался.

— А жену Буденного за что посадил?

— Она б…дь была.

Каганович заулыбался:

— За б…дство у нас не наказывают.

— И жену Калинина в казематы отправил, сука хромоногая! — Молотова трясло. — Под конец жизни Сталин совсем ошалел!

— Хрущ, Вячеслав, по сравнению с рыжим неоперившийся птенец, который летать хочет.

— Пусть полетает пернатый! Никита такой прыткий, что с высоты е…нется!

— Главное, мы в строю. А мы, Вячеслав, сила! Я заместитель председателя Совета министров, ты — заместитель председателя Совета министров! — потрясал кулачищами Каганович. — Оба члены Президиума Центрального Комитета!

— Что-то ты, Лазарь, разошелся, угомонись, дыши глубже! Все у нас хорошо, не то что раньше — от каждой тени шарахались. Гляди, какой вечер дивный! Мы живы, здоровы, Сталина пережили, Берию пережили, а Хрущева и подавно переживем! — нараспев, как приговаривается в русских народных сказаниях, заключил министр иностранных дел.

Лес замер в объятиях рождественских морозов. За месяц зимы снег, наседая и подтаивая, намертво сковал мохнатые лапы елок, белыми воротниками укутал березы, запушил липы, дубы, с головой засыпал ощетинившиеся кривыми ломкими ветками приземистые кусты. Сугробы около домов встали в человеческий рост. Зима явилась во всей своей чарующей красоте, серебристой и прозрачной. Природа утопала в снегах, обмирала в пронизывающем ветре, только в раскаленных докрасна печках весело потрескивал огонь, согревая убаюканные метелями домики. В домишках этих было теплым-тепло, лишь причудливые узоры в крохотных оконцах выдавали присутствие на дворе студеной зимы. Посмотришь на витиеватый узор и залюбуешься. А на дворе — белым-бело. Здравствуй, зимушка-зима!

Товарищи возвращались к дому. Снежинки искрились, отражая бледный свет фонарей.

— Народ Сталина любит, — заговорил Вячеслав Михайлович и сдвинул шапку на самые уши. — Нельзя допустить, чтобы Сталина ругали, это очень повредит единству партии. Хрущ специально так делает, хочет существующие порядки поломать, главных игроков сдвинуть.

— Он за погибшего сына мстит, за то, что Иосиф его в штрафбат сослал.

— А разве Сталин своего Яшу пожалел?

— Были сведения, что Яша с врагом сотрудничал. Условия в тюрьме Якову создали особые.

— Ты, Лазарь, сам знаешь, что такое тюрьма: по голове так дадут — все, что знаешь и не знаешь, расскажешь. Если б к врагу Яков переметнулся, зачем было его расстреливать?

— Верно! Но народ на другую сторону бежал.

— Кто бежал, кто — нет.

— В первый год около двух миллионов фашистам сдались.

— Слава богу, война кончилась! Надо, чтобы Хрущ темы репрессий не касался, а то вскочил на конек!

— Если начнут прошлое ворошить — и нам припомнят, — прищелкнул языком Лазарь Моисеевич.

— И Хрущ не в стороне стоял, — огрызнулся Молотов.

— Стоять-то стоял, а вот, лысая харя, дело так повернет, что нас с тобой крайними выставят, — сплюнул в снег Каганович. Горло у него саднило, накануне он выпил студеного молока, а тут такая продолжительная прогулка на морозе.

— С Ворошиловым надо подстраховаться и с Микояном потолковать.

— К Микояну не ходи, к нему Никита в день по три раза прибегает, и обедают они вместе, — предостерег Лазарь Моисеевич. — Когда Микоян говорит, Хрущ с пониманием кивает, строит заинтересованное лицо.

— Прикидывается!

— Для Микояна Никита еще не начальство, но хитрый армян на всякий случай перед Хрущем па-де-де выписывает, а тот его разными уловками приманивает. Мол, гляди, какой я, Анастас, мягкий и пушистый, как тебя уважаю!

— Микоян из старой гвардии, такой в хрущевских рядах необходим.

— А к нам Хрущев как относится? — спросил Каганович.

— Не верит. Слушает из вежливости, точно как своего ближайшего друга Булганина, а про себя думает: вы тут, пи…дите-пи…дите, а я сделаю по-своему!

— Вот мастер! Булганина закрутил, теперь армяшку обрабатывает, а мы с тобой, получается, побоку!

— Мы ему не по зубам, вот он и не надрывается, — объяснил Молотов. — Он и тебя в свое время на крючок поймал. Не ты ли Никиту на ответработу выдвинул?

— В душу пролез! — отозвался Лазарь Моисеевич и стукнул себя в грудь. — Что ни говори, он толковый и работоспособный до безобразия. Безответственности не терпит, халатности не выносит, поэтому я его и приблизил. А с кем работать, Вячеслав? Не с кем! Когда Никита в Промакадемию попал, его секретарем парторганизации выбрали. И там Хрущев коммунистов заморочил, с Маленковым знакомство свел, к Ежову подластился. Ну и я, конечно, к Никите прислушивался, что греха таить, но он и работал. Никогда глупости не предлагал, все по существу, четко, ясно. Поручишь — проверять не надо. Такие вот ценные качества, — оправдывался Лазарь Моисеевич. — А потом жена Сталина с ним в одной группе училась, только об этом говорили. Сталин Хрущевым по рассказам Нади заинтересовался, даже в гости его позвал, а как позвал, мозги у недоучки поплыли — Сталин за стол рядом с собой посадил! На следующий день Иосиф звонит: «Хватит Хрущеву учиться. Назначь его в Москве секретарем райкома!» Я и определил, сначала в Бауманский район, а потом в Краснопресненский. Получается, не только мне свинопас приглянулся! — вздохнул Казанович. — Дня не проходило, чтобы Никита у меня с докладом не появлялся. Смотрю — совсем парень свой. Тогда я его замом сделал. Мой портрет рядом со сталинским в комнате отдыха повесил. Я и купился, бдительность потерял, — признался Лазарь Моисеевич. — Когда с московского секретаря в наркомат путей сообщения переходил, Никитка по стойке смирно стоял и, прижимая руки к сердцу, божился: «Я любое ваше распоряжение, любой наказ выполню!» Я лично его на Москву рекомендовал. Так дело обстояло. Думал, шахтер покладистым вырастет, а он — нет, вообразил себя личностью!

— Ты не зацикливайся, не было бы Хрущева, был бы кто-то другой, — спокойно ответил Молотов.

— Я не зацикливаюсь.

— Лучше пусть Хрущ будет, он понятный.

— Понятный, только очень прыткий! Пошли в дом, твою Свету поздравлять, а то замерз как цуцик. Мороз-то будь здрав, а я с утра подкашливал, и шубы такой, как у тебя, у меня нет! — подковырнул друга Лазарь Моисеевич.

— Да хватит врать, шубы нет! Не любишь просто шубы. Сейчас, Лазарь, по рюмочке тяпнем, и сразу поправишься! — поднимаясь на крыльцо и громко топая, чтобы обтрусить с башмаков снег, закончил Вячеслав Михайлович.

— Посижу у тебя часок, и домой поеду, в бассейне перед сном поплаваю. А то как старпер, сижу да жру.

— А ты и есть старпер! — подмигнул Молотов, толкая входную дверь.

— Уж, не скажи, я еще о-го-го!

— Как Булганин, что ли, накатил и по девочкам?

Товарищи рассмеялись.

Комната была маленькая, низкая, скорее не комната, а комнатушка, где умещался узкий сундук, на котором разложили видавший виды матрац, а сверху бросили такое же нищенское, куцее одеяльце. Подушки не было. Рядом, у окошечка-амбразуры, ютился фанерный столик, два табурета и буржуйка, но в комнатке было прохладно, даже холодно. Огонь в буржуйке давно погас, дрова прогорели. Женщина, вошедшая в комнату, принесла дров, сунула пару полешков в печку, где, к счастью, еще тлели угольки, нагнулась и начала дуть. И, лишь когда веселый огонек побежал по сухому дереву, задорно затрещало, запрыгало внутри пламя, потянулось по комнатке тепло, только тогда отодвинулась она от печурки и повернулась к сундуку, где закутавшись в одеяло, покойно лежала маленькая, точно ребенок, старушечка.

— Пора вставать, матушка, просыпайтеся!

Марфа заворочалась и показала лицо.

— Здравствуй, Наденька, ангела тебе хранителя!

— Как вы спали, матушка?

— Спаси Господи! — отозвалась старушка. — Во снах, милая, вся во снах! Где я только ни была, летала по белу свету, переносилась с места на место.

— Ну и ладненько, — улыбнулась Надя. — Поднимайтеся! Умыться надо, причесаться. Я вам новое одеяльце принесла, а отец Василий подушечку передал.

Здесь, на окраине Коломны, пристроил бывшую узницу местный протоирей, пристроил временно, пока не выхлопочет надлежащие документы, а без документов селить в центре боялся. Ведь если наткнется на немощную милиционер или донесут соседи, моментально выселят молитвенницу из города, а могут за бродяжничество и к ответственности притянуть. Пусть на окраине, под присмотром доверенных людей, месяцок-другой тихонечко поживет.

Марфа села на своей невзрачной постели, свесила не по возрасту крохотные ножки и развернулась к Наде. Лицо ее сияло, и то, что глаза были закрыты, делало лицо это еще более чистым, милым и непорочным.

— Давай умоемся, что ли!

— Вот водичка, я ее согрела, — Надя подставила ближе тазик с теплой водой.

Марфа поболтала в нем рукой и стала умываться, а губы ее шептали и шептали молитвы. Отмаливала она всех заблудших.

Своими маленькими ладошками Марфа аккуратно зачерпывала воду.

Надя хлопотала у печки, но втихаря посматривала на слепую женщину: «Вот же послал Бог нам благодатного человека!»

После умывания заботливо промокнула старушке личико и руки.

— Я тут сухариков ванильных принесла, с чайком покушаем.

— Давай-ка сперва помолимся, если вместе молиться, молитва вдвое крепче станет! — учила старица. — Меня на пол, Наденька, ссади, и на колени, на колени!

Надя бережно перенесла женщину-инвалида на пол, и Марфа начала громко взывать к Господу, отбивая низкие поклоны, и никого, кроме Господа Бога, для нее уже не существовало.

Екатерина Алексеевна устало смотрела в лица прибывших на совещание мужчин: бледные, жалкие, некрасивые! Один был худой и длинный, другой — чересчур полный, соседний — маленький, лысый, сидящий дальше — рыжий. Рыжих Екатерина Алексеевна не воспринимала. Тот, что примостился с противоположного края, впрочем, был ничего, с военной выправкой, голос твердый — председатель Москворецкого райисполкома. Про него болтали, что с женой не живет. Фурцева чуть дольше задержала на нем свои удивительные, с томной поволокой зеленые глаза. Остальных ей даже не хотелось разглядывать. Но кое-кто все-таки вызывал интерес. Перед совещанием кандидат в члены Президиума Центрального Комитета, Первый Секретарь Московского городского комитета партии заметила робкого белокурого юношу, который раскладывал на вытянутом столе зала заседаний карандаши и бумагу. «Новенький, — догадалась Екатерина Алексеевна, — никогда раньше его не видела».

— В итоге, — продолжал докладчик, — проспект, задуманный на месте Большой Калужской улицы, идущий к аэропорту Внуково, превратится в первоклассную скоростную магистраль. На некоторых участках его ширина достигнет 120 метров.

«Как вы мне надоели со своими магистралями, развязками!» — вздохнула женщина.

— У нас получится один из самых широких проспектов Европы, — с гордостью заметил начальник Главмосстроя.

— Значит, к майским Ленинский проспект введем в эксплуатацию? — прервала Фурцева.

— Думаю, да.

— Вы не думайте, товарищ Промыслов, вы точно отвечайте! Если к сроку проспект не закончите, на стол партбилет положите!

По лицу руководителя Главмосстроя стекали крупные капли пота, и архитектор Посохин, сидящий к нему всех ближе, неимоверно разволновался.

— Я такого обещания дать не могу, возникает очень много обстоятельств, которые могут повлиять на строительство и не позволят ввести проспект к назначенному сроку.

— Если к первому мая движение не организуете, тогда все здесь присутствующие партбилеты сдадут! — закончила Екатерина Алексеевна и поднялась из-за стола.

Участники совещания повскакивали с мест. Секретарь горкома покинула зал, за ней торопились удрученные остальные.

— Вот она рубит с плеча! Зима на дворе, как в мороз строить?! — негодовал начальник Главмосстроя.

— У Хрущева семнадцатого апреля шестидесятилетие. Видно, хочет к его юбилею движение пустить, — предположил Посохин.

— Тогда мне хана! — удрученно отозвался Промыслов.

— Собери своих, прикинь, как действовать. Основное-то сделано. Фурцевой главное Никиту Сергеевича по новой дороге прокатить, вот где суть! Разок проедут, а потом хоть целый год недоделки исправляй, — учил архитектор. — Здесь только такой выход. Если движение пустишь, может, и орден дадут, а не пустишь — сам понимаешь!

Они подошли к лифту.

— Я пешком, — сказал Посохин, показывая на лестницу.

— А я на лифте, — уныло отозвался строитель. — Сил нет ходить, всю кровь выпила!

«Интересно, этот же мальчик придет собирать карандаши или припрется неуклюжая толстуха Ира? Б-р-р-р! — передернула красивыми плечами Фурцева. — Ладно, толстая и неуклюжая эта Ирка, так еще за версту потом несет!»

Очутившись за своим необъятным столом, секретарь горкома с облегчением скинула новенькие туфли, освобождая ступни от тесных змеиных объятий. Туфельки эти она приобрела в специальной секции ГУМа, а сегодня решила в них пощеголять. Красивые туфли, стильные, но ногам в них было неудобно. Екатерине Алексеевне туфельки сразу приглянулись: и тем, что каблучок чуть выше обыкновенного, и, конечно, цветом. Необычный был у них цвет, не просто черный, а с легким перламутровым отливом. Взыскательная покупательница перемерила все, что предлагалось, но остановилась на этой симпатичной паре — чуть жмут, но за два-три раза разносятся. Больший размер вообще не годился: при ходьбе лодочка угрожала в самый неподходящий момент потеряться.

«Никак не научимся обувь делать! — пожурила заведующую спецсекцией секретарь горкома. — Женщин надо прихорашивать. Учитесь делать так, чтобы глаз радовался, и чтобы удобно было!»

«Маркирян эту пару шил. У него, сами знаете, обувь, точно игрушка!» — оправдывалась заведующая секцией.

«Надо чтобы не игрушка, а обувь получилась! — уточнила Фурцева. — С виду-то замечательные, а ноге тесновато!»

«Акоп с вас собственноручно мерочку снимет!» — пыталась исправить оплошность директор ГУМа, бросая убийственные взгляды на подчиненную.

Государственный универсальный магазин смотрел фасадом на Кремль. Когда на Красной площади проходили торжественные мероприятия, здание во весь фронт украшали гигантскими плакатами, лозунгами и кумачом. ГУМ стал крупнейшим магазином в стране, а может, и в мире. Торговые, складские и прочие помещения составили более сорока тысяч квадратных метров. Здание изначально задумывалось как торговый комплекс. После Октябрьской революции модный буржуйский магазин разгромили. Тысячи квадратных метров приспособили под административные цели, вместив сюда несметные полчища всевозможных организаций. Несколько лет назад с разделенных немыслимыми перегородками площадей обитателей выселили и принялись с размахом делать ремонт — товарищ Сталин повелел создать магазин-дворец, но до открытия флагмана советской торговли не дожил. ГУМ распахнул двери в декабре пятьдесят третьего.

Каждый командированный, не говоря о коренных москвичах, считал своим долгом его посетить: ведь именно сюда в первую очередь попадали лучшие товары. Толчея в магазине была невообразимая, духота, неразбериха. Специальная же секция стояла особняком. Вход в нее имел продуманную маскировку: на внутренних дверях висела табличка «Стол упаковок». Читая данное объявление, покупатели без интереса проносились мимо, а если кто и заглядывал внутрь, то натыкался на громоздкий металлический стол, вокруг которого теснились рулоны оберточной бумаги и мотки шпагата. На посетителя «Стола упаковок» бесхитростно смотрела неказистая женщина в синем халате, готовая упаковать купленный товар в удобные и неудобные свертки. Мало кто знал, что в самом углу, за шторой, пряталась потайная дверь, она-то и вела в спецсекцию.

Секция номер двести, разумеется, имела и парадный вход со стороны Красной площади, само собой, без вывески, позвонил в звоночек, и подтянутый молодой человек в темном костюме, окинув гостя придирчивым взглядом, безошибочно определял, положено ему тут появляться или нет, и, если положено, доброжелательно пропускал.

Число государственных лиц, пользующихся привилегией посещать данное место, было строго ограничено. Поначалу в спецсекции одевали уезжавших за границу дипломатов, чтобы те не выглядели в мировых столицах белыми воронами, но однажды дипломатам сделали свой магазин при МИДе, а ГУМ остался для избранных. Кто рангом не вышел, довольствовался ведомственными ателье, которые именовались пошивочными. Сотрудники Совета министров посещали пошивочную в Малом Черкасском переулке, депутаты Верховного Совета ехали на улицу Разина, Центральный Комитет партии обслуживался на набережной Шевченко. На площади Красной армии маршальский салон расположили, а боевитых генералов ожидали на третьем этаже Центрального военторга. Ясно, что и при МВД ателье имелось, и при Министерстве путей сообщения, разумеется, и для атомщиков постарались, и при Моссовете точку организовали, много закрытых мест получилось. При таких пошивочных обычно устраивали магазинчики, куда попадал редкий товар.

Екатерина Алексеевна закрыла глаза и замерла. Ноги гудели, но постепенно боль ушла. Очнувшись, женщина два раза нажала на звоночек, выведенный под крышкой рабочего стола. Двумя короткими звонками секретарь горкома требовала подать кофе, три коротких звоночка означали — нести коньяк, один вызывал референта, а если длинный долгий прозвон — уезжаем! Выпив кофе, она всегда пила его очень сладким и обязательно с долькой лимона. Екатерина Алексеевна выкурила легкую ментоловую сигарету, потом снова втиснулась в туфли (хочешь не хочешь, а разносить их придется), и вышла в соседнее помещение. Встав перед огромным зеркалом, хозяйка Москвы поправила непокорно вьющиеся волосы, пытаясь хоть как-то пригладить, припрятать, приглушить их искрящуюся красоту, но все попытки выглядели нелепо: не приглаживались эти шикарные волосы, не липли волосинка к волосинке, не бледнели под ровным электрическим светом скрупулезно уложенные, а горели, светились, сияли золотисто-рыжим разящим огнем! Такое богатство обстричь рука не поднималась. Волосы эти приковывали мужчин всех возрастов и званий, прожигали умы их насквозь, парализовывали, превращая Екатерину Алексеевну в заветную королеву.

Секретарь горкома окинула себя придирчивым взглядом, оценивая, как темное трикотажное платье подчеркивает точеную, словно выполненную восхищенным скульптором фигуру, и величавой походкой вернулась за рабочий стол.

После короткого звонка референт появился практически моментально, лысоватый, предупредительный.

— Иван Артемьевич, — на одной интонации проговорила Екатерина Алексеевна, — скажите, кто сегодня готовил зал к заседанию?

— Я, — глядя на секретаря горкома, ответил референт.

Екатерина Алексеевна с неудовольствием посмотрела на шестидесятилетнего, похожего на оживший колобок помощника.

— Кто раскладывал бумагу и карандаши? — уточнила она.

Иван Артемьевич растерянно пожал плечами.

— Не припомню фамилию.

— Потрудитесь узнать! — с ударением выговорила Фурцева.

Через десять минут Иван Артемьевич доложил:

— Стажер, студент четвертого курса Института международных отношений Валерий Кротов.

— Пригласите его ко мне.

Через минуту Валера стоял перед светлыми очами первого секретаря городского комитета партии. Екатерина Алексеевна внимательно оглядела молодого человека, потом вышла из-за стола и села напротив, продолжая не без интереса его изучать.

— Присаживайтесь! — она указала на стул рядом.

Стажер присел на самом краешке, не зная, куда девать большие, чуть дрожащие от волнения руки.

— Скажите, я могу называть вас по имени, Валерий? — негромко спросила Фурцева.

— Конечно, можете! — нелепо улыбаясь, ответил студент.

— Ну, рассказывайте, как вам у нас? — Екатерина Алексеевна глядела доверительно.

Кротов в ответ широко улыбался.

— Очень понравилось, как в сказке! Большое спасибо!

Губки у него были пухлые, алые, сам высокий, волос русый, непокорный, руки сильные, взгляд смелый — а он карандаши носит! Екатерина Алексеевна невольно поежилась.

— Никто вас не обижал? — осведомилась она.

— Что вы, никто!

— Не грубили?

— Нет.

— Грубость в этих стенах иногда случается, — вздохнула начальница и обратила внимание на его ресницы — длинные-предлинные. Ничего себе ресницы!

— Мне очень в горкоме понравилось. Если получится, буду опять на подмену проситься!

— Как это «на подмену?»

— Я заболевшую Ирину Ивановну подменяю, у нее ветрянка, детская болезнь такая. Представляете? — хмыкнул Валера. — Взрослые, если заболеют, очень тяжело ветрянку переносят. Думал, Ирина Ивановна месяца полтора проваляется, думал, пока ее нет, в горкоме покручусь, сведу нужные знакомства и на каникулы снова на подработку приду, а она с понедельника — хоп и выходит! Жаль! — с нескрываемым сожалением закончил стажер. — Видно, не судьба! — вздохнул он и опустил свои восхитительные, как у девушки, ресницы.

Руки его перестали нервно дрожать и спокойно лежали на высоких коленях. Екатерина Алексеевна встала и мягкой, очень плавной кошачьей походкой вернулась за свой стол. Кротов, как ужаленный, подскочил и опустился на место лишь тогда, когда хозяйка кабинета грациозно устроилась в необъятном кресле и благосклонно махнула рукой, позволяя присесть. По правую сторону от письменного стола стоял вытянутый столик, сплошь заставленный строгими белоснежными телефонами, иные из них были без дисков для набора номера, а представляли собой лишь элегантный корпус с трубкой. Телефонов было никак не меньше восьми. На корпусе каждого блистал золоченый герб Советского государства. Их властная суровость передавалась посетителям, мешая возражать и говорить чересчур громко. Валерий обеспокоенно поежился и опустил голову ниже.

«Костюм на нем сидит нелепо!» — придирчиво приглядывалась Екатерина Алексеевна.

Валера был моложе ее лет на двадцать.

— Значит, были на подмене?

— Да, — стажер снова во все глаза смотрел на первого секретаря. Он обратил внимание, что на огромном рабочем столе не лежало ни одной бумажки — абсолютно голый стол: низкая настольная лампа с матовым абажуром, малахитовая подставка с двумя позолоченными чернильными ручками по краям, пепельница из полупрозрачного зеленого оникса, самый обыкновенный блокнот для записей, невысокий фарфоровый бюстик Ленина, а рядом — фотография улыбающегося Хрущева в тонкой серебряной рамочке, застывшая вполоборота к хозяйке кабинета, — вот, собственно, и все. Про Фурцеву рассказывали, что она обладает уникальной памятью, может слету запомнить несколько страниц печатного текста, и стоит ей что-либо прочитать или услышать, это тут же отражается в ее феноменальной голове.

«Поэтому и на столе бумаг никаких не лежит, а у других начальников — завалы!» — подметил студент.

— Возможно, вы у нас задержитесь, — медленно проговорила Екатерина Алексеевна.

— Хорошо бы! — мечтательно протянул молодой человек.

— Я думаю поручить вам одно дело, но об этом в другой раз, — Фурцева сделала непроницаемое лицо. — А сейчас — ступайте! Оставите в приемной координаты и приходите в понедельник, прямо к Ивану Артемьевичу, он вам дальнейшее расскажет.

— До свидания! — вставая и несуразно пятясь к двери и почти кланяясь, выдавил кудрявый Валера.

— До свидания! — напоследок улыбнулась строгая начальница, любуясь его спортивной, хорошо сложенной фигурой. — «Очень приятный молодой человек, очень!»

Кротов ушел. Екатерина Алексеевна осталась довольна, она повторно вызвала референта:

— Надо взять Кротова на работу.

— Куда? — доставая блокнотик и ручку, уточнил он.

— В общий отдел.

— Там вакансий нет, — поправил очки Иван Артемьевич.

Фурцева сухо посмотрела на помощника.

— Что-нибудь придумаем, обязательно придумаем! — поправился тот.

— В понедельник примете Кротова на работу. Он будет приносить мне почту.

Разговор был окончен. Иван Артемьевич ушел. Екатерина Алексеевна снова пошла к зеркалу, подушилась своими любимыми французскими духами “Guerlain” и закурила. «Какие же невзрачные мужики были сегодня на совещании! Невзрачные, неяркие, немые! Не мужики, а призраки! Даже смеяться искренне не научились, ни смеяться, ни возражать! Точно бестелесные тени. К настоящему мужчине всегда влечет, а ко мне, кто ни войдет, одно недоразумение, кроме Валерочки! — заулыбалась женщина: — Валерочка!»

Она запомнила, как он шел — красиво, легко, так в горкоме не ходят. В его походке чувствовались свобода, молодость, озорство.

Екатерина Алексеевна ехала домой, закрыв глаза. Ей казалось, что милый Валера держит ее за руку. Лимузин секретаря горкома вырулил на Рублевское шоссе и, обгоняя тихоходные машины, уносил хозяйку Москвы. Там, за городом, на уединенной даче, в тишине соснового бора, она могла позволить себе расслабиться, выпить лишнюю рюмочку, понежиться в горячей ванне, а потом, долго ворочаясь, тосковать на необъятной постели.

— Где же ты теперь, мой Валерик, Валерочка!

Нина Петровна лежала с закрытыми глазами. Стараясь не шуметь, Никита Сергеевич на ощупь нацепил пижаму и тихонько нырнул под одеяло.

— Как прошло? — не открывая глаз, спросила Нина Петровна. Она не поехала с мужем на торжественное заседание, посвященное трехсотлетию воссоединения Украины с Россией.

— Бездушно прошло, — отозвался Никита Сергеевич, натягивая выше тяжелое стеганое одеяло. — Маленков выступил кисло. Я сразу за ним, как мог зал расшевелил, историю вспомнил, Богдана Хмельницкого. Сказал о кровной близости народов. Сразу за мной хохлы зачастили, четверо, один за другим, глаз от бумажки оторвать не могли. Совершенно не подготовленные к выступлениям люди оказались, особенно женщина-животновод, словно автомат, выпалила и тикать. А ведь какой праздник — Россия, Украина! Величайшее дело!

Хрущев заерзал на постели, укладываясь удобнее:

— Словом, все как обычно, много хлопали.

— У нас завсегда хлопают, — прошептала Нина Петровна.

— Потом концерт устроили, — зевнул Никита Сергеевич.

С минуту супруги лежали тихо.

— Который год, Нина, беда с урожаем! Что это, злой рок, бесхозяйственность? Что?! — муж сел на постели. — В начале декабря проводил совещание работников тракторных станций, вглядываюсь в лица, а сердце разрывается. Что говорить им — не знаю, упрашивать или сразу бить? Кто виноват, что урожаев нет, природа или человек? Кричу, ругаю, наказываю — впустую! Только и слышу в ответ, мол, война, разруха, работать некому, в следующий раз соберем, а следующего раза никак не наступает!

— Немыслимо это! — изумилась Нина Петровна.

— Немыслимо, а пятый год беда.

Жена придвинулась к мужу:

— Пропадем без хлеба, вымрем от голода!

— Богатство наше — деревня, — размышлял Хрущев, — земля родимая, кормилица. А мы эту кормилицу под корень режем.

— И в людях, Никита, богатство, не забывай про людей! Люди у нас хорошие.

— Хорошие, а урожая нет!

— Как же быть, Никитушка? — спросила Нина Петровна. Она помнила, что такое голод, знала, как картофельные очистки казались несказанным лакомством.

— Земли Алтая распашем, захватим Урал, Дальний Восток. Вот где чудо случится! Но перво-наперво путь в Казахстан лежит, там просторы немыслимые!

— Там же нет ничего! — изумилась Нина Петровна.

— Будет, Нина, будет! Поднимем целину! Комсомол поднимет! Юноши и девушки в степь жизнь вдохнут, и жизнь и любовь! Мы на новых местах в бой пойдем и победим!

— Уж очень страшно, Никитушка!

— Глаза боятся, руки делают!

— Смотри, не наломай дров! Никто еще до такого не додумался.

— Царские агрономы про то говорили, но пало самодержавие. Значит, нам первыми быть! Молотов с Кагановичем бубнят — инфраструктуры нет, на сотни километров степь, кто работать будет? А я им — не это, ребята, главное, главное — решиться, в атаку пойти! Ну, рассуди, Нина, — ожил супруг, — распашем мы миллионы гектаров, а там чернозем, точно масло, хоть на хлеб мажь! И молодежь — на штурм! Мы на целинных землях такой великий урожай возьмем — враги ахнут. А сегодня зерна на посевную не хватает, приходится чужое закупать. С целины сразу отдача пойдет!

— Смелый ты у меня! — погладила мужа Нина Петровна. — Только, не спеши, со знающими людьми посоветуйся, ведь огромный риск!

— Риск сиднем сидеть!

Жестикулируя, супруг сбросил с себя одеяло.

— Не осталось, Нина, на селе кадров, одни пьяницы да забулдыги! Мой план — городскую молодежь к делу привлечь. И ведь знаю — поедут, поставят степь на колени!

Хрущев пытался в темноте разглядеть жену, ее глаза. Через эти родимые глаза он прочитывал верное, любящее сердце.

— Кто же там командовать будет? Неужели нам в Казахстан собираться? — насторожилась Нина Петровна.

— Я ехать не могу. Как из Москвы уеду, считай, назад мне дороги нет. Молотов спит и видит, как бы от меня отделаться. Может, Леню Брежнева?

— Леонида можно, он свой.

Никита Сергеевич лег на спину, сон не шел, да какой сон, если так разволновался!

— Сегодня ко мне Шелепин приходил, комсомолец хренов. Хочет Ленинский комсомол переименовать.

— Как это?! — изумилась Нина Петровна.

— Предлагает Ленинско-Сталинским назвать. Сталин даже мертвый покоя не дает! — проворчал Хрущев.

— А ты что?

— Одно только слово произнес — забудь! Раньше, при жизни Иосифа, такие заходы Каганович исполнял, — начал вспоминать Никита Сергеевич. — Сидим на «ближней», ужинаем, тут, Лазарь встает, а он каланча — видный, и заявляет: «А, что, собственно, сделал для страны Ленин? Ленин с двадцать третьего года при смерти лежал. Все наши победы — заслуга товарища Сталина, а мы — Ленин! Ленин! — заладили. Хватит паясничать, давайте смотреть правде в глаза!» — и прям на меня уставится, будто не Сталин, а я за столом главный. Иосиф не перебивает, слушает. Нравились ему такие речи. С подачи Кагановича Царицын Сталинградом сделали, Юзовку в Сталино переименовали, Душанбе в Сталинабад, Сталиногорск появился, Сталиниди, Сталинсвет. Было, было! — промямлил Хрущев, глаза у него слипались, он пытался привстать на постели.

— Ты поспи, поспи! — попросила Нина Петровна.

— И Шелепин туда же! А целину возьмем… — сквозь сон бормотал муж.

Первым делом Хрущев поручил разыскать Брежнева. На мартовском Пленуме Брежнев был освобожден от должности Секретаря ЦК, выведен из состава Президиума Центрального Комитета и определен начальником Политического управления Военно-морского флота. Со смертью Сталина, который с хрущевской подачи заинтересовался молодым коммунистом, брежневский стремительный взлет оборвался, и теперь никому не интересный генерал прозябал на бесперспективной, ничего не значащей должности. Год, другой — и уволят его из армии, отправят на заслуженный отдых.

— Ну, привет, морячок! — доброжелательно поздоровался Никита Сергеевич.

Брежнев вытянулся по стойке смирно и, приложив руку к козырьку, по-военному отдавая честь, отрапортовал:

— Здравия желаю, товарищ Первый Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза!

Брежнев всегда был видным красавцем, но в генеральской форме его молодцеватая фигура смотрелась еще краше. Хрущев указал на кресло.

— Смотрю, звездочку тебе на погон прицепили, поздравляю! Теперь ты, как я, — генерал-лейтенант!

Брежнев сконфуженно заулыбался.

— До вас, Никита Сергеевич, мне никогда не дотянуть.

— Ладно тебе, Леня! — добродушно ответил Первый Секретарь. — Садись, в ногах правды нет!

Военный опустился в кресло, положив шитую золотом генеральскую фуражку на колени.

— Что, ухайдакал тебя адмирал Кузнецов?

— Ухайдакал! — невесело отозвался Леонид Ильич. — «Только отставных секретарей ЦК мне недостает! Во флоте моряки нужны, а не рассказчики!» — так сказал. Вот и сижу, словно призрак, никто не заходит, никто не звонит.

Генерал уныло теребил лежащую на коленях фуражку.

— Я, Никита Сергеевич, всю войну прошел, на передовой был, солдат в атаку поднимал, причем тут «не моряк»?

— Ты гораздо выше в государственной иерархии стоял, по праздникам твой портрет вместе с портретами вождей по Красной площади носили, что ни газета, фамилия Брежнев красуется, а про адмирала кто написал? Обидно флотоводцу! Вот он о тебя ноги и вытирает. После войны Военно-морской флот с Министерством Вооруженных Сил слили, Кузнецов министерское кресло потерял, а тут ты — как черт из табакерки! — развел руками Никита Сергеевич.

— Как бы там ни было, а ведет себя адмирал недопустимо!

Хрущев весело смотрел на обиженного:

— Да не переживай, мы Кузнецова в Президиум ЦК не выберем!

— А меня, что, выберете? — грустно отозвался Леонид Ильич.

— Как вести себя будешь, — с хитринкой ответил Никита Сергеевич. Брежнев безнадежно вздохнул:

— Сижу, как девка-учетчица, бумажки с места на место перекладываю, да в окне ворон считаю.

— Пришло время потрудиться! — вставая, нараспев начал Никита Сергеевич. — Хватит баклуши бить!

— Я на любое дело готов! — поднимаясь вслед, произнес политработник.

— Чего встал? Садись! — замахал Первый Секретарь. — В государстве хлеба нет, вот горе какое! — глаза Хрущева сделались колючими. — Катастрофическая нехватка зерна. Ка-та-стро-фи-чес-ка-я! Помнишь, Леня, как на Украине работали, как жили? Душа в душу! Крепко приходилось работать, и время было трудное, потруднее, чем сейчас. Ни лошадей, ни механизмов — фронтовики-калеки, бабы полуголодные да дети-малолетки, вот весь трудовой отряд. Кругом — разруха, нищета. Голод такой, что не приведи Господи! Кое-где случалось и людоедство! — глаза Хрущева как будто вглядывались в недавнее прошлое, проникая в его самые неприглядные закоулки. — Приехал я в один колхоз, спрашиваю: «Как люди зимой выживают?» А председатель отвечает: «В тот дом зайдите, поймете — как!» Я зашел и застал ужасную картину: женщина на столе разделывала труп своего ребенка, то ли мальчика, то ли девочки, и приговаривала: «Уже Манечку съели, а теперь Ванечку засолим!». Эта женщина помешалась от голода и зарезала своих детей. И такое бывало! — выговорил Никита Сергеевич.

Леонид Ильич внимательно смотрел на Хрущева и думал: «Кем меня, министром сельского хозяйства, что ли?»

— Вторым секретарем в Казахстан пойдешь. Первый у них свой, малость недоделанный, с ним принципиального диалога не получается. А у тебя способности, ты Днепрогэс после немца пустил, в Запорожье металл дал, при тебе Молдавия задышала, за это люблю! Сам Сталин тебя оценил, в Москву, в Центральный Комитет выдвинул, так что казахами тебя не испугать. И потом, там будет лучше, чем у адмирала Кузнецова в пустом кабинете дурака валять! Их первый слабый, я уже сказал, неплохой человек, но малоинициативный, никуда не лезет, ничего не предлагает, а это большой минус для руководителя такого масштаба.

Брежнев понимал, что на предложение Хрущева надо незамедлительно соглашаться, что жизни во флоте ему не будет, а под присмотром Никиты Сергеевича, глядишь, и сложится.

— Когда ехать?

— Неделя на сборы. Целина станет великой житницей страны! В Казахстане без удобрений возьмем десять, а с удобрениями смело дойдем до 15 центнеров с гектара. И не бойся погодных условий, Канада тоже лежит в зоне повышенного риска для земледелия, а процветает! — Никита Сергеевич поманил Брежнева пальцем. — Главное, не тушуйся, у тебя, Леонид, вся жизнь впереди!

— Спасибо, Никитка Сергеевич, что на живое дело направляете. Одурел я за эти месяцы отстоя! Раньше думал, Бога за бороду ухватил, в Москву попал, а тут — раз — и коленом под зад!

— А ты хотел, чтобы все тебе в ноги падали? — хитро подмигнул Никита Сергеевич. — Для чего Сталин десяток малоизвестных людей в Президиум двинул? Для того чтобы стариков прогнать, а те и выперли вас, как только Иосифа не стало. Хорошо цивилизованно, а то бы прямиком на Лубянку поехали.

Первый Секретарь поднял трубку:

— Принесите яблок! Яблочек, Леня, пожуем. Лысенко передал.

— От яблок не откажусь! — Леонид Ильич знал про особое пристрастие Хрущева к яблокам.

— За целину двумя руками вцепился президент Сельхозакадемии! Про тебя, Леня, я всегда помнил, — одобрительно глядя на генерала, продолжал Хрущев.

— Вы мне, как отец! — глаза Леонида Ильича увлажнились. Он двумя руками схватился за толстую руку благодетеля.

— Не дрейфь, Леня, не дрейфь! И запомни, кто коленом по ж…пе не получал, тот ничего не стоит!

Подавальщица юркнула в дверь и поставила на стол вазу с яблоками. Никита Сергеевич взял то, которое было целиком розовое, покрутил его на свету.

— Вот тебе! — протягивая яблоко, проговорил он. — Самое лучшее выбрал, аж светится!

— Спасибо! — Брежнев благодарно принял яблоко.

— Ты откусывай, откусывай! Оно такое сочное, я прям обалдел! Скоро, Леня, Сибирь садами засадим! Вот какие планы у нас с академиком Лысенко!

Никита Сергеевич выбрал яблоко и себе.

— Бывает, сижу и полвазы съедаю. Помнишь, как уху на Днепре варили? Я частенько вспоминаю. Времена тогда были непростые, но замечательные. Люди времена те золотыми сделали! Мало тогда отдыхали, да и вообще отдыхать не приходилось. Все работа, работа, и не под страхом смерти, а по зову сердца. Хотелось поскорее послевоенное бедствие преодолеть. Мы, Ленечка, с тобой еще ушицы покушаем! Только не подведи меня, парень!

— Не подведу, обещаю! Можно еще? — Брежнев показал глазами на вазу с яблоками, первое он послушно съел, не оставив даже огрызка.

— Бери, — милостиво позволил руководитель партии. — И я, пожалуй, добавку возьму. Мы, Леня, как ученые, на пороге величайшего открытия — на пороге переустройства социалистической экономики, реанимации отечественного сельского хозяйства! Освоим целину — будет зерно в закромах. А будет зерно, значит, родится скот, а родится скот — значит, появятся на столе у труженика мясо и колбаса, а не только у нас с тобой! А сегодня мы и мясо, и зерно из-за границы прем. Мыслимо ли дело? И мясо, и зерно надо свое иметь. Самолеты делаем? Делаем! Можем? Можем! А хлеб растить не получается, ну не смешно ли? Смешно и стыдно! — скривил губы Первый Секретарь. — Мой план в кратчайшие сроки целинными землями овладеть!

Леонид Ильич стоял в дверях, усердно доедая второе яблоко.

— Поднимешь дело, я тебя не забуду, как сегодня не забыл. А ежели б не я, услал бы тебя адмирал Кузнецов к черту на кулички, и ты бы оттуда точно побитая собака на Луну выл.

— Вы мне, Никита Сергеевич, жизнь даете! — затряс черной, как смоль шевелюрой Брежнев.

— Ладно, иди! — замахал руками Хрущев и поспешил за свой заваленный бумагами стол.

— Постой-ка! — Никита Сергеевич набрал яблок, подошел к Брежневу и сунул ему в руки. — На-ка, погрызешь на досуге!

Павел Павлович налил Трофиму Денисовичу медовухи.

— Суздальская? — спросил Лысенко.

— Она самая, — кивнул Лобанов.

Сидели в Академии сельскохозяйственных наук. Кабинеты президента и вице президента Сельхозакадемии располагались напротив, с общей приемной.

— За твои грандиозные открытия! — придвинулся к президенту Лобанов. — Ты мой кумир!

— Теперь, Пал Палыч, не я, теперь ты кумир, ты Бенедиктова опрокинул, и снова полноценный министр сельского хозяйства!

— Я министр, а ты — основа основ! — в ответ заявил Лобанов. — К тому же я у тебя вице-президентом значусь, значит, ты первее. За тебя, за тебя!

— Давай за меня выпьем, если настаиваешь, мне приятно! — и Лысенко осушил рюмку. — Слишком сладкая, к тому же слабенькая! — подметил он.

— Слабенькая, не слабенькая, а по ногам даст, не встанешь!

— Как дочка твоя, давно про нее не рассказывал?

— Языками овладевает, круглая отличница! — с гордостью отозвался Пал Палыч.

— Похвально!

— Ты, Трофим Денисович, что про идею Никиты Сергеевича скажешь?

— Про целину?

— Именно. Хрущев вчера моего совета спрашивал.

— И ты что?

— Сказал, что надо начинать дело немедленно.

— Немедленно? — прищурился Лысенко.

— Да, немедленно, что стоящая идея.

— Революционная! — поправил Трофим Денисович. — И я ему так сказал.

— Значит, не ошибся я в оценке, а то заснуть не мог, к тебе за советом торопился. Хорошо бы ты еще раз Никите Сергеевичу свое мнение озвучил, ему приятно будет.

— Позвоню, — пообещал Лысенко. — Позавчера в газете «Советская Россия» меня прославили! — с обидой в голосе проговорил президент Сельхозакадемии. — Не без согласия Маленкова, — дополнил он. — Редактор к Маленкову с каждым номером бежит.

— Отстоим тебя! — затряс головой Лобанов.

— Я, Пал Палыч, без боя не сдамся! — заявил Трофим Денисович.

— Шашки наголо! — поднимая рюмку, задиристо выкрикнул Лобанов.

— Я, Нин, как глаза закрою, передо мной покойники стоят.

— Какие покойники, Никитушка?

— Покойники, — всхлипнув, продолжал Никита Сергеевич. — Целая армия. Те, кого я на виселицу послал.

— На какую виселицу?

— Под пули, в тюрьму, вот на какую. Сколько хороших людей я угробил! — он уткнулся в подушку, его душили слезы. — Сил нет вспоминать! Ведь помнят, что Хрущев людей изничтожал, помнят! Скоро скажут: давай его к ответу, и правильно скажут!

— Никто не скажет, мой хороший! — Нина Петровна гладила мужа по голове. — Ты как мог для людей старался!

— Я-то? Я?

— Да, ты!

— Казнил я, Ниночка, а не старался, казнил! — муж развернул к жене истерзанное мукой лицо. — А все Сталин проклятый! — По щекам катились слезы.

— До Сталина колесо крутилось! — не соглашалась Нина Петровна.

— Нет, Сталин, только он!

— Ты, попей, попей! — Жена протягивала супругу кружку с водой, которая всегда стояла на тумбочке.

— Дай коньяка!

— Сейчас, родненький! — Нина Петровна поспешила вниз.

Когда она вернулась с бутылкой, муж вроде успокоился, сидел на постели и глаза его были сухи.

— Как мучаюсь, прямо раздирает на части! — жаловался он. — А они праздник Украины с Россией точно для галочки сделали. Разве ж так можно, разве годится? И праздник этот никчемный на меня спишут, скажут — дурак-Никита виноват!

— Никто так не скажет!

— А Россия с Украиной — это сила! Разве Украина без России может? Не может. Никак не поймут, что это одна страна. Украину Ленин со Сталиным из разных кусков слепили. — Никита Сергеевич налил рюмку и одним махом выпил.

Жена гладила мужа по руке:

— Успокаивайся!

— Мы не триста лет с Украиной вместе, мы всегда вместе, потому что целое!

— Ложись, спи!

Он тяжело вздохнул.

— Плесни еще!

Супруга отрицательно покачала головой.

— Хочу всех, кто еще не умер, из застенков вырвать, спасти хочу! Хоть немного очищусь.

— Спи, родной, спи!

Валера Кротов, одетый в новый серый костюм, при белоснежной сорочке с узким оливковым галстуком, заносил первому секретарю Московского городского комитета партии папку с документами.

— Разрешите? — проскользнув в высоченную дверь, робко произнес он. Екатерина Алексеевна кивнула. Валерий обогнул широкий письменный стол и встал по правую руку от секретаря горкома.

— На подпись! — протягивая документы, произнес молодой человек.

Папка в руках Кротова лежала неуверенно, он еще робел в ее присутствии.

— Положите сюда! — велела Фурцева, похлопав ладошкой по полированному краю стола.

Валера опустил документы.

— Поправь галстук, Валера! — понизив голос, проговорила Екатерина Алексеевна.

— Что?

— У тебя галстук на сторону съехал, поправь!

— А-а-а… — Валерий стал неловко, наугад терзать узел галстука.

— Зайди в ту дверь, — указала Екатерина Алексеевна, — там зеркало есть.

Кротов послушно вышел и через мгновение возвратился.

— Поправил, — краснея, сообщил референт.

Хозяйка Москвы оценивающе посмотрела на молодого человека.

— И причесаться не мешало б, там и расческа лежит, — он так нравился ей этот высокий белокурый мальчишка!

Валерий снова исчез за дверью.

— Теперь другое дело! — похвалила секретарь горкома, когда Кротов вновь предстал пред очами.

Валерка по-дурацки улыбнулся.

— Идите, Валерий, я вас позже позову! — холодно распорядилась Фурцева и отвернулась.

Когда Кротов ушел, женщина со вздохом придвинула к себе пухлую папку. Ей так не хотелось, чтобы он уходил!

Через час Кротов опять появился в кабинете. Документы лежали теперь с другой стороны стола. Валерий подобрал их и краем глаза взглянул на ее пышные, приятно пахнущие, золотистые волосы, которые плавными волнами спадали на плечи.

— Не хочу ничего есть! — хныкал Илюша. — Хочу на горке кататься!

Няня хмурилась, не отвечала, ребенок еще больше надувал щеки и капризничал.

— Хватит капризничать! — прикрикнула стоящая рядом Нина Петровна. — Быстро ешь! — и пододвинула мальчику тарелку с супом.

Слезы полились ручьем.

— А-а-а-а! — заголосил Илюша, но не убежал, как обычно, в свою комнату, где, обиженный, прятался от всех и в первую очередь от мамы, а наоборот, заливаясь горючими слезами, потянул к мамочке ручки и прижался, сотрясаясь в безудержных рыданьях.

Нина Петровна обхватила любимое чадо и стала успокаивать, укачивать, а малыш продолжал надрывно рыдать.

— Нин, что там у вас? — в комнате, встревоженный детским плачем, появился Никита Сергеевич.

— Иди, иди! — отправляя мужа обратно, подала знак супруга. — Сейчас успокоится.

Не один отпрыск не создавал столько хлопот, как любимый Илья. От баловника всем доставалось — и маме, и папе, и Сереже, и Ирочке, одна Рада нашла с шалуном общий язык, с ней мальчик не позволял себе скандалить, отбирать вещи, настырно лезть в сумку, мешаться, и никогда Раду не кусал, а вот Иру, Сергея и даже обожаемую мамулю мог взять и цапнуть. Когда Рада приезжала к родителям, то подолгу возилась с ребенком, рисовала, лепила, собирала из кубиков пирамиды, катала игрушечные машинки, сворачивала из бумаги журавликов. С Радой Илья был как шелковый.

— Успокоился! — прошептала мама, и подняв ребенка, бережно посадила за стол. — Ешь!

Илюша обижено всхлипывал.

— Что? — тихо спросил Хрущев, когда жена появилась в гостиной.

— Скандал закатил, суп есть не хотел.

— Ты с ним, Нина, потише! — вздохнул Никита Сергеевич.

— Думаешь, я его гоняю? Это он меня гоняет! Издергал всю!

— Все равно потише, он же маленький!

— Поедем, Коля, к Маленкову.

— Зачем? — вяло отозвался Булганин.

— Разговор есть. — Хрущев собрал со стола бумаги и положил в портфель, собираясь уходить.

— Тема? — Развалившись на кожаном диване, Николай Александрович вальяжно перекинул ногу на ногу.

— Плохо, друг, мы воссоединение России с Украиной отпраздновали, формально. Собрались, речи сказали, похлопали, и тотчас позабыли и про праздник, и про два великих славянских народа, которые триста лет вместе живут. Нехорошо вышло, не по-государственному!

— Вроде не кисло прошло, — потянулся Булганин, взгромоздив ноги на кожаные подушки. — Прием в Кремле закатили знатный, все перепились. И концерт в Большом был недурен, моя Маша танцевала. Почему, говоришь, плохо отметили?

Маршал Советского Союза потянулся к столу, на котором возвышалась ваза с фруктами. Ухватив виноградную гроздь, он снова завалился на диван.

— Русские и украинцы, — продолжал Хрущев, — печали и радости делили пополам, в войну рука об руку фрица били, а ты — концерт некислый, банкет славный, стыдно!

— Предлагаешь заново, что ль, праздник отпраздновать?! — с издевкой выдал маршал и лениво перебрался в кресло, поближе к Хрущеву.

— Предлагаю, — отчеканил Никита Сергеевич, — подарить Украине Крым!

Николай Александрович чуть не поперхнулся.

— Ты что, сдурел?! Крым — это исконно русская земля, там флот наш!

— А он что, куда-то уплывет, флот?

Булганин оторопело глядел на друга.

— Ты, Коля, мне на такой вопрос ответь: Киев, чья, по-твоему, территория, вражеская?

Булганин недовольно насупился.

— Что молчишь? А Одесса — чья? А Казахстан? А Минск? — наступал Хрущев.

— И Киев, и Минск, и Москва, и Севастополь с Одессой, это, Коля, наша территория, советская, никакая не другая! И если мы Крым Украине передадим, страна наша меньше не сделается, и мощь ее славная не убавится, поменяются лишь слова на бумажке, а бумажки мы как-нибудь переделаем. А если в знак вечной любви братскому украинскому народу Крым отдать, еще крепче дружба России с Украиной станет, еще роднее! Никакие бендеровцы, никакие замаскированные уроды этой великой дружбы не разорвут! Политика это, Коля, а не каприз.

Закончив тираду, Никита Сергеевич взял с вазы оставшуюся виноградную гроздь.

— С Крымом, брат, ты спешишь! — возразил Николай Александрович. — Понятно, что все формально, что государство одно, но как-то не по душе такой подарок.

Хрущеву не нравилось, что Булганин не разделяет его точку зрения. Он с недовольством смотрел на собеседника.

— Когда ты дачи просишь, я ничего, беру и решаю, без философий, без нравоучений! Не спрашиваю: кому дача, зачем? Кому квартира? Какая? Можно ли, нельзя ли? Глаза закрываю и молчком для друга устраиваю. Так или не так?! — прикрикнул Никита Сергеевич. — А тут необходимо государственный вопрос рассмотреть, а ты помогать отказываешься! А чуть что — Никита, выручай!

— Что ты сразу кипятишься? Я же не отказываюсь помогать, мы пока просто беседуем. Хочешь Крым хохлам отдать — отдай, только Президиум на дыбы встанет! — пожал плечами Булганин.

Никита Сергеевич подскочил к нему вплотную.

— Вот за этим к Маленкову и идем, чтобы в Президиуме порядок навести, чтобы с председателем Совета министров единым фронтом выступить! Хорошо бы Маленков лично о Крыме сказал, тогда бы мы изо всех сил Егора поддержали, а нас, Николай, никто не переспорит!

— Это тебя, заводного, никто не переспорит! — зевая и снова перебираясь из кресла на диван, заметил Николай Александрович. — Ты как вцепишься зубами, так ни за что не отпустишь, крокодил проклятый!

Наклонившись к самому уху маршала, Никита Сергеевич произнес:

— Пойми, друг, Крым мы с тобой никому не отдаем, а резонанс будет потрясающий! Вот где величие России! Вот где братская дружба народов! Смекаешь?! Ты как ездил в Крым купаться, так и будешь ездить, а Украина с Россией ближе станут.

— А сейчас разве далеко? — не то улыбнулся, не то оскалился маршал.

Хрущев выпрямился и покачал головой.

— Ты мне помогать будешь или нет?! К Маленкову со мной пойдешь?

— Да пойду, пойду, не шуми! — сдался Николай Александрович.

Вернувшись с Медвежьих озер, Сергей взахлеб рассказывал отцу о строящемся радиотелескопе.

— Пап, скажи, когда ракета в космос полетит?

— Не забегай так далеко вперед! — остановил любопытствующего Никита Сергеевич. — Космические работы только разворачиваются. В перспективе обязательно полетит!

— В ближайшей перспективе? — задыхаясь от нетерпения, не унимался сын.

— Хочется, чтоб получилось в ближайшей.

— В самой ближайшей?

— Чего секреты выпытываешь?! — нахмурился отец.

— Я никому не скажу! — посерьезнев, ответил студент. — Знаешь, какие у нас умы работают! Знаешь, какие головы?! Не знаю, что бы я сделал, только б в таком деле помогать!

— Учись лучше!

— Учусь! — мечтательно вздохнул сын.

— И ешь давай как следует, а то ходишь, кусочничаешь, то тут бутерброд перехватишь, то там кусок пирога, а молодому организму питаться надо, тем более ты науками занимаешься! — прикрикнул отец. — Не будешь правильно питаться, Валерия Алексеевна тебя от занятий отстранит!

— Не отстранит!

В кабинете Хрущева на Старой площади был диванный уголок, он состоял из двух кожаных диванов, стоящих друг против друга, и одного кресла, к ним-то, на низкий журнальный столик, и подали чай с пряниками, вареньями и баранками. На центр выставили коробку шоколадных конфет. Плотные шторы были распахнуты, и всю комнату заливал солнечный свет. День выдался не пасмурный, светлый, почти весенний. На одном диване сидел пожилой мужчина в больших роговых очках, не худой и не полный, с густыми, несколько вьющимися волосами. Он все время держал на животе сложенные замком руки. Строгий темный костюм на нем был до такой степени отглажен, что казалось, будто его только-только сняли с вешалки. Напротив расположился маршал Советского Союза Булганин.

— Мы, Николай Никитич, рады, что все обошлось, — проговорил министр Вооруженных Сил. Он подался к соседу и пожал профессорское запястье. — Кто бы мог подумать, что с вами, с выдающимися светилами науки, такое случится?

Маршал подвинул к себе чашку с душистым чаем, бросил туда две дольки лимона, положил сахар и, перемешав, отхлебнул.

— Мы с Никитой Сергеевичем каждый день ареста ожидали! — продолжал он. — Немыслимое напряжение, когда об этом бесконечно думаешь и все время ждешь, — вот придут, вот придут! — В речи министра угадывалось беспокойство.

Профессор Виноградов как-то подобрался, насупился.

— А мы, доктора, ничего подобного не ожидали, — грустно ответил он, скрипучим, когда-то очень задорным голосом, — не могли вообразить, чтобы нас, лечащих врачей руководителя государства, кто-то посмеет тронуть. Но случилось. Что мы испытали! — Николай Никитич смахнул выступившую слезу. Никогда на его добродушном, а теперь точно высеченном зубилом, лице нельзя было предположить даже намека на слезы, глаза обычно лучились, улыбались.

Булганин с сочувствием похлопал гостя по коленке.

— Успокойтесь, дорогой мой, все позади!

— Били больно, очень больно! — сдавленным голосом продолжал Николай Никитич. — Профессор Этингер в тюрьме скончался, физических мук не выдержал, царство ему небесное!

Виноградов подбирал платком слезы.

— Вам, ждущим, повезло, — кивнул доктор Булганину, — вас не били, не мучили, вы только ждали.

Профессор Виноградов, точно изваяние, замер на диване, вспоминая те ужасные лубянские дни. Он не притронулся ни к чаю, ни к пряникам, ни к конфетам, молча сидел, уставившись в пустоту. Булганин не трогал его — пусть успокоится.

В кабинете появился Хрущев и сел рядом с доктором.

— Вы герои, герои! Ну-ну! — Никита Сергеевич притянул профессора к себе. — Мы, Николай Никитич, эту проказу с корнем выдрали! Высшая мера наказания в исполнение приведена. Нету ни Берии, ни его подручных.

— Знаю, знаю… — сквозь душившие слезы шептал профессор.

— Замарались мы страшно, теперь надо грязь выскрести, партию от позора отмыть. Нелегкое дело! — качал головой Первый Секретарь. — Надо сделать так, чтобы партия и в особенности органы государственной безопасности не дрожь у людей вызывали, а уважение. И сделаем, обязательно сделаем! Я, Николай Никитич, решил на руководящие должности в органы партийных вожаков выдвигать, думаю брать тех, кто помоложе. Молодежь подлостью не замарана. Рыба, как известно, с головы гниет. Старую голову мы отсекли, а новая голова теперь совершенно иная будет.

Доедая очередной сухарик, маршал Булганин одобрительно кивнул.

Николай Никитич успокоился.

— Я, Николай Никитич, распорядился вдове покойного Этингера персональную пенсию установить и прикрепить к кремлевской столовой, — завладев сухой ладонью доктора, говорил Хрущев. — Поручил отдельную квартиру дочери подобрать.

— Спасибо, спасибо! — ожил Виноградов. — У Этингера семья большая, жилплощадь им необходима!

— Бойня, через которую страна прошла, закончилась. Хватит крови! — Никита Сергеевич крепко пожал профессорскую руку. — Вы пейте чай, пейте, а я пока звонок важный сделаю.

Хрущев выбрался с дивана и вышел в соседнюю комнату.

Николай Александрович съел шоколадного «Мишку» и налил профессору душистой заварки. Чай был вкусный, с добавкой мяты. Профессор оттаял, отхлебнул чай, потянулся за баранкой.

— Можно деликатный вопрос? — после долгой паузы решился Булганин.

— Слушаю?

— Не посоветуете, что бы такое принимать, чтобы лучше получалось… — понизив голос почти до шепота, промямлил министр.

— Не понял, извините? — светила уставился на маршала.

— Ну, чтобы как у молодого было… — покраснев, объяснил Булганин.

— Что у молодого?

— Чтобы стоял, как у молодого.

— Ах, вот что! Ну, понятно, понятно! — доктор широко заулыбался. — Есть такие средства, разумеется.

— Поделитесь! — жалобно попросил Николай Александрович. — А то, знаете, не всегда так, как хочется, получается! — с отчаянием в голосе добавил он.

— Ну да, ну да! — понимающе кивал профессор. — Попробуем помочь.

— Попробуйте, а то часто — бац! — и того, — не включается! — развел руками несчастный.

— Я вам кое-что порекомендую, — пообещал ученый. — Но в вашем случае лучше приехать на осмотр. Мы не спеша поговорим, разберемся. Сможете выбраться на неделе?

— Конечно, смогу! Прямо завтра. Говорят, эта штука у мужчин точно второе сердце?

— Можно и так выразиться. Но я слышал, Николай Александрович, что у вас не все скверно?

— Да нет, не скверно, — как бы оправдываясь, ответил маршал, — даже совсем у меня не скверно, но, как до дела доходит, огонька будто нет! Жару, так сказать, маловато!

— Ну, вам и не двадцать лет, — заметил профессор.

— В том-то и дело! В двадцать я все рекорды бил!

— Так, как раньше, функцию восстановить вряд ли получится, но усилить — безусловно, усилим, — пообещал Виноградов.

— Уж постарайтесь! Одним, знаете ли, вино подавай, кому-то баня жизнь спасает, а я без женщин чахну, дня в одиночестве не просуществую. А как до ответственного момента доходит, иной раз чувствую себя не в своей тарелке. Если попадется какая-нибудь незнакомка таинственная, может и срыв получиться, а если обычные, свои, — еще куда ни шло! — разоткровенничался министр.

— Не переживайте, подлечим.

— Вы Лаврентия по этому вопросу консультировали?

— Берию? — вскинул голову Виноградов. — Консультировал.

— Лаврентий справлялся?

— Справлялся.

— Вот и мне надо справляться. Справляться, справляться и еще раз справляться! — наливая коньяк, который предусмотрительно поставили на столик, заключил министр Вооруженных Сил.

— Будете? — приподняв бутылку, предложил гостю он.

— Извините, не пью.

В окнах потемнело. От радости слепящего солнца не осталось и следа. Началась пурга, снежинки липли на окна.

«Когда эта зима кончится?» — вздохнул профессор, глядя за окно. С двух на кафедре был назначен прием.

— Поеду, а то все дороги заметет, — вставая, сказал Виноградов.

— Я вам свою машину дам. Ребята быстро домчат.

— За машину спасибо, но мне и на и метро удобно. Жду вас завтра, в одиннадцать.

— Буду, буду! — пообещал Булганин. — А от машины не отказывайтесь. Идемте, дорогой, я вас провожу.

— Никите Сергеевичу передавайте поклон!

— Профессор — мужик что надо! — дождавшись Хрущева, заявил Булганин.

— Представляешь, каких людей мучили? Виноградов пятнадцать лет Сталина лечил, всю его семью, и Светку, и Ваську. Иосиф и собственного доктора не пощадил.

— Я ему медаль «За отвагу» дам, как думаешь? — спросил Николай Александрович.

— Ты всем медали дай, врачей человек сорок мучили.

— Правильно, всем, — согласился министр Вооруженных Сил и вытер салфеткой измазанные шоколадом пальцы. — Слушай, Никит, может, в субботу в баню рванем? Расслабимся, в прорубь прыгнем?

— Не могу. В субботу с Лобановым и Лысенко по целине разговор. Иди один.

— Одному скучно. Если в баню не пойдешь, я на Лосиный уеду.

Маршал налил еще коньяка.

— С Жуковым вчера разговаривал. Он к тактическим учениям готовится. Твой Серов у него постоянно вертится и Неделин сидит.

— Работают, значит?

— Работают. Неделину поручено атомную бомбу взрывать. В условиях реального ядерного взрыва солдаты учиться будут. Курчатов предостерегает, чтоб со взрывом не переборщили, а то не учение выйдет, а сплошные похороны! — допивая рюмку, предостерег Булганин.

— Тренироваться надо. Как без тренировок? — отозвался Хрущев. Стоя у окна, он наблюдал, как метет на улице, потом уселся напротив Николая Александровича. — Гостей из разных стран притащим, китайцев обязательно, пусть боятся!

— Верно, а то Мао расхрабрился. Непререкаемый живой Бог во главе Китая сидит. Как Иосиф помер, сразу у него вопросы возникли.

— Они у него и раньше были. Особенно по Корее. Почему мы ему Корею не отдаем? Китай за Корею воевал, не Москва! — так излагает.

— Уже бузит, — заключил Николай Александрович. — Китайцев на ученья звать обязательно! Только взрыв атомный, Никита, не шутка, всю Оренбургскую область может угробить. Необходимо оно в таких масштабах, это ученье?

— Необходимо. Американцы с англичанами спят и видят советское государство в клочья разодрать. Сначала на республики раскромсают, а потом дальше делить начнут, такая у мерзавцев политика.

— Как колбасу, что ль, хотят нас порубать, эти чертовы американцы? — причмокнул Николай Александрович, закусывая коньячок лимоном.

— Именно.

— Ничего не выйдет! И то, что Советский Союз развалится — кукиш! — Показал фигу маршал. — Фантазер ты, Никита, — растащат! Любишь приврать! А по взрыву, по силе его, подумай, людей много поубивает! У нас и так одни смерти вокруг, и этот профессор по счастливой случайности жив остался.

— А ты предлагаешь сложа руки сидеть и ждать пока нас враги слопают?!

— Ничего я не предлагаю. Говорю только, что людей жалко, если с зарядом переборщим! Хочу, чтобы жертв меньше было. Жуков разойдется и столько людей угробит, не сочтем. Ты его тормози, Никита! Я ему говорю, а он не слушает!

Хрущев тяжело поднял свое грузное тело с мягких подушек, протопал к столу и набрал маршала артиллерии Неделина.

— Привет, Митрофан Иванович! Мы тут с министром Булганиным совещаемся, хотим тебя попросить, чтобы ядерный взрыв на предстоящем учении был минимальной силы. Лучше повторные учения сделаем, а на этот раз ставь самый минимальный заряд. Никого не слушай, если увеличить силу потребуют, категорически не делай, ясно? Это мы тебе приказываем. Раз ясно — молодец! У нас, по сути, первая тренировка с ядерным оружием, главная задача — максимально людей сберечь. Взорвем, поглядим последствия, тогда определимся, согласен? Согласен! — прикрывая ладонью трубку, озвучил ответ Хрущев. — В следующий раз взрыв можно сделать мощнее. Надо силу разумно наращивать, и военнослужащие будут опытнее. Вы меня поняли, товарищ Неделин? — переходя на «вы», говорил Никита Сергеевич. — Поняли. Ну и отлично! С Курчатовым и Сахаровым посоветуйтесь, и лично обо всем мне докладывайте. Николай Александрович правильно о людях беспокоится, он здесь, у меня, — Хрущев еще раз заострил внимание на военном министре. — Я товарища Булганина целиком поддерживаю. Вы того же мнения? Отлично. Ну, будьте здоровы! — и Никита Сергеевич дал отбой.

— И Жукову позвони, — протянул Булганин. Он порозовел от выпитого «Ахтамара».

— Жукову лучше при личной встрече сказать, он взрывной.

— Профессор Виноградов пообещал мне мужскую силу восстановить, — добродушно улыбнулся министр Вооруженных Сил.

— Будешь корку женьшеня сосать, а после за прислугой гоняться! — хмыкнул Никита Сергеевич.

— Ну тебя к лешему! Я уже и женьшень жрал, и печень трески с крабовым мясом вперемешку трескал, и морскую капусту килограммами лопал, и лимонник заваривал, а все больше одного раза не получается.

— Ну, один-то есть! — Никита Сергеевич бодро хлопнул товарища по плечу.

— Что один, я раньше за ночь три мог, а однажды пять получилось!

— Сколько-сколько?! Ты, как тот рыбак! — засмеялся Хрущев.

— Чего?

— Врешь, вот чего!

— Да не вру! — обиделся Булганин. — Правда, было. Хочешь, перекрещусь?

Хрущев махнул рукой.

— Любуйся! — Хрущев бросил перед женой газету, где на первой полосе был опубликован Указ Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик о передаче Крымской области Украине. Нина Петровна взяла ее в руки и прочла:

— Указ Президиума Верховного Совета СССР. Учитывая общность экономики, территориальную близость и тесные хозяйственные и культурные связи между Крымской областью и Украинской ССР, Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических республик постановляет: Утвердить совместное представление Президиума Верховного Совета Российской Федерации и Президиума Верховной Рады Украинской ССР о передаче Крымской области из состава Российской Федерации в состав Украинской Советской Социалистической Республики.

Заседание Президиума Центрального Комитета шло больше двух часов, и вдруг Маленков снова заговорил об объединении Германии. Именно на таком всецелом объединении настаивала Америка. Отношения с бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции оставались сложными. Георгий Максимилианович всячески пытался их поправить, путем уступок, хотел добиться лояльности к Советскому Союзу, смягчить международную напряженность.

— Я, как первый заместитель председателя Совета министров, категорически против! — произнес Молотов. — Я десять лет возглавлял правительство и всегда был сдержан в решениях! Вы, товарищ Маленков, заговорились! Вы уже поднимали этот вопрос. Тогда на вашей стороне был предатель Берия.

— Про Берию вспомнил!

— Что Сталин поручал, то и балакал, — на ухо Хрущеву хмыкнул Булганин.

Никита Сергеевич одобрительно кивнул.

Зал, где заседал Президиум Центрального Комитета, накануне выкрасили в приятный кофейно-розовый цвет. От этого помещение казалось просторней. За последние двадцать лет, зал этот, обветшал и помрачнел. Собирались здесь редко. Сталин любил прикинуться демократом, выспросить мнение товарищей, но чаще делал это в неофициальной обстановке. Обычно на «ближней» разворачивались бурные дебаты. Начинал Сталин примерно так: «Хотел посоветоваться вот по какому вопросу…» Все прекращали есть и втягивались в дискуссию. Иосиф Виссарионович выслушивал каждого, ему нравились споры, но решение всегда оставалось за ним. Как правило, решение уже имелось, и вождь своими замечаниями, жестами и советами, подводил присутствующих к желаемому. Сидящие за столом только и ждали от Сталина подсказки. Сталин не сразу подсказывал, любил стравить соратников, то одних поддержит, то за других выскажется, то невесть на что намекнет, вконец запутает. Выдающийся был хитрец, ну и стратег, понятно, выдающийся. Поговорит с приближенными, добьется своего и прогонит — посоветовались!

Старые друзья-товарищи ему вконец опротивели, утомили подобострастными слащавыми лицами, неискренностью, завистью — словом, утратили доверие. И в самом деле, сколько мог Иосиф Виссарионович выносить эти заискивающие лживые физиономии? Не мог и не хотел. Вождь мечтал забыть их лоснящиеся лица, отослать к чертям собачьим! А как такие громкие фамилии к чертям собачьим отправить? Как объяснить народу, что премудрые члены партии — Молотов, Микоян и Ворошилов — пустышки, приспособленцы, и что толку от них нет! Для такого действа нужно специальный сценарий выдумать, организовывать душераздирающую постановку, и не как-нибудь, а обстоятельно, с размахом, чтобы у наивного населения от сермяжной правды дух перехватило. Только лень было заниматься, много сил отняли шумные процессы последних лет. На новые выдумки здоровья не осталось, Хозяин быстро уставал. «А кому другому такое тонкое дело поручишь? Некому. И ведь не умирают лицемеры от неизлечимых болезней, ходят, мозолят глаза!»

Кроме Хрущева, никто Сталину не перечил, каждый старался подстроиться под заданный лад, один Никита Сергеевич мог фортель выкинуть. Сталина неповиновение раздражало, но Хрущеву он такие выверты позволял, считая, что тот из работяг, пас коров, по шахте на карачках ползал, образования не получил, а уж воспитания — какое у свинопаса воспитание! К тому же по Уставу Коммунистической партии коммунист мог собственную точку зрения высказать, то есть хрущевские выходки приравнивались к обмену мнениями, можно сказать, дискуссия получалась, а не то, что все с раскрытыми ртами Сталина слушают. И даже хорошо, что недалекий Никитка иногда вякнет, все равно дурака никто слушать не станет. Очень редко, Сталин принимал хрущевскую сторону. «А ведь он прав, этот спорщик! Надо Микиту поддержать!» Все дела решали по-семейному, за ужином, а заседать Сталин не любил.

Со смертью отца народов все переменилось. Условившись о коллегиальном руководстве, с марта 1953-го члены Президиума заседали, заседали и заседали. Теперь друг другу спуску не давали, диспуты велись до исступления. И тут, как назло, несчастная протечка случилась, сделавшая потолок совершенно неприглядным. Хорошо, что этот неряшливый потолок, а до кучи и посеревшие от времени, облупившиеся стены перекрасили. Стол в зале заседаний тоже поставили новый, длинный, под блестящим лаком, и удобные полукресла с обтянутыми золотистым бархатом подлокотниками вкруг стола расположили.

Сегодня собрались на первое после ремонта заседание, и спор разгорелся нешуточный.

— Мы не имеем права отдать завоеванную в тяжелых боях Германию в чужие руки! — нервничал Молотов, усы его ощетинились.

— Речь идет о волеизъявлении немецкого народа, — спокойно возразил председательствующий, премьер-министр Маленков. — Немцы должны сами решить, как жить.

— Да что же это такое! — в ответ закричал Вячеслав Михайлович и затряс руками. — Вы что, ничего не слышите?! Ничего понимать не хотите?!

Маленков осекся, но, взяв себя в руки, продолжал отстаивать свою точку зрения.

— Если мы позволим Германии объединиться, Запад окажет Советскому Союзу несоизмеримую экономическую помощь, мы сумеем значительно повысить уровень жизни граждан, не надо будет выбрасывать деньги на армию, на военную промышленность! — волновался Маленков.

— С Берией сговорились! — с места выпалил Каганович.

— Берия расстрелян как изменник! Не забыли?! — ехидно выкрикнул министр иностранных дел.

Маленков поднял руку, требуя тишины.

— Никто нашу часть Германии не получит! — вставая и не обращая внимания на председательствующего, нараспев произнес Молотов. — Это на-ша Гер-ма-ни-я!

Страсти накалялись. Маленков настаивал на том, что расходы по содержанию восемнадцатимиллионной, нещадно порушенной войной Восточной Германии, подконтрольной Советскому Союзу, ничем не оправданы, что подобное расточительство никуда не ведет, что немцы не любят и никогда не полюбят русских, и что для них русские навсегда останутся врагами. Он приводил цифры, перечислял экономические потери, сыпал новыми и новыми неутешительными прогнозами, противопоставлял затраты по Германии средствам, направленным на ту или иную сферу советской жизни. И главное, на чем делал акцент председатель правительства, — что Союз получит реальную дружбу с первейшими странами, ведь условий для нормализации внешнеэкономических и политических отношений с Европой и Америкой практически не осталось.

— Что вы нам подсовываете?! — разъяренно кричал Молотов. — Это предательство!

Никто из присутствующих не поддерживал Молотова, ведь Маленков, а не Молотов, был председатель советского правительства и единолично председательствовал на Президиуме Центрального Комитета, а едких выпадов Кагановича, чтобы переубедить упрямого Маленкова и склонить на свою сторону других участников заседания, было недостаточно. Председатель Президиума Верховного Совета Климент Ефремович Ворошилов отмалчивался. Заместитель председателя Совета министров Микоян также не торопился с выводами. Министр Вооруженных Сил Булганин делал вид, что не понимает, о чем речь. Не вмешивались в перепалку Суслов, Сабуров, Шверник, Поспелов, Первухин, Фурцева и Аристов. Глаза Молотова наткнулись на глаза Хрущева. Две секунды они смотрели друг на друга. Никита Сергеевич поднялся с места. Не отличаясь большим ростом, Хрущев, тем не менее, производил впечатление. А когда начинал говорить (а говорил он горячо, уверенно), казалось, становился выше.

— Вроде бы верно подметил Георгий Максимилианович, что проблем с Германией выше крыши, и что их не убавляется, а становится больше и что проблемы эти лежат на наших плечах, то есть Германия — есть наша с вами обуза, — он сделал паузу. — Понятно, что для восстановления там нормальной жизни понадобятся огромные деньги, и кадры квалифицированные понадобятся, а если я начну перечислять, что еще необходимо для сытой, спокойной жизни восточных немцев, не то, что дня — месяца будет мало, — Хрущев перевел взгляд на председательствующего. — Говорит Георгий Максимилианович по делу и расчеты приводит верные, и денег нам союзники за Германию отвалят, и всякими милостями осыплют, и приласкают, и не знаю, что сделают, только, на мой взгляд, товарищ Маленков упускает из виду самую главную суть, — зачем нам деньги и богатства, если у победителя отнимут победу? А победитель — это не мы, здесь сидящие, это наш героический народ!

Народ выстоял, народ выдюжил, народ горд своей победой! Скольких похоронили? Миллионы! В каждую семью пришло горе. У кого-то смерть отняла любимого, у кого-то родителей, у кого-то не пощадила детей. И радость Победы — в отмщении за эти невосполнимые утраты. Скольких отважных героев нету среди живых? Скольких ни в чем не повинных людей сожрала война?! А вы требуете Германию отдать! Нельзя, — тихо сказал Хрущев, — невозможно. Люди не поймут. Сидят калеки с беззубыми бабками на завалинке и хвастаются: «Германия-то наша!» И плачут деды и бабки от счастья, и от горя плачут, оттого, сколько зверств перенесли, и несказанно радуются, что победили. А вы — Германию отдать! Не получится. Мы не мы будем, если отдадим. Вроде и немцев оставшихся жалко, ведь тоже настрадались, да только своих жальче! Предать своих — последнее дело. Поэтому Германию никому ни за что не отдадим. И не обижайтесь на нас, уважаемый Георгий Максимилианович! — обращаясь к Маленкову, проговорил Хрущев, и хотел было сесть на место, но спохватился. — Вот я смотрю, и товарищ Булганин что-то добавить хочет.

Булганин, по примеру Хрущева поднялся с места, одернул маршальский мундир и смерил Маленкова взглядом.

— Как я солдатам в глаза посмотрю? — пробасил он. — Как матерям, потерявшим сыновей, объяснять буду?! Никак. Не получится у меня ничего. Никита Сергеевич правильно высказался и Вячеслав Михайлович тоже, он, может, и грубо, но о том же говорил. Я очень всех прошу, не делайте этого, не уподобляйтесь соблазну! Слишком большую цену мы заплатили за победу. Москва будет сестрой Берлину, родной сестрой! — заявил маршал. — Это мое мнение. — Булганин сел.

После выступления Булганина Микоян, Ворошилов, Суслов, Первухин, Сабуров, Фурцева, Шепилов, Поспелов, Аристов как по команде поддержали Хрущева. Молотов сиял.

— Никто не посмеет и думать об объединении двух Германий в одно независимое государство! — не глядя на Маленкова, процедил он.

— Как бы ни было тяжело, а Германию прокормим! — высказался Микоян. — Давайте голосовать.

Все присутствующие проголосовали против предложения Маленкова.

Он остался при своем мнении и настоял, чтобы его позицию отразили в протоколе, но большинству пришлось подчиниться, Германия осталась разделенной на две половины — Восточную и Западную.

— Глупо, очень глупо! — шептал Маленков.

Прощаясь, Молотов крепче обычного пожал Никите Сергеевичу руку, но лицо его оставалось, как всегда, безучастным, непроницаемым, и никто из присутствующих не смог догадаться, что с этой минуты отношения двух соперников, Хрущева и Молотова, потеплели.

На завтрак Никита Сергеевич без удовольствия ел сырники. Сырники не удались. Тоня, пожилая повариха, много лет проработавшая у Хрущевых, заболела, а на подмену ей вышла молоденькая Зина. Сырники у нее получались без корочки, не румяные, разнобокие и, главное, вот-вот расползутся. В одном, например, было много изюма, а в другом его почти не было.

— Зачем ешь? — посмотрев на недовольного мужа, всплеснула руками Нина Петровна. — Сказал бы, что не годятся, я бы переделала!

— Съем как-нибудь! — буркнул Хрущев. — Не проси у Зины больше сырников, — потянувшись за сметаной, проговорил он.

Нина Петровна пододвинула мужу чашку с какао. Огненный фарфор обжигал пальцы. Никита Сергеевич, сощурившись, точно ребенок, усердно дул на напиток. Часы в углу глухо пробили девять.

— Рада встречается с молодым человеком, — тихо проговорила Нина Петровна.

Хрущев отодвинул от себя какао и сверх очков — завтракая, он обычно просматривал газеты, — растерянно посмотрел на жену:

— Какая Рада? Про кого говоришь?

— Наша Рада, дочь! — повысила голос Нина Петровна.

До отца наконец дошло.

— Не выдумывай, Нина! Она ж в институте учится. На… — Никита Сергеевич замялся.

— На последнем курсе.

— Да, на последнем, — подавленно промямлил супруг.

— Рада мне все рассказывает. Сначала и я думала, что несерьезно, что скоро пройдет, но, смотрю, не проходит.

— Не проходит! — глава семейства всплеснул руками.

— Они любят друг друга, пойми!

— Они же дети, какая любовь?!

— Ей будет двадцать один, ему — двадцать шесть.

— Не хочу ничего знать! — запротестовал отец.

— Сиди! — громко сказала Нина Петровна. — Я тебе про дочь толкую!

Никита Сергеевич опустил руки и, открыв рот, замолк. Любимая дочь встречается с молодым человеком! У него в голове такое не укладывалось. Вихрем неслись воспоминания: тот день, когда Радочка родилась и ее, малюсенькую, закутанную сначала в пеленки, затем в шерстяные платки, а уж потом прикрытую одеяльцем, на руках внесли домой. Вспоминал жуткий кашель — коклюш, как Нина с дочкой лежали в Морозовской больнице — это было, когда Никита Сергеевич работал уже в Москве, в тридцать шестом. Потом радин первый класс, дочка стоит, заслонившись от окружающего мира тремя ярко-оранжевыми гладиолусами, а папа и мама отступили назад, выставляя напоказ ученицу-первоклассницу. Перед глазами возник выпускной вечер, катание выпускников на речном трамвайчике, пляски, хохот! Никита Сергеевич припомнил и вступительные в университет, улыбчивых студенток, студентов. Пришло на память, как радин курс ехал на сельхозработы в подмосковное Назарьево, отец тогда организовал автобусы, и вот — появился жених! У Никиты Сергеевича помутилось сознание, он никак не хотел понять, что дочка выросла, что у нее скоро начнется собственная, взрослая жизнь.

— Я, Нина, не готов обсуждать, давай не сейчас!

— Ты должен знать. Нам надо об этом серьезно поговорить, хочешь завтра, хочешь послезавтра.

— По-го-во-рим, — удрученно отозвался Никита Сергеевич.

— Они любят друг друга, как ты не поймешь! — не унималась Нина Петровна. — Любовь в жизни — самое важное!

— Выросла! — пробормотал Хрущев, поднялся из-за стола и, отвернувшись от супруги, вышел из комнаты.

Весь этот день разговор с женой не шел из головы. Никита Сергеевич велел отложить несколько важных встреч, и даже Булганин не смог до него достучаться. Вечером, когда Первый Секретарь вернулся домой и устроился на диване, пытаясь читать прихваченные с работы документы, не удержался и спросил сидящую рядом супругу:

— Кто этот парень?

— Окончил МГУ, отделение журналистики.

— Где они познакомились?

— В университетской столовой. Он случайно облил Раду компотом, платье испачкал. Оступился, не удержал поднос. На следующий день пришел извиняться, принес букет полевых цветов, в парке нарвал. Так и познакомились. Потом в драмкружке вместе оказались, репетировали «Вечера на хуторе близ Диканьки». Бросив драмкружок, пошли заниматься бальными танцами. Полгода танцевали в паре, потом переключились на коньки. Еще Алексей помогал ей с английским, подтянул.

— Подтянул, так подтянул! — горько усмехнулся Никита Сергеевич.

Нина Петровна ничего не ответила, лишь строго посмотрела на мужа.

— В начале зимы ты попросила купить коньки: Раде, Сереже, Ирочке и еще одни, мужские, получается, для этого проныры?

— Зачем ты так! А коньки были для него. Рада подарила их Леше на день рождения.

— Неужели дети выросли! — пробормотал Хрущев.

— Дня не проходит, чтобы они не были вместе.

— Кто его родители?

— Мама шьет, отец живет в Одессе, много лет назад ушел из семьи.

— Час от часу не легче! Радочка что, всерьез замуж собралась?

— Позавчера Леша сделал ей предложение, сказал, что будет ждать сколько угодно.

— Предложение! — оторопел Никита Сергеевич.

— Надо с ним встретиться, поговорить. Тебе поговорить, — настаивала Нина Петровна.

— Не буду я! — отпирался супруг.

— Первый раз сама могу повстречаться, — предложила Нина Петровна. — Но лучше вместе.

— У них что, так далеко зашло? Может, Рада уже беременна? — Хрущева точно жаром обдало.

— Встречаться надо! — строго сказала жена.

— Не вынесу! — глухо простонал Никита Сергеевич. Ему было душно, он встал и открыл форточку. Оттуда потянуло февральским студеным воздухом.

— Закрой, всех простудишь! — велела Нина Петровна.

Хрущев хлопнул форточкой и возвратился на место.

— Дочь весной оканчивает институт, — продолжала супруга. — У нее есть любимый человек, этот человек ее любит. Почему мы с тобой должны мешать? По отзывам Алексей — воспитанный, образованный, Раду обожает. Что тебе еще?

— Да ничего! — сдался Никита Сергеевич и развернулся к жене. — У меня поджилки трясутся, когда подумаю, что Рада из дома уйдет! Никогда такого со мной не случалось, даже на фронте, даже в кабинете у Сталина! Душа она моя! Я всех детей обожаю, так и думаю, что одной дружной семьей до скончания века проживем, в голове у меня такое сложилось! Ты, Нина, я, наши детки, одной дружной семьей, поэтому распереживался!

Нина Петровна ласково взяла мужа за руку.

— Зови Танечку, пусть давление измерит, — хватаясь за сердце, попросил Никита Сергеевич. — Не засну сегодня!

Нина Петровна сняла трубку и пригласила врача.

— Ты, Никитушка, не нервничай, все хорошо складывается! А представляешь, полюбила бы пьяницу, или иностранца, какого-нибудь англичанина.

— Что ты, что ты! — замахал руками Никита Сергеевич. — Этого только не хватало!

— А Алексей — комсомолец, интеллигентный, с высшим образованием, скоро вступит в партию.

— Можно? — из-за двери раздался голос лечащего врача.

— Заходи, Танечка! Что-то Никита Сергеевич разволновался, проверь, давление не подскочило?

Доктор вошла в гостиную.

— Сейчас посмотрим. Голова не кружится, Никита Сергеевич?

— Все кружится! — ответил Хрущев, пробуя считать пульс. — И пульса нет. Сдох! — выпалил он.

— Не шутите так, Никита Сергеевич, вам еще жить да жить! — строго сказала врач.

Министру государственной безопасности пришлось полчаса ожидать в приемной, у Первого находился Булганин. Когда двери распахнулись, и маршал Советского Союза торжественно проследовал к выходу, генерала тут же пригласили в кабинет. Хрущев был не в настроении.

— Булганина видел? — не здороваясь, спросил он.

— Видел.

— Усиль на Лосином охрану. Николай говорит, какие-то люди возле его дома околачиваются, боится, что иностранные корреспонденты. Фотки всякие нащелкают, а может и того хуже!

— Убийцы, что ли, ходят? — не смог сдержать улыбку Серов.

— Булганин допускает, что возможны и убийцы!

— Я к Николаю Александровичу, как к вашему другу, со всем уважением отношусь, — с ехидной ухмылкой начал министр, — но беспокойство его пустое. Товарищ Жуков специальное подразделение для охраны Лосиного острова выделил, чтобы окрестные жители не докучали. Только охраннички там подобрались нахальные, сами на булганинских баб засматриваются, а как маршал с острова, командир прямиком туда, пьянствует и, извиняюсь, с сестрой-хозяйкой развлекается.

— Почему раньше не докладывал?

— Что у вас, работы мало? — пожал плечами генерал-полковник.

— Жукову передай, чтоб бездельников с глаз долой! На Лосиный надежных ребят пришли, дуру эту — в шею! — приказал Хрущев. — Булганина успокой, скажи, меры приняты, пост при въезде поставь, пусть патрули вокруг рыщут. Нагони страха! Утомил Николай своими разговорами, нудит и нудит — зарежут, застрелят! Паникер.

Первый Секретарь вышел из-за стола и сел в кресло напротив генерала.

— Про реабилитации как движется?

— Решения об освобождении для скорости списками принимаем. Если по каждому отдельное производство заводить, потонем.

— Правильно, что списками, этот процесс ни в коем случае тормозить нельзя.

— По реабилитации я специальный отдел создал. Двенадцать человек сидят не разгибаясь.

— Хорошо бы подобные отделы в каждом областном управлении иметь, чтобы и на местах шевелились. Что твои двенадцать человек на страну? — Никита Сергеевич умолк.

Генерал-полковник послушно ждал, что еще скажет Первый.

— Разведчики как?

— Работает разведка. Денег бы, — попросил Иван Александрович.

— Не хватает?

— Миллионов бы двадцать добавить. Без денег на Западе шага не ступишь, я еще мало прошу.

— Хо-ро-шо! — процедил Хрущев. — Против нас нагло действует Народно-трудовой фронт.

— Народно-трудовой союз, — поправил генерал.

— Эта гнилушка отребья царских офицеров и сбежавшей аристократии, раздувает против СССР информационную войну! Я тебе поручал их прижать?

— Поручали.

— Что сделал?

— Работаем.

— Конкретно, что? — хмурился Первый Секретарь. — И потом радио «Свободная Россия» голосит!

— Во все окрестные дома разослали анонимные письма, написали, что работа радиостанции недопустима, что из-за нее могут случиться большие неприятности. Вблизи передатчиков планируем взорвать бомбы. В результате поднимется паника, не дадут местные жители станции работать.

— Это полумеры. Этого совершенно не достаточно!

— Заминирован дом, где проживают семьи сотрудников, и его будем взрывать, чтоб не оказалось желающих на радиостанции работать. Еще хотим взорвать издательство «Посев».

— Надо нахалам по рукам дать! — Сталинскими словами высказался Хрущев.

— Дадим, Никита Сергеевич! — закивал министр госбезопасности. — Наиболее языкатых комментаторов, кто сыплет грязь, выкрасть хотим. В следующем месяце готовим операцию по тайному вывозу в СССР председателя комитета помощи российским беженцам Александра Трушновича, он должен прийти к нашему агенту Глезке, там мы его схватим, загрузим в дипмашину и привезем в Москву.

— Смотри не засветись.

— Все равно поймут, чьих рук дело, не дураки.

— Не пойман — не вор! — отрезал Никита Сергеевич. — Однако и срывов у тебя хватает! Почему Хохлов к американцам переметнулся, как такое вообще могло произойти?!

По решению Президиума ЦК, 9 спецотделом МГБ, специализирующимся на физическом уничтожении врагов Советской власти за рубежом, готовилось убийство участника Белого движения, одного из руководителей Народно-трудового союза Околовича. Возглавил группу капитан госбезопасности Хохлов, который внезапно отказался от выполнения задания и, мало того, оказавшись в городе Франкфурте-на-Майне, явился домой к Околовичу, раскрыл план операции, а затем выдал сотрудникам американской разведки приданную ему в помощь группу немецких коммунистов и оружие.

— Случаются срывы, — понурил голову министр. — Хохлов был человек Судоплатова. Судоплатов с Эйтингоном его готовили.

— Надо лучше кадры подбирать! Хохлову прощать нельзя!

— Никто не собирается прощать.

— Ты просишь деньги дать, а реальные результаты где?! С классовым врагом нельзя бороться в белых перчатках. Классовая борьба — это жестокая борьба, а не болтовня!

— Поэтому и прошу финансирование, хожу, пороги обиваю, а товарищ Маленков как не слышит!

— На днях будем у него с Булганиным, заставим дать!

— Георгий Максимилианович все в штыки, придирается к органам, любой вопрос с подковыркой: Зачем? Сколько? Где отчет? Что я, на каждом углу должен про секреты кричать? И зама мне навязывает, а для чего мне его зам?

— Мудак! — отозвался Хрущев. — С госбезопасностью дружить надо, а не ссориться. Мудак и есть! А кого замом тянет?

— Помощника своего, Фокина.

— Забудь! — отмахнулся Никита Сергеевич. — Заместителей министра государственной безопасности Президиум Центрального Комитета утверждает. А он — зама возьми! Дулю ему!

— Для чего нам чужие уши? — отозвался Серов.

— И уши, и глаза! — подметил Первый Секретарь. — Запомни, Ваня, в подобной борьбе, я имею в виду заграницу, надо усиливать диверсии и террор. Тут надо в цель бить!

— Понимаю.

— Действуй активней! И еще, — Хрущев почесал нос, — подбери мне на ядерщиков материалы, что они, как? Ну, словом, в их исподнем покопайся.

— Так они ж вдоль и поперек проверены!

— Иногда перепроверять надо!

— Понял.

— А то Ванников с Завенягиным ими слишком очарованы. Ты свежим глазом посмотри.

— Посмотрим.

— Как с вербовкой? — перескакивая с темы на тему, спрашивал Хрущев.

— Вербовку ведем, на нее также деньги требуются.

— Ты, вербуй, Ваня, деньги найдем.

— В каждой стране, где наши самолеты летают, открыли представительства компании «Аэрофлот», в «Аэрофлоте» больше половины наших. По тому же принципу организованы представительства «Совэкспортфильма». В сорока двух странах, включая Латинскую Америку, кино продаем. Потом, отделения Всесоюзного общества культурных связей с зарубежными странами кадрами усилили, и всякие международные организации с нашим непосредственным участием и, разумеется, посольства, ну и торгпредства насыщаем, — докладывал Серов. — Так что внедряемся, Никита Сергеевич!

— Темпов не сбавляй, с деньгами буду помогать. Что еще в мире нового?

— В мире? — генерал пожал плечами. — В Америке цветное телевидение появилось. Телевизоры в цвете изображение передают, а у нас пока черно-белое, да и телевизоров раз-два и обчелся.

— Зря болтаешь! В прошлом году двадцать тысяч сделали. В этом пятьдесят тысяч продадим, а не два-три! Посмотришь, завалим страну телевизорами! — оживился Хрущев. — Зато у нас атомный флот скоро по морям помчит и электростанции атомные бесплатный свет дадут, а цветное изображение — это тьфу, мелочь! Одним прыжком, как лев, Америку настигнем!

— Я не сомневаюсь, — потупил глаза Иван Александрович.

— Теперь внимательно послушай, — Хрущев развернулся к министру: — Такую фамилию — Аджубей слышал?

— Нет, не знакома.

— Молодой человек, Алексей Аджубей, закончил филфак МГУ, отделение журналистики, работник газеты, — пояснил растревоженный отец. — Про этого парня, его родню, знакомых, подробную информацию дай!

— Сделаем, Никита Сергеевич!

— Это лично меня касается, — веско добавил Хрущев. — Тут не тяни!

— Будет оперативно. Пойду, Никита Сергеевич, чтобы время не терять, — вставая, проговорил генерал. — Про деньги не забудьте.

— Не забуду. Иди с богом! — напутствовал Первый Секретарь и утомленно прикрыл глаза.

— Вы, как Кутузов! — улыбнувшись, сказал генерал-полковник.

— Не остри, мал еще! — прикрикнул Никита Сергеевич. У него совсем не было настроения шутить.

Серов ушел.

«Пусть пороет, а то — компот на платье пролил, мыслимо ли дело?! Может, так и задумывалось — дочку Секретаря ЦК под венец!»

Из приемной сообщили, что на телефоне Брежнев. Хрущев поднял трубку:

— Как, Леня, Казахстан? Вникаешь?

— Вникаю, Никита Сергеевич!

— Набирай обороты, целину в этот год засеять нужно!

— Комсомольцы к нам эшелонами едут, с поезда сразу в поле, рвутся работать. По вечерам собираются, поют, золото, а не молодежь! И я иногда с ними! — хохотнул Леонид Ильич.

— Смотри, среди девчат не потеряйся! — весело отозвался Никита Сергеевич. — Там девки шустрые, вмиг утащат. Что мне тогда твоя Виктория скажет?

— Не-е-е! — протянул Брежнев. — Не утащат!

— С местным руководством общий язык нашел?

— Сначала шарахались от меня, а сейчас уже ничего, пообвыкли.

— Хочу в курс тебя ввести, вместо казаха к вам первым Пономаренко идет.

— Уже знаю.

При Сталине Пономаренко был Секретарем ЦК Белоруссии, потом Секретарем Центрального Комитета и заместителем председателя Совета министров, курировавшим заготовки и продовольствие. Он был резкий, безапелляционный, руководил, как правило, окриком и угрозами, никогда не шутил и мало улыбался. Молотов называл Пантелеймона Кондратьевича верным ленинцем, и Маленков, при котором белорус был робее робкого, его ценил, они-то и двинули Пантелеймона взамен осторожного казаха. Теперь на Пономаренко ложилась ответственность за решение продовольственной программы и непосредственно — освоение целины. Хрущев не стал возражать, признавая Пономаренко человеком вполне зрелым и опытным для руководства республикой, хотя Брежнева считал более толковым и главное — более преданным, своим.

— Не обижаешься, Леня, что не тебя первым к казахам поставили?

— Я ваш солдат, Никита Сергеевич, чем прикажете, тем и буду заниматься. Вы мой пророк! — выпалил Леонид Ильич, хотя ему было и обидно, что первым лицом в республике назначили не его.

— С пророком ты, парень, перегнул! — поправил Первый Секретарь. — Пономаренко драчливый, но ты терпи, и знай, я на тебя ставку делаю! — доверительно сообщил он. — Держи хвост трубой! Буду еще звонить.

— Звоните, без вас пропадем!

На Восток шли поезда, ехали комсомольцы, вчерашние школьники. Юные, полные задора, оптимизма, мчались они покорять целинные степи, никем еще не тронутые, бескрайние. Степи эти должны дать стране долгожданное зерно. Газеты, журналы, кинофильмы, репортажи по телевидению трубили о подвиге молодежи в Казахстане и далекой Сибири. После разговора с Брежневым Хрущев набрал Булганина.

— Распугали твоих привидений, Коля. Серов взял остров под личный контроль. Уж извини, я позволил там похозяйничать, лиходеев погонять. Ваня посты в лесу расставит и все такое.

— Отлично, Никита, а то я без порток на террасу выйти боюсь.

— Ты поменьше голышом бегай, ты же маршал Советского Союза, а не е…арь-террорист!

— А в проруби купаться я тоже в форме должен?! — яростно откликнулся маршал.

— И купаться, и целоваться, Коля, тебе исключительно в форме положено, на тебя вся страна равняется!

— Не пи…ди! — буркнул Булганин. — Лучше моему острову покой организуй!

— Ве-еч-ный по-о-о-ко-о-ой! — загробным голосом пропел Никита Сергеевич.

— Иди на хер! Другим куролесить можно, а мне нет?!

— Кому это — другим?

— Ландау всех аспиранток в институте перепортил, — с обидой в голосе проговорил Николай Александрович.

— Он их физике учит!

— Физике! — присвистнул министр Вооруженных Сил. — Катька, вертихвостка, нового кобеля в горкоме завела, а я, видишь ли, перебарщиваю!

— И ты у нас не промах, Николай Александрович! — смеялся Хрущев.

— Отвяжись!

— Я от тебя, дорогой, никогда не отвяжусь, даже не надейся!

— Иди в задницу!

— Не сердись, шучу! — хохотал Никита Сергеевич. — Что ты на праздник делаешь, может, ушицы сварганим?

— Можно! — отозвался Булганин. — День Красной Армии — праздник значимый.

— В такой день надо с боевыми товарищами в обнимку. Мы-то с тобой, Коля, боевые товарищи!

— А какие ж! — согласился маршал. — Я тут Ворошилова в поликлинике встретил, он был очень грустный.

— Что такое?

— Говорит, язва обострилась.

— Язва — вещь неприятная, — отметил Хрущев.

— Осунулся наш первый маршал, лица на нем нет!

— Передай, пусть поправляется. А ты чего в больнице оказался?

— У профессора Виноградова был, — вздохнул Булганин. — Он мне лекарство дал.

— Значит у тебя, как у спортсмена, скоро второе дыхание откроется! — хихикнул Хрущев. — Смотри, не лопни от перевозбуждения!

— С этим делом переусердствовать уже не получается, — горько заметил министр Вооруженных Сил. — Разве порошки выручат.

— Вот неугомонный!

— Слушай, а если я Жукова на уху прихвачу? — спросил Николай Александрович.

— Жукова бери.

— С женами приходить?

— Что за глупый вопрос, конечно, с женами!

— Свою Лену я давно в свет не выводил. Будет рада.

— Во вторник жду.

— Будем!

Булганин повесил трубку.

Перед отъездом домой Хрущев набрал Фурцеву.

— Как с жильем? — спросил он.

— Жилье строим.

— Не отстаете от плана?

— Отстаем, — честно призналась Фурцева. — Горе со строителями! Обещают да обещают, а дело идет медленно.

— Если поможет, то и бей, не понимают они по-людски!

— Буду бить, Никита Сергеевич! Вот еще что хотела сказать, для нового стадиона место подобрала, в Лужниках, на изгибе Москвы-реки. Подъезды хорошие, и от центра недалеко.

— Поедем, посмотрим.

Никита Сергеевич некоторое время молчал.

— Злые языки говорят, что у тебя кавалер появился?

Фурцева поперхнулась.

— Дело, конечно, твое — влюбляйся, расставайся, смотри только, чтоб работа не страдала!

— Что вы, Никита Сергеевич! — начала оправдываться Екатерина Алексеевна. — Для меня работа на первом месте.

— Во-во! — одобрил Первый Секретарь. — Ну, пока! — и, не дослушав ответа, дал отбой.

Екатерина Алексеевна сидела как ошпаренная — знает! Кто донес? По телу бегали мурашки, ладони похолодели. Секретарь горкома нажала кнопку под столом, и когда принесли коньяк, залпом осушила рюмку. Испуг не проходил.

Белый инфарктный телефон с табличкой «Хрущев» зазвонил снова. «Снимет!» — пронеслось в голове.

— Я вот о чем, Катя, подумал, ты сейчас в Ильичево живешь?

— Да, в Ильичево, там, где у вас раньше дача была, в самом дальнем углу. Правда, не на вашей даче, вашу Капитонов занял, я на соседней.

— Рядом со мной, в лесу, тоже на берегу Москвы-реки, Васька Сталин жил. Как раз наискосок от Ильичево. Там красивый каменный дом, гаражи, оранжерея, корт теннисный, ты ж у нас теннисистка! — припомнил Никита Сергеевич. — Мировой там дом, пленные немцы строили. Обставлен шикарно, «грюндики» музыкальные, хрусталь, серебро, зимний сад с попугаями! Даже машина спортивная в гараже осталась, «Хорьх» называется, — Хрущев замялся.

— Слушаю, Никита Сергеевич?

— Что «слушаю»! Забирай этот дом себе, переезжай туда хоть завтра!

— Мне сталинскую дачу отдаете?! — не поверила ушам Екатерина Алексеевна.

— Васьки Сталина дача, объясняю, до сталинской ты не доросла!

— Спасибо, Никита Сергеевич! — закричала в трубку Фурцева. — Можно я вас расцелую?!

— По телефону целуй! — смеялся Хрущев.

Он верил своей зеленоглазой Кате. Не просто ей пришлось наверх пробиваться. Каганович рассказывал, что вовремя раздвигая ноги, Фурцева продвинулась до секретаря райкома, а после трех командировок с самим Кагановичем стала первым секретарем Краснопресненского райкома партии. Увидев однажды эту улыбчивую, обязательную и исключительно аккуратную красавицу, Хрущев сразу выделил ее из числа остальных. Катя нравилась ему и как работник, и как человек. Она никогда не задавала лишних вопросов, не была любопытна, не сплетничала, все делала быстро, ничего не путала. А что у красавиц нелегкая женская судьба, хорошо известно. Однажды Екатерина Алексеевна попросилась на прием. Это было при Сталине, в 1952 году. Сидит, молчит, ничего не говорит, кроме «здравствуйте» и «все идет по плану». Никита Сергеевич хотел вспылить — что приперлась?! И вдруг она пишет на клочке бумаги: «Выйдем на улицу». Ни слова не говоря, Хрущев поднялся, и они оказались на балконе.

«Все ваши распоряжения у меня эмгэбэшники скопировали, — сообщила Катя. — Спрашивали об арестованном помощнике, как часто он ездил с вами в командировки, куда вы ездили? Потом интересовались, видела ли я вас с товарищем Вознесенским, и что вы про товарища Сталина говорили? И, еще спрашивали, почему Нина Петровна знает польский, английский и немецкий языки? — на ухо Хрущеву шептала Фурцева. — Вот фамилия, кто этим делом занимается», — и она протянула крошечный листочек.

Не всякий бы решился на такой шаг, далеко не всякий! Хрущев оценил поступок, недаром он протянул Фурцеву вторым секретарем Московского комитета партии.

«Что, втюхался? — усмехнулся Сталин. — Каганович ее нахваливал, теперь ты за девичью юбку уцепился! Смотри, жена узнает, глазенки выцарапает!» — грозил пальцем Иосиф Виссарионович, но на должность Екатерину Алексеевну утвердил.

Сергей Хрущев простудился. Еще вчера он начал заболевать, не отлежался, а с утра, как обычно, поспешил в институт. После лекций сидел на сквозняке в невообразимо огромной библиотеке, вдобавок, переходя из корпуса в корпус, не одевался предусмотрительно застегиваясь на все пуговицы и наматывая на горло шарф, а перебегал из здания в здание, лишь накинув на плечи пальто, а мороз на улице стоял нешуточный, и хоть к раскаленным батареям было не притронуться, в учебных комнатах стоял бодрячок.

К вечеру болезнь окончательно взяла над Сережей верх: появились недомогание, головная боль, студента бросило в жар, горло першило, нос пока дышал, но было ясно, что из него вот-вот хлынет и — хлынуло. Хрущев-младший приехал домой совершенно разбитый, прошел в свою комнату, прокричав:

— Я заболел!

Ночью температура подскочила под 40, Сергея трясло — под двумя одеялами он не мог согреться. Врач Белкина дала больному жаропонижающее, назначила обильное питье, полоскание горла календулой, в нос, который теперь каждую минуту требовал платок, закапывали абрикосовое масло и ставили тампоны с прополисом, но юноша чувствовал себя отвратительно.

— Инфекция! — определила доктор. — Необходим строгий постельный режим.

— Я, мам, до завтра отлежусь, завтра мне в Красный луч надо, — слабым голосом проговорил студент.

— Куда?! — обомлела Нина Петровна.

— На Медвежье озеро, там испытание нового локатора назначено.

— Лежи! — не допуская возражений, приказала мать. — Совсем спятил со своей учебой!

Сергея колотил озноб, в течение часа ему сменили две рубашки. Температура поднималась и не хотела падать. Больному давали жаропонижающее.

— Часто сбивать температуру нельзя, — объясняла врач.

— А если она не упадет, температура? — сжимала руки Нина Петровна. — Что тогда, Танечка?

— Дадим антибиотик. Пенициллин, средство сильное. Вы, Нина Петровна, сюда без маски не входите, и все, кто заходит, пусть маски берут. Нам главное — инфекцию локализовать, дальше не пустить. Сейчас очень опасны респираторные вирусы.

Мать удрученно кивала.

— Если температура не упадет, начну колоть.

Нина Петровна удрученно смотрела на доктора:

— Только Иришка поправилась, Илюша заболел, а сейчас — Сережа!

— Поправится! — убежденно проговорила врач. — Думаю с уколами не тянуть.

— Колите! — вздохнула Нина Петровна. — Завтра гости придут. Отец хотел Сережу с маршалом Жуковым познакомить.

— Ничего не выйдет, больному — строго лежать!

Над бильярдным столом висел зеленый абажур с махровыми висюльками. Мягкий свет равномерно освещал костяные шары.

— Восьмой налево в угол, — произнес Никита Сергеевич и с силой ударил. Шар стремительно полетел вперед.

— Мимо! — отозвался Булганин, он играл против Хрущева.

— Тише бы бил — попал, — почесал подбородок маршал Жуков, — а то долбанул со всей дури.

— Рука дрогнула, — натирая кончик кия мелком, оправдывался Никита Сергеевич.

— Играю дуплет, — сообщил Булганин и, приняв устойчивое положение, замер около стола. Он сосредоточенно целился в полосатый шар, который, отскочив от борта, должен был пойти обратно и упасть к себе в середину.

— Туза к себе! — объявил министр.

— Посмотрим, посмотрим!

— Вынимайте! — отозвался Николай Александрович и ударил.

Полосатый, как задумывалось, отскочил от борта и, откатившись на противоположную сторону, тыкнулся рядом со средней лузой.

— Ми-ма! — радостно воскликнул Хрущев. — Мазила ты, Коля, сначала прямые бить научись, а потом будешь дуплетами командовать. А я в угол бабахну! — и он прицелился в двенадцатый.

Отслеживая движение шара, Никита Сергеевич приподнялся на цыпочки. Шар с резким хлопком поразил цель.

— Ать-два, сто чертей! — сиял Первый Секретарь. — Теперь пятый, налево.

— Не разменивайся на мелочь! — советовал маршал Жуков.

— Мелочь тоже сгодится! Ловите! — шар покатился и снова попал.

— Упал! — радовался Хрущев, обходя стол и выискивая, что бить.

Булганин вынул забитую пятерку и поставил на полку.

— Девяточка на середку вышла. Туда ее! — Хрущев нежно, как былинку, толкнул шар, который на медленном ходу коснулся девятого так, что тот, хоть и стоял под неудобным углом, покатился, покатился и нежно съехал под стол.

— Вынимайте! — раскраснелся от азарта Никита Сергеевич.

— Прорвало! — с досадой выговорил Булганин.

Хрущев положил кий на плечо и оглядел поле, но на этот раз бить было нечего.

— Значит, дуплета исполню, четырнадцатого на себя!

Но четырнадцатый ушел совершенно в другую сторону, в правый дальний угол, и встал точно перед лузой.

— Тьфу ты, подставил! — расстроился Никита Сергеевич.

— Ножки свесил! — подкрадываясь к подставке, как кот к сметане, улюлюкал Булганин. — Люблю подставочки. Сколько раз учить — в бильярде главное — не подставить! Заруби себе на носу!

Один за другим Булганин закатил в угол четырнадцатый, пятнадцатый и седьмой. После каждого удара шар которым он бил, застывал аккурат в воротах лузы.

— Игра, дорогой! — забив очередную подставку, объявил Николай Александрович.

— Вылетел, товарищ Хрущев! Теперь моя очередь, — выступая вперед, заявил Жуков.

— Эх, продул! — расстроенно воскликнул Никита Сергеевич и недовольно завалился в кресло.

— Не надо было подставлять, — отозвался победитель.

— Ладно, продул — значит продул!

— Расставляй, Георгий Константинович, я разбиваю!

Жуков заправски выставил пирамиду. Николай Александрович тихим ударом разбил.

— Разбил, нечего сказать! — разглядывал раскат маршал. — Что бить-то? Этот замазан, — приседая и закрыв один глаз, чтобы точно проследить траекторию удара, примерялся он, — этот — тоже! Ну, артист!

Хрущев с недовольным видом сидел в кресле.

— Может, семерку катнешь? — предложил он.

Удар получился смазанным, шар ушел в сторону.

— Катнул, да не туда!

Министр Вооруженных Сил прицелился в туза, и коротким ударом, подкрутив своего, чтобы он возвратился в исходную точку, положил шар.

— Во прет! — присвистнул Жуков.

Вторым ударом Булганин убрал одиннадцатый.

— Я один за вас работаю. Ты б мне, Никита, хоть коньяку плеснул.

Следующие несколько ударов не принесли успеха.

На середину встал шестой. Жуков прицелился. Удар!

— Есть! — воскликнул Хрущев.

Теперь Булганин шел вынимать. Следом Жуков забил три подряд — десятый, второй и тринадцатый. Министр Вооруженных Сил насупился, прицельно бить у него больше не получалось.

— Враг сломлен! — громко объявил Георгий Константинович, но тут Булганин забил дурака. После каждого удара он прикладывался к рюмке.

— Когда, наконец, Маленкова приструним? — сделав очередной неудачный удар, произнес Николай Александрович. — Ведь ничего, подлец, не делает!

— Я бы всех чудиков скопом арестовал, как Берия планировал, не философствовал! — менторским тоном высказался Жуков.

— Нельзя, — возразил Хрущев. — Сегодня время другое, не поарестовываешь, как раньше.

— Чем оно другое?! — скривил брови Жуков. — Роту морпехов на умников, никто и не пикнет. Милиционеры от одного вида моих головорезов разбегутся. Почему не хочешь?

— Мы, ребята, не варвары. Мы строим цивилизованное государство, а не новую тюрьму.

— Денег армии Маленков не дает, госбезопасности бюджет урезал, оборонная промышленность буксует! Мало аргументов? — не унимался Жуков. — Здесь уже на вредительство тянет!

Заложив кий за спину, маршал подошел к Хрущеву.

— С тобой, Никита Сергеевич, нам гораздо спокойнее будет, и нам, и стране. А то сидят гнилой кучкой и воняют!

— Не совсем так, не совсем! — не соглашался Хрущев. — Когда дело Берии касалось, то да, того без сожаления сцапали. А эти не разбойники, они сбоку стояли.

— Как это — сбоку?!

— Сбоку.

— Каганович сбоку?! — возмутился Булганин.

— Есть основные виновники, а есть второстепенные. А если по существу разбираться, то и мы недалеко ушли. Нужно двигаться в демократическом русле, как Ленин хотел. Микоян с нами, Ворошилов к нашей компании тяготеет. Тяжело будет святой троице удержаться. Молотов, Каганович и Маленков скоро себя окончательно дискредитируют. Как они повод дадут, мы их, по-человечьи нагоним, как во всем цивилизованном мире принято, а не по-людоедски. Тем более с Молотовым мы теперь друзья-товарищи, а значит и Каганович друг.

— Добрейшей души человек — наш Никита Сергеевич! — воскликнул Булганин.

— Горячие вы, неосторожные, — отозвался Хрущев. — Ветер в голове шумит. Я вам вот что скажу, — и он удобнее развалился в кресле. — Вы, ребята, великие люди. Ты, Георгий Константинович, живая икона, точно Георгий Победоносец, а Николай Александрович — такой светлый, благородный и государственный человек, что разочаровывать вы никого не имеете права, ни единой души! Берегите, ребята, свой авторитет, не позорьтесь. Ты, Коля, и ты, Георгий, звезды на небосклоне! Не стоит низостью мараться! Сделаем дело красиво. В этом году по-любому надо Маленкова сковырнуть, а на его место — Николая, — показал на Булганина Никита Сергеевич, — мы так договаривались. А Георгия — на Колино место!

— Тактик! — похвалил Булганин.

Подойдя к хрущевскому креслу, он наклонился и, схватив Никиту Сергеевича за шею, притянув к себе, чмокнул, то ли в губы, то ли в щеку — целовать сидящего было неудобно.

— Как я тебя люблю, Никита! — вымолвил министр Вооруженных Сил. Булганин уже представлял себя в премьерском кресле. Министр вернулся к столу и мощным, через весь стол, ударом, с прихлопом, загнал в угол десятый.

— Нате! — Но следующий пробил плохо, и тут Георгий Константинович виртуозно положил дуплет.

— Кра-со-ти-ща! — подпрыгнул Хрущев. Он никак не ожидал, что Жуков забьет дуплет.

Георгий Константинович покраснел от удовольствия.

— Поздравляем, поздравляем! — восклицал Никита Сергеевич. — Давненько такого шедевра не видел, давненько!

— Ну-ка, Никита Сергеевич, налей маршалу за такой удар! — велел Булганин.

Все приподняли за героического маршала Жукова, который сам был вне себя от восторга, он отставил кий и взял предложенную рюмку.

— Будь здоров, Георгий Константинович, за тебя, наш героический полководец!

— И мне довелось с Георгием Константиновичем повоевать, я был членом Военного совета фронта, когда Жуков Московской обороной командовал, — похвастался Булганин.

— А Сталин за всю войну, лишь раз на фронт выехал, когда наступление немцев под Москвой провалилось, — вспомнил Жуков. — Вызвал меня и говорит: «Едем на передовую». Я стал его отговаривать, ведь немец противник опасный. Сталин — нет, хочу в войсках побывать! Никогда этот случай не забуду, — наморщил лоб маршал. — Едем по Можайской дороге в сторону деревни Перхушково. Смеркается, на горизонте всполохи от артобстрела. Только Перхушково миновали — стоп! — велено остановиться. Вышел он из своего бронированного «Паккарда», шинель задрал, прямо на обочине сел на корточки и нужду справил. Мороз был нешуточный. Штаны натянул, в машину забрался и назад поехали. Такой получился фронт. В сорок пятом году, после Ялтинской конференции, Сталин вдруг этот случай вспомнил. «Помнишь, — говорит, — как я немцам зад показал?»

— Что не говорите, а выдающееся была личность! — высказался Булганин.

— Величие, Коля, тоже разное бывает. А то, что он железобетонный был, с этим спорить не стану. Но время сталинское прошло, сейчас наше время настало! Разве Георгий у нас не великий? — продолжал Хрущев. — Великий. И все это понимают. Только надо ли величие напоказ выставлять? Зачем самолюбованием заниматься? Мы коммунисты, мы строим счастливое общество, самое замечательное на земле, и не для себя — для людей строим! А чтобы такое благополучное общество построить, чтобы с пути не сбиться, надо огромную волю воспитать, да так, чтобы медные трубы в сторону не унесли, как со Сталиным случилось. Только кристальный человек может за собой народы увлечь. А Сталин кого увлек? В начале войны сдрейфил, не смог даже к народу обратиться, Молотов первое слово говорил. Вот когда немца погнали, осанку героическую принял.

— Верно! — подтвердил Булганин.

— Цель у нас самая светлая — социализм на земле, вселенское счастье! А у товарища Сталина палочное счастье выходило, и социализм палочный, а социализм из-под палки не рождается.

— Вот ты лекцию прочел! — пробасил Николай Александрович. Он залпом допил коньяк. — А жены без мужей не заскучали? — вспомнив о своей Лене, забеспокоился военный министр.

Женщины уже два часа как сидели в гостиной.

— Да не-е-е! — протянул Никита Сергеевич. — Они там с Лобановым, а тот известный оратор, мертвого заговорит.

Павел Павлович Лобанов имел великий дар убежденья, как шаман, гипнотизировал окружающих.

— Что ты в нем нашел? Болтают, что у Лобанова, как и у Лысенко, сплошная показуха, — проговорил Булганин. — Генетиков, говорят, напрасно они разогнали.

— Твой Лобанов ни одного путного открытия не сделал, — добавил Жуков.

— Да кого вы слушаете?! — возмутился Никита Сергеевич. — Кто это говорит?!

— Люди говорят, — пожал плечами Николай Александрович.

— Пусть не пи…дят! — отмахнулся Никита Сергеевич. — Попи…деть мы и сами горазды. Если мне не веришь, поезжай в Сельхозакадемию, у Лобанова с Лысенко помидоры, что мой кулак! А Лысенко тот просто гений, академик Вавилов его лично выдвигал!

— Поговаривают, что и к аресту Вавилова он руку приложил, чтоб его место занять, — не унимался Булганин.

— Я и сам раньше так думал, — ответил Хрущев. — Через Серова перепроверил, не причем Лысенко. Вавилов, это Сталинских рук дело! — недовольно сопел Хрущев. — Одного Вавилова Сталин посадил, а другого, брата родного, президентом Академии наук поставил, а тот, изувер, ни разу судьбой несчастного брата не поинтересовался! Вот где подлость!

— Ладно, проехали! — потянулся за кием Булганин.

— А при Лобанове в Министерстве сельского хозяйства уже сейчас сдвиги заметны. Вы аграриев не марайте, занимайтесь лучше своими делами, с сельским хозяйством как-нибудь без вас разберемся!

— Да, успокойся, кусачий! — махнул рукой Жуков. — Я чай попью и домой поеду.

Георгий Константинович уже с год открыто жил не с женой, а с другой женщиной. С ней он появлялся повсюду, но к Хрущеву с новой сожительницей ехать стеснялся, не знал, как Нина Петровна отреагирует.

— Галя заждалась! — глядя на зама, заулыбался Булганин.

— Я жениться на Гале хочу, — признался Жуков и вопросительно посмотрел на Хрущева. — Что скажешь?

— Если любишь, женись, — ответил тот. — Партия в личные дела коммунистов не вмешивается.

На самом же деле развестись члену партии было практически невозможно. Пуританские нравы насаждались в государстве — раз женился, вот и живи с женой, и смотри — ни-ни на сторону!

Какой ты коммунист, если по девкам лазаешь? Карали за это беспощадно, хотя властная верхушка себе вольности позволяла, не очень-то законы наверху срабатывали.

Жуков обрадовался и крепко пожал хрущевскую руку.

— Вчера Молотов позвонил, — заговорил Никита Сергеевич, — предложил мне вместо Маленкова вести заседания Президиума Центрального Комитета.

— Да ну?! — воскликнул Булганин.

— Подвел к тому, что я Первый Секретарь, а. значит, и заседания Президиума должен вести.

— А ты что?

— Что, что? Согласился!

Все эти дни Сергей надрывно кашлял, дышать ему было еще трудно. В детстве у него был туберкулез, Нина Петровна с трудом выходила сына, сейчас она очень опасалась рецидива. Доктор Белкина неотлучно находилась при больном. Шесть дней промелькнули как в страшном сне — кашель до рвоты, голос от кашля осип, нос абсолютно не дышит, температура прыгает, мальчик изможден. Три раза в день его кололи антибиотиком.

Сегодня первый раз Сергей попросил поесть, съел чуточку отварной курочки и попил бульон, значит, перелом в болезни наметился.

— Температура упала, — заметила доктор. — Тридцать шесть и два. Организм справился.

— Я вся измучилась! — простонала Нина Петровна.

Брусницын начал нервничать — на часах половина одиннадцатого, а Хрусталева на рабочем месте нет. Ведь еще вчера поручил ему написать план мероприятий по консервации сталинской дачи. В начале недели Президиум Центрального Комитета принял решение «не делать на даче в Волынском музей Сталина, а закрыть ее до соответствующих распоряжений». Вчера министр Серов вызвал коменданта Кремля, приказал дачу опечатать, штат сократить, оставив незначительную охрану и дворника. Все это слово в слово было передано Ивану Васильевичу. Тот взял под козырек. Генерал-полковник Серов высказал и личное пожелание: велел привезти с «ближней» настольную лампу, ту, что стоит в библиотеке, и кресло, за которым обычно работал Сталин. «Все равно растащат, раз музея не будет», — определил министр.

И это задание Брусницын перепоручил заместителю, тем более, что Хрусталеву на сталинской даче был каждый угол знаком. Комендант Кремля хотел поскорее выполнить министерское поручение, блеснуть перед руководством, и как назло — Хрусталев пропал!

В очередной раз сняв трубку, Брусницын рявкнул:

— Разыскали?!

— Никак нет! На квартиру отправили машину, она еще не вернулась.

— Да что ж такое!

Иван Васильевич был из тех, на кого можно было полностью положиться, а сегодня — обыскались его! Семья Хрусталева — жена и дочь с внуком, отдыхали в Сочи.

— Так где ему быть? Дома быть или на работе! — негодовал начальник.

Через минуту позвонил внутренний телефон.

— Ну?! — гаркнул Брусницын.

— Мертвый, товарищ генерал!

— Кто мертвый?

— Товарищ Хрусталев мертвый. В собственной квартире, на диване.

— Ты что, сдурел?!

— Не сдурел, товарищ генерал, а так и есть. Я специально переспросил. Ребята наши его осмотрели — труп.

— Ничего там не трогайте, сейчас высылаю бригаду!

— Слушаюсь!

Брусницын повесил трубку, отдал соответствующие распоряжения и по спецкоммутатору связался с Серовым. Иван Александрович долго молчал, наконец вымолвил:

— Сам туда поеду, посмотрю.

— А мне?

— Ты на месте сиди.

После разговора с министром Брусницын как-то обмяк, сдулся, сделался меньше в своем генеральском расшитом золотом кителе.

«Вот был человек, и нет человека! — думал он. — Еще вчера разговаривали, строили планы, сердились друг на друга, а теперь?»

Роман Андреевич сидел в кабинете племянника и молчал. Иван Андреевич заварил крепкий черный чай с бергамотом и разливал его по вытянутым турецким стаканчикам.

— Сахар давать?

— Что? — выходя из оцепенения, отозвался Резо.

— Тебе сахар давать, спрашиваю?

— Давать.

Вано пододвинул ближе к дяде сахарницу.

— Вот ведь как, Ванечка, вот ведь как! — бормотал толстяк, размешивая в заварке сахарок. — Неспроста такое случилось, ой, неспроста!

— Врачи определили — остановка сердца, — подсказал осведомленный завстоловой.

— Просто так у здорового человека, сердце не останавливается!

— Может, он болел?

— Кто, Хрусталев?

— Да.

— Иван Василич здоровяк был, сколько его помню, простуды не было!

— По-твоему, здоровяки не умирают?

— Умирают, но не так.

— А как?! — отмахнулся сталинский шашлычник.

— Тут дело темное.

— Почему решил?

— Знаю.

— Что знаешь?

— Кое-что!

— Скажи!

— В тот день Иван Васильевич на даче был.

— В какой день?

— Когда Хозяин умер.

— И что? — сталинский шашлычник присел рядом.

— И ничего! — нахмурился пожилой грузин. — Как Хозяина без сознания обнаружили, сразу стали Маленкову с Берией звонить. Берия примчался, а с ним Маленков. Оба сказали, что ничего страшного. А страшное, Ванечка, было!

— Что же было?

— Приезжали они тогда не одни, а с доктором.

— С доктором?

— Да, доктора с собой привезли. Сказали Хрусталеву — вот, с нами доктор! Хрусталев их встречал и сопровождал. А Иван Васильевич уже дачного врача позвал, тот Иосифа Виссарионовича осмотрел и забил тревогу. А они, Маленков и Берия, ему и говорят, вы не разбираетесь, а наш доктор разбирается, а Хрусталеву велели: убери этого неуча! Хрусталева Хозяин любил, и Хрусталев любил Хозяина, он дачного врача в сторону отвел, но не убрал. Тот, второй врач, что приехал, больного посмотрел, и заявил, что переутомление, что причин для беспокойства нет, но тут Хрусталев вмешался, надо, говорит подстраховаться! Ему Берия — цыц! — Роман Андреевич выставил под нос племяннику кулак. — Чуть позже приехали Хрущев с Булганиным, все четверо заперлись и долго шептались. Хрусталева вызвали и велели тревогу не бить, велели идти работать, как обычно работают. Тогда Хрусталев снова о врачах заговорил, что надо Иосифу Виссарионовичу срочно помощь оказать.

— Ты-то откуда все знаешь?

— Мне Валечка рассказала, на нее тогда никто внимания не обращал, ходит себе и ходит, чаи носит, а мы с ней давнишние друзья. Говорит, Иван Васильевич сам не свой был, приказу не подчинился, вызвал-таки «скорую» из города, только в ворота ее не пропустили, видно Субботин, сталинский личник так распорядился, а генерал Рясной срочно потребовал Хрусталева в Кремль, но он с дачи не ушел, ушел лишь тогда, когда «скорая» с Грановского прикатила.

— Вот ведь! — хмурился Иван Андреевич.

— Но перед тем как приехала кремлевская скорая, к Иосифу Виссарионовичу опять тот доктор заходил, который с Маленковым и Берией прибыл.

— Заходил?!

— Минут пять у Сталина сидел.

— Один?

— Один.

— Господи! — перекрестился Вано.

— Погоди, погоди! — затряс руками Роман Андреевич. — Вроде Хрущев с доктором ходил!

— Хрущев?

— Вроде да.

— Точно?

— Или Берия? Уже и не помню, что мне Валечка объясняла. Я тогда потрясен был, совсем растерян, к словам не прислушивался!

— Вот ведь как! — протянул Вано.

— Да-а-а! — руки у Романа Андреевича тряслись.

— Не напутала она? — спросил шашлычник.

Пожилой грузин с возмущением уставился на племянника.

— Ничего не напутала! И Игнатьева, министра госбезопасности, на «ближнюю» не пустили, — припоминал Резо.

— Как же?

— Это мне уже Иван Васильевич поведал.

— Кто ж министра госбезопасности мог не пустить?

— Субботин распоряжение отдал. Он, как Власика убрали, на его место сел.

— Прямо заговор!

— Правильный вывод сделал! Дачного доктора, что на «ближней» работал, с той поры никто не встречал. «Где он, где?» — спрашивали, а потом позабыли. А вот и Ивана Васильевича не стало!

— Жутко!

— Жутко! — подтвердил старый грузин.

— Думаешь, убили товарища Сталина? — очень тихо, наклонившись к самому уху, спросил дядю племянник.

— Я глухой стал, ничего не слышу! — зло выговорил Резо, порывисто встал и вышел из кабинета завстоловой.

— Хрусталев преставился.

— Хрусталев? Да не может быть! — обомлел Никита Сергеевич.

— Сердечный приступ. Нашли в квартире бездыханного, — доложил Серов.

— Лет-то ему сколько было?

— Пятьдесят два.

— Молодой.

— Ну, уж не двадцать! — отозвался министр.

— Все мы когда-то умрем, закон природы, — вздохнул Хрущев. — Ты ему похороны достойные организуй.

— Какие положено, такие и организуем, — буркнул генерал-полковник.

— Дети остались?

— Взрослые.

— Жена?

— И жена есть.

— Ей сделай пенсию персональную. Так вот хряпнет исподтишка и поминай как звали! — сокрушался Никита Сергеевич. — Иван при Сталине, словно собачка бегал.

— Да, любил Иосифа Виссарионовича. Когда кто про него резко выскажется, хмурился — как можно Сталина ругать!

— А он что, из другого теста, Сталин? — грозно отозвался Никита Сергеевич. — Не из другого, а все из того же самого, из человеческого, к тому ж нацмен, а они, сам знаешь, властью упиваются. Сталин, пока наверх лез, все человеческое растерял, сначала-то был весельчак, уважительный, а превратился в чудовище!

— Я вам, Никита Сергеевич, с «ближней» сувенир привез.

— Чего? — недовольно взглянул Первый Секретарь.

Министр госбезопасности, выглянул за дверь, занес в кабинет сверток и принялся его распаковывать.

— Лампа сталинская. В библиотеке стояла, — разъяснил генерал, развернул лампу и выставил на хрущевский стол. — Где розетка-то у вас? — министр опустился на корточки и стал шарить под столом около стены, наконец, обнаружил розетку и включил лампу. Фарфоровый абажур наполнился светом, на нем проступила сцена охоты на медведя. Медведь, оскалившись, стоял у ельника, а в него целились из ружей два охотника. Техника абажура была высокохудожественная.

— Вот этот охотник — ну точно вы! — тыкал пальцем в лампу Иван Александрович.

Хрущев присмотрелся:

— Похож!

— Нравится, Никита Сергеевич?

— Чужое брать нехорошо!

— Так уже не чужое! — развел руками генерал-полковник. — Сталин умер. Лампа списана.

— Ладно, лампу оставляй!

— Вот и год прошел, как его нет, — пробормотал Никита Сергеевич.

Он лежал на боку, почти полностью провалившись головою в подушку. Вторую ночь плохо засыпал и принимал на ночь успокоительное.

— Кого нет? — переспросила супруга.

— Его, Сталина.

Рада, наконец, забрала из пошивочной платье, успела-таки! Сегодня они с Лешей идут в театр. Девушка одела это замечательное с белым кружевным воротничком синее платье, подкрутила на бигуди волосы, в уши вставила те самые крохотные и единственные золотые сережки, которые на Новый год ей подарили родители, опустила ножки в туфли черного лака, правда, туфли всего-навсего примерила, ведь не пойдешь в Большой в тонких туфельках по сугробам! По морозу ходили в теплой обуви. От улицы Грановского до Большого театра неторопливым шагом выходило минут пятнадцать.

— Где же Алеша?! — стоя перед зеркалом, и держа пальто наготове, беспокоилась Рада. После того как молодой человек сделал ей предложение, она пришла и рассказала обо всем маме и, главное, сказала, что замуж за него пойдет.

В дверь позвонили.

— Бегу, бегу! — Рада неслась по длинному коридору. — Сейчас! — она с усилием вращала толстый ключ и звякала дверной цепочкой — наконец дверь отворилась.

— Ты сногсшибательна! — взглянув на милую, задохнулся от восторга Алексей и прильнул к девушке.

«Как приятно от него пахнет! Какой он хороший!» — дрожала от счастья Рада.

Леша поцеловал девушку долгим страстным поцелуем.

— Я скучал!

— А как я скучала!

Нина Петровна вышла с мужем гулять.

— Пройдемся кружок — и домой, чтобы не застудиться! — заботливо подняв жене воротник, проговорил Никита Сергеевич. — Так хорошо?

— Очень хорошо!

— Теперь не надует.

Супруг нацепил на руки варежки, готовый шагать по заснеженным дорогам:

— К саду пойдем или к реке?

— К саду.

Мужчина свернул на правую дорожку.

— Нин, не отставай!

— Не отстаю! — Жена ничуть не отставала от мужа. — Сегодня Серов приезжал, — сказала она.

— Ну?

— Марусю и Таню хочет из дома удалить. Сказал, что они сильно замараны.

— Тебе решать, — взяв супругу под руку, отозвался Никита Сергеевич.

— Говорит, писали они на нас. Жалко, я к ним привыкла!

— Все писали, все замараны! — глухо отозвался Хрущев. — Не по своей воле они это делали.

— Правда?

— А то! Какого бы я хорошего человека на работу ни взял — и его бы стучать заставили.

— Верно! — согласилась Нина Петровна.

— Так ты что решила, гнать их?

— Нет, пусть остаются.

Хрущев вышел из туалета, на лице его было облегчение. Десять минут назад до колики прихватило живот, еле успел добежать. Так же внезапно боль ушла. Перед тем как выйти из уборной, он тщательно вымыл руки, пригладил миниатюрной расческой жалкие остатки волос, вылил на ладонь одеколон, и с удовольствием размазал душистую жидкость по лицу. Кожу приятно покалывало. Никита Сергеевич зажмурился, лицо лоснилось и сияло.

Торопясь в уборную, он на ходу скинул пиджак, жилетку. На ковре валялся скомканный галстук.

— Мама дорогая! — прошептал Первый Секретарь и, приоткрыв дверь, выглянул в приемную. — Никто не звонил?

Убегая в уборную, он переключил телефоны на ребят.

— Серов просится на прием.

— На при-ем… — протянул Никита Сергеевич. — Пусть приходит.

Хрущев прошел в смежный с первым, миниатюрный, очень уютный кабинетик, где, когда солнце переваливало на другую сторону неба, и основной кабинет попадал в тень, он проводил время.

— Здравия желаю! — козырнул министр государственной безопасности.

— Здоров! — снимая очки, поздоровался Хрущев. — С работы?

— Нет. У Жукова был.

— Как там наш Победоносец?

— Жив, здоров, — вздохнул Серов.

— Чего вздыхаешь?

— Американцы атомную бомбу взорвали.

— Где?

— На Маршалловых островах. Атомный заряд в пятьсот раз превосходит тот, что был в Хиросиме.

— В пятьсот раз! — прошептал Никита Сергеевич. — У нас бомба слабее?

Серов не отвечал.

— И здесь просрали! — Первый Секретарь бухнул кулаками по столу.

— Догоним, Никита Сергеевич!

— Не говори мне таких слов! Удавят нас империалисты, растерзают, а мы сидим и прохлаждаемся! Егор опасность недооценивает!

— У нас дела с бомбой идут неплохо. Ванников с Завенягиным обещают в следующем году опередить американцев по мощности, и Курчатов так говорит. Академик Сахаров занят проектом многократного усиления термоядерной реакции. Будем первыми, Никита Сергеевич!

— Все обещаете, а на самом деле — провал! Что с полигоном на Новой Земле?

— В мае пускаем.

— Опять брешешь! Одни отговорки, каждый раз сроки сдвигаются! — Хрущев сделал пометку в блокноте. — До мая ждать недолго, проверю! Я тебя ядерщиков пощупать просил, забыл?

— Как можно! — развел руками председатель КГБ.

— Так говори!

— Ландау сомнительный.

— А остальные?

— Остальные повода для беспокойства не дают. Преданы делу партии.

— Ландау, выходит, анархист? Бумагу о нем мне неси. Ракетчик Королев как?

Иван Александрович отрицательно покачал головой.

— Сахаров? Курчатов? Челомей? Янгель?

— Никаких нареканий, правда, у Челомея жена слишком активная. Модница и все такое.

— Не страшно. У баб головокружение часто случается, если муж при власти. Что у тебя еще?

— США заключили с Японией соглашение о совместной обороне.

— Снюхались-таки, прокрались к японцам! А мы им СЭВ и блок Варшавского Договора! — выпалил Первый Секретарь. — Вдоль границ танки с пушками расставим, попрыгают у нас, как черти на сковородке!

Хрущев встал, пытаясь ходить, но комната была маленькая, узкая.

— Ракеты, Ваня, нам нужны, ракеты! Ракетами Америку обуздаем! Хорошо бы к ракете водородную бомбу присобачить и на голову гадам — хрясь! — выдал Никита Сергеевич. — Хватай за шкирку Неделина и волоки ко мне, а на послезавтра Королева с Курчатовым.

— Понял!

— Вставай, пошли в большую комнату! — скомандовал начальник и поспешил в основной кабинет.

— Нам, Ваня, надо с международной трибуны о запрете ядерного оружия заявить, например, с трибуны Организации Объединенных Наций. Прямо в лицо объявить: ядерное оружие разнесет мир на куски, давайте запретим его скорей! Если американцы от бомб откажутся, и мы притормозим. Представляешь, сколько денег сэкономим, сколько хороших дел переделаем?

— Вы же говорили: надо ракеты делать? — озадачено переспросил генерал.

— Не понимаешь ничего, так молчи! Тут тактика! Я в «Правде» передовицу дам и с Молотовым переговорю, чтобы он на каждом углу о прекращении ядерных испытаний кричал. Шумиху надо поднять, мировую общественность взбаламутить — американцы хлопцы впечатлительные! — Никита Сергеевич захлебывался от переполнявших эмоций. — Ну, американцы, ну, мастера, с японцами снюхались! Садись-ка поближе!

Серов передвинулся ближе.

— Что яды твои?

— Закрыли яды, как вы велели.

— Правильно. А по выборам что? У нас четырнадцатого выборы в Верховный Совет, как там движется?

— По возможности сократили выдвижение ярых приверженцев Сталина, сто четыре кандидата срезали.

— Ты старое говно чисти, если надо, то и скребком!

— Вы же учите без перегибов, — отозвался министр.

— Учу, но в некоторых случаях, для пользы дела, можно и поднажать самую малость, улавливаешь? Вот когда всю проказу соскребем, тогда ни малейшего перегиба, ни намека на перегиб! А сейчас кое-где можно и надавить. Кое-где, понимаешь? Не перестарайся! — погрозил Первый Секретарь. — Старых хорьков тряси, позволяю, а то они товарищу Маленкову весь зад залижут, убедят в абсолютном величии.

Серов согласно кивал.

— Когда же мы перегоним американцев по бомбам? — возвращаясь к больной теме, выговорил Никита Сергеевич.

— Перегоним, — отозвался генерал.

— Ты, как пластинка заезженная: догоним, перегоним! Знаю, что перегоним, только они прыткие, скакуны.

— По Германии доложить хотел.

— Говори.

— Много перебежчиков. Каждый день из нашего сектора люди бегут.

— Так усиль охрану! Чего глазами лупаешь?! Что, у тебя автоматчиков нет?!

— Усиливаем, а все равно бегут.

— Социализм при любых условиях победит! При социализме жизнь лучше, чем на Западе, гораздо лучше. Эти перебежчики себе шею свернут! Если б не Россия, Гитлер бы миром управлял. Он одним махом Европу подмял. Францию за три недели съел, а Франция — это великое государство! Россия мир спасла, собою пожертвовала, поэтому и обтрепалась нещадно, но силы в народе бурлят! Пусть не у всех сегодня сало на столе, но люди знают — за коммунистами победа. Я со всей ответственностью утверждаю: у каждого колхозника скоро будет дом с удобствами, у городской семьи — отдельная квартира. Не за горами такое время, и это государство даст совершенно бесплатно. Вот стратегия партии. Хочешь, ребенка в детсад отдать — милости просим! Детские сады, ясли, дома пионеров, санатории — вот советская визитка! Школы, больницы — учись, лечись! Лет за десять мы такого натворим — капиталист закачается! Чуток культурный уровень приподнимем, и тогда хваленые иностранцы сами к нам запросятся. Уже сегодня имеем обязательное восьмилетнее образование, а будет десять классов! — перечислял Хрущев. — Вот из каких слагаемых складывается успех. Тяжеловато, конечно, но ориентиры заданы верные. Не за десять, так за двадцать лет задуманное исполним. Главное, у советского человека душа замечательная, живая душа, а у них — куклы, на деньги счастье меряют! Скоро любовь за деньги начнут предлагать! Мы воспитываем уважение к родителям, к родной стране, растим патриотов, четко идем! Ты слушаешь, что говорю!

— Я слушаю.

— Но находятся такие, кто глаза закатывает: Америка! Америка! — оскалился Никита Сергеевич. — Там хорошо! Чего хорошего? Волчья жизнь! Капиталисты не знают, из кого еще сок выжать, чтобы лишнюю копейку в карман положить! Что они, солят эти деньги, миллиардеры хреновы? Щеголяет весь в золоте, как елка новогодняя, а в Африке дети от голода корчатся! — негодовал Хрущев. — Мы бой ведем за судьбу каждого человека, потому что нам каждый человек небезразличен! Но успокаиваться нельзя, перерожденцев и замаскированных предателей хватает, они и бегут, ноги уносят, потому как при социализме честно трудиться полагается. Дармоедов и лентяев мы не чествуем, лопату в руки — вкалывай! А если кто не работает — значит, тунеядец, а тунеядец требует перевоспитания, здесь крепким словом не ограничишься. Балласт социализму не по нутру, а балласт, Ваня, есть. Я удивляюсь, — продолжал Никита Сергеевич, — до чего мелкобуржуазные взгляды у некоторых руководителей, на барство их тянет! Даже ты, Ваня, замарался!

— Я не спорю, к войне каждый час готовиться надо, каждую минуту, тут товарищ Сталин был прав, — высказался Хрущев. — Во вражеском окружении атомная бомба — спасение. С одной стороны, бомба — это наступательный инструмент, безусловно, наступательный! Но если враг знает, что у нас за пазухой атомная бомба лежит, тронуть побоится. А это значит, что бомба, как ни крути, защита. Другое дело — что будет, если атомную бомбу на нас сбросят? Не берусь сказать, что тогда будет, понятно, что худо будет! А у американцев такое в голове сидит. Сможем ли после атомной бомбардировки выжить? — вот главный вопрос. Получается, надо учиться выживать, надо быть к внезапному удару готовым. Ты, Георгий Константинович, что думаешь? — Хрущев развернулся к Жукову.

Жуков, как заместитель военного министра, был приглашен на заседание Президиума Центрального Комитета.

— Атомная бомба — ключ к победе. Кто ее первый сбросит, тот победил, — высказался военачальник. — Я фильм про Хиросиму принесу, посмотрите, что в Японии бомба натворила. Но, учтите, сейчас не сорок пятый год, бомбы стали во много раз мощнее.

— У Сталина этот фильм смотрели, душераздирающая картина! — сказал Молотов. — Следует переориентировать гражданскую оборону, организовать занятия на предприятиях, в школах. Проводить тренировку за тренировкой, учиться выживать при подобном ударе.

— В растерянности находиться нельзя, — поддержал Ворошилов. — Старые бомбоубежища переоборудуем и новые строить начнем. Запасы воды следует иметь, продовольственные запасы, медикаменты, топливо. Тогда шансы выжить появятся. Георгий Константинович, предугадать ядерный удар можно?

— Если и возможно будет такой удар предугадать, то всего за несколько минут, — ответил Жуков.

— В этих минутах наше спасение.

— Как его за минуту предугадаешь, да и какой смысл, перекреститься? — пожал плечами Булганин.

— Надо суметь не только предугадать, но и ответный удар нанести, — вмешался Каганович. — Миром в воздухе не пахнет!

Но Маленков высказал прямо противоположное мнение:

— Следует убедить американцев разоружаться. Ни им, ни нам ядерная бойня не нужна. Атомная война, по сути, похороны. В подобной войне исключений не будет. И мы это понимаем, и они. Бомбоубежища, стратегические запасы, разработка и добыча урана, его обогащение, производство атомного оружия; потребуются немыслимые расходы, при этом надо иметь реальный перевес в ядерном арсенале, в этом суть сдерживающего фактора. Прямо скажу, на такие мероприятия у государства возможности нет, если путем милитаризации идти, ни копейки для народа не останется, а разве живем хорошо? Лишь начинаем жить, — покачал головой председатель Совета министров. — На прилавках пусто, а мы — бомбы!

Георгий Максимилианович пригладил на лбу непослушный чубчик и посмотрел на председательствующего Хрущева, который первый раз вел заседание Президиума ЦК.

— За океаном бомбы делают, теперь мы делать начнем, и пойдет гонка, а страна и без того беспризорник! Разоружаться надо, в диалог с Америкой вступать, вот мое предложение.

— С ума ты сошел, Георгий! — вскипел Молотов. — Американцы спят и видят Союз сожрать! Сибирь, Дальний Восток, Якутию заграбастать, чтоб и леса, и ископаемые ихними стали! Кто мешал после войны породниться, братьями стать? Разве мы не старались? — раскраснелся от возмущения Вячеслав Михайлович: — Никогда не договоримся с американцами, не верю в их миролюбие! Сенатор Макензи в Капитолии советскими разведчиками пугает. В Белом доме паника! Коммунистическая угроза у каждого американца, как заноза в голове!

— Необходимо договариваться! — настаивал Маленков.

— Договариваться?! — вскипел Молотов. — Не договариваться, бить надо! — взмахнул рукой министр иностранных дел. — И бомба атомная — весомый ответ!

— В лицо улыбаются, а у самих нож за пазухой! — хмуро подтвердил Каганович. — Я с Молотовым согласен. Больше бомб, больше укрытий, и учения проведем.

— Учения в условиях реального ядерного взрыва! — уточнил Жуков. Ограничение заряда, на котором настаивали Хрущев с Булганиным, маршала не устраивало — что же это за учение получиться? Маршал хотел провести не игрушечную войну, хотел на практике посмотреть, что такое ядерная атака.

— Вы не понимаете! — призвал к тишине Маленков. — Наша задача повернуться лицом к странам, пусть и имеющим иные убеждения. Следует начать диалог с Америкой, и не просто на дипломатическом уровне, а на уровне глав государств.

— Куда хватил! — затряс головой Вячеслав Михайлович.

— Я Никиту Сергеевича по жилью всецело поддерживаю, и за целину голосовал, и по производству товаров народного потребления считаю, что развивать этот сектор надо, надо наладить выпуск светильников, одежды, велосипедов, телевизоров, автомашин для личного пользования, в конце концов! Строить хорошие дороги, они, как воздух, необходимы! Не зря мы московскую кольцевую дорогу спроектировали. Дорог-то человеческих нет, ямы да канавы вместо дорог, как по Гоголю, одно название — дорога! Оглянитесь вокруг, посмотрите, что творится?! Обычному водопроводу люди радуются, что вода из трубы прямо в квартиру течет и не надо ее ведрами за две улицы таскать! Водопровод у нас чудом считается, а вы — бомба! — убеждал Маленков. — Откуда на все деньги взять, если вы хотите бомбами склады завалить и бомбоубежища на каждом шагу отрыть? Не будет денег в казне, а люди советские так и будут в обносках расхаживать. Разве забыли — после войны одно пальто на семью богатством считалось, по очереди его носили, а мы опять в бедность сталкиваем, хотим, чтобы черствой булке радовались! — разошелся Георгий Максимилианович. — Если вашу программу за основу взять, люди в подвалах и бараках навсегда останутся. Никакого жилья человеку не получится, никакого! — кивнул Маленков Никите Сергеевичу. — Переговоры, самые активные переговоры с американцами — вот мое мнение! Надо искать пути компромисса, договариваться. Сегодня каждый деньги считает.

Члены Президиума ЦК от такого выступления прямо остолбенели.

— Ты, Георгий Максимилианович, здорово разложил, — отозвался Молотов. — Но я заявляю, — и он повысил голос, — с идеологическим врагом мы никогда не договоримся! Ни-ког-да! Это как огонь и вода — нет и не может быть ничего общего! Огнем можно закипятить воду, но как вода вскипит, обязательно через край хлынет и огонь затушит! — Молотов с нескрываемым раздражением смотрел на председателя правительства. — Государство наше в самые тяжелые годы выжило, нечета теперешним. Мы построили железную систему, может чересчур железную, но это хорошо, — продолжал Вячеслав Михайлович. — Лишения, конечно, были, но зато появилась мощная промышленность, и наука появилась, и человек у нас вырос с социалистическими понятиями, а не пустозвон с буржуазными замашками! Мы по рукам били крепко! Но разве сегодня кто-то на государственную собственность заглядывается? Нет! Отбили у крадунов охоту. Начальство подумать о взятке боится! Вот итоги коммунистического правления. А вы хотите либеральностью всех распустить, чтобы как при Николашке — каждый пер столько, сколько сможет унести! Страну при царе до того довели, что народ на дыбы встал! — Молотов вытер выступивший на лице пот. — Не все гладко, не все, но потихоньку образуется, фундамент заложен мощный! Я не потому агитирую за бомбы, что народ на рабский труд хочу обречь. Я, товарищи, за будущие поколения пекусь, чтобы дети и внуки наши под мирным небом жили, в богатой, сильной стране! Для этого мы должны себя не пожалеть, чтобы никогда у нас хозяин с кнутом за спиной не стоял, исключительно ради светлого будущего — я за бомбу! — заключил Вячеслав Михайлович.

— Хочешь мира — готовься к войне! — буркнул Каганович.

— Вот Хрущев Сталина ругает, мол, перегибы были, мол, свободы не было, я опять возвращусь к этому вопросу. А, посмотри, Никита Сергеевич, сколько при Сталине сделали? Какой только промышленности у нас нет! Все свое: самолеты, танки, пароходы, домны, электростанции, небоскребы в городах появились! А ты — Сталин плохой! Случалась негативная практика, особенно когда старик из ума выжил, но ведь не ради личной наживы он безобразия творил, а ради го-су-дар-ства! Иосиф государственник был. На карту посмотрите, кто Союз по кусочкам собрал — Сталин! После войны с фашистами как границы отечества расширились? Больше царской империи Советский Союз с соцлагерем! И все это — «плохой Сталин!» — Молотов с раздражением посмотрел на первого секретаря.

— Не перехвали Сталина, Вячеслав Михайлович! — выпалил Хрущев. — Империя твоя кому нужна — бабке, у которой руки от непосильного труда в мозолях искривились или деду, что на заводе без продыха гайки крутит? Упадет скоро дед у станка и сдохнет! А может, крестьянам, которые, как тараканы, по городам разбегаются? Им сказки о великом будущем не нужны, им от непосильного труда отдышаться хочется. Ты и детей в кабалу запрячешь! — горячился Никита Сергеевич. — Ради будущего, говоришь, делаем? Да вот оно, будущее, сейчас! Не через год, не через двадцать лет, не через сто, а сегодня, смотри, любуйся! Или ты предлагаешь тысячу лет ждать, когда весна повсеместно наступит? Тебя послушать, когда жить останется? Товарищ Молотов вместо счастливой жизни помечтать предлагает, и, засучив рукава, без выходных работать до изнеможения, утешаясь мыслью, как хорошо через сто лет будет! Через сто лет, может, ничего не будет! — выпалил Хрущев: — Что до меня, я с Георгием Максимилиановичем согласен. Людям надо дать пожить, синему небу порадоваться, а для многих сегодня обертка от конфеты — счастье, потому что настоящую конфету никогда человек не видел. Веру в будущее мы людям дали, но вера еще не все! — уставясь на Молотова, продолжал он. — А теперь об атомной бомбе скажу. Атомные бомбы — шаги промежуточные, пока с американцами не подружимся. Но испытывать и делать их, Георгий Максимилианович, придется, и взрывы отрабатывать придется, чтобы, если, не дай Бог, до мира не доживем, нас бомбами не забросали. Не обижайся на нас, Георгий Максимилианович, но общевойсковые учения в условиях взрыва, о котором товарищ Жуков говорит, провести обязаны, а потом, как ты правильно считаешь, львиную долю средств из оборонки в народное хозяйство пустить. Будем страну товарами насыщать и с американцами договариваться.

— Вы тут лирики недоделанные! — глухо отозвался Молотов. — Я настаиваю: страна должна быть сильная — скала, крепость! Мы не в бирюльки играем, а хотим построить социализм на земле, а социализм силой завоевывается, за красивые слова буржуй вам рубля не даст, не то что богатства свои отпустит! — покраснел от возмущения Вячеслав Михайлович.

— Давайте сначала лапти на ботиночки сменим, а потом будем на мировое господство замахиваться! — парировал Хрущев.

— Мне кажется, что на Президиуме следует заслушать министра финансов и председателя Госплана. Я ответственно заявляю, экономика наша в бедственном положении, денег лишних нет! — заявил председатель правительства. — Предлагаю действовать взвешенно. На покупку зерна средства из золотого запаса брали, неделю спорили — давать, не давать?! А сегодня без ограничений на бомбу требуете!

— Мы требуем самого пристального внимания к армии! — недовольно высказался Жуков. — Армия — наш боевой щит!

— Даже в армию, Георгий Константинович, мы должны давать деньги разумно, не разбрасываться!

— Мы в армии не баклуши бьем!

— Не про то речь!

— Золотой запас государства за время войны значительно вырос, — заявил Молотов. — И в послевоенное время, работы по добыче драгметаллов наращивались, а, значит, говорить о кризисе в экономике преждевременно.

— Сталин даже во время войны золото копил, ни один грамм из хранилища не вынес! — стоял на своем Маленков.

— Никто не собирается взять и все спустить! — заерзал на стуле Молотов.

— Сколько у нас золота? — Каганович посмотрел на Микояна.

— Я вам без Микояна отвечу! — горячился Георгий Максимилианович. — Золота — 1414 тонн, серебра — 2133 тонны, платины 7,6, драгоценных камней 558 тысяч карат. Во время войны золотой запас увеличился на 742 тонны, серебро на 1138 тонн.

— Придется брать! — высказался Хрущев. — К чему голодному копилка?

— С такими аппетитами богатство быстро профукаем! — невесело заметил председатель Совета министров.

— А что его солить, золото? — вмешался Каганович.

Решение о производстве атомного оружия поддержали большинством голосов.

Поземка змеилась по дороге белая, сыпучая. Не хочет сдаваться зима, огрызается. Последние холода с яростной силой навалились на землю. Если ходить по улице, то обязательно с поднятым воротником, а то простудишься, а если ушанка-шапка на голове, не дури, опусти уши, а потом по улице бегай, и варежки меховые не забудь, а про ноги и говорить не приходится, ноги исключительно в тепле держать положено. Тепло для ног от лютого мороза спасение, чуть застудишь — караул! — кашель замучает, насморк.

С ногами ни в коем случае шутить не следует. Минус двадцать восемь к ночи и с утра мороз крепкий держится, к обеду, правда, отступает, а к вечеру снова душит предсмертным, цепким прикосновением. Но в «ЗИСе» печка надежная, нет-нет и окошко пассажир от жары салонной приоткроет, чтоб свежего воздуха глотнуть, потому, как в правительственной машине все до мелочей конструкторами предусмотрено: на случай холода — тепло пассажира согревает, в жару — прохлада из-под сиденья течет, и даже на случай вражеской атаки машина подготовлена. Стекла в «ЗИСе» толстенные, пуленепробиваемые, бронированными листами двери и бока усилены; днище, крыша и багажник тоже бронею неприступной прикрыты, а едет автомобиль как ни в чем не бывало, плавно, скоро.

— Идем встречать, с минуты на минуту дети подъедут! — проговорила Нина Петровна, шофер Никиты Сергеевича сорок минут назад уехал за Радой и ее женихом.

— Не потеряются! В такую погоду хороший хозяин собаку на двор не выпустит, — буркнул Никита Сергеевич.

— Я тебе про детей говорю! — повысила голос супруга.

— Ну что, Нина? Ну, что?! Не пешком идут!

— Я одна пойду!

— Да иду, иду! — проворчал Никита Сергеевич и, погрузив ноги в валенки, стал надевать пальто.

На дворе супруги очутились в колючих объятиях пурги.

— Ну, сыпет! — поежился отец, и углядел вдалеке отблески фар. — Похоже, они!

Через минуту черный лимузин остановился перед парадным. Навстречу родителям выскочила счастливая Рада, за ней появился жених, высокий, худощавый парень, лицо серьезное.

— Пошли в дом, а то простудитесь! — протянув руку, велел Никита Сергеевич.

В столовой собрали стол под чай.

— Давайте знакомиться, я — Никита Сергеевич, папа. Это — Нина Петровна — мама.

— Алексей Аджубей, работаю в «Комсомольской правде».

Накануне Хрущев получил от Серова подробную справку на жениха.

— Нравится работа? — когда расселись за столом, поинтересовался отец.

— Живая работа, интересная.

— Это хорошо. Угощай, нас, Нина, а то сидим, как не свои.

Нина Петровна разлила чай.

— Значит, к перу тяга?

— С пятого класса веду дневник, — заулыбался Алексей. — Был редактором школьной стенгазеты. После университета оказался в «Комсомолке». Прошу, чтобы меня чаще посылали в командировки, интересно новое узнавать.

— А почему не попробуешь себя на телевидении? Телевидение дело перспективное. Год, два, и телевизор все на себя замкнет.

— У нас в доме восемнадцать квартир и на весь дом один телевизор, газету каждый прочтет, без давки и без специального приглашения, — пояснил Алексей.

— Выходит, ты — газетчик.

— Выходит, так.

— Чай-то пейте! — подсказала Нина Петровна.

— Пью, спасибо.

— И Рада повторяет — буду журналистом! — выговорил глава семейства.

— Она очень серьезная. Ей бы чем научным заняться. А я писака на злобу дня!

— Тогда просись на целину, погляди, как там комсомольцы управляются, каков у них боевой дух.

— Попрошусь, — Алексей потянулся к чашке.

— Мармелад чего не берешь?

— Мы с Радой мороженым объелись, — объяснил жених.

— Мороженым?! — воскликнул Никита Сергеевич. — Вы с ума сошли! Потом придется вас лечить, уколы колоть! Вроде взрослые люди, а в голове — ветер. На градуснике минус двадцать восемь, а они — мороженое!

— Мы всегда его едим, и ничего.

— Да как ничего!

— Не ругайся, Никита! — удержала Нина Петровна.

Алексей взял мармеладинку.

— Сколько ты в «Комсомолке»?

— Второй год.

— Что скажешь о съезде писателей?

На днях в Москве завершился второй съезд советских писателей.

— Я за съездом по официальным сообщениям следил. К сожалению, попасть, туда не удалось.

— Нужный съезд, своевременный, — разъяснил Никита Сергеевич. — Я бы выделил выступление Яшина. Ох, и задал он перца! Правильно сказал: оторвались писатели от жизни, непонятно, о чем пишут, и не ясно, для кого. Нелепые сказки придумывают, зажирели, обросли барахлом, дачами, квартирами, живут как у Христа за пазухой и в итоге — весь соцреализм растеряли! Кому сегодня нужны напыщенные романы, не имеющие связи с реальной жизнью?

— Никому не нужны, — робко заметил Алексей Иванович.

— Много хлама на страницы сыпется. Может, слишком много воли дали, а, может, слишком узкие у некоторых литераторов лбы. Литература — это не карусель! — заключил Никита Сергеевич. — И Померанцев признает, что современная литература занимается лакировкой, что не хватает в ней искренности, что не отражает она реальную действительность. А вот какой должна быть настоящая литература, не сказал, черту не подвел, мол, сами определяйтесь. В советской литературе определяться нечего, книги должны делаться для укрепления сознания рабочих и крестьян, а не ради развлечения! Советский писатель не бумагомаратель, он проводник социалистических идей. А у нас чего только не пишут! Вот поэт Александр Твардовский замечательный роман про Василия Теркина написал. Шел этот роман во время войны нарасхват, бойцы на привалах зачитывались, ведь Теркин — солдат Красной армии, крестьянин, такой, как многие. А даже Твардовского в сторону понесло, выдумывает продолжение «Теркин на том свете!» Только в название вдумайтесь! Из одного названия ясно, что там ничего путного не будет! Пришел и идеей со мной делился: героический Теркин умирает и попадает на тот свет, а там его глазам предстают самые неприглядные картины нашего общества, которые партия всем сердцем пытается искоренить. Я его крепко отругал. Ну, разве такое можно? Может ли такой человек крупнейшим литературным журналом командовать? Безусловно, не может! За старое мы Твардовского ценим, а за новое вряд ли будем любить.

Хрущев пристально смотрел на жениха-журналиста.

— Или Илья Эренбург книгу выпустил, «Оттепель» называется. Книга вроде про жизнь, а название взял метеорологическое, да и сама книга — вопрос. Слабовато прослеживается пролетарская линия, зато размышлений — вагон! А ведь раньше писал хлестко, наотмашь бил! И Эренбург с «оттепелью» растаял, и фадеевского голоса не слыхать, а ведь Фадеев большой писатель — и он впал в ступор!

— Поэты хорошие появились, — высказался Аджубей.

— Да, поэты новые есть. Борис Слуцкий, Леонид Мартынов, Наум Коржавин. Здорово пишут.

— Еще Евтушенко хороший поэт.

— Молодой, я его плохо знаю, но обязуюсь прочесть. Самое большое зло советской действительности, когда личное, маленькое, главенствует над большим, общественным, тогда рождается фальшь. Искусство начинается там, где начинается действительность! — подвел итог радин отец. — Тебя как по батюшке?

— Иванович.

— Такие вот дела, Алексей Иванович! Ты давай чай пей, после мороженого горячее полезно.

— Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Киевская!» — звучал в вагоне громкий голос машиниста.

Поезд тронулся и с шумом набирая скорость, скрылся в подземелье. В тоннеле шум усилился, стал глухим, железным, пугающим. Вагон раскачивало из стороны в стороны, дергало.

— Помню, как в шахте на вагонетке ездил! — довольно проговорил Никита Сергеевич. — Что, страшно? — ухмыляясь, спросил он у сидящего рядом Булганина. Сам же двумя руками ухватился за никелированный поручень.

— Чего страшного, — в ответ улыбался тот, — метро набирает силу! А ты, Никита, как гимнаст на брусьях! — развалившись на удобном сиденье, пошутил маршал.

— Хорошо, не сказал, как обезьяна! — подмигнул Первый Секретарь. Он был доволен подземным транспортом.

— Наше метро самое красивое! — вступила в разговор Екатерина Алексеевна Фурцева.

— И безопасное, — добавил министр путей сообщения Бещев, он тоже ехал в вагоне, сопровождая высокое начальство.

Сегодня кольцевая линия московского метро замкнулась, две ключевые станции, «Киевская» и «Краснопресненская», приняли первых пассажиров.

— Метро отныне главная городская магистраль! — продекламировал Хрущев. — С каким размахом построено! Ни очередей, ни заторов, ни дождя, ни снега, ехай, куда угодно! А красотища какая! Прям не станции, а хоромы, как в сказке про подземное царство!

В конце тридцатых не было дня, чтобы Никита Сергеевич не спускался в сырое, гнетущее подземелье, где денно и нощно, в условиях ежеминутной опасности обвала, промокая и надрываясь, многие тысячи рабочих прокладывали под городом нескончаемые тоннели, сооружали монументальные галереи будущих станций. Строительство метро было без преувеличения грандиозным. Чумазые, замерзшие, мокрые, измученные, а ведь строили, крушили под землей окаменелые породы, разбивали гигантские камни, пробиваясь из темноты на свет. Метростроевец считался почетной профессией, если не сказать героической. Художник Самохвалов создал ряд портретных серий строителей московского метро, особенно удались ему женщины, задорные, очень привлекательные, хотя и в рабочих спецовках. Одна держала отбойный молоток, другая стояла с лопатой, самая улыбчивая опиралась на здоровенную кирку. Но зато сколько жизни, сколько красоты было в точеных юных фигурах. Одну красавицу художник запечатлел после душа, по пояс обнаженной! Подобных чудо-героинь мужчинам хотелось любить. Самохвалов и Дейнека особенно постарались, восславили и спортсменов, и летчиков, и строителей, и военных, и водителей, и метростроевцев — и было за что!

Глядя в непроглядную темень вагонного окна, Никита Сергеевич радовался — в конечном счете, метро его заслуга. За строительство метрополитена Сталин наградил Хрущева орденом Ленина.

— И здесь комсомольцы показались! Молодежь — палочка-выручалочка! А где Шелепин, комсомольский вожак?

— Вон он, — показал вглубь вагона Бещев.

Шелепин услышал, что его зовет Хрущев и, как очумелый, побежал по вагону.

— Это не стадион, куды мчишь? — фыркнул Первый Секретарь.

— Звали, Никита Сергеевич?

— Говорю, без комсомола в подземке не обошлось.

— Пять тысяч комсомольцев метро строили. Сорок четыре орденоносца, — доложил Шелепин.

— Ты как энциклопедия!

— Мозги молодые, помнит, — заметил Булганин.

— А почему с нами Маленков не пошел? — разворачиваясь к Микояну, спросил Хрущев.

Анастас Иванович пожал плечами.

Поезд мчался, гудел, стучал колесами по темному тоннелю, в окнах нельзя было ничего разобрать — сплошь глухая чернота, и вдруг — вынырнул на свет.

— Станция «Киевская!» — объявил вагоновожатый.

Глазам представилась не железнодорожная платформа, а точно, как определил Никита Сергеевич, дворец: все в граните, яшме, мраморе, в золотой мозаике, даже лавочки для отдыха граждан из белоснежного мрамора — любо-дорого смотреть! Подземелье, а дышится легко, совершенно нет ощущения затхлости, сырости. Высоченные сводчатые потолки, свободные пространства, все с размахом, с величием.

— Так государство для народа старается! Народ должен ощущать себя полноценным хозяином! — шествуя по вестибюлю, вещал Никита Сергеевич.

В сопровождении министра путей сообщения гости прошли из одного конца станции в другой, совершили переход на радиальную линию, походили там, по длинному эскалатору поднялись наверх и вышли на улицу. Площадь перед станцией была оцеплена милицией. Ни одного человека сюда не пропускали.

— Куда теперь?

— Приглашаю в Министерство путей сообщения, — предложил Бещев.

— Пошли, посмотрим, как железнодорожники живут, — кивнул Хрущев.

Осмотром Министерства путей сообщения остались довольны. Под конец члены правительственной группы расселись в зале коллегии, где висела огромная карта с основными железнодорожными магистралями и городами, где уже действует метро. Бещев как раз стал об этом говорить.

— В настоящее время в Москве работает сорок станций, — докладывал министр. — В ближайшие пять лет будет построено еще восемнадцать, полным ходом идет строительство метрополитена в Ленинграде.

— Помню, с чего метро начиналось! Январь стоял, погода — дрянь, снег с дождем, слякоть! — заговорил Хрущев. — Далеко за полночь вызывают в Кремль к Сталину. Прихожу, а там уже Анастас Иванович сидит, я к нему подсел. В дверь один за другим незнакомые люди подходят. Оказались ученые, специалисты по туннелям, по шахтам, по гидравлике, их тоже среди ночи подняли и на совещание привезли. Скоро набился кабинет битком. Каганович разговор ведет, обсуждается тема подземного транспорта в столице. Специалисты поначалу перепуганные были, думали, что за ними из органов приехали, некоторые даже с узелками пришли, но когда разобрались, зачем и куда их позвали — ожили, глаза засветились, в дискуссию включились, наперебой высказываются: как строить, на какой глубине рыть, что за механизация понадобятся. Единодушно поддержали идею. А товарищ Сталин в разговоре не участвует, ходит, молча, за спинами собравшихся — туда-сюда, туда-сюда, и слушает. Часа три сидим, тему обсасываем, чай принесли, бутерброды, кто-то уже схемы чертит, кто-то приводит итоговые выкладки. Вдруг Сталин, который за спинами прохаживался, трубкой курительной о пепельницу постучал, тихо постучал, выбивая старый табак. Вмиг тишина настала. Он кашлянул — ни звука в комнате! Лица обращены к нему.

«Значит, одобряете это дело?» — спрашивает.

«Одобряем!» — отвечают.

«И я почему-то не сомневался».

Трубочку набил, спичку поднес, раскурил и, разогнав ладонью дым, продолжает:

«Считаю, что пустим метро к седьмому ноября!»

Присутствующие прямо возликовали — понял товарищ Сталин преимущества подземного транспорта! Поздравляют друг друга, и тут, один старичок, профессор, сухонький, точно божий одуванчик, спрашивает:

«Товарищ Сталин, вы не уточнили: к седьмому ноября какого года метро пустим?»

«Как какого? — удивился Сталин. — Этого года, какого еще!»

С марта 1953 года огромный сталинский кабинет занимал Георгий Максимилианович Маленков. Он не захотел ничего менять, оставил все, как при Хозяине. Разве что выбеленный потолок, освеженные блестящей полиролью дубовые панели, прикрывающие стены до половины, новые пунцово-малиновые ковры и перетянутая голубым шелком мягкая мебель сделали этот кабинет не таким мрачным, а даже как будто радостным. Огромная карта Советского Союза на одной из стен так же была только из типографии. Письменный стол, люстра, вся обстановка кабинета остались на своих местах.

— Уф! — отдувался Никита Сергеевич, притворяя за собой тяжелую маленковскую дверь. — Прямо вбежал к тебе!

— Здравствуй, дорогой Никита Сергеевич! — приподнявшись с места, приветствовал его председатель Совета министров.

— Здравствуй, Георгий Максимилианович! — в унисон ответил Хрущев.

Председатель Правительства вышел навстречу, и они обнялись.

— Скажи, Егор, почему в аванзале до сих пор висит безобразная картина с изображением царя?

— Так она здесь всегда висела, и Сталин ее не снимал, — пожал плечами Георгий Максимилианович.

И действительно, как поднимаешься по лестнице, при входе в Георгиевский зал висело огромное полотно художника Репина «Прием императором Александром III волостных старшин».

— Стыдно такую мазню на виду держать! Причем тут царь, зачем он коммунистам нужен?! — негодовал Никита Сергеевич. — Видать, потому Иосиф не снимал, что сам хотел царем заделаться! Долой ее!

— И то верно. Однажды он так и сказал: Россия страна царей. Русским людям нравится, когда во главе государства стоит один человек.

— Тоже царь выискался! А картину сними.

— Заменим, Никита, не нервничай.

— Ты это дело не оставляй, сколько людей в Кремле бывает и все на нее глазеют.

— Здесь мало кто ходит.

— Сними, брат, сними!

— Да сниму, сниму.

— В Третьяковке на ее место что-либо стоящее подбери, революционное, — советовал Никита Сергеевич.

— А давай художнику Серову закажем? — предложил Маленков.

— Чего закажем?

— К примеру полотно под названием: «Провозглашение Советской власти?»

— Лениным! — уточнил Хрущев.

— Лениным?

— Да. Провозглашение Советской власти Лениным! Здесь прямой смысл будет, а то цари у марксистов висят, стыдоба!

— Я, знаешь, так к ней привык, что хожу мимо и не замечаю! — пожал плечами Георгий Максимилианович.

— Может, прогуляемся, Егор, чего в помещении сидеть, ведь целыми днями в четырех стенах?

— Пошли, — не возражал председатель правительства. — Помнишь, как с товарищем Сталиным по Кремлю гуляли? Ну, шороху было!

— И сейчас шорох пойдет! Давай, одевайся!

Через минуту они оказались на улице. Погода выдалась солнечная.

— Куда? Направо или налево? — спросил Георгий Максимилианович.

— Пошли направо, налево коммунисту идти как-то неудобно! — пошутил Первый Секретарь.

Пара направилась в сторону Ивановской площади, миновала Царь-пушку, оставила позади Царь-колокол и неторопливо двинулась дальше.

— Давай, Егор, для людей Кремль откроем? — предложил Хрущев. — Пусть простые люди, как мы с тобой, по Кремлю разгуливают!

— Крепко! — отозвался Маленков, он даже остановился от неожиданности.

— А чего особенного? Московский Кремль, прежде всего, исторический памятник. Идем, Егор, чего встал?

— От посетителей не отобьемся, — устремляясь за спутником, возразил Маленков.

— Это будет поступок, еще какой поступок! — доказывал Никита Сергеевич. — Можно не каждый день сюда пускать, давай начнем по воскресеньям, все равно будет считаться, что Кремль открыт. Понаделаем тут разных музеев?

Маленков молчал, осмысливая хрущевское предложение.

— В Кремле есть музей-квартира основателя нашего социалистического государства Владимира Ильича Ленина, и другие музеи сделаем, и это — логично!

— Кремлевские старожилы на дыбы встанут. Ты про них, Никита, позабыл? Ворошилов с Молотовым много лет в Кремле проживают и никуда уезжать не собираются.

— Мечтают свои кремлевские квартиры прикарманить, мол, раз мы в Кремле живем, значит и квартиры нашими должны стать, так прикидывают. Хер им! Это Кремль, а не общежитие! — и Хрущев смачно сложил дулю. — Когда народ в Кремль попрет, сразу сбегут.

— Шум пойдет! — забеспокоился Георгий Максимилианович.

— Пускай шумят, пускай! Пошумят и перестанут. Сперва школьников запустим, а потом кого угодно! Детвора такой галдеж даст, голова опухнет! Ты, по сути, идею одобряешь?

— По сути, одобряю.

Хрущев был очень доволен. Он даже стал напевать себе под нос.

— Я вот что подумал, — медленно начал Георгий Максимилианович. — Как ты смотришь, чтобы Министерство внутренних дел и государственной безопасности, как раньше, надвое разделить?

— Как, как? — переспросил Никита Сергеевич. Теперь он остановился. Министерство внутренних дел и госбезопасности Хрущев считал подконтрольным исключительно себе.

— Разделим на Комитет государственной безопасности и Министерство внутренних дел. Министерству внутренних дел милицию с тюрьмами оставим, а твоего Серова сделаем председателем Комитета госбезопасности. В МВД пусть Круглов будет.

— А потянет Круглов?

— Потянет, почему нет?

— Тогда первым замом к нему Дудорова! — перехватил инициативу Никита Сергеевич.

— А к Серову Питовранова, — не уступал Георгий Максимилианович.

— Нет, Егор, серовское ведомство давай не тормошить, там все, как часовой механизм отлажено, зачем портить? А по Круглову и по разделу на две части возражений не имею.

— Так и решим. Очень уж большая власть в одном ведомстве сосредоточена.

Маленков давно добивался раздела МВД-МГБ и был очень доволен, что теперь у него появится свой силовой министр.

— Еще я вот что подумал, — после паузы продолжал Маленков. — На Ленинских горах в прошлом году особняки выстроили.

— Гостевые, на случай приема высокопоставленных делегаций, — подтвердил Никита Сергеевич.

— Давай туда жить переедем?

— Кто? — уставился на собеседника Хрущев.

— Ну, кто — мы! — ответил Маленков. — Ты, я, Микоян, Булганин, Каганович, все члены Президиума.

— А если кто-то туда ехать откажется?

— Пусть не едет. Это личное дело каждого, — оттопырил губы Маленков. — Не поедут, значит больше в резерве останется. На Воробьевых горах места красивейшие. Идею поддержишь?

Хрущев пожал плечами:

— Можно.

Маленков повеселел:

— Между домами оградки поставим, в них калиточки сделаем, будем в гости друг к другу ходить, — продолжал Георгий Максимилианович. — Значит, решено?

— Решено. А когда Кремль для посетителей откроем?

— Да хоть завтра! — махнул рукой председатель правительства.

Кротов все увереннее открывал и закрывал главную дверь Москвы, размеренным шагом приближаясь к необъятному столу. Он потихоньку привыкал к хозяйке, до мельчайших подробностей изучил ее плечи, руки, тонкие нервные пальцы, снисходительный поворот головы. Иногда у него получалось заглянуть в глубину ее зеленых, ни на кого не похожих глаз, которые обжигали и приманивали. Он все больше смотрел и все больше восхищался. Иногда ему делалось совсем не страшно подходить к ней, задавать вопросы, нравилось перекладывать перед ее лицом испещренные бесконечными текстами страницы. Из глубины бумаг Валерий извлекал на поверхность листки с пометкой «Совершенно секретно» и, зная, что подобные документы надо подавать безотлагательно, клал их сверху других. Пока начальница изучала содержание секретной бумаги, молодой человек покорно стоял в кабинете и ждал, когда она дочитает, с тем, чтобы, получив на документе резолюцию, бежать к завканцелярией.

Валерий удивлялся, почему начальник канцелярии засовывает эти важнейшие документы в самый низ стопки и никто не делает ему замечания: ведь, может, от этих сверхсекретных бумаг зависит жизнь столицы, а может, и всего государства! Когда он обмолвился об этом лысому заведующему, тот как-то глупо улыбнулся и ничего вразумительного не ответил. Откуда было знать зеленому юнцу, что это Фурцева велела Ивану Артемьевичу так делать — подкладывать в стопку с документами когда-то секретные бумаги, чтобы у нее оставалось больше времени любоваться своим ненаглядным. И что бумаги с кричащими шапками «Совершенно секретно» были давным-давно рассекречены и переданы в горком партии для ознакомления, а настоящие секретные документы доставлялись вооруженными офицерами фельдсвязи и поступали исключительно через первый отдел.

Несколько дней назад, когда Кротов протягивал секретарю горкома документы, он ненароком заглянул за неглубокий вырез платья и остолбенел от присутствия там ничем не прикрытых, манящих округлостей. Отдавая очередную бумагу, начальница наклонилась ниже обыкновенного, и его взгляду открылись они! У парня перехватило дыханье, бросило в жар, он отпрянул от стола, подальше от соблазнительной женщины.

«Что же делается?! — трясся Валерий. — Так нельзя, так не годится! Она мой руководитель!»

Точно оглушенный, Валера сидел за своим крохотным столиком у окна и бессмысленно пялился на унылый, заставленный машинами горкомовский двор. В его глазах, голове, сердце, отпечаталась жаркая прелесть ее груди.

«Как же я никогда раньше не замечал такой несказанной красоты? Какой же я идиот! Она не такая как все — она необыкновенная! Высокая, статная, страстная, не похожая на соседских девушек, ни на тех, с кем приходилось учиться!» — все они теперь стали серенькими, унылыми, никакими.

«Она совсем другая! Она, она!.. — закатывал глаза влюбленный. Как заводное, бухало в груди сердце. — Как же я теперь пойду к ней? Как же осмелюсь приблизиться? Кто я, и кто она?! Что делать? Что?!» — Ему хотелось плакать.

Валерий входил в кабинет на ватных ногах и старался держаться от стола как можно дальше. Екатерина Алексеевна не разговаривала, молча перебирала бумаги. Ее до локтей обнаженные руки, как крылья диковинной птицы, плавно кружили над огромным столом; белоснежная, с тонюсенькой золотой цепочкой шея призывала к ласкам; зовущие локоны дразнили, плавная грация плеч очаровывала; поворот головы, чуть сдвинутые брови, зеленые глаза — все это обворожительное великолепие, разрывало валеркино сердце на части, сводило с ума! Кротов перестал спать, у него пропал аппетит, он подолгу лежал с открытыми глазами, уставившись в кромешную тьму, и каждое мгновение представлял ее своей, ему мерещилось, как он целует, раздевает…

Пожилая мама стала беспокоиться за сына. Она поняла — мальчик влюбился, но не могла угадать, кто избранница, не понимала, почему сын не приводит девушку в гости.

Когда Валера зашел забрать со стола проклятые документы, нервы не выдержали и юноша, кончиками пальцев, осторожно дотронулся до ее плеч, коснулся сначала одной рукой, потом другой. Екатерина Алексеевна не шевелилась. Тогда Валерий положил на плечи горячие ладони и сжал. Ее жадные пальцы накрыли пальцы его рук, она развернулась к юноше сияющим от счастья лицом и впилась в мальчишечьи губы долгим всепроникающим поцелуем. Он крепко, изо всех сил сжимал женщину, стискивал, вырвав из пухлого кресла, так, что возлюбленная, не чувствуя опоры, отдалась этому полному безумия поцелую. Он расстегнул ее платье, нащупывая заветное сокровище, от которого до умопомрачения кружилась голова, задохнулся от счастья, и все шарил и шарил там, куда не доставало смелости заглянуть глазами. Через минуту Екатерина Алексеевна, освободилась и ласково оттолкнула Валеру.

— Не здесь, не сейчас!

Парень в одночасье поник, отступил, не зная, что ему теперь делать, что случится дальше.

— Иди, причешись! — велела Екатерина Алексеевна, приводя в порядок платье и растрепанные волосы.

— Не сердись, мой милый! — ласково улыбнулась она. — Тут не самое подходящее место для свиданий. Тебя привезут ко мне вечером!

В спецстоловой заканчивали с подачей обеда, накрывали на две персоны. На обед председателю Президиума Верховного Совета предлагался протертый фасолевый супчик, затем отварная белуга с пюре, а на закусочку салатик «Мимоза», приготовленный из печени трески, тертой картошечки и, само собою, мелко нарубленного отварного яйца. В «Мимозе» главное — помельче перетереть отварную картошечку, тщательно измельчить яйцо и не жалеть майонеза — кстати, в столовой Верховного Совета майонез готовили исключительно свой. Не обошлось во время обеда и без бутылочки «Столичной», которую, впрочем, не выпили и до половины. К водочке организовали малосольную селедочку, спрыснутую подсолнечным маслом и присыпанную зеленым лучком.

— Приподнимем! — с придыханием сказал председатель Президиума Верховного Совета Ворошилов, и потянулся в сторону гостя.

— Твое здоровье! — чокаясь, ответил Молотов.

— И твое, и твое! — затряс седой головой Климент Ефремович.

Ворошилов осторожно поднес рюмочку ко рту и одним махом опрокинул. Молотов последовал его примеру.

— Кхе! Селедочкой ее, Вячеслав Михайлович! — тыча в лоснящуюся рыбку вилкой, рекомендовал председатель Верховного Совета. Он первым подцепил аппетитный кусочек. — Жирненькая! У-у-у-у!

— Мировая! — похвалил Молотов.

Официант разложил по тарелкам воздушную «Мимозу» и удалился. Напольные часы с жужжанием пробили два.

— Ни на минуту не отступил от расписания, — отметил Вячеслав Михайлович.

После смерти Сталина он старался не нарушать режим питания, мечтая дожить до ста лет.

Нежнейшую «Мимозу», чтобы не рассыпалась, приходилось придерживать на вилке кусочком пшеничного хлебушка, зато кушалась она — превосходно!

— Обычно я диетически питаюсь, — указывая глазами на водку, объяснил Климент Ефремович. — Это с тобой, Вячеслав, рацион нарушил.

— Рюмка-другая — это не нарушение, — промакивая салфеткой рот, возразил министр иностранных дел. — Помнишь, как у Сталина пили? До зеленых чертей. Там никто о рационе не думал.

— У Сталина пока со стула не брыкнешься, тебя домой не отпустят, — закивал Ворошилов.

— Как столько спиртного в организм влезало? — передернул плечами Молотов.

Готовясь выпить следующую рюмку, Молотов положил себе очередной ломтик селедки.

— Пили тогда так, что мозги набекрень, а умудрялись ничего лишнего не ляпнуть, — продолжал вспоминать Вячеслав Михайлович.

— Да-а-а… — протянул Ворошилов и потянулся за бутылкой.

— Жданов со Щербаковым вконец спились.

— Спились, — разливая, подтвердил Климент Ефремович. — Сталину нравилось смотреть, как упиваются. Он над всеми, мягко говоря, подтрунивал.

— Издевался! — уточнил Молотов. — Когда Щербаков помер, помнишь, как сказал? «С женой захотел покувыркаться и окочурился!»

— Сталин недолго горевал, новым стал наливать.

В комнате снова появился официант, убрал тарелки из-под салата, который съели подчистую, и подал фасолевый суп.

— Жижа, а не суп! — помешивая ложкой однородное месиво из протертой фасоли, определил Вячеслав Михайлович.

— Жижа, зато полезная. Сметанки положи, — рекомендовал Ворошилов. — Только много не ложи, а то фасолевый вкус потеряешь. Пол-ложечки можно.

Вячеслав Михайлович послушно взял сметаны.

— Как Полина Семеновна?

— В себя приходит. Она, словно зверь подстреленный, на каждый шорох озирается, всякого человека разглядывает. Страшные вещи, Клим, рассказала, что в тюрьмах творится.

— Да-а-а! — передернул плечами Ворошилов. — Передай ей мой поклон.

— Передам, — пообещал Молотов. — Все могут переломать в человеке — руки, ноги, голову, а вот душу не переломают, не исковеркают. Душа, она точно святая.

Климент Ефремович доел суп, утер рот и отставил тарелку в сторону.

— Ты что не ешь? — глядя на гостя, спросил он.

— Не могу твою похлебку хлебать, не обижайся, не суп, у тебя, а бурда!

— Не ешь, я не заставляю.

Председатель Верховного Совета нажал на кнопку звонка. Официант с перекинутой через руку белоснежной салфеткой, появился тотчас.

— Подавайте второе!

На столе появилась фарфоровая посудина с отварной белугой. Официант стал любовно раскладывать рыбу по тарелкам. В другой фарфоровой емкости находилось картофельное пюре.

— Мне пюре не клади! — предупредил Молотов.

— А мне побольше, — пожелал Ворошилов. — Еще можно, вот так! — подсказывал он.

Когда официант в очередной раз вышел, хозяин снова разлил, и они опять выпили.

— У Никиты, — начал Молотов, — в следующем месяце юбилей.

— Знаю, семнадцатого апреля.

— Шестьдесят лет исполняется, — министр иностранных дел со значением взглянул на товарища. — Будет правильно особо отметить его заслуги. Думаю, надо присвоить Никите высшую награду Родины — звание Героя Социалистического Труда.

Председатель Президиума Верховного Совета с полминуты сидел не шевелясь. Бок о бок с Молотовым они прожили самые гремучие годы, не ожидая от жизни ничего хорошего, выучили друг друга наизусть.

— Я не возражаю, — наконец отозвался Климент Ефремович.

Хотя Ворошилов и произнес это с привычной интонацией, однако он все еще прощупывал посетителя. Почему Никите героя? Почему с этим пришел Молотов?

— Не зазнается наш Никита Сергеевич?

— Надо ему звезду, Клим, надо! Получив от нас звезду, Хрущев ручным сделается, он благодарный, — изложил свое видение Вячеслав Михайлович.

— Хотелось бы верить, а то Никита порыкивать стал. Закреплять авторитет надо делами, а не криком. Ходит, рассуждает на разные темы и пробует командовать.

— Главное, чтоб он нас с тобой держался, — потрясал вилкой Молотов.

— Мне казалось, что вы с Кагановичем Никиту недолюбливаете.

— Разногласия, конечно, имеются, но в целом Никита не б…дь и не пакостник. А вот с Маленковым мы поспешили, уверен, что поспешили. Когда обсуждали германский вопрос, мне это окончательно ясно стало, — высказался Вячеслав Михайлович.

— С Маленковым не мы поспешили, — отозвался Климент Ефремович. — Берия так решил. Тогда, если не забыл, он приказывал. Они с Маленковым, как два неразлучника, друг без друга никуда, и Хрущев на полусогнутых рядом.

— Было!

— Когда Сталин без сознания валялся, Егор пальцем не шевельнул, а ведь его слово после сталинского стояло!

— Сговорились, — протянул Молотов.

— Сговорились, не иначе. Другое дело, что этот сговор оказался всем на руку. Сталин каждого истрепал, только и ждали: что будет, что будет? Никто от сталинского коварства застрахован не был, даже Берия с Маленковым.

— Безусловно, сговор, если не сказать крепче!

— И все промолчали, даже обрадовались.

— Маленков председателем Совета министров оказался, потому как для Берии был свой.

— И нам место оставили, что греха таить! — высказался Ворошилов.

— Маленкову свезло, что вслед за Сталиным, Лаврентия на тот свет сплавил, от удавки освободился.

— Теперь Маленков на себя одеяло тянет.

— Это и не нравится, не советуется, все сам да сам.

— А чем Хрущев лучше? — спросил Климент Ефремович.

— Лучше, потому что нету маленковских амбиций, и здесь, — Молотов постучал по лбу, — соображалка простецкая, а не заумные мыслищи, как у Егора.

— Кто его знает! — покачал головой Ворошилов. — Я бы про Хрущева выводы делать не торопился. Давай-ка, брат, еще по одной, а то вкус водки позабыл.

— Наливай!

— А как Маленков на хрущевскую звезду отреагирует? Уж точно не обрадуется?

— А что тебе Маленков? Мы с тобой за, Каганович с нами, Суслов, Первухин, Поспелов, Сабуров и Шверник, проголосуют, как мы, а Булганин, Фурцева и Микоян будут за своего кумира Никиту Сергеевича. Вот тебе весь расклад. Значит, и у товарища Маленкова должна появиться радость за нового героя.

— Радость у Никиты будет несказанная! — улыбнулся Климент Ефремович. — Звезда для него — фанфары! Он на седьмое небо взлетит. Давай вместе к нему поедем, о решении сообщим, — попросил Ворошилов.

— Давай, — согласился Молотов.

— Только Кагановича не бери, он все испортит.

— Договорились, вдвоем поедем.

— Никита Сергеевич молодой, он точно нас переживет. Может, и вспомнит когда-нибудь это событие, как мы первые ему весть о Звезде Героя принесли.

— Я умирать не собираюсь и в холуях у Хрущева разгуливать не намерен, — огрызнулся Молотов.

— Не кипятись, Вячеслав! — миролюбиво успокоил Ворошилов. — Ты же сам ко мне с этим делом пришел, чего хорохоришься?

В Большом театре открылся Съезд Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза молодежи. Комсомол. Коммунистический союз молодежи. Авангард советских юношей и девушек. Опора родной Коммунистической партии. Многие задавались вопросом, почему юноши и девушки борются за социализм, за успехи советской экономики, науки, искусства? Не формально борются, за совесть? Откуда у них возникло такое неистовое желание? Ответ прост — забота о молодежи партии, забота правительства.

После Великого Октября — победы в России Социалистической революции, молодое Советское государство поставило четкую задачу — взять воспитание подрастающего поколения в свои руки. И взяли. С детских лет начали растить социалистическую смену. Основатель Коммунистической партии и Советского государства Владимир Ильич Ленин не раз говорил о значении детского и подросткового воспитания, и продолжатель его великого дела товарищ Сталин ни на минуту не забывал про молодежь. В конце концов, товарищ Сталин сделался лучшим другом детей, вожаком пионерии и комсомольцем номер один.

Семья, разумеется, ячейка общества, но на семье дело не замыкается, любовь к папе и маме — замечательная любовь, но любовь к Родине, к Отечеству — превыше! Граждане социалистического общества — полноправные хозяева страны. В СССР люди равны, здесь все общее: фабрики, заводы, магазины, все без исключения! Кровопивцев, собственников-эксплуататоров, «хозяев» здесь нет. Каждому человеку открыта дорога в школу, в институт, только учись, овладевай знаниями, а страна решит, где лучше твои знания применить. Всякому подберут работу, обеспечат жильем, питанием, да всем, что необходимо для полноценной жизни, только старайся, умножай социалистические богатства! Центральным лозунгом стали слова: «Все на благо человека, все во имя человека!» А значит, без должного воспитания молодежи не обойтись.

Нельзя допустить, чтобы вырос подросток обывателем, мещанином, лоботрясом, бездельником, превратился в завистливого собственника и эгоиста. Надо, чтобы каждый добросовестно исполнял порученное дело, не схалтурил, не предал, не дрогнул, наткнувшись на врага. На цельных, преданных партии гражданах должно быть замешано советское общество. Гражданина следует поставить на истинный путь, просветить, образумить, а мозги, голова, так сказать, закладывается с малолетства. Отдел агитации и пропаганды Центрального Комитета разработал методические указания, дал исчерпывающие установки, и разъяснительная работа развернулось. Денег на воспитание не жалели. Первоклассник становился октябренком, учился вместе с такими же улыбчивыми малышами ходить с барабанным боем под красным знаменем. Детям прививалось чувство коллективизма, взаимовыручки. С малых лет старшие начинали объяснять младшим, что такое справедливость, равенство, братство, любовь к милой Родине. Октябренок носил на груди пятиконечную красную звездочку — с портретом юнца-Ленина. Детей постарше принимали в пионеры, с гордостью повязывали на шею кранные галстуки, пионерский галстук — кусочек алого, как кровь, победоносного знамени Революции. Пионерские дружины превращались в трудовые отряды, их отправляли на уборку овощей, фруктов, они помогали взрослым приводить в порядок улицы, пионеры с отеческим вниманием следили за малышами, заботились о стариках, маршировали на школьных стадионах, ставили спортивные рекорды — ведь кто знает, может когда-нибудь молодому бойцу придется противостоять коварному врагу.

Со временем пионеры превращались в комсомольцев, а комсомолец — это уже цельная фигура, шпану и двоечников в комсомол не берут.

За городом, рядом с лесом, на берегу реки или у берега теплого моря строились пионерские лагеря, детские санатории, чтобы и в каникулы ребенок не был брошен на произвол судьбы, даже в свободное от учебы время находился под присмотром, чтобы рядом стоял старший товарищ — воспитатель, наставник, вожатый, чтобы правильная росла молодежь, политически зрелая. Комсомолу в этом важном деле отводилась особая роль. Ведь комсомольцы — это не беззаботные подростки, это сознательные юноши и девушки, окрыленные идеями коммунизма. Если, как писал классик марксизма, «семья — ячейка общества», то комсомол — ее душа!

В зале комсомольского съезда гремела песня Марка Фрадкина на стихи Евгения Долматовского. Делегаты встали и пели в голос, пели горячо, со слезами на глазах. Подпевал ребятам и девчатам Первый Секретарь Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза Никита Сергеевич Хрущев.

— Все во имя человека, все на благо человека! — звучал с трибуны его зычный голос.

— Если за человеком не ухаживать, как, например, нерадивый садовник не ухаживает за садом, — начал свое выступление на съезде комсомола Хрущев, — то и хорошее дерево начнет чахнуть, вырождаться. Так и человек — если за ним не ухаживать, не следить, не работать с ним, не воспитывать, то и он может отбиться от своих, испортиться, запаршиветь, и его можно будет безвозвратно потерять. А упустить молодежь всего страшнее. С подрастающим поколением надо усердно работать, ведь старикам никакие курсы не помогут сделаться лучше. Если у парня к семнадцати годам нету партийности, нету идейности, значит, уже не будет. Как говорят, школа дает знания, а ума не прибавляет. Наша задача — сделать так, чтобы в сердце молодежи звучала симфония социализма, вспыхивала неукротимым огнем! Наши наследники должны с молоком матери впитывать любовь к партии, к идеям социализма! А Родина, родная Коммунистическая партия взамен дадут все!

Алексей Аджубей тоже сидел на съезде, он присутствовал здесь в качестве собственного корреспондента «Комсомольской правды». Его, еще вчера неприметного журналиста, узнавали, с ним начинали здороваться, ведь поговаривали, что скоро он станет хрущевским зятем. В ответ Алексей Иванович дружелюбно улыбался, доброжелательно отвечал на рукопожатия. В буфете к нему подошел заведующий Отделом ЦК по агитации и пропаганде, главный редактор газеты «Правда» Дмитрий Федорович Шепилов, пожал руку.

— Завтра зайди! — сказал он.

Шепилов ушел, а его место заняли директор ТАСС Мохов и секретарь Московского горкома комсомола Кочемасов. Поговорив с этими большими людьми, Алексей Иванович подтянулся и стал уже не так подобострастно кивать в ответ, понимая, что и он теперь кое-что значит.

Большая проблема была поселить Марфу в Коломне. Несмотря на то, что освободившиеся по реабилитации люди стали возвращаться из лагерей и ссылок, отношение к ним в органах внутренних дел менялось плохо — преступник и есть преступник.

— Почему здесь? На каком основании?! — грубо спрашивал младший оперуполномоченный, командующий пропиской. — Где направление на работу?

— Сегодня освобожденные, а завтра снова в тюрьму! — рычал начальник Коломенской милиции. Но кое-как, через его родную мать, тайную прихожанку отца Василия, уговорили не препятствовать Марфе в проживании в городе. Загвоздка была в паспорте, который обязывали получить.

Паспорта людям впихивали насильно. От паспортов народ бежал, как от огня. Ведь, собственно, зачем понадобился в Советском Союзе паспорт? Вовсе не затем, чтобы удостоверить чью-то личность, и не для того чтобы ехать за границу, а затем, чтобы еще крепче держать человека на аркане, так сказать, прибить, приварить к конкретному месту, исключая всякую возможность самодеятельности.

С 20-х годов люди свободно разъезжали по стране: взял справку с места жительства или работы — и езжай на все четыре стороны! Справка удостоверяла личность, по справке можно было купить билет на поезд, на пароход, перебраться в другой район, город, поступить в учебное заведение, устроиться на работу. Справка отвечала на любые вопросы, и получить ее не составляло труда, всегда можно найти подход к председателю сельсовета, домоуправу или кадровику на предприятии — распил бутылочку и — поезжай куда хошь! Уедешь проведать двоюродного братишку, застрянешь на месяцок-другой и — ничего! А если и вовсе не воротишься — никакого казуса не случится, обустраивайся на новом месте. По подобным нехитрым документам можно было прекрасно существовать. Именно в них, в этих неказистых бумажках, иногда не имеющих печати, и заключался подвох: ведь людей надо учитывать, человек должен находиться на отведенном ему месте: а тут — как попало документы раздают! Вот и стали вводить паспорта. Гражданин, получивший паспорт, уже не мог воспользоваться примитивной справкой, никто ответственность на себя за такую бумажку не брал, а если без надлежащего документа утопаешь — считай, преступление свершилось, ведь в паспорте совершенно четко обозначено место твоего пребывания — штемпель несмываемыми синими чернилами определял территорию человеческой принадлежности.

Всем в СССР командовала прописка. Паспортный стол, ее оформлявший, вел учет работоспособных мужчин, женщин, инвалидов, пенсионеров, детей, подростков, учитывал состав семьи, жилплощадь, военнообязанных. Паспорт содержал сведения о судимостях; взглянул кадровик в документ и понял — этот сидел, и покачал головой, ему на ответственную работу идти не положено: «Ненадежного человека в начальники не берем!» Каких только секретов не приоткрывал прописной учет.

За нарушение паспортного режима, за самовольное отлучение из родимой местности, равно как и за прогул работы, грозила тюрьма. Поэтому тихо сидел в коммуналке рабочий, затаился в покосившейся избушке пропитой озлобленный крестьянин, крестьянам же многострадальным, с паспортом или без паспорта, дороги из деревни не было. В селе о паспортах и не помышляли, потому как деревня, словно капкан, попал туда — значит сиди вечно! И не надо было в деревне держать свору соглядатаев: засыпая, ты что-то себе надумал, а проснулся — и уже вся деревня об этом знает! — а значит, никакого секрета от милиции в сельской местности не получалось. Так на кой черт бумагу марать? Пусть живут в деревнях, как всегда жили, согласно переписи, а значит, никуда с родимого места не денутся! Собственный дом и жена с детишками служили крестьянину надежным якорем. Вот и не рыпались. Лишь молодые люди, отслужив армию, кто показал себя там с лучшей стороны, получали возможность уехать в город учиться, а после следовали согласно распределению. Так попадали крестьянские дети в большие и малые города. Лишь этим путем возможно было улизнуть на волю.

От паспорта Марфе удалось отделаться, младший оперуполномоченный сам пришел посмотреть на инвалида, думал, обманывают, но как увидел лежащую на сундучке хлипкую старушку с невидящими глазами, причмокнул сочувственно языком, обронив:

— На такую и чернил жалко!

Сергей Хрущев наконец-то попал на предприятие ракетного конструктора Челомея. Владимир Николаевич принял Хрущева-младшего в рабочем кабинете: спросил об учебе, поинтересовался, кто читал ему лекции, какие предметы даются легче? Ответами остался доволен, популярно рассказал о ракетостроении, коснулся будущего космических кораблей, потом позвал зама и отправил с Сергеем на экскурсию, велел показать все «от А до Я», от помещений конструкторов-чертежников, лабораторий по изготовлению моделей, до испытательных стендов и заводских цехов. Экскурсия заняла почти четыре часа. Оказавшись дома, Сергей рухнул на диван, после болезни он был еще слаб, но впечатления его переполняли, и главное, Челомей позволил бывать в КБ. Наконец-то жизнь начала обретать смысл!

— Ты почему не ел? — нахмурилась Нина Петровна, она, как и отец, переживала, что сын бледный и худой.

— Я, мам, теперь самый счастливый, я у Челомея был!

Мать покачала головой:

— Не будешь есть, Челомей тебя не возьмет. Давай борща дам?

— Год на дворе 1954, а мы все строить учимся! Кто на стройках работает, кто руководит, непонятно?! В Черемушки приехал, хожу, хоть бы один человек подошел, поинтересоваться: что вы тут делаете? Рабочие сами по себе ходят, старших нет, люди слоняются с отсутствующим видом, у них все валится из рук — не рабочие, а пустое место! Кто эти рабочие, кто их на работу взял? Если у человека есть строительное образование, это еще не значит, что он строитель!

На Старой площади Хрущев собрал ответственных за строительство в Москве.

— Я знал архитекторов, которые ничего не строили, а только статьи в журналы пописывали, а назывались — архитекторы! И металлургов знал, которые ни одного грамма металла не выплавили, а имеют высшее металлургическое образование! Начальники строек должны быть эрудированные, грамотные, должны четко кадры оценивать, должны любому характеристику дать, а характеристика это вот что: образование такое-то, начал строительную практику тогда-то, построил такие-то и такие-то сооружения, такие-то удачные, а такие-то неудачные, и вывод — соответствует человек своему назначению или человек слабый. Вот вам характеристика! Товарищ Промыслов, встаньте! Ответьте, как вы подбираете людей и что вы о них знаете?

Начальник Главмосстроя поднялся с места.

— Подбираю по документам, потом знакомимся. Некоторых знаю хорошо и характеристику могу дать, но не смогу назвать их прошлого.

— Если девушка выбирает себе жениха, она говорит — вот мой красавец! Ну, это и понятно, эстетическое чувство, а вы толком ничего сказать не можете! Кто у вас лучший работник?

— Кукин хороший, Топорков, Привальный… — Промыслов замялся.

— Получается, что только трое из сорока тысяч у вас специалисты! — проговорил Хрущев. — Если вы хороший начальник, фамилии должны от зубов отскакивать. Бывает, отдельный работник так работает, что яркой звездой горит! Я вас должен разбудить, а вы мне с закрытыми глазами должны рассказать о лучших людях!

— Я не могу говорить голословно.

— Я не прошу голословно. Голословно говорят или никчемные люди, или незнающие! Вопрос в другом: почему плохо строим? Если будем продолжать в том же духе, никакой программы не выполним, а людям жилье нужно, им жить негде, понимаете?! — Никита Сергеевич с ожесточением хлопнул по трибуне. — А мы все болтаем, все раскачиваемся! Постойте перед всеми, покраснейте, это для устыжения вас и других. Я все же думаю, что совесть у вас не потеряна.

Какие я сделал выводы после поездки по городу? Наш главный враг — расхлябанность. Может, другой раз недостает на стройке цемента, могут быть перебои с транспортом, со щебенкой. Если настоящий строитель, он день потерял, зато с большей энергией работает на следующий день, стараясь наверстать упущенное и поставленную задачу решить, а размазня, тот так: цемента нет, он сейчас же запишет в книжечку час, число, буквально все запишет. «Это мне после оправданием будет», — так размазня рассуждает. Придет время, когда надо отчитываться за проделанную работу, он достает свою книжечку: «Вы мне говорите, что я в срок не выстроил?» А дальше перечисляет — такого числа задержали цемент, он с радостью говорит — «задержали», такого-то — кирпич, и дальше пальцы загибает. Никчемные люди с самого начала собирают материал для оправдания. Это барахлистый народ — с ними нам не по пути, их бить надо, а не на стройке держать! К несчастью, такие люди есть! — заключил Хрущев. — Я, конечно, много говорю, но, если начал говорить, то дайте душу отвести!

Проехал я по Воробьевым горам. Красивейшие места! Это в перспективе по красоте будет лучшая улица многих городов, потому что выгодный рельеф, вид на Москву-реку, а там по всей дороге свалку устроили! Вдоль трассы тянут водопровод, глубокую канаву разрыли, а трубы водопроводной, чтобы в яму положить нет. Ищем, отвечают! Вы меня, конечно, извините, но разве так ведутся работы?! Я просто удивляюсь! Если хозяйка готовится сделать в доме побелку, она первым делом купит мел, щетку, подготовит для этого горшок, а потом начнет белить. У хозяйки будет все под руками. Почему же мы не проявим ум, который проявляет любая хозяйка в своей квартире? А у нас разроют яму, а потом говорят — трубы нет. Я поражаюсь! Прежде чем выкопать траншею, нужно трубу подготовить. Выкопали — сейчас же опусти туда трубу, засыпь, заровняй и тогда про вас всякий скажет — хозяева! Что в моей логике особенного, какое тут проявление особого ума? Да вроде никакого, ответите вы. Так почему же на московских стройках как попало происходит?! Никакой хитрости нет, требуется лишь самая простая работа опытного человека, любящего свое дело. А у нас накопают ям, люди спотыкаются! Кто из вас только не ездит по этому участку по три раза на дню, а кто внимание на беспорядок обратил? Никто. А почему? Потому что не привыкли к порядку! Посреди улицы уже два года лежит кузов автомашины. Это все там же, на Воробьевых горах. До какого времени он будет лежать?! Надо прихорашивать город, чтобы приятно было человеку, чтобы он чувствовал родное. Строители навезли кучи песка, везде этот песок высыпан, для какой надобности столько, зачем? Ветер поднялся, прохожие идут, глаза засоряет. Бес-хо-зяй-ствен-ность!

Земляные работы ведутся штыковой лопатой, как при Иване Грозном, такая «механизация» доползла и до наших дней. Стыдно, товарищи! Наведите порядок, проявите инициативу, не ждите меня, решайте сами, а вы все равно ждете, чтобы я приехал и сказал, как делать. Вы словно с луны свалились — ни одного самостоятельного решения без подсказки! Вам, наверное, нужно, чтоб я к вам домой пришел и сказал, что настало время уборную прибрать, а ведь это и так каждому понятно. Нерадивых будем наказывать!

— Правильно! — поддержала Фурцева.

Никита Сергеевич слегка ей кивнул.

— Задача перед вами поставлена четкая — быстрое жилищное строительство. Быс-тро-е! Всем известно, чтобы построить новый дом надо год на его проектирование потратить, ну, если очень постараться, полгода. А давайте присмотримся, что у нас, мало было хороших домов? Не мало! Надо пересмотреть эти дома и сказать, что на такой-то улице стоит хороший дом, он хорошо продуман, хорошо спланирован и хорошо оформлен. Так давайте выстроим еще такой же, или десять подобных домов, или двадцать, что тут плохого?! Хороший повторенный дом не ухудшает общего ансамбля города! Давайте эту работу сделаем! Нам надо не только быстро, но и экономно строить и не менее экономно проектировать. Повтор существующего проекта — это дельный выход. И еще важный вопрос по архитектуре. Зачем вы проектируете многокомнатные квартиры, куда впоследствии селят не одну семью, а в каждую комнату втыкают по семье? Это что, новые коммуналки? Разве мыслимо в наше время трем-четырем хозяйкам на одной кухне управляться?! Коммуналки свое отжили, возврата к ним нет! — прокричал Хрущев.

— Теперь о качестве. Сам Бог дал нам такой замечательный пластичный материал, каким является глина. Мы брали этот замечательный по своей пластичности материал — глину, и из этой глины делали очень уродливые кирпичи, а из этих уродливых кирпичей делали не менее уродливую стену. Последнее время я на одни кривые стены натыкаюсь. Давайте делать замечательные кирпичи, ровненькие, гладенькие! Что может быть лучше стены из хороших кирпичей с четкой расшивкой? Не понимаю, почему такой ужас происходит?! Смотрю на вас — и такое впечатление, что вы тоже не понимаете, тоже согласны со мной, а стены между тем кривые и темпы строительства хромают на обе ноги!

— Мы стараемся темпы увеличивать, но не всегда получается, — подала реплику Фурцева.

— Вам темпы нужно увеличивать за счет увеличения скорости вращения вокруг своей оси! — отрезал Хрущев. — И ремонт дорог должен стоять на более высоком уровне. Не дороги у нас, а колдобина на колдобине!

— У нас большая нехватка стройматериалов и рабочих рук, катастрофическая текучесть, поэтому отстаем, — вступился в защиту начальника Главмосстроя председатель Мосгорисполкома Яснов.

— Что вы имеете в виду своей речью, улучшить работу или оправдать бездеятельность? — нервно отреагировал Никита Сергеевич. — Чего у нас нет и какие трудности, мы и так знаем. Пусть Промыслов скажет о том, что он лично делает, чтобы улучшить положение! От установленного плана на сколько отстаем?

— На треть.

— Получается, здорово отстаем. Что будем делать, свои квартиры очередникам отдавать?! С кого первого начнем? — Никита Сергеевич повернулся к залу боком, из окна слепило солнце, оно как раз попадало ему на лицо, на глаза.

Екатерина Алексеевна поднялась с места и начала задергивать штору. В помощь ей тут же бросились ближайшие мужчины.

— Спасибо! — перестав жмурится, поблагодарил Хрущев. — Товарищ Промыслов за строительство в городе ответственный, значит, с него спрос! Боюсь, что и уважаемый товарищ Яснов может без квартиры остаться и, вероятно, без работы.

Яснов побледнел.

— Хватит раскачиваться! Показали мне новый дом. Я чуть со стыда не сгорел. Вы не строите, вы безобразите жилье! Отделка квартир такая, что надо все сломать и заново делать! Оконные переплеты — дрянь! Двери ужасные. Почему? Лес не годится, сушить не можем. За столько лет сушить не научились, вот дерево и бунтует. Говорят, что хорошо сушат лес током высокой частоты, и быстро сушат. Почему не делаем? Вам что, кривые двери нравятся? Стройка — это не бег на месте! Стройка — это хорошо продуманный, хорошо организованный и хорошо отлаженный процесс, где никто не киснет, не слоняется! — выкрикивал Никита Сергеевич. — На стройплощадках, грязь, извиняюсь, да срач. Где предусмотрены места под детские площадки? Нету мест. О чем думаете?! Я с Фурцевой пробежался туда-сюда, через забор заглянул, — а за забором огромная мусорная свалка, мусорную свалку велел разгрести, и нашлось место для детской площадки! Это потому, что человек искал, а не истукан. Для вас в первую очередь говорю, товарищ Яснов!

— Вы, Никита Сергеевич, про сроки говорите, назначаете сроки, а потом их сокращаете, — раздался голос из второго ряда, — как успевать?

— Не я увеличиваю, жизнь требует! А вы оправдания ищете. У вас сплошная говорильня! Говорят, из торфа можно сделать сливочное масло, но только, говорят, никто еще не сделал, а если и сделает, то мы пожелаем автору довольствоваться таким маслом, а сами на коровьем маслице проживем. Поэтому говорить попусту не надо, работать надо!

Радостью человека является не только наличие хлеба и мяса, но и хорошее жилье, даже в первую очередь хорошее жилье. Мы, товарищи строители, будем вас долбить до тех пор, пока не выдолбим! И еще у меня к вам вопрос: где участвует железобетон? Где железобетонные каркасы для домов? Я в конце прошлого года вопрос ребром ставил! Я имею данные, что железобетонные заводы работают на тридцать процентов мощности. Надо выжать из техники все возможное! Мы за красотами не гонимся, нам важно из землянок и бараков выбраться. Давайте делать из стеновых панелей. Отлили — и собирай, как конструктор! Сколько мы таких домов за год соберем? Будем строить быстро — получится каждой семье по квартире! Применяйте передвижную металлическую опалубку, после снятия бетон можно не обрабатывать, а сразу красить. Вот вам скорость.

Какое почетное звание — строитель! Какую радость он дарит людям! И что вы думаете, мне, первому секретарю ЦК, приятно вас гонять? Никуда это не годится! Куда ни сунусь, везде одно расстройство. Вот, к примеру, подвоз стройматериалов. Грузовики тыркаются на дороге, разъехаться не могут, тут затык, там затык — и движение встало, целый проспект парализован. Здесь, конечно, не только водители грузовиков виноваты, организация работ в первую очередь подвела. Во всем нужен порядок и надо строго спрашивать. У меня на фронте был такой случай, иду по улице, а на перекресток машина вылетает, не обращая внимания на регулировщика, регулировщик свистит, а машины след простыл. Я интересуюсь, чья машина? Генерал-лейтенанта Шатилова, отвечают. Я предложил шофера отправить в штрафную роту, и после этого подобных случаев больше не повторялось. Каждый шофер считает раз он возит руководство, ему все дозволено. А недавно с колоссальной скоростью передо мной промчалась другая машина. Оказалось, что эта машина начальника автоинспекции. Я сразу понял, что машина начальства. Теперь ни лихача этого нет, и начальник Госавтоинспекции новый. Примем строгие меры — будет налажен порядок!

Известие это обрушилось как гром средь ясного неба. Хрущевы только вернулись из МХАТа, где смотрели «Бесприданницу». Тамара Зяблова сыграла несчастную девушку, особенно хорошо получилось, как она бросила в отчима мокрую тряпку. Никита Сергеевич от души смеялся. Приехали домой, и тут эта неприятная новость.

— Найти и голову оторвать! — кричал Первый Секретарь. — Советский посол к врагу убег! Разыскать! Немедленно разыскать! Какой позор, какой срам! Где вы этого вшивого посла отыскали?

— Не посол он, Никита Сергеевич, сотрудник посольства, шифровальщик.

— Час от часу не легче! Он, гад, все наши тайны врагу сдаст! Найти! Схватить!

— Найдем! — обещал председатель Комитета госбезопасности.

Шифровальщик советского посольства в Австралии, человек, который имел доступ к множеству шифров, тот, кто прочел сотни документов, являющихся государственной тайной, прихватив жену, удрал к американцам.

— Выродок! — Хрущев схватился за сердце. — За что мне такое испытание, за что?! — и с несчастным видом опустился в кресло.

— Вам плохо?! — подскочил к шефу Серов.

— Накапай мне, Ваня, сердечных капель, там пузырек за шторой. Поищи.

— Тридцать капель?

— Лей больше! — стонал Никита Сергеевич.

— Сорок накапал, — генерал-полковник протянул стакан с валерьяновым настоем.

Хрущев проглотил лекарство.

— Вот бы когда лаборатория пригодилась, — вздохнул генерал-полковник.

— Какая лаборатория?

— С ядами, — пояснил Иван Александрович. — Трунов всю жизнь прятаться не будет, объявится где-нибудь в Америке, начнет по городам ездить, гадкие интервью давать, руки жать. Тут бы ему руку и протянули. День-другой, и не стало б паразита!

— Ты что, Ваня, несознательный? Яды мы больше не делаем! — напрягся Хрущев.

— Ну не поездом же его переезжать, а траванули бы красиво!

— Ты, б…дь, про яды забудь!

Серов спрятал глаза. Никита Сергеевич продолжал держаться за сердце.

— Трунов, паскуда, сам измучается, сопьется или от инфаркта сдохнет! Думаешь, ему там хорошо будет, за границей? Хер! Он продукт социалистический. Бабу ему подсунь, жена, небось, у него страшная, как гиппопотам, пусть молодуха его с ума сведет, деньги высосет и на стакан посадит!

— Какую-нибудь польку, — понятливо закивал Серов.

— Во, во, польку! А ты — яды! Налей-ка еще водички, а то одно лекарство во рту.

Иван Александрович снова потянулся к графину.

— Весь МИД, Ваня, прошерсти, все посольства перелопать, на прослушку каждый кабинет поставь, чтобы повсюду глаза и уши, глаза и уши! — лютовал Хрущев. — До чего докатились, дипработники бегут! А этот еще и жену прихватил, значит, давно готовился. Чего он, собака, им только не наболтает! Ох, горе мне, горе!

Никита Сергеевич взял стакан.

— Чего так мало воды налил, жалеешь? — Он подошел к столику с графином, наполнил стакан, глотнул и громко стал полоскать рот. Наконец проглотил воду.

— Ну, вкус! Никак от него не отделаюсь.

— Не переживайте, Никита Сергеевич, шифровальщика кокнем.

— Падаль, Ваня, кругом падаль!

— Не хочу вас дополнительно расстраивать, но сказать обязан, — председатель КГБ, понизил голос. — Некоторые члены Президиума о вас совсем не лестно отзываются, чего бы ни задумали!

— Очень ты впечатлительный, — все еще держась за сердце, отозвался Хрущев. — У тебя, Ваня, голова на плечах должна быть, а в ней трезвый ум, а не впечатления.

— За вас беспокоюсь. Поражаюсь, до чего вас не любят.

— Любят меня! — с благолепной улыбкой промолвил Никита Сергеевич.

— Шутите! Молотов с Кагановичем три шкуры с вас содрать готовы, и Маленков туда же!

— Лю-бят! — пропел Никита Сергеевич. — Вот посмотришь, как послезавтра с днем рождения придут поздравлять, чисто ангелы!

— Лицемерие это!

— Сегодня, Ванечка, я их самый дорогой человек, потому как они не разобрались — плохой я или хороший. А раз не разобрались, куда меня отнести, значит, неясно, что со мной делать, — кашу вместе есть или дубиной бить. Вот и получается, что приходится меня любить! Бывает, и ругнут в сердцах, что ж тут такого? Я иногда и сам срываюсь.

— Скажете тоже!

— Ответь-ка, как поживает арестант Абакумов?

— Недавно устроил скандал, что его выводят на прогулку с уголовниками.

— Эту сволочь вообще на прогулку не выводите, пусть в камере пердит! Сколько, гад, людей прибил. Он и на меня показания выбивал, и жену моего Леонида с кулаками допрашивал. Пусть задохнется там! А Судоплатов как?

— Тот кается, говорит, выполнял приказ.

— Хорошенькие приказы — убивать! — отозвался Хрущев.

— Но ведь бывают такие приказы, сами знаете!

— Одно дело врага бить, а другое дело — своих. А эти такие приказы с удовольствием выполняли, со старанием. И даже когда смертную казнь отменили, Абакумов своей властью людей казнил. Разве не было так?

— Было.

— Пусть ответит! Тут вину ни на кого не спихнет. Как мы, Ваня, с убийцами поступаем?

— Убийц расстреливаем.

— Так чего с Абакумовым тянешь?

— Бумаги надлежащей нет.

— Судебного приговора, что ли?

— Его.

— Будет. Ты Абакумову высшую меру проси. Понял?

— Понял. — Серов потупился. — Он в показаниях и про меня наплел, что и я в операциях по уничтожению людей участвовал, что ничем от него не отличаюсь.

— Выходит, ничем, — мрачно изрек Хрущев.

Председатель КГБ понурил голову:

— Всякое было, не отрицаю. Еще, показывает, что я ценности из Германии самолетами вывозил, и перечисляет, что именно.

Первый Секретарь пристально смотрел на подчиненного.

— Брал?

— Так оно ж не мне шло! — оправдывался генерал. — «Грюндиг», центр музыкальный, себе оставил, так разве это преступленье? А все остальное раздал. Товарищ Жуков много чего заказывал, он тогда был мое прямое начальство.

— Кривое начальство! — передразнил Хрущев, имея в виду, что Серов, хотя и являлся после разгрома Германии жуковским заместителем по вопросам госбезопасности, замыкался на Берию.

— Для товарища Маленкова возил, у него жена очень требовательная, и для дочки его тоже, — объяснял Серов. — Для Берии, само собою. Шубы, картины, мебель всякую, посуду. Для Василия Иосифовича двенадцать легковых машин вывез и барахла воз. Что приказывали, то и вез. И драгоценности были, я вам как на духу рассказываю. Даже товарищу Булганину перепало, — потупил глаза генерал. — А как я мог по-другому? Не мог!

— Сейчас речь не о тебе, утри сопли! Делай с Абакумовым, что положено. Писульки его потеряешь или скажешь, что мне передал, а сам уничтожь.

— Спасибо, Никита Сергеевич! — запричитал Иван Александрович и тихо добавил. — Если прочтут абакумовский пасквиль, мне конец!

— Плюнь, говорю! Я сказал, что делать, вот и делай!

Серов готов был встать перед первым секретарем на колени — ведь, по существу, он его выгораживал.

— А шифровальщика беглого чтоб прибил!

— Красиво сделаем, только не торопите, — пообещал генерал-полковник. — Может, Судоплатова отпустим? Он по таким делам мастер.

— Других найди, бериевских подручных не трожь.

Хрущев пересел на диван.

— Что, Ваня, на международной арене какие известия?

— На Кубе избрали президента. Сплошной разврат там и гульки. Американские гангстеры развлекаются, они на острове хозяева.

— Куба, Ваня, это клад. Как бы нам Кубу заполучить? Если б получилось, американцы б припухли! Твои-то люди там есть?

— Есть.

— Думай про Кубу, а то все деньги просишь, а реальных дел нет! Почва, как я понимаю, там для работы благодатная.

— Проституция, казино, словом — праздник! — подтвердил Серов.

— А китайцы что?

— Там все по-китайски. Разведка у Мао Цзэдуна мощная. Товарищ Мао за месяц до начала войны шифротелеграмму Сталину дал, что немцы на Советский Союз нападут, и число правильно указал.

— Сталин думал, что Гитлер с ним друг неразлучный. Ошибся. А китаец хитрый. Мне б с ним сдружиться.

— «Русский с китайцем — братья навек!» — так в песне поется, — усмехнулся председатель КГБ.

— Мао Цзэдун для товарища Сталина эту песню на русском языке пел, а сейчас как бы нас на китайском ее петь не заставил! Последний год между Сталиным и Мао кошка пробежала. Ладно, про Китай в другой раз потолкуем. Про Аджубея нового нет, а то дело к свадьбе идет?

— Крамольного не обнаружено. Отец живет в Ленинграде, с семьей не общается, мать закройщица, первые модницы Москвы у нее обшиваются. Самая близкая подруга — жена писателя Булгакова. Ветреная дама, избалованная. Вы такого автора знаете?

— Не был знаком. Сталин его фамилию называл. Как кто тявкнет, что в Советском Союзе цензура, Сталин сразу Булгакова вспоминал. Булгаков по Советской власти крепко прохаживался, при этом продолжали его печатать. Сталин к нему на спектакль ходил. За что его любил, не пойму, в романах сплошная белогвардейщина. Другое дело Шолохов. Я Булгакова пробовал читать — бурда, и моя Нина сказала — дурость!

— Булгаков умер давно.

— Умер так умер, царство небесное! Чего еще скажешь?

— Нина Теймуразовна у Гупало шилась. Гупало Нина Матвеевна — фамилия матери Аджубея по второму мужу.

— Ясно, ясно!

— По просьбе Нины Теймуразовны им квартиру дали.

— Ишь ты! — дал реплику Никита Сергеевич.

— Алексей был приглашен на свадьбу сына Берии, гостей собралось человек десять, и он в том числе.

— Чего сопляка позвали? — насторожился Хрущев. — Чего они, дружили?

— Серго взял в жены внучку писателя Горького, Марфу Пешкову, а Алексея пригласила ее родная сестра — Дарья. Он с ней в драмкружке занимался.

— Так он ловелас! — изумился Никита Сергеевич. — Невесту послаще искал!

— Отношений там давно нет.

Хрущев озабоченно тер виски:

— Ты перепроверь, перепроверь! Подумай, какой прыткий этот парень с компотом!

— Это давно было, не стоит беспокоиться.

— Как о нем товарищи отзываются, что соседи говорят?

— Хорошо отзываются.

— Может, все-таки порядочный парень?

— Будем надеяться.

— Ты, твою мать, как врач! Посмотрим, будем надеяться! — разволновался Хрущев. — Ты, б…дь, на работе!

— Извините, не то сказал, нервничаю!

— Чего еще нанюхаешь, докладуй!

— Наблюдение усилить?

— Усиль!

Валечка так и жила у Светы, всю свою любовь она теперь отдавала детям: крепышу Иосифу и румяной Катеньке. Катюшу обожала, баюкала, играла с ней, щекотала, а вечером садилась у постельки и начинала рассказывать сказки — особенно нравились девочке истории про веселую синичку, про синичку и разных других птичек бесконечно выдумывала няня. Если б не Валя, трудно бы пришлось Светлане с детьми, непросто было найти в помощники хорошего человека, а для дочери Иосифа Виссарионовича — тем более. Иногда, уложив деток, Валечка заходила на кухню, где встречала грустную Свету, они садились друг против друга и вспоминали всякие истории из прошлого, приятные истории, теплые, человеческие. Говоря про Васеньку, Валя неизбежно плакала, и обязательно очень теплыми, прямо замечательными словами отзывалась о товарище Сталине.

— Вылили на человека ушат грязи и радуются! Ну да им зачтется! — лишь на подобное проклятие отваживалась Валентина. — Все, Светуля, твоего папу обманывали, все хотели ему зла, а он такой груз на плечах держал, матушку-Россию!

Весна повсюду, апрель дышит в окна! На южных косогорах, там, где нет деревьев, где солнышко уже растопило снега, налились соком травяные корешки, набухли почки, выглянули на Божий свет веселыми желтыми глазками одуванчики. Низенькие, только-только очнувшиеся, преодолели они упругий настил прошлогодних листьев, брошенные на землю сучки, растолкнули веточки, поднялись к небу упрямыми головками и очаровали.

— Цветочки! — звонко прокричал Илюша.

Пригорок был покрыт яркими желтыми брызгами — тут и там пестрели неукротимые посланцы весны. Нина Петровна разрешила Илюше сорвать три одуванчика, и когда мальчик принес их домой, то поставил в маленькую рюмку на окне в столовой.

— Папе подаришь, у него сегодня день рождения!

Илюша удовлетворенно кивнул.

— Получается, папа совсем взрослый! — с расстановкой заметил малыш.

— Взрослый, правильно, — отозвалась мама. — Если ты будешь хорошо кушать, тоже станешь взрослым и сильным.

— А я кушаю!

Солнце слепило через окна, заливало столовую, соединенную широким проемом с гостиной. Обе огромные комнаты смотрели на Москву-реку, не заслонялись растущими близко елями, как было на противоположной стороне дома. Нина Петровна попросила работниц прикрыть шторы, а на теневой стороне, лишь распушить тюль, а сами гобеленовые занавеси не трогать, а то бы пространство погрузилось в полумрак. На полянках снег совершенно растаял, а вот ближе к елкам держался, да там, где территорию пересекал высокий забор и около кособоких хозяйственных построек, куда солнечные лучи проникали плохо, лежал несимпатичными грязными кучами, и, конечно, на месте сугробов криво громоздился. Так что, как ни пригревало солнышко, как ни старалась весна, а таять снегу долго.

Никита Сергеевич спустился к завтраку в новом кремовом костюме, при ослепительной сорочке и, конечно, при галстуке, темном, по последней моде, тонким, с элегантным маленьким узелком. Полуботинки на нем были лакированные, коричневые, с узкими носами.

— Никитушка, дорогой мой, с днем рождения! — Нина Петровна бросилась целовать мужа, за ней, зажав в кулачке три желтых цветка, спешил Илюша.

— Это тебе! — протянул букетик сын. — Я тебя поздравляю и очень сильно люблю!

Никита Сергеевич подхватил мальчугана на руки.

— И я тебя люблю, сильно-сильно, мой зайчик-попрыгайчик!

— Я тебе еще рисунок со зверями приготовил, пусти, принесу!

— Беги, мой милый! — отпуская художника, сиял Никита Сергеевич.

— Какой ты у меня красивый! — любуясь на мужа, всплеснула руками Нина Петровна.

Юбиляр сиял. Запыхавшись, прибежал Илюша и протянул листок с рисунком, где в разных местах были изображены нелепые, детской рукой выведенные фигуры животных.

— Вот лошадка, а рядом — единорог, волшебное существо! — объяснял Илюша. — У него есть крылья, он летающий!

Поблизости с единорогом стояло рыжее животное, с черными полосами, выяснилось, что это тигр. Рядом с тигром разместился верблюд с огромным горбом. Змея была изображена волнистой линией.

— Удав, — с наслаждением показал Илюша.

— Здорово! — похвалил отец. — Ты всех зверей знаешь?

— Ага. А ты сказочного единорога в лесу встречал? — очень серьезно спросил мальчик.

— Не встречал.

— Не расстраивайся, еще встретишь! — пообещал сын. — Единорог приносит удачу, — пояснил ребенок. — Тебе, пап, удача пригодится, — он протянул рисунок. — Бери, здесь единорог есть!

— Ну, спасибо! — Никита Сергеевич чмокнул сынка в макушку.

— Понравился мой подарок?

— Очень.

— Ты куда его денешь?

— Куда? — задумался Хрущев. — На работе повешу.

— Правильно, — одобрил Илюша. — Там любоваться будешь!

В этот момент в комнате появились Рада и Сергей.

— Поздравляем! — в один голос сказали они.

— А я первый папу поздравил! — подпрыгивая от удовольствия, сообщил маленький Илья.

Никита Сергеевич обнял детей. Сергей подарил отцу ручку с золотым пером, а Рада связала свитер. Никита Сергеевич скинул пиджак и натянул свитер сверх рубашки.

— В самый раз! Прям тютелька в тютельку, и цвет что надо! — примерив подарок, расхвалил отец.

— Цвет, как ты любишь, темно-синий, и с высоким горлом.

— Сколько же на этот свитер времени ушло?

— Четыре месяца, — за дочь ответила Нина Петровна.

— Носи на здоровье! — улыбалась Рада.

— А первый подарок мой! — заявил Илюша. Сынок обиженно поджал губки, ему показалось, что он остался в стороне — родительское внимание было целиком отдано старшим.

— Иди ко мне, золотце! — раскрыв руки, проговорила Нина Петровна.

Илюша заулыбался и прильнул к маме.

В гостиной появился Букин, подошел к первому секретарю и протянул «Правду». Никита Сергеевич развернул газету. На первой полосе, с портретом, в полстраницы, был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении ему звания Героя Социалистического Труда.

Сергей Хрущев не спал ночь, мучился, ворочался, слезы душили. Вчера она не пошла с ним танцевать, а предпочла долговязого Димку, сына министра транспортного строительства.

— Откуда он взялся на вечеринке, кто позвал?! — негодовал Сергей. — Ведь не она же, не Лада? Конечно, нет! — подбив подушку кулаками и утопив в ней заплаканное лицо, страдал молодой человек. — Она не могла такого удумать, ведь я брал ее за руку и долго держал, и она не отобрала руки, моя Ладочка, моя ненаглядная!

Лада закончила второй курс филологического факультета Московского университета. Ладин папа долгое время руководил милицией, был заместителем у Берии, а недавно его назначили министром внутренних дел. Дочка у Круглова была единственная, любимая, красавица.

— Поеду к ней! — решил Сергей.

Дача министра Круглова находилась по соседству от Огарева, в Жуковке. Сергей уже шесть раз был у Лады, три раза на московской квартире, в высотке на площади Восстания, а другие три — за городом.

— Моя Ладочка, Ладушка! — мечтательно повторял молодой человек.

Волосы у Лады были каштановые, густые, носик чуть вздернут, карие пронзительные глаза в обрамлении длинных ресниц и розовые, всегда насмешливые губки.

— Как она хороша! Как она мне необходима! — заламывал руки юноша. — Поеду и скажу ей, что она мне нужна, что я не могу без нее!

Окрыленный своим решением, влюбленный стал торопливо собираться — рубашка в крупную клетку, серые, зауженные книзу брюки, на плечи крупной вязки бежевый свитер, и стоптанные полуботинки на ноги — зато в них удобно крутить педали велосипеда, на котором юный воздыхатель примчит в Жуковку. Поездка на ладину дачу занимала не больше двадцать минут.

Сергей поспешил на улицу, подхватил велик и навалился на педали. Какие-нибудь мгновенья — и он подкатывал к проходной, где надо было затормозить, соскочить с чудо-велосипеда и провести двухколесного коня в калитку. Таких скоростных велосипедов никто в помине не видел. Отец говорил, что в следующем году Харьковский завод освоит их серийную сборку. Завидев мчащегося на всех парах сына Никиты Сергеевича, постовые предусмотрительно распахивали калитку, чтобы выпустить велосипедиста за территорию. Сергей снижал скорость, ловко соскакивал перед воротами, и аккуратно заводил своего «коня» в узкий проход. Когда велосипед катился рядом, то приятно цокал. Новшество в этой элегантной машине заключалось в том, что конструкторы предусмотрели не одну, а несколько скоростей: в зависимости от них и нагрузка на педали получалась разная. Едешь, к примеру, в гору, переключись на повышенную передачу — и педали пойдут легче.

Сергей мчал так, что ветер свистел в ушах. Не доезжая перекрестка Успенского и Ильинского шоссе, влюбленный свернул в лес и, петляя между деревьями по извилистой дорожке, уже не так скоро поехал дальше. Еще со времен Сталина, ездить на велосипедах по Успенскому шоссе категорически запрещалось. Вот Сережа и не выпячивался, пробираясь лесными тропками.

Компания у Лады Кругловой собиралась шумная, никак не меньше десяти человек. Четыре ее подруги — Неля, Ира, Леля и Катя — посещали Ладу обязательно. Неля была дочкой посла в Великобритании и училась с Ладой на одном курсе. Она жила на Фрунзенской набережной с бабушкой и постоянно гостила у подруги. Папа Ирины работал комендантом Кремля. Ира поступила в Иняз, только училась на первом курсе и бывала в гостях у подруги реже, родители заставляли ее больше заниматься. Леля — приемная дочь академика Лобанова, была ребенком, вывезенным из объятой войной Испании. Детей кораблями везли в Советский Союз, спасая от бомбежек, от пуль и от голода. Родители у многих погибли. Испанские коммунисты вели борьбу за свержение ненавистного режима Франко, и СССР изо всех сил им помогал. Выполнять интернациональный долг в Испанию поехали военные летчики, командиры, саперы, артиллеристы. Из сотен испанских детей, привезенных в СССР, Лобанов выбрал черноглазую испанскую девочку, которой исполнилось всего два годика. Своих детей у Пал Палыча не было. Многие советские начальники приняли в семьи по ребенку. Теперь Леля превратилась в настоящую барышню, она разительно отличалась от подруг броской южной внешностью. Смуглая кожа, утонченные черты лица, улыбчивая, подвижная, яркая!

Бывала в гостях у Лады и Катя Судец, в этом году она оканчивала школу и готовилась поступать в Институт международных отношений. Папа Кати, маршал авиации Судец, был героем войны, особо отличившийся в боях на Халхин-Голе. Сейчас маршал занимал ответственный пост в Министерстве Вооруженных Сил. Молодые люди всегда засматривались на белокурую Катю, которая, имея очень привлекательную внешность, особо выделялась необыкновенно большой грудью. Между собой ребята называли Катю «сиськи», именно из-за грандиозных «сисек» Кате доставалось повышенное мужское внимание. У Лады Кругловой тоже была заметная грудь, но до Кати ей было не дотянуть.

Из молодых людей у Кругловых обязательно бывал толстый Валентин. Тот всегда приносил зарубежные пластинки. Эти пластинки считались настоящим сокровищем, ведь западная музыка в Советском Союзе не приветствовалась, а считалась исключительно вредной. Валентин всегда таскал музновинки, а не какой-то там самопал, традиционно отпечатанный на «ребрах» — рентгеновских снимках, где штамповались новомодные грамзаписи. Отец Валентина работал заместителем начальника Совфрахта, организации, занимающейся фрахтом советских судов для иностранных компаний. Подобные контракты приносили государству валюту, советские корабли месяцами пропадали за границей, откуда капитаны и доставляли отцу Валентина музыку, одежду и Бог весть что еще.

Валентин был на филфаке первый модник, плясун и ловелас. Он на два курса опережал Ладу и чувствовал себя в компании умудренным житейским опытом. Зазнайкой был, разумеется, но в целом, парень неплохой, отзывчивый, не жадный. Его приятель Игорь Золотухин (собственно, он и затащил в компанию балагура Валентина) был сыном заведующего Отделом ЦК по административным органам, тот неизбежно напивался — неминуемая была у него тяга к спиртному. Забежит, бывало, в кругловский кабинет парочка — в уединенном кабинете никто не мешал целоваться, а диван занят, на нем пьяный Игорь храпит. Растолкают спящего: «Освободи место!» Он промычит что-то несуразное и уйдет. Никто на него за ругань не обижался. А еще никогда у него до женского пола не доходило, только водка, да вино, ни с кем он из-за девушек не ссорился, никого не отбивал, всегда покладистый, но с рюмкой в руке.

В гости к Ладе приходил и Денис, рыжий, кучерявый. Он учился в Горном. Дед Дениса долгое время избирался вице-президентом Академии наук, а сейчас вроде, как на почетной пенсии, возглавил Горный институт, куда и определил непутевого внука. Денис никак не хотел заниматься.

«В армию пойдешь!» — ругал дед.

«Не пойду!» — отвечал избалованный внук, наверняка зная, что ни в какую армию его не отдадут. Так и получалось.

Еще в доме Кругловых появлялся Слава Смиртюков, сын замуправделами Совета министров. Приходили туда и братья-близнецы Никольские из прокурорской семьи, и Антон, внук известного химика, и Илья, младший в семье авиационного конструктора Яковлева. Все, кто собирался на вечеринках у Лады, в большей или меньшей степени общались между собой, за исключением Сергея Хрущева, который плохо сходился с людьми, предпочитая держаться на расстоянии.

Познакомились они с Ладой случайно. В тот год Хрущевы жили еще в Ильичево. Летом Сергей регулярно ходил на реку, купался и занимался греблей: поначалу от пристани до моста доплывает, а потом гонит лодку в противоположную сторону, туда, где перед Петровым-Дальним путь загораживала высокая плотина. У плотины — разворот. Полтора часа такой маршрут отнимал. С рождения Сергей был хилым, болезненным, а после регулярных нагрузок окреп, стал поджарым, жилистым. Ильичевская пристань с лодками находилась на одном берегу Москвы-реки, а на противоположном расположилась другая, совминовская, с пологим песчаным пляжем, массивными переодевалками и мостками для лодок. На песочке перед самой водой расставляли деревянные лежаки, где располагались отдыхающие. На совминовском берегу людей было гораздо больше, чем в горкомовском Ильичево. Совминовская купалка стала местом популярным, здесь собирались семьи проживающих на многочисленных госдачах, расположенных в окрестном лесу, за и перед железной дорогой.

Как раз сюда в жаркие дни заявлялась Лада с компанией. Молодые люди купались, загорали, а иногда брали лодочку. Совминовские лодки были выкрашены в голубой цвет с белой надписью на борту «Жуковка», а горкомовские красили в бледно-зеленый, помечая на носу «Ильичево». Сергей часто засматривался на веселящуюся молодежь, задерживая взгляд на стройной фигурке русоволосой девушки. Это была Лада. Он сразу приметил ее и всякий раз отыскивал глазами. Лада вела себя независимо и без опаски курила! Даже строгий отец не мог на нее повлиять.

Каждый день Сережа ходил на веслах по заданному маршруту. Его лодка не переваливалась с боку на бок, как вальяжные прогулочные лодчонки с отдыхающими, а как торпеда, мчалась вперед. Хотя молодой человек сделался опытным гребцом, в невыносимую жару, когда на предельной скорости суденышко рвалось против течения, а солнце бессовестно обжигало, ему приходилось тяжко. В такое время одетый в спортивный костюм парень исходил потом, плавился, однако не раздевался: во-первых, чтобы не обгореть, а главное — чтобы согнать лишний вес. Сергей, как и отец, был предрасположен к полноте. Защищаясь от солнца, на голову он наматывал полотенце. В таком нелепом виде, задыхаясь в спортивном костюме, который от нечеловеческих усилий делался насквозь мокрым, студент греб из последних сил.

В день знакомства жара стояла несносная. Лодка Сергея скользила вдоль берега, где течение не было сильным. Оставалось пересечь реку, причалить, прибежать домой, принять душ и засесть за учебники — сейчас будущий инженер сосредоточился на курсе «сопротивление материалов», без основ которого у Челомея делать было нечего. Лодка стремительно резала гладь воды. Сергей выгреб на середину, до Ильичевского пирса осталось каких-нибудь пять мощных взмахов. Краем глаза парень заметил, что впереди вертятся две лодки, слышал плеск неумелых гребцов, хохот ребят и озорной смех девчонок. Пару раз он поворачивал голову, чтобы случайно никого не протаранить. Гребец принял вправо, объезжая первое препятствие. Мышцы ныли, ему поскорее хотелось домой. Сделал мощный взмах, лодка пошла живее, он снова вскинул весла, и тут, на излете, правое весло во что-то врезалось, удар был несильный, хлопок, а не удар. Раздались крики, Сергей обернулся и понял, что угодил в лоб самой обворожительной девушки, на которую он целое лето засматривался. Сережа не усмотрел, как соседняя лодка крутнула и подошла вплотную. Управлял суденышком подвыпивший Игорь. Лада сидела на носу и не увидела встречной лодки: она обронила солнечные очки, нагнулась за ними, а когда разогнулась — тут же получила веслом в лоб.

— Лада! — истерично закричала Ира Брусницына. — Ты цела?!

— Врача! Врача! — гундосил Валентин.

Лада сидела, закрыв лицо руками.

— Мудло, куда пер?! — взвыл Золотухин.

Сергей во все глаза смотрел на несчастную. Лада отняла руки, крови не было. Счастливый случай, все цело-невредимо: тоненький носик, глазки, губки, лишь очки — вдребезги! — но испуг у несчастной был ошеломляющий.

— Прости! — вымолвил Сергей.

Лада была бледнее бумажного листа.

— Прости! — повторил виновник. — Если не простишь, я утоплюсь! — загробным голосом проговорил он.

Лада не отзывалась, а только всхлипывала. Тогда Сергей встал и прыгнул за борт. Лодка его заходила ходуном и стала медленно отплывать в сторону. Прыгая в темную воду, юноша набрал в грудь побольше воздуха и теперь, уцепившись за противные водоросли, и ждал, пока с горя не утонет. Одежда сделал пловца необыкновенно тяжелым. Под правой рукой горе-чемпион нащупал ракушку и порезался. Сереже было стыдно, что он, такой кретин, врезал милой девушке веслом по лбу. Воздух кончался. Голова начинала кружиться, перед глазами поплыли бурые пятна, в висках стучало, и тут чьи-то руки схватили утопленника и выволокли на поверхность.

— Ты сдурел?! — истерил Игорь. — Тебе тут цирк?!

Посиневший сережин рот судорожно глотал воздух. Он никак не мог отдышаться, голова гудела, с одежды ручьями бежала вода. Лада посмотрела на раскаявшегося гребца с некоторой долей участия, теперь стало окончательно ясно, что девушка не пострадала.

— Ну, не дурак?! — возмущался спаситель. — И я весь мокрый! Ты кто?

— Сергей Хрущев, — выдавил несчастный.

— Игорь Золотухин.

Сергей пожимал протянутые руки, теперь компания относилась к нему уже не так сурово.

— Чуть Ладку не прибил! — хмыкнул Игорек.

Катя Судец шикнула на подвыпившего парня.

— Да ладно, все обошлось! — отмахнулся протрезвевший после купания рулевой. — У Ладки даже синяка нет! С тебя, разгильдяй, бутылка. Я тебе жизнь спас!

Так началось их знакомство, и на следующей неделе Лада пригласила Сережу в гости.

Никита Сергеевич поднялся в шесть утра, долго плескался в ванной, затем с удовольствием позавтракал, а после, насвистывая, отправился на прогулку. Находившись по территории, он спустился к реке и устроился перед самой водой в плетеном кресле. Ветерок почти не дул. Отдавшись утреннему блаженству, хотелось замереть, наблюдая, как томно парит воздух, вспыхивает серебристыми отблесками вода, как носятся в остролистых осоках истребители-стрекозы и зависая на месте, неторопливо взмахивают крыльями легкие бабочки, а в высоте, перебрасываясь задорными трелями, атакуют небо стрижи и ласточки, как просыпается, оживает, многоцветный, многоголосый, близкий и родной мир. Безоблачно. День будет знойный.

Неизменно тянет человека к природе, потому, как сам человек — неотделимая ее часть. Только человек почему-то торопится жить, мечтает о достижении невообразимого, стремится к обладанию несметными сокровищами, хочет упиваться успехом, властью, и это неуемное стремление к стяжательству, к могуществу, к славе швыряет его по жизни, истязает, искушает, гнобит, однако от заветных целей редко кто отказывается, редко кто не поддается соблазнам, выбросив из головы алчное желание преуспеть. Видно, так людской сущностью определено — всегда желать большего.

Солнце припекало, кресло у реки пришлось покинуть. Надвинув на глаза панаму, Никита Сергеевич шагал вдоль берега. Белым водопадом цвела черемуха, одурманивая невообразимой головокружительной терпкостью. Хрущев посмотрел на часы — скоро приедет Булганин, и повернул к воротам.

«Чего ему приспичило ехать в такую рань? Что за дело?»

Друзья расположились в беседке возле дома. Никита Сергеевич попросил принести чай, ватрушки и варенье.

— Пробуй ватрушки, с пылу с жару!

— Не буду! — отказался Николай Александрович.

— Чего такой надутый?

Булганин был явно расстроен.

— Вчера опубликовали выигрыши облигаций золотого займа.

— Ну?

— Некрасивая история вышла, — хмурился гость. — Два года назад жена облигаций на солидную сумму купила. Такая вот толстенная пачка, — показал маршал.

— Выиграли твои облигации, что ли, разбогател? — с ехидцей спросил Никита Сергеевич и стал усердно, толстым слоем накладывать на ватрушку клубничное варенье.

Николай Александрович как-то жалко взглянул на товарища. Хрущев с удовольствием откусил полватрушки.

— Вот черт, на рубаху капнул! — проворчал он, схватил салфетку и стал усердно вытирать клубничное пятно. — Неряха, ох, неряха!

Как радушный хозяин ни старался, не мог аккуратно донести ватрушку до рта, слишком много на ней оказывалось варенья.

— Ты послушай, послушай! — призывал к вниманию Николай Александрович.

— Да слушаю я! — еще больше размазывая по льняной ткани варенье, отзывался Никита Сергеевич.

— Ленка облигации мне на сохранение отдала, говорит, спрячь у себя, чтобы в доме не болтались. Я и забрал, думал, на работе в сейф положу.

Хрущев слушал без интереса, расстроился из-за новой рубашки.

— Ну?

— Заладил — ну, ну?! Дослушать можешь?! — огрызнулся Булганин и стал нервно раскачивать ногой. — Возил я с собой эти облигации, возил, в папке они лежали, потом на стол, в рабочем кабинете выложил, все хотел в сейф запереть.

Никита Сергеевич уже справился со второй ватрушкой и, махнув рукой на клубничные кляксы, которых появилось уже четыре, с усердием вытирал руки бумажной салфеткой, особенно упрямо тер кончики пальцев, но они, как на зло оставались липкими.

— Дальше-то что?

— Дальше-то? — вздохнул Булганин. — Слушай.

Никита Сергеевич перевел взгляд в сторону, разглядывая, как на перилах беседки устроилась жирная серая муха и греется на припеке.

— Принес я на работу эти чертовы облигации, и тут приезжает ко мне Берия, не знаю, что его вдруг принесло. Ходит, значит, туда-сюда, все оглядывает и замечает на столе мои облигации. «Богатеешь», — говорит. Я объясняю, Ленка купила, мне на сохранение дала, а он: — «Давай мне на сохранение!» И забрал.

— А ты что?

— Что я?! Растерялся. Спрашиваю — отдашь? Он: «Отдам, отдам!» — и унес мои облигации, — грустно проговорил Булганин. — Я думал, Ленка забыла, а она вчера про них спрашивает. Предусмотрительно номера переписала и, сияя, говорит: «Мы, Коля, сто тысяч рублей выиграли! Вези наши облигации обратно!» Такая история.

— Смотри, какая жирная муха пригрелась! — глазами показывая на перила, где устроилась муха, проговорил Хрущев и принялся сворачивать трубочкой газету. — Сидит себе, сволочь, преспокойненько!

Осторожно, чтобы не спугнуть, Никита Сергеевич приблизился к жертве и, резко взмахнув газетой, ударил.

— Промазал!

Муха покружила, покружила и устроилась на новом месте, по соседству.

— Смотри, где села! — Хрущев опять подбирался к мухе.

— Ты меня слушаешь или нет?! — возмутился Булганин.

— Ну а как же, Николай, а как же! — плотнее скручивая газету, отвечал Никита Сергеевич. — Придется тебе, друг, сто тысяч искать, без денег Ленка тебя на порог не пустит.

— Не пустит! — горько подтвердил Николай Александрович.

— А потом она следующие сто тысяч выиграет, — продолжал размышлять Хрущев, — или двести. Где брать будешь?

— Хер знает! — с досадой сплюнул министр. — Не мог я Лаврентию отказать!

— Вона она, притаилась! — охотник на цыпочках, так, чтобы муха ничего не заподозрила, прокрался ближе, держа убийственную газету наизготовку. Но муха взяла и улетела.

— Да что ты будешь делать! — обозлился Хрущев.

Булганин горестно смотрел на друга.

— Тебе гребаная муха дороже товарища!

— Расплодилось их, гибель! — оправдывался Никита Сергеевич. — В прошлом году осы летали, а в этом мухи кругом! — объяснял он.

Маршал сидел грустный-грустный.

— Когда обыски у Берии делали, на облигации твои не наткнулись?

— Нет! — покачал головой Булганин. — Может, Лаврентий их своей Зойке отдал? У нее обыска не делали.

— Может.

Хрущев снова отыскивал глазами жирную муху. Он хотел продолжить охоту, мелкотня его не интересовала, а самая нахальная куда-то подевалась.

— Если Зойке отдал, дело поправимое.

— Ленка меня загрызет! — простонал Николай Александрович.

— Пошукаем, пошукаем! Ты давай-ка Ленке все как на духу расскажи, так лучше будет. Объясни, что расстраивать не хотел, скажи, что со мной советовался, а я обещал помочь. Облигации не иголка в стоге сена, а живые деньги. Зачем облигации нужны, если по ним деньги не брать? Найдем! Ты мне номера дай.

— Ох, и достанется мне! — Николай Александрович виновато опустил голову.

— Да что ты, в самом деле! — заулыбался Хрущев. Он отбросил в сторону растрепанную газету и, расстегнув ворот рубашки, стал щурился на небо.

— Я сам, как муха, на солнце млею!

Булганин кисло улыбнулся.

— Ты, Коля, дачу строишь?

— Рисую, — ответил Николай Александрович.

Полгода назад решением Кунцевского райисполкома из земель дачи маршала Пересыпкина вблизи деревни Жуковка Булганину был выделен гектарный участок под застройку.

— Дворец, что ль, рисуешь?

— Да какой дворец! Дом, как дом, не маленький, конечно. Ленка моя к архитекторше прицепилась: то кухня маловата, то гостиная слишком вытянутая, то террасу надо под крышей делать, то не делать крышу над террасой, вот и тормозится стройка, а так уже и дорогу подвели, сторожку сложили, бытовки рабочим расставили. Я хоть сегодня строить готов.

— Небось твой Маргаритов командует?

— Точно. Он с Леной ладит, и вообще, парень головастый.

— Может, тебе коньяка?

— Что ты! Мне с женой объясняться, — наотрез отказался Булганин.

— Сережа! — позвал сына Никита Сергеевич. — Скажи, чтобы нам чаю свежего дали.

— Хорошо, пап!

— Ты хоть бутерброд съешь с вареньем, как я делаю? Сержик, скажи про батон, а то я все ватрушки слопал! Или тебе ватрушек напечь?

— Ничего я не буду! — отказался Николай Александрович.

— И зря, вкуснотища! — закатил глаза Никита Сергеевич. — Особенно если хлебушек сливочным маслом помазать, а сверху уже варенья!

Хрущев пересел в кресло-качалку и стал раскачиваться.

— С облигациями я понял, жду от тебя номеров. Я вот что еще подумал: отменить бы нам закон, который запрещает вступать в браки с иностранцами. Сейчас в Германии много наших специалистов, и в Польше много, и по остальной Европе хватает. Что за вздор, браки с иностранцами запрещать, пусть люди женятся! Чего мы таким запретом добились? Если люди друг с другом встречаются, то и будут встречаться. Многие, не регистрируя отношений, живут, разве от этого что меняется? Неверный закон.

— За связь с иностранцами сажали! — заметил Булганин. — Я не против этот закон отменить.

— И Серов отменить просит, для нашей разведки он не выгоден, с браками сведений больше соберем. На Президиуме об этом скажешь?

— Скажу. Не понимаю, почему Сталин евреев не любил? — вдруг проговорил Булганин. — Неужто евреи такие плохие?

— Люди как люди. Грузины, или армяне, или мы, русские, чем лучше? — пожал плечами Хрущев. — Ничем, разве названием.

— Евреи умнее, они всегда при деньгах, — возразил Булганин.

— Если сам знаешь, чего спрашиваешь?

— Размышляю. Ученые или изобретатели обычно евреи.

— Не все, не все!

— Не все, но большинство. Возьми тех, кто бомбу делает, так там заблудишься в евреях.

— Сахаров, по-твоему, еврей?

— У него вроде жена еврейка.

— А Александров, а Туполев?

— Туполев самолеты делает, не бомбы.

— Дурак, по-твоему, Туполев, раз самолеты делает?

— Не дурак, не дурак! Я про евреев интересуюсь.

— Так он же не еврей!

— Это еще проверить надо.

— А Королев, а Курчатов?

Булганин хмурился.

— Врачей много евреев, профессоров, особенно стоматологов.

— Хватит, Коля, чушь молоть, и стоматологами, и по другим специальностям врачами не только евреи становятся, есть и белорусы, и казахи, и молдаване есть, а если покопаться — кто угодно! Я вообще на национальную принадлежность не смотрю, я привык судить человека по делам, а еврей он или там татарин, мне, Коля, наплевать! — выложил Хрущев. — Если человек дело знает — слава ему, а если разгильдяй — позор!

— Ну, за что-то их Сталин не любил! — не успокаивался Булганин.

— Тебя почему это интересует?

Булганин сменил позу. Теперь он двумя руками облокотился на стол и с тоскою смотрел на собеседника, который раскачивался в кресле.

— Девочка у меня хорошенькая появилась, евреечка! — мечтательно протянул министр Вооруженных Сил.

— Господи Иисусе! — воскликнул Никита Сергеевич.

— Вот и беспокоюсь, что в этом народе поганого? А она, знаешь, такая ласковая!

— Все геройствуешь, откуда только в тебе силы?

— А вот есть! — отозвался маршал и прошептал: — Препарат, что профессор Виноградов рекомендовал, без сбоев действует! — и он расплылся в добродушной улыбке. — Так действует, что я не ожидал! — причмокнул маршал. — Я прям как заново родился! Только вот как Беллу повстречал, переживать стал: не опасны ли евреи? Я с ней и без препарата бесконечно могу, представляешь? И она, похоже, меня любит!

— Я тебя тоже люблю, — проговорил Хрущев.

— Ты ж не баба! — отозвался Булганин.

— И не еврей, — отшутился Хрущев, пересаживаясь за стол. — В газете «Вечерняя Москва» однажды сообщили, что льдиной, сброшенной с крыши дома по Брюсову переулку, убит гражданин Абрамович, вышедший из подъезда.

— Ну? — заинтересовался Булганин.

— Москвичи заговорили о том, что в Москве развелось столько евреев, что куску льда негде упасть! — хохотнул Хрущев.

— Все шутишь! А мне как быть? — горестно вздохнул Маршал Советского Союза.

— Ничем евреи не опасны! Все домыслы, Коля, пустые домыслы!

На стол подали чашки, пузатый заварной чайник и конфеты.

— Я опасаюсь.

— Брось, ничего в них непредсказуемого нет.

— А вдруг заколдуют меня?! — выдохнул Николай Александрович.

— Дурак ты!

Булганин налил себе чаю и взял конфету.

— Как считаешь, Маленков зазнался? — спросил Хрущев и тоже налил чай.

— Заносит его, конечно.

— Плохие знаки.

— Егор не понимает, что скоро останется один. Мы с тобой особняком стоим, а после споров по Германии и Молотов с Кагановичем от него отвернулись.

— Верно! — подтвердил Никита Сергеевич.

— Чего ему сказать, Маленкову?

— Да ничего, я просто рассуждаю.

— Поеду я домой, — вздохнул Николай Александрович. — С Леной по этим чертовым облигациям поговорю, а потом к Беллочке, раз ты утверждаешь, что евреи не опасны. Распивай чаи один.

— Езжай, езжай! Удачи тебе и там, и там! — усмехнулся Никита Сергеевич.

Маршал поднялся, оправил китель, неспешно приблизился к Хрущеву, тот поднялся, протянул руки и привлек друга к себе.

— Сильно не хулигань, а то придется твоей Белле квартиру искать.

— У нее папа профессор, жилье есть.

— В этот раз, Коля, тебе несказанно свезло!

— Волосы — смоль, а сиськи — у-у-у-у! — затряс головой министр.

Никита Сергеевич потрепал друга по шевелюре.

— Езжай, герой-любовник, езжай!

После отъезда Булганина Хрущев пробовал снова охотиться на мух, но безрезультатно, мухам нереально везло. Вконец истрепав газету, Первый Секретарь с проклятьями отшвырнул ее и отправился звонить Серову, чтобы тот организовал поиск пропавших облигаций.

— Где-нибудь в Тмутаракани найдутся, — предположил Иван Александрович.

— Серега, пошли гулять! — после разговора по телефону позвал отец, и они неспешным шагом двинулись по дорожке.

— Нюхай! — со смаком вдыхая подмосковный воздух, восторгался Никита Сергеевич. — Слышишь, аромат какой? Это черемуха цветет!

Никита Сергеевич просмотрел эскизные прорисовки нового стадиона. Фурцевой досталась похвала.

— Вот это я понимаю! Молодец, Катя! Через спорт мы в сердца людей радость внесем, человек к человеку ближе станет! И правильно предусмотрела кругом волейбольные площадки, корты, городки, пусть желающие приходят, играют. Зимой на их месте катки зальем. На стадионе должна жизнь бурлить! И парк вокруг разобьем, деревьев насадим. Зимой москвичи там на лыжах пойдут, а летом — бегай себе среди зелени!

Никита Сергеевич снова раскрыл план и тыкнул пальцем:

— Как говоришь, это называется?

— Большая спортивная арена, — пояснила Екатерина Алексеевна. — А тут — Малая, ледовая. Здесь — автостоянка на триста автобусов. Синим цветом помечены кафе и столовые, торговые киоски — оранжевым. Гостиницу для спортсменов, как вы требовали, в площадях Большой спортивной арены спроектировали, там сто восемьдесят мест получается.

— Ты все доработай, Катя, до ума доведи! Стадион должен получиться на славу!

— И концерты можно будет устраивать, — подсказала Фурцева.

— Во-во, праздники те, обязательно! Всех дел, Катя, мы с тобой не переделаем, но основу Москве зададим капитальную! Человек в родном государстве должен чувствовать себя не пришлым, а как в Конституции записано — полноправным хозяином!

Дверь приоткрылась, в кабинет заглянул председатель Комитета государственной безопасности, ему было назначено на двенадцать.

— Заходи, Ванечка! — позволил Хрущев и, оглядев гостя, отметил: — Хороший на тебе костюм, где взял?

— Зингер пошил.

— Зингер и мне шьет. Мировой мастер. Фигуру сходу схватывает, пальто сделал, сидит как влитое! Значит, Ваня, ты к моим кадрам подбираешься?

— К портному подобрался, уж извините!

— Крадун! — пригрозил Никита Сергеевич. — Присядь-ка, мы через минуту закончим. Покажи, Катя, где речные трамвайчики у нас причаливают?

Екатерина Алексеевна принялась разыскивать на плане пристань.

Когда секретарь горкома ушла, Иван Александрович подсел ближе и таинственным голосом произнес:

— Облигации нашлись.

Хрущев присвистнул.

— Где?

— По соседству. На проезд Владимирова, в сберегательную кассу Совета министров, пришла женщина и предъявила к оплате выигрышную облигацию.

— О-па! — присвистнул Хрущев.

— Ей, вежливо: «Подождите, пожалуйста, тут писать много». Она села ожидать, как раз мои подскочили.

— Кто оказалась?

— Оказалась сотрудник канцелярии председателя Совета министров.

— Шутишь?! — обалдел Никита Сергеевич.

— Не шучу. Держалась уверенно, с достоинством. Мои спрашивают: «Откуда облигация?» Она протягивает служебное удостоверение: «А мне ваши покажите!»

— Вот штучка! — недоумевал Первый Секретарь.

— Старший там полковник Зарубин был, следователь по особо важным делам. Взяли они мадам под белы руки и вместе с облигацией привезли на Лубянку. На Лубянке она присмирела, раскисла, заплакала, объяснила, что получила облигацию от непосредственного начальника — руководителя канцелярии председателя Совета министров, товарища Суханова.

— От Суханова?! — еще больше удивился Хрущев.

— От Суханова. Суханов сказал, что его облигация выиграла сто тысяч рублей, и попросил поехать в банк получить за него деньги, так как ему, человеку, находящемуся на виду, это делать неудобно.

— Б…дь! Откуда у Суханова облигация?

— У Берии спер, — объяснил Иван Александрович. — Когда Берию арестовали, Суханов по поручению Маленкова при обыске присутствовал.

— Видать, Егор боялся, что у Лаврентия будет лежать всякая дрянь на него, послал Суханова подстраховать, а тот взял и облигации прикарманил!

— Видно, так было.

— Каков наглец!

— Дело житейское, — пожал плечами Серов.

— Как же коммунист может чужое взять?! — не мог успокоиться Никита Сергеевич.

— Вы точно ребенок, это же считай деньги!

— Что ты такое несешь?! — наскочил на подчиненного Первый Секретарь. — В социалистическом обществе скоро преступников не останется, кругом будут жить честнейшие люди!

— Только пока, Никита Сергеевич, у нас чаще обратное.

— За такую агитацию я тебя из партии вышибу!

— Не ругайтесь, Никита Сергеевич! — струхнул Иван Александрович. — Это я вам как сыщик поясняю, и коммунист Суханов прямое тому доказательство, что гниль у нас есть!

— Так и говори, гниль пока есть, а не греби под одну гребенку!

— Извините, неточно выразился!

— Следи за языком!

Серов умолк.

— Получается, Суханов нечист на руку! Кто бы мог предположить, что ценные бумаги из сейфа Берии принадлежат жене Булганина?

— Такое вообразить невозможно! Раз облигации лежат в бериевском сейфе, значит они бериевские, так Суханов рассудил.

— Ворюга! Не исключено, что он еще что-нибудь покрал!

— Не исключено.

— Думал, никто не узнает!

— А мы узнали.

— Вот что, Ваня, пока Маленков не в курсе, надо дома у Суханова покопаться, может, еще что обнаружим. Пусть задержанная ему позвонит и скажет, что деньги заказали, скоро привезут, велели ждать. Суханов никуда не дернется, а ты тем временем действуй!

— Мы воду в сухановском доме выключим и придем как бы водопровод чинить.

— Во-во, воду! Шумиха не нужна. Маленков, конечно, расстроится.

— Что теперь делать! — пожал плечами Серов. — Зато Николай Александрович обрадуется.

— Еще как обрадуется! Своей Елене облигации вернет. Елена Михайловна на них уже не рассчитывает, а тут — нате вам, получите! — довольно улыбнулся Хрущев. — А суку-Суханова в тюрьму!

— В лучшем виде сделаем! — пообещал генерал и доверительным голосом продолжал: — Похвастаться хотел, Никита Сергеевич!

— Чего еще?

— Вчера одного говоруна из Австрии выкрали.

— Кого?

— Треммеля, члена Народно-трудового союза. Договорился, сука!

К двенадцати Рада и Алексей поехали в ЗАГС. Нина Петровна решила, что пока они поживут в их квартире на улице Грановского, все равно там никого не бывает. Свадьба эта тяготила Хрущева. Неприятный осадок вызывала история ухаживания Аджубея за внучкой социалистического классика Горького. Аккуратный педант, жених, с виду кажется ничего, а что внутри? Вправду ли любит дочь? Хрущев тяжело вздохнул. Сам он в ЗАГС не поедет и Нине Петровне строго-настрого приказал там не появляться.

С Ниной Петровной у них было полное взаимопонимание. Его первая избранница, Ефросинья, умерла от тифа. Двое малышей — Леночка и Леонид, одной три годика, а другому — пять, остались у отца на руках, хорошо мать к сыну из деревни в помощь приехала. Хрущев был уже начальником, работал в Киеве. Там и познакомился с Ниной Кухарчук. Девушка сразу ему приглянулась, как-то быстро все сложилось. Нина стала приглядывать за малышами, покладистая, не капризная, но с характером. Они стали жить вместе, а значит — муж и жена. Образование Нина Петровна получила основательное, у епископа Филарета в Дрогобыче, куда пристроил девочку белогвардейский офицер, под началом которого служил ее отец. Мать Нины в полковом обозе числилась поваром, вот маленькая Нина и бегала на виду. Смышленая не по годам, не в пример другим детям, она все схватывала на лету, сама выучилась читать и писать, бойко рассказывала стишки, которым обучал малышку полковой писарь.

Командир батальона сразу обратил внимание на осмысленного ребенка. Капитан хорошо знал епископа, написал ему, а потом отослал девочку на обучение. Так и получила Нина Петровна образование, даже иностранными языками овладела: польским, немецким, английским и по-латыни читала, языки ей давались легко. Когда революция погнала прочь капиталистов-эксплуататоров, Нина вступила в большевистскую партию. Целеустремленная и отзывчивая девушка много делала для районной партийной организации, где числилась на хорошем счету, и вот на областной партконференции повстречала Никиту Сергеевича. Судьба.

Будучи секретарем Киевского горкома, Хрущев распорядился, чтобы Нине Петровне сделали новый паспорт с фамилией Хрущева. А свадьба да гульки — это мещанские пережитки, — рассудил Никита Сергеевич.

У Рады и Алексея свадьба получилась крайне скромная, не то, что у дочери Булганина Веры, когда три дня стоял шум-гам-тарарам. Верочка выходила замуж за сына адмирала Кузнецова. Вот где гуляли, так гуляли! Маршал Буденный на гармошке целый вечер «зажигал». Все перепились, перечудачились, переругались, помирились и снова сцепились, кто-то даже получил в глаз, словом — настоящая русская свадьба. Веру и Виктора измучили неутихаемым «Горько-о-о!». На всю жизнь вперед нацеловались молодые. В доме на Грановского еще долго будут вспоминать эту гремящую булганинскую свадьбу. А у Рады Хрущевой и Алексея Аджубея, можно сказать, вышло по-военному. Расписались в ЗАГСе без помпы, без шумной толпы. После ЗАГСа поехали в тот же знаменитый дом на улице Грановского, где проживали и Хрущевы, и Булганины, и маршал Буденный, и маршал Конев, и товарищ Маленков, туда молодые позвали самых близких друзей, туда же подъехала алешина мама и строгие радины родители.

«Пока на ноги не встали, копейку не заработали, чего пировать?» — говорила Нина Петровна.

Никита Сергеевич зятя расцеловал. С мамой Алексея, модной портнихой, Хрущевы вежливо раскланялись, не больше, с часок посидели и поспешили домой.

— Казенную квартиру не разнесите, — напоследок предупредил отец.

Как только за родителями Рады закрылась дверь, все вздохнули с облегчением. Молодежь потихоньку ожила, пошла в ход вторая бутылка шампанского, и бутылочка водочки опустела, и поцелуй новобрачных в первый раз получился чувственным.

— Все, взрослая! — перед сном вымолвил Никита Сергеевич. — Разлетятся дети!

— Это жизнь, — отозвалась Нина Петровна.

— Жизнь, жизнь — знай, держись!

— Ничего здесь, Никита, плохого нет.

Засыпал Никита Сергеевич плохо, не разгадал он до конца Алексея, не раскусил. Это и беспокоило, не давало уснуть. Хрущев долго ворочался, вздыхал, но, наконец, захрапел.

В девять пятнадцать утра на Грановского зазвонил телефон. Рада взяла трубку.

— Алло!

— Это я, — заговорила мама. — Как ты, Радочка?

— Хорошо.

— А Алеша?

— Он еще спит.

— Все, нормально?

— Все, мамуля, не переживай!

Нина Петровна со вздохом повесила трубку.

— Как думаешь, сложится у них? — спросил супругу Никита Сергеевич.

— Сложится! — убежденно ответила Нина Петровна и строго добавила: — Только ты не каркай!

Закончив выступление перед хозпартактивом столицы, Никита Сергеевич под аплодисменты сложил бумаги с цифрами. Шпаргалками он хочешь, не хочешь, пользовался, ведь не удержишь в голове громаду информации; и уже сделал шаг с трибуны, как вдруг остановился и вернулся на место:

— Вот о чем совсем забыл!

На партхозактив Москвы обычно приглашали союзных и республиканских министров.

— Вчера, проезжая по улице, видел, как на тротуаре лежали два инвалида с костылями и просили милостыню, жалкие, замацанные. По этой улице тысяча машин ездит, и пешеходов тьма, а они на самом виду устроились. Безотрадная картина! Почему такие вещи допускаются? В городе появились нищие, откуда?

Первый Секретарь оглядел присутствующих.

— У нас в стране нет источников, которые бы порождали попрошайничество. Просить милостыню последнее дело, даже для инвалида! Мы должны организовать социальные дома для подобных людей, для их человеческого содержания. Вчерашние калеки прямо вдоль дороги расположились, полусидят-полулежат, напоказ свои культяпки выставили, демонстрируя, что они работать не могут и вынуждены побираться!

— Неприятно! — с места отозвался Микоян. — Но часто под личиной инвалида маскируется обыкновенный попрошайка. Противно смотреть, когда молодые ребята побираются!

— И такие явления есть, тут прав Анастас Иванович, ходят с несчастными рожами, то нога перебинтована, то рука, клянчат, вроде больные, а сами притворщики, на жалость человеческую бьют. А если настоящий инвалид? — повысил голос Хрущев. — Трудно жить инвалидом! Я вот что хочу сказать, надо таких людей выровнять, вытащить из бездны, обустроить. Кому-то работу предложить. Многие смогли бы работать, но инвалидов на работу не очень-то берут. А работа пойдет инвалиду на пользу в моральном смысле, и в материальном, конечно. После войны у нас целая армия инвалидов появилась, а ведь они на наших руках, на государственных! И когда едешь и их, клянчащих, вдоль дороги наблюдаешь, неудобно становится и перед собой, и перед этими несчастными. Конечно, в таких явлениях есть доля и нашей вины, недостаточно мы инвалидам внимания уделяем, — с горечью говорил Никита Сергеевич. — Я министру по социальным вопросам такой вопрос задал: «Скажите, сколько у нас человек, потерявших обе ноги?» Не знает министр. Ни он, ни его заместитель цифру назвать не могут. Стали мне отвечать, сколько в стране инвалидов первой группы, сколько — второй. Это возмутительно! Как можно помогать, если в первой группе не только без руки или ноги, а есть люди, потерявшие две руки, две ноги и глаза?! А если человек потерял глаза, но имеет руки и ноги, он еще кое-как живет, а если потерял и руки, и глаза, тогда как? Это трагедия! Сколько у нас таких? А в министерстве социального обеспечения долдонят: первая группа — столько-то, вторая — столько-то. Срам!

Хрущев вытер платком губы.

— Даже если одной ноги нет, это та же первая группа, вот ведь в чем дело! Если мы дадим инвалиду хоть какую-нибудь работу, он не будет чувствовать себя обузой, он будет ощущать полезность, получит средства к существованию, сможет хоть как-то общаться, общение скрасит ему жизнь. А они — первая группа, вторая группа заладили! Слова зазубрили, а человека потеряли. Ничего вразумительного сказать не могут. Чем же вы занимаетесь в Министерстве социального обеспечения, кого обеспечиваете? Только тогда можно оказывать помощь, когда знаешь, кому ее оказываешь! А распределять средства, которые отпускает государство, это каждый дурак сможет. Я удивляюсь, насколько наши ответработники превратились в сухари, за цифрами потеряли живых людей. Товарищ министр! Вон он, в конце зала, на заднем ряду, за широкими спинами притаился, встаньте! Я слышал о вас как о хорошем человеке, а теперь вы потеряли всякое уважение! Посмотрите на него, товарищи! Я его спросил, какого инвалида и по какой инвалидности вы лично устроили на работу? Вы, спрашиваю, хоть одного устроили? Устроил, отвечает. Как он живет, как зарабатывает? Как его материальное и душевное состояние, поинтересовались? — Первый Секретарь впился глазами в министра.

— Он и тогда молчал и сейчас! Где же вам место после этого? Вам нет места не только в министерстве, но и на земле! Уходите, вы нам не нужны!

Министр на ватных ногах вышел из зала.

— Такой формализм не для нашей страны! Мы живем и работаем для людей, а не ради приятного времяпровождения! А ведь есть инвалиды, которым реально можно помочь, хотя бы тем, кто остался без одной ноги или руки. Тут одного руководителя спрашиваю: «Что вы делаете по производству протезов Ефремова?» Он отвечает: «Про систему протезов Ефремова не слышал!» Это руководитель крупного предприятия медицинской промышленности говорит. Вся печать об аппарате Ефремова кричит, а он ни сном, ни духом! Что же вы знаете тогда?! — раздраженно прокричал Хрущев. — Сколько жалоб поступает, письма прямо вопят! Вы хотя бы письма прочитать можете?! В письмах пишут: «На отечественных протезах ходить невозможно!» Так зачем их делать?!

Никита Сергеевич навалился на трибуну.

— Заехал я в один подмосковный колхоз, председатель там без ноги, за мною, как зайчик, прыг-скок, по полю прыгает. Я ему говорю: «Давай я тебе протез организую!» А он: «Не надо, я лучше по-старому — на досточке с палочкой. Протезы у нас неудобные, остатки ноги до крови натрут и давят».

От возмущения докладчик покраснел.

— Как это, товарищи?!

В зале зависла мертвая тишина.

— Если человек потерял на фронте обе ноги, а мы теперь говорим, что нам трудно сделать ему протез, что хорошо сделать у нас никак не получается, о чем тогда разговаривать?! Надо всем разойтись, и не по кабинетам, а по домам, потому что таким никчемным начальникам кабинеты не нужны, они не то что руководить, смотреть по сторонам не научились! Протезы сделать не можем! Надо сделать! — ударил по трибуне Хрущев. — Надо, чтобы протезы были легкими, удобными, с хорошими механизмами, чтобы они облегчили людям жизнь. А мы здесь сидим и рассуждаем. Как? Что? Голову чешем, но у нас над головой не каплет, мы на своих ногах сюда пришли, с руками своими, и глаза видят, а люди мучаются! Товарищ Фурцева!

Екатерина Алексеевна вздрогнула.

— Вы не кивайте, вы думайте, что делать! Теперь следующий вопрос. В собесе сидит комиссия и устанавливает нормы для инвалидов на самое необходимое, что инвалиду срочно выделить положено. Устанавливает, бумаги пишет, но никак установить нормы не может. А зима не за горами. Зима придет, а мы все будем сидеть и цифры в столбик складывать, а людям кушать надо, обогреваться, чтоб от мороза не окоченеть. Не паясничайте, дайте инвалидам картошку, капусту, обеспечьте топливом, теплой одеждой. Надо поскорей это закончить, за два-три дня, а не через год! Что нам для этого, конференцию специальную собирать, чтобы конференция определила, сколько инвалид съест капусты! Стыд и срам! — кипел Хрущев. — Вы все на деньги киваете, что средств у нас мало, но для этих целей — изыщем. Я головой перед вами отвечаю! Еще надо, чтобы инвалиды обувь получили. Сделайте, и вам спасибо скажут за доброе отношение к человеку. Совсем безногим надо изготовить моторные коляски. И учтите, вы должны людей знать по фамилиям, потому как инвалид — это человек, имеющий фамилию! Товарища Доенина я здесь не вижу, хотя он здоровенный и ему трудно спрятаться. Говорят, он на совещание по сельскому хозяйству уехал, а он ведь знает, что я здесь, а потом я должен попасть и туда. Но когда я туда пойду, он сюда приедет, такая тактика. Но от меня он не скроется, пусть займется делом!

В зале раздались аплодисменты.

— Есть такие люди, как Кириченко, он потерял на фронте руки и глаза. Сейчас он живет у отца. Отец пока в состоянии заботиться о сыне, и близкие заботятся. Это свежие следы войны, но неизбежно начнется охлаждение, внимание к таким несчастным будет ослабляться, и это естественно, это жизнь. Еще раз говорю: нужно вопрос продумать, как создать для содержания таких людей специальные дома, я уже об этом говорил, не знаю, как их назвать — дома отдыха или дома инвалидов, лучше дома отдыха, дом инвалида звучит как-то не по-человечьи. Но дома такие необходимы, и будем их строить!

Теперь про моторные коляски безногим. Это очень просто — их сделать, никаких трудностей это не представляет, да и людей, потерявших обе ноги, у нас не так много. Неужели мы для таких несчастных, потерявших на фронте ноги, не сможем смастерить колясочки на велосипедном заводе, легкие, ажурные?! Это ничтожные затраты и по материалам, и по деньгам, и по техническому исполнению. Но бюрократы снова за цифры засядут и растянут дело на пятилетку, а работы здесь, если взяться, то буквально ничего сложного! Сама колясочка ничего не стоит, мотор сгодится самый простой, мотоциклетный. Бензина небольшое количество требуется, зато инвалид совсем по-иному будет себя чувствовать. Разработайте и дайте конкретные предложения! Нельзя так холодно относиться к человеку, чтобы только распределять его по группам и в графы на бумаге записывать. Это недопустимая практика! Прошу, кого это касается, отнестись к делу честно, без формализма. А мы под контроль возьмем. По таким вопросам я доступен.

— Хорош дом, очень хорош! — оглядывая особняк на Воробьевых горах, нахваливал Никита Сергеевич. — Вид какой открывается, прямо картина! Будем жить, Нина, с тобой, как боги на Олимпе!

Воробьевы горы метров на сто возвышались над городом. Москва лежала, как на ладони: вон красные башни Новодевичьего монастыря с золотыми куполами, сразу за ними проглядывали утопающие в зелени Новодевичьи пруды, а дальше — домишки-домишки, и большие, и маленькие, толпящиеся вдоль Плющихи, Пироговских улиц. Переплетаясь переулками и переулочками, убегали они дальше — к Садовому кольцу. Тут и там потускневшим золотом светились маковки православных церквей, по Москве их множество сохранилось, хотя сносила власть храмы без зазрения совести.

Среди низкорослых домов, которых в городе подавляющее большинство, попадались фасонистые многоэтажки в пять-семь этажей, иногда были великаны в десять этажей и даже больше, и как огромные скалы, возникли в столице могучие сталинские небоскребы. Как пики вонзались ввысь их остроконечные шпили. С того места, где стояли Хрущевы, хорошо просматривались гостиница «Украина», правее — коренастая башня МИД, сзади, не очень отчетливо, из-за буйной растительности проглядывал нереальных размеров Московский университет; а где-то совсем вдалеке различались кремлевские башни. В самом низу, закованная в строгий гранит, поблескивала река.

— Красотища! — протянул Никита Сергеевич. — Вот тут, — он показал на противоположный берег, — будем стадион возводить. На наших глазах, Нинуля, это чудо родится!

К супругам подошел Серов и пригласил в дом.

Особняки, куда по предложению Маленкова перебирались члены Президиума Центрального Комитета, были шикарные. Внушительный по размерам, отделанный ценными материалами хрущевский дом выглядел никак не хуже его загородной резиденции: все сделано с имперским размахом. Ни на чем при строительстве этих зданий не экономили, особенно не поскупились на гранит: и цоколь в скале гранитной, и ступени массивные, и основание монументального забора неподъемными розово-красными глыбами украшено. Входные двери высокие, дубовые. Никита Сергеевич шел, громко топая по паркетному полу:

— Не развалится?

— Да что вы! — мотал головой председатель КГБ.

— Шучу! — ухмылялся Первый Секретарь. — Что сосед?

Дом Хрущевых был крайний и граничил лишь с особняком Маленкова.

— Мебель завозит.

— А нам прикажешь на полу спать?

Комнаты были пусты.

— Обстановка к вечеру будет.

— Главное — «Грюндиг» не забудь, я музыку люблю! — подмигнул Никита Сергеевич.

Серов не понял, издевается над ним Хрущев, намекая на неприглядные делишки в Германии, или говорит серьезно.

— «Грюндиг» лучшее достижение музыкальной техники, звук, словно живой, — не меняя выражения лица, ответил генерал-полковник.

— Мы, Ваня, скоро лучше заграницы заживем, и товары лучшие научимся делать!

— Скорей бы! — с прилежанием закивал генерал, мол, так оно и должно случиться, не иначе.

Прихожая в новом доме казалась слишком просторной. Широкая деревянная лестница, ведущая наверх, поднималась мимо высоких окон, поэтому холл первого этажа заливал дневной свет.

— Тут ковры положим, как у Сталина в Волынском, — рассказывал Серов. — Люстры хрустальные повесим.

— Мне хрусталя не надо, что я, барин? Я рабочий, шахтер! — запротестовал Хрущев. — Приедут друзья из Юзовки и засмеют. Что-то ты, скажут, обуржуился! Вешай люстры без хрусталя! — распоряжался начальник.

Процессия проследовала в столовую. Хрущев оглядел стометровое пространство.

— Стол сюда поставь большой, чтобы за ним тесно не было.

— А картины, Никита Сергеевич?

— Никаких картин, картины — ересь, буржуазная проказа!

— Маленковы вешают, — отозвался Иван Александрович.

— У него здесь не хватает! — и Хрущев покрутил пальцем у виска. — Сам из народа, а уж позабыл, как голопопым бегал. Теперь им картины подавай, в князья хотят! — с ударением выговорил Никита Сергеевич. — Не за этим пролетариат революцию делал, чтобы Маленковы себя картинами украшали, а для того, чтобы народ хорошо жил, чтобы равенство было. А тут что получается?!

— Так это же все не ваше, а государственное, — и дом, и картины, и ковры, у вас же, по существу, ничего нет! — развел руками Серов. — Оставите пост — и из этого дома на отведенную жилплощадь переедете.

— И хорошо, что не мое, но и привыкать не следует, а то замкнет в голове, понравятся финтифлюшки с оборками, хлам разный — и пакостью заразишься! Мы рядом с рабочим классом должны стоять, а не по другую сторону. Например, послу советскому за границей картины в позолоченных рамах, часы бронзовые и люстры хрустальные в самый раз, он богатством мощь социалистического государства демонстрирует. Советские посольства озолотить надо, чтобы империалист понимал, что мы не лыком шиты, что ценностей у нас полным-полно. А вот в соцстраны с таким мухобилем соваться не следует. В соцстранах — братья-рабочие, им не до лака с позолотой! И у меня в доме спектакль с картинами не пройдет. Убирай, Ваня, все к ядрене фене!

— Нет, Никита! — запротестовала Нина Петровна. — Ковры оставь, у нас дети малые!

Никита Сергеевич насупился.

— Ладно, ковры оставь.

Хрущевы обошли дом, особых замечаний не возникло. Серов досконально знал склонности руководителя. Выйдя на улицу, генерал порадовал семейство вместительным погребом.

— Раз такой хороший погреб есть, немедленно переезжаем! Вот ты какой молодец, Ванечка, ничего не упустил! — и, хлопнув председателя КГБ по плечу, Хрущев тихонько спросил: — А не приладил ли кто сюда уши?

— Что вы, Никита Сергеевич, это невозможно! Такое только мои могут, — обиженно проговорил Серов.

— А твои, случайно, ничего не подбросили?

— Да как вы можете такое подумать? Я же вам как собака предан!

— Ладно, ладно, это я так, к слову. А военные похозяйничать не могли?

— Военные?

— Ты пошукай, пошукай! — невесело улыбнулся Хрущев. — У Жукова тоже специалисты имеются, в ГРУ-то свои пареньки ходят. Тебе, Ванечка, я верю!

Еще раз пошлись по территории.

— Как Вася Сталин? — неожиданно спросил Никита Сергеевич.

— Сидит.

— Знаю, что сидит. Как он, спрашиваю?

— В камере три человека. Вроде успокоился, не буянит.

— Надо его в больницу перевести, там ему лучше будет. Сидит-то парень за то, что сын такого отца!

— За ним тоже грешки водились.

— А за кем их нет, за тобой, что ли?! — вспылил Хрущев. — Переводи в больницу, питание сделай хорошее, условия создай.

— Понятно!

— Книг дай. Ну, ты меня понял!

В письме жене Леонид Ильич Брежнев подробно рассказал про казахскую столицу, где на скорую руку обосновался. «Сейчас не до удобств, с утра до ночи то в одну область несусь, то за пятьсот километров в другую, — писал он. — Работы через край. Надо проявить себя, по новой заявить о себе. Так что нежиться не получается». Виктория Петровна собиралась выезжать к мужу в мае, когда у детей начнутся летние каникулы. И хотя второй Секретарь ЦК Казахстана с головой окунулся в работу, ведь от целины ждали победоносных результатов, не забыл он об одном важном деле: с сорок второго по сорок четвертый год, здесь, на окраине Алма-Аты, проживало в эвакуации его семейство. Приютили у себя детишек — Галю с Юрой и Викторию Петровну — радушные люди Байбусыновы. Помогали они Виктории Петровне, чем могли, бабка их держала коз и всегда угощала глазастую Галю парным козьим молочком. Генерал с оказией присылал с фронта гостинцы: и консервы, и шоколад, и мыло, и, разумеется, деньги, да только человеческое тепло на чужбине, заботливое участие к людям, потерявшим дом — что может быть лучше? За это надо Турсуну Тарабаевичу и Рукье Яруловне в ноги поклониться, стали они Виктории Петровне как родные.

Заступив на должность, отправился Леонид Ильич навестить дорогих людей, и вовремя. На Турсуна Тарабаевича, который был в районе начальником торга, началось гонение райкомовского секретаря. Чем не угодил ему начальник торговли — неясно, но ясно было, что дни завторговца сочтены. Уже получил Байбусынов строгий выговор по партийной линии с занесением в учетную карточку, а это был нехороший знак, совсем нехороший, и уже подбирали, а может и подобрали на его место нового человека, да только вмешательство Леонида Ильича все переменило.

— Ты Байбусынова не трожь, это моя личная просьба! — сказал Леонид Ильич, но слово «просьба» выговорил железным, не требующим возражений тоном.

После того разговора райкомовского секретаря точно подменили. При встрече с Турсуном он теперь первый лез обниматься.

— Я твой вечный должник! — обнимая растроганного казаха, не уставал повторять Леонид Ильич.

Хрущев повалился на мягкие перины.

— Устал! Уж лучше полежать.

Ложиться спать было рано — начало девятого, но ноги от ходьбы гудели, уж лучше полежать — за день умаялся! Дотянувшись до тумбочки, Никита Сергеевич подцепил «Правду», пробовал читать, но вскоре опустил газету на живот и притих.

— Ты как? — взглянув на измотанного мужа, спросила Нина Петровна.

— Ничего.

— Устал?

— Ага.

— Может, чаю попьем?

— Варенников бы с вишней! — застенчиво улыбнулся супруг.

— На ночь?!

— Ага! — в свете настольной лампы, глаза у него были тусклые, невеселые.

— Пойдем! — уступила жена.

Никита Сергеевич вылез из-под одеяла, отыскал босыми ногами тапочки.

На кухне Нина Петровна достала из холодильника пакет замороженных вареников.

— Эти с вишней. Есть еще с грибами и с кислой капустой, тебе каких?

— С вишенками! — облизнулся Никита Сергеевич.

— Сколько варить?

Супруг пожал плечами.

— Двадцать хватит?

— Они маленькие, давай двадцать девять!

Нина Петровна отсчитала тридцать. Она лично следила, как лепят вареники. Вишня была из собственного сада, на кухне ее старательно перебирали, чтобы ни одной негодной ягодки не попалось, ведь вареники с вишней и дети кушали с удовольствием. Хозяйка поставила на плиту воду, открыла банку сметаны.

Никита Сергеевич с несказанным удовольствием наблюдал за приготовлениями. Вода на плите забулькала, и вареники очутились в кипятке.

— Вымотался за неделю, — вздохнул он.

— Загонишь себя!

— Не получается по-другому.

— А если свалишься?

— Другие биться будут! Расхолаживаться нельзя, иначе все дела — прахом. Народ у нас так устроен, чуть слабину дашь, уже никто ничего не хочет, только ходят и рассуждают. Вот я всех и шевелю.

Жена стала выкладывать вареники на тарелку.

— Событие сегодня, Нина, случилось великое, первая в мире атомная электростанция заработала! Теперь будем бесплатную электроэнергию получать.

— Как бесплатную?

— Совершенно дешевую. И это только начало! Скоро Усть-Илимскую станцию пустим, Усть-Илимская по току будет великан! А пока маленькая заработала, в Обнинске. Мы там с Курчатовым каждый угол обшарили!

Хрущев отправил первый вареник в рот.

— Блаженство!

И следующий вареничек отправился в рот, и следующий… Едок от души сдабривал любимое блюдо сахарком и сметанкой.

Супруг развернулся к жене, которая, задержавшись у раковины, тщательно вытирала до блеска вымытую кастрюлю: ни в чем Нина Петровна не терпела беспорядка.

— Сколько мы сил в атомное дело ухнули, вообразить невозможно, и тут такой подарок для народного хозяйства — дешевый ток! Поймали мы, Нина, атом за хвост, теперь никуда он от коммунистов не денется!

Раздался телефонный звонок. Маленков снял трубку. На связи был Никита Сергеевич.

— Привет, Егор! Звоню попрощаться, завтра с семьей улетаю в Крым.

— Как это? — растерялся Георгий Максимилианович.

— А ты забыл? Я тебе еще на прошлой неделе докладывал. Надо развеяться, привести нервную систему в порядок. И честно скажу, по морю соскучился, успокаивает меня морюшко, его голубизна, волны с барашками.

— Мне казалось, ты не так скоро уедешь.

— А чего тянуть, лето проходит. Недельки три на солнышке понежусь. А ты отдыхать когда?

— Не знаю, — отозвался Маленков. — Может, к тебе присоединюсь.

— Ну, ладно, обнимаю! Пошел вещи собирать!

Хрущев дал отбой. Через секунду Маленков говорил с женой.

— Слушай, Лера, Хрущевы в Крым летят.

— Мы же с ними хотели?! — изумилась Валерия Алексеевна.

— Никита что-то говорил про отъезд, но я, видать, пропустил мимо ушей, забегался.

— Я тебе твержу-толкую: Хрущева от себя не отпускай! — взвизгнула супруга.

— Так уж вышло!

— Где он в Крыму остановится?

— Где? — запнулся председатель Совета министров. — Видимо, в Нижней Ореанде.

— Давай и мы туда!

— Ту-да, — протянул Георгий Максимилианович. — Куда только — туда? Госдача в Ореанде одна, вторую не доделали.

— По соседству что есть?

Соображая, Маленков тяжело дышал в трубку.

— Ливадийский дворец переделали под сердечный санаторий, там не поотдыхаешь. Воронцовский совсем в другом конце, оттуда в Ореанду не наездишься.

— Может, в санатории «Нижняя Ореанда» остановимся? Санаторий правительственный! — придумала всезнающая жена.

— Там же люди живут?

— Людей-то сколько? Раз-два и обчелся!

— Пара министров и секретарей обкомов человек пять, да может, пяток послов.

— Выселим всех, санаторий освободим! — отчеканила Валерия Алексеевна и, приняв за мужа решение, досказала: — Не мешкая, распорядись, и послезавтра можно лететь.

— Давай! — уступил Маленков.

— Неизвестно, какие в Крыму Хрущев разговоры поведет, с кем встречаться будет. Его сейчас контролировать надо. Вот поедем следом и в курсе событий будем, а то мало ли что?

Жена Маленкова чувствовала в Хрущеве скрытую угрозу для мужа, хотела во что бы то ни стало сблизить их, неразлучно сдружить. Она понимала, что рано или поздно начнется рубка, попытаются отнять у Маленкова председательское кресло. Упрямый Молотов от заветной цели заполучить власть в жизнь не откажется, да и «наивный» Хрущев на престол засматривается — иди, угадай, какие в его лысой башке мысли прыгают?

— Правильно решила, Леруся, ты у меня золотая головушка! — повеселел Маленков. — А я-то распереживался!

— С Хрущевыми никто в Крым не увязался, не проверял?

— Вроде никто.

— Это хорошо, зайка! Займись Ореандой, а я дочку предупрежу, пускай с нами летит, и детям хрущевским компания будет.

— Пускай, пускай!

— Нам с тобой надо еще на стройку успеть, посмотреть, как дача строится.

— Успеем.

— Не кажется тебе, что слишком строители тянут?

— Строители народ несознательный.

— Погоняй их, хочу Новый год в новом доме встречать!

— К Новому году въехать маловероятно, может, весной переберемся. Сейчас давай на Ленинских горах обустраиваться.

От хрущевской дачной территории в Огарево отрезали часть леса и берега, на лесной опушке развернули строительство. Чересчур большой и чересчур декоративный, однако, продуманный до мелочей, с учетом последних мировых технологий, с высоченными потолками, крытыми и открытыми террасами, строился для Маленковых загородный дом.

Георгий Максимилианович повесил трубку и стал отдавать распоряжения относительно Крыма.

Минуя Мещанские улицы, притормозив у величественного монумента скульптора Веры Мухиной «Рабочий и колхозница», где мускулистые великаны, устремляясь вперед, сжимают достающие до небес символы труда и свободы — серп и молот, правительственные машины повернули направо. Кортежи один за другим заруливали на территорию Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Закрытая с началом Великой Отечественной войны, выставка снова распахнула двери для посетителей. Ожило огромное пространство. Из громкоговорителей, закрепленных на мачтах, звучали торжественные мелодии. Со всех уголков страны устремились сюда тысячи людей — одни ехали похвастаться собственными рекордами, другие перенять передовой опыт, а третьи, поглазеть, послоняться, словом, провести свободное время.

Перед глазами предстала не просто выставка, а выставка главных сельскохозяйственных достижений. Экспонатами здесь служили абсолютные чемпионы: породистые куры, индюки, гуси, утки, цесарки, овцы, бараны, свиньи, лошади, коровы; напоказ выставлялись пчелиные ульи, по периметру высаживали рассаду, выкладывали показательное зерно, бобы, семечки подсолнуха; предлагали для просмотра небывалых размеров плоды овощных культур: помидоров, патиссонов, кабачков, огурцов, картошки, моркови, капусты, свеклы. А сколько разных фруктов привезли — прямо рог изобилия! Словом, было здесь то, чем можно по-настоящему удивить и уважительно назвать успехом. Пройдешься по выставке, поглазеешь и поймешь — щедра дарами матушка-земля!

Отремонтированные, со старанием покрашенные павильоны смотрелись убедительно, люди ходили заинтересованные, улыбчивые. Для удобства посетителей перемещаться по невообразимому пространству Сельхозвыставки можно было на автопоездах, сконструированных специально для этих целей. Сине-белые, состоящие из трех вагончиков легковые составы курсировали взад-вперед. Сядешь в такой вагончик с мягкими сиденьями, и совершенно бесплатно тебя доставят в любое место и обязательно провезут мимо поражающего размахом золотого фонтана с фигурами благородных людей труда — доблестных хлеборобов, пастухов, полеводов, доярок. Располагался фонтан в центре архитектурного ансамбля.

Автопоезда расторопно двигались по заданным маршрутам, высаживая и подбирая пассажиров. Особенно нравилось ездить на них детям — с ветерком, глядя в широкие окна. Никого выставка не оставляла равнодушным, а как приятно разгуливать в толпе народа! Каких только чудаков здесь не встретишь: и толстых, и тонких, и усатых, и бородатых, и лысых, и мужиков в соломенных шляпах, и узбеков в полосатых халатах с тюбетейкой на голове, и чукчей в меховых до пят шубах, и черкесов в бурках, даже иностранцы попадались, а иностранец в Советском Союзе — небывалая диковинка, вроде они такие, как мы, на двух ногах с руками, да не те! Видно что-то в иностранцах иначе устроено, и на нашем языке не балакают. А сколько красивых девушек кругом — ма-ма до-ро-га-я! Словом, было на что поглядеть.

Отдельное место на выставке отвели под аттракционы и развлечения: расставили карусели, качели, тиры с призами, к следующему лету обещали запустить невиданное колесо обозрения. Все было празднично разукрашено, отовсюду лилась музыка, в киосках на каждом шагу торговали мороженым, соками, газировкой, пивом и вином. Москвичи всегда любили здесь погулять, приходили с друзьями, но чаще по-семейному, с женами, с детьми; пройдя территорию насквозь, упирались в ворота Ботанического сада, за которыми горожанин попадал в благоухающий лес-сад, аккуратно разделенный аллеями с беседками и скамеечками — гуляй, не хочу!

У дверей павильона «Свиноводство» членов Президиума Центрального Комитета поджидал радушный хозяин — министр сельского хозяйства, академик ВАСХНИЛ Павел Павлович Лобанов. Академик с усердием жал прибывающим руки. Как и генерал Серов, он сразу избрал себе покровителя, и не премьера Маленкова, к которому, как мухи на мед, липли подхалимы; не бескомпромиссного старожила партии сухаря Молотова; не выбрал в поводыри вездесущего Микояна; не пристроился к седовласому герою Гражданской войны Ворошилову; не маячил за спиной бравого Булганина; не увивался за крикливым силачом Кагановичем, а держался вблизи простоватого Хрущева, который с каждым днем набирал политический вес, очаровывая окружающих доступностью, отзывчивостью и реализмом. Ни на минуту не отходил Павел Павлович от первого секретаря, все показывал и обстоятельно объяснял.

Члены Президиума Центрального Комитета осмотрели павильоны животноводства, птицеводства, порадовались появлению новых удобрений, обошли каскады прудов, где плескались нешуточные успехи советского рыбоводства, ненадолго остановились, разглядывая сельхозмашины. На каждом шагу почести доставались председателю правительства Маленкову, вторым человеком «в почете» был Вячеслав Михайлович Молотов, после Маленкова обычно называлась его фамилия. Хотя Лобанов не отходил от первого секретаря, такое чинопочитание раздражало Никиту Сергеевича — корреспонденты газет и телевидения, руководители образцовых хозяйств, передовики производства, допущенные к начальству, да чего там — и самые обычные люди, заглядывали в рот Георгию Максимилиановичу!

— Что за глупость, — нервничал Хрущев, — Егор ничего в сельском хозяйстве не смыслит!

Маленков важно, как артист на сцене, вышагивал взад-вперед, осматривая экспонаты, многозначительно покачивал головой, кланялся, принимал поздравления, трогательные признания в уважении и любви.

— Смотреть тошно! — ревновал Первый Секретарь.

Хвалебные славословия и здравицы по случаю открытия Сельскохозяйственной выставки лились рекой. В группе сопровождающих были Косыгин, Серов, Круглов, Малиновский, Шепилов, Шелепин, Семичастный, Лысенко, из Казахстана приехал Леонид Ильич Брежнев, который, как тень, следовал в конце процессии. По окончании запланированного осмотра Лобанов пригласил на дегустацию вин и обед, который организовал в ресторане «Колос». Расположенный в стороне от экскурсионных маршрутов, обсаженный пышными кустами и раскидистыми деревьями, ресторан не бросался в глаза. Как только сели за стол, Павел Павлович попросил журналистов и фотографов удалиться, так как официальная часть мероприятия закончилась, но Маленков газетчиков удержал.

— Пусть остаются, у нас от народа секретов нет! — в сталинской манере распорядился премьер и тут же с энтузиазмом стал излагать высокопарную речь о величии Советского Союза, о его главенствующем положении в мировом сообществе.

— Это раньше у князей шла междоусобная борьба, каждый старался у соседа побольше оттяпать, громили друг друга, резали, сжигали дотла города, опустошали деревни, а ведь все зависть, будь она неладная! А где зависть, там кровь! — разъяснял председатель правительства. — Вспомним хотя бы Андрея Боголюбского. Этот князь свою родню напрочь истребил, правда и его потом топориком того, прикокнули! — заулыбался Георгий Максимилианович. — А в Советском Союзе — мир, единство, равенство, братство, и оттого мы сильны!

Без устали щелкали фотоаппараты.

— Прекрасная выставка, а значит и урожаев ждать знатных! — отвечая на вопрос корреспондента «Известий», отметил Маленков. — Мы должны ногами стоять на земле, а не витать в облаках! Сегодня походили и поняли — успехи на селе огромные!

— Во заговорил! — не выдержал Никита Сергеевич, подталкивая локтем Микояна.

— Нас измучила война, слишком долго мы после войны оживали, но теперь, когда во главе угла встала наука, — он кивнул академику Лысенко, — дело пойдет! Это я вам ответственно обещаю! — глубокомысленно заключил председатель Совета министров.

— Обещает! — процедил Хрущев.

— Вот и выставку заново открыли! — продолжал Георгий Максимилианович. — За сельское хозяйство я много лет отвечал, всю войну и позже, в самое горячее время. Теперь товарищ Хрущев обеими руками взялся, мы ему все бразды правления передали, а значит, с него спрос! — закончил премьер-министр.

— Ну, обормот! — шипел Никита Сергеевич. — Все знает, все умеет, все сделает, а Хрущев — отвечай! Красиво руки умыл!

Первый Секретарь надулся. В ходе дегустации вин Никита Сергеевич не взглянул на Маленкова, к счастью, тот долго не засиживался и в сопровождении Молотова, Ворошилова, Кагановича, Первухина и Шверника уехал на встречу с китайцами. Вслед за ними часть гостей и сопровождающих тоже разбрелась. Когда лишние укатили, за столом остались Николай Александрович Булганин, Анастас Иванович Микоян, Иван Александрович Серов, Алексей Николаевич Косыгин, Дмитрий Трофимович Шепилов, маршал Родион Яковлевич Малиновский, Леонид Ильич Брежнев, комсомольцы Шелепин и Семичастный и, разумеется, сельхозакадемики Лысенко и Лобанов. Хрущев заметно повеселел.

— Дышать стало легче! — объявил Булганин. — Ну, Пал Палыч, наливай!

За столом произошло движение, задвигались бутылки, зазвенела посуда.

— Заметил, Ваня, по какому широкому проспекту мы сюда ехали? — обратился к Серову Никита Сергеевич. — Широченный получился проспект! Надо ему имя красивое дать. Кто первый название придумает, тому похвала! — озорно взглянул Первый Секретарь. — Что молчите? Не знаете? А я знаю!

— Быстро у вас получилось! — воскликнул Малиновский.

— Скажите, что придумали? — поинтересовался комсомольский секретарь Шелепин.

— Нет, не придумал, не подходит! — надулся Хрущев, но через секунду снова вскинул голову. — А может, Мира? Что думаешь, комсомолец, как тебе Мира?! — обратился он к Шелепину.

— Мира?

— Да! Проспект Мира! Мир — это самое святое, что есть на земле. Вот я и подумал, давайте эту красивейшую дорогу, где стоит могучая скульптура героям труда, где открыта наша замечательная выставка, назовем проспектом Мира! Жалко, Фурцевой с нами нет, она бы сразу поддержала. Как звучит! Как горн!

— Здорово! — затряс головой Брежнев.

— Пал Палыч, поищи нам настоящей русской еды, а то развели за столом всякие сюси-пуси! Тарталетки да бутербродики, а обещали обед!

— Вино ж, Никита Сергеевич, пробовали, до обеда не дошло! — оправдывался академик — больше часа Лобанов угощал гостей всевозможными винами.

— Позвал за стол, наливает, а закусить не дает, точно куркуль! — смеялся Никита Сергеевич.

Через несколько минут на стол подали окорока и колбасы, внесли шашлыки из молочной телятины, выставили неподъемное блюдо жареных в чесночном соусе цыплят, завалили стол всевозможными овощами. От многообразия помидоров можно было прямо ошалеть: были здесь и вытянутые, и малюсенькие, и небывалых размеров «бычье сердце», встречались розовые, желтые, и, прости Господи, черные помидоры! И огурцы выложили точно напоказ: длинные, короткие, толстые, корнишоны, зеленые, светлые, с пупырышками и без; подали репу, всевозможного рода редис. А зелени сколько! Половину и угадать невозможно.

— Не разори выставку! — пригрозил Булганин хозяину и потянулся за курицей. — Тебе, Анастас, цыпленка положить?

— Давай, — подставил тарелку Микоян.

— А вы чего, как в гостях?! — прикрикнул на остальных Николай Александрович. — Налетай!

— Молодец маршал, сразу порядок навел! — похвалил Хрущев.

— Я так соскучился по родным харчам! — наколов на вилку кровяную колбасу, признался Леонид Ильич. — У казахов что-то похожее на украинскую еду есть, да не то.

— И мне кровянки подкинь! — сглотнул слюнки Никита Сергеевич.

Брежнев принялся с прилежанием ухаживать за руководителем.

— И помидорчик возьмите, знатный помидорчик, а вот лучок сладенький!

— Клади, клади!

Зажав в руке наполненную стопку, Никита Сергеевич, опираясь на стул, поднялся:

— Давайте, ребята, за выставку! Чтобы долгих ей лет!

Все, кроме Булганина, пили украинскую горилку. Горилка была с перцем, забористая. Булганин, как обычно, употреблял коньяк.

— Выставка, Пал Палыч, дивная! Если на подобные результаты наше сельское хозяйство выберется, можно будет правительству не работать, а сегодня, куда ни ткнись, одно расстройство! По удоям молока от Европы вдвое отстаем, по зерновым — вчетверо, по овощам-фруктам — полный кавардак! Почему у частника лучше получается? Должно в колхозе лучше быть, а лучше — у частника? Заколдованный круг! — невесело проговорил Первый Секретарь.

— У частника старания больше, — заметил Шепилин.

— Не старания, а в голове у народа каша, не понимают, что для себя стараются, для таких же трудовых людей! А потом удивляются, почему штаны криво пошили или мебель, словно топором вырубленная, в магазин попала!

Никита Сергеевич с сожалением оглядел присутствующих.

— Потому шиворот-навыворот происходит, что спустя рукава делаем, ни ответственности нет, ни совести! А работали бы с огоньком, с прилежаньем, какая б красота получилась! Мало мы людям разъясняем, мало растолковываем, а может, не верят нам, — продолжал Хрущев. — Устали верить. После войны одни цифры в голове щелкали — план давай, план давай! Не дашь план — тюрьма! Вот и не осталось веры. И для чего работать, если от той работы толку нет! — облизнул губы Никита Сергеевич. — Народ наш чудом ноги не вытянул. Я на Украине был, когда голод пришел, мы в тот страшный год хлебозаготовки перед государством выполнили ценою многих человеческих жизней. На коленях крестьянин стоял, умолял, чтобы хоть пуд зерна в зиму оставили. Так нет, все заграбастали. Тех, кто добровольно хлеб отдавать не хотел, постреляли. Я Сталина умолял — хоть чуточку зерна Украине оставьте, не выживем! Телеграмму за телеграммой слал. Люди от голода, как мухи осенью падали, смотреть было страшно. «Тебе, — ответил Сталин, — надо не Секретарем ЦК быть, а в Союз писателей идти, придумал же такое — голод! За паникерство под суд пойдешь!» Страшно было в глаза людям смотреть. Вот Леня Брежнев подтвердит, он помнит. Поэтому и не верят нам, не хотят добросовестно трудиться. Впроголодь хорошим быть не получается, — вздохнул Хрущев. — Мы покаяться перед народом должны, а каяться никто не хочет! Вот и разбери, как быть.

— Ты и скажи людям правду! — отозвался Булганин. — А я, с твоего позволения, коньяка выпью за уважаемого мною человека, устроителя этой впечатляющей выставки, товарища Лобанова. Будь здоров, Пал Палыч!

Никита Сергеевич встал и похлопал министра по плечу.

— Я б и промышленность сюда привлек, чтобы весь блеск в одном месте! Здесь следует грандиозный выставочный комплекс организовать. Как, Пал Палыч, поддержишь идею, не обидишься, если мы сельское хозяйство потесним, выставку по отраслям промышленности устроим?

— За что ж обижаться! От этого выставка только выиграет. Ну, разумеется, если меня в этом деле главным оставите, — хитро подмигнул Лобанов.

— А куда без тебя! Обязательно оставим! — пообещал Хрущев, прижимая к себе седовласого министра.

— Предлагаю тост за Первого Секретаря Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза товарища Хрущева! — провозгласил Лобанов.

За столом началось движение, каждый считал своим долгом не просто чокнуться с Никитой Сергеевичем, а заглянуть ему в глаза, сказать приятное слово.

Леонид Ильич Брежнев сидел с маршалом Булганиным, он исправно подливал соседу коньяка, шутил, веселил министра.

— Ты, Леонид, в Казахстане не зачах? — спросил Николай Александрович.

— Задрав хвост, бегаю.

— Это какой хвост?! — ухмыльнулся маршал, — Там у тебя сплошь комсомолочки!

— Есть такое дело!

— Не увлекайся, а то нам не останется! — назидательно заметил министр Вооруженных Сил.

Брежнев смущенно заулыбался.

— Памятник по дороге рабочему и колхознице видел?

— Мухина автор, — блеснул знаниями Леонид Ильич.

— Мухина, — прищурился маршал. — А что твоя Мухина еще великого сделала, знаешь? Что крепче памятников ее увековечит?

— Что же?

— Она граненый стакан изобрела! — Протянув руку, Булганин взял со стола стакан. — Этот.

Николай Александрович добродушно потрепал Брежнева по загривку.

— А знаешь, Леня, чем жизнь отличается от х…?

— Чем?

— Жизнь жестче! — загоготал шутник.

Сидящий рядом комсомолец Шелепин, услыхав анекдот, тоже хихикнул.

— Анекдоты пошли, ржут, как кони! — показал на противоположный край стола Хрущев.

— А вот ты ответь, Никита Сергеевич! — продолжал министр Вооруженных Сил. — Такой тебе вопрос: в Москве предприятия есть: «Мосрыба», «Мосмясо», «Мосмебель», «Мосхлеб»; в Ленинграде — «Ленмебель», «Ленсвет», а в Херсоне какие?

Опять за столом смеялись.

— Приготовились шашлычки из ягнятины, надо пробовать! — перебивая веселые голоса, прокричал Лобанов.

— Неси! — за Хрущева распорядился Булганин.

Академик растерянно смотрел на первого секретаря, не зная, нести или нет.

— Чего мешкаешь, приказ от маршала получил, выполняй! — прикрикнул Никита Сергеевич.

Шашлык понесли в обнос, потом угощали печенью джейрана и, конечно, под каждое блюдо был тост. Хрущев раскраснелся, снял галстук и запел:

Под долгим, пристальным взглядом Ане становилось не по себе. Его глаза иногда были насмешливыми, иногда высокомерными, но всегда смотрели с нескрываемым интересом. Первый раз она увидела его, когда шла с работы. До КПП хрущевской дачи оставалось шагов сорок, и тут ворота распахнулись, и на территорию медленно въехала блестящая хромом машина с открытым верхом, за рулем машины сидел он. Красивая машина, плавная, как пантера, и такая же черная. Постовые на воротах застыли, отдавая честь. Он был без шляпы и смотрел прямо на нее. Аня остановилась, перехватив придирчивый взгляд, вскинула голову. Поравнявшись с девушкой, машина притормозила.

— Домой? — чуть наклонившись вперед, спросил мужчина.

— Домой.

— Ну, счастливо! — И автомобиль бесшумно покатил дальше.

На хрущевской даче его называли генералом, хотя он никогда не появлялся в форме. В ту первую встречу она не придала значения этим настырным глазам, мало ли на нее пялилось мужиков, особенно в сельском магазине, где пришлось отработать бесконечно долгий год, и вот Залетаева очутилась здесь, в Огарево, на правительственной даче.

Аня Залетаева числилась в штате уборщицей, но обязанностью ее стали цветы: поливать их, ухаживать и лелеять, такая непритязательная, понятная работа. Цветы не боялись Ани, можно сказать, признали, даже зеленеть и расцветать под ее руками стали как будто лучше. На дачу первого секретаря Анюту устроил Букин. Нравилась ему дивчина, но отважиться пригласить зазнобу на свидание не получалось. И дело не в том, что Букин был бесконечно занят, неотлучно находясь подле Никиты Сергеевича, ведь каждому ясно, что даже самый занятой человек нашел бы время встретиться с девушкой, на которую указывало сердце, скорее, у Андрея Ивановича не хватало духа. При одном даже беглом взгляде на Аню становилось понятно, что к такой так просто не подступишься, не обнимешь по-свойски, не прижмешь шутя, не затащишь в подъезд целоваться. Она казалась не просто крепостью, она была еще и воин, готовый дать сокрушительный отпор. Дружить — да, дружить Аня была готова, а чтобы побаловаться, поиграть в любовь, пошалить — нет, к отношениям между мужчиной и женщиной она относилась слишком серьезно, а последнее время даже разуверилась, что на свете существует любовь. Не умела флиртовать, фальшивить, изображать из себя влюбленную, не торопилась наспех выскочить замуж, пусть и удачно, пусть даже так, чтобы подруги обзавидовались, это было не для нее, Анечка закрылась в себе, наглухо замуровав в груди горячее сердце.

Анюта ни разу никого не любила, ни одного человека. А слюнявые разговоры, вздохи шоферов в магазине, скучные прогулки с ухажерами, сводящиеся к неизбежным зажиманиям в кино, грубое лапанье на подступах к дому, когда дух отравляющего вечер портвейна, а чаще незатейливого первача перевешивал чувства, обнажая низменные инстинкты, — нет, не этого ей хотелось, не могла она на такое безрассудство решиться. Хотя Букин и выглядел положительно — не хамоватый, сдержанный, привлекательный, нисколько не пьющий, только почему-то он никак не мог зажечь, увлечь, растопить лед ее одинокой души. Девушка не могла объяснить, почему они не сближаются, а скорее удаляются друг от друга. Может, потому, что Андрей Иванович почти никогда не улыбался, говорил коротко, сухо, не рассказывал ни о себе, ни о семье, не мечтал вслух, запрокидывая голову к звездам, не пробовал, как бы между прочим, завладеть изящной ладошкой, крепко-крепко стиснуть пальчики и поцеловать их.

И, главное, Букин абсолютно ничем не восхищался. Единственное, что вызывало восторг офицера, ужас или умиление — это личности товарища Хрущева, абсолютного идеала для подражания, или его мудрой супруги Нины Петровны, которую Андрей Иванович превозносил и боялся, пожалуй, больше, самого первого секретаря. Подполковник напоминал правильного оловянного солдатика, стойкого, уравновешенного, но неодушевленного. Аня хорошо к нему относилась, уважала, но дальше дело не двигалось — дистанция не становилась меньше. Девушка, безусловно, угадывала букинскую симпатию, нет-нет и глаза начальника охраны смотрели добрее, чувственней, выразительней, наверное, улыбнись он поприветливей, кивни повеселей, все бы произошло само собой: и свидание, и кино, и первый поцелуй, и стал бы Андрей Иванович мужем этой чернобровой чаровницы, задрапированной на работе в бесформенный служебный халат, бесцветный и безликий, в котором она и поливала, и полола, и передвигалась по служебной территории. Но стоило Ане лишь скинуть его, распустить удерживаемые невидимыми заколками пышные, спадающие почти до талии густые черные волосы, освободить от душных пут спецодежды свою природную, дышащую весной красоту, любой бы мужчина задохнулся от счастья обладания такой, любой, но только не Букин, он по-прежнему медлил, не торопил события. Что-то не получалось, не складывалось. Как-то неправильно выговаривались слова при встрече, неправильно улыбался он, неправильно в ответ улыбалась она и, потупив глаза, проходила мимо офицера госбезопасности, молодцеватого начальника хрущевской охраны.

Андрей Иванович так и не набрался храбрости притянуть девушку к себе, взять за талию, шепнуть на ушко горячее «люблю!», хотя злые языки уже судачили, обсасывая несуществующие подробности их воображаемых свиданий. День шел за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, а они не то что не поцеловались, а лишним словом не обмолвились. Аня послушно поливала цветы, обстригала побеги, пересаживала из одних горшочков в другие нескончаемую рассаду, ставила в пузатые вазы собственноручно собранные, удивительные по колориту и формам букеты, чем доставляла неописуемую радость хозяйке, которая обожала растения и понимала в ботанике нескончаемо много. Очень внимательно, точно маленькая девочка, слушавшая сказку, Анюта запоминала скрупулезные наказы Нины Петровны: как правильно обстричь гибискус, как поливать кактусы, как ухаживать за рододендронами, какую землю взять для пересадки амариллиса, чем лучше подкормить розы.

Хозяйка давала исчерпывающие пояснения по любым растениям. Рассказывали, что прежняя работница не очень-то справлялась с обязанностями: то воду в цветочный горшок перельет, да так, что растение киснет и корень загнивает в болотной жиже, а руки работницы продолжают бездумно лить и лить; то, наоборот, совсем забудет про воду, никогда не взрыхлит спекшуюся почву, не даст подкормки. Все у прежней работницы получалось «не туда», валилось из рук, и, главное, очень громко и много она говорила, ни на минуту не умолкая, точно трещотка — та-та-та-та-та! — все равно с кем, все равно о чем, все равно где, даже сама с собою могла с таким выражением спорить, будто репетировала спектакль. Чего только баба своим поганым языком не несла! За это ее не вытерпели, удалили из дома. Тогда-то Букин и предложил Анюте работу.

— Ты с цветами управишься, не подведешь? — тактично спросил он.

— Да я с детства на огороде! — фыркнула Аня. Так с зимы и оказалась у Хрущевых.

Все лето под руководством Нины Петровны три садовницы и Анечка пересаживали, меняли отцветающие растения на новые, обновляли клумбы перед домом и вдоль парковых дорожек; засаживали огромные белые вазоны, выставленные на улице. А был еще огород — супруга Никиты Сергеевича не позволяла брать овощи абы откуда, если на грядках свои поспевали. Понятно, что везде приходилось трудиться, — и на огороде, и в доме, и в оранжерее. На грядках обязательно высаживали помидоры, огурцы, редиску, лук, кинзу и прочую зелень; сажали кабачки, капусту, перец, синенькие; само собой, клубнику, смородину, крыжовник, — словом, все, что могло плодоносить в средней полосе. Столько посадят, что рук убирать не хватало. Анюта трудилась дотемна, даже тогда, когда Нина Петровна прощалась и отпускала домой, она оставалась укрыть ящики с рассадой, чтобы юные побеги не подмерзли из-за внезапных заморозков; размечала, где сажать на следующий день, а после шла в оранжерею и, запершись в крошечной комнатушке, читала. Аня словно дорвалась до книг, набросилась на восторженного Александра Грина, наполняющего сердце «Алыми парусами», жадно проглотила толстовское «Воскресение», на одном дыхании прочла томик Сергея Есенина, от которого безудержно ныло и колотилось девичье сердце, потом снова вернулась к Толстому, пережив каждую строчку трагической «Анны Карениной». Как-то она обратилась за советом к Нине Петровне, что бы ей почитать? Нина Петровна даже растерялась от подобного вопроса. На следующий день принесла книгу. Это был Чехов.

— Ты замужем? — спросила она.

— Нет.

— А родители?

— Померли. Мама долго болела, ее осенью схоронили, одна я осталась.

Букин ходил рядом, но даже поболтать с девушкой, подбодрить теплым словом у него толком не получалось. Аня то сажала, то помогала в огороде, то он с Первым укатывал из Москвы.

Нина Петровна сразу отметила анютину смышленость и трудолюбие, но никак не одобряла присутствия в доме слишком молодой, симпатичной девушки.

— Такие при муже должны находиться, а не по чужим комнатам разгуливать! — обстоятельно заметила хозяйка. — Молода она для почтенного дома, очень молода! — хотя усердие и искренность Ани были ей симпатичны.

Однажды Анюта села за рояль, пробежалась по клавишам, наигрывая мотив песни Марка Бернеса «Льется в тесной печурке огонь», потом комнату захлестнуло что-то очень похожее на вальс «Дунайские волны». Анечка до точности подбирала мелодию. Никогда и нигде не учась, она играла на слух, часами просиживая в сельском клубе после школьных занятий. Ноты под ее быстрыми пальцами выплескивались, завораживая. За инструментом Аня преображалась, расцветала. Из соседней комнаты удивленно выглянул Серов, ожидавший аудиенции Хрущева. Девушка сидела перед роялем прямо, не сутулясь, руки стремительно летели по клавишам. Серов был поражен. Увидев его, Аня прекратила играть.

— Ты тут откуда?! — удивленно спросил генерал.

— Работаю, — оправдывалась Аня. — Я по цветам, — объяснила она. — Не смогла удержаться, извините!

— Не надо без спроса играть, — только и сказал председатель КГБ.

— Больше не повторится, — чуть не расплакалась Анюта.

— Иван Александрович! — послышался голос. — Иван Александрович! Никита Сергеевич зовет!

Серов развернулся и исчез.

В третий раз Анна встретила его снова в хрущевском доме. Он шел в кабинет Никиты Сергеевича, она отступила в сторону и, подняв глаза, поздоровалась. Хотя девушка и была в своем сером, несуразном халате и простенькой косынке на голове, генерал сразу узнал ее, широко улыбнулся и ответил: «Привет, привет, пианистка! Давно тебя не видал!» — и поспешил дальше.

Аня не задумывалась, зачем он здесь, почему так свободно появляется на даче первого секретаря, ей нравились его смеющиеся, острые глаза, очаровывающая улыбка, мягкая поступь. Он был немолод, с виду за сорок. Этот невысокий, подвижный человек заинтересовал ее.

Через месяц Нина Петровна тактично перевела Аню на хоздвор, в оранжерею, определив помощником агронома, а еще через две недели девушку перебросили в цековское Усово, дачный поселок, расположенный по соседству, где в небольших деревянных домиках жили ответработники Центрального Комитета.

— Не стоит молодым девушкам у нас работать, Сергей повзрослел, в институте учится, а тут такая жар-птица разгуливает! Одним словом, в доме отдыха ей будет лучше, — подытожила Нина Петровна. — Глядишь, и жизнь свою устроит, а потом про нее и про Букина мне все уши прожужжали!

Да, прожужжали. А между ними так ничего и не сложилось. Вот и получилось, что безвозвратно перевели Анюту подальше, поступили, по существу, гуманно, не выбросили на улицу, достойное место подобрали, огромной оранжереей утвердили заведовать, маленькое, а начальство! Благодаря стараниям Букина за восемь месяцев работы у Хрущева Анюта получила звание сержанта. На правительственных дачах любой сотрудник был аттестован и числился в штате госбезопасности, правда служба на госдачах ничем сверхособенным не отличалась — все как обычно, повар работал поваром, истопник — истопником, слесарь — слесарем. Только порядки строже и ответственности больше, да красная корочка в кармане, без которой на работу не пропускают, указывала на принадлежность к особой организации, а, значит, и привилегии перед обыкновенными людьми были существенные: удвоенный продуктовый паек, бесплатный проезд на транспорте, ведомственная поликлиника, санатории, свой детсад и ощутимая прибавка за «секретность». Вот какие плюсы давало Главное управление охраны, хотя что секретного в цветах да на огороде? Тем, кто имел звание, еще и обмундирование полагалось, вместо которого женщинам выдавали денежную компенсацию, так как форму они никогда не носили.

За счет звания зарплата у Анюты получилась значительно больше, чем обусловлено штатным расписанием дачного поселка, к тому же ко времени перевода в Усово Ане присвоили старшего сержанта. Все тот же Букин расстарался. Оставив Залетаеву за штатом госдачи, он сохранил принадлежность ее к органам, считалось, что Залетаева находится в действующем резерве, поэтому и звание очередное дали и привилегии от госбезопасности сохранились. В цековском же Усове сотрудники были самые обычные, никакие не гэбэшные. Но получалось, что Аню с хрущевской дачи, мягко говоря, попросили. Оказавшись отделенной от госдачи неприступным забором, девушка не обиделась, не оскорбилась на жестокую Нину Петровну, а сочла, что та поступила правильно. В Усове ей стало работать куда приятней, веселей, вольготней, можно было без опаски шутить, открыто улыбаться, везде движение, отдыхающие, их гости, дети. По дорожкам бродит окрыленная надеждами молодежь, жизнь кипит, а не затхлый пруд с лягушками! Каждые выходные в клубе-столовой для усовцев показывали кино. Идешь в выходные по территории, а впечатление такое, словно праздник на улице.

Поначалу Букин заезжал проведать Анечку, в апреле месяце два раза объявлялся, в мае — один, а после — ни слуху, ни духу, видать, вконец заработался. Первое время Аня его ждала, ей было приятно, что начальник хрущевской охраны подполковник Букин о ней помнит, а потом рукой махнула, нет — значит, нет!

Тепличное хозяйство в Усове состояло из трех длинных оранжерей, соединенных кирпичной галереей. Теплицы обеспечивали цветами дачный поселок: каждую дачу, все усовские клумбы и клумбочки, декоративные вазоны, наподобие тех, что встречались на территории Хрущева. Когда отцветали одни цветы, полагалось высаживать другие, начальство добивалось абсолютного цветения и благоухания. Надо было своевременно обстричь сирень, чтобы кусты округло распушались — проредить жасмин. Низкорослые деревца жасмина и сирени считались усовской гордостью. Ярко-бордовые, синие, белые, розовые кисти опьяняющей сирени восхищали в июне. А жасмин! Когда зацветали его белоснежные с желтенькой середкой соцветия, запах повсюду становился неописуемо тонким, романтическим.

В подчинении у Ани, оказалось целых восемь человек. В Усове Залетаеву тоже нещадно обсуждали. Недаром говорят: «Язык без костей!» — а прополоскать человеку бельишко, так это самое что ни на есть милое дело! Всех интересовал главный вопрос — за что ее сюда с высот сбросили, за какие прегрешения? Одни говорили, что Букину она не дала, другие утверждали, что дала, да только изменила с водителем персональной машины, третьи шептали, что на нее стал поглядывать сам Никита Сергеевич, четвертые обозвали ее воровкой. Разное говорили.

— Хороша девка! — восхищался фигуристой Анютой прыщавый киномеханик.

— Бывшая букинская, — подсказал водитель директорской «Победы».

— А разве они разбежались?

— Букин бросил.

— Да ничего не бросил! — вмешался куривший на ступеньках крыльца очкастый бухгалтер, он начислял Ане по специальной ведомости доплату за звание. — Вместе они живут. Старшего сержанта ей присвоили.

— А-а-а-а! — уныло протянул водитель «Победы».

Через месяц появился приказ на демобилизацию Залетаевой, увольнение из органов государственной безопасности.

— Видать, Букин с Анькой разбежались, — доложил за обедом осведомленный бухгалтер. — Теперь, — кивая на директорскую дверь, — наш орелик ее унесет!

— А что? — загыгыкал водитель «Победы». — Теперича можна-а-а!

Когда Аню демобилизовали, зарплата ее резко уменьшилась, а директор дачного поселка стал к ней намеренно придираться.

— Что ему от меня надо? — злилась Анна.

Истопник дядя Вася подсказал:

— Вскружила ты голову нашему директору.

Аня обомлела, никому она голову не кружила, повода не давала, добросовестно выполняла свои обязанности.

Проживающие на усовских дачах имели продуктовый магазин. В стране с провизией было трудно, а на закрытой территории нет очередей и цены невысокие. Для работников дачного хозяйства также сделали магазинчик, он располагался за зеленым забором, который отделял основную территорию от хозяйственной. На хоздворе здание магазина для обслуживающего персонала никому не мешало. Среди своих этот магазинчик прозвали «Греция». Зайдешь в «Грецию» — и от изобилия глаза разбегались: на прилавке и рыба океанская, и куры, и яйца, и масло сливочное, и апельсины, и редкий цейлонский чай с тремя слонами на этикетке, даже вареная колбаса встречалась, по праздникам привозили африканские бананы, — разве такое разнообразие в обычном магазине отыщете? Невозможно. Вот вам и Греция!

«В Греции все есть!» — подшучивали усовцы.

Замечательный магазин. Только из-за одного этого магазина можно было в дачное хозяйство устраиваться.

Неподалеку от Усово расположились «Академические дачи», крупнейшим ученым-ядерщикам Сталин их раздарил. Академикам выдали пропуска для прохода на цековскую территорию. Однажды подходит к усовской проходной сын академика Зельдовича, а пропуск взять забыл. Шарит перед охранником по карманам — нет пропуска! «Я сын академика Зельдовича, с академических дач, — объясняет, — пропустите!» Вахтер смотрит на него внимательно и спрашивает: «Где сам Зельдович?» А академик Зельдович, в составе делегации, в Грецию улетел. Сын и отвечает: «Он в Греции». Как услышал вахтер про Грецию, сразу растаял: «Проходи, — говорит, — Но больше пропуск не забывай, не пущу!» Вот какое магическое слово «Греция», а ведь всего-навсего название крохотного магазина. Когда Аня туда в очередной раз зашла, толстая продавщица, она же и заведующая, и кладовщик, крикливая тетя Шура, с ходу отрезала:

— Шагай к директору! Бумажки на тебя в этом месяце нет!

Работники хозяйства знали, что означало «идти к директору», не пропускал усовский директор мимо себя ни одной смазливой мордашки. Все в человеческой жизни встречается — и хорошее, и плохое, и приятности, и неприятности, и победы, и поражения, и лицемерие, и подхалимаж, и обман случается, а вранье сплошь и рядом прижилось, и множество всяческих испытаний человека подстерегает, и никуда от подобного прискорбья не скрыться, не в сказке живем! Чтобы с прибавкой жить, несправедливости и унижения терпи — или будешь нещадно бит и унижен.

Букин уже три месяца как Аню не проведывал, а три месяца срок долгий, это уже не влюбленность получается, да и не увлечение вовсе, и обстоятельства такие сразу окружающие подмечают. После директорских выговоров смотрели на Залетаеву работники с любопытством, некоторые сочувствовали: «Попалась в лапы к медведю!» — другие — с безразличием: «Не сахарная!» Кое-кто язвительно выговаривал: «Тут со всеми так!» Директор уже вызвал Анну Витальевну на разговор в свой укромно стоящий в сторонке у оврага домик, но, к счастью, потребовал его звонком заместитель управделами, что-то в даче у него, видно, поломалось, а может, какой другой вопрос образовался, мало ли что такому тузу заблагорассудилось? Умчался директор, чуть не сбив Аню с ног, со словами: «Потом зайдешь, потом!»

Страшнее замуправделами человека для директора не существовало. Замуправделами был, что называется, его самое что ни на есть первейшее начальство. Так и не попала Анечка в этот раз в разбойничьи лапы. Злые языки поговаривали, что Аня может стать директорской постоянной, точно так, как целых два года подряд, была крупнозадая Оксана. Говорили, что Оксана ему чуть не родила. Обитала сожительница прямо в его служебном домике и уходила в общежитие лишь на праздники, когда к директору приезжала из города семья — жена с тремя мальчиками-погодками.

Но ни Оксана, ни законная супруга не могли помешать шустрому директору проказничать. В запасе у него оставалась узенькая комнатка в административном здании, смежная с его кабинетом, и две служебных квартиры — одна в Жуковке, а другая в Одинцово. Вот там Михаил Аркадьевич и отличался. В конце концов с Оксаной директор расстался, предварительно сделав ей однушку в Тушино. Было за что девке страдать. Недолго думая, она вышла замуж за инженера водоканала и сбежала из цековского поселка, зато сейчас в поле зрения образовалась Анечка Залетаева, высокая, с удивительными карими глазами, фигуристая и совсем молоденькая, ей только-только исполнилось девятнадцать. Взглянув на нее, директор прямо обомлел! Сначала он опасался, не найдутся ли у Ани важные покровители, обслуга хрущевской дачи талдычила о подполковнике Букине.

«Непохоже! — размышлял директор, — ничего особо доверительного, ни указаний, ни просьб, мол, присмотри, ежели что — сразу звони! — Букин не высказывал. Попросил лишь, чтоб зарплату назначили повыше, и точка. А значит, дело прошлое у них с начальником хрущевской охраны».

Но спешить Михаил Аркадьевич предусмотрительно не стал, понимал, что можно на неприятности напороться, поэтому занимался исключительно любованием и, как опытный ловелас, выжидал: может, кто поважней Букина проявится. Но, нет — тишина!

— Прекрасненько! — тряс остатками рыжих кучеряшек сорокалетний директор.

Семь лет он руководил хозяйством и был тут, что называется, как рыба в воде. Кому положено, вернее, тому, кто поважнее и мебель новую поставит, и холодильник вместительный подвезет, и последнюю модель телевизора установит, и радиолу громоздкую немецкую грузчики с осторожностью в гостиную занесут, расстелют по комнатам мягкие ковры с затейливыми рисунками, от которых надо было хоть как-то разгрузить забитый трофейным барахлом склад, и люстры нарядные, протерев массивный хрусталь, вывесят. Кто поважней — тому и сестру-хозяйку посмекалистей, и повара по проворней.

Безошибочно Михаил Аркадьевич в иерархии ориентировался. В дни рождения самых значимых людей обязательно являлся с цветами, с чувственными поздравлениями, которые заучивал наизусть и неоднократно репетировал стоя перед зеркалом, чтобы выражение лица было искреннее, разученные фразы произносились душевно, естественно, даже чувственную дрожь в голосе вырабатывал! В усовской столовой для виновника торжества обязательно выпекали торт, директор лично следил, как на нем выкладывали кремовые розочки, чертили разноцветными вареньями и заварными сливками торжественную надпись. Он знал наперечет дни рождения всех проживающих в дачном поселке, их детей и внуков, а уж жен — с закрытыми глазами!

Директору было самому приятно, что он все так замечательно помнит и с должным вниманием организовывает. То есть был он, как говорится, на хорошем счету. Только вот с замуправделами у него поначалу не складывалось, очень тот был холодный, неприкасаемый, даже мамочка директора, работавшая начальником финотдела в Министерстве торговли, качала в замешательстве головой. «Старайся, Мишенька, а то выгонит!» Не мытьем, так катаньем ублажил он грозного начальника, а как ублажил, тогда и задышал полной грудью, тогда-то и пошел в разгул, не стесняясь, вдарил по бабам, стал в хозяйстве каждую молодку проверять, зацвел от вседозволенности. Демон, сущий демон!

Когда его взгляд остановился на Анюте, Михаил Аркадьевич выбрал такую тактику: всякий раз делал ей замечания и выражал недовольство. Вот и сегодня на глазах у сотрудников он учинил разнос, прямо в оранжерее накричал, довел до слез. Никакого настроения работать в таких условиях у Ани не было. Она стояла как в воду опущенная, тут-то Михаил Аркадьевич и приказал Залетаевой повторно явиться в кабинет. В кабинете благосклонно разрешил присесть. Смотрел на девушку с нескрываемым удовольствием и загадочно улыбался.

— Хочешь, Анна Витальевна, оклад у тебя будет как раньше?

— Это за что же? — обомлела Аня.

— А ты не догадываешься? — сузив масленые глазки, просюсюкал грозный директор и, как прожорливое чудовище, выполз из-за стола. — А вот за что! — елейно выдохнул он, завладев ее мягкой рукой, а вторая уже готова была заскользить по девичьей талии.

— Да иди ты, леший, со своей зарплатой! — оттолкнув нахала, выпалила Аня и, хлопнув дверью, выскочила в коридор.

В Усове давно спорили, когда директор подомнет под себя строптивую Аньку. Неплохой он был человек, Михаил Аркадьевич, непьющий, рассудительный, незлопамятный, но уж очень был на прекрасный пол падок, не пропускал мимо ни одной юбки, а тут такая цаца у него под боком разгуливает.

Аня с возмущением бежала домой — никогда больше не вернется она в это проклятое место!

— Что он себе думает, тарантул! Думает, ему все дозволено?! А Букин, предатель, бросил меня на растерзание! Проклятые мужики! — сотрясалась в рыданиях Анечка.

Ее лучшая подруга Клава, сразу после школы выскочила замуж, вмиг забеременела, родила и опять забеременела. Сейчас носит второго, через месяц рожать, а ее муженек, стервец, только и знает, что безобразит, по девкам шатается, а она, с большим животом, сидит дома и уже ему не нужна. Когда муж возвращается пьяный, называет жену «ехидна». А вторая подруга, Наташка, тоже сразу замуж вышла, да только за горького пьяницу угодила, тот на девок не заглядывается, но жизнь у Наташи хуже, чем у Клавы. Все без остатка муж пропивает, весь синий стал, бубнит неразборчиво, грязный, из дома вещи тянет, а Наташку лупит нещадно, какое тут счастье в замужестве!

— И здесь, что ни мужик, сразу щупать! Ненавижу их! — всхлипнула Аня.

Она выскочила за цековскую территорию и почти бегом понеслась в сторону деревни.

— Домой, скорей домой!

Девушка была так обижена, так несчастна, так глубоко оскорблена, что захлебывалась от горя. Запыхавшись, вся в слезах, она промчалась мимо хрущевского КПП, в бессилии опустилась на скамейку перед своим забором и, закрыв лицо ладонями, разревелась навзрыд, горько-горько.

— Никого у меня нет, ни сестрички, ни братика! Ни папы с мамой, ни одной живой души! Осталась я одна-одинешенька! У-у-у! — рекой лились слезки.

Подул ветер. Набежала тучка, и мелкий-премелкий дождь брызнул с неба, промочил сначала волосы, потом ее ситцевое тоненькое платье прилипло к телу, и несуразные кожаные сандалии, с крепкой металлической застежкой, сделались от воды неудобными и тяжелыми. Как же ее обидели, оскорбили! — вздрагивала девушка.

— Даже котятам приятно, когда кошка вылизывает их на солнышке, заботится, ласкает, а человек, он получается хуже зверя! — сжималось в груди истерзанное обидой сердце.

Аня застыла под упрямым, холодным дождем, заливающим печалью душу, мерзла, вздрагивала, но не шла в дом — у нее не осталось сил шевельнуться. По волосам скатывалась вода, губы стали синими, она дрожала — жить не хотелось! Вдруг чьи-то сильные руки обхватили ее. Аня подняла несчастное лицо и увидела перед собой серые глаза.

— Ты же совсем промокла, дурочка! — проговорил мужчина, трогая ее холодные, полные дождя волосы, липшие ко лбу, к щекам, к шее. — Кто тебя обидел? А ну, вставай!

Она не слышала, как автомобиль подъехал, как остановился, как мужчина вышел и приблизился к ней.

Аня подчинилась, все еще продолжая реветь и вздрагивать. Он снял пиджак, закутал продрогшую беглянку, и распахнул дверь черной машины.

— Садись!

Девушка шагнула в салон.

— Поехали!

— Куда, товарищ Серов? — спросил водитель.

— Домой, быстро!

Автомобиль рванул с места. Иван Александрович заботливо обнимал Аню, баюкал. Уткнувшись в его плечо, она всхлипывала, никак не могла успокоиться.

— Ты вдрызг вымокла, глупенькая!

Откинув подлокотник, генерал вынул из глубины фляжку с коньяком, который налил прямо в серебряную крышечку.

— Пей!

Она послушно проглотила и закашлялась. Коньяк обжег рот, горло, грудь, но тепло неумолимо расползалось по телу, казалось, что и заиндевевшие ноги, обутые в ледяную, ставшую совсем неудобной обувь, начали отогреваться.

— Куда мы едем? — срывающимся голосом спросила она.

— Не бойся! — ответил Иван Александрович и привлек девушку к себе. — Лучше грейся. Ты что, испугалась?

— Я не боюсь.

Когда они вошли в дом, а это был большой дом, каменный, двухэтажный. Он тут же повел её наверх, в свою комнату, где уместились огромная двуспальная кровать, высокий платяной шкаф и зеркальное трюмо с пуфом. Хозяин распахнул шкаф.

— Надо переодеться в сухое, но сперва марш в ванну, а то заболеешь! — приказал он.

Мужчина открыл боковую дверь, которая вела в ванную, зашел туда, и Аня услышала, как из крана мощной струей хлынула вода.

Запершись изнутри, девушка с силой подергала ручку, убеждаясь, что замок держит крепко, и, сбросив промокшую одежду, забралась в белоснежную ванну, куда с шумом рвалась вода. Она провалилась в горячую глубину и закрыла глаза. Вода сомкнулась над ней, согревая и расколдовывая. Ане стало тепло, потом сделалось жарко, очень жарко, девушка вынырнула, глубоко вздохнула, но все еще продолжала жмуриться.

В распахнутое окно стучали вечнозеленые сосны, неслось птичье пенье, а запахи подмосковного леса, такого знакомого, родного — умиротворяли. Беглянке сделалось хорошо, спокойно, но все равно хотелось реветь, теперь уже от сказки, где, словно юная Алиса, она очутилась.

— Зачем я здесь? — всхлипывала девушка и стала медленно погружаться под воду: ей хотелось утонуть, расстаться с жизнью, одним махом покончить со всем плохим и хорошим, так как плохого в ее жизни было нескончаемо много, а верить в хорошее, она боялась.

Аня уменьшила напор воды, которая добралась до покатых краев, и блаженно застыла. Если она шевелилась, вода выплескивалась на пол. Теплые мурашки бегали по телу, согревали, щекотали, девушка уже передумала тонуть, сердце звало жить — дышать, радоваться, любить!

Какое-то время Аня, остановив дыхание, лежала под водой, потом вынырнула, громко вздохнула, поднялась во весь рост, выбралась на кафельный пол, потянулась за полотенцем, что висело на латунном крючке рядом с зеркалом, подхватила его и стала вытираться, осушая лицо, промакивая длинные волосы.

Мебель в спальне была светлая, в мелкую крапинку, карельской березы, с витиеватыми бронзовыми накладками, точно такими, как на дверцах зеркального трюмо, стоящего в углу. На полочке трюмо выстроился ряд непохожих друг на друга флаконов, разноцветных, вытянутых, пузатых, высоких, низких. Аня понюхала содержимое одного — одеколон, потом второго — строгие мужские запахи. Расческа с диковинными птицами на костяной ручке, лежала рядом. Этой замечательной расческой было приятно расчесывать черные как смоль, волосы. Волосы вообще были Аниной гордостью, они спускались вниз, целиком закрывая спину, превращая юную девушку в сказочную фею.

«Что надеть? — решала беглянка, перебирая в шкафу вещи. — Может это? — и извлекла на свет шерстяные кальсоны и фуфайку из такого же мягкого пепельного материала. Она приложила кальсоны к себе:

— Смех!

Весь огромный гардероб составляли исключительно мужские вещи. Их были горы: костюмы, брюки, рубашки, свитера, куртки, галстуки, ремни, подтяжки — такого богатства и представить невозможно!

«Тут целый магазин! — подумала Аня. У нее-то были всего одни сандалии да вот это мокрое, неказистое платьице. Еще была юбка, длинная, ниже колена, и белая кофта, которую надевала по праздникам; в сундуке лежал коротенький свитер, из которого Анюта давным-давно выросла, и пальтишко, много лет не знающее сноса, появляющееся на вешалке осенью, и исчезающее в глубине сундука весной. Аня мечтала о теплой обуви, но не представляла, где такую взять. Войлочные полуботинки на толстой резиновой подошве и мамины видавшие виды валенки спасали от холодов. И конечно, платок, мягкий, оренбургский, доставшийся тоже от мамы, он был и вместо шапки, и вместо шарфа, и вместо воротника, ведь на пальтишке воротник не грел. В лютые морозы она закутывалась в оренбургский платок с головы до ног, оставляя лишь узенький просвет для глаз.

Анюта выбрала серые кальсоны, подвязав их самодельным пояском, придуманным из связанных вместе носовых платков, надела рубашку, которая оказалась слишком свободной, ее она как следует запахнула, на ноги пришлись безразмерные китайские шлепки. Чтобы идти в них, надо было не шагать, а елозить ногами по полу.

«Чучело! — остановившись перед зеркалом, оценила себя Аня. — Как он увидит меня такой?!»

В дверь постучали.

— Ты тут? — послышался знакомый голос.

— Тут.

— Я захожу.

Серов вошел. Аня отступила в угол комнаты, застеснялась. Он во все глаза смотрел на нее. Девушка поразила его своей красотой, к которой не липли сплетни, не портил этот нелепый наряд.

— Вот халат. Одень, он тебе больше подойдет.

Анюта скрылась в ванной и через секунду предстала перед спасителем в черном шелковом халате с вышитыми хризантемами. Еще Иван Александрович прихватил изящные тапочки, как не странно, и они пришлись впору.

— Пойдем, я тебя накормлю.

— Я не голодная.

— Пойдем!

Они сидели в библиотеке за маленьким столиком, друг против друга, он сам принес хлеб, сыр, масло, ломтик ветчины и немного меда на блюдечке, сам заварил чай, разлил по чашкам, и смотрел, смотрел на юное чудо во все глаза и не мог насмотреться. Ее руки, плечи, волосы — вся она, как сновидение! Он боялся, что, в конце концов, закружится голова. Аня отодвинула чашку и попыталась подняться, мужчина удержал ее за руку.

— Ты куда?

— Я должна идти! — Аня смотрела благодарно, доверительно. — Спасибо за все! — взгляд ее снова наполнился слезами.

— Да за что же?! — Серов придвинулся вплотную. — Никуда ты не пойдешь! — отчеканил он и, крепко схватив, притянул пленницу к себе.

Он обнимал Аню все сильнее, так, что мог раздавить. Губы его слились с ее губами, а она, она не сопротивлялась, ей было так хорошо в его ненасытных объятьях.

— Не отпускаю тебя! — оторвавшись от девичьих губ, выдохнул генерал и снова стал целовать щеки, глаза, шею.

Она не боялась, ее влекло к этому властному, взрослому человеку, который скорее годился в отцы, чем в любовники.

— Пойдем! — он увлек ее за собой. Аня послушно шла следом, шла и радовалась. Чему? Она и сама не знала…

Они с запрокинутыми лицами лежали на постели.

— Я нашел тебя! — радостно проговорил он. — Столько раз думал о тебе, вспоминал, как ты играла тогда. Помнишь, я застал тебя за роялем?

— Ты рад?

— Рад.

— Это ненадолго.

— Что?

— Мы.

Он нахмурился и повернулся к ней:

— Как это?

— Не навсегда.

— Навсегда! — притягивая милую, прошептал он.

— Нет, нет! — Анюта закрыла лицо руками. — Ты не можешь быть со мной, я знаю. Ты не мой!

— Твой.

— Нет!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю!

— Откуда?

Он взял ее ладони и принялся целовать.

— Тебя заругают! — шептала она. — Накажут!

— Кто?

— Все! — Аня приложила палец к его губам. — Молчи, не отвечай ничего, я знаю!

— Не хочу молчать! За что меня должны ругать?

— За меня. Что связался с простой девчонкой.

Он целовал каждый ее пальчик.

— Я искал тебя целую жизнь! Тебя одну!

— Может, да, а может — и нет.

Он притянул ее к себе.

— Целуй меня, родной, целуй! — почти выкрикнула Аня и стала в ответ целовать его губы, лоб, виски.

— Поймал! Моя!

— Твоя! — вздрагивала Анюта. — Вся твоя! — И опять их сердца забились в головокружении…

— У меня такого раньше никогда не было! Я хочу плакать, но не получается.

— Почему плакать? — удивился он.

— Потому, что скоро потеряю тебя!

— Нет, нет!

— Да. Ты меня бросишь!

— Не брошу!

— Бросишь, как же! Я сяду на лавочку у дороги, там, где ты меня подобрал, буду сидеть, и плакать, — еще крепче прижимаясь к любимому, лепетала Анюта. — Я люблю тебя, давно в тебя влюбилась, только не верила, что такое бывает, не знала, что значит любить! Ничего, что ты старый.

— Старый?! — вздрогнул Серов.

— Не очень, как мой папа.

— И что?!

— Это хорошо, очень хорошо, не обижайся! — гладила любимого Аня. — Я буду любить тебя еще крепче — и за тебя, и будто бы — за него.

— Любить двоих?

— Папы нет, он умер. Если б он был жив, я бы тебя так сильно не полюбила, не смогла бы. — Аня всхлипнула. — Что мне теперь делать, милый?

— Люби меня!

— Я люблю. Не хочу никуда уходить!

— Не уходи!

— Если скажешь уйти, я сразу уйду, ничего не буду говорить, упираться не буду, спорить, сразу убегу.

— Не убегай!

— Ты меня запомнил, милый? Тогда, весной, когда ехал на машине?

— Сразу запомнил.

— И я тебя запомнила, и буду помнить всегда, правда буду, до гроба! Вспоминать и любить! Нет — до бесконечности! Но бесконечности не бывает! — расстроилась девушка. — Как же это?

— Бывает, — не согласился он. — И я тебя буду любить до бесконечности!

— Ты не обманываешь?

— Нет!

— Я никогда не была с мужчиной, не знала, что это такое.

— Тебе хорошо?

— Хорошо. Я теперь другая, я стала взрослой, но мне боязно. Я прямо замираю, когда ты ко мне прикасаешься, а когда целуешь — лечу от счастья!

Он придвинулся ближе и совершенно раскрыл ее, сбросив на пол огромное одеяло. Теперь они отражались в зеркале.

— Хочу любоваться тобой! — целуя ничем не прикрытое тело, шептал он.

— Любуйся. Я — твоя! — трепетала Анюта.

Мужчина снова стал целовать ее — сначала глаза, губы, шею, потом грудь, живот, гладить. Поцелуи были долгие, тягучие, он пил девушку, как сок, как нектар. Ласки начались сызнова, и продолжались с удвоенной, с утроенной силой, с такою силой, что можно сойти с ума! Все летело, кружилось, разрывалось вокруг!

Обессилев, он опустил голову ей на живот и замер.

— Милый! — шептала Аня. — Милый!

— Когда я увидел тебя, сразу понял, что нам суждено быть вместе. Оставайся со мной!

— Нет, не останусь.

— Как это?

— Мне надо домой. Я должна все обдумать, и ты обдумай, может, ты поспешил.

— Кто поспешил, я? Нет!

— Приглашая меня сюда, поспешил, может, на утро передумаешь!

— Я не поспешил и не передумаю. Жены у меня нет. Будем жить вместе.

— Ты хочешь, чтобы я родила тебе ребеночка? — заглядывая в его глаза, срывающимся голосом спросила Аня. — Хочешь?

— Я согласен, рожай!

— Да, рожу. Сыночка или дочку.

— Кого угодно!

— Согласна!

Он снова прижался к ней.

— Но я все равно уйду.

— Не уходи!

— У меня кот дома, он голодный.

Иван Александрович рассмеялся.

— Тащи кота сюда.

— Он испугается. Он так не привык, он деревенский.

— Привыкнет, — улыбался Серов. — Я тоже деревенский, родился в деревне. Мы угостим кота сметаной.

В дверь тихонько постучали.

— Что надо?! — зло крикнул генерал.

— Вас Хрущев ищет! — раздался голос из-за двери.

— Иду! — отозвался Иван Александрович и поднялся с кровати. — Ты поспи здесь, отдохни, только не уходи, пожалуйста, ладно?

— Не уйду!

Мелкий, унылый дождь тарабанил в оконную раму. Начало сентября выдалось неласковым, кругом хлюпала вода. В комнате было зябко, неуютно. Чтобы уберечься от всепроникающей бессолнечной сырости, Надя принесла сухих полешек и затопила печурку, которая одновременно являлась и плитой. Марфа обернулась в сторону помощницы и заулыбалась:

— Тепленько!

Женщина вынула из сумки небольшой газетный кулечек. В корзинке у двери оставалось немного картошки.

— Картошечку отварим, — сказала она и стала разворачивать сверток.

Там оказалось с десяток голов жирных дунайских сельдей.

— Ну, запах! — всплеснула ручками Марфа.

— Сестренка передала. Из горкомовской столовой. Остатки унесть им позволяют, вот Таня с нами и поделилась! К вам, матушка, напрашивается.

— Пускай идет.

— Авось на выходных выберется.

— Будем ждать, — пообещала немощная и потянула носом вкусный запах.

Надя суетилась у плиты.

— Застудила твоя Танечка ножки по молодости, теперь мучается, — выдала Марфа.

— И это вам известно! — с благоговением перекрестилась помощница.

— Летом боль отпускает, а осенью становится нестерпимой. Скажи, пусть терпит, тут ей никто не поможет, к докторам ходить бестолку. И сама я страдаю немилосердно, — взмахнув своими крохотными ручонками, продолжала женщина-инвалид. — Помолюсь за нее, рабу божью Татьяну, и ей передай — пусть молится!

Марфа стала усиленно креститься:

— Помилуй нас, Господи! Помилуй нас! Многомилостивый и Всемилостивый Боже наш, Иисусе Христе, ради любви сошедший во спасение человеческих душ, заступись!

И Надя с усердием крестилась.

— Господь человека постоянно спасает, да только люди у нас, прости меня, грешную, слабые, от соблазнов, как дерево от ветра, прогибаются. Оттого Господь и болезни насылает, чтобы, преодолевая страдания, человек лучше становился, оттаивал, чтоб не огрубели вконец души, чтобы, глядя на мученья великие, мы делались лучше! — выговаривала молитвеница. — В немощи сила духовная крепнет! Еще неизвестно, у кого силы больше, у здорового человека или у болезного. Мне многие сочувствуют, смотри, говорят, какая калека-уродица, видать, крепко страдает! А я не страдаю, я всей душою радуюсь, каждой частичкой бренного тела к Господу тянусь, потому что любовь к Господу всякое зло истребляет и исцеляет! Одна великая любовь у меня на душе цветет! Любовь и Свет! Грешны мы, милая, сильно грешны, вот и страдаем за паденье человеческое! — заключила Марфа.

— Ты-то, матушка, тут причем? Ты-то никого в жизни не обидела!

— Так дано. И сестричку твою болезнью отметили, знай, терпи и молись! Спаситель ради нас смерть принял, — изрекла старица. — Пусть Танюша твоя прилежней молится.

— Ругают, матушка, сегодня за веру православную, но Таня втихаря иконки целует.

— Молиться и про себя можно, боженька нас за руку ведет! — отозвалась пророчица. — Сестренке твоей жить долго. Всегда она при памяти будет, хоть с болью, но на своих ногах. Ребятишек выучит, внуков доведется понянчить, да только супруг у нее пропащий, уж больно пьющий.

— Отчаянно пьющий! — подтвердила работница.

— А с ножками, пусть и с больными, проживет! Так и передай.

— Передам.

— Вот мы и потолковали про Таню твою. Теперь она может ко мне не спешить.

— Все равно придет!

— Ну, пусть, пусть!

— Вы что же, про каждого знаете?

— Ничего я, милая, не знаю, слушаю просто.

— Что же такое слушаете?

— Ответы.

— Кто же говорит их? Я ничего не слышу!

— Захочешь — услышишь! Знак будет.

— Никто мне знака не подает.

— Придет время — и откроется! Попои меня, что ль, чайком!

За разговором Надя почистила картошку, поставила на плиту воду и накипятила чайник.

— Сейчас, матушка испьем! — отозвалась женщина. — У меня еще и прянички есть!

Печь разгорелась, железная труба уютно завыла, тепло расползлось по комнатке.

— Отец-то Василий, про нас не забыл?

— Навестить обещался.

— Заскучали по нем!

— Угостим его сегодня на славу: и пряничками, и картошечкой, а то все он балует, — подавая чай, скороговоркой выдала Надя.

Поставив варить картошку, она добавила к ней жирные головы сельди. Засаливали селедку в пряном рассоле. Рыба придавала картофелю пикантный аромат. Надя раздобыла где-то сливочного масла.

— Настоящий пир получается! — ощущая невероятные запахи, выговорила Марфа.

— Гуляем, матушка, гуляем! — довольно улыбалась помощница. — Позволено ведь, поста нет.

— С молитвою невелик грех! — отозвалась Марфа.

Повернув голову в сторону плиты, она словно пыталась разглядеть своими невидящими глазами хлопоты: как Надя бережно чистит картофель, любуется на жирные, истекающие терпкой вкусностью головы сельдей, круто заваривает чай. На Пасху появилась у них литровая банка меда, медок тот мигом скушали, а сегодня вот — прянички! За комнатку, где ютилась Марфа, Надя отдавала треть собственной санитарской зарплаты. В родильном доме она работала акушеркой.

— Радуюсь я за тебя, родимая, — проговорила Марфа. — Каждый день ты новую жизнь встречаешь, с великим чудом соприкасаешься, с чудом рождения!

— И верно, рождение — чудо! — соглашалась Надя.

Сегодня у нее не получилось заплатить за марфину комнату, купила племяннику, которого после успешной сдачи экзаменов зачислили в горный институт брюки. А то что же получится — парень пойдет на занятия в обносках? Теперь женщина мучилась, как ей идти к злобливой марфиной хозяйке? В прошлый раз за опоздание в оплате жилплощади пришлось отдать бутыль молока и баночку смородинного варенья, а сейчас что нести?

— В отъезде наша хозяюшка, — нюхая аппетитные запахи, выговорила Марфа, — через недельку появится.

— И это известно! — изумилась Надежда.

Марфа пожала плечами.

— Скорей бы отец Василий нас ближе к себе перетянул! — вздохнула помощница.

Из-за дождей и серой промозглости вторую неделю не выносили Марфушку на прогулку. Сколько можно дождям идти, лето закончилось, а дожди льют и льют! В ближайшее воскресенье надеялись погреться на солнышке, подышать свежим воздухом, по приметам погода должна быть теплая, и обязательно — в храм! От того, что Марфа вторую неделю не появлялась в церкви, прихожане забеспокоились, ведь почти у каждого был к ней вопрос, многим помощь ее требовалась. Марфа никому не отказывала: помогла советом, заступилась молитвою. Со всей Москвы, с ближайших деревушек и с окрестных городков устремились в Коломну люди.

Две недели шли проливные дожди: и ночью, и днем, и с утра, и вечером. Промозгло, зябко, листья пожелтели, попадали, полуголые, разграбленные ранней непогодой деревья казались унылыми, замученными, да и река стала иной, совсем не летней, без веселых бликов, всплесков, стрекоз и ласточек, она недвижно лежала меж берегов темной широкой полосой. Воды ее точно остановились, стали тягучими, тяжелыми и, наконец, застыли в преддверии долгой зимы. Сырой ветер липко дышал в лицо.

По крутой деревянной лестнице, Никита Сергеевич и Анастас Иванович спускались к скучному берегу. Приходилось предусмотрительно держаться за перила, чтобы, поскользнувшись, не потерять равновесия и не грохнуться вниз.

— Осень! — пробормотал Хрущев и поежился. — Рано в этом году осень пришла.

— Рано, — придерживаясь за поручни, согласился Микоян. — Но еще не холодно, просто дождь зелень задушил, все промокло, пожелтело. Вон, смотри, небо светлеет. Может, порадует сентябрь напоследок?

— Кто его знает! — обозревая даль, отозвался Никита Сергеевич и, наконец, ступил с деревянной лестницы на землю.

За долгие, однообразно серые недели утро впервые выдалось без дождя. Из-за нескончаемых осадков лужи не имели берегов, сырость проникла повсюду, казалось мир, стал маленьким островом среди безбрежных вод и умещается лишь на крошечном пятачке суши, который вот-вот уйдет из-под ног. Эти дни ходили в сапогах, непромокаемых ботах, плащах, с зонтами. Зато сегодня солнышко показалось, прогнало хмарь, омолодило день, тронуло ясной синевой небо, подсушило переполненные мутными раздумьями лужи, но вид вокруг все еще оставался унылый — долгая непогодь окрасила сочные летние краски в немилосердные тона осени.

— Грибами пахнет, — потянул носом Никита Сергеевич.

Они добрались до реки и двинулись вдоль берега.

— Надо, Анастас, к китайцам лететь, Мао Цзэдуна с пятилетием республики поздравлять.

— Поздравить надо. Китай — великая страна, Поднебесная.

— Мне-то ехать?

— Без тебя нельзя.

— Боюсь, не утвердят меня руководителем делегации, либо Молотов главным прорвется, либо Маленков. А вторым лицом я ехать не хочу.

— Ты, Никита, ведешь заседания Президиума Центрального Комитета, а Центральный Комитет — всему голова! — назидательно ответил Микоян.

Спутники не торопясь добрели до раскидистой ивы. Ива почти сползла в воду и, наверное, оттого, что за долгие годы приноровилась к всегдашней влаге, сохранила абсолютно нетронутой зеленую крону, которая от постоянных дождей, казалось, еще больше зазеленела. В глубине плакучих ветвей примостилась одинокая лавочка. Щурясь на солнышко, которое светило ярче и ярче, Анастас Иванович, расстегнул плащ, выволок лавочку из укрытия и установил на припеке.

— Присядем? — предложил он, еще больше распахиваясь.

— Не геройствуй, простудишься! — предостерег Никита Сергеевич.

— Соскучился по солнышку, — отозвался Микоян и спросил: — Ты-то доволен, что Первым стал?

— Кажется, будто я на войне воюю.

— Все мы воины в этой жизни, кто с ножом, кто с дубиной скачем.

— Нам, брат, приходится словом воевать, в убеждении наша сила. А словом воевать куда сложнее, — отозвался Никита Сергеевич и обломал тонкий ивовый прутик.

Река не шевелилась, застыв перед глазами гладкой черной поверхностью.

— Китайцы — своеобразный народ, у них сознание особое, отличное от нашего, — проговорил Микоян.

— Да ладно, все люди одинаковы, ходят на двух ногах!

— Не скажи, в каждом народе свои особенности. Азербайджанец, например, и армянин совершенно разные.

— Это в тебе армянин говорит! — заулыбался Никита Сергеевич. — Я, Анастас, не спорю, особенности, конечно, есть, но смысл человека, корень, так сказать, общий. Давай лучше за Китай поговорим.

— Китаю Сталин первостепенное внимание уделял, добивался, чтобы китайцы японцев стерегли, боялся, что японцы Гитлеру на помощь придут и нам в тыл ударят, — начал Анастас Иванович. — Границы с Китаем у нас по существу не было: здесь держим, а через сто километров — иди-шагай, ни одного пограничника. Поднебесную тогда на лоскуты раздирали, здесь один командир, там другой.

— Японцы быстро хилых подмяли, один Чан Кайши стойко держался, он, бесспорно, самый влиятельный китайский правитель, — подметил Никита Сергеевич.

— Такой и был нужен, чтобы японцам противостоять, любой ценой требовалось опасность от дальневосточных границ отвести. Чан Кайши, безусловно, хорошо, но на него большое влияние американцы с англичанами имели, как раз тут Мао Цзэдун подвернулся. — Микоян посмотрел на Никиту Сергеевича. — Да сядь ты, в самом деле, чего стоишь?

— На реку смотрю.

— Тогда коммунистическую партию в Китае создали, при ней — Красную армию. За несколько лет коммунисты окрепли, и Мао сделался там центральной фигурой, иначе бы за ним народ не пошел.

— Потому что марксист, — определил Никита Сергеевич. — Он тоже против богатых боролся.

— И это тоже, — согласился Микоян. — Думаю, японцы решили Россию на зуб попробовать, недаром в Монголию залезли. Жуков тогда мастерски выступил.

— Да, Жуков японцев урезонил, врезал, так уж врезал!

— На Гитлера это впечатление произвело. Не случись у нас печального опыта Финской войны, Гитлер бы Союз не тронул, — заключил Анастас Иванович.

— Об этом стыдно вспоминать! — взмахнул рукою Хрущев. — Наши силы во много раз превосходили противника. Я, например, знаю, что самолетов у нас более двух тысяч было, а у финнов — сто, танков — четыре тысячи, а у них — двадцать! Опозорились мы капитально. Тимошенко полностью себя дискредитировал, а ведь считался талантливый маршал.

Вспоминая о позорной стодневной компании, Микоян болезненно скривился:

— Ко дню рождения Сталина прорвать финскую оборону хотели. Сколько солдат переубивали, сколько техники загубили!

— Точно, точно! — подтвердил Хрущев. — В Кремле уже народное правительство Финской социалистической республики сидело.

Анастас Иванович грустно качал головой:

— Наша армия была совершенно не подготовлена к боевым действиям. Не было взаимодействия родов войск, толчея, неразбериха.

— А чего ожидали? Военную верхушку Сталин обезглавил, командиров пересажал, не пойми кто командовал, и Тимошенко тогда чего?! Война с Финляндией боком вышла! — негодовал Хрущев. — Иосиф зеленый ходил, получая безрадостные сообщения с финского фронта.

— После такого провала он был готов на любые уступки, только бы остаться в дружбе с немцами. Помню, как на Молотова кричал, заставлял писать Риббентропу, предлагал нефтепродукты, металл, плебейскую преданность демонстрировал, лишь бы задобрить фюрера, переключить его на англичан и американцев.

— Гитлер, видать, относился к англичанам лучше, чем к русским, — заметил Никита Сергеевич.

— Мы б с Гитлером сто лет дружили, если бы финнам накостыляли, — определил Микоян.

— Роковое событие! Противно, что Сталин перед Гитлером лебезил!

— Да, делал реверансы, но кто ему тогда их не делал? Я Иосифа здесь не виню. Несомненная заслуга Сталина в подписании пакта Риббентропа — Молотова. Сталин всеми средствами хотел выгородить Советский Союз. В любом случае в мировую войну мы вступили последние.

— Тебе видней, я-то на периферии сидел, это ты по правую руку у Сталина.

— Ну, не по правую! — отмахнулся Анастас Иванович.

— Не по правую, пусть по левую, не имеет значения, рядом со Сталиным был.

— Рядом был, — кивнул Микоян и продолжал: — А дружили с немцами крепко. С тридцать девятого по сорок первый год от Германии была сплошная выгода. Сколько фашистам товара продали? Сколько стали? Сколько продовольствия? Продавали за реальные деньги, не за мифические. Гитлер на наших ресурсах окреп. Без матушки России не был бы таким силачом и великаном. Немцы платили исправно, а мы были исправным поставщиком. Черчилль матерый антикоммунист из кожи вон лез, чтобы поссорить Россию и Германию. СССР для него был и остается врагом номер один. Черчилль симпатизировал фюреру — художник, вегетарианец. Ты, Никита, знаешь, что Адольф мяса в рот не брал?

— Откуда мне знать?

— Однако так. И Гитлеру нравилась Англия, одни усики на английский манер чего стоят? — усмехнулся Анастас Иванович. — Гитлер не стремился воевать с англичанами.

— Желания у нас одни, а в жизни зачастую не по желаниям складывается, — развел руками Никита Сергеевич, и, наконец, уселся на лавочку.

Микоян подобрал камешек и бросил в реку:

— Тебе известно, что сразу после капитуляции Германии Черчилль готовился напасть на Советский Союз? Не разоружал сдавшиеся в плен нацистские дивизии, писал приказы английским войскам готовиться к наступлению. Хотел внезапно атаковать Москву. По существу, Черчилль не лучше Гитлера. Американцы тогда его удержали, хотели, чтоб мы Японию придавили. К счастью, летом сорок пятого Черчилля не утвердили председателем английского правительства.

— Черчилль еще тот фрукт! — выдал Хрущев.

— Поле войны в Англии была страшная бедность, однако они построили армаду бомбардировщиков, которыми предполагали нанести ядерный удар по Москве.

— Американцы не лучше! Бомбардировка Хиросимы и Нагасаки предпринята Трумэном специально для демонстрации своей недюжинной силы. Япония и без атомных бомб была побита.

Микоян снова кинул в реку камешек.

— Нет, не началась бы война против нас в сорок пятом, — задумчиво произнес Хрущев, — у Америки атомных бомб не хватило бы. На Хиросиму и Нагасаки две сбросили, а в запасе, ну, может, еще три осталось. Для большой войны нужно много бомб. В случае такой войны Россия могла с той же Японией объединиться, а тогда неясно, чья бы взяла.

— Ты хоть и не любишь Сталина, со счетов его не сбрасывай. Сталин много в войну сделал.

— Что конкретно сделал Сталин, я не знаю, всех запугал, это да, но воевали другие. Рокоссовский воевал, Конев, Еременко, Малиновский, Жуков. А сколько в войну было расстреляно, особенно в самом начале? Ты меня, Анастас, не переубедишь, воевали на передовой, а не в Ставке с кремлевским питанием. На фронте каждый час жизнью рисковали! Я к нашему другу Булганину хорошо отношусь, но ответь, что для победы сделал член Ставки Верховного Главнокомандования маршал Советского Союза Булганин? Каким фронтом он командовал? Или Берия где был, тюрьмы охранял? К тебе вопросов нет, ты снабжением заведовал, Каганович железной дорогой руководил и за эвакуацию отвечал. А они что? Для видимости сидели, чтобы на умозаключения товарища Сталина кивать?! Я не говорю, что Сталин дурак, он далеко не дурак, но воин из него никудышный. Кругом него много ценных людей было, на ком страна удержалась и кого он использовал.

— Значит, правильно про него говорили — организатор и вдохновитель всех наших побед! — с хитрой улыбкой произнес Микоян.

— Организатор хороший, это да. Но ни Маленков, ни Булганин ничего путного в войну не сделали. А Сталин себя в икону превратил: он и председатель правительства, и военный министр, и Генеральный Секретарь, и отец народов! — выговаривал Хрущев.

— Если бы не Сталин, Советский Союз бы раздавили!

— Общие фразы не на чем не основанные. Надо трезво на вещи смотреть, никто бы нас не раздавил, потому, как народ на дыбы поднялся! — отрезал Никита Сергеевич.

— По Сталину можно много спорить, поставь себя на его место, неизвестно как бы ты делал, — покачал головой Микоян.

— Сталин, Анастас, умер, а жизнь продолжается. Давай лучше про сейчас говорить. — Хрущев сел удобнее. — Ты заметил, что на улицах портреты товарища Маленкова замелькали?

— Обратил внимание.

— Егор-то не Сталин, у власти без году неделя, а просидит лет десять, представляешь, как его нахваливать начнут? Через десять лет скажут, что не Сталин войну с Гитлером выиграл, а гений Маленков врага разбил! Я, Анастас, за справедливость, а не за очковтирательство!

— Очень ты прямолинеен.

— Не переделаюсь! — огрызнулся Хрущев. — Отвлеклись мы от темы, про Китай начинали говорить, рассказывай, ты ж там бывал многократно.

— В последние годы отношения с Китаем сильно напряглись.

— Я, Анастас, далек был от внешней политики. Перед войной на Украине ишачил. Там, кто соседи? Поляки. А поляки до последнего времени врагами считались. Вот и все мои международные знания.

— Не ты ли с председателем Мао на дне рождения Сталина рядом сидел? — прищурился Микоян.

— Думаешь, он меня запомнил?

— Обязательно запомнил. Это хорошо, что так сложилось. Для предстоящей поездки важно.

— Ну, может. Только я еще никуда не еду, еще не решено.

— Не понимаю, как Сталин Мао упустил? — пожал плечами Анастас Иванович.

— Заигрался, думал с ним, как с нами можно — молчи, терпи! С Мао не прошло.

— Забыл, что он в Китае живет, а не в Барвихе на даче! — хихикнул Микоян.

— И тут провидец маху дал, с китайцем поссорился. Потом, чего только не сулил: и Порт-Артур, и Дальний, и Китайско-Восточную железную дорогу, все обещал отдать!

— Мао Цзэдун Сталину был нужен, и нам, Никита, нужен.

— Мао Цзэдун, как и Сталин, о мировом господстве помышляет.

— Без нас мирового господства не случиться, у нас бомба атомная! Готовься к поездке, Никита, готовься!

— Для таких дел мне малость подрасти надо, — печально ответил Хрущев. — Промашку дам, ногами запинают.

— Вот и расти, по миру ездий. Визит к Мао сделает тебя сильней.

— Не пустят, Анастас, не пустят! Что они всей ответственности не понимают, Молотов с Маленковым? Понимают! Китай это — о-го-го!

— Думаю, ты руководителем делегации станешь, — высказался Микоян. — После того, как Маленков с Молотовым разругались, Маленкову в Китае первым не быть, Вячеслав всех против Егора настроит. Получается, Маленкову надо к тебе подластиться и Молотову тоже. Они оба на твоей кандидатуре сойдутся, — пожал плечами Анастас Иванович. — Расклад хороший.

— Мао будет просить помощи против Чан Кайши. Он спит и видит на Тайвань напасть.

— Здесь помогать обещай, — отозвался Анастас Иванович.

— Нам рабочих рук на Дальнем Востоке недостает, а китайцев — прорва. Миллиона б два туда бросить, от этого Китай не обеднеет, а мы сможем далекий край оживить. За это им авиационные технологии отдадим.

— Мао деньги попросит, золото.

— И золото дадим, куда деваться?

— Много давать опасно. У Мао все на палочной дисциплине, неизвестно, куда его понесет.

— А нам что? Главное, чтоб от советско-китайской дружбы польза получилась, — проговорил Никита Сергеевич. — Китайцы из бедности когда-нибудь выкарабкаются, трудятся, точно пчелы. Мой зять в Китай ездил и всем подарки привез. Ты говоришь, нет у них ничего, а ведь каждому гостинцы достались, и цена доступная. Получается, живут там люди. Еще посмотришь, встанут китайцы на ноги, зададут всем!

— Верится с трудом, — отозвался Микоян. — Бесконечные войны, бесконечные просторы и ненасытный Мао Цзэдун.

— Тем не менее, живут, — закрутил головой Никита Сергеевич. — Посуда у них загляденье! Фарфор тоненький, почти прозрачный, невесомый. Чай из чашечки пьешь и боишься ее губами сломать. Только она не ломается, чашечка. Вот как делают! Ткани шелковые, расцветок невиданных, после стирки не линяют, качественные. Пашет народ с утра до ночи, в этом залог успеха. А у нас, Анастас, начнут делать — так за голову схватишься! Это я про товары народного потребления говорю, не товары делаем, а говно!

— Зато у нас собственная бронетехника, электростанции, металлургия! Как раз то, что Китай просит, а от чашечек с платьями пользы мало.

— От ширпотреба отмахиваться нельзя. Народ стремится к лучшей жизни. За производством следует зорко наблюдать, особенно тебе, Анастас. Твой же сектор легкая промышленность, пищевая, торговля. Дело надо так наладить, чтобы выпуск достойной продукции вести, а не для первобытного человека! — вел свою линию Никита Сергеевич.

— Палка о двух концах: мы темпы роста тяжелой промышленности наращиваем, а за счет этого выпуск товаров народного потребления снижается и качество страдает.

— Да, повседневные товары к военным сопутствующие, — подтвердил Хрущев. — Вот и выходит безобразие. Хватит дряни! Людей надо уважать!

— Не простое дело, придется бюджет править.

— Простых дел нет. Армия пятимиллионная нам зачем, если бомбы атомные появились? Армия — это не копейки, это трясина, куда все богатство ухается. Страна должна не покладая рук вкалывать, чтобы такую армаду прокормить, а еще плотоядное Министерство среднего машиностроения! Сокращать армию надо.

— Ты с плеча не руби, тут советоваться придется.

— Это очевидные вещи, чего доказывать?

— Подумаем, как к этому вопросу подобраться, — отозвался Микоян. — а Китай не игрушка.

— С Китаем отношения должны быть партнерские, коммунистические, — высказался Никита Сергеевич.

— У них свой коммунизм, коммунизм по-китайски.

— Да, но коммунизм!

— Товарищ Мао сейчас не тот, что был раньше, его заново завоевывать надо.

— Завоюем! — прикрикнул Хрущев.

— Когда Мао в Москву на семидесятилетие Сталина приехал, Иосиф его в упор не видел, на подмосковной даче запер и никуда не пустил. Сидел китаец точно под арестом, и Сталин не идет! Мао Цзэдун был взбешен. Он рассчитывал на деньги, на технологии, на максимальную военную помощь, а получилось — дуля, одни фотографии в обнимку с вождем всех времен и народов. Мао Цзэдун все делал, только бы Сталину угодить, даже дипломатические миссии из Пекина выпер: «У меня, — говорит, — кроме Москвы друзей нет!» А тут ему такая подножка. На похороны Сталина китаец не приехал, а это знак!

— Про отношения Мао Цзэдуна и Сталина не нам судить, мы не знаем, что между ними случилось. Надо собственные отношения выстраивать, тем более, что китаец от нас не отвернулся.

— В жизни, друг, каждый за себя, а поцелуи — это притворство, — изрек Микоян.

— Я, когда тебя целую, не претворяюсь! — выпалил Никита Сергеевич.

— Я не про тебя, я про политику.

— Политика! — протянул Никита Сергеевич. — Хочу с Мао Цзэдуном сблизиться, прощупать, понять, что у китайца на уме.

— Не перещупай, он и укусить может. Недаром Сталин говорил: «Мао, как редиска, сверху красный, а внутри — белый!»

— Что ты все Сталин, да Сталин! — возмутился Никита Сергеевич. — Новая жизнь сейчас!

— Согласен, переборщил.

— Если китайца на свою сторону переманим — ж…па империалистам! Ох, и заерзают в Америке!

Никита Сергеевич поднял с земли оброненный прутик и стал гонять им усатого жука, то преграждая жуку дорогу, то подталкивая, то опрокидывая.

— Имей в виду, Мао Цзэдун у нас бомбу попросит, — произнес Микоян.

— Вот съездим, обстановку разузнаем, тогда решим.

— Нам Китай потерять нельзя!

— Если поругаемся, хорошего мало, — согласился Хрущев.

— Как деньги у нас кончатся, так и дружбе конец! Ты вот все говоришь, что надо повернуться лицом к человеку. А как к человеку повернешься, когда три рубля за душой и забот полный рот?

— У советских людей оптимизм в сердце кипит, люди ходят, улыбаются! Нету у советских людей тоски, нету страха! Это, Анастас, главные показатели. Народу надо больше давать. Представляешь, сколько человек взамен даст?

— А чем дружить будем, чем союзников задабривать? На дружбу огромные деньги требуются!

— Бесплатно дружить надо, во имя идеи. Разве дружба всегда на деньгах замешана? Нет. Деньги тут вторичное. Если во главе угла будут только деньги, большое дело не сдвинешь, это мое твердое убеждение. Ты, Анастас, все на деньги не мерь.

— И без денег не проживешь!

— Что Мао пообещаем? Чем заинтересуем? — наморщил лоб Хрущев.

— Все. И разговоры про бомбу надо вести, а то нас китаец прогонит.

— Я мнение Маленкова про сокращение ядерной программы не разделяю. Бомба есть козырь, я об этом на Президиуме говорил. Ты, Анастас, сам-то, как думаешь?

— Без атомных бомб существовать невозможно.

— В нашем арсенале уже пятьдесят штук, уже силища! — потряс кулаком Никита Сергеевич.

— В атомном деле центральной фигурой был Лаврентий, на нем замыкалось и ядерная программа, и ракетостроение, и радиолокация. Три кита, на которых держится наше спокойствие.

— Маленков тоже в состав Спецкомитета входил, его фамилия в списке второй стояла.

— Маленкова Сталин специально вторым поставил, чтобы противовес Берии был, чтоб Лаврентий понимал, что его могут в любой момент на Егора поменять. Ведь Маленков партиец, приближенный к Сталину человек, а Берия хоть и влиятельный, а энкавэдэшник. Потом, Маленков идеально в людях разбирался, все кадры через него шли. Вот Завенягин, к примеру, откуда взялся? Не ученый, считай без образования, а человек дельный. Магнитку с нуля построил, Норильский горно-обогатительный комбинат пустил. Талантливый организатор. Его Маленков углядел и на центральные роли привлек — заниматься разработкой урановых месторождений. С участием Завенягина твой Серов вывозил из Германии все, что сохранилось от научных центров. Из-под носа американцев начинку института физики кайзера Вильгельма увели, — перечислял Анастас Иванович. — А немецких ученых сколько в СССР вывезли? Человек триста! Среди них два Нобелевских лауреата оказалось.

— Кое-кто приписывает успехи в производстве ядерного оружия технологиям, перехваченным разведкой в Америке.

— Не соглашусь! Без американских секретов сделано было много, и немцы-ученые постарались. Одному в 1949 году присвоили звание Героя Социалистического Труда!

— Я об этом мало что знаю, сейчас приходится вникать, — признался Никита Сергеевич.

— Вникай, — поддержал Микоян. — Вторая фигура, безусловно, меньшая, чем Берия, — Первухин. Он долгое время работал министром химической промышленности и по роду деятельности был близок к добыче и переработке урана, поэтому стал в Спецкомитете у Лаврентия заместителем. Именно Первухину на первых ядерных испытаниях Сталин доверил возглавить Государственную комиссию по приемке изделия. Михаил Георгиевич не дилетант.

— Почему же не его сделали министром среднего машиностроения?

— Маленков ревнует. Егор вместе с Первухиным в состав Спецкомитета вошел, но Сталин отдавал предпочтение Первухину. Видно, из-за уязвленного самолюбия Егор его министром Средьмаша не назначил. Ванников, кто изначально ядерную программу вел, тяжело болен, Завенягин облучен. Маленков остановился на Малышеве, но, поговаривают, что и с ним не все благополучно, — уточнил Микоян.

Летом 1953 года, по распоряжению Маленкова, Спецкомитет был ликвидирован, а на основе его составных частей — Первого и Третьего Главных Управлений — было образовано Министерство среднего машиностроения, наделенное невообразимыми полномочиями. В Средьмаше сосредоточилось управление всей ядерной программой, что включало в себя: геологоразведку и разработку урановых месторождений; строительство и эксплуатацию закрытых городов, в которых размещали заводы и научные центры; проектирование и строительство ядерных реакторов; организацию и деятельность учреждений и предприятий по изготовлению ядерных зарядов, их испытание, хранение и транспортировку; обеспечение сотрудников, занятых в проекте, всем необходимым; организацию строжайшей режимности и секретности, в том числе руководство специальными подразделениями внешней разведки; руководство всевозможными смежными научными и иными учреждениями, связанными с атомной тематикой; организация системы здравоохранения и соцобеспечения, необходимых для создания условий повышенной комфортности для ведущих ученых; управление лагерями с тысячами заключенных, чей труд применялся для самых тяжелых и опасных работ.

— Хватит дискутировать, не пора ли обедать? — вставая и отряхивая плащ от иголочек, листочков, паутинок, кусочков коры, и сухих травинок, — предложил Первый Секретарь.

Микоян и Хрущев не спеша двинулись обратно.

— Выстроил Маленков рядом с тобой дворец? — поинтересовался Анастас Иванович.

— Строит. Его Валерия со строителями в смерть переругались. А дочь вообразила себя талантливым архитектором, только то, что придумывает, ни один строитель выполнить не берется. Такую красотищу на бумаге изображает, что умри! Ей объясняют — это вы на бумаге рисуете, в жизни так не получится. Они с мамой ногами топают, бесятся, стройка тормозится. Валерия министра строительства поедом ест. Гинсбург недавно чуть на колени не бросился: «Чем я виноват, что у них семь пятниц на неделе? Сначала один чертеж дают, потом другой, мы ломаем, строим заново, а они новые чертежи несут, да разве такое годится?!»

— Великие люди! — усмехнулся Микоян. — Как поселятся у тебя под боком, начнут всей своей мудрой семьей надоедать.

— Ну их! — отмахнулся Хрущев.

Когда-то Никита Сергеевич сам обивал пороги у Маленкова, приносил подарки и жене, и дочке, а теперь, видно, настала очередь Георгия Максимилиановича Хрущева ублажать.

— Знаешь, какой Егор себе туалет делает? — заулыбался Хрущев.

— Какой?

— Суть не в самой уборной, а в унитазе. Мы с тобой на унитазе сидим?

— Сидим.

— А у него унитаз, как на вокзале — дыра в полу, куда серят, правда, мрамором обложенная. Чтобы погадить, снял штаны и над дыркой завис! И так по всему дому устроено, только в гостевом туалете дыру не сделал, нормальный унитаз предусмотрел.

— Да ладно! — изумился Микоян.

— Точно. Егор говорит, что подобное отправление естественных потребностей физиологически правильно. Сел, мол, на корточки и погадил, как миллионы лет назад наши проящуры серили. Утверждает, что такой способ для человеческой гармонии самый подходящий, что при этом внутренние органы дольше прослужат.

— Как бы он в рептилию не превратился! — хмыкнул Микоян.

— В рептилию? Может! — улыбнулся Хрущев.

— Правду говоришь?

— Вот тебе крест!

— Никита! — Нина Петровна потрясла мужа за руку.

Никита Сергеевич в полудреме сидел в кресле.

— Чего? — спросонья он заморгал глазами.

— У Сережи под подушкой лежит фотография девушки!

— Чего, чего?!

— Вот тебе и чего! — тяжело вздохнула жена. — Похоже, кругловская дочка.

Хрущев нелепо таращился на супругу.

— Он недавно к ней в гости ездил, — продолжала мать.

— Сергей про нее говорил?

— Я не спрашивала.

— Вот и не спрашивай, — пробормотал Никита Сергеевич, но сердце его забухало, загудело. Сережа был для отца очень дорог, а тут на тебе — девушка! — и тем более кругловская дочь. Круглова Хрущев до отвращения не переваривал.

Никита Сергеевич спустился к ужину. Через некоторое время в столовой появилась взволнованная Нина Петровна.

— Что же это творится! — всплеснула руками она.

— Ты опять про Сергея? — встревожился отец.

— Нет!

— Так что? — очищая куриное яичко, поинтересовался супруг.

— Твой Серов с Катькой живет!

— С какой Катькой, с Фурцевой? — обомлел Хрущев.

— Сам ты с Фурцевой! С нашей Катькой, с садовницей, помнишь, такая черненькая цветы поливала?

— Подфартило девке! — заулыбался Никита Сергеевич.

— Мужики словно с ума посходили! Ой! — осеклась Нина Петровна, — имя перепутала. Аней садовницу звали. А все потому, что такая же развратная, как твоя Фурцева! — выпалила она.

— Не ругайся, Нина! Катерина никак семью не заведет, человека надежного нет!

— Все перебирает, то один ей люб, то другой!

— Зато своя! — огрызнулся муж. — Что говорю, то и делает!

— А закадычный друг твой, Николай Александрович, тоже в поиске? Он сколько семей завел — две, три? — не унималась Нина Петровна.

— Откуда ты знаешь?! — отшвыривая яйцо вместе со скорлупой, вскипел супруг.

— Тут разведчиком быть не надо, шофера болтают.

— У шоферов язык без костей, через них любую тайну выведаешь! — с раздражением проговорил Никита Сергеевич. — Коля, конечно, перебарщивает.

— Что же это за распущенность такая! Какой пример людям будет?!

— Не морочь голову, Нина! — Хрущев подобрал со стола разлетевшуюся скорлупу, придвинул тарелку и принялся выбирать ложечкой сваренное всмятку яйцо.

Жена с укором смотрела на мужа:

— Распустил ты всех!

— Что я, нянька, пусть сами разбираются. Соли лучше дай!

— Да вот соль, перед тобой!

Алексей Аджубей сидел на террасе и курил. Солнце сияло, но на улице было ветрено и прохладно. Новый пиджак согревал, защищал от непогоды. Удобный пиджак, купленный за границей, в Америке, добротный, но не броский, именно такой, чтобы внимание Никиты Сергеевича не привлечь. Из командировки в Соединенные Штаты Алексей привез себе этот замечательный пиджак, две рубашки (одну с короткими рукавами), галстук и туфли; Раде — красную юбку, кофточку и куртку; Нине Петровне шикарный набор для ванной — с семью кусочками разноцветного мыла, морской солью, ароматными маслами и причудливыми мочалками из полинезийских водорослей, также подобрал теще шелковый платок с коричнево-оранжевыми узорами и расческу из панциря черепахи, правда, набор для ванной и расческу Алексею Ивановичу презентовал советский торговый представитель. Тестю в подарок зять приобрел электробритву последней модели. Хрущев с нескрываемым интересом относился к любой технике. Никита Сергеевич повертел подарок в руках и сразу отправился бриться.

— Хорошо бреет, гладко, — ощупывая ладонью щеки, констатировал он. — Повезу на работу, Косыгину отдам, пускай разберут и такую же сделают. Портативная бритва для мужика драгоценность!

Перед самым отъездом в аэропорт, в магазине напротив гостиницы, Алексей углядел пудреницу с перламутром, решил и ее взять для Нины Петровны, а рядом с пудреницей лежало ожерелье из сердолика, им муж решил порадовать жену.

— Бусы — лишнее! — рассматривая сердоликовое украшение, покачал головой Никита Сергеевич. — Мещанство, пустой выброс денег. Сколько стоит?

— Два доллара, — ответил Алексей, — могу себе позволить. В сутки за границей шестнадцать с половиной полагается!

— Валюту переводите, скажу Минфину, чтобы ставки урезали! Хватит на всякую муть народные деньги переводить.

— Не урезайте! — взмолился Аджубей. — Я для любимой Рады старался. Урежете, командированным на подарки не останется!

Если кто-то вырывался за границу, обязательно привозил родне подарки, так уж было заведено, все с нетерпением ждали иностранного чудо-гостинца.

— Отучу буржуйствовать! — ворчал Хрущев.

— Мы не буржуйствуем! Не отбирайте деньги, пожалуйста! — Алексей Иванович не на шутку встревожился.

— Ладно, не стану, — миролюбиво отозвался тесть.

Радиному брату Сергею Аджубей привез часы.

— Часы тоже заберу, — сказал Никита Сергеевич. — Механизм изучим. Вечером верну, не переживай!

Возвращая часы, Первый Секретарь заметил:

— Это они должны у нас часы передирать. Говно одноразовое!

Алексей Иванович находился в приподнятом настроении, в голосе тестя он уловил теплоту, которой раньше не проскальзывало. И то, что поругал — хорошо, значит, небезразличен.

Аджубей докурил сигарету и оглядел себя сверху донизу. До блеска начищенные туфли, безупречно отглаженные брюки. Ему нравилось, как рукава белоснежной сорочки чуть выглядывали из-под толстой шерсти пиджака, обнажая позолоченные, с синей эмалью, запонки. От восхищения молодой человек прищелкнул языком. Он был рад себе, такому значимому, такому везучему — за короткое время уже две зарубежных поездки! А курить надо бросать, не любит Никита Сергеевич сигаретный дым.

Сегодня Алексея Ивановича назначили первым заместителем главного редактора газеты «Комсомольская правда». Завтра в этом качестве он будет представлен коллективу. В «Комсомолке» Аджубей проработал около трех лет, был исполнительным, безотказным, не то чтобы на побегушках, но и не без того. А сегодня, ему всякий позавидует — выбился в люди! В газете раньше не существовало должности первого зама главреда, но неделю назад товарищ Суслов подписал распоряжение, где говорилось, что в каждой центральной газете (к ним относилась и «Комсомольская правда») вводится должность первого заместителя главного редактора.

— Под Аджубея сделали, — шушукались сотрудники редакции.

Поздравлять Алексея Ивановича образовалась целая очередь. Непосредственный шеф «Комсомолки» Горюнов зашел первым и крепко пожал новому заместителю руку. Товарищ Шепилов, заведующий Отделом Центрального Комитета по агитации и пропаганде и одновременно главный редактор газеты «Правда», позвонил, поздравил. Особенно сердечно напутствовал Секретарь ЦК Михаил Андреевич Суслов. Он два раза с Аджубеем соединялся. А под вечер генерал-полковник Серов удосужился пару теплых слов по белому правительственному телефону высказать. «Кремлевку» с полчаса назад установили в его новом служебном кабинете.

— Проверка связи! — гаркнул Иван Александрович. — Это кабинет первого заместителя главного редактора газеты «Комсомольская правда?» — весело спрашивал он.

«Кремлевка» — кремлевский телефон, хотя и являлась правительственной связью, имела свои особенности. Если ранг хозяина был невысок, то начинался его номер с четверки, а значит, звонить обладатель этого номера мог только на номера, начинавшиеся с цифры четыре. Если же абонент был по положению выше, то первой цифрой в номере стояла тройка, а значит, звонить можно было всем, у кого номер с тройки и четверошникам — то есть тем, кто рангом ниже. Номер на двойку стоял на порядок выше, такими номерами пользовались и министры, и маршалы, и секретари обкомов. На единицу начинались номера членов Президиума Центрального Комитета. Алексею Ивановичу достался номер 22–24, хотя главный редактор «Комсомолки» имел номер 42–15. Теперь Аджубей мог напрямую, минуя секретарей и помощников, связаться с кем угодно из высших государственных лиц: с министрами, маршалами, работниками ЦК. Исключением остались члены Президиума Центрального Комитета, там, разумеется, были свои порядки.

Алексею Ивановичу теперь полагалась персональная машина, а не просто разгонный автомобиль, который как проклятый шнырял по городу, набитый газетчиками — черная «Победа» ожидала замглавреда у подъезда. Увидев до рези в глазах отполированную красавицу, Алексей Иванович и ходить стал по-другому, более плавно, что ли, более убедительно, как будто он вдруг стал весить не шестьдесят два, а все сто килограмм. Кроме персональной машины, как заму главного редактора ему полагался продуктовый паек из столовой лечебного питания, кремлевская поликлиника, бесплатный пансионат на выходные, словом, он перешел в разряд номенклатуры Центрального Комитета. До этого в спецполиклинике на улице Грановского, в доме отдыха, в пошивочной мастерской, да везде — он проходил как член семьи члена Президиума Центрального Комитета, а теперь — руководство!

Сидя в просторном кабинете, Алексей Иванович самодовольно улыбнулся. Ему было всего двадцать семь лет.

— Среди населения распространяются слухи, что Маленков племянник Ленина, — проговорил Серов.

— Как?! — не поверил ушам Никита Сергеевич. — Как ты сказал?!

— Ходят слухи, что Маленков — племянник Владимира Ильича Ленина. Девичья фамилия его матери была Ульянова, — повторил председатель Комитета государственной безопасности.

— Ульяновых у нас пруд пруди! Завтра каждый Ульянов в родственники Ленину запишется! — возмутился Хрущев. — Не иначе как Егор сам такие сплетни запускает, чтобы его авторитет рос. Вот до чего додумался!

— У него, Никита Сергеевич, и вправду авторитет растет. После выступления на Сессии Верховного Совета, когда приняли решение списать крестьянам долги, Георгий Максимилианович стал очень популярен, в народе в его честь сочиняют частушки.

— Частушки?

— «Пришел Маленков, поели блинков!» — примерно так. Бабуси на лавочках его нахваливают. Все советские успехи простые люди приписывают Маленкову.

— А я дурак дураком хожу! — взорвался Никита Сергеевич. — Каждый день ему разжевываю, что да как! Мало того, что он мои идеи за свои выдает, так вдобавок племянником Ленина заделался! Надо об этом Молотову рассказать, вот кто взбесится!

— Разрешите, я через свои каналы информацию запущу, сделаю так, чтобы Молотов и Каганович об этом не от вас, а со стороны узнали, — предложил Серов.

— И Ворошилова не забудь, он в стране крупный авторитет! Вот дела! — Хрущев не мог успокоиться. — Побыстрей запускай.

— Сделаю.

— Что мой зятек?

— Ведет себя скромно.

— Хоть зять не распи…дяй! — вздохнул Никита Сергеевич. — А Маленкова надо приструнить. Ты, Ваня, пусти слушок, что Маленков — обещалка, сельское хозяйство курировал, а кроме циркуляров, ничем не занимался, мол, демагог. Разъясни, что никчемных людей в руководство Министерство колхозов привел, дай понять, что реальная сельхозполитика формируется в ЦК, что Центральный Комитет первым за списание с крестьянина долгов выступил, и что он барчук, сказать не забудь. У нас господ не любят.

Никита Сергеевич был возмущен. Огромный портрет Ленина в его кабинете, занимавший больше чем полстены, осветило солнце. Ленин стоял на трибуне и яростно взмахивал рукой, а за ним — море флагов, море штыков, море восторженных лиц.

— Это же надо додуматься — племянник Ленина! Раньше Маленков Максимычем был, потом в Максимилиановича заделался, а теперь Ульянов! Прям обалдеть! Скоро прикажет свои портреты вместо ленинских цеплять!

Серов послушно кивал.

— Растут люди! — продолжал Хрущев: — Все в них меняется — и суждения, и повадки, и имена с отчествами, а теперь и до родословных дошло. Гляди, какие превращения! Я, чего греха таить, тоже хитрил, приспосабливался под сильных мира сего, жизнь заставляла, тут уж никуда не деться, честно признаюсь, но чтобы так завраться, это уж слишком! Какая тут партийность? Какой пример? Я был пастухом, и слесарем был, и шахтером, и этого не стыжусь, это моя жизнь, никуда я ее не выброшу, наоборот, я горжусь своей трудовой жизнью, что от самых низов шел! А разные умники гляди куда проворачивают — племянник Ленина, отца революции! У меня б язык отсох. Ленин со Сталиным в Мавзолее лежат, и, получается, наш Максимыч туда лыжи навострил!

Поезд третий день шел из Пекина в Москву. Встреча в Пекине была пышная: красные флаги, улыбчивые, пытающиеся во всем угодить китайцы и снисходительный правитель Поднебесной — Мао Цзэдун. Полной неожиданностью была его победа в Китае, мало кто, кроме товарища Сталина, допускал приход коммуниста к власти, но и Сталин подчас высказывался о недолговечности упрямого вожака, не верил, что Мао удержится на пьедестале, однако, предусмотрительно посылал воинствующему марксисту деньги, боеприпасы и оружие.

По итогам Ялтинской конференции государств антигитлеровской коалиции за вступление в войну против Японии Советскому Союзу отходили Сахалин и Курильские острова; с согласия Гоминьдана (а Чан Кайши такое согласие дал) в долголетнее пользование передавались Китайская восточная железная дорога, города Порт-Артур и Дальний, где планировали разместить советские военные гарнизоны и флот — именно так было при российском самодержавии. Но на этом советское вторжение в Китай не ограничилось, Сталин безапелляционно требовал от Мао предоставления Союзу всевозможных концессий, претендовал на пользование многочисленными природными ресурсами.

Состав чуть раскачивался, иногда посвистывая резким протяжным гудком. Тук-тук, тук-тук, тук-тук! — стучали колеса. Полчаса назад выехали из Хабаровска. За окном тянулись сопки, покатые, поросшие лесом, как близнецы, похожие друг на друга. Пейзаж не менялся — леса, нескончаемые девственные леса. Никита Сергеевич прислонился лбом к прохладному стеклу — голове делалось приятно, под монотонный стук колес от стекла передавался успокаивающий холодок. В целях безопасности поезд прибавлял скорость и шел на полном ходу. За окнами пролетали редкие поселки и мелкие городишки. Считалось, если поезд мчится на всех парах, злоумышленникам труднее нанести составу вред, осуществить нападение.

По стуку колес, который становился чаще, можно было догадаться, что впереди населенный пункт. Остановки запланировали в крупных областных центрах. Там Никита Сергеевич и члены правительственной делегации встречались с партхозактивом и трудящимися, посещали крупные промышленные предприятия. Обратный путь лежал через Владивосток, Хабаровск, Комсомольск, Сахалин, Читу, Иркутск, Свердловск, заодно посетили и закрытые города, где велись работы по совершенствованию ядерного оружия. На каждой остановке спецсостав встречали торжественно — при большом скоплении народа, с цветами, музыкой. Хрущев, как руководитель делегации, впервые был главным. Все обращались к нему, и только он отвечал на вопросы. Никита Сергеевич обстоятельно разъяснял политику государства в отношении Китая, без конца повторяя — дружба навек! Вскользь касался темы допущенных при Сталине перегибов, ведь Сталин все еще воспринимался как Бог, был не просто любим, а обожаем. Обращаясь к людям, Первый Секретарь признавал, что жизнь пока нелегкая, просил перетерпеть, обещал, что через годок-другой положение кардинально поправится.

— Жаль, товарищ Сталин умер, — сетовал беззубый дед. — У него бы с порядком скорей получилось, вы-то еще зеленыя!

Никита Сергеевич выслушивал многочисленные просьбы, жалобы, на прощанье произносил пылкие слова, кого-то обнимал, а потом поезд мчал дальше, и опять в уши назойливо лез однообразный стук колес — тук-тук, тук-тук, тук-тук!

После запланированных остановок Хрущеву казалось, что Сталин жив, повсюду, куда ни бросишь взгляд, были его портреты, даже на скорости пролетая захудалые городки и покосившиеся деревушки, взгляд обязательно выхватывал величественное лицо генералиссимуса. Сталин обязательно присутствовал на вокзалах, на центральных площадях, смотрел с фасадов административных зданий, красовался у школ, больниц, и даже здесь, в поезде, в купе вагоновожатого, висел портрет Иосифа Виссарионовича. На митинге в Хабаровске Хрущев углядел три портрета Маленкова и вдумчивое лицо Молотова.

Никита Сергеевич вызвал начальника поезда, хотел рявкнуть за сталинский портрет в служебном купе, приказать убрать.

— Присаживайтесь, — поздоровался Первый Секретарь.

Начальник поезда неуверенно сел, ему никогда не доводилось сидеть в присутствии столь высокого начальства.

— Как коллектив? — издалека начал Хрущев.

— Коллектив у нас слаженный, дружный, — замерев на стуле, ответил железнодорожник. — Работники со стажем, давно в рейсы ходят. Только вот прикомандированного из НКВД, ой, извиняюсь, из КГБ, — поправился начальник поезда, — заменили. Нового прислали. Жалко. Прежний, Федор Федорович, с товарищем Сталиным неотлучно ездил, в отставку его ушли.

Хрущев никак не отреагировал на это сообщение.

— У нас, Никита Сергеевич, работа на высшем уровне, — доложил железнодорожник. — Может, будут какие распоряжения?

— Распоряжений пока нет, — ответил Никита Сергеевич, он передумал говорить про сталинский портрет. — Слишком жарко, — пожаловался Первый Секретарь.

— Товарищ Сталин тепло любил, — во весь рот улыбался железнодорожник. — Только и требовал: «Топите лучше!» Мы так и стараемся, и вам, думаем, как товарищу Сталину, приятно будет.

Хрущева внутренне передернуло — везде Сталин!

— Вы тут давно?

— Восемь лет. Раньше командовал спецсоставом министра внутренних дел.

— У Лаврентия, значит, работали?

— Так точно, у товарища Берии, Лаврентия Павловича.

— Никакой он не товарищ! — не смог сдержаться Хрущев. Как будто этот начальник не знает, что Берия враг!

— Извиняюсь! — вытянулся в струнку железнодорожник.

Хрущев взял себя в руки.

— А у него сколько проработали?

— С Берией двенадцать лет отъездил, от звонка до звонка.

— Что ж, не буду больше задерживать.

Начальник поезда, пятясь, удалился.

«Хорош гусь! — поморщился Никита Сергеевич. — Товарищ Сталин, Лаврентий Павлович! Так и млеет, гад!»

Берия постоянно ездил на поезде, самолетами почти не пользовался. У него в вагоне было три спальни. В двух размещали по симпатичной девушке, а в последней, самой просторной, удовлетворив мужскую похоть, маршал отдыхал в одиночестве, не любил, чтобы кто-то оставался с ним на ночь. Еще пяток девушек находились в соседнем вагоне для замены.

Мао Цзэдун тоже был неравнодушен к прекрасному полу. Пренебрегая пуританскими правилами коммунистической морали, насаждаемыми в Китае, товарищ Мао, не стесняясь, наслаждался жизнью. Получив власть, Председатель Мао почувствовал себя императором, говорили, что в юности, ему так предрекла цыганка.

Возглавив Китайскую Красную армию, которая установила власть над четырьмя крупными провинциями, предводитель коммунистов начал барствовать. Перебравшись в обнесенный зубчатыми крепостными стенами старинный город Яньань, что в переводе означало «несущий мир», он занял лучший особняк, во внутреннем дворе которого имелась красочная стена для отпугивания злых духов. Построенный францисканцами огромный кафедральный собор, стоящий напротив, превратили в место партийных собраний. Город Яньань вел не только оживленную торговлю, но был и крупным культурным центром. Мао Цзэдун, не церемонясь, отослал жену с детьми в Москву и принялся развлекаться по-взрослому — недозволенное стало дозволено. Ему хотелось буйства, смены впечатлений, никакая сногсшибательная женщина не смогла бы удержать военачальника подле себя, а собственная жена давно стала ему глубоко безразлична.

«Эта бесконечно рожающая брюхатая корова, вечно хнычущие сопливые дети!» — ругался Председатель.

Он сплавил семью подальше, чтобы «уродливая толстуха» не представлялась каждому встречному супругой полководца Мао Цзэдуна, не мозолила глаза.

«Она рожает детей, как курица несет яйца! — шипел полководец. — Я устал от этой постной рожи. В Москву! Увозите в Москву!»

Официально это называлось «выезд на лечение».

Как только жену отослали, в армию поступил приказ искать симпатичных девушек из артисток или медработников, не старше двадцати двух лет, и, не мешкая, отсылать в Яньань. Тех, кто проходил отбор, зачисляли в штат обслуги, но на самом деле девушки предназначались для сексуальных утех, правда этим похоть командующего Красной армией не ограничилась. Мао велел повсеместно устраивать музыкальные вечера с танцами, объявив танцы полезной для организма физической подготовкой. На музыкальных вечеринках он регулярно появлялся, танцевал, заодно был предлог для знакомства с симпатичными особами женского пола. На танцах главнокомандующий мог выбирать девушек сам, а не кто-то за него. Возглавив Китайскую Народную Республику, Мао Цзэдун не изменился, лишь еще больше уверился в собственном превосходстве. Все чаще, обсуждая с подчиненными государственные дела, он принимал членов Правительства, лежа на широченной кровати. Приглашенные на аудиенцию устраивались на стульях вокруг и получали мудрые наставления. По утрам и вечерами на этом просторном ложе происходили любовные утехи.

Мао Цзэдун сделался гурманом не только в выборе хорошеньких девушек, но и превратился в тонкого гастронома. Целый штат поваров числился у него в услужении. Продукты для Председателя выращивались на специальных фермах, отдельные сорта рыб, которые предпочитал правитель, везли в бочках с речной водой за сотни километров, их полагалось доставлять на кухню живыми.

Женщины в Китае носили мешковатые штаны и бесформенные рубашки, голову брили наголо во избежание вшей, на ногах были некрасивые хлопковые тапочки. Когда мужчины смотрели на них, трудно было восхититься. Зато в каждой резиденции Мао Цзэдуна (а резиденций у повелителя насчитывалось более двадцати) жизнь устраивалась по-иному: девушки были привлекательны, ходили в подчеркивающей фигуру элегантной одежде, волосы у них были длинные, ухоженные. Только заглянуть за высокие стены, огораживающие правительственные особняки, удавалось не каждому. Пекинская резиденция вождя утопала в пионах. Мао любил цветы. Неподражаемые благоухающие сады разбивали повсюду, где проводил время обожаемый руководитель. Его неизменно сопровождали искусные повара, преданная охрана и прекрасные женщины.

Влюбившись в двадцатилетнюю красавицу-актрису, Председатель женился в очередной раз, послав в Москву уведомление прежней супруге о разводе. Детей Председателя Мао отобрали у матери, товарищ Сталин определил их учиться в закрытое учебное заведение, где воспитывались дети видных зарубежных деятелей. По сути, дети Мао Цзэдуна находились у Сталина в заложниках, но командующего Китайской Красной армией это не пугало, он не терзался отцовскими чувствами. Полководец писал детям письма лишь для того, чтобы прилично выглядеть перед вождем всех времен и народов, и это ему хорошо удавалось. Изредка он наивно просил «отца и учителя» прислать детишкам сладости и фрукты. Поддаваясь на уловку, Сталин присылал гостинцы, считая, что китаец у него в кармане. В душе Мао был лириком, сочинял стихи, мечтал, но ничто не могло отвлечь его от построения железного, управляемого исключительно им государства. Председатель Мао превратил китайцев в бездумных истуканов, выбил крамольные мысли, философские рассуждения, заставил обожать себя, обожествлять.

Отличным учителем оказался Иосиф Виссарионович. Много чего китаец перенял у товарища Сталина. Первое — держать общество в страхе. Страх, которым надо бить, бить и бить! Бить больно и долго, душить и истязать сограждан, чтобы страх стал необратимой реальностью, а за страхом нередко следовала смерть.

По образу и подобию великого вождя Мао Цзэдун предпринял партийные чистки. Партию долгие годы возглавлял Ло Фу. Память о прежнем руководителе и его окружении не давала Мао покоя, поэтому партийные чистки для коммунистов стали «очищением во имя победы». «Нам мешают победить, нас тормозят! Разыщем виновных, накажем и станем жить лучше!» — призывал Мао Цзэдун.

Мао требовалось вышибить из партии вольнодумцев, оставив лишь тех, кто безропотно повиновался, до исступления, до фанатизма! Кого-то уничтожил голод, кого-то поразила пуля, кто-то сгнил в тюрьме. Каждый третий коммунист был объявлен недостойным человеком, пробравшимся в святая святых, в Коммунистическую партию, с тем, чтобы осквернить ее, принизить идеи Ленина — Сталина, помешать справедливой борьбе за социалистический Китай. Скоро в рядах партии, точно как и в России, обнаружились вражеские элементы — предатели и шпионы. Их карали. Партийные чистки сопровождались избиениями, пытками и массовым уничтожением людей. Замаскированных врагов внутри Коммунистической партии также оказалось много.

«Похороните предателей заживо!» — учил Председатель.

Города захлестнула волна массовых митингов, на которых толпы в исступлении скандировали лозунги и клялись в любви к Коммунистической партии. Всякий раз на обозрение вытаскивали «плохих» людей, заставляя публично каяться, признаваться в преступлениях перед родной партией, а доведенная до остервенения толпа ревела, грозила. Если человека сталкивали с помоста, его разрывали на части. Не было недели, чтобы на улице не гремел митинг.

Оригинальной идеей правителя стали мнимые казни. Приговоренного выводили на казнь, зачитывали приговор, несчастный копал себе яму. Потом напротив выстраивался отряд солдат, обреченному завязывали глаза, и раздавался залп. Стреляли холостыми. Не каждый переносил такое тяжкое испытание, выпадавшее, как правило, на долю бывших ответработников. Многие до конца дней не могли оправиться от потрясения, но зато делались совершенно не опасны. В тюрьмах начались пытки. Для некоторых единственным способом прекратить невыносимые муки стало самоубийство. Люди бросались вниз со скал, прыгали в глубокие колодцы, те, у кого в заключении находились жена и дети, часто сначала убивали их, а потом себя. Обычными стали повторные аресты и пытки. Учитель физики, выживший после того, как проглотил горсть ядовитых спичечных головок, едва придя в себя, повесился. Одного несчастного, наглотавшегося колотого стекла, вернули к жизни, заставили написать покаяние, а потом увели мучить, выпытывать: кто надоумил его к самоубийству?

По всей стране Мао Цзэдун затеял так называемые «дисциплинарные революции», сутью которых было молчание. Пустословие теперь преследовалось страшнее, чем реальные преступления — кража, обман. Молчание стало правилом жизни. Китайцы учились общаться односложно: да, нет, иди, дай, туда, я, товарищ… — коротко и понятно. Главное — не сболтнуть лишнее, не проговориться врагу, ведь враги шныряли повсюду.

И еще одно нововведение появилось: каждый вечер человек брал бумагу и карандаш и писал «мыслеанализ». Требовалось вывернуть собственные мысли наизнанку, так сказать, «подсветить их».

«Пусть пишут по много раз, — настаивал Мао Цзэдун, — пусть стараются извлечь из глубины головы все, о чем когда-нибудь думали, то, что могло повредить партии, родному народу!»

Это касалось каждого человека без исключения. Всякий должен был писать, кто отмалчивается — тот враг. Китайцы судорожно хватались за бумагу. Точно так же, на отдельном листочке, надо было записывать услышанное от знакомых, от посторонних на улице. Называлось это «малыми передачами». Информация передавалась уполномоченному лицу. Люди боялись расправ и писали как можно больше, чтобы не подумали, что они что-либо скрывают.

«Раз ты не виновен, значит, тебе нечего скрывать!» — изрек Мао Цзэдун.

Он заставлял писать всех без исключения: и свою ненаглядную красавицу жену, которая одурманила главнокомандующего сладостными чарами; и подобострастную прислугу, и пылких любовниц, и искусных поваров, и стерегущих покой, больше жизни преданных Председателю охранников, и убеленных сединами членов Политбюро Китайской Коммунистической партии, и даже первого помощника Чжоу Эньлая.

«Партия никому не дает поблажек!» — качал головой правитель и, лежа на кровати, зачитывал членам Правительства собственные очистительные мысли.

«Теперь вы!» — приказывал полководец, и в комнату приносили карандаши и тетради.

Скоро и в Правительстве обнаружились законспирированные враги.

Пресса извне в страну не поступала, радио, кроме коммунистического, не работало. Обмен письмами, даже между членами семьи, был запрещен. Один мыслеанализ и малые передачи наводнили пространство. И хлынул поток информации — откровение за откровением, вот где получилось развернуться спецслужбам! Созданное Коммунистической партией Китая «Бюро по специальной работе», аналог советского НКВД, без выходных выявляло врагов.

Тысячи тысяч китайцев были обвинены в предательстве и шпионаже, многие казнены или отправлены на принудительные работы.

Излюбленным приемом Мао Цзэдуна было превращение действующих организаций в тюрьмы. Часто на производстве семьдесят процентов работающих оказывались подозреваемыми во вредительстве, соответственно тридцать оставшихся становились их тюремщиками. Такой подход был удобен, так как работа на предприятии не останавливалась, ведь трудящиеся, как правило, работали и жили в одном месте. Те, кто сторожил подозреваемых, ожесточались и, чтобы не попасть в их круг, беспрестанно доносили на своих бывших коллег. Часть подозреваемых признавали врагами и расстреливали, кого-то Председатель миловал. Он мог быть и добрым, и справедливым, за что народ все больше его превозносил, восхищался, но страх полз по Китаю, лютый страх!

«Чем хуже, тем лучше!» — любил повторять Мао.

Независимое мышление отмирало. Годы постоянного давления и террора превратили молодых жизнерадостных людей, страстных поборников справедливости, в роботов, все вокруг покрыла жуткая одинаковость, один Мао Цзэдун мог шутить и улыбаться, один он сиял, как звезда!

Мао жил по-княжески, желая построить рядом три дворца с наложницами, ведь без обладания женщинами он не мог обходиться. Китайцы издавна считали, что правитель должен иметь множество наложниц, половой акт владыки должен происходить никак не менее чем с десятью женщинами одновременно. Считалось, что молодые женщины придают повелителю силы, продлевают жизнь, омолаживают. Прохаживаясь по благоухающему пионами двору, Председатель рассматривал хорошеньких девиц, которые голышом разгуливали среди цветов, указывал, кто будет плавать с ним в бассейне, а кто убаюкает ночью.

Председатель не выносил мыться, перед сном его обтирали смоченным благовониями махровым полотенцем, втирая в тело ароматные масла, и массировали. Он много плавал, мог часами находиться в воде.

Мао Цзэдун целенаправленно уничтожал соперников, болью и страхом перекраивая сознание людей. Казни стали привычным и общедоступным явлением, они показательно устраивались на площадях городов, как при инквизиции, однако масса смертельных приговоров милостиво заменялась сроками длительного заключения, с тем, чтобы заключенный мог трудиться на благо Отечества. Зеков в Китае были миллионы. Когда понадобилось вновь воевать, Мао обратился к истерзанным собратьям: «Все пережитые вами мученья — неотъемлемая часть служения народу!» При выступлениях он снимал головной убор и кланялся аудитории. На него показывали пальцами и шептали: «Живой Бог!»

«Мы сражались с врагом в темноте, поэтому ранили своих! — каялся Мао. — Так отец наказывает своих сыновей. Пожалуйста, не держите зла! Пожалуйста, встаньте, отряхните пыль с одежд, идите воевать! Вы герои!»

В такие минуты люди плакали, это были слезы покорности и облегчения.

Полководец никогда не считал человеческие жизни, люди для него были инструментом победы, в Поднебесной не было недостатка в населении. Председатель часто выигрывал сражения за счет численности, но по-серьезному ввязаться в бой, развернуть масштабные боевые действия не торопился, не хотел тратить понапрасну военные силы.

Мао Цзэдун скрупулезно изображал послушного ученика великого Сталина. Повсюду в его покоях лежали томики сочинений Иосифа Виссарионовича, тут и там висели, стояли и лежали фотографии вождя. Советский посол и прикомандированные к Мао доверенные лица Кремля доносили в центр о бесконечной преданности, о его безграничной любви к отцу всех народов. Да и сам Мао свято верил в эту необратимую, искреннюю любовь.

«Единственное место в мире, куда бы я хотел поехать, это Москва! — закатив глаза, с придыханием повторял Председатель, — и то, хочу ехать в Москву лишь затем, чтобы увидеть великого Сталина!»

Мао позировал с книгой Сталина в руке перед фотокамерами, долго всматривался куда-то вдаль, а потом с тоской указывал: «Там — Москва!»

Мао не прогадал, он регулярно получал от Сталина деньги, оружие, технику, советников, но не торопился отдать армии приказ взять в руки винтовки, и, как настаивал отец Иосиф, громить японцев, связанных с гитлеровской Германией узами братской дружбы. Хитрый китаец тянул, не хотел рисковать. Председатель мечтал стравить всех вокруг, ослабить, рассредоточить друзей и врагов, с тем, чтобы, в конце концов, стать единоличным и независимым правителем.

«Используй руку врага, чтобы ударить другого врага!» — учил он. На заре своего могущества, воюя с генералиссимусом Чан Кайши и японцами, Председатель Мао не забывал о соперниках. Всех, кто так или иначе мог претендовать на первенство, не разделял его взглядов, он целенаправленно посылал на смерть, подчеркивая красным карандашом свои суровые приказания: «Стоять до последней капли крови!» И здесь угадывались уроки вождя всех времен и народов, все тот же Сталин обучил таким нехитрым, действенным приемам. Отдав жесткие приказы, Мао Цзэдун заглядывал за кимоно очередной красавицы и с целью снятия напряжения уединялся с ней в спальне-кабинете.

В Китае, как и в России, коммунистическое движение называлось красным. Перед Отечественной войной 1941–1945 годов японцы оккупировали большую часть китайского государства. Из-за огромного пространства и неисчислимого населения, оборонять захваченные территории японцам было сложно, тут и там вспыхивали восстания, власть в отдельных местах переходила от одних к другим. Получалось, что красные часто сидели внутри врага, контролируя ту или иную область, время от времени их разгоняли, но они упорно возвращались на исходные позиции. Вреда от них японцам было немного, основные военные действия красных были направлены против официального Китая, которым управлял законный глава Китайского государства, генералиссимус Чан Кайши. Японцы не трогали провинции, где концентрировались военные группировки Мао Цзэдуна. Сталину любой ценой надо было поддерживать боевой дух Китая, направленный против милитаристской Японии, стягивающей войска к южным границам Монголии, угрожая советской Средней Азии и Дальнему Востоку.

Чтобы содержать многочисленную армию и роскошно жить, Мао Цзэдуну постоянно требовались деньги, и Сталин исправно присылал их. Деньги Председатель использовал и для того, чтобы подкупать нужных людей, работавших у врага, и чтобы рассылать по миру собственных пропагандистов, старавшихся преподнести полководца с позитивной стороны. Мао неутомимо шел лишь к одной цели — получить власть. Иногда он сильно раздражал Сталина. Чтобы смягчить вождя, пришлось совершить несколько не очень крупных военных операций, но раструбить о них так, что они оказались на слуху. На красного китайца работала серьезная группа иностранных журналистов, тех, кто размещал в зарубежной прессе хвалебные тексты, создавая положительный образ молодого китайского лидера. Огромной популярностью за рубежом пользовалась книга Эдварда Сноу «Красная звезда над Китаем», она кардинально изменила образ Мао Цзэдуна на Западе. Мао и японцам сумел заморочить голову собственной значимостью, неустрашимой, хорошо вооруженной армией. Имея деньги Москвы, Мао Цзэдун неутомимо славил себя.

Когда в 1941 году разразилась война с Германией и Сталин не смог оказывать финансовую помощь в прежних объемах, китаец засеял поля опиумом. Опиум приносил несметные барыши, Председатель купался в золоте. Для отвода глаз по краям опиумных полей высаживали обычные сельскохозяйственные культуры. Китай сделался главным поставщиком наркотика. Деньги в руки неустрашимого полководца потекли рекой.

«Выжил, черт!» — удивлялся Сталин и еще больше уверился в своем выборе.

Мао было безразлично, при ком быть главным в Китае: при русских, при американцах или при китайских националистах. Когда приказывали русские, Мао делался у Чан Кайши «верным союзником», правда, только на словах. С каким восторгом, приезжая во дворец официального правителя Китая, он фанатично выкрикивал: «Да здравствует генералиссимус Чан Кайши!» — и клялся в безграничной преданности Гоминьдану, обещая встать с ним плечо к плечу, развернуть Красную армию против ненавистных японцев. Но это был хорошо разыгранный спектакль, на деле Мао Цзэдун был готов на любое зло, чтобы стать первым.

Сталин ему помогал, верил сладкоголосому, улыбчивому другу, но с каждым годом ученик становился строптивей, хотя по-прежнему лебезил, называл Сталина «хозяин», «учитель». Сталин опасался, что Япония внезапно нападет на Россию, а как тогда защищаться? Дальний Восток лежал точно на ладони, никем не прикрытый, не защищенный. Москва делала все, чтобы Чан Кайши и Мао связали по рукам и ногам кровожадную Японию. Хитрый Сталин поставил сразу на двоих — на Чан Кайши и на Мао Цзэдуна. Вождь всех времен заигрывал и с тем, и с другим, но симпатии его, бесспорно, были на стороне коммуниста. Прилежный ученик Сталина через трупы, через слезы, через боль, через голод шагал к цели.

«Мао хитрый, властный, двуличный!» — думал Хрущев.

В купе постучали.

— Заходите!

В салон вошел министр путей сообщения Бещев.

— Вот что, Борис Павлович, — сказал Первый Секретарь, — Весь персонал в этом поезде поменяй.

Ноябрь. Последний месяц увяданья, еще не зима, но и следов лирической золотой осени не осталось. Скукоженные высохшие листья, голые деревья, однообразная серость, лишь красные ягоды рябины на фоне первого снега неимоверной яркостью бросаются в глаза. Настоящего снегопада, который бы обрушился, завалил, закутал, пока не случилось, сковывающий промозглый холод повсюду. Запах бензина от проезжающей машины резок, особенно здесь, на природе. Вдалеке сердито каркают серые вороны.

Перегоняя жену, Никита Сергеевич вбежал на крыльцо и дернул на себя дверь. В прихожей его встретила горничная, она и приняла пальто. Рядом стоял хозяин дома — первый заместитель председателя Совета министров, министр иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов.

— Входи, Никита Сергеевич! Здравствуй, Нина Петровна!

Никита Сергеевич широко улыбался. Он никогда не был у Молотова. Молотовский дом оказался значительно больше сталинского. Просторная прихожая, устланная кирпичного цвета ковром, точно как на «ближней», была отделана деревянными панелями. В углу стояло чучело косолапого медведя. Медведь рычал, поднимая вверх когтистые лапы. Нина Петровна поморщилась — страшный! Мимо оскалившегося, вставшего в рост зверя, Молотов провел гостей в столовую, светлую залу с длинным столом человек на сорок, где сидела его жена. Полина Семеновна и Нина Петровна расцеловались. Два шикарных ореховых буфета с дорогой посудой стояли друг против друга на противоположных концах комнаты, рядом низкий диван с креслами, обращенный к окнам, и новомодная радиола; в дальнем углу — чересчур вытянутые напольные часы с тремя гирями, а по углам — пузатые китайские вазы в рост человека.

Лирических картин не было, вместо картин на стенах висели гигантские портреты: Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина — основоположников марксизма-ленинизма. Высокие двухметровые портреты в тяжелых дубовых рамах подсвечивали бронзовые светильники. Молотов называл людей, изображенных на портретах, «отцы». Во всех делах Вячеслав Михайлович был первым соучастником Сталина и так же, как Сталин, стремился заменить веру в Господа Бога на слепую всепоглощающую веру в партию, в бессмертие коммунистического учения, которое, по его мнению, было гораздо важнее и очевиднее православной молитвы, справедливей и понятней для простых людей. Ведь партия давала человеку кров над головой, еду, работу, вселяла надежду в счастливый завтрашний день, отмечала высокими наградами, направляла и воспитывала, и в том, что Бога нет, сам Молотов ни на минуту не сомневался.

— Чайку с дороги? — предложил Вячеслав Михайлович.

К чаю подали замечательный торт «наполеон» и вазочку с пирожными, сделанными в форме лесных орешков, наполненных сгущенным молоком.

Гости и хозяева чинно сидели за столом. Женщины завели свой разговор, а потом Полина Семеновна увела Нину Петровну показать коллекцию макраме, собранную за много лет.

— Пришло время, Вячеслав Михайлович, очередной Съезд проводить, — размешивая в чашке сахар, проговорил Никита Сергеевич.

— Пожалуй, — отозвался Молотов.

— Подвести итоги, утвердить состав Президиума. Первый послесталинский съезд — шаг ответственный, — на слове «послесталинский» Хрущев умышленно сделал ударение.

— Будем проводить, я не возражаю.

— До съезда стоило бы с товарищем Маленковым решить. Что вы скажете?

— Поменять предлагаешь? — сощурился Вячеслав Михайлович.

— Поменять.

— Не торопишься?

Никита Сергеевич подался вперед:

— Егор не свое место занял, поторопились тогда.

— Здесь не соглашусь, — ответил министр иностранных дел. — Маленков професанал, а професаналами не разбрасываются, тем более что слишком долго Егор в Кремле просидел. Собственно, ничего крамольного на посту премьера он не совершил.

Вячеслав Михайлович буравил своими маленькими глазками Хрущева.

— Я не говорю, что он взялся с бухты-барахты, я говорю про его председательство, что мелковат он для такого поста. Задвигать Маленкова неправильно, пусть в Президиуме остается, но не на месте председателя Совета министров! — доказывал Никита Сергеевич.

— А кого председателем, тебя? — мрачно спросил Молотов.

— Почему меня? Я не о себе. Тут дело государственное, а не так, что племянник Ленина страной руководит!

— Да, занесло Максимыча!

— Это только начало. Не снимем с поста, потом будем локти кусать!

— Кого предлагаешь?

— Булганина предлагаю, он человек с понятиями, к товарищам внимательный. Из стороны в сторону шарахаться не станет, не фанфарон, обстоятельный тоже.

— Насчет обстоятельного я бы не торопился. Это мы с тобой обстоятельные, — заулыбался заместитель председателя правительства. — Да и грамотности у него меньше, чем у Егора, такого професализма нет.

Молотов некоторые слова произносил неправильно, как говорили на его родине в Вятке, не вЫборы, а выборА, не молодЁжь, а мОлодежь. А некоторые делал неправильными в угоду Сталину. Однажды он услышал, как Сталин, выступая на одном из заседаний, произнес не «Наркомзем», а «Наркомзём», и Молотов тут же стал говорить «Наркомзём».

— Такого профессионализма, безусловно, нет, но после Сталина у нас коллегиальное управление, а значит, вместе справимся! — высказался Хрущев. — Я убежден, что Булганин подножку не поставит, а Маленков со своими заскоками может. Булганин не Маленков, — твердо заявил Никита Сергеевич. — А Егору какое-нибудь ответственное дело подберем.

— Подумаем, подумаем, — уклончиво отвечал Молотов.

— Чего же думать?! Сами знаете, что Маленков человек случайный!

— Ничего случайного в жизни нет! — глубокомысленно отозвался министр, — Маленков по сте-че-ни-ю об-сто-я-тельств председателем Совета министров стал, здесь соглашусь.

Хрущев барабанил пальцами по столу.

— С этим делом, Вячеслав Михайлович, тянуть невозможно, некуда тянуть! С каждым днем Егора уносит, ведь до чего договорился, Германию хотел отдать! А дальше что? — наседал Хрущев. — Не удержим в узде! И ведь с Берией первый друг был, не забыли?

Упоминание о Берии сделало свое дело. Молотов блеснул глазами и нахмурился:

— Твоя правда!

Несчастная Полина Семеновна, которую по счастливой случайности не уничтожили в лагерях, из обаятельной светской дамы превратилась в запуганного, забитого зверька. А МГБ, как не крути, связывали с Берией.

— Считай, решили с Маленковым, но участок работы Георгию подобрать обязаны. А то как получается — сначала Берия враг оказался, потом Маленков плохой, выходит, ко всем сталинским кадрам присмотреться следует? Плохие знаки. Надо ему весомое дело дать.

— Только не сельское хозяйство! — не удержался Хрущев.

— Не будем, — пообещал Вячеслав Михайлович. — Сельское хозяйство — твоя забота.

Молотов перевел взгляд за окно, на лес, где на деревьях совсем не осталось листьев, было безжизненно и сиротливо. Первый Секретарь придвинул ближе тарелку с пирожными и положил себе два кусочка слоеного, пропитанного сливочным кремом «Наполеона».

— Налопаюсь сладкого, пока Нина не видит, — предупредил он и принялся уминать торт.

Глядя на его аппетит, и Молотов взял себе кусочек.

«Дурацкое название — “наполеон”! Причем тут Наполеон? Кто придумал? Глупость несусветная!» — покачивал головой Вячеслав Михайлович.

Тем не менее, он с удовольствием съел пирожное. Вожди революции, основоположники марксизма-ленинизма, неумолимо смотрели со стен. Огромные портреты делали щуплого хозяина загородного особняка и выше, и мощнее. Вячеслав Михайлович испытывал чувство величия, просветления, блистал ясностью ума, эрудицией, портреты придавали ему нереальную силу, он заряжался от них энергией, по-настоящему ощущал себя Мо-ло-то-вым, а никаким не Скрябиным, чью фамилию получил от родителей и навсегда от нее отрекся во имя торжества революции! Даже после ареста жены, после сталинских унижений он оставался Молотовым и знал, что несокрушим!

— Булганин подойдет, — утерев рот салфеткой, подытожил Вячеслав Михайлович, — однако прежде надо с ним потолковать.

— Потолкуйте, — Хрущев проглотил третий «наполеон». — Торт у вас знатный!

— Ешь, ешь! Ты, Никита Сергеевич, должен быть ко мне ближе, а как посмотрю, все где-то бегаешь!

— Так здесь сижу?! — заулыбался гость. — Если что важное, я ж сразу к вам!

— Смотри, брат, смотри!

Никита Сергеевич, виновато пожал плечами.

— Вячеслав Михайлович, просветите, что в мире?

— В мире что? — отозвался министр иностранных дел. — За социализм воевать надо, вот что! Ты со своим другом Булганиным всюду лезешь, а ведь толком ни в чем не разбираетесь!

— Поэтому и интересуюсь у вас, что да как? — бесхитростно ответил Хрущев. В подобных случаях он напускал на себя дурновато-простецкий вид, пытаясь производить впечатление недалекого провинциала.

— Не разбираетесь в сути — и не лезьте! — повысил тон зампред правительства. — У вас с Булганиным знания поверхностные — слышишь звон, а не знаешь, где он! — выражал неудовольствие дипломат. — Хотя бы взять предателя Тито!

— Маршал Тито Югославию объединил, — возразил Секретарь ЦК. Иосип Броз Тито нравился Хрущеву своей принципиальностью, независимостью, смелостью. Когда Балканы занял противник, он с винтовкой в руках дал немцам отпор, потом ушел в партизаны, чем заслужил глубокое уважение людей.

— Югославию объединил, а социализм для одного себя устроил! — злобно рыкнул Молотов. — Что Тито сделал для укрепления социалистического лагеря? Чем как коммунист себя показал? — министр стянул узкие губы в ниточку. — Живет точно князек, жрет, пьет, командует, никого не слушает, кто он? Фашист, а не коммунист, вот кто! — выпалил Вячеслав Михайлович. — Когда Тито из гитлеровских лап выручали, тихий ходил, послушный, а как Гитлера отдубасили, ожил: — и мы воевали! — бубнит. А тут, как по заказу, американцы в Европу приперлись. Глядь, а до Тито уже не достучаться! От Тито молчок. Уже не просит совета, уже лавирует, расхрабрился, а раньше разве ж мог взбрыкнуть?! Сейчас, гляди, каким павлином вышагивает! Как ты там его назвал — маршал?! — занервничал Молотов, но тут же взял себя в руки, и лицо его сделалось непроницаемым.

— Почему США Японию вооружают? Как такое получилось? — перевел разговор на другую тему Никита Сергеевич.

— Дружат теперь.

— Получается, атомную бомбу на японцев друзья сбросили?! Как это?

— За деньги и не такое бывает.

— Только не у нас! — яростно запротестовал Хрущев.

— Тут да, не у нас! — закивал Вячеслав Михайлович. — У коммунистов деньги ничего не значат, в этом наше существенное превосходство над противником, а на Западе деньги первей всего!

— Гнилые люди! — отозвался Никита Сергеевич.

— Америка все на деньги меряет, в этом их главный просчет. Если побольше скопить, и воевать с Америкой не придется, сама в руки ляжет, такая алгебра, — нравоучительно заметил министр иностранных дел. — Они так и японцев с потрохами купили, и их недобитого императора. А мы потихоньку Америку растлеваем, — пожимал плечами политик, — золотом сорим.

— Американцы мечтают и Китай прихватить.

— Не выйдет! — назидательно произнес Вячеслав Михайлович. — Мао в Китае крепко стоит. Он Китай не отдаст, а потом мы у него друзья-товарищи, никуда от Москвы Мао Цзэдун не денется. В свое время по два миллиона долларов ежемесячно ему засылали, а иногда — и по три. А потом — заводы. Сколько заводов китайцам построили, сколько железных дорог? И морские порты, и аэродромы, все братскому народу дали. Китайская Красная армия без нашего оружия, без наших военных специалистов ничего не стоит. Мао это понимает. Он, в отличие от Тито, коммунист до мозга костей! Главное, чтобы с нами до конца шел, этот бывший учитель.

— Сейчас Сталина нет, сложновато с ним будет! — заметил Никита Сергеевич.

— Я есть! — назидательно протянул Молотов.

Хрущев сделал подобострастное лицо:

— Мао Цзэдун бомбу просит. На каждой встрече китайцы тараторят — бомба, бомба!

— Надо дать, — невозмутимо сказал министр иностранных дел, — пусть империализм крушат.

— Ну, не знаю! — засомневался Хрущев. — Бомба — смерть.

— Наша цель — коммунизм во всем мире! — возвысил голос Вячеслав Михайлович. — Любой ценой, любыми средствами, но чтобы человечеству к двухтысячному году в счастливую коммунистическую эру попасть, тогда на земле никаких споров не останется, мир будет, спокойствие и счастье! А что толку рабами жить? Погляди, как трудовой человек в Америке батрачит? Жалкое существование влачит, жрет, срет, да как проклятый вкалует. Лучше сразу сдохнуть! — заключил Молотов.

— Не сдадутся враги без боя, а атомная бомба — это беспощадная война!

— За счастье народное воевать не обидно, и положено воевать! И смерть за счастливое будущее принять не грешно. Снабдим китайцев атомными бомбами, пусть первые ходят!

Хрущев понимающе качал головой.

— Хорошо бы Китай в Организацию Объединенных Наций протянуть, тогда позиции социализма усилятся, — высказался он. — И страны народной демократии в ООНе не лишнее. Крепко бы тогда наш голос звучал!

— Над этим работаю.

— А все-таки с Югославией, как?

— Про Тито — забыли! Тито перерожденец! — отрезал министр. Вячеслав Михайлович благолепно сидел напротив гостя и, словно пророчества, бросал свои бесценные умозаключения. Пустышка Булганин на посту председателя Совета министров его устраивал больше, чем зазнавшийся энциклопедист Маленков. Однако хрущевское влияние на недоделанного маршала было велико. «Черт с ними! — думал Молотов. — Время все расставит на места!» Заводить разговор о собственном премьерстве было рано. Поначалу Молотов хотел убедить Никиту Сергеевича в своей особой нужности, значимости: ведь только он, Молотов, а не кто-то иной, был при Сталине вторым человеком в государстве, а поначалу он был первым, с 1931 по 1941 год именно Вячеслав Михайлович, а не Сталин, возглавлял советское правительство.

Следовало доказать смутьяну Хрущеву, что лишь Молотов имеет право на лидерство, а Никита, если правильно сориентируется, попадет ему в единственные первые замы, сможет заниматься вопросами социалистического строительства, руководить компартией, а заодно, если уж хочется, управлять не только сельским хозяйством, но и наукой, в которую бывший шахтер настырно совал свой курносый сопящий нос! Пусть заберет «под себя» отдельные направления, а вот страной, державой, должен править эрудированный, политически грамотный, уважаемый миром политик, то есть он — Молотов.

Вячеслав Михайлович понимал, что Булганин переходная фигура, в конце концов, придется разделить власть с энергичным мужланом Хрущевым, который несуразно подражает интеллигентным манерам, но, как ни старается, сколько ни завязывает на шее шелковый галстук, ни втыкает в манжеты запонки, остается неотесанным, малообразованным, хамоватым, хотя в чем-то и понимающим трудоголиком-простофилей, который, к месту и не к месту, вставляет простонародные выражения, не гнушается шапкозакидательства, оголтелого крика, отборной ругани, что, собственно, безотказно срабатывает. Хрущев яростно топал в кабинете ногами, пугая министров, седовласых академиков, чемпионов-спортсменов и даже, что неожиданно, послов иностранных государств. Такой человек-горло, человек-палка, человек-таран, безусловно, необходим, недаром хитрый Берия подтягивал горлопана ближе, значит, так же рассчитывал на его полезность.

Подобные размышления занимали искушенного в интригах и невидимых подводных течениях Вячеслава Михайловича, он думал, как подступиться к осуществлению заветных замыслов, с чего начать. Убедить в своих постулатах Хрущева, по его мнению, не составляло труда, однако всему свой черед.

Чай остыл. Молотов велел принести кипятку. Теперь Никита Сергеевич принялся за баранки, макая их в сливовое варенье. Снова пошли разговоры.

— Договор о единой европейской армии, который затеяли англичане, несовместим с независимостью европейских народов! — заявил Молотов.

— И американцы устраивают сплошные провокации, — поддержал Хрущев.

— Борьба, борьба! — пожал плечами министр иностранных дел.

— А товарищ Маленков пытается Германией манипулировать.

— Решили уже с ним! — вскинул голову Молотов.

— Меня в Маленкове другое раздражает, — не унимался Никита Сергеевич, надеясь добить вопрос с председателем Совмина. — Мелочный он, был бы принципиальный, как мы с вами, другое дело. На 7 ноября, после парада на Красной площади, мне первому «ЗИС» подали, а Егору сразу за мной, так ему точно вожжа под хвост попала! Раскричался, разъерепенился. «Почему, — кричит, — Хрущеву вперед машину? Кто перепутал?! Я председатель Совета министров!» Подумаешь, господин! — отбросил скомканную салфетку Никита Сергеевич. — Ну не дурак, я извиняюсь? Дурак, самый что ни на есть дурак! Ну, поторопились, напутали, чего особенного? Чего тут, бомба взорвалась? Я готов самым последним уезжать, дело разве в этом?! Нет машины, я пешком побегу, улица Грановского рядом!

— Перебарщивает, — согласился Молотов.

— Мягко сказано!

— К тебе тоже претензии есть, — сухо заметил Вячеслав Михайлович.

— Какие, скажите?

— Зачем Сталина пинаешь? Со Сталиным не горячись. Столько лет при нем жили, хорошо ли, плохо ли, а порядок выстроился! Он вождь был, и ты, Никита Сергеевич, всем ему обязан. Думаешь, Лазарю Кагановичу? Нет, Сталину. При Кагановиче ты б до сих пор райкомом заведовал, а ненаглядная, на все согласная Фурцева Москвой командовала! Ты бы при ней в провожатых бегал, это в лучшем случае, — зло проворчал министр. — Сталин тебя на вершину вознес! А ты Иосифа кусаешь при каждом удобном случае, поносишь на чем свет стоит — нехорошо! Я уж на что обиженный из-за Полины Семеновны, и то себе такого не позволяю. Мы, Никита, со Сталиным повзрослели, войну прошли. Привычный уклад жизни ломать не следует. Политика это, а не баловство! В народе что подумают: Берия врагом оказался, теперь Маленков вредитель, я тебе уже про то толковал. Мы с тобой государственники, а не пустомели. Если твою практику поощрять, то про нас потом тоже плохо скажут, поэтому прошу тебя, сдержись! У большевиков общественные интересы выше личных. Партийный порядок для большевика — основа основ, на это еще Ленин указывал. А у нас — помер человек, зарыли в землю, значит можно его на каждом углу лягать! Нельзя, не по-марксистски это, не по партийному. Только у слабых или у недоразвитых каких-либо племен огульно ругают, хотя и не уверен. Не трогай Сталина, Никита Сергеевич!

Хрущев слушал не перебивая. Он добился своего, получил поддержку Молотова в деле свержения Маленкова, сидел поэтому тихо, покорно.

— А с Абакумовым что решим?

«Советуется, — оценил Вячеслав Михайлович, — видать, лед тронулся!»

— Эту сволочь в расход, — сморщился министр иностранных дел, — выблядок!

— Правильно! — воскликнул Хрущев. — Я думал, вы и за Абакумова заступаться приметесь.

— Хер с ним! — оскалился министр иностранных дел. — Палач, подручный Берии! В расход!

Хрущев устало потянулся:

— Пора нам, Вячеслав Михайлович, загостились!

— Провожу, — вставая, отозвался хозяин.

Хрущев послушно поднялся.

— Спасибо за угощение! — поблагодарил он.

— Как ты смотришь, если мы Маленкову Министерство строительства электростанций предложим? За электростанциями будущее, особенно за атомными, — произнес Молотов.

— Он на рядового министра не согласится, пост зампреда правительства попросит.

— Пообещаем, — благосклонно изрек Вячеслав Михайлович.

Хрущев вышел в приемную встретить дочь Сталина Светлану Аллилуеву. Светлана совсем не изменилась, может, чуть осунулась, и вокруг глаз, если присмотреться, появились еле различимые морщинки.

— Здравствуй, Света! — Первый Секретарь шагнул навстречу, расставив руки для объятий.

— Здравствуйте, Никита Сергеевич! — тихо отозвалась гостья.

— Ну, пойдем! — не отпуская женщину, Никита Сергеевич увел ее к себе. — Садись на диван, на диване тебе удобней будет.

Светлана Иосифовна села. Хрущев устроился напротив.

— Как дела, рассказывай?

— Спасибо, все в порядке.

— Как дети?

— Хорошо.

Светлана сидела прямо.

— Рад, что у тебя жизнь складывается, рад! Чай будешь?

— Нет, спасибо.

— И я не буду, — отозвался Хрущев. — Решил вот тебя повидать, соскучился.

— Спасибо, что не забываете.

Никита Сергеевич по-отечески улыбался. Он часто вспоминал ее, Светланку. Сталин души в дочери не чаял, называл «хозяйка», «душа». Она была его гордостью, училась на «отлично» и, чем становилась старше, тем больше напоминала покойную мать. Светлане было около тридцати.

— За городом бываешь? — разглядывая суховатую женщину, спросил Никита Сергеевич.

— Некогда бывать, много работы на кафедре, — она уже несколько лет работала в Институте русского языка и литературы, к тому же преподавала в МГУ. — Да и негде.

Никита Сергеевич припомнил, что у Сталиных не осталось собственной дачи, а в дома отдыха из-за повышенного внимания Светлана ездить не любила. И к Ждановым на дачу не ездила, как и предугадал отец, ненавидели ее жадные ждановские старухи.

— Поправим это дело, — пообещал Хрущев. — Детям на воздухе быть полезно. Скажи, где тебе хочется жить?

— Не забивайте себе голову, Никита Сергеевич! — отозвалась сталинская дочь.

Хрущев подсел к ней и снова обнял.

— Не причисляй меня к своим недругам, Света, не причисляй!

— Я не причисляю, — она смотрела исподлобья.

— Правду говоришь?

— Правду. — Ей было все равно.

— Я Василия в тюремную больницу перевел. Он там читает, книги ему разные нанесли, поправляется, настроение хорошее, на следующей неделе переедет в санаторий «Барвиха».

Светлана Иосифовна не поверила своим ушам: «Что это значит, решили отпустить Васю? Все без исключения сегодняшние лидеры при жизни отца перед Васей заискивали, во всем потакали, а потом, после похорон, как отрезало. Чтобы Василий не мозолил глаза и не болтал лишнего — а он нес всякое без остановки, упрятали за решетку. Значит, выпускают? Хрущев выпускает?» — недоумевала Светлана.

— Спасибо вам, Никита Сергеевич! — ошарашенно отозвалась женщина.

— В Барвихе Вася здоровье поправит — и на свободу! — Первый Секретарь почесал затылок. — Давно бы его на волю выпустил, да кое-кто не давал.

Светлана вскинула на Никиту Сергеевича глаза.

— Догадываешься, кто?

— Товарищ Молотов и товарищ Каганович, очевидно?

— Они. Но я их дожал.

— Даже не верится! — в первый раз за время свидания Светлана улыбнулась.

— Жалко парня, — продолжал Никита Сергеевич. — Василий человек неплохой. Все его беды от пьянства, сама знаешь. Обещает больше не пить. Как Васю в Барвиху переведем, навести его и передай мой привет.

— Обязательно передам! — совсем другим голосом, живым, звонким отозвалась Светлана Иосифовна.

— А тебя я в Жуковке поселю, на хорошей даче. И Василию дачу подберем, не такую, конечно, как раньше, но тоже основательную, со всеми удобствами. Главное, чтобы он за голову взялся, это самое важное. Надеюсь, не подведет, — добавил Никита Сергеевич.

— Спасибо, — еле слышно прошептала Светлана, ей хотелось плакать. Много лет она не чувствовала человеческого тепла, и от этого замыкалась больше и больше.

— Не обижайся на меня, ежели что не так! — проговорил Никита Сергеевич. — Сама знаешь, жизнь штука непредсказуемая.

— Я не обижаюсь, — глаза женщины светились.

— И хорошо. А теперь пошли, провожу тебя. Работы тьма!

— Пойдемте, Никита Сергеевич, спасибо огромное!

— Сочтемся.

Хрущев поднялся и повел Свету к дверям. Давно он искал решение, как вернуть Василия к нормальной жизни. В заключении сын Сталина сильно сдал. Три раза Никита Сергеевич заводил разговор о его судьбе с Молотовым, на четвертый Вячеслав Михайлович, скрипя зубами, сдался: «Хер с ним! Но под твою личную ответственность!»

Третьего дня Василия Иосифовича перевели в военный госпиталь, а через неделю он должен был ехать в Барвиху.

За окном падал снег, близились новогодние праздники, москвичи суетились, сновали по магазинам, загодя запасаясь вкусненьким, отыскивая незамысловатые новогодние подарки. По вечерам улицы бурлили, у витрин толпился народ, в общественном транспорте — битком, а днем — ни души, все на работе.

Хрущев открыл заседание Президиума Центрального Комитета, последнее в этом году. Не успели разложить перед собой бумаги, как Каганович хлопнул по столу:

— В магазинах очереди, не протолкнуться! — резко начал он. — Товарищ Маленков, как вы это объясните?! Вы больше года председатель Совмина, а страна живет хуже и хуже?!

— Мы действуем по установленному плану, — отозвался Маленков.

— Да вы не по плану, вы, извиняюсь, через жопу действуете! Я справку прочел, катастрофические показатели по снабжению! Что люди на Новый год есть будут? — Лазарь Моисеевич с неприязнью смотрел на председателя правительства, взгляд у него был тяжелый, бычий. Большие вытаращенные глаза, если он всматривался в человека, становились еще больше.

— Я не готовил этот вопрос. Сегодня речь идет об усилении работы милиции и госбезопасности. Нарушаем регламент! — повысил голос Георгий Максимилианович.

— Я товарища Кагановича поддерживаю, — вступил в дискуссию Молотов. — Год закрываем, а позитивных сдвигов не видно, налицо промахи, огрехи, а может и катастрофа! Сельское хозяйство у нас не хозяйство, а яма бездонная, и народ полуголодный!

— За сельское хозяйство Хрущев брался, — выдохнул Маленков. На его лбу проступила испарина.

— Чем брался?! — вращал глазами Каганович. — Когда?

— Я, Егор, хотел взяться, да никак не подступлюсь, министры только тебя слушают!

— Что по Москве с продовольствием, товарищ Фурцева? — уставился на Екатерину Алексеевну Ворошилов.

— Москва продовольствием обеспечена плохо и действительно очереди кругом, правильно Лазарь Моисеевич подметил.

— А вы, товарищ Микоян, что молчите, как будто в стороне? — снова заговорил Молотов.

— Скажу одно: тяжелое положение, — отозвался Анастас Иванович. — Я товарищу Маленкову несколько раз докладывал, требовал срочно выделить деньги на закупку самых необходимых товаров. Товарищ Маленков до сих пор тянет. Сейчас мы оказались в непростом положении.

— Почему не настояли?! — гремел Каганович.

— А кому выше я должен говорить? Я к председателю Совета министров ходил!

— Да как же вы, Георгий Максимилианович, такое устроили?! Вы сколько лет в правительстве, в ЦК? — ревел Каганович.

— Предательство! — хмуро выдавил Молотов.

— Ребята, вы что, против меня сговорились?! — жалобно выдавил Маленков.

— Мы не сговорились, мы тебе по существу высказываем, назрели вопросы! — жестко включился Хрущев.

— Я не понимаю, как с таким важным делом, как продовольственное снабжение, тормозить?! Как понимать, что народ голодный?! Почему трудовой человек недоедает?! — нервничал Ворошилов. — Недопустимые вещи, опасные!

— Согласен, согласен! — убитым голосом простонал Маленков. — Моя ошибка, моя! — Он понял, что оправдываться бесполезно, что участь его решена, и затрясся от страха. Разве можно было забыть, что произошло с могущественным Берией, как его в одночасье сбросили с пьедестала?

— Это не ошибка, это преступление! — не унимался Каганович.

— Не горячись, Лазарь Моисеевич! — придержал его Молотов.

— Я не горячусь, да как такую халатность терпеть?!

— Я подвел, я! — под нос бубнил Маленков. Он струсил, включил задний ход, безоговорочно признавая себя виноватым.

— Тут еще одно обстоятельство появилось, мимо которого нельзя пройти, — заговорил Хрущев. — По стране начали мелькать портреты товарища Маленкова: то на стадионе портрет Георгия Максимилиановича вывесят, то на привокзальной площади поднимут, то перед рынком товарищ Маленков рукою горожан приветствует! Чего это такое? У нас коллективное руководство, мы так не договаривались!

— Правильно, правильно! — поддержали Первухин и Сабуров.

— И еще слухи по Москве гуляют, что Егор племянник Ленина!

— Это неправда! — простонал Маленков.

— Люди так говорят.

— Считаю, надо товарища Маленкова с поста председателя Совета министров попросить! — безапелляционно заявил Каганович.

— Поддерживаю! — кивнул Молотов.

— Это будет правильное решение, — поддакнул Суслов.

— Я сам заявление напишу, сам! — ошарашено лепетал Маленков. — Не казните!

Маленков расстегнул ворот на своем маскировочного цвета френче, который после смерти Сталина, всякий раз одевал на заседание Президиума Центрального Комитета.

Хрущев ликовал. Он чуть заметно подмигнул Булганину, который ни разу не вмешался в дискуссию и сидел точно парализованный.

— Я, товарищи, считаю, что Георгий Максимилианович работал председателем Совета министров в непростое время, — заговорил Хрущев, — и не надо на все смотреть сквозь черные очки.

— Мы тут по делу говорим, а не философствуем! — не унимался Каганович.

Маленков уже написал заявление об уходе и через стол протянул его Ворошилову. Глаза у него были жалкие, руки тряслись. Хрущев перехватил бумагу и пробежал текст глазами.

— Следует просьбу Георгия Максимилиановича удовлетворить, — сказал он. — Кто «за»?

Все подняли руки. Георгий Максимилианович тоже голосовал за свое свержение. Он сидел, как оплеванный, ожидая приговора, ждал, что в дверях вот-вот появятся военные и уведут его в казематы.

— Предлагаю скрупулезно разобраться в антигосударственной деятельности товарища Маленкова, пособника врага народа Берии! — не унимался Лазарь Моисеевич. — Ты с Берией рядом был, что он говорил, то и делал!

— Егор и Лаврентий, Лаврентий и Егор! — хмуро повторял Вячеслав Михайлович, припомнив неразлучную дружбу Маленкова и Берии.

— Я по-свински поступил! — лепетал Георгий Максимилианович.

— Ошибки у товарища Маленкова, безусловно, были, но кто без ошибок? — вмешался Ворошилов. — Пока на лбу шишек не набьешь, дело не сделаешь!

— Да какое дело, все развалил! — ерепенился Каганович.

— Я считаю, что Георгий Максимилианович Маленков должен остаться членом Президиума Центрального Комитета, — следуя договоренности с Молотовым, выговорил Хрущев. — Он человек эрудированный, грамотный и, несмотря на промахи, многое сделал для государства — это первое. И второе. Считаю возможным оставить товарища Маленкова заместителем председателя Совета министров. Как ваше мнение, товарищ Молотов?

Вячеслав Михайлович снисходительно кивнул:

— Поддерживаю!

Никто не стал возражать. Каганович остыл. Хрущев рекомендовал на место Маленкова Николая Александровича Булганина, который был единогласно утвержден на посту председателя Совета министров. Пост министра Вооруженных Сил достался Георгию Константиновичу Жукову. Товарищу Маленкову отдали Министерство электростанций. К концу заседания он немного повеселел, приободрился, даже пробовал шутить. Самым довольным теперь выглядел Булганин. Информацию об изменении в правительстве решили обнародовать после новогодних праздников.

Закончив с кадровыми вопросами, Президиум заслушал сообщение генерал-полковника Серова о приведении в исполнение решения Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР в отношении заключенного Абакумова, работавшего до 1951 года министром государственной безопасности. Серова слушали молча, без комментариев. Только после Ворошилов в полголоса произнес:

— Вот и кончился Виктор Семенович!