Петра Арканян наконец вернулась на родину, и оказалось, что это совсем не та Армения. Горы по-прежнему были величественны, но это не были горы ее детских воспоминаний. Ничто не вызывало отклика в душе, и только уже в Маралике забрезжило что-то узнаваемое. Отец встретил ее в Ереване, а мать осталась дома с одиннадцатилетним братом и новым младенцем – явно зачатым еще до того, как после войны смягчились законы об ограничении рождаемости. Конечно, все смотрели прибытие Петры по телевизору. Везя дочь по узким улицам на старой развалюхе, отец сказал извиняющимся тоном:

– Тебе все это уже не интересно, Петра, ты весь мир повидала.

– Мир нам особо не показывали, папа. В Боевой школе окон нет.

– Ну, я имел в виду космопорт, столицу, всех этих важных людей, огромные дома.

– Мне здесь нравится, папа.

Ей пришлось сделать вид, будто Маралик – это лучший подарок, который отец мог ей сделать, чтобы он был уверен, что ей понравилось. А она пока еще не знала, понравился ей Маралик или нет. Боевая школа ей не нравилась, но к ней Петра привыкла. К Эросу привыкнуть было невозможно, и она выдержала его. И как же может не понравиться место, где небо открыто и люди ходят где хотят?

И все-таки она была разочарована. Последний раз она видела Маралик пятилетней девочкой, глядящей на высокие дома снизу вверх, через широкие улицы, по которым проносятся громадные машины на бешеных скоростях. Теперь она стала намного старше, достигла почти полного своего роста, и машины стали меньше, улицы сузились, а новые дома – рассчитанные на землетрясение, которого не выдержали старые, – выглядели приземистыми. Не уродливыми, нет, – в них было свое очарование, эклектика, в которой сливались турецкий и русский стили, Испания и Ривьера, и, как это ни странно, Япония. Но странно было видеть, насколько же они единообразны из-за выбора цвета, близости к улице и почти одинаковой высоты, поскольку все стремились к разрешенному законом максимуму.

Все это Петра знала, потому что увидела и прочла еще на Эросе, куда ее с остальными детьми забросила война Лиги. Она рассматривала картинки в Сети. Но ничто не могло изменить того факта, что уехала она в пять лет, а возвращается в четырнадцать.

– Что? – переспросила она, потому что отец что-то сказал, а она не расслышала.

– Я спросил, не хочешь ли ты по дороге домой заехать в кондитерскую, как мы с тобой всегда заезжали.

Кондитерская. Как она могла забыть это слово?

Очень просто. Кроме Петры, в Боевой школе был только один мальчик из Армении, на три класса старше. Он ушел в Тактическую школу через несколько месяцев после прихода Петры, так что они почти не встречались. Из подготовительной земной школы в Боевую космическую она пришла в семь лет, а ему было десять, и он ушел, даже не покомандовав армией. Удивительно ли, что у него не было охоты болтать по-армянски с какой-то пигалицей, только что вылетевшей из родного дома? Так что Петра не говорила по-армянски практически все девять лет. Ее армянский язык был языком пятилетнего ребенка. Очень трудно было сейчас говорить на нем и еще труднее – понимать.

Как сказать отцу, что он очень облегчил бы ей жизнь, если бы говорил на общем, языке Флота, фактически на английском? Естественно, отец его знал – они с матерью специально говорили дома по-английски, когда Петра была маленькой, и у нее не возникло языковых трудностей в Боевой школе. И этим, как теперь сообразила Петра, объясняются ее теперешние трудности. Как часто отец произносил армянское слово «кондитерская»? Когда они бывали в городе, заехать в кондитерскую он предлагал по-английски и все сласти тоже называл по-английски. Смешно – зачем ей в Боевой школе могли понадобиться английские названия армянских сластей?

– Что ты смеешься?

– Кажется, папа, я за годы в космосе утратила интерес к сластям. Хотя, ради старых добрых времен, я надеюсь, что ты будешь опять брать меня с собой в город. Только ты не будешь уже такой высокий, как тогда.

– И твоя ручка тоже не будет такой маленькой в моей руке. – Он тоже засмеялся. – Нас лишили тех лет, что могли бы оставить бесценные воспоминания.

– Да, – согласилась Петра. – Но я была там, где должна была быть.

«Так ли это? Это ведь я сорвалась первой. Я прошла все тесты, кроме тех, которые были по-настоящему важны, и на них я сорвалась первой. Эндер меня утешал, говорил, что полагался на меня больше всех и потому нагружал больше всех, но ведь он нагружал нас всех и полагался на нас всех, а сорвалась именно я». Никто никогда об этом не говорил, а на Земле, наверное, вообще ни одна живая душа об этом не знает. До той самой минуты, когда Петра заснула посреди боя, она была одной из лучших. А после этого, хотя Петра больше не срывалась, Эндер уже никогда не доверял ей. Ее всегда кто-нибудь подстраховывал, чтобы, если она вдруг перестанет командовать своими кораблями, ее тут же подменили. Она была уверена, что кто-то назначен на подмену, но не спрашивала кто. Динк? Боб? Боб, да. Поручил ему это Эндер или нет, но Петра знала, что Боб всегда за ней следит, готовый взять на себя управление. Она перестала быть надежной. Они больше ей не доверяли. Она сама себе не доверяла.

Но она не расскажет своим родным об этом, как не рассказала премьер-министру и журналистам, армянским военным и школьникам, которые собрались встречать Великую Армянскую Героиню войны с жукерами. Армении нужен был герой, а Петра была единственным кандидатом. Ей показали сетевые учебники, где ее имя стояло в одном ряду с величайшими героями Армении всех времен. С портретом, биографией и цитатами из полковника Граффа, майора Андерсона и Мейзера Рэкхема.

И Эндера Виггина. «Это Петра первой встала за меня, рискуя собой. Это Петра обучила меня тому, чему никто другой не смог бы. Всем, чего я достиг, я обязан ей. А в последней кампании, когда бой шел за боем, на нее я полагался как на командира».

Эндер понятия не имел, как больно ей от этих слов. Конечно, он хотел ее убедить, что по-прежнему на нее полагается. Но она знала правду и эти слова воспринимала как жалость. Как ложь из доброты.

И вот она дома. Нигде на Земле она не была такой чужой, потому что здесь ей полагалось чувствовать себя дома, а у нее не получалось. Здесь ее никто не знал. Здесь помнили талантливую девочку, которую увезли прочь от прощальных слез и ободряющих слов любви. Знали героиню, вернувшуюся в ореоле славы, освещающем каждое ее слово и каждый жест. Но здесь не знали и никогда не узнают девочку, которая сломалась под неимоверным напряжением и посреди боя… просто заснула. Гибли корабли, гибли люди – настоящие люди, не компьютерные персонажи, а она спала, просто спала, потому что ее тело больше не могло бодрствовать. Эта девочка будет навсегда скрыта от всех глаз.

И от всех глаз будет скрыта и та девочка, что следила за каждым шагом окружающих ее мальчишек, оценивая их способности, просчитывая их намерения, решительно настроенная использовать любое преимущество, отказываясь склониться перед кем-либо из них. Здесь же ей полагалось снова стать ребенком. Ребенком постарше, конечно, но все равно ребенком. Зависимым от своих родных.

Но ведь после девяти лет настороженности разве не отдохновением будет отдать свою жизнь в руки других? Разве нет?

– Мама хотела приехать, но боялась. – Отец чуть засмеялся, будто это было забавно. – Ты понимаешь?

– Нет, – ответила Петра.

– Не тебя боялась, – сказал отец. – Своей перворожденной дочери она никогда бояться не будет. Но камеры, политики, толпы… Мама – женщина кухни, а не базара. Ты понимаешь?

Петра вполне понимала его армянскую речь, если это отец имел в виду, потому что он сообразил и стал говорить простым языком, делая едва заметные паузы между словами, чтобы ее не захлестнул речевой поток. За это она была ему благодарна, но и смущалась, что ей нужна такая помощь и что это так заметно.

А чего она не понимала – это страха перед толпой, который может помешать матери встретить дочь после девяти лет разлуки.

Петра знала, что мать боялась не толпы и не камер – ее пугала сама Петра. Утраченная пятилетняя дочка, которой никогда уже не будет пять лет, которой с первыми месячными помогла справиться флотская медсестра, которой мама никогда не помогала делать уроки, которую не учила готовить. Нет… Она же когда-то пекла пирожки с мамой. Вспоминая, Петра понимала, что ничего важного мама делать ей не позволяла, но тогда ей казалось, что это она печет пирожки. Что мама ей доверяет.

Это вернуло ее мысли к тому, как Эндер в конце кампании берег ее, притворяясь, что доверяет, как раньше, но на самом деле вынужденный все контролировать сам.

Поскольку эта мысль была невыносима, Петра выглянула в окно.

– Мы уже подъезжаем к дому? Мне кажется, я здесь играла когда-то.

– Еще нет, – ответил отец, – но скоро. Маралик – город не такой уж и большой.

– Мне все тут кажется новым.

– Ничего нового тут нет. Здесь никогда ничего не меняется – только архитектура. Армяне живут по всему миру, но лишь потому, что когда-то бежали, спасаясь от смерти. А по натуре мы домоседы. Горы – это утроба матери, из которой нам неохота вылезать. – Отец засмеялся собственной шутке.

Он всегда так смеялся? Петре слышалось в этом смехе не веселье, а неуверенность. Не только мать слегка боялась дочери.

Наконец машина подъехала к дому, и Петра узнала его. Дом был маленький и обшарпанный по сравнению с тем, что ей запомнился, но она, по правде говоря, не часто его вспоминала все эти годы. Он перестал сниться, когда ей исполнилось десять. Но теперь, когда она увидела его наяву, вернулась и память обо всем, что с ним связано, – слезы, которые она проливала в первые недели и месяцы в подготовительной школе, а потом новые слезы, когда ее отвезли с Земли в Боевую школу. Именно сюда она рвалась тогда всем сердцем, и вот она здесь… и ей это больше не нужно. Суетливый человек в автомобиле не был тем высоким богом, который так гордо вел ее за руку по улицам Маралика. А женщина, ждущая в доме, – совсем не та богиня, чье волшебство творило вкусную еду и чья прохладная рука лежала у Петры на лбу во время болезни.

Но больше ей некуда податься.

Мать стояла у окна, когда Петра вышла из машины. Отец приложил ладонь к сканеру. Петра подняла руку и чуть помахала матери, улыбнувшись сначала застенчиво, потом во весь рот. Мать улыбнулась в ответ и тоже помахала рукой. Петра взяла отца за руку и пошла с ним к дому.

Дверь распахнулась им навстречу. Открыл Стефан, брат Петры. Она бы не узнала его – он запомнился ей двухлетним пухлым малышом. А он, конечно, вообще ее не знал. Он сиял, как сияли школьники, восхищенные встречей со знаменитостью. Но это был ее брат, и Петра обняла его, а он ее.

– Ты и в самом деле Петра! – сказал он.

– А ты и в самом деле Стефан! – ответила она. Потом повернулась к матери. Та все еще стояла у окна, глядя на улицу. – Мама?

Женщина обернулась. По щекам ее текли слезы.

– Я так рада тебя видеть, Петра.

Но она не двинулась навстречу, даже руки не протянула.

– Похоже, ты ждала увидеть ту девочку, что уехала девять лет назад.

Мать разразилась слезами и теперь уже протянула руки, и Петра быстро шагнула в ее объятия.

– Ты совсем большая, – сказала мама. – Я тебя не знаю, но я тебя люблю.

– И я люблю тебя, мама, – сказала Петра и была рада осознать, что говорит правду.

Они провели вчетвером час – впятером, когда младенец проснулся. Петра отмахнулась от их расспросов. «Обо мне все уже сказано и по телевизору показано. Я про вас хочу услышать», – и узнала, что отец все еще занимается редактированием учебников и переводов, а мать все так же заботится о семье и соседях. Она знала всех в округе, носила еду больным, сидела с детьми, чьи родители на работе, и кормила любого ребенка, которому случалось оказаться поблизости.

– Я помню, однажды мы с мамой завтракали вдвоем – она и я, – усмехнулся Стефан. – Почему-то никого больше не оказалось, и столько еды осталось!

– Я помню, – сказала Петра. – Помню, как гордилась, что мою маму так любят все дети. И ревновала, потому что она тоже их любила!

– Совсем не так, как вас, родные мои, – возразила мама. – Но я люблю детей и не стыжусь этого. Каждый из них бесценен в глазах Господа, и всем им открыты двери моего дома.

– Ну, я знала многих, кого бы ты не стала любить, – сказала Петра.

– Может быть, – ответила мать, не желая спорить, но явно не веря, что такой ребенок вообще может быть.

Младенец загукал, и мама подняла рубашку дать ребенку грудь.

– Я тоже так громко хлюпала? – спросила Петра.

– Да нет, – ответила мать.

– Ты правду говори! – потребовал отец. – Она соседям спать не давала.

– Такая я была обжора?

– Да нет, просто невоспитанная девочка, – утешил ее отец. – Совершенно не умела вести себя за столом.

Петра решила задать щекотливый вопрос прямо – и сделала это:

– Ребенок родился всего через месяц после снятия ограничений рождаемости?

Мать с отцом переглянулись – мать с блаженной улыбкой, отец слегка вздрогнул.

– Понимаешь, нам тебя не хватало. Мы хотели, чтобы в доме была девочка.

– Ты мог потерять работу, – сказала Петра.

– Не так сразу, – отмахнулся отец.

– Наши армянские чиновники не слишком торопятся исполнять законы, – объяснила мать.

– Но вы могли потерять все.

– Нет, – твердо ответила мать. – Половину всего мы потеряли, когда ты уехала. Все – это дети. А остальное – это ничто.

Стефан рассмеялся:

– А если я есть хочу? Еда – это что-то!

– Ты всегда хочешь есть, – сказал отец.

– А еда – всегда что-то.

Они рассмеялись, но Петра отметила, что у Стефана нет иллюзий насчет того, к чему могло привести рождение ребенка.

– Очень здорово, что мы выиграли войну.

– Всяко лучше, чем проиграть, – сказал Стефан.

– И так хорошо иметь ребенка, не нарушая при этом закон, – добавила мать.

– Но девочки у вас все равно нет.

– Нет, – согласился отец. – Зато есть наш Давидик.

– А девочка у нас опять есть, – сказала мать. – Ведь ты вернулась.

«Не совсем, – подумала Петра. – И ненадолго. Четыре года или даже меньше – и я уеду в университет, и тогда вы по мне скучать уже не будете, потому что поймете, что я не та девочка, которую вы любили, а пропахший порохом и кровью ветеран войны, выпускник военной школы, обученный отвратительному ремеслу».

Семья провела вместе час, а потом стали подтягиваться соседи, дальние родственники, друзья с работы отца, и только за полночь отец наконец объявил, что завтра не выходной, а перед работой надо хоть сколько-нибудь поспать. Еще час ушел на то, чтобы выпроводить всех гостей, а Петра к этому времени хотела лишь свернуться под одеялом и спрятаться от мира по меньшей мере на неделю.

К концу второго дня Петра поняла, что в доме ей делать нечего. Она не вписывалась в быт. Мать ее любила, но жизнь ее вертелась вокруг младенца и соседей, и, когда она пыталась занять Петру разговором, видно было, что дочь ее отвлекает и что для матери было бы облегчением, если бы Петра днем ходила в школу со Стефаном и возвращалась по расписанию. Петра это поняла и вечером объявила, что хочет записаться в школу и со следующего дня начать ходить.

– Вообще-то, – сказал отец, – люди из МЗФ говорили, что ты могла бы поступать прямо в университет.

– Мне всего четырнадцать, – возразила Петра. – И у меня серьезные пробелы в образовании.

– Она даже про «Дога» никогда не слышала, – сказал Стефан.

– Про кого? – спросил отец. – Какого дога?

– «Дог»! – нетерпеливо объяснил Стефан. – Шумовой оркестр. Ну ты же знаешь!

– Очень известная группа. Послушаешь их – будто в автомастерской побывал, – сказала мать.

– Ах, про этого «Дога», – протянул отец. – Вряд ли Петра имела в виду образование такого рода.

– На самом деле именно такого, – сказала Петра.

– Она как с другой планеты, – продолжал Стефан. – Я вчера сообразил, что она вообще ни про кого не слыхала.

– А я и есть с другой планеты. С астероида, если быть точной.

– Да, конечно, – сказала мать. – Ты должна быть со своим поколением.

Петра улыбнулась, но внутренне вздрогнула. Поколением? У нее нет поколения, только несколько тысяч детей, однокашников по Боевой школе, ныне рассеянных по всей Земле и ищущих свое место в мирной жизни.

Со школой, как вскоре выяснилось, все оказалось не так просто. Курсов военной истории и стратегии не было. Уровень преподавания математики – детсадовский по сравнению с тем, что узнала Петра в Боевой школе, но по литературе и языкам она очень отстала. Армянский она знала на уровне детского сада. Она бегло говорила на том варианте английского, что был в ходу в Боевой школе, а он был насыщен жаргонными словами, которые использовали тамошние ребята, и правил грамматики она почти не знала и совсем не понимала смешанный армяно-английский сленг, на котором общались школьники Армении.

Конечно, все были с ней более чем милы – самые популярные девушки немедленно завязали с ней дружбу, учителя обращались с ней как со знаменитостью. Ее всюду водили, все ей показывали, а Петра очень внимательно вслушивалась в болтовню новых друзей, чтобы выучить школьный сленг и почувствовать нюансы школьного английского и армянского языков. Она знала, что очень скоро пользующиеся успехом девушки от нее устанут, особенно когда узнают, насколько Петра безжалостна в искренности, а от этой черты она не собиралась избавляться. Петра вполне привыкла к тому, что люди, стремящиеся блистать в обществе, в конце концов начинают ее ненавидеть, а если у них при этом еще и мозги имеются, то ее начинают бояться, поскольку в присутствии Петры притворство долго не живет. Настоящих друзей она найдет позже – если, конечно, найдутся люди, готовые воспринимать ее такой, какая она есть. Но это не важно. Здесь любая дружба, любые взаимоотношения казались ей не заслуживающей внимания мелочью. Здесь ничего не ставится на карту, только положение ученика в коллективе и его будущее в школе или в университете, а много ли это стоит? Все предыдущее обучение Петры проходило в нависшей тени войны, судьба человечества зависела от ее знаний и умений. И чего все это стоит теперь? Читать армянскую литературу она будет потому, что хочет выучить армянский, а не потому, что считает важным, что там Сароян или какой-нибудь другой экспатриант думал о жизни детей в давно забытую эпоху в далекой стране за тридевять земель.

Единственное, что ей по-настоящему нравилось в школе, – физкультура. Бежать, когда у тебя над головой высокое небо, под ногами ровная дорожка, бежать и бежать ради чистой радости, когда не тикают часы, отмеривая отведенное на аэробику время, – это была действительно роскошь. Физически она не могла соревноваться с другими девочками. Должно пройти время, пока ее организм полностью адаптируется к земной гравитации, потому что, как ни старался МЗФ уберечь солдат от проблем, связанных с длительным пребыванием в космосе, ничто не может подготовить организм к жизни на планете так, как сама жизнь на планете. Но Петру не огорчало, что она остается последней в любых забегах и не может перепрыгнуть даже самое невысокое препятствие. Было приятно просто бегать свободно, а сама слабость ставила перед Петрой цели, которые надо было достичь. Очень скоро она сможет соревноваться со сверстницами на равных. Одной из тех сторон ее природной личности, из-за которых ее в первую очередь и взяли в Боевую школу, было отсутствие особого интереса к соревнованию, потому что Петра всегда исходила из такого предположения: если это будет важно, она найдет способ победить.

И так она встроилась в эту новую жизнь. За пару месяцев она бегло заговорила по-армянски и овладела школьным сленгом. Как она и ожидала, первые красавицы примерно за это же время от нее отстали, а еще через какое-то время к ней охладели и умницы. Среди бунтовщиц и неудачниц – вот где она нашла настоящих друзей, и вскоре вокруг нее собрался кружок конфиденток и единомышленниц, который она называла своим «джишем» – жаргонное выражение Боевой школы, означавшее близких друзей, частную армию. Не то чтобы она там была командиром или кем-то вроде, но все они были верны друг другу, все дружно посмеивались про себя над ужимками учителей и других учеников, и, когда воспитательница ее вызвала и сообщила, что администрация школы обеспокоена ее выбором друзей, Петра поняла, что она теперь в Маралике по-настоящему дома.

А потом настал день, когда Петра, придя из школы домой, нашла входную дверь запертой. Ключа у нее не было, потому что никто в округе не имел привычки запирать двери – в хорошую погоду их даже не закрывали. В доме плакал младенец, и Петра, чтобы не заставлять мать идти отпирать дверь, обошла дом сзади, вошла через кухню, где и увидела мать, привязанную к стулу, с заткнутым кляпом ртом и вытаращенными от страха глазами.

Петра не успела среагировать, как шоковая дубинка ударила ее сзади по руке, и она, даже не увидев нападавшего, провалилась в темноту.

Об исчезновении Петры Арканян кричали новостные каналы по всему миру. В заголовках мелькали обвинения, выдвигаемые Арменией против Турции, Азербайджана и вообще любой тюркоязычной страны, и яростные опровержения и контробвинения этих стран. По всем каналам показывали душераздирающие интервью с матерью Петры – единственной свидетельницей, и мать была уверена, что похитители – азербайджанцы. «Я знаю их язык, знаю их акцент, и это они похитили мою доченьку!»

У Боба только что начались каникулы, и он со своей семьей проводил время на пляже на Итаке, но речь шла о Петре, и он вместе с братом Николаем следил не отрываясь за новостями в Сети. Они пришли к одному и тому же выводу.

– Это не тюркское государство, – объявил Николай родителям. – Ни одно из них.

Отец, много лет проработавший в правительстве, согласился:

– Настоящие турки говорили бы только по-русски.

– Или по-армянски, – сказал Николай.

– Турки по-армянски не говорят, – возразила мать и была права, поскольку настоящие турки не удостаивали этот язык изучения, а жители тюркских стран, говорящие по-армянски, настоящими турками не являлись по определению, и им бы ни за что не доверили такое ответственное задание, как похищение гениального стратега.

– Так кто же это сделал? – спросил отец. – Провокаторы, желающие вызвать войну?

– Я думаю, армянское правительство, – сказал Николай, – чтобы поставить ее во главе своего военного ведомства.

– Зачем, если они могли назначить ее открыто?

– Взять ее из школы открыто, – объяснил Николай, – значило бы объявить о военных намерениях Армении. Это могло бы спровоцировать превентивные действия Турции или Азербайджана.

В словах Николая был свой резон, но Боб смотрел глубже. Такую вероятность он предвидел уже тогда, когда одаренные дети еще не вернулись на Землю из космоса. В то время главная опасность исходила от Полемарха, и Боб написал анонимное письмо двум лидерам общественного мнения, Локку и Демосфену, убеждая их использовать свое влияние для возвращения детей Боевой школы обратно на Землю, чтобы их не могли убить или захватить силы Полемарха в войне Лиги. Предупреждение помогло, но война Лиги закончилась, и почти все правительства повели себя так, будто действительно наступил мир, а не временное прекращение огня. Однако первоначальный анализ Боба сохранял силу. За попыткой переворота Полемарха в войне Лиги стояла Россия, и вполне в духе России было бы похитить Петру Арканян.

Но у него не было твердых доказательств, и он знал, что получить их можно только в учреждениях самого Флота – имея доступ к военным компьютерным системам. Поэтому Боб оставил свои сомнения при себе, а отделался шуткой.

– Не знаю, Николай, – сказал он. – Поскольку инсценировка похищения вносит куда больший хаос, чем открытое назначение, то получается, что армянское правительство действительно настолько тупое и ему без Петры не обойтись.

– Пусть оно не тупое, – сказал отец. – Тогда кто это сделал?

– Люди, настроенные воевать и побеждать и достаточно сообразительные, чтобы понять: для этого нужен талантливый стратег. И еще: страна достаточно большая, или достаточно незаметная, или достаточно далекая от Армении, чтобы ее не волновали последствия похищения. А вообще-то, я бы предположил, что тому, кто это сделал, будет весьма на руку заварушка на Кавказе.

– Тогда получается, что это какое-то большое и сильное государство недалеко от Армении? – спросил отец прямо. Потому что вблизи Армении есть только одно большое и сильное государство.

– Возможно, но точно сказать нельзя, – ответил Боб. – Те, кому нужен полководец, равный Петре, явно хотят устроить в мире бучу. Такую бучу, в которой легко выплыть наверх. Чтобы было много игроков, играющих друг против друга.

Говоря это, Боб сам поверил своим словам. Пусть Россия и была самой агрессивной страной мира до войны Лиги, но это не значит, что другие государства не захотят сыграть в ту же игру.

– Если мир будет ввергнут в хаос, – сказал Николай, – победит армия, у которой лучший полководец.

– Если хотите найти похитителя, ищите страну, которая больше всех говорит о мире и согласии. – Боб размышлял вслух.

– Слишком уж ты циничен, – недовольно возразил Николай. – Многие из тех, кто говорит о мире и согласии, хотят именно мира и согласия.

– Но ты сам подумай. Страны, предлагающие себя в арбитры, – это те, которые считают, что должны править миром, и такое предложение всего лишь ход в игре.

– Не перегибай, – засмеялся отец. – В основном те страны, что предлагают себя в арбитры, хотят вернуть утраченный статус, а не обрести новый. Франция, Америка, Япония – они всегда вмешиваются, поскольку привыкли иметь за спиной силу, подкрепляющую такое вмешательство, и никак не могут привыкнуть, что этой силы уже нет.

– Да, папа, тут не угадаешь, – улыбнулся Боб. – Но сам факт, что ты отвергаешь возможность, будто за похищением стоят они, заставляет меня считать их более вероятными кандидатами.

Николай согласился с ним, смеясь.

– Вот что бывает, когда в доме заведется пара выпускников Боевой школы, – вздохнул отец. – Вы думаете, что раз вы владеете военным мышлением, то политическое тоже вам доступно.

– А это одно и то же. Надо маневрировать и уклоняться от боя, пока не получишь подавляющее преимущество, – ответил Боб.

– Есть еще вопрос воли к власти, – возразил отец. – И даже если у отдельных людей в Америке, Франции и Японии такая воля есть, у народа в целом ее нет. Лидерам никогда не поднять эти нации на войну. Смотреть надо на страны зарождающиеся. На агрессивные народы, считающие себя обиженными, недооцененными. Воинственные и злобные.

– Целый народ людей воинственных и злобных? – спросил Николай.

– Что-то вроде Афин, – заметил Боб.

– Государство, относящееся к другим государствам именно так, – сказал отец. – Несколько самонадеянных исламских стран вполне могли бы поставить такую пьесу, но они никогда бы не похитили христианскую девушку, чтобы она возглавила их армию.

– Могли похитить, чтобы ею не воспользовалась другая страна, – сказал Николай. – Что опять-таки возвращает нас к Армении и ее соседям.

– Интересная загадка, – произнес Боб, – которую мы будем разгадывать там, куда смоемся отсюда.

Отец и Николай посмотрели на него как на чокнутого.

– Смоемся? – спросил отец.

Первой все поняла мать.

– Похищают выпускников Боевой школы. И начали не просто с выпускников – похитили члена группы Эндера, участницу настоящих боев.

– И одну из лучших, – уточнил Боб.

Отец скептически поморщился:

– Один случай – еще не система.

– Не стоит ждать, чтобы посмотреть, кто будет следующим, – сказала мать. – Предпочитаю потом посмеяться над своей паранойей, чем горевать, если что-то вдруг случится.

– Подождем пару дней, – предложил отец. – И вы увидите, что ничего не случится.

– Первый раз мы ждали шесть месяцев, – возразил Боб. – Если похитители терпеливы, они еще полгода не будут действовать. Но если нет, то они уже действуют. И тогда мы с Николаем еще не в мешке только потому, что сорвали им планы, уехав на каникулы.

– Или же, – сказал Николай, – находясь на этом острове, мы им предоставляем идеальную возможность.

– Отец, – сказала мать, – ты бы позвонил да попросил защиту?

Отец заколебался, и Боб понимал почему. Политические игры – дело тонкое, и все, что отец сделает, обязательно отразится на его карьере.

– Ты же не просишь для себя привилегий, – сказал Боб. – Мы с Николаем – национальное достояние, как неоднократно и публично заявлял премьер. Сообщить в Афины, где мы, и попросить защитить нас и вывезти – я думаю, это хорошая мысль.

Отец достал мобильный телефон.

И получил только сигнал «система недоступна».

– Вот и оно, – сказал Боб. – Чтобы здесь, на Итаке, телефон был перегружен? Нам нужна лодка.

– Самолет, – предложила мать.

– Лодка, – сказал Николай. – И не из прокатных. Они наверняка ждут, что мы придем на пристань прямо к ним в руки и даже борьбы не будет.

– В соседних домах есть лодки, – сказал отец, – но мы этих людей не знаем.

– Они знают нас, – ответил Николай. – Боба в особенности. Мы же герои войны.

– Но в любом из этих домов могут быть как раз те, кто за нами наблюдает, – сказал отец. – Если за нами наблюдают. Мы никому доверять не можем.

– Давайте переоденемся для купания, – предложил Боб, – и пойдем на берег. Уйдем подальше, а там свернем к домам и найдем кого-нибудь, у кого лодка есть.

План был претворен в жизнь немедленно, поскольку лучшего никто не предложил. Через две минуты семья вышла из дому, без сумок и бумажников, хотя отец и мать сунули под одежду несколько удостоверений и кредитных карт. Боб и Николай резвились и смеялись, как обычно, а мать с отцом держались за руки и улыбались сыновьям – как обычно. Никаких признаков тревоги. Ничего, что заставило бы наблюдателей действовать немедленно.

Они успели отойти всего на четверть мили, как раздался взрыв – громкий, поблизости, и ударная волна качнула землю. Мать упала. Отец помог ей подняться, а Боб с Николаем оглянулись.

– Может, это и не наш дом, – сказал Николай.

– Возвращаться и проверять не будем, – отозвался Боб.

Семья побежала, приноравливаясь к скорости матери, которая чуть прихрамывала из-за ободранного колена.

– Бегите вперед! – потребовала она.

– Мам, – ответил Николай. – Если тебя схватят – это то же самое, как схватить нас, потому что мы согласимся на все, чтобы тебя спасти.

– Они не будут нас захватывать, – сказал Боб. – Петру они хотели использовать. Меня они хотят убить.

– Нет! – ахнула мать.

– Он прав, – сказал отец. – Никто не взрывает дом, чтобы похитить его обитателей.

– Но мы не знаем, наш ли это был дом! – настаивала мать.

– Мама, – объяснил ей Боб, – это же основы стратегии. Любой ресурс, которым ты не можешь воспользоваться, следует уничтожить, чтобы им не воспользовался противник.

– Какой еще противник? – спросила мать. – У Греции нет врагов!

– Когда кто-то стремится к мировому господству, – сказал Николай, – для него все противники.

– Побежали быстрее, – велела мать.

Они побежали.

На бегу Боб думал о том, что сказала мать. Конечно, Николай был прав, но Боб не мог избавиться от мысли: «Может, у Греции врагов и нет, но у меня есть. Где-то в этом мире живет Ахилл. Допустим, он в тюрьме или под стражей, потому что он душевнобольной, потому что он убивал и убивал. Графф пообещал мне, что он не выйдет на свободу. Но Графф был судим военным трибуналом. Его оправдали, но уволили из армии. Он теперь министр колонизации – это не тот пост, на котором он может сдержать свое обещание насчет Ахилла. А если Ахилл чего-то в этом мире хочет, так это моей смерти».

Похитить Петру – это было бы вполне в духе Ахилла. И если у него есть возможность сделать такое – если к нему прислушивается какое-то правительство или влиятельная группа, – то ему очень просто подослать к Бобу убийц.

А не должен был Ахилл захотеть лично присутствовать?

Вряд ли. Он не садист. Он убивал собственными руками, когда был вынужден, но никогда не стал бы рисковать. Скорее всего, он предпочтет убивать на расстоянии. Чужими руками.

Кто еще хочет смерти Боба? Любой другой противник попытался бы захватить его живым. После суда над Граффом отметки Боба по тестам Боевой школы стали достоянием гласности. Военные ведомства всех стран знали, что этот мальчишка по некоторым параметрам превосходит самого Эндера. За ним бы гонялись как за призом. За него и боялись бы больше других, чтобы он не оказался на противной стороне. Его могли бы убить, но сначала обязательно попытались бы захватить. Только Ахилл в любом случае предпочел бы видеть его мертвым.

Ничего этого Боб своей семье не сказал. Озвученные страхи по поводу Ахилла выглядели бы как мания преследования. Он сам не был уверен, что это не так. И все же, спеша по берегу вместе с семьей, Боб все более и более убеждался, что похитители Петры действовали под каким-то влиянием Ахилла.

Послышался звук вертолетных винтов, хотя самих машин еще не было видно, и Николай среагировал мгновенно.

– Уходим с пляжа! – крикнул он, и все бросились к ближайшей деревянной лестнице, ведущей вверх по обрыву.

Они поднялись только до половины, когда показались вертолеты. Пытаться скрыться не имело смысла. Один вертолет сел внизу на пляже, другой – наверху обрыва.

– Вниз легче, чем вверх, – сказал отец. – А на вертолетах эмблема греческой армии.

Боб не стал говорить – все и так знали, что Греция – член Нового Варшавского пакта и вполне возможно, что ее военные вертолеты действуют по приказу России.

Семья молча спустилась вниз, колеблясь между надеждой, отчаянием и страхом.

Выскочившие из вертолета солдаты были одеты в греческие мундиры.

– По крайней мере, они не притворяются турками, – заметил Николай.

– Но откуда греческая армия узнала, что нас надо спасать? – спросила мать. – Взрыв был только несколько минут назад.

Ответ пришел быстро, едва семья спустилась на пляж. Подошел полковник, которого отец немного знал, и отдал им честь. Нет, честь он отдал Бобу, со всем уважением, подобающим ветерану войны.

– Вам привет от генерала Таркоса, – доложил полковник. – Он не прилетел лично, потому что нельзя было терять время, как только мы получили предупреждение.

– Полковник Деканос, мы думаем, что нашим сыновьям грозит опасность, – сказал отец.

– Мы это поняли в тот самый момент, как пришла весть о похищении Петры Арканян. Но вас не было дома, и мы смогли вас найти только через несколько часов.

– Мы слышали взрыв, – сказала мать.

– Если бы вы были дома, – ответил ей полковник, – то погибли бы вместе с обитателями соседних домов. Место взрыва оцеплено солдатами. Пятнадцать вертолетов выслали искать вас – мы надеялись, что найдем вас живыми, – или преступников, если бы вы были убиты. Я уже доложил в Афины, что вы целы и невредимы.

– Они заблокировали телефонную связь, – сказал отец.

– Кто бы ни стоял за этим, организация у них блестящая, – сообщил полковник. – Оказывается, что в течение нескольких часов после похищения Петры Арканян пропали еще девять детей.

– Кто? – спросил Боб.

– Я пока не знаю имен. Мне сообщили только число.

– Среди них не было убитых?

– Нет, – ответил Деканос. – По крайней мере, мне об этом не известно.

– Зачем они взорвали наш дом? – спросила мать.

– Знали бы мы зачем, знали бы и кто. И наоборот.

Семья забралась в вертолет и пристегнулась к креслам. Машина взлетела с пляжа, но не очень высоко, другие выстроились сверху и вокруг. Как почетный эскорт.

– Наземные войска продолжают поиск преступников, – сказал полковник. – Но главной задачей было вывезти вас живыми.

– Мы вам очень благодарны, – искренне ответила мать.

Но Боб совсем не был так уж безоговорочно благодарен. Конечно, греческая армия поместит их в укрытие и будет тщательно защищать. Но при этом, как бы она ни старалась, скрыть его местонахождение от греческого правительства она не сможет. А греческое правительство уже много поколений назад, еще до войны с жукерами, стало сателлитом России в рамках Варшавского пакта. Значит, Ахилл… Если это Ахилл и если он работает на Россию, если, если, если… Но он сможет разузнать, где скрывается Боб. Тогда Боб окажется в смертельной опасности. Нет, он должен скрыться по-настоящему, где его не найдет ни одно правительство и где только он сам будет знать, кто он такой.

Трудность заключалась не только в том, что он был по-прежнему ребенком – он был ребенком знаменитым. Оба эти качества делали практически невозможным незаметное передвижение. Нужна будет помощь. Значит, придется какое-то время остаться под прикрытием военных и надеяться, что он успеет скрыться раньше, чем Ахилл – добраться до него.

Если это Ахилл.

Неужто они считают ее полной дурой?

Петре и получаса не потребовалось, чтобы понять: эти люди не турки. В языках она не была специалистом, но в говоре похитителей то и дело проскакивали русские слова. Русского Петра тоже не знала, только несколько заимствованных слов в армянском, и в азербайджанском, конечно, тоже такие слова есть, но штука в том, что, если произносишь заимствованное русское слово в армянской речи, оно у тебя и прозвучит по-армянски. А эти шуты переодетые переключались на русское произношение. Это надо быть отстающим учеником школы для дебилов, чтобы не понять, чего стоит их турецкая маскировка.

Решив, что узнала уже достаточно, Петра заговорила на общем:

– Мы уже переехали Кавказ? Когда мне дадут пописать?

Кто-то ответил бранным словом.

– Мне нужно пописать, – настаивала Петра. Она открыла глаза и заморгала. Оказалось, что она лежит на полу большой машины. Петра попыталась сесть.

Один из мужчин сапогом толкнул ее обратно.

– Придумали, умники. По бетонке вы меня провезете тихо, но как вы меня посадите в самолет, чтобы никто не видел? Вам же надо, чтобы я тихо вышла, не поднимая шума?

– Ты сделаешь, как тебе скажут, или мы тебя убьем, – объявил ей мужчина с тяжелым сапогом.

– Если бы вам было позволено меня убить, вы бы это сделали еще в Маралике. – Петра снова попыталась встать, и снова ее придавил сапог.

– Слушай внимательно! – потребовала она. – Меня похитили, потому что я кому-то нужна для планирования войны. А значит, я буду говорить с важными шишками. Они не дураки и понимают, что без моей доброй воли ничего не добьются. Потому-то вам не разрешили убивать мою мать. Так вот, если я им скажу, что готова на все, если мне поднесут твои яйца в бумажном кулечке, как ты думаешь, долго они будут решать, что им нужнее – мои мозги или твои яйца?

– Нам разрешено тебя убить.

Всего миг понадобился Петре, чтобы сообразить, зачем такое право было предоставлено подобным дебилам.

– Только если меня будут освобождать, а помешать этому вы не сможете. Тогда пусть меня убьют, лишь бы я не работала ни на кого другого. Посмотрим, создадите ли вы такие условия в аэропорту Гюмри.

Новое ругательство.

Кто-то быстро бросил какую-то русскую фразу, и по интонации и злобному смешку после слов Петра поняла смысл. «Тебе же говорили, что эта девка гений».

Гений, как же. Если она такая умная, как она не сообразила, что кто-нибудь попытается прибрать к рукам детей, выигравших войну? И наверняка всех детей, а не только ее, потому как вряд ли кто-то далеко за пределами Армении выбрал ее одну. Увидев запертую дверь, надо было бежать в полицию, а не топать к заднему входу. В России наверняка двери запирают, это считается обычным. Они плохо подготовились, хотя сейчас Петре было от этого не легче. Разве что она теперь знала, что они работают топорно и не слишком умны. Похитить человека, который ничего не опасается, может каждый.

– Так что, Россия решила побороться за мировое господство? – спросила Петра.

– Заткнись, – сказал сидящий перед ней мужчина.

– Я русского не знаю и учить его не собираюсь.

– И не придется, – сказала женщина.

– А правда, смешно выходит? Русские хотят захватить весь мир, но для этого им приходится говорить по-английски.

Нога на животе Петры надавила сильнее.

– Забыл про яйца в кулечке? – спросила Петра.

Нога после секундного колебания убралась.

Петра села, и на этот раз никто не стал ее опрокидывать обратно.

– Развяжите меня, чтобы я села на сиденье. Ну, быстро! А то у меня руки болят. Ничему не научились со времен КГБ? Людям без сознания циркуляцию крови прерывать нельзя. А здоровенные русские гориллы как-нибудь справятся с четырнадцатилетней армянской девочкой.

Ленту сняли, и Петра уселась на сиденье рядом с Тяжелым Сапогом и еще каким-то типом, который старался на нее не смотреть – глядел то в левое окно, то в правое, потом опять в левое.

– Значит, это аэропорт Гюмри?

– А что, не узнаешь?

– Я здесь никогда не бывала. Когда бы я успела? На самолете я летала два раза – из Еревана, когда мне было пять лет, и обратно через девять лет.

– Она знает, что Гюмри – ближайший аэропорт, где нет коммерческих рейсов, – сказала женщина. Говорила она без какой-либо интонации – ни презрения, ни уважения. Совершенно ровный голос.

– А чья это гениальная идея? Никто не подумал, что пленные генералы не так уж хороши в стратегии?

– Во-первых, кто бы нам это сказал? – ответила женщина. – Во-вторых, может быть, ты заткнешься и узнаешь все в свое время?

– Это не по мне. Я жизнерадостный разговорчивый экстраверт, который любит заводить дружбу с людьми.

– Ты самодовольный и пронырливый интроверт, который любит доставать людей до печенок.

– Хм, так вы что-то выяснили обо мне заранее?

– Нет, только в ходе непосредственных наблюдений.

Значит, у этой тетки есть чувство юмора. Вроде бы.

– Вы лучше молитесь, чтобы перелететь через Кавказский хребет и не попасться армянским ВВС.

Тяжелый Сапог презрительно фыркнул, показав, что он юмора не понимает.

– Мы, конечно, полетим на маленьком самолете и над Черным морем. А значит, спутники МЗФ будут точно знать, где я.

– Ты больше не служишь в МЗФ, – сказала женщина.

– То есть им на тебя наплевать, – пояснил Тяжелый Сапог.

Машина остановилась возле маленького самолета.

– Реактивный, смотри ты, – сказала Петра. – А вооружение у него есть? Или только взрывное устройство на случай, если армянские ВВС начнут вас сажать, и тогда вы взорвете самолет вместе со мной?

– Тебя снова связать? – спросила женщина.

– Людям на вышке это очень понравится.

– Выводите ее, – скомандовала женщина.

У мужчин, сидевших по обе стороны от нее, хватило глупости открыть обе дверцы и выйти, предоставив ей выбор. Она выбрала Тяжелый Сапог – о нем она знала, что он дурак, а о втором не знала ничего. И он в самом деле был дурак, потому что взял ее за руку ниже плеча, а другой рукой стал закрывать дверцу. Поэтому Петра отшатнулась в сторону, будто оступилась, мужчина покачнулся вместе с ней, а Петра, используя его хватку для опоры, нанесла двойной удар ногой – в пах и в колено. Оба раза она попала точно и сильно, и мужчина очень любезно ее отпустил перед тем, как упасть на землю, корчась и одной рукой зажимая пах, а второй пытаясь дотянуться до колена и поставить чашечку на место.

Они что, думали, будто она забыла все, чему ее учили по рукопашному бою? Она же его предупреждала, что получит его яйца в кульке?

Петра побежала со всех ног и очень радовалась быстроте, обретенной за месяцы тренировок в школе, а потом поняла, что они за ней не бегут. Значит, им это не надо.

Но она лишь успела это заметить, когда что-то острое вонзилось в спину над правой лопаткой. Петра успела замедлить бег, но не остановиться, когда свалилась наземь, снова лишившись сознания.

Сколько дней нужно просидеть взаперти в окружении охранников, чтобы почувствовать себя пленником? Боб не страдал клаустрофобией в Боевой школе и даже на Эросе, где низкие потолки жукеровских туннелей висели над головой, как автомобиль на подъемнике. Боб узнал, что это такое, здесь, находясь взаперти со своей семьей в четырехкомнатной квартире. Он метался (у него было такое чувство, будто он мечется, хотя на самом деле он сидел спокойно), пытаясь придумать, как вернуть себе контроль над собственной жизнью.

Быть под чужой защитой само по себе достаточно плохо – Боб никогда этого не любил, хотя такое уже случалось, когда Проныра защищала его на улицах Роттердама, когда сестра Карлотта спасла его от верной смерти, подобрав на улице и отправив в Боевую школу. Но в те оба раза Боб сам мог что-то сделать и проследить, чтобы все шло как надо. Сейчас было не так. Он точно знал, что что-то пойдет не так, как надо, но сделать ничего не мог.

Солдаты, охранявшие квартиру и окрестности дома, – отличные и верные ребята, и в этом у Боба не было причин сомневаться. Они его не предадут… наверное. Чиновники, которые держат в тайне его местонахождение… нет, это точно будет честный недосмотр, а не сознательное предательство, когда его адрес станет известен врагам.

А сам Боб может пока только сидеть и ждать, прикованный к месту собственными защитниками. Они были той паутиной, которая держит его связанным в ожидании паука. И ничего, совсем ничего Боб не мог сделать, чтобы изменить положение. Если бы Греция вела войну, Боба с Николаем приставили бы к работе – составлять планы, вырабатывать стратегию. А когда речь заходила о режиме безопасности, их считали просто детьми, которых надо защищать и о которых надо заботиться. Если бы Боб стал объяснять, что лучший способ его защитить – это выпустить его отсюда, предоставив полностью самому себе на улицах большого города, где он, безымянный и безликий, мог бы затеряться и уйти от любой опасности, – толку бы не было. Потому что они видели всего лишь ребенка, и ничего кроме. А кто станет слушать ребенка?

О детях должны заботиться взрослые.

Те самые, у которых не хватает сил этих детей защитить.

Бобу хотелось выбить окно и выскочить наружу.

Но он сидел тихо. Читал книги. Входил в Сеть под своими многочисленными аккаунтами и бродил там, выискивая клочки информации, просочившиеся из военных систем всех стран, надеясь найти что-нибудь, что наведет на след Петры, Мухи Моло, Влада и Дампера. Он надеялся определить какую-то страну, проявляющую чуть больше самодовольства, благодаря имеющимся на руках козырям. Или страну, которая стала действовать более осторожно и методично, потому что за ее стратегией появились мозги.

Но это оказалось бесполезно, и Боб знал, что так он ничего не найдет. Настоящая информация в сети не попадет, пока не станет слишком поздно. Кому-то она известна. Факты, которые нужны Бобу, чтобы найти своих друзей, есть на десятках сайтов, Боб это знал – знал, потому что так всегда бывает, и потом историки будут на тысячах страниц удивляться: как это никто не сложил два и два? Как это никто не заметил? А вот так. Те, кто владел информацией, не знали, чем владеют, а те, кто мог бы это понять, заперты в квартире на заброшенном курорте, куда и туристы уже не хотят ездить.

А хуже всего, что даже мать с отцом стали его нервировать. После детства без семьи лучшее, что с Бобом случилось, – это когда сестра Карлотта нашла его биологических родителей. Война закончилась, дети разъехались по своим семьям, и Боб тоже не остался сиротой. У него был дом, куда можно было вернуться. Конечно, детских воспоминаний у него не было. Но они были у Николая, и брат щедро делился ими.

Они были хорошие люди – мать с отцом. Боб никогда не чувствовал себя чужаком с ними, незваным гостем, даже просто гостем. Было так, будто он всегда был с ними и должен был быть. Он им понравился, они его полюбили. Это было совершенно странное и восхитительное чувство – быть с людьми, которым ничего от тебя не нужно, только чтобы ты был счастлив. Которые рады просто твоему присутствию.

Но когда ты сходишь с ума в четырех стенах, не важно, насколько ты уживаешься с людьми и насколько их любишь, как ты им благодарен за доброту. Они все равно доведут тебя до белого каления. Все, что они делают, раздражает, как застрявшая в ушах назойливая мелодия. Все время хочется им крикнуть, чтобы они заткнулись! Но ты этого не делаешь, потому что ты их любишь и знаешь, что они от тебя уже тоже бесятся, и пока нет надежды освободиться, все так и будет…

И когда наконец раздается стук в дверь и ты ее открываешь и понимаешь, что наконец-то сейчас начнется новое.

За дверью стояли полковник Графф и сестра Карлотта. Графф в штатском костюме, а сестра Карлотта в причудливом рыжеватом парике, который придавал ей очень глупый, но странно симпатичный вид. Вся семья узнала их сразу – кроме Николая, который сестру Карлотту никогда не видел. Боб и его семья бросились их приветствовать, но Графф поднял руку, а сестра Карлотта приложила к губам палец. Они вошли, закрыли за собой дверь и поманили всех в ванную.

Вшестером там оказалось тесновато. Мать с отцом встали в душевом отсеке, а Графф привесил к потолочной лампе машинку. На ней замигал красный огонек, и тогда Графф тихо заговорил:

– Привет. Мы пришли вас отсюда забрать.

– А зачем такие предосторожности? – спросил отец.

– Потому что система безопасности прослушивает все, сказанное в этой квартире.

– Чтобы нас защитить, они за нами шпионят? – удивилась мать.

– Иначе быть не может, – ответил отец.

– Поскольку каждый звук, который мы произносим, просочится в систему, – сказал Графф, – и почти наверняка потом просочится и за ее пределы, я принес вот эту машинку. Она слышит каждый звук и генерирует контрзвук, который с ним интерферирует, так что нас почти наверняка не подслушают.

– Почти? – переспросил Боб.

– Поэтому мы не будем вдаваться в детали, – сказал Графф. – Я вам объясню только следующее: я министр колонизации, и у нас через несколько месяцев улетает корабль. Достаточно времени, чтобы вывезти вас с Земли и доставить на Эрос к моменту запуска.

Но Графф, произнося эти слова, качнул головой, и сестра Карлотта тоже усмехнулась и помотала головой, так что все поняли: это все ложь. Легенда прикрытия.

– Мы с Бобом уже бывали в космосе, ма, – сказал Николай, подыгрывая. – Там совсем неплохо.

– Для этого мы и выигрывали войну, – поддержал Боб. – Жукеры хотели захватить Землю как раз потому, что она очень похожа на обитаемые ими миры. Теперь, когда их нет, мы освоим их миры, которые вполне нам подходят. Это же справедливо?

Родители, конечно, поняли, что происходит, но Боб достаточно знал мать и понимал, что сейчас она будет задавать совершенно ненужные и опасные вопросы – просто чтобы удостовериться.

– Но мы же на самом деле не… – начала она, но отец ласково прикрыл ей рот рукой.

– Это только для нашей безопасности, – сказал отец. – Когда выйдем на световую скорость, для нас пройдет только пара лет, а на Земле – десятилетия. Когда мы достигнем другой планеты, все, кто хочет нашей гибели, сами давно перемрут.

– Так Иосиф и Мария бежали в Египет, – сказала мать.

– Именно, – ответил отец.

– Только они потом вернулись в Назарет.

– Если Земля загубит сама себя в какой-нибудь глупой войне, – сказал отец, – нам это будет все равно – мы станем жителями нового мира. Радуйся этому, Елена, потому что в таком случае мы сможем остаться вместе. – И он поцеловал ее.

– Мистер и миссис Дельфики, пора. Пожалуйста, соберите мальчиков.

Графф протянул руку и снял с лампы глушитель.

Солдаты, ожидавшие в коридоре, были одеты в мундиры МЗФ. Греческих мундиров видно не было. Все эти молодые люди были вооружены до зубов. Процессия быстро направилась к лестнице – никаких лифтов, в открытую дверь которых противник может метнуть гранату или ударить из десятка автоматических стволов. Боб наблюдал, как идущий впереди солдат видит все, заглядывает за каждый угол, отмечает свет под каждой дверью в коридоре – его ничто не могло бы застать врасплох. Боб видел, как движутся мускулы этого человека под одеждой – и одежда казалась бумажной салфеткой, которая может в любой момент лопнуть под напором этой силы, поскольку ничто не сдерживает этого человека, кроме его собственного самообладания. Он словно вместо пота выделял чистый тестостерон. Он был таким, каким положено быть мужчине. Он был солдатом.

«А я никогда не был солдатом», – подумал Боб. Он попытался вспомнить, каким он был в Боевой школе, одетый в перешитый костюм, который никогда нормально на нем не сидел. Он всегда был похож на ручную обезьянку, выученную передразнивать человека. Как еле выучившийся ходить младенец, нацепивший вещи старшего брата. Тот человек, что шел сейчас впереди, – вот таким Боб хотел бы стать. Но Боб, как ни старался, не мог представить себя по-настоящему большим. Даже нормального роста. Он всегда будет смотреть на мир снизу вверх. Он может принадлежать к мужскому полу, может быть похож на мужчину, но по-настоящему мужчиной ему не стать никогда. Никто никогда не посмотрит на него и не скажет: «Вот это мужчина!»

Ну ладно, зато этот солдат никогда не отдавал приказы, изменяющие ход истории. Хорошо выглядеть в форме – не единственный способ завоевать свое место в мире.

Три пролета вниз по лестнице, короткая остановка у задней двери, когда двое солдат вышли и подождали сигнала от вертолета МЗФ в тридцати метрах от дома. Вертолет просигналил. Графф и сестра Карлотта повели группу вперед все тем же быстрым шагом. Они не смотрели по сторонам, только на вертолет. Все сели, пристегнулись, вертолет взмыл с лужайки и полетел над самой водой.

Мать все хотела выяснить, в чем же истинный план, но на этот раз обсуждение прервал Графф жизнерадостным ревом: «Давайте подождем с разговорами, пока можно будет не орать!»

Матери это не понравилось, и никому не понравилось, но сестра Карлотта улыбалась всепрощающей улыбкой монашки, как полномочный представитель Богоматери, и не верить ей было невозможно.

Через пять минут полета вертолет сел на палубу субмарины. Это была большая лодка с полосами и звездами Соединенных Штатов, и Бобу пришла в голову мысль: а ведь неизвестно, какая страна похитила остальных детей. Что, если они летят прямо в руки врагов?

Но когда вертолет сел, стало видно, что, хотя весь экипаж в форме флота США, вооружены только бойцы МЗФ, сопровождающие вертолет, и еще полдюжины людей в той же форме, ожидавших на палубе. Поскольку власть исходит из ствола винтовки, а единственными владельцами стволов были здесь люди Граффа, Боб несколько успокоился.

– Если вы нам скажете, что и здесь нельзя разговаривать… – начала мать, но, к ее ужасу, Графф опять поднял руку, а сестра Карлотта опять поднесла палец к губам, и Графф поманил всех следовать за передовым бойцом по узким коридорам подлодки.

Наконец все шестеро снова набились в тесное помещение – на этот раз каюту старпома – и снова подождали, пока Графф привесит к потолку свой глушитель. Когда замигал огонек, мать заговорила первой.

– Я все пытаюсь придумать для себя доводы, что нас не похитили, как всех остальных, – сухо сказала она.

– Вы все правильно поняли, – ответил Графф. – Их похитила группа монахинь-террористок при содействии жирных старых бюрократов.

– Он шутит, – быстро сказал отец, пытаясь смягчить гнев матери.

– Я знаю, что он шутит! – отрезала мать. – Но мне эта шутка не кажется смешной. Мы столько пережили, и вот нам предлагают подчиняться без единого слова, без вопросов – просто… верить, и все.

– Прошу прощения, – сказал Графф. – Но ведь вы верили греческому правительству – там, где вы до сих пор были. Кому-то надо верить, так почему не нам?

– Греческая армия хотя бы объяснила нам, что делает, и делала вид, что у нас тоже есть право решающего голоса.

«Мне с Николаем ничего не объясняли», – хотел сказать Боб, но промолчал.

– Ну-ну, давайте не будем ссориться, – сказала сестра Карлотта. – План очень простой. Греческая армия продолжает охранять квартиру, будто вы все еще там, приносит еду и стирает белье. Это вряд ли кого-нибудь обманет, но зато у греческого правительства будет право думать, что оно участвует в операции. Тем временем четыре пассажира, отвечающие описанию вашей внешности, но под другими именами, летят на Эрос, грузятся на первый идущий в колонии корабль, и только после старта делается заявление, что семья Дельфики ради собственной безопасности решилась на эмиграцию и начинает новую жизнь в новом мире.

– А где мы будем на самом деле? – спросил отец.

– Этого я не знаю, – очень просто ответил Графф.

– И я тоже, – добавила сестра Карлотта.

Семья Дельфики вперила в них недоверчивые взгляды.

– Значит, мы не останемся на этой подлодке, – заключил Николай, – потому что тогда вы точно будете знать, где мы.

– Двойная слепая игра, – сказал Боб. – Они нас разделят. Вы в одну сторону, я в другую.

– Этого не будет, – твердо сказал отец.

– Хватит с нас разделенной семьи, – поддержала его мать.

– Это единственный способ, – настаивал Боб. – Я это знал. И я… я хочу, чтобы так было.

– Ты хочешь расстаться с нами? – спросила мать.

– Это меня они хотят убить.

– Мы этого не знаем! – возразила мать.

– Но это наверняка так. Если меня с вами не будет, то даже если вас найдут, вряд ли тронут.

– А если мы разделимся, – сказал Николай, – это меняет картину поиска. Ищут отца, мать и двоих сыновей. А сейчас будет отец, мать и один сын. И еще – бабушка с внуком. – Николай улыбнулся сестре Карлотте.

– Вообще-то, я надеялась сойти за тетку.

– Ты так говоришь, будто уже знал об этом плане! – возмутилась Елена.

– Это же очевидно было, – ответил Николай. – С того момента, как нам изложили легенду в ванной. Иначе зачем полковник Графф привез бы с собой сестру Карлотту?

– Мне это не было очевидно, – сказала мать.

– Мне тоже, – добавил отец. – Так случается, если сыновья – военные гении.

– Это надолго? – настойчиво спросила мать. – Когда это кончится? Когда Боб снова будет с нами?

– Я не знаю, – ответил Графф.

– Мам, он и не может знать, – объяснил Боб. – До тех пор, пока мы не узнаем, кто похитил детей и зачем. Когда мы будем знать, в чем именно состоит угроза, тогда и будем решать, приняв достаточные меры, чтобы можно было высунуться из укрытия.

Мать разразилась рыданиями:

– Джулиан, и ты этого хочешь?

Боб обнял ее – не потому, что ему самому это было нужно, но потому, что знал, насколько это сейчас нужно ей. Прожитый с семьей год не дал ему полного понимания эмоциональных человеческих реакций, но Боб выучил примерно, какие они должны быть. И одна такая нормальная реакция у него сейчас была – он чувствовал себя виноватым за то, что может лишь изобразить то, что нужно матери, а не ощутить это сердцем. Слишком поздно он изучил этот язык, чтобы тот стал родным. На языке сердца Боб всегда будет изъясняться с акцентом.

На самом деле, хоть он и любил свою семью, ему хотелось сейчас найти место, где можно будет начать работать, искать контакты, необходимые для получения информации, которая поможет разыскать друзей. Кроме самого Эндера, из всего Эндерова джиша остался на свободе только он. Он нужен друзьям, и он уже слишком много времени растратил зря.

Он прильнул к матери, и она прижала его к себе и пролила много слез. Боб обнялся с отцом, хотя и куда короче, а с Николаем они только хлопнули друг друга по плечам. Все эти жесты были для Боба чужими, но он знал, что они значат, и принимал их как настоящие.

Лодка была быстрой. После недолгого перехода она подошла к оживленному порту Салоников – так решил Боб, хотя это мог быть любой грузовой порт Эгейского моря. В гавань лодка входить не стала – она всплыла между двумя кораблями, шедшими в гавань параллельным курсом. Мать, отец, Николай и Графф перешли на торговый корабль в сопровождении двух солдат, переодетых в штатское, будто это могло изменить их военную повадку. Боб и Карлотта остались на лодке. Ни одна группа не знала, куда направляется другая. Попыток установить контакт тоже не будет. Это было для матери еще одним ударом.

– Почему нельзя переписываться?

– Нет ничего проще, чем отследить в Сети переписку, – сказал отец. – Даже если будем пользоваться сетевыми псевдонимами, если кто-то найдет нас, то обнаружит и нашу регулярную переписку с Джулианом, а тогда выследить его будет делом техники.

Это мать поняла. Разумом, но не сердцем.

В недрах субмарины Боб и сестра Карлотта сели за столик в кают-компании.

– Ну? – спросил Боб.

– Ну, – ответила сестра Карлотта.

– Куда мы теперь?

– Понятия не имею. Нас пересадят на другой корабль в другом порту, и, когда мы сойдем, я получу фальшивые документы, по которым мы будем жить. Но куда нам направиться оттуда, я действительно не знаю.

– Надо переезжать. Не жить на одном месте больше нескольких недель, – сказал Боб. – И мне нужно будет входить в сети на каждом новом месте под новым именем, чтобы никто не проследил.

– Ты серьезно думаешь, что кто-то может обработать всю почту всего мира и из всех выбрать именно нас? – спросила сестра Карлотта.

– Да. Это, наверное, и без того делается, так что осталось только запустить поиск.

– Но это же миллиарды писем каждый день!

– Потому-то столько клерков и сидят на проверке электронных адресов на центральном коммутаторе, – усмехнулся Боб.

Она не улыбнулась в ответ.

– Ты действительно наглый и непочтительный мальчишка.

– Ты в самом деле предоставляешь мне решать, куда нам направиться?

– Отнюдь. Я лишь хочу подождать и принять решение, с которым будем согласны мы оба.

– Слишком прозрачный предлог. Ты просто хочешь подольше пробыть на этой лодке, где столько красавцев.

– Грубость твоих шуток зашкаливает даже по сравнению с тем периодом, когда ты жил на улицах Роттердама, – холодно-аналитическим тоном сделала заключение сестра Карлотта.

– Война, – пожал плечами Боб. – Она меняет мужчин.

Карлотта больше не могла сдержаться. Пусть она хихикнула только раз, а улыбка продержалась лишь миг, этого хватило. Она все еще любила Боба. И он, к своему удивлению, обнаружил, что тоже тепло к ней относится, хотя уже много лет прошло с тех пор, как он жил у нее и она готовила его к Боевой школе. Удивился Боб потому, что в те времена он сам себе не сознавался в своей привязанности. После гибели Проныры он не хотел себе признаваться в привязанности к кому бы то ни было. Но теперь он понял правду. Он был очень привязан к сестре Карлотте.

Конечно, пройдет какое-то время, и она тоже начнет действовать ему на нервы, как родители. Но тогда они хотя бы смогут переехать. Не будет солдат, запрещающих выходить из комнаты и подходить к окнам.

А если уж эта ситуация достанет по-настоящему, Боб может удрать и жить один. Этого он сестре Карлотте никогда не скажет, потому что она лишь разволнуется без всякой пользы. Да к тому же ей и так должно быть это известно. Она видела данные тестов, а эти тесты должны рассказывать о личности все. Да что там, она его, наверное, знает лучше, чем он сам себя.

Конечно, Боб помнил, что, когда проходил тесты, вряд ли отвечал правдиво. Он тогда уже достаточно много прочел по психологии и точно знал, какие ответы нужны для профиля, по которому отбирают в Боевую школу. Так что на самом деле сестра Карлотта не знает его совсем.

Да, но ведь он понятия не имел, какие ответы были бы правдивыми – тогда или сейчас. Значит, сам себя он тоже знает не лучше.

А сестра Карлотта наблюдала за ним и была по-своему мудра, так что все-таки она знает его лучше, чем он сам себя знает…

Ладно, все это просто смешно. Смешно думать, что один человек может по-настоящему знать другого. Можно привыкнуть друг к другу, привыкнуть настолько, что будешь точно знать, когда и что скажет твой друг, сможешь говорить за него, но никогда не будешь знать, почему человек говорит или поступает так или иначе, потому что люди сами себя не могут понять. Никто никого не понимает.

И все-таки мы как-то живем вместе, и в основном в мире, и у нас вполне прилично получается вести совместную деятельность. Люди женятся, и браки не распадаются, люди рожают детей, из которых вырастают порядочные люди, люди строят школы и заводы, фабрики и фермы, дающие вполне приемлемый результат, – и при этом никто понятия не имеет, что делается в голове у другого.

Барахтаемся и кое-как вылезаем – это то, что мы, люди, делаем.

И эту сторону человеческой жизни Боб не любил больше всего.

Время от времени Питера одолевало желание открыть кому-нибудь, что в действительности происходит в его жизни. Этому желанию он, конечно, не поддавался никогда, поскольку рассказать об этом значило бы разрушить это. Но теперь, в особенности когда рядом нет Валентины, почти невыносимо было читать в библиотеке личное письмо министра колоний и не закричать другим студентам: «Эй, смотрите!»

Когда они с Валентиной впервые прорвались в главные политические сети и поместили статьи – или, как в случае Валентины, диатрибы, – они тогда немножко посмеялись, пообнимались, попрыгали. Но Валентина тут же вспомнила, насколько противна ей как минимум половина всех позиций, которые она была вынуждена отстаивать под личиной Демосфена. Сестра настолько помрачнела, что у Питера радость тоже угасла. Да, Питер скучал по Валентине, но совсем не скучал по ее возражениям и нытью, что она должна изображать адвоката дьявола. Она никак не могла понять, насколько интересна сама по себе личность Демосфена, насколько забавно с ней работать. Что ж, он уступил ей, уступил задолго до того, как она с Эндером полетела на какую-то там дальнюю планету. Она уже поняла к тому времени, что Демосфен даже в самых отвратительных своих проявлениях был катализатором, двигателем событий.

Валентина. Как глупо предпочесть Эндера и изгнание Питеру и жизни. Глупо сердиться из-за необходимости не пускать Эндера на Землю. Для его же защиты, говорил ей Питер, и разве события не доказали его правоту? Если бы он вернулся домой, как хотела вначале Валентина, был бы он сейчас пленником, зависящим от воли своих похитителей, или мертвецом – если бы похитители не смогли склонить его к сотрудничеству.

«Я был прав, Валентина, как всегда был прав во всем. Но ты выбрала милосердие вместо правоты, любовь людей – вместо власти, выбрала изгнание с братом, который тебя обожает, вместо жизни с братом, который научил тебя влиять на мир.

Эндера уже нет, Валентина. Когда его забрали в Боевую школу, он уже не мог вернуться домой – тот маленький милый Эндрю, которого ты обожала и тетешкала, как девочка, играющая с любимой куклой. Его сделали солдатом, убийцей – ты разве не смотрела те видеозаписи, что показали на процессе Граффа? – и, если бы кто-то по имени Эндрю Виггин вернулся домой, это был бы не тот Эндрю, о котором ты пускала сентиментальные слюни. Это был бы сломанный, изувеченный, ненужный солдат, чья война окончилась. Организовать ссылку в колонии – это было самое лучшее, что я мог сделать для нашего брата. Не придумать зрелища печальнее, чем его биография, написанная золотыми буквами на тех развалинах, в которые превратилась бы его жизнь, даже если бы никто не стал его похищать. Подобно Александру, он уйдет в ослепительной вспышке света и будет вечно жить в славе, а не влачить жалкое существование, время от времени извлекаемый из забвения для очередного парада. Я дал ему лучшее из возможного!

Ну и скатертью дорога вам обоим. Вы были балластом на моем корабле, гвоздями в сапоге, занозами в заднице».

Но как здорово было бы показать Валентине письмо от Граффа – от самого Граффа! Пусть он скрывает свой личный код доступа, пусть снисходительно советует Питеру подражать положительным героям истории (как будто кто-нибудь когда-нибудь планировал создание империи-однодневки вроде наполеоновской или гитлеровской!), но он знает, что Локк – не умудренный сединами государственный муж, анонимно вещающий из отставного забытья, а всего лишь студент колледжа и к тому же подросток. И все же он счел Питера достойным разговора. Достойным совета, поскольку Графф понимает, что Питер Виггин имеет вес сейчас и будет иметь в будущем. Это чертовски верно, Графф!

Чертовски верно, слышите, вы все? Пусть Эндер Виггин спас ваши задницы от жукеров, но это я спасу ваши кишки от полного заворота. Потому что никто так не опасен для людей, как сами люди, – разве что полное разрушение планеты Земля, но даже от этого мы теперь страхуемся, рассылая свое семя – в том числе маленькое семечко по имени Эндер – в другие миры. Этот Графф, он вообще имеет понятие, сколько мне пришлось поработать, чтобы его министерство колоний появилось на свет? Кто-нибудь дал себе труд проследить историю удачных идей, что стали законами, и увидеть, сколько раз следы приведут к Локку?

Ведь на самом деле это со мной консультировались, когда решали, предложить ли тебе звание министра колоний, которым ты так усердно подписываешь свои письма. Спорим, ты этого не знаешь, господин министр. Если бы не я, ты бы подписывался сейчас какой-нибудь картинкой с драконом, как половина всех этих кретинов, болтающихся по сетям.

Несколько минут он мучился сознанием, что никто не знает о письме, кроме Граффа и его самого.

Потом…

Приступ прошел. Дыхание стало нормальным, победила разумная сторона личности. Лучше не отвлекаться на мысли о личной славе. В свое время его имя станет известно всем, и он обретет настоящую власть, а не просто влияние. Пока что анонимность ему на руку.

Питер сохранил письмо от Граффа и остался сидеть, глядя на экран.

У него дрожала рука.

Он посмотрел на нее как на чужую. Это еще что такое? Неужто я так тщеславен, что письмо от высокопоставленного чиновника Гегемонии заставляет меня дрожать, как мальчишку на рок-концерте?

Управление взял холодный реалист и оценил ситуацию. Питер дрожал не от восторга. Это преходящее чувство испарилось быстро, как всегда.

Он дрожал от страха.

Потому что кто-то собирает группу стратегов. Лучших учеников Боевой школы. Тех, кого выбрали вести решающую битву ради спасения человечества. Кто-то захватил их и собирается использовать. И рано или поздно этот кто-то станет соперником Питера, и тогда Питеру придется побеждать в схватке умов не только этого соперника, но и детей, которых тот подчинил своей воле.

Питер в Боевую школу не попал. У него не оказалось того, что для этого нужно. По той или иной причине его отсеяли при выборе. Значит, любой из тех, кто попал в Боевую школу, является, возможно, лучшим стратегом и тактиком, нежели Питер Виггин, а потенциальный соперник Питера в борьбе за Гегемонию собрал вокруг себя лучших из лучших.

«Кроме, конечно, Эндера. Эндера, которого я мог вернуть на Землю, если бы потянул за нужные ниточки и направил общественное мнение по другому руслу. Эндер, который был лучшим и мог бы сейчас быть на моей стороне. Но я отослал его. Ради его, черт возьми, блага. Ради его безопасности. И вот передо мной битва, ради которой я жил, и мне предстоит борьба со сливками Боевой школы, а использовать я могу только… только себя.

Рука дрожит. Ну и что? Психом надо быть, чтобы слегка не испугаться».

Но когда этот дебил Чамраджнагар угрожал разоблачить его и все разрушить – только потому, что ему ума не хватало понять: личность Демосфена была необходима, чтобы достичь тех результатов, которых никогда не добился бы Локк, – вот тогда Питер пережил несколько адских недель. В бессилии смотреть, как похищают ребят из Боевой школы, – и быть не в состоянии что-либо сделать, что-либо сказать. Да, он отвечал на письма от разных людей, он провел расследование, которое показало, что лишь Россия имела возможность это осуществить. Но он не рискнул использовать личность Демосфена, чтобы потребовать расследования МЗФ и спросить их, почему они не защитили детей. Демосфен мог бы выдвинуть кое-какие рутинные предположения насчет того, что за похищениями детей стоит Варшавский пакт, но от Демосфена, известного русофоба, другого не ждали бы. И все потому, что какой-то ограниченный тупица-адмирал решил помешать единственному человеку на Земле, который пытается спасти мир от нового Аттилы. Питер хотел бы крикнуть этому Чамраджнагару: «Если я пишу статьи, пока другой похищает детей, и ты знаешь, кто я, и понятия не имеешь, кто он, – только поэтому ты хочешь мне помешать? Ты глупее тех кретинов, что отдали правление Германией Гитлеру, решив, что он будет им „полезен“!»

Теперь Чамраджнагар пошел на попятный. Послал трусливое извинение через третье лицо, чтобы к Питеру не попало письмо с подписью. Поздно, ущерб уже нанесен. Чамраджнагар не только сам ничего не сделал, он помешал Питеру сделать хоть что-нибудь, и теперь Питер стоял перед шахматной доской, где на его стороне только пешки, а у противника двойной комплект коней, ладей и слонов.

Вот потому у него и дрожит рука. А иногда Питер ловил себя на мысли, что хотел бы не быть настолько одиноким. Интересно, не спрашивал ли себя Наполеон в своей походной палатке, какого черта он делает, снова и снова ставя все на способность своей армии сделать невозможное? Не случалось ли Александру жалеть, что рядом с ним нет человека, которому тоже можно было бы иногда доверить принятие решений?

Питер скривил губы. Наполеон? Александр? Был человек, у которого таких жеребцов была полная конюшня. «Программа тестирования Боевой школы показала, что у меня талантов – как у этого Джона Ф. Кеннеди, президента США, потерявшего свой торпедный катер по небрежности, а потом получившего за это медаль, поскольку у его отца были деньги и политические связи. Затем ставшего президентом США и наворотившего глупостей, которые политически ему никак не навредили, поскольку пресса любила его безумно.

Так вот это – я. Я умею манипулировать прессой. Я могу формировать общественное мнение, тянуть и подталкивать, вбрасывать информацию и дезинформацию, но когда дело дойдет до войны – а оно дойдет, – я буду выглядеть не умнее французов, по которым проехался блицкриг».

Питер оглядел читальный зал. Так себе библиотека. И колледж так себе. Питер поступил в колледж рано, как студент с подтвержденной одаренностью, а так как ему было плевать на формальное образование, он поступил в местный филиал университета штата. Впервые в жизни Питер позавидовал своим соученикам. Все, что их волновало, – ближайший экзамен, учебная карьера да свидания.

«И я мог бы так жить».

Ага, как же. Он застрелился бы, если бы его волновало, что скажет какой-нибудь преподаватель о его очередной работе, или что думает какая-нибудь девица о его манере одеваться, или какая из двух футбольных команд сегодня победит.

Закрыв глаза, Питер откинулся на спинку кресла. Все эти рефлексии бессмысленны. Он не остановится, пока не будет вынужден остановиться. Он с самого детства знал, что ему предстоит перевернуть мир, если он найдет рычаг, за который нужно потянуть. Другие дети верили в ту глупость, которой их учили: надо сначала вырасти, только тогда сможешь сделать что-нибудь настоящее. Питер с самого начала знал правду. Его не смогли бы одурачить, как Эндера, который думал, что играет в игру. Для Питера единственной достойной игрой был реальный мир. Единственная причина, по которой удалось обмануть Эндера, – он позволял другим формировать свою реальность. У Питера такой проблемы не было никогда.

Была другая: его влияние на реальный мир стало возможным лишь потому, что он прячется за сетевой анонимностью. Он создал личность – даже две личности, способные менять мир, потому что никто не знал, что это – дети, на которых не стоит обращать внимание. Но когда в реальном мире схлестываются флоты и армии, влияние политических мыслителей падает. Разве что их, как Уинстона Черчилля, сочтут за мудрецов настолько правых, что в момент кризиса вручат реальную власть. Хорошо было Уинстону – старому, толстому и пропитанному алкоголем, – его люди принимали всерьез. Но все, кто видел Питера Виггина, видели перед собой всего лишь мальчишку.

И все же Уинстон Черчилль был вдохновителем плана Питера. Сделай Локка провидцем, настолько верно все предсказывающим, чтобы в начале войны страх общества перед врагом и вера в гений Локка заставили всех задвинуть пренебрежительное отношение к молодости куда подальше и позволили Питеру показать скрытое под маской лицо. Тогда он, как Уинстон когда-то, займет место у руля правого дела.

Что ж, он просчитался. Он не предположил, что Чамраджнагар уже знает, кто он. Письмо ему было первым шагом Питера в намеченном плане отдать детей Боевой школы под защиту Флота. Не то чтобы их можно было изъять из родных стран – Питер не думал, что какое-либо правительство допустит подобное, – но, когда кто-то предпримет действия против них, все вспомнят, что Локк предупреждал. А этот Чамраджнагар заставил Питера молчать от имени Локка, и никто не узнал, кроме Чамраджнагара и Граффа, что Питер это предвидел. Упущена такая возможность!

Но Питер не намерен сдаваться. Должен существовать способ снова встать на рельсы, и сейчас, сидя в библиотеке филиала Университета Северной Каролины в Гринсборо, закрыв глаза, подобно любому усталому студенту, Питер обдумывал этот способ.

Уж раз Бобу приходилось скрываться, то могли найтись места и похуже Араракуары. Город, названный по разновидности попугаев, сохранился как музейный экспонат – с булыжными мостовыми и старыми зданиями. Здесь не было каких-то особо красивых домов или живописных сооружений, даже собор выглядел довольно будничным и не очень древним, построенным в двадцатом столетии. И все же здесь чувствовался дух какой-то более спокойной жизни, общий некогда для всей Бразилии. Промышленный рост, превративший ближайший город Риберао-Прето в разбухший мегаполис, Араракуару как-то миновал. Люди здесь были достаточно современными – общий слышался на улицах наравне с португальским, – но здесь Боб чувствовал себя дома, как не бывало с ним в Греции, где жизнь общества деформировалась двумя противоречивыми желаниями: стать полностью европейцами и столь же полностью остаться греками.

– Чувствовать себя дома не обязательно, – говорила сестра Карлотта. – Мы нигде не можем задерживаться надолго.

– Ахилл – дьявол, – возразил Боб. – А не Бог. Повсюду ему не дотянуться. Он не найдет нас, не имея следов.

– А ему повсюду и не надо. Только туда, где мы.

– Ненависть его слепит, – сказал Боб.

– А страх придает сверхъестественное чутье.

Боб усмехнулся – эта игра велась между ними давно.

– А может, это не Ахилл стоит за похищением детей.

– Может, не тяготение держит нас на Земле, – в тон ему ответила сестра Карлотта, – а другая сила с теми же свойствами.

И тоже усмехнулась.

Сестра Карлотта была отличным спутником. У нее было чувство юмора. Она понимала шутки Боба и шутила сама. Но более всего она любила молча сидеть часами, занимаясь своим делом, пока Боб занимался своим. В разговорах они выработали свой секретный язык – когда они оба знали все важное, и было достаточно полуслова, чтобы тебя поняли. Это не означало какое-то родство душ или созвучие разумов. Просто их жизнь была очень похожа в ключевых пунктах: они оба скрывались, оба были отрезаны от друзей и один и тот же враг желал смерти им обоим. Им не о ком было сплетничать, потому что они никого здесь не знали. Они не вели пустопорожних разговоров, потому что у них не было других интересов, кроме главной работы – выяснить, где прячут остальных детей, определить, какому государству служит Ахилл (не приходилось сомневаться, что скоро это государство будет служить ему), и пытаться понять, как меняется мир, чтобы вмешаться в этот процесс и, даст Бог, повернуть историю в лучшем направлении.

По крайней мере, такова была цель сестры Карлотты, и Боб вполне готов был принять в этом участие, поскольку работа на первые две цели совпадала с работой ради последней. Но он не был так уверен, что его интересует будущий ход истории.

Однажды он сказал об этом сестре Карлотте, но она только улыбнулась.

– Тебя не волнует мир вокруг тебя, – спросила она, – или будущее в целом, в том числе твое собственное?

– Не понимаю, почему я должен так четко определять, что именно меня не волнует.

– Потому что если тебе безразлично твое будущее, тебе будет и все равно, доживешь ли ты до него, и нет смысла пускаться на все эти ухищрения, чтобы остаться в живых.

– Я – млекопитающее, – сказал Боб. – И бессознательно стараюсь жить вечно, хочется мне того или нет.

– Ты – дитя Божье, и потому тебе небезразлично, что станется с Его детьми, хочешь ты это признать или нет.

Неотработанный ответ сестры Карлотты взволновал Боба, потому что такого ответа он и ожидал; он даже провоцировал этот ответ, потому что (как говорил он себе) ему было приятно слышать, что если Бог есть, то Ему небезразличен Боб. Его обеспокоила тень, промелькнувшая по лицу сестры Карлотты. Мимолетная, едва заметная, которую он бы и не увидел, если бы не изучил это лицо так хорошо и не знал, что оно редко мрачнеет.

«Что-то в моих словах ее огорчило. И при этом она попыталась скрыть огорчение от меня… А что я сказал? Что я млекопитающее? Она привыкла к моим подколкам по поводу религии. Что я могу не хотеть жить вечно и она волнуется, что я в депрессии? Или что я попытаюсь жить вечно, вопреки своим желаниям? Может быть, она боится, что я умру молодым. Ну, для этого мы и оказались в Араракуаре – чтобы помешать моей безвременной смерти. Для нее это тоже важно».

Но Боб не сомневался, что, если бы на него наставили пистолет, сестра Карлотта закрыла бы его своим телом. Этого он не понимал. Он бы не сделал этого для нее или для кого бы то ни было другого. Он бы крикнул ей, отдернул бы в сторону, помешал стрелку – сделал бы все, чтобы дать им обоим разумный шанс выжить. Но не пошел бы на верную смерть, чтобы спасти ее.

Может быть, это чисто женский поступок? Или поступок взрослого ради ребенка – отдать свою жизнь, чтобы спасти чужую? Решить, что твоя жизнь стоит меньше, чем чья-то еще. Боб не понимал, как у человека может быть такое чувство. Он никогда не пытался подавить собственный инстинкт самосохранения, но сомневался, что это могло бы получиться. Да, но старшие, быть может, охотнее расстаются с жизнью, уже растратив почти весь начальный капитал. Конечно, для родителей имеет смысл жертвовать жизнью ради детей, особенно если они уже слишком пожилые, чтобы завести новых. Но у сестры Карлотты детей никогда не было. И готова она была умереть не ради одного только Боба. Она бы приняла пулю, предназначенную незнакомцу. То есть она ценила свою жизнь меньше любой другой. И это было Бобу абсолютно непонятно.

«Выживание не наиболее приспособленных, а меня лично – это же цель, заложенная в самое ядро моего существа. Это первопричина, лежащая в основе всех моих действий. Бывали моменты, когда я испытывал сочувствие – да, и не к Эндеру. Я заведомо посылал людей на верную смерть, и я глубоко скорбел о них, но я их посылал, и они шли. А я на их месте поступил бы так же? Подчинился бы приказу? Пошел бы погибать, чтобы спасти неизвестные будущие поколения, которые даже имени моего знать не будут?

Боб в этом сильно сомневался.

Он был рад служить человечеству, если это значило служить заодно и себе. Биться с жукерами рядом с Эндером и другими ребятами – в этом был смысл, потому что, спасая человечество, он спасал себя, Боба. И если, умудряясь оставаться в живых, он при этом оказывался репьем в шкуре Ахилла, вынуждая его быть менее осторожным, менее мудрым и потому более уязвимым – что ж, это был приятный побочный эффект. Преследуя цель собственного выживания, Боб заодно давал человечеству лишний шанс избавиться от этого чудовища. А поскольку лучшим способом выживания было найти Ахилла и убить его раньше, чем он убьет Боба, Боб мог оказаться величайшим благодетелем человечества в истории. Хотя, думая об этом сейчас, Боб не мог вспомнить ни одного убийцу, которого человечество произвело бы в герои. Разве что Брут, но и то в его репутации были свои минусы. А вообще-то, убийц история презирала. Возможно, потому, что жертвы удавшихся покушений не рассматривались историей как угроза человечеству. К тому времени, как общественное мнение приходило к выводу, что тот или иной монстр заслуживает смерти, этот монстр уже набирал такую власть и становился настолько подозрителен, что шанса на его ликвидацию не оставалось.

Попытка обсудить это с сестрой Карлоттой ничего не дала.

– Я не могу с тобой спорить и потому не понимаю, зачем ты затеял этот разговор. Я знаю только одно: я не стану помогать тебе в его убийстве.

– Ты не считаешь, что это самооборона? – спросил Боб. – Это влияние идиотских фильмов, где герой никогда не убьет злодея, если тот не наставил на него пистолет?

– Это моя вера в Христа, – ответила сестра Карлотта. – Любите врагов своих и делайте добро ненавидящим вас.

– Так, и какой следует вывод? Лучшее, что мы можем сделать для Ахилла, – поместить в сети наш адрес и ждать подосланных им убийц.

– Не говори глупостей. Христос велел делать своим врагам добро. Для Ахилла не будет добром, если он нас найдет, потому что он убьет нас и увеличит число убийств, за которые должен ответить перед Богом. Лучшее, что мы можем сделать для Ахилла, – не дать ему убить нас. И если мы любим его, мы не дадим ему править миром, потому что такая власть лишь увеличит его возможности впадать в грех.

– А почему мы не любим те сотни и тысячи миллионов, которые погибнут в войнах, начатых Ахиллом?

– Мы любим их, – сказала Карлотта. – Но ты делаешь ту же ошибку, что и многие другие, которые не понимают Господа. Ты считаешь, что смерть – самое страшное, что может случиться с человеком, а для Бога смерть значит лишь то, что ты попадаешь домой на несколько мгновений раньше срока. Для Господа страшный исход человеческой жизни состоит в том, что человек отдается греху и отвергает радость, которую предлагает Бог. Из всех миллионов погибших в войне истинные трагедии – это жизни, оборвавшиеся в грехе.

– Так зачем же ты столько мучаешься, чтобы сохранить жизнь мне? – спросил Боб, но он думал, что уже знает ответ.

– Ты хочешь, чтобы я сказала что-нибудь, ослабляющее мои доводы. Например, что я всего лишь человек и хочу не дать тебе погибнуть, потому что я люблю тебя. И это будет правдой, потому что у меня нет детей и ты мне заменил ребенка, насколько это возможно, и я была бы ранена в средоточие своей души, если бы ты пал от рук этого испорченного мальчика. Но истина, Джулиан Дельфики, заключается в другом: я так хочу не дать тебе погибнуть потому, что, если ты умрешь сегодня, ты можешь попасть в ад.

Боб, к собственному удивлению, почувствовал себя уязвленным. Он достаточно хорошо понимал веру Карлотты, чтобы предсказать такое отношение, но все равно услышать это из ее уст было больно.

– Я не собираюсь каяться и принимать крещение, так что мне все равно прямая дорога в ад, а потому без разницы, когда я умру.

– Чушь. Наше понимание догматов несовершенно, и что бы там ни говорили папы, я ни на миг не верю, что Бог обречет на вечное проклятие миллиарды детей, которым Он попускает родиться и умереть без крещения. Нет, я думаю, что ты попадешь в ад потому, что, несмотря на все свои таланты, ты абсолютно аморален. И я молюсь от всей души, чтобы перед смертью ты успел понять, что есть высшие законы, превосходящие простое выживание, есть высшие цели, достойные служения. Если ты отдашь себя такому великому делу, дорогой мой мальчик, тогда я не буду бояться твоей смерти, потому что буду знать: справедливый Господь простит тебя за то, что ты не заметил или не понял истины христианства при жизни.

– Да ты еретичка! – сказал Боб. – Ни одно из этих утверждений ни один священник не признает соответствующим догматам.

– Даже я не признаю, – согласилась сестра Карлотта. – Но я не знаю ни одного человека, у которого не было бы двух наборов догматов: первого – в которые человек верит, что верит, и второго – по которому он пытается жить. Я просто из тех немногих, которые понимают разницу. А ты, мой мальчик, нет.

– Потому что я ни в какие догматы не верю.

– А это, – сказала Карлотта с подчеркнутым удовольствием, – доказательство моего утверждения. Ты так убежден, что веришь лишь в то, во что ты веришь, что веришь, что совершенно не видишь, во что ты веришь на самом деле, не веря, что веришь.

– Ты не в том столетии родилась, – сказал Боб с сожалением. – Ты могла бы заставить Фому Аквинского рвать волосы на голове. Ницше и Деррида обвинили бы тебя в помутнении их рассудка. И только инквизиция знала бы, что с тобой делать – поджарить с корочкой до хруста.

– Только не говори мне, что ты читал Ницше или Дерриду. Или Фому Аквинского.

– Чтобы понять, что яйцо тухлое, не обязательно есть его целиком.

– Ты невозможный нахальный мальчишка.

– Да я ведь не настоящий мальчишка.

– Ты не деревянная кукла. Уж во всяком случае, не из моего кукольного театра. А теперь пойди поиграй, я занята.

Эта отсылка не была наказанием, и сестра Карлотта это знала. С момента подключения к сетям они почти все дни проводили в доме, собирая информацию. Карлотта, сетевая личность которой была защищена сетевыми брандмауэрами Ватикана, могла поддерживать прежние связи и получать доступ к лучшим своим источникам, скрывая не только местонахождение, но и часовой пояс. А вот Бобу приходилось создавать новую личность с нуля, прячась за двойными каскадами почтовых серверов, специализирующихся на анонимности, и даже при этом не пользуясь одной и той же личностью больше недели. Он не устанавливал связей, а потому не имел доступа к источникам. Если ему нужна была конкретная информация, он просил сестру Карлотту найти ее, и она уже решала, может ли она об этом спросить или таким образом выдаст, что Боб находится с ней. Чаще всего она решала, что спрашивать нельзя, и потому Боб был в своих поисках ограничен. И все же они делились собранной информацией, и при всех минусах положения Боба у него был один плюс: ум, анализирующий данные, принадлежал ему. Тот ум, который по тестам Боевой школы далеко превосходил все прочие.

К сожалению, Истине эти титулы были безразличны. Она отказывалась открываться только по той причине, что все равно рано или поздно будет раскрыта.

Боб стоически переживал эти многочасовые неудачи и все же в конце концов должен был вставать и выходить на улицу. Но это не было просто бегством от работы.

– Такой климат мне по нраву, – сказал он сестре Карлотте на второй день, когда, весь в испарине, полез в душ в третий раз за день. – Я рожден для жизни в жаре и влажности.

Сначала сестра Карлотта настаивала, что будет ходить с ним повсюду. Но после первых нескольких дней он смог ее кое в чем убедить. Во-первых, что он уже выглядит достаточно взрослым, чтобы его не сопровождала бабушка – «Аво Карлотта», как он ее называл согласно легенде. Во-вторых, она не будет для него защитой, так как у нее нет ни оружия, ни навыков самообороны. В-третьих, из них двоих именно он умеет жить на улицах, и хотя Араракуара и близко не была так опасна, как Роттердам его юных дней, он уже нарисовал в уме сотни различных маршрутов бегства и укрытий – просто рефлекторно. Когда Карлотта поняла, что скорее ей будет нужна его защита, чем Бобу – ее, она сдалась и стала отпускать его одного, при условии, что он всеми силами постарается не вызывать подозрений.

– Я же не могу сделать так, чтобы люди не замечали иностранного мальчика.

– У тебя не такой уж иностранный вид, – возразила она. – Средиземноморский тип встречается здесь сплошь и рядом. Старайся только поменьше разговаривать. Всегда делай такой вид, будто идешь по делу, но никогда не спеши. И вообще, это ты меня учил, как оставаться незаметным.

И вот сегодня, месяца через полтора после приезда в Бразилию, Боб бродил по улицам Араракуары и думал, какое великое дело могло бы придать его жизни цену в глазах Карлотты. Потому что, несмотря на всю ее веру, ее одобрение – ее, а не ее Бога, – казалось чем-то таким, ради чего, быть может, стоило бороться. Пока это не мешает главной цели: выживанию. Достаточно ли быть репьем в шкуре Ахилла? Достаточно ли разыскать способ борьбы с ним? Или нужно делать что-то еще?

На вершине одного из многих холмов Араракуары стояла лавочка, где торговала сорбетом японо-бразильская семья. Она занималась этим уже не первый век, как гласила вывеска, и Боба это и забавляло, и трогало одновременно – в свете слов Карлотты. Для этой семьи изготовление сладкого десерта в рожках или чашечках было тем великим делом, которое она пронесла сквозь века. Что может быть более обыденным? И все же Боб приходил сюда снова и снова, потому что лакомство было восхитительным, честно говоря, и, когда он думал, сколько людей за последние двести-триста лет останавливались у этой двери и наслаждались неповторимым вкусом мягкого мороженого во рту, относиться к такому делу свысока уже не получалось. Эти люди давали другим нечто действительно хорошее, и от этого жизнь других людей становилась лучше. Это не было великим деянием, которое воспоет история, но и никчемной ерундой это тоже не было. Человек может поступать много хуже, чем посвящать значительную часть своей жизни делу вроде этого.

Боб даже не понимал толком, что значит найти себе дело жизни. Значит ли это передать кому-то другому право за тебя решать? Дурацкая идея. Вряд ли на Земле найдется человек более умный, чем он, и хотя это не значит, что он не способен ошибиться, это наверняка значит, что он будет дураком, если передоверит право решать кому-то другому, у которого шансов ошибиться больше.

Зачем он вообще тратит время на сентиментальную философию Карлотты, Боб тоже не понимал. Наверняка это и есть одна из его ошибок – эмоциональная человеческая сторона его менталитета одолела нечеловеческий талант рассудка, который, к его досаде, не всегда управлял мыслями Боба.

Стаканчик сорбета был пуст. Очевидно, он съел порцию, не заметив. Оставалось надеяться, что язык все же насладился вкусом, центр удовольствия в мозгу не среагировал.

Боб выбросил стаканчик и пошел дальше. Мимо проехал велосипедист, трясясь и вздрагивая всем телом из-за булыжной мостовой. Вот это и есть жизнь человека, подумал Боб. Так трясет всю дорогу, что не можешь ничего толком рассмотреть.

На ужин в столовой пансиона была фасоль с рисом и жилистая говядина. Боб с Карлоттой ели почти в молчании, слушая разговоры соседей и позвякивание посуды. В любом настоящем разговоре между Бобом и Карлоттой наверняка прозвучало бы что-то необычное, что могло бы запомниться, привлечь внимание, вызвать вопросы. Например, откуда внук у женщины с повадками монахини? Почему этот ребенок, с виду шестилетний, разговаривает как профессор университета? Потому Боб и Карлотта при посторонних говорили мало и только о погоде.

После ужина они оба вошли в Сеть проверить почту. Приходившие Карлотте письма были интересными и настоящими. Все корреспонденты Боба на этой неделе считали его женщиной по имени Летти, которая работает над диссертацией и собирает сведения, но на личную жизнь у нее нет времени, и потому она резко отвергает все попытки флирта. Пока что Боб не видел способа обнаружить почерк Ахилла за поведением какой-либо страны. Большинство государств просто не имели возможности так быстро похитить весь джиш Эндера, но из тех, у кого такие возможности были, Боб мог исключить некоторые, не обладавшие должной агрессивностью, или самодовольством, или презрением к международному праву. Да даже Бразилия могла бы это сделать – и бывшие товарищи по войне с жукерами могли сейчас томиться в плену здесь же, в Араракуаре. И по утрам они слышат грохот того же мусоровоза, что подобрал сегодня выброшенный Бобом стаканчик из-под сорбета.

– Не знаю, зачем люди распространяют такие штуки, – сказала Карлотта.

– Какие? – спросил Боб, обрадовавшись поводу отвлечься от утомительной для глаз работы.

– Да эти глупые суеверные драконы на счастье. Их уже небось десятки.

– О да! – согласился Боб. – Они повсюду. Я их уже вообще перестал замечать. И почему именно драконы?

– Этот, кажется, появился раньше других. Во всяком случае, я его увидела первым, и с ним вот этот стишок. Если бы Данте творил сегодня, он бы нашел в аду местечко для тех, кто запустил эту моду.

– А что за стишок?

– «Полюбуйся зверем сам и отправь его друзьям. Это чудо из легенд всем приносит хеппи-энд», – процитировала Карлотта.

– Ну да, драконы способствуют счастливому концу. Но что именно это значит? Что ты умрешь счастливым или будешь счастливым до конца?

Карлотта засмеялась.

Боб, которому надоело разбирать почту, продолжил разрабатывать тему:

– Драконы не всегда приносят счастье. В Боевой школе армию Драконов даже расформировали, настолько ей не везло. Ее возобновили потом для Эндера и, несомненно, дали ему лишь потому, что считалось, будто она приносит несчастье, а начальство пыталось создать Эндеру максимум трудностей…

Тут Боба посетила мысль, и, хоть она мелькнула лишь на миг, он встрепенулся.

– Перешли-ка мне эту картинку.

– Да она у тебя тоже наверняка есть в десятках писем.

– Искать не хочу. Перешли мне ее, пожалуйста.

– Ты еще под именем Летти? Это ведь ты его уже две недели не менял?

– Пять дней.

Через несколько минут картинка попала к Бобу, и он сразу же стал пристально в нее вглядываться.

– Что тебя так заинтересовало?

Боб поднял взгляд и увидел, что Карлотта на него смотрит.

– Не знаю. А чего ради уделять внимание тому, что я уделяю внимание этой ерунде? – ухмыльнулся Боб.

– Потому что ты считаешь ее важной. Ты умнее меня почти во всем, но там, где дело касается тебя, я разбираюсь гораздо лучше. И знаю, когда тебя что-то по-настоящему интересует.

– Да вот – соседство дракона и слова «end». Конец обычно не считается счастливым. Почему не написали «ждет счастье» или «счастливая судьба»? Зачем именно «счастливый конец»?

– А что?

– Конец. End. Эндер. И армия Эндера называлась «Драконы».

– Ну это за уши притянуто.

– Погляди на картинку. Вот тут, в середине, где такой сложный растровый узор, – одна линия размыта. Точки разбросаны практически случайным образом.

– Мне это и кажется случайным шумом.

– Если тебя держат в плену, но дают доступ к компьютеру, зато каждый бит почты смотрят под микроскопом, как ты передашь весточку на волю?

– Но ведь ты не думаешь, что это…

– Пока не знаю. Но раз уж я об этом подумал, то имеет смысл покопаться?

Боб уже передал дракончика в графическую программу и изучал линию сдвинутых точек.

– Да, вся эта линия – случайный набор. Он здесь не к месту, и это не просто шум, потому что остальные части картинки не повреждены – вот только эта линия чуть изломана. А шумы распределились бы по картинке случайно.

– Так посмотри, что это, – сказала Карлотта. – Гений у нас ты, а я всего лишь монахиня.

Вскоре Боб выделил линию в отдельный файл и стал изучать информацию в виде двоичного кода. При попытках рассмотреть этот код как текст в однобайтовой или двухбайтовой кодировке смысла не получалось, но его и не могло быть – иначе письмо никогда бы не попало в Сеть. Значит, если это действительно письмо, оно должно быть как-то зашифровано.

Несколько часов Боб писал и пробовал различные программы расшифровки. Он пробовал математические структуры и графические интерпретации, но понимал, что на самом деле здесь не может быть подобных сложностей, потому что автор письма не мог пользоваться компьютером. Это должно быть что-то относительно простое, что будет видно при поверхностном исследовании.

И потому Боб вернулся к попытке интерпретировать двоичный код как текст. Скоро он нашел схему, которая выглядела перспективной. Двухбайтный текстовый код, но сдвинутый на одну позицию вправо, кроме случаев, когда сдвиг вправо давал осмысленные символы – в этом случае сдвиг был двойной. При этом настоящий символ не мог появиться ни в одной программе просмотра файла.

Одна строка, обработанная подобным методом, состояла только из текстовых символов, которые вряд ли могли бы появиться случайно. Но вторая строка содержала мусор, с виду совершенно бессмысленный.

Тогда Боб сдвинул ее влево, и она тоже оказалась заполненной текстовыми символами.

– Врубился, – объявил Боб. – И это в самом деле письмо.

– И что в нем сказано?

– Понятия не имею.

Карлотта заглянула ему через плечо:

– Это даже не язык. Символы не разбиты на слова.

– Это нарочно, – объяснил Боб. – Если разделить на слова, это бы выглядело как осмысленное сообщение и вызывало бы желание расшифровать. Самый простой способ для любителя расшифровать язык – проверить длину слов и частоту появления определенных групп символов. В общем языке надо было бы искать буквы «а», слова «the» и «and» – такого рода вещи.

– А ты даже не знаешь, на каком это языке написано.

– Нет, но, скорее всего, на общем – его посылают человеку, у которого заведомо нет ключа. Значит, сообщение должно поддаваться расшифровке, а это подразумевает общий язык.

– Тогда шифр должен быть и трудным и легким одновременно?

– Да. Легким для меня, трудным для других.

– Ладно, перестань. С чего ты взял, что оно адресовано тебе?

– Эндер. Дракон. Я был в армии Дракона, как почти все они. Они знают, что там собраны все они, кроме меня. А я единственный человек, с которым, как им ясно, они могут связаться, не зацепив никого лишнего.

– У вас что, был какой-то свой шифр?

– На самом деле нет, но у нас есть общий опыт – сленг Боевой школы, какие-то рассказы, – в общем, скоро будет ясно. Я его должен расколоть, потому что узнаю слово, которое никто другой не мог бы узнать.

– Это если письмо от них.

– От них, – отмахнулся Боб. – Они понимают, что я сделал бы. Нашел бы это слово. Подпись разошлась повсюду, и код сейчас в миллионах компьютеров, но никто не знает, что это код, потому что люди видят смысл и не ищут более глубокого. Это не письмо, а фишка – для всех, кроме меня.

– Ты убедил меня – почти.

– Я его расколю раньше, чем спать лягу.

– Ты еще слишком мал, чтобы пить столько кофе. Аневризму себе заработаешь.

И сестра Карлотта вернулась к своей почте.

Поскольку буквы не делились на слова, Бобу пришлось искать какую-то другую систему, чтобы выделить смысл. Не было сочетаний двух или трех букв, которые не вели бы в явный тупик, но это Боба не удивило. Если бы он составлял такое сообщение, он бы опустил все артикли, союзы, предлоги и местоимения, которые только мог бы. И даже не в этом дело, почти все слова наверняка были бы нарочно написаны с ошибками, чтобы не было повторений. Но некоторые слова будут написаны верно, и это те, которые незнакомы людям, чьи корни не лежат в субкультуре Боевой школы.

Было всего два места, где повторялся один и тот же символ – по одному в каждой строке. Вполне возможно, что здесь следующее слово начиналось с той буквы, на которой заканчивалось предыдущее, но Боб в этом сомневался. В таком сообщении ничего не было бы случайным. И Боб написал программку, которая подставила различные буквы в повторяющиеся сочетания, начиная с «аа», и стал выбирать из них те, что казались ему осмысленными. Начал он с пары одинаковых букв во второй строке, потому что они тоже были окружены одинаковыми буквами – по системе 1221.

Легко было отбросить полную бессмыслицу, вроде «xddx», или «pffp», но пришлось покопаться в вариантах «abba», «adda», «deed» и «effe» и посмотреть, что происходит с письмом при такой подстановке. Некоторые варианты казались осмысленными, и Боб оставил их для дальнейшего изучения.

– А почему оно теперь по-гречески? – спросила Карлотта. Она снова заглядывала ему через плечо. Боб не слышал, как она подошла.

– Я все исходное сообщение перевел в греческие буквы, чтобы не отвлекаться на поиски смысла в еще не раскодированных буквах. А те, с которыми я работаю, – латинские.

Программа показала сочетание «iggi».

– Piggies, – предположила Карлотта.

– Может быть, но для меня это ничего не значит. – Боб полазил по словарю в поисках этого сочетания букв, но все было так же бессмысленно, как и «piggies».

– А это должно быть слово? – спросила Карлотта.

– Ну если это число, то здесь тупик, – ответил Боб.

– Нет, в том смысле, может ли это быть имя?

Боб сообразил тут же:

– Какой же я дурак!

Он вставил буквы «w» и «n» в начале перед и после «iggi» и сделал эту подстановку во всем тексте, велев программе показать дефисы вместо нераскодированных букв. Строки стали такими:

У Питера упало сердце, когда он, открыв письмо, адресованное Демосфену, увидел, что оно послано и Локку. Приветствие «Уважаемый Питер Виггин» только подтвердило: кто-то еще, кроме людей Полемарха, расколол его псевдоним. Он ожидал худшего – какого-нибудь шантажа или требования поддержать то или иное предприятие.

К его удивлению, в письме ничего такого не было. Автор утверждал, что получил сообщение от похищенных детей, и предложил Питеру заманчивый вариант. Конечно, Питер тут же поискал в архивах и нашел историю нападения на психиатрическую больницу Генка. Найти имя сбежавшего было куда труднее, но он от имени Демосфена попросил своего корреспондента из правоохранительной системы Германии, а потом как Локк получил дополнительную помощь от друга в одном из комитетов кабинета Гегемона.

Полученное имя вызвало у Питера смех, потому что оно было в теме письма, которое побудило его к поискам. Ахилл произносится «Ашиль» на французский манер. Сирота, спасенный с улиц Роттердама католической монахиней, которая работала на сектор отбора Боевой школы. Мальчику была сделана операция по исправлению увечной ноги, потом его взяли в Боевую школу, где он продержался всего несколько дней, пока его не разоблачили как серийного убийцу другие ученики, хотя в самой Боевой школе он никого не убил.

Заинтересовал список его жертв. Он убивал всех, кто когда-либо заставил его чувствовать себя или казаться беспомощным или уязвимым. В том числе врача, который вылечил его ногу. Ахилл явно не был особенно благодарным.

Сопоставив всю эту информацию, Питер понял, что его корреспондент прав. Если этот псих действительно командовал операцией, в которой детей использовали для военного планирования, то почти наверняка работающие с ним русские офицеры не знают о его преступном прошлом. Какое бы ведомство ни освободило Ахилла из больницы, оно не поделилось бы информацией с военными, которым предстояло с ним работать. Вспыхнувшее возмущение дошло бы до самых верхов русского правительства.

И если даже правительство не станет избавляться от Ахилла и освобождать детей, русская армия очень ревниво оберегает свою независимость от правительства, особенно от его структур, занимающихся разведкой и грязной работой. И есть хороший шанс, что некоторые дети смогут «сбежать» раньше, чем правительство отреагирует, – а такие самовольные действия могут заставить правительство официально заявить, что это было сделано по его указанию.

Возможно, конечно, и то, что Ахилл убьет одного или нескольких детей, как только его разоблачат. Ну, по крайней мере, Питеру не придется иметь их противниками в бою. Зная теперь кое-что об Ахилле, Питер был лучше подготовлен к битве умов с ним. Ахилл убивал собственными руками. Поскольку это большая глупость, а Ахилл глупцом не был, значит это у него неодолимое побуждение. Люди с неодолимыми побуждениями могут быть страшными противниками – но эти же побуждения могут и привести их к поражениям.

Впервые за много недель у Питера забрезжила надежда. Вот как окупилась его работа под масками Локка и Демосфена: обладатели определенной секретной информации, которую они хотят опубликовать, находят пути передать ее Питеру даже без просьб с его стороны. Его сила во многом опиралась на некоординированность информаторов. Его гордость не уязвляло, что его «используют» анонимные корреспонденты. На самом деле они использовали друг друга. А кроме того, Питер заработал право на получение таких полезных подарков.

И все-таки он всегда смотрел в зубы дареным коням. Выступая как Локк или Демосфен, он списывался с друзьями и корреспондентами в разных правительственных ведомствах в поисках подтверждения сведений, которые собирался публиковать. Возможно ли, что нападение на психбольницу было организовано русскими агентами? Показало ли спутниковое наблюдение какую-либо активность возле шестьдесят четвертой параллели, которая могла бы служить признаком прибытия или отбытия десяти похищенных детей? Известно ли что-нибудь о местонахождении Ахилла, что могло бы противоречить гипотезе о его главенстве в операции с похищением?

Чтобы выверить статью, понадобилась пара дней. Сначала Питер попытался написать колонку от имени Демосфена, но вскоре понял, что Демосфена, все время предупреждающего о кознях России, никто всерьез не воспримет. Это должен написать Локк. И это будет опасно, потому что до сих пор Локк тщательно следил за тем, чтобы не выглядеть противником России. Поэтому, если Ахилла разоблачит Локк, это скорее воспримут всерьез – но это может стоить Локку его лучших корреспондентов в России. Как бы русские ни возмущались действиями своего правительства, преданность России-матушке лежит глубже. Это была черта, которую переступать нельзя. Для многих, очень многих из его корреспондентов статья Локка выведет его за эту черту.

И вдруг Питер нашел очевидное решение. До того как послать статью в «Международные аспекты», он отправит ее своим корреспондентам в России, чтобы предупредить их. Конечно же, текст дойдет до российских военных. Возможно, что отклик последует даже раньше, чем статья выйдет официально. А его корреспонденты будут знать, что он не желает вреда России – он дал им шанс навести порядок в собственном доме, по крайней мере, оставил открытую лазейку для выхода.

Статья была короткой, но в ней назывались имена и открывались двери, куда могли пойти за продолжением другие репортеры. А они пойдут. Динамит был заложен уже в первом абзаце.

Петра знала, что одиночество – это средство, которое используют против нее. Лиши человека общения, и, когда появится хоть кто-нибудь, он будет так рад, что выболтает все, поверит в любую ложь, примет злейшего врага как друга.

Жутко, что знаешь наперед приемы противника и то, что они все равно подействуют. Как в спектакле, на который ее повели родители на второй неделе после возвращения с войны. На сцене четырехлетняя девочка спрашивала у мамы, почему папы до сих пор нет дома. Мать пытается объяснить ей, что отец погиб от бомбы азербайджанского террориста – второй бомбы, которая должна была убить тех, кто бросился спасать раненых от первого, меньшего взрыва. Отец погиб как герой, пытаясь спасти ребенка, застрявшего в развалинах, хотя полиция кричала ему, чтобы бежал прочь, может быть второй взрыв. В конце концов мать рассказывает дочери все.

Дочка топает ножкой и сердито кричит: «Он мой папа! А не папа того мальчика!» А мать говорит: «Папы и мамы того мальчика не было рядом, и твой папа сделал для него то, что хотел бы, чтобы сделал для тебя другой, если его не будет рядом». Тогда девочка разражается слезами и говорит: «А теперь он никогда ко мне не придет! И я не хочу никого другого! Я хочу, чтобы папа пришел!»

Петра смотрела спектакль, понимая, насколько он циничен. Возьми ребенка, сыграй на семейных привязанностях, намешай благородства и героизма, негодяев набери среди древних врагов, и пусть ребенок говорит невинные глупости и плачет. Такое вполне может написать компьютер. И все равно действовало – Петра плакала как ребенок, и весь зал тоже.

Вот так же она знала, как должна подействовать на нее изоляция, – и это все равно происходило. На что они там надеются, так, наверное, и получится. Потому что люди – просто машины, и Петра это знала, машины, которые делают, что хочешь, надо только тянуть за нужные рычаги. И не важно, насколько сложным кажется человек: если его всего лишь отрезать от круга людей, которые воздействуют на его личность, от общества, в котором он себя идентифицирует, останется просто набор рычагов. Не важно, что он будет сопротивляться, не важно, что ему известно, чего от него хотят. В конце концов, если выждать необходимое время, на человеке можно будет играть, как на пианино, и каждая нота будет именно той, которой от него ждут.

«То же самое будет мной», – думала Петра.

День за днем в полном одиночестве. Работать на компьютере, получая задания от людей, не дававших ни намека на свою личность. Посылать письма ребятам из джиша Эндера, зная, что эти письма тоже проходят цензуру и все личные нотки вычеркиваются. Только данные, которые передаются туда-сюда. Без поисков в Сети. Подавай запрос, и ответ получишь только через людей, которые тебя контролируют. И одна. Все время одна.

Петра пыталась побольше спать, но, очевидно, что-то подмешали в питье: она настолько взбодрилась, что сна не было ни в одном глазу. И она перестала играть в пассивное сопротивление. Просто жила, превратившись в машину, которой ее хотели сделать, притворяясь перед собой, что она только притворяется машиной, а на самом деле ни за что машиной не станет, и в то же время зная, что чем человек притворяется, тем и становится.

И вот настает день, когда открывается дверь и кто-то входит.

Влад.

Тоже из армии Драконов. Моложе Петры, хороший парень, хотя Петра не очень близко его знала. Но была одна вещь, которая их объединяла, и очень серьезная: кроме Петры, из всего Эндерова джиша сломался только Влад, и его пришлось на день отстранить от боев. Все старались быть с ними помягче, но и Петра, и Влад знали: они слабаки. Они получили те же медали и благодарности, что и все прочие, и знали сами: их медали весят меньше, все благодарности – пустые слова, потому что Влад и Петра не смогли выдержать того, что выдержали другие. Конечно, Петра никогда с Владом об этом не говорила. Она только знала, что он знает то же самое, что знает она, – он побывал в том же длинном темном туннеле.

И вот он здесь.

– Привет, Петра!

– Привет, Влад. – Петра обрадовалась звуку собственного голоса. Он еще работал. И голосу Влада она тоже обрадовалась.

– Боюсь, я стал новым пыточным инструментом, который хотят на тебе испробовать.

Он сказал это с улыбкой – пытался сделать вид, будто это шутка. Поэтому Петра поняла, что шуткой здесь и не пахнет.

– Да? Вообще-то, по евангельской традиции тебе полагается просто меня поцеловать, а пытать будут другие.

– На самом деле это не пытка. Это путь к выходу.

– Откуда?

– Из тюрьмы. Это не то, что ты думаешь, Петра. Гегемония разваливается, и будет война. Вопрос в том, чем она кончится – полным хаосом или тем, что одна страна будет править другими. И если так, то какая это должна быть страна?

– Сейчас попробую угадать… Парагвай?

– Близко. – Влад улыбнулся. – Я знаю, что мне это легче, чем тебе. Я из Беларуси, и мы в свое время страшно носились со своей независимостью, но в глубине души мы не возражаем, чтобы Россия стала страной, правящей миром. За пределами Беларуси мало кто разбирается, русские мы там или нет. Так что меня уговорить было не так уж трудно. Ты армянка, и твоя страна много лет страдала под гнетом России во времена коммунистов. Так-то оно так, Петра, но подумай сама: насколько ты армянка? И что для Армении будет по-настоящему благом? Это я все равно собирался тебе сказать – показать, насколько выиграет Армения от победы России. Кончай саботаж, помоги нам по-настоящему подготовиться к настоящей войне, и у Армении будет в новом порядке особое место. Это немало, Петра. Если ты не захочешь помогать – это ничего не изменит и не поможет ни тебе, ни Армении. Никто даже не узнает о твоем героизме.

– Звучит как угроза смерти.

– Звучит как угроза одиночества и забвения. Ты не рождена для забвения, Петра. Ты рождена блистать. Сейчас есть шанс снова стать героиней. Я знаю, ты искренне думаешь, что тебе все равно, но ты вспомни, признай – хорошо ведь было в джише Эндера?

– А теперь мы в джише этого-как-его-бишь. Уж он точно поделится с нами славой.

– А почему нет? Он все равно будет главным и не против, чтобы под его началом служили герои.

– Влад, он сделает так, что никто даже не узнает о том, что мы были, а когда мы перестанем быть ему нужны, он нас убьет. – Петра не собиралась говорить настолько откровенно, она знала, что все будет передано Ахиллу, а это гарантирует исполнение ее пророчества. Но вот – рычаг сработал. Она была так рада увидеть друга, пусть даже перешедшего на сторону врага, что не могла сдержать слов.

– Ну, Петра, что я могу тебе сказать? Я им говорил, ты крепкий орешек. Я тебе передал предложение – подумай. Спешки нет. У тебя хватит времени принять решение.

– Ты уходишь?

– Таковы правила. Ты отказываешься – я ухожу. Прости.

Он поднялся.

Петра смотрела ему вслед. Ей хотелось сказать что-нибудь смелое и умное. Хотелось найти обидную кличку для Влада, оскорбить его за то, что связал свой жребий с Ахиллом. Но Петра понимала, что все ею сказанное будет так или иначе обращено против нее. Покажет кукловоду еще один рычаг, за который можно тянуть. И без того она слишком много наговорила.

И Петра в молчании смотрела, как закрылась дверь, и лежала на кровати, пока не запищал компьютер, а тогда она подошла к столу, и на экране было новое задание, и она взялась за работу, и решила задачу, и снова заложила в решение мину, как обычно, и подумала: все идет нормально, я еще не сломалась.

Потом Петра снова легла и плакала, пока не заснула. Всего на несколько минут перед тем, как сон сморил ее, Петру захлестнуло чувство, что Влад – ее вернейший, лучший друг и она все для него сделает, только пусть он войдет вот сейчас в комнату.

Но чувство миновало, и пролетела последняя мысль: будь они такие умные, они бы знали, что я чувствую, и в этот самый момент Влад бы вошел, а я бы спрыгнула с кровати, обняла его и сказала: да, Влад, я буду с тобой работать, спасибо, что пришел, Влад, спасибо.

А они свой шанс упустили.

Как сказал однажды Эндер: почти все победы в истории – это мгновенное использование глупых ошибок противника, а не собственные гениальные планы. Ахилл очень умен – но не совершенен. Он не всеведущ. И может не победить. «Может быть, я даже выйду отсюда живой».

Успокоившись наконец, Петра заснула.

Придя домой, Боб увидел, что сестра Карлотта собирает вещи.

– Переезжаем? – спросил он.

Они заранее договорились, что решение о переезде может принять любой из них, не обосновывая. Это был единственный способ действовать по неосознанным ощущениям, что кто-то к ним приближается. Им не хотелось провести последние мгновения жизни в диалоге вроде: «Я чувствовал(а), что надо было переезжать еще три дня назад!» – «Почему же ты не сказал(а)?» – «Потому что причины не было».

– У нас два часа до самолета.

– Погоди минуту, – напомнил Боб. – Ты решаешь, что надо ехать, а я тогда решаю куда.

Такова была договоренность.

Она протянула ему распечатанное письмо. От Локка.

– Гринсборо, Северная Каролина, США, – сказала она.

– Может, я не все понял, – сказал Боб, – но я не вижу здесь приглашения.

– Он не хочет посредников, – ответила Карлотта. – А мы не можем исключить возможность, что его почта прослеживается.

Боб взял спички и сжег письмо в раковине, смял пепел и смыл его.

– А что от Петры?

– Пока ни слова. Семь человек из джиша Эндера освобождены. Русские говорят, что место, где держат Петру, еще не обнаружено.

– Чушь собачья.

– Пусть так, но что мы можем сделать, если они нам не говорят? Боб, я боюсь, что Петры нет в живых. Ты должен понять, что это самая вероятная причина их запирательства.

Боб это понимал, но не верил.

– Ты не знаешь Петру, – сказал он.

– Ты не знаешь Россию, – ответила Карлотта.

– Во всех странах приличных людей большинство.

– Ахилл смещает это равновесие всюду, где появляется.

Боб кивнул:

– На рациональном уровне я с тобой согласен. А на иррациональном – верю, что когда-нибудь с ней увижусь.

– Не знай я тебя слишком хорошо, я бы могла принять это за признак веры в воскресение.

Боб поднял чемодан.

– Я стал больше или он меньше?

– Чемодан того же размера.

– Значит, я расту?

– Конечно растешь. Посмотри на свои штаны.

– Пока я в них влезаю.

– На лодыжки посмотри.

– А!

Щиколотки торчали, чего не было, когда он покупал штаны.

Боб никогда не видел, как растет ребенок, но его беспокоило, что за недели в Араракуаре он стал выше на пять сантиметров. Если это переходный возраст, то где другие признаки, которые должны сопровождать рост?

– Новую одежду купим в Гринсборо, – сказала сестра Карлотта.

– Это там, где вырос Эндер.

– И там, где он впервые убил.

– Ты никак не можешь об этом забыть?

– Когда Ахилл был в твоей власти, ты не стал его убивать.

Бобу не понравилось такое сравнение с Эндером. Сравнение не в его пользу.

– Сестра Карлотта, сейчас наша жизнь была бы куда проще, если бы я тогда его убил.

– Ты проявил милосердие. Ты подставил другую щеку. Дал ему шанс исправить свою жизнь.

– Я добился того, чтобы его отправили в сумасшедший дом.

– И ты продолжаешь считать, что это была слабость?

– Да, – ответил Боб. – Я предпочитаю правду лжи.

– Ага, – заметила Карлотта. – Добавлю еще одно достоинство к твоему списку.

Боб не смог сдержать смеха.

– Я рад, что ты меня любишь.

– Ты боишься встречи с ним?

– С кем?

– С братом Эндера.

– Это не страх.

– А что же?

– Скепсис.

– Он в этом письме проявил скромность, – сказала сестра Карлотта. – Он не был уверен, что все правильно просчитал.

– Да, это мысль. Гегемон-скромняга.

– Он еще не Гегемон.

– Он освободил семь ребят из джиша Эндера одной статейкой. У него есть влияние. Есть честолюбие. А теперь он еще и скромности научился – нет, это для меня слишком.

– Смейся, если хочешь, а пока что пошли искать такси.

На последнюю минуту не оставалось никаких дел. Они платили за все наличными и никому ничего не были должны. Можно было идти.

Карлотта и Боб жили на деньги со счетов, созданных для них Граффом. По счету, которым пользовался Боб сейчас, нельзя было проследить никакой связи с Джулианом Дельфики. Туда зачислялось его военное жалованье, включая боевые и пенсионные. МЗФ создал для всех ребят из джиша Эндера весьма достойные трастовые фонды, которые станут доступны к совершеннолетию. Накопленные зарплаты и премиальные должны были дать ребятам возможность жить безбедно. Графф заверил Боба, что деньги у него не кончатся.

Деньги сестры Карлотты шли из Ватикана. Там был человек, знающий, чем она занимается. У Карлотты тоже было достаточно средств на текущие нужды. Ни у кого из двоих не было склонности воспользоваться этой ситуацией. Тратили они мало – сестра Карлотта потому, что привыкла к монашеской сдержанности, Боб потому, что понимал, что любая роскошь или излишества привлекут внимание людей и запомнятся, создав след. Он должен выглядеть ребенком, который выполняет бабушкины поручения, а не героем-недомерком, шикующим на свои наградные.

Документы тоже не были проблемой. Опять-таки Графф смог потянуть за нужные ниточки. Учитывая внешние данные – и Боб, и Карлотта принадлежали к средиземноморскому типу, – паспорта им выдали каталонские. Карлотта хорошо знала Барселону, и каталанский был языком ее детства. Сейчас она еле говорила на нем, но это было не важно – мало кто вообще его помнил. И никто не удивлялся, что ее внук этого языка не знает совсем. И вообще, много ли каталонцев можно встретить в дороге? Кто станет проверять? Если кто-то окажется слишком любопытным, они просто переедут в другой город, даже в другую страну.

Для Питера обед в «Леблоне» с родителями, Бобом и Карлоттой состоял из долгих периодов мучительной скуки, перемежаемых краткими приступами панического страха. За весь обед никто ничего не сказал хоть сколько-нибудь существенного. Поскольку Боб выдавал себя за туриста, посетившего святилище Эндера, говорили только об Эндере, об Эндере и опять об Эндере. Но разговор неизбежно обходил темы весьма чувствительные – предметы, которые могли бы выдать, чем на самом деле занят Питер, и ту роль, которая может достаться Бобу.

Хуже всего было, когда сестра Карлотта – монахиня она там или нет, но она умела быть вреднейшей из стерв, когда ей хотелось, – начала расспрашивать Питера о занятиях в университете, хотя отлично знала, что все эти занятия всего лишь прикрытие для дел куда более важных.

– Я, знаете ли, просто удивляюсь, что вы тратите время на обычные курсы, хотя ваши способности следовало бы использовать намного интенсивнее.

– Мне нужен диплом, как и всякому студенту, – ответил Питер, внутренне дернувшись.

– Но почему тогда не изучать то, что подготовит вас к исполнению роли на большой политической сцене?

Как ни смешно, его спас Боб.

– Брось, ба, – сказал он. – Человек со способностями Питера Виггина будет готов ко всему, к чему захочет и когда захочет. Официальное обучение для него труда не составляет. Он его проходит, только чтобы доказать людям, что может жить по правилам, когда это необходимо. Верно, Питер?

– В общем, – ответил Питер. – Меня мои занятия интересуют даже меньше, чем вас, а вас они вообще интересовать не должны.

– А если ты так их не любишь, зачем мы тогда платим за обучение? – спросил отец.

– А мы не платим, – напомнила мать. – У Питера такие успехи, что они сами ему платят.

– И ничего за свои деньги не получают? – спросил отец.

– Они получают то, что хотят, – возразил Боб. – Чего бы Питер ни достиг, всегда будут напоминать, что он учился в университете Гринсборо. Он будет для них ходячей рекламой. Я бы сказал, что это отличные дивиденды с инвестиций, вы не находите?

Мальчишка заговорил на языке, который отец понимал, – надо было отдать ему должное, Боб знал, к кому обращается. И все же Питеру было досадно, что Боб так легко просек, что за идиоты его родители и как их легко провести. Как будто Боб, таская для Питера каштаны из огня, одновременно ткнул его носом в то, что он еще дитя, живущее с родителями, а у него, Боба, более непосредственные отношения с жизнью. От этого Питер еще больше разозлился.

И только к концу обеда, когда все они вышли из бразильского ресторана и шли к станции, Боб бросил бомбу.

– Вы знаете, что нам, поскольку мы себя здесь раскрыли, надо немедленно снова скрыться. – Родители Питера что-то сочувственно промычали, и Боб сказал: – Я вот подумал: не поехать ли Питеру с нами? Выбраться на время из Гринсборо? Как ты, Питер? Паспорт у тебя есть?

– Нет, у него нет, – сказала мать одновременно с ответом Питера: «Конечно есть».

– У тебя есть паспорт? – удивилась мать.

– Просто на всякий случай, – ответил Питер. Он не стал добавлять, что у него шесть паспортов четырех стран и десять банковских счетов, на которые идут гонорары обозревателя.

– Но сейчас же середина семестра, – сказал отец.

– Я могу взять отпуск, когда захочу, – ответил Питер. – А предложение звучит заманчиво. Куда вы едете?

– Мы еще не знаем, – сказал Боб. – Мы решаем только в последнюю минуту. Но мы тебе напишем и скажем, где мы.

– В кампусе электронные адреса не защищены, – сказал отец очень кстати.

– Но ведь любой адрес можно взломать? – спросила мать.

– Мы напишем шифром, – успокоил их Боб.

– Мне это не кажется разумным, – покачал головой отец. – Пусть Питер считает, что его занятия – пустая формальность, но в этой жизни без диплома не обойтись. Если чем-то занялся, Питер, это надо закончить. Если по твоей зачетке будет видно, что ты учился урывками, на серьезных работодателей это произведет плохое впечатление.

– И как ты думаешь, какую карьеру я себе рисую? – спросил Питер с досадой. – Унылого ботаника в корпорации?

– Терпеть не могу, когда ты пытаешься говорить сленгом Боевой школы, – заявил отец. – Ты там не был, и не надо строить из себя боевого аса.

– Не согласен, – возразил Боб, предупреждая вспышку Питера. – Я там был и считаю, что слово «ботаник» – обычное слово в лексиконе. Ведь выражение «строить из себя» тоже когда-то было жаргоном? Слово врастает в язык, когда его используют.

– Все равно он говорит как мальчишка, – буркнул отец, но это была всего лишь попытка оставить последнее слово за собой.

Питер ничего не сказал, но не был благодарен Бобу за то, что Боб встал на его сторону. Наоборот, этот парень действительно вывел его из себя. Как будто Боб считал, что может войти в жизнь Питера и встать между ним и его родителями как спаситель какой-то. Это принижало Питера в собственных глазах. Никогда не было, чтобы читатели его работ, созданных под псевдонимами Локка или Демосфена, относились к нему презрительно, – потому что не знали, что он еще ребенок. Но то, как вел себя Боб, могло быть предупреждением о будущем. Если Питер выступит под собственным именем, ему немедленно придется встретиться именно с таким отношением. Люди, которые когда-то дрожали от страха попасть под аналитический скальпель Демосфена, люди, которые когда-то мечтали снискать одобрение Локка, в грош не поставят все, что напишет Питер, и скажут: «Чего же еще ждать от ребенка» – или добрее, но не менее уничижительно: «Когда он наберется опыта, тогда и посмотрим…» Взрослые всегда говорят что-нибудь в этом роде. Как будто опыт действительно имеет какую-то корреляцию с мудростью, как будто не все глупости в мире делались взрослыми.

А к тому же Питер не мог избавиться от чувства, что Боб получает удовольствие от его невыгодного положения. Зачем этот маленький хорек пролез в его дом? Ах, пардон, в дом Эндера, конечно же. Но он знал, что это дом Питера, и прийти домой и застать Боба за разговором с матерью – это было как застигнуть грабителя на месте преступления. Боб ему не понравился с самого начала – и особенно тот наглый вид, с которым он обиженно ушел, когда Питер не сразу ответил на его вопрос. Да, Питер действительно его слегка поддразнивал, и в том была толика презрительности – подразнить ребенка перед тем, как сказать ему, что он хочет знать. Но отмщение Боба перехлестнуло далеко через край. Особенно этот несчастный обед.

И все же…

Боб – настоящий человек. Лучший, кого выпустила Боевая школа. И Питер может его использовать. Может быть, Питеру он даже нужен на самом деле именно потому, что сам он не мог себе позволить выступить публично. Боб же пользовался уважением, несмотря на рост и возраст, потому что он участвовал в битве. Он мог действовать сам, вместо того чтобы дергать за ниточки за сценой или добиваться решений правительства, влияя на общественное мнение. Если бы Питер заключил с ним какой-то рабочий союз, это сильно компенсировало бы его бессилие. Если бы только Боб не был таким невыносимым наглецом!

Нельзя, чтобы личные чувства влияли на работу.

– Знаете что? – спросил Питер. – Мам, пап, у вас завтра есть что делать, а у меня первое занятие лишь после полудня. Давайте-ка я пройду с нашими гостями туда, где они заночуют, и поговорю насчет возможности с ними поехать.

– Я не согласен, чтобы ты просто так взял и уехал, а мать тут будет волноваться, что там с тобой случилось, – сказал отец. – Я думаю, все мы понимаем, что юный мистер Дельфики притягивает опасность, и думаю, твоя мать уже потеряла достаточно детей, чтобы опасаться, как бы с тобой не случилось еще худшего.

Питер внутренне поморщился – отец всегда говорил так, будто только мать будет тревожиться, только мать будет думать, что с ним. А если это так – кто его знает? – то еще хуже. То ли отцу все равно, что с ним случится, то ли он так упрям, что не может признать обратного.

– Я не уеду из города, не согласовав с мамой, – ответил Питер.

– И не надо такой иронии, – сказал отец.

– Милый, – вмешалась в разговор мать, – Питеру не пять лет, чтобы его отчитывать перед людьми.

«То есть уже наверняка шесть. Спасибо, мама».

– Да, сложно жить в семье, – заметила сестра Карлотта.

«И тебе спасибо, стерва-монашка, – мысленно произнес Питер. – Это же вы с Бобом усложнили положение и теперь отпускаете шуточки насчет того, насколько легче жить одиноким людям вроде вас. Да, родители – мое прикрытие. Я их не выбирал, но должен пользоваться тем, что есть. А ваши насмешки только показывают ваше невежество. Или зависть, когда вы видите семью и знаете, что у вас никогда детей не будет и никто с вами не ляжет, госпожа Христова невеста».

– Бедному Питеру достается худшее из обоих миров, – сказала мать. – Он старший, и всегда к нему относились строже других, а теперь из всех детей дома остался только он, а это значит, что его нянчат больше, чем это можно выдержать. Это так ужасно, что родители всего лишь люди и постоянно что-нибудь делают не так. Я думаю, Питеру иногда хочется, чтобы он был воспитан роботами.

Питеру захотелось нырнуть в тротуар и остаток жизни пробыть незаметным пятном бетона.

«Я говорил со шпионами и военными, с политическими лидерами и финансовыми воротилами, а моя родная мать до сих пор может унизить меня, когда захочет!»

– Поступай как хочешь, – сказал отец. – Ты уже не маленький. Мы тебе помешать не можем.

– Мы никогда не могли помешать ему делать то, что он хочет, даже когда он был маленьким.

«Чертовски правильно», – подумал Питер.

– Когда дети умнее тебя, то самое худшее в том, что они считают, будто рациональность их мышления искупает недостаток жизненного опыта.

«Если бы я был испорченным мальчишкой вроде Боба, это замечание было бы последней каплей. Я бы ушел и не приходил домой неделю или вообще никогда. Но я не ребенок, я умею контролировать эмоциональные побуждения и делать что должно. Я не могу из-за каприза сбросить маску. Но не надо меня обвинять, если порой мне хочется, чтобы отца хватил удар и он онемел навсегда».

Они подошли к станции. Попрощавшись, старшие Виггины поехали на север, домой, а Питер с Карлоттой и Бобом сели на автобус, идущий на восток.

Как Питер и думал, они вышли на первой же остановке и пересели на автобус, идущий на запад. Мания преследования сказывалась во всем.

Даже вернувшись в отель аэропорта, они не вошли в здание, а пошли по торговым рядам, где раньше располагалась автостоянка – с тех времен, когда люди приезжали в аэропорт на машинах.

– Даже если здесь поставили жучки, – сказал Боб, – вряд ли у них хватит ушей слушать все, что здесь говорят.

– Если они поставили жучки у вас в номере, – ответил Питер, – значит они уже напали на ваш след.

– В номерах отелей постоянно ставят жучки, – возразил Боб. – Чтобы предотвращать вандализм и кражи. Сканирует компьютер, но ничто не мешает служащим подслушивать.

– Но это же Америка! – удивился Питер.

– Ты слишком много времени проводишь, размышляя о глобальных вопросах, – сказал Боб. – Если тебе когда-нибудь придется уходить в подполье, ты не будешь знать, как выжить.

– Это ты меня позвал скрываться вместе с вами, – ответил Питер. – Зачем городить всю эту чушь? Я никуда не еду. У меня слишком много работы.

– Ах да. Дергать за ниточки из-за ширмы. Только беда в том, что мир готов перейти от политики к войне и твои ниточки обрежут.

– Политика никуда не денется.

– Но вопросы будут решаться на поле боя, а не в конференц-залах.

– Знаю, – ответил Питер. – Вот почему мы должны работать вместе.

– Не понимаю зачем, – возразил Боб. – Единственное, что я у тебя просил, – информацию о местонахождении Петры, – ты попытался мне ее продать, вместо того чтобы просто сообщить. Непохоже, что ты хотел обрести союзника. Скорее, клиента.

– Мальчики! – одернула их сестра Карлотта. – Перепалка – это не то, что сдвинет дело с места.

– Если это дело сдвинется с места, – произнес Питер, – оно сдвинется так, как сдвинем его мы с Бобом. Вдвоем.

Сестра Карлотта замерла на полуслове, схватила Питера за плечо и притянула к себе.

– Вот что запомни, ты, нахальный тип! Ты не единственный талант на свете, и далеко не единственный, кто думает, будто это он дергает за ниточки. Пока ты не наберешься храбрости вылезти из-за этого занавеса эрзац-личностей, ты мало что можешь предложить нам – тем, кто работает в реальном мире.

– Никогда больше ко мне не прикасайтесь, – четко выговорил Питер.

– Ах, священная особа? – спросила сестра Карлотта. – Ты и в самом деле живешь на «планете Питер»?

Боб вмешался, пока Питер не успел ответить резкостью:

– Послушай, мы тебе дали все, что у нас было по джишу Эндера, и без подвоха.

– И я этим воспользовался. Я их почти всех вытащил, и притом быстро.

– Но не ту, кто послала письмо, – возразил Боб. – Мне нужна Петра.

– А мне нужен мир во всем мире. Мелко мыслишь.

– Для тебя, может, я мыслю мелко, – ответил Боб, – а ты мыслишь мелко для меня. Играешь в свои компьютерные игры, жонглируешь статьями – а здесь друг доверился мне и попросил помощи. Она в руках убийцы-психопата, и всем, кроме меня, глубоко плевать, что с ней станется.

– Есть еще ее семья, – тихо сказала Карлотта.

Питеру было приятно узнать, что Боба она тоже подкалывает. Универсальная стерва.

– Ты хочешь спасти мир, но тебе придется это делать постепенно – по одной битве, по одной стране. И тебе понадобятся такие люди, как я, которые не боятся испачкать руки, – сказал Боб.

– Избавь меня от твоего самомнения, – фыркнул Питер. – Ты мальчик, который должен прятаться.

– Я генерал, у которого сейчас нет армии. Иначе ты бы со мной и не разговаривал.

– И ты хочешь получить армию, чтобы спасти Петру.

– Значит, она жива?

– Откуда мне знать?

– Не знаю, откуда тебе знать. Но ты знаешь больше, чем говоришь, и если ты не дашь мне информацию прямо сейчас, самодовольный ты хмырь, то мы с тобой расплюемся и я оставлю тебя играть в твои сетевые игрушки и найду кого-нибудь, кто не испугается вылезти из-под маминой юбки и рискнуть.

Питер был почти ослеплен яростью.

На миг.

И взял себя в руки, заставил себя взглянуть на ситуацию со стороны. Что показал сейчас Боб? Что для него личная дружба выше долговременной стратегии. Это опасно, но не фатально. И это дает Питеру рычаг – знание, что Боб тревожится о чем-то большем, чем личная карьера.

– Вот что я знаю о Петре: когда исчез Ахилл, она тоже исчезла. Мои источники в России говорят, что лишь одна группа освобождения встретила препятствие: та, которая выручала Петру. Водитель, охранник и командир группы убиты. Нет свидетельств, что Петра была ранена, хотя известно, что убийство ее сопровождения совершено при ней.

– Откуда они знают? – спросил Боб.

– Разлетающиеся брызги крови и мозга очертили контур ее головы на стене фургона. Она была залита кровью убитого, но ее крови не было.

– Они должны знать больше.

– Небольшой частный самолет, когда-то принадлежавший преступному авторитету и используемый разведкой, которая пестовала Ахилла, взлетел с расположенного неподалеку аэродрома и после дозаправки в Ташкенте приземлился в Индии. Один из работников аэропорта сказал, что это было похоже на свадебное путешествие – пилот и молодая пара, без багажа.

– Значит, она с ним, – сказал Боб.

– В Индии, – добавила сестра Карлотта.

– А мои источники в Индии замолчали, – сообщил Питер.

– Убиты? – спросил Боб.

– Нет, просто осторожны. Самая населенная страна мира. Древняя вражда. Ущемленное самолюбие народа, который все считают нацией второго сорта.

– Полемарх – индиец, – заметил Боб.

– И это причина считать, что он передавал данные МЗФ индийским военным, – сказал Питер. – Доказать ничего нельзя, но Чамраджнагар совсем не так беспристрастен, как притворяется.

– Так ты думаешь, что Ахилл – это как раз то, чего хочет Индия? Что он им поможет развязать войну?

– Не так, – возразил Питер. – Я думаю, Индия – это как раз то, чего хочет Ахилл, чтобы построить свою империю. А Петра – это то, чего они хотят, чтобы им помогли развязать войну.

– Значит, Петра – это пропуск Ахилла к власти в Индии?

– Таково мое предположение, – ответил Питер. – Это все, что я знаю, и все, что предполагаю. Но еще я могу тебе сказать, что твои шансы выручить ее оттуда кавалерийским наскоком – нулевые.

– Прошу прощения, – возразил Боб, – но ты не знаешь, на что я способен.

– А что касается сбора разведывательной информации, – продолжал Питер, – индийцы совсем не в той весовой категории, что русские. Не думаю, что ваша паранойя по-прежнему необходима. Ахилл не в том положении, чтобы прямо сейчас как-то действовать.

– То, что Ахилл находится в Индии, – сказал Боб, – еще не значит, что ему будет известно лишь то, что соберет для него индийская разведка.

– Ведомство, которое помогало ему в России, переходит под новое руководство и будет, вероятно, расформировано, – сообщил Питер.

– Я знаю Ахилла, – ответил Боб, – и могу тебя заверить: если он действительно в Индии и работает на индийцев, то он уже абсолютно точно их предал и имеет контакты и запасные аэродромы не меньше чем в трех местах. И хотя бы в одном из них есть разведка с превосходными источниками по всему миру. Если ты будешь считать, что Ахилл связан границами или верностью, в борьбе с ним у тебя нет шансов. Ты погибнешь.

Питер опустил взгляд на Боба и хотел сказать: «Это я и так знаю». Но это было бы ложью. Он не знал этого об Ахилле, поскольку никогда не пытался оценивать его как противника. Боб знал Ахилла лучше.

– Спасибо, – сказал Питер. – Я этого не учел.

– Я знаю, – невежливо согласился Боб. – Это одна из причин, почему я думал, что тебя ждет провал. Ты думаешь, что знаешь больше, чем на самом деле.

– Но я слушаю, – возразил Питер. – И учусь. А ты?

Сестра Карлотта засмеялась:

– Вот встретились два самых самоуверенных в мире мальчишки, и каждому из них очень не нравится то, что он увидел.

Питер даже не глянул на нее, и Боб тоже.

– На самом деле, – сказал Питер, – мне нравится то, что я вижу.

– Хотелось бы мне, чтобы я тоже мог это сказать.

– Пойдемте уже, – сказал Питер. – Слишком долго мы топчемся на одном месте.

– Наконец-то он заразился нашей паранойей, – отметила сестра Карлотта.

– И где Индия сделает ход? – спросил Питер. – Наиболее вероятным местом был бы Пакистан.

– Опять? – усомнился Боб. – Пакистан – кусок, который не переварить. Необходимость держать мусульман под контролем не позволит Индии продолжать экспансию. Будет такая партизанская война, что прежняя борьба с сикхами покажется детской игрой.

– Но они же никуда не могут дернуться, пока Пакистан готов им всадить нож в спину, – возразил Питер.

– Бирма? – усмехнулся Боб. – А стоит ли она того, чтобы ее захватывать?

– Это дорожка к более ценным призам, если Китай не возразит, – ответил Питер. – А Пакистан ты просто игнорируешь?

– Молотов и Риббентроп, – напомнил Боб.

Эти двое заключили пакт о ненападении между Россией и Германией в тридцатых годах двадцатого века, поделив между собой Польшу. У Германии освободились руки, чтобы развязать Вторую мировую войну.

– Мне кажется, что тут должно быть что-то посерьезнее, – сказал Питер. – Я думаю, нечто вроде союза.

– Что, если Индия обещает Пакистану не вмешиваться в его борьбу с Ираном? Пакистан может попытаться заполучить нефть. У Индии освободятся руки для движения на восток. Захватить страны, давно находящиеся под ее культурным влиянием. Бирма, Таиланд. Страны не мусульманские, так что у Пакистана совесть будет чиста.

– А китайцы будут сидеть и смотреть? – спросил Питер.

– Могут, если Индия швырнет им Вьетнам. Мир созрел для раздела между великими державами. Индия хочет стать таковой. Если Ахилл будет направлять их стратегию, Чамраджнагар – снабжать информацией, Петра – вести армии, они смогут играть по-крупному. А когда Пакистан выдохнется в борьбе с Ираном…

Неизбежное предательство. Если только Пакистан не ударит первым.

– Это слишком дальнее будущее для прогнозов, – сказал Питер.

– Но так думает Ахилл, – пояснил Боб. – На два предательства вперед. Он использовал Россию и наверняка уже заранее договорился с Индией. А что? В долгосрочной перспективе весь мир – хвост, а Индия – собака.

Куда важнее конкретных заключений Боба было то, что у него хороший глаз. Конечно, у него не было детальных разведданных – где он мог бы их взять? – но картину в целом он видел. И думал так, как должен думать геополитик.

С ним стоило разговаривать.

– Ладно, Боб, – сказал Питер, – вот в чем моя проблема. Я думаю, что могу помочь тебе блокировать Ахилла. Но не могу тебе доверять и надеяться, что ты не наделаешь глупостей.

– Я не начну спасательную операцию ради Петры, пока не буду знать, что она увенчается успехом.

– Глупости. Никогда нельзя знать наверное, что та или иная военная операция будет успешной. И не это меня беспокоит. Я уверен, что, если ты организуешь спасательную операцию, она будет отлично спланирована и проведена.

– А что тебя беспокоит?

– Твое предположение, будто Петра хочет, чтобы ее спасли.

– Она хочет.

– Ахилл умеет соблазнять, – сказал Питер. – Я читал его досье, историю его поступков. Этот мальчик – златоуст. Он умеет заставить людей верить себе – даже тех, кто знает, что он змея. Они думают: «Меня-то он не предаст, мы так близки».

– А потом он их убивает. Это мне известно.

– А Петре? Она его досье не читала. Она не знала его на улицах Роттердама. Она даже не знала его в тот короткий период, когда он был в Боевой школе.

– Теперь она его знает, – сказал Боб.

– Ты уверен?

– Я могу тебе обещать – я не стану ее спасать, пока не свяжусь с ней.

Питер секунду подумал:

– Она может тебя выдать.

– Нет.

– Доверие к людям приведет тебя к гибели. И я не хочу, чтобы ты утащил меня с собой вниз.

– Ты все неправильно понимаешь, – объяснил Боб. – Я доверяю людям только в одном: человек будет делать то, что считает необходимым. То, что считает своим долгом. А Петру я знаю, и знаю, что она сочтет должным делать. Я себе доверяю, а не ей.

– А вниз он тебя утащить не может, – вмешалась сестра Карлотта, – потому что ты не наверху.

Питер поглядел на нее, не слишком пытаясь скрыть пренебрежение.

– Я там, где я есть. И это не внизу.

– Локк там, где он есть, – ответила Карлотта. – И Демосфен. А Питер Виггин – он нигде. И он никто.

– Что вам не нравится? – спросил Питер в упор. – Что вот эта ваша марионетка может обрезать пару ниточек, которые вы держите?

– Таких ниточек нет, – ответила Карлотта. – А ты, видно, слишком глуп, чтобы понять: это я верю в то, что ты делаешь, а не Боб. Ему абсолютно все равно, кто правит миром. А мне нет. Ты самодовольный и самовлюбленный, но я пришла к выводу, что если кто-нибудь остановит Ахилла, то это ты. А ты фатально ослаблен тем, что уже созрел для шантажа угрозой разоблачения. Чамраджнагар знает, кто ты. Он передает информацию Индии. Ты действительно хоть на миг думаешь, что Ахилл не узнает – и очень скоро, если не уже, – кто скрывается под именем Локка? Кто вышиб его из России? И ты действительно думаешь, что сейчас он не обдумывает планы покушения на тебя?

Питер вспыхнул от стыда. Эта монахиня ткнула его носом в то, что он сам должен был сообразить, и это было унизительно. Но она была права – он не привык думать о физической опасности.

– Вот почему она позвала тебя с нами, – объяснил Боб.

– Твоя легенда уже раскрыта, – добавила Карлотта.

– В тот момент, когда откроется, что я подросток, пересохнут почти все мои источники.

– Не обязательно, – возразила сестра Карлотта. – Зависит от того, как это сделать.

– Неужели вы полагаете, что я не обдумал это уже тысячу раз? – сказал Питер. – Пока я не буду достаточно взрослым…

– Да нет, – перебила Карлотта. – Подумай минуту, Питер. Правительства разных стран только что устроили бешеную грызню из-за десяти детей, которых хотели поставить во главе своих армий. Ты – старший брат величайшего из них. Твоя молодость – это достоинство! И если ты выдашь информацию так, как сам спланируешь, а не будешь ждать, пока тебя разоблачат…

– Это будет жуткий скандал, – перебил Питер. – Каким бы образом это ни стало известно, будет моментальный вихрь комментариев, а потом я перестану вообще кого-нибудь интересовать, и печатать меня перестанут. Люди не будут перезванивать в ответ на мои звонки и перестанут отвечать на мои письма. Тут-то я и в самом деле стану студентом колледжа.

– Звучит так, как будто ты это решил несколько лет назад и с тех пор эту версию не пересматривал, – сказала сестра Карлотта.

– Ладно, раз мы сегодня играем в игру «Давайте скажем Питеру, какой он дурак», то давайте послушаем ваш план.

Сестра Карлотта посмотрела на Боба и улыбнулась:

– Согласна, я ошиблась. Он все-таки способен выслушать чужое мнение.

– А я тебе говорил, – ответил Боб.

Питер подозревал, что эти реплики были произнесены, чтобы он считал, что Боб на его стороне.

– Вы мне изложите ваш план, а комплименты опустим.

– Срок теперешнего Гегемона истекает через восемь месяцев, – сказала сестра Карлотта. – Неплохо было бы каким-нибудь влиятельным людям назвать имя Локка как кандидата.

– И это ваш план? Пост Гегемона ничего не стоит.

– Неверно, – возразила Карлотта, – и еще раз неверно. Этот пост совсем не бесполезен – в конце концов тебе придется его занять, чтобы стать легитимным лидером мира, противостоящим угрозе, которую представляет собой Ахилл. Но это потом. А сейчас надо, чтобы всплыло имя Локка, – не для того, чтобы ты получил этот пост, а чтобы у тебя был предлог публично объявить – от имени Локка, – что ты не можешь быть кандидатом на подобную должность, потому что ты, в конце концов, всего лишь подросток. Это ты сообщишь людям, что ты старший брат Эндера Виггина, что это вы с Валентиной много лет работали, чтобы подготовиться к войне Лиги, и все это для того, чтобы победа твоего младшего братца не привела к самоуничтожению человечества. Но все же ты слишком молод, чтобы занять общественный пост. Видишь, что получается? Твое объявление не будет ни покаянием, ни скандалом, а будет еще одним свидетельством, насколько ты ставишь интересы мира и порядка во всем мире выше личного честолюбия.

– Но некоторые свои связи я все равно потеряю, – возразил Питер.

– Да, но не очень много. Новость будет иметь положительную окраску и сработает тебе на руку. Оказывается, все эти годы под именем Локка скрывался брат гениального Эндера Виггина. И сам тоже вундеркинд.

– Но времени терять нельзя, – сказал Боб. – Это надо сделать до того, как Ахилл сможет нанести удар. Потому что в ближайшие месяцы тебя все равно разоблачат.

– В ближайшие недели, – поправила сестра Карлотта.

Питер разозлился – на этот раз на себя:

– Почему я сам до этого не дошел? Это же очевидно!

– Ты работал годами, – объяснил Боб, – и выработал определенные схемы. Но появление Ахилла меняет все. Никто еще никогда не гонялся за тобой с пистолетом. Мне важно не то, что ты сам не додумался. Важно то, что, когда мы тебе на это указали, ты согласился слушать.

– Значит, я выдержал твой экзамен? – саркастически спросил Питер.

– Как и я, надеюсь, выдержал твой. Если нам предстоит работать вместе, мы должны уметь слушать друг друга. Теперь я знаю, что ты меня слушать будешь. А тебе придется поверить мне на слово, что я буду слушать тебя. Но ведь ее я слушаю?

Питера охватил ужас. Они были правы, время вышло, старые схемы больше не действуют. И это было страшно. Потому что сейчас придется поставить на кон все – и можно проиграть.

Но если не действовать сейчас, если не рискнуть всем, то проигрыш гарантирован. Присутствие в уравнении Ахилла делает этот проигрыш неизбежным.

– Так как, – спросил Питер, – мы запустим это массовое движение, чтобы я смог отклонить честь выдвижения на пост Гегемона?

– Ну это просто, – ответила Карлотта. – Если ты согласен, то завтра появятся статьи насчет того, что высокопоставленный источник в Ватикане подтверждает: кандидатура Локка обсуждается в качестве возможного преемника теперешнего Гегемона.

– А потом, – добавил Боб, – высокопоставленный чиновник Гегемонии – точнее говоря, министр колоний, хотя никто этого не скажет, – заявит, что, по сведениям журналистов, Локк – не просто хороший кандидат, а лучший из всех и что поддержка Ватикана, по его мнению, делает Локка фаворитом гонки.

– Вы, я вижу, долго это обдумывали.

– Нет, – ответила Карлотта. – Просто мы знаем всего двух человек – мой высокопоставленный друг в Ватикане и наш общий старый друг, полковник МЗФ в отставке Графф.

– Мы тратим все, что у нас есть, – сказал Боб, – но этого должно хватить. Когда появятся эти статьи – то есть завтра, – ты будешь готов ответить в сетевых новостях на следующее утро. Когда у людей будет только первая реакция на твое новое положение фаворита выборов, тут и появится твое объявление об отказе от поста, ибо ты считаешь, что слишком молод для такой ответственности и власти.

– А тогда, – подхватила сестра Карлотта, – за тобой признают моральное право стать Гегемоном, когда придет время.

– Отклоняя власть, – сказал Питер, – я увеличиваю вероятность ее в конце концов получить.

– Не в мирное время, – возразила Карлотта. – Отказ от поста в мирное время исключает тебя из числа претендентов. Но будет война. И человек, пожертвовавший своим честолюбием ради блага всего мира, будет выглядеть все лучше и лучше. Особенно если его фамилия – Виггин.

«Они нарочно все время выпячивают, что мое родство с Эндером важнее многих лет работы?»

– Ты же не против использования семейных связей? – спросил Боб.

– Я сделаю все, что будет нужно, – ответил Питер, – и использую все, что можно будет использовать. Но… завтра?

– Ахилл попал в Индию вчера, так? – спросил Боб. – Каждый день задержки – это для него лишний шанс тебя разоблачить. Ты что, думаешь, он будет ждать? Ты разоблачил его, а он отплатит тебе той же монетой. Чамраджнагар ведь не постесняется его информировать?

– Нет, – согласился Питер. – Чамраджнагар уже показал, как он ко мне относится. Для моей защиты он ничего не сделает.

– Итак, мы пришли к тому, с чего начали, – сказал Боб. – Мы даем тебе кое-что, и ты это можешь использовать. А ты мне поможешь? Как мне добиться, чтобы я получил войска под свою команду? Конечно, не возвращаясь в Грецию.

– Нет, только не в Греции, – ответил Питер. – Греки для тебя бесполезны, и делают они лишь то, что позволяет Россия. Свободы действия у тебя там не будет.

– А тогда где? – спросила сестра Карлотта. – Где у тебя есть влияние?

– Без ложной скромности, сегодня – повсюду. А послезавтра, быть может, нигде.

– Тогда будем действовать сейчас, – предложил Боб. – Где?

– Таиланд, – ответил Питер. – Бирма не выстоит при нападении Индии и не сможет создать союза, который давал бы ей такой шанс. Но Таиланд – исторический лидер Юго-Восточной Азии. Эта страна никогда не была колонией. Естественный лидер всех тайскоговорящих народов. И у них сильная армия.

– Но я не знаю их языка, – возразил Боб.

– Это не проблема, – успокоил его Питер. – Тайцы уже несколько веков многоязычны, и у них много было иностранцев на высших постах в правительстве – лишь бы они были лояльны интересам Таиланда. Тебе придется связать свой жребий с ними. А им придется тебе довериться. Но вроде бы мы уже убедились, что тебе известно такое понятие, как «лояльность».

– Отнюдь, – возразил Боб. – Я абсолютный эгоист. Для меня главное – выжить.

– Но ты выживаешь, – ответил Питер, – путем абсолютной лояльности тем немногим людям, от которых зависишь. Я о тебе прочел не меньше, чем об Ахилле.

– То, что обо мне пишут, отражает только фантазии журналистов.

– Я не про журналистов, – сказал Питер. – Я читал докладные Карлотты в МЗФ о твоем детстве в Роттердаме.

Карлотта и Боб остановились. «Ага, я вас все-таки удивил?» Питер не мог не испытать удовлетворения, продемонстрировав, что и он о них тоже кое-что знает.

– Эти докладные были представлены в собственные руки, и с них нельзя было снимать копии, – сказала Карлотта.

– Да, но в чьи руки? – спросил Питер. – Для человека, имеющего нужных друзей, секретов нет.

– Я сам их не читал, – сознался Боб.

Карлотта посмотрела на Питера проницательным взглядом:

– Некоторая информация имеет ценность только в случае, когда ищешь способ уничтожить человека.

Теперь и Питер задумался, какие тайны хранятся у Карлотты относительно Боба. Потому что он сам, когда сказал «докладные», имел в виду лист из дела Ахилла, где были ссылки на пару таких докладных как на источник сведений об уличной жизни Роттердама. Замечания о Бобе были лишь дополнительным материалом. А сами докладные он не читал. Но теперь захотел это сделать, потому что там явно есть что-то, что Карлотта хотела бы утаить от Боба.

И Боб знал, что там что-то такое есть.

– И что там есть такого, о чем ты не хочешь мне говорить, – и не хочешь, чтобы Питер сказал? – требовательно спросил Боб.

– Мне надо было убедить Боевую школу, что я отношусь к тебе беспристрастно. И мне пришлось написать о тебе кое-что отрицательное, чтобы они поверили положительному.

– И ты думаешь, это заденет мои чувства? – спросил Боб.

– Да, я так думаю. Потому что даже если ты поймешь причину, зачем я это сказала, ты никогда не сможешь мне простить, что я это вообще сказала.

– Вряд ли это хуже того, о чем я думаю.

– Не важно, насколько это плохо или хуже, чем ты думаешь. Слишком плохого там не могло быть, иначе тебя бы не взяли в Боевую школу. Ты был очень молод, и они не верили результатам твоих тестов и знали, что времени тебя обучить не будет, если ты не… не таков, как я сказала. Я просто не хочу, чтобы мои слова остались у тебя в памяти. И если ты хоть немного соображаешь, Боб, ты их читать не будешь.

– Какое предательство! – покачал головой Боб. – Человек, которому я доверяю больше всех на свете, распускает обо мне сплетни, да такие, что мне их даже знать нельзя.

– Хватит нести чушь, – сказал Питер. – Всех нас сегодня приложили мордой об стол. Но ведь мы сейчас заключили союз? Вы действуете в моих интересах, поднимая эту волну, чтобы я мог появиться на сцене. А я должен помочь вам попасть в Таиланд, да так, чтобы вы там пользовались доверием и властными полномочиями, и сделать это до того, как себя раскрою. Интересно, кто из нас сегодня первым уснет?

– Я, – ответила сестра Карлотта. – Потому что на моей совести нет грехов.

– Ерунда, – возразил Боб. – На твоей совести все грехи мира.

– Ты меня с кем-то путаешь.

Питер понял, что слышит привычную семейную пикировку, когда старые шутки повторяются просто потому, что их приятно слушать.

И почему у него в семье ничего такого не бывает? Питер иногда подшучивал над Валентиной, но она никогда не отвечала тем же. Она всегда обижалась, даже боялась брата. А родители – это вообще безнадежно. Не было ни умных насмешек, ни общих памятных шуток.

«Может быть, меня и в самом деле воспитали роботы».

– Скажи родителям, что мы очень благодарны за обед, – попросил Боб.

– Пора домой, спать, – добавила сестра Карлотта.

– Но вы же не будете сегодня ночевать в отеле? – спросил Питер. – Вы же уедете?

– Мы тебе по электронной почте сообщим, как с нами связаться, – сказал Боб.

– И тебе тоже придется уехать из Гринсборо, – напомнила сестра Карлотта. – Как только ты объявишь о себе, Ахилл будет знать, где ты. У Индии нет причин тебя убивать, но у Ахилла есть. Он убивает всех, кто видел его в беспомощном положении, а ты его поставил в такое положение. Если он до тебя доберется – ты покойник.

Питер вспомнил о покушении на жизнь Боба.

– Он был готов убить вместе с тобой и твоих родителей? – спросил он.

– Да, – ответил Боб, – тебе следует сказать маме с папой, кто ты такой, до того, как они прочтут об этом в Сети. И помочь им выбраться из города.

– Наступит момент, когда нам придется перестать прятаться от Ахилла и встретиться с ним лицом к лицу.

– Не раньше чем на твоей стороне будет какое-нибудь правительство, желающее сохранить тебе жизнь, – ответил Боб. – А до тех пор тебе придется скрываться. И твоим родителям тоже.

– Я не думаю, что они мне вообще поверят, – произнес Питер. – Родители то есть, когда я им скажу, что я и есть Локк. Какие родители поверили бы? Они, наверное, решат, что у меня мания величия.

– А ты не бойся, – ответил Боб. – Я знаю, ты думаешь, что они глупые. Но могу тебя заверить: это не так. По крайней мере, твоя мать не глупа. Твои мозги тебе от кого-то достались. Они разберутся.

Так что когда Питер в десять вечера пришел домой, он постучал в дверь к родителям.

– В чем дело? – спросил отец.

– Вы не спите?

– Зайди, – ответила мать.

Началась бессмысленная болтовня насчет обеда, и сестры Карлотты, и этого милого мальчика Джулиана Дельфики, и просто не верится, как такой маленький ребенок мог сделать столько, сколько он, и наконец Питер резко перешел к делу:

– Я вам должен что-то сказать. Завтра друзья Боба и Карлотты начнут фиктивную кампанию за выдвижение Локка в Гегемоны. Вы знаете, кто такой Локк? Политический обозреватель?

Они кивнули.

– А на следующее утро, – продолжал Питер, – Локк выступит с заявлением, что вынужден отклонить такую честь, потому что он всего лишь подросток из города Гринсборо в Северной Каролине.

– И что? – спросил отец.

Неужто до них не дошло?

– Папа, это я. Я и есть Локк.

Они переглянулись. Питер ждал, что сейчас они скажут какую-нибудь глупость.

– И что Валентина была Демосфеном, ты тоже собираешься сказать? – спросила мать.

Сначала он подумал, что это она так шутит. Что нелепее того, что Питер – Локк, может быть только одно: что Валентина – Демосфен.

И тут до него дошло, что иронии в вопросе не было. Это был важный момент, о котором ему следовало подумать. Противоречие между Локком и Демосфеном необходимо было разрешить, иначе еще оставалось нечто, что могли бы разоблачить Чамраджнагар и Ахилл. С самого начала возложить все, что создано Демосфеном на Валентину, – это был важный момент.

Но куда важнее для него было, что мать знала.

– И давно вы знаете? – спросил он.

– Мы очень гордимся всем, чего ты достиг, – ответил отец.

– Гордимся, как никогда не гордились Эндером, – добавила мать.

От эмоционального удара Питер чуть не пошатнулся. Сейчас они сказали ему то, что он всю жизнь больше всего хотел услышать, сам себе не сознаваясь в этом желании. На глаза навернулись слезы.

– Спасибо, – пробормотал он, закрыл дверь и ушел к себе в комнату. Через пятнадцать минут он смог в достаточной мере овладел собой, чтобы написать письма, которые следовало отправить в Таиланд, и начать составлять саморазоблачительную статью.

Они знали. И не считали его неудачей, вторым сортом. Они гордились им, как гордились Эндером.

В ближайшие сутки весь мир Питера изменится. Преобразится его жизнь, он может все потерять или все обрести. Но в эту ночь, когда он наконец лег и стал засыпать, он испытывал только одно чувство: абсолютное, дурацкое счастье.

Боб развлекался, оставляя для Петры сообщения на всех форумах, которые она могла посещать – если она жива, если Ахилл разрешает ей бродить по Сети, если она поняла, что тема «Кто помнит Брисеиду» относится к ней, и если она может ответить, как скрытно просит это его письмо. Он называл ее именами и других женщин, которые были возлюбленными полководцев: Гиневра, Жозефина, Роксана, даже Барзина – персидская жена Александра, вскоре после его смерти убитая Роксаной. А сам он подписывался именами роковых противников или главных соперников этих вождей: Мордред, Веллингтон, Гектор.

Он сделал опасный шаг, сохранив эти сетевые личности – каждая из них содержала только порядок пересылки к другим анонимным сетевым личностям, которые держали всю полученную почту в виде шифрованных сообщений на открытом форуме с протоколами, не отслеживающими читателя. Эти сообщения можно было посещать и читать, не оставляя следов, но сетевые брандмауэры можно пробить, протоколы – взломать.

Он сейчас мог позволить себе быть более беспечным насчет сетевых личностей, хотя бы потому, что его местоположение в реальном мире было теперь известно людям, чью надежность Боб не мог оценить. Так стоит ли волноваться насчет пятого замка на задней двери, если передняя распахнута настежь?

В Бангкоке его принимали по высшему разряду. Генерал Наресуан обещал ему, что никто не узнает его настоящего имени, что ему дадут солдат для обучения и разведданные для анализа и что с ним постоянно будут советоваться при подготовке тайских военных ко всем возможным неожиданностям. «Мы серьезно относимся к суждению Локка, что Индия вскоре будет представлять угрозу для безопасности Таиланда, и нам, конечно же, хочется получить вашу помощь в подготовке наших планов». Все так тепло и в высшей степени предупредительно. Боба и Карлотту разместили в апартаментах для высших офицеров на военной базе, выдали неограниченный кредит для покупок и… забыли.

Никто не приходил. Никто не просил консультаций. Обещанные разведданные не поступали. Обещанные солдаты не появились.

Но Боб понимал, что этот вопрос поднимать не надо. Обещания не были забыты. Если напомнить, Наресуану будет неудобно, он почувствует себя задетым. Ничего хорошего это не даст. Что-то, значит, случилось, и Боб мог только гадать что.

Прежде всего он, конечно, испугался, что Ахилл как-то связался с правительством Таиланда, его агенты уже знают, где Боб сейчас, и смерть неотвратима.

Тогда он отослал от себя Карлотту.

Сцена была не из приятных.

– Ты должен уйти со мной, – требовала она. – Они тебя не остановят. Пойдем.

– Я не пойду, – ответил Боб. – Наверняка неполадки в местной политике. Кто-то не хочет, чтобы я здесь был, – то ли сам Наресуан, то ли кто-то другой.

– Если ты считаешь, что тебе безопасно остаться, то нет смысла мне уезжать.

– Здесь ты не сойдешь за мою бабушку, – заметил Боб. – Сам факт, что у меня есть охранник, меня ослабляет.

– Избавь меня от этой сцены, которую ты хочешь сыграть! – фыркнула Карлотта. – Я знаю, что есть причины, по которым ты хочешь от меня избавиться, но знаю и то, что могу быть тебе очень полезна.

– Если Ахилл уже знает, где я, значит он глубоко запустил лапы в Бангкок и мне здесь не скрыться. А ты можешь. Информация о том, что со мной пожилая женщина, могла еще до него не дойти. Но скоро дойдет, а тебя он хочет убить не меньше, чем меня. Мне не хочется еще и за тебя волноваться.

– Ладно, я уеду. Но как мне с тобой связаться, если ты никогда не сохраняешь один и тот же адрес?

Боб дал название своей папки на анонимной доске объявлений и ключ шифрования. Она выучила их наизусть.

– Еще одно, – сказал Боб. – В Гринсборо Питер что-то говорил насчет того, что читал твои докладные.

– Я думаю, он соврал, – ответила Карлотта.

– А я по твоей реакции думаю, что, читал он их или нет, такие докладные были, и ты не хочешь, чтобы я их прочел.

– Действительно были и действительно не хочу.

– И это вторая причина, по которой я хочу, чтобы ты уехала.

На лице Карлотты отразился гнев.

– Ты не веришь моим словам, что там нет ничего, что тебе надо сейчас знать?

– Мне все надо о себе знать. Все мои сильные и слабые стороны. Ты знаешь обо мне что-то, что сказала Граффу и не сказала мне. И сейчас не говоришь. Ты считаешь себя вправе решать за меня. Это значит, что мы все-таки не партнеры.

– Что ж, хорошо, – сухо сказала Карлотта. – Я действую в твоих же интересах, но понимаю, что у тебя другая точка зрения.

Боб достаточно хорошо знал Карлотту и понимал, что она сдерживает не гнев, а горе и досаду. Финт насчет ее докладных заставил ее согласиться на отъезд. А Бобу эта история действительно была неприятна.

Через пятнадцать минут сестра Карлотта уже была на пути в аэропорт. Через девять часов в шифрованную папку Боба на доске объявлений пришло сообщение. Карлотта была уже в Маниле, где могла исчезнуть в католическом монастыре. Насчет ссоры – если ее можно было так назвать – не было сказано ни слова. Только упоминалось кратко «признание Локка», как его назвали журналисты. «Бедный Питер, – писала Карлотта. – Он так долго скрывался, и теперь ему будет очень трудно привыкнуть к тому, что приходится сразу сталкиваться с последствиями своих слов».

Боб ответил по ее защищенному адресу в Ватикане: «Я только надеюсь, что Питеру хватило мозгов убраться из Гринсборо. Что ему сейчас нужно – так это сбежать в какую-нибудь малую страну и набраться там административного и политического опыта. И поруководить хотя бы городским водопроводом».

«А мне, – подумал Боб, – нужны солдаты, которыми я буду командовать. За этим я сюда и приехал».

После отъезда Карлотты прошли недели, но молчание все длилось. Вскоре стало очевидно, что Ахилл здесь ни при чем, иначе Боб уже был бы мертв. И открытие, что Локк – это Питер Виггин, тоже не имело к этому отношения: застой начался еще до того, как Питер опубликовал свое заявление.

Боб стал заниматься любой работой, которая могла бы иметь смысл. Хотя у него не было доступа к картам штабной детальности, обычные спутниковые карты были в его распоряжении, карты территории между Индией и сердцем Таиланда – суровой горной страны Северной и Восточной Бирмы, подходы со стороны Индийского океана. У Индии был значительный по меркам региона флот, и она могла бы попытаться пройти Малаккский пролив и ударить по Таиланду с залива. Ко всем возможностям надо было быть готовым.

Некоторые основные сведения о структуре армий Индии и Таиланда можно было взять из сетей. У Таиланда были мощные военно-воздушные силы, дававшие шанс на достижение господства в воздухе, если удастся защитить базы. Поэтому было бы важно иметь возможность срочно развернуть взлетно-посадочные полосы в тысяче мест, а такое инженерное предприятие было бы по плечу таиландской армии, если сейчас провести учения и разместить по всей стране людей, топливо и запчасти. Такая же организация в сочетании с минными полями была бы лучшей защитой от высадки с моря.

Другим уязвимым местом индийской армии должны были быть линии снабжения и пути наступления. Поскольку стратегия Индии не могла не включать использование огромных армий, защита должна была состоять в том, чтобы держать эти армии голодными и все время беспокоить воздушными налетами и вылазками партизан. А если, как было вероятно, индийская армия достигнет плодородной равнины Чао-Фрайа или плато Аорай, надо будет, чтобы они нашли там выжженную землю, а запасы продовольствия – те, что не будут уничтожены, – были рассеяны и спрятаны.

Стратегия жестокая, поскольку вместе с индийской армией пострадает и тайский народ, и пострадает даже сильнее. Значит, разрушение должно быть организовано таким образом, чтобы его осуществили в последнюю минуту. А также, по мере возможности, надо будет эвакуировать женщин и детей в удаленные районы или даже в лагеря беженцев в Лаосе и Камбодже. Конечно, границы индийскую армию не остановят, но труднопроходимая местность может остановить. Имея множество изолированных целей, индийская армия будет вынуждена распылить силы. Тогда – и только тогда – будет иметь смысл начать уничтожение небольших групп индийских сил партизанскими налетами или даже серьезными боями там, где таиландская армия будет иметь временное численное превосходство и подавляющую поддержку с воздуха.

Судя по всему, что Бобу было известно, в этом и состояла военная доктрина руководства тайской армии, и такие предложения могли только раздражать их главный штаб или давать понять, что Боб считает себя умнее их.

И поэтому он тщательно выбирал выражения для своей докладной записки. «Как вами, несомненно, уже сделано» или «Как вы, насколько я понимаю, предусмотрели». Такие фразы тоже, конечно, могли иметь обратный эффект, если они не предусмотрели, – тогда они звучали бы покровительственно. Но что-то надо было делать, чтобы прервать этот заговор молчания.

Боб несколько раз перечитывал записку, внося изменения. Потом подождал несколько дней, чтобы посмотреть свежим взглядом. И наконец, убедившись, что она составлена настолько ненавязчиво, насколько это возможно, отправил электронным письмом на адрес канцелярии чакри – главнокомандующего. Это был наиболее публичный и наименее удобный способ из всех, которым можно было ее передать, поскольку почту, приходящую на этот адрес, наверняка читали помощники. Даже напечатать ее и принести лично было бы не так топорно, но смысл был в том, чтобы всколыхнуть болото. А если бы Наресуан хотел, чтобы Боб действовал тоньше, он бы дал ему для переписки свой личный адрес.

Через пятнадцать минут после того, как Боб отправил записку, дверь бесцеремонно распахнулась, и вошли четверо чинов военной полиции.

– Пройдите с нами, сэр, – произнес командовавший ими сержант.

Боб понимал, что вопросов задавать не надо. Эти люди знают только отданный им приказ, и Боб вскоре выяснит, в чем он состоит.

Его не повели в канцелярию чакри. Вместо этого его препроводили в сборный дом, поставленный на старом плац-параде, – тайская армия лишь недавно отказалась от маршировки как способа муштры солдат и демонстрации военной мощи. Всего трех столетий после Гражданской войны в Америке хватило, чтобы доказать, что хождение в бой строем закончилось. Для военных организаций вполне допустимое торможение. Боб не удивился бы, обнаружив, что еще существует армия, обучающая солдат сражаться шашками в конном строю.

На двери, к которой привели Боба, не было ни таблички, ни даже номера. Когда он вошел, никто из военных-клерков даже не глянул в его сторону. Их поведение говорило, что его приход – событие ожидаемое и совершенно не важное. Что, конечно, означало, что оно очень важное, иначе бы они не старались так усердно его в упор не видеть.

Его подвели к двери кабинета, и сержант распахнул ее перед ним. Боб вошел, военная полиция осталась снаружи. Дверь закрылась.

За столом сидел майор. Чертовски высокий чин для секретаря, но казалось, что это его работа – по крайней мере сегодня. Майор нажал кнопку интеркома:

– Пакет прибыл.

– Давайте его ко мне, – ответил молодой голос. Такой молодой, что Боб сразу просек ситуацию.

Конечно же, Таиланд тоже отдал в Боевую школу свою долю военных гениев. И хотя ни у кого из джиша Эндера не было тайских родителей, в целом Таиланд был богато представлен в Боевой школе, как и другие страны Восточной и Южной Азии.

Трое тайских солдат даже служили с Бобом в армии Драконов. Всех ребят из этой армии Боб помнил, помнил подробное досье на каждого, поскольку именно он составлял список тех, кто войдет в армию Эндера. Поскольку все правительства ценили вернувшихся выпускников Боевой школы пропорционально их близости к Эндеру Виггину, то, вероятнее всего, именно человек из армии Драконов поднялся настолько высоко, что смог быстро перехватить записку, направленную чакри. И тот из троих, которого Боб ожидал бы увидеть на самой высокой должности в самой агрессивной роли, это был…

Сурьявонг. «Суровый», называли его за глаза, потому что у него всегда был такой вид, будто он на кого-то злится.

И вот он, стоит за заваленным картами столом.

Боб с удивлением заметил, что ростом почти не уступает Сурьявонгу. Суровый не был высок, но в Боевой школе любой возвышался над Бобом как башня. Значит, он стал догонять в росте. Может быть, не всю жизнь ему предстоит прожить лилипутом. Мысль обнадеживающая.

Но ничего обнадеживающего не было в голосе Сурьявонга.

– Значит, колониальные державы решили повоевать руками Индии и Таиланда, – сказал он.

Боб сразу понял, что задело Сурьявонга. Ахилл был бельгийским валлонцем, а Боб – греком.

– Ага, – ответил Боб. – Бельгия и Греция хотят решить свою древнюю вражду на кровавых полях Бирмы.

– То, что ты был в джише Эндера, – сказал Сурьявонг, – еще не значит, что ты разбираешься в военной ситуации Таиланда.

– Я и написал свою докладную, чтобы показать, насколько ограниченны мои знания, потому что чакри Наресуан не дал мне доступа к разведданным, который я должен был, согласно его словам, получить по прибытии.

– Если нам когда-нибудь понадобится твой совет, ты получишь данные.

– Если вы будете давать мне только те данные, которые сочтете необходимыми, – сказал Боб, – то мои советы будут состоять лишь из того, что вы уже и сами знаете, и я с тем же успехом могу ехать домой.

– Вот именно, – ответил Сурьявонг. – Так будет лучше всего.

– Сурьявонг, – сказал Боб, – ты меня не знаешь по-настоящему.

– Я знаю, что ты всегда был противным показушником, которому надо быть умнее всех.

– А я и был умнее всех, – возразил Боб. – И результаты тестов это доказывали. Ну и что? Меня не сделали из-за этого командиром армии Драконов. Эндер не дал мне из-за этого взвод. Я знаю, насколько бесполезно быть умным по сравнению с умением командовать. И я знаю, насколько я невежествен в делах Таиланда. Я приехал не потому, что думал, будто Таиланд падет, если мой военный гений не поведет вас в бой. Приехал я потому, что самый опасный в мире человек заваривает кашу в Индии, а Таиланд, по моим расчетам, будет его главной целью. Я приехал потому, что если надо воспрепятствовать Ахиллу в установлении мировой тирании, то делать это надо здесь. И я думаю, что ты, как Джордж Вашингтон в Войне за независимость, можешь принять помощь Лафайета или Штойбена[6].

– Если твоя дурацкая записка и есть пример такой «помощи», можешь уезжать прямо сейчас.

– Так что, вы действительно уже умеете строить полосы за то время, что истребитель находится в воздухе? И самолет сможет сесть на аэродром, которого не существовало в момент взлета?

– Это действительно интересная идея, и наши инженеры ее рассмотрят и оценят ее осуществимость.

Боб кивнул:

– Отлично. Это все, что мне нужно было знать. Я останусь.

– Ты уедешь!

– Останусь, потому что ты, хотя и злишься, что я здесь, умеешь прислушаться к удачной идее, а значит, с тобой можно работать.

Сурьявонг в ярости перегнулся через стол:

– Ты, наглый хмырь, я тебе не шлюха портовая!

Боб ответил очень спокойно:

– Сурьявонг, я не пытаюсь занять твое место. Я не хочу здесь заправлять. Я просто хочу быть полезным. Почему бы тебе не использовать меня так, как использовал Эндер? Дай мне в обучение группу солдат. Дай мне придумывать невозможные вещи и соображать, как их сделать. Дай мне подготовиться, и, когда начнется война и надо будет делать невозможное, ты меня вызовешь и скажешь: «Боб, мне надо задержать вот эту армию на день, а у меня там поблизости нет войск». И я тебе отвечу: «А воду для питья они берут из реки? Ладно, у меня они все недельку промаются дизентерией. Это их наверняка задержит». И я направляюсь туда, кидаю в воду биоагент, минуя системы очистки воды, и уматываю. А может, у тебя уже есть диверсионные группы для отравления воды?

Сурьявонг еще несколько мгновений сохранял на лице выражение холодной злобы, но не выдержал и расхохотался.

– Ладно, Боб, ты это на месте придумал или заранее запланировал?

– На месте придумал, – сознался Боб. – Но идея забавная, как ты думаешь? Дизентерия не раз меняла ход истории.

– Сейчас все иммунизируют солдат против любого известного биологического оружия. И к тому же нельзя предотвратить побочные последствия ниже по течению.

– Но наверняка Таиланд ведет современные и серьезные исследования в биологии?

– Чисто оборонительного характера, – ответил Сурьявонг, улыбнулся и сел. – Ладно, садись. Тебя действительно устроит быть на заднем плане?

– Не только устроит, я этого больше всего хочу. Если Ахилл узнает, что я здесь, он найдет способ меня убить. Меньше всего мне надо быть на виду – пока на самом деле не начнется бой, и тогда для Ахилла может оказаться изрядным психологическим ударом, что командую я. Это не будет правдой, но он еще сильнее станет психовать, если будет думать, что дерется со мной. Мне случалось его переиграть, и он меня боится.

– Я не место свое хочу защитить, – сказал Сурьявонг, и Боб его понял так, что он именно свое место и защищает. – Понимаешь, Таиланд сохранял независимость, когда все остальные страны региона управлялись европейцами. Мы горды тем, что сумели не допустить к себе иностранцев.

– И все же в истории Таиланда были допущенные иностранцы, и они приносили огромную пользу.

– Пока знали свое место.

– Покажи мне мое место, и я его буду знать, – предложил Боб.

– С каким контингентом ты хочешь работать?

Боб просил не много людей, но набирать он их хотел из всех родов войск. Еще два истребителя-бомбардировщика, два патрульных катера, несколько механиков, пара легких бронемашин, две сотни солдат и достаточное число вертолетов для транспортировки всего этого – кроме самолетов и катеров.

– И право требовать прочие мелочи. Весельные лодки, например. Мощная взрывчатка для обучения подрыву стен и мостов. Все, что может понадобиться.

– Но вступать в бой без разрешения ты не будешь.

– Без чьего разрешения? – спросил Боб.

– Моего, – ответил Сурьявонг.

– Но ты же не чакри, – возразил Боб.

– Чакри, – ответил ему Сурьявонг, – существует, чтобы снабжать меня всем, что я попрошу. Стратегия полностью в моих руках.

– Полезно знать, кто на самом деле тут главный, – заметил Боб. – Кстати, Эндеру было от меня больше всего помощи – как бы ее ни оценивать, – когда я знал все, что знал он.

– Помечтай.

Боб улыбнулся:

– Я мечтаю о хороших картах. И о точной оценке состояния тайских вооруженных сил.

Сурьявонг задумался.

– Ты всех своих солдат посылаешь в бой с завязанными глазами? – спросил Боб. – Надеюсь, что только меня.

– Пока я не буду уверен, что ты действительно мой солдат, повязку я с тебя не сниму. Но… ладно, карты ты получишь.

– Спасибо, – сказал Боб.

Он знал, чего боится Сурьявонг: что Боб, получив информацию, выработает альтернативную стратегию и убедит чакри, что он будет лучшим начальником штаба, чем Сурьявонг. Потому что фраза, будто Сурьявонг здесь главный, была очевидной неправдой. Чакри Наресуан ему доверял и явно предоставил ему большие полномочия, но власть находилась в руках Наресуана, и Сурьявонг ему служил. Вот почему он боялся Боба – Боб мог бы его подсидеть.

Достаточно скоро он узнает, что Боб в дворцовых интригах не заинтересован. Если он правильно помнил, Сурьявонг происходил из королевской семьи – хотя последние короли-многоженцы Сиама оставили столько детей, что вряд ли сыщется хоть один таец, в той или иной степени не состоящий в родстве с королевской семьей. Несколько веков назад Чулалонгкорн[7] установил правило, что принцы имеют обязанность служить, но не право занимать высокое положение. Жизнь Сурьявонга принадлежала Таиланду, и это был вопрос чести, но должность свою он сохранял лишь до тех пор, пока его начальники считали, что он для этой должности лучший.

Теперь, когда Боб знал, кто его придерживал, было бы легко скинуть Сурьявонга и занять его место. В конце концов, Сурьявонгу было поручено выполнить обещания Наресуана. Он намеренно нарушил приказ чакри. Все, что надо было сделать Бобу, – найти обходной путь, может быть, какой-нибудь контакт Питера, чтобы шепнуть Наресуану, что Сурьявонг не давал ему то, что требовалось. Начнется расследование, и будут посеяны первые семена недоверия к Сурьявонгу.

Но Бобу не нужно было место Сурьявонга.

Ему нужны были войска, которые он мог бы обучить действовать настолько четко, изобретательно и талантливо, чтобы, когда он свяжется с Петрой и выяснит, где она, он мог бы выручить ее живой. С разрешения Сурьявонга или без него. Он будет помогать таиландской армии изо всех сил, но у Боба были свои цели, и они ничего общего не имели с карьерой в Бангкоке.

– Еще одно, – сказал он. – Мне нужно имя, какое-нибудь такое, что не известит никого за пределами Таиланда, что я ребенок и иностранец. Это могло бы навести Ахилла на мысль, кто я такой.

– Какое имя тебя устроит? Как тебе Сюа – это значит «тигр»?

– У меня есть имя получше, – предложил Боб. – Бороммакот.

Сурьявонг состроил недоуменную гримасу, но потом вспомнил это имя из истории Айюдхи, древнего тайского города-государства, наследником которого стал Сиам.

– Имя узурпатора, который украл трон у Афаи, законного наследника?

– Я думал лишь о значении этого имени. «В урне». То есть ожидающий кремации. – Он расплылся в улыбке. – С точки зрения Ахилла, я просто ходячий покойник.

Сурьявонг успокоенно пожал плечами:

– Как хочешь. Я думал, что ты, как иностранец, выберешь имя покороче.

– Зачем? Мне его не произносить.

– Тебе им подписываться.

– Я не буду издавать письменных приказов, а единственный человек, перед которым я буду отчитываться, – это ты. К тому же «Бороммакот» очень забавно звучит.

– Ты хорошо знаешь тайскую историю.

– Еще в Боевой школе, – ответил Боб, – я увлекался Таиландом. Народ победителей. Древние тайцы смогли выйти за обширные пределы Камбоджийской империи и распространиться по всей Юго-Восточной Азии, и никто этого не заметил. Их завоевала Бирма, а они освободились и стали сильнее прежнего. Когда остальные страны подпали под господство европейцев, Таиланд еще на удивление долго расширял свои границы и, хотя он потерял Камбоджу и Лаос, ядро свое отстоял. Я думаю, Ахиллу предстоит узнать то, что узнали его предшественники: Таиланд нелегко завоевать и, даже если завоюешь, им нелегко управлять.

– Значит, ты хорошо понял душу тайца, – сказал Сурьявонг. – Но сколько бы ты нас ни изучал, одним из нас ты никогда не станешь.

– Ошибаешься, – возразил Боб. – Я уже один из вас. Победитель и свободный человек, кем бы я ни был помимо этого.

Сурьявонг воспринял это серьезно:

– Тогда скажу тебе как свободный человек свободному человеку: добро пожаловать на службу Таиланду.

Расстались они дружелюбно, и в тот же день Боб увидел, что Сурьявонг держит слово. Ему дали список солдат – четыре роты по пятьдесят человек с отличным послужным списком, то есть не пытались сплавить отходы. И ему выдавались для учений вертолеты, самолеты и патрульные катера.

Вообще-то, ему следовало волноваться перед встречей с солдатами, которые наверняка будут настроены скептически по отношению к такому командиру. Но он уже проходил это в Боевой школе. Этих солдат он завоюет самым простым способом из всех: без лести, без поблажек, без панибратского дружелюбия. Он покажет им, что знает, как обращаться с армией, и у них будет уверенность, что, когда их поведут в бой, они не погибнут зря ради безнадежной цели. Он с самого начала скажет: «Я не поведу вас на дело, если не буду знать, что мы можем победить. А ваша задача – стать настолько мощной боевой силой, что не будет такого дела, куда я не смогу вас повести. Мы здесь не для славы, а для того, чтобы уничтожать врагов Таиланда любым возможным способом».

Они скоро привыкнут к тому, что их ведет греческий мальчик.

Петра ни на миг не забывала, что она пленница и рабыня. Но, как многие пленники и многие рабы, она день за днем привыкала к своему плену и находила способы оставаться собой в окружавших тесных границах.

Ее охраняли круглосуточно, ее компьютерный терминал был максимально ограничен в возможностях связи и пользования сетевыми ресурсами, она не могла посылать сообщения. История с письмом к Бобу не повторится. И когда она набредала на чьи-то статьи – может быть, Боба, если он все-таки не убит? – на всех исторических, военных и географических форумах, где говорилось о какой-нибудь женщине, томящейся в плену у воина, она не позволяла себе волноваться. Ответить она не может, и нечего зря тратить время на попытки.

В конце концов работа, которую ее заставляли делать, стала интересовать Петру сама по себе. Как организовать кампанию против Бирмы и Таиланда, а в конечном счете – и Вьетнама, преодолеть любое сопротивление, но чтобы не спровоцировать Китай на вмешательство? Петра сразу увидела, что огромные масштабы индийских армий – это их самая большая слабость, поскольку линии снабжения нельзя защитить. Поэтому Петра в отличие от других стратегов, которых использовал Ахилл, – в основном индийских выпускников Боевой школы – не стала возиться с расчетами материально-технического снабжения сосредоточенного удара. В конце концов индийцам придется разделить силы, разве что армии Бирмы и Таиланда выстроятся в очередь на бойню. Петра стала планировать непредсказуемую кампанию – сокрушительные удары небольшими мобильными группами, способными существовать на подножном корму. Небольшие группы бронетехники, снабжаемые горючим с воздушных танкеров.

Она понимала, что ее план единственный, имеющий смысл, и не только потому, что решает внутренние проблемы. Любой план, при котором десять миллионов солдат выдвигались бы настолько близко к китайской границе, вызвал бы вмешательство Китая. В плане Петры на этой границе никогда не будет столько солдат, чтобы Китай почувствовал угрозу. Этот план также не мог привести к войне на истощение, из которой обе стороны выходят ослабленными. Почти вся сила Индии останется в резерве, готовая ударить в любое место, где противник покажет слабость.

Конечно, Ахилл раздавал другим ребятам копии ее планов – он это называл «сотрудничеством», но на самом деле получалось соревнование. Все остальные уже были у Ахилла в кармане и рвались сделать ему приятное. Они наверняка чувствовали, что Ахилл хочет унижения Петры, и с удовольствием говорили то, что он хотел. Они с насмешкой утверждали, что любому дураку ясна безнадежность подобной стратегии, хотя прицепиться могли только к мелочам, не задевая основных пунктов плана. Она переносила это, поскольку была в рабстве, а еще потому, что знала: в конце концов они допрут, как Ахилл ими играет и их использует. Сама же она понимала, что делает блестящую работу, и очень будет смешно, если индийская армия – то есть Ахилл, если быть честной, – не воспользуется ее планами и устремится к катастрофе.

Ее совесть была спокойна насчет того, что она разрабатывает эффективную стратегию индийской экспансии в Юго-Восточную Азию. Эти планы никогда не будут претворены в жизнь. Даже ее стратегия точечных моментальных ударов не меняет того факта, что Индия не может себе позволить войну на два фронта. Пакистан не упустит возможности, если Индия ввяжется в войну на востоке.

Ахилл просто не ту страну выбрал для войны. Тикал Чапекар, премьер-министр Индии, был человеком амбициозным и имел иллюзии насчет благородства своей миссии. Он вполне мог поддаться уверениям Ахилла и попытаться «объединить» Юго-Восточную Азию. Даже война могла начаться. Но очень скоро выяснится, что Пакистан готов напасть с запада, и авантюризм Индии тут же испарится, как всегда бывало.

Однажды Петра даже высказала все это Ахиллу, когда ее планы были в очередной раз презрительно отвергнуты коллегами.

– Действуй по любому плану, – сказала она, – все равно ничего не будет так, как ты думаешь.

Он просто сменил тему. Приходя к ней, он предпочитал вдаваться в воспоминания, будто они были двумя стариками, вспоминающими общее детство. Помнишь, как в Боевой школе было вот то? А вот это? Она хотела завопить ему в лицо, что он там был всего несколько дней до того, как Боб его подвесил в вентиляционной шахте и заставил сознаться в преступлениях. Нет у него права на ностальгию по Боевой школе! Он добился лишь того, что отравил ее собственные воспоминания, и всегда, когда заходил разговор о Боевой школе, ей хотелось сменить тему, тут же все забыть.

Кто мог теперь себе представить, что Боевая школа вспоминалась когда-то как эра свободы и счастья? Сейчас она совсем такой не казалась.

Надо отдать справедливость тюремщикам, ее плен не был тяжелым. Пока Ахилл находился в Хайдарабаде, она могла передвигаться по базе, хотя никогда без наблюдения. Она могла посещать библиотеку и заниматься исследованиями – хотя при этом ее охранник должен был проверять, что она вошла в Сеть под своим именем, со всеми привязанными к нему ограничениями. Она могла бродить по пыльной земле, где проходили военные маневры, и иногда даже забывала, что в унисон ее шагам звучат другие. Она могла есть, когда захочет, и спать, когда захочет. Иногда она почти забывала, что несвободна. Но куда чаще она, зная, что несвободна, почти теряла надежду, что этот плен когда-нибудь кончится.

Надежду эту поддерживали сообщения от Боба. Отвечать она не могла и поэтому перестала думать о его письмах как о настоящем общении. Они стали чем-то более глубоким, чем просто попытками установить контакт. Это было доказательством, что ее не забывают. Доказательством, что у Петры Арканян, девчонки из Боевой школы, все еще есть друг, который ее уважает и думает о ней настолько хорошо, что отказывается сдаваться. Каждое такое письмо было как прохладный поцелуй в разгоряченный лихорадкой лоб.

И настал день, когда пришел Ахилл и сказал, что ему предстоит поездка.

Петра тут же решила, что ее запрут в комнате под стражей, пока Ахилл не вернется.

– Нет, на этот раз не запрут, – сказал Ахилл. – Ты едешь со мной.

– Значит, это в пределах Индии?

– В одном смысле – да, в другом – нет, – ответил Ахилл.

– Мне твои игры не интересны, – зевнула Петра. – Я не поеду.

– Ну нет, ты не захочешь такое пропустить, – засмеялся Ахилл. – А если бы и захотела, так это не важно. Ты мне будешь нужна, а потому поедешь.

– И зачем это я могу быть тебе нужна?

– Раз ты так ставишь вопрос, я выражусь точнее. Мне надо, чтобы ты видела, что произойдет.

– Зачем? – пожала плечами Петра. – Мне не интересно смотреть на что-либо, связанное с тобой, – разве что на успешную попытку ликвидации.

– Встреча будет в Исламабаде, – сказал Ахилл.

На это Петра не нашла едкого ответа. Столица Пакистана – это было невероятно. Что за дело там может быть у Ахилла? И зачем он ее берет с собой?

Они летели самолетом, и Петра не могла не вспомнить тот напряженный полет. Открытая дверь – не надо ли было тогда вытащить его из самолета и рухнуть с ним вместе на землю?

В полете Ахилл показал ей письмо, которое он послал Джафару Вахаби, премьер-министру Пакистана, то есть его военному диктатору… или Мечу Ислама, если вам так больше нравится. Письмо было восхитительным шедевром манипуляции. Оно бы никогда не привлекло внимания ни одного человека в Исламабаде, не будь послано из Хайдарабада, где находился главный штаб индийской армии. Хотя в письме Ахилла нигде это впрямую не говорилось, в Пакистане должны были предположить, что Ахилл будет неофициальным посланником индийского правительства.

Садился ли когда-нибудь индийский военный самолет на эту военную базу? Разрешалось ли когда-нибудь индийским солдатам в мундире ступить на землю Пакистана, да еще и с оружием в руках? И все для того, чтобы привезти бельгийского мальчика и армянскую девочку говорить с каким-нибудь низшим пакистанским чиновником, которого им решат подсунуть.

Группа каменнолицых пакистанцев отвела Ахилла и Петру в здание недалеко от стоянки, где заправляли их самолет. Внутри, на втором этаже предводитель группы сказал:

– Ваш эскорт должен остаться снаружи.

– Разумеется, – согласился Ахилл. – Но моя помощница пойдет со мной. На случай, если меня подведет память.

Индийские солдаты застыли у стены по стойке «смирно». Ахилл и Петра вошли в дверь.

В комнате было всего два человека, и одного из них Петра тут же узнала по портретам. Он жестом велел им сесть.

Петра молча подошла к креслу, не отрывая взгляда от Джафара Вахаби, премьер-министра Пакистана. Она села рядом и чуть позади Ахилла, а помощник-пакистанец сел справа от Вахаби. Это был не младший чиновник. Каким-то образом письмо Ахилла открыло двери на самый верх.

Переводчиков не нужно было, потому что оба пакистанца на общем языке говорили с самого детства и без акцента. У Вахаби вид был скептический и отстраненный, но он не стал играть в игры унижения – он не заставил их ждать, он сам пригласил их в комнату и никак не пытался задеть Ахилла.

– Я пригласил вас, чтобы услышать, что вы скажете, – сказал Вахаби. – Так что прошу вас начать.

Петра так хотела, чтобы Ахилл сделал что-нибудь совсем не так, как надо, – например, улыбнулся жеманно и глупо или стал бы надуваться и показывать, какой он умный.

– Сэр, я боюсь, что это прозвучит так, будто я пытаюсь учить индийской истории вас, специалиста в этой области. Все, что я хочу вам сказать, взято из вашей книги.

– Прочесть мою книгу легко, – сказал Вахаби. – Что вы узнали из нее такое, чего я не знаю?

– Следующий шаг, – ответил Ахилл. – Шаг настолько очевидный, что я просто был ошеломлен, когда вы его не сделали.

– Так это будет рецензия на мою книгу? – спросил Вахаби, но при этом чуть улыбнулся, снимая враждебную интонацию.

– Вы снова и снова демонстрируете великие достижения индийского народа и показываете, как они затмеваются, поглощаются, игнорируются, отвергаются. Цивилизацию Индии трактуют как аутсайдера в команде Месопотамии и Египта и даже более позднего Китая. Арийские завоеватели принесли с собой язык и религию, которые навязали народу Индии. Потом Моголы, англичане, каждые со своим наслоением верований и институтов. Я должен вам сказать, что к вашей книге относятся с большим уважением в самых высших кругах индийского правительства – за беспристрастность, с которой вы рассматриваете религии, принесенные в Индию захватчиками.

Петра понимала, что это не пустая лесть. Для пакистанского ученого, особенно имеющего политические амбиции, написать историю субконтинента, не превознося ислам и не проклиная индуизм как религию примитивную и разрушительную, – смелый поступок.

Вахаби поднял руку:

– Это я написал как ученый. Теперь же я голос моего народа. Надеюсь, моя книга не призвала вас к донкихотскому подвигу воссоединения Индии. Пакистан решительно намерен сохранить чистоту веры.

– Прошу вас, не надо поспешных заключений, – попросил Ахилл. – Я с вами согласен, что воссоединение невозможно. Тем более что этот термин неверен. Индуисты и мусульмане никогда не были едины, разве что под пятой угнетателя, так как же они могут быть воссоединены?

Вахаби только кивнул, ожидая продолжения.

– Но что чувствуется во всей вашей работе, – заговорил дальше Ахилл, – это величие, свойственное индийскому народу. Отсюда вышли великие религии. Здесь рождались великие мыслители, переменившие мир. И все же уже двести лет, говоря о великих державах, никто не называет Индию и Пакистан, они не входят в этот список. И никогда не входили. И это вас гневит, и это вас печалит.

– Печалит более, чем гневит, – заметил Вахаби, – но я все же старик, и страсти мои утихли.

– Китаю стоит забряцать оружием, и мир задрожит, а на Индию еле глянут. Исламский мир трепещет, когда Ирак, или Турция, или Иран, или Египет сделают какой-нибудь демарш, а Пакистан, имеющий столь доблестную историю, никогда не считался лидером. Почему?

– Если бы я знал ответ, – сказал Вахаби, – я бы написал другую книгу.

– В далеком прошлом было тому много причин, – продолжал Ахилл, – но сейчас все они свелись к одной. Народ Индостана никогда не мог действовать совместно.

– Опять разговор о единении, – произнес Вахаби.

– Отнюдь, – возразил Ахилл. – Пакистан не может занять место лидера в мусульманском мире, потому что, стоит ему поглядеть на запад, за спиной у него раздаются тяжелые шаги Индии. Индия же не может стать лидером на востоке, потому что над ней нависает угроза Пакистана.

Общий язык предоставлял Ахиллу свободу выбора местоимений, и Петра восхитилась тем, как это было сделано: Индия – «она», Пакистан – «он».

– Дух Божий куда больше свойствен Индии и Пакистану, чем любой другой стране. Не случайно именно здесь великие религии рождались или достигали высочайшей чистоты. Но Пакистан не дает Индии стать великой на востоке, а Индия препятствует величию Пакистана на западе.

– Верно, но неразрешимо, – согласился Вахаби.

– Это не так, – возразил Ахилл. – Позвольте мне напомнить вам один эпизод из истории, всего за несколько лет до создания Пакистана как государства. В Европе противостояли друг другу две великие державы: сталинская Россия и гитлеровская Германия. Оба вождя были монстрами. Но они видели, что вражда приковала их друг к другу. Никто ничего не мог сделать, пока другой грозил напасть при малейшей возможности.

– И вы сравниваете Индию и Пакистан с Гитлером и Сталиным?

– Ни в коем случае, – твердо ответил Ахилл, – потому что пока Индия и Пакистан проявляют куда меньше здравого смысла и самообладания, чем эти два монстра.

Вахаби обернулся к помощнику.

– Как обычно, Индия нашла новый способ нас оскорбить.

Помощник встал, чтобы помочь Вахаби подняться.

– Сэр, я считал вас человеком мудрым, – сказал Ахилл. – Никто здесь не видит вашего жеста. Никто никогда не процитирует то, что я сказал. Вы ничего не потеряете, выслушав меня, и потеряете все, уйдя сейчас.

Петра застыла от таких резких слов. Не слишком ли далеко зашел этот подход «прямота вместо лести»? Любой нормальный человек извинился бы за неуместное сравнение с Гитлером и Сталиным, но не Ахилл. Что ж, на этот раз он точно зашел слишком далеко. Если провалится эта встреча, вся его стратегия обратится в нуль. Напряжение, в котором он пребывал, заставило его оступиться.

Вахаби не сел.

– Говорите, что у вас есть сказать, и покороче.

– Гитлер и Сталин послали на переговоры своих министров иностранных дел, Риббентропа и Молотова, и те, несмотря на страшные обвинения, которые друг на друга возводили, подписали пакт о ненападении и разделили между собой Польшу. Да, примерно через два года Гитлер нарушил пакт, что привело к гибели миллионов людей и в конце концов к краху Гитлера, но к вашей ситуации это не относится, поскольку, в отличие от Гитлера и Сталина, вы и Чапекар – люди чести, вы принадлежите народу Индии и верно служите Богу.

– Сказать, что Чапекар и я верно служим Богу – это кощунство по отношению к одному из нас, если не к обоим, – заметил Вахаби.

– Бог любит эту землю, Он дал величие индийцам, – произнес Ахилл с такой страстью, что Петра поверила бы в искренность его слов, если бы не знала его лучше. – Неужто вы думаете, что это по воле Бога Пакистан и Индия остаются во тьме и слабости, и только потому, что Индия еще не пробудилась к исполнению воли Аллаха?

– Мне не интересно, что говорят атеисты и безумцы о воле Аллаха.

«Это ты молодец», – подумала Петра.

– И мне тоже, – ответил Ахилл. – Но я скажу вам одно: если бы вы с Чапекаром подписали соглашение не о единстве, но о ненападении, вы могли бы поделить между собой Азию. И если пройдут десятилетия и между двумя великими государствами Индостана будет мир, разве не станут индуисты гордиться мусульманами, а мусульмане – индуистами? Разве не может тогда случиться так, что индуисты прислушаются к учению Корана, уже не книге своего заклятого врага, а книге собратьев по Индостану, вместе с Индией руководящих всей Азией? Если вам не нравится пример Гитлера и Сталина, посмотрите на Испанию и Португалию, честолюбивые государства колонизаторов, деливших между собой Пиренейский полуостров. Расположенная западнее Португалия была меньше и слабее, но она открыла человечеству моря. Испания послала одного исследователя, да и тот итальянец, – но он открыл новый мир.

И снова Петра увидела, как работает тонкая лесть. Не сказав этого прямо, Ахилл уподобил Португалию – страну меньшую, но более храбрую – Пакистану, а страну, победившую лишь благодаря слепому случаю, – Индии.

– Они могли затеять войну и уничтожить друг друга или ослабить безнадежно. Но вместо этого они послушали папу, который провел на земле черту и все, что было на запад от нее, отдал Португалии, а все, что на восток, – Испании. Джафар Вахаби, проведите на земле эту черту. Объявите, что не начнете войну против великого народа Индостана, еще не услышавшего слова Аллаха, но покажете всему миру сияющий пример чистоты Пакистана. Тем временем Тикал Чапекар объединит Восточную Азию под водительством Индии, чего эти народы давно уже хотят. А потом, в тот счастливый день, когда индуисты придут к Книге, ислам в мгновение ока распространится от Нью-Дели до Ханоя.

Вахаби медленно сел.

Ахилл замолчал.

Петра знала, что его дерзость увенчалась успехом.

– До Ханоя, – медленно повторил Вахаби. – Почему не до Пекина?

– Когда мусульмане Пакистана станут стражами священного города, в тот день индуисты могут помыслить о том, чтобы войти в запретный город.

– Вы говорите возмутительные вещи! – засмеялся Вахаби.

– От этого они не перестают быть верными. Я прав. И прав в том, что именно этот путь указывает ваша книга. И в том, что это очевидное заключение, если только Индия и Пакистан будут благословенны в одно и то же время иметь руководителей прозорливых и смелых.

– А какое вам до всего этого дело? – спросил Вахаби.

– Я мечтаю о мире на Земле, – ответил Ахилл.

– И потому подстрекаете Пакистан и Индию к войне?

– Я подстрекаю вас согласиться не воевать друг с другом.

– Вы думаете, Иран мирно примет лидерство Пакистана? И турки встретят нас с распростертыми объятиями? Такое единство мы сможем создать лишь завоеванием.

– Но оно будет создано, – сказал Ахилл. – И когда ислам будет объединен народом Индостана, этот народ более не будет унижаем другими государствами. Одна великая мусульманская страна, одна великая индуистская страна, живущие в мире друг с другом и слишком сильные, чтобы на них решился напасть кто-нибудь. Так и придет мир на землю, если будет воля Аллаха.

– Иншалла, – эхом отозвался Вахаби. – Но на этом этапе мне надо бы знать, какие у вас полномочия. В Индии у вас нет официального поста. Откуда мне знать, что вас не послали усыплять меня сладкими речами, пока индийские армии сосредоточиваются для очередного неспровоцированного нападения?

Петра потом думала, специально ли Ахилл подвел Вахаби к этим словам путем точного расчета, что обеспечило великолепный театральный эффект, или это была случайность. Потому что Ахилл в ответ просто вынул из портфеля лист бумаги, подписанный внизу синими чернилами.

– Что это? – спросил Вахаби.

– Мои полномочия. – Ахилл протянул лист Петре. Она встала и вынесла его на середину комнаты, где у нее принял бумагу помощник Вахаби.

Вахаби внимательно прочел и покачал головой:

– И это он подписал?

– Он не только это подписал, – ответил Ахилл. – Спросите свою службу спутникового наблюдения, что сейчас делает армия Индии.

– Отходит от границы?

– Кто-то должен первым проявить доверие. Это та возможность, которой вы ждали, вы и все ваши предшественники. Индийская армия отходит от ваших границ. Можете послать вперед свои войска. Можете превратить этот жест мира в кровавую баню. Или можете велеть своим войскам идти на запад и на север. Иран ждет, чтобы вы принесли ему чистоту ислама. Халифат Стамбула ждет, пока вы собьете с него цепи светского правительства Турции. А за спиной у вас останутся только братья по Индостану, желающие вам удачи, чтобы вы показали величие этой земли, избранной Богом, и показали, что она готова подняться.

– Не тратьте слов, – сказал Вахаби. – Вы понимаете, что я должен проверить подлинность этой подписи и убедиться, что войска Индии отходят в указанном вами направлении.

– Вы сделаете то, что считаете нужным сделать, – ответил Ахилл. – А я сейчас возвращаюсь в Индию.

– Не ожидая моего ответа?

– Я не задавал вам вопроса, – сказал Ахилл. – Вопрос задал Тикал Чапекар, и это ему вы должны дать ответ. Я всего лишь посланец.

С этими словами Ахилл встал. Петра тоже. Ахилл смело подошел к Вахаби и протянул руку:

– Я надеюсь, вы простите меня, но мне трудно было бы вернуться в Индию и не иметь возможности сказать, что моя рука касалась руки Джафара Вахаби.

Вахаби протянул руку для пожатия.

– Навязчивый иностранец, – сказал он, но глаза его подмигнули, и Ахилл в ответ улыбнулся.

«Неужто это действительно вышло? – подумала Петра. – Молотов с Риббентропом торговались неделями, а Ахилл добился своего единственным разговором».

Какие же были у него волшебные слова?

Но по пути, снова под эскортом четырех индийских солдат – фактически ее сторожей, – Петра поняла, что волшебных слов не было. Ахилл просто изучил обоих лидеров и понял их честолюбие, жажду величия. Каждому из них он сказал то, что они больше всего хотели услышать. Он дал им мир, которого они давно втайне жаждали.

При разговоре с Чапекаром Петра не присутствовала, но могла себе представить, как он проходил.

«Вы должны сделать первый шаг, – наверняка говорил Ахилл. – Действительно, мусульмане могут этим воспользоваться, могут напасть. Но у вас самая большая в мире армия и самый великий народ. Пусть нападут, вы выдержите удар и возвратите его обратно с силой воды, прорвавшей плотину. И никто не осудит вас за попытку установить мир».

«А я ведь не саботировала планы, – сообразила Петра. – Я была так уверена, что их нельзя будет использовать, что не позаботилась заложить в них дефекты. Они могут и в самом деле сработать. Что же я наделала?»

И теперь она поняла, зачем Ахилл взял ее с собой. Конечно, он хотел поважничать перед ней – почему-то ему был нужен свидетель его триумфа. Но было еще кое-что. Он хотел ткнуть ее носом в тот факт, что сделает такое, чего, по ее словам, сделать невозможно.

Хуже всего, она поймала себя на надеждах, что ее планы действительно будут пущены в ход, и не потому, что ей хотелось, чтобы Ахилл выиграл войну, а чтобы утереть нос тем сукиным сынам из Боевой школы, которые так над ее планами издевались.

«Надо как-то передать весточку Бобу. Надо его предупредить, чтобы он предупредил правительства Бирмы и Таиланда. Что-то надо сделать, чтобы подорвать мои собственные планы, иначе гибель и разрушение будут на моей совести».

Она глянула на Ахилла, который спал на сиденье, не замечая пролетавших внизу миль, устремленного к своим завоеваниям. Если только убрать из уравнений его убийства, он бы оказался замечательным парнем. Из Боевой школы его отчислили с клеймом «психопат», и все же он сумел склонить на свою сторону не одно, а три главных мировых правительства.

«Я своими глазами видела его последний триумф, и все еще не до конца понимаю, как он это сделал».

Она вспомнила рассказ из детства – про Адама и Еву в саду и говорящего змея. Она тогда спросила, к возмущению всей семьи: что за дура была эта Ева, что поверила змею? Но теперь она понимала. Она слышала голос змея и видела, как подпал под его очарование могучий и властный человек.

«Съешь этот плод, и исполнится желание твоего сердца. В нем не зло, в нем благородство и добро. Тебя прославят за это.

И он восхитителен на вкус».

Компактные ударные силы Боба были именно таковы, как он надеялся. Это не были солдаты, элитные в том смысле, в котором были ученики Боевой школы, – их выбирали не за способность командовать. Но этих людей было проще обучать. Они не занимались постоянным анализом и рефлексией. В Боевой школе многие солдаты старались показать себя в выгодном свете, чтобы улучшить свою репутацию, и командирам постоянно приходилось следить, чтобы солдаты не забывали об общих целях армии.

Боб, изучая армии реального мира, узнал, что обычно встает обратная проблема: солдаты старались не выступать слишком ярко ни в чем, не обучаться слишком быстро – из страха, что товарищи сочтут их подлизами или показушниками. Однако оба эти недуга лечились одинаково. Боб изо всех сил старался заработать репутацию командира крутого, но справедливого.

У него не было любимчиков или друзей, но он всегда замечал хорошую работу и не оставлял ее без комментариев. Хотя похвала его не была многословной; он просто отмечал эту работу перед всеми: «Сержант, ваше отделение не допустило ошибок». И только потрясающие достижения он хвалил открыто, одним коротким словом: «Хорошо».

Как он и ожидал, редкость такой похвалы, причем лишь заслуженной, скоро сделала ее самой ценимой валютой в его войске. Отлично выступившие солдаты не получали особых привилегий или власти и потому не были отвергаемы своими товарищами. Похвала не была цветистой и не смущала, напротив, удостоенные ее становились объектом подражания. Главной целью солдат было завоевать признание Боба.

Это была реальная власть. Изречение Фридриха Великого насчет того, что солдат должен бояться своего начальника больше, чем врага, – глупость. Солдат должен знать, что пользуется уважением своих начальников, и ценить это уважение больше жизни. Более того, он должен знать, что это уважение заслужено – что он действительно хороший солдат, каким его и считают офицеры.

В Боевой школе Боб то короткое время, что командовал армией, использовал для самообразования: он не раз вел своих людей к поражению, потому что важнее было то, чему при этом можно научиться, нежели заработать очки. Солдат это деморализовало, но Бобу было все равно – он знал, что это ненадолго и что его время в Боевой школе почти закончено. Но здесь, в Таиланде, он осознавал, что битвы предстоят реальные и что на кон будут поставлены жизни людей. Целью здесь была не информация, а победа.

Кроме очевидного мотива, у Боба был еще один, более глубокий. В какой-то момент грядущей войны – или даже до нее, если повезет, – он часть своих сил использует для дерзкой спасательной операции, вероятно в глубине индийской территории. Допуск на ошибку будет нулевой. Он выполнит задачу и выручит Петру.

Боб загонял себя так же, как и своих людей. Он тренировался вместе с ними – ребенок наравне со взрослыми мужчинами участвовал во всех учениях. Он бежал с ними, и его ранец был лишь ненамного легче – просто потому, что ему нужно было меньше калорий. Оружие у него тоже было меньше и легче, но никто за это на него не косился – к тому же все видели, что его пули ложатся в цель не реже, чем у других. Он не требовал от своих солдат ничего, чего не делал бы сам. А если что-то у него получалось хуже, чем у другого, он не стеснялся подойти и попросить замечаний и советов, которым потом следовал.

Такое было неслыханно – чтобы командир рисковал показаться неумелым или слабым перед лицом своих солдат. И Боб тоже этого не стал бы делать, поскольку выгода здесь обычно не перевешивала риск. Но дело было в том, что он собирался вместе с ними участвовать в трудных маневрах, а до сих пор его обучение было теоретическим и игровым. Он должен был стать солдатом, чтобы иметь возможность решать возникающие во время операции проблемы, а значит, он должен был соответствовать их уровню, то есть в крайнем случае эффективно участвовать в бою.

Поначалу из-за его юности и малого роста солдаты пытались облегчить ему жизнь. Он отказывался спокойно, но твердо. «Я тоже должен это уметь», – говорил он, и дискуссий не возникало. Естественно, солдаты тем внимательнее наблюдали за ним – соответствует ли он сам стандартам, которые установил для них. И они видели, что он напрягает свое тело изо всех сил. Они видели, что он ни от чего не шарахается, что вылезает из болота такой же грязный, как остальные, преодолевает препятствия той же высоты, что и все, что ест не лучше и спит не мягче.

А чего они не видели – насколько он строит свой отряд по образцам армий Боевой школы. Группу в двести человек он разделил на пять рот по сорок. Каждая рота, как армия Эндера в Боевой школе, делилась на пять взводов по восемь человек в каждом. Каждый взвод должен был уметь действовать совершенно автономно, каждая рота – абсолютно независимо. И в то же время Боб тренировал у своих людей наблюдательность и учил их видеть то, что ему надо было видеть.

– Вы – мои глаза, – говорил он. – Вы должны уметь видеть и то, что я хочу видеть, и то, что вы будете видеть. Я всегда буду говорить, что я планирую и почему, чтобы вы, увидев проблему, которой я не предусмотрел и которая может изменить план, обнаружили ее. И тогда вы поставите меня в известность. Мой лучший шанс сохранить жизнь вам всем – знать все, что делается у вас в голове во время боя, а ваш лучший шанс остаться в живых – знать все, что запланировал я.

Конечно, он понимал, что не может рассказывать все. Несомненно, они тоже это понимали. Но Боб чрезмерно много времени – по стандартам обычной военной доктрины – уделял изложению причин своих приказов и требовал, чтобы командиры взводов и рот так же поступали со своими людьми.

– Тогда, если вам отдадут приказ, не объясняя причин, вы будете знать, что на объяснения нет времени и надо действовать, – но причина есть, и вам бы сказали о ней, если бы была возможность.

Однажды Сурьявонг пришел понаблюдать за учениями, а потом спросил Боба, не рекомендует ли он обучать подобным способом всю армию.

– Ни в коем случае, – ответил Боб.

– Если тебе это годится, почему не пригодится повсюду?

– Обычно это не нужно, а времени на это нет, – сказал Боб.

– Но у тебя оно есть?

– Эти солдаты призваны делать невозможное. Их не пошлют удерживать позицию или наступать на окопы противника. Их пошлют на сложные и трудные задания прямо под носом у врага, в обстоятельствах, когда они не смогут запрашивать инструкций, а должны будут сами принимать решения и выполнять задачу. Это будет невозможно, если они не будут понимать смысла полученных приказов. А чтобы до конца доверять командиру, они должны знать, как командир думает, – чтобы компенсировать неизбежные слабости своих командиров.

– И твои слабости? – спросил Сурьявонг.

– Как ни невероятно, Сурьявонг, у меня тоже есть слабости.

Эти слова заслужили едва заметную улыбку от Сурового – редкий приз.

– Болезни роста? – спросил Сурьявонг.

Боб поглядел на свои брюки. Ему уже два раза шили новый мундир, и сейчас придется шить в третий раз. Он сейчас был почти такого роста, как был Сурьявонг полгода назад, когда Боб приехал в Бангкок. Нет, рос он безболезненно. Но его волновало, что рост никак не был связан с другими признаками созревания. И вообще, почему после всех этих лет отставания его организм решил нагнать?

У него не было проблем взросления – ни неуклюжести от того, что конечности достают теперь дальше, чем было привычно, ни прилива гормонов, который затуманивает здравое суждение и отвлекает внимание. А если он вырос настолько, что сможет носить лучшее оружие, то это только в плюс.

– Надеюсь когда-нибудь стать красавцем вроде тебя, – сказал Боб.

Сурьявонг хмыкнул. Боб знал, что Суровый воспримет это как шутку. И еще он знал, что в более глубоком слое сознания эти слова будут восприняты буквально, как всегда у людей бывает. А это было важно – постоянно поддерживать у Сурьявонга уверенность, что Боб уважает его положение и не пытается его подорвать.

Прошли месяцы, и Боб смог представить Сурьявонгу рапорт с длинным списком заданий, которые могут исполнить его люди в любой момент. Это был рапорт о готовности.

Потом пришло письмо от Граффа – Карлотта переслала его, как только получила. Петра жива. Скорее всего, она в Хайдарабаде с Ахиллом.

Боб немедленно известил Сурьявонга, что некий источник его друга подтверждает заключение пакта о ненападении между Индией и Пакистаном и отвод их войск от границы между ними. При этом Боб выразил мнение, что в течение трех ближайших недель гарантировано вторжение в Бирму.

Что же до других поднятых в письме вопросов, утверждение Граффа, будто Петру могло привлечь дело Ахилла, было, конечно же, абсурдным. Если Графф действительно так думает, то он не знает Петру. Боба обеспокоило другое: Петра так тщательно нейтрализована, что кажется, будто она с Ахиллом заодно. Эта девочка всегда прямо говорила, что у нее на уме, не задумываясь, какие последствия навлечет на себя. Если она замолчала, значит она отчаялась.

Получает ли она письма? Или Ахилл отрезал ее от информации настолько тщательно, что она даже не может выйти в Сеть? Это объяснило бы отсутствие ответа. Но все же Петра привыкла выстаивать одна, и ее молчание это не объяснило бы.

Может быть, это ее стратегия для достижения верховенства. Молчание, чтобы Ахилл забыл, как она его ненавидит. Хотя она достаточно хорошо его теперь знает и понимает, что он не забывает никогда и ничего. Молчание, чтобы избежать еще более глубокой изоляции? Возможно. Даже Петра может подержать язык за зубами, если каждое сказанное слово еще сильнее отрезает ее от информации и возможностей.

И наконец Боб стал рассматривать возможность, что Графф прав. Петра всего лишь человек. Она боится смерти. И если она видела гибель двух своих охранников в России и если Ахилл убил их собственными руками – во что Боб вполне был готов поверить, – то Петра столкнулась с тем, с чем никогда до тех пор дела не имела. Она могла пререкаться с дураками-командирами и учителями Боевой школы, потому что там худшее, что ей грозило, – выговор. Имея дело с Ахиллом, приходилось бояться смерти.

А страх смерти меняет взгляд человека на мир, Боб это знал. Первые годы жизни он прожил под действием этого страха. Более того, значительная часть его жизни прошла именно под властью Ахилла. Даже никогда не забывая о той опасности, которую представлял собой Ахилл, Боб иногда не мог не подумать, что Ахилл не такой уж плохой парень, что он хороший лидер и действует храбро и дерзко ради своей «семьи» уличных бродяг. Боб им любовался и у него учился – до той самой минуты, когда Ахилл убил Проныру.

Петра, страшась Ахилла, подчиняясь его силе, должна была наблюдать за ним внимательно, чтобы остаться в живых. А наблюдая за ним, она начнет им любоваться. Это общая черта приматов – быть покорными и даже восторженными по отношению к тому, кто обладает властью их убить. Даже если Петра будет бороться с этим чувством, оно никуда не денется.

«Но она очнется от этого наваждения, когда избавится от его власти. Я очнулся, и она очнется. Так что даже если Графф прав и Петра стала этаким апостолом Ахилла, она станет еретичкой, когда я ее выручу, – как я стал еретиком».

Но факт остается фактом: надо быть готовым вытаскивать ее, даже если она окажет сопротивление или попытается предать.

Боб добавил к арсеналу своей армии пистолеты, стреляющие ампулами с седативами.

Естественно, если планировать спасательную операцию, понадобится больше точных данных. Боб написал Питеру письмо с просьбой добыть по старым каналам Демосфена в США все разведданные, имеющиеся по Хайдарабаду. Других ресурсов, которыми Боб мог бы воспользоваться, не выдав свое местонахождение, у него не было. Потому что Сурьявонга точно нельзя было спрашивать. Несмотря на его дружеское расположение – он действительно стал давать Бобу больше информации, – невозможно было бы ему объяснить, зачем могут понадобиться сведения о базе индийского командования в Хайдарабаде.

И лишь через несколько дней после письма Питеру Боб как-то на учениях по применению шприцевых пистолетов сообразил, что есть еще одно важное следствие возможного сотрудничества Петры с Ахиллом. Никакие стратегические планы Таиланда не учитывали кампанию такого рода, которую могла бы разработать Петра.

Он попросил о встрече одновременно с чакри и Сурьявонгом. За все эти месяцы он чакри в глаза не видел и удивился, когда встреча была назначена без промедления. Просьбу он послал в пять утра, когда встал. В семь он уже находился в кабинете чакри вместе с Сурьявонгом.

Сурьявонг не успел недовольно проговорить: «В чем дело?» – как чакри взял совещание в свои руки.

– В чем дело? – спросил он и улыбнулся Сурьявонгу – он знал, у кого снял с языка этот вопрос. Но Боб понял и то, что это была и насмешка. Значит, ты все-таки не можешь рулить этим маленьким греком.

– Я только что обнаружил информацию, о которой должен поставить в известность вас обоих, – сказал Боб. Конечно, здесь подразумевалось, что на случай, если Сурьявонг не оценит важности информации, Боб должен сообщить ее прямо чакри Наресуану. – Я не хотел нарушать субординацию, но вы оба должны узнать немедленно.

– Что за информация у вас может быть, которой у нас еще нет? – спросил чакри.

– Некоторые сведения от моего друга, имеющего хорошие связи, – ответил Боб. – Все наши рассмотрения базировались на предположении, что Индия будет применять очевидную стратегию: опрокинуть оборону Бирмы и Таиланда мощными армиями. Но я только что узнал, что на индийскую армию может работать Петра Арканян, человек из джиша Эндера. Я не рассматривал вариант, что она будет сотрудничать с Ахиллом, но такая возможность существует. Если кампанию направит она, то потока солдат не будет.

– Интере-есно, – протянул чакри. – А какова будет ее стратегия?

– Она по-прежнему будет использовать численное превосходство, но не массированные армии. Это будут разведывательные налеты, вторжения малыми силами – ударить, отвлечь ваше внимание и рассеяться. Войскам даже не надо будет отходить – они проживут на подножном корму, пока не соберутся снова. Каждый такой отряд будет легко разбить, только разбивать будет нечего. Когда мы появимся на месте боя, их уже не будет. Линий снабжения нет. Уязвимых мест тоже нет, лишь укол за уколом, пока мы не потеряем способность отвечать. Тогда масштабы уколов увеличиваются. Когда мы прибываем на место с растянутыми силами, противник уже ждет. Уничтожается одна наша группа, потом другая.

Чакри взглянул на Сурьявонга.

– То, что говорит Бороммакот, вполне возможно, – ответил Сурьявонг. – Такой стратегии они могут придерживаться вечно. Мы не сможем нанести им вреда, потому что войск у них немерено, а рискуют они в каждой атаке лишь горсткой людей. А у нас все потери невозместимы, и каждый наш отход отдает им территорию.

– Так почему этот Ахилл сам не придумал такую стратегию? – спросил чакри. – Он, говорят, мальчик с головой.

– Это очень осторожная стратегия, – сказал Боб. – Сберегающая жизни солдат. И медленная.

– А Ахилл не бережет жизни своих солдат?

Боб вспомнил жизнь в «семье» Ахилла на улицах Роттердама. Ахилл тогда очень берег жизни детей. Страшно старался ими ни за что не рисковать. Но это лишь потому, что основа его власти всецело зависела от того, чтобы ни одного ребенка не потерять. Если бы кто-то из детей пострадал, остальные разбежались бы. С индийской армией – другой случай. Их Ахилл будет жалеть не больше прошлогодних листьев.

Только цель Ахилла – не править Индией. Его цель – править миром. Значит, ему важно заработать репутацию человеколюбивого вождя. Такого, который ценит жизнь своих людей.

– Иногда бережет, если это в его интересах. Вот почему он может последовать подобному плану, если Петра его составит.

– Тогда что могло бы значить, – спросил чакри, – если бы я сказал вам, что только что произошло нападение на Бирму, массивное фронтальное наступление индийских войск, как вы описывали в своей первой докладной записке?

Боб был ошеломлен. Уже? Пакт о ненападении между Индией и Пакистаном был заключен всего несколько дней назад. Невозможно настолько быстро стянуть войска.

Боб с удивлением подметил, что Сурьявонг тоже не был извещен о начале войны.

– Кампания превосходно спланирована, – продолжал чакри. – Бирманцы узнали всего за день. Индийские войска перенеслись как дым. То ли этот ваш злой гений Ахилл, то ли гениальная Петра, то ли простые люди из индийского военного руководства, но сделано превосходно.

– Это может значить, – сказал Боб, – что к Петре не прислушались. Или она намеренно саботирует эту работу. Мне приятно это узнать, и я прошу прощения, что выступил с ненужным предупреждением. Простите, сэр, но я хотел бы спросить: Таиланд не вступает в войну?

– Бирма не просила помощи, – ответил чакри.

– Когда Бирма попросит, – сказал Боб, – индийские войска уже будут на наших границах.

– В этот момент мы уже не будем ждать от них просьбы.

– А что Китай? – спросил Боб.

Чакри дважды моргнул и ответил вопросом:

– А что Китай?

– Китайцы предупредили Индию? Как-то реагировали?

– Китаем у нас занимается другое ведомство.

– Пусть у Индии в два раза больше населения, – сказал Боб, – но китайская армия лучше вооружена. Индия дважды подумает, прежде чем навлечь на себя вмешательство Китая.

– Лучше вооружена, – повторил чакри. – Но где она развернута? Все войска на русской границе. Перетащить их сюда – на это уйдут недели. Если Индия планирует молниеносный удар, китайцев ей бояться нечего.

– Пока МЗФ не позволит летать ракетам, – подхватил Сурьявонг. – А пока Чамраджнагар остается Полемархом, можно не сомневаться, что ракеты на Индию не полетят.

– Ах да, есть еще один новый поворот событий, – сказал чакри. – Через десять минут после начала нападения Индии на Бирму Чамраджнагар подал в отставку из МЗФ. Он возвращается на Землю – в Индию, чтобы принять пост главы коалиционного правительства новой империи. Потому что не приходится сомневаться: когда его корабль вернется на Землю, война уже так или иначе окончится.

– А кто новый Полемарх? – спросил Боб.

– Тут есть дилемма, – ответил чакри. – Некоторые интересуются, кого мог бы назвать Гегемон, учитывая, что сейчас никто никому до конца доверять не может. А другие задаются вопросом, зачем Гегемону вообще называть Полемарха. После войны Лиги мы как-то обходились без Стратега. Зачем нам МЗФ?

– Чтобы ракеты не летали, – сказал Сурьявонг.

– Это единственный серьезный аргумент за сохранение МЗФ, – согласился чакри. – Но многие правительства считают, что роль МЗФ нужно свести к функции полиции надатмосферных слоев. А насчет программы колонизации вообще говорят, что это пустая трата средств, когда на Земле разгорается война. Ладно, хватит нам заниматься школьными уроками, есть работа для взрослых. Если понадобится, мы вас вызовем для консультаций.

Это было неожиданно. Оказалось, что чакри настроен враждебно к обоим выпускникам Боевой школы, не только к иностранцу.

Из двоих именно Сурьявонг полез выяснять:

– И при каких обстоятельствах нас вызовут? Разработанные мной планы либо увенчаются успехом, либо нет. Если да, вы меня звать не станете. Если нет, вы это представите как доказательство, что я дела не знаю, и тем более меня не позовете.

Чакри на миг задумался.

– А что? Я не смотрел на это с такой точки зрения, но вы, кажется, правы.

– А вы не правы, – заявил Сурьявонг. – Во время войны ничего не идет точно по плану. Надо уметь адаптироваться. Меня и других выпускников Боевой школы этому учили. И мы должны быть информированы о развитии событий. А вы меня отрезали от потока данных разведки. Я должен их видеть с самого утра, как только взгляну на терминал. Зачем вы это сделали?

«По той же причине, по которой ты меня отрезал от них», – подумал Боб. Чтобы, когда свершится победа, вся слава досталась чакри: «Дети из Боевой школы давали советы на стадии планирования, но когда началась настоящая война, им там уже было делать нечего». А если дело обернется плохо, тогда по-другому: «Мы усердно выполняли планы, составленные детьми из Боевой школы, но, очевидно, школа и настоящая война – вещи разные». Чакри решил прикрыть себя с тыла.

Сурьявонг, кажется, тоже это понял, потому что перестал спорить.

– Разрешите быть свободным, сэр?

– Свободны. И вы тоже, Бороммакот. Ах да, кстати, мы возьмем тех солдат, которыми вам Сурьявонг дал поиграть. Вернем их на прежние места службы. Подготовьте их.

Боб тоже встал:

– Значит, Таиланд вступает в войну?

– Все, что вам надо будет знать, вам скажут, когда будет надо.

За дверью кабинета чакри Сурьявонг сразу ускорил шаг. Бобу пришлось бежать, чтобы не отстать.

– Не хочу я с тобой разговаривать! – рявкнул Сурьявонг.

– Да брось ты лезть в бутылку! – презрительно сказал Боб. – Он с тобой поступает так же, как ты со мной раньше. Я что, убежал и надулся?

Сурьявонг резко повернулся к Бобу:

– Это все ты со своей дурацкой аудиенцией!

– Он тебя отрезал от источников раньше, – напомнил Боб. – Когда я еще даже не просил об этой встрече.

Сурьявонг знал, что Боб прав.

– Значит, я лишен всякого влияния.

– А у меня его никогда и не было. Так что будем делать?

– Делать? – переспросил Сурьявонг. – Если чакри запретит, никто моим приказам подчиняться не станет. Без полномочий я всего лишь мальчишка, слишком еще молодой для службы в армии.

– Прежде всего, – сказал Боб, – надо понять, что все это значит.

– Да только то, что чакри – карьерист хренов!

– Слушай, давай выйдем из здания.

– Нас могут подслушать и на открытом воздухе, если захотят, – сказал Сурьявонг.

– Там им придется для этого что-то делать. А здесь все записывается автоматически.

Сурьявонг вышел вслед за Бобом из здания, где располагались высшие чины командования тайской армии, и они пошли в сторону жилищ семейных офицеров, в парк с детскими площадками. Они сели на качели, и Боб подумал, что для этого они уже, пожалуй, великоваты.

– И еще твой ударный отряд, – горько произнес Сурьявонг. – Как раз когда он может быть нужен, он будет рассыпан по всей армии.

– Нет, не будет.

– Это почему?

– Да потому, что ты набрал этих бойцов из гарнизона, защищающего столицу. Эти войска никуда не отсылают, они останутся в Бангкоке. Главное – держать материальную часть компактно и так, чтобы легко было ее забрать. Для этого, как ты думаешь, твоей власти еще хватит?

– Если это оформить как плановую замену материалов на складе… да, наверное, – ответил Сурьявонг.

– И ты будешь знать, куда направили этих людей, так что, когда они будут нужны, мы их сможем вызвать.

– Если я попытаюсь это сделать, меня отрежут от Сети.

– Если мы попытаемся это сделать, – объяснил Боб, – то только потому, что Сеть перестанет иметь значение.

– То есть война будет проиграна.

– Ты подумай, – предложил Боб. – Только глупый карьерист мог бы так открыто тебя вышвырнуть. Он намеренно хотел тебя опозорить и обескуражить. Ты его ничем не оскорбил?

– Я постоянно всех оскорбляю. Меня даже в школе за спиной звали «Суровый». Я только одного человека знаю более наглого на самом деле, чем я с виду, – это ты.

– Наресуан – дурак? – спросил Боб.

– До сих пор я так не думал, – ответил Сурьявонг.

– Значит, сегодня такой день, когда умные люди действуют как дураки.

– Это ты про меня?

– Это я про Ахилла.

– Насчет того, что он атакует подавляющими силами? – уточнил Сурьявонг. – Ты нам говорил, что этого следует ожидать. Очевидно, Петра не дала ему лучшего плана.

– Или он его не использует.

– Но ведь дураком надо быть, чтобы его не использовать, – удивился Сурьявонг.

– Значит, если Петра дала ему лучший план, а он от него отказался, тогда сегодня и он, и чакри – оба дураки. Как тогда, когда чакри заявил, что не имеет влияния на внешнюю политику.

– Это ты насчет Китая? – Сурьявонг задумался. – Ты прав, влияние у него, конечно, есть. Но он, наверное, просто не хотел, чтобы мы знали, что делает Китай. Может быть, поэтому он так уверен, что мы ему не нужны и что ему не придется вторгаться в Бирму. Потому что он знает о грядущем вмешательстве китайцев.

– Итак, – подытожил Боб. – Пока мы будем здесь сидеть и наблюдать за войной, из самого развития событий многое будет становиться ясным. Если Китай вмешается и остановит индийцев раньше, чем Ахилл доберется до Таиланда, то чакри Наресуан – карьерист не глупый, а умный. Но если Китай не вмешается, то придется нам задуматься: почему Наресуан, не будучи дураком, действует как дурак?

– В чем ты его подозреваешь? – спросил Сурьявонг.

– А насчет Ахилла, – продолжал Боб, – как ни развернутся события, он все равно дурак.

– Дурак он, только если Петра дала ему лучший план, а он его отверг, – возразил Сурьявонг.

– Наоборот, он в любом случае выходит дураком. Влезать в эту войну, если есть хотя бы возможность, что Китай вмешается, – полный идиотизм.

– Тогда он, наверное, знает, что Китай не вмешается, и единственным дураком остается чакри.

– Посмотрим, как дело повернется, – сказал Боб.

– Ага, а я буду смотреть и скрежетать зубами.

– А ты смотри вместе со мной, – предложил Боб. – Оставим это глупое соревнование. Тебя волнует судьба Таиланда. Меня волнует, что делает Ахилл и как его остановить. Сейчас наши цели полностью совпадают. Давай поделимся друг с другом тем, что знаем.

– Ты ничего не знаешь.

– Ничего из того, что знаешь ты, – возразил Боб. – А ты не знаешь ничего, что знаю я.

– Да что ты можешь знать? – усмехнулся Сурьявонг. – Это же я тебя отрезал от сетей разведки.

– О договоре между Индией и Пакистаном я знаю.

– И мы тоже.

– Да, но ты мне этого не говорил, – напомнил Боб. – А я все равно узнал.

Сурьявонг кивнул:

– Ладно, если даже обмен пойдет в одном направлении, от меня к тебе, сведения давно устарели.

– Мне не интересно, что свежее, а что давнее, – сказал Боб. – Мне интересно, что будет дальше.

Они зашли в офицерскую столовую, поели, вернулись к Сурьявонгу, отпустили его сотрудников и стали следить по Сети за ходом войны. Бирманцы сопротивлялись храбро, но безнадежно.

– Польша в тысяча девятьсот тридцать девятом году, – заметил Боб.

– А мы в Таиланде, – ответил Сурьявонг, – перепуганы, как Англия с Францией.

– Зато Китай не вторгся в Бирму с севера, как Россия в Польшу с востока, – сказал Боб.

– Не слишком большое утешение.

Но Боба заинтересовало, почему китайцы не вмешиваются. Пекин не делал никаких заявлений для прессы. Никаких комментариев о войне, идущей у самого порога? Что Китай держит в рукаве?

– Может быть, Пакистан не единственная страна, с которой Индия подписала пакт о ненападении.

– А зачем? – удивился Сурьявонг. – Что Китай может получить?

– Вьетнам? – предположил Боб.

– От него им мало пользы, если учесть, что огромная армия Индии будет нацелена в его подбрюшье.

Вскоре они, чтобы отвлечься от новостей – и от факта, что они отстранены от всех дел, – перестали следить за новостями и погрузились в воспоминания о Боевой школе. По-настоящему плохих воспоминаний ни у кого из них не осталось, помнилось только веселое, смешные случаи, и они весь вечер проговорили, до самой темноты.

Этот день напомнил Бобу дом – на Крите, с родителями, с Николаем. Он старался думать о них пореже, но сейчас его наполнила сладкая горечь тоски. Один год у него был нормальной жизни, и вот он кончился. Разлетелся вдребезги, как тот взорванный дом, где они отдыхали. Как находившаяся под защитой правительства квартира, откуда его вытащили Графф и сестра Карлотта.

Внезапно Боба пронзил страх. Он что-то понял, хотя еще не мог сказать что. Мозг установил некоторые взаимосвязи, и Боб не понял как, но не сомневался, что прав.

– Из этого дома можно выйти так, чтобы нас не видели? – шепнул Боб так тихо, что сам едва себя расслышал.

Сурьявонг, который как раз рассказывал смешную историю о том, как майор Андерсон любил ковырять в носу, когда думал, что никто не видит, посмотрел на Боба как на психа.

– Что, в прятки поиграть хочешь?

– Чтобы не заметили, – повторил Боб шепотом.

Сурьявонг понял намек и шепнул в ответ:

– Не знаю. Я всегда выходил через дверь. Как все двери, она видна с обеих сторон.

– Канализационная труба? Подвод отопления?

– Это Бангкок, тут отопления не бывает.

– Любой выход наружу.

Сурьявонг снова заговорил нормальным голосом:

– Я посмотрю по чертежам. Но завтра, завтра. А то уже поздно, так и без ужина останемся.

Боб схватил его за плечо и заставил взглянуть себе в глаза.

– Сурьявонг, – шепнул он еще тише. – Я не шучу. Прямо сейчас из этого дома, и так, чтобы нас не видели.

До Сурьявонга дошло, что Боб действительно чего-то боится. Он снова перешел на шепот:

– А что случилось?

– Ты просто ответь.

Сурьявонг закрыл глаза.

– Ливневая канализация, – шепнул он. – Старые канавы. Эти сборные дома поставили на старом плац-параде. Прямо под нами идет канава. Так что просвет есть, хотя его почти не видно.

– Где тут можно выбраться через подпол?

Сурьявонг закатил глаза:

– Дома собраны на честном слове.

В доказательство он приподнял край большой циновки, скатал ее и легко вытащил половицу.

Под ней была утоптанная земля, потемневшая от отсутствия солнца. Просвета между ней и полом практически не было.

– Где канава? – спросил Боб.

Сурьявонг снова задумался.

– Кажется, проходит под холлом. Но там ковровое покрытие.

Боб включил видео погромче и вышел через приемную Сурьявонга в холл. Вцепился в угол ковра и оторвал его. Полетел пух, и Боб стал тянуть дальше, пока его не остановил Сурьявонг:

– Кажется, это здесь.

Они вытащили другую секцию пола. В пожелтевшей земле было углубление.

– Пролезешь? – спросил Боб.

– Так ведь это у тебя голова большая и умная, – ответил Сурьявонг.

Боб бросился на землю. Она была мокрой – Бангкок есть Бангкок, и Боб тут же вымазался с головы до ног. Каждое сочленение пола представляло трудность, и пару раз пришлось подкапываться солдатским ножом, чтобы голова пролезла. Но Боб довольно быстро продвигался и всего через несколько минут вылез в темноту. Вставать он не стал и проследил, чтобы Сурьявонг, который не знал, в чем дело, тоже не поднял головы, когда вылез, а полз вслед за Бобом.

Так они и двигались до места, где канава уходила под другой сборный дом.

– Только не говори мне, что надо лезть под этот дом.

Боб посмотрел на свет от луны и фонарей. Приходилось рассчитывать на некоторую небрежность противников. Если они используют инфракрасное наблюдение, то все равно бежать бессмысленно. Но если они смотрят только визуально, за дверями, то он и Сурьявонг уже там, где медленное осторожное движение не заметят.

Боб начал вставать.

Сурьявонг поймал его за ногу. Боб оглянулся. Сурьявонг показал жестами, будто натирает себе щеки, лоб и уши.

Боб забыл. У него кожа светлее, чем у Сурьявонга. Он заметнее в сумраке.

Он вымазал грязью лицо, руки и уши. Сурьявонг кивнул.

Они выбрались не торопясь из канавы и медленно поползли вдоль дома, пока не завернули за угол. Здесь были кусты, дающие какое-то прикрытие. Секунду мальчики постояли в темноте, потом пошли небрежно прочь от дома, будто только что вышли из дверей. Боб надеялся, что их не заметят те, кто наблюдает за домом Сурьявонга, но даже если заметят, они вряд ли привлекут внимание – разве что слишком маленьким ростом.

Только четверть мили спустя Сурьявонг заговорил:

– Ты не скажешь мне все-таки, как называется эта игра?

– Выживание, – ответил Боб.

– Не знал, что параноидальная шизофрения поражает так молниеносно.

– Они пытались дважды, – сказал Боб. – И оба раза собирались убить вместе со мной всю мою семью.

– Но мы же просто разговаривали, – удивился Сурьявонг. – Что ты увидел?

– Ничего.

– Услышал?

– Тоже ничего. Это было чувство.

– Только не говори мне, что ты экстрасенс.

– Не буду. Но что-то в событиях последних часов замкнулось у меня в подсознании. Я к своим страхам прислушиваюсь. И действую.

– И помогает?

– Я до сих пор жив, – пожал плечами Боб. – Мне нужен общедоступный компьютер. С базы мы выбраться можем?

– Это зависит от того, насколько широкий заговор против тебя составлен, – сказал Сурьявонг. – Кстати, ванна тебе тоже нужна.

– Так можем мы где-нибудь найти место с обычным общедоступным компьютером?

– Да, есть помещения для посетителей у входа на трамвайную станцию. Но смешно будет, если на том терминале будут сидеть твои убийцы.

– Эти убийцы не посетители, – ответил Боб.

Сурьявонг несколько разозлился:

– Ты вообще не знаешь, охотится ли за тобой хоть кто-нибудь, но почему-то уверен, что это кто-то из тайской армии?

– Это Ахилл, – объяснил Боб. – Он не в России. У Индии нет такой разведки, которая могла бы провернуть подобную операцию среди высших офицеров главного штаба. Значит, это кто-то подкупленный Ахиллом.

– Здесь никто не стал бы брать денег от Индии.

– Вероятно, – согласился Боб. – Но Индия не единственное место, где у Ахилла есть друзья. Он какое-то время прожил в России. И должен был установить и другие связи.

– Очень трудно все это воспринимать всерьез, Боб, – вздохнул Сурьявонг. – Но если ты сейчас завопишь «Обдурил!», я тебя убью.

– Может быть, я ошибаюсь, – сказал Боб. – Но я не шучу.

Они добрались до помещения для посетителей, и там никто ни на одном компьютере не работал. Боб вошел в систему под одним из своих многочисленных псевдонимов и написал письмо Граффу и сестре Карлотте.

Ответ 14 от Talleyrandophile@polnet.gov

Не хочу быть излишне подозрительным, но откуда нам знать, что вы – не Питер Виггин, который снова пытается войти в игру?

Меньше четырех часов понадобилось, чтобы обыскать и взять под контроль базу командования в Бангкоке. Компьютерщики будут теперь искать, с кем связывался Наресуан за пределами страны и действительно ли он действовал как агент иностранной державы, или это было его личное предприятие. Когда Сурьявонг и премьер-министр закончили эту работу, Сурьявонг вернулся в казарму, где его ждал Боб.

Почти все солдаты Боба уже вернулись, и он отправил их спать. Сам он все еще небрежно просматривал новости, но ничего нового не сообщалось, так что он только наблюдал, как обсасывают вопрос говорящие головы. Весь Таиланд горел патриотическим огнем. За границей, конечно, рассуждали иначе. Станции, вещающие на общем языке, выражали некоторый скепсис насчет того, что индийцы пошли бы на такую операцию.

«Зачем Индии провоцировать тайцев на войну?»

«Она знает, что Таиланд все равно в конце концов вмешается, по просьбе Бирмы или без нее. И они могли счесть, что должны лишить Таиланд лучшего из выпускников Боевой школы».

«Один ребенок может быть настолько опасен?»

«Спросите у жукеров. Если хоть одного найдете».

И так далее, и снова по кругу, и все пытались казаться умными – или хотя бы умнее правительств Таиланда и Индии. Обычная игра СМИ. Для Боба было важно лишь одно: насколько это все может задеть Питера. Есть ли упоминание вероятности, что в Индии за кулисами стоит Ахилл? Даже ни намека. А насчет передвижений пакистанских войск на границе с Ираном? «Взрывы в Бангкоке» оттеснили эти неторопливые события. Глобальных последствий никто не предсказывал. Пока МЗФ не дает летать ядерным ракетам, в Южной Азии вершится обыкновенная политика.

Только это неправда. Каждый изо всех сил старался иметь мудрый вид и показать, что нисколько не удивлен, и никому не хватало ума встать и завопить, что дело тут совсем в другом. Страна с самым большим в мире населением позволила себе повернуться спиной к двухсотлетнему врагу и вторгнуться в слабую малую страну к востоку. Сейчас Индия нападает на Таиланд. Что же это значит? Какая у нее цель? Какая возможная выгода?

Почему никто об этом не спросит?

– Ну, – сказал Сурьявонг, – кажется, я еще спать не хочу.

– Все вычистили?

– Скорее, всех. Тех, кто работал непосредственно с чакри, отослали под домашний арест до окончания следствия.

– То есть все командование и штаб?

– Не совсем, – возразил Сурьявонг. – Лучшие войсковые командиры в войсках и командуют. Одного из них назначат исполняющим обязанности чакри.

– Надо бы назначить тебя.

– Надо бы, – согласился Сурьявонг, – но не назначат. Ты есть хочешь?

– Сейчас поздно.

– Ну так что? Мы в Бангкоке.

– Не совсем верно, – сказал Боб. – Мы на военной базе.

– Когда прилетает эта твоя монашка?

– Утром. Почти сразу после рассвета.

– Ой-ой. Раненько. Ты собираешься ее встречать в аэропорту?

– Не думал об этом.

– Пошли поедим, – сказал Сурьявонг. – Офицеры едят в любое время. Возьмем с собой пару твоих солдат, чтобы нас не шуганули как детишек.

– Ахилл не оставит попыток меня убить.

– Нас. На этот раз он целился в нас обоих.

– У него могут быть резервы.

– Боб, я есть хочу. А вы? – Сурьявонг повернулся к солдатам пришедшего с ним взвода. – Кто-нибудь есть хочет?

– Нет, – ответил один. – Мы поели вовремя.

– Спать хотим, – добавил другой.

– Есть тут достаточно бодрые, чтобы съездить с нами в город?

Все сделали шаг вперед.

– Не надо спрашивать у хороших солдат, хотят ли они защитить командира, – заметил Боб.

– Выбери из них двоих, а остальных отправь спать, – предложил Сурьявонг.

– Есть, сэр! – ответил Боб и повернулся к своим солдатам. – Отвечать честно. Кто из вас легче всего перенесет отсутствие сна в эту ночь?

– Завтра дадут отоспаться, сэр? – спросил один.

– Да. Вопрос в том, насколько на вас скажется выход из ритма.

– На мне – никак, сэр.

То же самое ответили и четверо других. Так что Боб выбрал двух ближайших.

– А вы двое постоите на посту еще два часа, потом вернемся к нормальному графику.

Только выйдя из здания, сопровождаемые двумя телохранителями, идущими в пяти метрах позади, Боб и Сурьявонг получили возможность говорить откровенно. Но сначала Сурьявонг поинтересовался:

– Ты действительно держишь часовых круглосуточно? Даже здесь, на базе?

– А что, я был не прав? – спросил Боб.

– Как видишь, нет, но… ты действительно параноик.

– Я знаю, что у меня есть враг, желающий моей смерти. Враг, с одной властной должности перепрыгивающий на другую.

– И каждый раз прибавляя себе полномочий, – согласился Сурьявонг. – В России у него не было власти начать войну.

– В Индии, быть может, тоже нет, – произнес Боб.

– Война идет, – сказал Сурьявонг. – Или ты думаешь, это не его война?

– Его, – ответил Боб. – Но ему, наверное, все еще надо убеждать взрослых идти с ним.

– Перетяни нескольких на свою сторону, – сказал Сурьявонг, – и они тебе дадут армию.

– Перетяни еще нескольких, и тебе отдадут страну, – добавил Боб. – Как показали Наполеон и Вашингтон.

– А сколько надо перетянуть, чтобы тебе отдали весь мир?

Боб оставил вопрос без ответа.

– Зачем он покушался на нас? – спросил Сурьявонг. – Думаю, ты прав: по крайней мере, эта операция полностью его. Индийское правительство на такие вещи не пошло бы. Индия – страна демократическая. Убийство детей там не приветствуется. Так что он никак не мог получить одобрение сверху.

– Это может даже быть и не Индия, – сказал Боб. – Мы ничего точно не знаем.

– Кроме того, что это Ахилл, – сказал Сурьявонг. – Подумай обо всем, что кажется бессмысленным. Второсортная, очевидная стратегия, которую мы почти наверняка сможем разнести в пыль. Диверсионная операция, которая может только замарать репутацию Индии на мировой арене.

– Очевидно, что он не действует на благо и в интересах Индии, – сказал Боб. – Но индийцы считают, что действует, если это действительно он пробил договор с Пакистаном. На самом деле он действует в собственных интересах. И я понимаю, что он выигрывает, похитив джиш Эндера и попытавшись убить тебя.

– Меньше соперников?

– Да нет, – ответил Боб. – Он заставляет всех видеть в выпускниках Боевой школы самое мощное оружие войны.

– Но он же не выпускник Боевой школы?

– Он там учился и по возрасту подходит. Он не хочет дожидаться совершеннолетия, чтобы стать владыкой мира. Он хочет, чтобы каждый поверил: ребенок может быть вождем человечества. Если ты стоишь того, чтобы тебя убить, а джиш Эндера того, чтобы его похитить…

Тут Боб понял, что это на руку и Питеру Виггину. Он не учился в Боевой школе, но если дети могут быть мировыми лидерами, то его работа под псевдонимом Локка дает ему колоссальное преимущество перед остальными. Одно дело иметь военный талант, совсем другое и куда более трудное – окончить войну Лиги. Это похлеще, чем быть исключенным из Боевой школы психопатом.

– И ты думаешь, это все? – спросил Сурьявонг.

– Что – все? – переспросил Боб. Он потерял нить разговора. – А, ты насчет того, достаточно ли этого объяснения, почему Ахилл хочет твоей смерти? – Боб задумался. – Быть может. Не знаю. Но это ничего нам не говорит о том, зачем он втравил Индию в войну намного более кровавую, чем она могла бы быть.

– Как тебе такое соображение? – предложил Сурьявонг. – Все так испугаются того, что несет с собой война, что бросятся укреплять Гегемонию, лишь бы театр военных действий не расширялся.

– Разумно, но вот только никто не собирается выдвигать Ахилла в Гегемоны.

– Верно замечено. Вариант, что Ахилл просто глуп, мы исключаем?

– Исключаем начисто.

– А Петра? Могла она обдурить его и заставить придерживаться этой очевидной, но тупой и расточительной стратегии?

– Это действительно было бы возможно, да только Ахилл очень здорово разбирается в людях. Не знаю, сумеет ли Петра ему соврать. Никогда не видел, чтобы она врала хоть кому-нибудь. И не знаю, умеет ли она это.

– Хоть кому-нибудь? – переспросил Сурьявонг.

Боб пожал плечами:

– К концу войны мы были добрыми друзьями. Она говорит начистоту. Может чего-то не сказать, но известит тебя об этом. Ни дыма, ни зеркал – дверь либо открыта, либо закрыта.

– Искусство лгать требует практики, – заметил Сурьявонг.

– Ты про чакри?

– Такую должность одними военными заслугами не получить. Надо быть очень хорошим для очень многих. И очень многое делать скрытно.

– Ты ведь не хочешь сказать, что Таиландом правят коррупционеры? – серьезно спросил Боб.

– Я хочу сказать, что Таиландом правят политики. Надеюсь, тебя это не удивит – я слыхал, что ты мальчик сообразительный.

В город они поехали на машине – у Сурьявонга было право в любое время требовать машину с шофером, хотя раньше он никогда этого не делал.

– Так где мы собираемся есть? – спросил Боб. – Кажется, знатока ресторанов в нашем коллективе нет.

– Я вырос в семье, где повара лучше, чем в любом ресторане, – гордо ответил Сурьявонг.

– Так мы едем к тебе домой?

– Моя семья живет возле Чанг-Мая.

– Там будет зона боев.

– Вот почему я думаю, что они сейчас уже во Вьентьяне, хотя правила секретности не позволили им мне сказать. Мой отец управляет несколькими патронными заводами. – Сурьявонг усмехнулся. – Я постарался кое-какие оборонные заказы сплавить своей семье.

– Иначе говоря, твой отец для этой работы – лучшая кандидатура.

– Лучшая кандидатура – моя мать, но Таиланд есть Таиланд. Наш роман с западной культурой окончился лет сто назад.

Пришлось спросить солдат, а они знали только такие места, которые позволяло им жалованье. Поэтому все четверо оказались в круглосуточной забегаловке не в самой худшей части города, но и не в лучшей. Все было настолько дешево, что практически бесплатно.

Сурьявонг и солдаты набросились на еду так, будто никогда ничего лучше не ели.

– Правда, здорово? – спросил Сурьявонг. – Когда мои родители обедали с гостями в столовой, мы ели в кухне то, что едят слуги. Вот именно это. Настоящую еду.

Наверняка именно поэтому американцы в «Ням-няме» в Гринсборо тоже были в восторге от того, что там подавали. Воспоминания детства. У еды вкус защиты и любви, награды за хорошее поведение. Вкус праздника мы ощущаем, когда едим в ресторане. У Боба, конечно, таких воспоминаний не было. Не было ностальгии по пустым оберткам и слизыванию сахара с пластика.

А к чему он испытывал ностальгию? Жизнь в Ахилловой «семье»? Вряд ли. А семья в Греции появилась слишком поздно, чтобы стать воспоминаниями раннего детства. Ему нравилось жить на Крите, семью свою он любил, но единственные хорошие воспоминания детства были связаны с домом сестры Карлотты, когда она забрала его с улицы, накормила и приютила и помогла пройти тесты Боевой школы – билет с Земли туда, где ему не грозил Ахилл.

Единственный момент из всего детства, когда он был в безопасности. И хотя в то время он не верил в это и не понимал, это было время, когда его любили. Если бы можно было в ресторане получить еду, которую готовила в Роттердаме сестра Карлотта, может быть, он бы тоже чувствовал себя как те американцы в «Ням-няме» или эти тайцы здесь.

– Нашему другу Бороммакоту наша еда не нравится, – сказал Сурьявонг. Говорил он по-тайски, потому что Боб довольно быстро усвоил этот язык, а солдаты на общем говорили хуже.

– Может быть, она ему не нравится, но от нее растут, – сказал один солдат.

– Он скоро будет с тебя ростом, – добавил другой.

– А какой рост бывает у греков? – спросил первый.

Боб замер. Сурьявонг тоже.

Солдаты поглядели на них встревоженно.

– Вы что-то заметили, сэр?

– Откуда вы знаете, что он грек? – спросил Сурьявонг.

Солдаты переглянулись и сумели подавить улыбку.

– Думаю, они не дураки, – сказал Боб.

– Мы видели все фильмы о войне с жукерами, видели ваше лицо. Разве вы не знаете, что вы знамениты?

– Но вы никогда этого не говорили, – сказал Боб.

– Это было бы невежливо.

Боб подумал, сколько людей узнали его в Араракуаре и в Гринсборо и промолчали из вежливости.

Когда Сурьявонг зашел к Бобу спросить, не хочет ли он поесть – девятичасовый перекус для дежурных офицеров, – Боб едва не пошел с ним. Есть было надо, и время не хуже всякого другого. Но он вспомнил, что не смотрел почту после письма сестры Карлотты, и потому сказал Сурьявонгу, чтобы тот шел без него, но на всякий случай занял для него место.

Заглянув в почтовый ящик, куда Питер переправил ему письмо Карлотты, он нашел более позднее сообщение от Питера. В нем было письмо от источника Демосфена в службе спутниковой разведки США вместе с собственным Питеровым анализом ситуации. Бобу все стало ясно. Он набрал короткий ответ, развеивая подозрения Питера, и пошел есть.

Сурьявонг и взрослые военные чины – среди них были полевые генералы, вызванные в Бангкок из-за кризиса в верховном командовании, – чему-то громко смеялись. При появлении Боба они замолчали. В обычной ситуации он бы попытался это как-то изменить – то, что у него горе, никак не отменяет факта, что во время кризиса нужен смех, чтобы снять напряжение. Но сейчас тишина была Бобу на руку, и он ею воспользовался.

– Я только что получил информацию от одного источника в разведке, – сказал Боб. – Именно вам надлежит ее услышать. Но если бы к нам присоединился премьер-министр, мы бы сэкономили время на повторном пересказе.

Один генерал начал возмущаться и говорить, что мальчишка-иностранец не может вызывать к себе премьер-министра Таиланда, но Сурьявонг встал и отвесил генералу глубокий поклон. Генерал замолчал.

– Извините, сэр, – произнес Сурьявонг, – но этот мальчик-иностранец – Джулиан Дельфики, чей анализ в последней битве с жукерами принес победу Эндеру.

Конечно, генерал это знал, но Сурьявонг помог ему сохранить лицо.

– Понимаю, – сказал генерал. – Тогда, возможно, премьер не будет оскорблен этим приглашением.

Боб тоже помог Сурьявонгу остудить ситуацию.

– Извините, что я высказался столь неучтиво. Вы имели полное право поставить меня на место. Я только надеюсь, что вы простите мне пренебрежение этикетом. Дело в том, что женщина, заменившая мне мать, летела на этом самолете.

Конечно, генерал и это знал, но у него появилась возможность поклониться и пробормотать соболезнования. Всем было оказано должное уважение и можно было продолжать.

Премьер покинул обед, на котором присутствовали представители китайского правительства, и встал около стены, слушая, как Боб сообщает полученные от Питера сведения о ракете, сбившей китайский самолет.

– Я целый день совещался с министром иностранных дел Китая, – сказал премьер. – Он ничего не сказал о том, что ракета запущена с территории Таиланда.

– Когда китайское правительство будет готово ответить на эту провокацию, – возразил Боб, – они сделают вид, будто только что это обнаружили.

Премьер изменился в лице.

– А это не могли быть индийские агенты, пытающиеся представить сбитый самолет делом рук китайцев?

– Это мог быть кто угодно, – ответил Боб. – Но это были китайцы.

Снова заговорил обидчивый генерал:

– Откуда вы знаете, если нет подтверждения со спутников?

– Не складывается, чтобы это были индийцы, – ответил Боб. – Две страны, которые могли бы отследить этот грузовик, – Китай и США. Штаты, как все хорошо знают, у китайцев в кармане. Но китайцы знали бы, что это не они пустили ракету, и знали бы, что это не Таиланд, так где же смысл?

– Но Китаю тоже нет смысла это делать, – заметил премьер.

– Сэр, – сказал Боб, – ни в чем из событий последних дней нет смысла. Индия подписывает с Пакистаном пакт о ненападении, и обе страны отводят войска от границы. Пакистан выступает против Ирана. Индия вторгается в Бирму, которая сама по себе никому не нужна, но она стоит между Индией и Таиландом, который действительно нужен. Но наступление Индии тоже бессмысленно – так, Сурьявонг?

Сурьявонг сразу понял, что Боб просит его изложить выводы, чтобы они были произнесены неевропейцем.

– Как мы с Бобом говорили вчера чакри, индийское наступление на Бирму спланировано не просто глупо, а намеренно глупо. У Индии достаточно грамотных и обученных командиров, которые понимают бессмысленность массированного натиска через границу, возникающие трудности с линиями снабжения, представляющими собой идеальную мишень для налетов. Кроме того, такое наступление полностью связывает им руки. И все же они начали наступление именно так.

– Тем лучше для нас, – сказал обидчивый генерал.

– Сэр, – обратился к нему Сурьявонг, – мы не должны забывать, что на них работает Петра Арканян, а мы с Бобом оба знаем, что она никогда бы не подписалась под такой стратегией. Значит, это не их стратегия.

– Какое это имеет отношение к тому самолету? – спросил премьер.

– Самое прямое, – ответил Боб. – Как и к ночному покушению на Сурьявонга и меня. Игра чакри состояла в том, чтобы немедленно втравить Таиланд в войну с Индией. И хотя этот заговор не удался и чакри был разоблачен, мы продолжаем держаться выдумки, будто это была провокация индийцев. Ваша беседа с китайским министром иностранных дел проходит в рамках вашего плана по привлечению Китая к войне с Индией – нет, не говорите мне, пожалуйста, что не можете ни подтвердить, ни опровергнуть подобное суждение. Совершенно ясно, о чем могла быть такая беседа. И я ручаюсь, китаец вам говорит, что они уже группируют войска на границе с Бирмой, чтобы ударить по индийцам внезапно, когда те будут наиболее уязвимы.

Премьер, открывший было рот, ничего не сказал.

– Конечно, именно это они вам и говорят. Но индийцы тоже знают, что китайцы стягивают войска к бирманской границе, и тем не менее продолжают свое наступление, и их войска почти полностью связаны, не имея никакой возможности обороны в случае удара китайцев с севера. Почему? Мы будем притворяться, что индийцы настолько глупы?

Ответил Сурьявонг – ему вдруг стало все ясно:

– У Индии есть пакт о ненападении с Китаем тоже. Они думают, что китайцы стягивают войска для нападения на нас. Что они с индийцами поделят Юго-Восточную Азию.

– Тогда ракета, которую китайцы запустили из Таиланда по собственному самолету над собственной территорией, – медленно сказал премьер, – это предлог прервать переговоры и внезапно начать войну?

– Китайским коварством никого не удивишь, – сказал один из генералов.

– Но это еще не вся картина, – добавил Боб. – Потому что мы пока что не учли Ахилла.

– Он в Индии, – сказал Сурьявонг. – Это он планировал покушение на нас в ту ночь.

– И мы знаем, что это он, – подтвердил Боб, – потому что я там был. Он хотел убить тебя в порядке провокации, но дал добро на эту ночь, потому что тогда мы оба погибли бы при одном взрыве. И мы знаем, что это он стоял за запуском ракеты, потому что она там находилась уже несколько месяцев, готовая к запуску, и сейчас был не лучший момент для провокации. Китайский министр иностранных дел все еще в Бангкоке. Таиланд еще не бросил в бой свои войска, истощая свои стратегические запасы и направляя главные силы на северо-запад. Китайские войска на севере еще не полностью развернуты. Ракета должна была подождать по крайней мере еще несколько дней. Но ее запустили сегодня, потому что Ахилл знал о присутствии Карлотты на том самолете и не мог упустить возможности ее убить.

– Но вы говорите, что это была китайская операция, – возразил премьер, – а Ахилл в Индии.

– Он в Индии, но работает ли он на Индию?

– Вы хотите сказать, что он работает на китайцев? – спросил премьер.

– Ахилл работает на Ахилла, – ответил Сурьявонг. – Но зато теперь картина ясна.

– А мне нет, – упрямо сказал обидчивый генерал.

Сурьявонг охотно объяснил:

– Ахилл подставил Индию с самого начала. Еще в России он, несомненно, использовал русские секретные каналы для установления контактов в Китае. Он обещает китайцам помочь проглотить всю Южную и Юго-Восточную Азию за один присест. Потом он летит в Индию и втравливает ее в бирманскую авантюру, где ее армии предстоит увязнуть. До этой минуты Китай не мог выступить против Индии, потому что индийская армия была сосредоточена на западе и северо-западе, так что, если бы китайские войска двинулись через гималайские перевалы, индийцы бы легко их отбили. А теперь индийская армия увязла далеко от сердца Индии. Если китайцы нападут внезапно и эту армию разгромят, Индия окажется беззащитна. Ей останется только капитулировать. А мы – так, побочное действие. На нас они нападут, чтобы усыпить бдительность индийцев.

– Так они не собираются вторгаться в Таиланд? – спросил премьер.

– Собираются, конечно, – ответил Боб. – Они хотят править от Инда до Меконга. Но главная их цель – индийская армия. Когда она будет уничтожена, китайцев уже ничто не остановит.

– И все это, – недоверчиво произнес обидчивый генерал, – мы выводим из того, что на том самолете летела некая католическая монахиня?

– Мы выводим это из того факта, – сказал Боб, – что Ахилл управляет развитием событий в Китае, Таиланде и Индии. Он знал, что сестра Карлотта летит этим рейсом, потому что чакри перехватил мое сообщение премьер-министру. Этим концертом дирижирует Ахилл. Он предает всех всем. В конце концов он окажется на вершине новой империи, содержащей более половины всего населения земного шара. Китай, Индия, Бирма, Таиланд, Вьетнам. К этой новой сверхдержаве всем придется приспосабливаться.

– Но Ахилл не правит Китаем, – возразил премьер. – Насколько мы знаем, он никогда не был в Китае.

– Китайцы наверняка думают, что это они используют Ахилла, – ответил Боб. – Но я знаю Ахилла и думаю, что где-то через год китайские лидеры будут либо мертвецами, либо исполнителями его приказов.

– Возможно, – согласился премьер. – Надо мне предупредить китайского министра иностранных дел о той опасности, в которой он находится.

Обидчивый генерал резко встал:

– Вот что получается, когда детишкам дают играть с международными делами! Они думают, что жизнь – это вроде компьютерной игры, где государства возникают и рушатся от щелчка мыши.

– Именно так возникают и рушатся государства, – подтвердил Боб. – Франция в тысяча девятьсот сороковом году. Наполеон, перекраивающий карту Европы и создающий государства, чтобы его братьям было чем править. Победители Первой мировой войны, разрезающие царства и проводящие дурацкие границы, порождающие новые войны. Японское завоевание почти всего западного Тихоокеанского побережья в тысяча девятьсот сорок первом году. Падение советской империи в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. События действительно бывают неожиданными.

– Там действовали великие силы, – не сдавался генерал.

– Капризы Наполеона не были великой силой. И Александр тоже ею не был, когда опрокидывал на своем пути империи. Выход греков к Инду не был неизбежным.

– Я не нуждаюсь в лекции по истории!

Боб хотел было сказать, что как раз наоборот, ему очень не повредило бы послушать, но Сурьявонг затряс головой. Боб понял.

Сурьявонг был прав. Премьер не был до конца убежден, а из генералов пока высказались лишь те, кто был откровенно враждебно настроен к Бобу и Сурьявонгу. Если Боб попрет напролом, в грядущей войне он останется на обочине. А ему надо быть в гуще событий, чтобы получить возможность использовать ударный отряд, который он так тщательно создавал.

– Сэр, – ответил Боб, – я не пытался вам читать лекции. Ничего нового я вам сообщить не мог бы. Я лишь представил вам полученную мною информацию и выводы, которые я из нее сделал. Если выводы неверны, я приношу свои извинения за ваше потерянное время. Если нам предстоит война с Индией, я лишь прошу возможности с честью служить Таиланду, чтобы отблагодарить вашу страну за ее доброту ко мне.

Генерал не успел ничего сказать – а он явно собирался высказать нечто презрительное, – как вмешался премьер:

– Благодарю вас за ваши усилия. Таиланд жив именно потому, что наш народ и наши друзья самоотверженно служат этой маленькой, но прекрасной стране. Конечно, мы в наступающей войне воспользуемся вашими услугами. Я знаю, что вы создали ударный отряд из хорошо обученных тайских солдат различных родов войск. Я прослежу, чтобы ваш отряд был придан командующему, который сможет с толком использовать его – и вас.

Генералам тонко намекнули, что Боб и Сурьявонг находятся под защитой премьера. Любой генерал, который попытается высказаться против их участия в работе, добьется лишь того, что этих ребят подчинят другому генералу. О большем Боб не мог и мечтать.

– А теперь, господа, – сказал премьер, – после приятных пятнадцати минут в вашей компании мне нужно вернуться к китайскому министру иностранных дел, который наверняка гадает о причинах такого грубого нарушения протокола.

Премьер вышел.

Обидчивый генерал и другие, скептически настроенные, вернулись к веселой беседе, которую прервало появление Боба, будто ничего и не было.

Но генерал Фет Нои, командующий тайскими войсками на полуострове Малакка, поманил Боба и Сурьявонга к себе. Сурьявонг пересел к нему, а Боб чуть задержался, чтобы наполнить свою тарелку.

– Значит, у вас есть ударный отряд, – сказал Фет Нои.

– Воздушные, морские и сухопутные силы, – ответил Боб.

– Главный удар индийцев будет на севере, – сказал Фет Нои. – Мои войска будут следить за попытками высадить десант с моря, но это будет больше наблюдение, чем бой. И все же я думаю, что, если ваш ударный отряд будет действовать с юга, менее вероятно, что вас свяжут участием в налетах, организованных командованием северных сил, чья роль будет куда важнее.

Фет Нои ясно понимал, что его войскам досталась в этой войне лишь роль третьего плана, но был намерен воевать, как были намерены Боб и Сурьявонг. Они могли друг другу помочь. Весь остаток ужина Боб и Сурьявонг вели серьезный разговор с Фетом Нои, обсуждая, где на узкой полосе Малакки лучше всего разместить ударный отряд. В конце концов они остались за столом только втроем.

– Сэр, – сказал Боб, – теперь, когда мы одни, я вам должен кое-что сообщить.

– Да?

– Я буду служить верно и выполнять ваши приказы. Но если представится возможность, я использую свой ударный отряд для выполнения одной задачи, которая, строго говоря, не является важной для Таиланда.

– А именно?

– Мой друг, Петра Арканян, находится в заложниках – я даже думаю, что в рабстве, – у Ахилла. Она живет в постоянной смертельной опасности. Когда будет собрана информация, дающая достаточно высокую вероятность успеха, я предприму спасательную операцию в Хайдарабаде.

Фет Нои задумался, и на его лице ничего не выражалось.

– Вы понимаете, что этот самый Ахилл может держать ее именно для того, чтобы заманить вас в ловушку.

– Это возможно, – согласился Боб, – но я не думаю, что это тот случай. Ахилл считает, что может убить кого угодно и где угодно. Ему не нужно ставить на меня капканы. Лежать в засаде – это некоторый признак слабости. Я думаю, что он держит при себе Петру по другим причинам.

– Вы его знаете, – сказал Фет Нои, – а я нет. – Он еще минуту помолчал. – Когда я слушал ваши слова насчет Ахилла, его коварства и его планов, я поверил, что события могут развернуться именно так, как вы предсказывали. Чего я не вижу – это каким образом Таиланд может победить при таком повороте событий. Даже будучи предупреждены, мы не можем одолеть китайцев на поле битвы. Линии снабжения китайской армии в Таиланде будут короткими. Почти четверть населения Таиланда имеет китайские корни, и, хотя почти все эти люди – лояльные граждане Таиланда, многие все же считают своей родиной Китай. Недостатка в саботажниках и коллаборационистах у китайцев не будет. Индия таких связей не имеет. Как же мы можем победить?

– Способ только один, – сказал Боб. – Сдаться заранее.

– Как? – переспросил Сурьявонг.

– Премьер-министр Парибатра должен пойти к китайскому министру иностранных дел и заявить, что Таиланд хочет быть союзником Китая. Мы временно ставим почти все свои вооруженные силы под командование Китая для любого использования их против индийского агрессора и снабжать будем не только свои войска, но и войска Китая в пределах наших возможностей. Китайские бизнесмены получают неограниченный доступ к торговле и промышленности Таиланда.

– Но это же позор! – возмутился Сурьявонг.

– Это и был позор, – ответил Боб, – когда Таиланд стал союзником Японии во Второй мировой войне, зато Таиланд уцелел и не был оккупирован японскими войсками. Позор был, когда Таиланд склонился перед европейцами и отдал Франции Камбоджу и Лаос, зато ядро Таиланда осталось свободным. Если Таиланд не упредит удар китайцев и не заключит с ними союз, предоставив им свободу действий, то Китай все равно будет здесь править, но Таиланд полностью утратит свободу и самостоятельность на много лет, если не навсегда.

– Со мной говорит оракул? – спросил Фет Нои.

– С вами говорят страхи вашего собственного сердца, – ответил Боб. – Иногда надо накормить тигра, чтобы он вас не сожрал.

– Таиланд никогда этого не сделает, – заявил Фет Нои.

– Тогда я предложил бы вам подготовиться к бегству и жизни в изгнании, – сказал Боб, – поскольку, когда победит Китай, правящий класс будет уничтожен.

Все поняли, что Боб говорит о завоевании Тайваня. Все правительственные чиновники с семьями, преподаватели, журналисты, писатели, политики и члены их семей были вывезены в лагеря перевоспитания в западной пустыне и приставлены к ручному труду на весь остаток жизни. Никто из них на Тайвань не вернулся. Никому из их детей не было разрешено учиться после достижения четырнадцатилетнего возраста. Метод усмирения Тайваня оказался настолько эффективен, что никаких шансов, что китайцы от него откажутся при новом завоевании, не было.

– Разве не предателем я буду, готовясь к поражению и обеспечивая собственное бегство? – вслух поинтересовался Фет Нои.

– Разве не патриотом вы будете, если спасете хотя бы одного тайского генерала и его семью из когтей завоевателя? – ответил Боб вопросом.

– Значит, наше поражение неминуемо? – спросил Сурьявонг.

– Ты умеешь читать карту, – сказал Боб. – Однако чудеса тоже случаются.

Боб оставил их предаваться мрачным мыслям и вернулся к себе, чтобы написать Питеру о вероятной реакции тайцев.

Солдаты отлично знали, кто такая Вирломи. Знали они и то, что за нее назначена награда – за живую или мертвую. Обвинялась она в измене и шпионаже. Но с самого начала, когда она выходила через КПП хайдарабадской базы, простые солдаты ей верили и относились к ней дружелюбно.

– Вы еще услышите, что я шпионка или даже хуже, – сказала она им, – но это неправда. В Хайдарабаде правит вероломный иностранный монстр, и он хочет моей смерти по личным причинам. Помогите мне.

Солдаты, не говоря ни слова, вывели ее, прикрывая от следящих камер, и стали ждать. Когда подъехал пустой грузовик, они его остановили, кто-то заговорил с водителем, а остальные помогли ей забраться в кузов. Грузовик выехал за ворота, и Вирломи вместе с ним.

С тех пор она обращалась за помощью к простым солдатам. Офицеры могли и не поддаться сочувствию или чувству справедливости, могли прислушаться к требованиям дисциплины и амбициям – а у простых солдат таких колебаний не было. Ее перевезли в набитом войсковом поезде и так сытно кормили вынесенной из столовки едой, что Вирломи уже просто не могла больше есть. Ей уступали койку, а сами спали на полу. Никто не пытался ее лапать, и никто ее не выдал.

Она пробиралась на восток, к зоне боев, потому что знала: единственная надежда ее и надежда Петры Арканян – это чтобы Вирломи нашла Боба или Боб нашел ее.

Она знала, где должен быть Боб: создавать трудности Ахиллу где только можно и всеми возможными способами. Поскольку индийская армия выбрала опасную и глупую стратегию массированного натиска, эффективной контрстратегией будут беспокоящие налеты и обрыв линий снабжения. Боб будет там, где обрезать линии снабжения будет труднее всего.

Приближаясь к фронту, Вирломи вспоминала карту. Для быстрой переброски больших масс войск через широкие равнины, где текла Иравади, было два главных маршрута. Северный был проще, но открыт для налетов противника. Южный был труднее, но лучше защищен. Боб будет работать на южном.

Где именно? Были две дороги через горы: из Импалы в Индии и Калемайо в Бирме. Обе шли через узкие долины и пересекали глубокие трещины. Где будет труднее восстановить взорванный мост или обрушенную дорогу? Подходящие места были на обеих дорогах. Но труднее всего было бы восстановить западный маршрут – длинный участок дороги, вырезанный в скалах вдоль края глубокого ущелья, ведущий к мосту через узкий каньон. Боб не будет просто взрывать мост, потому что его не так уж трудно навести снова. Он обрушит дорогу в нескольких местах, чтобы инженеры не могли добраться до восстанавливаемого моста, не проложив сначала новую дорогу.

Здесь Вирломи и стала ждать.

Воду она нашла родниковую, в одном из ответвлений ущелья. Едой с ней поделились проходившие солдаты, и они же сказали ей, что ее разыскивают. Пролетела весть, что Той-Кто-Скрывается нужна еда. И ни один офицер не знал, где ее искать, и наемники Ахилла не появились. Как ни были бедны солдаты, награда за ее голову их не соблазняла. Вирломи гордилась своим народом, хотя и скорбела, что им правит такой человек, как Ахилл.

Она слышала о дерзких налетах на восточной дороге, и движение на западной стало интенсивнее – днем и ночью дрожала земля, Индия сжигала запасы топлива, снабжая армии куда большие, чем нужны были для войны. Вирломи спрашивала солдат, слыхали ли они о тайских рейдерах, которых возглавляет ребенок, и они смеялись. «Двое детей, – говорили они. – Белый и коричневый. Прилетают на вертолетах, взрывают и улетают. Кто попадается на дороге, того убивают. Что видят, уничтожают».

Это ее обеспокоило. Что, если к этому мосту придет не Боб, а второй? Это, конечно, тоже выпускник Боевой школы – Сурьявонг, но сказал ли ему Боб о ее письме? Будет ли он знать, что у нее в голове план базы в Хайдарабаде? Что она знает, где находится Петра?

Но выбора не было. Придется показаться и надеяться на везение.

Шли дни. Вирломи ждала шума вертолетов, которые принесут штурмовой отряд взрывать эту дорогу.

Кому: Borommakot@chakri.thai.gov/scom

От: Locke%erasmus@polnet.gov

Тема: Сделано

Подтверждаю: Шри-Ланка дает посадку и разрешение на заправку в Килиноччи вертолету, выполняющему гуманитарную миссию. Опознавательные знаки тайские?

Подтверждаю: моя статья выходит немедленно, срочное распространение по всему миру. Для сведения: это означает срочное распространение в системах Хайдарабада и Бангкока.

Твоя угроза показывает твою похвальную верность друзьям, но она была ненужной. Это и был момент, которого я ждал. Очевидно, ты не понял, что, как только я выпущу статью, Ахиллу придется перенести свою деятельность в другое место, и Петру он наверняка заберет с собой. И как бы ты ее нашел, если бы я выпустил статью месяц назад?

ключ кодирования ********

ключ декодирования *****

Над просторами Южной Индии Боб летел как в странном сне, где местность никогда не меняется. Нет, как в компьютерной игре, где процессор создает пейзажи на ходу, одними и теми же алгоритмами, в целом одни и те же, но никогда не совпадающие в деталях.

Как люди. ДНК у двух разных людей отличается лишь крошечными кусочками, но эта разница создает святых и чудовищ, дураков и гениев, строителей и разрушителей, щедрых и жадных. В этой стране, в Индии, сейчас живет больше людей, чем было во всем мире три-четыре века назад. Больше, чем их было за всю мировую историю до Христа. Все драмы истории библейской, истории «Илиады» и Геродота, истории Гильгамеша и все вообще, что было собрано археологами и антропологами, все взаимоотношения, все достижения человечества могут быть разыграны теми людьми, над которыми Боб сейчас летит, кому досталось быть участниками событий, о которых никто никогда не услышит.

За эти несколько дней Китай завоюет этот народ, перекроив по-своему пять тысяч лет истории человечества, и люди эти будут для него лишь травой, которую надо выкосить до одного роста, и все, что выше, выбросить в компост.

«А что делаю я? Лечу тут на машине, от которой у старика Иезекииля[13] случился бы разрыв сердца раньше, чем он сумел бы написать, что видел в небе акулу. Сестра Карлотта часто шутила, что Боевая школа и есть то колесо, которое Иезекииль видел в небе. И вот я здесь как персонаж древнего видения, и чем же я занят? Это правда: из миллиардов людей, которых можно было бы спасти, я выбрал человека, которого знаю и люблю больше других, и рискую жизнью пары сотен хороших солдат ради нее. И если мы выйдем из этой передряги живыми, что я тогда буду делать? Проведу оставшиеся мне годы, помогая Питеру Виггину победить Ахилла, чтобы он мог сделать то, что делает сейчас Ахилл, – объединить человечество под правлением болезненно честолюбивого мачо?

Сестра Карлотта любила цитировать и другие слова из Библии: «суета сует, все суета», «нет ничего нового под солнцем», «время разбрасывать камни и время собирать камни».

Ладно. Пока Бог никому не говорит, что делать с камнями, я могу оставить их в покое и выручить своего друга – если удастся».

На подлете к Хайдарабаду послышались радиопереговоры. Тактические переговоры по спутниковым рациям, а не просто сетевой трафик, которого можно было бы ожидать из-за внезапного нападения Китая на Бирму, последовавшего за статьей Питера. Когда дистанция сократилась, компьютеры смогли различить радиоподписи китайских и индийских войск.

– Кажется, эвакуационная команда Ахилла опередила нас, – сказал Сурьявонг.

– Но стрельбы нет, – добавил Боб. – Значит, они пробились в зал планирования и взяли выпускников Боевой школы в заложники.

– И ты прав, – ответил Сурьявонг. – На крыше три вертолета.

– На земле должны быть еще, но давай усложним им жизнь и уберем эти три.

У Вирломи были мрачные предчувствия.

– Что, если они примут это за нападение индийской армии и убьют заложников?

– Ахилл не настолько глуп, чтобы не разобраться, кто стреляет, прежде чем начнет рвать в клочья свой билет домой.

Стрельба прошла как на учениях, и три ракеты разнесли три вертолета.

– А теперь переходим на лопасти и показываем тайские эмблемы, – сказал Сурьявонг.

Как всегда, от резкого подъема и падения замутило, пока лопасти не подхватили машину. Но Бобу это ощущение было привычно, и он успел заметить из окна, что индийские войска радостно вопят и машут руками.

– Ну-ну, внезапно мы стали хорошими парнями, – сказал Боб.

– Наверное, просто не самыми плохими парнями, – заметил Сурьявонг.

– Я думаю, что вы безответственно рискуете жизнью моих друзей, – сердито сказала Вирломи.

Боб сразу стал серьезен:

– Вирломи, я знаю Ахилла, и единственный способ не дать ему убить твоих друзей – это заставить его беспокоиться и породить в нем неуверенность. Не дать ему время проявить свою злобность.

– Я в том смысле, что, если бы одна из ваших ракет не попала в цель, она могла бы угодить в комнату, где они сидят, и убить всех.

– Ах, ты об этом? – удивился Боб. – Вирломи, этих людей обучил я. Есть ситуации, когда они могли бы промахнуться, но эта – не такая.

Вирломи кивнула:

– Понимаю. Уверенность командира. Много времени прошло с тех пор, как я сама командовала взводом.

Несколько вертолетов остались в воздухе, держа периметр; остальные сели на здание, где располагался зал планирования. Сурьявонг по спутниковой рации информировал командиров рот, которые брал с собой внутрь здания. Сейчас он выпрыгнул из вертолета, Вирломи сразу за ним, и повел группу.

Тут же вертолет Боба взлетел снова и вместе с еще одним перепрыгнул на другую сторону здания. Там стояли еще два китайских вертолета, вращая лопастями. Пилот Боба посадил машину так, что ее оружие было направлено в бока китайских вертолетов. Тут же он и его тридцать человек выскочили из обеих дверей одновременно с китайцами.

Второй вертолет Боба остался в воздухе, наблюдая, что понадобится раньше – его ракеты или его десант.

Китайцы имели численное превосходство, но это было не важно. Никто не стрелял, потому что китайцы хотели уйти живыми, а на это не было шансов, если начнется стрельба, – висящий в воздухе вертолет разнес бы обе китайские машины, а потом уже не имело бы значения, что произойдет на земле. Вернуться они не смогут, и задание будет провалено.

И потому две маленькие армии построились, как полки времен Наполеона, в аккуратные шеренги друг напротив друга. Бобу захотелось крикнуть что-нибудь вроде «примкнуть штыки!» или «заряжай!» – но мушкетов ни у кого не было, а то, что его интересует, должно появиться из дверей здания…

И вот он спешит прямо к ближайшему вертолету, крепко схватив Петру за руку, почти волоча за собой. У бедра Ахилл держал пистолет. Мелькнула мысль приказать снайперу снять Ахилла, но китайцы тогда откроют огонь и Петра наверняка погибнет. Поэтому Боб окликнул Ахилла.

Тот не среагировал. Боб знал, что он задумал: влезть в вертолет, пока никто не стреляет, и тогда Боб будет беспомощен – он не сможет повредить Ахиллу, не тронув Петру.

И Боб по спутниковой рации велел висящему вертолету сделать то, чему стрелок был обучен, – пустить ракету рядом с ближайшим китайским вертолетом. Машина прикрыла от взрыва Ахилла и Петру, но сама опрокинулась набок, вертящиеся лопасти разлетелись на куски от ударов о землю, вертолет перевернулся несколько раз и врезался в стену казармы. Выскочившие оттуда солдаты стали вытаскивать своих раненых товарищей, пока машина не успела загореться.

Ахилл и Петра оказались на открытом участке. Единственный уцелевший китайский вертолет был слишком далеко, чтобы до него добежать, и Ахилл сделал единственное, что мог в этих обстоятельствах. Он поставил Петру перед собой и приставил ствол к ее голове. Такому в Боевой школе не учили, так только в кино бывает.

Тем временем командовавший операцией китайский офицер – полковник, если Боб правильно понял знаки различия, то есть очень высокий чин для такой мелкомасштабной операции, – вышел из здания со своими людьми. Бобу не пришлось упреждать его приближение к Ахиллу и Петре. Полковник и сам понял, что любая попытка встать между ними и людьми Боба приведет к стрельбе, потому что патовая ситуация держится лишь до тех пор, пока Боб имеет возможность убить Ахилла в тот самый миг, когда Ахилл убьет Петру.

Боб, не оборачиваясь, спросил:

– У кого пистолет с транквилизатором?

Кто-то сунул пистолет ему в руку. Кто-то другой буркнул:

– Держите настоящий пистолет под рукой, сэр.

И еще чей-то голос:

– Надеюсь, они не догадаются, что индийских детей с Ахиллом нет. На армянку им полностью наплевать.

Боб ценил, когда его люди умели продумывать ситуацию. Но сейчас было не время для похвалы.

Он отошел от своих людей и направился к Ахиллу и Петре. Из двери, откуда вышел китайский полковник, появились Вирломи и Сурьявонг. Сурьявонг объявил:

– Все чисто. Грузимся. Ахилл убил только одного нашего.

– «Нашего»? – переспросил Ахилл. – С каких это пор Саяджи стал «вашим»? В смысле, вам плевать, кого я еще убью, но тронь только сопляка из Боевой школы, и я уже убийца?

– Ты не взлетишь с Петрой на борту, – сказал Боб.

– Я точно знаю, что без нее не взлечу, – ответил Ахилл. – Если ее со мной не будет, ты разнесешь этот вертолет на такие клочки, что их будет расческой не собрать.

– Тогда мне придется дать команду снайперу тебя застрелить.

Петра улыбнулась. Она ему тоже это говорила.

– Тогда полковник Юаньчжи сочтет задание проваленным и убьет стольких из вас, сколько сможет. Петру первой.

Боб заметил, что полковник грузит на вертолет своих людей – тех, кто вышел с ним из здания, и тех, кто высыпал из вертолетов, когда садился Боб. Снаружи остались только полковник, Боб, Ахилл и Петра.

– Полковник! – обратился к нему Боб. – Единственный путь, который не приведет к крови, – если мы сможем друг другу поверить. Я обещаю вам, что, если Петра останется жива, невредима и со мной, вы спокойно взлетите, не опасаясь моих войск. Будет с вами Ахилл или нет – это для меня не играет роли.

Петра перестала улыбаться, ее лицо превратилось в маску злобы. Она явно не хотела, чтобы Ахилл смог уйти.

Но она все еще надеялась остаться в живых – вот почему она ничего не сказала, и Ахилл не узнал, что она требовала его смерти, пусть даже ценой своей собственной.

О чем она забыла – это о том факте, что китайскому офицеру достаточно было выполнить минимальные условия успеха задания: он должен был улететь вместе с Ахиллом. Если нет, то погибнет еще много людей, а ради чего? Худшее Ахилл уже сделал. Теперь никто не станет верить ни одному его слову. Он еще может достигнуть власти, но лишь силой и страхом, а не обманом доверия. Это значит, что он каждый день будет наживать себе врагов, толкая людей на сторону своих противников.

Он будет выигрывать битвы и войны, может быть, даже добьется триумфа, но он, подобно Калигуле, превратит людей своего окружения в убийц. Когда он погибнет, его место займут люди столь же злобные, но, быть может, не столь безумные. Убить его сейчас – от этого уже ничего в мире не изменится.

А сохранить жизнь Петре – это изменит мир для Боба. Он допустил ошибки, из-за которых погибли Проныра и сестра Карлотта. Но сегодня он не сделает такой ошибки. Петра будет жить, потому что ни о каком другом исходе Боб думать не будет. Ей даже права голоса не будет дано в этом вопросе.

Полковник взвешивал ситуацию.

Ахилл этого не делал.

– Я иду к вертолету. Палец у меня лежит на курке. Не заставь меня вздрогнуть, Боб.

Боб знал, что думает Ахилл. «Успею ли я в последний момент убить Боба, или надо будет отложить это удовольствие до другого раза?»

И в этом было преимущество Боба, потому что его мысли не были затуманены жаждой мести.

Да нет, понял он, затуманены. Он тоже ищет способ спасти Петру и при этом убить Ахилла.

Полковник подошел ближе и встал позади Ахилла, который произносил свое обращение к Бобу.

– Этот юноша – архитектор великой победы Китая и должен быть доставлен в Пекин, где будет вознагражден. Об армянской девушке в моих приказах не говорится ничего.

– Дурак, без нее они нам даже взлететь не дадут! – рявкнул на него Ахилл.

– Сэр, я обещаю вам, я даю слово чести. Хотя Ахилл убил женщину и девочку, которые ему ничего, кроме хорошего, не сделали, и заслужил за свои преступления смертной казни, я его отпущу. И вас отпущу.

– Тогда наши задачи не противоречат друг другу, – сказал полковник. – Я согласен на ваши условия, если вы также обеспечите, чтобы с моими людьми, которые здесь останутся, обошлись как с военнопленными.

– Согласен, – ответил Боб.

– Я здесь командую, и я не согласен, – заявил Ахилл.

– Здесь командуете не вы, сэр, – заметил полковник.

Боб точно знал, что собирается сделать Ахилл. Он на миг отведет пистолет от головы Петры, чтобы застрелить полковника. Он думает, что этот ход застанет всех врасплох, но Боб его ждет. Его рука с пистолетом, заряженным транквилизатором, уже поднималась, когда Ахилл только начал движение.

Но не только Боб знал, чего ожидать от Ахилла. Полковник намеренно встал к Ахиллу настолько близко, что, когда тот развернул пистолет, он выбил у него оружие. В тот же момент другая рука полковника хлестнула Ахилла по локтю, и, хотя на вид в этом ударе почти не было силы, рука Ахилла повисла плетью. Он завопил от боли и рухнул на колени, выпустив Петру. Она тут же бросилась в сторону, и в этот момент Боб выстрелил. В последний момент он сумел нацелиться, и тонкая ампула ударила в рубашку Ахилла с такой силой, что, хотя сама ампула сплющилась, транквилизатор пробил ткань и проник в кожу Ахилла. Ахилл тут же свалился.

– Это только транквилизатор, – сказал Боб. – Примерно через шесть часов он очнется с головной болью.

Полковник стоял не сгибаясь, будто даже не замечая Ахилла, не сводя глаз с Боба.

– Заложника теперь нет. Ваш враг повержен. Насколько остается в силе ваше слово, сэр, когда переменились обстоятельства, в которых оно было дано?

– Люди чести, – ответил Боб, – братья друг другу, какой бы мундир они ни носили. Можете грузить его и улетать. Я рекомендовал бы вам лететь в одном строю с нами, пока не выйдем за южную границу обороны Хайдарабада. Там вы ляжете на свой курс, а мы – на свой.

– Это разумно, – согласился полковник.

Он нагнулся поднять бесчувственное тело Ахилла. Это было непросто, и Боб, несмотря на свой малый рост, шагнул вперед ему помочь и поднять ноги Ахилла.

Петра уже стояла на ногах, и Боб, заметив, что она смотрит на пистолет Ахилла, почти прочитал ее мысли. Очень соблазнительно было убить Ахилла из его собственного пистолета – а Петра слова не давала.

Но она не успела даже двинуться, как заряженный ампулами пистолет Боба уставился на нее.

– Ты тоже можешь проснуться через шесть часов с головной болью, – предупредил он.

– Нет необходимости, – ответила она. – Я знаю, что твое слово связало и меня.

Больше не глядя на пистолет, она помогла Бобу поднять Ахилла за ноги.

Тело Ахилла перевалили на палубу вертолета. Сидевшие внутри солдаты приняли его и отнесли поглубже – наверное, туда, где его можно будет привязать на время полета. Вертолет был набит битком, но только людьми – не было снаряжения или тяжелых боеприпасов, значит нагрузка нормальная. Просто пассажирам будет неудобно.

– Вам не стоит лететь на этом вертолете, – сказал Боб. – Я вас приглашаю лететь с нами.

– Но вы летите не туда, куда я.

– Я знаю этого мальчика, которого вы только что приняли на борт. Даже если он, проснувшись, не вспомнит, что вы с ним сделали, ему кто-нибудь расскажет, а после этого вы будете обречены. Он не забывает никогда. Он вас наверняка убьет.

– Тогда я погибну, повинуясь приказам и выполняя задачу, – ответил полковник.

– Убежище, – сказал Боб, – и жизнь, посвященная освобождению Китая и других стран от того зла, которое представляет собой этот человек.

– Я знаю, что вы желаете мне добра, – ответил полковник, – но у меня болит душа, что мне предлагают такую награду за предательство моей родины.

– Вашей страной правят люди без чести, – сказал Боб. – А держит их у власти честь людей, подобных вам. Так кто же предает родину? Нет, сейчас не будем спорить. Я лишь заронил в вас зерно сомнения, чтобы оно вас мучило. – Боб улыбнулся.

Полковник улыбнулся в ответ:

– Значит, вы дьявол, сэр, какими мы, китайцы, всегда считали европейцев.

Боб отсалютовал полковнику. Полковник отдал ответный салют и вошел в вертолет.

Дверь закрылась.

Боб с Петрой отбежали подальше от воздушного потока. Машина поднялась в воздух, и Боб велел всем лезть в последний оставшийся на земле вертолет. Не прошло и двух минут, как он тоже взлетел, и таиландские машины вместе с китайскими перелетели через здание, где их встретили остальные реактивные вертолеты Боба, державшие периметр.

Вместе они полетели на юг, медленно, на лопастях. Индийцы по ним не стреляли. Индийские офицеры знали, что лучшие военные умы Индии попадут туда, где им будет намного безопаснее, чем в Хайдарабаде и вообще в стране, захваченной Китаем.

Боб отдал приказ, и все его вертолеты поднялись вверх, свернули лопасти и стали терять высоту, пока не включились сопла, быстро уносящие машины к Шри-Ланке.

Петра мрачно ссутулилась в своем кресле. Вирломи была рядом с ней, но они не разговаривали.

– Петра! – сказал Боб.

Она не подняла глаз.

– Вирломи нашла нас, а не мы ее. Если бы не она, мы бы не смогли тебя выручить.

Петра все равно не подняла глаз, но протянула руку и положила ее на руки Вирломи, сцепленные на коленях.

– Ты смелая. Ты умная. Спасибо за сочувствие.

Петра посмотрела на Боба.

– Но тебя я не благодарю, Боб. Я была готова его убить. Я бы это сделала. Я бы нашла способ.

– Он кончит тем, что сам себя убьет, – сказал Боб. – Он пытается прыгнуть выше головы – как Робеспьер, как Сталин. Люди увидят его образ действий, и, когда до них дойдет, что он отправит их всех на гильотину, они решат, что с них хватит, и Ахилл умрет.

– А скольких еще он убьет до того? И кровь их будет на твоих руках, потому что ты погрузил его в вертолет. И на моих тоже.

– Ты не права, Петра. За его убийства отвечает он, и только он. И ты ошибаешься насчет того, что было бы, если бы мы тебя с ним отпустили. Ты бы не пережила этот полет.

– Этого ты не знаешь!

– Я знаю Ахилла. Когда вертолет поднялся бы этажей на двадцать, тебя бы выбросили из двери. Знаешь почему?

– Чтобы ты видел, – ответила она.

– Нет, он бы подождал моего отлета, – сказал Боб. – Он не дурак. Собственная жизнь ему важнее твоей смерти.

– Так почему ты так уверен, что он убил бы меня сейчас?

– Потому что он обнимал тебя, как любовник, – сказал Боб. – Прижимая к твоей голове пистолет, он держал тебя с нежностью. Думаю, он бы поцеловал тебя, сажая в вертолет. Он хотел, чтобы я это видел.

– Она не дала бы ему себя поцеловать! – с отвращением сказала Вирломи.

Но Петра глядела в глаза Боба, и слезы на ее глазах дали более искренний ответ. Она уже позволила Ахиллу целовать себя. Как Проныра.

– Он тебя отметил, – объяснил Боб. – Он тебя полюбил. У тебя была над ним власть. И когда ты была бы уже не нужна ему как заложница, тебе нельзя было бы жить дальше.

Сурьявонг передернулся:

– Что его таким сделало?

– Ничего его таким не сделало, – ответил Боб. – Какие бы ужасы ни происходили в его жизни, какие бы страшные желания ни поднимались из его души, он сознательно шел навстречу этим желаниям, он по собственной воле делал то, что делал. За свои действия отвечает он сам, и никто другой. И уж точно не те, кто спасал ему жизнь.

– Как мы с тобой сегодня, – сказала Петра.

– Сегодня ему спасла жизнь сестра Карлотта, – сказал Боб. – Последнее, о чем она меня просила, – оставить отмщение Богу.

– Ты веришь в Бога? – удивился Сурьявонг.

– Все больше и больше, – ответил Боб. – И все меньше и меньше.

Вирломи взяла руки Петры в свои:

– Хватит себя грызть и хватит об Ахилле. Ты от него освободилась. Можешь теперь целые минуты, часы и дни не думать о том, что он сделает, если услышит, что ты сказала, и как тебе действовать, учитывая, что он может за тобой следить. Единственное, чем он может теперь тебе повредить, – это если ты будешь следить за ним в сердце своем.

– Слушай ее, Петра, – сказал Сурьявонг. – Она, знаешь ли, богиня.

– Ага, – засмеялась Вирломи. – Спасаю мосты и приманиваю вертолеты.

– А меня осенила благодатью, – напомнил Сурьявонг.

– Не было этого, – сказала Вирломи.

– А по спине моей прошла? – спросил Сурьявонг. – Теперь все мое тело – путь богини.

– Только задняя половина, – ответила Вирломи. – Найди теперь кого-нибудь, кто осенит благодатью переднюю.

Под эту болтовню, пьяный от успеха, свободы и оставшейся позади невообразимой трагедии, Боб смотрел на Петру, на слезы, капающие из ее глаз, и ему хотелось протянуть руку и утереть их. Но что толку? Эти слезы поднимались из глубокого колодца душевной боли, и его прикосновение не осушит их источник. На это потребуется время, а время – это единственное, чего у него нет. Если у Петры будет в жизни счастье – то драгоценное счастье, о котором говорила миссис Виггин, – оно свершится, когда Петра объединит свою жизнь с кем-то другим. Боб ее спас, освободил ее не для того, чтобы войти в ее жизнь, но чтобы не нести вину за ее смерть, как нес он вину за смерть Проныры и Карлотты. Это был в некотором смысле эгоистичный поступок. Но в другом смысле ему от результатов этого дня ничего не достается.

Кроме одного: когда придет его смерть, скорее рано, чем поздно, он, оглянувшись назад, сможет гордиться этим днем больше, чем любым другим. Потому что сегодня он победил. В самом сердце страшного разгрома он обрел победу. Он лишил Ахилла одного из самых желанных убийств. Он спас жизнь лучшего друга, хотя она пока что не очень благодарна. Его армия сделала то, что надо было сделать, и ни одну из вверенных ему двухсот солдатских жизней он не потерял. Он всегда был участником чьей-то победы, но сегодня – сегодня победил он.

Около миллиона индийцев успели бежать из Индии, пока китайцы не перекрыли границы. При населении более полутора миллиардов это была капля в море. Не менее десяти миллионов были в следующем году вывезены за пределы Индии в холодные степи Маньчжурии и высокогорные пустыни Синьцзяна. Среди депортированных был и Тикал Чапекар. Китайцы ничего не сообщали о его судьбе или о других «бывших угнетателях народа Индии». То же самое в меньших масштабах произошло с элитами Бирмы, Таиланда, Вьетнама, Камбоджи и Лаоса.

И будто такой резкой перекройки карты мира было мало, Россия объявила себя союзницей Китая и заявила, что рассматривает государства Восточной Европы, не сохранившие верность Новому Варшавскому договору, как мятежные провинции. Россия без единого выстрела – простым обещанием быть не таким страшным господином, как Китай, – смогла переписать Варшавский договор таким образом, что он более или менее превратился в империю, включающую всю Европу к востоку от Германии, Австрию и Италию на юге и восточную часть Швеции и Норвегии на севере.

Усталые страны Западной Европы «с пониманием восприняли» ту «дисциплину», которую привнесла в Европу Россия, и Россия тут же получила полноправное членство в Европейском сообществе. Поскольку она теперь контролировала более половины всех голосов, для сохранения видимости независимости приходилось на многое закрывать глаза, и Великобритания, Ирландия, Исландия и Португалия вышли из Сообщества, не желая участвовать в этой игре. Но и то им долго пришлось убеждать русского медведя, что причины здесь чисто экономические, а так они искренне приветствуют возобновление российского интереса к Западу.

Америка, которая в торговых вопросах давно уже существовала при Китае, как хвост при собаке, малость побурчала насчет прав человека и вернулась к обычным занятиям: составлять спутниковые карты перекроенного мира и продавать их. В Африке южнее Сахары, где Индия была главным торговым партнером и имела огромное культурное влияние, результаты были куда более болезненными, и эти страны не признали китайское завоевание, пытаясь бороться за создание новых рынков для своих товаров. Латинская Америка проклинала агрессоров еще сильнее, но серьезных военных сил не имела. В Тихом океане Япония, имеющая господствующий на морях флот, могла себе позволить твердость; остальные страны, отделенные от Китая не слишком широкой полосой воды, были не в таком завидном положении.

Конечно, единственной силой, твердо стоящей против Китая и России и глядящей на них из-за сильно укрепленных границ, были мусульманские страны. Иран великодушно забыл угрожающие передвижения пакистанских войск у своих границ перед падением Индии, арабы в исламской солидарности объединились с турками в противостоянии попыткам проникновения России через Кавказ или степи Центральной Азии. Никто всерьез не считал, что мусульманские армии смогут долго выстоять против серьезной атаки Китая, а Россия была лишь чуть менее опасна; но мусульмане не предавались унынию, полагались на Аллаха, а границы их так щетинились оружием, что было ясно: эту крапиву скосить нелегко.

Вот таким был мир, когда Питер Виггин – Локк – был назван новым Гегемоном. Китайцы довели до всеобщего сведения, что вообще выбирать Гегемона – оскорбление. Россия проявила чуть большую терпимость, в частности потому, что многие правительства, голосовавшие за Виггина, при этом публично заявляли, что пост этот скорее церемониальный, нежели реальный, и никак не представляет собой попытку изменить результаты завоевания, которое принесло «мир» нестабильной земле.

Но в частном порядке руководители тех же самых правительств заверяли Питера, что ждут от него всего возможного, дабы дипломатическим путем провести «преобразования» в завоеванных странах. Питер вежливо слушал и произносил правильные слова, но испытывал к этим людям только презрение – лишенный военной мощи, он не мог договариваться ни с кем и ни о чем.

Первым его официальным актом было подтвердить назначение Полемарха Чамраджнагара. Китай официально выразил протест против этого действия как нелегитимного, поскольку пост Гегемона более не существует, и хотя Китай не собирается ничего предпринимать по поводу того, что Чамраджнагар остается командовать Флотом, он более не будет финансово поддерживать ни Гегемонию, ни Флот. Далее Питер утвердил Граффа министром колоний Гегемонии – и Китай снова мог только уменьшить свои взносы в этот фонд.

Недостаток финансирования привел к решению Питера перенести столицу Гегемонии из бывших Нидерландов и вернуть этой стране самоуправление. Тут же прекратилась неограниченная иммиграция из других стран. Питер закрыл почти все службы Гегемонии, кроме медицинских и сельскохозяйственных исследований и программ помощи. Основные учреждения Гегемонии Питер перенес в Бразилию, имеющую несколько важных достоинств.

Во-первых, это была достаточно большая и достаточно мощная страна, чтобы враги Гегемонии не слишком торопились ее провоцировать убийством Гегемона на ее территории.

Во-вторых, это была страна Южного полушария, имеющая сильные экономические связи с Африкой, обеими Америками и Тихоокеанскими странами, так что Питер находился в главном русле мировой экономики и политики.

И в-третьих, Бразилия пригласила Питера Виггина приехать. Ни одна другая страна этого не сделала.