Перед глазами снова и снова возникала одна и та же сцена.

В двух высоких зеркалах из венецианского стекла с тяжелыми гравированными рамами отражалась кровать, занимающая почти всю комнату, на которой лежали двое влюбленных. Из-под шелкового балдахина слышались вздохи и шепот.

Для них окружающий мир перестал существовать. Руки нежно скользили по бедрам, гладили розовую от возбуждения грудь; язык ласково прикасался к соскам. Влюбленные совершенно не замечали, что на них внимательно смотрит молчаливый наблюдатель.

Было жарко, влажно и душно.

В автомобиле также было жарко, влажно и душно.

Дорога была мокрой, и возникало ощущение, что через забрызганное лобовое стекло видишь настойчивое слияние двух тел, а не придорожный пейзаж Уорикшира.

Щелк.

Когда «рейнджровер» помчался по скоростному шоссе в Лондон, внезапный порыв холодного осеннего ветра вторгся в теплоту уходящего лета.

Щелк.

Левый дворник был немного перекошен, поэтому всякий раз, как только начинал описывать новый полукруг, он щелкал, как метроном, и действовал на нервы.

Мысли водителя все крутились вокруг кровати, на которой появилось на свет и отошло в мир иной уже не одно поколение его семьи.

Но ничего подобного не было. Никогда не было.

Длинные цепкие пальцы крутанули руль, и автомобиль резко свернул на проселочную дорогу, по обе стороны которой росли конские каштаны, тесно переплетясь над ней ветвями.

Щелк.

Губы жадно целовали тело, спускаясь все ниже, ниже, ниже…

Щелк.

Машина промчалась через деревушку. Скаты крутых соломенных крыш почти касались окон автомобиля. Внутрь салона проник слабый запах самого позднего сорта роз «Герцог Савойский».

Щелк.

Тишину пронзил неистовый стон, от которого у наблюдателя перехватило дыхание.

— Моя милая… Моя любимая… О-о-о… Я люблю тебя.

Щелк.

От воспоминания об этом водитель на время потерял управление, и машина вильнула в сторону. Он резко нажал на тормоза, чтобы не сбить овцу, жевавшую траву у обочины. Автомобиль повело юзом на край дороги. Послышался визг тормозов, из-под колес полетели комья грязи и мокрые листья, запахло паленой резиной. Машину бросило за край дороги, и она кубарем покатилась по насыпи в глубокий кювет. В один звук слились скрежет металла, шум работающего двигателя и звон бьющегося стекла; передние колеса все еще крутились.

Две красные коробки с золотой рельефной надписью «EIIR[1]» упали с заднего сиденья на пол.

Все стало тихо, только дворники по-прежнему описывали дуги справа налево и слева направо.

Щелк… Щелк.

По кожаной обивке изуродованной машины медленно текла кровь и капала на голубую брезентовую спортивную сумку, свисающую с переднего сиденья.

Мысли водителя путались и уносились в пустоту.

— Боже… Я не хочу взорваться.

Щелк.

Назойливо зазвонил телефон.

— Мисс, это вы?

— Это зависит от того, кто со мной говорит. Если премьер-министр, то да, — ответила Катя, подмигнув Джоанне.

Протягивая руку, чтобы положить трубку, Катя заметила, как засопел шофер, почувствовав запах дорогих духов.

Она удобно расположилась на сиденье лимузина «бентли турбо»[2]. Рядом с ней сидела Джоанна Глейстер. Джоанна была на четвертом месяце беременности и поэтому часто нервничала. Сейчас ее беспокоили мысли о предстоящем вечере.

Катя и Джоанна были одеты, или скорее втиснуты, в черные элегантные вечерние платья, последний писк моды этого сезона: длинные, узкие, обтягивающие грудь, талию и бедра. Модельер, разработавший эти модели, явно заботился об эффекте, который они произведут на мужчин.

На Джоанне были туфли из синели, позаимствованные специально на этот вечер из отдела моды журнала, где она была редактором, а Катины «лодочки» принадлежали художнику по костюмам с телевидения.

Затрещал телефон, и Катя узнала уверенный голос их лучшей подруги Лиз Уотерхаус, также ехавшей на вечер.

— Алло, вы обе в порядке?

— Подожди, я включу динамик, чтобы Джоанна тоже тебя слышала.

Машину наполнил голос Лиз.

— Катя, я только что прочла в газете, что ты, вероятно, получишь премию. Ну, разве я когда-нибудь ошибалась?

Джоанна и Катя кивнули друг другу и крикнули в трубку: «Да!»

К их хохоту добавился смех Лиз, слегка приглушенный динамиком.

— Дурехи. Катя, тебе нужно больше работать над речью, вот все, что я могу тебе посоветовать.

— Спасибо за совет, — Катя улыбнулась точно также, как каждое утро улыбалась миллионам телезрителей. — Ты сейчас где?

— Я здесь… Нет, не там. Слева от вас.

Катя и Джоанна одновременно повернули головы и узнали темно-зеленый «мерседес» последней модели, принадлежащий газете «Санди кроникл». На нем обычно возили редактора, обязанности которого временно выполняла Лиз.

Теперь Катя и Джоанна не только слышали голос своей подруги, но и видели ее роскошную шевелюру цвета красного дерева. Лиз жестами показывала через открытое окно машины на вырез Катиного платья.

Самолет Джоанны Глейстер приземлился в аэропорту Пальма-де-Майорка. Ее путь туда не был благополучным, но она привыкла считать несчастье нормальным положением вещей.

В огромном доме, где жила ее семья и куда ее привезли восьми дней от роду, жизнь текла отнюдь не так гладко, как могло показаться со стороны. При взгляде на ребенка, одетого в платьице из французского батиста с вышивкой ручной работы, сторонний наблюдатель мог бы вообразить, что эта девочка, растущая в особняке с белым фронтоном и восьмью спальнями, расположенном в Констанции, винодельческом районе Кейптауна, по-настоящему счастлива. Не было и намека на то, что ее детство может быть чем-то омрачено.

Зачатие Джоанны произошло в тот день, когда ее родители последний раз проводили время в одной спальне. Их согласие вступить в брак было цинично выторговано их родителями. Этот союз свел вместе две совершенно противоположных личности, но объединил два плодородных виноградника, расположенных ко соседству. В фешенебельном доме Глейстеров не прекращались пьяные ссоры, драки, и, что хуже всего, изо дня в день там царило угрюмое молчание: у родителей, ненавидящих друг друга, не было ни малейшего желания проводить время вдвоем или с дочерью.

Невероятно, но факт: несмотря на такой роскошный дом, в семье постоянно были трудности с деньгами. Мать, растратив свое состояние, превысила кредит в банке, совершая круизы, устраивая вечеринки, развлекаясь с молодыми людьми и испытывая на себе действие разнообразных наркотиков. Ральф Глейстер просто-напросто проиграл наследство в рулетку, посетив почти все известные казино на земном шаре.

Как многие другие дети, живущие в несчастных семьях, Джоанна все время мечтала, что сможет каким-нибудь волшебным способом объединить родителей. Но эти детские мечты разбились вдребезги, когда в возрасте двадцати лет она обнаружила, что в доме процветает воровство.

Что касается денег, Джоанна никогда не чувствовала себя обеспеченной, так как в финансовом отношении родители были для нее слабой опорой. Когда она начала самостоятельно зарабатывать на карманные расходы, она смирилась с тем, что мать стала воровать у нее деньги, чтобы оплачивать свое «хобби». Но когда Джоанна открыла, что Сара Глейстер потихоньку проходилась по кошелькам и бумажникам своих знакомых, приходящих в гости, это было для нее слишком.

Вскоре Джоанна начала работать младшим репортером в одной из либеральных утренних газет, «Кейп таймс», что позволило ей на время вырваться из дома. Предпочитая держаться подальше от «места боевых действий», она охотно соглашалась работать по четырнадцать часов в день. Редактор отдела новостей пользовался тем, что она постоянно была на работе, и поручал ей писать сначала небольшие заметки, а впоследствии большие статьи и передовицы.

Она с удивлением обнаружила, что несмотря на свою робость всегда стремится быть первой. Джоанна очень огорчалась, если важные статьи или материал для первой полосы предлагали писать не ей. Удвоив свои усилия, она энергично взялась за изучение опыта работы других журналистов. Семена честолюбия были посеяны на плодородную почву.

Сильное желание преуспеть в журналистской деятельности в сочетании с тем, что творилось у нее дома, привело к тому, что она решила поехать в Лондон, на Флит-стрит. С самого начала своей деятельности в «Кейп таймс» Джоанна хотела работать в Британской Национальной Прессе, лучшей в мире.

В начале восьмидесятых, в то время, когда Джоанна прибыла в Великобританию, все соперничающие газетные издательства располагались на тесном пространстве площадью в одну квадратную милю. В этом квартале, где жизнь кипела двадцать четыре часа в сутки, размещались также телеграфные агентства «Рейтер», «Ассошиэйтед пресс», «Пресс ассошиэйшен», представительства провинциальных и иностранных газет. Здесь же нашлось место и для других, более необходимых для жизни заведений — ресторанов, пивных баров, казино, букмекерских контор и ночных кафе. Все они были довольно тихими местечками, где журналисты, работники типографий и водители газетных фургонов могли немного отдохнуть от рабочей суматохи.

Позднее газетные редакции и издательства переместились в другие районы Лондона. Единственным напоминанием о былом «величии» Флит-стрит служат теперь фасады двух зданий, которые уже приобрели историческую ценность: «Экспресс Билдинг», сооружение из стекла и бетона, более известное под названием «Черная Лубянка» из-за сходства с московской тюрьмой, где мучали диссидентов, и по соседству с ним «Телеграф Билдинг».

Обычно иностранные туристы горят желанием осмотреть Бэкингемский дворец и лондонский Тауэр[7], но Джоанна сразу же помчалась на Флит-стрит, где, возможно, ей мог представиться шанс увидеть кого-нибудь из авторов, чьи фотографии и фамилии она запомнила еще дома, читая зарубежные издания. Когда некоторое время спустя она действительно с ними познакомилась, то поняла, что фотографии обычно мало похожи на свои оригиналы. Большинство из авторов использовали самые удачные снимки тех лет, когда их внешность еще не пострадала от неуемного употребления джина с тоником.

Повторяя путь тысяч молодых журналистов, приезжавших сюда до нее, Джоанна в поисках работы прошла всю Флит-стрит от начала до конца. Забыв обо всем, она изумленно глазела по сторонам, с восторгом обнаружив «Старый чеширский сыр» — старинный лондонский паб, где более двухсот лет назад Сэмюел Джонсон и его закадычные дружки любили пропустить по кружечке пива. Годы мало изменили облик этого многоэтажного заведения, построенного из смеси цемента с опилками, разве только фасад слегка потрескался.

На другом конце улицы Джоанна прочла надпись на мемориальной доске, установленной на том здании, в котором работал выдающийся автор триллеров Эдгар Уоллес: «Он отдал свой талант миру, а свою душу он отдал Флит-стрит».

Шагая вдоль этой улицы приключений, она внимательно разглядывала таблички на окнах и дверях домов, где размещались лондонские представительства газет со всего мира: «Скотмэн», «Ливерпуль дейли эхо», «Бостон глоб», «Геральд трибюн», «Саут чайна морнинг пост», «Джамайка глинер», «Джерусалем пост» и «Правда»[8]. Конечно, в какой-нибудь из этих газет для нее найдется работа!

Через несколько дней она поняла, почему Флит-Стрит называют Бульваром Разбитых Надежд. Если вы не являетесь членом Национального Союза Журналистов, вы не сможете получить там работу. А если вы не работаете, вы не получите заветный членский билет НСЖ.

Некоторые редакторы, вежливо согласившиеся дать Джоанне аудиенцию, в итоге довольно жестко отказывали ей в приеме на работу.

— Например, я вас пошлю в Селфридж[9]. И окажется, что вы наверняка не знаете, где это. И даже что это, — сказала одна первая помощница редактора, возглавляющая женское приложение одной популярной ежедневной газеты, явно незаинтересованная в приеме Джоанны на работу.

— Вам достаточно будет просто послать меня туда, — возразила Джоанна, уверенная в том, что она помнит названия всех универсальных магазинов Большого Лондона и прилегающих к нему районов. Но этого было недостаточно. Редакторы лучших газет в мире могли выбирать среди «сливок», поэтому им не нужна была юная иностранка без опыта работы, приехавшая из какой-то глуши. Никто не мог ей помочь получить место, а с трудом накопленные сбережения стремительно таяли.

То, что произошло потом, было результатом ее чисто провинциальной простоты и отчаянной потребности в любви. Причину того, с какой скоростью развивались события, Джоанна позже увидела в том, что была тогда наивной и неопытной девушкой. Пока она не уехала из дома, ни один мужчина не касался ее ниже мочки уха.

Пока не появился Нейл.

Через три недели после того, как Джоанна прибыла в Лондон, девушка, которая жила в однокомнатной квартире этажом выше, пригласила ее на ужин. Они проживали в лондонском районе Эрлс Корт, известном как Долина Кенгуру, так как там снимали квартиры выходцы из бывших английских колоний — иммигранты из Австралии и Южной Африки.

Это была первая вечеринка, на которую пригласили Джоанну в Лондоне. За час до ужина она перебрала весь свой гардероб. Рассматривая вещи перед окном, поближе к свету, она поняла, что вся та одежда, которую можно было бы одеть, была не совсем чистая. В загазованном и пыльном лондонском воздухе, к которому она еще не привыкла, очень быстро пачкались воротнички, манжеты и отвороты. Проводя дрожащей рукой по рыжим волосам, она прокляла свою неряшливость. Дома она привыкла, что за ее одеждой следила прислуга.

На ужин Джоанна явилась одетой в тонкую белую футболку, что позволило ей в выгодном свете продемонстрировать свой африканский загар, и в свои лучшие джинсы. Увидев, что другие гости в жемчугах и бархате, Джоанна была убита, но все же осталась и попыталась скрыть смущение, вспомнив, что встречают по одежке, но провожают по уму.

Это сработало. Ее забавные простые шутки и смешной рассказ о бесплодных поисках работы растопили традиционную британскую сдержанность.

Громче всех, среди сидевших за круглым столом, хохотал доктор Нейл Крейтон. Он только недавно приехал из Абердина, где у него был свой дом, и на днях должен был начать работать в престижной научно-исследовательской лаборатории. Перед тем как покинуть квартиру своей кузины, он осведомился насчет номера телефона Джоанны.

Через два дня, сидя за угловым столиком в модном бистро «Челси», Джоанна призналась этому любителю регби, что ее игра почти проиграна. Деньги на исходе, а работу журналиста, похоже, найти невозможно. Скорее всего ей придется возвратиться домой.

— Ты пробовала заняться чем-нибудь еще?

— Я не хочу заниматься чем-нибудь еще, — ответила она плачущим голосом.

Нейл задумался и осторожно поставил хрустальный фужер. Его синие глаза долго смотрели в смущенное лицо Джоанны, освещенное мерцающим огоньком свечи. Этот взгляд заставил ее почувствовать, будто в зале они только вдвоем.

Наконец он прервал молчание.

— Мне тоже не нужно ничего другого, — он сделал паузу. — Мне нужна только ты.

У нее во рту пересохло.

— Джоанна, я знаю, что кажусь тебе сумасшедшим, но я хочу жениться на тебе, и как можно скорее.

Она была ошарашена.

Нейл не сводил с нее глаз и ждал ответа. Казалось, время замерло. Позднее она не могла вспомнить, как долго он смотрел на нее; несколько секунд, или, может быть, несколько минут.

— Ну, — он улыбнулся. — Ты согласна?

Джоанна уступила ему, потому что он сокрушил ее волю тем, чего ей всегда недоставало, своим вниманием к ней. И, потом, это было так романтично. Она кивнула головой в знак согласия. Как позже Джоанна призналась одной из своих подруг, принимая это решение она так волновалась, что не могла вымолвить ни слова.

Второй мыслью Джоанны было: проявят ли родители хоть какое-либо желание приехать на ее свадьбу. Позже выяснилось, что они так запутались в долгах, что им пришлось заложить и дом и виноградники. Не зная теперь как расплатиться по закладным, они не могли в ближайшее время покинуть Кейптаун. Будущая новобрачная рассудила, что, пожалуй, не будет их дожидаться.

Свадьба состоялась через несколько недель. Церемония была превосходной. В отличие от самого брака. Он продлился менее года. После того как взятые напрокат свадебные наряды были возвращены, а подарки распакованы, они обнаружили, что у них фактически нет ничего общего, кроме интереса к игре в регби и взаимного физического влечения. В горизонтальном положении они были идеальной парой; как только вставали — тут же начинались проблемы.

Нейл любил, чтобы окна ночью были закрыты — Джоанна задыхалась, если они не были открыты. Нейл легко просыпался по утрам — он был жаворонок, она могла не спать всю ночь — типичная сова. Ее мало интересовала квантовая физика; он считал журналистику паразитической профессией, не «настоящей работой». На вечеринках он шутил на латыни; она, в тон ему, пыталась шутить на африкаанс. Никто не смеялся.

Но самым страшным для Джоанны стало то, что они начали ссориться. Она помнила как дома, в Констанции, родители кричали друг на друга. Приходя в ужас от мысли, что их брак станет таким же, она старалась не отвечать на крик Нейла тем же. Но Нейл чувствовал себя женатым мужчиной, только когда они ругались. Его только подхлестывало, если Джоанна уступала ему, пытаясь его успокоить.

Затем он снова влюбился.

Предмет его новой страсти был моложе Джоанны: виски «Гленфиддих» двенадцатилетней выдержки. За удивительно короткий срок эта новая привязанность полностью разрушила их половую жизнь. Наконец, после того как Нейл принял предложение занять более высокую должность в Штатах, не спросив мнения Джоанны, их брак приказал долго жить. Хотя потом они и предпринимали слабые попытки восстановить отношения, у них ничего не получилось, Так как еще перед свадьбой все ее знакомые советовали не спешить выходить замуж, она почувствовала, что никому не сможет сказать правду о том, почему они не живут вместе. Джоанна осталась совершенно одна в квартире, обставленной вещами, которые они выбирали вдвоем.

Нейл присылал деньги, чтобы платить за квартиру, но на жизнь ей этого не хватало. В конце концов она временно устроилась секретаршей через одно агентство, убедив себя, что еще сможет прорваться на Флит-стрит.

Ее первая работа в Лондоне была каким-то абсурдом. Она работала на знаменитого романиста, миллионера, чьим жизненным кредо было экономить гроши. Свое состояние он сколотил, написав несколько бестселлеров. Сначала Джоанне было смешно видеть хозяина, склонившегося над доской для резки овощей с ножом в руке и расщеплявшего спички, чтобы удвоить их число в коробке.

Однажды она вошла и застала его стоящим на письменном столе. Он пытался дотянуться до светильника. Когда Джоанна спросила, зачем это ему нужно, он объяснил, что, протерев лампочку от пыли, можно увеличить светоотдачу на двадцать пять процентов. И это говорил человек, в доме которого были все последние достижения бытовой техники, включая унитаз с подогревом, занавески, которые автоматически задергивались с наступлением сумерек, ванную, где из крана текла вода установленной температуры, кровать с регулируемой жесткостью, уж не говоря о стереосистеме с дистанционным управлением.

Веселое настроение Джоанны начало пропадать, когда он проинструктировал ее по поводу обработки приходящей корреспонденции. Не писем, а конвертов. Те конверты, которые не истрепались по пути следования, предназначались для повторного использования. Остальные хранились в плетеной бельевой корзине около телефона и употреблялись в качестве писчей бумаги.

Подобные его странности начали раздражать Джоанну. Одной из постоянных обязанностей работницы был сбор ворса, накапливающегося в фильтре стиральной машины. Его нужно было собирать до тех пор, пока не накопится достаточно для изготовления диванной подушки.

Сотрудникам и постоянным посетителям рекомендовалось ходить по краю ковра, постеленного на лестнице, чтобы он истирался равномерно и долго служил.

После того как из отпуска возвратилась его постоянная секретарша и сменила Джоанну, она по поручению агентства поехала проводить остаток серого лета в Мейфайр, на Халф-Мун-стрит, где должна была работать на одного бизнес-консультанта.

Этот сентиментальный мужчина так растрогался, узнав про ее недолгую и несчастную семейную жизнь, что, когда Нейл прислал ей письмо с просьбой о разводе, выдал Джоанне зарплату за три недели вперед и сказал:

— Тебе необходимо солнце. Попробуй съездить на Майорку. Это не дорого и, кроме того, там почти такой же климат, как в Кейптауне.

Почти все деньги, которые получила Джоанна, она заплатила адвокату а на то, что осталось, с грехом пополам ей удалось пережить не по сезону холодный август. Впервые в жизни она почувствовала себя неудачницей, незваным гостем в этой холодной дождливой стране. Она избегала немногочисленных знакомых, к которым они ходили с Нейлом, когда жили вместе, потому что не могла сказать им всю правду о том, что случилось, и проводила дни в работе. Она сменила несколько мест, но нигде работа не приносила ей удовлетворения. Поскольку ни на одном месте она подолгу не задерживалась, ей так и не удалось ни с кем по-настоящему познакомиться.

Джоанне приходилось отбивать атаки своих похотливых начальников, которые считали, что молодую привлекательную женщину нельзя оставлять одну, особенно ночью. Один предприниматель, попытавшись затащить ее в кровать и потерпев неудачу, уволил ее в середине недели, не заплатив денег.

Решение уехать из Англии возникло, когда она получила письмо с южно-африканской маркой. Соседка Джоанны из Констанции, Линетт Чехли, воодушевленная ее письмами своей старой няне, в которых правдой было далеко не все, также собралась за океан. Линетт хватило бы и пяти минут, чтобы понять, что так называемая интересная жизнь Джоанны была чистым блефом. А если бы об этом узнала Линетт, то с быстротой молнии об этом узнал бы и весь остальной Кейптаун. Джоанне срочно и непременно нужно было уехать из Лондона. Вспомнив слова консультанта по бизнесу, она отправилась в контору, где продавали авиабилеты по низкой цене, и купила билет на самый дешевый рейс. Самолет вылетал, в четыре утра из Гэтвика.

Джоанна прилетела на Майорку за сутки до того дня, когда Линетт должна была прибыть из Южной Африки в Лондон.

В Пальме, доехав до бухты, Джоанна вышла из автобуса, следующего по маршруту «Аэропорт — центр города». В руках она крепко держала отцовский потертый вещевой мешок из свиной кожи и старую печатную машинку.

Теплое утреннее солнце светило ей в спину, а через дорогу виднелся огромный залив, при виде которого захватывало дыхание. Ее очаровал шум скользящих по воде разнообразных лодок, от суденышек местных рыбаков до черных, с тонированными стеклами иллюминаторов океанских яхт мультимиллионеров.

По опыту Кейптауна Джоанна знала, что жилье около моря стоит дорого, поэтому она пошла по мощенным булыжником улочкам в глубь старого города, чтобы подыскать себе что-нибудь подешевле.

Она остановила свой выбор на маленькой, но уютной меблированной комнате, после чего отправилась на розыски Британского консульства. Хотя ей и не пришлось много путешествовать по миру, она усвоила еще когда жила в ЮАР, что консульство есть почти в каждом столичном городе.

Она проходила целый час, прежде чем смогла найти убогое неокрашенное строение, в котором размещалось это учреждение, его облик служил достаточным доказательством того, что выделяемые государством субсидии были настолько скудны, что их даже не хватало на ремонт. Тем не менее, в читальном зале консульства имелись все англоязычные газеты, включая местную газету журнального формата «Майорка ньюс», которая, как поняла Джоанна, прочитав последнюю страницу, издавалась в Пальме.

Секретарь британского консула сказал ей, что газета издается на небольшие средства одного местного бизнесмена, которому постоянно требовались люди, говорящие по-английски и не ожидающие большого вознаграждения, чтобы помогать издавать и распространять газету. Долго там никто не задерживался.

Джоанна попросила сделать ей ксерокопию карты этого района города, быстренько записала адрес и пошла к сеньору Эдуардо Гонсалесу, владельцу «Майорка ньюс».

Конечно, редакция газеты оказалась совсем не такой, какой она себе ее представляла. Джоанна дважды прошла мимо нее, прежде чем заметила в окне второго этажа приклеенную скотчем, написанную от руки табличку с названием.

Сеньору Гонсалесу было около тридцати пяти лет, для испанца его рост считался высоким, он выглядел как беспечный и преуспевающий мужчина. Ему принадлежал также garaje[10], размещавшийся на первом этаже. У него была обаятельная улыбка, и он превосходно говорил на английском, который изучил в Кембридже, на лингвистическом факультете. Несмотря на жару он носил черные шелковые брюки и белый льняной пиджак, который был надет поверх сочетавшейся с ним по цвету шелковой сорочки с открытым воротничком. Джоанна назвала его для себя Мистером Хладнокровие.

Через пять минут выяснилось, что для того, чтобы получить начальный капитал, он продал свою «альфу-ромео». Газета была новым замыслом этого предпринимателя, она должна была стать выгодным предприятием в связи со все увеличивающимся числом английских туристов, заполонявших остров.

Газета начала издаваться только несколько месяцев назад, но для Джоанны большое значение имел тот факт, что предыдущий редактор — репортер — рекламный агент — посудомойка в одном лице покинула остров несколькими днями ранее ее появления в редакции. Сеньор Эдуардо спокойно сказал об этом:

— Как это называется по-английски… утечка кадров.

Потом Джоанна узнала, что «утечка кадров» произошла по вине жены владельца, которой показалось, что ее муж проявлял слишком большой интерес к прежней сотруднице. С этого времени она решила сама проводить тщательное собеседование с каждой новой сотрудницей. К счастью, Джоанна блестяще выдержала это испытание.

Жены обычно последними узнают о любовных связях своих мужей, но, тем не менее, безошибочно чувствуют, может ли та или иная женщина стать их соперницей.

Эдуардо Фелипе сказал, что первая неделя работы Джоанны будет считаться испытательным сроком, и что он оплатит только служебные расходы. Если она справится со своими обязанностями, то можно будет говорить о зарплате. «О небольшой зарплате».

Наконец-то она журналист. Конечно она не репортер лондонской «Таймс», но все же.

По разнообразию задач работа в «Майорка ньюс» превосходила работу в «Кейп таймс». Джоанне не только нужно было придумывать темы статей, писать их, думать над художественным оформлением, но и находить рекламодателей. Она не уклонялась от этой деятельности, и даже получала от нее удовлетворение, радуясь всякий раз, когда рекламных объявлений набиралось хотя бы на четверть страницы.

Она узнала, как называются по-испански различные типы шрифтов, печатные формы, заголовки, выделенные объявления и объявления в рамке, а также точное значение слова тапапа[11] (Вначале она думала, что оно означает «зайдите на следующей неделе»).

Даже сиеста оказалась очень привлекательным испанским обычаем: после обеда она отправлялась на пляж, где загорала до пяти вечера. Часто она работала до одиннадцати, что говорило о том, что она полностью отдавалась делу, и не очень страдала от того, что у нее мало знакомых.

Прекрасная погода острова в самом деле напоминала климат Южной Африки, как и обещал один из ее прежних боссов. Теперь Джоанна радовалась жизни, потому что ее жизнь приобрела смысл. Ее скромная, даже по испанским меркам, зарплата уходила на еду и плату за квартиру, и постепенно Джоанна из иммигрантки превращалась в местную жительницу, нашедшую свое место среди богатых каталонцев и переселенцев всех национальностей.

К концу десятой недели пребывания на Майорке Джоанне вдруг пришло в голову, что она уже несколько дней не вспоминает о Нейле.

Когда Катя заявила родителям о том, что она хочет вслед за Майком поехать на Майорку, им не удалось удержать ее от этого шага. Майк Стэнвей был теперь менеджером ночного клуба «Тито», он там работал по рекомендации одного миллионера из клана семьи Трампет.

Майк звонил Кате каждый день, рассказывая ей о красоте острова, и хотя она сделала все, что было в ее силах, чтобы удержать его в Лондоне, теперь он убедил ее, что глупо продолжать скучную работу в журнале, когда она могла бы вести интересную жизнь на солнечной Майорке. В своих откровенных разговорах по телефону Майк описывал все те интимные подробности их встреч, которых ему там не хватало и распространялся о том, как он будет ее ласкать. Судя по все возрастающему количеству звонков, его терпение было уже на исходе, а сексуальная энергия достигла апогея. Если она не приедет, его язык околдует какую-нибудь другую девушку.

Другая женщина, может быть, отвечала бы ему с такой же горячностью, чтобы возбудить его, но Катя для этого была слишком сдержанна. Если ему удавалось вызывать у нее оргазм, искусно пользуясь пальцами и языком, то она стеснялась проделывать с ним то же самое.

Возможно, если бы она вместо Майка встретила другого парня, ее жизнь могла бы повернуться иначе. Но после Майка ни один мужчина, которому она нравилась, не вызывал у нее интереса.

Итак, работа, становящаяся все скучнее, и обстановка дома, доводящая ее почти до клаустрофобии, вынудили Катю принять решение. После очередной ссоры с родителями она протянула изумленному редактору заявление об увольнении и купила билет на самолет до Майорки.

Через час после приземления самолета она оказалась в постели с Майком. Он соскучился и был голоден. Следующие несколько недель он занимался с ней любовью в море, на пляже, в лодке, под душем, в лифте одного из самых роскошных местных зданий, где они собирались пообедать, на балконе квартиры Майка и один раз даже в конном экипаже, за спиной у невозмутимого кучера.

Майк всегда получал удовольствие от экспериментов в своей активной половой жизни. Он привык, чтобы женщины были у него в сексуальном рабстве, и предполагал, что Катя, подобно другим девушкам, которые были до нее, будет счастлива удовлетворить любую его прихоть. Но время шло, и, к их взаимному удивлению, Майк приходил от Кати все в больший восторг, а она все более отдалялась от него.

Майк любил женщин и проявлял неподдельный интерес к тому, как они одеваются, что предпочитают есть, то есть ко всем тем сторонам их жизни, которые большинство мужчин совершенно не замечают. Ему нравились женщины, которые перед встречей тратили по несколько часов на макияж и прическу, и он обожал копаться во всех мелочах их жизни.

Проблема заключалась в том, что Майка всегда окружали женщины, подобные тем, которые представали перед ним в шикарном ночном клубе «Тито». Он воображал, что Кате не захочется ничего лучшего, чем проводить дни в стремлении выглядеть безупречно. Мысль, что можно скучать, если в это время вас волнует такая серьезная проблема, как сломанный ноготь, и перед вами стоит трудный выбор — какой бюстгальтер надеть, никогда не приходила ему в голову, так же как она не приходила в голову большинству посетительниц клуба «Тито».

Майк работал упорно и тщательно, когда другие, более богатые люди, развлекались. Когда миллионеры, сойдя с яхт на землю, добивались его общества, он чувствовал себя значительной личностью. Майк умел все устроить — организовать место для швартовки в гавани, арендовать на август виллу, про которую никто не знал, что она сдается внаем, познакомить с нужными людьми, помочь оформить документы и все прочее. Особенно все прочее.

Ему доставляло радость то, что с Катей всегда можно заняться любовью, что ей не нужно уходить домой, и она всю ночь с ним. Он убедил ее, что в какое бы время ему ни захотелось секса, она должна быть чистой, надушенной и находиться рядом. Но Катя, иногда часами бродившая по квартире в нижнем белье и туфлях на высоком каблуке в ожидании бурной встречи, понемногу стала осознавать, что он становится ее тюремщиком. Так же, как и ее родители.

На острове у нее нет работы, мало денег, нет ни друзей, ни родственников. Уехав от родителей к Майку, она стала лишь менее зависимой от них, не больше того. Ей не хватало обедов, за которыми можно поболтать, походов в кино и доверительных разговоров с Лиз, ставшей за несколько прошедших месяцев ее лучшей подругой. Раз в неделю они говорили по телефону, но это было слабым утешением. Поскольку обе были стеснены в средствах, то разговоры продолжались недолго, что огорчало подруг.

Она не осмеливалась признаться себе, что раньше, когда Майк ей звонил, его болтовня очень ее возбуждала. Да и в Лондоне их тайные встречи приводили ее в легкий трепет. Сейчас же, когда ее ничто не ограничивало, их отношения потеряли свою прелесть.

Беспокойство усилилось, когда она поняла, что они совершенно разные люди. Майк не читал ничего серьезнее музыкальных журналов и это ее раздражало, так же как и любовные записки Майка, написанные с орфографическими ошибками. Поначалу она не принимала все это всерьез, но постепенно Катя охладела к Майку.

Майку нравилось все, что бросается в глаза, что имеет яркие этикетки. Когда она осматривала в Пальме кафедральный собор или средневековый крепостной вал, он не мог дождаться, когда же все это кончится, а когда Катя поехала в Дею посмотреть на часовню Роберта Грейвза, Майк вообще остался дома.

Осознавая, что Катя охладела к сексу, Майк все настойчивее старался доводить ее до оргазма. Но чем больше он старался, тем меньше у него это получалось. Катя отказывалась говорить с ним на эту тему, но эгоцентризм Майка не мог смириться с поражением.

Другим обстоятельством, с которым Майк не хотел смириться, был неожиданный приезд мистера и миссис Крофт. Они несколько недель мучали Катю телефонными звонками и наконец решили прилететь и посмотреть своими глазами, чем же занимается их дочь. Об их прибытии она узнала только за два дня. В течение этих двух дней все в квартире, что напоминало о существовании Майка, было тщательно скрыто или уничтожено. Майк негодовал, видя, как старательно Катя пытается скрыть правду от родителей. Но она предъявила ультиматум: или он некоторое время поживет в своем клубе или она навсегда съедет с его квартиры. Впервые Майк увидел, насколько Катя боится родителей. И какой решительной она может быть.

Кате помогла также поддержка Лиз. Они говорили по телефону каждую неделю, и когда Лиз поняла, в каком затруднительном положении находится Катя, она предложила ей попробовать поискать работу на Майорке. «Наш зарубежный обозреватель говорит, что в Пальме местную англоязычную газету возглавляет потрясающая девчонка. Возможно, дело и выеденного яйца не стоит, но, наверно, стоит с ней поговорить насчет работы. Ее зовут Джоанна Глейстер».

Лиз все уши прожужжала Кате, рассказывая об этой девушке, поэтому когда мать спросила Катю, как ей удается платить за такую дорогую квартиру, имя Джоанны Глейстер из «Майорка ньюс» выскочило само собой, словно горячий хлеб из тостера. И после того как проведя у Кати неделю, показавшуюся ей бесконечной, родители возвратились домой, она решила, что стоит попытаться познакомиться с девушкой, о которой она столько говорила родителям.

Через два дня Катя вошла в маленькое сырое помещение над гаражом, где размещалась редакция. Она была одета так, словно собралась фотографироваться на обложку журнала, а не проходить собеседование на должность младшего помощника редактора провинциальной газеты.

Загорелая молодая женщина, положив ноги на стол, кричала в трубку на незнакомом языке, издавая странные гортанные звуки. Покошенные белые брюки были перепачканы в чернилах.

— Что это за язык? — с любопытством спросила Катя, когда наконец наступила тишина.

— Африкаанс. Мы на нем говорим дома. Надеюсь, вы ничего не поняли из сказанного. Я, э-э, делилась своими впечатлениями с одним старым приятелем, который делает для меня фотографии. Все сроки уже истекли, а материал не готов.

— Я не поняла ни слова. Если вы заняты, я зайду завтра.

— Ну с этим делом я разобралась. А вы, должно быть, Катя Крофт. Я Джоанна Глейстер, очень приятно. — Она протянула свою тонкую руку. — В вашем резюме говорится, что вы были помощником редактора, поэтому будете мне полезны. В данный момент у меня проблема с подбором материала, а номер пора сдавать в печать, — Джоанна посмотрела на часы. — Я уже на час опоздала.

Когда Джоанна протянула Кате два карандаша и англо-испанский издательский справочник, та поняла, что собеседование закончено. Катя, не писавшая и не редактировавшая до этого ничего, кроме статей о косметике, предназначенных для подростков, погрузилась в репортажи местных корреспондентов. Она переписала материалы о расследовании смерти мужчины из Престона, погибшего во время купания со своим внуком, статьи о результатах конкурса «Мисс Мокрая Футболка», состоявшегося в Санта-Посне, и о неприятных последствиях забастовки французских авиадиспетчеров.

С этого дня Катя и Джоанна начали чрезвычайно успешную совместную работу. «Майорка ньюс» стала процветать. Число британских туристов за год возросло вдвое, и все больше англичан приобретало дома на острове. Увеличилось количество читателей, и, следовательно, увеличились доходы от размещения рекламы.

Катина зарплата была мизерной, но она вдруг обнаружила, что все дольше задерживается в редакции, часто засиживаясь там допоздна, и возвращается в квартиру только поесть, поспать и позаниматься любовью. Это стало приводить к ссорам. Майк спрашивал, зачем нужно тратить столько времени, чтобы в результате получать гроши.

Но она втянулась в работу. Недели полной зависимости от Майка заставили ее понять, что женские мечты о легкой жизни, когда все усилия сконцентрированы лишь на заботе о своей внешности, совершенно не соответствуют реальности, и такая жизнь ведет к потере самоуважения.

Она радовалась, что сумела это вовремя понять, и решила никогда больше полностью не посвящать свою жизнь мужчине.

Итак, поглощенная работой и к тому же, получившая приглашение от Джоанны переехать к ней на квартиру, Катя твердо решила порвать с Майком, хотя тот долго умолял ее остаться. Но он довольно быстро нашел ей замену и Катя спрашивала себя, любил ли ее Майк. Ей было искренне жаль тех, кто пришел ей на смену.

Сидя за своим столом, Джоанна и Лиз наблюдали за Катей. Вероятно, даже наверняка, по ее взгляду можно будет угадать, кто же этот загадочный любовник. Их интерес на девяносто процентов был вызван любопытством и на десять процентов — переживанием за Катю.

— Она продолжает смотреть на главный стол, — сказала Лиз. — Я не могу поверить, что это кто-то из их числа; они все либо женаты, либо с какими-то отклонениями.

— Может быть, это Дики?

— Не смеши. Он и Шейла сейчас без ума друг от друга. Не беспокойся, скоро мы узнаем. Ей никогда не удавалось держать от нас что-нибудь в тайне.

Журналист, сидевший слева от Лиз, весь обратился в слух.

— О чем это вы говорите? — спросил он.

Тони Бернс снова встретился на их пути, когда Лиз стала журналистом «Санди кроникл», три года назад.

— Так, ни о чем, — сухо ответила Лиз. — Ни о чем таком, что тебе могло бы быть интересно.

Он сейчас был совершенно не похож на того мужчину, с которым она познакомилась много лет назад на Майорке.

Тони, теперь помощник редактора отдела новостей, почти всю жизнь проработал в «Кроникл». Он был признанный авторитет в области знакомств, политики, игры в гольф, развлечений и выпивки в мужской компании, которые так популярны на Флит-стрит. У него была слава человека, который может все организовать. Что касается его внешнего вида — он поборол свою склонность к полноте, через день посещал спортивный зал и тратил деньги на парикмахеров, портных, регулярный массаж и иногда даже на маникюр.

Когда Лиз первый раз с ним встретилась после возвращения с Майорки, он был настроен достаточно дружелюбно и использовал свои связи, чтобы ее взяли в «Дейли мейл». Потом он искренне радовался, когда она стала работать в «Санди кроникл» рядовым журналистом. Но когда она обогнала его в продвижении по служебной лестнице, он озлобился на нее.

Поработав с ним подольше, Лиз полностью изменила свое первоначальное мнение о нем. Тони Бернс видел в ней своего конкурента и относился к ней враждебно. Это не соответствовало тому образу, который остался у нее в памяти со времени их встречи на Майорке. Но Лиз его уважала по одной причине: он, по крайней мере, воспринимал ее серьезно, в отличие от редактора, который сделал ее своим заместителем главным образом потому, что не мог себе представить, что женщина может бросить вызов мужчине, когда речь вдет о высших должностях и поэтому не видел в ней конкурента.

Лиз начала привыкать к тому, что будучи помощником редактора и ответственным за большие статьи, Тони вел грязную игру и старался ей насолить как только мог. Он не задумывался о честности. Если находилось что-нибудь такое, что могло быть использовано против нее, он тут же пускал это в ход. Эта мышиная возня, как говорили об этом в редакции, доставляла ей большие неприятности, а с того времени как она восемнадцать месяцев назад стала заместителем главного редактора, и Тони оказался рангом ниже ее, дело стало еще хуже.

Было уже достаточно примеров, когда он ей вредил. Совсем недавно он провел вечер с ее шефом на футбольном стадионе «Уэмбли», где, как она узнала, он сказал, что менеджеры одной футбольной команды за 15 000 фунтов вынудили ее дать согласие поместить статью о неком футболисте, просидевшем весь сезон на скамейке запасных.

Лиз увидела, что жена Тони внимательно наблюдает за своим мужем, который в этот момент смотрел на вырез платья Лиз. У нее возникло желание наклониться к ней и сказать: «Слушай, дорогая, его не интересуют мои груди, они просто напомнили ему, что я поднялась выше его по служебной лестнице». Она тепло улыбнулась жене Тони и в сотый раз подумала, что та намного лучше, чем он заслуживает.

Лиз повернулась, чтобы поговорить с одним знаменитым голливудским актером. Если бы только ей удалось получить от него признание, что у него роман с одной актрисой, а не просто шапочное знакомство. Какая бы получилась великолепная статья. С другой стороны, стоит ли помещать такой материал в их газете? Лиз, как всегда, рассердилась на себя. Это же надо, сижу в таком отличном месте, рядом с мистером «Совершенство» и думаю о том, что будет напечатано в газете на следующей неделе. Почему бы хоть раз не провести просто приятный вечер, не задумываясь, кого сделать героем следующей статьи?

Она завидовала Джоанне и Кате — у одной муж, у другой любовник. А она вынуждена весь вечер проводить с незнакомым мужчиной, и уже не в первый раз подумала, какой тяжелый труд говорить с людьми, которых ты не знаешь и знать не хочешь.

В ее жизни уже много лет не случалось ничего примечательного. Обычно мужчины, которых она находила привлекательными, игнорировали ее. А те, которые с ней заигрывали, ее раздражали. Поэтому любовный вакуум заполнила работа. И она стала профессионалкой в завязывании коротких разговоров с незнакомцами, хотя до сих пор ей это давалось с трудом.

Голливудский «Мистер Совершенство» наклонился к Лиз и произнес:

— Позвольте мне рассказать вам о моей новой диете. Она дает поистине фантастический результат.

«О Боже».

В кадре Катя выглядела бесподобно. На экране без конца крутили фрагмент записи, когда она, счастливая, поднимается на сцену и ей вручают премию. Сколько бы раз ни смотрели эту запись, прокручивая ленту назад и включая покадровый просмотр, все равно бы не заметили ничего, что говорило о ее душевном волнении. На экране она вся сияла. Катя продемонстрировала прекрасное умение владеть собой. Из двадцати секунд записи ее выхода на сцену было выбрано три.

— Этого будет достаточно, теперь это нужно только озвучить. Ты что там уставился на ее грудь?

Склонившись над пультом с бесчисленными кнопками и маленьким монитором, два человека из монтажной группы «ТВ-Утро» работали над фрагментом.

Двадцатичетырехлетний Терри Блэкинер, младший помощник редактора, попытался защищаться.

— Ну, редко удается так хорошо ее рассмотреть. Хотя мне говорили…

— Перекрути на те кадры, где она целует Уильяма Херта, — скомандовала ему Фиона Тейлор — суровая начальница с тусклым взглядом.

— Да, неплохо… Кое-что из этого мы используем.

Терри повернул ручки против часовой стрелки.

— Билл говорит, она хочет перейти в «ТВ-Саутерн».

— Я тоже об этом слышала. И сейчас она никого спрашивать не будет, по крайней мере, таких, как ты… Смотри, еще одна якобы «подруга», Лиз Уотерхаус.

На экране улыбающиеся Лиз и Катя посылали друг другу воздушный поцелуй.

— Делают вид, что они приятельницы не разлей вода, — сказала Фиона, — но никто мне не докажет, что две подобные женщины могут быть подругами.

Как и у многих женщин, у Фионы было несколько близких подруг, но она была уверена что, когда женщина достигает вершин карьеры, дружба для нее перестает существовать.

— У нас есть кое-что получше: через секунду ты увидишь Дона Френча. — Терри покрутил ручки. — Смотри, это эпизод, когда Катя выражает благодарность тебе и всем нам. Этот кусок лучше оставить.

Подобным образом Фиона и Терри проработали еще час и к тому времени, когда утром Катя в своей студии приводила себя в порядок, сорокасекундный сюжет, плод их труда, был готов для многократного показа в конце получасовых выпусков новостей.

Обладательница премии провела бессонную, тревожную ночь, и это было заметно.

Кате удалось заснуть только под утро, и когда она встала с постели, то еще долго ходила полусонная. Новый день она начала как обычно с водных процедур, затем одела повседневный костюм и туфли на сплошной подошве. С распущенными волосами и без косметики, она мало походила на телезвезду, хотя для раннего утра, когда даже дорога была пуста, если не считать нескольких грузовиков, она выглядела вполне прилично.

Но по рассеянности Катя забыла, что сегодня особый день и, появившись на работе несколько позже обычного, с ужасом взирала на поджидавших ее фоторепортеров и коллег. Ей стало совсем дурно, когда через стеклянную дверь она заметила на входе директора-распорядителя с шикарным букетом из трех дюжин алых роз.

Ее единственной защитой стали огромные черные очки, однако, даже несмотря на это обстоятельство, девушки из гримерной шушукались между собой, что она еще никогда не выглядела так плохо.

На протяжении всех лет, что Катя вела «ТВ-Утро», каждый вечер накануне курьер привозил ей сценарий программы, но сегодня ее роль впервые переменилась, и уже она сама должна была занять место в кресле для гостей студии.

Немного придя в себя, Катя сразу же отправилась в гримерную. Сняв очки, она обратилась к изумленной Бренде:

— Я, наверное, неважно выгляжу — вчера мы немного отпраздновали это событие.

Это была ее первая ложь сегодня.

Катя дала себе слово, что если все обойдется, она навсегда похоронит эту историю в своем сердце и постарается больше никогда не повторять прежней ошибки. Слишком дорога была цена за нее. Кто-то как-то сказал: «Прежде чем поставить перед собой цель, узнай наверняка, что ты хочешь на самом деле».

Она сидела, спокойно откинувшись на спинку стула, пока Бренда колдовала над ее лицом. Мешки под глазами, красные пятна и морщинки были тщательно замазаны тональным кремом, а затем скрыты под толстым слоем пудры. Бренда, безупречно владея искусством макияжа, с помощью почти неуловимых оттенков различных косметических средств умела создать совершенно другое лицо, скрыв по возможности все его недостатки и высветив достоинства. Сухие, потрескавшиеся губы, соприкоснувшись с изумительного оттенка красной помадой, стали подобны бутону розы. Французские глазные капли, помогли скрыть следы бессонницы и придать глазам Кати жизнерадостный блеск. Специальная зубная паста усилила жемчужную белизну и без того превосходных зубов. Волосы, смазанные гелем, хоть и становились от него жирными, вызывали у зрителей ощущение, что это естественный блеск здоровых волос. Визажистам, которым доставлялась из Парижа лучшая французская косметика, не приходилось беспокоиться за ее качество — ведь от них во многом зависело то, какими увидят героев передач зрители. Создать сказку на экране — это целое искусство, и на его алтарь положен труд очень многих людей.

Катя, красивая от природы, все же была благодарна Бренде за то чудо, которое та совершала с ней каждый день в зеркальном храме своей гримерной.

Она осмотрела студию и, пока Стив и Лайза занимались подготовкой, в молчании встала за камерами, ожидая сигнала к выходу.

Каждое рабочее утро Катя, чувствующая себя в студии как дома, в качестве ведущей ровно в 5.55 занимала место в центре, где на нее были направлены камеры и прожекторы. Проводя в студии по нескольку часов в день, пять дней в неделю, она чувствовала себя здесь очень уверенно и уютно — это была ее берлога, ее логово. Но в это утро не она была ведущей, и помощник режиссера посадил ее в кресло для гостей.

Она расположилась очень неудачно, устроившись с невыгодной для себя стороны. Постоянно работая перед камерой, она знала, что очень многое зависит от того, где ты сидишь, потому что у каждого человека лицо асимметрично, и выглядит оно лучше или хуже в зависимости от того, с какой стороны его показать. Если бы все шло своим чередом, ее профессиональный опыт заставил бы ее пересесть так, чтобы ее лицо предстало зрителям в наивыгодном свете. Но сегодня Катю занимали другие мысли.

Она просидела так ровно минуту, когда режиссер, наблюдавший за ней с балкона наверху, заметил:

— Лайза что-то слишком отвлекает сегодня моего помощника. Как получилось, что он посадил Катю так неудачно? Господи, да она сегодня выглядит просто дерьмово.

— Бренда уже предупредила меня, что Катя плохо себя чувствует после вчерашней вечеринки, — отозвалась операторша на пульте.

— Передвиньте кресло в другое место.

Катя в каком-то в полусне наблюдала за происходящим.

— Все-таки она выглядит неважно.

— Да, я уже говорила, что место, где сидят гости программы, всегда освещено очень неудачно, — поддержала разговор подошедшая Бренда. Она была прекрасно осведомлена, что с помощью освещения можно добиться того, что красавица будет казаться уродиной и наоборот.

— Вы что же думаете, ваша драгоценная Катя каждое утро так уж классно выглядит? — пробормотала операторша себе под нос.

— Во время рекламной паузы направьте на нее еще несколько блондинов и рыжих, — сказал режиссер. Так на жаргоне телевизионщиков назывались различные типы прожекторов.

Катя по-прежнему находилась в плену своих грустных мыслей и никак не могла ни на чем сосредоточиться. Вся обстановка и звуки вокруг нее были ей настолько привычны, что не достигали сознания. Она находилась в своей среде, но сегодня как бы на время из этой среды выпала. Ее сильно тревожила сверкнувшая вспышка фотокамеры на Роланд-Мьюс и те последствия, которые могли быть ужасны. Сообщения об аварии, в которую попала машина министра, повторялись всю ночь. Рефреном в них звучала фраза: «Состояние тяжелое, но не безнадежное». Катя не пропустила ни одного сообщения.

Рекламный блок закончился. В ярко освещенной студии «TB-Утро» Стив продолжал вести программу, считывая подсказки, появлявшиеся на мониторе телесуфлера: «Сегодня в нашей программе. Выпуски новостей. Что делать с подростком, если он принимает наркотики? Затем ботаник Дэвид Беллами расскажет вам о тропических растениях, которые вы можете вырастить в своем саду. И, конечно, мы встретимся с нашей обладательницей премии БАФТА, Катей Крофт. Оставайтесь с нами…»

— Катя, дорогая, прими мои поздравления, — прошептала Лайза. — Мы все так рады за тебя.

— Спасибо. Только непривычно находиться в студии без своего наушника. — Кате нужно было просидеть здесь еще не меньше часа. Она повернулась к Стиву:

— Что нового известно об аварии, в которую попала машина Томаса?

— Да ты ведь была на банкете вчера вечером и сама все слышала! Подожди, я спрошу на галерке. — Стив сделал знак перед камерой, показывая на наушник. — Какие новости о несчастном случае с Томасом? — спросил он прямо в камеру. — Была заложена бомба? — Он слушал, в то время как Катя внимательно смотрела на его лицо, словно пытаясь на нем прочесть то, что ему говорили с галерки. — Вы еще не знаете? Будет проводиться расследование? Хорошо, спасибо.

Кате хотелось знать больше, и она открыла рот, чтобы задать вопрос, но оба ведущих приложили палец к губам, требуя тишины. Они показали наверх, откуда редактор кратко сообщил им, что в программе произойдут изменения. Катя вспомнила, как много раз она сама, получая уточнения, так же просила гостей соблюдать тишину. Теперь она поняла, насколько это выглядело невежливо и нетактично: исключать человека — если у него нет наушника — из разговора. Это было ей уроком на будущее.

Она встала и вышла из студии, твердо решив позвонить в больницу. Она не могла поехать на Роланд-Мьюс, но обязательно должна найти возможность позвонить. Если все будет нормально, это не займет больше десяти минут.

До окончания рекламной паузы осталось пять секунд, когда она вернулась. Поправляя галстук, Стив улыбнулся Кате.

— Представляешь, Беллами опаздывает. Он с легкостью пробирается через свои джунгли, а вот автомобильные пробки ему наверняка не по силам. Так что нам придется поработать подольше, ладно?

Стив не понял, почему Катя изменилась в лице. Он подумал про себя: «Хмм, интересно, с кем она провела эту ночь? Она уже сто лет не говорила, что у нее есть парень. Должно быть, опять какой-нибудь новый. Интересно, кто он?»

Катя не могла сосредоточиться на беседе. Все здесь казалось ей таким ничтожным, по сравнению с тем, что ее действительно занимало. Этот проклятый фотограф. На снимке ее лицо наверняка будет хорошо видно. Обычно, когда у нее бывали серьезные проблемы, она обращалась к Джоанне и Лиз, но сейчас она не могла их в это втягивать. Господи, вот попала в переделку!

Лиз, наблюдавшая за Катей по телевизору, подумала, что та держится перед камерой так, будто у нее нет никаких проблем. Что бы там ни произошло прошлой ночью на церемонии награждения — возможно, даже поссорилась со своим загадочным любовником, — на экране она просто прелесть.

Комната Лиз была погружена в полную темноту. Три года назад, когда она только переехала в этот домик — оказавшийся, кстати, рядом с домом Джоанны и Джорджа, — то, кроме докучавших ей звонков корреспондентов газеты со всего мира и в любое время суток, ей мешал еще и свет с улицы. Заснуть было совершенно невозможно, и Джоанна предложила ей в дополнение к занавескам повесить еще темные шторы. Так проблема решалась хотя бы вполовину.

Лиз проводила не так уж много времени в этой квартире с двумя спальнями, и самым обжитым местом была кухня, отделанная дубом, где она питалась в основном индийскими и китайскими блюдами, приносимыми по заказу, и где находились телевизор, факс и два телефона.

В уютной гостиной с белыми стенами стояли два больших честерфилдовских дивана и две огромные плетеные корзины, битком набитые журналами. На широких полках лежали стопки книг и видеокассет, которые Лиз все собиралась посмотреть. На стенах висели старые семейные фотографии, гравюры и картины, которые она покупала во время поездок. На столах в полном беспорядке находились кипы газет, книги и фотографии в серебряных рамках.

Дверь из гостиной вела в небольшую столовую, которой Лиз никогда не пользовалась. Свободная спальня превратилась в гардеробную, где стояли высокие, от пола до потолка, шкафы, в которых хранилась в беспорядке ее одежда. Ради объективности надо сказать, что она была рассортирована по цвету.

Лиз расправила стеганое одеяло цвета слоновой кости. Обычно по понедельникам она отсыпалась, но сегодня ей нужно было встать пораньше, привести себя в порядок и одеться так, чтобы произвести впечатление. С того времени как она проснулась, Лиз уже три раза представила себе разговор с владельцем «Санди кроникл». Она уже заранее приготовила остроумные ответы на все его вопросы, которые только могла вообразить.

Вчера вечером она и ее подруги решили, что Фергус не мог пригласить ее на обед только для того, чтобы уволить. Увольняют обычно во время завтраков. Жесткосердечные боссы любят начинать день с увольнения сотрудников. Принимая душ, Лиз вспомнила про одного из своих предшественников на посту редактора, которого владелец газеты пригласил позавтракать в ресторан «Клэридж». Пока они оба ждали, когда принесут счет, он заявил редактору, что работа последнего его не устраивает. Уже к полудню редактора освободили от занимаемой должности, а его вещи выставили за дверь.

Обеды все-таки оставляли еще надежду. Во всяком случае, Лиз ни разу не слышала, что во время обедов происходили какие-либо неприятные эксцессы. Но что толку строить предположения. Так все повернется или иначе, к трем часам она все узнает.

Лиз взяла из «тайника» ключ от недоступной ей прежде гардеробной редактора. Раньше она никогда не пользовалась этой комнатой, но она лишь совсем недавно узнала, где Чарли прячет свой ключ.

В огромном отделе новостей, где всегда толпилось полно людей, занятых работой, она бы не испытывала такого чувства вины. Но тишина вносила что-то мистическое в обстановку. Она попала в место, куда не было доступа женщинам — личную уборную редактора.

«Еще ни одна женщина, кроме уборщицы, никогда сюда не входила», — гордо подумала Лиз, отирая дверь. Но ни одна женщина до этого к не была редактором газеты «Кроникл», неважно воскресной или ежедневной, не могла править этим королевством, следя за тем, что происходит во всех его уголках.

Войдя в комнату, она окинула взглядом гарнитур из красного дерева и темно-зеленые стены и подумала, насколько все здесь соответствует мужскому вкусу и привычкам. Кремы и лосьоны после бритья, которые накопились за десять лет у щеголеватого пятидесятишестилетнего редактора, выстроились ровными рядами на полках. У некоторых срок годности давно уже истек, крышки у многих потерялись, а в тюбики впиталась грязь. Лиз заметила, скривя губы, что многое пора бы выкинуть. Зеркало было слишком сильно наклонено и искажало пропорции, делая ее приземистой и толстой.

Лиз провела рукой по волосам — вот так она выглядела сегодня утром, таким замечательным утром для нее, в ресторане «Майклджон». Рядом с ней сидели две королевы, Греции и Иордании, и Лиз спрашивала себя, получится ли она на фотографии такой же красивой, как они, или нет? Она снова посмотрелась в зеркало. Вот если бы она была чуточку худее и на пару дюймов повыше ростом… Лиз вздохнула. Ее новый, сшитый на заказ костюм, требовал от нее быть в постоянной форме, поэтому по мере того как им приносили все новые и новые блюда, у нее каждый раз чуть не останавливалось сердце. Костюм, конечно, делал честь модельеру, прекрасно скрывая ее выпуклости, но она все-таки хотела выглядеть представительной женщиной, занимающей ответственный пост, а не мужчиной в юбке. Она критически осмотрела жакет. Если его застегнуть на все пуговицы, может создаться впечатление, что он ей в обтяжку. Если расстегнуть, то могут неправильно понять. Ей бы не хотелось, чтобы это приняли за приглашение с ней потанцевать.

Владелец газеты, высокий и немного тяжеловатый, нравился многим женщинам или, вернее, он сам так думал, полагая, что их привлекает в нем его сексуальная внешность, а не солидный пакет ценных бумаг.

Она застегнула жакет на столько пуговиц, на сколько советовал модельер.

Сегодняшний обед будет очень важным. Астролог Патрик Уолкер всегда утверждал, что жизнь — это то, что происходит с нами в настоящем, когда мы строим планы на будущее. Но в том, что это будет очень важная встреча, у нее не было никаких сомнений.

Осталось десять минут. Пора подниматься наверх. Все еще не избавившись от чувства вины, она положила ключ на место — не для Чарли, он сейчас загорает на Палм-Бич, и ключ ему не нужен, а затем направилась через отдел новостей к лифту.

В отделе царила абсолютная тишина. Лиз втянула живот и повесила свою кожаную сумку на плечо. Может быть, она неверно оценивает ситуацию? Возможно, речь пойдет о понижении в должности или вообще об увольнении. Иногда случаются вещи, выходящие за грани разумного. Одного ее бывшего коллегу выгнали с должности помощника редактора отдела новостей буквально на следующий день после того, как он приятно провел вечер в баре со своим начальником. Более того, когда он пришел в кабинет забрать свои вещи, оказалось, что новый помощник редактора, имеющий репутацию рубахи-парня, сложил все имущество своего предшественника в картонные коробки и выставил их в коридор.

Неожиданно она услышала резкий звук разрываемой бумаги. Вздрогнув, Лиз обернулась. Она-то думала, что в помещении больше никого нет. Но Белинда, секретарша из отдела новостей, еще не ушла на обед и смотрела, как Лиз идет к лифту, чтобы подняться на верхний этаж.

— Привет, Белинда. Ты теперь работаешь по понедельникам?

— Нет, это Тони попросил меня сегодня поработать. Он думал, что после публикации статьи о медсестре, убивавшей своих больных, будет куча звонков.

— Ну и как, много звонили?

— Не больше, чем обычно.

Медсестра-убийца, как бы не так, подумала Лиз. Просто Тони хочет узнать, чем закончится ее сегодняшний обед с Фергусом Кейнфилдом. Слухи о том, что хозяин хочет пригласить ее на обед, чтобы сказать «до свиданья», стали распространяться еще месяц назад. Должность редактора и денежна, и престижна и, конечно, Тони очень хотелось бы получить это место. Если бы ту энергию, с какой он следит за каждым моим шагом, Тони вкладывал в свою непосредственную работу, тираж газеты вырос бы до невероятных размеров, подумала Лиз с кислой усмешкой.

Тони был убежден, что Лиз «перепрыгнула» его только потому, что Чарли всегда был уверен, что Фергус Кейнфилд никогда не назначит редактором женщину. А если его заместитель не будет ему конкурентом, то его власти ничего не угрожает.

Чарли претворил в жизнь свой хитрый план. Он постоянно твердил, что женщины должны иметь равные права с мужчинами. На ежегодной конференции, где собрались посланцы со всех уголков империи Кейнфилда, Чарли обратил внимание владельца на то, что среди британских участников почти нет женщин, тогда как представительницы из США и Канады были довольно многочисленны. С другой стороны, своим назначением на должность заместителя Лиз была обязана и тому, что была намного моложе Чарли. Обычно редакторами были мужчины среднего возраста. Сам Чарли был на двадцать лет старше Кейнфилда и думал, что Лиз в качестве заместительницы будет слишком молода, чтобы претендовать на его должность.

Лиз поднималась на десятый этаж второй раз в жизни. Первый раз — она хорошо помнила тот день — это случилось полтора года назад, когда ей предложили место заместителя редактора. Тогда беседа в офисе хозяина заняла всего пять минут.

Хотя по роду своей работы Лиз случалось бывать и в офисах повнушительнее, сейчас она не могла сдержать волнения. Дверь лифта открылась, и Лиз ступила на заветный десятый этаж.

Это был другой мир по сравнению с нижними этажами. Там на полу было простое полушерстяное ковровое покрытие, здесь — настоящий обюзонский ковер. Внизу стояли стальные столы, здесь — лакированная корпусная мебель, собранная в Тсингтао. Вместо серых алюминиевых шкафов здесь были шкафы из каштанового дерева, сделанные в Кальвадосе. Почти ничего не напоминало о двадцатом веке. Там на нижних этажах висели стоваттные лампы дневного света, а здесь — хрустальная люстра с подвесками.

Картину Уистлера убрали. Помнится, кто-то сказал, что ее отправили в Нью-Йорк. Хозяин, купив квартиру в небоскребе «Трамп-тауэр», собирался сделать там перепланировку, чтобы было достаточно места для обозрения картины, которая была шести футов высотой. Вот так поступают миллионеры, если считают, что обстановка не вписывается в квартиру.

Дворецкий провел Лиз через коридор в приемную. Там был круглый стол из орехового дерева, на элегантной подставке из слоновой кости, выполненной в виде лапы с когтями. На столе — последние номера всех изданий, выпускаемых корпорацией Кейнфилда. За спиной Лиз находился огромный мраморный камин, который, по ее сведениям, был привезен в разобранном виде из Вены. Когда Лиз спросила, почему он такой большой, дворецкий шутливо ответил ей, что он соответствует размеру Санта Клауса, который скоро положит туда подарки.

Стоял октябрь, но, хотя они находились в современном здании, огонь в камине уже напоминал о приближении зимы. Лиз могла только предположить, сколько было затрачено труда, чтобы сделать вентиляционную вытяжку и печную трубу для этого камина.

Она пыталась бороться с нарастающим внутри нее волнением. Ведь речь идет всего о нескольких словах, которые скажет ей владелец во время обеда. Уже в который раз она вспомнила, что понедельник это ее выходной день. Но если хозяин вызвал вас к себе, то вам не остается ничего другого. Она успокаивала себя. Ну не мог же он для плохого известия выбрать время ленча. Если бы кроме нее здесь были рекламные агенты или другие журналисты, она имела бы хоть какую-то поддержку. Но, похоже, они встретятся тет-а-тет. Значит, видимо, разговор пойдет о том, займет ли она место редактора. Будет ли этот обед ее триумфом или просто утешительным призом? Навряд ли он стал бы тратить на нее время, если собирался ее уволить. А может быть, и стал?

Фергус Кейнфилд был коренным канадцем, чей дед заработал состояние, начав издавать газеты в городках, выраставших как грибы вдоль железнодорожных линий. Потом была организована сеть радиовещательных станций.

Сам Фергус прожил в Великобритании пятнадцать лет, но британцем так и не стал. Лиз его лицо было знакомо, в основном, по снимкам в газетах, если не считать нескольких деловых встреч. В ожидании, пока Фергус ее примет, Лиз рассматривала картины на стене, которые она знала по каталогам художественных произведений. Очевидно, когда-то они были выставлены на аукционе «Сотби». Чувствовалась рука Гордона Риса, художника по интерьеру, который до этого успешно работал у Маргарет Тэтчер, после — у принцессы Дианы, а теперь — у этого гнусавого провинциального канадца.

Моложавый, богатый и постоянно живущий отдельно от жены Фергус Кейнфилд всегда занимал первое место в колонке светских сплетен, и не меньше о нем сплетничали в его же офисе. Его жизнь окружали слухи. Говорили, что кроме дома в Канаде, где жила его жена, ему принадлежат дома, в которых живут его любовницы в Гонконге и Кэп-Феррете, а так же квартира в «Трамп-тауэр» в Нью-Йорке, но никто и никогда его любовниц в глаза не видел и не мог назвать их имен. Настоящая и единственная миссис Кейнфилд жила в фамильном особняке в Торонто, хотя трое ее детей учились в британских школах-интернатах. Кроме регулярных поездок в Гордонтаунскую, Биненденскую и Дрэгонскую школы и посещения особняка на юге Франции, все остальное время она предпочитала проводить вместе со своими породистыми лайками, призерами всех выставок на Северо-Американском континенте.

Если говорить правду, то она посвятила свою жизнь разведению породистых собак только потому, что в семейной жизни не нашла удовлетворения. С самого начала их брак оказался неудачным, а после того, как миссис Кейнфилд заявила, что двух сыновей и дочки достаточно, Фергус вдруг сказался импотентом.

Правда, через несколько месяцев миссис Кейнфилд обнаружила, что ее муж импотентом был не со всеми. Как-то раз она заехала без предупреждения к нему в офис. Когда она познакомилась с новой секретаршей мужа, выглядевшей, как она сама пятнадцать лет назад, у нее почему-то мелькнуло подозрение, что муж ее обманывает. Ее опасения подтвердились после того, как она прослушала запись на автоответчике, посвященную вовсе не работе. Томным голосом секретарша говорила своему шефу о том, что она собирается делать, когда они снова останутся в кабинете Кейнфилда. «Я опущусь на колени и буду у тебя сосать медленно, очень медленно», — предвкушал женский голос. Миссис Кейнфилд была несколько шокирована.

Роман с секретаршей давно закончился, но именно она выпорхнула навстречу Лиз и, приветливо улыбнувшись, проводила через двустворчатую дверь в кабинет Кейнфилда — тот сохранил за ней прежнюю должность.

Фергус стоял в углу к ней спиной, с телефонной трубкой в руке. Не поворачиваясь к Лиз, он просто указал ей рукой на стул и быстро произнес: «Садитесь, садитесь».

Она очень осторожно опустилась на изящный, обитый шелком стул в стиле Людовика XIV (он как-то ужасно заскрипел под ней) и принялась внимательно изучать Фергуса. Это был мужчина намного выше среднего роста, около шести футов и трех дюймов, решила она, крупного телосложения, с седеющими волосами и уже заметной лысиной. Он улыбнулся ей своей знаменитой плотоядной улыбкой. Если бы они были немного получше знакомы, она бы ему посоветовала сменить очки в стиле Гиммлера на что-нибудь более располагающее на дружеский лад.

На письменном столе стояли три телефона, а также лежали кучи всяких бумаг, контрактов и факсов. Она вспомнила рассказ одной своей знакомой о том, как она однажды побывала на приеме у премьер-министра в его кабинете. Там он обратил ее внимание на два телефона — один черный, другой красный. «Одна линия проведена прямо из Белого Дома, другая — из Кремля, — веселым голосом объяснил ей премьер, — но я всегда забываю какая откуда».

Рядом с телефонами Фергуса стоял компьютер, соединенный по сети с фондовой биржей. Работали сразу три телевизора, по одному шли новости «Скай Ньюс», два других показывали программы Би-би-си-2[13] и Си-эн-эн[14], причем звук у всех трех телевизоров был выключен.

Катя перерыла всю аптечку в поисках аспирина, анадина или нурофена — ну хоть чего-нибудь. Может быть, если она выпьет таблетку, ее ипохондрия пройдет?

Комнату наполнял тошнотворный запах жасмина, от которого ее голова разболелась еще сильнее. Все утро она принимала поздравления и букеты цветов — самые шикарные были от австралийского телемагната Брюса Джинджела из Сиднея («От всего сердца», — написал он на своей карточке) и от Александра Лестора, владевшего частью пакета акций телекомпании.

На автоответчике было записано множество поздравлений с наилучшими пожеланиями от коллег и знакомых, многие из которых в разное время были гостями ее программы, но Катя хотела услышать поздравление только от одного-единственного человека, пусть даже оно и будет на пленке.

Приехав домой с телестудии, Катя переоделась в старый выцветший серый спортивный костюм и растянулась на диване, ожидая звонка. У нее не было сил даже умыться. Интересно, позвонят ей или нет? Всего несколько слов, пусть коротких, лишь бы только они были сказаны. Ну почему, почему этот проклятый телефон до сих пор молчит?

Попытайся подумать о чем-нибудь другом, убеждала она себя, например о беседе с премьер-министром, которая состоится на этой неделе. Это ведь не простое интервью. Попробуй придумать несколько интересных вопросов, Катя.

Ничего не получается. Трудно сосредоточиться на чем-то другом, кроме телефонного звонка. Что происходит в больнице?

Телефон наконец зазвонил и через секунду включился автоответчик. Вздрогнув, Катя вскочила с дивана и бросилась к телефону. После того как прозвучала фраза «Вы можете оставить свое сообщение», Катя вся обратилась в слух, желая понять, кто говорит. Какой-то незнакомый голос просил ее дать ему интервью. Проклятье!

Катя не решалась выйти из квартиры, опасаясь пропустить звонок. Она уже три раза пыталась связаться с больницей, но там отвечали, что согласно полученным инструкциям, они не могут ей дать какую-либо информацию.

Телефон снова пронзительно зазвонил. Это Джоанна. Взяв трубку, Катя постаралась как можно бодрее произнести приветствие.

— У тебя такой голос, будто ты слишком бурно отпраздновала присуждение премии. — Ее подруга была явно в хорошем настроении.

— Не совсем так. — Катя приложила все усилия, чтобы скрыть разочарование.

— Я горю желанием обо всем поскорее услышать, — продолжала Джоанна. — Лиз предложила сегодня устроить вечеринку. Ты приедешь?

При мысли о еде Катя почувствовала тошноту.

— Я постараюсь.

Она не могла открыть Джоанне правду, то есть заявить, что ждет звонка от одного человека. Тут Катя вдруг вспомнила, поругав себя за забывчивость, что сегодня Джоанна собиралась сходить к гинекологу. — Ты, по-моему, хотела сегодня отметиться у доктора Бишофф? Ты себя чувствуешь нормально? — спросила Катя с неподдельной тревогой.

— Если хочешь обо всем узнать, приезжай к нам, — дразнила ее подруга. — Мы будем только втроем, так что тебе не нужно наряжаться.

— Я постараюсь, обещаю. Мне тебе перезвонить?

— Лучше сразу приезжай, — сказала Джоанна и попрощалась.

Какое облегчение она бы испытала, если бы могла во всем откровенно признаться Джоанне и Лиз. В любом случае она не слишком-то умеет хранить свои секреты, и тем более не сможет им солгать, но поймут ли они, что за сумасшествие на нее нашло. И как она сможет им все объяснить?

Только они вдвоем и могли бы ей посочувствовать. И в отличие от большинства «специалистов по гражданскому праву», они могли бы дать ей несколько действительно ценных советов по поводу того, как она должна реагировать, если в средствах массовой информации появятся сообщения, раздувающие скандал из ее личной жизни.

Для Кати, единственного ребенка в семье, Джоанна и Лиз были словно сестры. Ее отец слишком любил, чтобы ему подчинялись, и был чересчур консервативным. С матерью она тоже не могла поговорить откровенно — та уж очень старалась во всем угодить отцу. Лиз уж, конечно, сумела бы уладить дело со снимком, сделанным в Роланд-Мьюс. Но как ей все объяснить, не вдаваясь в подробности? Ничего не получится. Если она все им расскажет, останутся ли они после этого ее подругами?

Катя Крофт, удостоенная звания «Лучший телеведущий года», сидела у телефона и плакала.

Казалось, что установить, кто эта женщина в плаще на расплывчатом снимке, было невозможно. Но это был маленький черно-белый снимок, и фотограф надеялся, что при его увеличении лицо женщины будет видно более отчетливо.

Родди Хамлин собирался уже делать снимок побольше, но что-то его остановило и он еще раз внимательно взглянул на только что отпечатанную фотографию. У Родди возникло точно такое же чувство, какое он испытал, стоя напротив окна в лондонском Найтсбридже[18]; тогда он тоже в нужный момент нажал на кнопку фотокамеры.

На том снимке, темном и нерезком по краям, принцесса Диана пристально смотрела в глаза своего нового мужчины, первого после того, как ее брак с Чарльзом дал трещину.

Джефф Уилсон, художественный редактор «Санди кроникл», увидев тот снимок, затанцевал от радости и заплатил Родди пятизначную сумму, чтобы газета имела эксклюзивное право на публикацию этой фотографии. Банковский менеджер Родди после этого тоже сплясал джигу.

Теперь у Родди было похожее чувство. Ему просто повезло, что он подошел к входным воротам лондонского дома Тома Ривза как раз в нужный момент. Он просто хотел снять Тома с женой, которые должны были скоро возвратиться, и если бы в ту ночь все шло по его плану, то хозяин, отличающийся исключительной вспыльчивостью, его бы немного поколотил. А ничто не ценится так дорого, как снимок рассерженной знаменитости, огрызающейся в объектив.

Женщина на фотографии явно не хотела, чтобы ее узнали. Он был уверен, что это не жена, иначе зачем бы ей устраивать состязание в беге? С другой стороны в руке у нее был ключ от парадной двери, потому что, когда вспышка осветила темноту и напугала ее, она уже поднесла этот ключ к замку.

Интуиция подсказывала Родди, что этот снимок очень ценен.

Дом с террасой, в котором жили Джоанна с мужем, недавно выкрашенный в серо-бежевый цвет, был перестроен в 1879 году из конюшни лорда Кейдогана. Он находился рядом с подземкой и с футбольным стадионом. Нужно отметить, что в этом месте линия метро проходила по поверхности земли, и когда проносился поезд, в шкафу негромко звенели хрустальные бокалы, датированные восемнадцатым веком, так что их дом нельзя было назвать очень уж престижным объектом недвижимости.

В последнее время Джоанна практически не звонила и не писала родителям, но даже в противном случае она все равно никогда бы не осмелилась сообщить домой, что они с Джорджем заплатили почти четверть миллиона фунтов за то, что раньше было просто стойлом для лошадей. В Кейптауне за такие деньги можно купить большую белоснежную с видом на океан виллу с плавательным бассейном.

Но Джоанна сразу полюбила это место, хотя Джордж и возмущался, что в дни, когда на стадионе проходят футбольные матчи, перед домом невозможно припарковать машину. И, черт возьми, он был прав.

Взгляд Джоанны скользил по большой, но уютной кухне, где находилось множество понравившихся ей вещей, приобретенных на местных блошиных рынках, в комиссионках или на всяких распродажах.

Катя и Лиз изумлялись, как их подруге удавалось откапывать из этого хлама настоящие сокровища. Чего только стоит одна пара настенных викторианских бра, которые можно смело считать самым удачным ее приобретением. Она до сих пор с удовольствием вспоминала тот момент, когда продавец в палатке, сначала запросивший четыре фунта за пару, неправильно понял волнение Джоанны, когда у нее сбилось дыхание, и быстро сбавил цену до трех фунтов.

На кухне, выдержанной в розовой гамме, у стены стоял небольшой диванчик, обитый белым гобеленом с рисунком из розочек, похожих на вилки капусты. В больших горшках, купленных по дешевке и выкрашенных в розовый цвет Джорджем, росли огромные древовидные гортензии с густыми кронами, которые Джоанна регулярно постригала.

Последние лучи солнца, проходившие через старинные кружевные занавески, уже едва освещали комнату, когда Джоанна начала накрывать на высокий стол из красного дерева. Его с огромным трудом удалось выпросить у матери Джорджа, настоящей скряги, после смерти одного из дядюшек Джорджа. Джоанну раньше всегда поражал тот факт, что многие британские аристократы придают такое большое значение вещам, полученным по наследству. Но теперь она подумала, что ей самой было бы тоже трудно расстаться с таким столом. Джоанна достала из дубового кухонного шкафа обеденный сервиз из минтонского фарфора. В центр стола она поставила двусвечник, который она купила неподалеку от ее работы у уличного торговца, с которым она сговаривалась о цене минут десять.

На тарелки были положены белые и бледно-розовые салфетки, сшитые местной портнихой по фабричному образцу, присланному фирмой «Либерти» для фотосъемки. Две белые свечи из ее запаса, хранившегося в морозильнике (она читала в одной статье, которую редактировала в своем журнале, что так они сгорают медленнее), придали обстановке вид, за который Джоанна могла бы получить первую премию за домашний дизайн, если бы такая существовала. Она воткнула их в подсвечник и над каждой укрепила крошечный абажур из бумаги.

Джоанна довольно улыбнулась: она сделала все для того, чтобы создать уютную и спокойную атмосферу. Однако окончательное слово должны сказать подруги, и ей бы очень хотелось, чтобы они оценили ее старания. В конце концов, они прекрасно понимали, что судьба была к ним на редкость благосклонна и что все могло бы сложиться гораздо хуже.

Джоанна прекрасно понимала, что ее зарплаты никогда не хватит на все, что ей хотелось. Но с деньгами всегда проблемы. Большие надежды они возлагали на те деньги, которые они вроде бы должны получить после смерти бездетного дядюшки Джорджа, однако тот, несмотря на свой преклонный возраст, вполне мог еще жениться и даже произвести на свет прямого наследника, — что каждый раз непременно подчеркивала своей снохе Кэтрин Лангфорд.

Джордж соглашался, что после рождения ребенка ему придется найти работу, за которую ему будут платить настоящие деньги. Легко сказать, но только чем он на самом деле будет заниматься? Это никогда не обсуждалось, и пока доход Джоанны вдвое больше, чем у него, такое положение вещей будет сохраняться еще самое неопределенное время.

Этот милый домик слишком мал, чтобы в нем могла жить и няня, и им придется переехать в другой дом, в котором будет четыре спальни. Можно, конечно, купить дом побольше в пригороде, но тогда как она сумеет, имея грудного ребенка на руках, ездить к 9.30 в редакцию, организовывать, успевать прочитывать все необходимые материалы и при этом выглядеть на все сто?

Джоанна хотела бы купить другие шторы вместо обтрепанных и поношенных, которые висели в их доме, но Джордж сказал, что они служат его семье уже более двухсот пятидесяти лет. Джоанна предпочла бы приобрести совершенно новые, но имитирующие старину вениссонские ткани, но ее очень смущал тот факт, что они стоили более семидесяти фунтов за метр. Новые занавески были занесены в список тех вещей, которые они купят, если Джордж когда-нибудь станет богатым. Она немного успокоилась только после того, когда одна коллега по работе сказала ей:

— Портьеры в Балморале в куда более плачевном состоянии, однако их и не думают выбрасывать, разве не так?

Они обе громко рассмеялись. О скупости королевы ходили легенды. Лиз однажды показала Джоанне фотографию премьер-министра, стоящего с королевой в ее гостиной. В огромном старинном камине вместо огня обнаружилась его электрическая имитация.

На кухне Джоанны подруги провели не один замечательный вечер. Ужин на кухне позволял Джоанне выполнять обязанности хозяйки и не пропускать при этом ни слова из разговора своих подруг, поэтому ее столовая всегда пустовала. Здесь же они могли поделиться между собой всем, что их волновало: проблемами в личной жизни и на работе, мечтами и интимными секретами, сплетнями о знаменитостях или тех людях, которые их раздражали. Оки могли также часами говорить на тему, условно носившую название «Предложения как делать деньги». Пока что ни одно из этих предложений, как например «Предложение как делать деньги номер 5923, о создании каталога идей, которые можно будет продать», не получило дальнейшего развития. Но это их ничуть не смутило, и они немедленно внесли предложение номер 5924.

Катя однажды сказала:

— Если бы мы смогли записать все наши разговоры за столом, получилась бы книга, непременно ставшая настоящим бестселлером, и мы бы действительно сорвали неплохой куш.

— И нам бы пришлось отдать все эти деньги адвокату, потому что нас сразу же обвинили бы в клевете, — вмешалась Лиз.

Игра на Лондонской фондовой бирже также не принесла положительных результатов, чему не помогло даже образование Джоанной, Катей и Лиз собственного синдиката. Поводом для этого послужило знакомство с одним журналистом, которого они встретили впервые на роскошном ужине в «Фишмонгерс Холле», устраиваемом кампанией «Уоршипфул», вернее, его статьи для «Файненшл таймс», в которых он освещал положение дел на бирже.

Цель его знакомства была ясна с самого начала — он хотел просто-напросто обольстить Катю. Но так как из них троих самое большое желание получить дополнительный доход было у Джоанны, синдикат назначил в связные ее, к великому разочарованию журналиста. Время от времени он им звонил и даже давал советы, всегда при этом переводя разговор на Катю. Последний разговор состоялся несколько недель спустя.

— Джоанна? Акции компании «Аустралиан никель» скоро пойдут в гору. Вкладывай в них все свое «девичье приданое».

И она вложила все деньги синдиката, и даже добавила свои собственные, чтобы через несколько недель обнаружить, что они вылетели в трубу.

Вспомнив об этом, Джоанна печально вздохнула и принялась готовить свой знаменитый салат. В кругу ее знакомых это было ее коронное блюдо, пользовавшееся наибольшим успехом. Все, что она делала — это открывала дверцу холодильника, быстро оттуда что-то доставала и, порезав огромными кусками, без всяких претензий на изысканность (а петрушку даже целыми веточками), бросала в салатницу. Когда ее гости пытались потом повторить сами эту странную комбинацию сладких и острых компонентов, они терпели фиаско. Секрет салата состоял, возможно, не в последнюю очередь в том, что его украшал слой дорогих кедровых орехов, а также сушеные томаты, купленные заранее в магазине деликатесов за углом. Пусть это стоит целое состояние, но я имею в конце концов право себя побаловать, размышляла она. Я это заслужила.

Соус к салату готовился из свежего лимонного сока, уксуса «Балзамик», горчицы («для запаха несравненна»), нескольких капель орехового масла и толченого чеснока.

Однако если вдруг один из ее салатов получался суперзамечательным, Джоанна уже не могла приготовить его второй раз. Это был единственный недостаток ее метода.

Жалостное дребезжание старого дверного звонка возвестило о приходе Лиз.

— Не могу понять, почему ты не займешься этим проклятым звонком. Я целую вечность проторчала у двери, пытаясь выжать из него звук. Мне нужно выпить, чтобы снять стресс. — Лиз явно находилась в приподнятом настроении. — Нет-нет, не доставай бокалы, — засмеялась она. — После такого дня, какой у меня был, чтобы алкоголь на меня подействовал, мне нужно ввести его прямо в вену.

Продолжая держать в руках два зеленых пакета, которые привезла с собой, Лиз сказала веселым голосом:

— Забавно быть редактором. Я теперь разъезжаю на тачке Чарли, и даже сегодня послала его личного водителя по магазинам — попросила купить то, что обычно заказывал босс. Оказалось очень даже приличное шампанское. Можешь сунуть это ненадолго в морозильник? — Она поставила пакет на стол. — Я вспомнила, что ты не будешь пить, поэтому купила натуральный сок из персика и манго. Очень полезно для будущего ребенка и к тому же безумно вкусно.

Опорожнив наконец сумки, она крепко обняла Джоанну.

— А теперь поговорим серьезно. Что сказала доктор Бишофф?

— Не сейчас. И не говори ни слова об обеде с Фергусом, пока не придет Катя. К сожалению, у меня только что закончились шприцы, — улыбнулась Джоанна, — так что возьми пока вот это. — Джоанна передала ей бокал с холодным «Совиньоном».

— Джо, ты ни за что не догадаешься, что я услышала сегодня о Мэгги Уэббер. Помнишь, в прошлом году я посылала ее брать интервью у того бразильского писателя — чрезвычайно вздорный тип, — и она вернулась только через два дня, причем, абсолютно без результата. Хотя нет, не совсем, ты ведь знаешь, что она забеременела? Так вот, мне сегодня сказали, что она ходила в бразильское посольство, чтобы ей перевели на португальский письмо, в котором она сообщает ему о ребенке. Так он и заявился к ней вместе со своей женой. Видимо, он всегда считал, что он стерилен, и теперь этого малыша они хотят усыновить. Мэгги здорово села в лужу.

— Бедняжка, что же она собирается делать?

— Мне сказали, у нее есть возможность поработать пару месяцев в нашем парижском филиале, пока бешеный бразильский темперамент писаки не придет в норму.

Они захихикали. Лиз снова порылась в большом пакете, который она привезла с собой.

— Надеюсь, вот это тебе понравится, — сказала она, размахивая аппетитной булкой, усыпанной грецкими орехами.

— Вот дьявол, я обожаю такие булки. — Джоанна уже держала в руке нож.

— Я тоже, но сегодня я буду паинькой, съем только один тоненький кусочек, и не думай, что это будет здоровый кусок. Кстати, когда ты ела последний раз? Давай немного перекусим. — Не дожидаясь ответа, Лиз взяла у Джоанны нож и отрезала два небольших кусочка.

— Правильно, — согласилась Джоанна, сидевшая напротив Лиз, положив локти на стол. — Ну, что у вас еще интересного?

Подумав, Лиз откусила еще раз и стала рассказывать.

— Самая забавная история произошла в Женеве, где обсуждалось новое Генеральное соглашение по таможенным тарифам и торговле. Один из иностранных министров явно немного перебрал, но даже в таком состоянии не забыл про правила этикета. Он решил, что ему непременно нужно пригласить на танец жену своего посла. Подойдя к особе в ярко-красном длинном платье, он галантно пригласил ее на танец. И та ему спокойно ответила: «Я не хочу с вами танцевать по двум причинам. Во-первых, вы сегодня не в форме. А во-вторых, так уж случилось, что я — архиепископ Монтевидео».

Джоанна заливисто рассмеялась.

— Джорджу это понравится.

— Может быть, нам лучше вытащить шампанское из морозильника? — спросила Лиз. — Бутылка может там лопнуть, и все равно мы скоро ее откроем — Катя должна прийти с минуты на минуту. — Лиз отрезала еще один «крошечный» кусок булки. — Да, — продолжила она, почти не переводя дыхания, — на фотографии, которую мы сегодня опубликовали, министр иностранных дел выглядит как сонная муха. Премьер же явно хочет от него избавиться. Этот министр совсем не пользуется авторитетом. Он доказал, что если вы отказываетесь от титула лорда, чтобы войти в палату общин, то это еще не значит, что вы обязательно станете демократом и будете пользоваться популярностью.

Одним из достоинств Лиз было ее интуитивное предвидение того, что в средней Англии будет считаться справедливым и порядочным. Именно это чувство и помогало ей быть хорошим редактором.

— Ты думаешь, премьер-министр вместо него выдвинет на этот пост Дейвину как-там-ее-фамилия? — спросила Джоанна.

— Скорее всего, она возглавит одно из так называемых «женских» министерств, — убежденно сказала Лиз, — например министерство здравоохранения. Она аристократична, привлекательна, инициативна. Ты же знаешь, какими министерствами обычно поручают руководить женщинам.

— Мне говорили, Дейвина очень талантливый и тонкий политик, — сказала Джоанна. — Ты что-нибудь слышала о том, как чувствует себя ее муж после аварии?

— Думаю, он все еще в очень тяжелом состоянии. Помнишь того члена парламента, который оставил свое кресло, после того как частично потерял память в автомобильной катастрофе?

— Я думаю, что это никак бы не отразилось на его бестолковых выступлениях.

Джоанна, закончив перемешивать салат, дала Лиз попробовать, что у нее получилось.

— Нужно чуть больше чеснока. Слушай — пока Катя еще не приехала, — как ты думаешь, почему она так нервничала в воскресенье вечером?

— Боялась встретиться с ним, конечно, — не раздумывая ответила Джоанна. — Помнишь, как она смотрела на ту женщину в туалете? Думаю, ей показалось, что это его жена.

— Я тоже это заметила, и я, кроме того, время от времени заглядывала в зал, где проходила пресс-конференция — Катю, как победительницу премии, журналисты забросали вопросами, но она отвечала на автопилоте, хотя, когда потом я видела ее по телевизору, мне показалось, что она выглядела потрясающе.

— Странно, что она ничего нам не рассказывает. Кто это может быть?

— Не знаю, но, по-моему, счастливой она от этого не стала.

— Да, но больше всего меня угнетает то, что впервые в жизни она не хочет нам довериться. Я хочу сказать, почему бы ей с нами не поделиться? Она знает, что кто бы это ни был, мы никому не расскажем. Мы же, слава Богу, умеем хранить секреты!

— Даже если допустить, что он женат — не очень, конечно, хороший вариант, — мы же ведь не собираемся устраивать ей судебный процесс и выносить приговор.

— Я считаю, надо с ней обо всем откровенно поговорить. Мне просто больно на нее смотреть. Катя нам нужна такой, какая она была раньше, и нам следует на нее повлиять.

Звонок слабо продребезжал, и Джоанна бросилась открывать дверь. На пороге стояла Катя, прижимая к себе огромный букет розовых маргариток, которые Джоанна чуть не раздавила, обнимая свою подругу.

Джоанна была поражена, увидев бледное Катино лицо, ввалившиеся щеки и серые круги под глазами. Конечно, не многие из Катиных поклонников решились бы критиковать своего кумира, но Катя и в самом деле не выглядела как человек, только что победивший в одной из номинаций премии БАФТА. Джоанна утопила свое удивление в сплошном потоке слов.

— Спасибо, только ты могла в это время года найти такие замечательные маргаритки. Просто прелесть. Заходи. Ты ни за что не поверишь, но Лиз сегодня удалось прийти вовремя. Пока на сегодня это главное чудо.

Лиз открывала дверцу морозильника, чтобы взять оттуда шампанское, когда, к ее огромной радости, на кухне появилась Катя. Лиз сразу же заметила синяки под глазами подруги.

— Привет. Что-то случилось? — с тревогой спросила она. — Ты дерьмово выглядишь.

Несмотря на унылое настроение, Катя усмехнулась.

— Перестань мне льстить, — ответила она, — а лучше открывай бутылку. Я в эти дни почти не спала, а на лице это отражается быстрее, чем ты успеешь глазом моргнуть.

Их дружба держалась на полном доверии, и они всегда говорили друг другу правду, какой бы горькой она ни была.

Лиз открыла шампанское именно так, как учил ее метрдотель на прошлогодней дегустации вин в Рице, очень довольный тем, что может передать свое искусство такой прелестной ученице. «Должен быть только небольшой щелчок, и никаких брызг во все стороны», — говорил ей метрдотель. Лиз действовала как настоящий профессионал — удерживая пробку одной рукой и крутя бутылку другой, — и ее старания увенчались успехом. Не было пролито ни одной капли драгоценной жидкости.

— Сегодня я слышала интересную историю, — сказала Катя, делая над собой отчаянные усилия скрыть свою подавленность. — Один из наших репортеров из отдела новостей недавно уехал со своей любовницей на неделю в Италию. Само собой, жене он сказал, что уезжает в деловую командировку, но когда вернулся, собственно, все и началось. У него с женой был общий банковский счет, и через некоторое время она попросила его вернуть туда все деньги, которые он потратил. А вы не хуже меня знаете, что когда вы снимаете номер в гостинице, набегает довольно приличная сумма. Поэтому его любовнице пришлось раскошелиться и отдать все деньги, которые он потратил на нее. Потом, когда муж, чересчур увлекшись, начал плести жене, как напряженно он трудился, перерабатывая по много часов подряд, жена попросила его дать ей часть денег из этих сверхурочных на свое новое платье. И его любовнице снова пришлось расплачиваться!

Их всех рассмешила эта история, после чего Джоанна подняла бокал.

— Я думаю, мы должны поднять тост за героиню сегодняшнего дня. За тебя, Катя. Ты молодец, и заслужила эту премию.

— Нет-нет, — запротестовала Катя. — Есть вещи поважнее. Давайте лучше выпьем за ребенка.

— За ребенка и за премию.

Послышался звон бокалов, как уже было не раз, когда они собирались втроем, и в такие минуты мир казался им теплым, уютным и ласковым.

— У меня еще один тост, — произнесла Лиз. — За дружбу. Пусть ничто не сможет встать между нами — ни мужчина, ни работа, ни деньги.

Их связывали годы крепкой дружбы, и этот тост был данью признательности сведшей их вместе судьбе. С самого начала своей карьеры, еще с тех пор, когда они все вместе работали на Майорке в одной газете, они всегда поддерживали друг друга в трудные минуты, что вызывало зависть многих их коллег. Они верили, что именно благодаря этой дружбе они достигли таких больших успехов в своей работе, приобрели необходимые знания и опыт и до сих пор эта дружба во всех их начинаниях им только способствовала. Не говоря уже о том, что подруги всегда могли предоставить друг другу любой нужный им телефонный номер, начиная от недосягаемых знаменитостей и заканчивая химчисткой, которая могла бы прислать к вам в офис своего работника, чтобы тот забрал прямо оттуда вещи, которые вы хотите почистить, и потом доставил вам их обратно или же массажным кабинетом, в котором практикуется японский массаж «шиатсу». Вы можете вызвать домой или в офис в любое удобное для вас время профессиональную массажистку, которая с помощью своего искусства поможет вам снять напряжение и сделает вашу кожу более упругой, что, по мнению подруг, гораздо лучше, чем пластическая операция, так как не требует применения анестезирующих средств.

— Ладно, — сказала Лиз. — А теперь, Джо, расскажи нам, что тебе сказала доктор.

— Доктор Бишофф сказала, что с ребенком все в порядке. — На лице Джоанны сияла улыбка. — Она говорит, что на этот раз для беспокойства нет никаких причин.

— Отлично, — сказала Лиз. — Джордж будет в экстазе.

— И, — Джоанна даже что-то промурлыкала от радости, — она совершенно уверена, по крайней мере на девяносто восемь процентов из ста, что будет девочка.

— Невероятно, — произнесла Катя.

— Это будет лучшая новость недели, — сказала Лиз. — Не забудь, когда будешь думать, как ее назвать, дать ей не слишком длинное имя, чтобы когда она вырастет и станет журналисткой, ее имя под собственными статьями читалось красиво и его не пришлось бы сокращать.

— Или, — подхватила Катя, — когда она станет играть в театре в Уэст-Энде или на Бродвее, — можно будет сэкономить на неоновой рекламе.

Джоанна ответила, что учтет их пожелания, когда они с Джорджем будут выбирать имя для ребенка. Она была слишком суеверна, чтобы думать об этом заранее.

— А почему доктор так уверена, что будет девочка? — спросила Лиз.

— Кажется, она как-то это определяет по форме матки и частоте пульса. У девочек частота пульса сто сорок ударов в минуту. У мальчиков он медленнее.

— Может же получиться неплохая статья! — перебила ее Лиз. — Напомни мне перед уходом ее телефон.

Джоанна и Катя, весело переглянувшись, засмеялись. Лиз была способна сделать статью из чего угодно, и они ее дразнили, что она настолько изобретательна, что может написать статью в половину полосы о родной бабушке. Лиз в совершенстве владела умением совмещать личные интересы с профессиональными. Она всегда имела верное суждение, о ком стоит помещать статью, а о ком — нет. Раз или два это были статьи на грани пристойности, но ей пока что везло. Если знаменитости заводили о ней разговор, то как правило отзывались о ней как о «молодчине».

— Я каждый день пытаюсь дозвониться до Джорджа в Заир, — продолжала Джоанна, — но пока мне не удается с ним связаться. Я знаю, он придет в восторг, хотя эта старая летучая мышь, его мать, все равно будет зудеть, что семье нужен наследник. Она беспокоится, что если мы не поторопимся, старый граф, дядя Джорджа, может снова жениться.

— Но ты же мне, кажется, говорила, что ему шестьдесят пять лет или где-то около того, и что он — вдовец.

— Да, но на прошлой неделе она мне сказала, что он купил дом какой-то женщине, по виду годящейся ему во внучки. Как видите, вполне подходящий материал для воспроизводства, если, конечно, он еще способен на такое.

— Пикассо было уже за восемьдесят, когда он стал отцом в последний раз, — напомнила им Лиз. — А Чарли Чаплину — семьдесят восемь, поэтому еще рано сбрасывать старичка со счетов.

— Уж не говоря о том, что в наше время врачи с Харли-стрит могут творить чудеса.

Они, конечно, шутили, прекрасно понимая, что Джоанна больше беспокоится о том, чтобы доносить этого ребенка, чем о том, будет или нет у него титул.

— Доктор Бишофф сегодня грозила мне пальцем, — призналась Джоанна, — и запретила всякие «излишества». Значит так, мне запрещены все дальние поездки и вечеринки с коктейлями; мне не рекомендуется лишний раз выходить из своего кабинета, но домой я должна ходить пешком. Мне разрешено приходить в редакцию, звонить по телефону, заниматься административной работой, но не слишком ею увлекаться. Во время обеда я должна находить какое-нибудь укромное место, чтобы делать гимнастику для укрепления мышц живота.

— Ходить пешком? Делать гимнастику во время обеда? — Лиз не могла поверить своим ушам. — Ведь доктор Бишофф сама деловая женщина, разве она не понимает, как трудно тебе выполнить эти рекомендации?

— Она наверняка бы мне этого не посоветовала, если бы знала про Стефани.

Помощнице Джоанны, Стефани Росс, не было еще и двадцати шести, но она уже несколько лет занимала эту должность и прекрасно справлялась со своими обязанностями. Джоанна в свое время с удовольствием назначила ее на это место, хотя та и была дочерью лучшего друга директора-распорядителя, потому что Стефани работала очень быстро и всегда проявляла творческую инициативу. Природа одарила ее самыми длинными в редакции ногами, и кроме того Стефани была блондинкой, причем не крашеной, а самой что ни на есть натуральной.

— Можете представить, как эта карьеристочка может воспользоваться моим отсутствием, когда директор-распорядитель назначит ее исполняющей мои обязанности. Он давно ей намекал, что может так усложнить мою жизнь, что вынудит меня уйти с работы, и тогда он посадит ее на мое место. Но мы-то ведь прекрасно знаем, что он не сделает Стефани редактором. У нее еще нет достаточного опыта, и она дурочка, если принимает его всерьез. Я собираюсь побеседовать с мисс Ангус, чтобы она прикрыла меня с тыла.

— Но, Джоанна, — сказала Катя, — я думаю, все-таки не стоит внушать вашему уважаемому директору-распорядителю, что ты можешь, спрятавшись за свой ксерокс, родить там во время обеденного перерыва, а вечером опять приступить к работе.

Доктор Бишофф консультировала Джоанну, еще когда та писала статью о трудностях работы врача с беременными женщинами в резервациях канадских индейцев, и всегда утверждала, что западные женщины сами ответственны за возрастающее число осложнений. Они ведут такой образ жизни, что сами вредят собственному организму.

— Та моя статья о беременных женщинах, которые трудятся на рисовых полях и отлучаются оттуда только на пару часов, чтобы родить ребенка, далеко не вымысел, как может вам показаться на первый взгляд, — сказала Джоанна. — Доктор Бишофф подтверждает, такие случаи действительно имеют место. Но, конечно, этим женщинам помогают их многочисленные родственники. Вы можете себе вообразить, чтобы моя свекровь мне помогала? Меняла пеленки? Я вообще сомневаюсь, что она меняла их даже Джорджу.

Они немного помолчали, размышляя над дилеммой Джоанны.

— Итак, как же мне с этим управиться?

— Сложный вопрос, — ответила Катя. — Не думаю, что в нашем обществе найдется много женщин, занимающих по-настоящему высокие должности и при этом имеющих на руках маленьких детей.

— Да, но не забывай наш девиз, — возразила Лиз и протяжно пропела. — Ты можешь иметь всё-о-о.

— Действительно, — подтвердила Катя, — а почему бы тебе не рискнуть. Ты можешь потерять все, но можешь и выиграть. Смотри на активность Стефани сквозь пальцы, и даже скажи ей, что ты хочешь возложить на нее больше ответственности и давай ей как можно больше поручений. Когда я училась в школе, такая тактика воспитания иногда помогала.

Джоанна и Лиз засмеялись: они уже неоднократно слышали историю о самой трудной девочке в классе, которая стала просто ангелом, когда ее назначили старостой.

Джоанна одобрительно кивнула.

— Вы правы, это неплохая мысль, и рискнуть, пожалуй, стоит. Стефани настолько тщеславна, что вряд ли что-нибудь заподозрит.

— Она не такая ловкая, как ты, и не сумеет воспользоваться случаем, — вставила Лиз.

— Проблема Стефани, — сказала Джоанна, — в том, что ею манипулирует этот проклятый директор-распорядитель. Если бы она перестала строить козни за моей спиной, с ней вполне можно было бы иметь дело. — Всем были очевидны планы Стефани. Сейчас, когда Джоанна беременна и уделяет журналу меньше внимания, этот вакуум пыталась восполнить ее заместительница.

— Она еще глупая, — сказала Лиз, — и до редактора ей еще расти и расти.

— Я знаю и беспокоюсь лишь о том, что может случиться с журналом, пока я буду в декретном отпуске, — призналась Джоанна. — Вы представляете, как отчаянно она ждет, когда я уйду, желая побыстрее сесть в мое кресло. Но я намерена работать до последней минуты. Мне нужно дождаться, чтобы в Нью-Йорке утвердили новый бюджет на привлечение читательского интереса. Они сказали, что скоро примут решение.

— Хороший план, — сказала Катя, которая на время забыла про свои несчастья. — Не беспокойся, как аукнется, так и откликнется. Стефани еще столкнется с трудностями.

Хотя Джоанна и считала, что справедливость торжествует отнюдь не всегда, она не стала спорить со своей подругой.

Лиз, воспользовавшись паузой, постучала ложечкой по бокалу. Она добровольно возложила на себя обязанности «председателя собрания».

— Я прошу вашего внимания. Пока мисс Золушка еще не ушла с бала, нам нужно обсудить несколько вопросов. Я долго молчала. Уже почти восемь вечера, а я еще не рассказала, что произошло за обедом. Я думаю, эта новость тянет на девять с половиной баллов. Нет, черт возьми, на все десять.

— А почему ты не рассказала, когда мне звонила? — спросила Джоанна.

— Я хотела посмотреть на ваши лица.

Лиз не спеша выпила глоток вина, еще больше разжигая их любопытство. Наконец она сказала:

— Возможно, вы видите первую женщину-редактора «Дейли»[20].

Катя и Джоанна крикнули почти в один голос: — Не «Санди»[21]?

— Читайте по губам. «Дейли кроникл».

Джоанна подскочила к Лиз и издала такой вопль, какой не всегда услышишь от болельщиков соседнего стадиона, когда местный клуб забивает гол.

— Поздравляю! Ты это заслужила.

— Лиз, ты великий журналист, и ты будешь великим редактором. Наконец-то это признали, — добавила Катя.

Джоанна, никогда не забывающая о материальной стороне дела, спросила:

— Он говорил о чем-нибудь низменном, типа презренного металла?

Они все засмеялись, но Катя одна выразила словами то, что вертелось у них на языке.

— Только не позволяй им диктовать тебе условия и ни за что не соглашайся на меньшую зарплату, по сравнению с той, которую они бы могли предложить мужчине.

Лиз улыбнулась в ответ.

— Я об этом уже думала и у секретаря Чарли мне удалось узнать, сколько примерно он получал.

— Еще один тост, — произнесла Катя. — За лучшую женщину-редактора… Нет, за самого лучшего редактора в Британии.

Лиз поставила бокал.

— Конечно, — медленно произнесла она, — еще не все решено окончательно. Я буду исполнять обязанности редактора «Санди» в течение двух недель, и Фергус очень тонко мне намекнул, что окончательный приговор им еще не вынесен. Не знаю, насколько серьезно он говорил про «Дейли кроникл». Но я стремлюсь именно к этому. Если мне повезет, то Фергус будет первым владельцем, назначившим женщину редактором ежедневки. Держу пари, многие акционеры захотят его за это расстрелять.

— Но почему? — Катя пришла в негодование. — Твоя кандидатура на этот пост самая лучшая.

— Точно, — добавила Джоанна. — Теперь тебе нужно показать ему, на что ты способна, и найти материал для нескольких забойных статей. Нам придется хорошенько пошарить в нашем банке памяти.

— Спасибо. У меня уже есть некоторые неплохие наметки. Взятки в палате общин. Не спрашивай, я еще не знаю всех подробностей, и пока держу все в тайне. Если мои догадки подтвердятся, будет сенсация, и мы, Катя, договоримся с твоей командой, чтобы я выступила в новостях. На Фергуса всегда производят впечатление наши выступления по телевидению.

Подруги захотели узнать об обеде все, вплоть до мельчайших деталей. Лиз не нужно было упрашивать. Правда, она слегка приукрасила состоявшийся за обедом разговор с Фергусом, и в ее интерпретации он стал выглядеть веселым и занимательным приключением, хотя, по правде сказать, когда Лиз беседовала с хозяином газеты, она вовсе так не считала. Но тем не менее Лиз ничего не утаила, и рассказала подругам все, вплоть до посещения бара.

Катя с задумчивым видом потягивала из бокала шампанское.

— Тогда на Майорке кто бы мог подумать, что мы будем вот так сидеть: Джоанна, известный редактор журнала; я со своей премией, и Лиз, которая скоро войдет в историю журналистики. Господи, просто фантастика!

— Неплохо, — заметила Лиз, — для трех вульгарных…

— Говори за себя, — засмеялась Катя.

— …полуобразованных супервыскочек.

— И подумать только, я не знала обуви до двадцати трех лет, — сказала Джоанна, привыкшая в детстве бегать босиком и всегда вспоминавшая об этом в минуты триумфа.

— На горизонте осталась только одна грозовая туча, — сказала Лиз. — Она выше шести футов, с черными лохматыми волосами и ужасным самомнением.

Он посмотрела на своих подруг, и они все вместе крикнули хором:

— Это — дерьмо, Тони.

Лиз вздохнула.

— Он хочет меня обскакать. Знаете, у меня престранное чувство, что он пронюхал про то, что случилось со мной на Майорке. Может, мне просто показалось, но совсем недавно я стала замечать, что в его разговоре со мной стали проскальзывать словосочетания типа «вправления ваших мозгов» или постоянные упоминания о «рассудке». Как-то он говорил что-то о сумасшедшей женщине и в самом конце обратился ко мне со словами: «Вы ведь знаете, Лиз, что я имею в виду», и таких примеров у меня предостаточно.

— Возможно, ты становишься слишком мнительной, — сказала Джоанна. — Он никак не мог про это узнать.

— Надеюсь, ты права, но если уж он во что-нибудь вопьется своими зубами, то становится подобен доберману с тряпичной куклой.

Всем, кто был хоть каким-то образом связан с прессой, было хорошо известно про участь редактора одной национальной газеты, который давным-давно лечился от психического расстройства и однажды это выплыло наружу. Ему даже не дали доработать до конца недели. Не могло быть и речи о том, что он может остаться в своей должности. Его карьера накрылась. Лиз спрашивала себя, не стала ли она параноиком, а если нет, то почему Тони все время твердит про мозги, психическое здоровье и нервные срывы?

У Кати от страха свело живот. Может быть, сейчас какой-нибудь художественный редактор вроде Тони пристально разглядывает через увеличительное стекло проклятый снимок, сделанный тем ублюдком на Роланд-Мьюс. Возможно, фотография им и не пригодится, но Катя понимала, что ее положение под угрозой. Что на нее тогда нашло? Она ведь знала, что Дейвина должна быть в больнице, и все же зачем-то поехала на Роланд-Мьюс..

Джоанна заметила выражение Катиного лица и ей, естественно, захотелось узнать, какие демоны внушили той такой ужас.

Лиз же ничего не заметила и продолжала говорить с прежним пылом.

— Знаете, что произошло однажды утром на совещании в отделе новостей? Мы говорили об Энджи Смит, которой дали очередную роль в новом фильме, и потом Тони, отпустив колкость по поводу этой «сумасшедшей», сказал: «Я не хочу, чтобы вы считали меня женоненавистником, Лиз, но разве большинство из вас время от времени не ведет себя очень странно? Тем более что уж говорить о том благодатном периоде, когда у вас критические дни?» Понимаете, что я имею в виду, говоря о его колкостях.

Ее подруги кивнули.

— И что ты сказала? — спросила Катя.

— Как вы сами понимаете, это было объявлением войны. Я ему влепила такую пощечину, что у главного корректора отвисла челюсть.

Катя и Джоанна знали, что Лиз может быть резкой, хотя они ее такой редко когда видели.

Лиз, повеселев при этом воспоминании, продолжала:

— Потом я выпрямилась и невозмутимо посмотрела прямо ему в глаза: «Тони, может мы поговорим о твоей маме, твоей жене… или о ком-нибудь еще более тебе интересном?» После этого он быстро скрылся в свою волчью нору. — Лиз лукаво улыбнулась.

— Я представляю себе, как перекосилось его самодовольное лицо, — ликовала Джоанна.

— Катя, — обратилась к ней Лиз. — Помнишь тот раз, когда ты… В чем дело? Ты себя хорошо чувствуешь?

Катя опустила глаза.

— Это из-за мужика у тебя сложности, да? — Лиз не могла не рассердиться. — Я просто не могу видеть тебя в таком состоянии. Я хочу сказать, ты только что получила самую большую премию в своей жизни, а выглядишь так, словно вернулась с похорон. Он этого не стоит.

— А знаешь, — добавила Джоанна, — сколько мы с Лиз уже сделали статей о женатых мужчинах, всегда возвращающихся к своим женам? Я предполагаю, что тут дело в детях. Они маленькие?

Катя слабо качнула головой из стороны в сторону.

— У меня особый случай.

Лиз сочувственно положила руку Кате на плечо.

— Разве мы не убедились на собственном горьком опыте, как лицемерна британская общественность. Она судит своих героев по одним меркам, а себя по другим. Кэти, если они что-то о тебе узнают, тебя разорвут на куски, а когда-нибудь они узнают все равно, даже если до сих пор тебе везло.

Катя горько улыбнулась.

— Я знаю, что ты права. И я должна как-то разобраться со всем этим. И я разберусь, обещаю. Ты знаешь, я не хотела, чтобы так получилось. Но женщинам вроде нас так трудно найти кого-то, кто не запуган нашей славой, или кого-нибудь, кто просто хочет быть самим собой. И я так хотела найти человека, который полюбит меня такой, какая я есть.

— Ты его нашла, и он не может быть твоим, не может тебе принадлежать? — задала вопрос Лиз.

Катя молчала.

— Я думаю, — многозначительно сказала Джоанна, — это не поможет… — и вместе с Лиз они проскандировали: — …облегчить твое бремя!

Они посмотрели друг на друга, и даже Катя была вынуждена улыбнуться.

— Кроме того, мы могли бы тебе что-нибудь посоветовать, — заключила Лиз.

Если бы они узнали правду, подумала Катя, они бы ужаснулись. Она покачала головой.

— Мне бы очень хотелось обо всем вам рассказать, но если бы вы узнали, вы бы поняли, почему я все скрываю даже от вас.

Лиз улыбнулась ей.

— Ладно, наше предложение остается в силе.

— Если решишь, что тебе после этого станет легче, — добавила Джоанна, опасаясь, что Катя подумает, будто они на нее оказывают давление.

— Удивительно вкусный салат, Джо, — сказала Лиз. — Там еще что-нибудь осталось? В субботу ночью, когда номер был уже сверстан и мы ждали первые оттиски, корректор предложил по-настоящему интересный заголовок. Он сказал, что ни один читатель не сможет сопротивляться желанию купить газету, на первой странице которой будет напечатано: «В КЕНСИНГТОНСКИЙ ДВОРЕЦ СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ ДОКТОР ДЛЯ ОПЕРАЦИИ ПО СМЕНЕ ПОЛА».

Катя улыбнулась, благодарная своим подругам за то, что они сменили тему разговора и не стали больше ее мучить. Зазвонил телефон. Катин шофер звонил ей по сотовому, чтобы сказать, что он ждет внизу. Руководители программы «TB-Утро» очень хотели бы включить в ее контракт пункт «в 21.00 находиться в кровати», но все же у них не хватило смелости для такой жесткой регламентации ее жизни. Да и Катя могла бы в этом случае невинно поинтересоваться: «А не уточните ли еще — с кем?» Зато они «великодушно» предоставили Кате машину, и хотя бы таким образом были в курсе о ее распорядке дня.

Подруги провели хороший вечер. Конечно, им еще многое нужно было сказать друг другу. Но тогда этот вечер никогда бы не закончился.

В роскошных апартаментах Фергуса Кейнфилда в Белгравии[22] вновь раздался телефонный звонок. Эта квартира с семью спальнями была одним из самых дорогих в Великобритании объектов недвижимости такого рода. Только одна его спальня площадью двадцать восемь на двадцать пять футов, бывшая когда-то столовой лорда Виллиерса, тянула на четверть миллиона фунтов. Теперь эта комната являлась свидетельницей бурной и разнообразной половой жизни Фергуса.

Сегодня в его постели была Николь. Они занимались любовью — включая прелюдию — около пятнадцати минут, пока телефон не зазвонил в первый раз за этот вечер и не отвлек от нее Фергуса — с ним хотел говорить его поверенный в Токио. Но когда телефонный звонок раздался в четвертый или пятый раз, Николь, лежавшую рядом с ним под льняной простыней с монограммой, охватило отчаяние: что может сделать женщина, чтобы этот мужчина думал о ней, а не о ком-то или о чем-то другом?

Она вспомнила свое волнение перед сегодняшним ужином в обществе трех банкиров. Она пребывала в опасении, что те могут прийти со своими женами, которые неизвестно как к ней отнесутся. На какое-то короткое время у нее мелькнула мысль, что, может быть — все-таки их роман с Фергусом длится уже семь месяцев, — ее тоже примут за жену, но, когда эти женщины вошли в дверь, Николь очень быстро поняла, что в этом не было никакой необходимости. Так же как и им сразу стало понятно, кто она такая.

Женщины были по меньшей мере на двадцать лет моложе своих спутников к, совершенно очевидно, не особо разбирались в банковском деле. У них были прекрасные данные для упражнений в постели, но вовсе не для того, чтобы шевелить мозгами.

Одна из них, смуглая красавица с довольно экзотической внешностью, вызвала улыбку у всех присутствующих — когда ее спросили, откуда она родом, она с забавным акцентом ответила: «Я есть Лахор»[23].

Николь, высокооплачиваемый член Национального Союза Журналистов, была сильно оскорблена, что ее приравняли к красоткам из ночных клубов или им подобным.

Последний телефонный звонок разозлил ее окончательно, и Николь решила, что пора ей самой проявлять инициативу. Завтра же она примется изучать все руководства по сексу, которые только сможет достать, а пока нужно извлечь из ситуации все, что только возможно. Поэтому когда Фергус, приподнявшись на локте и закрыв рукой трубку, сказал «прошу прощения», она ничего не смогла ответить: к этому времени ее рот уже был занят…

Красный светящийся индикатор на автоответчике показывал, что для Кати оставлено десять сообщений, но у нее не было никакого желания их прослушивать. Она знала точно, что Дейвина ей не звонила.

Удаляя студийный макияж, Катя думала о неожиданной встрече с Дейвиной у премьер-министра. Как ее любовнице удавалось сохранять такое спокойствие и бесстрастность? И, Боже правый, какой холодный взгляд! Казалось, ее нисколько не тронуло Катино смятение.

Могла ли Дейвина полностью исключить ее из своей жизни? Катя не была в состоянии этого даже вообразить. У нее было достаточно связей с мужчинами, чтобы понять, что чувства, которые она испытывает к этой женщине, ни с чем другим даже не идут ни в какое сравнение. Они переполняли ее всю, и до сегодняшнего дня Катя была уверена, что эти чувства были взаимны, как бы они ни старались их скрыть.

Катя стерла слой «Диор Визиоры», матовой основы макияжа, предназначенной специально для телевизионного грима. В зеркале ванной комнаты стало возникать ее настоящее лицо, и на Катю вдруг снизошло озарение. Ну конечно! На Даунинг-стрит Дейвина столкнулась лицом к лицу со сдержанной профессиональной тележурналисткой, почти такой же хладнокровной и бесстрастной, как и она сама, а не с той Катей, которая мгновенно отзывалась на ее поцелуи и ласки.

Но тем не менее Катя не могла избавиться от тревожного предчувствия, что Дейвина навсегда закрыла для нее свое сердце и произошло это как раз тогда, когда Кате была особенно нужна ее поддержка.

Как бы ни были они заняты, как бы ни опасно это было, Катя и Дейвина, до этого момента, всегда находили способ, чтобы поддерживать связь друг с другом. Они даже зашифровывали свои телефонные разговоры, делая вид, что это разговаривают два биржевых брокера, обменивающиеся информацией о сделках на рынке ценных бумаг. Когда нужно было договориться о времени встречи, они называли цены акций, а движение этих цен показывало, можно ли встретиться. Если цены повышались, значит для свидания не было никаких препятствий. Эти сообщения можно было отправить домохозяйке Дейвины, ее водителю, секретарю, помощнице, и передать Кате, когда та на работе, или оставить на автоответчике. Эта игра им также помогала общаться на людях.

(К несчастью для них, ребята из Челтнемского отдела контрразведки с помощью оборудования для определения голоса сразу же установили, кто эти женщины, а потом, почти так же быстро расшифровали их нехитрый код. Операторы этой службы получали невинное удовольствие, прослушивая мурлыканье этих двух женщин и наслаждаясь сознанием того, какой фурор могло бы произвести на публику сообщение об их связи. Им было известно множество подобных тайн. Это было их вознаграждением за бесконечные часы прослушивания записей разговоров.)

Катя чувствовала себя словно человек, идущий по краю пропасти. Пронзительный телефонный звонок заставил ее вздрогнуть, и тут же мучительно свело желудок — уже знакомое ей ощущение.

Она наклонилась над раковиной, чтобы вымыть руки, в это время включился автоответчик, и Катя услышала еще одно сообщение Лиз, которой нужно было срочно с ней поговорить.

Катя могла бы взять трубку, но впервые за время их дружбы она сделала вид, будто ее нет дома.

В четверг утром Катя занимала свое привычное место на диване в студии. Во время рекламной паузы к ней подошла гримерша и ловкими движениями закрасила красные пятна, выступившие у Кати на шее от нервного напряжения. В это же время оператор телевизионного суфлера увеличил размер шрифта, так как Катя пожаловалась, что плохо видит буквы.

Затем гримерша стала накладывать пудру на Катино лицо, а та в это время напряженно слушала новости, передававшиеся по другому телеканалу. В газетах лишь вскользь упоминалось о несчастном случае с Хьюго Томасом, состояние которого во всех газетах было признано стабильным, но это могло означать все что угодно. Но в теленовостях об этом не упоминалось вообще.

Катя в порыве чувств яростно затрясла головой, помешав работе гримерши. На балконе режиссер поинтересовался у своего помощника: — Думаешь, похмелье? — развернувшись на стуле, он усмехнулся. — Нет, кто угодно, только не она. Вероятно, у нее месячные. — Он отхлебнул кофе. — Давай не будем ее расстраивать. Она может убить любого из нас, а потом, заплакав, заявит в суде, что это случилось из-за ее месячных. И ее оправдают.

Остальные, даже телеоператор-феминистка, рассмеялись над этой шуткой.

Кате нравилось, когда ее называли Золотой девушкой с «TB-Утро». В студии ее работу критиковали очень редко, и уж тем более после премии. Поэтому она не была готова к замечаниям со стороны директора программы.

— Катя, это утро у тебя было не очень удачным, не так ли? Ты пропустила две реплики и запнулась в начале сообщения про Афганистан.

— Я прошу прощения, Мартин, но я очень плохо спала эту ночь.

Мартин Пикард никак не прореагировал на ее извиняющуюся улыбку.

— Катя, речь идет не только о сегодняшней программе. Всю эту неделю ты выступаешь хуже своего обычного отличного уровня. В чем дело?

— Ни в чем. Правда. Мне очень жаль, я буду стараться.

Директор встал.

— В нашем деле, Катя, даже обладатели премии хороши ровно настолько, насколько хороши их последние программы. Тебе это как следует нужно запомнить. — Он фамильярно положил ей на плечо руку и расплылся в улыбке раздраженного аллигатора. — Обычно ты всегда оказывалась в рейтинге первой, и мы не хотим, чтобы ты скатилась вниз. Если мы каким-либо образом можем тебе помочь, тебе следует об этом сказать. Если тебе нужно несколько дней отдохнуть, так просто скажи. Хорошо?

Катя понимала, что Мартин так бы с ней не разговаривал, если бы это серьезно не обсуждалось на уровне руководства телестудии. С тех пор как она встретилась с Дейвиной, работа отошла для нее на второй план, но Катя тем не менее не нарушала договора к чувствовала, что ей довольны — о ней всегда очень хорошо отзывались, и кроме того, она даже попала в номинацию премии БАФТА. Но после событий, которые произошли в ночь после награждения, ей стали в тягость и поездки на студию к четырем тридцати и изнурительные трехчасовые выступления в прямом эфире.

Обычно сверхкритические взоры коллег, ревниво изучающих ее внешность, Катю не беспокоили. Однако Катя давно поняла, что какими бы искусными не были визажисты, в лучшем случае они могли лишь скрыть мешки и круги под ее глазами, но убрать с помощью косметики с ее лица напряжение и тревогу все равно не сумел бы никто. А Катя то теряла нить разговора, то забывала нужную реплику, то потом вставляла ее не к месту…

Она больше так не могла. Катя была так же честолюбива, как и все деловые женщины, но теперь ею двигало не честолюбие. Она очень долгое время думала только о Дейвине, пока не задала себе вопрос, а как же ее собственная карьера? Она попробовала себе представить реакцию Мартина, если бы он узнал, что причиной пропущенных реплик и кругов под глазами были не просто бессонные ночи, проведенные со страстным любовником — директора программы совершенно точно хватил бы удар, если бы он узнал, что этим любовником была женщина.

Как бы на это отреагировали те британские граждане, которые видят в ней «добропорядочную девушку из соседнего дома»? Даже яри самом лучшем раскладе число ее зрителей понизилось бы на миллион человек. Британцы ни за что не допустят в свои дома никого, кто слишком бы сильно отличался от них самих. Ну, мужчин-гомосексуалистов, может быть, еще с натяжкой, но лесбиянок — ни в коем случае. Зрители постоянно присылали ей письма, в которых спрашивали, когда они увидят ее замужней женщиной и когда у нее будут дети, такие же милые, как она сама.

Катя покинула здание телецентра, пытаясь разобраться в своих мыслях. Когда машина выруливала с автостоянки, она увидела человека с фотокамерой, стоящего на выезде, который махая ей рукой. Если дело касается премии, то этот журналист что-то немного припозднился. Если нет…

Она нажала на кнопку, чтобы опустить стекло.

— Вы откуда?

— «Санди кроникл».

Катя успокоилась. Лиз просто пытается ей помочь, подумала она.

— Вам нет необходимости ждать меня здесь. Почему бы не обратиться в наш отдел по связям с общественностью?

— Не знаю, я просто выполняю распоряжение.

Катя наградила его улыбкой, которая все еще была способна влиять на рост числа ее телезрителей.

— Извините, я тороплюсь. Поговорите с моим агентом.

Она нажала на газ своего «БМВ» цвета морской волны и переключилась на третью скорость, желая как можно быстрее добраться до дома и позвонить Лиз.

Личный секретарь премьер-министра получил от главы службы безопасности заявление с просьбой о встрече с премьером в понедельник утром.

«Пожалуйста, передайте премьеру, что я хочу сообщить ему важную информацию об одном из министров», — гласило обращение.

Дебби Лакхерст готова была, наверное, отдать все на свете, лишь бы на ней сейчас были туфли на плоской подошве. Ее изящные туфельки на шпильках на булыжниках Роланд-Мьюс понемногу превращались в развалины, а каждый шаг причинял ей мучение.

Предъявляя удостоверение корреспондента «Санди кроникл», она расспрашивала местных жителей, не слышали ли они, что некоторые известные люди скупают в их районе недвижимость — при этом она упоминала имена нескольких известных писателей и телезвезд, включая Катю Крофт. И не видели ли они случайно, — с самым невинным видом спрашивала она, показывая несколько фотографий, — в своем районе кого-нибудь из этих потенциальных покупателей, — разумеется, там присутствовала и фотография Кати.

К несчастью для Дебби, обитателей Роланд-Мьюс оказалось не так легко провести. «А почему вам не связаться с их агентами?» — посоветовал ей хозяин одного дома, в который она позвонила, явно раздосадованный тем, что из-за какой-то незванной посетительницы ему пришлось идти открывать дверь.

Всезнайка, подумала Дебби.

— Я пробовала, — сказала она, улыбаясь ему своей самой очаровательной улыбкой. — Но это как раз те сведения, которые они не хотели бы распространять.

— Вот и я тоже не хочу, — сказал мужчина и захлопнул перед ней дверь.

Пока из школы не начали возвращаться дети со своими гувернантками, еще несколько дверей захлопнулось перед носом Дебби.

В конце концов ей все-таки повезло.

— Да, — вдруг сказала одна девчушка, когда, просмотрев целую пачку фотографий, указала наконец на одну. По ее акценту чувствовалось, что в Лондоне она недавно. — Это ведь Катя Крофт, — узнала девочка, — ее показывают утром по телевизору? Я видела ее здесь много раз — всегда торопится и не выглядит даже наполовину такой красивой, как на экране.

Дебби будто бы невзначай задала следующий вопрос.

— А из какого дома она выходила?

— Из вон того, с белой дверью.

— Ты хочешь сказать, номер шестнадцать?

Девочка кивнула.

— Ты уверена?

— Да, думаю, что да.

Дебби этого было достаточно. И заверив школьницу, что такие подробности публиковаться не будут, она выяснила ее имя, возраст и домашний адрес. Со вздохом облегчения Дебби покинула Роланд-Мьюс и возвратилась в редакцию.

Тони был доволен ее новостями. Еще больше он обрадовался, когда Барри выложил ему сведения, которые он получил от медсестры.

— Она завтра дежурит?

— Да, я проверил.

— Молодец. Возможно, нам от нее понадобится кое-что еще. Сколько ей нужно дать, чтобы она передала Хьюго письмо?

— Нисколько, — ухмыльнулся Барри. — Похоже, на нее хорошо подействовал старый блюз в сочетании с текиллой, — засмеялся он.

Из палаты общин позвонил Эндрю Кэхилл. — Дейвина кое-что знает, — сообщил он редактору отдела новостей. — Я в этом уверен, но она ничего не говорит.

— Ладно, выясни, где она будет завтра утром, нам непременно нужно с ней поговорить.

— Лучше пошли кого-нибудь другого, — сказал Эндрю. — Я думаю, что мне теперь долго не удастся что-нибудь из нее вытянуть, будет ли это касаться политики или личной жизни. Говорят, не стреляй в гонца, принесшего плохую весть, но она ушла с таким видом, будто ей хотелось меня повесить, вздернуть на дыбу или четвертовать.

— Я мог бы с ней завтра поговорить, — вызвался добровольцем Барри. — Она придет к мужу в больницу, и как бы я хотел быть мухой на стене его палаты, когда она ему скажет, что нам известно про Катю Крофт.

Тони довольно улыбнулся.

— Ладно, возможно, у нас будет такая муха, только в белом халате. — У нас получится настоящая сенсация, подумал он. Хотя это будет нелегко. Обидно только, что ему придется протянуть ее Лиз на блюдечке с голубой каемочкой и увеличить тем самым ее шансы занять место редактора «Дейли кроникл». Какая жалость, что этот материал нельзя попридержать до возвращения Чарли! Тогда его работу оценили бы в полной мере, а его разоблачения имели бы гораздо больший резонанс. Конечно, случаи, когда готовые статьи не спешили публиковать, имели место, но тому всегда были веские основания, например, если сначала осуществляли раскрутку по телевидению или же намечали увеличение расценок на размещение рекламы. И, конечно, статья останется эксклюзивной только в газете, которая действительно имеет вес.

Тони знал, что независимый репортер Родди Хамлин вот уже который день бродит вокруг художественного отдела, злясь, что они не торопятся. Чтобы успокоить его хотя бы до следующей недели, Тони вынужден будет заплатить ему кучу денег. А это он мог сделать только с согласия Лиз, которая еще ничего не знает о его сегодняшних удивительных открытиях. Ему нужно только решить, сказать ли об этом Лиз сейчас или подождать до совещания — с одной стороны, у него будет возможность выделиться на фоне своих коллег, но с другой он вручит Лиз еще один козырь — у нее появится полное основание публично обвинить его в том, что он все делает не советуясь с ней и даже заподозрить, что он звонил Чарли — в чем будет совершенно права.

Тони все еще не был уверен наверняка, кто из коллег на его стороне и видит в нем преемника Чарли. И если проползет слух, что он понапрасну растрачивает драгоценное время своих сотрудников, то этой дубиной его будут бить не одну неделю подряд. Газеты располагают ограниченным штатом журналистов и фоторепортеров, карьера которых зависит от того, насколько умно редактор или начальник отдела ими управляет к какому материалу придает наибольшее значение. Возможно, все-таки стоит обнародовать свои открытия на совещании, иначе он рискует, что при закрытых дверях Лиз может прекратить работу над статьей.

Тони все еще думал, как ему лучше поступить, совершенно не ведая, что исход дела от него уже не зависит.

Катя шагала взад и вперед по кухне Джоанны, которая никогда еще не видела свою подругу такой взволнованной. Но еще больше Джоанна была озадачена ее нападками на Лиз.

— …и я сказала, что очень обижена из-за того, что она пытается заманить меня в ловушку, добиваясь моего признания. А потом я ушла…

— Заманить в ловушку? Лиз?

— Да. Может быть, она называет это по-другому, но когда делают вид, что знают больше, чем на самом деле, и таким образом провоцируют человека, чтобы тот подтвердил эти факты, это называется именно так.

Слушая Катю, Джоанна испугалась, у нее возникло ощущение, что их дружба рушится.

— Катя, я не могу в это поверить. Я не могу поверить, что она пыталась обманом заставить тебя признаться. И в чем?

— В том, что у меня якобы роман с Хьюго Томасом. У них есть эта фотография…

— Лиз мне про нее говорила. Она полагает, что женщина в плаще — это ты, и то же самое думают другие журналисты из ее газеты.

Мгновение Катя колебалась.

— Ладно, я еще не сказала этого Лиз, но на фотографии действительно я.

— Правда? И что ты там делала?

Катя была в растерянности только несколько секунд. Неужели прошла всего одна неделя с того времени, когда она и человек, которого любила, строили планы на будущее? Сейчас Катя чувствовала себя совершенно бессильной и несчастной. Ей нужно было выговориться, но она не могла.

— Я хотела передать записку и узнать кое-какие новости. Дом в самом деле принадлежит Хьюго Томасу, но, клянусь тебе, я не собиралась к нему на свидание.

— Ну ладно, а к кому ты собиралась? — настаивала Джоанна.

Катя в это время завершала свой третий круг вокруг стола.

— Джо, я не люблю держать от вас что-либо в секрете, но сейчас не дави на меня. — Катя от волнения повысила голос. — Я не могу тебе сказать. Не могу.

Джоанна взяла ее за руки.

— Хорошо, но если Хьюго не твой любовник, просто скажи Лиз, и она распорядится прекратить работу над этой статьей.

— Почему я должна в чем-то убеждать Лиз? Она и так должна была быть на моей стороне.

— Она на твоей стороне, Катя. Я с ней сегодня встречалась за обедом, и, поверь мне, работа над этой статьей для нее настоящая пытка. Она вовсе не хотела поймать тебя в ловушку. Она несколько дней пыталась это дело замять, но ужа ничего не могла поделать. Тони напал на след, а Лиз слишком поздно обо всем узнала.

— Но она же редактор. Лиз могла бы отменить работу над этим материалом в любое время.

— Ты же прекрасно все понимаешь. В любом случае этот материал стал известен очень многим людям. Ты не сможешь сохранить все в тайне, и даже если Лиз остановит работу над этой статьей в «Кроникл», этим займутся другие газеты. Попробуй на все взглянуть с точки зрения Лиз, — убеждала Джоанна Катю. — Она на волосок от поста редактора ежедневки, а Тони следит за каждым ее движением. Если Лиз ради дружбы отменит работу над статьей, то поступится профессиональными интересами, и это сыграет Тони на руку.

— Но я бы с ней никогда так не поступила. И ты бы тоже со мной так не поступила…

— Но газеты, это другой, жестокий мир, Кэт. У нас с тобой никогда не возникало таких проблем, как у Лиз. — Джоанна в задумчивости теребила волосы. — А почему ты сразу не сказала Лиз, что вы с Хьюго Томасом не любовники.

— Я слишком рассердилась.

— Ладно, не хочу быть навязчивой, но все же советую тебе еще раз поговорить с Лиз. Подумай, ведь если Лиз будет известна правда, то она, возможно, сможет помочь тебе.

— Чтобы потом они поместили статью, рассказывающую о том, к кому я действительно ходила на свидание? Я этого не перенесу. Разве они не могут просто написать статью о том, что поздно ночью я зашла зачем-то в некий дом?

— Может быть, но вместо передовицы на первой полосе появится небольшая статейка типа «вообразите, что…». — Джоанна налила в чайник воды, чувствуя себя полностью вымотанной. Может быть, чай из трав восстановит ее силы, а Кате поможет успокоиться. — Пойми, что на Лиз сильно давят. Кроме того, у нее еще одна беда. Тони что-то разнюхал о клинике на Майорке.

— Господи!

— Если он выяснит, что у Лиз было нервное расстройство, то сразу сообщит владельцу, она и кашлянуть не успеет. Очень маловероятно, чтобы Фергус доверил руководство своей драгоценной газетой человеку, лечившемуся в подобной клинике.

Джоанна положила в чашки пакетики с чаем, залила их кипятком и протянула одну из них Кате.

— Катя, даже если твой любовник — самый обыкновенный человек, о котором никто никогда не слышал, ты — звезда. И они обязательно сделают какую-нибудь статью. Кто бы он ни был, они не упустят такой шанс.

Катя сделала глоток чая.

— В последнее время я никак не могу разобраться в своих мыслях и чувствах, — произнесла она, устало проводя рукой по волосам. — Все так внезапно навалилось, и это начинает отражаться на моей работе. Мартин уже вызывал меня к себе и сделал мне предупреждение. Все замечают, что я не могу сосредоточиться.

Джоанна сочувственно смотрела на Катю. — Катя, не может быть, чтобы положение было безнадежным. Мы втроем столько раз выпутывались из самых невероятных ситуаций. Я не верю, что мы не сможем найти выход на этот раз.

— Что бы ты ни говорила, Джо, а я все таки чувствую, что Лиз готова принести меня в жертву своей проклятой работе.

— Тогда скажи ей об этом. Мы всегда были откровенны друг с другом. Пусть она знает, что ты думаешь.

— Мне кажется, я еще не готова для разговора с ней.

— Чем дольше ты будешь его откладывать, тем хуже будут последствия. Мы всегда решали наши проблемы сразу и вместе. Так должно быть и сейчас.

Катя строго посмотрела на Джоанну. — Джо, а теперь помолчи, подумай и ответь мне откровенно. Ты искренне считаешь, что дружба имеет такое уж большое значение? Похоже, Лиз так не думает, раз она готова из-за какой-то вшивой статейки пожертвовать мной.

— Да нет же. Не все так просто. В это дело втянуто много других людей. Если бы она могла выбросить эту фотографию в мусорное ведро — она бы так и поступила, потому что она твоя подруга, пойми это.

Катя снова начала нервно шагать по комнате.

— Я начинаю в этом сомневаться, сейчас на карту поставлена ее карьера. Ладно, я могу понять, почему в прошлом мы были нужны друг другу. Когда мы начинали, нам не на кого было больше рассчитывать. — Она закончила круг и встретилась лицом к лицу с Джоанной. — А сейчас, Джо, все слишком запуганно, слишком сложно. У нас у всех своя работа и свои проблемы… Давай смотреть правде в глаза, все меняется, все не так как прежде. Мы изменились. Нам трудно выкроить время, чтобы встретиться, а когда у тебя будет ребенок, мы будем видеться еще реже.

— Катя, что ты хочешь сказать?

— Возможно, женщины, достигшие, как мы, определенных высот в своей карьере, не могут быть по-настоящему близкими подругами, и нужно честно это признать. Может быть, такие конфликты неизбежны или просто нашей дружбе пришел конец.

Джоанна потрогала рукой свой лоб и потерла виски, чувствуя, что у нее поднялось давление.

— Значит, как только возникла первая большая неприятность, ты говоришь, что друзья тебе не нужны? Ты решила, что твой таинственный любовник для тебя важнее, чем дружба с Лиз, и, кажется, со мной тоже? Катя, ты говоришь очень жестокие слова. Я тебя не узнаю.

Катя не отвечала.

— Катя, Лиз делает все, что в ее силах, чтобы защитить тебя, и именно это подтверждает ее дружбу. Не важно, как часто мы видимся или говорим по телефону. Настоящие друзья приходят на помощь безо всяких «если» и «но». Безо всяких «извини, я сейчас уезжаю». Настоящие подруги бросят все, чтобы помочь. Скажешь, что тебе это не нужно? Ты это имеешь в виду?

Они обе вздрогнули, когда неожиданно зазвонил телефон. Джоанна взяла трубку, надеясь, что звонит Джордж.

— Привет, Лиз, — сказала она и вопросительно посмотрела на Катю, которая отрицательно покачала головой.

— Джо, я поссорилась с Катей, и она, обидевшись, убежала от меня. Я не представляю, куда она пошла, и не знаю, что мне сейчас делать. Может быть, ты знаешь, где ее искать? Я беспокоюсь за нее, и мне очень нужно поскорее с ней связаться.

Джоанна снова взглянула на Катю, но та резко покачала головой и выскользнула из кухни.

— Нет, я не знаю, где Катя. — Джо не привыкла обманывать Лиз. Их дружба начала давать трещину.

Джоанна положила трубку и услышала рыдания, доносившиеся из кладовки. Катя плакала, как потерявшийся ребенок, сидя на полу, между стиральной машиной и корзиной с недавно выстиранным бельем.

Джоанна помогла ей встать, прижала к себе и стала успокаивать.

— Ну, Кэт, не убивайся так. Я уверена, Лиз не причинит тебе никакого вреда. Ты сама это знаешь.

Катя задыхалась от слез.

— Дело не в Лиз. Все важнее. Мой роман закончен. Все кончено, Джо, все кончено. — Она плакала навзрыд.

Джоанна, наученная горьким опытом прошлых лет, знала, что в таких ситуациях нужно дать человеку выговориться. Это помогает лучше, чем когда человека пытаются успокоить.

— Кэт, расскажи мне, что происходит. Ну же, потом можешь плакать сколько тебе угодно. У тебя будет для этого масса времени. А сейчас я хочу, чтобы ты мне сказала, из-за чего так разревелась. Я хочу тебе помочь.

Катя старалась взять себя в руки. Она скрывала от подруг свои чувства в течение последних восьми месяцев, все, что она пережила: сначала смущение, потом тревогу, возбуждение и радость. И вот история ее любви закончилась истерикой и потребностью в утешениях и советах Джоанны.

Дейвину занимали только собственные желания и собственная карьера, поняла сейчас Катя. Она ни разу не проявила ни малейшего интереса к тому, как Катя улаживает свои дела. Дейвина никогда не утешала Катю, никогда, даже на словах, не пыталась ее поддержать, не интересовалась ни карьерой Кати, ни ее душевным состоянием. Она надсмеялась над Катиной работой и назвала Катю эгоисткой, когда та сказала, что если их связь получит огласку, то ее карьера пострадает так же, как и карьера Дейвины. Только сейчас Катя осознала всю боль предательства. Ей трудно было признаться себе, что для Дейвины она почти ничего не значила.

Катя повернулась к Джоанне и с чувством огромного облегчения, срывающимся голосом начала свой рассказ, решив довериться подруге.

Начав говорить. Катя не могла решиться сразу сказать о том, что было важнее всего. Вместо этого она стала вспоминать свои прошлые встречи с мужчинами и то, как ей трудно было поддерживать с ними отношения. Это относилось уже к давнопрошедшему, но Джоанна терпеливо ее слушала и начинала понимать, почему Катя так негативно отзывается о мужчинах. Едва начав с кем-то встречаться, Катя вскоре обрывала эту связь по одной причине: мужчина не мог доставить ей удовольствия. И она откровенно призналась сейчас Джоанне, что даже и не пыталась их сохранить.

— Даже с Майком Стэнвеем?

— Мне больше нравилась мысль уйти от родителей и поехать жить на Майорку, чем сам Майк.

— Но после него у тебя было полно мужчин, разве нет?

— Да, но секс мне никогда не доставлял удовольствия. Я знаю, что многим кажусь сексуальной, но себя я такой не ощущала, пока не произошла та встреча восемь месяцев назад. — С самого начала все было по-другому: не было чувства скованности, неуверенности, и она впервые почувствовала себя сексуально раскрепощенной.

Джоанна внимательно слушала, время от времени подбодряя Катю, чтобы та продолжала.

— Это как у нас с Джорджем. Ты встретила хорошего мужика, — наконец сказала она. — В чем же проблема?

Катя подошла к окну.

— Не все так просто, — тихо сказала она.

Катя стояла у окна, между двух кружевных старинных занавесок. Она завернулась в них, почти как в саван.

— Я поняла, что он женат. Он что, не может оставить жену? — спросила Джоанна.

— Нет, он не собирается оставлять жену, потому что это не… он.

Джоанна изумленно уставилась на Катю. Женщина? Катя любит женщину? Джоанна никак не могла в это поверить.

Катя ждала ее ответа, но Джоанна не знала, что сказать.

До этого Джоанна считала, что им с Лиз известно все о любовных историях Кати. Она отчетливо помнила, как нервничала Катя, когда ее очередной возлюбленный не звонил, как обещал. Она могла вспомнить, как они проводили выходные, когда они втроем ходили куда-нибудь с мужчинами. Как и большинство женщин, они редко обсуждали подробности того, что происходило в постели, но у них создавалось впечатление, что всякий раз Катя была влюблена. А сейчас она говорит, что влюбилась впервые в жизни. В женщину!

Джоанна никогда не могла представить, что такое может случиться с ней, или с ее подругой, которую, казалось, знает почти так же, как саму себя. Она была совершенно не подготовлена к тому, что услышала. Могла ли эта сторона Катиной жизни помешать их дружбе? Возможно, Катя правильно делала, что держала все от них в секрете.

Это был удар для Джоанны, словно что-то пошатнулось в ее душе. Впервые за много лет общения с Катей она ощутила неловкость.

— Не знаю, что и сказать, — произнесла Джоанна слабым голосом.

— Я понимаю. Ты, наверное, думаешь, что я чудовище, ведь так?

— Конечно, нет. Просто мне трудно свыкнуться с этой мыслью, у тебя же было столько парней.

— Как раз это я и пытаюсь тебе объяснить. Я всегда делала вид, что хорошо провожу с ними время, но на самом деле все было абсолютно не так.

— Неужели даже Алэн, к которому ты летала в Париж, ничего для тебя не значил?

— Все легко объяснимо. Я любила, когда за мной ухаживали, мне нравилась некая театральность, все эти «охи» и «ахи». Наверно, у меня было столько мужчин, потому что я надеялась: вдруг кто-нибудь из них подберет ко мне сказочный ключик. Но напрасно. Мне всегда казалось, что я фригидна и секс мне безразличен. Но теперь знаю, что это не так.

Джоанна никак не могла себе представить, чтобы Катя занималась любовью с женщиной.

Катя была рада, что ей удалось преодолеть внутренний барьер, и теперь она могла говорить на эту тему.

— Многие мужчины считают, что красивые женщины не очень хороши в постели, потому что, привыкнув к восхищению, они привыкли только получать, но не отдавать. Будто они так озабочены своим внешним видом, что не обращают внимания на мужчин. Я думаю, это относилось и ко мне тоже. Не я бросала мужчин, скорее наоборот.

Джоанна пыталась скрыть удивление. Но Катя поняла ее состояние.

— Да, я знаю. Я часто говорила тебе и Лиз, что мужчины уходили от меня. Но я никогда об этом не жалела. Мне было все равно, и откровенно говоря, я ни минуты не тосковала ни по одному из них.

Снова неожиданность. Джоанна почувствовала, что совсем не знает Катю. Словно она слушала совершенно незнакомого человека.

— Джоанна, ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я пытаюсь. Но даже если мужчины ничего не значили в твоей жизни, неужели ты нисколько не чувствовала себя виноватой, когда убеждала нас с Лиз в обратном?

Катя наконец отвернулась от окна и села напротив Джоанны.

— Если ты об этом, то мне не часто приходилось вас обманывать. Я просто говорила, что я больше не вижусь с Майком, Ричардом, каким-нибудь мужиком, и вы думали, что я сама так решила, потому что я всегда смеялась над ними.

Катя была права. Именно так они и думали. Было время, когда у Кати была бесконечная череда романов, особенно когда они жили на Майорке. Более привлекательная, чем ее подруги, а позднее еще и телезвезда, она, похоже, играла эту роль без усилий. Размышляя о прошлом, Джоанна поняла, что они мало внимания обращали на то, что делала Катя. У Джоанны было полно своих забот: сначала она готовилась к свадьбе с Джорджем, потом один за другим два выкидыша. А Лиз была слишком поглощена своей карьерой на Флит-стрит. Они считали, что Катя ведет себя как типичная свободная женщина.

— Я сама себя часто не понимала, как же вы могли меня понять? — продолжала Катя. — Я была вполне довольна, что люди думают, будто в моей жизни есть только секс, телевидение и светские развлечения. Я думала, это нормально. — Она вздохнула. — Однажды, разговаривая с моей любовницей о друзьях, я внезапно спросила себя, как бы вы себя повели, если бы все узнали.

С любовницей? Джоанна подскочила на стуле. До нее наконец дошло, кто это. От Лиз она знала, что дом на Роланд-Мьюс принадлежит Хьюго и Дейвине Томас. Если это не Хьюго, значит, его жена.

— Это ведь Дейвина Томас? Я только что догадалась.

— Ну, если не к Хьюго, то становится совершенно ясно, к кому я ходила. Но сейчас уже все равно. Все кончено.

Готовая снова разрыдаться, Катя стала рассказывать Джоанне, как она впервые посмотрела Дейвине в глаза и была околдована ею. Пол не имел никакого значения, ее покорила личность.

Впервые сексуальные отношения перевернули жизнь Кати, наполнили ее смыслом; Катя поняла, что впервые любит.

Джоанне стало грустно. Катя описывала то, что она сама чувствовала к Джорджу. Жалко, что Кате пришлось столько ждать, пока пришла настоящая любовь. И еще с такими осложнениями.

Катя рассказывала, что они придумывали, чтобы избежать огласки. Они были вынуждены соблюдать осторожность и никогда не встречаться на людях. Правда, они обедали иногда вместе, но при этом тщательно выбирали ресторан. Наверно, не всегда тщательно, подумала Джоанна, припомнив, что однажды на них обратил внимание какой-то журналист и написал заметку.

Их расписание работы не совпадало: Дейвина допоздна засиживалась в палате общин, а Катя, наоборот, вела программу по утрам, поэтому им непросто было встречаться. Вот почему дом на Роланд-Мьюс так много для них значил.

— Катя, я никак не возьму в толк, с чего вы взяли, что связь между двумя такими известными женщинами можно сохранить в секрете.

— Прежде Дейвине это удавалось. У нее были романы с писательницей и с радиоведущей, обе довольно широко известны. Ладно, Дейвина уже в прошлом. И, Джо, в этом виновата я. Я сказала Дейвине, что какой-то репортер сфотографировал меня поздно ночью, когда я приходила на Роланд-Мьюс, после чего отношение Дейвины ко мне совершенно изменилось.

Джоанна смутилась.

— Не мое дело защищать Дейвину, но, должно быть, она до смерти боится разрушить карьеру, или — что еще хуже — разрушить жизнь детей — если правда о ней всплывет. Ее муж знает?

— Уверена, что нет. Знаешь, они не живут вместе, хотя газеты расхваливали их брак.

Их разговор прервал телефонный звонок. Джоанне показалось, что Лиз совсем отчаялась.

— Джо, что делать? Мне надо срочно поговорить с Катей. Я нигде не могу ее отыскать. Помнишь того парня, Оливера, или как там его, который приходил с ней на вечеринку, когда собирались редакторы журналов. Дело было уже давно, но может, она уехала к нему. Напомни мне его фамилию.

Джоанна снова вопросительно взглянула на Катю, желая знать, будет ли она говорить с Лиз. Катя отрицательно качнула головой. Джоанна сказала Лиз, что обязательно убедит Катю, если та объявится, позвонить ей.

За окном уже стемнело.

— Мне опять пришлось солгать, — произнесла Джоанна, чувствуя, как часто бьется ее сердце.

— Господи, Джо, снова я думаю только о себе. Мне жаль, что я тебя впутала во все это. Может быть, полежишь, а я заварю тебе чай? — Катя мгновение помолчала. — Джо, я сегодня на ногах с четырех утра и очень устала. А теперь эти скоты будут всю ночь дежурить у моей двери. Можно я останусь у тебя, или ты теперь не разрешишь?

Джоанне встала и обняла Катю.

— Не говори глупости. Конечно, оставайся.

— Спасибо, Джо. О, как все плохо. Что мне делать?

— Пока тебе ничего не надо делать. Поднимайся наверх и располагайся, — ответила ей Джоанна. — И не уходи утром. Нам с тобой нужно еще поговорить. — Она должна как-то убедить Катю встретиться с Лиз, чтобы они помирились. Как жаль, что Джорджа нет дома, когда ей так необходимо облегчить душу!

— Джоанна? — Катя стояла на лестнице, наклонившись через перила. — Спасибо. Ты права, всем нужны друзья, а особенно мне сейчас.

Джоанна почувствовала, как в животе зашевелился ребенок. Слава Богу. Это первый раз за последние два дня, и хотя Джоанна немного успокоилась, она пообещала себе, что надо будет обязательно сходить к врачу. Завтра.

Утром Джоанну разбудили доносившийся с кухни скрип столетних сосновых половиц, шум закипающего чайника, звуки открывающихся и закрывающихся кухонных шкафов, хотя Катя старалась не шуметь.

Джоанна уговаривала себя выбраться из кровати. Она не выспалась и страстно желала снова впасть в забытьи. Но боясь, что без нее Лиз и Катя могут совсем рассориться, Джоанна заставила себя встать.

Среди подруг Джоанна была самой сдержанной. За время их дружбы она не раз успокаивала Катю и Лиз, которые были по своей природе менее терпимы и хуже контролировали себя. Родители Джоанны всегда громко кричали друг на друга во время ссор, так что, став взрослой, она всеми силами старалась поддерживать мир между близкими. Она не могла выносить разговоры на повышенных тонах. И не случайно она вышла замуж за мужчину, умеющего владеть собой.

На обеих ее подруг в детстве оказывали огромное давление родители. Отец Лиз постоянно убеждал ее, что нужно стараться и добиваться большего, ставя планку выше и выше. Отец был неумолим, и Лиз приходилось переносить его вспыльчивость и горькие обвинения. Однажды, после того как на экзамене по английскому она получила девяносто баллов из ста, отец накричал на нее: «Что с тобой случилось, что ты наделала столько ошибок?» А когда Лиз была выбрана из шестисот девочек на вторую женскую роль в главной постановке школьного театра, он просто проворчал: «Ничего хорошего, раз тебе не досталась главная роль». Поэтому ничего удивительного в том, что Лиз всегда болезненно реагировала на сарказм и иронию.

В то же время Катю ее родители считали своей собственностью. Конфликты между ними возникали в основном из-за нее, и она думала, что уровень децибел и количество языков, на которых они ругались (как минимум три), по крайней мере доказывал, что родители были искренни. Со временем Катя привыкла не реагировать на ругань. Это потом пригодилось ей в работе на телевидении в общении с орущим и вечно недовольным режиссером.

Поборов сон, Джоанна закуталась в халат, подаренный на Рождество Джорджем, и медленно стала подниматься по узкой винтовой лестнице.

Она была приятно удивлена, услышав, что Катя негромко говорит с Лиз по телефону. Должно быть, Катя сама позвонила, потому что звонка Джоанна не слышала, и это ее обрадовало.

Она услышала, что они договариваются встретиться через полчаса. Может быть, в конце концов они возведут мост через пропасть, возникшую между ними.

Катя положила трубку и повернула бледное, встревоженное лицо к Джоанне.

— Ночью я решила, что пришло время во всем разобраться, — тихо сказала она. — Надеюсь, я правильно поступаю.

Джоанна ничего не могла ей посоветовать. Она попыталась поставить себя на место Кати. Искушение попытаться все скрыть было огромным. Она надеялась, что все вместе они смогут найти разумное решение проблемы без злобы и затаенной обиды. Однако когда полчаса спустя Джоанна выглянула из окна и увидела непривычно взволнованную Лиз, она спросила себя, не разумнее ли было бы немного повременить со встречей. Катя и Лиз слишком хорошо знают друг друга, слишком близки чтобы оставить эмоции в стороне.

Лиз не стала терять времени и сразу перешла к делу. — Мне в самом деле очень жаль, что все так получилось. Поверьте мне, я меньше всего этого хотела. Я не собираюсь отрицать свою причастность, но, как уже сказала вчера, я обо всем узнала, когда отдел новостей уже вовсю работал над этой статьей. И сейчас работа над ней продолжается.

Катя фыркнула.

— Кто, черт возьми, у вас редактор, Лиз?

— Да, формально я могла бы приказать им прекратить работу, — призналась Лиз. — Журналистам, ходившим на Роланд-Мьюс. Репортерам, посещавшим Хьюго в больнице. Тем, кто брал интервью у Дейвины. Но на каком основании я могла бы этот сделать?

— Знаю, знаю, — прервала ее Катя раздраженным голосом. — Я могла бы предоставить тебе основание. Вот оно, пожалуйста. — Катя глубоко вздохнула. — У меня нет, никогда не было и никогда не будет романа с Хьюго Томасом. — Катя сделала паузу, желая, чтобы ее слова были услышаны. Затем она добавила. — Я тебе в этом торжественно клянусь.

Лиз несколько мгновений молчала, затем напряжение на ее лице пропало. На душе у нее стало легче, но в голосе чувствовалась легкая неуверенность, когда Лиз сказала:

— Слава Богу. Это самая лучшая новость, которую мне удалось узнать, хотя в газете теперь будет адская брешь. Но, — Лиз нахмурилась, — это дерьмо Тони не успокоится. Я не смогу его остановить, и он будет разнюхивать до тех пор, пока не раскопает, с кем у тебя роман. В конце концов у него есть написанная тобой записка и счет за телефонный разговор из этого дома на Роланд-Мьюс, где указан твой номер.

Катя знала, что Лиз права. Она много размышляла об этом во время сегодняшней бессонной ночи и пришла к такому же выводу. Тони выяснит все, что ему нужно, независимо от того одобряет это Лиз или нет. Лиз ей говорила раньше, что Фергус очень бы хотел, чтобы правительство потряс новый скандал, и хотя эта статья не направлена прямо на члена парламента, Фергус увидит, что все же она может доставить неприятности кабинету министров.

У Кати был выбор. Все отрицать. Сделать ставку на то, что журналистам не удастся обнаружить правду, хотя очень велика вероятность того, что газетчикам удалось найти людей, видевших ее на Роланд-Мьюс. Но ведь это ничего не доказывает, или нет? Она не была уверена. Она может обратиться к самым опытным юристам с телевидения, чтобы они попытались замять это дело. Или положиться на двенадцатилетнюю преданность Лиз, рассказать ей все как есть, в надежде, что ее подруга предложит настоящий выход, который позволит похоронить эту историю навсегда.

Катя вспомнила множество ситуаций, когда Лиз твердо и уверенно оказывала ей содействие, делая ей рекламу, столь необходимую для ее карьеры. Она припомнила, как Лиз спасла ее от неприятных разоблачений, участвуя в популярной телепрограмме «Это наша жизнь». Лиз ловко обошла вопрос одного из наиболее пристрастных ведущих о подробностях Катиной бурной жизни на Майорке. Потом они смеялись, что пространства сцены было бы маловато, чтобы вместить всех «очень близких друзей», которые у нее там были.

Это воспоминание помогло ей принять решение. Катя вскочила со стула.

— Я знаю, что ты можешь узнать, к кому я ходила на свидание, — начала она, стараясь говорить как можно спокойнее. — Если я скажу тебе имя моего любовника, я буду очень рисковать, но мы с тобой не раз помогали друг другу избежать серьезных неприятностей… — ее голос задрожал, и Джоанна подумала, что сейчас она заплачет снова. — Я хочу спросить тебя, можешь ли ты мне помочь как подруга, а не как редактор.

Джоанна вздрогнула, зная что ни один редактор смутился бы от подобной просьбы. Она не удивилась, когда в голосе Лиз послышался оттенок враждебности.

— Слушай, Катя, я в самом деле хочу тебе помочь, но ты ставишь меня в затруднительное положение. — Лиз сделала паузу, стараясь привести свои мысли в порядок. — Что бы ты ни рассказала мне, я не могу — и не смогу — помешать расследовать это другим. Но давай поговорим начистоту, и я абсолютно гарантирую, что мы не будем пользоваться другими источниками. Тебе известно, как работает наш бизнес.

Катя кивнула.

— Да, я знаю, — ответила она. — Я приготовилась поставить на карту мою жизнь и мою работу, — Катя вздохнула, — потому что все намного серьезнее, чем ты думаешь.

Она хотела продолжать, но вмешалась Джоанна.

— Лиз, я знаю, что Катя хочет тебе сказать. Тебе пришло время решать, что для тебя более важно. — Зная, какую тайну Катя собирается открыть Лиз, Джоанна чувствовала все возрастающую тревогу. Она не могла отвлечься от этой мысли. — Неужели статья-однодневка, пусть даже сенсационная, стоит того, чтобы ради этого жертвовать дружбой? Дружбой не только с Катей, потому что все, что ты делаешь, отражается на нас на всех. Ты знаешь, что значит верность.

Лиз закрыла уши руками, чтобы не слышать.

— Катя, ради Бога, не говори мне ни слова, чтобы когда появится статья, я не оказалась виновата.

Несмотря на напряжение, Джоанна и Катя попытались улыбнуться. Это была дежурная фраза Лиз, которую она говорила, когда сталкивалась с проблемой выбора. Все трое знали, что это не изменит ее решения.

Катя решилась. Не потому, что настал нужный момент, а потому, что она поняла: признаться не так страшно, как она себе представляла. Она нуждалась сейчас в поддержке. Убедившись прошлой ночью, что Джоанна ей сочувствует, Катя надеялась, что Лиз ее также не станет осуждать.

— Причина, по которой я так долго держала все в секрете… — Катя еще колебалась, но Джоанна ей подбадривающе кивнула, давая понять, что она на ее стороне. — У меня был роман не с мужчиной, а с женщиной.

Эти слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Лиз не могла поверить.

— У тебя? С женщиной? Слушай, давай говорить серьезно.

Должно быть, сказалось нервное напряжение последних нескольких дней. Катя беспомощно засмеялась, и, заразившись ее смехом, Джоанна также истерически захохотала.

— Что смешного? — У Лиз, наблюдавшей за ними, появилась ужасное чувство, что они смеются над ней.

Жадно глотая воздух, Катя рассказала про свой роман в общих чертах, скрывая личность своей любовницы.

Лиз невольно почувствовала трепетное возбуждение. У нее пошли мурашки по коже. Та область мозга, которая отвечала за журналистскую работу, переваривала потрясающую сенсацию. Подумать только, какую статью можно было бы написать про телезвезду — любимицу британской публики, имевшую лесбийскую связь с другой женщиной.

Катя начала говорить про подробности своей любовной истории, и Лиз слушала не перебивая, пока ее подруга не запнулась, и тогда Лиз сказала всего одно слово.

— Кто?

— Дейвина Томас, — ответила Катя без всяких колебаний.

Лиз ничего не могла с собой поделать. У нее в буквальном смысле отвисла челюсть.

— Не могу поверить. Этого не может быть. — Она перевела взгляд с Кати на Джоанну, которая спокойно кивнула. Господи, статья становится все лучше и лучше. — Кэт, но я не понимаю, — вырвалось у Лиз. — У тебя же было столько мужчин.

— Но у меня были с ними проблемы, — Катя печально улыбнулась.

— Но мы подолгу жили вместе, ночевали в одной спальне, и даже спали в одной кровати, — Лиз все никак не могла поверить в то, что она услышала, — и ты никогда на такое даже не намекала.

— Лиз, ты не понимаешь, — теперь, открыв ей свой секрет, Катя успокоилась. — Я тоже вначале себя не понимала. Но все, я думаю, очень просто. Я влюбилась. Просто химическая реакция на определенного человека, и так случилось, что это оказалась женщина. — В голосе Кати звучали нежные ноты. — Она одна из самых возбуждающих, значительных и энергичных натур, которые я когда-либо встречала. Мне нравилось быть с ней, и мы серьезно относились друг к другу. Мы даже собирались жить вместе.

— Что? — Лиз не хотела кричать, но так получилось.

— Конечно, мы понимали, что это будет трудно, — продолжала Катя. — Но Дейвина и Хьюго уже несколько лет не живут вместе, хотя это известно немногим, для остальных это счастливый брак. Они живут на Лорднорт-стрит, но кроме того они также совладельцы этого домика на Роланд-Мьюс, который Дейвина использует, как свое убежище. Мы встречались там с весны.

— И ты столько времени держала все в тайне от нас? — Лиз не могла не возмутиться.

— А что еще мне оставалось делать? У Дейвины просто параноидальная мания преследования. Я бы вам обеим сказала, если бы все было определенно. — Катя помолчала, и на ее глаза навернулись слезы. — Как сейчас.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Лиз.

— Сразу после того, как только Дейвина услышала про фотографа, снявшего меня у дома на Роланд-Мьюс, она порвала все отношения. Все кончено. Точка. — По лицу Кати было видно, как ей больно. — И ни капли жалости. Ей наплевать, как я собираюсь выпутываться и что будет с моей карьерой. Боже! Она такая бездушная, такая жестокая. Прежде я ее такой никогда не видела. — Катя вздрогнула при этом воспоминании.

Лиз положила ей руку на плечо.

— Судя по даваемым интервью и ее славе, у нее жестокий характер.

— Но это ее профессиональная личина, — Катя с трудом сдерживала слезы. — Мы всегда над этим смеялись. Наедине со мной она никогда такой не была, до вчерашнего дня. Сначала я подумала, что так на нее подействовал несчастный случай с Хьюго. Но теперь я уверена, что это просто страх за карьеру. У нее огромные амбиции, вы знаете.

— Ну-ну, — Джоанна была настроена скептически. — Каждый политик считает, что он может стать премьер-министром. Добиться этого — уже другой вопрос.

— Но это были не просто голубые мечты, — возразила Катя. — Говорят, на следующей неделе будут кадровые перестановки, и она должна получить повышение. Дейвина полагает, что это только начало. — Катя отхлебнула глоток остывшего кофе. — Ей только сорок два года, и если ей повезет, то я не вижу причин, почему бы ей не стать второй женщиной-премьером.

Лиз встала. Она только сейчас вспомнила, взглянув на часы, висевшие на стене позади Джоанны, что ей пора быть в редакции.

— Нам еще многое нужно обсудить, и я не хочу вас покидать, но нужно ехать в редакцию и добиться от Тони прекращения работы над статьей о Хьюго.

— И что ты собираешься делать с этим материалом? — Джоанна с тревогой смотрела на Лиз.

Лиз обняла ее.

— Ничего, абсолютно ничего.

Катя почувствовала облегчение.

— Слушай, я должна предупредить тебя, — осторожно сказала Лиз, — мы можем отменить статью, но информация об этом просочится в редакции других газет. Кто-то видел тебя на Роланд-Мьюс, многие видели эту фотографию, возможны утечки информации, поэтому сплетки о твоей жизни не могут не появиться.

Катя уже обрела почву под ногами.

— Лиз, последнее, что мне сказала Дейвина, это то, что она надеется убедить Хьюго признаться в связи со мной.

— Так ему известно, что его жена лесбиянка? — спросила Лиз.

— Нет, но если эта история выплывет и ей придется ему признаться, она сделает ставку на то, что ему будет нужно защитить детей. И, конечно, его собственную репутацию.

— Я думаю, любой мужчина согласится, чтобы считали, будто он изменяет жене, чем то, что его жена изменяет ему с женщиной, — заметила Джоанна. — Если все станет известно, карьера Дейвины кончена, ведь так? — добавила она.

Катя размышляла.

— Она не боится, что Хьюго откроет правду. Он очень консервативен, и беспокоится за свою компанию и свой клуб. Но она просто цепенеет от ужаса, подозревая, что правда о ней станет известка какой-то женщине. Вот почему она всегда так нервничала и тщательно старалась обеспечить нам безопасность.

— Какой женщине? — Лиз интуитивно почувствовала всю важность этой подробности, но старалась говорить спокойно.

— Она никогда мне не говорила, но это связано с утечкой информации, послужившей причиной нескольких сексуальных скандалов, после чет некоторые члены правительства были вынуждены подать в отставку. Дейвина думает, что это дело рук одной и той же дамы, и ей кажется, она знает, кто это.

Лиз снова села.

— Знает? Ну и кто?

— Она мне не говорила. Мне известно только, что она работает в парламенте секретаршей своего мужа.

— Ты хочешь сказать, она жена члена парламента? — воскликнула Джоанна.

— Да, Дейвина намекнула, что они живут в соседнем округе в Уорикшире.

— В каком? — Лиз почувствовала охотничий азарт. — Если удастся напасть на след этой женщины…

— Я не знаю. Дейвина мне многое доверяла, но что касается этого дела, она сказала, чем меньше я буду знать, тем лучше.

Лиз лихорадочно думала.

— Теперь не слишком трудно будет начать поиски. Напряги свою память, — умоляла Лиз, — и вспомни каждую мелочь, которая тебе известна. — Лиз взглянула на часы. — Времени не остается, но я готова рискнуть. У нас есть шанс выкрутиться. Если мы раздобудем материал, то из-за причин, связанных с ВМП, это будет лучше, чем статья про тебя и твою подружку.

— ВМП?

— Высокие моральные принципы.

Но Катя как ни пыталась, больше ничем не могла помочь. Она знала только, что эта женщина раньше работала с одной из бывших любовниц Дейвины, и Дейвина опасалась, что та ей рассказала про их взаимоотношения.

— Единственное, в чем я уверена: Дейвина никого так не боится, как этой женщины. Она ее страшится как огня. Дейвина говорит, эта женщина не знает сострадания, и если только она что-либо про нас узнала, она без малейшего колебания использует эти сведения против Дейвины.

— Ты хочешь сказать, что эта дама, пользуясь известными ей сведениями, может испортить Дейвине карьеру? — Лиз была удивлена.

— Ну, Дейвина упоминает про нее каждый раз, когда в прессе появляется скандал. Только месяц назад она страшно нервничала, когда ты опубликовала статью про троих в постели.

Джоанна спросила:

— Лиз, если ты на этом материале сделаешь передовицу, тебе не кажется, что эта женщина расскажет про Дейвину, а потом это сможет вывести и на Катю?

Лиз покачала головой.

— Я в этом сомневаюсь. После того, как о ней будет заявлено в прессе, она вряд ли осмелится. К какой бы партии она ни принадлежала, их партийный аппарат будет иметь на нее зуб. Ни одной партии не нужно такое дерьмо. Многим из них есть что скрывать. В любом случае, чтобы написать об этом статью, понадобится не одна неделя. А сейчас мне надо, чтобы Тони перестал заниматься Катей, Хьюго и так называемым любовным гнездышком на Роланд-Мьюс.

Перед тем как уйти, Лиз дала им один важный совет.

— Катя, ты знаешь, какая заваруха теперь начнется, и ты, Джоанна, тоже не останешься в стороне, потому что ты наша подруга, а это всем известно. Будь осторожна и ни с кем не говори. Тебе будут звонить, говорить, что это срочно, что это твоя мама или твой отец. Они даже попробуют разыграть, что это я звоню. Говори только со мной. И тебе лучше предупредить Джорджа о том, что происходит. Катя, ты тоже предупреди своих родителей. Они — легкая мишень, кто-нибудь может ими заняться. Нам нужен пароль, чтобы никто не смог позвонить вместо меня, что-нибудь известное только нам.

— Констанция, — сказала Джоанна. — Вы так часто слышали о моем родном городе, давайте сделаем его название паролем.

Лиз кивнула.

— Если куда-то уйдешь, пожалуйста, дай мне знать, где ты находишься. Сейчас мне нужно ехать, но я постараюсь вернуться побыстрее.

По телефону в машине Лиз связалась с Эндрю Кэхиллом и со «Стейси», агентством новостей, которое занималось Уорикширом. Давайте начнем новую игру, подумала она.

После ухода Лиз Катя закрыла лицо руками.

— Я счастлива, что у меня есть такие подруги, — сказала она.

Джоанна положила руку Кате на плечо. Почему она до сих пор так волнуется?

В это время Фергус принимал двадцать тщательно отобранных гостей на своей розовой вилле, выстроенной в начале века. Она была расположена в самом престижном месте Лазурного берега, где даже небольшой домик с двумя спальнями стоил не менее двух миллионов фунтов.

Во время выходных Фергус любил сочетать полезное с приятным, то есть обычно он приглашал людей, с которыми заключил или готовился заключить сделки, отдохнуть на его вилле. После прилета в Ниццу на личном самолете Фергуса, они пересаживались на яхту, доставлявшую их к молу перед домом. Прибыв на виллу, приглашенным казалось, что они попали в рай.

Окна фасада выходили на море. Слева были видны небоскребы Монте-Карло, направо открывался вид на купола и терракотовые крыши Вильфранша.

Вода в бассейне, который размерами вполне подошел бы для серьезного пловца, тренирующегося на выносливость, была согрета знойным южным солнцем. Из трех бассейнов этот находился ближе всего к вилле. Здесь Фергус в одиночестве купался по утрам. Бассейн для детей, семейный бассейн рядом, спортивный зал, где Фергус иногда занимался на тренажерах и где ему регулярно делали массаж, были спроектированы в том же архитектурном стиле, что и вилла. Гости находились под впечатлением великолепия и изящества каждого предмета обстановки, начиная от деревянных шезлонгов на выложенной каменными плитами террасе перед домом и заканчивая тщательно постриженными лужайками с системой орошения, которая автоматически включалась в восемь вечера.

Раньше Фергус проводил здесь лишь один летний месяц вместе с женой и детьми. Когда они приобрели эту виллу, жена Фергуса привезла сюда пару павлинов. Пронзительные крики этих птиц будили гостей ни свет ни заря. Пенять на это хозяевам было бесполезно — павлины были любимцами хозяйки. Но когда через год вся семья вновь приехала на Лазурный берег, павлинов там уже не было, они почему-то сдохли, может, надоели обслуге. Жена Фергуса виду не показала, но вздохнула с облегчением, поскольку тоже устала от них.

Фергус закончил плавать в своем пятидесятиметровом бассейне, совершив двадцать пять заплывов туда и обратно. Он слышал смех и крики гостей, купавшихся в семейном бассейне, но прежде чем присоединиться к ним, он сначала зашел в свой, как он его называл, южно-французский офис. Здесь, на террасе, рядом с его личным бассейном, было все необходимое ему для работы: рабочий стол, компьютер, сотовый телефон и факс. Ко всему прочему у этого офиса было еще одно преимущество: здесь действовали налоговые скидки.

Он нажал на кнопку вызова на своем телефоне. В пасмурном Лондоне, в отделе новостей редакции «Кроникл», сразу же взяли трубку.

Секретарю Дейвины позвонил из Палаты общин дежурный офицер и поинтересовался, где министр. Он намеревался предупредить Дейвину о том, что в больнице ее могут поджидать журналисты. Офицер знал, что сегодня дети впервые должны были навестить своего отца. Министр будет благодарна ему за то, что он намекнул ей об интересе со стороны прессы.

— Сегодня утром три раза звонили из «Гэзетт», — позвонил он Дейвине уже на ее сотовый в машине. — Говорят, это по личному вопросу, и я подумал, мне следует вас предупредить, что они попытаются достать вас дома или в больнице. Я сказал им, что сегодня вы весь день заняты и у вас не будет возможности встретиться с журналистами.

Дейвина поблагодарила его.

— Спасибо за предупреждение. Пошлите, пожалуйста, в больницу еще одного полицейского.

Сначала «Кроникл», теперь «Гэзетт». Сколько у них этих проклятых снимков? Ее взяла оторопь при мысли, что журналистам известно об ее отношениях с Катей. Но она успокоила себя. Нет, конечно, нет. Речь идет о той глупой выдумке с Хьюго. Ей повезло, что она может все отрицать. А если еще немного повезет, то Дейвине даже не придется беспокоить Хьюго.

Страх того, что ее муж может поинтересоваться, как получилось, что Катя оказалась сфотографированной перед домом на Роланд-Мьюс, в месте, где сам он бывал редко, был слишком велик, поэтому Дейвина старалась об этом не думать. Если он узнает правду, вся ее карьера и личная жизнь может рассыпаться как карточный домик. И хотя она внушила Кате, что если статьи не удастся избежать, она сможет убедить Хьюго солгать, будто Катя ходила на свидание к нему, сама Дейвина знала, что не посмеет так поступить.

Дейвина поклялась себе, что если сможет на этот раз выпутаться, то больше у нее не будет никаких любовных авантюр. Она пересмотрит свою систему ценностей. Ее карьера, естественно, по-прежнему будет во главе угла, но она не будет ставить свои небольшие увлечения выше Хьюго и семьи. Это слишком рискованно.

Они с Хьюго по-прежнему будут терпеть друг друга, живя, как и раньше без любви, но и без чувства ненависти. Секс был неким ритуалом, вроде рождественского ужина, и занимались они им не чаще. Единственным исключением были ночи, когда Хьюго насмотревшись на девушек на вечерах, которые он посещал, возвращался домой подвыпивши и бормотал: «Быстрей, быстрей в кровать, я тебя хочу.»

Дейвина презирала его и себя за то, что уступает ему, но она шла на эту жертву ради сохранения своего имиджа. Для нее политический успех стоил того, чтобы унижаться.

Следующий звонок был из больницы. Взволнованная медсестра, дежурившая в отделении, гае лежал Хьюго, перехватила переодетого в белый халат и оснащенного стетоскопом репортера «Гэзетт», который пытался пробраться в палату. Второй полицейский прибыл слишком поздно.

— Это возмутительно, — отреагировала Дейвина. — Я обращусь в комиссию по рассмотрению жалоб на прессу. Репортер все еще там? Мне нужно сказать ему пару слов.

По правде говоря, она блефовала, и меньше всего ей хотелось разговаривать с журналистами. Она испытала огромное облегчение, узнав, что того репортера сразу же прогнали.

Дейвина посмотрела в зеркало заднего обзора на двух своих дочек, тихо сидевших на заднем сиденье. Они держали в руках картинки и подарки, которые приготовили для своего обожаемого папочки.

— Девочки, помните я вас всегда учила улыбаться фотографам? Так вот, сегодня, может быть, будут не очень хорошие фотографы, но вы все равно улыбайтесь. Все-таки папа почти поправился. А если кто-нибудь закричит на нас, не обращайте внимания. Хорошо?

Девочки не совсем поняли, чего хочет от них мать, но дружно кивнули, желая ей угодить. Иногда мама страшно сердится.

Когда Дейвина подъехала к больничной автостоянке, работник, узнавший ее, открыл ворота и помахал ей рукой. В эту самую минуту фоторепортер из «Гэзетт» выбежал из укрытия, где он прятался, и подскочил с камерой к стеклу машины. Дейвина резко нажала на педаль газа и буквально влетела на стоянку, слыша сзади недовольный крик, а затем с тревогой взглянула в зеркало на дочерей. С ними, похоже, все в порядке. Совершенно спокойны.

Жив ли еще ребенок Джоанны?

Этот вопрос Катя и Лиз не решались произносить вслух, но его и так можно было без труда прочитать на их лицах, когда в воскресенье после обеда они вошли в палату Джоанны.

По телефону сестра категорически отказалась говорить о состоянии здоровья Джоанны, и встревоженные подруги поспешили к ней в больницу. Торопливо проходя по зеленому коридору в палату Джоанны, они старались не обращать внимания на других пациентов, посетителей, медсестер и докторов, которые, узнав Катю, заметно оживились.

Лиз все еще никак не могла избавиться от чувства вины и постоянно спрашивала себя, не случился ли у Джоанны выкидыш из-за того, что она переживала за Катю по поводу этой злосчастной статьи? И кто знает, как отразится передовица, опубликованная в «Гэзетт», на карьере Кати? Увидев заголовок в «Гэзетт», Катя сразу же стала звонить своим родителям, чтобы предупредить их. Удар был смягчен опровержением, которое поместила на первой странице «Кроникл» и, кроме того, родителей Кати немного утешило то, что их дочь подала иск в суд.

Лиз и Катя, войдя в палату Джоанны, услышали чьи-то горькие рыдания. Они ошеломленно переглянулись, но тут же облегченно вздохнули, увидев, что плачет другая женщина, а Джоанна молча лежит на спине, устремив взгляд в потолок, несчастная и одинокая.

Взглянув на ее бледное лицо, подруги испугались, что произошло самое худшее.

— Джо, — произнесла Лиз, наклоняясь к Джоане и целуя ее. — Мне так жаль.

Катя, ничего не говоря, взяла Джоанну за руку.

Джоанна попыталась улыбнуться.

— Не волнуйтесь, девочки, думаю, все будет в порядке. Врачи говорят, что если я оставшиеся три месяца буду соблюдать постельный режим, то с ребенком все будет хорошо.

— Замечательно.

— Отлично. — Подруги были просто счастливы.

— Сегодня мне собираются наложить шов на шейку матки, — продолжала Джоанна. — Скоро меня придет осмотреть хирург.

— Ты боишься? — спросила Катя.

— Доктор Бишофф предупреждала меня, что такое может случиться.

— Тебя положили в хорошую больницу.

Джоанна тяжело вздохнула.

— Да в общем я сама виновата. Не надо было летать в Нью-Йорк, не надо было приезжать на церемонию вручения премии «БАФТА», а с работы надо было приходить пораньше. Я злюсь из-за того, что сама себя до вела до такого состояния.

— Ну, не надо так себя винить. Просто тебе не повезло. Тебе от природы досталась такая предрасположенность. Как ты себя чувствуешь? — спросила Катя.

— Кровотечение прекратилось этой ночью, и мне стало намного лучше, но меня волнует, что врачи категорически запретили мне двигаться. Мне даже нельзя вставать, чтобы сходить по маленькому. Я должна лежать, пока не родится ребенок. Как, интересно, я отсюда смогу редактировать журнал?

— Да, это практически невозможно, — медленно произнесла Лиз. — Но, может быть, ты попробуешь работать по другому методу — не станешь беспокоиться из-за каждого заголовка и из-за каждой статьи отдельно, а будешь осуществлять только общее руководство.

— А как быть с крупными статьями и обложкой? — возразила Джоанна. — Я ведь должна этим заниматься!

Некоторое время они сидели молча, напряженно думая над создавшейся проблемой. Наконец Катя, улыбнувшись, достала из своей сумки электронную записную книжку в кожаной обложке и помахала ею.

— Джо, но зато ты можешь, не вставая с больничной кровати, поговорить со всеми, кто тебе нужен. У тебя есть одни знакомые, у нас другие. Посмотри только на букву «Э», — продолжала Катя. — Эндрю, принц, домашний телефон и телефон на яхте; Энн, принцесса, лондонский телефон; …Эдвард…

Лиз тоже засунула руку в сумочку, ища свою электронную записную книжку.

— Берлускони, Сильвио, все номера; Бардо, Бриджит, оба ее телефона в Сент-Тропезе… Под буквой «К», так, Кейн, Майкл; Каролина, принцесса, ее телефонные номера в Монако и Сент-Реми-де-Прованс.

Они выжидающе посмотрели на свою неважно выглядевшую беременную подругу.

Джоанна признательно улыбнулась.

Они ей в ответ, конечно, тоже.

Лиз вдруг пришла в голову ужасная мысль: неужели же еще совсем недавно она была готова пожертвовать этой дружбой? Страх за Джоанну и ее будущего ребенка отодвинул всю журналистику с ее преходящими проблемами на второй план. Лиз дала себе торжественную клятву — она больше никогда и ничем не будет жертвовать ради своей карьеры.

Взволнованная медсестра, просунув голову в дверь, робко спросила:

— Мисс Крофт, вы не могли бы подписать эту открытку для детской палаты? Ее разыграют в лотерею.

— Конечно, — ответила Катя.

Три подруги еще улыбались, когда дверь открылась снова, и они не сразу поверили своим глазам. Высокий, худой, загорелый мужчина держал в руках громадный букет, для которого, наверное, был опустошен целый цветочный магазин.

— Джордж! — У Джоанны выступили слезы.

— Моя бедная дорогая Джо, — сказал он и, положив розы на кровать, дотронулся до ее плеча. — Боже мой, как я перепугался!

Затем Джордж, больше не говоря ни слова, наклонился к жене и прижался щекой к ее щеке — Джоанна даже зажмурилась от удовольствия. Катя и Лиз в это время уже выходили на цыпочках из палаты.

Джордж, нежно погладив Джоанну по щеке, принялся целовать ее глаза, нос, губы.

— Любимая моя, я тебе хочу сказать, — глядя в ее глаза, произнес он, — что больше никогда не оставлю тебя одну. Теперь я буду как следует заботиться о тебе.

Джоанна довольно кивнула.

Джордж присел.

— Я добирался всю ночь и готов, наверное, убить за чашку чая. Думаешь, мне придется это сделать?

Она засмеялась. Хорошо, что он вернулся домой.

Шесть месяцев спустя

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Elisabetha II Regina (лат.) — вензель Елизаветы II, королевы Англии.

«Бентли» — марка автомобиля компании «Роллс-Ройс».

Парк-лейн — улица в лондонском Уэст-Энде, известная своими фешенебельными гостиницами и особняками.

«Гросвенор хаус» — фешенебельная лондонская гостиница на Парк-лейн.

Эта премия, являющаяся аналогом американского «Оскара», называется БАФТА по первым буквам слов British Academy of Film and Television Awards.

«Таймс», «Санди телеграф» и «Дейли экспресс» — известные британские газеты консервативного направления, издающиеся в Лондоне.

Тауэр — крепость та берегу Темзы, в разное время была королевской резиденцией, тюрьмой, монетным двором и обсерваторией.

Авторы приводят названия газет, издающихся в Шотландии, Англии, США, Китае. Ямайке, Израиле и России.

«Селфридж» — крупнейший лондонский универсальный магазин на Оксфорд-стрит.

Garaje — гараж (исп.).

Manana — завтра (исп.).

Crescendo — нарастание, усиление (итал.).

Би-би-си-2 — второй канал Британской радиовещательной корпорации, отводит много времени учебным, культурным и политическим передачам.

Си-эн-эн — аналогичный канал американского кабельного телевидения.

Attend — подожди (фр.).

Национальная галерея — крупнейшее в Великобритании собрание картин, находится на Трафальгарской площади в Лондоне; галерея Тейт — богатое собрание картин английских мастеров, начиная с XVI в., и зарубежных художников XIX–XX вв., особенно импрессионистов и постимпрессионистов.

Красный кожаный чемоданчик используется в Англии для пересылки официальных бумаг монарху.

Найтсбридж — фешенебельный район лондонского Уэст-Энда, известный своими дорогими ювелирными и антикварными магазинами.

«Си энд Эй» и «Хартнелл» — известные лондонские магазины.

Daily — ежедневный. С этого слова начинаются названия большинства английских ежедневных газет (англ.).

Sunday — воскресный (англ.).

Белгравия — фешенебельный лондонский район, расположенный недалеко от Гайд-парка.

Лахор — город в Пакистане.

Средний уровень 120–130 баллов.

В буквальном значении sellotape — скотч, липкая лента; здесь — склеить отношения.

По-английски слово «sailor» (моряк) является также названием широкополой дамской шляпы.

Я могу вам помочь (исп.).

Дорогие магазины, откуда поставляются товары для королевской семьи.

Уайтхолл — резиденция английского правительства.