Я сын своего отца — это первое, что вам следует обо мне знать. Когда за ним пришли, я сделал, как он просил: не заплакал — ни когда арест показывали по телевизору, ни когда золотые судили его, ни когда серые вешали. Мать даже ударила меня за это. Стойкость должен был проявить старший брат Киран, а младшему положено реветь. Все получилось ровно наоборот. Когда крошка Эо подбежала и бросила цветок гемантуса в левый сапог моего отца, а затем вернулась к своей семье, брат разревелся, как девчонка. Сестричка Лианна всхлипывала рядом, что-то бормоча, и только я молча смотрел и думал, как плохо умирать, танцуя без бальных туфель.

Сила тяжести на Марсе невелика, и чтобы петля сломала шею, приходится тянуть за ноги. Это разрешают сделать родным.

Собственная вонь бьет в нос. Скафандр-печка из нанопластика покрывает меня с головы до ног, ничего не пропуская ни внутрь, ни наружу — прежде всего тепло. Хуже всего то, что в таком скафандре невозможно вытереть пот со лба. Он пропитывает головную повязку и чертовски жжет глаза, а потом стекает вниз и хлюпает в ногах, смешиваясь с мочой, — ну да, а куда деваться? Прикладываться к водяной трубке приходится часто — в скафандре жарко, как в печке, а возиться с мочеприемником неохота. Уж лучше пускай воняет.

Слушая в наушниках болтовню забойщиков, я сижу, прижатый ремнями к креслу на верхушке гигантской металлической клешни, которая вгрызается в грунт на дне глубокой вертикальной штольни. Мои пальцы в перчатках-манипуляторах управляют десятком щупалец, плавящих и сверлящих горную породу в сотне метров под моим креслом. Говорят, пальцы проходчика должны мелькать, как языки пламени. Мои движутся еще быстрее.

В ушах звучат голоса, но здесь, на глубине, я один. Нескончаемая вибрация, эхо собственного дыхания и густая, жаркая обволакивающая вонь.

Струйка соленого пота из-под алой повязки на лбу то и дело заливает воспаленные глаза, покрасневшие в тон рыжим волосам. Машинально поднимаю руку, но натыкаюсь на стекло лицевого щитка. Три года работы проходчиком так и не отучили меня от привычки вытирать пот со лба.

Стены штольни в сиянии круговых фонарей вспыхивают серно-желтыми маслянистыми бликами. Выше, куда не достает свет, блестят жидким серебром прожилки бесценного гелия-3, но я смотрю не туда, а вглядываюсь в тень, выискивая хищные кольца рудничных гадюк, привлеченных жаром работающего агрегата. Им ничего не стоит прогрызть тонкий пластик, а затем и тело, чтобы отложить яйца в еще теплый человеческий живот. Я хорошо знаю, что такое змеиный укус, и бархатно-черные скользящие силуэты — частые гости моих ночных кошмаров. Гадюки вырастают до огромных размеров, толще бедра и втрое длиннее человеческого роста, но страшнее всего, как ни странно, детеныши, потому что еще не научились экономить яд. Предки этих змей, как и наши, прибыли сюда с Земли, но жизнь в темных недрах Марса изменила их.

Здесь, на глубине, жутковато. Одиноко. Голоса в наушниках перекрывают скрежет буровых коронок, но мои старшие друзья-забойщики далеко отсюда, где-то там, во тьме над моей головой. Вооруженные бурами, они висят на тросах вокруг устья пробитой мною штольни, разрабатывая мелкие жилы гелия-3. Их работа также требует ловкости и навыка, но главный добытчик в команде все же я. Проходчик. Эта профессия — для людей особого склада, и мастеров моложе меня никто не припомнит.

Я в шахте уже три года, а берут на работу с тринадцати. Готов и в постель и в артель, как говорит дядька Нэрол, — ну, не знаю, женился-то я всего полгода назад.

Охватываю щупальцами новую жилу, бережно размягчая и выскребая пустую породу вокруг, гляжу на дисплей, но в мыслях теперь одна только Эо. Иногда трудно представить ее себе иной, чем в детстве, — крошка Эо, окутанная облаком рыжих волос того же красноватого оттенка ржавчины, что и наш родной Марс. Как и я, шестнадцатилетняя, она тоже принадлежит к одному из шахтерских кланов алых, но кажется рожденной из воздуха, из того небесного эфира, на котором вытканы звездные узоры. Впрочем, не знаю, какие они, — ни один алый из шахтерских колоний ни разу не видел звезд.

Крошка Эо. Ее собирались выдать замуж в четырнадцать, как всех, но она предпочла дождаться меня и надеть на палец обручальную ленту в шестнадцать, когда наступает брачный возраст у мужчин. По ее словам, она с детства знала, что мы поженимся. Я не знал.

— Стой. Стой! — Голос дядьки Нэрола в наушниках прерывает мои мысли. — Дэрроу! Погоди, парень!

Мои пальцы замирают. Нэрол высоко наверху, с остальными, видит мое продвижение на дисплее своего шлема.

— Что там еще? — спрашиваю недовольно. Не люблю, когда отвлекают.

— Парнишке интересно, что там еще, — усмехается старик Барлоу.

— Газовый карман — вот что! — огрызается Нэрол. Он старшина нашей бригады из двух сотен человек. — Стой, говорят тебе! Вызовем группу сканирования, пускай проверят, пока ты не взорвал нас тут, на хрен.

— Что? — возмущаюсь я. — Газовый карман? Да это газовый прыщ, а не карман! Сам справлюсь.

— В шахте без году неделя, а уже выпендривается, засранец… — сухо продолжает Барлоу. — Вспомни слова наших золотых вождей: «Молодым следует слушаться старших. Без терпения нет доблести, без послушания — истинной человечности!»

Я закатываю глаза. Сперва научитесь делать то, что я, а потом толкуйте о послушании! У самих ни реакции, ни мозгов, и меня хотите видеть таким же, особенно дядька.

— Да что время тянуть, — возмущаюсь, — я только разошелся! Если думаете, что там карман, я сам сейчас туда метнусь и проверю все ручным сканером.

Старики вечно твердят об осторожности, как будто она им хоть раз помогла. Мы не получали лавров уже невесть сколько лет.

— Хочешь оставить Эо вдовой, сынок? — доносится сквозь помехи трескучий смешок Барлоу. — Ладно, не возражаю, она хорошенькая. Давай вскрывай карман. Так и быть, займусь вдовушкой. Я хоть и старый да толстый, а шурф-другой еще пробурю.

Его слова встречает дружный хохот двух сотен глоток наверху. Костяшки на моих пальцах белеют — так сильно я сжимаю кулаки.

— Слушай дядьку Нэрола, Дэрроу! Пусть карманом займутся сканировщики, — говорит Киран. Старше меня всего на три года и уже считает себя ветераном. А на самом деле только и умеет, что осторожничать. — Не гони, успеется.

— Успеется? Полсмены коту под хвост! — шиплю я в бешенстве. Кретины неповоротливые, никак не хотят понять, что лавры — вот они, рядом, достаточно руку протянуть. Не верят мне. — Трусишь, Нэрол?

В наушниках повисает тишина.

Назвать собеседника трусом — не самый лучший способ склонить его на свою сторону. Зря я это сказал.

— Да пускай его сам измерит! — встревает Лоран, сын Нэрола, мой двоюродный брат. — Не то лавры снова достанутся Гамме. Сто раз уже нас обходили.

Лавры! Одни на две дюжины кланов в шахтерской колонии Ликос, всего раз в квартал. Лавры — это жрачка от пуза, курева сколько хошь, импортные одеяла с Земли, казенное бухло с акцизной маркой Сообщества, а главное — почет! О победе мечтает каждый, но с незапамятных времен лавры загребает Гамма, а кланам пожиже, вроде нашего, остаются объедки, только чтоб ноги не протянуть. Эо говорит, что лавры — они как морковка, которой начальство трясет у нас перед носом — чтобы тянулись вперед, а достать не могли. Нас называют первопроходцами, но Эо говорит, мы рабы. Только я думаю, мы просто никогда не старались всерьез, боялись рискнуть — и все из-за этих стариков!

— Лоран, заткни пасть! — рычит дядька Нэрол. — Рванет карман, не видать нам этих чертовых лавров до второго пришествия.

Язык у него заплетается. Я почти ощущаю, как от него несет перегаром, несмотря на расстояние и шлем. Нэрол хочет вызвать специалистов, чтобы прикрыть свою задницу. Трус и алкаш, всегда таким был. Кого тут бояться? Наших золотых правителей или их серых подручных? Кто узнает? Да никто. Кому это вообще интересно? Да никому. Единственного, кого волновали дела моего дядьки, он сам держал за ноги во время казни.

Нэрол — слабак, бледная тень моего отца. Жалкий пропойца и дристун, он даже моргает словно бы украдкой, а потом поднимает веки медленно и осторожно, как будто опасается глядеть на мир. Ему нельзя доверять ни в нашей работе, ни в чем бы то ни было. Мать все твердит, чтобы я его слушался и вообще уважал старших. Пускай я уже семейный и стал проходчиком своего клана, но, как она говорит, «пузыри на коже еще не стали мозолями». Что поделаешь, слушаюсь… Но как же это бесит — хуже, чем едкий пот, который не смахнешь с лица!

— Ладно, — угрюмо бормочу я, сжимая кулаки и останавливая щупальца агрегата, пока дядька вызывает начальство из своей уютной кабинки в устье штольни.

Теперь остается только сидеть и ждать… От скуки начинаю считать в уме. До конца смены восемь часов, и чтобы обойти Гамму, мне надо выдавать 156,5 килограмма в час. У сканировщиков на все про все уйдет как минимум часа два с половиной, и выработку в оставшееся время придется поднять до 227 килограммов. Немыслимо. Зато если спуститься самому… тогда лавры точно будут наши!

Интересно, сами-то Нэрол с Барлоу прикинули цифры? Небось в курсе, просто рисковать не хотят, надеются на везение. Вот почему лавры у Гаммы и всегда у нее будут, а наша Лямбда вечно ошивается в середнячках, едва наскребаем на базовый минимум. Ни то ни се, зато осторожности полные штаны. Каждому свое, сложившийся порядок расшатывать опасно — мой отец уже убедился в этом, танцуя в петле.

Ради чего вообще стоит рисковать жизнью? Трогаю обручальную ленту из волос и шелка, висящую на шее, и думаю о торчащих ребрах Эо.

К концу месяца они станут еще заметнее, и моя жена снова пойдет побираться по богатым семьям Гаммы, а я буду делать вид, что ничего не знаю. Никогда не наедаюсь досыта, хотя ем много — мне шестнадцать, я еще расту, — а Эо вечно прикидывается, что не хочет. Есть женщины, которые за жратву и цацки продаются крабам — это прозвище серой охраны из гарнизона шахты, — но моя жена не такая. Она не отдаст свое тело, даже чтобы накормить меня… или отдаст? Я бы лично пошел на все, чтобы накормить ее…

Вытянув шею, заглядываю через борт кресла в глубину штольни. Падать придется долго, дно пышет жаром буровых коронок и расплавленной породы. Мысли скачут и путаются в голове, но пальцы, словно сами по себе, уже отстегивают ремни, и я прыгаю со сканером в руке в стометровую пропасть, где поблескивают замершие щупальца агрегата. Чтобы замедлить падение, поочередно отталкиваюсь ногами от стены и вибрирующего корпуса машины, опасливо оглядываясь, нет ли поблизости гадючьего гнезда. Наконец выбрасываю руку и хватаюсь за торчащую скобу прямо над раскаленным докрасна металлом. Воздух вокруг дрожит и мерцает. Жар обжигает лицо под щитком, бьет по глазам, отдаваясь болью во всем теле. Малейшая неосторожность, и от меня не останется даже костей. Только осторожность мне ни к чему, я ловкий.

Перебирая руками скобы, медленно спускаюсь ногами вперед в узкий промежуток между щупальцами, чтобы подвести ствол сканера поближе к газовому карману. Жар становится все сильнее, воздух обжигает легкие, дышать почти невозможно. Зря я сюда полез… Голоса в наушниках орут, перебивая друг друга. Наконец, едва не задев горячий металл, подбираюсь к карману… сканер мигает, считывая показания… Что-то бурлит, в нос шибает сладковатая гарь — закипает пластик скафандра. Для проходчика этот запах означает смерть.

Нанопластик скафандра не справляется с такими температурами. Внешний слой уже почти расплавился, скоро дойдет очередь и до внутреннего. Я едва замечаю, как лампочка сканера вспыхивает серебристым светом — готово. В глазах мутится. Сжавшись от страха, снова перебираю скобы, подтягиваясь вверх, подальше от убийственного жара. Что-то не пускает… зацепился ногой. К горлу подступает паника, смотрю вниз и вижу, как плавится толстая подошва сапога. Первый слой уже расплавился, второй вздулся пузырями, следующей станет моя кожа.

Усилием воли подавляю крик, рвущийся из груди. И тут я вспоминаю о тесаке. Он висит в ножнах на спине — длинный, массивный, изогнутый полумесяцем. Как раз для таких случаев — если надо, можно отхватить ногу. Рукоятка массивная, ухватистая, чтобы не выронить из трясущихся от страха рук. Мои не трясутся — я трижды провожу тесаком по сапогу, отрезая нанопластик вместо собственной ноги. Наклоняясь, я отрываю подошву и случайно задеваю костяшками пальцев буровую коронку щупальца. Острая боль пронизывает руку до самого плеча, в нос бьет запах паленой плоти, но я уже карабкаюсь все дальше и дальше от этого адского пекла, назад к своему насесту, хохоча во все горло, чтобы не разреветься.

Дядька был прав, а я нет. Только будь я проклят, если это признаю.

— Идиот! — Самый доброжелательный из его комментариев.

— Сумасшедший! Чертов псих! — орет Лоран.

— Остаточный газ, — сухо докладываю я, — иду глубже.

Когда свисток возвещает о конце работы, стволовые спускают трос. Устало выбираюсь из ремней и пристегиваюсь к нему, оставляя агрегат на попечение ночной смены. Взмываю на километровую высоту к устью штольни, потом, сжимая зубы от боли в руке, ковыляю вслед за Кираном и Лораном по гулким пещерам нового горизонта к гравилифту, где уже собрались остальные. Желтые фонари свисают с потолка, словно пауки.

Мой клан и три сотни шахтеров Гаммы уже стоят, заправив носы сапог под стальную решетку на полу огромного прямоугольного гравилифта. Избегая бешеного взгляда дядьки Нэрола и пряча обожженную руку, встаю в строй. Молодежь одобрительно похлопывает меня по спине: они знают мою выработку — она больше, чем у Гаммы. А старые пердуны лишь ворчат и считают нас дураками.

Гравитация переворачивается, лифт взлетает вверх по шестикилометровому главному стволу. Сразу закладывает уши. Какой-то сопляк из Гаммы, явно новичок, позабыл зацепиться за решетку и теперь парит у нас над головами.

— Гляньте-ка, Гамма тут напердела! — хохочет Барлоу.

Хоть оно и мелко, но подловить на чем-нибудь Гамму всегда приятно. У них лавры, они богатенькие, зажрались, вот почему их все презирают. Если мы их теперь обойдем, высмеивать станут нас.

Ладно, хватит. Дергаю мальчишку за штанину и ставлю на пол. Да какой, к чертям, мальчишка — всего на два-три года младше меня.

Чуть не валится с ног от усталости, но при виде моего алого скафандра весь подбирается, отводит глаза — и первым замечает покалеченную руку. Подмигиваю ему — а он небось обосрался от счастья. Я сам, когда впервые встретил проходчика, смотрел на него как на бога.

Того проходчика уже нет в живых.

Наверху скидываем шлемы, с наслаждением вбирая в обожженные легкие свежий прохладный воздух. Просторная станция главного горизонта быстро наполняется вонью мочи и пропотевших тел. Вокруг — сталь и бетон, в стороне — магнитные рельсы, над которыми мигают предупредительные огни.

С Гаммой не смешиваемся, каждая ржаво-красная очередь отмечена своей буквой на спинах. Два алых скафандра проходчиков, еще два темно-алых — бригадиров.

Длинной вереницей шаркаем по цементному полу, заполняя вагоны под зоркими взглядами крабов из охранной роты. Потертые серые панцири крабов выглядят неряшливо под стать длинным патлам, свисающим на глаза. Такая броня держит удар простого клинка, но не ионного, а импульсное или молекулярное лезвие разрежет ее, как бумагу. Впрочем, подобное оружие мы видим только в кино. Серым не требуется выставлять силу напоказ, дубинки мирно висят на поясе, ими почти не пользуются.

«Послушание — главная добродетель».

Капитан охранников Страшила Дэн, редкостная мразь, поднимает камушек и швыряет в меня. Лицо у него загорелое, но волосы тускло-серые, как у всей касты. Глаза — будто пара льдинок среди пепла. Запястья обвивает паучий знак серых. Все крабы грубы и жестоки, но этот хуже остальных. Говорят, Страшила потерял руку на фронте в Евразии, не знаю, где это. Платить за новую никто не стал, и его взяли к нам в охрану. Дали протез старой модели, которого он стесняется. Я всякий раз нарочно бросаю взгляд на эту руку.

— Похоже, у тебя выдался интересный денек, приятель? — Голос у Страшилы гнусавый и какой-то затхлый, как воздух внутри моего скафандра. — Ты у нас теперь герой, Дэрроу? Я всегда знал, что ты смельчак.

— Это ты герой. — Киваю на протез.

— Еще и умник, да?

— Просто алый.

— Привет твоей птичке, — скалится он, сально облизываясь, — у нее есть за что подержаться… хоть и ржавенькая.

— В жизни не видал птиц, разве что на видео.

— Да что ты говоришь? — смеется Страшила и тут же хмурится, когда я отворачиваюсь. — Эй, ты куда? Думаешь, развалишься от лишнего поклона высшим? — Он подмигивает своим парням.

Я низко кланяюсь, замечая краем глаза, как кривится дядька Нэрол.

Очередь движется, оцепление остается позади. Мне ничего не стоит поклониться, но если выпадет шанс, перережу Страшиле глотку не задумываясь… Размечтался! Шансов махнуть на Венеру на ракетном корабле всяко больше.

— Эй, Даго! Даго! — окликает Лоран проходчика Гаммы. Даго — человек-легенда. Любому проходчику сто очков вперед даст. Только не мне. — Ты сколько сегодня выдал?

На белесом выдубленном лице Даго мелькает ухмылка.

— Не знаю, — лениво произносит он, затягиваясь и выпуская клуб дыма.

— Да ладно тебе!

— Мне плевать. Кому надо, посчитают.

— А мне не плевать! Сколько у него выработка за последнюю неделю? — Залезая в вагон, Лоран обводит взглядом лица, освещенные огоньками сигарет.

— Девять тысяч восемьсот двадцать один, — гордо выдает кто-то из Гаммы.

С довольной улыбкой я откидываюсь на спинку сиденья. Наши радостно галдят, одни старики хмуро помалкивают. Интересно, что Эо сможет приготовить с сахаром? Нам он никогда не доставался, разве что в карты когда выиграешь. А еще фрукты! Говорят, за лавры можно получить и их. Хотя фрукты она наверняка раздаст голодным соседским детишкам — назло Сообществу: не нужны, мол, нам ваши подачки. Набить бы сначала брюхо, а потом заниматься политикой. Но Эо просто помешана на своих идеях. А я помешан на ней.

— Все равно хрен выиграете, — ухмыляется Даго, когда вагон трогается с места. — Дэрроу хоть и щенок, но не совсем дурак, он это понимает. Правда, Дэрроу?

— Щенок или не щенок, а задницу тебе надеру! — фыркаю я.

— Ты серьезно, парень?

— Вполне, — подмигиваю я и посылаю ему воздушный поцелуй. — Лавры наши, так и знай. Обрадуй своих сестричек — теперь их черед идти к нам за сахаром.

Наши дружно гогочут, хлопая себя по ляжкам.

Даго хмуро глядит на меня, потом подносит ко рту сигарету и мощно затягивается.

— Это ты! — показывает он мне съежившийся окурок и отщелкивает в сторону.

Доехав, выгружаемся и бежим всей толпой в душ. В тесном металлическом ангаре прохладно и сыро. Пахнет так, как и должно пахнуть там, где тысячи мужчин регулярно снимают скафандры, в которых они потели и испражнялись на протяжении нескольких часов.

Быстро раздеваюсь, нахлобучиваю на голову резиновую шапочку и иду голый к рядам прозрачных кабинок. Шум насосов, общий гвалт, толкотня — каждый стремится пролезть первым. Время веселья и танцев еще не настало, мы едва волочим ноги от усталости, но кое-где в толпе уже слышно, как отбивают ритм тихие хлопки ладоней, сливаясь с шипением воздуха в незамысловатую мелодию.

Дверь с шипением запирается за моей спиной, музыку становится почти не слышно. Душевая кабинка совсем дряхлая, выходные отверстия в полу заросли волосяной коростой, и приходится стоять боком, чтобы не касаться их. Взревывает мотор, свистит насос, и мощный поток воздуха, насыщенного антисептиком, обдает меня с головы до ног, смывая пот и грязь. Ощущение не из приятных.

После душа расстаюсь с Лораном и Кираном: они отправляются на форум выпить и поплясать в таверне, пока не начались общие танцы. В полночь объявят, кому достались лавры, их торжественно вручат победителю, а потом крабы станут выдавать пайки. Это праздник для всей дневной смены.

Говорят, бог Марс был отцом слез и врагом музыки и танца. Наша колония была одной из первых, возникших под поверхностью Марса, больше всего мы ценим танцы, пение и свою семью. А на легенды с мифами нам плевать. Начальству нет дела до наших развлечений, лишь бы мы исправно копали, обустраивая планету для всех остальных, — но чтобы не слишком забывались, одна песня и один танец все-таки запрещены, за них наказывают.

Для моего отца тот танец стал последним, я видел его всего однажды и песню слышал тоже раз в жизни. Я тогда был еще мал и не все понял — что-то про туман, погибшую любовь и жнеца, который уводит в долину снов. Помню, пела женщина во время казни ее сына — он обвинялся в краже продуктов. Он мог бы стать высоким красивым малым, но еды вечно не хватало. Потом умерла и мать. Люди Ликоса проводили их ритуальным плачем, стуча в такт кулаками в грудь — ритм медленно замирал, как удары сердца той женщины, пока не замер совсем.

Он преследовал меня потом всю ночь, я плакал, лежа без сна на холодном полу в нашей тесной кухоньке, и сам себе удивлялся: почему я плакал теперь, а не когда казнили отца? Потом кто-то тихо царапнул дверь, я выглянул и нашел на пороге бутон гемантуса. Вокруг ни души, только следы маленьких ножек на ржаво-красном песке. Это был второй раз, когда Эо принесла цветы к похоронам.

Песни и танцы у нас в крови, и потому совсем не удивительно, что влюбился я как раз на танцах. Она была уже не крошка Эо, а такая, как теперь. Говорит, что сама влюбилась еще раньше, до гибели моего отца, но я — только там, в дыму таверны, где под звон цитры и раскаты бубнов мелькали ее стройные ножки и развевались рыжие волосы. Тогда-то мое сердце и пропустило пару ударов. Она не делала сальто, не кувыркалась колесом, не пускала пыль в глаза, как остальная молодежь. В ее движениях было столько изящества и достоинства! Без меня Эо ни за что не станет есть. А я без нее не стану жить.

И пускай она подшучивает над моими словами, но в ней сама душа нашего народа. Судьба нас не балует, мы жертвуем собой ради тех, кого не знаем и никогда не видели, — копаем и копаем, готовим Марс для будущих поколений. Немудрено, что все мы немного угрюмы и грубоваты, но доброта моей жены, ее смех и железная воля — то лучшее, что в нас есть.

Эо ждет меня в поселке, где мы живем, в полутора километрах от форума, — одном из двух дюжин поселков, расположенных вокруг и соединенных туннелями. Как и другие, он похож на соты с ячейками, вырубленными в каменных стенах старой пещеры. Камень и земля — это наши стены, полы и потолки. Наш клан — это огромная семья. Эо тоже выросла здесь, буквально в нескольких шагах от моего жилища. Ее братья — такие же, как мои, а отец похож на моего, которого я потерял.

Из переплетения черных и красных проводов наверху свисают лампы, покачиваясь в потоке воздуха, который циркулирует по лабиринту тоннелей. В центре висит прямоугольный ящик с широкими потрепанными экранами на четыре стороны — по ним транслируются передачи Сообщества. И хотя изображение тусклое и расплывчатое, оно заливает темные входы жилищ собственным бледным светом.

От дна пещеры к нашему дому ведет крутая тропинка, поднимаясь на стометровую высоту. Можно подняться и на механическом лифте, но им пользуются только старики и инвалиды, которых у нас не так уж много. Мы с Эо только недавно получили отдельную комнату. Киран с семейством занимает еще две, а мать с сестрой живут в одной на втором этаже.

Здесь обитает весь клан Лямбда колонии Ликос. Соседние поселки Омеги и Ипсилона — в минуте ходьбы по разные стороны тоннеля. Одна только Гамма расположилась в самом центре, на форуме: над тавернами, мастерскими и лавками. Гарнизонная крепость с казармами крабов — еще выше, под самой поверхностью нашей бесплодной планеты. Там порт, через который с Земли доставляют припасы для нас, пионеров освоения космоса.

Экран над головой показывает картины всяких бедствий, потом под торжественную музыку — этапы славного пути Сообщества. Его эмблема, золотая пирамида в круге с тремя параллельными полосами по граням, вспыхивает крупным планом, и старческий голос верховной правительницы Октавии Луны вещает:

— Начиная с самой зари человечества история нашего биологического вида была омрачена межплеменными войнами. Это была пора суровых испытаний и жертв в попытках раздвинуть естественные природные границы, достичь новых рубежей. Теперь, благодаря чувству долга, дисциплине и послушанию, мы достигли единства, но наша борьба не закончена. Сынам и дочерям всех цветов снова предстоит жертвовать собой во имя великой цели. Наступает звездный час, когда лучшие семена нашей цивилизации отправляются в космос, чтобы взойти на Венере, Меркурии, Марсе, спутниках Нептуна и Юпитера.

Ее голос звучит торжественно, а лицо без возраста полно царственного величия. Один лишь длинный шрам, изогнувшийся полумесяцем на правой скуле, нарушает совершенство. Это жестокая, свирепая красота хищной птицы. На запястьях знак золотых — треугольник в круге с крыльями.

— Вы, смелые первопроходцы Марса, сильнейшие представители человечества, жертвуете собой ради прогресса, прокладываете дорогу в будущее. Ваша кровь, ваши жизни — плата за бессмертие человеческой расы, которая наконец вырвалась за пределы родной планеты. Вы проникаете в глубины, недоступные нам, страдаете для того, чтобы не страдали другие. Я восхищаюсь вами, я люблю вас! Гелий-3, который вы добываете, — это источник жизненной энергии для процесса терраформирования. Уже скоро на Красной планете появится воздух и плодородная почва. Поверхность Марса станет пригодной для обитания, и тогда мы, слабые цвета, присоединимся к вам, отважным пионерам, и вознесем вас на ту высоту, которую вы заслужили своим героическим трудом, под небом, которое создано вами, на земле, пропитанной вашим потом и кровью! Всегда помните: послушание — главная добродетель. Уважение к старшим, готовность к жертвам, подчинение иерархии…

Вхожу в дом. На кухне никого, но из спальни доносится голос жены.

— Стой, где стоишь! — кричит она через дверь. — Не вздумай сюда заглядывать!

— Ладно. — Я останавливаюсь и жду.

Появляется через минуту, смущенная и раскрасневшаяся. Провожу рукой по ее волосам, покрытым пылью и паутиной. Прибежала прямо из ткацкой, где производят биошелк.

— Даже в душ не сходила, — усмехаюсь я.

— Некогда было, пришлось выскочить, взять кое-что.

— И что тебе понадобилось?

— Не забывай, ты не для того женился, чтобы я тебе все рассказывала, — улыбается она. — В ту комнату не ходи.

Делаю выпад к двери. Эо загораживает путь и сдвигает мне головную повязку на глаза. Лбом упирается в грудь. Я со смехом поправляю повязку, беру жену за плечи и заглядываю ей в глаза.

— А то что? — шутливо поднимаю бровь.

Эо лишь молча улыбается, наклонив голову, — и я сдаюсь. Я могу не моргнув нырнуть в адскую горящую пропасть, но знаю, когда нужно остановиться.

— Хороший мальчик, — говорит она, вставая на цыпочки и целуя меня в нос, — послушный. — Морщится, принюхивается и наконец замечает мою обожженную руку.

Она не слишком нянчится со мной, но и не ругает, почти ничего не говорит, разве что «потерпи, любимый» с легкой тревогой в голосе. Вынимает из раны оплавленные кусочки пластика и делает перевязку из паутинного шелка с антибиотиками и нейронуклеинами.

— Где ты все это достала? — удивляюсь я.

— Я не читаю тебе нотаций, а ты не задавай вопросов, — фыркает Эо, подставляя губы для поцелуя. Я играю обручальной лентой у нее на пальце, сплетенной из моих волос и шелка. — У меня для тебя сюрприз.

— У меня тоже, — улыбаюсь я, думая о лаврах. Снимаю головную повязку и надеваю ей на голову как алую корону. Эо морщит нос от запаха пота.

— А у меня зато — целых два! Жалко, что ты не знал… а то принес бы мне за это сахарный куб или отрез ткани… а может, даже кофе.

— Ха, кофе! Похоже, ты не из того цвета выбрала мужа.

— Проходчик, он и есть проходчик, — вздыхает Эо. — Дикий, упрямый, легкомысленный…

— Ловкий, — подсказываю с усмешкой, кладя руку ей на бедро.

— Ну, разве что, — фыркает она, смахивая назойливую руку, словно паука. — Все, теперь надень перчатки, чтобы кумушки на форуме не трепали языками. Твоя мать уже там.

Мы идем рука об руку вместе с другими жителями поселка. По телевизору Октавия Луна все так же изрекает свои вечные истины. На экране мелькают ужасы теракта — погибла команда шахтеров и несколько оранжевых техников. Во взрыве бомбы обвиняют Сынов Ареса, то и дело показывая крупным планом их странный знак — окровавленный шлем с шипастыми лучами. Показывают изуродованные детские трупы. Жестокие убийцы, сеятели хаоса, Сыны Ареса заочно приговорены к смерти. Серая полиция и солдаты разбирают развалины. Двое черных солдат, ростом в два раза больше моего, переносят тела жертв. Вокруг суетятся желтые медики.

В Ликосе нет террористов, их дурацкая война пока нас не коснулась, но объявление о награде за голову Ареса — вожака — передают каждый день. Сыны Ареса считают, что с нами плохо обращаются, и потому взрывают все подряд — какой в этом смысл? Теракты тормозят прогресс, мешают готовить Марс для других цветов, вредят всему человечеству.

Веселая толпа валит по туннелю в предвкушении праздника. Кто-то заводит песню, остальные подхватывают — о том, как парень нашел свою невесту на золотом лугу. Мальчишки соревнуются, стараясь коснуться рукой потолка. Разогнавшись, пытаются пробежать по стене или пройтись колесом, иногда падают под общий смех. Девчонки не отстают от мальчишек.

Коридор длинный, под потолком вдоль дороги горят лампы. Впереди подвыпивший дядька Нэрол — старик тридцати пяти лет — наигрывает на цитре. Детишки радостно пляшут у его ног. Даже ему сегодня трудно хмуриться. Инструмент подвешен на ремне, упирается в бедро; пластиковая дека с туго натянутыми струнами смотрит вверх. Правый большой палец бренчит по струнам, изредка помогая указательному выводить мелодию, левая рука ведет басовую линию. У меня никогда не получалось заставить цитру звучать жизнерадостно, а дядька Нэрол умеет.

Он когда-то играл и для меня, учил двигаться в такт музыке, потому что отец так и не успел. Даже запрещенный танец показывал, за который казнят. Щелкал по ногам хлыстом, пока не стали выходить как положено все пируэты и сальто с полосой металла в руке вместо меча. Помню, поцеловал меня в лоб и сказал, что я весь в отца. Дядька научил меня двигаться, и это умение всегда приносило мне победу в игре в кошки-мышки и привидения в туннелях.

«Золотые танцуют парами, черные — по трое, серые — дюжинами, — говаривал Нэрол, — и только мы — в одиночку, потому что проходчик всегда один. Только наедине с самим собой мальчик становится мужчиной».

В те славные времена мне и в голову не пришло бы осуждать дядьку за пьянство и морщиться от перегара. Мне тогда было одиннадцать. Всего пять лет назад, а будто целая жизнь прошла.

Товарищи снова хлопают меня по плечам, и даже булочник Варло одобрительно кивает и сует Эо краюшку. Они слышали о лаврах, зуб даю. Эо прячет хлеб под платьем и с любопытством смотрит на меня.

— Чего это ты весь светишься? Признавайся! — Толкает меня локтем в бок, я пожимаю плечами и стараюсь прогнать улыбку, но безуспешно. — Ты явно собой гордишься. — Она подозрительно прищуривается.

Рядом бегут вприпрыжку мои племянники Риган и Иро, дети Кирана. Близнецы, им по три года, уже обгоняют и мать, и бабушку. Та идет впереди с таким видом, словно жизнь уже ничем не сможет ее удивить.

— Обжегся, дорогой? — бросает она небрежно, заметив мои перчатки.

— Да, — отвечает за меня Эо, — большой пузырь.

Мать пожимает плечами:

— С его отцом и похуже бывало.

Обнимаю ее за плечи, сильно исхудавшие с тех пор, как она, по обычаю всех матерей, учила меня песням нашего народа.

— Неужто совсем не беспокоишься? — спрашиваю с усмешкой.

— Беспокоюсь? Я? — смеется она, подставляя щеку для поцелуя. — Глупенький.

Половина нашего клана на форуме уже лыка не вяжет. Помимо песен и танцев, мы любим выпить. Крабы смотрят на это сквозь пальцы. Если повесить человека ни за что ни про что, народ поворчит да успокоится, но попробуй отнять у нас выпивку, и мы такого натворим, никому мало не покажется. Эо говорит, что грендель-гриб, из которого гонят бухло, не марсианский, а привезен с Земли — нарочно, чтобы легче было держать нас в узде. Каждый раз заводит этот разговор, когда у матери поспевает новая брага, а та, промочив горло, всегда отвечает: «Лучше быть в рабстве у выпивки, чем у людей».

Брагу можно еще подсластить всякими сиропами из праздничных пайков. Есть такие специальные, для алкоголя, со вкусом лесных ягод или корицы. Хорошо бы получить новую цитру, деревянную вместо металлической, — бывает, и такие выдают. Моя совсем старая, зато досталась от отца.

На форуме грохочут барабаны, стонут цитры. Толпа заполняет площадь, радостно устремляясь к тавернам. Здесь и наша Лямбда, и Омега, и Ипсилон. Двери питейных заведений широко раскрыты, оттуда валит дым и слышна музыка. Столы накрыты и снаружи, они стоят по краю, оставляя место для танцев вокруг эшафота с виселицей в центре.

Сам форум многоэтажный и поднимается по спирали вверх. На нижнем уровне — таверны и мастерские, выше начинаются жилые дома Гаммы, потом склады, а под самым потолком — огромный стальной купол с бронированными иллюминаторами. Мы его зовем «котелок» — это крепость крабов, которые нас пасут. Еще выше — голая марсианская пустыня, которую мы видим только на экранах. Ничего — чем больше добудем гелия-3, тем скорее там можно будет жить.

На площади уже выступают танцоры, жонглеры и певцы. Эо окликает Лорана с Кираном, которые устроились за длинным столом перед входом в таверну «Промочи горло», где ветеран шахты, старый Риппер, всегда угощает друзей и травит байки о прежних временах. Сейчас он уже храпит, уронив голову на стол, — жаль, что не увидит, как нам вручают лавры.

Еды на столах мало, не каждому хватает заморить червячка, так что главное место на празднике занимают выпивка и танцы. Еще не успев усесться за стол, получаю из рук Лорана полную до краев кружку. Он любит кого-нибудь напоить, а потом вязать ему на голову дурацкие ленточки. Для Эо он оставил место рядом со своей женой Дио, они родные сестры и похожи друг на друга почти как близняшки.

Лоран любит Эо, как любил бы ее брат Лиам, но я-то знаю, что когда-то Лоран увлекся моей будущей женой посильнее, чем своей теперешней. Даже предложение делал, когда ей исполнилось четырнадцать, — как, впрочем, и половина наших парней, — но все без толку. Эо сделала свой выбор раз и навсегда.

Дети Кирана лезут к отцу на руки, жена целует его в губы, Эо — в лоб, шутливо ероша его рыжую шевелюру. Не понимаю, как нашим женщинам удается так здорово выглядеть после того, как они весь день сматывали паучий шелк в ткацкой. Нас, шахтеров, работа не украшает. Я от рождения был симпатичным, да и ростом вышел. Волосы темно-рыжие, глаза тоже красноватого оттенка — не золотого, как у Октавии Луны. Однако моя белая гладкая кожа теперь уже сильно попорчена шрамами от ожогов и порезов, и скоро я стану немногим лучше Даго, а может, и дядьки Нэрола.

Женщины — совсем другое дело. Несмотря на тяжкий труд и вынашивание детей, они все такие же красотки, живые и задорные. Блузка и юбка ниже колен всегда алые, хоть и разных оттенков, — это цвет нашей касты. А с лентами, бантами и кружевами из праздничных наборов для победителей они станут еще обворожительнее.

Костяной на ощупь круг со стрелой, знак алых, нормально смотрится на руках у меня, но не у Эо. Только глаза и волосы у нее наши, а в остальном она ничем не хуже золотых красоток, которых показывают по телевизору. Улыбаюсь, глядя, как она дает подзатыльник Лорану, который только что осушил залпом кружку мамашиного пойла, но моя улыбка тут же тает. За спиной Эо, над кружащимися юбками, топающими ногами и прихлопывающими ладонями танцоров маячат в холодной вышине очертания виселицы, на которой болтается одинокий скелет. Все давно привыкли и даже не смотрят в ту сторону, но для меня эта тень — вечное напоминание о печальной судьбе отца.

Хоть мы и роемся всю жизнь в земле, хоронить своих мертвецов нам самим не позволяют, таков закон Сообщества. Отец провисел два месяца, прежде чем его кости сняли и закопали в марсианской пыли. Мне тогда было всего шесть, но я пытался снять его с виселицы в первый же день. Дядька Нэрол остановил меня, и я долго злился на него за это, а позже возненавидел, но за другое. Мой дядька — слабак. Отец хотя бы умер за что-то, а он со своим пьянством растратил жизнь впустую. «Нэрол — лучший из моих братьев, — говорил отец, — самый способный и честный, хоть и дурной». Теперь он лишь последний из братьев.

Никто не мог ожидать, что моему отцу доведется сплясать в петле. Он был мирным человеком и все споры старался решать словами. Его оружием были мечты о свободе, об уважении к нашим обычаям, но в памяти людей остался только «бунт плясунов», который закончился виселицей. Девять человек разом корчились и сучили ногами, исполняя танец смерти. Отец умер последним.

Да и бунта особенного они не затевали, все было мирно: просили увеличить пайки, только и всего. Остановили проходческие агрегаты и исполнили запрещенный танец на площадке гравилифтов. Однако их замысел не сработал: наесться вдоволь можно, только выиграв лавры.

До полуночи остался час, дядька Нэрол устал, и присел со своей цитрой к нашему столу, пьяный в доску, и глядит волком. На меня даже не посмотрел, хотя перекинулся с Эо парой добрых слов. Все любят Эо.

Тут подходит моя теща, целует меня в макушку и говорит гордо, чтоб все слышали:

— Золотой ты наш мальчик, мы уже слышали! Выиграл для нас лавры! Весь в отца.

Дядьку совсем перекосило, заерзал, отвернулся. А я ему так, с ухмылкой:

— Что, дядя, не сидится? Газы?

Он так и взорвался:

— Ах ты, говнюк! — и кинулся на меня прямо через стол.

Ну, схватились мы, катаемся клубком по полу, мутузим друг друга кулаками. Нэрол здоровенный, тяжелее меня, но все равно в конце концов я оказался сверху и успел расквасить ему нос больной рукой, пока отец Эо и Киран нас не растащили. Нэрол плюнул в меня и уселся с кружкой на другом конце стола. Мать закатывает глаза, а Лоран хихикает потихоньку:

— Просто стыдно ему, что для лавров ни хрена не сделал.

— Трус хренов! Да ему поднеси их на блюдечке, руку побоится протянуть, — сплевываю я.

Тесть украдкой хлопает меня по спине и подмигивает. Эо тем временем сменила мне повязку, и я снова надел перчатку. Как ни странно, особой радости по поводу лавров у нее на лице не видно, только раз улыбнулась, вертя в руках край юбки, но и улыбка была какая-то кривая. Не понимаю, чего она так боится. Даже другие кланы радуются, от них то и дело подходят с поздравлениями. Уже все проходчики побывали у нас, за исключением Даго. Он так и сидит со своими, покуривая. Угощение у Гаммы не чета нашему, столы ломятся, закусок больше, чем выпивки.

— Погоди, урод, скоро перейдешь на паек, — злорадствует Лоран. — Небось в жизни не нюхал простой жратвы.

— То-то он такой худенький, — фыркает Киран, вызывая общий хохот.

Я подсовываю жене свой ломтик хлеба:

— Веселей, скоро запируем!

— Спасибо, я не хочу есть.

— Даже хлеба с корицей?

Эо снова улыбается, но все так же кисло, как будто знает что-то, чего не знаю я.

Вот уже и двенадцать пробило. Из «котелка» спускаются крабы. Обутые в гравиботы, они парят в воздухе над нашими головами. Убогие панцири давно не чищены, выправки никакой — все больше мальчишки да старики, ветераны земных войн. Но это не имеет значения, ведь у каждого в кобуре лучевик и дубинка-шокер на поясе. Не то что бы им приходилось когда-нибудь стрелять, мы и так смирные. Все в их руках: воздух, еда, дорога в порт. Нам оружие достать негде, хотя Эо была бы не против стырить где-нибудь лучевик.

Серые спускаются ниже, с ними коротышка из медных — наш начальник шахты и мировой судья Тимони Поджинус.

— Тихо, всем слушать! Кому говорю, ржавье? — рявкает Страшила Дэн.

Танцы и музыка мигом прекращаются, толпа молчит, задрав головы. Гравиботы у Поджинуса старые и шумные, он дергается в воздухе, как паралитик. Из гравилифта выходят еще крабы. Смешно взмахнув наманикюренными ручками, коротышка начинает свою речь.

— Друзья, соратники, отважные пионеры космоса! — умильно скалится он. — Сколь отрадно наблюдать ваше мирное празднество! Сегодня я с вами всем сердцем — простые напитки, простая пища, простые народные танцы — о, как это прекрасно, как я желал бы к вам присоединиться! Ни один розовый бордель с ветчиной и ананасами не доставит такого наслаждения. Зависть гложет мое сердце, но увы, увы… Мы — медные, и наш жалкий удел — унылая бюрократическая рутина. — Поджинус печально цокает языком и трясет медными кудряшками, переваливаясь с ноги на ногу. — Однако перейдем к делу… На этот раз норму выполнили почти все кланы, за досадным исключением Мю и Хи. В этом месяце они не получат ни мяса, ни молока, ни специй, ни средств гигиены — ничего сверх минимального рациона с овсянкой. К сожалению, объемы поставок с Земли не беспредельны, и мы не можем расходовать ценные припасы на отстающих. Надеюсь, это послужит уроком и впредь Мю и Хи не будут так лениться…

Они не ленились, они умирали. Эти два клана потеряли больше десятка человек при взрыве газа в шахте. Карман оказался побольше сегодняшнего, которого так испугался дядька Нэрол.

Поджинус продолжает распинаться насчет трудолюбия, потом наконец переходит к главному. Достает лавры — веточку с блестящими позолоченными листьями — и демонстрирует всем, подняв над головой.

Лоран пихает меня в бок, дядька Нэрол снова мрачно кривится. Я гордо выпрямляюсь, ощущая взгляды со всех сторон. Молодежь смотрит с обожанием и завистью: проходчик для них всегда герой, тем более сегодня, — но и старики поглядывают с гордостью. Киваю со сдержанной улыбкой — не прыгать же от радости, как мальчишка.

— Для меня огромная честь, — продолжает тем временем судья, — вручить от имени его светлости Нерона Августуса, лорда-губернатора Марса, почетную награду за наивысшую производительность, непревзойденную стойкость, жертвенность и дисциплину, а также…

Лавры достаются Гамме.

Как всегда.

Пока крабы выдают Гамме коробки с праздничными яствами, я думаю о том, как ловко нас обводят вокруг пальца. Выиграть кому-то другому просто не позволят, и не важно, что арифметика не сходится. Пускай молодые вопят о несправедливости, пускай ворчат старики, уставшие от разочарований, — власти так показывают свою силу. Только они решают, кому достанутся лавры, и побеждают не лучшие, а те, кто рожден для победы. Иерархия прежде всего, она не должна пошатнуться. Старайся сколько угодно, но знай свое место — выше головы не прыгнешь!

Между тем злимся мы не на начальство, не на власти Сообщества, а в первую очередь на Гамму, которой достается самое лучшее. На других злости просто не хватает. Когда у твоих детей выпирают от голода ребра, а сосед обжирается тушенкой и печеньем, вся ненависть достается соседу. Ты надеешься, что он поделится своим куском, но он не станет делиться.

Дядька Нэрол пожимает плечами. Красные от гнева лица, стиснутые зубы. Лоран глядит так, будто готов наброситься на Гамму или на крабов. Мою злость сдерживает Эо. Она знает меня лучше, чем родная мать, и всегда умеет вовремя успокоить. Вот и мамаша с улыбкой смотрит, как Эо ласково берет меня за руку.

— Потанцуй со мной, — шепчет она, делая знак музыкантам.

Между тем она тоже в бешенстве, уж я-то знаю, и Сообщество ненавидит в сто раз сильнее моего. Как же я люблю ее, мою Эо!

Снова запели цитры, загремели барабаны, с шелестом взвились красные юбки, затопали ноги. Старики за столами захлопали в ладоши, отбивая такт. Взявшись за руки, мы отплясываем до седьмого пота вместе с другими, и яростный гнев уходит, уступая место улыбкам и радостному смеху. Мы с Эо росли вместе и знаем друг друга всю жизнь. В ее глазах я вижу отражение своего сердца, в ее дыхании слышу свою душу. Она для меня — все. Моя Эо, моя любовь.

Смеясь, она тянет меня в сторону. Уворачиваясь от танцующих, выбираемся из толпы, но и тут Эо не останавливается. Под ногами лязгают стальные мостки, над головой — темный потолок. Она влечет меня в сторону старых туннелей, к ткацкой, где работают женщины. Сейчас у них пересменка.

— Куда мы? — спрашиваю.

— Если помнишь, я обещала тебе сюрприз… И если начнешь извиняться за то, что твой сюрприз не удался, — получишь по шее.

Из расщелины в стене торчит росток гемантуса с кроваво-красным бутоном. Срываю цветок и протягиваю Эо:

— Вот мой сюрприз. Хотел тебя удивить.

— Ладно, — смеется она, — серединка моя, а лепестки твои. Только не отрывай сразу!

Нюхаю цветок у нее в руке. Пахнет ржавчиной и материнской пустой похлебкой.

В ткацкой повсюду, куда ни глянь, здоровенные пауки, покрытые густым серовато-бурым мехом. Толстое, с человеческую голову брюхо, смотрится странно на длинных костяных ногах. Пауки сидят на стенах, висят на железных рамах и плетут свою паутину — шелк покрывает все вокруг толстым слоем. Проходя мимо этих тварей, созданных руками гениев Сообщества, я невольно вздрагиваю: рудничные гадюки и то привычнее. Жена хихикает над моими страхами и тянет дальше. Отдирает от стены в углу пыльную паутину, за которой оказывается устье широкой ржавой трубы.

— Вентиляция, — объясняет Эо. — Неделю назад обвалилась штукатурка, а под ней обнаружился ход.

— Эо, нас выпорют, если узнают! Нам не разрешается…

— Я не позволю им испортить еще один подарок! — Гневно сверкнув глазами, она чмокает меня в нос. — Не робей, проходчик, там не сгоришь.

Пробираюсь вслед за ней по тесному петляющему туннелю, который заканчивается решеткой. Дальше темнота и странные звуки — жужжание, шорох. Эо берет меня за руку — хоть что-то знакомое и привычное.

— Что это?

— Животные, — отвечает она и тянет вперед, в непонятную ночь. Под ногами что-то мягко пружинит, я вздрагиваю, но продолжаю идти. — Трава, Дэрроу! Трава и деревья. Мы в лесу, понимаешь?

Запах цветов, мелькающие огоньки. Мелкие существа со светящимися зелеными телами порхают в сумраке. Радужные крылышки переливаются яркими цветами. Бабочки! Любуюсь, затаив дыхание. Одна пролетает совсем близко, я невольно протягиваю руку. Эо смеется.

Наяву бабочки еще прекраснее. О них мы поем песни, но видели только в фильмах на экране, единственном нашем окошке в многоцветный мир. А так — всю жизнь одни только рыжие скалы, раскаленный докрасна металл, красные скафандры да тускло-серый бетон.

Яркость красок слепит глаза. Я вздрагиваю и, смеясь, пытаюсь схватить насекомых, парящих во мраке передо мной. Поднимаю голову и смотрю вверх через прозрачное стекло купола.

Небо! Когда-то оно было для меня просто словом.

Поверхность планеты отсюда не видна, но звездами можно любоваться сколько угодно. Рассыпанные в черном бархатном небе, они сияют почти так же ярко, как лампы над нашим поселком. Лицо Эо блестит в звездном свете, она светится гордостью, словно все это принадлежит ей. С улыбкой она смотрит, как я падаю на колени и жадно вдыхаю аромат травы. Вслушиваясь в шорохи и жужжание в кустах, притягиваю жену к себе и целую — в первый раз с открытыми глазами. Ветви деревьев плавно покачиваются над головой в потоке воздуха из вентиляции. Впитывая в себя новые звуки и запахи, мы любим друг друга на мягкой травяной постели под крышей из звезд.

— Вон там туманность Андромеды, — чуть позже говорит Эо. Устав, лежим бок о бок, глядя вверх.

Живность о чем-то щебечет в темноте. Высокое небо немного пугает: если смотреть слишком долго, забываешь о гравитации и кажется, что вот-вот упадешь прямо в него. По спине бегут мурашки. Мой дом — пещеры, туннели и штреки. Так и тянет убежать туда, в безопасность глубокой норы, подальше от открытых пространств и незнакомых живых существ.

Эо осторожно проводит рукой по шрамам от ожогов, избороздившим мою грудь. Потом трогает след от укуса гадюки на животе.

— Мне мама рассказывала про Андромеду, — объясняет она, — даже рисовала, когда Бридж давал ей краски — ну ты помнишь, тот краб, которому она нравилась.

Она долго молчит, потом вздыхает. Понятно: сейчас будет серьезный разговор. В таком месте трудно удержаться. Наконец начинает:

— Все знают, что лавры положены тебе…

Я лишь отмахиваюсь:

— Не надо меня утешать, я уже не злюсь. Мне все равно. Теперь, когда я увидел это…

— Ты о чем? — возмущается она. — Сейчас как никогда тебе должно быть не все равно. Ты выиграл, а победу у тебя отняли!

— Не важно. Это место…

— Это место существует, Дэрроу, но ходить нам сюда нельзя. Оно только для серых, и делиться они не станут.

— Можно подумать, они должны.

— Да, должны, ведь оно наше!

— Как это? — удивляюсь я.

Моя семья и я сам — вот и все, что мне принадлежит. Всем остальным владеет Сообщество. Оно, а не мы вложило деньги в освоение Марса, отправило сюда людей и технику. Без Сообщества мы остались бы на умирающей Земле вместе с остатками человечества.

— Дэрроу, ну как ты не понимаешь! Совсем, что ли, заржавел? Разве не видишь, что они с нами делают?

— Полегче с выражениями! — хмурюсь я.

Эо опускает глаза:

— Извини, я просто… Только пойми ты наконец: нас держат в цепях! Повторяем громкие слова, а на самом деле мы рабы. Вечно стоим на задних лапках, выпрашивая лишний кусок хлеба.

— Ты можешь считать себя рабыней, — сухо цежу в ответ, — но я не раб. Я ничего не выпрашиваю, а зарабатываю честным трудом. Я проходчик и рожден для того, чтобы обустраивать Марс для людей, и готов жертвовать собой. Без терпения нет доблести…

— Что ты повторяешь эту чушь, словно попугай! — всплескивает руками Эо. — Вот твой отец имел право говорить о доблести… Хоть и он не идеален, но, по крайней мере, имел на это право. — В сердцах она дергает пучок травы, вырывая из земли. Я вздрагиваю, как от боли, словно при виде святотатства. — Это наша земля, Дэрроу, потому что она полита нашим потом и кровью! Сообщество, золотые прибрали ее к рукам. Сколько лет уже это продолжается? Сто? Сто пятьдесят лет мы роем шахты и умираем в них? Наша кровь и их приказы. Мы готовим планету для тех, кто для этого пальцем не пошевелил. Для тех, кто даже ни разу не был на Марсе, а нежится у себя во дворцах там, на Земле. Это за них ты готов жертвовать собой? Повторюсь, твой отец хотя бы имел право.

Я качаю головой:

— Мой отец не дожил до двадцати пяти из-за этого чертова права.

— Он был слаб!

— Что ты, черт возьми, хочешь этим сказать? — Кровь бросается мне в лицо.

— То, что он слишком сдерживал себя! Мечты у него были правильные, но драться, чтобы воплотить их в реальность, он не решился.

— Ему надо было думать о семье!

— Он был слабее тебя.

— Осторожнее!

— Осторожнее? И это говорит мне Дэрроу, отчаянный проходчик из Ликоса? — усмехается Эо. — Да, твой отец был осторожным, послушным… а ты? Когда я выходила за тебя, то не считала осторожным. Другие говорят, что ты просто не чувствуешь страха. Они ошибаются. Ты боишься, и еще как!

Во внезапном порыве нежности она проводит бутоном гемантуса по моей груди. Цветок того же цвета, что обручальная лента на пальце. Я оборачиваюсь, опершись на локоть:

— Выкладывай, чего ты хочешь?

Эо вздыхает:

— Знаешь, за что я люблю тебя, проходчик?

— За чувство юмора, — хмыкаю я.

— За то, что ты надеялся выиграть лавры, — усмехается она, — думал, что сможешь. Киран рассказал, откуда твой сегодняшний ожог.

— Вот урод, язык как помело… Тоже мне, старший брат!

— Киран испугался, Дэрроу. Не за тебя, не думай. Он тебя испугался, потому что сам на такое не способен. Ему бы это и в голову не пришло.

Вот вечно она кругами ходит! Нет чтобы прямо сказать…

— Значит, любишь за то, что готов идти на риск? За честолюбие?

— За твои мозги, Дэрроу.

Вздыхаю, спрашиваю снова:

— Так чего ты от меня хочешь, Эо?

— Больших дел. Хочу, чтоб ты осуществил мечты отца. Сам же видишь, как люди смотрят на тебя, видят в тебе пример. Ты особенный, Дэрроу… И ты должен понять, что ради свободы на собственной земле стоит рискнуть.

— Чем?

— Своей жизнью — и моей тоже.

— Так не терпится избавиться от меня? — улыбаюсь я, но Эо не до шуток.

— Они станут слушать тебя, пойдут за тобой! — горячо убеждает она. — Это же проще простого, вот увидишь! Люди только и ждут, что кто-то выведет их на свет.

— Отлично, пойдем в петлю все вместе! Я же сын своего отца…

— Тебя не повесят!

Я горько усмехаюсь:

— Моя жена — ясновидящая? Еще как повесят!

— Простое мученичество не для тебя… — Вздыхая, Эо откидывается на спину. — В нем нет смысла, а ты умный.

— Хм… Ну, раз так, объясни мне, для чего стоит рисковать жизнью. Вот я сын мученика — скажи, чего он добился, оставив меня безотцовщиной? На кой хрен вся эта история, кому пошла на пользу его пустая смерть? По-твоему, хорошо, что учить меня танцевать пришлось дядьке? Еды у нас стало больше, жить стало легче? Да будут прокляты эти мечты, они лишили нас его смеха! — Я стискиваю зубы, слезы жгут глаза. — Мы потеряли отца, мужа, брата… Жизнь — она вообще несправедлива, так почему бы не позаботиться о своей семье, и на хрен все остальное!

Эо молчит, нервно облизывая губы. Потом отвечает:

— А кому на пользу жизнь в рабстве? Сколько можно жить в цепях страха, под вечной тенью виселицы? Только разорвав эти цепи, мы избавимся от власти золотых! Марс уже давно мог стать нашим, принадлежать тем, кто трудится и умирает здесь… — Небо над стеклянным куполом светлеет, теперь лучше видно ее разгоряченное лицо. — Если ты поведешь народ к свободе… Ты только представь, чего можно было бы добиться, сколько всего изменить! — Глаза Эо вдохновенно блестят, на губах играет улыбка. — Тебе так много дано, ты рожден для великих дел, но летаешь слишком низко.

Мрачно киваю:

— Угу, старая песня… Ты считаешь, что за мечту стоит умереть, а я — нет. Говоришь, лучше умереть стоя, только я согласен жить на коленях.

— По-твоему, это жизнь? — фыркает она. — Мы — люди-машины с механическими мозгами…

— И механическим сердцем?

— Дэрроу…

— Для чего ты сама живешь? Для меня, для семьи или ради какой-то там мечты?

— Не какой-то, Дэрроу. Я мечтаю, чтобы мои дети родились свободными! Чтобы сами выбирали, кем стать. Чтобы владели землей, доставшейся им от отца.

— А я живу для тебя, — печально говорю я.

Эо целует меня в щеку:

— Живи для большего.

Молчание — долгое и тягостное. Она даже не поняла, что разбивает мне сердце такими словами. Выходит, не любит меня так, как я ее? Да где ей понять, она витает в облаках… а я летаю слишком низко. Не гожусь для нее?

— Ты что-то говорила про еще один сюрприз? — спрашиваю, меняя тему.

— Да ладно, успеется. Глянь-ка лучше туда, солнце всходит!

Мы молча лежим и наблюдаем, как огненно-алый свет выплескивается из-за горизонта. О таком зрелище мне даже мечтать не приходилось, это похоже на волшебный сон. Мир вокруг становится все ярче, наливаясь зелеными, желтыми и бурыми оттенками. От невероятной красоты слезы наворачиваются на глаза.

Молча пробираемся назад в гулкой тьме воздуховода. Слезы восторга высыхают, чудесные картины увиденного понемногу тускнеют. Интересно, чего она от меня добивается? Чтобы я взял тесак и поднял бунт? Тогда мы все умрем, я и все мои родные. И она тоже — а рисковать ее жизнью я не соглашусь ни за что. Эо прекрасно это знает.

Вот и конец пути. Гадая, что за сюрприз ожидает меня дома, выпрыгиваю из устья железной трубы, подаю руку Эо… и слышу за спиной знакомый тягучий говорок с шепелявым земным акцентом:

— Ржавье добралось до нашего садика? Вот это новость!

Страшила Дэн с тремя крабами. В их руках потрескивают дубинки. Они стоят, опершись на железные перила, что протянулись над ткацкой, где уже кипит работа: женщины наматывают паучий шелк на длинные серебристые бобины. Это утренняя смена из Мю и Ипсилона. Заметив меня, они покачивают головами: не делай, мол, глупостей. За выход из разрешенной зоны просто высекут, но любая попытка сопротивления всегда наказывается смертью. Тогда повесят обоих.

— Дэрроу… — шепчет Эо.

Заслоняю ее собой, но стою спокойно. Не хватало еще умереть за один взгляд на звезды. Протягиваю к ним пустые руки в знак того, что сопротивляться я не намерен.

— Проходчик… — презрительно усмехается Страшила, оборачиваясь к остальным. — Самый отчаянный из червяков, но все равно червяк.

Он тыкает в меня дубинкой. Это как укус гадюки одновременно с пинком в живот. Оседаю на пол, цепляясь за железную решетку и содрогаясь всем телом от электрического удара. Во рту горечь от подступившей желчи.

— Смелее, проходчик! — ухмыляется Страшила, роняя передо мной дубинку. — Давай, покажи, чего ты сто́ишь. Ударь хоть разок! Ничего тебе за это не будет, обещаю, — так, разборка между своими, мужской разговор. Не трусь, давай!

— Давай, Дэрроу! — выкрикивает Эо.

Ага, нашли дурака. Поднимаюсь и вновь протягиваю руки. Разочарованно вздыхая, Дэн защелкивает у меня на запястьях магнитные наручники. Эо вопит и бранится, но ее тоже скручивают и волокут нас двоих мимо работающих женщин к тюремным камерам. Конечно, плетей не избежать, но и только — благодаря тому что я не послушал жену и не взял в руки дубинку.

Лишь через трое суток, проведенных в одиночной камере «котелка», нам удается увидеться. Добряк Бридж, один из самых старых крабов, выводит нас на прогулку вместе и даже позволяет обняться. В первый момент я опасаюсь, что Эо плюнет мне в лицо, обвиняя в трусости, но она лишь берет меня за руку и протягивает губы для поцелуя.

— Дэрроу…

Губы ее потрескались и дрожат, теплое дыхание щекочет ухо. Худющая и белая как полотно. Колени дрожат, и Эо опирается на меня, чтобы не упасть. Тот румянец, с которым она любовалась восходом, стерся, как старое воспоминание. Только глаза и волосы остались прежними. Прижимаю ее к себе, слышу глухой ропот собравшейся толпы. Мы на форуме, впереди эшафот с виселицей — там готовят плети. Стоя в желтом свете потолочных ламп под взглядами родных и знакомых, я чувствую себя беззащитным младенцем.

Как будто во сне, Эо говорит о любви, сжимая мою руку, но смотрит как-то странно. В глазах печаль, но нет страха. Нас должны только выпороть, но она будто прощается со мной навсегда. От ее взгляда сжимается сердце, я вздрагиваю, как от холода.

— Разбей цепи, любимый! — шепчет она.

Нас грубо растаскивают. Слезы струятся по лицу Эо. Почему она плачет? Не могу понять, думать трудно, все плывет перед глазами. Меня грубо бросают на колени, вздергивают голову кверху. Не припомню, чтобы на форуме было так тихо. Только шаги охраны отдаются эхом от стен.

Крабы снова поднимают меня на ноги, засовывают в скафандр. Привычная затхлая вонь вызывает ощущение безопасности, но лишь на мгновение. Волокут в центр площади, бросают на пол у подножия эшафота. Цепляясь за ржавые грязные ступени, бросаю взгляд вверх. Там стоят старшины кланов, двадцать четыре бригадира. У каждого кожаная плеть. Они ждут меня.

— О, как ужасны подобные минуты, друзья мои! — горестно восклицает судья Поджинус, подпрыгивая в жужжащих гравиботах у меня над головой. — Каким жестоким испытаниям подвергаются братские узы Сообщества, когда кто-то из нас дерзнет нарушить законы, которые защищают всех и каждого! Закон и порядок едины для всех: молодых и старых, лучших и худших. В их отсутствие мы превратились бы в стадо диких зверей. Послушание и дисциплина — вот залог выживания наших колоний! Хаос и анархия взорвут их изнутри, и человечество до конца своих дней останется прозябать, прикованное к Земле. Закон, дисциплина и порядок — вот залог мощи и величия нашей расы, и всякий, кто осмелится покуситься на наш общественный договор, горько пожалеет об этом!..

Сегодня медяшка-лилипут говорлив не в меру, явно хочет произвести на кого-то впечатление. Я поднимаю голову и вижу то, что не думал когда-нибудь увидеть своими глазами. Его волосы и знаки на руках сияют так, что больно глазам. Золотой! Словно ангел спустился с небес в нашу грязную дыру. В черном с золотом плаще, облаченный в лучи солнца, с рыкающим львом на груди.

У него суровое немолодое лицо, выражающее власть и мощь. Волосы зачесаны назад, тонкие губы не кривит улыбка. Ни единой морщины, только длинный шрам на правой скуле.

В какой-то программе говорили, что такие шрамы отличают нобилей, элиту правящей касты. Их готовит особое учебное заведение, и им одним известны секреты, которые позволят человечеству колонизировать все планеты Солнечной системы.

Главный что-то говорит другому золотому. Высокий и стройный, тот чем-то похож на женщину. Лицо без шрама, неестественно гладкое — похоже, напомаженное и нарумяненное. Губы блестят, волосы тоже, но по-другому. Смотрится он здесь нелепо. Впрочем, и мы ему не слишком нравимся, — слушая старшего, косится в сторону и брезгливо принюхивается. Говорят они только между собой. Еще бы, ведь мы недостойны даже смотреть на золотых. И в самом деле хочется отвести глаза, чтобы не испачкать своим ржавым взглядом это солнечное великолепие. Я чувствую стыд и вдруг понимаю почему.

Лицо со шрамом мне знакомо — как и всем, кто смотрит телевизор. После Октавии Луны это самая известная персона на планете — Его Светлость Нерон Августус, лорд-губернатор Марса. Решил сам взглянуть, как меня высекут. За спиной у него беззвучно застыла пара черных воронов в закрытых стальных шлемах. Мы родились копать шахты, они — убивать людей. На две головы выше меня, по восемь пальцев на каждой руке. Черных создали специально для войны. Смотришь на такого, и сразу вспоминаются рудничные гадюки — такой же змеиный взгляд.

В свите нобиля еще десяток человек, в том числе еще один золотой помоложе — видимо, его помощник. Он еще красивее губернатора и, похоже, недолюбливает женоподобного типа. Вокруг снуют с камерами в руках зеленые, совсем букашки на фоне высоченных воронов. Волосы у коротышек черные, зеленые только глаза, в которых сейчас горит фанатичный огонь. Не часто им доводится снимать такое зрелище: наказывают не кого-нибудь, а проходчика. Интересно, на сколько колоний идет трансляция? Небось на всю планету, раз сам губернатор здесь.

Под прицелом камер с меня торжественно сдирают скафандр, который только что надели. Поднимаю глаза на экран и вижу самого себя с обручальной лентой, болтающейся на голой шее. Неужели я такой молодой и тощий? Тащат по ступеням на эшафот к железному столу, кладут лицом вниз и закрепляют руки по сторонам. Невдалеке над головой маячит петля. Здесь умер мой отец. Дрожу, прижатый к леденящему металлу. Ноздри щекочет запах синтетической кожи: старшины стоят с плетями наготове. Вот один из них вопросительно кашлянул…

— Да восторжествует закон и свершится правосудие, ныне и во веки веков! — провозглашает Поджинус.

Сорок восемь ударов, и неслабых, даже от дядьки Нэрола. Иначе нельзя. Плети свистят и визжат, врезаясь в тело, в их жутковатом пении слышатся отзвуки погребальной мелодии. В глазах темно, дважды вообще отключаюсь и каждый раз, приходя в себя, гадаю, видно ли мою спину на экране.

Все это спектакль, они хотят показать всем свою власть. У Страшилы Дэна своя, отдельная роль. Он делает вид, что жалеет меня, сочувствует. Старается, подбадривает, шепча на ухо — так, чтобы было слышно зрителям, — а когда падает последняя плеть, с грозным видом заступает дорогу и поднимает руку, будто останавливает новый удар. Даже я в этот момент готов расцеловать его как своего спасителя, хотя точно знаю, что свои четыре дюжины уже получил.

Меня отвязывают и волокут в сторону, железный стол залит кровью. Со стыдом думаю, что наверняка орал, опозорился перед своими. Теперь к эшафоту ведут мою жену.

Поджинус снова разражается красноречием, но слова его звучат неуверенно и скомканно:

— Даже юным и очаровательным не дано избежать справедливого наказания. Закон и порядок священны для всех без исключения цветов. Без законов наступит анархия, без послушания — хаос. Человечество будет обречено на гибель среди радиоактивных песков Земли и отравленных морей. Лишь единство и дисциплина спасут нас… Да восторжествует закон и свершится правосудие ныне и во веки веков!

Всем плевать, что я избит до полусмерти и истекаю кровью, но когда на эшафот тащат Эо, в толпе раздаются крики и проклятия. Даже сейчас, вся в слезах, лишенная волшебного света, что сиял в ней три дня назад, моя жена прекрасна, словно ангел.

Неужели все это — за одно лишь маленькое приключение, за ночь с любимым, проведенную под звездами? Лицо Эо странно спокойно, на нем нет страха, и это меня пугает. Что-то не так. Она вздрагивает, ложась на ледяной стол, кожа покрывается мурашками. Надеюсь, моя кровь хоть чуточку согреет ее.

Стараюсь не смотреть, как они порют Эо, но бросать ее одну еще больнее. Ее глаза ищут мой взгляд, вспыхивая рубинами при каждом хлестком ударе. Потерпи, родная, скоро все закончится! Привычная жизнь вернется к нам, все будет хорошо, только потерпи… Но выдержит ли она столько ударов?

— Хватит! — кричу я стоящему рядом крабу. — Пожалуйста, прекратите! Я буду послушным, я сделаю что угодно… Лучше добавьте мне, только пощадите ее! Слышите, вы? Гады, твари, оставьте ее в покое!

Лорд-губернатор бросает на меня беглый взгляд. Холеное лицо бесстрастно. Кто я для него? Жалкий земляной червяк… но все-таки — не совсем же каменное у него сердце! Он должен понять, что я готов броситься в огонь ради своей любви. Он обязан пожалеть ее, ведь так оканчиваются все сказки!

— Ваша светлость, позвольте мне взять на себя ее плети! Прошу вас, умоляю!

Я в панике. Глаза Эо приводят меня в ужас. В ее взгляде не боль, а бешеная ярость. Она не боится! Совсем.

— Нет! Нет! Нет! — кричу я ей. — Эо, не надо! Пожалуйста!

— Заткните рот преступнику! Эти вопли оскорбляют слух его светлости, — командует судья Поджинус.

Бридж сует мне в рот каменный кляп. Задыхаясь, давлюсь слезами. Ловлю взгляд жены, мычу, трясу головой… Свистит плеть. Удар. Тринадцать. Не сводя с меня глаз, Эо поет. Вначале песня похожа на жалобный стон, тихий и протяжный. Так поет ветер в глубине заброшенных шахт. Плач о смерти и надежде — тот самый, запрещенный, который я слышал единственный раз в жизни.

Теперь они убьют ее.

Голос ее, слабый, но чистый и прекрасный, разносится по всему форуму, словно волшебная песня сирен. Старшины неловко переглядываются, и даже крабы, разобрав слова, с досадой качают головами. Мало кто радуется, когда умирает красота.

Поджинус в замешательстве оглядывается на губернатора. Тот спускается поближе на своих великолепных гравиботах. Солнечный блеск волос подчеркивает благородные линии лба, чеканные скулы сияют в свете ламп. Золотые глаза с любопытством рассматривают окровавленную женщину, как будто земляной червь внезапно отрастил радужные крылья бабочки. Кривой шрам морщится, когда звучат полные власти слова:

— Пускай поет. — Нерон Августус благосклонно кивает судье.

— Но, ваша светлость…

— Из всех животных только человек способен по своей воле броситься в огонь. Насладись этим редким зрелищем, медный. — Губернатор поворачивается к зеленым. — Продолжайте запись! Лишнее потом отредактируем.

Вот и все. Стоило ли ради этого жертвовать собой?..

И все-таки Эо никогда не была прекраснее, чем в эту минуту. Она пылает как огонь перед холодным металлом власти — та, что танцевала в дымной таверне, окруженная облаком рыжих волос, из которых сплела мне потом обручальную ленту. Та, что решила умереть за право исполнить песню смерти.

Слова заканчиваются, голос в последний раз взлетает ввысь и замирает. Я потерял Эо. Она права, я не понимаю чего-то очень важного.

— Забавная мелодия, — лениво бросает губернатор, — и это все, что вы можете? — Он смотрит на Эо, но говорит громко, обращаясь к толпе алых, а заодно и к зрителям из других колоний. Золотые усмехаются вслед за ним: песня — единственное оружие подземных червей. Жалкий набор звуков, растаявших в воздухе, спичка в грохочущем прибое власти. — Что же вы, подпевайте! Смелее, храбрые шахтеры из… — Он оборачивается к помощнику, который что-то подсказывает. — Ах да, из Ликоса. Подпевайте, если хотите!

Ломая зубы, я бешено грызу камень, затыкающий рот, по щекам текут слезы. Толпа угрюмо молчит. Вижу мать, лицо ее дрожит от гнева. Киран прижимает к себе жену. Нэрол опустил глаза в пол, Лоран плачет навзрыд. Ни слова ни от кого, все боятся.

— Похоже, ваша светлость, никто здесь не разделяет фанатизма преступницы, — торжественно замечает Поджинус. Эо не сводит с меня глаз. — Ясно, что перед нами одиночка, досадное отклонение от нормы. Следует ли нам продолжать, ваша светлость?

— Да, продолжайте, — небрежно кивает лорд-губернатор, — у меня еще встреча с Аркосом. Повесьте ржавую сучку, надоел ее скулеж.

Я весь — ярость, весь — ненависть, но молчу и не трогаюсь с места, потому что Эо смотрит на меня. Она так хочет, так решила. Мы не сводим друг с друга глаз, даже когда ее тащат к виселице и надевают на шею петлю. Заплаканный Бридж вынимает у меня изо рта окровавленный кляп. Сплевываю осколки зубов и ковыляю, едва волоча ноги, поближе к эшафоту, чтобы она видела меня во время казни. Это ее выбор. У меня трясутся руки, из толпы за спиной доносятся всхлипывания.

— Кому ты хочешь сказать свои последние слова, прежде чем восторжествует закон и свершится правосудие? — спрашивает Поджинус, источая сочувствие перед видеокамерами.

Я жду, что Эо назовет меня, но она произносит другое имя. Не переставая смотреть на меня, она обращается к своей сестре:

— Дио.

Одинокое слово дрожит в воздухе, в голосе Эо слышен страх. Сестра взбирается по ступеням эшафота. Я ничего не понимаю, но ревновать не собираюсь. Я люблю ее, и это ее выбор. Я ничего не понимаю, но не хочу, чтобы она умерла, сомневаясь в моей любви к ней.

Страшила Дэн помогает Дио подняться к виселице. Спотыкаясь, девушка бросается к сестре. Не слышу, о чем они говорят, но сестра испускает горестный стон, который будет преследовать меня до конца моих дней. Затем она в слезах оборачивается ко мне. Что ей сказала Эо? Женщины плачут, даже мужчины вытирают глаза. Дио рыдает, цепляясь за ноги Эо, ее приходится отрывать силой. Лорд-губернатор небрежно кивает судье, не глядя в сторону приговоренной. Так же он, наверное, кивал, когда вешали моего отца.

Глядя на меня, Эо произносит одними губами: «Живи для большего!» Достает откуда-то помятый и высохший цветок гемантуса, который я тогда сорвал для нее. А затем кричит, громко, что есть силы, обращаясь к толпе:

— Разбейте цепи!!!

Крышка люка проваливается. Вижу волну взметнувшихся рыжих волос и ноги, болтающиеся в поисках опоры. Горло хрипит, сдавленное петлей, глаза выкатываются из орбит. Я не в силах спасти ее от этого, мир жесток и не хочет подчиняться моей воле. Да, я слаб и потому молча смотрю, как мою жену убивают, подаренный мной цветок выпадает у нее из руки. Видеокамеры продолжают запись. Бросаюсь вперед, целую и обнимаю ее ноги. Не хочу, чтобы она долго страдала.

Сила тяжести на Марсе невелика, и чтобы петля сломала шею, приходится тянуть за ноги. Это разрешают сделать родным.

Хрип быстро смолкает, не слышно даже скрипа веревки.

Моя жена так мало весит.

Она ведь была еще так молода.

Звучит ритуальный плач. Тысячи людей под эшафотом стучат кулаками по груди. Сначала быстро, в такт бьющемуся сердцу, потом медленнее — каждую секунду… две… пять… десять. Наконец стук замирает совсем, и плачущая толпа рассеивается, как горсть пыли на ладони под завывание ветра в пустой заброшенной шахте.

А золотые не спеша поднимаются ввысь и улетают.

Тесть с Лораном и Кираном сидят у нашего порога всю ночь до утра. Говорят, чтобы мне не было так одиноко. На самом деле они боятся, что я умру. Я хочу умереть. Мать перевязывает мне спину шелком, который моя сестра Лианна тайком вынесла из ткацкой.

— Не мочи, а то нуклеин не подействует, шрамы останутся.

Что мне шрамы? Эо их не увидит. Никогда больше она не погладит меня по спине, никогда не поцелует мои раны.

Ее больше нет.

Нарочно ложусь на спину, чтобы боль заставила забыть о жене, но не могу. Она ведь до сих пор там висит. Утром по дороге на работу мне придется пройти мимо ее безжизненного тела. Скоро появится трупный запах… Моя красавица-жена сияла слишком ярко — такие долго не живут. Я чувствую, как руки тянут ее за ноги и ломается хрупкая шея — тело так и не перестало дрожать.

В спальне есть тайный ход — я вырыл его давным-давно, еще в детстве, чтобы тайком от матери выбираться из дому. Теперь он пригодится. Лампы снаружи горят тускло, никто меня не заметит.

В поселке тишина, только экран по-прежнему мерцает, снова и снова прокручивая запись казни. Они хотят вдолбить нам бесполезность сопротивления, но допустили одну ошибку. Порку плетьми тоже показывают, и песня Эо звучит снова и снова. Даже не будь она моей женой, я поклонился бы ей как святой мученице, которой жестокие враги решили заткнуть рот.

Внезапно экран темнеет. Не припомню, чтобы такое случалось прежде. Треск помех, затем появляется Октавия Луна со своим обычным набором фраз. Можно подумать, кто-то взломал сеть Сообщества, потому что на экране вновь возникает изображение моей жены. «Разбейте цепи!» — кричит она, и экран гаснет. Затем раздается треск, и изображение появляется вновь. Еще раз звучит призыв Эо. И снова экран гаснет. Затем возобновляется стандартная программа, но она еще раз прерывается криками Эо. А вот я тяну ее за ноги. Изображение гаснет.

На улицах тихо и безлюдно. Я направляюсь к форуму. Ночная смена скоро закончит работу. Внезапно я слышу шорох, и из тени передо мной неожиданно появляется мужская фигура. На лице у дядьки Нэрола хитрая ухмылка. Тусклый фонарь над головой освещает рваную красную рубашку и флягу в руке.

— Весь в отца, паршивец, — цедит он презрительно, — глупый и самовлюбленный.

Я сжимаю кулаки:

— Пришел помешать мне, дядюшка?

— Я не смог помешать твоему папаше прикончить себя, — хмыкает он. — А он был намного лучше тебя. Держал себя в руках.

Делаю шаг вперед:

— Мне не нужно твоего разрешения.

— Маленький хвастунишка, посмотрите-ка на него! — Нэрол чешет в затылке. — И все-таки не делай того, что задумал. Мать хотя бы пожалей. Думаешь, она не знает, что ты улизнул из дома? Она в курсе. Сама мне сказала. Он, говорит, думает отправиться вслед за папашей и своей девчонкой.

— Если знает, что же не остановила?

— Ну уж нет. Мужчины должны сами совершать свои ошибки. Только не думаю, что твоя Эо хотела бы этого.

— Ты ничего не знаешь, — тыкаю пальцем ему в грудь. — Ничегошеньки не знаешь о том, чего она хотела!

Она сказала, что мученичество не для меня, вот и поглядим.

Дядька пожимает плечами.

— Ладно, тогда хоть провожу, раз ты такой кретин… Лямбда с петлей дружит, — добавляет он с кривой усмешкой. Перебрасывает мне флягу, и я иду вслед за ним. — Знаешь, я пытался отговорить твоего отца. Мол, толку от слов да танцев — что от этой вот пыли под ногами. С кулаками даже полез, да разве с ним сладишь? Уложил меня и не почесался. — Он вяло изображает удар правой. — Бывает такое дело, что человек решил уже все для себя и хрен его отговоришь.

Прикладываюсь к фляге и протягиваю ее обратно дядьке. Бражка гуще обычного, и вкус какой-то странный. Он разрешает мне допить остатки.

— Вот и ты, небось, уже все для себя решил, да? — Нэрол стучит себя пальцем по лбу. — Понятное дело. Помню, как учил тебя танцу.

— Гадючий у меня норов, так ты всегда говорил, — усмехаюсь тихонько.

Идем молча. Он кладет руку мне на плечо. Вздыхаю, проглатываю комок, подступающий к горлу.

— Бросила меня, взяла и бросила! — вырывается у меня.

— Значит, так надо было, — вздыхает он. — Девка-то неглупая была.

Когда заходим на форум, я не выдерживаю и заливаюсь слезами. Дядька обнимает меня, целует в макушку. Это все, что он умеет, к нежностям не приучен. Бледное, изможденное лицо, густая шевелюра вся седая, верхняя губа обезображена шрамом.

— Привет там всем в долине, — шепчет он мне на ухо, царапая шею колючей щетиной. — Выпей с братьями, и жену мою поцелуй за меня. Танцору особый поклон.

— Танцору?

— Познакомишься… А встретишь деда с бабкой, скажи, что мы до сих пор за них танцуем и скоро, мол, увидимся, недолго осталось. — Он шагает прочь и, не оборачиваясь, добавляет: — Разбей цепи! Слышишь?

— Слышу.

Остаюсь один на площади перед виселицей, на которой покачивается тело. Подхожу ближе, хоть и знаю: здесь всюду камеры. Поднимаюсь на эшафот, ступеньки железные, не скрипят. Эо висит неподвижно, как кукла. Лицо белое как мел, рыжие волосы шевелит ветерок из ржавых вентиляторов на потолке.

Перепиливаю веревку заныканным из шахты тесаком, осторожно опускаю тело и подхватываю на руки. Иду, петляя старыми туннелями, в ткацкую. До пересменки еще несколько часов, женщины поднимают головы от работы и молча наблюдают, как я несу Эо к вентиляционному ходу. Моя сестра Лианна тоже здесь. Высокая и молчаливая, вся в мать, она смотрит на меня сурово, но остановить не пытается. Никто не вмешивается, и никто не скажет ни слова о том, где я похороню жену, даже за шоколад, который выдают доносчикам. За три поколения у нас в поселке так похоронили пятерых, и каждый раз за это вешали.

Мой последний подарок Эо.

Женщины со слезами тянут руки, прикасаясь к мертвому лицу. Помогают мне открыть проход и втащить тело в тесную трубу вентиляции. Я пробираюсь туда, где мы любили друг друга под звездами, где она говорила мне о главном, а я не слушал. Может, теперь ее душа будет рада увидеть меня там, где мы были счастливы.

Копаю могилу под деревом, пачкая руки в земле нашей планеты, такой же красно-рыжей, как волосы Эо. Целую ее пальцы с обручальной лентой, кладу кровавые лепестки гемантуса на грудь, над сердцем. Серединку цветка прячу за пазуху. Целую в губы, начинаю засыпать землей, но потом, разрыдавшись, бросаюсь назад, снова целую и долго лежу рядом, не в силах расстаться, пока лучи восходящего солнца не озаряют край стеклянного купола крыши. Красная заря слепит глаза, а слезы все текут и текут. Забираю свою головную повязку, которая оставалась у Эо в кармане. Пропитанная моим потом, теперь она мокрая от слез.

У дверей дома Киран в сердцах дает мне оплеуху. Лоран смотрит угрюмо, не в силах выговорить ни слова. Тесть с опущенной головой прислонился к стене. Переживают, что упустили меня. Мать молча подает завтрак. Мне что-то нехорошо, трудно дышать. Возвращается с работы Лианна и помогает с готовкой. Когда сажусь есть, целует меня в макушку, вдыхая запах волос. Мать сидит рядом, держит за руку и смотрит так, словно удивляется, как быстро нежная младенческая ладошка стала такой большой и грубой.

Заканчиваю есть как раз к приходу Дэна с крабами. Когда меня уводят прочь, мать так и остается сидеть за столом, глядя на то место, где лежала моя рука. Наверное, ей кажется, что, если не смотреть, ничего и не случится. Мать сильная, но у любой силы есть предел.

В девять утра меня вешают на форуме перед собравшейся толпой. Голова кружится, сердце бьется с перебоями, словно замирает. В ушах звучат эхом слова золотого губернатора.

«И это все, что вы можете?»

Да, мы поем, мы танцуем, мы любим. Еще роем землю. Потом умираем, и нам редко удается самим выбрать себе смерть. Этот выбор — наше единственное оружие. Но его недостаточно.

Мне разрешают последнее слово. Я зову Дио. Глаза у нее красные, опухшие от слез. Она слабее своей сестры.

— Что тебе сказала Эо перед смертью? — спрашиваю с трудом, рот едва шевелится, челюсти совсем онемели.

Дио оглядывается на мою мать, та хмурится и трясет головой. Они не хотят мне говорить. Даже теперь, когда я вот-вот умру.

— Сказала, что любит тебя, — отвечает она, отвернувшись.

Я не верю, но все равно улыбаюсь и целую ее в лоб. Ужасно кружится голова. Едва выговариваю:

— Передам от вас привет.

Песню не пою, мученичество не для меня.

Моя смерть не имеет смысла. Это любовь.

Эо права, чего-то я не понимаю. Не победа, а чистой воды эгоизм. Она хотела, чтобы я жил для большего. Хотела, чтобы я сражался. Но вот я здесь, на эшафоте. Умираю вопреки ее желаниям. Я сдался. Потому что было слишком больно.

Меня охватывает паника — как самоубийцу, который понял, что сделал глупость.

Слишком поздно.

Пол под ногами проваливается, петля сдавливает горло. Боль раскаленной иглой пронзает поясницу. Успеваю увидеть, как Киран бросается вперед, но дядька Нэрол отпихивает его в сторону. Подмигивает мне, берет за ноги и тянет.

Только бы они не стали меня хоронить.

Я умер, но не вижу Эо.

Мы верим, что встретимся с родными и любимыми по ту сторону смерти, в зеленой долине, где цветы и туман, горят костры и варится мясо в котлах. Там нас встретит Сторож долины в плаще, покрытом росой. Он ждет в конце каменистой дороги, по сторонам которой пасутся овцы, и с ним стоят те, кто умер прежде нас. Говорят, тот, кого похоронили в земле, легче пройдет по той дороге.

Но я не вижу ни моей любимой, ни долины — ничего. Сплошная тьма, одни цветные пятна в глазах. Со всех сторон давит, и тут любой шахтер понял бы — завалило. Хочу закричать, но земля забивает рот и нос, не дает ни дышать, ни двигаться. Меня охватывает паника. Наконец, почти задохнувшись, я прорываю себе путь на свободу, вдыхаю воздух, кашляю и сплевываю грязь.

Минуту-другую стою на карачках, приходя в себя, потом поднимаю голову. Я в заброшенной шахте. Старый туннель пуст, хотя подачу воздуха еще не отключили. Пахнет плесенью. Одинокий фонарь над головой бросает зловещие блики на выщербленные стены и слепит отвыкшие от света глаза почти как солнце, всходившее над могилой Эо.

Я не умер.

Эта мысль медленно проникает в сознание. Кожа на шее содрана петлей, кровавые раны от плетей покрыты коркой грязи.

И все-таки я жив.

Видать, дядька Нэрол не слишком старательно тянул за ноги… Почему же крабы не проверили, как всегда, неужели поленились? Как бы не так — тут что-то другое. Недаром меня так мутило перед казнью, даже сейчас еще клонит в сон. Не иначе накачали какой-то химией, и сделать это мог только Нэрол. Заставил отключиться, а потом закопал… но зачем? Неужели после этого ему удалось избежать наказания?

Из темноты, куда не достает свет фонаря, доносится глухой рокот. Значит, ответы на вопросы будут. Вскоре из-за поворота выкатывается приземистый шестиколесный фургон, похожий на железного жука. С шипением выпустив струю пара из решетки радиатора, тормозит прямо передо мной, по глазам разом бьют восемнадцать фар. В их слепящих лучах мелькают темные человеческие фигуры. Меня подхватывают под мышки грубые мозолистые руки, совсем как у шахтеров, но лиц не видно под причудливыми масками, как на ночном октоберфесте. Ведут к машине осторожно, скорее направляют, чем запихивают, в фургон.

Сижу на ободранном железном сиденье и в тусклом красном свете рассматриваю своих спутников. На женщине белая с золотом маска с рогами, как у демона, глаза злобные, так и сверкают в узких прорезях. Мужчина с ней рядом на вид хилый и робкий и явно меня побаивается. Оскаленная морда летучей мыши не скрывает ни опасливых взглядов, ни сжатых в страхе рук.

— Вы Сыны Ареса, да? — спрашиваю.

Слабак вздрагивает. Взгляд женщины становится насмешливым.

— А ты Лазарь? — произносит она холодно и лениво, словно поддразнивая. В ее повадке есть что-то кошачье.

— Я Дэрроу.

— Мы знаем, кто ты.

— Не говори ему ничего, Гармони! — шипит слабак. — Танцор велел ничего с ним не обсуждать, пока не доберемся до дому.

— Ну, спасибо, Ральф, — вздыхает она, укоризненно качая головой.

Слабак виновато ерзает на сиденье, осознав свой промах, но он меня уже не интересует. Заправляет тут женщина. В отличие от маски слабака, ее маска похожа на лицо старой ведьмы из погибших городов Земли, которая варит свое зелье на костях младенцев.

— Да, досталось тебе. — Она тянется, чтобы дотронуться до моей шеи, но я перехватываю руку. Косточки хрупкие, могу переломить двумя пальцами. Слабак хватается за дубинку, но Гармони останавливает его жестом.

— Почему я не умер? — После петли мой голос скрежещет, как лопата о гравий.

— Потому что у Ареса задание для тебя, малыш-проходчик. — Она морщится от боли, но руку вырвать не пытается, да это и бесполезно.

— Арес… — хмыкаю я. В памяти мелькают картинки из передачи: взрывы, разорванные тела в лужах крови. Арес. Понятно, что за задание он мне поручит. Но я слишком плохо соображаю, чтобы продумать ответ на его предложение. Я думаю только об Эо, мне нет дела до остальных. Я — всего лишь пустая оболочка. Стоило ли вообще выкапываться из земли?

— Может, отпустишь теперь?

— Снимете маски, отпущу.

Смеясь, она откидывает страшную физиономию старухи. Под маской — день и ночь. Вся правая сторона лица исполосована блестящими бугристыми потеками. Паровой ожог, обычное дело, но только у мужчин. Женщин редко берут работать в шахту.

Больше впечатляет здоровая сторона — Гармони удивительно красива, даже красивее Эо. Гладкая молочно-белая кожа, изящно очерченные скулы, но выражение лица злое и холодное. Зубы неровные, ногти грязные и поломанные. За голенищами сапог ножи, судя по тому, как она дернулась, когда я схватил ее за руку.

Тщедушный Ральф рожей не вышел — смуглый, остроносый, гнилые зубы торчат, как ржавые трубы в душевой. Он молча таращится в узкое окошко фургона, пока мы выезжаем из заброшенных туннелей на мощеную дорогу. Они могут быть алыми — знаки на руках правильные, — но только доверия эти люди во мне не вызывают. Они точно не из Лямбды или Ликоса. С таким же успехом могут быть и серебряными.

Я тоже поворачиваю голову к окну и вижу другие машины. Где мы, неизвестно, но мне все равно. Страшная пустота в груди не дает думать больше ни о чем. Чем дальше мы едем, тем тоскливее становится. Трогаю обручальную ленту: Эо больше нет, и не к ней я сейчас еду. Зачем мне эта жизнь без Эо? Может, не тяни я ее за ноги так сильно, она тоже могла бы выжить? Дыра в груди все растет и ширится, я уже готов выпрыгнуть на дорогу под колеса грузовикам. Второй раз умирать легче.

Но я не выпрыгиваю, а продолжаю сидеть рядом с Гармони и Ральфом. Эо хотела от меня большего. Сжимаю в кулаке алую головную повязку.

Туннель расширяется, и мы подъезжаем к блокпосту крабов. Как всегда, грязные и потрепанные, даже ток в электрических воротах не включен. Вижу в окошко, как они сканируют опознавательные знаки на бортах предыдущего фургона. Когда подходит наша очередь, я беспокойно ерзаю, почти как Ральф, но Гармони лишь усмехается. Сероволосый краб подносит сканер к панели и машет рукой — проезжайте, мол.

— У нас есть пропуск, — объясняет Гармони. — У рабов нет мозгов. Эти крабы все идиоты. Элита серых или черные монстры — вот кого стоит опасаться. Но они редко заглядывают в шахты.

Киваю, пытаясь убедить себя, что это не очередная уловка золотых, что Гармони и Ральф мне не враги. Наконец машина сворачивает с главной дороги в боковую, которая упирается в складской двор чуть пошире нашего форума, освещенный кое-где яркими серными лампами. Один фонарь мигает над гаражом, рядом склад с причудливым символом на двери, выведенным странной краской. Въезжаем в гараж, ворота захлопываются за нами, и Гармони зна́ком приказывает мне выйти из машины.

— Вот мы и дома, — говорит она. — Пора тебе познакомиться с Танцором.

Он смотрит мимо меня. Почти моего роста, редкий случай, но гораздо мощнее и очень старый. За сорок уже небось. Виски седые, на шее множество двойных шрамов — змеиные укусы, я немало таких повидал. Левая рука висит как плеть, тоже понятно — поврежден нерв. Удивляют глаза, необычно яркие и не ржаво-красные, как у всех, а с крапинками цвета крови. На губах его играет отеческая улыбка.

— Ты, наверное, гадаешь, кто мы такие? — мягко спрашивает он.

Восемь алых смотрят на Танцора с обожанием. Все мужчины, за исключением Гармони. Руки сильные, в шрамах — шахтерские руки, — и движения ловкие, как у наших. Наверняка есть среди них и мастера танца, способные сделать сальто или пробежаться по стене, а может, и проходчики найдутся.

— Он знает, — отвечает за меня Гармони, нежно касаясь руки Танцора. Говорит, как обычно, лениво, словно перекатывает слова на языке. — Мигом раскусил нас, сукин сын.

— Ах так. — Улыбка Танцора делается еще шире. — Ну разумеется, Арес не станет рисковать ради кого попало… Дэрроу, ты знаешь, где находишься?

— Мне без разницы, — хриплю я, оглядывая ржавые стены, залитые резким холодным светом. — Главное… — Говорить трудно, но я вспоминаю Эо, и голос мой крепнет. — Главное, чего от меня хотите вы.

— Да, это главное, — кивает Танцор, одобрительно похлопывая меня по плечу, — но дела подождут. Ты на ногах едва стоишь, и раны твои надо обработать, иначе останутся шрамы.

— Шрамы не имеют значения. — Смотрю, как кровь капает на пол, пропитав подол моей рубашки. Раны на спине открылись, когда я выбирался из могилы. — Эо… она умерла, да?

— Умерла, — печально кивает Танцор. — Мы не могли спасти ее, Дэрроу.

— Почему?

— Просто не могли.

— Но почему? — настаиваю я, впиваясь во всех по очереди горящим взглядом. — Вы же спасли меня, значит могли спасти и ее тоже. Она вам нужнее, она настоящая мученица! Ей было не все равно! Или вашему Аресу нужны одни сыновья, а не дочери?

— Мученики гроша ломаного не стоят, — лениво усмехается Гармони.

Змеиным броском кидаюсь к ней и хватаю за горло. Мое лицо немеет от бешеной ярости, в глазах стоят слезы. Слышу писк взведенных лучевиков, холодный ствол упирается в затылок.

— Отпусти ее, парень!

Оборачиваюсь, плюю в бледные физиономии. Женщину, тряхнув разок, отшвыриваю в сторону. Корчась на полу, она откашливается, потом вскакивает. В руке блестит нож.

Танцор встает между нами:

— Прекратите, вы, оба! Дэрроу, пожалуйста!

— Твоя девчонка была мечтательницей, парниша, — шипит Гармони у него из-за спины, — такой же бесполезной, как огонь на воде.

— Гармони! Заткни пасть! — рявкает Танцор. — Спрячьте пушки!

Лучевики умолкают. Я тяжело дышу, глядя в пол. В напряженной тишине он поворачивается ко мне и говорит тихо:

— Дэрроу, мы твои друзья. Друзья. Я всего лишь один из помощников Ареса и не могу за него говорить. Не знаю, почему он не помог нам спасти твою жену. Облегчить твое горе невозможно, как нельзя вернуть ее к жизни, но… Дэрроу, посмотри на меня! Посмотри мне в глаза, проходчик! — Поднимаю голову, смотрю в кроваво-красные глаза Танцора. — Я не всесилен, но могу помочь тебе восстановить справедливость.

Он приближается к Гармони и шепчет ей что-то на ухо. Вероятно, хочет, чтоб мы подружились. Это вряд ли, но мы все же даем обещание не душить и не резать друг друга.

Она молча ведет меня тесными коридорами, наши шаги звенят по стальному настилу, отдаются гулким эхом от стен. Наконец мы оказываемся перед узкой дверью. Гармони поворачивает ручку и впускает меня в небольшой медицинский кабинет. Раздеваюсь, сажусь на холодный оцинкованный стол, и она начинает выскребать грязь из воспаленных рубцов на спине. Работает грубовато, но я терплю, уставясь в железную стену.

— Дурак ты, — говорит она, удаляя камень из глубокой раны. Я шиплю от боли и хочу ответить, но получаю жесткий тычок пальцем в спину. — Мечтатели вроде твоей жены мало что могут, малыш, пойми это. Все, что они могут, — это умереть так, чтобы эхо их смерти долго звенело у нас в ушах. Твоя жена выполнила свое предназначение.

Свое предназначение. Равнодушные слова леденят душу. Значит, моя веселая милая девочка жила только для того, чтобы умереть? Оборачиваюсь, смотрю в злобные глаза.

— А твое какое предназначение? — спрашиваю я.

Гармони показывает руки, перепачканные в крови и грязи:

— То же, что твое, малыш-проходчик, — воплотить мечту в жизнь.

Обработав спину и вкатив дозу антибиотиков, Гармони отводит меня в жилое помещение с койками по стенам. За стеной гудят генераторы, в углу кабинка водяного душа. Удивительная штука этот душ. Поток воды мягче, чем струя воздуха в нашей душевой. Половину времени мне кажется, что я тону, другую половину — что корчусь одновременно в экстазе и агонии. Отворачиваю горячий кран до отказа и стою в густом пару, терпя режущую боль в спине.

Обсохнув, надеваю странную одежду, которую мне оставили. Совсем не похоже на комбинезон или свитер, какие мы привыкли носить. Ткань блестящая, элегантная, прямо как у высших цветов.

Не успеваю еще толком все натянуть, как в комнату входит Танцор. Левую ногу он подволакивает, — видать, то же самое, что с рукой, — но все равно мужик крепкий, здоровее Барлоу и красивее меня, хоть и старик и шея вся в шрамах. В руках у него какая-то миска. Садится на койку, которая скрипит под его весом.

— Мы спасли тебе жизнь, Дэрроу. Теперь она принадлежит нам, согласен?

— Дядя спас мне жизнь.

— Тот пьяница? — фыркает Танцор. — Его главная заслуга в том, что сказал нам о тебе. Сделать это надо было уже давно, но он зачем-то держал в секрете, хотя работал на нас еще при жизни твоего отца.

— Его повесили?

— За то, что вынул тебя из петли? Надеюсь, что нет. Мы дали ему глушилку, чтобы подавить ваши допотопные камеры слежения. Все должно было пройти гладко.

Дядька Нэрол. Старшина, но вечно под мухой. Я считал его слабаком, да и сейчас считаю. Сильный не станет так пить и злобствовать по мелочам. И все-таки презирать его я права, выходит, не имел… Но почему он не спас Эо?

— Вы ведете себя так, будто мой дядька вам что-то должен.

— Не нам, а своему народу.

— Ха, народу, — усмехаюсь. — Есть семья, есть клан. Ну, еще есть поселок, шахта там — но народ? С какой стати вы беретесь меня представлять, распоряжаться моей жизнью? Вы дураки, все вы, Сыны Ареса. — Я злобно скалюсь. — Дураки, которые только и умеют, что бомбы кидать! Все равно что мелкий шкет пинает гадючье гнездо!

Это то, что сейчас хотелось бы сделать мне самому. Пинаться, браниться. Вот почему я их оскорбляю, вот почему плюю в этих Сынов Ареса, хотя никаких причин ненавидеть их у меня нет.

На красивом лице Танцора мелькает усталая улыбка. Только теперь вижу, как плохо у него с рукой: она тоньше здоровой и скрючена, точно древесный корень. Тем не менее в этом человеке чувствуется угроза, хоть и не такая явная, как у Гармони. Пожевав губами, он отвечает ровно и сухо:

— Информаторы помогают нам находить лучших из алых, чтобы вызволить их из шахт.

— А потом использовать?

Снова улыбаясь, Танцор показывает свою миску:

— Сейчас мы сыграем в игру и проверим, чего стоишь ты сам, Дэрроу. Если выиграешь, покажу тебе то, что мало кому из кротов довелось увидеть.

Кроты. Вот мы кто, стало быть.

— А если проиграю?

— Значит, ты не лучший и выиграли опять золотые.

Только не это. Угрюмо киваю.

Протягивая мне миску, Танцор объясняет правила:

— Здесь две карты: на одной — серп жнеца, на другой — ягненок. Вытащишь серп — проиграл. Вытащишь ягненка — удача твоя.

Вот только голос его отчего-то дрогнул на «ягненке». Так, раскинем мозгами. Раз это испытание, то удача вообще ни при чем. Проверяют, насколько я умен, и задачка явно с подвохом. Не иначе обе карты с серпом — только так от меня что-то может зависеть. Ну да, все просто. Усмехаюсь, глядя ему в глаза. Все подстроено, но я к такому привык. Обычно играю по правилам, но только не в этот раз.

— Ладно, играю. — Сую руку в миску, вытаскиваю карту, но ему не показываю. Серп. Танцор не сводит с меня глаз. — Я выиграл!

Он тянется посмотреть, но я быстро сую карту в рот, жую и глотаю. Потом достаю из жестянки другую карту. Снова серп.

— Ягненок был такой вкусный с виду, не смог удержаться, извини.

— Ну еще бы, — весело скалится Танцор, бросая миску на койку. Он снова добродушен и весел, ощущение угрозы исчезло начисто. — Знаешь, Дэрроу, почему мы Сыны Ареса? У древних римлян Марс был богом войны, воинской славы и чести и так далее — только все это обман. Марс — всего лишь более романтическая версия греческого Ареса. — Он затягивается сигаретой и протягивает другую мне. Генераторы за стенкой уютно бормочут, табачный дым наполняет легкие, заволакивая взгляд приятной пеленой. — Арес был тем еще ублюдком — богом насилия, кровопролития и вероломства.

— Значит, называясь его именем, вы намекаете на реальное положение дел в Сообществе? Хитро.

— Ну, вроде того. Они хотят, чтобы мы забыли историю. Большинство ее и не помнит, да и не учились толком. Знаешь, как золотые пришли к власти? Это было несколько веков назад. Они называют это Покорением. На самом деле всех, кто сопротивлялся, просто вырезали. Обращали в пыль города, континенты. Не так уж много лет назад уничтожили целый мир, Рею, закидали ядерными бомбами. В их крови течет гнев Ареса, а мы — сыны этого гнева.

— Ты и есть Арес? — спрашиваю вполголоса.

Миры. Они уничтожили целые миры. Но ведь Рея куда дальше от Земли, чем Марс. Насколько я помню, это один из спутников Сатурна. За каким чертом им понадобилось бомбить что-то в такой дали?

— Нет, не я, — отвечает Танцор.

— Но ты его человек?

— Я принадлежу Гармони и своему народу. Я ведь, как и ты, из шахтерского клана. Колония Тирос. Разве что повидать больше успел. — Он смотрит мне в глаза, качает головой. — Ты думаешь, Дэрроу, что я террорист? Но я не террорист.

— Разве нет?

Танцор откидывается назад и затягивается сигаретой.

— Представь себе стол, на котором сидят блохи. Прыгают себе и прыгают, кто выше, кто ниже. Потом приходит человек и накрывает их всех стаканом. Теперь они могут прыгать только до дна стакана, не выше. И даже если убрать стакан, блохи все равно не станут прыгать выше, потому что привыкли и думают, что стеклянное дно на своем месте. — Танцор задумчиво выдыхает дым. Глаза его горят красными угольками, почти как кончик сигареты. — Так вот, Дэрроу, мы те блохи, которые прыгают выше других. И я покажу, насколько выше.

Снова гулкие коридоры с ржавыми стенами, лязгающий металл под ногами. Подходим к такому же ржавому цилиндру лифта. Ветхий механизм скрипит и визжит, поднимая нас вверх. Танцор оборачивается:

— Ты поймешь, Дэрроу, что жена твоя погибла не напрасно. Наши зеленые друзья помогли перехватить запись казни и вклиниться в общепланетную трансляцию с ее полной версией. Все кланы ста тысяч шахтерских колоний на Марсе и все население городов услышали ту песню…

— Да ладно заливать, — ворчу я, — колоний и вполовину столько не наберется.

Танцор не слушает и продолжает:

— Песню выучили все, а твою жену называют Персефоной.

Я вздрагиваю и смотрю ему прямо в глаза. Нет. Ее зовут Эо. И никакой она не символ. Она не имеет никакого отношения к этим бандитам с их дурацкими кличками.

— Ее имя — Эо. Она наша, из Ликоса!

— Теперь ее знают все, Дэрроу. Люди помнят старую легенду о девушке, которую отнял у ее родных бог смерти, но так и не смог сделать своей навечно. Она стала вечно юной богиней весны и каждый год возвращается из подземного царства. Красота дарует жизнь даже из могилы, и память о твоей жене не умрет никогда.

— Моя жена никогда не вернется. — Я отворачиваюсь, не желая продолжать разговор. С этим типом спорить бесполезно: ты ему слово, он тебе десять.

Лифт со скрипом останавливается, и мы выходим в узкий туннель, который ведет к другому лифту, блестящему и ухоженному. У двери дежурят двое Сынов Ареса с лучевиками. Снова долгий подъем.

— Да, не вернется, — продолжает Танцор, — но ее красота и голос никогда не умрут. Эо верила во что-то большее, чем она сама, и смерть придала ее голосу силу, которой не было при жизни. Она была чистой душой, как и твой отец, Дэрроу. Мы с тобой не такие, как они. Мы пачкаем руки кровью и пятнаем свои души, в святые не годимся, но без нас песня Эо так и не зазвучала бы нигде, кроме Ликоса. Только нашим грубым и грязным рукам дано воплотить мечту чистых сердец.

— Ближе к делу, — перебиваю я. — Чего вы хотите?

Танцор пожимает плечами:

— Ты уже однажды пытался умереть. Не хочешь попробовать еще раз?

— Я хочу… — Чего же я в самом деле хочу? В памяти всплывает холодное золотое лицо, отстраненный равнодушный взгляд, ленивый голос. — Хочу убить губернатора! Он не должен жить, когда Эо лежит мертвая. Судья Поджинус, Страшила Дэн… Их я тоже убью.

— Значит, месть, — вздыхает Танцор.

— Ты обещал помочь.

— Я обещал справедливость. Месть — пустое, Дэрроу.

— Я сам пустой. Помоги мне убить губернатора!

— Дэрроу, ты слишком низко летаешь. — Лифт ускоряется, у меня закладывает уши. Подъем кажется бесконечным. — Нерон Августус всего-навсего один из золотых сановников. — Танцор протягивает мне темные очки. Надеваю их с колотящимся сердцем. Мы поднимаемся на поверхность. — Ты должен смотреть шире.

Лифт останавливается, двери разъезжаются в стороны — и я слепну, несмотря на очки.

Зрачки превратились в точки. Зажмурившись, жду, пока привыкнут глаза. Ожидаю увидеть яркий прожектор или факел, но ничего такого нет. Свет идет словно бы со всех сторон, из далекого и невероятно мощного источника, и врожденный инстинкт подсказывает: это изначальный источник жизни — солнце. Я вижу дневной свет. Весь дрожа, выхожу из лифта. Танцор идет рядом, он молчит, только заговори он, я все равно едва ли услышу.

Странное помещение, я такого даже представить себе не мог. Под ногами не металл и не камень — дерево, как на картинках с Земли, и пол покрыт великолепным мягким ковром с тысячей оттенков цвета. Стены из красного дерева, на котором вырезаны деревья и олени. Откуда-то доносится нежная мелодия, и я шагаю вперед, к источнику света.

Одна из длинных стен просторного высокого зала — стеклянная. Ослепительный солнечный свет отражается бликами от приземистого черного ящика с белыми клавишами, из которого и исходит музыка. Дальше, по ту сторону стекла, находится что-то совсем уже странное. Спотыкаясь о ковер, спешу туда и падаю на колени, прижимая руки к холодному стеклу. Из груди вырывается невольный стон.

— Теперь ты понимаешь, — произносит Танцор. — Нам лгут.

За стеклом раскинулся город.

Шпили высотных зданий, парки и сады, реки и фонтаны — город мечты, голубых вод и цветущей зелени, — и это на якобы бесплодной планете, где нет ничего, кроме гиблых пустынь! В передачах нам показывали какой-то совсем другой Марс. Место, непригодное для жизни? Нет, это средоточие лжи, богатства и баснословной роскоши.

Раскрыв рот, я наблюдаю невероятные картины.

Куда ни глянешь, в воздухе парят люди: золотые и серебряные, других цветов не видно. Они похожи на богов, и их изящные гравиботы ничем не напоминают уродливые громоздкие башмаки наших стражей в шахтах. Вот мимо окна пролетает юноша — загорелый, стройный, грива золотистых волос полощется за спиной на ветру. Держа в руках две бутылки вина, он направляется к висячему саду на высокой пирамидальной крыше. Он уже пьян и вихляется из стороны в сторону. Один наш забойщик, когда в его скафандре отказала воздушная система, дергался и извивался очень похоже, пока не задохнулся. Этому до смерти далеко — он хохочет во все горло и выделывает в воздухе кренделя, уворачиваясь от четырех визжащих девиц в полупрозрачных обтягивающих нарядах. Все они не старше меня, но ведут себя как придурки.

Я ничего не понимаю.

Среди домов видны освещенные магистрали, над которыми снуют воздушные корабли от крошечных флаеров, как называет их Танцор, до солидных яхт. Нижние уровни, заполненные автомобилями и пешеходами, пестрят светящимися символами различных каст — желтыми, синими, оранжевыми, зелеными, розовыми и десятками других цветов и оттенков. Разномастные потоки текут, складываясь в немыслимо сложную иерархическую структуру, — трудно поверить, что все это придумали люди. Улицы петляют меж гигантских зданий из стекла и камня, похожих по виду на древнеримские храмы из исторической передачи, только построены они для настоящих богов.

Город тянется на сколько хватает глаз, и лишь кое-где на самом краю можно разглядеть пятна травы и леса на голой красной поверхности планеты. Высоко над городом загадочно мерцает, словно магический барьер, гигантский прозрачный пузырь, еще выше — синее небо, усеянное звездами. Терраформирование завершено.

Светлое будущее, обещанное нашим потомкам, давно наступило.

Вся моя жизнь — ложь.

«Пионеры Марса, смелые первопроходцы, мы жертвуем собой ради нации, но скоро наш труд на благо человечества будет вознагражден…» — и прочий осточертевший бред Октавии Луны. Слабые цвета ждут, когда мы сделаем планету пригодной для жизни? Они давно уже здесь! Земляне переселились на Марс и расположились тут в комфорте, а нас оставили горбатиться и гибнуть в шахтах, поддерживая фундамент их империи! Эо была права. Мы — рабы Сообщества.

Танцор тем временем уселся в кресло позади меня и ждет, когда ко мне вернется дар речи. Он произносит короткую команду, и стеклянная стена темнеет. Город по-прежнему видно, но свет больше не слепит глаза. Черный инструмент — кажется, он называется пианино — тихо наигрывает печальную мелодию.

— Они называли нас единственной надеждой человечества, — говорю я тихо. — Земля, мол, перенаселена, и только наша самоотверженность может всех спасти. А значит, готовность к жертвам, дисциплина… «Послушание — главная добродетель»…

Хохочущий золотоволосый бог уже расположился в висячем саду. Девицы лезут к нему с поцелуями. Их ждут вино и всевозможные удовольствия.

— На Земле осталось мало людей, Дэрроу. Еще семь веков назад они начали переселяться на Луну. Сильная гравитация и плотная атмосфера Земли затрудняет вывод на орбиту, и поэтому Луна стала главным космическим портом, через который происходила колонизация планет Солнечной системы и их спутников.

Я в изумлении таращу глаза:

— Семь веков?

Танцор кивает:

— Тогда, кстати, и начал складываться нынешний порядок. В космосе каждый глоток воздуха на счету, его нужно заслужить, поэтому без дисциплины никак. Появились первые профессиональные касты, образовалось Сообщество. Алые отправились добывать топливо для будущих колоний — на Марс, потому что здесь самые крупные залежи гелия-3, без которого невозможно терраформирование.

Хотя бы в этом они не соврали.

— И что, на них уже можно жить? На этих других планетах?

— Все мелкие спутники и бо́льшая часть планет, за исключением, само собой, газовых гигантов, уже заселены. — Танцор вздыхает. — Так вот, еще на ранней стадии колонизации лунным богачам стало ясно, что Земля приносит им одни убытки. Им надоело подчиняться корпорациям и платить налоги земным государствам, которые к тому времени ослабли. Луна восстала, золотые захватили власть. Земля попыталась вернуть утраченное и проиграла. Та война вошла в историю как Покорение. Экономика Луны и ее значение как порта продолжали расти, а Сообщество стало превращаться в то, чем стало сегодня, — в империю, стоящую на спинах алых.

Я смотрю на текущие разноцветные реки внизу. Людей так много, что их трудно различить с высоты, тем более что смотреть вдаль я не привык и глаза утомились от яркого света.

— Алые на Марсе уже пятьсот лет, а остальные начали прибывать два века спустя, когда мы уже поколениями трудились в шахтах. Поначалу они обитали в городах под куполом, пока остальная поверхность продолжала обустраиваться. Теперь купола демонтируют, жить можно везде. Элита алых работает уборщиками и ремонтниками, в полях и на заводах, а остальные, кроты, остаются внизу на положении рабов. В городах нам танцевать запрещено, свободно говорить — тоже. Преступившие закон просто исчезают, а те, кто склонил голову перед Сообществом и смирился с предназначенным ему местом среди прочих цветов, живут более-менее вольно.

Танцор выпускает клуб дыма.

Перед моими глазами разворачиваются, как наяву, картины грандиозной колонизации множества миров одновременно с преобразованием самого человеческого вида. Тяжелые шаги истории втоптали мой народ в рабство, опустили на самое дно Сообщества, в грязь. Эо вечно твердила что-то в этом роде, но всей горькой правды так и не узнала. Подобного жалкого существования она и представить себе не могла. Теперь понятно, откуда у Сынов Ареса такой яростный фанатизм.

— Пятьсот лет… — Я потрясенно качаю головой. — Это, черт возьми, наша планета!

— Мы заслужили ее, — кивает Танцор, — в поте лица.

— Как нам ее вернуть?

— Только кровью. — Добродушная отеческая улыбка сменяется хищной.

Эо была права, без драки не обойтись.

Она была голосом моего народа, так же как мой отец. Кем придется стать мне? Карающей дланью? Трудно себе представить, что она, такая чистая и полная любви, хотела толкнуть меня на это, но так оно и есть. Я думаю о последнем танце своего отца, о матери, Лианне, Киране, Лоране, родителях Эо, дядьке Нэроле, Барлоу — обо всех, кого люблю. Как трудна их жизнь и как коротка… теперь я знаю почему.

Вспоминаю слова Танцора и гляжу на свои руки, грубые, изрезанные, обожженные. Они становились нежными от любви Эо. Теперь ее нет, и руки огрубели от ненависти. До хруста сжимаю кулаки, костяшки пальцев белеют, как ледышки.

— Что я должен делать?

У нас была соседка, смешливая девчонка лет пятнадцати, мы выросли вместе. Она так любила своего юного мужа, что, когда того обварило в забое и ожог загноился, пошла в Гамму и продала свое тело за антибиотики. Муж ее не был таким сильным. Встав на ноги и узнав обо всем, он прихватил с работы тесак и выпустил покупателю кишки. Дальше понятно. Девочку звали Лана, она была дочерью дядьки Нэрола. Теперь ее нет в живых.

Пока Танцор разбирается с делами, сижу в пентхаусе — так называет их дом Гармони — и смотрю телик. Щелчком пальца гоняю каналы один за другим и все думаю про ту историю… У того типа из Гаммы ведь тоже была семья, он точно так же всю жизнь копался в земле, как и я. Прел в скафандре, толкался в душевой и никогда не видел солнца. Потом получил от щедрот Сообщества пакетик лекарств, и поглядите, что вышло. Вот же хитрые гады, как ловко они разжигают ненависть между нами, по сути братьями. А ведь стоит только нашим прознать об этой краденой роскоши наверху, кланы объединятся. Шахтеры — народ вспыльчивый. На что будет похож их бунт? Думаю, на ту сигарету Даго: гореть будет ярко, но недолго.

Я спрашивал Танцора, почему Сыны Ареса подкинули в трансляцию только запись казни, не лучше ли было показать всем, что творится на поверхности планеты.

— Потому что любой мятеж сейчас подавят за считаные дни, — объяснил он. — Нам придется избрать другой путь. То, что нельзя разрушить снаружи, надо подрывать изнутри. Мы не террористы, наша цель — уничтожить систему.

Когда он сказал, чего хочет, меня разобрал смех. Кто я такой? Пылинка. На одном только Марсе тысяча городов. Космос патрулируют флоты бронированных монстров, напичканные ракетами, которые способны расколоть планету, как орех. А дальше Луна с ее десятикилометровыми дворцами, откуда Верховный консул Октавия Луна со своими преторами и императорами правит всей Солнечной системой. Даже Повелитель Праха, создавший новый мир из осколков взорванной им Реи, признал себя вассалом Октавии. Ей верно служат двенадцать всадников-олимпийцев, легионы ауреев и бессчетные, как звезды, полчища черных — и это только элита! Серая полиция патрулирует города и обеспечивает неприкосновенность иерархии. Белые контролируют систему правосудия и следят за чистотой идеологии. Розовые развлекают и ублажают высшие цвета. Серебряные занимаются финансами и логистикой, желтые — медициной и естественными науками, зеленые — развитием технологий. Синие покоряют звезды. Медные — бюрократы. Каждый цвет имеет свои функции, по-своему укрепляя могущество золотых.

О некоторых цветах я прежде и понятия не имел. Чего тут только не показывают — соблазнительных красоток в модной одежде и причудливых уродцев с биомодификациями, почти потерявших человеческий облик, женщин с такой гладкой кожей и идеальной грудью, что они кажутся представительницами иного вида, и мужчин с искусственно нарощенными мышцами, мужчин, которые похваляются своими телесами, как девица побрякушками.

Что может противопоставить всему этому шахтер из Ликоса, будь он хоть трижды проходчик?

Мои размышления прерывает голос Танцора, он стоит в дверях.

— Гармони пришла, нам пора.

Спускаемся втроем на гравилифте. Снова пытаюсь спорить:

— Я хочу драться! — Знаки на руках у меня подкрашены, волосы тоже, в глазах яркие контактные линзы. В форменном балахоне вольных алых и с инструментами уборщика на плече никто не распознает во мне ржавого крота. — Ваше задание не по мне, я просто не смогу, да и никто не сможет!

— Ты сказал, что готов выполнить любое задание, — холодно отвечает Танцор.

— Но это… — И в самом деле, только полный псих может за такое взяться, но я не смерти боюсь, а того, что Эо меня не узнает. Не хочу явиться к ней демоном ночного октоберфеста. — Поищите кого-нибудь другого, а мне лучше дайте лучевик или бомбу!

— Мы тебя вытащили специально для этого, — хмурится Гармони, — и больше ни для чего. От тебя зависит самый грандиозный проект Ареса, о котором он мечтал с самого начала.

— Скольких уже вы для него вытащили?

Гармони бросает взгляд на Танцора, тот молчит. Она отвечает за него:

— Мы знаем про девяносто семь, и все провалились. Ни один не выдержал обработки.

— Ни хрена себе! И что с ними стало?

— Умерли… — Она пожимает плечами. — Сами или попросили о смерти.

Криво усмехаюсь:

— Эх, зря дядька Нэрол доставал меня из петли…

Танцор хватает меня за плечо и разворачивает к себе:

— Послушай, Дэрроу… Послушай меня! Да, им не повезло, но ты-то совсем другой. Я нутром чую!

От взгляда в ночное небо, исчерченное контурами небоскребов, кружится голова и подкашиваются ноги. Мир вокруг будто шатается, опрокидываясь в бездонную глубину космоса. Я поспешно опускаю глаза и стараюсь внушить себе, что это просто еще один туннель, как у нас из поселка на форум.

Ночная жизнь Йорктона — так называется город — не перестает меня изумлять. Вдоль улиц рядами тянутся разноцветные светящиеся шары. Здесь сектор высоких технологий, вдоль дороги струятся непрерывные видеополосы, и люди в транспорте и на движущихся пешеходных дорожках подолгу застывают с опущенной головой, словно трости с изогнутой рукояткой. Из-за ярких огней вокруг светло почти как днем. По пути встречаются все новые незнакомые мне цвета. В этом секторе чисто: бригады алых уборщиков выполняют свою работу быстро и аккуратно.

Шагаем втроем по узкой полосе, отведенной алым, она не движется, как другие. Неподалеку полоса для медных, пошире. Там идет женщина, и видеоканалы на ходу перестраиваются, показывая ее любимые программы, но если поблизости оказывается кто-то из золотых, все мигом гаснет. Случается это редко: они предпочитают гравиботы. Медные, черные, серые и серебряные тоже имеют право летать, если получили специальную лицензию, но лицензионные гравиботы громоздки и неудобны.

Прямо под ногами вдруг появляется реклама крема от ожогов: женщина странно худосочных пропорций украдкой приподнимает полу красного кружевного халата и наносит крем на голое тело в таком месте, где едва ли кому-то приходилось обжигаться. Я вспыхиваю и отворачиваюсь, потому что видел обнаженной лишь одну женщину в своей жизни.

— Придется тебе забыть о скромности, — хмыкает Гармони, — иначе никакая маскировка не поможет.

— Срамота, — бурчу я.

— Просто реклама, детка. — Смеясь, она переглядывается с Танцором.

Над нами неспешно пролетает золотой, совсем старик, я таких старых еще не видывал. Мы почтительно склоняем головы и умолкаем.

— Здесь, наверху, за работу платят даже алым, — объясняет Танцор, — немного, но достаточно, чтобы приручить. Все свои деньги они тратят на товары, которые, как их заставляют думать, им нужны.

— Как и прочим трутням, — шипит Гармони.

— Так они не рабы? — спрашиваю я.

— Рабы, которые не в силах перестать сосать из титек этих ублюдков.

Танцору трудно идти с нами вровень, и я замедляю шаг, несмотря на недовольное ворчание Гармони.

— Все устроено в интересах золотых, — говорит он, — развлекательные программы, деньги и подачки в седьмой день каждого земного месяца, чтобы приучить к постоянной зависимости. При этом создается видимость свободы. Если насилие для золотых — своего рода спорт, то манипулирование массами — форма искусства.

Мы входим в район, где обитают низшие цвета. Здесь шумно, нет размеченных пешеходных дорожек, витрины светятся электронной рекламой зеленых. Если выложить недельную зарплату, можно за один час провести целый месяц в альтернативной реальности. Двое зеленоглазых коротышек плутоватого вида, с лысиной, утыканной металлическими шипами, и бегущей цифровой татуировкой подмигивают и приглашают в какой-то Осгилиат. Другие заведения предлагают банковские услуги, биомодификации и средства гигиены. Реклама сыплет цифрами и непонятными названиями. Такого столпотворения мне видеть еще не приходилось.

Розовые вывески борделей вновь заставляют меня краснеть. В открытых витринах стоят в соблазнительных позах женщины и мужчины, поигрывая электронными ценниками. Цифры меняются, учитывая спрос. Пышнотелая девица окликает меня хриплым чувственным шепотом, я отворачиваюсь. Помимо живых людей здесь стоят и машины, покрытые искусственной плотью, они дешевле. Под их призывное бормотание Танцор объясняет мне, как работают деньги. В Ликосе они не в ходу, хватает простого обмена на бухло и сигареты.

В городе есть всякие районы, в том числе и для высших цветов, куда остальным вход заказан, только по приглашениям. Попасть к золотым или медным — великая честь, зато любой медный может сколько угодно ошиваться в барах и борделях алых кварталов или торговаться на шумном базаре, в недра которого мы сейчас углубляемся.

В воздухе висит тяжелая смесь запахов человеческих тел, еды и автомобильных выхлопов. Среди тесных проулков и проходов мне легче, чем на широких улицах, к открытым пространствам и звездам в высоком небе надо еще привыкнуть. В лабиринтах базара тоже горят фонари и мелькает реклама, но все равно царит сумрак. Толпа галдит и напирает со всех сторон, а неряшливые дома, ощетинившиеся балконами и связанные паутиной переходов, будто сходятся над головой. Здесь сыро и грязно и крабы почти не попадаются. По словам Танцора, на базаре есть места, куда не стоит соваться даже черным.

— Чем больше людей, тем легче человечество раскалывается, — говорит он.

Странное ощущение, когда в толпе никто тебя не знает и никому нет дела до тебя. В Ликосе на каждом шагу сталкиваешься с теми, кто с тобой рос, с кем ты дрался, за кем ухаживал, а здесь кто-нибудь налетает на тебя в толпе и даже не думает извиняться. Не нравится мне город, одиноко тут как-то.

— Нам сюда. — Танцор показывает на низкий вход в каменной стене, над которым мерцает летящий электронный дракон.

Перед дверью высится массивный бурый страж с обонятельным имплантатом в носу. Приходится ждать, пока он обнюхает нас. Человек-гора, рядом с ним даже Танцор смотрится хиляком.

— Краска в волосах! — Страж кивает на меня. — Ржавье.

Из-за пояса у него торчит лучевик, в рукаве нож — это видно по движениям руки. На порог выходит еще один бурый, у того в карих глазах мерцают рубиновые наносхемы.

— Что с ним? Хочет пройти? — Бугай сплевывает. — Хорош пялиться, не то выну из тебя печенку да толкну на рынке.

Он думает, что я нарываюсь, но я всего лишь заинтересовался его рубинами. Чтобы успокоить, улыбаюсь и подмигиваю, как у нас принято, но он выхватывает нож. Видать, здесь и правила другие.

— Ну давай, давай! — шипит бугай. — Че, зассал?

— Нас ждет Микки, — перебивает Танцор.

Тот, что с носовыми имплантатами, замечает сухую руку Танцора.

— Не знаю я никакого Микки, убогий. — Оборачивается к другому. — А ты?

— Не-а, нет тут таких.

— Вот и славненько. — Танцор кладет руку на лучевик под полой куртки. — Раз не знаете, вам не придется объяснять Микки, почему его… щедрым друзьям не удалось с ним повидаться. — Он распахивает куртку, показывая знак на рукоятке — шлем Ареса.

— Черт! — Носатый опасливо сглатывает. Толкая друг друга, стражи поспешно открывают дверь. — П-попрошу сдать оружие.

— Обойдетесь.

Изнутри к нам кидаются еще трое, но Гармони в свою очередь распахивает куртку. К животу у нее примотана бомба, в руке мигает детонатор.

Носатый снова сглатывает и кивает:

— Проходите.

В подвальчике висит клубами табачный дым. Пульсирующие фонари едва разгоняют сумрак — почти как в шахте. Резкая музыка бьет по ушам. Между столиками, где пьют и курят посетители, высятся огромные прозрачные цилиндры, в которых танцуют женщины. Одни извиваются в воде, непристойно виляя бедрами и перепончатыми ногами-лапами в такт музыке, другие кружатся в облаках золотой и серебряной краски.

В сопровождении бурых идем к дальнему столику, который переливается, как радужная поверхность воды. За столиком развалился тощий мужчина, с ним еще несколько странных существ, к которым я с изумлением приглядываюсь. Люди. Но сделаны как-то иначе. Вылеплены иначе. Девушка, с виду не старше Эо, смотрит на меня грустными изумрудными глазами, за спиной развернуты широкие белые крылья, совсем как у орла. Она словно вышла из кошмарного сна, только лучше бы оставалась там. Остальные — в том же роде, насколько позволяют рассмотреть дым и полумрак.

У Микки-ваятеля взгляд холодный и острый, как скальпель, и кривая улыбка. Иссиня-черные волосы свесились на сторону, словно нефтяная лужа разлилась по лицу. Вокруг левого глаза татуировка, знак артистической касты — аметистовая маска в дымных завитках. Другие знаки украшают запястья. Быстрые пальцы ловко перебирают электронный кубик-головоломку с меняющимися гранями. Все двенадцать пальцев у ваятеля нечеловечески тонкие и длинные. Потрясающе! В жизни не видал фиолетовых, даже по телевизору. Их еще меньше, чем белых.

— А, Танцор! — усмехается он, не поднимая глаз от своего кубика. — Сразу услышал, как ты волочишь ногу. — Он прищуривается, вертя головоломку в руках. — А Гармони учуял от самой двери… Бомба, кстати, так себе. Захочешь настоящего искусства, обращайся к Микки, солнышко.

— Мик. — Танцор подсаживается за столик рядом с крылатыми.

Гармони морщит нос. Похоже, ей уже нехорошо от дыма. Я-то привычный, и не таким приходилось дышать.

— Гармони, любовь моя, ты еще не бросила своего калеку? Поступай ко мне, а? — продолжает ворковать черноволосый. — Хочешь пару крылышек? Когти или хвостик? А может, рога, а? Ты будешь потрясно смотреться с рогами на моих шелковых простынях.

— Вылепи себе душу, тогда и поговорим.

— Ну, если душа бывает только у алых, я пас.

— Тогда к делу.

— Зачем же так сразу, дорогая? Беседа — тоже искусство, это как званый обед, каждому блюду свой черед.

Тонкие паучьи пальцы так и летают над кубиком, но все равно отстают от быстрого чередования частот. Ваятель так ни разу и не поднял глаз.

— У нас к тебе предложение, Микки, — подает голос Танцор, с досадой посматривая на головоломку.

Тот не реагирует, разве что кривая улыбка становится чуть шире. Танцор повторяет реплику.

— С места в карьер, убогий? — вздыхает фиолетовый. — Ладно, валяй предлагай.

Танцор щелчком выбивает кубик у него из рук. Сидящие за столом замирают. На фоне гремящей музыки слышен глухой ропот бурых за спиной. Я уже приноравливаюсь, чтобы выхватить у ближайшего лучевик из кобуры, но ваятель медленно поднимает взгляд и разряжает напряжение кривой улыбкой:

— Так чего тебе надо, мой друг?

Танцор кивает Гармони, и та кладет на стол небольшую коробочку. Микки вертит ее в руках.

— Подарок? Ах, не стоило… Впрочем, дешевка. До чего же вы, алые, падки на безвкусицу. — Он открывает крышку, заглядывает внутрь — и отшатывается, выкатив глаза в неподдельном ужасе. — Идиоты, мать вашу… Что это?!

— Ты знаешь, — спокойно отвечает Танцор.

Ваятель захлопывает коробочку, подается вперед и шипит, опасливо оглядываясь на своих прихлебателей, которые таращатся с любопытством, ничего не понимая.

— Какого черта ты приволок это сюда? Где ты их взял, придурок? Совсем свихнулся?

— Свихнулся? Ты знаешь, мы все маньяки своего дела, — ухмыляется Танцор. — Поставишь их на место? Это срочно.

— На место? — Ваятель истерически хихикает.

— Ему, — поясняет Танцор, кивая на меня.

— Вон! — орет фиолетовый, обводя бешеным взглядом сидящих за столом. — Все вон, я сказал! Живо отсюда… уроды! — Дождавшись, когда они уйдут, он снова открывает крышку и вытряхивает содержимое на стол.

Золотые крылья, знак высшей касты.

Танцор кивает:

— Мы хотим, чтобы ты сделал этого парня золотым.

— Да вы совсем рехнулись!

— Спасибо, — улыбается Гармони.

— Может, ты оговорился?

— Ты получишь от Ареса больше денег, чем когда-либо держал в руках, — спокойно произносит Танцор, — если сможешь поставить эти знаки нашему юному другу.

— Невозможно. — Микки словно впервые замечает меня. Окидывает взглядом с головы до ног и презрительно кривится. Понятное дело. Это у нас в шахтах я красавец, сильный и мускулистый, а здесь — всего-навсего бледный костлявый юнец, весь в шрамах. Он сплевывает на стол и повторяет: — Невозможно!

Гармони пожимает плечами:

— Такое делали раньше, Микки.

— Кто, скажите, пожалуйста? — злобно вскидывается он. — Нет, меня вам не провести.

— Так, один гений, — язвит она.

— Не-воз-мож-но! — Ваятель снова подается вперед, на узком гладком лице ни морщинки. — Знак сочетается с ДНК — вы хоть представляете, что это такое? А вам известно, что у всех золотых подкожные метки на черепе? Да откуда вам знать… Кристаллосхемы идентификации вживляются в кору головного мозга — синаптическая связь, молекулярное взаимодействие! Приборы не обманешь, а травма нарушит ассоциативное мышление… В бюро стандартов тоже не дураки сидят. И потом, даже если мы и справимся с физиологией, как сделать его умнее? Из мыши никогда не получится лев!

— Из него получится, — спокойно заверяет Танцор. — Так или иначе, Арес хочет, чтобы ты это сделал.

— Арес, Арес… твердишь как попугай. Мало ли что хочет Арес! Он ни черта не смыслит в науках. И по физическим, и по интеллектуальным параметрам твой парень годится разве что в посудомойки! Он просто-напросто принадлежит к другому виду. Он ржавый!

— Я проходчик из Ликоса! — вставляю я.

Ваятель поднимает брови:

— Ого! Проходчик? Тушите свет! — Выражение на лице издевательское, но в прищуренных фиалковых глазах мелькает искорка узнавания. Ну да, запись порки шла по всем каналам, многие видели. Узнают ли меня потом, если все удастся? Да я сам себя небось не узнаю. — Будь я проклят! — пораженно восклицает он.

— Узнал, стало быть.

Он вынимает планшет, находит запись и гоняет туда-сюда, поглядывая на меня.

— Разве вас с подружкой не повесили?

— С женой!

У ваятеля на скулах играют желваки.

— Мессию готовите? Ах вы, сукины дети! — Он злобно тычет пальцем в Танцора. — Решил сваять себе спасителя на досуге?

Под таким углом я на это дело не смотрел. По спине бегут мурашки.

— Да, — кивает Танцор.

— А если станет золотым, что дальше?

— Поступит в училище, выйдет в нобили, станет претором, легатом, политиком, квестором… Кем угодно — чем выше, тем лучше. Будет работать на Ареса во имя общего дела.

— Вашу ж мать! — Фиолетовый переводит изумленный взгляд с Танцора на Гармони. — Так вам требуется настоящий аурей, не бронза?

Я уже знаю, что бронзовыми называют второсортных золотых с подпорченной родословной и посредственными способностями.

— Вот именно, — кивает Танцор.

— И не эльф?

— На что нам золоченое отребье, которое шатается по ночным клубам и обжирается икрой? Он будет командовать флотами!

— Флотами?.. И впрямь рехнулись. — Фиалковые глаза впиваются в мое лицо. — Парень, пойми, тебя посылают на верную смерть! Ты не золотой и никогда не сможешь стать таким, как ауреи — убийцы, рожденные повелевать. Красивые и благородные они только с виду, а ты знаешь, что учиняли эти монстры во времена Покорения? — Ваятель криво усмехается, качая головой. — Думаешь, их военное училище — просто школа? Это площадка для выбраковки, где режут друг друга, чтобы выжил сильнейший. Ты. Не. Выживешь!

Электронный кубик откатился на другой конец стола. Не говоря ни слова, подхожу и беру его. Не знаю, как он устроен, но подземные головоломки мне приходилось решать не раз.

— Что ты затеял, мальчик? — жалостливо вздыхает Микки-ваятель. — Это не игрушка.

— Ты в шахте бывал? — спрашиваю. — Приходилось работать пальцами и одновременно считать в уме, чтобы пройти линию разлома под углом двенадцать градусов, удержать восемьдесят процентов мощности вращения и пятьдесят пять процентов усилия подачи и не вскрыть случайно газовый карман, при этом сидя в собственной моче и не забывая о рудничных гадюках, которые так и норовят прогрызть тебе брюхо и отложить яйца в кишках?

— Но это…

Он умолкает, видя скорость моих пальцев, натренированных манипуляторами проходческого агрегата, и отточенность движений рук, вбитую дядькиными уроками танца. Верчу кубик и мычу себе под нос. Пару минут приходится подумать, но потом с модуляцией частот все становится ясно. На следующем уровне добавляются математические задачки, я не до конца понимаю, но общая логика везде одна и та же. Прохожу третий, четвертый, пятый… Игрушка в последний раз меняет форму в моих руках, превращаясь в шар. Глаза у ваятеля лезут на лоб. Как зачарованный, он смотрит на мои пальцы, машинально перебирая своими двенадцатью. Я бросаю игрушку обратно ему.

— Невозможно! — выдыхает Микки.

— Эволюция, — отвечает Гармони.

Танцор самодовольно ухмыляется:

— Ну что, обсудим цену?

Жизнь становится для меня пыткой.

Знаки уже заняли свое место на запястьях. Ваятель удалил старые и нарастил на месте ран новую костную ткань, плоть и кожу. Потом занялся подключением краденой кристаллосхемы к лобной доле головного мозга. Мне сказали, что во время операции остановилось сердце и его пришлось перезапускать. Так я воскрес во второй раз. В коме пролежал две недели, но для меня это было прекрасным сном. Мы были в долине с Эо, она целовала меня в лоб… Но в конце концов пришлось проснуться. Боль вернулась.

Лежу в постели, Микки гоняет меня по тестам. Сортирую цветные шарики по коробкам. Время тянется невыносимо медленно.

— Формируем синапсы, солнышко, — объясняет он.

Подсовывает одну за другой головоломки, потом очередь доходит до кроссвордов, но читаю я плохо, это не математика. Ваятель хихикает:

— Перед поступлением в училище чтение придется подтянуть.

Просыпаться мучительно. В моих снах Эо утешает меня, но после пробуждения остается лишь мимолетным воспоминанием, и пустоту внутри нечем заполнить. Вокруг белые стены, рядом жужжит антибактериальный ионизатор, издалека доносится биение музыки из клуба. Девушки Микки меняют мне подгузники и опорожняют мочеприемник. Та, что с белыми крыльями, моет меня три раза в день. Руки у нее мягкие и нежные, а лицо такое же грустное, как тогда за радужным столиком в подвале. Крылья за спиной подвязаны малиновой лентой. Она всегда молчит и отводит глаза.

Пока настраиваются синаптические связи в мозгу, ваятель убирает рубцы на голове, оставшиеся от операции. Микки в хорошем настроении, так и светится улыбкой. Ласково прикасается ко лбу, зовет солнышком. Я чувствую себя одним из ангелочков, которых он лепит для собственного удовольствия.

— Только одного мозга мало, солнышко, — говорит он, — впереди еще масса работы с твоим ржавым телом, если мы хотим превратить его в золото и сталь.

— Сталь?

— Предки золотых называли себя стальными. Это была особая порода. Поджарые и свирепые, они стояли на палубах своих крейсеров, наводя ужас на республиканские земные флоты и армии. Да, уникальная порода. — Микки задумчиво смотрит сквозь меня. — Понадобились поколения отбора — евгеника, биомодификации… Форсированный дарвинизм. — Его взгляд мрачнеет. — Они уверяют, что ваятелям никогда не удастся воспроизвести совершенную красоту золотого человека. Бюро стандартов смотрит на нас свысока. Только зачем нам человек, солнышко? Люди бренны, люди смертны… Я всегда мечтал создать бога! — Он снова хихикает, набрасывая что-то на планшете, потом показывает рисунок мне. — Так почему бы мне не вылепить из тебя бога войны?

Лазер срезал шрамы с моей спины вместе с кожей, после чего подкожную поверхность засеяли биокультурами, выращенными в лаборатории из моих собственных клеток, и облучают в специальном режиме, чтобы ускорить формирование молекулярных связей. Новая плоть растет как отдельное живое существо, вызывая в спине дьявольский зуд. Ваятель работает не только над спиной, но и над руками, удаляя шрамы и ожоги. По его словам, пока растет не настоящая кожа, а только подложка для нее. И это еще далеко не все.

— Твой скелет слабоват, птенчик, — объясняет он, — потому что гравитация на Марсе втрое меньше земной, а кроме того, в твоем рационе не хватало кальция. Между тем плотность костной ткани золотого стандарта в пять раз выше средней по Земле. Поэтому твои кости должны стать вшестеро прочнее! Чтобы выжить в училище, надо быть из стали. Будет весело! Мне, а не тебе.

Он снова меня режет. Мои мучения трудно описать словами. Отходя после очередной операции, я смотрю видео, чтобы отвлечься от боли. Вскрыв ногу виброскальпелем, ваятель раздвигает кожу и мышцы, обнажая бедренную и прочие кости, затем удаляет костную ткань слой за слоем и заменяет улучшенным составом.

— Приходится ставить точки над «i», которые пропустил Господь, — усмехается он.

На следующий день Микки вскрывает мне руки. Дальше — очередь ребер, позвоночника, плеч, ступней, таза… Работает ваятель и над моим лицом. Повышает прочность и упругость сухожилий, вводит специальные биокультуры для улучшения мышечной ткани. К счастью, после этой операции он милосердно позволил мне проспать несколько недель. Очнувшись, вижу, как ангелочки прилежно трудятся над моими мышцами, делая массаж и непонятные инъекции.

Кожа начинает подживать. Мое тело теперь как лоскутное одеяло. Напичканный синтетическими протеинами, креатином и гормонами роста для ускорения регенерации мышц и сухожилий, я дрожу и обливаюсь потом по ночам, мучаясь от зуда и привыкая к новой матовой гладкой коже с узкими порами. Даже обезболивающие в достаточных дозах мне не дают, потому что модифицированные нервы должны научиться взаимодействовать с новыми тканями и измененным мозгом, нельзя им мешать.

Когда мне совсем плохо, Микки сидит рядом и рассказывает что-нибудь интересное. В эти минуты он уже не кажется кровожадным монстром, и я, пусть и ненадолго, проникаюсь к нему симпатией.

— Моя профессия — творить, птенчик, — задумчиво произносит он в полумраке. Синий свет пляшет по моему телу, отбрасывая на лица зловещие тени. — Я вырос в Роще, где жили артисты и циркачи. Каждую ночь там ставили спектакли, устраивали красочные карнавалы и праздники с музыкой и танцами.

— Звучит ужасно, — бормочу я саркастически, — куда там нашим шахтам.

Ваятель мягко улыбается, его взгляд обращен в прошлое.

— Тебе такая жизнь кажется роскошью, но все не так просто. В Роще правили свихнувшиеся фанатики. Нам давали особые конфеты, от которых низвергаешься в ад или воспаряешь к небесам, и таблетки, после которых летаешь с планеты на планету на звездных крыльях, беседуешь со сказочными королями Юпитера и нереидами в таинственных океанских глубинах Европы. Странствиям не было конца, и так все детство и юность. Вокруг меня шумел веселый праздник, а я пускал слюни на травке, позволив своему разуму блуждать в неведомых краях, и этому безумию не было конца. — Микки вздыхает, потирая руки. — И вот теперь я ваяю то, что увидел в своих лихорадочных снах. Мне кажется, я и тебя встречал в одном из своих видений. Боюсь, когда-нибудь они пожалеют, что позволили мне мечтать.

— Хороший был сон?

— Какой?

— Тот, что со мной.

— Нет, наоборот, кошмар. О человеке из ада, повелителе огня.

Оба молчим, задумавшись.

— Почему все так плохо, Микки? — спрашиваю я. — Жизнь. Вот это все. Зачем они заставляют нас делать все это? Обращаются с нами как с рабами?

— Власть.

— Это всего лишь слово.

Поразмыслив, ваятель пожимает тощими плечами:

— Золотые говорят, человек всегда был рабом. Свобода тоже порабощает, заставляет служить собственной похоти и жадности. Вместо свободы мне достались видения и творчество, а тебе — самоотверженный труд, верность семье и клану, ощущение цели. Сообщество стабильно: мир не знает ни голода, ни больших войн. Даже когда ауреи дерутся друг с другом, они соблюдают кодекс воина, проявляют… ну, даже благородство.

— Благородство? А как же «первопроходцы», «пионеры освоения космоса»? Они врут нам!

— Думаешь, знание того, что ты раб, сделало бы тебя счастливее? Вряд ли. Ни один из миллиарда кротов, живущих под поверхностью Марса, не стал бы счастливее, знай он то, что известно здешним алым. Так не лучше ли солгать?

— Лучше отменить рабство.

Мое новое тело готово, и в камере для сна установили генератор поля, имитирующий повышенную гравитацию. Такой боли я еще не испытывал. Все тело горит и ноет, свежевыращенные кости и мышцы буквально вопят от напряжения, так что приходится все-таки дать мне обезболивающее, чтобы вопль превратился хотя бы в стон.

Я сплю целыми днями и вижу во сне свой дом и родных, но каждую ночь просыпаюсь в холодном поту, снова и снова переживая казнь жены. Ее образ не отпускает. Даже когда лежу в видеомаске и смотрю развлекательные передачи, мне не хватает тепла моей Эо под боком.

Дозы обезболивающего день за днем снижают, но мышцы пока еще не привыкли к более плотным костям, и боль — моя постоянная спутница. Зато начали давать нормальную пищу. Микки по-прежнему сидит по ночам рядом, рассказывает что-нибудь, гладит по голове. Пускай его пальцы похожи на паучьи лапы, пускай привязанность его, скорее, хозяйская, как к произведению искусства, мне все равно. Принес мне гамбургер, я раньше не пробовал — очень вкусно. Дают много мяса с разными соусами, булочки, фрукты и овощи. Никогда в жизни так не обжирался.

— Тебе нужны калории, — заботливо объясняет Микки. — Ты так хорошо себя вел, теперь наслаждайся, заслужил.

— Как у меня дела?

— Самое трудное позади, солнышко. Ты у нас молодец. Я смотрел записи прошлых попыток, это просто слезы. Ваятели бездарные, материал никакой… Ты сильнее всех, а я всех гениальнее. — Он похлопывает меня по груди. — У тебя, солнышко, сердце как у жеребца. Первый раз вижу такое. В детстве тебя укусила змея, верно?

— Да.

— Так я и думал. Сердцу пришлось приспособиться, чтобы компенсировать действие яда.

— Мой дядя высосал тогда весь яд.

Микки смеется:

— Да ну, сказки все это. Змеиный яд невозможно высосать весь, он до сих пор у тебя в крови и заставляет сердце быть сильным, чтобы жить. Ты у нас особенный, такой же феномен, как я.

— Значит, я не умру? — спрашиваю робко.

— Нет-нет, что ты! Бояться больше нечего. Поболит еще, конечно, тут никуда не денешься, но риска для жизни никакого. Скоро начнем делать из тебя бога. Был алым, станешь золотым — жена родная не узнает.

Этого-то я и боюсь.

Когда мои глаза вынули и заменили золотыми, я совсем приуныл. По словам Микки, плевое дело — подключить зрительный нерв к донорскому глазу, он десятки раз это проделывал в косметических целях. Операция на лобных долях куда тяжелее. Я с ним не согласен, и дело вовсе не в боли. Новые глаза видят то, чего я не мог разглядеть прежде. Детали стали яснее и четче, а потому воспринимаются болезненнее — как последний и решающий аргумент, который доказывает врожденное превосходство золотых. Мне пришлось пройти через настоящий ад, чтобы сравняться с ними по физическим данным, исправить неряшливую работу природы. Неудивительно, что они превратили нас в рабов.

Все, все тут не мое! Кожа слишком нежная и гладкая, ни единого шрама — я не помню ее такой. Мне незнаком даже вид собственных ладоней. Как меня узнает Эо, если я сам себя не узнаю?

После глаз ваятель приступает к волосам. Все меняется.

Потом настает очередь физиотерапии. Вначале я просто медленно хожу по комнате под руку с белокрылой Эви. Мы молчим, каждый занят своими мыслями, у каждого свои воспоминания и страхи. Тишину нарушает только Микки, когданавещает меня. Никогда не упускает случая пошутить о том, каких очаровательных детишек мы бы с ней нарожали.

Однажды Микки даже притащил с собой цитру, старинную и дорогую, с деревянной, а не пластиковой декой. Я был рад, и хотя петь не стал, сыграл несколько печальных песен, которые знают и поют только у нас в Ликосе. Они с Эви слушали, и мне показалось, что ваятель, хоть это на него и не похоже, понимает и такую музыку, ее красоту и важность. Микки ничего не сказал, но спокойное выражение его лица, когда он сидел и слушал, мне понравилось.

Просыпаюсь как-то утром и слышу голос Гармони.

— А ты покрепче, чем я поначалу думала.

— Где ты пропадала? — спрашиваю, открывая глаза.

Она вздрагивает от моего золотого взгляда.

— Искала доноров… Полагаешь, мир должен остановиться, если ты валяешься здесь? У нас было полно работы. Микки сказал, ты уже можешь ходить?

— Я становлюсь сильнее день ото дня.

— Но пока ты недостаточно силен, — хмыкает она, меряя меня взглядом. — Смахиваешь на жирафа-сосунка… но я тобой займусь.

Мы спускаемся через клуб в грязноватый гимнастический зал, тускло освещенный серными лампами. Каменные плиты пола приятно холодят босые ноги. Иду уверенно, голова больше не кружится, и это хорошо, потому что Гармони не берет меня под руку, а вместо этого указывает куда-то в центр зала.

— Специально для тебя купили, — говорит она, показывая на два странных серебристых устройства. Они висят в окружении металлических проводов и похожи на доспехи, которые носили рыцари древних времен. — Это концентраторы мышечной тяги.

Залезаю в один из комплектов. Сухой гель плотно обволакивает ноги, торс, руки и шею, оставляя свободной лишь голову. Устройство очень чувствительно, его задача — сопротивляться моим движениям, вызывая напряжение мышц. Вообще, эффект силовых упражнений достигается за счет появления микроскопических разрывов в мышечной ткани, в ходе заживления которых мышцы и растут. Отсюда и боль, которая держится день-другой после интенсивной тренировки. Концентратор предназначен для того, чтобы ускорять процесс, а придумал эту машину, вероятно, сам дьявол.

Гармони опускает лицевой щиток мне на глаза.

Мое тело по-прежнему находится в зале, но я вижу вокруг скалистый марсианский пейзаж. Я бегаю и прыгаю день за днем, преодолевая сопротивление машины, которое нарастает не только в зависимости от воспроизводимой ситуации, но и по желанию Гармони. Выбрать можно и другую местность — земные джунгли, где я соревнуюсь в беге с пантерами, или изрытую кратерами поверхность древней Луны, еще до освоения человеком. Однако меня неизменно тянет домой на Марс с его красными скалами и опасными ущельями. Иногда Гармони надевает другой костюм и мы бегаем наперегонки.

Она не жалеет меня — такое впечатление, что хочет загнать насмерть, — но я не сдаюсь.

— Если тебя не тошнит во время тренировки, значит недостаточно стараешься, — смеется она.

После такой беготни болит все тело от головы до пяток. Девушки Микки делают мне массаж каждый день. Несмотря на усталость, получаю массу удовольствия, но когда просыпаюсь три дня спустя, меня выворачивает наизнанку. Зажмурив глаза, трясусь в ознобе, слушая поток ругани за дверью.

— Надо все делать по науке, злобная ты ведьма! — орет Микки. — Он станет шедевром моего искусства, но только если ты не смажешь краску на холсте, пока она не высохла. Не порть мою работу!

— Он должен стать совершенным! — парирует Гармони. — Скажи, Танцор! Если он покажет слабость хоть в чем-то, в училище его раздавят, как клопа.

— Это ты хочешь его раздавить! — вопит Микки. — Ты его портишь! Его организм еще не готов к таким нагрузкам.

— Он не возражал.

— Потому что не знает, что может возражать! Танцор, она же понятия не имеет о биомеханике, запрети ей трогать моего парня!

— Это с каких пор он твой? — смеется Гармони.

Микки говорит уже спокойнее:

— Танцор, послушай, Дэрроу сейчас — как призовой жеребец из тех, что были на Земле. Красавец, способный скакать сколь угодно быстро, только погоняй. Быстрее, еще быстрее — пока не разорвется сердце и он не упадет замертво.

После долгой паузы раздается голос Танцора:

— Арес, помню, как-то сказал: чем жарче огонь, тем крепче сталь. Гоняйте парня.

Забыв про тошноту, чувствую вскипающий гнев. Микки сомневается в моей силе? Ну-ну. Да и Танцор напрасно считает меня своим послушным орудием. На Гармони я не сержусь. В ее голосе, в глазах я ощущаю родственную душу. Она тоже кого-то потеряла, это читается на здоровой половине лица. Она не интриганка, как Танцор и его хозяин Арес, и гнев нас переполняет одинаково, делая все прочее мелким и незначительным.

В эту ночь меня душат слезы.

В последующие несколько дней меня накачивают лекарствами, чтобы ускорить белковый синтез и регенерацию тканей. Когда мышцы достаточно восстанавливаются, тренировки возобновляются, и гоняют меня еще больше, чем прежде. Даже ваятель не возражает, хотя его узкое лицо осунулось от беспокойства, а под глазами темные круги. Вообще, в последнее время он как-то отстранился, больше не рассказывает свои истории — такое впечатление, что, глядя на меня, сам побаивается своего шедевра.

С Гармони мы почти не разговариваем, но отношения неуловимо изменились, появился хотя бы намек на взаимопонимание. Мы чувствуем внутреннее родство, однако я с каждым днем крепну, и она все больше отстает, хоть и сама не из слабых, выросла в шахте. И это всего после двух недель тренировок. Дистанция между нашими возможностями продолжает расти. Спустя месяц Гармони уже кажется мне ребенком, но я не останавливаюсь на достигнутом.

Мое тело начинает меняться. Я раздаюсь вширь, мышцы бугрятся, накачанные в концентраторе тяги, к которому добавились упражнения с грузами в камере высокой гравитации. Вначале было ощущение, что меня сейчас раздавит, я едва мог перенести гири из одного конца комнаты в другой, но освоился очень быстро. Плечи стали шире, резче обозначились сухожилия, торс обвит тугими канатами мышц, как броней. Руки всегда были моей гордостью, но после концентратора сила их еще больше возросла. Я могу раздробить камень, просто сжав в кулаке. Микки аж подпрыгнул, когда это увидел. Никто больше не решается обменяться со мной рукопожатием.

Сплю я тоже в высокой гравитации и, когда бегаю по Марсу, чувствую себя быстрым и легким, как никогда прежде. В мышечных тканях активно формируются быстросокращающиеся волокна, и мои руки движутся с быстротой молнии. Боксерская груша, имитирующая человеческое тело, отлетает от моих кулаков, как от пушечного выстрела. Я могу пробить ее насквозь.

Теперь у меня тело, как у золотых высшей пробы, далеко превосходящих второсортную бронзу и изнеженных эльфов. Это раса покорителей Солнечной системы. И главное мое оружие — руки. На вид они такие же, как у любого аурея, — гладкие, совершенной формы, загорелые, — но их мощь непропорционально велика. Если я нож, то руки — его острие.

Совершенствуется не только мое тело. Перед сном я выпиваю бокал тоника с мозговыми стимуляторами и ставлю на скоростное прослушивание учебные тексты по литературе, юриспруденции, истории. У меня в памяти «Цвета», «Илиада» и «Одиссея», «Метаморфозы» и «Царь Эдип» с «Антигоной», «Дракониды», и даже запрещенные для низших «Граф Монте-Кристо», «Повелитель мух», «Исповедь леди Кастерли», «1984» и «Великий Гэтсби».

Минуло два месяца с последней операции, и вот наступил последний мой день у Микки. В клубе гремит музыка, танцовщицы в ударе. Проводив меня после тренировки, Гармони улыбается:

— Сейчас принесу тебе костюм, Дэрроу. Мы с Танцором хотим устроить торжественный обед в твою честь. Эви поможет тебе привести себя в порядок.

Как всегда, сегодня Эви спокойна и бледна, как снег, который показывали по телеку. Смотрю на ее лицо в зеркале, пока она подстригает мне волосы. В свете единственной лампы над зеркалом она и впрямь похожа на ангела, чистого и невинного, но это совсем не так. Эви принадлежит к касте розовых, созданной для интимных услуг, для них совершенная грудь, соблазнительные бедра и чувственные губы — рабочий инструмент. Все так, но Эви еще не утратила искру юности, и ее красота заставляет мое сердце сжиматься. Я вспоминаю другую, столь же юную и прекрасную, которую я не смог защитить.

А я? На собственное отражение в зеркале не хочется смотреть. Так, наверное, должен выглядеть сам дьявол — олицетворение надменности и жестокости. Один из таких убил мою жену. Я золотой. И такой же, как золото, холодный.

Глаза сверкают золотом, кожа гладкая и матовая, кости и мышцы как у льва. Покончив с прической, Эви отходит на шаг и оценивает свою работу. Я чувствую ее страх. Мне и самому страшно. Я больше не человек — больше, чем человек.

— Ты красивый, — произносит она, осторожно касаясь золотых крыльев у меня на запястьях. У нее за спиной похожие, только намного больше. В центре круг, крылья обвивают запястье, изогнутые, как тот серп жнеца на карте Танцора.

Какими уродливыми, должно быть, ей кажутся эти белые перья на лопатках, как она, должно быть, их ненавидит. Хочется сказать что-то доброе, утешить девушку, заставить улыбнуться. Сказать, что красивая? Она столько раз слышала это, что не поверит, тем более такому, как я. Да и я ей не верю. Красивой была Эо. Как она танцевала тогда в таверне, румяная, полная жизни! Настоящую живую красоту может создать только природа, а золотых ваяли люди по своим примитивным меркам.

Эви целует меня в лоб на прощанье и исчезает. Я и не заметил, когда она успела сунуть мне в нагрудный карман перо из своего крыла.

Уныло смотрю в зеркало, где мерцает отражение видеоэкрана в углу. Передачи надоели, историю Сообщества я давно изучил и узнаю с каждым днем все больше. Мне страсть как надоело сидеть в четырех стенах, слушая бесконечное биение музыки в клубе и нюхая мятный дым сигарет Микки. Я устал смотреть на несчастных девиц, которых он приводит одну за другой, чтобы потом продать подороже, от их пустых глаз, в которых растет безнадежность. Это место совсем не похоже на Ликос. Здесь нет любви, нет семьи, нет веры, только боль и мрак.

Ваятель стоит в дверях.

— Мальчик мой, ты прямо капитан звездного флота! — Он подходит сзади, обдавая меня запахом табака, ловко выхватывает перо Эви из кармана и задумчиво вертит в паучьих пальцах. — Обожаю крылышки… а ты? — Щекочет кончиком пера мои золотые знаки. — Человечество украшает ими свои лучшие творения!

Продолжаю молча смотреть в зеркало. Микки обходит меня и по-хозяйски кладет руки мне на плечи. Смотрит поверх головы, опершись на нее подбородком, как будто я его собственность. Легко понять, о чем он думает. Левой рукой я трогаю золотой знак на правой.

— Я был уверен, что ты справишься, — кивает Микки. — Пора вылететь из гнезда.

— Ты и девушкам своим даешь крылья, но летать не позволяешь.

Он огорченно разводит руками:

— Они не могут летать, солнышко. Они простые создания, не то что ты, а лицензия на гравиботы мне не по средствам. Их дело — танцевать… Зато ты у нас полетишь далеко, правда, мой мальчик?

Я молчу. Микки улыбается растерянно и немного нервно.

— Ты меня боишься, — спокойно говорю я.

Микки смеется:

— Разве? Ого! Разве, солнышко?

— Боишься. Потому что думаешь, как все они. — Киваю на отражение видео в зеркале. — Порядок высечен в камне, иерархия священна. Ржавье внизу, остальные стоят на наших спинах. Теперь смотришь на меня и понимаешь, что быть ниже всех нам ни хрена не нравится. Алые поднимаются, Микки.

— О, вам предстоит долгий путь…

Не оборачиваясь, беру его за руки. Вырваться из хватки проходчика нечего и думать. Фиалковые глаза встречают мой золотой взгляд. В них трепещет первобытный ужас. Улыбаюсь, чуя запах страха. Так лев смотрит на мышь, загнанную в угол.

— Будь добрее к Эви, Микки. Не заставляй танцевать. Пусть ей будет хорошо, иначе я вернусь и оторву тебе руки.

Маттео — тонкий, как тростинка, с обольстительным изящным личиком. Розовый. Раб для плотских утех, а может, бывший раб. Тем не менее Маттео держится как владетельный лорд — достоинство в каждом шаге, грация и манеры в любом жесте. Не расстается с перчатками, морщит точеный носик при малейших признаках грязи. Культ тела — главное в его жизни, и поэтому Маттео нисколько не смущается, помогая мне обмазывать жидким эпилятором руки, ноги, живот и промежность. Зато смущаюсь я, и вскоре чертыхаемся мы оба: я — от мерзкого зуда, а он — держась за выбитое плечо. Слегка отпихнул его, всего-навсего. До чего же они хрупкие, эти розовые. Если он — роза, то я шипы.

Маттео удовлетворенно оглядывает меня.

— Голенький, как новорожденный младенец, даром что буян, — произносит он со своим лощеным выговором. — Последний писк лунной моды! Осталось капельку подправить линию бровей — они у тебя похожи на гусениц, поедающих гриб, — убрать волосы из ноздрей, сделать маникюр, выбелить улыбку: новые зубы уже желтые, как горчица, — хоть раз чистил? — заняться угрями, у тебя там залежи гелия-3, — поколоть мелатонин — и будешь у нас цвести и пахнуть.

Я презрительно фыркаю:

— Я уже выгляжу как золотой.

— Ты выглядишь как бронзовый! Как фальшивка! А должен стать совершенством.

— Ты охренел, розовый? — усмехаюсь. — Я и так совершенство.

Он шлепает меня по губам:

— Следи за выражениями! Аурей скорее умрет, чем выругается, как грязный шахтер. Чертыхайся на здоровье, но чтобы никакой «хрени» и прочего я больше от тебя не слышал. Тут же получишь по физиономии — не по роже и не по харе, заметь! А если услышу что-нибудь еще грязнее, буду пинать прямо в соответствующее место. А этот акцент… боги, что за акцент! Каркаешь, будто родился на какой-нибудь помойке. — Маттео важно подбоченивается. — Итак, я буду учить тебя хорошим манерам. Общая культура и манеры — вот главное, патриций!

— У меня хорошие манеры.

— О боги! Этот акцент, эта площадная брань! — Перечисляя мои недостатки, он каждый раз тычет пальцем мне в бок.

— Сам бы о манерах вспомнил, хамло сраное, — ворчу я угрюмо.

Маттео сдергивает перчатку с руки и хлещет меня по лицу. Затем хватает с туалетного столика пластиковый флакон и ловко приставляет мне к горлу:

— Твоей реакции, проходчик, пора бы восстановиться. Больно неуклюж, не управляешься с новым телом.

Я кошусь на флакон:

— Бутылкой меня проткнуть собираешься?

— У меня в руках молекулярное лезвие, патриций. Нанопластик, мягкий и легкий, как пушинка, под действием биоимпульса становится тверже алмаза и острее бритвы! Хлыст в одно мгновение превращается в меч и пробивает даже импульсный щит. Излюбленное оружие золотых, другим цветам оно запрещено под страхом смерти.

— Это просто бутылка, идио… — Тычок в глотку заставляет меня разразиться кашлем.

— А если нет? Я счел твои слова оскорбительными, вынул свой хлыст и оборвал презренное существование невежи. Только ничтожные черви в трущобах, где ты родился, защищают свою честь кулаками, а благородные ауреи хватаются за оружие по малейшему поводу. Их гордость не чета вашей: на кону стоит не одно только личное достоинство, а честь всего рода, а то и правящего дома целой планеты! Поэтому оскорбления не прощают, а смывают кровью, и одним расквашенным носом тут не обойдешься. Так что манеры и еще раз манеры, патриций! Только вежливость спасет твою жизнь от моего шампуня.

— Маттео… — хриплю я, разминая пальцами шею.

— Да? — вздыхает он.

— Что такое шампунь?

Честное слово, лучше лишний раз побывать в мясницкой у Микки, чем покорно выслушивать дурацкие поучения. Ваятель меня хоть боялся.

Наутро явился Танцор и с ходу начал грузить:

— Запомни: ты происходишь из захудалого рода с дальних астероидных поясов. Вся семья скоро погибнет при крушении корабля, и, как единственный выживший, ты унаследуешь их долги и малоизвестное, но гордое имя. Гай Андромедус — так теперь тебя зовут.

— Что за хрень? — кривлюсь я. — Не пойдет. Родился Дэрроу и помру Дэрроу.

Танцор чешет в затылке:

— Дэрроу… слишком редкое для них имя.

— Вы отняли у меня волосы отца и глаза матери, но имя, с которым родился, я не отдам!

— Мне больше нравилось, когда ты не вел себя как золотой, — ворчит Танцор.

— Главное в трапезе аурея — вкушать пищу не спеша! — провозглашает розовый. Мы с Маттео сидим за столом в пентхаусе, где Танцор впервые показал мне настоящий мир. — Тебе придется участвовать во множестве роскошных пиров с переменами блюд. Основных всего семь: закуски, суп, рыба, мясо, салат, десерт и напитки. — Маттео придвигает к себе поднос, уставленный посудой, и начинает объяснять, как пользоваться разными столовыми приборами. — Если во время еды захочется в туалет, терпи! Аурею не пристало быть рабом собственного тела.

Я разражаюсь хохотом:

— Выходит, эти наманикюренные шишки и в сортир сбегать не могут? А уж если срут, то небось одним чистым золотом…

Получаю по щекам перчаткой.

— Соскучился по аленькому, патриций? — язвительно шипит Маттео. — Только сморозь что-нибудь этакое в их присутствии, и тебе мигом напомнят, какого цвета ты внутри. Манеры и самоконтроль! Пока у тебя нет ни того ни другого… — Он укоризненно качает головой. — Итак, повторим. Для чего вот эта вилка?

Так и тянет посоветовать поковырять ею в заднице, но… Тяжело вздохнув, отвечаю:

— Для рыбы, но только если в ней кости.

— Сколько рыбы ты съешь с тарелки?

— Всю съем, — ляпаю, не подумав.

— Нет! — стонет Маттео, хватаясь за волосы. — Ты что, совсем не слушаешь? Итак, еще раз: есть золото, бронза и эльфы… Ну?

— «Эльфы плохо владеют собой, — припоминаю я, — пользуются всеми благами высокого положения, но палец о палец не ударят, чтобы их заслужить. Их жизнь проходит в погоне за наслаждениями…» Точняк?

— Что еще за «точняк»? — морщится Маттео. — Теперь — какое качество в первую очередь отличает золотого? Настоящего аурея!

— Совершенство.

— А точнее?

Я цежу слова ледяным голосом, копируя рафинированный выговор аристократов:

— Прежде всего контроль, патриций. Самоконтроль. «Можешь предаваться порокам, но лишь до тех пор, пока они не имеют власти над тобой. Владеть собой необходимо всегда и во всем. Даже когда ешь рыбу, оставь малую часть на тарелке, чтобы наслаждение вкусом не одержало верх над сдержанностью и не сделало тебя рабом твоего желудка».

— Все-таки слушаешь иногда.

На следующий день Танцор застает меня в пентхаусе перед голографическим зеркалом. Старательно произношу слова, следя за движениями языка и губ. Новые зубы крупнее старых и изрядно мешают. Несмотря на прошедшие месяцы, новое тело продолжает сопротивляться… К тому же эти долбаные ауреи что ни скажут — все через жопу, хрен скопируешь! В зеркале хоть видно, что я один из них, не так противно надувать щеки.

— Не напирай на «р», — советует Танцор. Уселся за спиной и терпеливо ждет, пока я закончу читать с планшета. — Помягче, не так раскатисто. Представь, что у тебя каша во рту… а «л», наоборот, потверже.

Дым от его сигареты напоминает о доме, но перед глазами стоит лицо Нерона Августуса — спокойное, со снисходительной ухмылкой.

— И это все, что вы можете? — надменно произношу я в зеркало.

— Прекрасно! — Танцор зябко передергивает плечами и аплодирует, хлопая здоровой рукой по коленке.

— Скоро эта хрень мне во сне будет сниться, — с отвращением говорю я.

— Вот и славненько, только за выражениями следи, — грозит пальцем Танцор, — чтобы больше никакой «хрени».

Яростно скалюсь в ответ:

— Если сам себя повстречаю на улице, тут же возненавижу. Возьму тесак и расхерачу от очка до сосалки, а потом подвешу над костром коптиться. Эо стошнит от одного взгляда на меня!

Танцор хохочет, потом горестно вздыхает:

— До чего же ты еще сопливый! Все забываю, сколько тебе лет. — Достает флягу, делает глоток и бросает мне.

Хмыкаю, прежде чем отхлебнуть.

— В последний раз дядька Нэрол мне туда что-то подсыпал… Ты вспомни, где я рос. Я уже не молод.

— Да я не в обиду, Дэрроу. Вроде знаешь, что делаешь и зачем, но потом вдруг теряешь перспективу и начинаешь себя осуждать. Вот сейчас глядишь на свою золотую рожу, и тебя тошнит, точняк?

— Точняк. — Снова прикладываюсь к фляге.

— Пойми, Дэрроу, ты ведь только играешь роль! — Танцор сгибает палец, и из перстня выскакивает короткое кривое лезвие. Я понимаю, что это не угроза, не то мигом бы вколотил самому в глотку. Он берет меня за палец и делает надрез. Выступает капля крови. Красная. — Помни, кто ты на самом деле!

Сосу палец, вздыхаю:

— Пахнет домом… Мать варила кровяной суп со змеиным мясом. Получалось неплохо.

— Туда макаешь лепешку и посыпаешь сушеными цветами бамии… — кивает Танцор.

— А ты откуда знаешь?

— Моя варила такой же на праздник лавров. Только мы вечно их просирали Гамме.

— Ну, за Гамму! — смеюсь я, поднимая флягу.

Танцор молча разглядывает меня, потом вдруг мрачнеет:

— Завтра Маттео начнет учить тебя танцам.

— Честно говоря, думал, учить меня будешь ты.

Он огорченно хлопает себя по ноге:

— Давненько я не танцевал… А ведь первым считался в поселке. Летал, как ветерок в пустой штольне. Проходчики всегда лучшие танцоры. Я работал проходчиком несколько лет.

— Я так и понял.

— Правда?

Киваю на шрамы у него на шее:

— Только проходчика змеи могут столько раз укусить, забойщику сразу другие помогут. Меня тоже кусали, но мне хоть на пользу пошло, сердце увеличилось.

Танцор кивает, задумавшись:

— Угодил прямо в гадючье гнездо, когда спускался чинить узел. Они прятались в трубопроводе, я и не заметил. Самые опасные.

— Малышня.

Танцор снова кивает:

— Яда кот наплакал, зато злости хоть отбавляй. Яйца еще не откладывают, но кусают от души. К счастью, у нас был антидот — у Гаммы выменяли.

У нас в Ликосе антидотов не водилось.

Танцор наклоняется ко мне:

— Так вот, Дэрроу, запомни: мы тебя бросаем в такое гнездо, где гадючья мелочь кишмя кишит. Через три месяца — экзамены в училище. Будешь заниматься и с Маттео, и со мной, только имей в виду: если не перестанешь кукситься, не бросишь это свое самокопание, то наверняка провалишься или того хуже — засветишься уже в училище. Тогда всему конец!

Я беспокойно ерзаю на стуле. В первый раз меня пробирает страх — не тот прежний, что Эо меня не узнает, а самый примитивный страх смерти. Что за враги встретятся в училище, какие преподнесут сюрпризы? Так и вижу их презрительные усмешки.

Хлопаю Танцора по коленке:

— Не переживай! Ты знаешь, мне терять нечего. Все, что можно, у меня уже отняли. Потому я и полезен как оружие.

— Нет! — вскидывается он. — Ты больше, чем оружие. Жена завещала тебе не месть, а мечту, ты должен ее хранить — и исполнить! А потому перестань исходить ненавистью, ты сражаешься не против золотых, что бы там ни говорила Гармони, а за мечту Эо, за свою семью, за свой народ!

— Это говорит Арес? Или ты?

— Я не Арес, — повторяет Танцор уже в который раз. Я ему не верю. Достаточно вспомнить, как смотрят на него люди. Он кумир даже для Гармони. — Послушай свое сердце, Дэрроу, и ты поймешь, что ты добрый человек, которому придется творить зло.

Я сжимаю кулаки. Странное, незнакомое ощущение: на руках больше нет мозолей и шрамов, но костяшки пальцев все так же белеют.

— Понятно. Но вот только одного я никак не возьму в толк: если я добрый, то почему мне так хочется творить зло?

Маттео не может учить меня танцам. Показал пять основных схем, принятых у ауреев, и урокам пришел конец. Золотые уделяют больше внимания партнеру, но движения те же самые. Дядька Нэрол хорошо натаскал меня. Все пять удаются мне куда лучше, чем самому розовому. Для пущего эффекта я даже завязал себе глаза и исполнил их один за другим без музыки, по памяти. Сотни вечеров, проведенные в бесконечных повторениях под аккомпанемент цитры и слова песен, не прошли даром, а новое тело скорее помогает, чем мешает. Мышцы сокращаются по-другому, зато они сильнее и выносливее, сухожилия лучше растягиваются, а нервы работают быстрее. Закончив замысловатую последовательность движений, я чувствую приятное покалывание во всем теле.

Один из танцев, который называется полемидес, вызвал у меня особые чувства. С палкой в вытянутой руке вместо меча я выводил круг за кругом мелкими выверенными шагами, а в ушах отдавались эхом времена ушедшего детства. Казалось, я ощущаю вибрацию машин в шахте и запах родного дома, вижу лица родного клана. Этот танец мне не чужой, мое тело словно создано для него. Он как две капли воды похож на наш, тот самый последний, что исполнил мой отец, — запрещенный танец жнеца.

Маттео приходит в ярость.

— В игры со мной играете? — рычит он.

— Что? — Я таращусь на него в изумлении.

Он в сердцах топает ногой:

— Значит, говоришь, вырос в шахте и нигде больше не бывал?

— Ты и сам знаешь.

— Ни разу не брал в руки ни меч, ни щит?

— Ага, брал. А еще командовал звездными крейсерами и обедал с преторами, — смеюсь я, но розовый лишь сильнее распаляется:

— Это не игра, Дэрроу!

— А кто говорит, что игра?

Я таращусь в недоумении. Да что с ним такое?

— Издеваешься? — шипит он в бешенстве. — Имей в виду: Сообщество шуток не любит, оно не абстракция, а холодная реальность. Если догадаются, кто ты на самом деле, тебя не повесят, не надейся! — Судя по лицу, розовый знает, о чем говорит.

— Я знаю.

Он продолжает, не слушая меня:

— Черные схватят тебя и отдадут белым, а те бросят в свои пыточные камеры. Выдавят глаза, потом отрежут то, что делает тебя мужчиной. Есть и более изощренные методы, но я не думаю, что получение информации будет их единственной целью — для этого достаточно химии. Когда расскажешь все, они убьют меня, Гармони, Танцора… а потом станут резать на куски твоих родных, включая детей. Такое по телику не показывают! Учитывай последствия, если наживаешь врагов среди повелителей планет. Не чего-нибудь, а планет, сопляк!

По спине бегут мурашки. Я все это знаю, на кой он меня грузит? Мало мне и без того страхов? Лучше бы об уроках думал. Однако Маттео все никак не успокоится.

— Спрашиваю еще раз: Танцор все про тебя рассказал?

Ах вот оно что! До сих пор мне казалось, что Сыны Ареса едины, у них нет разногласий. Похоже, это не совсем так, и Маттео не друг, а скорее союзник. Его насторожила моя ловкость в танцах. Ну конечно, он же не видел своими глазами, как Микки меня ваял, и поверил Танцору на слово. Может ли полемидес получаться у жалкого крота как родной? Розовый растерян, он боится за себя.

— Не волнуйся, Маттео. Я Дэрроу, сын Дейла, проходчик клана Лямбда из Ликоса и никогда не был никем другим.

Он хмуро скрещивает руки на груди:

— Если ты мне врешь…

— Я не лгу своим.

Позже вечером я постарался узнать побольше о разученных танцах. Название «полемидес» в переводе с греческого означает «дитя войны», этому танцу учат юных патрициев, чтобы подготовить к боевым искусствам. Фильм о сражении с участием элитных сил золотых меня потряс. Как они дерутся — это песня! Не разрушительный громовой натиск черных, а стремительные пируэты птиц в порывах ветра. Бойцы наступают парами, кружась в смертельном танце в самой гуще черных и серых полчищ, и оставляют за собой кучи окровавленных и кромсанных тел, словно жнец — скошенные колосья. Золотая броня сверкает, как солнце, мечи пылают огнем. Не люди — настоящие боги!

И я надеюсь уничтожить их?

В эту ночь мне не спится. Поцеловав засушенный красный цветок, долго ворочаюсь на шелковых простынях, а потом все-таки засыпаю и вижу во сне отца, как будто он живой и сам учит меня танцевать. Просыпаюсь, сжимая в руке алую головную повязку, ощущаю обручальную ленту на пальце. Эти предметы греют мне сердце и напоминают о доме.

Но успокоить не могут.

Я боюсь.

Танцор приходит к завтраку:

— Хочу тебя обрадовать: наши хакеры бились две недели и наконец-то заменили имя на сервере бюро стандартов. Теперь ты Дэрроу Андромедус.

— Отлично.

— И это все, что ты можешь сказать? Знаешь, сколько… Впрочем, не важно. — Он мотает головой и усмехается. — Дэрроу… Довольно бесцветное имя. Наверняка будут задавать вопросы.

Равнодушно пожимаю плечами:

— Увидят результаты экзаменов, и вопросов больше не возникнет.

— Золотые слова, — усмехается он.

На следующий день мы с Маттео берем челнок и летим в пригород Йорктона, где находятся конюшни Иштар. Между морским побережьем и линией холмов до самого горизонта тянутся обширные зеленые луга. Никогда в жизни я не видел таких просторов, живых лошадей тоже наблюдаю впервые. Смотрю на странных чудищ с опаской, хоть и знаю про волшебного Пегаса из рассказов Эо про Андромеду. Топот, оглушительное ржание, оскаленные желтые зубы, пышные гривы и хвосты. Невольно замедляю шаг, оборачиваясь к Маттео.

— Это настоящие чудовища, — шепчу я ему.

— Тем не менее, — отвечает он, — патриций должен уметь держаться в седле, чтобы при случае не ударить лицом в грязь.

Сегодня клиентов мало, всего трое золотых. Смотрю, как они скачут мимо, каждый в сопровождении розовых и бурых слуг.

— При каком еще случае? — хмыкаю настороженно. — Ладно, возьму вот этого. — Показываю на огромного вороного жеребца, который нетерпеливо роет копытами землю.

Маттео смеется:

— Этот тебе пока не по плечу. Погоди, я сам подберу.

Мне достается пони. Довольно крупный, но всего лишь пони. Здесь, видимо, не принято тесно общаться, и наездники, встречаясь, лишь кивают друг другу, но по их улыбкам ясно, насколько я забавно выгляжу. Верховая езда мне не слишком дается и перестает нравиться совсем, когда пони вдруг пускается вскачь, устремляясь в густые заросли. Не удержавшись в седле, я валюсь в траву и слышу вдалеке заливистый смех. Оборачиваюсь и вижу длинноволосую девушку верхом на том самом жеребце, которого я выбрал первым.

— Держись поближе к городу, эльфик! — кричит она и пришпоривает коня.

Поднимаясь на ноги, провожаю ее взглядом. Золотые волосы стелятся по ветру, соперничая своим сиянием с заходящим солнцем.

Танцор натаскивал меня еще два месяца. Не заставлял ничего зазубривать и даже изучать, а прежде всего готовил мой разум к работе в условиях смены парадигмы. Что, к примеру, будет, если силы гравитации вдруг изменят знак на противоположный? Как подойти к задаче, основанной на такой посылке, вывести уравнение, сделать расчет? Большинству людей такое не под силу. Или такой пример: если у рыбы 3453 чешуйки на правой стороне и 3453 чешуйки на левой, то на какой стороне у рыбы чешуек больше? Ответ: на внешней стороне. Они называют это экстраполяционным мышлением. Именно так я догадался съесть карту с серпом при первой встрече с Танцором. К счастью, мне такое всегда давалось легко.

Танцору и компании со мной сильно повезло, потому что придумать убедительную легенду, подобрать фальшивую семью и биографию хоть и с трудом, но можно, а вот сфальсифицировать результаты экзаменов, как выяснилось, никак. И вот спустя три месяца после начала подготовки я сижу в ярко освещенной классной комнате и пишу ответы на вопросы. Рядом симпатичная золотоволосая девица то и дело задумчиво постукивает стилусом по нефритовому браслету, раздражая всех вокруг. Кажется, что ее подсадили нарочно, чтобы усложнить экзамен. В конце концов я не выдерживаю. Жду, пока она отвернется, выхватываю стилус, прячу в рукаве и сижу как ни в чем не бывало. Девица ошарашенно оглядывается, ничего не понимая. Конечно, начинает хныкать, но другой стилус ей не дают, и она выбегает в слезах. После экзамена классный инспектор из медных промотал у себя на планшете запись с видеокамеры и с улыбкой мне подмигнул. Оказывается, здесь такое одобряют.

Недовольной осталась только девица, которая нарочно толкнула меня в коридоре, прошипев: «Подрезал, да?» Маттео строго наказал ни с кем не болтать, пока не освоюсь, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не ответить по-шахтерски. Словечко, однако, засело в голове. Подрезать, перерезать глотку — звучит цинично и безжалостно. Но самое смешное то, что для большинства золотых все это отдает похвалой.

За спиной раздается мелодичный голос:

— Можешь считать это комплиментом. Не обращай на нее внимания. С виду свеженький персик, а внутри гниль одна. Мне приходилось такой надкусывать, если ты понимаешь, о чем я. Сначала вкусно, потом плюешься. Кстати, отличный фокус, поздравляю. Я и сам был готов выцарапать глаза этой дурехе — стучит и стучит, прямо по мозгам.

Голос принадлежит молодому красавцу, похожему на греческого бога. Сама надменность и лоск, идеальный образец породы. Белоснежная улыбка до ушей, кожа как у младенца. Таких ненавижу больше всего.

Он хлопает меня по плечу и пожимает руку в полуформальном приветствии. Стараюсь не переусердствовать, но он тоже не слабак и вдобавок явно стремится показать свое превосходство. Приходится слегка принажать. Красавчик отдергивает руку, глядя на меня с опаской.

— О боги, да ты силач! — хихикает он и тут же представляется Кассием.

Трещит новый знакомец не переставая, и говорить мне, к счастью, почти не приходится, но он все же морщится, слыша мой акцент.

— Дэрроу? — повторяет он. — Необычное имя. — Достает планшет, вызывает мои личные данные. — О, да ты у нас совсем никто, гость из глубинки. Неудивительно, что Антония отнеслась к тебе с таким презрением. Но я прощу тебя, если расскажешь, как сдал экзамен.

— О, ты простишь меня? — Я начинаю кипятиться.

Кассий хмурится:

— Всего лишь стараюсь быть объективным. Мы в семье Беллона не сочувствуем реформаторам, но не отрицаем, что человек невысокого происхождения может обладать достоинствами. Так что держись меня, приятель.

Над таким лощеным красавчиком так и хочется поиздеваться.

— Честно сказать, я ожидал от экзаменов большего, — начинаю небрежно. — Разве что насчет свечи мог ошибиться, но остальное…

Он слушает со снисходительной усмешкой, придирчиво вглядываясь мне в лицо. Я, в свою очередь, представляю, как мамочка по утрам завивает ему кудряшки золотыми щипцами.

— С такими руками ты, должно быть, чертовски хорош с хлыстом… — замечает Кассий.

— Владею немного, — вру я.

Маттео велел этой темы избегать.

— Какая скромность! — смеется он. — Ты не у белых монахов, случайно, воспитывался? Ладно, короче, после физических тестов я лечу в Эгею, хочешь со мной? Говорят, в «Парке соблазнов» наваяли шикарных новых ангелочков, а в «Свиданиях» теперь гравипол, кувыркайся в облаках босиком, сколько душе угодно. Что скажешь, патриций? — Он стучит по своему крылатому знаку и подмигивает. — Персиков навалом, и ни одного гнилого.

Вздыхаю:

— К сожалению, я никак.

— О, — в глазах красавчика мелькает искорка понимания, — ты не беспокойся, приятель, все за мой счет.

Снова отнекиваюсь, но он уже убегает, успев тюкнуть по моему планшету. Экран мигает, подтверждая сохранение разговора, данных о собеседнике и его семье, а также основных сведений об Эгее и упомянутых клубах. Кассий Беллона, сын претора Тиберия, императора Шестого флота Сообщества, единственного человека на Марсе, способного поспорить за власть с лордом-губернатором Августусом. Должно быть, семьи Августус и Беллона ненавидят друг друга. Небось и убийствами не гнушаются. Настоящие гадюки.

Я заранее побаивался этой компании, ожидал, что встречу каких-то полубогов, однако, за исключением Кассия и Антонии, никто здесь особого впечатления не производит. В нашем потоке семьдесят человек, но далеко не все красавцы. Даже ростом и властным видом мало кто может похвастаться. Одни лишь надменные повадки и преувеличенное чувство собственного достоинства, а так по большей части просто элитные детки, никогда не знавшие тягот. Либо бронза, либо уж совсем эльфы.

Сижу голый в воздушном кресле и таращусь на белые стены тесной камеры. Медные из бюро стандартов разглядывают меня в наносканеры со всех сторон.

— Смотрите хорошенько, — усмехаюсь.

Ассистент из бурых подходит и зажимает мне нос прищепкой. Равнодушное лицо, ноль эмоций. Пустые глаза, бледная кожа, неуклюжие руки.

Они велят мне задержать дыхание и терпеть, сколько смогу. Выдерживаю десять минут, бурый снимает зажим и уходит. Теперь требуют сделать глубокий вдох и полностью выдохнуть. Выполняю, но тут из воздуха внезапно пропадает весь кислород и возвращается, лишь когда я вот-вот упаду с кресла. Затем комнату вымораживают и засекают время, пока я не начинаю трястись от холода. Теперь, наоборот, жара, насколько выдерживает сердце. Высокая гравитация — до прекращения подачи крови в мозг. Тряска и вибрация. Ждут, когда меня начнет тошнить, но дождаться не могут. Где им знать, сколько я просидел верхом на проходческом агрегате.

Когда я уже готов найти и прибить того, кто управляет этой пыточной камерой, другие бурые засовывают меня в биометрический костюм и ведут в гимнастический зал, где измеряют приток кислорода к мышцам, частоту сердечных сокращений, плотность и длину мышечных волокон, прочность и упругие характеристики костей. Несколько кругов пробежки и карабканье на стену в условиях высокой гравитации, но после адских тренировок с Гармони это не тяжелее прогулки в парке.

Толкаю ядра, потом встаю спиной к стене и отражаю град мячей, которыми обстреливает меня специальная машина. Реакция проходчика куда быстрее машины, но потом зеленый коротышка что-то подкручивает — и мячи начинают летать как пули. Наконец один попадает мне прямо в лоб, и я временно отключаюсь. Все это они тоже записывают.

Наконец, проверка зрения, обоняния, слуха, речи — и я свободен. Ощущаю себя как-то странно, будто проверяли только тело и мозг, но не меня самого. На всем протяжении экзаменов никто со мной даже толком не общался, если не считать Кассия.

Вымотанный и ошарашенный, ковыляю в раздевалку. Здесь уже набралось народу, поэтому беру вещи и пробираюсь вдоль ряда шкафчиков в дальний угол. Вдруг слышу, как кто-то тихонько насвистывает знакомую мелодию. Ту самую, что я слышу даже во сне. Ту, с которой умерла Эо. Иду на звук и вижу — в уголке, спиной ко мне, стоит девушка и натягивает рубашку на стройное мускулистое тело. Кашляю, чтобы привлечь внимание, вижу ее глаза — и краснею. Золотым не пристало стесняться наготы, но пока ничего не могу с собой поделать. Девушка прелестна — лицо сердечком, пухлые губы, смеющиеся глаза… и смеются они в точности как тогда, на лугу. Я валялся в траве, а она ускакала прочь на своем вороном, обозвав меня эльфиком.

Она вопросительно поднимает бровь, но я не знаю, что сказать. Поспешно отворачиваюсь и ухожу.

Настоящий золотой тут же выбросил бы этот случай из головы, но на обратном пути, сидя с Маттео в челноке, я то и дело вспоминаю лицо незнакомки и румянец на ее щеках. Она тоже покраснела.

Лететь совсем недолго, а жаль. С интересом вглядываюсь сквозь прозрачный пол. Хотя терраформирование завершено, растительности на планете еще мало — отдельные полосы в долинах и у экватора, похожие на зеленые шрамы, исчертившие помеченное оспой лицо. Пейзаж знакомый — редкий день у меня проходит без виртуальных прогулок по Марсу.

Обширные кратеры понемногу наполняются водой, образуя глубокие озера. Великая Северная равнина, где больше всего отложений льда, кишит всевозможной водяной живностью. В других регионах сухо, и пыльные смерчи постоянно угрожают посевам, унося плодородный слой земли. На полюсах вечный лед и снежные бури, там способны обитать только черные, на остальной территории климат в основном умеренный.

На Марсе тысяча городов со своими мэрами, назначенными лордом-губернатором планеты, а вокруг каждого города — сотня шахтерских колоний, которыми управляют медные вроде нашего Поджинуса.

При таком множестве шахт лорд-губернатор со съемочной группой могли запросто оказаться не в нашем поселке, а в каком-нибудь другом. Сыграло роль то, что я проходчик. Им нужен был показательный пример для устрашения. Эо сначала вообще никого не интересовала, а если бы там не было губернатора, она и петь не стала бы. У жизни случаются жестокие шутки.

— Интересно, на что похоже это их училище? — спрашиваю, выглядывая в окно.

Маттео пожимает плечами:

— Откуда мне знать? Наверное, как обычно, коридоры и классы.

— Информации нет?

— Нет.

— Совсем никакой?

— Ну, разве что самая основная. Закончившие училище делятся на три категории: нобили со шрамом, обычные выпускники и изгои. Первые делают карьеру в Сообществе, вторые, в принципе, тоже, но их шансы существенно ниже, да и шрам все равно надо заслужить. Изгоев ссылают в дальние колонии вроде Плутона надзирать за первыми шагами терраформирования.

— Как стать нобилем?

— Могу предположить, что проводятся какие-то конкурсы или соревнования. Во всяком случае, сама порода золотых складывалась в ходе завоеваний, так что логично было бы включить в программу что-то в этом роде.

— Туманно как-то, — вздыхаю я. — Иногда от тебя пользы как от козла молока.

— Да будет тебе известно, патриций, что основная форма организации у золотых — это патронат, отношения патрона и его подопечного. Фактически обучение в училище представляет собой непрерывный конкурс с целью заполучить влиятельного и могущественного покровителя-патрона. И если ты не хочешь просрать, — он делает ударение на последнем слове и язвительно усмехается, — весь наш грандиозный проект, то будешь стараться изо всех сил. Вдруг повезет и ты станешь подопечным претора? Тогда лет через десять сможешь выбиться в преторы сам и будешь командовать флотом. Ты только задумайся, чего можно добиться, имея в своем распоряжении целый флот!

Обычно Маттео не слишком склонен к полету фантазии, и поэтому его горящие глаза производят на меня впечатление. Заставляют задуматься.

Сижу в пентхаусе, практикуюсь в культурной идентификации и правильном произношении. Последние лучи заходящего солнца заливают комнату розоватым светом. Только начал выкладывать Маттео свои стратегические соображения о перспективах йорктонского клуба спортбоя «Супернова», как мой планшет вдруг звякает, сигнализируя о срочном сообщении. От неожиданности чуть не опрокидываю чашку кофе.

— К моему планшету подключилось бюро стандартов!

Он взлетает с кресла:

— У нас четыре минуты!

Бежит в библиотеку, где на воздушной кушетке устроилась читать Гармони, и та пулей выметается из квартиры. Я прохожу по комнатам, проверяю, на месте ли голографические семейные портреты покойных Андромедусов, и даю указания слугам. Их всего четверо, трое бурых и один розовый, все в наших гербовых ливреях с Пегасом. Один бурый отправляется хлопотать на кухню, а розовая горничная начинает разминать мне плечи. Сам Маттео садится в прихожей чистить ботинки. Конечно, это может делать и машина, но какой же аурей упустит случай нанять еще одного человека, продемонстрировав лишний раз свою власть?

Вдали уже показался городской флаер, похожий на стрекозу. Он постепенно увеличивается в размерах и наконец зависает за стеклянной стеной. Боковой люк отъезжает в сторону, и медный в форменном мундире отвешивает вежливый поклон. Нажав кнопку на планшете, я открываю окно, и чиновник плавно влетает в комнату на жужжащих гравиботах. За ним следуют трое с белыми знаками на руках — эксперты бюро.

— Имею ли я удовольствие лицезреть Дэрроу Андромедуса, сына покойных Лайнуса и Лексы Андромедус из дома Андромедус? — спрашивает медный.

Я гордо выпрямляюсь:

— Вы имеете эту честь.

В глазах у чиновника мелькает раздражение, но внешне он — сама почтительность.

— Я Бондилус Танкрус из бюро стандартов. Не будете ли вы так любезны ответить на несколько вопросов?

Мы расселись на кухне по разные стороны массивного дубового стола. Мой палец вложен в сенсорный зажим детектора, а один из экспертов надел специальные очки, чтобы следить за зрачками и другими физиологическими реакциями. Так они надеются распознать мою ложь.

— Мы начнем с контрольных вопросов, чтобы зафиксировать вашу нормальную реакцию при правдивых ответах, — объявляет Медный. — Вы принадлежите к семье Андромедус?

— Да.

— Вы аурей по происхождению?

— Да, — уверенно вру я.

— Вы жульничали на вступительных испытаниях в училище два месяца назад?

— Нет.

— Вы применяли нейронуклеины с целью улучшить восприятие и аналитические функции во время экзаменов?

— Нет.

— Вы применяли сетевые устройства, чтобы привлечь для выполнения заданий внешние ресурсы?

— Нет, — нетерпеливо вздыхаю я. — Это невозможно, в помещении работало устройство подавления. Спасибо за вопросы, медный, я рад, что вы не тратите впустую мое время.

В ответ — вежливая холодная улыбка.

— Вы знали вопросы заранее?

— Нет. — Пожалуй, тут уместно усилить эмоции. — Да что все это значит, в конце концов? Я не привык, чтобы меня обвиняли во лжи люди вашего сорта!

— Это стандартная процедура для всех заметных фаворитов, лорд аурей, надеемся на ваше понимание, — угрюмо бубнит чиновник. — Любой результат, сильно превышающий среднестатистическое отклонение, становится объектом пристального внимания… Выполняя задания, вы передавали управление своим планшетом другим лицам?

— Нет, я же сказал, это было невозможно!

Они берут у меня кровь на анализ, сканируют мозг и отбывают восвояси, даже не сообщив результатов.

— Таков порядок. Вы получите ответ через две недели.

Мы получили его через четыре. Признаков жульничества на вступительных испытаниях не обнаружено. Затем, через два месяца после экзаменов, приходят результаты, и теперь я понимаю, отчего так засуетилось бюро стандартов. Я ответил неправильно только на один вопрос — из сотен!

Танцор, Гармони и Маттео молча смотрят на меня, выкатив глаза. Потом Танцор падает в кресло и истерически хохочет:

— Мы это сделали! Будь я проклят!

— Не мы, а он, — поправляет Маттео.

Отсмеявшись и отдышавшись, Танцор бежит за шампанским, но я словно продолжаю ощущать на себе его опасливый взгляд как на что-то странное и чужеродное. Такое впечатление, что они сами не понимают и испуганы тем, что создали. Тайком прикасаюсь к обручальной ленте на груди и к цветку гемантуса в кармане. Не они меня создали. Она. Эо.

Вскоре из училища прибывает служитель, чтобы препроводить меня к месту учебы. Пришла пора прощаться. Танцор долго держит, пожимая, мою руку и смотрит в лицо так, как смотрел отец перед казнью. Старается подбодрить меня, но в глазах — беспокойство и сомнение. Готов ли я к столкновению с новым, чуждым для меня миром? До конца ли выполнили наставники свой долг? Отцу было двадцать пять, когда он смотрел на меня в последний раз. Танцору — сорок один, но взгляд точно такой же. Усмехаюсь про себя: дядька Нэрол никогда так не смотрел, даже когда отпустил к виселице снять тело жены. Вероятно, слишком хорошо знал ответы на эти вопросы, испытав мой удар правой. Нэрол учил меня больше, чем кто-либо другой, и танцам, и главному, — быть мужчиной. Можно подумать, он знал мое будущее, и, хотя пытался отговорить идти в проходчики, именно его уроки позволили мне выжить. Остается надеяться, что новые уроки окажутся не хуже.

Танцор дарит мне свой перстень с лезвием, но теперь он переделан и напоминает латинскую L.

— Пускай думают, что это спартанский знак, который лакедемоняне носили на щитах, — поясняет он, — а тебе он напомнит о Ликосе и родном клане.

Гармони берет мою руку и нежно целует в то место, где раньше был наш круг со стрелой. Прежде холодный и злой, глаз на здоровой половине лица покраснел от слез. Другой плакать просто не может.

— Эви будет жить с нами, — шепчет она, потом вдруг лукаво улыбается. — Думаешь, ты один все замечаешь? Здесь ей будет лучше, чем с Микки.

С Маттео мы обмениваемся формальными поклонами и произносим все положенные слова и титулы. Потом он протягивает руку, но, к моему удивлению, не пожимает мою, а выхватывает у меня из кармана засушенный красный цветок. Тянусь, чтобы отобрать назад, но Маттео до сих пор единственный, чья реакция быстрее моей.

— Нет, патриций, — грустно качает он головой, — столько красного брать нельзя. Красная обручальная лента на пальце и то смотрится странно.

— Оставь хоть лепесток.

— Так и думал, что попросишь. — Маттео достает золотой кулон со знаком дома Андромедус и вкладывает мне в руку. — Скажи ее имя. — В ответ на слово «Эо» стилизованная фигурка Пегаса раскрывается, как цветочный бутон, и Маттео кладет внутрь один лепесток. — Это твое сердце, оно теперь в золотой броне.

— Спасибо, Маттео… — Со слезами на глазах я обнимаю его, не давая отстраниться. — Если выживу там дольше недели, то только благодаря тебе… патриций.

— Держи себя в руках, — бормочет розовый смущенно, освободившись от объятий. — Манеры, манеры и еще раз манеры… — Голос его вдруг крепнет. — А потом спали́ эту их лавочку, на хрен!

Сжимая в руках золотого Пегаса, снова разглядываю убегающую поверхность планеты сквозь прозрачный пол челнока. Где-то там, глубоко под красными песками и зеленым редколесьем, протянулись лабиринты шахт, где я вырос. Интересно, кто теперь в Лямбде проходчик? Лоран не дорос еще, а Барлоу, наоборот, старый. Киран? Нет, он слишком ответственный. У него дети. А в нашей семье и так было слишком много смертей. Выгорел Киран, не пойдет он на риск. Лианна и то горячее его, но женщину никто не возьмет. Скорее всего, Даин, брат Эо. Отвага бьет через край, жаль только, мозгов маловато. Типичный проходчик — проживет недолго. От этой мысли мне становится дурно.

Что-то слишком я нервничаю. Поднимаю голову, гляжу на попутчиков. Шестеро курсантов молчат, задумавшись каждый о своем. Худенький паренек с открытым лицом и какой-то совсем детской наивной улыбкой встречается со мной взглядом.

— Юлиан, — представляется он. Пересаживается поближе, пожимаем друг другу запястья по всем правилам. Обменяться данными мы не можем, планшеты у всех отобрали. — Интересное имя — Дэрроу.

— Ты бывал в Эгее? — спрашиваю.

— Еще бы! — улыбается он. Юлиан всегда улыбается. — А ты что, разве нет? Странно… Он оглядывается. — Тут одни новые лица, столько было знакомых, но почти никто не выдержал экзаменов. А вообще, я тебе даже завидую. В Эгее как-то неуютно — красиво, конечно, но столичная жизнь совсем другая — суетливая… и дешево стоит, как говорится.

— Только не для нас.

— Наверное, — смеется он, — если в политические игры не соваться.

— Я вообще играми не интересуюсь… — хмыкаю я, но, заметив его удивление, подмигиваю, — разве что на деньги. Ну, ты понял.

— Понял, понял. Предпочитаешь, шахбокс или, может, гравикросс?

— Шахбокс одобряю, но спортбой кладет его на обе лопатки, — сверкаю я улыбкой аурея.

— Особенно если болеешь за Нортаун! — радостно подхватывает Юлиан.

Я разочарованно морщусь:

— Нортаун? Ну, тут мы едва ли сойдемся. — Тыкаю себе большим пальцем в грудь. — Йорктон — чемпион!

— Ха, Йорктон! — хохочет он. — Точно не сойдемся.

Знал бы он, какой ледяной холод кроется за моей улыбкой. Вся эта болтовня для меня — всего лишь заученные с Маттео модели общения. Тем не менее Юлиан не вызывает отвращения, на чудовище не похож…

А должен быть чудовищем.

— Мой брат уже, наверное, в училище, ему ближе добираться из нашего поместья в Эгее. Наверняка уже там всех всполошил! — Юлиан уважительно качает головой. — Вот кто настоящий аурей, быть ему примасом, к гадалке не ходи! Гордость отца, а у нас в семье есть из кого выбирать, уж ты мне поверь. — В голосе парнишки одна любовь, ни капли зависти.

— Примасом? — не понимаю я.

— Ну, так в училище называют лидера в своем братстве.

О братствах мне приходилось слышать немало. Их всего двенадцать, по числу богов древнеримского пантеона, и каждое отвечает своему набору личностных качеств. Братства объединяют золотых и после окончания училища, помогая достойным в поисках покровителя и дальнейшем продвижении по карьерной лестнице. Выбрать могущественную семью и служить ей — главная цель жизни аурея, и предан он своему патрону, а не народу планеты, который, скорее, презирает. Семьям принадлежит истинная власть в Сообществе, они располагают собственными армиями и флотами, которые входят в состав объединенных сил.

— Эй, голубки́, еще не наворковались? — раздается голос из дальнего угла.

На нас глядит, ухмыляясь, тощенький смуглый мальчуган с вихрами грязноватого оттенка. Тонкие губы, крючковатый нос. Типичная бронза.

— Мы тебе мешаем? — спрашиваю с вежливым сарказмом.

— Ваша собачья свадьба? Пожалуй, да. Слишком шумно.

Юлиан вскакивает с сиденья:

— Извинись, тварь!

— Отвали, щенок. — Тощий брезгливо отворачивается, потом снова ухмыляется, глядя на белую перчатку в руке Юлиана. — Решил подтереть мне задницу, педик?

— Что? Ах ты… мразь! — Юлиан задыхается от негодования. — Кто тебя воспитывал?

— Твоя мамаша, когда ходила в лес к волкам поразвлечься.

— Мразь! Гадина! — Юлиан швыряет перчатку в лицо обидчику.

Я посмеиваюсь про себя. Бронзовый малыш смахивает повадками на ребятишек из Ликоса, вылитый чертенок Лоран или его приятели из Беты. Юлиан не знает, как себя вести с такими.

— Я вызываю тебя, патриций! — выпаливает он ритуальную формулу.

— Поединок? — фыркает тощий. — Я тебя чем-то задел? Ладно, договорились. После перехода вытру ноги о твою фамильную гордость, педик. — Он громко сморкается в перчатку Юлиана.

— Почему не прямо сейчас, трус? — Юлиан надувается, старательно выпячивая грудь. Так, должно быть, учил его отец. Никто не смеет оскорблять его семью.

Обидчик хохочет:

— Ты совсем идиот? Откуда здесь оружие? Отвали, встретимся после Пробы.

— Какой еще Пробы? — Юлиан наконец задает вопрос, который волнует и меня.

Тощий скалится в самодовольной ухмылке. У него даже зубы какие-то грязные.

— Проба — последний экзамен, кретин! Секретный! Главный секрет по эту сторону юбки Октавии Луны. Щенкам о нем знать не положено.

— А ты-то сам откуда знаешь, бронза? — интересуюсь я.

— Шепнул кое-кто. Да не знаю я толком, громила. Так, слыхал краем уха.

Зовут смуглого охальника Севро, и мне он начинает нравиться.

И все-таки что за таинственная Проба? Вздыхаю, думая о том, как мало, по существу, мне известно. Юлиан, немного успокоившись, заводит разговор с другим пассажиром челнока. Обсуждают результаты экзаменов. Снова поражаюсь, насколько они низкие у большинства. Зачем таких вообще принимают? Даже Севро презрительно фыркает, прислушиваясь к беседе. Сам-то он как сдал?

В долину Маринер мы прибываем ближе к ночи. Кажется, что гигантский светящийся шрам на темной поверхности Марса не имеет границ. В самом центре его вздымается целый лес огненных мечей столичного мегаполиса. На крышах небоскребов ритмично вспыхивает многоцветная реклама ночных клубов. На танцевальных площадках кувыркается в воздухе золотая молодежь, поднимаясь и падая в такт прихоти музыкального гравимикса. Над городскими кварталами блестят прозрачные шумозащитные пузыри. Челнок пронизывает их один за другим, окунаясь по очереди в пестрые миры причудливых звуков.

Училище примостилось в стороне от ночных кварталов на высоких уступах восьмикилометровых стен каньона, похожих на застывшие в зеленоватом камне волны океанского прибоя. Сами здания возведены из белого камня и украшены колоннами и статуями в безупречном древнеримском стиле.

Я не был здесь прежде, но хорошо изучил место назначения и колонны эти разглядывал не раз, как и лицо того, кто нас встретит. Думаю о нем, и желчь подкатывает к горлу. Перед глазами — его равнодушный взгляд, в ушах звучат надменные слова. Не раз я просматривал записи прошлогодних обращений к курсантам и вот теперь должен буду слушать сам, сдерживая бешенство, кипящее в груди.

Челнок садится на площадку, и нас ведут на открытый форум, вымощенный мраморными плитами. За спиной — крутой обрыв, где в холодном ночном воздухе мерцает городскими огнями долина Эгеи, впереди возвышаются парадные ворота училища. Тысяча двести надутых от гордости золотых юнцов выстроились на площади в ожидании. Приятели стоят кучками, самоуверенно поглядывая на величественные белые стены. Не ожидал, что курсантов окажется так много.

Перед воротами над головами собравшихся воспаряет высокая статная фигура в окружении черных телохранителей и свиты. Каменное лицо, золотой блеск в глазах — у меня сжимается сердце. Передо мной лорд-губернатор Марса Нерон Августус. Над площадью звенит металлом знакомая гладкая речь:

— Привет вам, дети ауреев! Полагаю, все вы хорошо осознаете значение этого торжественного события. Из тысячи городов Марса, из сотен благородных семей избраны лучшие. Вы представляете самую вершину человеческой пирамиды, и сегодня начинается ваш путь в ряды самой высшей касты нашей расы. Так же как вы, стоят сейчас ваши ровесники в училищах Западного и Восточного полушарий Земли, Луны, Венеры и Меркурия, Европы и Каллисто, Энцелада и Цереры, на форпостах отважных пионеров в поясе Хильды, Греческом и Троянском скоплениях…

Буквально еще вчера я был пионером освоения Марса и приносил себя в жертву ради человечества, страдающего в тесноте умирающей Земли. Как же эти сволочи наловчились лгать!

Над головой Августуса сияют ночные звезды. Некоторые из них движутся — это не астероиды и не кометы, а корабли Пятого и Шестого марсианских флотов. Слежу за ними, задрав голову. Шестым командует отец Кассия, а Пятым, который поменьше, — лично лорд-губернатор, и бо́льшая часть кораблей принадлежит подопечным семей Августус и Беллона.

Губернатор объясняет, почему мы, то есть они, призваны править, указывая путь низшим цветам, а я гляжу вверх, затаив дыхание, и чувствую себя ничтожной пылинкой. Миллиарды тонн наностали скользят в небесах, словно серебристые искорки в чернильном океане. Такая сила способна уничтожить целую планету; что могу ей противопоставить я, ни разу даже не летавший в космос?

Слушаю высокопарные слова и сглатываю горечь. Когда-то моя ненависть была холодной и отстраненной, но теперь, когда враги здесь, вокруг, она бьет ключом.

— Любая цивилизация проходит стадии варварства, расцвета и упадка. Аристократия возникает на первой, правит во времена расцвета, а потом угасает вместе с цивилизацией.

Августус рассказывает, как сгинула Персия и пал великий Рим, когда их правители забыли о достоинствах своих предков, построивших государство. Долго говорит о мусульманских династиях, европейской изнеженности, китайской замкнутости и о том, как Америка, одержимая чувством вины, кастрировала сама себя. Древние имена сыплются градом.

— Эпоха варварства нашей цивилизации началась в те далекие годы, когда Луна восстала против тирании Земли и сбросила оковы так называемой демократии с ее сладкой ложью о том, что все люди созданы равными.

С убедительным красноречием он распространяется о горькой доле лучших, тащивших не себе весь груз, в то время как слабое и ленивое большинство лишь размахивало плетью, сидя в повозке. В конце концов золотые не выдержали и расставили всех по местам. Я слушаю и вспоминаю другие плети.

— Люди не сотворены равными — мы все это знаем! Есть лучшие и худшие, умные и глупые, красивые и уроды. Алый так же способен командовать звездным кораблем, как зеленый — лечить людей.

Оглядев смеющиеся лица курсантов, лорд-губернатор рассказывает о жалкой участи Афин, где зародилась злокачественная опухоль демократии. Сладкая ложь обессилила нацию и поставила ее на колени перед Спартой, возбудив зависть граждан и заставив изгнать своего лучшего полководца Алкивиада.

— Зависть и соперничество натравливали друг на друга даже земные нации. Североамериканские штаты силой навязали другим идею равенства, однако, к их удивлению, объединившиеся нации тут же выступили против самих американцев. Усредненное, уравненное в правах большинство всегда завистливо! Всеобщее равенство — извечная мечта человечества, но мечта несбыточная и фальшивая… Мы сражаемся против этой сладкой лжи, но есть и другая опасность, другой наш враг, действующий медленно и коварно. Он пожирает нас изнутри, но не как лесной пожар, а как болезнь, разлагающая тело, — болезнь роскоши, изнеженности и упадка. Наше Сообщество прошло долгий путь от эпохи варварства к процветанию, но так же, как в свое время Рим, находится под угрозой упадка и разложения. Вы — лучшая часть человечества, но и самая изнеженная его часть, избалованные дети. Родись вы под другим цветом, у вас уже были бы мозоли и шрамы, вы знали бы, что такое боль.

На лице его мудрая улыбка — будто сам он знает, что это такое. Я его ненавижу.

— Вы уверены, что знаете боль, и думаете, что Сообщество — это неотвратимая сила истории, ее конец, но слишком многие думали так же в прежние времена. Правящие круги полагали себя венцом творения — а потому жирели и слабели. Забыв о тяготах сражений, мозолях и ранах, они проводили жизнь в роскошных клубах для избранных, подобных тем, которые вы, молодежь, так любите посещать. Всевозможные развлечения, шелка и бриллианты, живые единороги на день рождения — вот что занимает ваши незрелые умы… Слишком много золотых никогда не жертвовали собой и не заслужили права носить шрам нобиля.

Губернатор показывает на свое лицо. У Октавии Луны такой же шрам.

— Мы правим Солнечной системой не по праву одного лишь рождения, а потому что захотели и добились этого силой… Мы, а не вы!

Будь он поближе, я подарил бы ему еще один шрам, но ребятишки вокруг впитывают его слова как губка.

— Даже те, кто трудится в недрах планеты, крепче вас. Мозоли, шрамы и ненависть привычны для них с самого рождения, они тверды как сталь. К счастью, они не блещут умом. Та Персефона, о которой вы наверняка уже слышали, — всего лишь жалкая девчонка, которая была уверена, что виселица — достойная плата за то, чтобы спеть песню.

Я до крови прикусил щеку, чтобы не выдать себя словом или жестом. Ярость пышет внутри — как смеет этот ублюдок упоминать в своей речи мою жену?

— Девушка даже не знала, что видеозапись попадет в трансляцию, но готовность вытерпеть мучения придала ей силы. Мученики похожи на пчел, которые расплачиваются жизнью за возможность ужалить… Но скажите — кто из вас мог бы вот так отдать жизнь всего лишь за мелкий ущерб, нанесенный врагу? Я уверен, никто!

Глотаю кровь, поглаживая на пальце перстень Танцора, и гнев постепенно утихает. Я не мученик и не мститель, моя цель — исполнение мечты Эо. И все же спокойно выслушивать самодовольные разглагольствования убийцы в чем-то сродни предательству.

— Надеюсь, настанет день, когда вы получите свои шрамы от моего меча, — завершает свою речь Августус, — но сначала их придется заслужить!

— Сын Лайнуса и Лексы Андромедус из братства Аполлона, — скучно бубнит золотой администратор. — Желаешь ли ты сделать особую отметку, что отдаешь предпочтение данному братству?

В первую очередь аурей хранит верность своему цвету, затем семье, планете и братству. В братствах, как и везде, делами заправляют представители нескольких влиятельных родов, на Марсе это семьи Августус и Беллона.

— Нет, — отвечаю я.

Он возится с планшетом, вводит данные.

— Так, хорошо… Как ты оцениваешь свои результаты по речевой идиоматике? Я имею в виду экстраполяционный тест.

— Думаю, мои оценки говорят сами за себя.

— Ты невнимателен, Дэрроу, ставлю тебе минус. Я спрашивал, как ты сам оцениваешь результаты?

— Думаю, я просто-напросто обосрался, сэр.

— Что ж, отлично, — улыбается он, — так и есть, так и есть. Братство Минервы вполне устроила бы твоя сообразительность, Плутона — изворотливость, Аполлона — гордость… Так, хм… Ну хорошо, тогда вот тебе задание, выполни его как можно лучше. Как только закончишь, с тобой побеседуют.

Он дает мне игру с погружением, в которой нужно добыть драгоценный кубок, спрятанный на вершине горы, преодолев множество препятствий. Само по себе это не слишком сложно, и я стараюсь выбрать оптимальный путь, но, когда проказливый гном крадет один из найденных ключей, едва сдерживаю гнев. И так на каждом шагу: то и дело происходят мелкие неприятные случайности, которые невозможно предвидеть, и никакая экстраполяция не помогает. В конце концов я забираю кубок, уничтожаю зловредного колдуна и жестоко порабощаю всю расу гномов с помощью его магического посоха. Гномов мог бы и пощадить, но слишком уж они меня взбесили.

Затем по очереди беседую с кураторами. Все они нобили со шрамами, надзирают за курсантами своих братств и отвечают за них перед лордом-губернатором. Внешность у кураторов приметная: великан с львиной гривой и молнией Юпитера на воротнике, статная женщина с ласковым сияющим взглядом, хитрый непоседа со знаком в виде крылатых сандалий и лицом младенца. Последнего особенно заинтересовали мои руки, и он затеял игру: подставлял ладони и, когда я клал сверху свои, пытался шлепнуть по ним — однако ни разу не успел, чему явно очень обрадовался.

Следом приходит надменный красавец Аполлон с завитыми локонами и знаком в виде лука со стрелами. Этот первым делом спрашивает, насколько привлекательным я себя считаю, и явно огорчен моим скромным ответом. Мне все же удается немного исправить впечатление о себе, когда он интересуется, кем я хочу стать.

— Императором флота, — отвечаю.

Аполлон вздыхает, а затем говорит, мягко растягивая слова:

— С флотом можно делать большие дела, это высокое призвание. Боюсь, слишком высокое для такой семьи, как у тебя. Если только ты не найдешь себе патрона более благородного происхождения — тогда да. Впрочем, это маловероятно. Что ж, удачи!

Битый час маюсь без дела, потом заходит мрачный длиннолицый тип с поджатыми губами, но шрам на щеке по всем правилам, а на боку висят ножны для боевого хлыста. Перекатывая во рту жевательную резинку, представляется Фичнером. Из-под черного с золотом мундира выпирает брюшко. Воротник украшает золотой двуглавый волк, на рукаве — странный знак в виде ладони.

— Оставляют для меня одних паршивых псов, — брюзжит мрачный тип, — дикарей и головорезов. — Морщась, принюхивается. — От тебя так и несет неприятностями, парень.

Я молчу. Привалившись к дверному косяку, он бросает неприязненный взгляд на дверь, словно и она в чем-то провинилась, потом снова, крутя носом, изучает мое лицо.

— С нашим братством Марса всегда одна и та же проблема: выгораем быстро. Сначала ребятишки рулят всем училищем, а потом порох кончается… — Фичнер щелкает пальцами, — и пшик! — Шумно вздохнув, он плюхается на стул. Долго смотрит на меня, потом лениво встает, приближается и неожиданно бьет в челюсть. — Попробуешь распустить руки, эльфик, мигом свалишь домой под мамочкину юбку.

Я пинаю его под коленку.

Фичнер хрипло хохочет и хромает прочь — вылитый дядька Нэрол после пары кружек.

Домой меня, ясное дело, не отправляют, а ведут в числе ста других в огромный зал с воздушными креслами и диковинной квадратной решеткой десять на десять ячеек во всю стену до потолка. В каждую помещается один человек, мне достается место в среднем ряду метрах в десяти над полом. Из верхней ячейки свисают ноги какой-то девицы. В воздухе передо мной загораются цифры и буквенные обозначения. Насколько можно разобраться в этих бюрократических наворотах, лучшие результаты у меня — по части интуиции, лояльности и, что интересно, воинственности.

Сидящие в креслах напротив разделились на двенадцать групп, которые кучкуются вокруг золотых штандартов со знаками братств. Здесь и знакомый мне лучник, и двухголовый волк, а также перевернутая корона, трезубец, сова и все прочее. Каждую группу приемной комиссии сопровождает соответствующий куратор, и только он сидит с открытым лицом, все остальные в золотых церемониальных масках своего братства. Знай я, что такой случай представится, захватил бы с собой атомную бомбу. Здесь собрались высшие чины Сообщества — преторы, императоры и трибуны, главы лучших семей, — чтобы выбрать в свои братства и взять под свое покровительство самых многообещающих курсантов. Одним ударом можно было бы обезглавить всю их элиту… Но спешить не стоит.

Первым определяют к Юпитеру накачанного гиганта-переростка, затем еще три образца физического совершенства обоих полов. Неужели они еще и гении? Наступает очередь пятого, и живчик с младенческим лицом вдруг взмывает на своих золотых гравиботах прямо ко мне в сопровождении сановников в масках братства Меркурия. Обсудив что-то шепотом между собой, они принимаются задавать вопросы:

— Кто твои родители? Чем прославилась ваша семья?

Старательно излагаю подготовленную легенду о моих ничем не выдающихся покойных предках. Один из выборщиков даже припоминает кого-то из них и кивает благожелательно, однако, несмотря на бурные возражения куратора, в конечном счете мне предпочитают другого курсанта, семья которого владеет девятью десятками шахт и немалыми землями на южных континентах.

Меркурий в сердцах отпускает крепкое выражение, затем пожимает плечами и подмигивает:

— Может, в другой заход повезет.

Следующим предметом обсуждения становится изящная девушка с насмешливым лицом. Я выглядываю, пытаясь отследить, кого в какое братство возьмут, но это не так просто, уж очень неудобно нас разместили. Отбирают еще несколько человек, и вот снова куратор подлетает ко мне, на этот раз тот, который ударил меня на собеседовании. Золотые маски долго спорят между собой. За меня горячо высказываются двое: женщина ростом почти с Августуса и с волосами, заплетенными в три длинные золотистые косы, и широкоплечий мужчина, очень старый, судя по шрамам и морщинам на мощных руках. По массивному перстню всадника-олимпийца его легко узнать даже в маске — это Лорн Аркос, Рыцарь Гнева, третий по значению человек на Марсе. В свое время он добровольно отказался от борьбы за верховную власть и поддержал Договор Сообщества. Рыцарь указывает на меня, и Фичнер расплывается в торжествующей улыбке.

Я отобран десятым по счету из тысячи курсантов.

Шумная галдящая толпа втягивается в обеденный зал. Переступаю порог и обалдеваю. Роскошь бьет через край. Мраморный пол, белоснежные колонны, на голографическом потолке парят птицы в закатном небе. И это после речи Августуса, который обещал снять стружку с этих маменькиных сынков. С трудом сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Их бы всех на годик к нам в шахту.

В зале дюжина длинных столов, за каждым может разместиться сотня человек. Над спинками кресел парят золотыми буквами наши имена. Мое — справа от председательского места во главе стола, здесь сидят отобранные первыми, элита списка. Возле имени стоит одинокая золотая полоска, с другой стороны светится минус единица за один неверный ответ на экзаменах. Первый, кто наберет пять полосок, становится примасом в своем братстве. Полоски даются за особые заслуги. Очевидно, высокий результат на экзаменах считается таковой.

— Прекрасно, — слышу знакомый ехидный голос. — Подрезала в фаворитах.

Девчонка с экзаменов. Над креслом значится «Антония Северус». Личико точеное, с высокими скулами, но злобой так и пышет. Язвительная улыбка, в глазах презрение. Волосы ослепительно-золотые, словно от прикосновения Мидаса, и падают волной почти до пояса. Рождена ненавидеть и возбуждать ненависть. У нее пять неправильных ответов. Вторая после меня. Кассий, тоже знакомый мне с экзамена, уселся напротив и наискосок от меня. Справа от его широкой улыбки мерцает в воздухе цифра 6. Красавчик самодовольно поправляет свои золотые локоны.

Прямо напротив у парня точно такой же результат, как и у меня: одна полоса и минус единица. В отличие от Кассия, который развалился, как у себя дома, этот Приам сидит, будто кол проглотил. Лицо ангельское, взгляд острый, безупречная прическа. Ростом с меня, но шире в плечах. Такого красавца я здесь еще не видал — мраморная статуя, да и только. На отборе его не было, это один из тех, кого в братство определяют родители. Как выясняется вскоре, мамаша Приама, хранительница штандарта семьи Беллона, известная своей скандальностью, владеет обоими спутниками Марса.

— Судьба опять свела нас вместе, — хихикает Кассий, оборотясь ко мне, — нас и Антонию… Ах, Антония, любовь моя! Похоже, наши отцы уже сговорились.

— Напомни мне послать им письмо с благодарностью, — ядовито парирует она.

Он грозит пальцем:

— Не вредничай, Тония, будь хорошей девочкой! Лучше одари меня своей улыбкой.

Антония показывает средний палец:

— Лучше я одарю тебя пинком под зад.

Кассий шутливо рычит и посылает ей воздушный поцелуй, она отворачивается.

— Что ж, Приам, — вздыхает он, — придется нам с тобой одним отдуваться за этих убогих.

— Думаю, ты не прав, Кассий, на мой взгляд, они вполне достойны, — чопорно возражает статуя. — Вместе мы составим отличную группу.

— Если только отбросы не утянут нас на дно. — Кассий морщится, кивая на конец стола. — Один типичный брюзга, другой лохматый клоун, третий тощий, как скелет… носатая ведьма… а вон та, рядом с бронзовым малышом, совсем крошка, от земли не видно.

Приам укоризненно качает головой:

— Уверен, что эти «отбросы» еще удивят тебя, патриций. Пускай они уступают нам ростом, атлетическим сложением, красотой и даже умом — если экзамен вообще способен измерить интеллект, — но я без всякой снисходительности назвал бы их становым хребтом нашей команды. Соль земли, так сказать.

Бронзовый малыш Севро сидит на дальнем краю стола в полном одиночестве. Похоже, «соль земли» не пользуется популярностью. Как и я, впрочем. Кассий поглядывает на мою минус единицу с кислой миной и не упускает случая упомянуть, что ни разу не слышал о моих родителях. Он может простить превосходство Приаму, но не мне.

— Дэрроу, поведай нам наконец, как ты провел экзаменаторов, — ухмыляется он. Антония отвлекается от беседы с Аррией, коротышкой с кудряшками и ямочками на щеках, и тоже бросает на меня насмешливый взгляд.

— Да ладно тебе, — отмахиваюсь я. — На меня даже бюро стандартов натравили, а их не проведешь. А ты не жульничал? У тебя тоже результат неплохой.

— Я? Жульничать? Вот еще. Думаю, я просто занимался не так усердно. Это ты сидел пыхтел, а я перед экзаменами больше с девочками развлекался.

Он пытается мне доказать, что мог бы выступить так же хорошо, будь он чуточку поусерднее. Черта с два. Слишком занятой, видите ли. Будь мы друзьями, это сошло бы ему с рук.

— Так ты занимался? — делано удивляюсь я. — Мне это и в голову не пришло.

В воздухе повисает ледяная тишина.

Не стоило этого говорить. Сердце у меня сжимается. Манеры, патриций!

Кассий бледнеет и хмурится, Антония откровенно ухмыляется. Я унизил его. Лицо Приама еще больше каменеет. Кассий — сын императора флота, и, чтобы сделать там карьеру, лучшего покровителя, чем претор Тиберий Беллона, не найти. Столько сил потратил Маттео, вдалбливая это мне, и все коту под хвост! Власть — это флот с армией и чиновники, но в чиновники меня не тянет, не говоря уже о том, что такое оскорбление пахнет поединком. По спине у меня пробегает холодок. Кассий наверняка хоть как-то владеет хлыстом, в отличие от меня. Порвет на мелкие кусочки, и такое впечатление, что ему сейчас этого очень хочется.

Подмигиваю Кассию:

— Я пошутил, патриций. Как бы я набрал столько ответов, если бы не пыхтел день и ночь? Под конец глаза уже не смотрели. Жаль, не гулял, как ты, — в конце концов, мы оба оказались здесь, так какая разница?

Приам одобрительно кивает, мир восстановлен.

Кассий хохочет:

— Ну, еще бы не пыхтел! — Кивком он показывает, что такое неформальное извинение его устраивает. Я боялся, что в пылу обиды он пропустит смысл мимо ушей, но спесь спесью, а золотые не дураки. Ни один из них, и об этом нельзя забывать.

Больше я ошибок не допускаю, Маттео может гордиться мной. Флиртую с хорошенькой смуглолицей Куинн, по-приятельски обмениваюсь шутками с Кассием и Приамом — который небось ни разу в жизни не выругался! — и обмениваюсь через стол рукопожатием со здоровенным Титусом, у которого шея толщиной с мое бедро. Бугай пытается доказать свое превосходство и едва не остается с переломом, но силища у него, конечно, неимоверная. Ростом он выше нас с Кассием. Титус удивленно усмехается: руки у меня и впрямь намного мощнее всего прочего. Тем не менее уважения ко мне в его глазах и громоподобном голосе я не замечаю. Знакомлюсь и с хрупким пареньком по имени Рок, этот по внешности и речи — типичный поэт. Улыбается мало и сдержанно, зато явно искренне, таких тут редко встретишь.

— Кассий! — окликает Юлиан, подходя. Тот встает с кресла и обнимает его, они шепчутся. Хотя Юлиан и упоминал в пути брата, который уже в Эгее, я только сейчас сообразил, кто это. Они даже близнецы, хоть и не похожие — Кассий мощнее и не такой красивый.

Юлиан вдруг мрачнеет и обращается к сидящим за столом, указывая на меня театральным жестом:

— Между прочим, наш Дэрроу — скрытый враг.

— Как, неужели?.. — Кассий, округлив глаза, закрывает лицо рукой.

Я замираю, пальцы сами собой сжимаются на рукоятке мясного ножа.

— Да-да, — горестно кивает Юлиан.

— О нет, не верю! — решительно трясет головой Кассий. — Невероятно… Болельщик Йорктона? Дэрроу, как ты можешь? Да им в жизни не выиграть чемпионат по спортбою! Приам, ты слышишь?

Я поднимаю руки в знак признания вины:

— Проклятие моего низкого происхождения… Вечно тянет на сторону аутсайдеров.

— Он признался мне там, в челноке, — объявляет Юлиан.

Он явно гордится знакомством со мной, о чем поспешил доложить брату, и ждет его одобрения. Кассий видит это и что-то с улыбкой говорит. Юлиан со счастливым видом возвращается на свое скромное место в середине стола. Оказывается, и Кассий способен на доброту.

Из всех однокурсников откровенно враждебна одна Антония. Даже не смотрит в мою сторону, как другие, и всячески демонстрирует свое презрение. Смеется, кокетничает с Роком, но едва чувствует мой взгляд, делается холоднее льда. Впрочем, наши чувства взаимны.

Комната моя — предел мечтаний. Окно с позолоченной рамой, вид на долину. Огромная кровать, заваленная перинами и шелками. Перед сном розовый массажист целый час разминает мне мышцы. Потом в дверь неслышно проскальзывают три изящные фигурки, предлагая услуги иного рода, но я отсылаю их к Кассию. Чтобы отогнать соблазны, принимаю холодный душ и включаю фильм с погружением, снятый в шахтерской колонии Коринф. Я снова проходчик — не такой умелый, конечно, но тряска, душная влажная жара и окружающая тьма, полная гадюк, настолько реальны, что новые тревоги понемногу забываются и я даже натягиваю на лоб старую головную повязку.

Ближе к ночи приносят ужин. Августус — жалкий болтун. Это у них называется трудностями и лишениями? Ворочаясь на мягкой перине с туго набитым желудком, я чувствую себя виноватым. Сжимаю в руке золотой кулон с цветком Эо внутри и думаю о своих родных, которые сегодня, как всегда, лягут спать голодными. Достаю из кармана обручальную ленту, целу́ю со сжавшимся сердцем. У меня отняли Эо… но она сама так захотела. Оставила меня одного с моими слезами, болью и тоской. Бросила, чтобы заставить ненавидеть. Я злюсь на нее за это, но лишь мгновение, а потом остается одна любовь.

— Эо, — шепчу я, и Пегас скрывает в себе алый лепесток.

Просыпаюсь оттого, что меня выворачивает наизнанку. Еще удар — кулаком в переполненный живот. Третий удар… Наконец я пуст. Валяюсь в собственной блевотине, судорожно глотая воздух и кашляя. Пытаюсь ползти, но мощная рука хватает меня за волосы и швыряет о стену. Рука чертовски сильная, и пальцев на ней слишком много. Тянусь за перстнем, но меня уже тащат в коридор. Даже новому телу трудно переносить такое избиение. Четверо в черном, рост под три метра, мертвые оскалы масок вместо лиц. Вороны, прирожденные убийцы. Все кончено, меня раскрыли. Вспоминаю о столовом ноже, который припрятал за поясом, выхватываю и готов уже пырнуть того, кто меня держит, в пах, но замираю, разглядев блеск золота у него на запястье. Получаю новый удар и роняю нож. Это новое испытание. Бить золотого низшие цвета имеют право, только получив специальный браслет. Значит, не раскрыли. Просто очередной тест.

Опять же могли применить шокеры, а раз бьют, значит не просто так. Изнеженные детки к такому обращению не привыкли. Потому и бьют, чтобы посильнее напугать. Сворачиваюсь в клубок и терплю. Дергаться все равно бесполезно, пускай думают, что добились своего.

Попинав меня хорошенько, набрасывают на голову мешок и волокут дальше по коридору. Интересно, скольких моих сокурсников сейчас вот так же тащат, избитых и униженных? В мешке воняет потом и мочой. Вспомнив родной скафандр, я не могу сдержать смех, но веселье тут же выбивают из меня крепким тычком в живот.

Судя по тому, как громко отдается в ушах мое дыхание, в мешке звукоизоляция. Потому, наверное, и не слышно, как избивают других, ведь в здании больше тысячи курсантов. Не слышно вообще ничего. Каждый должен думать, что остался один, привилегии его цвета ничего не значат. Внезапно ловлю себя на том, что возмущен таким обращением. Как они, черт возьми, посмели поднять руку на золотого? С трудом сдерживаюсь, чтобы снова не прыснуть со смеху.

Меня поднимают, несут, потом грубо кидают на пол. Ощущаю под собой вибрацию. Значит, куда-то летим, но мешок не дает определить направление. Дышать он тоже мешает, хрип все чаще вырывается из избитой груди. Впрочем, по сравнению со скафандром-печкой это ерунда.

Так проходит час, а может, и два. Садимся, меня выносят и тащат за ноги, голова в мешке цепляется за камни. Наконец мешок снимают. Я в комнате с голыми каменными стенами, тускло освещенными единственной лампой. Содрав с меня всю одежду и драгоценный кулон, вороны уходят. Но в комнате есть кто-то еще.

— Замерз, Юлиан? — Мой голос отдается от стен гулким эхом.

Мы оба голые. Разжимаю кулак с пропотевшей и скомканной головной повязкой и встаю, нарочно припадая на ногу. Я уже знаю, что нам предстоит.

— Дэрроу? — робко подает голос Юлиан. — Как ты?

— Ничего, только вот нога…

Юлиан тоже поднимается, помогая себе левой рукой, — значит он левша. Выпрямляется, высокий и тонкий, как тростинка. Я гораздо мощнее, но и сильнее избит. Пара ребер, должно быть, сломана.

— Что происходит? — спрашивает он.

— Проба, надо полагать.

— Значит, нам соврали. Говорили, завтра.

Массивная деревянная дверь скрипит толстыми петлями, и в камеру неторопливо заходит Фичнер, выдувая на ходу пузырь из жвачки.

— Куратор! — возмущенно восклицает Юлиан, откидывая со лба прядь золотистых волос. — Сэр, вы нас обманули!

Движения Фичнера ленивы, но глаза блестят по-кошачьи.

— Слишком много чести вас обманывать, — хмыкает он.

— Как… Как вы смеете? Всем известно, кто мой отец. Моя мать — легат! Стоит мне пожаловаться, и вас привлекут за разбойное нападение… А еще они сломали Дэрроу ногу!

Куратор криво усмехается:

— Уже час ночи, придурок, завтра давно наступило. — На губах его вырастает и лопается новый пузырь. — Короче, здесь вас двое, но, к сожалению, в группе есть место только для одного. — Он бросает на грязный пол золотое кольцо с волчьим знаком Марса. — Вы, я вижу, туповаты, так вот, чтобы вам зря не гадать: живым отсюда выйдет только один.

Он разворачивается и уходит, дверь снова скрипит и захлопывается. Юлиан нервно вздрагивает, я стою спокойно. Оба не сводим глаз с кольца. На душе паршиво. Похоже, я один понимаю, что происходит.

— Что они себе позволяют? — возмущается Юлиан. — Неужели и впрямь хотят, чтобы мы…

— Убивали друг друга? Да, именно так. — Проглатываю комок, подкативший к горлу, и сжимаю кулаки, ощущая на пальце обручальную ленту Эо. — Я хочу это кольцо, Юлиан. Позволишь взять?

Он выше меня, но я крепче, да это и не важно. Шансов у мальчика нет.

— Дэрроу, мне придется взять кольцо, — виновато бормочет он, поднимая глаза. — Я из семьи Беллона и не могу вернуться домой без него. Ты ведь знаешь, кто мы… С тебя спрос невелик, а я не могу. Мне оно нужно больше, чем тебе!

— Домой никто не вернется, Юлиан. Живым выйдет только один из нас, ты же слышал.

— Нет! Они не могут… — начинает он.

— Ты уверен?

— Дэрроу, пожалуйста! Просто вернись домой. Тебе оно не так нужно, а я… Пойми меня, пожалуйста. Кассий… ему будет стыдно за меня. Как я посмотрю ему в глаза после такого? В нашей семье шрам есть у каждого, мой отец — император! Император, понимаешь? И вдруг его сын не смог даже пережить Пробу… какие разговоры пойдут во флоте?

— Отец никогда не перестанет любить тебя, Юлиан… Мой бы не перестал.

Он отчаянно трясет головой, потом выпрямляется, выпячивая грудь:

— Я Юлиан Беллона из дома Беллона, патриций!

Мне очень не хочется его убивать. Просто нет слов, как не хочется. Только когда и кого интересовало, чего я хочу? Это нужно моему народу. Если Эо смогла пожертвовать своим счастьем и самой жизнью, то уж я своими желаниями — и подавно. Если надо, принесу в жертву и свою душу, и этого маленького принца.

Я нападаю первым.

— Дэрроу… — бормочет он.

Дэрроу, который жил в Ликосе, был добрым.

Я — нет и ненавижу себя за это.

Манеры, правила поведения, мораль — их больше нет. Есть только четыре каменные стены и два человека, которые не могут поделить нужную им вещь. Однако сдвиг в сознании происходит не сразу. Даже когда кровь из разбитого лица Юлиана обагряет мой кулак, это еще не кажется смертельным боем. В комнате тишина, хриплое дыхание отдается эхом, каменный пол холодит босые ноги. Мои движения странно скованны, по спине бегут мурашки. Все как-то странно, такое впечатление, будто я играю роль на сцене.

Они хотят, чтобы я убил Юлиана, потому что он плохо сдал экзамены. Мы явно неравные противники, и я — серп дарвиновского отбора. Природа избавляется от мусора… Но я ни разу не убивал и не знаю, как убивать. У меня нет ни лучевика, ни хлыста, ни даже дубинки. Как это возможно — заставить человеческое тело из мяса и костей истечь кровью, имея в качестве оружия только свои кулаки? Голые юнцы лупят друг друга в запертой комнате. Юлиан топчется в нерешительности, словно пытаясь вспомнить движения танца. Потом вдруг странно изгибается, поднимая локти на уровень глаз. Я чувствую панику, такой вид боя мне незнаком. Качнувшись в сторону обманным движением, он делает выпад, какой-то вычурный, похожий на театральный жест, — видно, что пока неуверенно, вполсилы, — и тем не менее маленький кулачок врезается мне в лицо.

Меня охватывает ярость.

Лицо немеет, сердце грохочет в глотке, по жилам бежит огонь…

Ударом правой я ломаю ему нос. Боже, какие сильные у меня руки!

Тоненько взвыв, Юлиан делает нырок и как-то странно заламывает мне руку. Сухой щелчок, острая боль обжигает плечо. Отвожу голову назад и бью со всей силы лбом в лицо. Потом еще раз и еще, обхватив затылок противника и не давая отстраниться. Что-то трещит, с моих волос капает кровь и слюна, его сломанные зубы царапают лоб. Отскакиваю назад и, крутанувшись на левой ноге, как в танце, бью правой в грудь, вкладывая в удар весь свой вес.

Ребра Юлиана хрустят, будто пучок сломанных прутьев, изо рта с шипением хлещет кровавая пена.

Он опрокидывается на спину. От удара лбом голова идет кругом, в глазах двоится. Я наклоняюсь к лежащему телу. Слезы бегут по моим щекам. Его ноги еще подергиваются, но когда я трогаю его золотые волосы, то понимаю, что передо мной уже труп. Золотые волосы, набухшие кровью, торчат мокрыми перьями. Кровь толчками льется из носа, губы, что так наивно улыбались, теперь скорбно поджаты. Юлиан больше не шевелится.

Шепча имя погибшей жены, падаю на колени и обнимаю ладонями голову мертвого мальчика. Лицо его похоже на кровавый цветок.

Смотрю на окровавленное, изуродованное тело. Душа моя словно окоченела, сердце гложет пустота. Даже Кассий не смог бы сейчас узнать своего брата. Обтекая золотые знаки на моих трясущихся руках, на пол тихо струится кровавый ручеек. Я проходчик и успел многое повидать, но рыдания рвутся из груди, даже когда слез уже не осталось. Камень студит колени, кровь стекает по голым безволосым ногам — алая, не золотая. С трясущимися плечами я упираюсь, корчась, лбом в холодный пол и замираю в полном изнеможении.

Поднимаю голову, но на полу по-прежнему лежит мертвое тело.

Так нельзя, так неправильно.

Я думал, Сообщество врет только своим рабам. Юлиан всего лишь хуже меня решал задачи и был слабее телом — и вот стал жертвенным агнцем. Из ста курсантов каждого братства половину привезли сюда только затем, чтобы их прикончили пятьдесят лучших. Эта проклятая Проба не для них, а для нас. Даже семья Беллона со всем ее могуществом и влиянием не способна защитить своего отпрыска, если он слаб. В этом весь смысл испытания.

Ненавижу себя.

Конечно, меня заставили, но ощущение сделанного выбора все равно остается, точно так же, как с Эо, когда я потянул ее за ноги и услышал хруст сломанной шеи. Мой выбор, мое решение, хотя на самом деле выбора не было, как и сейчас. Так они взваливают на наши плечи тяжесть вины.

Кровь, везде кровь, и вытереть ее нечем. Голый камень, ни одежды, ничего. Разве таким хотел я стать? Я совсем не такой, я рожден быть мужем, отцом, танцором… Дайте мне рыть землю, петь песни моего народа, прыгать, делать пируэты, бегать по стенам! Я навсегда выброшу из головы запрещенную песню, буду работать и кланяться начальству. Хочу смывать с рук грязь, а не кровь. Мне хватает простого счастья жить со своей семьей.

Свобода обходится слишком дорого.

Эо бы не согласилась.

Ну и черт с ней!

Тянутся долгие минуты, но никто не идет смотреть, что я натворил. На двери нет замка. Не дождавшись, закрываю Юлиану глаза, надеваю золотое кольцо и выхожу, как есть, голый, в холодный пустой коридор. Бесконечные ступени ведут наверх, оттуда пробивается слабый свет. С сырого потолка подземного туннеля сочится вода. Пытаюсь собрать ее в пригоршню и вымыться, но только размазываю кровь по всему телу. От содеянного не уйти, сколько бы шагов ни осталось за спиной. Я наедине со своим грехом. Вот почему они правят нами. Нобили знают, что черные дела остаются на всю жизнь. Это первый урок… или первый урок о том, что слабый не имеет права жить?

Ненависть кипит внутри, но урок я усвоил.

Побеждай. Неси груз вины. Правь.

Они хотят сделать меня безжалостным, укоротить мою память.

С рождения в меня вкладывали совсем другое.

Песни моего народа — это его память. Я запомню то, что сделал, и не сброшу с плеч вину, как мои сокурсники. Только так и не иначе. Не хочу становиться, как они. Я буду помнить, что каждый совершенный грех, каждая смерть, каждая жертва — ради свободы.

И все-таки страшно.

Смогу ли я вынести следующий урок?

Смогу ли выглядеть таким же холодно-безразличным, как Августус? Его лицо даже не дрогнуло, когда вешали мою жену. Теперь я хорошо понимаю почему. Золотые правят, потому что могут то, чего не могу я.

Я сейчас один, но знаю, что скоро выйду к остальным. От меня хотят, чтобы я проникся тяжестью совершенного, ужасом и одиночеством и лишь потом, встретив других победителей, испытал облегчение. Убийства объединят нас, свяжут накрепко, и общество себе подобных станет целительным бальзамом для израненных душ. Как бы ни ненавидел я своих сокурсников, теперь буду убеждать себя, что люблю, потому что нуждаюсь в их обществе и утешении, в осознании того, что я не один такой. И они точно так же нуждаются во мне. Объединенные кровавой тайной, мы станем одной семьей.

Я прав.

Первым встречаю Рока, нашего поэта. Не думал, что этот способен убить. У него кровоточит затылок, кровь запеклась и на правом локте. Чья кровь? Лицо заплаканное, глаза покраснели и опухли… А вот и Антония. Как и мы, обнаженная, она шагает молча, с достоинством статуи в сиянии золотых волос, оставляя на каменном полу кровавые следы.

Как теперь встречаться с Кассием? Хорошо бы, его убили. Он чем-то напоминает Танцора: веселый, обаятельный, но под внешней оболочкой — хищный зверь. Теперь у него есть причина для ненависти, повод убить меня. До сих пор ни у кого не было оснований меня ненавидеть, это непривычно и страшно… Как же они надеются сделать нас сплоченной группой? Кассий знает, что кто-то убил его брата, другие потеряли друзей. Братство неминуемо пожрет само себя. Наверняка так и задумано. Следующим испытанием станет междоусобная война.

Остальных выживших мы находим в просторном зале, похожем на пещеру. На каменных стенах — горящие факелы, посередине — длинный деревянный стол с какой-то едой. В открытые окна вползает ночной туман. Сразу вспоминаются старые сказки о временах, которые называют Средневековьем. У дальней стены возвышается огромная каменная стела с сияющей золотой ладонью в центре, знаком примаса. По сторонам — вышитые золотом черные знамена с оскаленными волчьими мордами. Символ понятен: каждый из отпрысков благородных семейств считает себя достойным возглавить братство, но примас может быть только один.

Бродим привидениями по каменному лабиринту замка, пока не находим комнату, где можно помыться.

Поток ледяной воды, бегущий по желобу в полу, уходит сквозь отверстие в стене, уже окрашенный кровью. В этом царстве камня и тумана сам себе кажешься призраком.

В пустом арсенале для каждого приготовлен именной узелок с черно-золотой униформой братства. На высоких воротниках и рукавах скалится все та же волчья пасть. Я беру свой узелок и одеваюсь в одиночестве в какой-то кладовке. Там я забиваюсь в угол и сижу молча. Здесь так холодно и уныло. Родной дом остался так далеко.

Меня находит Рок, ему идет новая форма — стройный, как золотой летний колос, высокие скулы, теплые глаза, но лицо его бледно. Опускается на корточки рядом со мной и через некоторое время молча берет за руки. Отворачиваюсь, но он держит их и ждет, пока я не поднимаю голову.

— Если падаешь в воду и не плывешь, то утонешь, — произносит он тихо. — Значит, надо плыть.

Выдавливаю из себя смешок:

— Логика поэта.

Рок пожимает плечами:

— На хлеб не намажешь, да? Тогда вот тебе факты, брат. Такова система. Низшие цвета рожают детей с использованием ускорителей роста — полгода беременности, а то и меньше. Если не считать черных, нас одних вынашивают как положено, девять месяцев. Матери не принимают ни ускорителей, ни нуклеинов, ни болеутолителей. Как ты думаешь — почему?

— Чтобы продукт был натуральным? — предполагаю я.

— А кроме того, чтобы дать самой природе возможность убить слабых. Бюро стандартов твердо убеждено, что тринадцать целых шесть тысяч двести тринадцать десятитысячных процента золотых должны умереть еще в младенчестве, и если этого не происходит, они помогают природе делать свое дело. — Он разводит худыми руками. — Ничего не попишешь, цивилизованная жизнь подавляет естественный отбор. Мы не должны выродиться в мягкотелую расу. Отсюда и Проба со всеми ее прелестями, только на этот раз инструментом отбора выступаем мы сами. Моя… жертва… он был никем, мир его праху. Из захудалого семейства, ни мозгов, ни честолюбия, — Рок хмуро усмехается, — ничего, что могло бы заинтересовать бюро. Вот почему он умер.

А почему умер Юлиан?

Рок знает, что говорит: у него мать работает в бюро стандартов. Судя по всему, он сам ее терпеть не может, и это нас сближает. Но не только — слова его звучат утешительно. Он не согласен с правилами, но вынужден им следовать. Значит, и я могу вытерпеть, пока не наберусь сил их изменить.

— Пошли к остальным, — киваю я, поднимаясь на ноги.

В парадном зале над стульями вокруг стола сияют золотом наши имена, уже без результатов испытаний. Имена появились и под рукой примаса на черной стеле. Мое стоит верхним, но до вожделенной цели еще расти и расти.

Кое-кто плачет за столом, утешая друг друга, некоторые молча сидят на полу, привалившись к стене и опустив голову на руки. Какая-то девушка бродит, припадая на ногу, в поисках пропавшей подружки. Антония злобно сверлит глазами малыша Севро, который деловито уплетает что-то с тарелки. Ни у кого больше, похоже, аппетита нет. Честно говоря, не ожидал, что он выживет, девяносто девятый на экзаменах и последний отобранный в братство. Согласно теории Рока, шансов у Севро не было.

Великан Титус обзавелся синяками, кулаки разбиты в кровь. Он стоит в стороне с надменной усмешкой, словно все происходящее — чья-то удачная шутка. Рок что-то тихо говорит хромой, которую зовут Лия, и та с рыданиями бросается на пол, сдергивает с пальца кольцо и отшвыривает в сторону. Огромные оленьи глаза блестят от слез. Рок садится рядом, берет ее за руку. Во всем зале спокоен он один. Неужели так же спокойно и сосредоточенно он только что душил кого-то в камере?

Осматриваюсь, крутя на пальце золотое кольцо. Кто-то дает мне шутливый подзатыльник:

— Привет, брат!

— Кассий! — киваю приветливо. Его золотые локоны даже не растрепались.

— Мои поздравления, а то я уж боялся, что у тебя вся сила в мозгах, — смеется красавчик, но в глазах его заметен тревожный огонек. Обнимает меня за плечи и оглядывает зал, морща нос. — Ну что за нюни развели, позорище! — Ухмыляясь, кивает на девицу с разбитым носом. — Превратилась в какую-то страшилу… хоть ее и раньше нельзя было назвать красавицей, а? Что скажешь? — Я молчу, не в силах собраться с мыслями. Кассий хмурится. — Ты что, тоже в трансе или горло перебито?

— Просто не до шуток сейчас, — кривлюсь я, — мне здорово досталось по башке. Еще, кажется, плечо вывихнуто. К такому я не привык.

— С плечом мы мигом разберемся… — Он небрежно хватает мою руку и сильно дергает, выправляя сустав. Я успеваю только охнуть от боли. Кассий довольно хохочет, хлопая меня по тому же плечу. — Отлично! Теперь мне подсоби.

Он растопыривает пальцы левой руки, неестественно торчащие в разные стороны. Вправляю их один за другим, Кассий смеется сквозь сжатые зубы, заглушая боль. Знал бы он, чья кровь у меня под ногтями! Стараюсь дышать ровно и слежу за своим лицом, чтобы не выдать волнение.

— Братишку моего не видал? — спрашивает наконец он. Приама поблизости нет, и болтать можно без литературных красот.

— Еще нет.

— Небось решил блеснуть техникой. Отец обучал нас всяким захватам и ударам в технике кравата. Юлиан в ней чудо как хорош, хоть и уверяет, что я лучше. Он считает меня лучшим во всем. — Кассий внезапно мрачнеет. — Однако пора бы ему поторопиться… Ты, кстати, с кем разбирался?

У меня все сжимается внутри.

Выдаю заготовленный ответ, туманный и полный ненужных подробностей. Уловка срабатывает: слушать Кассию скоро надоедает, его сейчас больше тянет похваляться своими подвигами. С похожим огоньком во взгляде наберется среди всех человек пятнадцать, не больше. За такими нужен глаз да глаз, это прирожденные убийцы.

Судя по остальным в зале, Рок был прав. Трудных боев было раз-два и обчелся. Работу природы пришлось лишь немного подтолкнуть. Сильные вытесняют слабых. Ни у кого нет серьезных ран, за исключением одного-двух аутсайдеров, — естественный отбор порой преподносит и сюрпризы.

Кассию, по его словам, тоже особо стараться не пришлось, все прошло быстро и четко. Уже через десять секунд после начала схватки он перерубил противнику горло ударом прямыми пальцами. Слушаю, и по спине бегут мурашки. Похоже, я серьезно попал, прикончив любимого брата лучшего убийцы.

Когда в зале появляется Фичнер и велит всем рассаживаться за столом, Кассий растерянно умолкает. Лицо его все больше мрачнеет по мере того, как стулья заполняются и шансы увидеть Юлиана убывают. Наконец занято последнее свободное место. Кассий молчит, излучая холодную ярость. Я ошибался, ожидая взрыва чувств. Антония сидит напротив и тоже наблюдает за ним. Задумчиво шевелит губами, но не говорит ни слова. Такого не утешишь, да и зачем ей.

Юлиан не единственный, кого не хватает за столом. Кудрявая коротышка Аррия с ямочками на щеках остывает на каменном полу где-то глубоко в подземелье. Остался там и безупречный Приам, наследник марсианских лун и несравненный мастер меча, чемпион Солнечной системы в своей возрастной категории. Не сильно это ему помогло, когда понадобились крепкие кулаки. Снова обвожу взглядом лица… Кто же, черт возьми, его прикончил? Бюро в этом случае явно лажанулось, мамаша Приама всех на уши поставит, потому что этот уж точно должен был выжить.

— Мы теряем лучших, — холодно цедит Кассий.

— Здоро́во, говнюки, — зевает Фичнер, закидывая ноги на стол. — Дошло до вас наконец, что Проба — это выбраковка? — Он рассеянно чешет живот ножнами хлыста. Ничего себе манеры, Маттео бы в обморок упал. — Может, кому-то кажется, что мы зря транжирим золотой запас, но неужели вы, идиоты, думаете, что потеря полсотни детишек хоть сколько-нибудь ослабит наши ряды? На одном только Марсе миллион золотых, а в Солнечной системе нас сто миллионов! Не всем же носить шрамы, в конце концов. А если вам их жалко, вспомните спартанцев, которые убивали каждого десятого младенца, а потом по естественным причинам погибал еще и каждый третий. Мы, черт побери, мягкотелые слюнтяи по сравнению с ними! Из шестисот оставшихся на курсе бо́льшая часть входит по результатам в верхний один процент, а отсеянные — в нижний процент, так что никакой трагедии.

Куратор с усмешкой обводит взглядом лица, и я с удивлением замечаю в его глазах гордость.

— Ну, разве что Приам… да… но пусть его судьба послужит уроком для вас, засранцы. Писаный красавец, сильный, быстрый. Блестящие мозги, и корпел над книжками день и ночь с десятком учителей… но… Он был избалован! И в результате кто-то — не скажу кто, иначе все веселье пропадет из нашего с вами пикника, — швырнул его затылком на камни, а потом еще и поплясал на шее в свое удовольствие.

Фичнер откидывается на спинку стула, обхватив затылок.

— Итак, вот ваша новая семья! Братство Марса, одно из дюжины. И не вздумайте вообразить себя особенными только потому, что так же называется планета. Братство Венеры на Венере тоже играет на равных. Ну, вы поняли… А смысл в том, что после училища вы станете искать покровителей — надеюсь, из семей Беллона, Августус или Аркос, если не захотите меня опозорить, — и тогда выпускники прошлых лет, ваши братья по Марсу, помогут вам устроиться. Может, и сами возьмут к себе — если, конечно, кто-то из вас не взлетит так высоко, что обойдется без посторонней помощи.

Так или иначе, зарубите себе на носу: пока еще вы никто, тупые избалованные сопляки! За вас все делали родители — кормили, подтирали задницу, подбирали сопли и укутывали потеплее, — в то время как ваши ржавые сверстники уже гнили в шахтах, не начав даже трахаться. Они строили ваши города, добывали для вас топливо и подбирали за вами дерьмо, а розовые, еще не научившись бриться, уже удовлетворяли клиентов. Не говоря уже о воронах, чью жизнь среди снегов, железа и боли вы и представить себе не можете. Все они рождены для своей работы и готовились к ней с малых лет, а вы только копировали мамочкины и папочкины наряды, учились манерам, тренькали на фортепианах и катались на лошадках. Теперь всему этому пришел конец: с сегодняшнего дня вы душой и телом принадлежите училищу, братству Марса, своему цвету… ну и так далее.

Он лениво закидывает в рот жвачку и складывает жилистые руки у себя на брюшке.

— Сегодня вам наконец удалось кое-что сделать самим, вы разобрались с такими же избалованными щенками, только стоит это не дороже плевка паршивой шлюхи. Вам следует понять, что наше драгоценное Сообщество стоит на краю пропасти. Низшие цвета порвут вам глотки, едва им представится возможность, а еще есть серебряные, медные, синие — думаете, они станут подчиняться кучке избалованных сосунков? Думаете, черные пойдут за любым куском дерьма? Да они вас раком поставят, едва почуют малейшую слабость! А потому слабости вам показывать нельзя.

— Значит, училище сделает нас сильными? — басит великан Титус.

— Нет, увалень, прежде всего оно сделает вас хитрыми, жестокими и безжалостными! Меньше чем за год вы повзрослеете на полвека и почувствуете на собственной шкуре, через что пришлось пройти вашим предкам, чтобы построить государство! Итак, продолжаю… — Фичнер задумчиво чешет живот, выдувая пузырь из жвачки. — Теперь еще о Марсе… Братство у нас гордое, не хуже иных старинных семейств. У нас есть политики, преторы, квесторы. Нынешние губернаторы Меркурия и Европы, трибун, император флота. Даже Лорн Аркос из дома Аркос — третьего на Марсе, если кто не в курсе, — сохраняет связи с нами… Короче, власть имущим требуются новые таланты, и они решили дать вам шанс. Произведете хорошее впечатление — и сможете выбирать покровителей из лучших семейств. Победите — и вами может заинтересоваться сам Аркос. Тогда все дороги будут открыты — к славе, карьере, власти…

Я подаюсь вперед.

— Победить? — спрашиваю. — Кого победить?

Фичнер самодовольно скалится:

— В данный момент мы находимся в глухой терраформированной долине на самом юге системы каньонов. Здесь двенадцать замков, по одному на каждое братство. Завтра после ориентировки на местности вы начнете войну против своих сокурсников. Задача — установить свое господство над долиной любой ценой. Это поможет вам понять, как создаются империи.

За столом слышен одобрительный ропот. Игра — это интересно. Вот тебе и классы с коридорами!

— А что получит примас победившего братства? — интересуется Антония, накручивая на палец золотой локон.

— Настоящую славу, милочка. Верный путь к власти.

Значит, я должен стать примасом.

Мы принимаемся за еду. Когда Фичнер уходит, Кассий нетерпеливо ерзает на стуле, потом решается.

— А что, если нам сыграть еще в одну игру, прямо сейчас? — предлагает он небрежно, словно шутя, но в голосе ощущается напряженный холодок. — Давайте каждый признается, кого он прикончил? Начну первым: мне достался Нексус Селинтус. Я знал его с детства, как многих из вас, а сегодня перебил ему глотку своей рукой. — Он ждет ответа, но все молчат. — Ну же, давайте! Мы теперь одна семья, какие между нами могут быть секреты?

Молчание.

Первым уходит спать Севро, усмехаясь на ходу. Он и есть начал раньше всех. Хочется последовать его примеру, но надо еще поболтать с миротворцем Роком и громилой Титусом. Мы остаемся за столом еще долго после того, как Кассий, ничего не добившись, удаляется сам. Мне кажется, Титуса никто не любит. Хоть он и не смешлив, но ко всему относится несерьезно. Даже улыбается так, словно презирает всех и каждого. Так и хочется врезать ему от души, только вот не за что, повода он не дает. Я для него будто не человек, а шахматная фигура, которой можно походить, а если захочется, то и сбить щелчком с доски. Титусу семнадцать-восемнадцать, как и всем остальным, но в этом громиле двух с лишним метров ростом уже не осталось ничего детского. Худой и гибкий Рок рядом с ним кажется карликом и напоминает моего брата Кирана. Правда, Киран не умеет убивать. Добрая мягкая улыбка, спокойная, рассудительная речь. Лия, та девочка с раненой ногой и оленьими глазами, ходит теперь за Роком как привязанная. Он терпеливо сносит ее присутствие — я бы так точно не смог.

Перед сном брожу по замку в поисках комнат, где совершались убийства, но ничего не нахожу. Лестница в подземелья исчезла, словно ее и не было. За́мок поглотил ее. Наконец возвращаюсь в общую спальню, где стоят койки с тощими матрасами. За окнами все так же клубится ночной туман, из которого доносится завывание волков. Падаю на койку и проваливаюсь в глубокий сон.

Фичнер будит нас еще затемно. Ворча и ругаясь, выбираемся из постелей и выходим во внутренний двор замка. Потягиваемся, строимся по команде, маршируем за ворота и пускаемся по команде легким бегом, то и дело совершая многометровые прыжки.

Из серых облаков сыплется мелкий дождик. Шестикилометровые стены каньона вздымаются на пятьдесят километров к западу и на сорок — к востоку, между ними раскинулась живописная местность с холмами, лесами и реками — наш театр военных действий. Мы находимся на возвышенной части долины, где крутые скалистые уступы, покрытые мхом, обрываются в глубокие лощины, сейчас затянутые плотным утренним туманом. Рощицы на горных склонах проглядывают сквозь дымку пятнами, как лоскутное одеяло.

Наш замок высится на холме к северу от реки, в центре чашеобразной впадины, наполовину заросшей лесом. К югу и северу протянулась полукругом цепочка холмов повыше. Места красивые, думаю, Эо здесь тоже бы понравилось. Без нее я чувствую себя так одиноко. Тянусь дотронуться до кулона с лепестком гемантуса, но вспоминаю, что его у меня отняли. Мне пусто в этом раю.

Стены замка возведены на краю восьмидесятиметровых каменных утесов и поднимаются еще метров на тридцать. Квадратная пятидесятиметровая главная башня примыкает к северо-восточной стене. Проездная сторожевая башня выступает из стен наружу с западной стороны, из ее ворот в долину спускается пологий склон с тропинкой, по которой мы и бежим, разрывая клочья тумана. Холодный утренний воздух бодрит, прогоняя остатки кошмарных снов.

На горизонте разгорается летняя заря, испаряя дымку, вокруг становится виднее. Среди елок мелькают марсианские оленята-дирлинги, стройные и проворные, мельче земных из передач по телику. Над головой кружат птицы. Где-то зловеще каркает ворон. Вдали на травянистых склонах пасутся овцы, горные козы скачут по зеленым мшистым валунам, между которыми растянулась наша цепочка из пятидесяти человек во главе с куратором. Мои сокурсники, наверное, видят в зверях живых существ с Земли или причудливые творения ваятелей, но для меня они лишь пища и одежда.

Животные, посвященные Марсу, тоже водятся поблизости от замка: дятлы вовсю долбят стволы дубов и елей, а волки воют по ночам в лесной чаще. В речных низинах встречаются змеи, в глухих ущельях гнездятся стервятники. А совсем рядом по горной тропе движется цепочка убийц — мои друзья. Жаль, что Лоран, Киран или Маттео не могут прикрыть мне спину, — здесь нет никого, кому бы я мог доверять. Я овца в волчьей шкуре, затесавшаяся в стаю.

Каменистая тропа ведет нас все дальше в горы. Лию подводит раненая нога, она спотыкается и падает. Фичнер небрежно трогает ее носком своего гравибота и оглядывается. Мы с Роком поднимаем девушку и по очереди несем на плечах. Титус лишь презрительно усмехается, и когда Рок устает, подменить его вызывается один Кассий. Затем уже мне помогает Поллукс, худой парень с ежиком на голове и таким хриплым голосом, словно курит с самого рождения.

Травяные луга перемежаются с лесистыми лощинами. Летнее солнце греет все сильнее, мы чешемся от укусов насекомых. Лица бегущих уже блестят от пота, один я не страдаю от жары — это ледяной душ по сравнению со скафандром-печкой. Впрочем, все они достаточно тренированны, хотя состязаться со мной, Кассием, Севро, Антонией и Куинн — самым быстрым существом на двух ногах, какое мне приходилось видеть, — мог бы разве что Титус со своими тремя новыми дружками. Фичнер держится впереди, то и дело взмывая ввысь на золотых гравиботах и пугая разбегающихся оленей. Одного он догоняет и выхватывает из ножен хлыст. Гибкий пластиковый конец мигом обвивает шею животного и, обретая остроту, перерезает горло.

— Ужин! — бросает куратор с ухмылкой. — Тащите.

— Мог бы и поближе к замку найти, — недовольно бормочет Севро.

Фичнер недоуменно чешет в затылке, оглядываясь по сторонам:

— Какой-то мелкий уродливый гоблин что-то пискнул — или что там гоблины делают?.. Тащите!

Севро приподнимает оленью тушу за ногу:

— Вот черт!

На скалистой вершине километрах в пяти к юго-западу от нашего замка стоит каменная башня, с которой мы и осматриваем будущее поле битвы. Где-то вдалеке наши враги занимаются тем же самым. На западном горизонте возвышается горный хребет со снежными пиками, к югу-востоку, сколько хватает глаз, тянется густой высокий лес. Между ними простирается влажная равнина, пересеченная широкой рекой Аргос, текущей на юг, и ее притоками. Дальше на юге низина переходит в болото, конец которого теряется на горизонте. В голубом небе с крапинками звезд мерцает на двухкилометровой высоте гигантский конус, увенчанный стройным замком сказочной красоты. Это Олимп, объясняет Фичнер, — искусственная гора, откуда кураторы наблюдают за успехами своих братств.

Лия прижимается ко мне и испуганно шепчет:

— Как он не падает?

Без понятия.

Я смотрю на север.

Там расположены высокогорные владения братства Марса. Скалистые холмы с глубокими ущельями, где еще клубится туман, окружают небольшую лесистую долину, рассеченную реками Фурор и Метас, которые текут на юго-запад и там сливаются, образуя приток Аргоса.

— Мы на башне Фобоса, — говорит Фичнер. Башня находится на крайнем юго-западе нашей территории. Куратор прикладывается к фляге, не предлагая нам, и кивает на северо-запад, где за рекой на крутом холме возвышается еще один массивный силуэт. — А вон там башня Деймоса. — Он проводит рукой невидимую линию между башнями, указывая границу наших владений.

На реке Метас чуть дальше на юг виднеется мост. Врагу достаточно перейти его, и дорога к замку через долину открыта.

Севро сплевывает.

— Это что, шутка? — поворачивается он к Фичнеру.

— Ты о чем, Гоблин? — спрашивает тот, выдувая очередной пузырь.

— О том, что у нас ноги расставлены, как у розовой шлюхи! На черта сдались все эти горы и ущелья, если кто угодно может явиться прямо к входной двери? Вот он, мост, а вон ворота, всего дела-то — одну вонючую речку перейти.

— Ох уж эти гоблины, и все-то они замечают… — Фичнер шутливо хмурится, сверля смуглого малыша взглядом, потом равнодушно пожимает плечами. — Мне-то что, я буду на Олимпе.

Кассию диспозиция тоже не по душе.

— Что это значит, куратор? — спрашивает он с кислым видом. Судя по красным глазам, проплакал всю ночь, что, однако, не притупило его умственных способностей.

— А то, что это ваши проблемы, сосунки, а не мои. Вы не дома, а я вам не мамочка, задницу подтирать не стану. Если ноги расставлены, придумайте пояс целомудрия.

В толпе курсантов слышится недовольный ропот.

— Могло быть и хуже, — подаю я голос, указывая на юг, где крепость врагов беззаботно расположилась на обоих берегах реки. — К тем бедолагам заходи откуда хочешь.

— У тех бедолаг поля и фруктовые сады, — небрежно замечает Фичнер, — а у вас… — Он оглядывается на тропу. — У вас ничего, потому что ленивый гоблин бросил оленью тушу внизу. Ничего, волки сожрут.

— Если мы не сожрем волков, — хмыкает Севро, вызывая хмурые взгляды остальных.

— Что они делают? — восклицает вдруг Антония, показывая на юг.

Из облаков выныривает темный силуэт челнока и опускается на травянистой пустоши, отделяющей нас от речной крепости. Трое воронов и десяток крабов стоят в оцеплении, пока бурые слуги суетятся, расставляя на раскладном пластиковом столе съестное и бутылки. В кристально чистом воздухе наше острое зрение различает окорока, вино, молоко и сыр.

— Западня, — фыркает Севро.

Кассий вздыхает:

— Спасибо, Гоблин… Только я сегодня не завтракал. — Лицо его осунулось, под глазами темные круги. Он ловит мой взгляд в толпе и с улыбкой подмигивает. — Наперегонки, Дэрроу?

Я удивленно поднимаю бровь, потом улыбаюсь в ответ:

— По твоей команде.

И он срывается с места.

Чтобы накормить семью, мне приходилось проделывать вещи и поглупее.

Сорок восемь курсантов смотрят с башни, но ни один не решается составить компанию.

— Захватите мне ветчины с медом! — кричит вдогонку Фичнер. Антония обзывает нас идиотами.

Преодолев скалистые предгорья, спускаемся на равнину. Челнок уже улетел, возле стола никого нет. Бежать легко, трава едва достает до колен. Кассий все же быстрее меня, хотя в конечном счете опережает всего на корпус. Хватаем по банке ледяной воды и жадно пьем, на этот раз быстрее оказываюсь я. Довольно хохочем, хлопая друг друга по плечам.

— Кажется, у них там знак Цереры на штандарте, — показывает Кассий на стены, украшенные вымпелами. До крепости несколько километров сплошной луговины почти без деревьев. Он бросает в рот виноградину. — Надо бы провести разведку на будущее, а перекусим потом.

— Согласен… — и добавляю тихонько: — Что-то тут не так.

— Ерунда, — смеется он, глядя на голую пустошь с колышущейся травой. — Мы бы их давно увидели, да и не сможет никто нас догнать. К этим недотепам можно подойти и нагадить в воротах, никто нам ничего не сделает.

— Тут есть чем поделиться, — смеюсь я, похлопывая себя по брюху.

Однако мне все же не по себе, и дело не только в животе.

Снова гляжу на крепость. В правой стороне журчит река, вдали за ней белеют горные пики, слева за широкими лугами начинается лес. Впереди море высокой травы волнуется на ветру. Летящая низко птичка вдруг, резко вспорхнув, уносится прочь. Я нарочито громко смеюсь, опершись на стол.

— Точно, залегли в траве, — шепчу Кассию, — это ловушка.

— Можем стащить у них какие-нибудь мешки, — громко продолжает он, кивая на стол, — легче будет все унести, — и шепотом: — Бежим?

— Эльфик.

Он довольно ухмыляется. Вот только позволено ли сегодня, в день ориентировки на местности, начинать военные действия? Ладно, плевать.

На счет «три» разом пинаем стол, и в руках у нас оказываются его дюропластиковые ножки метровой длины. С диким воплем бросаюсь туда, где вспорхнула птичка. Кассий бежит рядом. Навстречу из травы растерянно поднимаются пятеро золотых из братства Цереры, и Кассий фехтовальным выпадом достает одного из них в лицо. Я не знаю изящных приемов, и вчерашнее плечо дает о себе знать, поэтому просто бью палкой по коленке, и второй противник с воплем корчится в траве. Пригибаюсь, уходя от удара кулаком, Кассий отбивает его. Мы танцуем в паре, теперь против троих. Вижу направленное на меня оружие, не палку и не нож, а нечто куда более интересное — кривой тесак, серп жнеца. Противник стоит, подбоченившись и вытянув его вперед, как хлыст. Будь это и вправду хлыст, я был бы уже мертв, но тесак короткий, и я уклоняюсь, одновременно блокируя кулак, летящий в моего напарника. Затем бросаюсь на того, что с тесаком, и беру в захват. Я гораздо проворнее, не говоря уже о силе рук, и быстро завладеваю оружием, а затем отправляю его хозяина в нокаут.

Последний оставшийся на ногах, видя, с какой сноровкой я кручу в руке тесак, сам готов сдаться, но Кассия уже не остановить. Высоко подпрыгнув с причудливым отвлекающим пируэтом, он с разворота валит его ударом ноги.

Крават — молчаливый танец, тайная техника золотых — удивительно напоминает хвастливый акробатический танец мальчишек из Ликоса с их прыжками и сальто.

К стонущим на земле курсантам я не испытываю ни малейшей жалости. Каждый из них прошлой ночью жестоко прикончил своего товарища, так что невинных жертв здесь нет. Беспокоит совсем другое — изящество, с которым дрался Кассий, не оставляя врагу ни малейшего шанса. Мой грубый натиск и ярость ничего не стоят против его техники, и узнай он мою тайну, я не проживу и секунды. Тем не менее Кассий тоже впечатлен.

— Ну ты и ловкач! Разоружил одной левой! Чертовски быстро! Мне повезло, что вчера не попал с тобой в пару. Очень круто! — Он презрительно оглядывает лица пленных. — Ну, что скажете, придурки?

В ответ слышатся одни ругательства.

Надменно вздергиваю голову:

— Что, не приходилось еще проигрывать? — Усмехаюсь, не получив ответа. — Неприятно, должно быть.

Кассий сияет — на минуту он даже забывает об убитом брате. Но я не забыл. Победная эйфория проходит, на душе снова темно и пусто. Того ли от меня ждала Эо? Уж точно не детской игры в войнушку.

— Подкрепление уже в пути! — С небес, лениво аплодируя, спускается Фичнер, его гравиботы сверкают золотом на солнце, в зубах кусок ветчины.

Титус и еще полдюжины самых проворных уже бегут вниз по склону холма. Между тем над крепостью взмывает и несется к нам с другой стороны стремительный золотой силуэт. Вскоре рядом с Фичнером опускается коротко стриженная красотка, куратор братства Цереры. В ее руках бутылка вина и пара бокалов.

— Да у тебя тут настоящий пикник, Марс! — восклицает она.

— Интересно, кто его организовал, а, Церера? — с подозрением тянет Фичнер.

— Полагаю, Аполлон, больше некому. Совсем извелся от скуки у себя в горах. Кстати, вот молодой зинфандель с его виноградников, куда лучше прошлогоднего.

— Это замечательно, — хитро ухмыляется Фичнер, — но в траве прятались твои ребята. Можно подумать, догадывались о пикнике. Подозрительно все это, не находишь?

— Докажи! — смеется Церера. — Где факты?

— Пока факты такие, что двое моих сто́ят твоих пятерых, дорогая.

— Эти? — хихикает Церера. — Я думала, таких красавчиков берут только к Аполлону и Венере.

— Зато твои уж точно дерутся как домохозяйки и землепашцы, самое им место.

— Не торопись судить, дорогой, это всего лишь середнячки. Моя элита в другом месте, зарабатывает первые мозоли.

— Неужели осваивает печи? — поднимает брови Фичнер. — Поздравляю! Я слыхал, из пекарей получаются лучшие правители.

Церера шутливо пихает его локтем в бок:

— Ах ты, маленький дьявол! Недаром тебя прочат в Рыцари Гнева.

Кураторы поднимаются в воздух и чокаются бокалами над нашими головами.

— Обожаю день ориентировки! — щебечет Церера. — Меркурий выпустил сто тысяч крыс в замке у Юпитера, но Диана проболталась, и тот заранее привез тысячу кошек, так что в этом году ребята Юпитера голодать не будут, а кошки растолстеют, как Бахус.

— Шлюха твоя Диана! — плюется Фичнер.

— Надо быть добрее!

— Я добрый. Послал ей на днях большой пирог в форме пениса с живыми дятлами внутри.

— Правда?

— Ну да.

— Чудовище! — Церера любовно треплет его пальцы. Интересно, другие кураторы тоже крутят шашни друг с другом? — Всю крепость ее продолбят… а шуму сколько! Неплохо, Марс. Меркурия считают главным шутником, но у тебя особый стиль!

— Стиль, вот как? Погоди, встретимся на Олимпе, я покажу тебе настоящий стиль.

— Мм?.. — кокетливо воркует она.

Они снова чокаются, беспечно паря над вымотанными и окровавленными юнцами. Меня против воли разбирает смех. Эти люди просто психи! Пустоголовые золотые твари… Как можно им подчиняться?

— Эй, Фич, извини, что отвлекаю… — подает голос Кассий. — Что нам делать с этими крестьянами? — Он пихает ногой одного из раненых. — Что там говорится в правилах?

— Сожрите их! — хохочет Фичнер. — А ты, Дэрроу, брось свой дурацкий серп, а то сам торчишь, как жнец в поле.

Еще чего! Он так похож на мой родной тесак. Не такой острый, конечно, и для другого предназначен, но баланс почти не отличается.

— А почему бы вам просто не отпустить их, вернув оружие? — предлагает Церера.

— Один твой поцелуй, и они свободны! — нахально скалится Кассий, задрав голову.

— Сынок императора? — спрашивает она Фичнера. Тот кивает. — О поцелуях поговорим, когда заработаешь шрам, барчук! — Она оглядывается через плечо. — А пока советую вам со жнецом уносить ноги!

Издали слышится гулкий топот, и из распахнутых ворот крепости вылетают несколько разукрашенных скакунов. В седлах девицы, в руках у них сети.

— Вам дали коней! Коней! — вопит Фичнер. — Так нечестно!

Мы несемся со всех ног, едва успевая укрыться в спасительной лесной чаще. Лошади с их фырканьем и топотом до сих пор вызывают у меня холодок страха. Кассий тяжело переводит дух. Плечо у меня горит огнем. Уйти, однако, удается не всем. Двое приятелей Титуса не успевают вернуться и попадают в сеть. Великан бросается на выручку, одним ударом сбивает с ног лошадь и уже заносит сапог над барахтающейся на земле всадницей, но сам рушится навзничь, получив боевой разряд из перчатки Цереры и обмочив штаны. Хихикает один Севро и продолжает тайком ухмыляться, даже когда получает замечание Кассия насчет манер.

— Так можно их убивать или нет? — рычит великан за ужином, поглощая остатки пикника. — Или мне каждый раз вот так валяться?

— Ну, суть не в том, чтобы поубивать друг друга, — сухо отвечает Фичнер. — Так что нет, нельзя. В конце концов, это твои однокурсники, головорез.

— А вчера?

— Ты спятил, что ли? Проба завершена, отсев закончился. Пойми ты, безмозглая гора мяса, речь больше не идет о выживании! Какой смысл заставлять лучших уничтожать друг друга? Так у нас вообще пополнения не будет. Нет, теперь вам предстоят новые испытания.

Антония хмурится, скрестив на груди руки:

— Значит, безжалостность уже не в чести, я правильно понимаю?

— А жаль, — ухмыляется Титус. Он весь вечер хвастался своей победой над лошадью, словно это могло кого-то заставить забыть об обмоченных штанах. Впрочем, лизоблюдов у него не убавилось, и лишь к нам с Кассием он проявляет хотя бы тень уважения, хоть и подшучивает, как над Фичнером.

Вздыхая, куратор опускает медовую ветчину обратно на тарелку.

— Придется внести ясность, детишки, чтобы этот бугай не принялся снова крушить черепа… Безжалостность остается в чести, милая Антония. К несчастным случаям мы отнесемся с пониманием, от них не застрахованы и самые лучшие, но это не значит, что можно палить друг в друга из лучевиков или вешать противников на крепостных стенах… ну, разве что уже мертвых. На всякий случай команда медиков дежурит круглосуточно, и чаще всего они успевают вовремя.

На губах Фичнера вздувается и с хлопком исчезает пузырь из жвачки.

— Зарубите себе на носу: суть не в том, чтобы убивать друг друга! Будьте безжалостнее Дракулы, но не забывайте, что он в конечном счете проиграл, а вам надо победить, — вот чего мы хотим! Покажите себя, докажите, что вы гении не хуже Александра, Цезаря, Наполеона и Мериуотера. Вам придется командовать армиями, налаживать снабжение, вершить суд. Выпустить противнику кишки способен любой идиот, но нам нужны лидеры, а не убийцы! Завоеватели, а не тупые бандиты!.. — Фичнер хитро щурится. — А как, скажите, победить в войне двенадцати племен?

Титус пренебрежительно фыркает:

— Раздолбать всех по очереди.

— Нет, громила, — качает головой куратор.

— Кретин, — бормочет с усмешкой Севро.

Прихлебатели великана молча косятся на дерзкого малявку. Ни угроз, ни мрачных ухмылок, но взгляды многообещающие. Сейчас этих красавчиков с атлетическим сложением трудно заподозрить в гениальности, слишком жестока их красота.

Фичнер обводит взглядом лица:

— Кто-нибудь, кроме громилы, может ответить?

Долгая пауза. Наконец я подаю голос:

— Сделать из них одно племя, с рабами и господами.

Иными словами, построить Сообщество. Возвести державу на спинах побежденных. Это не жестокость, а практичность.

Куратор иронически аплодирует:

— Браво, жнец, браво! В примасы кто-то метит, не иначе. — Будущие Цезари беспокойно ерзают на стульях. Он вытаскивает из-под стола длинный футляр. — А вот чем вы будете обращать других в рабство, патриции. — Достает из футляра штандарт. — Защищайте его, обороняйте свой замок — и покоряйте всех вокруг!

Утром Фичнера нигде не видно, но на его месте за столом остался лежать штандарт — железный оскаленный волк, топчущий змеиные кольца на пирамиде Сообщества, и все это на полутораметровом дубовом древке. Замок теперь наш дом, а штандарт — наша честь. Чтобы сделать пленного рабом, достаточно приложить железное навершие к его лбу — на коже появится знак волка, который можно заменить только с помощью другого штандарта. Согласно правилам, раб обязан выполнять все наши прямые команды или навеки станет изгоем.

Сижу за столом и завтракаю остатками вчерашнего пиршества, прислушиваясь к волчьему вою за высоким окном, в котором клубится туман. Первой ко мне присоединяется красотка Антония. Статная и величественная, она словно скользит по каменному полу, похожая то ли на ажурную башенку, то ли на хищного золотого паука — я еще не решил. Смотрит на меня, но не здоровается. Антонии до зарезу хочется в примасы.

Следом появляются Кассий с Поллуксом, который хрипло жалуется, как ему не хватает розовых перед сном.

Антония тем временем разглядывает штандарт:

— Совершенное убожество, не находите? Могли бы хоть раскрасить. Алый бы подошел, цвет крови и ярости.

— Совсем не тяжелый! — Кассий берется за древко. — Я-то думал, это золото. — Он бросает мечтательный взгляд на золотую руку, сияющую на черном камне. — Смотрите, у нас теперь и карта есть!

Действительно, на одной из каменных стен проступило рельефное изображение замка и местности вокруг, но чем дальше, тем менее четкое. Туман войны.

Кассий приветственно хлопает меня по спине и усаживается за стол. Опять плакал ночью. Наши койки стоят рядом. Большинство наших тоже спят здесь, в главной башне, но Титус с компанией предпочли занять отдельную казарму, хоть она и слишком просторна для них.

Когда уже все почти собрались, малыш Севро втаскивает в зал тушу убитого волка, уже выпотрошенную и освежеванную.

Кассий аплодирует.

— Гоблин, ты наш кормилец!.. Хм, нам нужны дрова для камина. Кто-нибудь умеет разжигать огонь? Ха, ну конечно Гоблин, кто же еще, — усмехается он, когда Севро кивает.

— Решил, что овца — слишком легкая добыча? — спрашиваю я. — Где оружие взял?

— Оно у меня всегда с собой. — Севро показывает руки, под ногтями запеклась кровь.

Антония морщит нос:

— Где, черт возьми, тебя воспитывали? На помойке? — Севро показывает ей средний палец. Она кивает. — Стало быть, на помойке.

Убедившись, что незанятых мест за столом не осталось, Кассий выпрямляется, привлекая всеобщее внимание.

— Думаю, вы уже поняли, — начинает он, — не так просто набрать баллы, чтобы стать примасом. Пока его нет, нам нужен лидер. — Он встает, как бы невзначай положив руку на древко штандарта. — Только так мы сможем принимать решения и исполнять их.

Антония издает сухой смешок:

— И кого из вас, двоих придурков, ты предлагаешь нам слушаться? — Она переводит иронический взгляд с Кассия на меня, потом обращается ко всем вкрадчиво-слащавым тоном: — С какой это стати вдруг мы должны считать вас лучше других?

— Они добыли для нас ужин… и завтрак, — робко напоминает Лия, показывая на стол.

— Правда, угодили при этом в засаду… — добавляет Рок, сидящий рядом.

— Вот именно, — снова усмехается Антония. — Поспешишь — людей насмешишь.

— …но сумели отбиться, — заканчивает Рок, удостоившись ее злобного взгляда.

— Причем ножками от стола против настоящего оружия, — одобрительно рокочет Титус, но тут же добавляет ложку дегтя: — А потом сбежали, бросив еду, и возвращать ее пришлось Фичнеру. Фактически преподнесли добычу врагам на тарелочке, словно какие-нибудь бурые.

— Ага, именно так все и было, — хмурится Кассий.

Титус пожимает могучими плечами:

— Все видели, что вы улепетывали, как жалкие эльфы.

Кассий бледнеет.

— Следи за своими манерами, патриций! — холодно произносит он.

— Всего лишь мои наблюдения, маленький принц, — примирительно поднимает руки великан. — Ты чего сразу вспылил?

— Осторожнее, патриций, не то за слова придется отвечать с оружием в руках! — Кассий тычет вилкой в сторону обидчика. — Слышишь, Титус Ладрос?

Великан меряется с ним взглядом, потом смотрит на меня. Когда все успели решить, что мы с Кассием заодно? Политика — дело тонкое. Между тем глаза у всех сидящих за столом, особенно у Севро, прикованы к моим пальцам, в которых я в такт скачущим мыслям рассеянно кручу трофейный нож. Он вращается так быстро, что трудно уследить. Для проходчика ловкость пальцев — жизненная необходимость. Работая в шахте, я добыл миллион тонн гелия-3 правой рукой и полмиллиона — левой, но конкуренты мои этого не знают. Проворство ржавых удивило бы этих золотых. Я вызываю их восхищение. Нож мелькает в моих руках, как крылышки колибри. Я выгляжу спокойным, но внутри все клокочет.

Каждому из нас пришлось убить — другого выхода тогда просто не было. Есть ли он сейчас? Титус, со своей стороны, готов убивать. Я мог бы убрать его прямо сейчас, вогнав нож в горло, но эта мысль мне настолько претит, что оружие едва не выпадает из пальцев. От моих рук умерла Эо, на них кровь Юлиана, в ушах до сих пор стоит треск его ребер и предсмертный хрип. Так ли уж необходима новая смерть? Может, удастся заставить громилу пойти на попятный?

Медленно поднимаю на него глаза. Титус смотрит в упор, на губах — чуть заметная презрительная улыбка. Это вызов, придется драться, если он не отведет глаз. Так принято у волков.

Нож у меня в руке вращается все быстрее. Внезапно Титус громко смеется… и отводит глаза. Я тихонько перевожу дух. В этот раз победа за мной. Терпеть не могу заниматься политикой — особенно когда за столом одни прирожденные лидеры.

— Еще бы я не слышал, Кассий Беллона, ты же стоишь в двух шагах, — с вежливой усмешкой отвечает Титус.

Он понимает, что с нынешней командой пока недостаточно силен для открытого противостояния. Очевидно, наша схватка с парнями Цереры все-таки произвела впечатление. Тем не менее пограничная черта проведена. Я резко встаю, подтверждая единство с Кассием и еще больше осаживая Титуса.

— Есть еще возражения против лидерства одного из нас? — спрашиваю.

— Я против Антонии, — говорит Севро, — она стерва.

Равнодушно хмыкнув, Антония пожимает плечами, затем поворачивается к Кассию:

— А с чего вдруг вообще такая спешка?

— Если не будет единого руководства, каждый станет делать что хочет, — объясняет он, — это равнозначно поражению.

— То есть делать не то, что хотите вы? — с язвительной улыбкой уточняет она. — Понятно.

— Я не нуждаюсь в твоем снисхождении, Антония. Даже Приам соглашался, что нам нужен единый лидер.

— Приам? — хохочет Титус. — Кто такой Приам?

Он снова привлекает внимание к себе. Каждый золотой подросток на планете знал Приама, и Титус тонко намекает, что сам убил его. Судя по лицам за столом, уловка действует, но я знаю, что это обман. Никто не поставил бы их в одну пару, обоим могли достаться только слабаки. Мало того что Титус задира, он еще и лжец.

Антония снова перехватывает инициативу:

— Ах, стало быть, вы всё обсудили с Приамом и теперь лучше всех знаете, что нам нужно делать? Правильно я поняла, Кассий? — Она обводит жестом сидящих. — Значит, без вашего умелого руководства мы ни на что не способны? — Мы молчим, загнанные в ловушку. — Послушайте, парни, я понимаю, как вам хочется в примасы, мы тут все по натуре гении и полководцы, но система баллов для того и придумана, чтобы все было по-честному. Давайте повременим, дадим достойным возможность проявить себя, и если лучшим окажется Кассий или Дэрроу, я слова не скажу поперек, стану ласковой и покорной, как розовые с алыми. — Она снова оборачивается к аудитории. — А до тех пор шансы должны быть у каждого! В конце концов, от этого зависит наша будущая карьера!

В хитрости Антонии не откажешь, все рассчитала и обставила нас по всем статьям. Каждый дохляк здесь, за столом, лелеет тайные надежды и корит себя за то, что мало старался. За предоставленный второй шанс они ухватятся обеими руками, а это означает разброд и хаос, на волне которого Антония сама получит шанс, и уже вполне реальный. Нет, все-таки она паучиха!

— Эй, глядите! — кричит вдруг Лия, выглядывая из-за плеча Рока.

За окном слышится далекий звук рога.

В тот же миг волк со змеей на штандарте вспыхивают золотым сиянием. Карта на стене тоже оживает. На миниатюрном изображении замка полощется по ветру стяг с оскаленной волчьей мордой, напротив — крепость Цереры со своим знаменем. Цитаделей других братств на карте пока не видно, хотя флажки с их символами есть в списке условных обозначений. Очевидно, они будут находить свое место на карте по мере расширения известной нам территории.

Игра началась! Теперь в примасы рвется каждый.

Я начинаю понимать, почему Августус так ополчился на демократию. Крик, споры, потасовки. Идеи сыплются как из рога изобилия. Разведать! Укрепить замок! Сделать запас провизии! Устроить засаду! Штурмовать стены! Захватить рабов! Обороняться! Наступать! В угаре препирательств Поллукс плюет в Титуса и тут же валится на пол в нокауте. Антония уходит. Севро ехидно шипит что-то Титусу и удаляется следом, волоча за ногу волчью тушу. Огонь в камине он так и не разжег. Ну точно как у нас в бригаде, когда старшина заболеет или отлучится на часок. Примерно так я и пролез в свое время в проходчики: запрыгивал в агрегат, когда Барлоу уходил покурить, и упражнялся в свое удовольствие. И сейчас мне ничего не остается, как сделать то же самое.

Со мной уходят Кассий, Рок и Лия — хотя Кассий, вероятно, считает, что мы идем за ним. Остальные придурки уж точно ничего сегодня не решат, а значит, ничего серьезного и не предпримут. Пока пускай охраняют замок и таскают дрова из близлежащей рощи. По крайней мере, со штандартом ничего не случится, рядом всегда кто-то будет.

По правде говоря, я и сам толком не знаю, что делать. Сначала надо выяснить, чем сейчас заняты враги: может, заключают союз между собой, а может, уже подкрадываются к нам по горным тропам. В такие игры мне играть не приходилось, но почему-то кажется, что в других братствах такого раздрая нет.

Я спрашиваю у Кассия, что он думает на этот счет.

— Я как-то раз вызвал на поединок одного увальня из Августусов, — начинает тот издалека, — за неуважительный отзыв о моей семье. Такой щеголь, сама скрупулезность: разгладил перчатки, поправил волосы, хлыстом принялся в воздухе дурацкие фигуры выписывать, будто на мастер-классе в своем клубе в Эгее…

— И что? — нетерпеливо спрашиваю.

— Ну что… пока он выпендривался, зацепил его за коленку и перерезал сухожилие. — Заметив неодобрение в глазах Лии, Кассий разводит руками. — Все честно, поединок уже начался! Я хитрый, как лиса, но я не чудовище. Просто я всегда побеждаю.

— Уверен, так думает каждый из вас, — хмыкаю я, — то есть из нас.

К счастью, моей оговорки никто не заметил.

Кассий прав: в таком состоянии мы не только не готовы атаковать, но запросто можем и пропустить удар, пока переливаем из пустого в порожнее. Тогда все мои надежды продвинуться в Сообществе пойдут прахом. Значит, главное сейчас — информация. Надо точно знать, где враг, а ведь пока нам даже неизвестно, в углу карты находится наш замок или в самой середине. Есть ли другие замки в горах или за ними, дальше к северу?

Кассий согласен со мной: нужна разведка.

Отправляем Лию с Роком на башню Деймос, сами идем на Фобос. Оттуда двинемся в разные стороны по цепочке холмов вокруг долины: они — по часовой стрелке, мы — против. Встретимся на закате.

С Фобоса не видно не души. Луга внизу пусты, ни одного всадника Цереры, на склонах холмов к югу и на берегах озер пасутся стада горных коз. Вдалеке на юго-востоке начинается Великий лес, где может скрываться целая армия великанов, но чтобы хотя бы добраться туда, потребуется полдня, не говоря уже о разведке.

Километрах в десяти от замка, на перевале через холмы, натыкаемся на старый форт, сложенный из валунов, где находим примитивный аварийный комплект: сухие пайки, йод, бинты, шесть пластиковых пакетов, компас и спички. Все это мы складываем в чистый дюропластиковый мешок.

Итак, снаряжение, по всей видимости, спрятано в долине. Это вселяет надежду найти что-нибудь посерьезнее, например оружие, транспорт или другую технику. Хотя бы простые шокеры или дубинки, если кураторы не хотят, чтобы мы тут раскалывали друг другу черепа палками и камнями.

К вечеру возвращаемся в замок. Сырой туман заволакивает ущелья и приятно холодит обожженную солнцем кожу. Команда Титуса, их уже шестеро, только что вернулась с лугов, но бродили они без толку, разве что убили пару коз, которых все равно не могут приготовить. Севро куда-то исчез, а о спичках я помалкиваю. Мы с Кассием считаем, что великий вождь Титус должен для начала хотя бы покорить огонь. Севро, где бы он ни был, наверняка придерживается того же мнения. Они пытались высечь искры, но камни, из которых сложен замок, как и все остальные в окрестностях, для этого не пригодны — кураторы все хорошо продумали.

Дохляки, посланные Титусом в рощу, приносят дрова, но спать его люди ложатся без ужина — как, впрочем, и все остальные, за исключением нас и Рока с Лией, с которыми мы по секрету делимся пайками. Эта парочка мне нравится, пусть они и золотые, и потом, если я хочу собрать свою команду, опереться на кого-то все равно придется. Кассий желает взять еще Куинн, ту самую проворную девчонку из середнячков, но он западает на всех, кто посимпатичней.

Так или иначе, враждебные фракции растут, и вскоре начинаются первые конфликты.

Антония подружилась с коренастым кудрявым Сципионом, вооружила своих поклонников лопатами и топорами, найденными в замке, и поставила гарнизоны на Фобосе и Деймосе. Хоть и стерва, но в способностях ей не откажешь. Правда, после того, как люди Титуса ночью украли у ее приспешников топоры, мое восхищение несколько поугасло.

Тем временем мы с Кассием продолжаем свои вылазки. На третий день видим вдалеке, километрах в двадцати к востоку, дым от костра. Скорее всего, такие же разведчики. Будь мы поближе или верхом, могли бы взглянуть, а будь у нас больше людей, вышли бы с ночевкой и попробовали захватить пленных, но пока об этом говорить не приходится. Слишком опасно идти вдвоем на такое расстояние через неизведанные овраги и ущелья, тем более что у врагов могут быть лошади. Я не делюсь с Кассием своими страхами, но соваться всерьез за пределы нашего горного убежища не имею ни малейшего желания.

Угроза встретиться с вооруженными отрядами других братств пугает еще больше, если учесть разброд и шатание, царящие у нас в братстве. Октавия Луна права как никогда: никакие человеческие свершения невозможны в условиях междоусобной борьбы. Мы даже не можем себе позволить хоть сколько-нибудь надолго оставить Титуса без присмотра. Он уже успел стащить ягоды, которые собрали Лия и Куинн, а на следующее утро пытался опробовать на Куинн действие штандарта, надеясь превратить в рабов кого-то из своих. К счастью, у него ничего не вышло.

— Нам надо любой ценой сплотить братство, — мрачно изрекает Кассий, пробираясь следом за мной сквозь заросли на Северных холмах. — Мы связаны с училищем до конца жизни, и если сейчас проиграем, с карьерой покончено навсегда.

— А если еще и в рабство попадем?

Он с испугом оглядывается на меня:

— О таком лучше и не думать.

Еще бы я не понимаю.

— Твой отец, небось, победил в свое время? Стал примасом, раз он теперь император?

— А то! — Кассий гордо вздергивает подбородок. — Я с детства только об этом и слышу, хотя прежде и понятия не имел, через что ему пришлось пройти.

Титуса надо как-то убрать, это понимаем мы оба, иначе о единстве нечего и мечтать. Однако биться с ним в открытую бессмысленно, у нас был шанс в первый день, но он безнадежно упущен. Теперь их компания слишком выросла.

— Давай убьем его во сне? — предлагает Кассий. — Вдвоем справимся.

У меня по спине пробегает холодок. До чего же мы все-таки разные! Неужели золотые и впрямь уже новый биологический вид? Их холодная расчетливая жестокость поражает. Однако на поверхности Кассий — сама любезность. Смеется, шутит, затевает игры и бег наперегонки, в том числе и с людьми Титуса. С другой стороны, а что тут делаю я сам, среди своих заклятых врагов?

На меня рядовые члены братства смотрят с опаской, но Кассий — всеобщий любимец, а с Куинн, бывает, и уединяется. Мне эта девчонка в целом симпатична. Как-то раз поймала олененка в силки, а потом в красках расписывала, как его загрызла, даже показала клочья оленьей шерсти, застрявшие между зубов, и следы на шкуре. Мы чуть было уже не поверили, что у Севро появился очаровательный конкурент, но тут она расхохоталась, не в силах продолжать свои россказни. Кассий потом вытаскивал волоски у нее изо рта.

Между тем проблемы растут. Люди голодают, потому что огня так и нет, да еще и перестали мыться, после того как двух девушек захватили всадники Цереры во время купания в реке чуть ли не у самых ворот замка. Все ходят чумазые, на лицах прыщи, что совершенно дико для золотых.

— Похоже на пчелиный укус, — смеется Рок, — а тут на лбу прямо солнце всходит, гляди!

Старательно делаю вид, что мне тоже интересно, хотя алые привычны к прыщам от рождения.

Кассий наклоняется, смотрит, как Рок выдавливает прыщ, и его чуть не выворачивает. Куинн радостно хохочет.

Когда Кассий немного приходит в себя, Рок заводит серьезный разговор:

— Я вот думаю: зачем это все? Почему они избрали именно такой метод, чтобы испытать нас и сделать из нас лидеров Сообщества?

— И что надумал? — спрашивает Кассий настороженно.

— Слишком много хочешь от поэта, — хмыкаю я.

Рок криво усмехается:

— В отличие от других, мне иногда удается… Похоже, я нашел ответ.

— Выкладывай! — требует Кассий.

— Выложу и без твоего разрешения, тоже мне, примас нашелся… — Рок вздыхает. — Так вот, мы тут как бы воспроизводим в миниатюре все человечество в первобытную эпоху, разделенное на племена, внутри которых также нет единства. Теперь нам придется пройти заново весь путь, который прошли наши предки, шаг за шагом, усваивая урок за уроком и строя иерархию. В конечном итоге у нас должны появиться свои алые, медные, золотые…

— И розовые? — спрашивает Кассий с надеждой в голосе.

— А что, имеет смысл, — киваю я.

Кассий хохочет, крутя на пальце кольцо с оскаленным волком.

— Их родителей удар хватит! Между прочим, Титус вовсю заигрывает с девчонками. Кстати, об игрушках, никто не в курсе, куда он послал Виксуса?

Виксус, самый опасный из приближенных Титуса, два часа назад отправился со своим отрядом к башне Фобоса готовить рейд на территорию Цереры.

Я киваю с улыбкой:

— Кстати, Виксуса хорошо бы переманить на нашу сторону, он его правая рука.

Рок стоит, задумавшись.

— Не знаю насчет розовых, — произносит он наконец. Идея превращать золотых в интимные игрушки явно ему не импонирует. — Но остальное вроде все сходится. Здесь должна вырасти Солнечная система в миниатюре.

— Мы похоже играли с мечами в «захват флага», — замечаю я. Вру, конечно, просто Маттео познакомил меня с некоторыми развлечениями, которым предавались детишки в садах родовых усадеб.

— Угу, — кивает Кассий. Потом, ухмыляясь, тычет пальцем в грудь Року. — Ты прав, но теперь засунь свои мудрствования себе в то место, куда солнце никогда не заглянет. Мы, великие умы, сами догадались насчет «захвата флага».

— Понятно, — смеется Рок, — тонкие метафоры поэтам доступны. Если вдруг надо будет еще поломать голову, я всегда к вашим услугам, мои мускулистые друзья. Кстати, из всего этого следует, что первая наша задача — восстановить единство, пока к воротам не явились гости.

— Черт! — бормочу я, заглянув через парапет башни.

— Наложил в штаны с перепугу? — усмехается Кассий.

— Похоже, игра началась, — говорю я, показывая на юг.

Вдали, на опушке леса за лугом, Виксус тащит за волосы девушку. У братства Марса появились первые рабы. Как ни странно, вместо отвращения я ощущаю укол зависти. Пленных захватили не мы, а люди Титуса — лишнее очко в его пользу.

Не прожив и пяти дней под одной крышей, мы успели расколоться на четыре фракции. Величественная Антония, семья которой владеет солидным поясом астероидов, собрала вокруг себя чуть ли не всех середнячков: снобов-интеллектуалов, интриганов и бесхарактерных слюнтяев.

С Титусом почти все лучшие: сильные, ловкие, безжалостные, отчаянные храбрецы, хотя мозгами и честолюбием тоже не обделены, — то, что и требуется братству Марса. Здесь и пианистка-виртуоз Кассандра, и хриплый Поллукс, и злобный головорез Виксус, который, похоже, испытывает болезненное наслаждение от одной мысли о металле, проникающем в плоть.

Будь мы с Кассием искуснее в дипломатии, могли бы перетянуть их к себе. Черт побери, да в первый день хватило бы и простого приказа, но преимущество мы быстро растеряли, дав Титусу время запугать людей, а Антонии — запутать и заговорить.

— Чертова Антония, — ворчу я.

Мы с Кассием пробираемся по горным тропам на восток в поисках новых тайников с припасами. Я в хорошей форме и за минуту легко преодолеваю километр.

— Да, от Антонии только и жди подножки, — соглашается Кассий. — Я бы и сам мог принять ее за демократку, если бы наши семьи не общались регулярно. На самом деле в ней больше от древних цезарей или этих… как там их — президентов? Короче, тирания в одеждах необходимости.

— Дерьмо в гадючьем соусе, — плююсь я.

Кассий хохочет:

— Сильно сказано!

— Набрался от алых в Йорктоне, — спешу объяснить я. Послушал бы он дядьку Нэрола.

— От алых? — фыркает он. — У меня одна из нянек была алая, хотя обычно берут бурых. Все сказки на ночь рассказывала, чтобы скорее уснул.

— Неплохо.

— Только многовато о себе воображала, я уж потом мать упрашивал, чтобы прогнала ее. Все плела про долины какие-то, смерть и мрак. Тоска одна.

— А что мать?

— Мать? Ха! Отвесила подзатыльник и сказала, что от каждого можно научиться чему-то полезному, даже от алых. Они с отцом такие либералы, иногда слушать страшно. — Кассий недоуменно качает головой. — Йорктон, говоришь? Юлиан все не мог поверить, что ты — и вдруг из такой глуши…

Слушаю, и душу вновь застилает мрак. Тяжелое чувство не рассеивают даже мысли об Эо и моей благородной миссии. На самом деле оправдание есть у меня одного, но и виноватым себя чувствую тоже я один, за исключением, может быть, Рока. Смотрю на свои руки и вижу кровь Юлиана.

Кассий вдруг показывает на небо в юго-западной стороне:

— Что за черт!

С Олимпа высыпает целая стая санитарных роботов, мигающих цветными огоньками. Слышно их отдаленное жужжание. Золотистые силуэты кураторов пронизывают воздух следом, направляясь к югу. Похоже, где-то вдали царит кровавый хаос.

На следующий день переселяемся в сторожевую башню над воротами, чтобы пореже встречаться с бандой Титуса. Пищу готовим все так же отдельно.

Тайно собираемся на ужин на берегу озера в северных холмах. Из элиты у нас только Кассий и Рок, все остальные не выше семнадцатого места. Куинн и Лия из середнячков, дальше одни ошметки: Клоун, Брюзга, Скелет, Крошка и Ведьма. Это очень беспокоит Кассия, хотя по сравнению с низшими цветами даже самые последние из отобранных в братство почти сверхчеловеки. Сильные, выносливые, сообразительные — повторять приказы дважды не приходится, как и растолковывать в подробностях, — а не слишком высокое происхождение, с моей точки зрения, скорее достоинство, чем недостаток.

Большинство из них умнее меня. Я сильнее разве что в нестандартных задачках на экстраполяцию, которые щелкал, как орехи, на экзамене. Впрочем, и это не так уж важно, пока владение спичками обеспечивает мне роль Прометея. Насколько нам известно, ни Антония, ни Титус добывать огонь еще не научились. Наполнить людям желудки способен я один, но нахлебничать никому не позволяю, хотя Брюзга был бы явно не прочь. Резать коз и овец заставил каждого, хотя в первый раз, когда показываю пример, у самого дрожат руки. Непросто глядеть в глаза живой твари, когда пилишь ей горло тупым ножом, и видеть, как доверие в них сменяется растерянностью и ужасом. Жесткие мышцы шеи наконец поддаются, на руки плещет кровь — теплая, как у Юлиана. Лия режет свою первую овцу, заливаясь слезами. Потом пытается освежевать, но безуспешно, несмотря на помощь смуглой носатой Ведьмы. Мне приходится взять ее руки в свои и показывать все движения, прикладывая собственную силу.

— Папочка тебе и мясо на тарелочке нарежет? — издевается Ведьма.

— Заткнись, — бросает ей Рок.

Я качаю головой:

— Рок, ей пора самой становиться на ноги… Лия, тебе задали вопрос! — Шмыгая носом, она молча оглядывается на меня. — Ведьма, продолжай.

— Когда начнется заварушка с Титусом, так же распустишь сопли, деточка? — Подсказка ей не требуется, все обговорено заранее. — А ну, живо утри их, и…

Лия с визгом бросается на обидчицу. Сцепившись, они катаются по земле и молотят друг друга по лицу, но не проходит и минуты, как Ведьма берет шею противницы в захват. Рок делает шаг, Куинн останавливает его. Лицо Лии синеет, она вслепую машет руками, потом обмякает. Благодарю носатую кивком, та кивает в ответ.

Уже на следующее утро Лия держится гораздо увереннее и даже набирается смелости взять Рока за руку. Заявляет, что умеет готовить, хотя доказать это у нее не получается. Рок пробует и сам, с едва ли лучшим результатом. Мясо получается жилистым и сухим, как губка. Даже Куинн с ее безудержной фантазией не в силах изобрести подходящий рецепт.

Козье и оленье мясо мы готовим на костре в нескольких километрах от замка, обычно где-нибудь в овраге, чтобы не выдавать себя дымом. Овец больше не убиваем, а сгоняем к форту на северном перевале и держим там впрок. Вообще, мяса можно добывать и больше, но пока это слишком опасно. Что будет, если Титус узнает о наших возможностях, не хочется и думать.

Как-то раз, возвращаясь в замок из разведывательного рейда на юг, мы с Роком слышим в роще странный шум, тихонько подкрадываемся и видим, как четверо охотников Титуса, пристроившись на корточках вокруг оленьей туши, с рычанием кромсают и рвут ее, пожирая сырые куски мяса, словно стая волков. Просуществовав меньше недели без огня на одних лесных ягодах, люди почти превратились в дикарей.

— Надо дать им спички, — предлагает Рок.

— Тогда у Титуса прибавится власти.

— Да наплевать, они же заболеют от сырого мяса! Уже, наверное, больны.

— Ну, наложат в штаны, нам-то что?

— Послушай, Дэрроу. Что, по-твоему, лучше — сильный Марс под властью Титуса или слабый под твоей?

— Для кого лучше?

Рок лишь молча вздыхает.

— Пускай еще помучаются, — выносит приговор Кассий. — Что посеяли, тем пускай и срут.

Остальные одобрительно кивают.

Своей армией, в отличие от него, я вполне доволен. Пусть они последние в списке отобранных в братство и не могут похвастаться ни происхождением, ни изысканным воспитанием, зато не забывают поблагодарить меня за еду и не соблазняются грабительскими рейдами Титуса ради одного удовольствия. Их привлекает красота и достоинство Кассия. Он сияет солнцем в их глазах, и в его свете даже моя тень выглядит так, словно знает, что нужно делать, хотя на самом деле понятия не имеет, как и я, — мы вместе родились в шахте.

Нельзя сказать, что у нас нет совсем никакой стратегии. Мы составляем карты территории, благо в затопленном тайнике на дне ущелья нашлось несколько примитивных планшеток. Но, кроме моего тесака, ножей и заточенных палок, оружия так и нет, и остается лишь копить информацию.

Пожалуй, до конца продуманно ведет себя лишь одна фракция, причем не мы, не Антония и тем более не Титус. Это «команда» Севро, которая, как я почти уверен, целиком состоит из его собственной персоны — если, конечно, он еще не приручил волков. Точно сказать трудно, потому что за столом мы всем братством больше не собираемся. Севро мы видим лишь изредка, когда он пробегает среди холмов, одетый в волчью шкуру и похожий, как выразился Кассий, на «мохнатого чертенка в наркотическом угаре». А однажды Рок слышал в зарослях чей-то вой, причем не волчий. Бывает, является и в замок и ведет себя как обычно, то есть осыпает оскорблениями все, что движется, за исключением Куинн. Ее он явно выделяет из общей компании, даже приносит мясо и грибы. Думаю, положил глаз, хотя сама она по уши втрескалась в Кассия.

Мы пытались узнать что-нибудь через Куинн, но ее не расколешь, такой уж характер — чем-то напоминает наших из Ликоса. Не то чтобы молчаливая, наоборот, вечно рассказывает всякие истории, но все больше выдумывает на ходу. В ней чувствуется полет души, какая-то искра, почти как у моей Эо. Вот и к Севро она всегда с теплом — единственная из нас, кто не зовет его гоблином. И где он поселился, тоже знает она одна, а мы, сколько ни искали, не нашли. Судя по всему, где-то по ту сторону гор, но с кого он там снимает скальпы, тоже неизвестно. Я знаю точно, что и Титус посылал за ним следить, но наверняка безуспешно — его бандиты не могут выследить даже меня. Титус места себе не находит от злости.

— Гоблин хитрее всех, — заметил как-то Кассий с усмешкой, — сидит себе в лесу на пеньке и в ус не дует — ждет, пока мы все тут друг друга не передушим.

Однажды Лия возвращается из леса в замок, сильно прихрамывая. Рок бежит к нам с Кассием:

— Они ее избили! Не так чтобы очень, но ударили ногой в живот и отняли все грибы.

— Кто? — багровеет Кассий. — Какая сволочь это сделала?

— Да какая разница! Главное, что они совсем от голода взбесились. Я считаю, хватит дурака валять, пора завязывать с этой дурацкой игрой «кто кого»! Люди с голоду пухнут, понимаете? Что им еще остается делать? Вот и Севро выслеживают, чтобы огонь добыть. Надо восстановить цивилизованные нормы, снова объединить братство! Тогда, может, и Антония проявит благоразумие.

— Антония? Благоразумие? — хохочет Кассий.

— Все равно Титус останется сильнее всех, — упорствую я, — и ничего не изменится.

— Ах да, ты же терпеть не можешь делиться властью. — Рок нервно теребит свои длинные волосы. — Ну хорошо, тогда хотя бы поговори с Виксусом и Поллуксом! Может, удастся их переманить к нам… Что угодно, лишь бы восстановить единство, иначе нам не устоять!

На шестой день я решил последовать его совету. Пользуясь тем, что Титус ушел в набег, иду в главную башню и ищу Виксуса. К несчастью, нахожу обоих. Титус вернулся раньше.

— Да ты прямо цветешь и пахнешь, дружок! — смеется он, перегородив мне дорогу в узком коридоре. Широченные плечи почти касаются каменной кладки. Оборачиваюсь — сзади Виксус с двумя охотниками. По спине бежит холодок — до чего же глупо так попасться. — Куда собрался, не подскажешь?

Равнодушно пожав плечами, достаю планшетку:

— Хочу сравнить наши карты с той большой, что в зале.

— Ах вот как, сравнить… Разумеется, ради общего блага, в интересах всего братства Марса — так, благородный Дэрроу?

— В чьих же еще интересах? — улыбаюсь я. — Мы же на одной стороне, разве нет?

— А как же, конечно, — злобно ухмыляется великан, глядя мне за спину. — Виксус, как думаешь, если все на одной стороне, не стоит ли нам поделиться друг с другом картами?

— Конечно, Титус, — соглашается тот, — обязательно. Картами, грибами и всем прочим. — Мертвые глаза, как у ворона. Теперь ясно, кто ограбил Лию.

— Вот-вот, — кивает главарь, — так что я погляжу, с твоего позволения. — Он грубо выхватывает планшетку с картами у меня из рук.

— Да пожалуйста. — Я снова пожимаю плечами. — Мы видели дым в восточной стороне и в Великом лесу на юге. Можете туда сходить, если хотите, только в засаду не угодите…

Не слушая, Титус демонстративно принюхивается.

— Раз уж мы решили делиться друг с другом, благородный Дэрроу… — он наклоняется ближе к моему плечу и принюхивается снова, — то не подскажешь ли, почему ты весь пропах дымом от костра? — Я каменею, не в силах выдумать оправдание. — Нет, вы поглядите, как корчится! — Голос его полон отвращения. — Как мучается, сочиняя очередную ложь! Чуете этот запах лжи? Да он просто исходит ложью, она капает из него!

— Как из течной сучки, — добавляет Поллукс, но на меня глядит виновато.

— И впрямь мерзкая картина, — хмыкает Виксус. — До чего же подлая тварь! Трус, баба, гад ползучий.

И я еще надеялся переманить его?

— Ты мелкий паразит, — продолжает ораторствовать великан, — держишься в сторонке и жалишь исподтишка, ждешь, пока мои славные парни и девчонки ослабеют с голодухи… Мразь!

Они подступают все ближе, теснят меня со всех сторон. Титус выше на голову, Поллукс и Виксус ростом почти с меня.

— Дело можно поправить, — небрежно замечаю я, продолжая делать вид, что нисколько не обеспокоен.

— Вот как?

— Все просто, громила. Верни людей в замок, прекрати дразнить Цереру своими набегами, пока другие братства не нагрянули сюда и всех не перебили. Тогда и поговорим насчет огня и еды.

— Вздумал учить нас, Дэрроу? — вспыхивает Виксус. — Возомнил себя выше всех, оттого что лучше решил пару дурацких задачек и кураторы выбрали тебя первым?

— Так и есть, — басит Титус, — он уже считает себя примасом.

Виксус хищно скалится, придвигая лицо почти вплотную и обдавая меня зловонным дыханием. Губы шевелятся, я вижу, что сейчас он плюнет, но не отстраняюсь. Комок слюны сползает по моей щеке. Титус наблюдает за происходящим с волчьей усмешкой, глаза его горят. Поллукс надвигается с другой стороны.

— Ты испорченный маменькин сынок, — шипит Виксус, почти касаясь меня носом, — спесивый гаденыш, да я тебя на части порву!

— Может, и так, — примирительно говорю я, — только дай сначала пройти. Ты загораживаешь мне дорогу.

— Нет, поглядите-ка! — восклицает Виксус с деланым изумлением, переглядываясь с главарем. — Эта тварь еще и увиливает! — Пустые золотые глаза сверлят меня в упор. — Я таких, как ты, сотнями валил на поединках.

— Да неужели? — поднимаю я брови.

— Ломал как спички, на карачках заставлял ползать в соплях, а потом развлекался с их девчонками, на радость семьям! Таких, как ты…

— Нет, Виксус, — вздыхаю я, изо всех сил сдерживая гнев в голосе, — таких, как я, ты еще не видал.

Бросаю взгляд на Титуса, потом небрежно, будто в танце, разворачиваюсь и с силой кузнечного молота бью Виксуса ребром ладони по шее сбоку. Ему вполне хватило бы, но я, крутанувшись в пируэте, добавляю еще локтем по ребрам, потом коленом и другой рукой. Стой он на ногах крепче или будь мы где-нибудь на Земле, первый удар мог бы снести голову, а так тело его, взлетев и опрокинувшись почти горизонтально, лишь трепыхается в воздухе под градом моих ударов, прежде чем упасть на пол. Страх поднимается в груди — какой же я сильный!

Титус с Поллуксом молча таращатся, застыв от неожиданности. Пользуясь моментом, я отталкиваю их и бегу по коридору.

Я не убил его.

Не убил.

Виксус остался жив. Я не убил его, но зато убил шанс объединить братство. Стремглав лечу вниз по винтовой лестнице, слыша позади топот и крики. Охотники Титуса, поедающие прямо на ступенях сырую рыбу, которую бьют острогой в реке, провожают меня взглядами, но не делают попытки остановить. Ниже этажом две девушки уже слышат вопли Титуса, но не успевают. Уворачиваюсь от их рук и выскакиваю во внутренний двор замка.

— Кассий! — ору, задрав голову к окну сторожевой башни. — Кассий!

Он выглядывает, видит мое лицо:

— Черт!.. Рок! Началось! Поднимай всех!

Трое парней Титуса и девчонка гонятся за мной по двору. Я быстрее их, но впереди на стене у бойницы дежурит Кассандра. Звякая железками, вплетенными в волосы, она легко спрыгивает с восьмиметровой высоты с топором в руке и бежит навстречу, чтобы преградить мне путь. Золотое волчье кольцо на пальце тускло блестит в лучах заходящего солнца, ее грозная красота впечатляет.

Однако за спиной Кассандры из дверей башни уже высыпало мое собственное воинство с ножами и дубинами, вырезанными из лесных сучьев. Благоразумно не ввязываясь в бой с превосходящими силами противника, бо́льшая часть сразу кидается отпирать высокие ворота, за которыми начинается спуск в долину. Снаружи сочится вечерний туман, скрывающий силуэты бойцов, и вскоре они растворяются в вечерних сумерках. Во дворе замка остается одна Куинн.

Быстрая, как газель, она летит по булыжной мостовой ко мне на подмогу, сжимая дубинку. К счастью, Кассандра ее не видит. Разметав за спиной золотые волосы, завязанные в хвост, Куинн с кровожадной улыбкой бьет ее по колену. Зловещий деревянный стук сливается с отчаянным воплем. Золотую аурейскую кость так просто не перешибешь, но все же элитная красотка сбита с ног. Не теряя скорости, Куинн разворачивается на ходу, и мы устремляемся в распахнутые ворота следом за своими, не оставляя банде Титуса никаких шансов нас догнать.

Встретив основную группу в долине, взбираемся по горным тропам на каменистые склоны, пересекаем глубокие лощины, заросшие колючим кустарником. Холодная сырость висит в воздухе, оседает на волосах жемчужными каплями. До северного форта добираемся уже за полночь. Глухие стены старого бастиона, поросшие лишайником, нависают над ущельем, одинокая башня косо торчит в тумане, словно припозднившийся гуляка. Туман клубится над парапетом, заволакивая все вокруг, и нам удается наловить птиц, гнездящихся под крышей, на ужин. Остальные бестолково мечутся в темноте. Слушаю хлопанье их крыльев и думаю о наших делах. Междоусобная война началась.

К сожалению, Титус оказался не таким уж глупым врагом и не напал сразу. Я надеялся, что его войско скоро окажется здесь и оценит дым костра за каменными стенами и запах жареного мяса. Овец нам хватит на месяцы, была бы только вода. Можно устраивать пир каждую ночь, изголодавшийся противник продержится недолго. Очень скоро Титус остался бы в одиночестве. Однако он хитрее, чем я думал, и предпочел не соблазнять своих бойцов нашей роскошью.

Тем не менее давать им время на опасные размышления он тоже не стал. Боевой азарт — лучшее средство, чтобы притупить разум. На следующий день Титус бросил все силы на осаду крепости Цереры. Нападения следовали одно за другим без передышки, а у бойцов на щеках появились знаки доблести, нанесенные вражеской кровью. Затаившись в кустах или высокой траве, а иногда на горной вершине в окрестностях башни Фобос, мы следили за жестокими набегами, разглядывая сквозь дым от факелов на стенах порубленные сады и конские трупы.

Людям Титуса удалось захватить один факел, зацепив его арканом, но всадники Цереры догнали их и залили пламя водой. Великан пришел в бешенство и, орудуя самодельной пикой, свалил одну из лошадей, а Поллукс успел пленить наездницу. В тот день им достались еще двое рабов.

Вечером восьмого дня от начала обучения мы с Роком и Кассием наблюдаем, как Титус гарцует на захваченной лошади под стенами крепости, вызывая на себя огонь лучников. Какая-то девушка прицеливается сверху, но едва успевает натянуть тетиву, как аркан, брошенный Титусом, обвивает ее горло. Великан бьет лошадь по бокам пятками и скачет прочь, затягивая петлю. Друзья держат ее за ноги, но вынуждены отпустить прежде, чем сломается ее шея.

Эхо разносит по всей долине вопли друзей несчастной, которая, свалившись со стены, волочится по земле следом за всадником прямо в руки его гогочущих товарищей. Кассандра уже стоит со штандартом наготове — у братства Марса новая рабыня. Коптящее пламя факелов лижет сумрак, и высоко над головой можно различить силуэты парящих в воздухе кураторов с бутылками вина и изысканными закусками.

— Жар яростных сердец взметает к небу пламя… — бормочет Рок, поднимаясь на колени среди травы.

— Да, Титус смельчак, — уважительно киваю я, — все это ему по душе. — Как сверкнули его глаза, когда я ударил Виксуса! Поворачиваюсь к Кассию. — Даже слишком по душе.

— Боец прирожденный, — соглашается Кассий, но думает он совсем о другом. Голос его дрожит. — А еще лжец!

— Что? — удивляюсь я.

— Это не он убил Приама.

Рок молча смотрит на нас. Худой, невысокий, он выглядит совсем ребенком, стоя на коленях. Длинные волосы увязаны в хвост, пальцы с грязными ногтями поправляют сапоги.

— Не он, — повторяет Кассий. На его красивом лице лежит тень. Среди холмов стонет ветер, надвигается ночь. — Они ни за что не поставили бы ему в пару такого громилу, как Титус. Приам был лидером, а не бойцом, ему должны были дать кого-то вроде нашего отребья.

Я понимаю, к чему он клонит. Он смотрит на Титуса ледяным взглядом рудничной змеи, преследующей жертву. Что ж, пусть кусает, мешать не буду, хотя совесть и грызет меня. Рок глядит на меня вопросительно, он уже заметил странность в моем отношении к Кассию.

— И Титусу тоже, — киваю, — кого-то послабее.

— Кого-то — да.

Он думает о брате, хотя имя Юлиана не произносит. Молчу и я, пускай сам дозреет, так лучше. Пусть мой друг думает, что его брата убил наш общий враг. Это выход.

— Кровь родит кровь родит кровь родит кровь… — шепчет Рок.

Ветер несет его слова через озаренную пламенем равнину на запад, где на высоких горных пиках, упирающихся в небо, уже растут снежные шапки. От мрачного величественного пейзажа захватывает дух, но взгляд Рока не отрывается от моего лица.

Немного утешает то, что рабы Титуса — не слишком надежные союзники и едва ли приносят много пользы. Без промывания мозгов наподобие того, которому подвергаются мои сородичи в шахтах, эти новообращенные выполняют приказы исключительно из страха выйти из училища изгоями, и делают ровно то, что от них требуют, но не больше. Это их способ выразить протест. Дерутся, где поставят и с кем велят, даже если обстановка поменялась. Собирают ягоды, на которые покажут, даже если они ядовитые. Кладут камни, пока стена не рухнет под собственной тяжестью. Не сделают ни шагу без приказа, даже если ворота во вражескую крепость окажутся открытыми, — так и будут стоять перед ними, почесывая задницу.

Кроме насилия, захвата рабов и разорения полей и садов Цереры под стенами крепости, герои Титуса ни на что не способны. Им не под силу даже выкопать нормальные туалеты, и они испражняются где попало, даже в реку, надеясь, видимо, заразить единственный источник питьевой воды защитников крепости. Когда одна из девиц свалилась за этим занятием в воду и барахталась в собственном дерьме, зрелище было до крайности комичное. Впрочем, смеяться может себе позволить только братство Цереры, которое заперлось за крепкими стенами, ест хлеб из собственных печей и мед из своих ульев.

Однако вскоре и им стало не до смеха, когда Титус притащил к воротам одного из рабов, высокого красавца с насмешливой улыбкой, явно дамского любимца, и отсек ему ухо. Несчастный, никак не ожидавший подобной жестокости, кричал и плакал, как младенец.

Кураторы ничего не делают, чтобы остановить насилие, даже сама Церера, лишь наблюдают с небес, как роботы-санитары спускаются с Олимпа на помощь раненым.

На двадцатый день от начала обучения, когда люди Титуса попытались выбить ворота крепости стволом поваленного дерева, защитники Цереры сбросили им со стены корзину, полную хлеба. Осаждающие тут же оставили свой импровизированный таран и передрались между собой, вырывая друг у друга еще теплые лепешки, однако вскоре обнаружили, что испечены они с обломками бритвенных лезвий. Стоны оглашали окрестности до самого вечера.

Титус не замедлил с ответом. К ночи он явился под стены в сопровождении пяти новых рабов, включая одноухого и девушку, пойманную арканом. Отвесив шутовской поклон зрителям на стенах, раздал четырем рабам длинные палки и приказал бить девушку. Высокая и сильная, почти как он сам, поначалу она не вызывала особой жалости, но только поначалу.

Когда Титус понял, что удары наносятся больше напоказ, он разозлился и пригрозил рабам, что официально обвинит их в неподчинении. Под страхом стать изгоями они стали бить всерьез, и вскоре золотые волосы жертвы окрасились кровью. Когда ее крики затихли и Титусу надоело, он схватил полумертвую девушку за волосы и поволок назад в свой лагерь.

Мы наблюдали всю сцену из укрытия на холме, и потребовались совместные усилия Лии и Куинн, чтобы не дать Кассию броситься на выручку. Я убеждал его, что девушке не дадут умереть и избиение было лишь спектаклем. Рок мрачно сплюнул в траву и взял Лию за руку. Маленькая и хрупкая по сравнению с нами, она все же придает ему силы.

Однако кровавое представление на этом не закончилось. На следующее утро мы узнали, что Титус вернулся среди ночи и положил свою жертву, связанную и с кляпом во рту, перед самыми воротами крепости, замаскировав ее травой. Затем одна из его помощниц в лагере, притворяясь рабыней, принялась вопить во все горло, что ее избивают и насилуют.

Неизвестно, что думала брошенная пленница. Возможно, надеялась, что ее освободят или вмешаются кураторы и она вернется домой к родителям, книгам и урокам верховой езды, но уж точно никак не ожидала попасть на рассвете под копыта, когда взбешенные всадники Цереры пустятся галопом из распахнутых ворот спасать ее. Они поняли свою ошибку и возвратились, только когда услышали за спиной жужжание робота, спешившего унести истоптанное тело на Олимп.

Девушка так и не вернулась, однако кураторы и тут не посчитали нужным вмешаться. Тогда зачем они вообще нужны, спрашивается?

Я хочу домой. Хоть в Ликос, хоть в пентхаус, где я был в безопасности с Танцором, Маттео и Гармони.

Проходит еще несколько дней. Рабов больше брать неоткуда. Братство Цереры прячется за стенами, наружу никто не высовывается, факелов на стенах больше нет. Все плодовые деревья по эту сторону стен вырублены, а поля вытоптаны, однако посевы и сады имеются и в крепости, река не пересыхает, а хлеб из печей все такой же сытный. Осаждающим остается разве что подъедать последние опавшие яблоки, да и это опасно, потому что в них попадаются иголки и осиные жала. Поход Титуса окончился ничем. Теперь, как любой тиран, проигравший войну, он обратит свой гнев на внутренних врагов.

Прошел уже месяц учебы, но другие братства до сих пор никак себя не проявили, если не считать дыма отдаленных костров. Всадники Цереры безнаказанно объезжают границы наших земель с тех пор, как бойцы Титуса отступили в замок. Нет, не замок, теперь это просто ночлежка.

Ранним утром мы с Кассием подбираемся крадучись почти к самым воротам. Шпили башен еще окутаны туманом, привычная в нашем горном климате пасмурная пелена висит в небе, едва пропуская солнечный свет. Звуки из-за каменных стен отдаются звенящим эхом в сыром стылом воздухе. Слышен рокочущий бас Титуса, который командует подъем, его проклятия, чья-то ругань в ответ. Вставать подчиненные явно не торопятся, да и можно их понять: койки в общей спальне, пожалуй, единственное удобство в замке. Наверное, кураторы и поставили их для того, чтобы добавить соблазнов лентяям. У нас такой опасности нет, спать приходится на каменном полу вокруг костра, свернувшись калачиком впритирку друг к другу. Чего бы я только не отдал сейчас за нормальную постель!

Мы притаились на обочине каменистой дороги, ведущей вверх к сторожевой башне. Сквозь плотный туман трудно что-либо разглядеть, но, судя по звукам, внутри поднимают на ноги рабов. Кашель, ворчание, крики команд. Затем протяжный скрип, звяканье цепей, визг ржавых петель — открываются ворота. Кассий тянет меня в сторону, мы прижимаемся к земле. Мимо шаркающей походкой движется цепочка невольников, бледные лица словно светятся в утреннем сумраке. Провалившиеся щеки, тусклые взлохмаченные волосы, знаки на руках едва различимы сквозь корку грязи. Застарелый запах немытого тела бьет в нос, и я вздрагиваю от внезапного страха, что дым костра, пропитавший одежду, снова выдаст меня. К счастью, опасения мои напрасны. От Кассия не слышно ни звука, но я чувствую его гнев.

Прокравшись следом за рабами, наблюдаем, как грязные опустившиеся существа, в которых никак не признаешь надменных ауреев, собирают хворост и ягоды, продираясь сквозь колючий кустарник. Кое у кого из бедолаг не хватает уха. Виксус, вполне оправившийся от моей трепки, если не считать багрового кровоподтека на шее, расхаживает между рабами, погоняя их длинной палкой. Похоже, экзамен на способность объединить расколотое братство я провалил.

Солнечный свет постепенно одолевает стылый утренний сумрак, и аппетиты хозяев замка растут. Из главной башни доносятся дикие вопли, от которых стынет в жилах кровь.

Как-то раз в Ликосе я сидел, еще совсем маленький, у нас на кухне за каменным столом и мать наливала мне суп. Был канун лавров на следующий год после гибели отца. Киран с Лианной сидели рядом, им тогда и десяти не исполнилось. Над столом тускло мигала одинокая лампочка, и у матери были видны одни руки, все остальное тонуло в сумраке. И вдруг где-то вдали раздался похожий вопль, приглушенный лабиринтом тоннелей. До сих пор помню, как бульон задрожал в половнике, который держала мать, как затряслись ее руки. В этих криках даже не боль, а смертный ужас.

— Что он творит с девчонками! — шипит сквозь зубы Кассий. — Настоящее чудовище!

Я пожимаю плечами:

— Это война, — и сам чувствую фальшь в своих словах.

— Учебная война! — напоминает он. — А если бы он выделывал это с нашими? С Лией… с Куинн? — (Я угрюмо молчу.) — Прикончить гада, отрезать член и запихать в поганую пасть!

Я знаю, что он думает и о брате. Тяну его за руку прочь от замка, все равно ворота заперты и сделать мы ничего не можем. Болезненно ощущаю свою беспомощность, почти как в Ликосе, когда Страшила Дэн схватил Эо. Только теперь Дэрроу уже не тот, думаю я, сжимая кулаки.

Подходя к нашему каменному убежищу, видим над головой мерцание золотых гравиботов Фичнера. Жуя, по обыкновению, резинку, он с удивлением замечает наши злобные взгляды и спрашивает с иронией, приложив руку к сердцу:

— Чем я заслужил такую неприязнь, о мои юные друзья?

— Он обращается с девушками как с животными! — выпаливает Кассий. Лицо его раскраснелось, жилы на шее вздулись от гнева. — Их надо уважать, это не розовые какие-нибудь!

— Если с ними обращаются как с розовыми, — спокойно парирует куратор, — значит в этом уютном маленьком мире они не заслуживают большего.

— Ты шутишь? — недоумевает Кассий. — Золотые не могут быть розовыми, а Титус — сам животное!

— Тогда докажи, что ты человек, и останови его. Пока он не начал убивать их одну за другой, это не моя забота. Все раны излечимы, даже такие.

— Неправда, — качаю я головой. Мою рану никто никогда не исцелит, как никто никогда не вернет мне Эо. — Многое остается навсегда, есть вещи, которых не исправить.

— И потом, что мы можем сделать? — добавляет напарник, сплевывая. — У него больше… бойцов.

Внезапно меня озаряет.

— Это как раз можно исправить.

Он оборачивается, слыша в моем голосе угрюмую решимость, такую же, как я вижу в его глазах, когда речь заходит о Титусе. Мы с Кассием похожи, оба состоим из огня и льда, только трудно сказать, в ком чего больше. Так или иначе, крайности движут нами больше, чем хотелось бы, — потому мы и в братстве Марса.

— У тебя созрел план.

Я молча киваю.

Фичнер ухмыляется, выдувая огромный пузырь:

— Как раз вовремя.

План мой требует решительного шага, на какой способен лишь мужчина, побывавший в браке. Кассий хохочет до слез, когда я делюсь с ним подробностями, и даже Куинн прыскает со смеху, когда наутро убегает, быстрая как лань, на башню Деймоса с моими формальными извинениями в адрес Антонии. Ответа я должен ждать у нашего тайника, на берегу к северу от замка.

Мы с Роком отправляемся туда днем, оставив Кассия с остатком отряда сторожить форт. Уже сгущаются сумерки, а Куинн все нет. Отправляемся к Деймосу в надежде встретить ее… и видим на склонах холма под стенами башни пятерых бойцов Титуса. Рок тащит меня в кусты, показывая на ветви высокого дерева в полусотне шагов впереди, где сидит, притаившись, Виксус. Неужели они поймали Куинн? Не может быть, она легко от них убежит. Кто-то нас предал?

К рассвету возвращаемся в свою крепость. Ноги гудят, обгорелая шея зудит и шелушится. На сердце тяжело, что-то не так. У ворот нас встречает Лия. Обнимает Рока, а на меня смотрит с надеждой, словно на отца. Привычной робости в ней сегодня не чувствуется, хрупкое тело дрожит не от страха, а от гнева.

— Убей этого подонка, Дэрроу! Отрежь ему яйца!

Опять Титус!

— Что случилось? — Я озираюсь. — Лия, где Кассий?

Выслушиваю подробности.

Титус схватил Куинн на обратном пути с Деймоса, избил, а ночью прислал нам отрезанное ухо. Для меня, потому что считал Куинн моей девушкой и думает, что знает мой нрав. Тем не менее желаемой реакции он добился, хоть и не от меня.

Кассий как раз стоял на часах и, пока остальные спали, побежал в замок разбираться с Титусом. Аурейская спесь императорского сына перевесила здравый смысл. Он никак не ожидал, что вековые традиции чести растворятся в дикости и варварстве всего за несколько недель. Его имя и происхождение обеспечивали безопасность в цивилизованном мире Сообщества, но не здесь.

— Он хотя бы жив? — спрашиваю с упавшим сердцем.

— Да жив, куда я денусь. — Из ворот появляется Кассий, голый по пояс. — Утрите сопли, эльфы.

Рок изумленно ахает, бледнея от ужаса. Левый глаз Кассия заплыл, правый налит кровью, губы разбиты, ребра в багровых кровоподтеках. Вывихнутые пальцы растопырены, как древесные корни, плечо выбито, рука висит как плеть. На нашего сияющего рыцаря теперь невозможно смотреть без жалости. Судя по лицам Рока и девушек, такого надругательства над красотой им видеть еще не приходилось.

В отличие от меня.

От Кассия за километр несет мочой.

Храбрясь, он рассказывает с презрительной усмешкой:

— Ну, вызвал я его на поединок, все как полагается, и тут они навалились со всех сторон. Измолотили на совесть, дали лопатой по голове… Потом встали в кружок и помочились. Привязали в башне, но Поллукс оказался нормальным, выпустил и обещал открыть нам ворота в случае чего.

— Не думал, что ты такой идиот, — качаю я головой.

— А кто же еще? — поддакивает Рок. — Он же у нас благородный рыцарь, специалист по честным поединкам. Не мог нас подождать.

— Что сделано, то сделано, — вздыхаю я. — Дальше действуем по плану.

— Ладно, — фыркает Кассий, — только запомните: Титус мой.

Кассия как подменили. Самоуверенного красавчика, с которым мы сдавали экзамен, больше нет. Пережитое унижение преобразило его, и предстоит еще понять, как именно. Думаю об этом, выправляя ему пальцы, затем плечо. От боли Кассий валится на землю.

— Спасибо, брат, — говорит он, цепляясь за мою шею, чтобы подняться. Так меня здесь еще не называли. — Я провалил испытание. — Что ж, спорить не стану. — Поперся к ним, как напыщенный кретин. Будь мы не в замке, просто убили бы.

— Ну, хоть жизнь не потерял, — вздыхаю я.

Он горько усмехается:

— Только честь.

— Ну, этого добра у тебя навалом, — смеется Рок.

Улыбка тает на лице Кассия, он смотрит на нас в упор:

— Надо отбить Куинн, пока он не затащил ее к себе в башню.

Мрачно киваю:

— Надо. — И отобьем, будь я проклят.

На следующий день, согласно плану, мы отправляемся вдвоем на восток по краю высокой холмистой гряды, стараясь держаться ближе к вершинам, чтобы нас могли заметить с открытых склонов и из долины, простирающейся к югу. Идем легко и быстро, все дальше и дальше, по прежде неизведанным местам.

— Всадник за спиной, — тихо сообщаю я. Кассий не оборачивается.

Вскоре мы выходим к поросшей лесом лощине и видим темное глубокое озеро, на противоположном берегу которого пасется оленье семейство. Все ноги у нас в грязи. Над водой летают мириады мошек. Сырая земля приятно холодит ладони, когда я наклоняюсь к воде напиться. Умывшись, сажусь с Кассием на траву, и мы доедаем остатки старого ягненка, мечтая о щепотке соли. Внутренности сводит от избытка протеина.

— Далеко мы от замка? — спрашиваю громко, кивая за спину.

— Километров тридцать, наверное. Трудно сказать. Может, и дальше — у меня жутко ноют ноги. — Кассий выпрямляется и украдкой бросает взгляд за спину. — Ага, вижу.

Девушка на мохнатой пятнистой лошадке остановилась на краю лощины и наблюдает за нами. К седлу с другой стороны приторочено что-то длинное, прикрытое попоной. Знаков братства не разглядеть, но девушку я точно уже встречал. Та самая, что обозвала меня эльфиком, когда я свалился с пони на уроке верховой езды с Маттео.

— С удовольствием прокатился бы назад верхом, — бормочет Кассий. Левый глаз у него еще не видит, но прежнее удальство вернулось и бьет ключом. — Эй, красотка! — окликает он, морщась от боли в ребрах. — Лошадка у тебя что надо. Из каких будешь?

Я молчу с обеспокоенным видом.

Всадница подъезжает на несколько шагов, но знаки у нее на воротнике и рукаве прикрыты лоскутами ткани. На щеках косые синие полосы боевой раскраски, похоже из сока лесных ягод. Снова братство Цереры? Не может быть. В этих местах, скорее, должен бродить кто-то из южных лесов, с востока или дальних северных гор.

— Ба, Марс? — уточняет незнакомка, разглядывая наши знаки.

Кассий торжественно раскланивается. Я поддаю камушек носком сапога, киваю, оглядывая лошадь с показной завистью.

— Ба, Мустанг! Неплохо.

Девушка небольшого роста, изящная, но тонкие черты портит язвительная улыбка.

— Что поделываете в нашей глуши, благородные воители? Жнете колосья?

Я небрежно поигрываю трофейным тесаком. Машу рукой в сторону запада:

— Зерна у нас и дома хватает.

Она прыскает со смеху:

— Ну да, конечно.

Кассий с усилием изображает улыбку на разбитом лице.

— Буду с тобой откровенен, — начинает он. — Ты невероятно хороша. Из братства Венеры, не иначе. Ткни меня тем, что у тебя там привязано, и забери к себе в крепость. Стану твоим розовым, если обещаешь ни с кем меня не делить и согревать каждую ночь… — он делает осторожный шаг вперед, протягивает руку, — и каждое утро.

Лошадь, отпрянув, не дает себя схватить.

— О! Слова достойного кавалера. — Наездница уважительно качает головой. — Да и боец ты, видно, хоть куда… судя по этим вилам в руке.

Мой напарник гордо выпячивает покалеченную грудь, потом мрачнеет, осознав смысл сказанного. Хитро прищурившись, она продолжает:

— В замках не бывает ничего, принадлежащего чужим божествам, — стало быть, с Церерой вы уже повстречались, и цитадель ее где-то здесь, на лугах за лесом или в долине большой реки, о которой все говорят. Там и зерно берете, и оружие, потому что своего у вас нет. Будь хоть что-то, взяли бы его. — Я молча слушаю, разглядывая хорошенькое острое личико и длинные золотые косы, искрящиеся на солнце. — Значит, вы с северных гор, — заключает она. — Отлично! Ни оружия, ни коней — бедновато живете, ребята.

— Черт! — сплевывает Кассий.

Я закидываю тесак на плечо:

— А ты гордячка, как я погляжу.

Девушка поднимает руку и крутит ладонью туда-сюда:

— Типа того, да. По крайней мере, у меня больше оснований гордиться собой, чем у этого красавчика. А свои басни…

Делаю небольшой шажок вперед, на пробу. Всадница тут же подает лошадь назад.

— Эй, Жнец, ты тоже захотел ко мне в седло?

— Только вместо тебя, Мустанг.

— Давно не валялся в грязи? Ладно, может, и возьму с собой, если скажешь, где стоит ваша цитадель… или возвышается? Обещаю быть доброй хозяйкой.

Игриво-оценивающий взгляд, лисья хитринка в глазах, но без злобы. Похоже, их цитадель — место цивилизованное. Моя зависть становится все искреннее. И насчет внешности Кассий не преувеличил: красотка высший класс. Все равно лошадку надо забрать, ноги у меня не казенные.

— Тебя каким номером выбрали? — спрашиваю, ругая себя за невнимательность на отборе.

— Раньше тебя, Жнец. Помню, Меркурий за тобой сильно охотился, да выборщики в первом заходе не дали. Кажется, воинственность твоя их смутила.

— Раньше меня? Тогда ты не из Меркурия, туда парня взяли, а к Юпитеру — какого-то громилу… — Пытаюсь вспомнить кого-то еще, но безуспешно. Улыбаюсь ехидно. — Ладно, и так проговорилась про номер, вот до чего заносчивость доводит.

Черно-золотая форменная куртка всадницы, такая же как у нас, не может скрыть рукоятку ножа за поясом. Хоть убей, не припомню этого лица на отборе. Наверное, просто не обратил внимания. Вот Кассий ни одной красотки не пропускает, но ему сейчас не до старых воспоминаний, в голове небось только Куинн и ее отрезанное ухо.

Так или иначе, нам здесь больше делать нечего. Можем оставить Мустанга в покое. Девчонка достаточно умная, чтобы разобраться самой. Вот только лошадка ее нам нужнее.

Со скучающим видом гляжу по сторонам, Кассий обводит внимательным взглядом вершины окрестных холмов. Громко шепчу ему на ухо: «Змея!» — кивая на лошадиные копыта. Он поворачивается туда, и девушка невольно смотрит тоже, хоть наверняка и подозревает уловку. Мгновение, и я уже преодолел прыжком разделяющие нас несколько метров. У всадницы реакция не хуже, но совладать с животным, в испуге взрывающим копытами влажную землю, ей удается не сразу, и я успеваю ухватиться за длинную косу. Дергаю в надежде выдернуть из седла, но лошадь срывается с места, и я остаюсь с прядью золотых волос в руке, слушая заливистый хохот вперемешку с проклятиями. Мустанг скачет прочь, но метко брошенные моим напарником вилы, закрутившись в воздухе, бьют лошадь по передним ногам, та спотыкается и падает на колени, выбрасывая красотку в грязь.

— Кассий, ты спятил, что ли? — ору я.

— Ну, извини.

— Ты же ее убить мог!

— Да знаю я, знаю! Ну, прости!

Подбегаю к неподвижно лежащей девушке. Неужели сломала шею? Тогда все труды коту под хвост. Наклоняюсь проверить пульс и с облегчением ощущаю лезвие ножа, нацеленное в промежность. Одно движение — и я перехватываю нож, выворачивая ей запястье. Наваливаюсь, прижимая пленницу к земле.

— Так и знала, что в грязи вываляешь. — Губы ее кривятся в улыбке, потом вдруг складываются, как для поцелуя. Я отшатываюсь, но она неожиданно издает пронзительный свист, несколько осложняя мой гениальный план.

Вдали слышится топот копыт.

Вот ведь черт, у всех есть лошади, кроме нас!

Девчонка издевательски подмигивает, я поспешно срываю заплаты с ее знаков. Братство Минервы — у греков она звалась Афиной. Кто бы сомневался. Семнадцать конников вырастают на гребне холма и устремляются вниз по склону в лощину. В руках у бойцов длинные пики-разрядники. Где они раздобыли оружие, черт возьми?

— Пора делать ноги, Жнец, — хихикает Мустанг, — моя армия на подходе.

Поздновато, пожалуй. Кассий с разбега плюхается в озерцо. Вскочив на ноги, я догоняю его, увязая в грязи, и ныряю следом. Плавать я не умею, но быстро учусь.

Барахтаемся посередине, ругаясь и отплевываясь, а всадники Минервы, обступив берега, осыпают нас шутками и издевательствами. Вода в горах ледяная даже среди лета, ноги и руки немеют. Они ждут, когда мы сдадимся. Не дождутся. Достаю из карманов три свернутых пластиковых пакета, надуваю и даю два Кассию, оставив себе один. Они помогут нам оставаться на плаву, если, конечно, враги не решатся полезть в воду.

Между тем уже сгущаются сумерки.

— Рок должен быть на месте, время зажигать, — ободряю я Кассия после нескольких часов, проведенных в воде. Он совсем окоченел, и незажившие раны дают себя знать. — Держись, патриций… держись.

— М-могли быть… уже д-дома, — едва выговаривает он дрожащими губами.

— З-зато все идет еще лучше, чем задумано, — натянуто улыбаюсь я, едва контролируя трясущиеся челюсти. — Эй, Мустанг, — кричу в сторону берега, — не соскучилась там? Иди поплаваем!

— И простыть насмерть? Я не такая дура, — отзывается она со смехом. — Я из Минервы, а не из Марса. Лучше погреюсь у вашего камина… Гляди! — Она показывает за наши спины и что-то быстро втолковывает троим помощникам, среди которых выделяется громила с необъятными плечами и ростом почти с ворона.

Позади над вершинами холмов вздымается к небу столб черного дыма.

Ну, наконец-то!

— Вот п-придурки, и как им только удалось экзамены сдать! — возмущаюсь я. — Выдают же нас с головой!

— Вернемся, утоплю к-кретинов… в сортире! — вторит мне Кассий еще громче. — Кроме Антонии, она слишком к-красивая…

Зубы у него стучат так, что слова почти не разобрать. Тем не менее смысл понятен: добро пожаловать в братство Марса, к тупым безлошадным разгильдяям.

— Жнец, Красавчик, пока-пока! — снова смеется Мустанг. — Постарайтесь не потопнуть, пока я съезжу за вашим штандартом. Будете у меня самыми красивыми шутами, и дурацкие колпаки вам сошьем… когда поумнеете слегка.

Она пришпоривает коня и под гиканье и свист уносится во главе своего отряда. Громила нависает сбоку, словно гигантская черная тень. Однако и мы не остаемся без присмотра: двое всадников с пиками маячат на берегу рядом с увязшими в грязи вилами и тесаком.

— Х-хороша бабенка… г-глаз не оторвать, — едва выговаривает совсем окоченевший Кассий.

— Да ну… с-страшная.

— П-похожа… на мою… м-мать.

— Т-тебе с-совсем худо, в-видать.

Он кивает:

— З-зато… п-план… работает.

Если только нам удастся отсюда выбраться и не попасть в плен.

Вокруг совсем уже ночь, берега озера теряются в туманной дымке, с холмов доносится завывание волков. Наши мешки понемногу выпускают воздух и постепенно погружаются в воду. Можно было бы воспользоваться темнотой и улизнуть, но часовые не рассиживаются у костра, а обходят берега, так что мы и не знаем, где они сейчас. Жаль, что на их месте не бестолковые дуболомы Титуса.

Выходит, опять в рабство? Пускай не настоящее, но какая, на хрен, разница! Проигрывать нельзя никак. Сдаться или пойти на дно означает предать Эо и ее мечту. Если мой план рухнет, она погибла зря. Как обмануть врагов? Они и впрямь не дураки, а обстоятельства все против нас. Последние надежды тают в темной стылой глубине, и я уже готов плыть к берегу, чтобы сдаться на милость победителей, но их лошади вдруг испуганно храпят и бьют копытами.

Над водой проносится крик боли, а за ним — леденящий душу вой.

Я вздрагиваю и прислушиваюсь — это не волк. Что? Не может быть! Ослепительный голубой разряд пики выхватывает из сумрака черные тени, звучат приглушенные проклятия. Еще вопль, кто-то бросается на помощь, снова голубая вспышка. Я успеваю разглядеть волчий силуэт над лежащим телом — и опять кромешная тьма. В наступившей тишине слышится жужжание санитаров с Олимпа, потом знакомый голос:

— Все чисто, выползайте из воды, лягушата.

Из последних сил догребаем окоченевшими руками до берега и валимся на землю. Хватаю воздух ртом, вцепившись в грязь скрюченными пальцами, все тело трясется, как проходческий агрегат.

— Г-гоблин, псих, это ты?

Из тьмы материализуется жуткий призрак. Шкура убитого волка покрывает его с головы до ног. Вот чертов сорванец! Лицо покрыто коркой грязи, золотую отделку черной униформы почти не разглядеть.

Кассий поднимается с колен и лезет к Севро обниматься.

— Г-гоблин, т-ты… прелесть… П-просто ч-чудо! Хоть и вонючее.

— Он что, грибов наелся? — спрашивает малыш через его плечо. — Эй, кончай меня лапать, эльфик! — Он смущенно отталкивает Кассия.

— Т-ты их убил? — спрашиваю, стараясь унять дрожь. Наклоняюсь над телом часового и сдираю с него сухую одежду.

— Нет, а что? — Севро глядит испытующе. — Надо было?

— Что ты меня спрашиваешь? — ухмыляюсь я. — Что я тебе, п-претор? Ты сам по себе.

Он пожимает плечами:

— Ты такой же, как я. — С презрением глядит на Кассия. — Хотя и на него смахиваешь… Так что, может, все-таки прикончить?

Мы с напарником настороженно переглядываемся.

— Н-нет! — дружно качаем головами.

Санитары уносят бойцов Минервы на небеса. Судя по всему, в игру они больше не вернутся.

— Как ты… в-вообще забрел в такую д-даль, в своей волчьей шкуре? — недоумевает Кассий.

— Рок сказал, вы на восток зачем-то поперлись, план вроде бы какой-то.

— З-замок в осаде? — интересуюсь я.

— Мне откуда знать? Встретил этих по дороге… — Севро небрежно сплевывает. Две луны отбрасывают причудливые тени на перепачканное в грязи лицо. — Нечем вам их прижать. План, план… дальше-то что? — Станет ли Гоблин помогать нам и дальше? Как бы то ни было, придираться он точно не перестанет. — Если Минерва возьмет замок, то Титусу конец, но и земли наши они заберут.

— Ну д-да, — соглашаюсь я, — а куда деваться?

— Они же тогда захватят штандарт…

— Есть такой р-риск.

— …поэтому я на всякий случай забрал его из башни и зарыл в лесу.

Об этом мне следовало подумать самому.

Кассий разражается хохотом:

— Вот так просто взял и забрал! Ай да Гоблин, ай да сукин сын! Вот же псих, а? Последний, сотый в списке, а какой отчаянный!

Севро явно польщен, и все же морщится:

— И что с того? Как вы их заставите потом уйти?

— Твои п-предложения? — спрашиваю я нетерпеливо. Вот гад, нет чтобы помочь нам раньше. Дрожь понемногу утихает.

— Козыри нужны, ясное дело.

— Ну да, ну да… только какие?

Малыш в волчьей шкуре пожимает плечами:

— Заберем у Минервы штандарт.

— Эй, п-погоди, — изумленно таращится Кассий. — Ты знаешь, как это сделать? Знаешь, где их замок?

Севро презрительно фыркает:

— А чем, ты думал, я тут занимался все это время, баранья башка? На пеньке сидел?

Мы смущенно переглядываемся.

— Ну, примерно так, — киваю я.

— Вообще-то, да, — соглашается Кассий.

Мохнатые лошадки Минервы уносят нас на восток. Я плохой наездник, не говоря уже о том, чтобы угнаться за Кассием, поэтому мне остается лишь покрепче цепляться за его избитые ребра. Наши лица, вымазанные глиной, в темноте неразличимы, а знаки, лошади и пики подлинные, так что вполне можно надеяться сойти за своих.

Крепость Минервы стоит на живописной холмистой равнине среди цветущих лугов и оливковых рощ. Сияние двух марсианских лун серебрится на высокой траве, над головой в узловатых кронах деревьев ухают совы. Оставив позади Севро с его волчьей шкурой прикрывать отход, подъезжаем вдвоем к стенам крепости, сложенным из светлого песчаника. С надвратной башни слышим оклик часового.

— Мы нашли замок Марса! — весело отзываюсь я. — Давай отпирай ворота, какого черта тянешь?

— Пароль! — требует часовой, лениво потягиваясь.

— Долболом! — Севро подслушал в прошлый свой визит.

— Принято… А где Виргиния с разведчиками?

Мустанг?

— Поехала за их штандартом. У этих убогих нет даже лошадей, так что замок наш.

— Вот это новости! — радуется часовой. — Наша Виргиния на ходу подметки рвет… Юния ужин сварганила, заберите на кухне и поднимайтесь сюда, расскажете. Я тут совсем от скуки озверел.

Ворота скрипят, медленно отворяясь. Не дождавшись, когда их створки разойдутся до конца, мы с Кассием врываемся во двор, готовые к бою, но не встречаем даже охраны. Замок Минервы совсем другой: светлее, чище и не такого сурового вида, как наш. Сад с оливковыми деревьями подступает вплотную к колоннаде у входа.

Спешившись в тени, наблюдаем, как мимо проходят две девушки, освещая себе путь свечой, в руках у них кувшины с молоком. Ни факелов, ни костров, которые могли бы привлечь ненужное внимание, во дворе нет, и это нам на руку. Судя по лицу Кассия, которое расплылось в улыбке, девушки симпатичные.

Обернувшись ко мне, он изображает, будто поднимается за ними по ступенькам, потом неслышно крадется в сторону кухни, откуда доносится звон посуды. Штабной зал я нахожу на третьем этаже. Перед окнами, за которыми простирается темная равнина, вижу рельефную карту, похожую на нашу, только горизонтальную. Замок Марса возвышается на западной стороне, над его башнями пылает огненный флаг, — похоже, у Титуса дела плохи. Крепость братства Дианы располагается южнее замка Минервы, среди Великого леса. Ничего другого на карте пока не появилось.

Наскоро просматриваю послужные списки Минервы. Ого! Некий Пакс лично захватил восемь рабов, а эвакуировать с его подачи санитарам пришлось девятерых. Настоящий кошмар для любого врага. Небось тот самый гигант, что скакал рядом с Мустангом-Виргинией.

Штандарта тут нет, это ясно. Ну да и мы не бросаем его где попало, а служители мудрой Минервы — тем более. Ничего, сам отыщется, есть хороший способ. Принюхиваюсь — через окна уже сочится дым, Кассий не подвел. А красиво у них тут в парадном зале, куда приятнее, чем у нас!

Берусь за топор, прихваченный внизу, и крушу все подряд.

Превратив карту в груду обломков, а статую Минервы — в грубо обтесанный столб, принимаюсь за великолепный длинный стол. На его полированной поверхности вырубаю имя своего братства. Можно бы и какое-нибудь другое, чтобы запутать противника, но лучше пускай знают, что здесь побывал Марс. Слишком уж уютное у них братство, упорядоченное и уравновешенное. Общий лидер и стратег, хорошо поставленная разведка, часовые, хоть и не слишком строгие… а еще повариха, оливковые рощи, теплое молоко и мед. Не говоря уже о пиках с шокерами и лошадях. Заносчивым говнюкам полезно испытать на своей шкуре, что такое гнев, ярость и хаос.

Снаружи доносятся крики, дым валит клубами. В зал вбегает девчонка и чуть не падает в обморок, увидав меня с поднятым топором. Трогать ее нет смысла, нам сейчас не до пленных, но страху напустить полезно. Хватаю тесак и пику и грозно скалюсь. Лицо, черное от речной глины, взлохмаченные золотые волосы — кто хочешь испугается.

— Ты Юния? — рычу, надвигаясь на девчонку.

— Н-нет… а что?

— Готовить умеешь?

Она прыскает со смеху, несмотря на ужас в глазах. Тут из-за угла выскакивают трое парней, пониже меня, хоть и шире в плечах. Оттолкнув девчонку, прыгаю вперед, размахивая оружием, и реву, как разгневанное божество. Парни улепетывают со всех ног, их вопли разносятся по всему замку:

— Тревога! Тревога! Враг в крепости!

— Они уже в башнях! — добавляю я паники, бросаясь вниз по ступенькам сквозь дымную пелену. — Враг наверху! Везде! Десятки, сотни! Здесь Марс! Марс напал!

— Марс! Марс! — отзываются эхом перепуганные крики со всех сторон.

Мимо бежит какой-то паренек с вытаращенными глазами. Хватаю его за шиворот и выбрасываю в окно прямо в гущу собравшейся во дворе толпы, а сам бегу на кухню. Горит здесь неплохо, Кассий постарался от души — наломал веток из кустарника и полил маслом. Повариха, уже вся в копоти, пытается сбить огонь передником.

Окликаю ее:

— Юния!

Она оборачивается и получает разряд пики. Хватаю обмякшее тело и выскакиваю наружу в сад, где уже поджидает Кассий.

— Какого черта? — шипит он, глядя на девчонку, перекинутую через плечо.

— Повариха, — кратко поясняю я.

Покатываясь от смеха, он тянет меня в сторону, к конюшням.

Защитники Минервы беспорядочно мечутся по двору, выбегая из казарм. Все смотрят на окна, думая, что братство Марса в полном составе крушит горящий замок. Запалив кучу сена в углу конюшни, выводим шесть из семи лошадей и выскальзываем в густом дыму через открытые ворота. Штандарта у меня пока нет — все идет по плану. Севро говорил, что в замок ведет еще одна, потайная, дверь. В своем расчете, что кто-то в панике побежит через нее, чтобы спасти штандарт, мы не ошиблись.

Через пару минут нас нагоняет Севро. Следом за ним гонится целая толпа с пиками, но безлошадные теперь они сами, и вырвать свою золотую сову из цепких грязных пальцев Севро у них нет ни единого шанса. Девушка-повариха висит без сознания поперек моего седла. Смеясь, гикая и завывая, скачем втроем сквозь звездную ночь назад к родным холмам, разоренным войной.

На Фобосе ждут Рок с Лией, Клоун, Брюзга, Ведьма, Скелет и Крошка. Восемь лошадей, включая двух, захваченных на озере, — серьезное подспорье нашему плану. Мы с Кассием и Севро переправляемся по мосту через Метас, откуда к замку открывается прямой путь. Вражеский разведчик тут же скачет предупредить Виргинию, и следом за ним выезжает на оставшихся лошадях отряд Антонии, чтобы кружным путем зайти с севера. Рок с моей пешей армией подойдет южными тропами с другой стороны.

Подо мной самая статная и красивая лошадка — единственная, не вымазанная черной глиной. С золотым штандартом Минервы в руке я смотрюсь верхом великолепно. Мы не стали прятать трофей, пускай противники сразу увидят, что он у нас. По-хорошему, честь держать его принадлежит Севро, но он не хочет занимать руки, предпочитая свои любимые кривые ножи. Мне кажется, он даже разговаривает с ними. Кассий тоже нужен для других дел, и потом, со штандартом его, чего доброго, примут за главного. А этого не хотелось бы.

В мертвой тишине едем шагом по долине. Ночной туман заволакивает ветви деревьев и дорогу впереди. Моих спутников не видно и не слышно, но когда вдалеке раздается волчий вой, малыш Севро отвечает совсем рядом, и моя кобыла всякий раз встает на дыбы. Дважды оказываюсь на земле под издевательский хохот Кассия из темноты. То и дело приходится себе напоминать, что для меня все всерьез, я здесь ради общего дела, чтобы исполнить мечту Эо. Слишком похоже на игру… по существу, игра и есть, и я уже вхожу во вкус.

Замок Марса взят, это видно по огням на стенах. Горящие факелы окружены во тьме мутными зловещими ореолами. Копыта лошади мягко чавкают во влажной траве, справа, со стороны Кассия, чуть слышно бормочет, словно больной в бреду, невидимая река.

— Эй, Жнец! — отдается эхом в тумане голос Виргинии. Чувствуется, ей не до шуток. Опершись на луку седла, она стоит с шестью всадниками шагах в сорока впереди, где начинается подъем на высокий холм к замку. Остальные бойцы Минервы, должно быть, охраняют стены, иначе бы я о них знал. Великан Пакс держится позади предводительницы, его огромные руки в перчатках сжимают пику, как скипетр.

— Ба, Мустанг.

— Стало быть, не утонул… а зря. — Хорошенькое личико наездницы черно от гнева. Видно, уже побывала в башне у Титуса. — Ну и сволочи же вы! Насилуете, калечите, убиваете… — Она сплевывает на землю.

— Я ничего такого не делал, — отвечаю я. — Впрочем, кураторы тоже не делают ничего.

— Вот именно. Ты не сделал ничего, и все же у тебя в руках наш штандарт. Если ты не в ответе, то кто? Красавчик, который прячется там в тумане? Если ты не местный лидер, то кто же?

— Титус.

— Тот бугай? Пакс его уже уложил.

Она кивает на великана рядом с собой. На фоне его роста боевой конь под седлом кажется величиной с собаку. Квадратная челюсть, поросячьи глазки, ежик на голове. Мышцы перекатываются, как булыжники, обтянутые кожей.

— Я не болтать пришел.

— А зачем? Ухо мне отрезать?

— Нет. Этим занимается Гоблин.

Слышится крик боли, всадник в заднем ряду валится с седла на землю. Остальные оглядываются.

— Что за…

В тумане сверкают ножи, от бешеного завывания Севро закладывает уши. Ему вторит боевой клич полудюжины голосов — гарнизон Фобоса под предводительством Антонии скачет вниз на черных как смоль конях по склону северного холма. Всадники Минервы поспешно разворачиваются навстречу новому противнику, и Севро успевает снять еще одного, даже не притронувшись к своей пике. Роботы-санитары гудят в воздухе, где уже не повернуться от кураторов, — судя по всему, поглазеть явились все. Меркурий тащится в хвосте, нагруженный бутылками, которые раздает коллегам. Всадники невольно тормозят, задирая головы.

— К бою! К бою! — хохоча, подбадривает темнолицый Аполлон, не успевший переодеть шитый золотом спальный халат. — Смелей, ауреи!

Виргиния вертится в седле, выкрикивая команды. Вокруг царит хаос. От ворот замка скачут на подмогу еще четверо. Теперь мой черед. Втыкаю тяжелый штандарт в землю и с яростным воплем бью пятками лошадь по бокам, вздымая над головой тесак. Кобыла срывается с места как бешеная, разбрасывая копытами комья мокрой земли и едва не выкинув меня из седла, но хватка бывшего проходчика на этот раз спасает.

Моя дикая скачка и сумасшедший вой Гоблина с его зловещими ножами приводит врагов в замешательство. Они еще плохо знают, что такое свирепый натиск Марса. Всадники в страхе расступаются, на месте остается лишь человек-гора, который спрыгивает с коня и бросается навстречу.

— Пакс Телеманус! — издает он громоподобный клич, разбрызгивая пену, и, не обращая внимания на мой устрашающий вой, врезается плечом в грудь напирающей кобыле. Хруст костей, дикое ржание, и мир переворачивается у меня перед глазами. Кувырнувшись через голову лошади, рушусь наземь.

Оглушенный, поднимаюсь на колени и трясу головой, цепляясь за землю, изрытую копытами.

Безумство царит на поле битвы. Отряд Антонии врезается во фланг Минервы. Оружие у наших убогое, но неожиданный натиск конного строя делает свое дело. Ошарашенные бойцы Виргинии один за другим вылетают из седел, оставшиеся рвутся к оставленному мною штандарту, но тут из тумана вылетает Кассий, подхватывает его и, развернувшись на скаку, несется к южным холмам. Ослабив основные силы, двое всадников Минервы кидаются вдогонку, не подозревая, что в лесу ждет засада из шестерых бойцов Антонии.

Чудом уворачиваюсь от пики, нацеленной в голову. Пытаюсь достать чужую руку, но не успеваю. Ритмично переступая ногами, кружусь в танце жнеца. Плавные движения перетекают одно в другое, дядькины уроки в заброшенной шахте не прошли даром. Мой тесак врезается в колено всадника. Крепкую кость аурея пробить трудно, но в седле он не удерживается. Крутанувшись на ноге, достаю лошадь другого всадника над копытом, и на землю валятся оба.

Еще одна пика летит в лицо — пропускаю в пируэте удар мимо и, выхватив оружие из руки противника, разряжаю шокер в брюхо еще одной лошади, она бьется на земле… но тут, перешагнув ее, передо мной снова вырастает человек-гора, громогласно представляясь, как будто можно было не расслышать в первый раз, — грозный титан, рожденный вести воронов космического десанта на абордаж вражеских кораблей.

— Пакс Телеманус! — Гулко ударив в грудь кулаком и отшвырнув с дороги, словно пушинку, лохматого Клоуна, гигант неудержимо надвигается. — Пакс Телеманус!

— Оттопырил анус! — успеваю продолжить я, занося пику для удара, но чья-то лошадь мощным толчком в спину отправляет меня прямо в смертельные объятия великана. Пренебрегая шокером, он просто сжимает их, продолжая реветь как заведенный свое имя. О боги, с такой силищей мне сталкиваться еще не доводилось! Ребра и череп трещат, плечо горит огнем, дыхание перехватывает. Звон в ушах смешивается с отчаянным завыванием десятков глоток.

— Все, засранцы, у меня ваш командир! Сдавайся, Марс! — торжествует титан. — Пакс Телеманус прикончил вашего дохляка! Пакс Телеманус!

Свет начинает меркнуть в глазах, но ярость горит как прежде.

С отчаянным ревом впечатываю колено великану в пах, потом еще и еще. Задохнувшись от боли, тот рушится в истоптанное копытами месиво, не выпуская меня из рук. Я теряю сознание и валюсь сверху на великана под одобрительный гомон и рукоплескания кураторов.

Последующий ход битвы Севро изложил мне уже потом, обшаривая карманы пленных. Когда мы с Паксом отключились, в долину нагрянул Рок с остатком моих бойцов, и мудрая Виргиния поспешила укрыться в замке с несколькими приближенными. Бывшие люди Титуса помочь ей не могут, поскольку без штандарта в рабство их никак не обратишь. Мы захватили одиннадцать ее людей, и наш штандарт Рок уже достал из тайника. Однако осаждать замок у нас нет времени: вот-вот может явиться подмога из цитадели Минервы. Тогда Кассий отправится с их штандартом к Церере, все равно его лучше держать подальше, чтобы не набивался в лидеры.

Подходим с Роком и Антонией к воротам замка для переговоров. Я едва ковыляю и прижимаю локтем треснутое ребро. Каждый вдох дается ценой адской боли. Рок держится чуть позади меня, Антония, недовольно кривясь, тоже отстает на шаг. Виргиния, вся в крови после стычки, окидывает нас уничтожающим взглядом:

— Кураторы знают, они видели, что происходило в этом… месте. Все, что сделали…

— Сделал Титус, — устало поправляет Антония.

— И больше никто? — недоверчиво щурится Виргиния. — Девчонки до сих пор в истерике.

Антония равнодушно пожимает плечами:

— Главное, живы. Даже слабаки со временем зализывают раны. Наша каста не понесла ущерба.

— Каста… У вас совсем нет сердца?

— Золото — холодный металл, милая.

Виргиния изумленно качает головой:

— Страшное у вас божество, и вы все ему под стать. Варварство, средневековье какое-то…

Мораль в устах аурея? Это что-то новое. Прерываю ее решительным жестом:

— Уходите из замка, и можете забрать своих, иначе станут рабами. — Киваю на кучку связанных пленников, над которыми стоит Севро с нашим штандартом наготове и, хихикая, щекочет понурого Пакса конским волосом.

Виргиния угрожающе тычет в меня пальцем:

— Не забывайте, что мы учимся! Как бы вы там себя ни называли, какой бы мерзостью ни тешились, любой жестокости есть предел. Чем тупее и кровожаднее вы покажетесь кураторам, тем хуже для вас! Думаете, Сообществу нужны вожди-изуверы? Кто возьмет под покровительство подобных чудовищ? — (Я вспоминаю болтающиеся ноги своей жены и лицо Августуса с ледяным взглядом гадюки. Такой — возьмет.) — Нас хотят видеть лидерами, стратегами, а не жнецами, которые косят людей, как траву, — продолжает она. — Всему есть предел!

— Чушь! — бросаю я. — Нет никаких пределов!

Лицо Виргинии каменеет. Она прекрасно понимает, во что ей встанет попытка удержать захваченное гнездо порока. Чего доброго, и сама окажется в той жуткой башне. По глазам вижу, какие картины ей представляются. Ушла бы с радостью, не мучь ее совесть и чувство справедливости. Преступление должно быть наказано — почему кураторы не вмешиваются? Эта мысль преследует здесь чуть ли не каждого, Кассий мне все уши прожужжал, пока бродили по холмам в первые дни. Только игра устроена иначе — потому что иначе устроена жизнь. Боги не спускаются с небес вершить правосудие, это задача правителей. Вот чему нас учат, а не только драться за первенство. Золотой должен испытать не одни лишь тяготы борьбы за власть, но и отчаяние безвластия.

— Мы заберем рабов, взятых у Цереры! — требует Виргиния.

Я с ленивой усмешкой качаю головой:

— Нет, они наши… и мы будем делать с ними все, что захотим.

Она долго молчит, глядя мне в глаза.

— Тогда оставьте нам Титуса!

— Нет.

— Мы заберем его, или никаких переговоров! — взрывается она.

— Никого вы не заберете.

На лице Виргинии растерянность, она явно не привыкла слышать отказ.

— Но… я хочу гарантий их безопасности! Титус должен ответить за…

— Мне плевать, чего ты хочешь. Бери, что дают, и убирайся! — Вынимаю тесак и втыкаю перед собой в землю. — Титус принадлежит к братству Марса, он наш, попробуй взять.

— Мы сами будем его судить, — примирительно кивает Рок.

— Заткнись! — оборачиваюсь я, сверкая глазами.

Он виновато опускает голову, но Виргиния этого не замечает, взгляд ее прикован ко мне. Она не смотрит ни на моих спутников, ни в сторону пленных, стоящих на коленях под охраной Лии со Сципионом. Ведьма со Скелетом взобрались Паксу на плечи и щекочут его по очереди.

Наклоняюсь к Виргинии и спрашиваю вкрадчиво:

— Что бы ты чувствовала, будь те девушки, которых насиловал Титус, из алых?

Она мнется в нерешительности. Между тем закон на этот счет прост: с алыми все можно, никого не накажут, разве что жертва носит знаки влиятельного семейства, такого как Августус, — но и тогда потерпевшим считается ее хозяин… Не получив ответа, я продолжаю еще тише:

— Оглянись вокруг — здесь нет золотых, я алый, и ты тоже, и все вокруг, пока один из нас не соберет достаточно власти, чтобы установить свои законы. — Выпрямляюсь и продолжаю уже громче: — Да, нас учат — хотят, чтобы мы поняли, что такое мир без власти и порядка. Нашего порядка! Безопасность и права не дарованы свыше, их утверждают сильные!

— Тогда молись, чтобы это было не так, — тихо произносит Виргиния.

— Почему?

— Потому что ты тут не один такой, — с горечью продолжает она, — есть и похуже… Кураторы зовут его Шакалом, он хитрее, злее и сильнее тебя. Если так и будем дальше рвать друг друга, как дикие звери, все попадем к нему в рабство… Так что умоляю: становись поскорее человеком.

Внутри стен замка впервые запылал огонь — пришлось соврать, что спички мне достались от бойцов Минервы, бесславно отступивших в свои владения. Из временного заточения освободили Юнию, и она приготовила настоящий пир из баранины и козлятины с травами, собранными в долине. Приходится делать вид, что мы впервые едим горячую еду, но остальные настолько голодны, что охотно верят нашей лжи.

— Ну, что теперь? — спрашиваю Рока, наблюдая, как братство Марса набивает животы, рассевшись кучками во дворе внизу.

Повсюду еще царит разруха, и свет костра лишь выставляет напоказ окружающую грязь. Кассий пошел утешать Куинн, и мы сидим вдвоем.

Защитники держатся особняком, девчонки не разговаривают с парнями, насмотревшись на дела их рук. Жуют в одиночку, не поднимая головы и переживая свой позор под хмурыми взглядами наших ребят и сподвижников Антонии. Сытная еда не в силах погасить застарелую вражду и ощущение предательства, дело уже не раз доходило до кулаков. Я надеялся, что общая победа всех сплотит, но ошибся. Раскол стал еще сильнее и глубже, теперь остался только один способ его преодолеть.

Рок знает, что я имею в виду, но медлит с ответом.

— Кураторы не станут вмешиваться, — произносит он наконец, — потому что хотят видеть, как мы сами наведем порядок. Это проверка на вшивость, Дэрроу. Способны ли мы вершить правосудие?

— Замечательно, — вздыхаю я, — и что нам делать? Высечь его плетьми, казнить? Закон требует наказания.

— Точно ли закон? Или просто месть?

Сбрасываю носком сапога камушек со стены.

— Ты у нас поэт, вот и подыщи слово.

— В любом случае делать что-то надо. Нельзя же вечно держать его связанным. Народ ждет, и только ты можешь разрешить ситуацию.

— А почему не Кассий? Он заслужил право высказаться. В конце концов, он требовал отдать ему Титуса.

Делиться властью с Кассием я не собираюсь, но и не хочу лишать его карьерных перспектив после училища. Как ни крути, я ему многим обязан.

— Требовал отдать? — фыркает Рок. — Ты так понимаешь торжество закона? Варварство, да и только.

— Стало быть, Кассия в сторону?

— Я люблю его как брата, но… — Узкое лицо Рока темнеет. — После того, что с ним сделали, Кассий не сможет возглавить братство. Люди Титуса подчинятся по необходимости, но не станут его уважать. Они никогда не признают, что он сильнее, даже если это на самом деле так. Дэрроу, они мочились на него. Мы, золотые, не забываем унижений, ни своих, ни чужих.

Он прав.

— Ты не понимаешь, насколько это важно для Кассия! — огрызаюсь я, сердито дергая себя за волосы. — Тем более после смерти Юлиана… Его семья… Иначе тот случай только и останется у всех в памяти! Так нельзя.

Почему это меня так волнует?

— Наплевать, что для него важно, — с ухмылкой вторит Рок моим мыслям, кладя мне на плечо костлявые пальцы. — Его просто-напросто никто не станет бояться.

Да, страх необходим, и Кассий это понимает не хуже нас. Не потому ли его нет на победном пиру? Антония тут, неподалеку, равно как и Поллукс, наш тайный союзник. Сидят в нескольких шагах, поближе к источнику власти. Гоблин с Ведьмой исподтишка наблюдают за ними с хитрой усмешкой.

Вглядываюсь в лицо Рока:

— Уж не для себя ли место выбиваешь, интриган? Славы захотелось?

Он равнодушно пожимает плечами, вгрызаясь в баранью ногу, поданную Лией:

— Вот еще… Мяса мне захотелось, мяса.

Титуса нахожу в подвале, связанного и избитого до полусмерти. Это сделали бойцы Минервы, когда обнаружили, что́ он вытворял с рабынями у себя в башне. Таковы их понятия о правосудии. Великан встречает меня злобной ухмылкой.

— Сколько людей Цереры ты убил? — спрашиваю я.

— Отсоси!

Он плюет мне в лицо кровавой слюной, но я уворачиваюсь, с трудом подавляя желание пнуть еще раз. С меня хватит разборок и с Паксом. Титус долго молчит, потом не выдерживает и интересуется, что произошло.

— В братстве Марса теперь я главный, — отвечаю.

— Свалил грязную работу на Минерву? — презрительно хмыкает он. — Трусил со мной связываться, трус золоченый? Ясное дело.

Ощущая непонятный страх, наклоняюсь и смотрю ему в глаза:

— Ты полный придурок, Титус! Так и остался дикарем, не усвоил самый первый урок. Решил, что насилие и убийства — это все, что от нас требуется? Идиот, войной все не решишь, нужна цивилизация! Только так можно создать нормальную армию, а не шайку бандитов. Ты попался на самый примитивный крючок. Думаешь, почему Марсу не дали того же, что и другим? Потому что мы бешеные, деремся лучше всех, но зато быстро выгораем — как ты. Я этот экзамен осилил и теперь хожу в героях, никто не считает, что я обманом захватил власть, а ты — просто тупой громила за решеткой.

— Слава победителю! — Он неуклюже аплодирует связанными руками. — Мне насрать.

— Так сколько человек ты убил?

— Слишком мало! — рычит Титус, гордо закинув огромную лохматую голову. Жирные волосы потемнели, почти потеряв золотой цвет, грязь на коже, под ногтями — такое впечатление, что вымазался он нарочно. — Сто раз хотел проломить головы гадам, пока нет санитаров, но те всегда успевали.

— Зачем убивать? За что? Они же наши сокурсники, такие же, как мы!

— На меня все валишь, ублюдок? — Он злобно сплевывает, но в больших глазах лишь странное спокойствие и скорбь. Похоже, он ненавидит сам себя, и то, что казалось гордостью, больше отдает презрением. — Винишь в жестокости, а сам? Думаешь, я не знал с самого начала про твой йод и спички? Знал, еще до того, как унюхал дым. Мы тут голодали, а ты жрал от пуза и подкармливал своих прихвостней — и все, чтобы выбиться в вожди! Так что нечего читать мне мораль, сволочь хитрожопая!

— Если знал, почему не пытался отнять?

— Поллукс с Виксусом боялись, остальные тоже. Каждую ночь ждали, что Гоблин их зарежет во сне. Что я мог один?

— А ты не боялся?

— Чего мне бояться? — хохочет связанный великан. — Твоего тесака? Сначала думал, ты ничего, вроде даже чем-то на меня похож… — Он облизывает кровь, сочащуюся из опухшей губы. — Только хуже, взгляд у тебя ледяной… А потом увидел, как ты нянчишься с этими мразями…

— Как это? — хмурюсь я, ничего не понимая.

— Как? Просто! Дружбу с ними завел — с Роком, Кассием, Лией, Куинн…

— А сам-то ты? Поллукс, Кассандра, Виксус — не друзья твои разве?

Лицо Титуса искажает злоба.

— Друзья? — снова сплевывает он. — Эти золоченые? Холодные, бездушные твари, людоедское отродье! Делали то же, что и я, только… Тьфу!

— Я все-таки не понимаю, зачем насиловать… Рабыни — за что ты с ними так, Титус?

На лице его холодная жестокая усмешка.

— Не я первый начал…

— А кто?

Но он продолжает, не слушая, — о том, как некие «они» изнасиловали «ее» у него на глазах, а потом нагрянули через неделю и сделали это еще раз.

— Тогда я взял и проломил, на хер, головы этим подонкам, а теперь пускай их сучьи дочки испытают то же самое! Какого хрена я должен их жалеть?..

Я отшатываюсь, словно от удара в лицо.

«Какого хрена»?

По спине бегут мурашки.

«На хер»?

Титус удивленно таращится:

— Что с тобой, Дэрроу?

Будь я в самом деле ауреем, особо и не заметил бы, разве что поморщился… но я не золотой.

Ошарашенный, вываливаюсь в коридор и бреду наверх, словно в тумане. Все встает на свои места: ненависть, презрение, мстительная злоба. «Людоедское отродье» — ну да, Поллукс и Виксус творили это со своими. А главное, ни один из них не станет так выражаться, уроки Маттео я заучил намертво… да еще и «тесак» вместо «серпа»!

Черт!

Титус тоже из алых.

Этого и боялся Танцор — что я стану таким вот Титусом. Он, как и Гармони, думает только о мести. Восстание во главе с подобным вождем выдохнется за неделю. Что еще хуже — если эта злобная скотина продолжит в том же духе, то и меня поставит под удар. Либо Танцор соврал, либо сам не в курсе, что ваятели трудились не надо мной одним и под золотой личиной скрываются и другие алые. Сколько их всего? Скольких еще Арес внедрил в Сообщество, в училище? Однако, будь нас тысячи или единицы, кровожадное буйство Титуса грозит всем и каждому, подвергает риску саму возможность исполнения мечты моей Эо, а этого я допустить никак не могу. Она пожертвовала собой не для того, чтобы Титус смог убить нескольких золотых детишек.

Всхлипывая, сижу в оружейной, обдумывая то, что предстоит сделать.

Я гляжу на свои руки. Скоро их обагрит новая кровь. Иначе нельзя: этого неуправляемого психа нужно остановить.

Наутро вывожу его во двор замка перед общим строем, смотреть разрешили даже рабам. Мостовая вычищена, остатки ночного пиршества убраны, высоко над головой парят в рассветном тумане несколько кураторов. Санитарных роботов с ними нет, что можно расценивать как молчаливое согласие.

Толкаю Титуса на колени перед его бывшими людьми. Они молчат, нервно шаркая ногами по скользким булыжникам. Рукоять тесака холодит мне руку.

— За насилия, зверства и попытку убийства членов своего братства я приговариваю Титуса Ладроса к смерти! Кто-нибудь оспаривает мое право это сделать?

Смотрю вверх на кураторов. Молчание. Перевожу взгляд на Виксуса, чей синяк на шее еще заметен, потом на Кассандру. Костлявый Поллукс, который отпустил Кассия и обещал открыть нам ворота, уже переметнулся к нам и стоит рядом с Роком. А я сам? Предаю смерти алого за то, что убивал золотых. Когда-то Титус копал землю в шахте, как и я. Скоро его душа отправится в ту же самую долину, где ждут и меня, хоть и окончил он свою жизнь глупо, думая в своем горе о себе одном. Ему не хватило сил жить для большего, для всех нас. Для алых.

Люди Титуса молча ждут. Все их прегрешения связаны с бывшим предводителем. Уйдет он, исчезнет и вина. Так я уговариваю сам себя. Все будет хорошо.

— Я оспариваю!.. — поднимает голову Титус. — И вызываю тебя на поединок, крысеныш!

Я отвечаю коротким поклоном:

— Принимаю твой вызов, патриций.

Рок выступает вперед.

— Поединок состоится по обычаям ордена Меча, — сухо объявляет он.

Титус встает, глядя с усмешкой на мой тесак:

— Тогда по правилам выбор оружия за мной… Драться будем на прямых клинках, ничего кривого.

— Как угодно, — киваю я, но ощущаю на плече чью-то руку.

— Он мой, Дэрроу, — шепчет Кассий, — ты забыл? — Молчу, не оборачиваясь. — Дэрроу, прошу тебя… Позволь мне защитить честь семьи Беллона!

Гляжу на Рока, тот качает головой, следом за ним Куинн, но они здесь не главные. Я дал обещание другу, который признаёт мою власть и просит, а не требует. Поэтому, помолчав, словно нехотя, отхожу в сторону. Вперед выступает Кассий с мечом. Клинок примитивный, но остро отточен о камни и находится в опытной руке…

— Маленький принц! — ухмыляется великан. Переругиваться с противником, увязая в грязи на поле боя, — это лучшее, что он умеет. Похоже, Титус и не догадывается, как недолго ему осталось жить. — Когда закончим, буду рад обоссать твой труп еще раз.

Пока Рок очерчивает круг, Клоун с Брюзгой выходят из башни с целыми охапками оружия, захваченного у Цереры. Титус выбирает широкий меч и делает пару пробных взмахов. Кассий стоит неподвижно.

— Уже наложил в штаны? — продолжает издеваться великан. — Не переживай, я по-быстрому.

Рок произносит необходимые формальности и дает отмашку. Поединок начался.

Судя по всему, Кассия по-быстрому не устраивает. Грубые клинки звякают и крошатся с отвратительным скрипом. Но когда металл находит плоть, тишину нарушают лишь сдавленные стоны Титуса и холодный шепот его противника.

— Ты убил Юлиана… От твоих рук погиб Юлиан Беллона из дома Беллона… — Хладнокровно выдернув клинок из бедра Титуса, бестолково машущего мечом, он вонзает его снова и снова. Великан шатается, лицо его искажено яростной гримасой. — Ты убил Юлиана… — Еще удар, еще — и снова те же слова. Отворачиваюсь, не в силах смотреть. — Ты убил Юлиана…

Последних слов Титус уже не слышит. По лицу Куинн струятся слезы, Рок уводит их с Лией прочь. Ведьма сплевывает на булыжники и обнимает за плечи Крошку. Лохматый Клоун выглядит еще мрачнее, чем обычно. Во дворе замка царит безмолвие, с неба тоже не слышно ни звука, но тяжелый гнев Кассия и его похоронный плач по любимому брату словно продолжают висеть в воздухе. Честь семьи и мой приговор тут ни при чем — это понимают все. Свершилась месть, а вовсе не правосудие.

Я внезапно холодею, осознав, что сам должен был бы лежать здесь вместо Титуса. Мой несчастный сородич — кто знает, как его звали на самом деле, — несмотря ни на что, заслуживал лучшей участи. Сдерживая слезы жалости и досады, проталкиваюсь сквозь толпу зрителей.

— Так нельзя, — бормочет Рок, пряча глаза. Лицо у него серое, как у трупа. Он прав, этот экзамен я провалил. Правосудие должно быть беспристрастным, и вождю следовало исполнить приговор самому, если он хочет подавить междоусобную рознь. — Одно хорошо: Кассия снова станут бояться, — добавляет он.

Бедный Титус… Хороню его в роще на берегу. Может быть, так он скорее доберется до заветной долины.

Потом всю ночь не могу заснуть.

Кто была та, за которую он мстил, — жена, сестра, мать? Из какого он шахтерского поселка? Боль сломала его, и такая же боль привела меня на эшафот… только мне дали второй шанс. А ему?

Может, хотя бы теперь его боль утихла. Свою смерть он заслужил, как и мою ненависть при жизни, но все равно остается моим братом. Пускай обретет мир и покой в долине снов и, когда мы снова увидимся, обнимет и простит меня, потому что я сделал это ради общей мечты нашего народа.

Мое имя с тремя чертами стоит сегодня ближе к Руке примаса.

Имя Кассия тоже приподнялось.

Но примас может быть только один.

Устав ворочаться без сна, встаю и сменяю Кассандру на посту. Стены замка окутаны плотной пеленой тумана. Мы привязали под стенами овец, чтобы они своим блеянием предупредили нас, если подкрадется враг. Стою, вглядываясь во тьму. Ноздри щекочет странно знакомый вкусный запах.

— Жареная утка, — раздается голос за спиной.

Поворачиваюсь и вижу Фичнера. Никаких доспехов, черный с золотом мундир, растрепанные волосы. Ухмыляясь, протягивает истекающую соком утиную ногу, от одного вида которой урчит в желудке.

— Замаливаешь грехи? — усмехаюсь.

Он с насмешливым удивлением поднимает брови:

— Хочешь сказать, ты такой взрослый, что все понял и не обижаешься?

— Ну… кураторы ведь все видят, так?

— Даже как вы подтираете задницу.

— И не остановили Титуса, потому что это тоже часть учебной программы.

— Главный вопрос, почему мы не помешали тебе.

— Убить его?

— Да, малыш. Он ведь представлял немалую ценность для армии, ваш Титус… ну, не до претора или императора флота, но до какого-нибудь легата дослужился бы точно, вести в атаку легионы под вражеским огнем — самое его дело. Видел когда-нибудь, как десант с орбиты берет город? Он был просто создан для этого… — Фичнер вытирает рукавом жирные губы.

Я молча жду продолжения.

— Жизнь — лучшая школа. Когда-то детишек заставляли корпеть над учебниками, и приходилось годами дожидаться достойных. — Он стучит пальцем по лбу. — Теперь у нас есть планшеты, роботы и все прочее и можно не тратить время на химию с физикой, а сосредоточиться на главном — психологии, социологии, политике. Управлять людьми не получится, если не понимаешь, как они соперничают друг с другом и сбиваются в стаи, как создаются и распадаются армии и державы и почему. Только здесь ты это усвоишь как следует, больше нигде и никак.

— Да я понимаю, принцип простой, — хмыкаю я, — учиться на ошибках лучше всего… если они не смертельные.

Мучеником я уже побывал.

— Вот и отлично. Ошибок у тебя до черта, голова горячая, так что учись. Здесь самое место — та же жизнь, только с искусственными сценариями, санитарами и медиками, повторными шансами. Сначала была Проба — необходимость против эмоций, затем междоусобная война, вчера разбирались с правосудием… Впереди еще много уроков…

— И смертей. Сколько их еще разрешат?

— Не твоя забота.

— Сколько? — настаиваю я.

— Лимиты на каждый год устанавливает бюро стандартов… Пока мы держимся в рамках дозволенного, даже несмотря на инцидент с Шакалом.

— Шакал… Он где-то там, на юге?

— Забудь, я не должен был о нем упоминать… Вообще, наши роботы очень эффективны, успевают почти всегда, а медики лечат почти все… но вот не знаю, справятся ли, если до Кассия дойдет, кто на самом деле убил его брата?

Все внутри меня сжимается.

— Он уже отомстил убийце Юлиана… Разве ты сам не видел?

— Конечно-конечно. Меркурий от тебя в полном восторге, хотя Аполлон считает слабаком и вообще ты ему не нравишься.

— Насрать на него.

— Ну, не скажи. От Аполлона только и жди подлянки.

— Лучше скажи, что сам обо мне думаешь, ты же мой куратор.

Фичнер окидывает меня взглядом, облокотившись на крепостную стену. Из ночного тумана доносится волчий вой.

— Дикий ты какой-то, несовременный… вроде того, что вон там воет. Вроде как в стае, а все равно один, тоскуешь незнамо отчего. Ты давай бросай это дело, парень, вокруг столько всего интересного. Наслаждайся жизнью, пока можешь.

— Вот и ты такой же, — киваю я. — Шутишь, подкалываешь, прямо как Севро, а под маской этой — одиночество. Потому что фигурой не вышел? А может, денег нет? Все время как будто в стороне от всего.

— Ха, фигура! Тоже скажешь… Думаешь, если не Адонис, так уже и бронза? — Он с интересом поворачивается ко мне.

— Ну… не красавец и пожрать не дурак, — пожимаю я плечами. — Жуешь таблетки, чтобы не толстеть, все же видят… хотя ничего не стоит сходить к ваятелю и убрать живот за полсекунды.

На его скулах играют желваки. Обиделся?

— На кой черт мне твой ваятель, если я и при своей внешности могу голыми руками прикончить черного, обвести вокруг пальца серебряного и решить задачку, о которую любой зеленый обломает зубы?

— Хочешь сказать, карьере это не мешает?

— Не мешает даже низкое происхождение, меня знают все. — Фичнер вызывающе задирает свой длинный нос. — Я золото нации, высшая точка эволюции и не собираюсь меняться в угоду кому бы то ни было.

— Если так, зачем жуешь таблетки? — (Он молчит.) — И почему не поднялся выше куратора?

— Куратор — весьма престижная должность, малыш. Братство избрало меня своим представителем.

— И все-таки ты не претор, не губернатор и не император флота, хотя мало кто, наверное, умеет то же, что и ты.

— Да почти никто, — соглашается он сердито. — Ладно… Какого приза ты требуешь за штандарт Минервы?

Я понимаю, что беседа подходит к концу.

— Почему не Севро? Штандарт — его добыча.

— Он передал это право тебе, Дэрроу.

Прошу лошадей, оружие и спички, Фичнер сухо кивает и поворачивается, чтобы уйти. Хочу еще кое-что спросить и опрометчиво хватаю его за рукав. Руку и все тело пронизывают тысячи ледяных игл, дыхание перехватывает, из глаз сыплются искры.

— Черт! — сиплю я, валясь с ног. Встроенная импульсная броня похлеще любого щита. Куратор молча ждет. — Шакал… — наконец выдавливаю я, — о котором говорил ты… и девчонка из Минервы… Кто он?

— Сын лорда-губернатора, и ваш Титус рядом с ним показался бы сопливым эльфом.

На следующее утро под стенами нашего замка пасутся лошади под охраной здоровенного серого жеребца. Он уже успел ударом копыта вышибить мозги волку, который подбирался к одной из кобыл. Я заявляю на него свои права. Наши дали ему прозвище Квитус, «завершающий удар».

Мне он напоминает Пегаса из мифа об Андромеде, и песни родного Ликоса, где упоминались лошади. Как жаль, что Эо так и не довелось прокатиться верхом.

Только несколько дней спустя я понимаю, что кличка моего коня обыгрывает мою роль в гибели Титуса.

Прошел месяц. Со смертью Титуса братство Марса стало крепче, и сила его теперь не столько в элите, сколько в основной части списка — людях Антонии и моих. Жестокое обращение с рабами я запретил, и бывшие бойцы Цереры, хоть и побаиваются по-прежнему Виксуса и ему подобных, поддерживают чистоту в башнях и во дворе и исправно добывают дичь и топливо. Для чего-то большего они едва ли пригодны. Полсотни овец и коз во дворе замка, а также поленница дров — достаточный запас на случай осады, нет только воды. Насосы в умывальной перестали работать в первый же день, и никаких емкостей для хранения тоже не нашлось. Сомневаюсь, что это случайность.

Металлические шлемы и щиты, перекованные в тазы, годятся, чтобы носить воду из реки в долине под стенами замка. Выдолбить корыта из древесных стволов нетрудно, но этого оказалось недостаточно. Попробовали рыть колодец, но глубже вязкой глины не пробились. В конечном счете выложили стенки ямы камнями, чтобы получился бассейн, но вода из него все равно утекает, так что сидения в осаде мы себе позволить не можем.

Кассий дает мне уроки фехтования: понаблюдав за его поединком с Титусом, я решил, что это не будет лишним. Уроки даются мне легко, тем более что тесаком я владею, а приемы с прямым клинком мало чем отличаются. Главным образом мне надо понять, как может действовать вооруженный им противник. Тесак я никогда не обнажаю, чтобы не выдавать свое умение Кассию. Если он когда-нибудь узнает про Юлиана, это мой единственный козырь.

С изощренными движениями кравата все гораздо сложнее. Удары ногами не получаются вовсе, хотя ломать шеи ударом ладони я худо-бедно научился, больше не размахиваю кулаками впустую и освоил кое-какие приемы защиты. С точностью и скоростью у меня все в порядке, чего нельзя сказать о дисциплине и самоконтроле, которым пытается учить меня Кассий. Философия внутреннего спокойствия явно не для меня.

Тем не менее правильная стойка с поднятыми локтями, как тогда у Юлиана, удары и блоки сверху вниз уже получаются. Погибшего брата мой учитель вспоминает то и дело, и каждый раз мое сердце ухает в пропасть. Интересно, что думают кураторы, наблюдая за нашими занятиями. Небось обмениваются шутками, какая холодная расчетливая сволочь этот Дэрроу.

На самом деле я и сам частенько забываю, что Кассий, Рок, Севро и остальные — мои враги и в один прекрасный день мне придется их всех убить. Они зовут меня братом, и я невольно думаю о них так же.

Война с братством Минервы продолжается в виде коротких стычек с переменным успехом. Ни одной из сторон не удается одержать решающую победу. Виргиния слишком благоразумна, чтобы ввязаться в бой всеми силами, и вынудить ее никак не получается. Рисковать не любят и ее бойцы — не то что наши, всегда готовые крушить врагов во славу Марса. У Минервы такой только Пакс, который при виде меня теряет голову, и остановить его трудно.

Виргиния пытается действовать иначе, ее мечта — захватить меня в плен. Она даже предлагала сделку Антонии, если та не врет. Однако дюжина лошадей, шесть пик-шокеров и семь рабов за тайный союз Антонию не устроили.

— Небось, за шанс стать примасом предала бы не задумываясь? — смеюсь я.

— Еще бы, — хмыкает она, продолжая делать маникюр, — но, поскольку ты в курсе, это не предательство, верно?

— Тогда почему не попробуешь?

— Пока твое отребье на тебя молится, шансов нет. Может, потом, когда оступишься…

— Или цену предложат повыше, — продолжаю я.

— Правильно мыслишь, дорогой.

Мы не упоминаем Севро, но я знаю, как она его боится. За меня малыш Гоблин зарежет и глазом не моргнет. Он всюду следует за мной, одетый в волчью шкуру, то пешком, то рысцой на мохнатой вороной кобылке. Доспехов Севро не признает. Волки подбегают к нему запросто, словно он из их стаи, и выпрашивают куски добытой оленины. С тех пор как мы прибрали к рукам овец и коз, охотиться им стало труднее. Крошка частенько забавляется, бросая волкам куски мяса со стены.

— Я убил их вожака, — объясняет Севро, насмешливо поглядывая на меня. — Не бойся, твоя шкура мне не по росту.

Я отдал ему под командование все остальное «отребье», потому что элиту и даже середнячков он слишком презирает. Поначалу, впрочем, и со своими контакт не ладился, но потом волчий вой стал все чаще слышаться по ночам, а щеголяющих в волчьих шкурах заметно прибавилось. Всего их набралось шестеро: сам Гоблин, Ведьма, Брюзга, Клоун, Крошка и Скелет. Прозванные упырями, они наводят на всех страх своими бледными лицами в обрамлении распахнутых волчьих пастей. Отряд Севро я использую для тайных поручений и без него едва ли смог бы сохранить лидерство. Меня не слишком-то любят, и за спиной частенько слышится нелестный шепоток. Старые раны не так-то просто залечить.

Мне до зарезу нужна большая победа, но Виргиния слишком хитра, а тридцатиметровые стены замка Минервы охраняются теперь куда тщательнее. Севро меряет шагами штабной зал и чертыхается, ругая идиотские, по его мнению, правила игры.

— Ну какой придурок полезет через эти стены, неужто кураторы не понимают? Кто станет рисковать, когда сил и так не хватает? Уж точно не Виргиния, разве что Пакс, у которого одна стать, а мозги куриные. Только и мечтает, что взять тебя за яйца, одно-то ты ему уже отбил, хе-хе…

— Оба, — поправляю я.

— А давайте зарядим катапульту Крошкой или Гоблином и запустим через стену? — смеется Кассий. — Где бы только катапульту найти…

Затяжная война с Виргинией бесит невероятно. Где-то в южной или западной стороне набирает силу Шакал. Надо спешить, пока сын губернатора не уничтожил меня первым.

— Просто мы смотрим не с той стороны. — Я обвожу взглядом советников. С нами в зале еще Рок и Куинн. Осенний ветер доносит через окно запах гниющих листьев.

— Давай поделись своей великой мудростью, — снова усмехается Кассий. Красавчик развалился на стульях, положив голову на колени Куинн, которая играет его золотыми кудрями. — Мы умираем от любопытства.

— Нет, я серьезно… Училище существует не одну сотню лет, и все варианты учебных ситуаций давно разыграны, все проблемы так или иначе решались. Конечно, Севро прав, стены высокие, и сил не хватает, но неужели кураторы об этом не знают? Значит, нужен другой подход… Союзника надо искать, вот что я думаю!

Малыш Севро хмурится:

— Ну, предположим… только против кого?

— Против Минервы, естественно, — хмыкает Рок.

— Глупости, — ворчит Севро, возвращая начищенный нож в черный рукав форменной куртки, — кому нужен их сраный замок на задворках? Никакой тактической ценности он не представляет. Нам нужны поля у большой реки.

— И пекарни Цереры, — поддакивает Куинн. — От хлеба я не откажусь.

Да и кто откажется? Мясо-ягодная диета всем уже осточертела.

— Тем более если война затянется до зимы, — продолжает Севро, разминая пальцы. — Только что́ об этом говорить, раз крепость никак не взять? Глупая игра… Так или иначе, без зерна и воды не обойтись.

— Вода у нас есть, — напоминает Кассий.

Севро заводит глаза к потолку, вздыхает:

— Чтобы ее достать, надо выходить за стены, тупая башка! А если настоящая осада? На том, что есть, мы продержимся дней пять, ну семь, если пить овечью кровь… Нет, крепость брать придется. Воевать эти хлебодроты так и не научились, но поживиться у них есть чем.

— Хлебодроты? Ха-ха-ха! — заливается Кассий.

— Да заткнитесь вы! — бросаю я раздраженно.

Однако затыкаться никто не собирается. Для них это развлечение, игра, в которой ни срочности, ни жизненной необходимости, а я кожей ощущаю, как сила Шакала растет с каждой потерянной мною минутой. То, как Виргиния и Фичнер упоминают о нем, пугает. А может, все дело в том, что он сын моего главного врага? К смертельной ненависти примешивается желание убежать и спрятаться.

Так или иначе, пошатнувшееся лидерство надо укреплять.

— А ну, тихо! — рявкаю, скорчив зверскую рожу. Это действует. — Наши опять видели дым в южной стороне. Шакал наступает. — Кассий снова усмехается. Он вообще не верит в таинственного всемогущего противника, считает его выдуманной страшилкой. — И перестань хихикать, — бросаю ему, — это не шутки, черт побери! Может, и смерть твоего брата — смех?

Кассий хмуро опускает глаза.

— Прежде всего, — продолжаю я, рубя ладонью воздух, — надо вывести из игры братство Минервы и Виргинию.

— Виргиния, Виргиния… — издевательски ухмыляется Севро. — Только и слышу про эту Виргинию. Никак глаз на нее положил?

Куинн возмущенно фыркает. Я хватаю малыша за воротник и поднимаю одной рукой. Суча ногами в воздухе, он безуспешно пытается вырваться.

— Еще одно слово… — шиплю я ему в самое лицо.

— Все, Жнец… принято. Приношу и все такое… — Вновь обретя опору, он суетливо поправляет воротник. — Стало быть, ищем союзника… В Великий лес идем, правильно?

— Угу.

— Отлично, позабавимся! — снова веселится Кассий, вскакивая на ноги. — Глубокая разведка, славно.

Я качаю головой:

— Нет, пойдем только мы с Севро, ты останешься.

— Да ну, тут же скука смертная…

— Останешься, — повторяю я. — Ты мне нужен в замке.

— Хм… Это приказ? — тут же надувается он.

— Да! — встревает Севро.

Кассий его не замечает, глядя только на меня.

— Ты мне приказываешь? — цедит он, щурясь. — Я делаю только то, что хочется мне.

Я усмехаюсь:

— Предпочитаешь рискнуть головой вместе со мной, а у руля оставить Антонию?

Куинн тихонько сжимает его локоть. Думает, я не замечу. Кассий оглядывается на нее, а затем поворачивается ко мне, уже сияя улыбкой:

— Само собой, Жнец. Конечно я остаюсь. Тем более раз ты просишь…

Первый привал мы с Севро делаем на южной оконечности холмов, откуда уже видно начало огромного лесного массива. Костер мы не зажигаем: помимо наших разведчиков ночью здесь могут бродить и чужие. В свете заходящего солнца за атмосферным куполом я уже успел разглядеть на дальнем гребне силуэты двух всадников. Мельтешение багрово-красных и розовых отблесков, напоминающее уличную иллюминацию Йорктона с высоты пентхауса, постепенно гаснет, и нас окутывает тьма. Севро продолжает сетовать на идиотизм игры, затеянной кураторами.

— Тогда зачем ты в ней участвуешь? — спрашиваю я.

— Откуда мне было знать, что тут устроят? — фыркает он, ковыряя в зубах обглоданной костью. — Рекламных брошюрок никто не раздавал. Разве только избранным… А на поверку — глупость одна.

— Ну, о Пробе ты нам сам рассказал, еще в челноке.

— Можно подумать, я что-то знал про нее.

— Зато навыков у тебя для этой игры более чем достаточно.

— И что? Если твоя мать была хороша в постели, это не значит, что она из розовых, — скалится он. — Каждый приспосабливается как может.

— Очень смешно, — бормочу я.

— Ты к чему вообще клонишь?

— Пробрался в замок, стащил штандарт и закопал — раз. Стащил штандарт Минервы — два. Однако ни одного балла на твоем счету за это не прибавилось. Странно, разве нет?

Он сердито мотает головой:

— Нет.

— А если серьезно?

— Что мне сказать? — Севро пожимает плечами. — Меня никто никогда не любил. Я не такой красивый и статный, как ты или твой дружок Кассий. Приходилось драться за все, а за это не любили еще больше. Гоблин и есть гоблин. — Он угрюмо замолкает, сверля меня в темноте глазками-пуговками.

И впрямь последний в списке братства, да и попал туда вопреки желанию Фичнера, кто-то из выборщиков настоял.

— Тебя за то и взяли, что мелкий и выглядишь слабее других, — вздыхаю. — Результаты тоже никакие. Ты из тех, кто не должен был пройти Пробу, жертвенная овечка, чтобы поставить в пару с элитой, на которую возлагались особые надежды… Ты убил Приама, Севро, а потому никогда не станешь примасом. Я верно догадался?

Севро кивает:

— В точку. Прикончил, как комнатную собачку, быстро и без проблем. — Он выплевывает кость. — А ты, Дэрроу, убил Юлиана… Угадал?

Я молчу, и тему Пробы мы больше не поднимаем.

Утром спускаемся с холмов на равнину. Луга здесь перемежаются редкими рощицами. Пускаемся в галоп, чтобы скорее преодолеть их, не попавшись на глаза разведчикам Минервы. Какой-то всадник маячит вдали, но мы уже на опушке леса, который простирается к востоку. Южный горизонт, где рыщет Шакал, по-прежнему окутан дымом.

Хочется поговорить с Севро, узнать побольше о его жизни, но как-то боязно, уж слишком цепкий у него взгляд. Нет желания нарываться на ответные вопросы. Чего доброго, раскусит меня еще легче, чем я Титуса. Странно: дерзит мне не меньше, чем другим, но такое ощущение, что питает симпатию. Что еще любопытнее, мне тоже очень хочется с ним подружиться. Почему? Он единственный из всех, включая Рока и Кассия, кто по-настоящему понимает, что к чему в этой жизни. Вырос уродцем в мире, предназначенном для одних красавцев, и за это приговорен к смерти. Участь нисколько не лучше, чем у алых.

Вообще, что-то наше в нем определенно чувствуется. Может, признаться ему? Иногда так и подмывает. Он станет еще лучше относиться ко мне, если узнает, что и я в этом мире изгой… Но я держу язык за зубами: кураторы видят и слышат все.

Квитусу лес явно не по душе. Заросли вдоль опушки такие густые, что поначалу дорогу приходится прорубать мечами, но потом кустарник редеет, и мы попадаем в царство деревьев-великанов. Их гигантские кроны сплетаются высоко над головой и лишают света всю мелкую поросль, а корни, как щупальца, ветвятся во все стороны, высасывая из почвы всю энергию до капли. Такое впечатление, что мы снова в городе, только вместо людей здесь снуют звери, а вздымающиеся ввысь мощные стволы выполняют роль стен из металла и камня. Однако чем дальше мы углубляемся в чащу, тем отчетливее вспоминаются родные сумрачные подземелья, где нет ни неба, ни солнца.

Под копытами лошадей шуршат опавшие осенние листья величиной с тарелку. Я уверен, что за нами следят. Севро это не нравится, он хочет незаметно шмыгнуть в сторону и разведать, кто там прячется, но я не разрешаю.

— Это нарушит наши планы.

— Нарушит наши планы, — передразнивает он.

Останавливаемся перекусить козлятиной и крадеными маслинами. Головы не поднимаем, пускай те, кто засел наверху, считают нас идиотами. Не стоит пугать их раньше времени, моя победа все равно неизбежна, если я достоин быть лидером своего братства… Интересно, есть у них веревки. Или по ветвям и так легко взбираться?

Севро недовольно ерзает. Видно, как ему не терпится достать ножи и кинуться вверх по стволу. Не стоило его брать с собой, он не создан для дипломатии.

В конце концов играть в молчанку наблюдателям надоедает.

— Эй, Марс! — слышится голос в густой листве. Ему вторят другие, с разных сторон. Глупые детишки, такие уловки стоило приберечь для ночи. В кромешной тьме таинственные голоса и впрямь наводили бы страх… не хуже, чем вот этот низкий рев вдали, от которого шарахается мой конь. Ваятелям надоело лепить оленят, и они понаделали всяких чудищ. Священные животные Дианы — олень, медведь и вепрь. Похоже, где-то в глубине чащи бродит гигантский медведь. Успокоив Квитуса, отвечаю:

— Я Дэрроу, предводитель братства Марса. Хочу поговорить с вашим примасом, если он у вас уже есть, или просто со старшим. Если лидеров нет, то с тем, кто посмелее.

Молчание.

— Спасибо за внимание, — язвит Севро.

Мы переглядываемся, он пожимает плечами. Детишки и есть. Сами, мол, знаем, что делать, нечего нам указывать. После долгой паузы две рослые девицы в пятнистом камуфляже все-таки выходят из-за деревьев. За плечами луки, в сапогах ножи. У одной нож спрятан даже в туго закрученных волосах. На лицах лунная раскраска из ягодного сока. На поясах висят звериные шкурки.

У меня вид нарочито не воинственный. Волосы и лицо отмыты до блеска, раны прикрыты, черный мундир выстиран и аккуратно заштопан. Куинн с Лией в один голос заявили, что в таком виде я чертовски привлекателен. Мне совершенно не нужно пугать братство Дианы, наоборот. Для того и спутника такого взял. Без волчьего наряда малыш Гоблин смотрится забавно и безобидно, особенно если ножи запрятать подальше.

Девицы ухмыляются, глядя на него, на меня смотрят с явным интересом. За ними с деревьев спускаются другие. Забирают у нас оружие, все, что удается найти, и закутывают лица мехом. От плохо выделанных шкур несет падалью. Мы ничего не видим, но считаем шаги. Впереди слышится стук многочисленных дятлов, и я вспоминаю о проделке Фичнера. Должно быть, замок уже близко. Нарочно спотыкаюсь и падаю — кустарника здесь нет. Покружив нас на месте, снова куда-то ведут. Стук дятлов отдаляется. Неужели эти лесные охотники умнее, чем показались сначала? Нет, снова стук впереди.

— Тамара, привели! — докладывает кто-то.

— Не сюда, тупицы! — раздается в ответ. — Хотите, чтобы они тут все разведали? Сколько раз вам… Погодите, сама спущусь.

Опять ведут, но недолго. Наконец ставят спиной к древесному стволу. Новый голос, на этот раз мужской.

— Отрезать, что ли, красавчику яйца? — лениво скрипит он, как лезвие ножа по стеклу.

— Уймись, Тактус. Решать Тамара будет. В рабы его, и к черту дипломатию.

— Поглядите-ка на его клинок — кривой, как серп жнеца.

— Ага! Вот он кто!

— Сразу имейте в виду, серп мой! — снова скрипит Тактус. — А еще хорошо бы скальп, если никому больше не надо. — Судя по всему, личность малоприятная.

— А ну, заткнитесь все! — рявкает Тамара. — Тактус, убери нож.

С лица сдергивают мех. Мы стоим в небольшой роще. За деревьями ничего не разглядеть, но дятлы где-то позади стараются вовсю. Оборачиваюсь и тут же получаю увесистый подзатыльник от смуглого жилистого парня со слипшейся в сосульки бронзовой шевелюрой, окрашенной алым ягодным соком. Высокие, резко очерченные скулы и глубоко посаженные змеиные глазки довершают угрожающий облик.

— Значит, ты и есть тот самый Жнец? — криво усмехается Тактус, взвешивая в руке мой тесак. — Уж больно хорошенький для такой репутации.

— Похоже, я ему понравился, — киваю с улыбкой Тамаре.

— Тактус, уйди! Спасибо, ты больше не нужен, — устало произносит стройная коротко стриженная девушка с ястребиным профилем. По бокам ее стоят трое здоровенных парней. Судя по их взглядам, смуглого шутника здесь не любит никто.

— Зачем тебе этот Гоблин, Жнец? — хихикает Тактус, кивая на Севро. — Для чистки сапог, а может, ловли блох? — Он с ухмылкой глядит на парней. — Или еще для чего?

— Тактус, уйди! — рычит Тамара.

— Слушаю и повинуюсь, мамаша, — отвешивает он издевательский поклон. — Пойду поиграю с другими детками. — Подмигнув мне с видом заговорщика, бросает мой тесак на землю.

— Прошу прощения, — вздыхает Тамара, — он не слишком учтив.

— Все нормально.

— Я Тамара из… ой, чуть не назвалась полностью, — смеется она, — из братства Дианы.

— А они? — киваю на парней.

— Моя охрана. А ты, стало быть, Жнец. Что ж, наслышаны… особенно от Минервы, там тебя хорошо знают. — Она замечает ухмылку Севро. — А это кто?

— Тоже охрана. Моя.

— Хм… низкорослая какая-то.

Севро мигом вскипает:

— А ты…

— Волки тоже ростом не отличаются, — вмешиваюсь я.

— Мы здесь больше опасаемся шакалов, — кривится Тамара.

Жаль, что Кассий не слышит и не видит выражения ее лица, сразу понял бы, что тревога моя уместна. Пытаюсь выяснить подробности, но развивать эту тему предводительница братства Дианы не собирается и предпочитает сама задавать вопросы.

— Скажи мне кто-нибудь, — усмехается она, — что Жнец из братства Мясников заявится в мою долину для переговоров, я сочла бы это розыгрышем скучающих кураторов. Чего ты, собственно, хочешь?

— Спихнуть со своей шеи Минерву.

— Чтобы легче было потом явиться сюда и заняться нами? — рычит охранник.

Примирительно улыбаясь, вываливаю чистую правду:

— Ага, спихнуть Минерву, чтобы потом сразиться с вами.

«А еще победить во всей этой идиотской игре и разрушить на хрен вашу проклятую цивилизацию!» — добавляю про себя.

Смеху предводительницы вторит вся компания.

— По крайней мере, честно… — кивает Тамара, — хоть и не слишком умно. Марс в своем репертуаре. Наш куратор говорит, что вы не побеждали уже много лет, и знаешь почему? Мясники как лесной пожар, они пожирают все, до чего могут дотянуться, рушат братство за братством, не в силах сдержаться, а потом выгорают и остаются голодать на развалинах. Зима в осаде охлаждает ваш неудержимый пыл, а превосходящие технологии добивают. Так скажи, Жнец, с какой стати мне дружить с лесным огнем? Не лучше ли пересидеть в безопасности, пока вы не сожрете всех остальных?

Тут-то я и забрасываю наживку:

— Огонь может быть полезным.

— Вот как?

— Может, мы и выгорим у вас на глазах, но где при этом окажетесь вы? В рабстве у других или в надежной крепости с обильными запасами, и притом удвоив свою армию, которая потом приберет головешки?

— Объясни, не понимаю.

— Даю торжественное обещание, что мы пальцем не тронем ваше братство, пока действует наше соглашение. Если вы поможете мне разгромить Минерву, я помогу вам взять крепость Цереры.

— Хм… крепость Цереры? — Тамара переглядывается с парнями.

— Жадничать не советую, — предупреждаю я. — Пойдешь на Цереру в одиночку, Марс и Минерва ударят в спину.

— Ну, это понятно… — отмахивается она. — Церера что, близко?

— Близко, совсем рядом. А еще у них есть хлеб… — Окидываю критическим взглядом шкурки на поясах. — Очень неплохая добавка к дичи.

Предводительница Дианы в задумчивости переминается с ноги на ногу, но уже ясно, что победа за мной. Вкусная еда — отличный козырь, это надо запомнить.

— Значит, говоришь, удвоить армию?

Я в походном облачении, весь в черном. Волосы, перевязанные шнурком из козьих жил, развеваются на ветру. Стальные наручи добыты в бою, легкая черненая кираса выдержит любой клинок, за исключением ионного или молекулярной бритвы. Сапоги испачканы грязью, на лице боевая раскраска из алых и черных полос. За спиной тесак, боевые ножи за поясом и за голенищами. На боку Квитуса красуются знаки со скрещенными костями и волчьими головами, нарисованные Лией, — девять одних и десять других. Кости — выведенный из строя противник, которого унесли санитары, волчья голова — плененный.

Бок о бок со мной едет Кассий. Его отполированные трофейные доспехи и меч сияют, золотые кудри обрамляют гордый королевский профиль. Трудно поверить, что кто-то когда-то мочился на него, встав в кружок.

— Я как молния, — рассуждает он с улыбкой, — а ты, мой мрачный приятель, олицетворяешь гром.

— А я кто? — спрашивает Рок, подгоняя лошадь, чтобы поравняться с нами. Копыта отбрасывают комья грязи. — Может быть, ветер?

— Вот-вот, — смеюсь я, — вечно витаешь в облаках.

За нами движется все наше воинство, за исключением Куинн с Юнией, оставленных присматривать за замком. Мы рискуем, и ставки велики. Едем шагом, не торопясь, чтобы разведчики Минервы нас как следует разглядели. Не знают они лишь о том, что я успел побывать у них еще до рассвета и вернуться. Ногти до сих пор черные от грязи.

На вершинах окрестных холмов то и дело мелькают вражеские всадники. Делают вид, что дразнятся, но заняты серьезным делом: оценивают наши силы, пытаются разгадать тактические планы. Тем не менее, когда мы выезжаем на луга Минервы с высокой травой и оливковыми рощицами, растерянность противника очевидна — все всадники поспешно прячутся за стенами крепости. Ни в одной из предыдущих вылазок братство Марса не участвовало такими силами. Даже наши прославленные упыри на этот раз открыто скачут с нами на черных конях, и их черные волчьи плащи развеваются на ветру. В авангарде войска вся элита: безжалостный Виксус, кряжистый Поллукс, злобная Кассандра и другие бывшие приспешники Титуса. У их стремени бегут трусцой рабы.

Выдвигаемся вперед с Кассием и Антонией, которая сегодня несет наш штандарт. На стенах лучников маловато, и я посылаю Кассия удостовериться, что они не сидят в засаде у нас на флангах. Он галопом скачет прочь.

На сотню метров вокруг крепости земля, промокшая от недавних ливней, истоптана в грязь, это поле смерти. Его усеивают десятки лошадиных трупов с раздутыми животами — следы последнего боя, когда Кассий со своим отрядом гнал противника до самых ворот.

До нас стрелы лучников со стен не долетают, здесь по-прежнему царство высокой сухой травы, в которой малыш Севро мог бы спрятаться, стоя во весь рост. Поздние осенние цветы печально склоняют головки. Подъезжаю к краю вытоптанного поля. Увязая копытами в черной жиже, Квитус негромко ржет. Выпрямляюсь в седле и ору изо всех сил:

— Пакс! Пакс!

Через некоторое время створки главных ворот начинают отворяться — так же тяжело и медленно, как в ту ночь, когда мы с Кассием проникли в крепость. Наружу выезжает Виргиния, скачет рысцой через поле и останавливается напротив, зорко оглядывая мою армию.

— Поединок? — усмехается она. — Пакс из мудрого и благородного братства Минервы против Жнеца из кровавого сборища Мясников?

— Заманчиво излагаешь, не терпится посмотреть, — отвечает Антония, зевая. На ее доспехах, как всегда, ни пятнышка, несмотря ни на что.

Виргиния на Антонию даже не глядит.

— А ты точно не спрятал никого? Зрители смогут подойти, чтобы поддержать своего бойца, — спрашивает она, — или лучше сначала поджечь траву и убедиться, что там нет засады?

— Здесь все налицо, — снова отвечает Антония, — ты знаешь, сколько нас.

— Да, я умею считать. — Виргиния по-прежнему смотрит только на меня, в глазах ее тревога. — Не боишься? Пакс…

— Пакс, как твои яйца? — заглушаю я криком ее слова. Она морщится, и в тот же миг из ворот доносится барабанный бой.

Только это не барабан, а боевой топор, которым Пакс молотит по своему щиту. Виргиния машет рукой, и великан покорно отступает за ворота, но грозный стук не утихает. Переговоры продолжаются. Договор прост: победитель получает всех рабов, захваченных той или другой стороной. Весомый заклад.

— Я думала, драться будет Красавчик… — Виргиния ищет глазами Кассия. — А где этот ваш псих, твоя тень, со своей волчьей стаей? Не хватало еще, чтобы он снова выскочил у нас из-за спины.

Громко зову Севро и получаю в ответ взмах рукой, такой же черной, как волчья шкура и лицо, измазанное грязью. Виргиния вглядывается — все шестеро на месте. Из остальных не хватает только Куинн. Однако предводительнице Минервы этого мало, она требует, чтобы мы отступили от края поля на несколько сотен метров. Трава там будет выжжена, чтобы расчистить место для поединка, а присматривать за боем будут по десять человек с каждой стороны.

— Не доверяешь? — усмехаюсь я. — Не прячется никто в траве.

— Отлично, тогда никто и не сгорит.

И в самом деле засады в траве не обнаруживается. Когда пламя утихает, я спешиваюсь и с десятком людей иду навстречу Паксу по дымящейся земле, покрытой пеплом. Великан снова колотит боевым топором по щиту с головой Медузы. Мне еще ни разу не доставался противник со щитом. Доспехи Пакса покрывают его целиком. Я сжимаю пику с шокером и тесак, одна перчатка у меня красная, другая — черная.

Сердце колотится в предвкушении поединка. Вооруженные бойцы с двух сторон окружают нас, Кассий среди них. Даже в дыму его доспехи поражают своим блеском. С небрежной улыбкой он хлопает меня по плечу:

— Не забывай все время двигаться. — Он окидывает взглядом гигантскую фигуру Пакса. — Вспомни крават. Ты быстрее, чем этот чертов бугай, верно, брат?

— Еще бы! — подмигиваю в ответ.

— Гром и молния, брат! Гром и молния!

У Пакса сложение черного. За два метра ростом, настоящая гора мышц, он двигается с ловкостью пантеры и наверняка способен бросить меня метров на тридцать. Интересно, как высоко он может подпрыгнуть? Пробую сам, просто чтобы размять ноги. Взлетаю метра на три и легко, как пушинка, опускаюсь на землю, поднимая тучи пепла.

— Давай, блоха, попрыгай напоследок! — громыхает басом великан. — Ноги тебе больше не понадобятся.

— Что? — Я приставляю ладонь к уху.

— Я сказал, ноги тебе больше не понадобятся!

— Хм… странно, — бормочу я удивленно.

Пакс хмурится в недоумении:

— Что странно?

— У тебя голос как у девчонки. Что-то случилось с твоими яйцами?

— Ах, ты…

Подоспевшая Виргиния обрывает перепалку, сердито бурча что-то о дурацких мужских обычаях, затем объявляет во всеуслышание:

— Поединок продолжается до…

— До победы! — нетерпеливо заканчивает Пакс.

— До смерти, — возражаю я, но лишь для виду. На самом деле это не имеет значения, главная цель — не поединок.

— До победы! — заключает Виргиния.

Она объявляет о начале поединка, но прежде в небесах раздается несколько звуковых хлопков. Из башенок замка на Олимпе выстреливают блестящие молнии и несутся к нам, сверкая на солнце золотыми доспехами и причудливыми шлемами. Воевать кураторы не собираются, но по такому случаю приоделись на славу. Сегодня рядом с ними парит на гравилифте по-праздничному накрытый стол с бутылями вина и горой закусок.

— Желаю повеселиться от души! — кричу я, задрав голову. — Могли бы сбросить немного выпивки бойцам для бодрости!

— Удачи тебе против титана, смертный! — отзывается с неба Меркурий. Сияя своим младенческим лицом, он картинным жестом подносит ко рту бокал и выливает остаток на меня. Капли кровавого цвета стекают по моим доспехам.

— Ну что ж, повеселим их! — громогласно хохочет Пакс. Я хохочу в ответ. И в самом деле, от нас сегодня ждут многого.

Качнув пышной прической в виде трезубца, кураторша Нептуна высасывает перепелиное яйцо и нетерпеливо машет рукой. В тот же миг боевой топор Пакса проносится по земле убийственной метлой, чтобы подсечь мои ноги. Противник хочет заставить меня подпрыгнуть, чтобы прихлопнуть в воздухе, как муху, тяжелым щитом, и уже делает шаг вперед, но я отступаю на шаг и тут же кидаюсь вперед, подныриваю под воздетую руку и изо всех сил колю в подмышку. Древко пики ломается пополам. Однако даже полный разряд шокера не в силах свалить титана. Обратный удар тыльной стороной перчатки столь силен, что я вылетаю из круга и шлепаюсь с размаху в грязь. Расколот зуб, рот полон крови.

Новый удар — но я ускользаю перекатом и поднимаюсь на ноги с тесаком в руке, весь облепленный жидкой глиной. Успеваю бросить взгляд на стену крепости — вся армия Минервы скучилась у парапета, наблюдая за звездным поединком. Ворота распахнуты на случай, если понадобится выслать помощь. Опасности в этом противник не видит: до моих всадников полкилометра, не успеют… Подать сигнал? Нет, мне сегодня нужна и личная победа. Армия Марса должна убедиться, что я лидер по праву.

Снова в круге. Нам с Паксом нечему учить друг друга, это состязание силы со скоростью, совсем не похожее на высокое искусство Кассия. Великан продолжает дубасить меня щитом, а я увертываюсь как могу, сохраняя близкую дистанцию, чтобы не дать использовать топор на длинной рукоятке. Плечо у меня уже разбито, а каждый удар отдается болью в поврежденной челюсти. Дождавшись очередного выпада, я хватаюсь за край щита и перебрасываю себя через голову Пакса, по пути целя ножом ему в глаза, но лишь царапаю опущенное забрало шлема. Удар тесаком сверху он отражает играючи, но когда опускает щит, чтобы взглянуть на меня, я уже снова в воздухе, только на этот раз приземляюсь ногами на щит и, отклонив его всем своим весом, влепляю в забрало пригоршню жидкой грязи.

Ослепленный противник в растерянности, руки у него заняты топором и щитом, и я успеваю рубануть пару раз по перчатке, заставив выронить топор. Подобрав тяжеленное оружие, бью по шлему. Едва не лишившись сознания от нового удара щитом, бью снова, еще раз… Наконец великан валится наземь. Падаю на колено, с трудом переводя дух… а затем завываю по-волчьи.

Мне вторят со всех сторон, будто волчьи стаи заполонили земли Минервы от края до края. Воют десять бойцов, стоящих в кольце оцепления, вой раздается со стороны моей отступившей армии — и не только! Виргиния оглядывается через плечо, поспешно разворачивает коня, ее лицо искажено в ужасе. К вою присоединяются хохочущие кураторы, молчат только Минерва, Аполлон и Юпитер.

— Они засели в грязи! — кричит Виргиния, не веря своим ушам.

Она ошибается. Золотым чистоплюям моя уловка в голову прийти не могла. Вой со стороны крепости исходит из животов лошадей, павших под стенами у самых ворот — открытых ворот! Кто-то из бойцов Минервы испуганно вскрикивает, глядя, как Севро и его упыри выкарабкиваются наружу, распоров заштопанную шкуру. Выскользнув на свет, словно новорожденные демоны, из протухших кишок, они с полудюжиной лучших бойцов Дианы бегут к воротам. Темнолицый Тактус с крашеными сосульками на голове не отстает от Скелета, Ведьмы и Клоуна.

Гарнизон Минервы почти весь столпился на стене, оставшиеся внизу спешат закрыть ворота. Тяжелые створки ползут друг к другу, но медленно, слишком медленно. Не успевают стрелки натянуть и нацелить свои луки, как отряд Севро с союзниками проскальзывает во двор. Однако это еще не все. Если все идет по плану, остальные бойцы Дианы сейчас карабкаются на стену с той стороны крепости по веревкам, которыми привыкли пользоваться в своих жилищах на деревьях. Так и есть, издали доносится свист — дозорный их заметил, только на помощь никто не явится. Моя основная армия приходит в движение, устремляясь к воротам. Рядом скачут всадники Дианы, вымазанные глиной и переодетые в наших упырей.

Братство Минервы теряет свою цитадель за несколько минут. Довольные кураторы продолжают смеяться и завывать в небесах. Похоже, там все уже лыка не вяжут. Дюжина наших отделяется от главных сил, преследуя галопом по вытоптанному полю с еще дымящейся травой одинокую всадницу. Во главе погони — Виксус и Кассандра. Понимая, что Виргинию они изловят еще до вечера, я вскакиваю на Квитуса и мчусь следом. Мне слишком хорошо известно, как нравятся Виксусу уши пленных рабов.

На краю леса, уходящего к югу, стоит брошенный конь. Мы тоже спешиваемся и углубляемся в чащу, оставив троих охранников на случай, если беглянка вернется. Кассандра рыщет где-то впереди, мы с Виксусом пробираемся следом. Он сам держится поближе ко мне, словно подозревает, что я знаю тайное убежище Виргинии. На самом деле оставаться с ним наедине, а равно и с Кассандрой достаточно опрометчиво, так можно и нож в спину получить. В отличие от Поллукса, они до сих пор ненавидят меня, а друзья далеко. Однако пока мне везет.

Виргинию я нахожу случайно, встретив испуганный взгляд золотых глаз, следящих за мной из болотной трясины. К счастью, Виксус смотрит в другую сторону. Продираясь сквозь кустарник, он злобно бормочет, как рад будет накинуть наконец узду на чертову строптивую кобылу и загнать ее до смерти. Тощий и высохший, одна кожа да кости, он заглядывает, скрючившись, под нависшие ветви, сам похожий на кривое обгоревшее дерево. Подавляя раздражение, я спешу увести его за собой подальше от болота.

Моя Эо не заслуживала участи умереть в рабстве, но и Мустанг, несмотря на ее касту, не заслуживает узды.

Я сдал этот экзамен на отлично. Затяжная война с братством Минервы закончена, а кроме того, в ловушку попало и братство Дианы.

Они могли предать нас еще до штурма, объединиться с Минервой и взять всех в плен, но разъезды Кассия, сторожившие подходы к крепости, перехватили бы любого гонца. Если бы Тамаре пришло в голову взять наш опустевший замок, я бы даже не возражал. Без запаса воды захватчики бы там долго не высидели.

Что же потом? Недавние союзники заперлись в цитадели Минервы, а мы остались под стенами. Я с самого начала не верил, что соглашение о разделе захваченного будет выполнено до конца: жадность обязательно пересилит. Они закрыли ворота и решили, что владеют стратегической позицией, позабыв о Севро, который остался внутри.

Однако он очень скоро напомнил о себе — клубами дыма над складами провизии. Пока бойцы Дианы обращали в рабов злополучных обитателей крепости и организовывали оборону против моей армии, они потеряли не только запасы пищи, но и воду, потому что упыри завалили источник нечистотами и невыделанными шкурами, а сами заперлись в погребах.

Нам оставалось лишь выжидать, обложив крепость со всех сторон и разводя костры в темное время, чтобы никто не улизнул. К такой манере ведения войны братство благородных лесных охотников не привыкло. Казалось, они были даже удивлены, почему моя армия не уходит. В буквальном смысле слова пойманная на предательстве, Тамара вначале не соглашалась на переговоры, но на четвертый день пошла на попятный и предложила мне десять рабов из Минервы и всех наших пленных бойцов за безопасное возвращение в родные леса. Мой ответ, переданный с Лией, был не слишком приличен. Возвратишись, она хихикала как ребенок, изображая беседу в лицах, хватая меня за руку и причитая: «Имейте совесть! Мы же договаривались!»

На следующую ночь Тамара бросила своих людей на прорыв, и мы пленили их всех. Кроме самой Тамары — она упала с лошади на скаку и погибла в грязи под копытами. Позже Севро показал мне аккуратно подрезанный ремень подпруги.

— Тактус? — предположил он.

— Кто знает, — пожал я плечами.

— Его мать заседает в сенате, а отец претор, — выплюнул Севро с отвращением. — Я встречал его еще в детстве, этот псих избил девчонку до полусмерти только за то, что она не поцеловала его в щеку.

— Ладно, черт с ним, все равно ничего не докажем.

Теперь Тактус служит нам, как и все остальные пленные из Дианы и Минервы, включая великана Пакса.

Сидя в седле, смотрим с Кассием и Роком, как новые рабы заваливают крепость Минервы грудами дров и сена, а потом разводят гигантский костер, возвещающий о нашей победе.

— Это твой последний балл, — говорит Кассий, сжимая мое плечо, — теперь ты примас, брат. — В его взгляде проскакивает искра зависти. — Лучшей кандидатуры и быть не может.

— Что я слышу! — иронически восклицает Рок. — Смирение? Вот уж не думал увидеть Красавчика с такой стороны. Тебя, часом, не подменили?

Кассий пожимает плечами:

— Это лишь игра, всего на год нашей жизни или даже меньше, а потом начнется серьезная карьера. Я рад, что мы трое оказались в одном братстве. После учебы заслуженная награда ожидает нас всех.

Я хлопаю его по плечу в ответ:

— Так и есть, брат.

Он опускает глаза и продолжает, не сразу находя нужные слова:

— Конечно… я… потерял здесь родного брата, и эта боль никогда не уйдет… Но чувствую себя так, словно приобрел двух других. — В его взгляде вдруг разгорается свирепый огонь. — И это не пустые слова, черт побери! Мы покроем себя славой здесь, в училище, выиграем их дьявольскую игру, подчиним всех, а потом… Моему отцу всегда нужны хорошие командиры для его кораблей, так что, если захотите… Такие преторы сделают семью Беллона сильной, как никогда.

Последнее он произносит смущенно, как будто у нас могут быть варианты получше.

Я снова сжимаю его плечо и благодарно киваю. Рок между тем крутит носом, рассуждая о том, что лучше посылать людей на смерть, чем рисковать самому. Он предпочитает стать политиком. Что касается меня, то пост претора удовлетворит Сынов Ареса превыше всяких ожиданий.

Кассий смеется, слушая Рока:

— Не волнуйся, я расскажу отцу про твою поэзию. Он не откажется заполучить во флот собственного барда.

— Еще бы! — задирает тот нос. — Император Беллона будет благодарить судьбу за знакомство с таким мастером метафор и виртуозом ассонансов.

— Судьбу… или рок? — смеюсь я, глядя со смутной тревогой на подъезжающего Севро.

С ним Куинн и какая-то девушка на мохнатой лошадке непривычного вида. На голову гостьи накинут мешок. Куинн представляет ее как посланницу от братства Плутона по имени Лилат. Выехав из леса, она дождалась наших и заявила, что хочет говорить с Кассием.

Судя по всему, когда-то ее лицо было круглым и смешливым, но теперь осунулось и покрыто шрамами от ожогов, вокруг губ — жесткие складки. Лицо человека, хорошо знающего, что такое голод. Непроницаемый холод в ее глазах пугает. Так же, наверное, чувствовал себя Микки, глядя на меня. Словно встречаешь взгляд рыбы из подземной реки.

— Меня послал Шакал, — произносит Лилат медленно и размеренно.

— Скажи его настоящее имя, — прошу я.

Она отвечает все так же монотонно:

— Я пришла говорить не с тобой, а с Кассием.

Кобылка низкорослая, тощая и жилистая, копыта сильно побитые, на седле теплая подстилка. Значит, братство находится высоко в горах, где холодно. Из оружия у всадницы один арбалет. На пальце кольцо с траурным кипарисом, символом Плутона. Корни его уходят в загробный мир. Двух пальцев на руке нет, на их месте шрамы от ожогов. Ионное оружие? Волосы при движении странно постукивают.

Лилат меряет меня спокойным оценивающим взглядом. Похоже, сравнение с ее примасом не в мою пользу. Снова поворачивается к Кассию:

— Кассий Беллона, мой примас хочет получить Жнеца. — (Мы удивленно переглядываемся, на находя, что ответить.) — Живым или мертвым — все равно, — продолжает гостья. — В обмен ты получишь пятьдесят комплектов вот этого… — Она бросает Кассию два ионных клинка.

— Передай хозяину, пускай приходит за мной сам, — вмешиваюсь я.

— Я не разговариваю с покойниками, — произносит она, глядя мимо. — Жнец приговорен, он умрет до зимы. От чьей руки, не важно.

— А не пошла бы ты… — начинает Кассий.

Девушка бросает ему какой-то сверток:

— Это поможет тебе принять решение.

Больше она не говорит ничего. Пожав плечами, Куинн провожает ее. Я гляжу на сверток в руках у Кассия, теряясь в догадках. Ощущение опасности становится невыносимым. Что там внутри?

— Открой.

— Да ну, — машет он рукой. — Психопатка чертова, хуже фиолетовых. Не хватало еще заразиться… — И небрежно сует сверток за голенище.

Я готов заорать, потребовать открыть немедленно, но сдерживаюсь и делаю вид, что ничего не произошло.

— Да, что-то с ней неладное, — бросаю небрежно. — Как будто не человек вообще.

Кассий задумчиво кивает:

— На волка оголодавшего смахивает. — Он взмахивает ионным клинком, в воздухе трещат искры. — Зато хоть это теперь есть, смогу поучить тебя по-настоящему. Такому любая броня нипочем, опасная штука.

Стало быть, Шакалу известно обо мне. Я зябко передергиваю плечами.

Рок бледен как смерть.

— Заметили, как стучат у нее волосы? На них зубы человеческие нанизаны.

Надо готовиться к встрече с Шакалом. Срочно объединять все силы, избавляться от прочих угроз. Первым делом уничтожить недобитков Дианы, засевших в Великом лесу, а потом заняться Церерой.

Посылаю в лес Кассия с дюжиной всадников и упырями, остальную армию со всеми рабами увожу домой. План обороны у меня еще не готов, но к приходу врага обязательно что-нибудь придумаю.

— После ночевки в конских трупах упырям достаточно войти в лес, чтобы оттуда все сбежали, — смеется Кассий, пришпоривая коня и отделяясь от основной колонны. — Запущу туда Гоблина на минутку, и все. Жди нас к вечеру.

Отзываю Севро в сторону. Малыш недоволен, что едет без меня, и вообще не понимает, зачем понадобился для такого простого дела. Объясняю тихонько:

— У Кассия за голенищем сверток, который дала Лилат. Мне нужно, чтобы ты его украл.

Севро не задает вопросов, в глазах его нет осуждения. Иногда я удивляюсь, чем заслужил такую преданность, но дареному коню в зубы не смотрят.

Расставшись с Кассием, вечером устраиваем победный пир за высокими стенами родного замка. Во дворе кипит веселье. Жаркое с тмином из козлятины и оленина в оливковом масле, приготовленные Юнией, достаются и пленным. Поднимаюсь на ноги, прохаживаюсь, наблюдаю. При виде меня рабы опускают глаза, даже Пакс. Отпечаток оскаленной волчьей морды на лбу лишил его последних остатков спеси. Один Тактус держится смелее прочих, открыто встречает мой взгляд и даже подмигивает. Кожа у него смуглая, как у Куинн, но глаза — как у рудничной гадюки.

Успех в поединке с Паксом заставил наконец элиту безоговорочно признать мое лидерство. Покорилась даже Антония. Похожее ощущение я испытал, когда вышел на улицу, преображенный гениальными руками ваятеля. Золотой среди низших, власть. Такого не было со дня приговора, вынесенного Титусу. Скоро появится Фичнер, отдаст мне Руку примаса с каменной стелы — и жизнь совсем наладится.

Рядом пируют Рок, Куинн, Лия и Поллукс. Даже Виксус и Кассандра, которые обычно держатся с Антонией, подошли поздравить меня с победой. Улыбаются, хлопают по плечу. Сципион, любимчик Антонии, восхищенно пересчитывает взятых рабов. Сама Антония не подходит, но тоже кивает с улыбкой. Чудеса да и только.

Я примас, у меня пять золотых черт возле имени, все честно. Где же Фичнер? Завтра падет братство Цереры, в этом нет сомнений, теперь мы втрое превосходим их числом. С их запасами зерна и надежной крепостью с источником воды я объединю вокруг себя мощь четырех братств. Мы сможем полностью подчинить северные территории и начать поход на юг еще до первого снега. Тогда наконец Шакалу придется поджать хвост.

Рок тоже встает и подходит ко мне, наблюдая за пирующими.

— Мне хочется поцеловать Лию, — говорит он вдруг.

Лия сидит у костра с другими середнячками. Подрезала свои роскошные золотые волосы, но глаза все такие же оленьи. Украдкой бросает взгляд на Рока и тут же кокетливо отводит. Мой приятель краснеет и тоже отворачивается.

Я не могу удержаться от смеха:

— А все жаловался, что она от тебя не отстает, ходит следом, как собачка.

— Ну да, — соглашается он, — сначала думал, что нужен ей… ну, просто как спасательный круг. А потом вижу, повзрослела…

Меня продолжает одолевать смех, несмотря на разбитую челюсть.

Да, все повзрослели — и одичали. Грязные, обросшие, покрытые шрамами, мы стали похожи на тощих голодных волков, рыскающих в поисках добычи. Одичали, почти забыв, что мы люди, и совсем молодые, которым свойственно влюбляться.

— Давай вперед, — подмигиваю Року, — и не останавливайся на первом поцелуе.

Советую ему найти местечко поуютнее, какое-нибудь особое, имеющее смысл. Сам я в первый раз привел Эо показывать свое рабочее место, над чем потом Лоран с Барлоу долго подшучивали. Штольня была с вентиляцией, так что шлемы не требовались, разве что пришлось оглядываться по сторонам из-за гадюк, но бедная девочка все равно потела от волнения. Помню, как липли волосы к ее лицу и шее. Разжала мою руку, только когда уверилась, что все взаправду, после того самого первого поцелуя.

Ухмыляясь, шлепаю Рока по заднице. Это такой наш шахтерский обычай, если дядька Нэрол не соврал. В свое время он мне врезал не рукой, а тесаком, плашмя.

Ночью опять вижу во сне Эо. Редко бывает, когда она мне не снится. Койки вокруг меня в высокой башне пусты: нет Рока с Лией, Кассия и Севро с его упырями. Из близких друзей осталась одна Куинн. Я примас, но одиночество гасит мою радость. Огонь потрескивает в очаге, стылый осенний ветер задувает в окна. Его стон так похож на завывание сквозняка в заброшенных шахтах.

И снова все мысли — об Эо. Как мне не хватает ее тепла под боком! Так хочется прижаться губами к теплой шелковистой шее, вдохнуть запах волос, услышать слова любви из нежных губ.

Мои мысли прерывает стук шагов.

В спальню врывается Лия, что-то нечленораздельно выкрикивая. Ее лицо искажено ужасом. Приходится трясти ее за плечи, чтобы добиться внятного ответа. И без того огромные глаза вытаращены в панике.

— Рок! — выкрикивает она. — Рок упал в расщелину! Обе ноги сломаны. Я не могу его достать!

Бегу за ней, не сообразив даже прихватить плащ и тесак. Замок погружен в сон, бодрствуют лишь часовые на стенах. Кричу, чтобы кто-нибудь шел с нами, и выскакиваю через ворота, не оглядываясь и даже не вспомнив про лошадей. Спускаемся в долину, потом карабкаемся по северным холмам к оврагу, где когда-то впервые развели костер. Ночь темна и безлунна, все вокруг заволакивает густой осенний туман… и только сейчас до меня доходит, какой я дурак.

Это ловушка.

Молча останавливаюсь, прижимаюсь к земле и ползу в сторону, потому что враг может идти и следом. Здесь, в зарослях папоротников, туман скрывает меня полностью. Прислушиваюсь, стараясь не дышать. Шаги, звяканье оружия… Мечи, пики. Кто-то ругается. Сколько их? Лия далеко впереди отчаянно зовет меня, и она там не одна. Привела меня прямо в засаду. Слышен говорок Виксуса, ноздри щекочет резкий цветочный запах — Кассандра. Она всегда втирает цветы в кожу, чтобы отбить запах тела.

Голоса перебивают друг друга. Поняли, что упустили меня, ищут. В тумане трудно понять, кто с какой стороны. Как теперь вернуться? Двинуться с места нельзя, слишком опасно. Может, попробовать убежать? И напороться на меч? Вытаскиваю ножи из-за голенищ и подбираю ноги, готовясь к прыжку.

— Эй, Жнец! — Голос Антонии звучит прямо надо мной. — Где ты, бесстрашный вождь? Нет смысла прятаться, дорогой. Мы совсем не сердимся, что ты помыкал нами, как рабами, и не станем вырезать тебе глаза. Даже мысли такой нет. Успокойся, дорогой, покажись нам.

Другие издеваются наперебой, пытаясь сыграть на моей гордости. Им и невдомек, что ее у меня особо и не было никогда. Сапог мнет папоротники совсем рядом с моей головой, два зеленых огонька горят в темноте. Ночная оптика, откуда? Заметит или нет? Не заметила. Снова переговоры с Виксусом и Кассандрой, в голосе Антонии пробивается раздражение.

— Жнец, если не выйдешь поиграть, пеняй на себя! — Она испускает фальшивый вздох. — Хочешь знать, что будет? А вот что: с нами ваша малышка, и я перережу ей горло от уха до уха. — Слышится вскрик Лии, грубо схваченной за волосы. — Рок так любит ее…

Я молчу и не шевелюсь. Черт! Моя жизнь принадлежит только Эо и моему клану, и я не выброшу ее на помойку даже ради Лии или кого бы то ни было из нынешних друзей. Значит, Рок тоже у них в руках?

Сжимаю зубы, морщась от боли в челюсти. Анотония этого не сделает.

— Последний шанс, дорогой… Ну как, решил? — За долгой паузой следует зловещий скрип ножа и тошнотворный булькающий звук, потом стук упавшего тела. — Что ж, очень жаль.

Сдерживая рвущийся из груди рев, слышу равнодушное жужжание робота. Что толку от моих преображенных мышц и непобедимых рук, если я бессилен остановить этих зверей?

Лежу среди папоротников до самого рассвета и, лишь уверившись, что все ушли, медленно поднимаюсь, разминая окостеневшее тело. Санитар не забрал Лию. Видать, эти ублюдки-кураторы решили, что мне вредно даже надеяться. Маленькая и хрупкая, она похожа на птенца, выпавшего из гнезда. Кладу ее в яму, в которой только что лежал, и насыпаю сверху погребальный холмик из камней. Хотя волки все равно достанут.

Тело Рока найти не удается. Может быть, выжил?

Пробираясь назад кружным путем, чтобы не встретить подручных Антонии, чувствую себя призраком. Прячусь на подходе к замку с той стороны, откуда должны вернуться Кассий и Севро. Только к полудню вдали появляется небольшая колонна всадников и рабов.

— Брат! — радуется Кассий, когда я вылезаю из кустов. — Смотри, везу тебе подарок! — Спрыгнув с коня, он обнимает меня, потом разворачивает вышитый гобелен с охотничьими сценами и накидывает на плечи. Отстраняется, с тревогой вглядываясь в лицо, смахивает листья с моих волос. — Эй, ты что такой бледный? В чем дело?

Делюсь новостями с ним и подоспевшим Севро.

— Вот сука, — бормочет Кассий. Севро молчит. — Бедная, бедная Лия, такая была красотка… Как думаешь, Рок выжил?

— Не знаю, ничего не могу сказать.

— Проклятье! — Он удрученно трясет головой.

— Наверное, кураторы дали им ночную оптику, — вслух размышляет Севро, — а может, Шакал решил подкупить?

— Да какая разница! — Кассий вытягивает руку к горам. — Там сейчас лежит Рок, раненый или мертвый, — вот что главное! — Он притягивает меня за шею к себе. — Мы найдем его, Дэрроу! Мы найдем нашего брата.

Я понуро киваю, чувствуя тяжесть в груди.

Антония так и не вернулась в замок, исчезли и ее сообщники Виксус с Кассандрой. Не сумев совершить переворот, сбежали — но куда?

В воротах нас встречает рассерженная Куинн.

— Где вас черти носили? — вопит она, размахивая кулаками. — Еще немного, и я не справилась бы с рабами, их тут вчетверо больше, чем нас! Ладно хоть вернулись…

Она заливается слезами, узнав о Лии, но верить, что Рок мертв, отказывается наотрез.

— Отправим рабов прочесать все холмы! Он там небось раненый прячется — наверняка так и есть!

Однако поиски результата не приносят. Ищет вся армия, ищут рабы — никаких следов Рока. Наконец вечером собираем совет в штабном зале.

— Небось валяется мертвый где-нибудь в канаве, — вздыхает Севро.

В отчаянии я готов его ударить, но вынужден согласиться.

— Это все Шакал, — бормочу сквозь зубы.

— Крепкий орешек, — соглашается он.

— В смысле?

— Севро хочет сказать, не важно, чья это работа, Шакала или нет, — объясняет Куинн. — Даже если так, все равно мы пока ничего ему не сделаем. Сначала надо покончить с близкими соседями.

— Глупо, — бормочет под нос Севро.

— Что я слышу? — удивленно хмыкает Кассий. — Малышу Гоблину не нравятся наши стратегические планы? Ну-ка, ну-ка, поделись возражениями, пигмей.

Севро гордо вздергивает подбородок:

— Нечего на меня свысока смотреть, Красавчик. Достал уже.

— А ты достал ссать мне на сапоги, выше не достаешь.

— Мы с тобой равны! — Во взгляде Севро мелькает ярость, и я подбираюсь, готовый вмешаться. Как бы один из его любимых кривых ножей не оказался у Кассия в глазу.

— Ах равны? — ухмыляется тот. — Чем, не подскажешь? Может, происхождением? Внешностью, ростом, умом, состоянием? Продолжать?

Куинн в сердцах отшвыривает стул:

— Кассий, да что с тобой? Впрочем, не важно. Просто заткнись. — Она поворачивается к Севро. Малыш угрюмо глядит в пол. Мне жалко его и хочется похлопать по плечу. — Так что ты хотел сказать?

— Ничего.

— А все-таки?

— Слышала же, он ничего не хотел сказать, — смеется Кассий.

— Кассий! — Мой окрик оказывает нужное действие. — Севро, пожалуйста, мы слушаем.

Севро поднимает раскрасневшееся от гнева лицо:

— Мы тут сидим и ковыряемся в заднице, пока Шакал делает то, что ему заблагорассудится. — Он пожимает плечами. — Вот я и подумал… Почему бы мне не отправиться на юг… и не пошуметь там?

— Как именно пошуметь? — Кассий поднимает брови. — Надеешься вывести из игры Шакала?

Севро спокойно встречает его насмешливый взгляд:

— Хотя бы и так. Воткнуть нож в горло и резать, пока не выйдет из игры. Совсем.

Над столом повисает неловкое напряжение.

— Шутишь, — негромко произносит Куинн.

— Нет, он всерьез, — морщится Кассий, — но малыш не прав. Мы не бандиты. Ни я, ни ты и уж тем более не Дэрроу. Преторы семьи Беллона никогда не станут ночными убийцами. Нашему роду пять сотен лет.

— Чушь собачья! — отмахивается Севро.

— Тебе не понять, — гордо выпрямляясь, цедит Кассий.

Севро кривит рот в жестокой ухмылке:

— Эльфик, он и есть эльфик. Думаешь, твой папаша всегда думал о чести рода, когда пробивал себе путь в императоры?

— Зови это как хочешь, Гоблин, честью рода или просто благородством, но убийство из-за угла никто не поймет, особенно на учебе.

Киваю, глядя на Севро:

— Я согласен с Кассием.

— Ну, еще бы… — Он резко встает и направляется к двери. В ответ на мой оклик сердито бросает: — Я вам не нужен, советуйтесь друг с другом.

— Севро!

— Пойду обшарю снова все канавы… чтобы благородному отпрыску семьи Беллона не пачкать лишний раз свои драгоценные руки. — Он отвешивает Кассию издевательский поклон.

Через некоторое время Кассий, зевнув, объявляет нам с Куинн о том, что идет спать. Мы с ней остаемся одни. Ее волосы острижены коротко и неровно, оставлена лишь челка над узкими глазами. Ссутулившись по-мужски на стуле, она рассеянно чистит ногти. Взглянув на меня, спрашивает:

— О чем думаешь?

— О Роке… о Лии. — В ушах у меня снова и снова звучит бульканье из перерезанного горла. Вспоминаю хруст сломанной шеи Эо, потом ноги Юлиана, дергающиеся в луже крови… Я Жнец, и смерть — моя тень.

— И больше ни о чем?

Я устало трясу головой:

— Еще я думаю, что надо бы и мне поспать.

Куинн молча смотрит, как я ухожу.

Он будит меня еще до рассвета:

— Гоблин нашел Рока! Парень совсем плох, пошли.

— Где он?

— На севере. Его нельзя перевозить.

Под светом двух лун пускаемся галопом вдоль берега вверх по течению Метаса. Первые ранние снежинки вьются в холодном воздухе. Копыта чавкают по еще не замерзшей земле, в стороне журчит вода, ветер колышет облетевшие ветви деревьев. Прогоняя остатки сна, смотрю на Кассия. Вижу у него два ионных клинка, и сердце подпрыгивает в груди. Все понятно, он знать не знает, где Рок.

Зато узнал кое-что, касающееся меня.

Из этой ловушки уже не выбраться. Все равно что падаешь с высоты, глядя на приближающуюся землю. Видишь конец, но отдалить его, предотвратить не в состоянии.

Скачем еще около получаса.

— Это не стало для меня неожиданностью, — произносит вдруг Кассий.

— Что именно?

— Я давно знал, что Юлиана хотят убить… — Тихо падает снег, становясь все гуще. Мокрая земля разъезжается под копытами, и кони переходят на шаг. — Экзамены он, конечно, сдал не блестяще, — продолжает Кассий задумчиво, — да и никогда не подавал особых надежд, зато был очень добрый и умел тонко чувствовать и понимать других. Гнев или печаль распознавал за километр… но это считают достоинством только низшие цвета.

Я молча слушаю, он продолжает:

— Знаешь, Дэрроу, существует вражда, которая не утихает никогда. Собаки и кошки, огонь и лед… Августус и Беллона. Мой род и род лорда-губернатора. — Кассий смотрит прямо перед собой, не обращая внимания на дорогу. Дыхание белым паром вырывается у него изо рта. — Когда Юлиан получил письмо о зачислении с личной губернаторской печатью, он так радовался… а мы с другими братьями только удивлялись, потому что никогда не верили, что его примут. Мы все любили его… да ты и сам знал его — не гений, конечно, но и дураком не назовешь, не отребье, не последний в списке. Отсеивать его на Пробе смысла не имело… если бы не фамилия. Августусы ненавидят нас, а рычагов у них в руках достаточно, своих людей везде полно. Конечно, не стоило ему соваться, но ты сам знаешь: отказываться, получив письмо, уже нельзя… да и он был на седьмом небе от счастья, и мы, вся семья, были рады за него и надеялись на лучшее. Он столько готовился… — Кассий оглядывается на меня, в голосе его звучит сарказм, — а его взяли и скормили волкам… или, лучше сказать, волку? — Он рывком останавливает коня, в глазах вспыхивает гнев.

— Как ты узнал? — спрашиваю я, глядя на темную бурлящую воду, в которую падают, исчезая, снежинки. На сумрачном горизонте проступают очертания гор.

— О том, что ты сделал грязную работу за лорда-губернатора? — Кассий презрительно смеется. — Я доверял тебе, Дэрроу, и даже не хотел смотреть, что там привезли от Шакала, но когда Севро попытался стянуть это на ночевке в лесу, понял — дело нечисто… Что? Думал, имеешь дело с идиотами?

— Порой.

— Ну вот, открыл вечером и просмотрел.

Понятно. Видео.

Поглощенный вчерашними событиями, я совсем забыл о таинственном свертке. Лучше бы забыл сразу. Поверил бы Кассию, выкинул это из головы и не стал давать поручение Севро. Может, тогда и Кассий не стал бы смотреть и все сложилось иначе.

— Что просмотрел? — спрашиваю.

— Как ты убивал Юлиана.

— Запись прислал Шакал, — киваю я, — а получил он ее от кураторов. Нечестную они ведут игру… хотя, наверное, тебе не интересно, что Шакал — губернаторский сынок и хочет избавиться от меня твоими руками. — Кассий вздрагивает, сжимает кулаки. Я усмехаюсь. — Удивительно, да? Потому он сам и не приехал, подослал Лилат, чтобы ты его не признал.

— Я бы и не смог, мы никогда не встречались. Августус прятал от нас свое отродье до самого поступления в училище, а наши не подпускали меня к ним, после того как… — Он умолкает, взгляд туманят давние воспоминания.

— Мы сможем победить его, Кассий. Нам нельзя ссориться…

— Из-за того, что ты убил моего брата? — Он сплевывает с отвращением. — Нет никакого «мы», трусливый выродок. Слезай с коня!

Я спешиваюсь, и он кидает мне один из клинков. Стоим лицом к лицу на размокшем берегу. Вокруг деревья, на нас смотрят только птицы и две луны с неба… если не считать кураторов. Кривой тесак остался у седла, да он и бесполезен против ионного меча. Кассий убьет меня.

Последний раз пытаюсь убедить его:

— У меня не было выбора, ты сам знаешь…

— Отправляйся в ад, подлый интриган! Ты позволил мне называть тебя братом!

— А что я мог? Позволить Юлиану убить меня? Как бы ты поступил на моем месте?

Кассий на миг застывает, потом тихо произносит:

— Главное то, как ты убил его… Мы пришли в училище благородными принцами, чтобы научиться быть дикими зверями, а ты уже был зверем! Таким и остался.

Я горько усмехаюсь:

— А кем ты был, когда резал на куски Титуса?

— Не как ты!

— Я позволил тебе убить его, чтобы никто больше не вспоминал, как дюжина подонков, обступив тебя, мочилась тебе на лицо… так что не делай из меня монстра.

— А кто ты есть? — усмехается он.

— Ладно, черт побери! Хватит лицемерной болтовни. К делу.

Поединок продолжается недолго. Я учился у него пару месяцев, он учился и практиковался всю жизнь. Звон и скрежет клинков отдается эхом в стылом воздухе над рекой. Снег слепит глаза, грязь хлюпает под ногами. Тяжелое дыхание клубами пара вырывается изо рта. Я быстрее противника и в отчаянном выпаде почти достаю его бедро, но он лучше меня изучил математику этой игры. Легким поворотом запястья он отклоняет мой удар в сторону и делает ответный выпад, разрезая доспех и глубоко погружая клинок мне в живот. Ионный импульс должен прижечь сосуды и нервные окончания, предотвратив быструю смерть, но Кассий отключил разряд, и я чувствую распирающую тяжесть холодного металла и уходящее тепло.

Дыхание перехватывает, тело сжимается в судороге вокруг клинка. Мы стоим почти вплотную, я ощущаю запах его волос и пота, так же как когда он, бывало, обнимал меня, называя братом.

Из груди рвется стон, переходящий в почти собачий скулеж.

Пульсирующая боль разрастается внутри, как черная дыра, становится непереносимой. Отчаянно хватаю ртом воздух, содрогаясь всем телом и зажимая руками рану. Шатаюсь, падаю навзничь. Кассий ушел, вокруг меня и во мне только боль и страх. Ужас смерти, ощущение конца еще хуже, чем боль. Истекая кровью, слезами и слюной, корчусь в ледяной грязи. Мыслей больше нет, обезумевшее тело берет верх, предает меня.

Я больше не мужчина, я младенец. Боль пожирает меня. О боги, дайте мне скорее умереть!

Кровь толчками уходит прочь, а вместе с ней и все остальное: надежды Танцора, жертва отца, мечта Эо. Стылая черная грязь, и холод, и пелена боли, застилающая глаза, — вот и все, что осталось. Боги, верните меня домой! Моя Эо, где она? Я хочу к ней. Что за сюрприз она мне готовила? Ее сестра не сказала, теперь так и не узнаю… зато знаю, что такое боль. Все знания — ничто по сравнению с этим… Сделайте меня снова рабом, дайте умереть, только избавьте от этой пытки. Эо, где ты? Дайте мне увидеть Эо!

Боль.

Тьма, ощущение тесноты.

Больно даже во сне.

Пожар во всем теле, адское пламя в животе.

Просыпаюсь, кричу… Ласковая рука гладит меня по лицу.

Здесь кто-то есть.

Эо? Пытаюсь приподняться, шепчу ее имя, протягиваю руку, пачкая грязью ангельское лицо. Эо пришла отвести меня в долину снов. Теперь у нее золотые волосы — я всегда думал, что она могла бы быть золотой, с крыльями на руках вместо грубых алых знаков. Смерть забрала их.

Холодно, дождь и снег, но я мечусь в жару и истекаю потом. Трясусь в ознобе, сжимая в кулаке кусок алой ткани — старую головную повязку. Нежные руки укутывают меня, смывают черную жижу с моих волос, гладят по лбу. Эо, я люблю ее. Слышу голос — с кем она разговаривает, сама с собой? Сколько мне осталось жить? Может, я уже умер? Где же долина? Кругом один туман… нет, вот кусочек неба, корявые ветви огромного дерева.

Боль, озноб, кровь и пот. Гори в аду, Кассий! Я был твоим другом. Да, убил твоего брата, но мне не дали выбора, а у тебя выбор был. Надменная мразь, ненавижу! Ты такой же, как Августус. Вижу, как вы вместе накидываете Эо петлю на шею, смотрите на меня, издеваетесь… Ненавижу Антонию, ненавижу Фичнера, Титуса… Ненавижу! Жар ненависти пышет из меня, брызгает струйками пота. Шакал… кураторы… ненавижу всех! И себя тоже — за все, что делал… для чего? Чтобы победить в игре, придуманной теми, кому на меня наплевать. Даже Эо никогда не придет посмотреть, что я сделал ради нее. Эо… она умерла.

Умерла.

Просыпаюсь. Боль никуда не ушла, так же режет ножом, но жара больше нет. Лежу у выхода из пещеры, рядом дотлевающий костер, возле него — спящая девушка, укутанная в меха. В дымном сумраке видно, как она дышит. Золотые волосы взлохмачены. Это не Эо. Мустанг. Виргиния.

К горлу подступают слезы. Я хочу к Эо, почему мне нельзя? Почему она не может ожить на самом деле? Верните Эо, зачем мне эта чужая девушка? Сердце давит и болит, это даже хуже, чем боль от раны. Она умерла, и ничего больше не исправить. Я ничего не могу. Даже в паршивой игре выиграть не смог. Не победил Кассия, что уж думать о Шакале. Когда-то я был лучшим проходчиком, а теперь никто. Мир слишком огромный и холодный, а я в нем — пылинка. Этот мир давно забыл об Эо, о ее жертве. Ничего больше не осталось. Ничего.

Снова проваливаюсь в сон.

Когда просыпаюсь, Мустанг уже сидит у огня. Знает, что я не сплю, но не мешает притворяться. Лежу с закрытыми глазами и слушаю, как она тихонько напевает себе под нос. Знакомая песня, та самая, что преследует меня в ночных видениях. Эхо моей погибшей любви, песня той, которую они зовут Персефоной, — моей Эо. Эхо ее мечты, звучащее в мире золотых…

Слезы снова душат меня. Боги дают жизнь после смерти, может, оно и в самом деле так. Моя жена умерла, но в этих печальных звуках осталась часть ее души.

Я заговариваю с Виргинией только на следующее утро:

— Откуда ты знаешь эту песню?

— Слышала по телику. Ее пела одна девочка, приятная мелодия, успокаивает.

— Она такая грустная.

— В жизни вообще мало веселья.

Оказывается, я провалялся без сознания почти месяц. Давно наступила зима. Кассий стал примасом, с Цереры сняли осаду, в лесу иногда появляются разведчики Юпитера, который воюет с Марсом здесь, на севере. Река замерзла, и теперь ничто не мешает им совершать набеги друг на друга. Стервятники покинули свои гнезда в ущельях, голодные волки воют по ночам, с юга летят тучи ворон. Больше Мустанг ничего не знает и в ответ на мои нетерпеливые вопросы лишь разводит руками:

— Я была слишком занята, не давая тебе умереть.

У меня в ногах лежит завернутый в одеяло штандарт Минервы. Виргиния — последняя из братства, кто остался на свободе, и меня она не стала делать рабом.

— Рабы быстро тупеют, а от тебя и так толку мало, — усмехается она.

Проходит несколько дней, прежде чем я вновь могу ходить. Ну и где же теперь эти замечательные роботы-санитары? Наверное, лечат тех, кто кураторам больше нравится. Остальным хрен с маслом, и Руки примаса им не видать, будь у них хоть сотня заветных баллов. Теперь понятно, что выиграет Шакал, уж слишком рьяно ему расчищают путь.

День за днем бродим по лесу, проваливаясь в глубокие сугробы. Тело слушается плохо, однако силы понемногу возвращаются. Помогло лекарство, которое моя спасительница нашла под кустом на видном месте. Кто-то из кураторов еще жалеет меня. Один раз замечаем оленя. Я хватаю лук, но никак не могу натянуть его, живот тут же взрывается болью. Пускаю стрелу наудачу, но ужинать в этот день приходится остатками вчерашнего кролика. Есть мне тоже пока трудно, желудок слишком слаб. Нет посуды, не в чем кипятить воду, хорошо хоть близко есть не промерзший еще до дна ручеек.

— Надо было сразу убить Кассия или отослать подальше, — говорит Виргиния.

— Я думал, ты благороднее, — хмыкаю я, сдирая шкуру с пойманного в силки кролика.

— Я люблю выигрывать, — усмехается она, — это наша семейная черта. Жульничать можно, и не нарушая правил. Например, тебе добавляют балл каждый раз, когда вернешь себе потерянный штандарт. Мне удалось подстроить пропажу несколько раз и стать примасом за неделю.

— Ловко… Я заметил, твои люди любят тебя.

— Меня все любят. А теперь ешь наконец этого несчастного кролика, а то сам тощий, как скелет.

Морозы все крепчают. Здесь, в дремучих чащобах далеко к северо-западу от моих прежних холмов, бойцы Марса ни разу не появлялись. Не знаю, что делал бы, встреть я кого-нибудь из них.

— Кроме тебя, никто не знает, где я, — криво усмехается Виргиния, — только поэтому еще и жива.

— И что собираешься делать?

— Оставаться в живых, — смеется она.

— Тебе это лучше удается, чем мне.

— В смысле?

— Никто из твоих тебя не предал бы.

— Потому что я правила по-другому. Людям не нравится, когда им приказывают, об этом нельзя забывать. Можно обращаться со своими друзьями как со слугами, и они все равно будут тебя любить, но стоит их так назвать — и держи ухо востро. Ты слишком полагался на дисциплину и страх.

— С чего ты решила?

— Это было видно за километр, написано на лице. Все твои мысли занимала одна только твоя миссия, в чем бы она ни состояла. Ты летел к цели напрямую, как пущенная стрела. Когда еще только встретились, я сразу подумала, что ты готов кому угодно горло перерезать, только бы добиться своего. — Она задумчиво смотрит на меня. — А что тебе надо, кстати?

Я пожимаю плечами:

— Выиграть.

— Да ну, брось. Ты не настолько прост.

— А ты так хорошо меня знаешь? — хмыкаю я, поворачивая шипящую над огнем кроличью тушку.

— Я знаю, что ты кричишь во сне и зовешь какую-то Эо. Кто это, сестра? Любимая девушка? Имя какое-то не наше, да и у тебя тоже.

— Я с дальнего астероидного пояса, человек из глубинки. Разве тебе не говорили?

— Да кто скажет, я мало с кем общалась. — Она машет рукой. — Ладно, ерунда. Главное — другое: люди тебе не доверяют, потому что тебе важнее твоя цель, чем они, и это очень заметно.

— А тебе, значит, доверяют?

— Еще как доверяют, Жнец. Я просто больше, чем ты, люблю людей, а они все замечают. Ты как волк, только воешь и скалишь пасть, а я мудрая советчица, которая всегда выслушает. Они знают, что со мной всегда можно договориться. С волком нельзя, тут либо ты его порвешь, либо он тебя.

Она права.

Пока мы жили не в замке, отдельной компанией, так было и у нас. Вместе добывали дичь, я учил каждого ее разделывать, хотя и сам толком не умел. Разводил для них огонь, и это был наш общий секрет, о котором не знала банда Титуса. Меня любили, относились почти как к родному отцу, это было видно по их глазам. Пока Титус был жив, я воплощал в себе надежду на лучшее, а потом… потом сам стал Титусом.

— Иногда трудно помнить, что это всего лишь учеба и нам пытаются вдолбить какие-то знания, — вздыхаю я.

— Как, например, жить для чего-то большего? — Она наклоняется ко мне, ее волосы касаются моего лица.

Ее слова вонзаются в сердце, словно иглы. Я слышу, как их произносят другие губы. Жить для чего-то большего. Большего, чем власть. Большего, чем месть. Большего, чем нам дано.

Я должен не просто победить, а научиться большему, чем остальные. Только так можно помочь своим, алым. Пока не превращусь из глупого самонадеянного мальчишки в настоящего вождя, делу Ареса я не помощник. Я должен обеспечить своему народу достойное будущее, вот чего хотела от меня Эо.

Волки совсем отощали, их ночной вой все отчаянней. Иногда, подстрелив дичь, приходится их отгонять. Однажды, когда уже в сумерках мы заваливаем большого оленя, нас окружает целая стая. Смутные тени мелькают между деревьями, как призраки. Самый крупный волк размером почти с меня, мех у него снежно-белый, остальные все серые, черные они только летом. Кольцо вокруг нас сжимается, каждый охотник двигается сам по себе, выбирая собственную тактику, но оставаясь при этом членом стаи.

— Так и нам надо учиться воевать, — замечаю я, наблюдая за волками.

— Давай лучше потом об этом поговорим, — сердито фыркает Виргиния.

Чтобы свалить белого вожака, хватает трех стрел, остальные волки разбегаются. Снимаем с него шкуру. Усердно работая ножом, Виргиния поднимает на меня взгляд. Щеки у нее побелели от холода.

— Как у волков не получится, — говорит она, — потому что рабы не могут быть членами стаи. Только у волков тоже не все ладно — слишком многое зависит от вожака. Достаточно отсечь голову, и тело отступает.

— Значит, надо больше самостоятельности.

— Наверное. — Виргиния кивает, задумчиво закусив губу.

После ужина, уже в пещере, она объясняет:

— Это как пальцы на руке. — Мы сидим рядом, касаясь коленями, так что мне даже неловко. На костре жарится оленина, наполняя пещеру аппетитным густым ароматом. Снаружи бушует метель. Белая волчья шкура сушится возле огня.

— Дай-ка мне руку! — продолжает Виргиния. — Который из пальцев у тебя главный?

— Все главные, у каждого свое назначение.

— Да ладно тебе, не выпендривайся.

Показываю большой. Она просит меня удержать палочку им одним и легко выдергивает. Затем держу остальными пальцами без помощи большого, но и тут, хоть и с трудом, Виргиния завладевает ею.

— Вот, а теперь представь, что большой палец — это все члены братства, а остальные — рабы, которых вы захватили. Примас… ну, он как бы мозг, и вместе все работает вроде бы идеально.

В самом деле, вырвать палочку теперь не получается. Наконец отбрасываю ее и спрашиваю, к чему это все.

— А ты попробуй, — говорит она, хитро прищурившись, — сделать что-нибудь посложнее: например, крутить большим пальцем по часовой стрелке, а остальными — наоборот, но за исключением среднего.

Делаю в точности, как сказано.

— Ничего себе! — восклицает Виргиния, не веря своим глазам. Ну еще бы. Пальцев проходчика, привыкших работать с дистанционным манипулятором, ей видеть не приходилось. Пробует сама, но безуспешно.

— Да понятно, в общем, — киваю я. — Рука — она как Сообщество.

То же самое с управлением армиями в братствах училища. Строгая иерархия хороша только для простых задач, где достаточно грубой силы. Пальцы-специалисты, пальцы-исполнители и один мозг во главе, заставляющий всех работать слаженно. Однако возможности единого контроля ограниченны. Если бы каждый из пальцев имел свой собственный мозг, взаимодействующий с главным, они по-прежнему подчинялись бы, но могли бы действовать независимо. Какой бы стала рука, насколько сильнее стала бы армия? Беру палочку и верчу ее между пальцами, заставляя выделывать сложные фигуры. Вот-вот, оно самое.

Виргиния продолжает объяснять, глядя мне в глаза и водя острым ноготком по моей ладони. Думает, отдерну руку, но я терплю, заставляя себя думать о деле.

Идея и впрямь интересная и идет вразрез с учебной программой, намеченной кураторами.

Там все просто и примитивно: эволюция от анархии к порядку. Планомерно расширяешь контроль, копишь власть, строишь иерархию и поддерживаешь ее, в конечном счете воспроизводя устройство самого Сообщества, которое должно служить образцом для всех. Теория Виргинии подвергает сомнению его идеалы, показывает слабые места этого признанного венца эволюции.

Если удастся привлечь рабов на свою сторону, армия станет совсем другой и гораздо сильнее. Насколько лучше работали бы шахтеры Ликоса, знай они, что имеют реальные шансы завоевать лавры? Точно так же капитан звездного крейсера добьется большего, если сможет больше полагаться на свою команду синих.

Внезапная мысль пронизывает меня, словно электрический разряд.

Стратегия Виргинии — это путь к воплощению мечты Эо!

— Почему ты сама не попробовала обкатать свою идею на рабах?

— Я пробовала.

Больше мы на эту тему не разговариваем, а наутро Виргинию начинает донимать кашель. С каждым днем ей становится все хуже. Я варю ей бульон с травами в котелке, сделанном из найденного в лесу шлема, но ничего не помогает. Глаза ее ввалились, она едва дышит с хрипом и бульканьем. Я не знаю, что делать. Каждое утро хожу на охоту, но голодные волки прогнали из леса почти всю дичь, и редко удается добыть хотя бы кролика. В моих силах лишь держать больную в тепле и молиться, чтобы кураторы прислали робота. Они знают, где мы, они всегда все знают.

Неделю спустя набредаю в лесу на отпечатки сапог. Судя по всему, здесь прошли двое. Следы приводят к пустому лагерю, в костре еще тлеют угольки, рядом валяются обглоданные кости. Лошадей здесь не было, так что, видимо, это не разведчики, а клятвопреступники, беглые рабы, которых после училища ждет судьба изгоя. Теперь таких много шатается по лесам.

Долго петляю по следам, потом тревожусь, начиная узнавать знакомые места, несмотря на темноту. Пускаюсь бегом, вот и наша пещера, оттуда доносятся голоса и смех. Дрожащими от волнения пальцами накладываю стрелу. Опускаюсь на колени, чтобы перевести дух и успокоить разнывшуюся рану, но медлить нельзя — неужели они схватили Виргинию?

Замерзшая оленья шкура, заваленная снаружи снегом, надежно закрывает меня от взглядов изнутри. Через щели и дымоход, который мы прорубали в камне целый день, сочится дым. Перед пылающим костерком сидят двое грязных оборванцев, доедают остатки нашего мяса и пьют нашу воду. Волосы жирные, всклокоченные, лица закопченные и прыщавые — а ведь когда-то, наверное, эти мальчишки выглядели не хуже других золотых курсантов. Один из грабителей сидит у Виргинии на груди, стянув с нее одеяло. Девушка, спасшая мне жизнь, лежит полураздетая с заткнутым ртом и трясется в ознобе. Другой жадно ее разглядывает и гладит, на шее у него свежий след от укуса. На углях разогреваются ножи, — очевидно, их готовят для наказания непокорной пленницы.

Меня охватывает первобытная звериная ярость. До сих пор мне и в голову не пришло бы, что я способен на подобные чувства из-за этой девушки. Стиснув зубы, вижу, как грязная рука бродяги ползет вверх по ее бедру.

Первому я попал в колено. Он воет от боли, валясь на землю, другой тянется за ножом, но тоже получает стрелу. В плечо, а не в глаз, не было времени как следует прицелиться. Врываюсь в пещеру с ножом в руке, готовый прикончить обоих, и лишь умоляющий взгляд Виргинии останавливает меня.

— Дэрроу! — шепчет она дрожащими губами.

Даже совсем ослабевшая от болезни, она прекрасна, эта маленькая ясноглазая девчонка, вернувшая меня к жизни и хранящая песню Эо в своей душе. Меня трясет от гнева. Опоздай я на десять минут — и не простил бы себе этого никогда. Еще одна смерть на моей совести меня доконала бы. Тем более смерть Виргинии.

— Дэрроу, не убивай, — просит она тихо.

Таким же шепотом Эо признавалась мне в любви. Я не в силах выговорить ни слова, гнев душит меня, голос девушки проникает в самое сердце. С яростной гримасой на лице я выволакиваю грабителей наружу за волосы и избиваю ногами, пока хватает сил. Потом возвращаюсь в пещеру и помогаю Виргинии одеться и выйти, оставив их стонать в снегу. Окутывая мехами ее хрупкие плечи, поражаюсь, как она исхудала.

— Нож или мороз? — с трудом выговаривает она сквозь кашель, обращаясь к пленникам. В руках у нее раскаленные в костре ножи.

Отпускать их нельзя, это ясно. При первой возможности они нам перережут горло во сне. От ран они не умрут, санитарные роботы всегда наготове, если, конечно, клятвопреступникам положена помощь.

Они выбирают мороз.

Я рад, ножи Виргинии не по нраву.

Привязываю обоих к дереву на опушке леса и развожу поблизости сигнальный костер, чтобы их скорее нашло какое-нибудь братство. Виргиния присматривает за мной, хотя едва может ходить. Не верит, что я их не убью, и правильно делает.

Ночью, когда она заснула, я тихонько встал, чтобы завершить дело. Если разведчики Юпитера или Марса найдут их, то узнают и про наше убежище.

— Не надо, Дэрроу! — слышу за спиной. Поворачиваюсь — Виргиния выглядывает из-под одеяла.

Пожимаю плечами:

— Тогда нам придется уходить, а ты больна… И можешь умереть.

Здесь, в пещере, по крайней мере, тепло.

— Уйдем утром, — кивает она. — Я крепче, чем кажется.

Так бывает, но на этот раз все наоборот.

Под утро я проснулся и почувствовал ее рядом — подобралась мне под бок, прижалась и дрожит, словно лист на ветру. Едва дышит, на щеках запеклась соль. Вдыхаю запах золотых волос. Ах, если бы здесь лежала Эо! С тяжелым сердцем обнимаю девушку, но эта тяжесть из прошлого. Виргиния для меня — словно весна, идущая на смену долгой зиме.

Поутру, встав и собравшись, уходим в самую глухую чащу. Там строим укрытие под скалой из поваленных деревьев и глыб спаянного морозом снега. Что случилось дальше с теми двумя подонками, мы так никогда и не узнали.

Виргиния никак не может заснуть, все кашляет, лоб у нее обжигающе горячий. Когда затихает, прижавшись ко мне спиной, я целую ее в затылок, очень осторожно, чтобы не разбудить, хотя втайне очень хочется, чтобы она почувствовала. Тихонько напеваю песню Персефоны.

— Как жаль, я совсем не помню слов, — шепчет вдруг Виргиния.

Голос у меня стал грубый и хриплый, петь не приходилось со времен Ликоса, но после нескольких неудачных попыток мелодия начинает складываться.

— Странно… — произносит она задумчиво.

— Что именно?

— Отец говорил, что эта песня может вызвать бунт, погибнут люди… а мелодия такая нежная. — Кашель сотрясает ее тело, на губах кровь. — Мы часто пели песни у костра, когда выезжали за город… отец не хотел… — снова приступ кашля, — не хотел, чтобы нас кто-то услышал… А потом, когда не стало брата, мы больше уже никогда не пели.

Я вижу, что жить ей осталось недолго. Бледная, совсем истаяла, сил нет даже на улыбку. Ждать помощь с Олимпа, похоже, бесполезно, остается только одно: оставить больную в укрытии, а самому отправиться на поиски лекарства. Какое-нибудь братство могло получить антибиотики в качестве приза. Идти надо срочно, только сначала пополнить запасы пищи.

Увязая в сугробах, пробираюсь по зимнему лесу. На мне новая накидка из шкуры белого волка. Внезапно осознаю, что я не один, кто-то идет следом. Тоже в маскировочной одежде, я его не вижу, но чувствую кожей. Делаю вид, что поправляю тетиву лука, и незаметно озираюсь — никого, снег и тишина, никаких следов, лишь ветер слегка колышет хрупкие веточки. Шагаю дальше и снова ощущаю кого-то за спиной. Пристальный взгляд сверлит спину — как будто ноет старая рана.

Замираю на месте, гляжу в сторону, словно заметил дичь, и кидаюсь в гущу кустов, а на той стороне быстро взбираюсь на высокую сосну. Внезапно слышу легкий хлопок, гляжу вниз — невидимый преследователь должен стоять прямо подо мной. Раскачиваю ветви руками и ногами, обрушивая снег, — и вижу пустой контур человеческой фигуры. Голова задрана, глядит на меня.

— Фичнер? — окликаю.

Новый хлопок. Так и есть, пузырь из жвачки.

— Давай слезай, ловкач, — командует куратор хрипло, отключая плащ-невидимку, гравиботы и проваливаясь в сугроб.

На Фичнере шикарный черный термокостюм, не чета моим одежкам и вонючим, плохо выделанным меховым шкурам. Лицо осунулось, выглядит усталым.

— Решил доделать работу Кассия? — спрашиваю, спрыгивая в снег.

Он с ухмылкой окидывает меня взглядом:

— М-да, ну и видок у тебя. Краше в гроб кладут.

— Да и ты что-то сдал, — хмыкаю я. — Сладко ешь, мягко спишь, а поди ж ты.

В свинцовом зимнем небе за оголенными скелетами деревьев смутно виднеется вершина Олимпа.

Куратор продолжает с улыбкой меня разглядывать:

— Судя по датчикам, ты килограммов десять скинул.

— Лишний жир — обуза, — парирую я, — Кассий помог, срезал. Ионный клинок, он почище скальпеля.

Поднимаю лук и прицеливаюсь, хотя импульсная броня отразит все что угодно, кроме разве что молекулярной бритвы, против которой даже силовое поле не очень эффективно.

— Эх, пристрелить бы тебя!

— Не посмеешь, говнюк, я куратор.

Пускаю стрелу ему в бедро. Окутанная радужным сиянием силового щита, она замедляет полет и падает. Стало быть, защиту они не снимают никогда.

— Не надоело дурачиться? — зевает Фичнер.

Вооружился до зубов, гад. Небось и бритва есть, и шокеры в перчатках. Снег тает, не долетая до его кожи. Углядел меня на дереве, значит и инфракрасные имплантаты в глазах. Датчики, анализаторы в поле зрения и прочее и прочее. Наверное, может на ходу сделать мне анализ крови. Интересно, как насчет спектрального анализа?

Куратор снова зевает.

— На Олимпе суета, мало спим в последнее время, — объясняет он.

Я волком гляжу на него:

— Кто дал Шакалу запись нашего боя с Юлианом?

— Берешь быка за рога? Ну-ну… — Он что-то успел нажать, пока я говорил. Шума ветра больше не слышно, а наши слова отдаются эхом от стенок невидимого звуконепроницаемого кокона. Выходит, у них и такое имеется.

— Кураторы дали, — отвечает Фичнер.

— Кто именно?

— Ну, Аполлон или все… Какая разница?

— То есть Шакал ваш общий любимчик, так надо понимать?

На губах его лопается очередной пузырь.

— А что в этом удивительного? Не всем положено выигрывать, обычное дело… Ты так попер вверх, что пришлось.

Выглядит Фичнер и в самом деле неважно. Косметика не может скрыть мешков под глазами, живот отвис, мышцы дряблые. А еще он явно очень нервничает, и вовсе не из-за своей внешности.

— Положено? — фыркаю я. — Что еще за чертовщина? Говорили, что каждый должен показать себя и пробить себе дорогу наверх. Выходит, кого-то проталкивают? Выиграть должен Шакал, да?

— Прямо в точку, — кивает он мрачно.

— Тогда какой смысл? — не понимаю я. — Зачем правила, если их нарушают? Вся идея летит к чертям.

И в самом деле, задача ставилась отобрать лучших, а если победитель назначен заранее, зачем вообще нужно училище и все эти заморочки? Власть в Сообществе принадлежит тем, кто наиболее для нее пригоден, так они утверждают, а теперь предают собственные принципы, вмешиваясь в драку на школьном дворе. Все те же фальшивые лавры — сплошное лицемерие!

Фичнер молчит.

— Нет, ты скажи, — не унимаюсь я, — кто он такой, этот Шакал? Будущий Александр Великий? Цезарь? Чингисхан? Наполеон?.. Чушь какая-то!

— Адриус — сын нашего дорогого лорд-губернатора Августуса, вот что самое главное.

— Это я уже слышал, но неужели этого достаточно?

— К сожалению, да.

— Но почему?

Он вздыхает:

— Губернатор заставил всех кураторов дать согласие — одних подкупом, других угрозами. Его сыну помогают тайно, потому что реальные хозяева игры, члены правления братств, следят из своих дворцов и яхт за каждым нашим шагом. Они сами имеют большое влияние, а еще есть бюро стандартов, сенат и губернаторы других планет. Училищ много, и каждое имеет возможность наблюдать за ходом учебы у коллег.

— Каким образом?

Фичнер показывает на золотое кольцо с волчьей головой.

— Биометрическая нанокамера, — объясняет он. — Не беспокойся, через кокон они не видят. Я включил блокировку, и всегда есть полдня на редактирование. А вообще, любой нобиль имеет право понаблюдать, на случай если ему вздумается взять тебя под свое крыло после учебы. За тебя ведь многие болеют.

У меня все внутри холодеет. Тысячи ауреев наблюдают за мной каждую секунду! Деметрий Беллона, император Шестого флота, член правления братства Марса, своими глазами видел, как я убиваю одного его сына и вожу за нос другого. А если бы я сболтнул тогда Титусу, что раскрыл его, и признался сам? Или хотя бы пробормотал что-то вслух, когда брел потом по коридору?

— Что будет, если кольцо снять?

— Тогда ты исчезнешь с экранов, останется только сигнал со стационарных камер. — Фичнер подмигивает. — Только не говори никому… Короче, если коллегия выборщиков узнает о проделках губернатора, жди беды. Мало того что братства окрысятся друг на друга, это означает открытую войну между семьями Августус и Беллона.

— И у тебя будут неприятности?

— Мне тогда просто не жить, — криво усмехается он.

— Так вот почему ты сам не свой. Но я-то тут при чем?

— Слишком много у тебя поклонников, Дэрроу, и в нашем братстве, и в других. Они очень расстроятся, если ты погибнешь, и особенно Лорн Аркос, Меч Марса. Ты наверняка много о нем слышал. Бритвой владеет бесподобно.

— При. Чем. Тут. Я?

— Твое дело — выжить. Сиди тихо, не стой на пути Шакала, иначе Юпитер с Аполлоном сотрут тебя в порошок, а я ничего не смогу поделать.

— Верные псы лорд-губернатора?

— И не только они.

— Если меня убьют, выборщики сразу поймут, что дело нечисто.

— Не поймут. Аполлон будет действовать чужими руками, а если сам, то отредактирует записи. Они с Юпитером не дураки, так что не рыпайся. Уступишь Шакалу победу, зато сохранишь будущее для себя.

— И для тебя.

— Вот именно.

— Понял.

— Вот и отлично. Я надеялся на твой здравый смысл. Знаешь, тебя и кураторы многие любят, даже Минерва. Сначала терпеть не могла, но когда ты отпустил Виргинию… Благодаря тебе она осталась на Олимпе, а это немало.

— Вот как? — Я стараюсь сохранить спокойный вид.

— Ну да, таковы правила, — ухмыляется Фичнер, замечая блеск в моих глазах. — Если команда проигрывает, ее куратор собирает вещички и отправляется объясняться со своей коллегией выборщиков.

— Ага… Значит, говоришь, Аполлон с Юпитером хотят меня убрать?

— О нет! — морщится он, уловив угрозу в моем тоне.

— Нет?

— Даже не думай! — шипит куратор, багровея лицом. — Ты не понял? Сам Рыцарь Гнева, Меч братства Марса, готов взять тебя под свое покровительство! Да кто угодно — сенаторы, политики, преторы! Хочешь погубить свою карьеру?

— Я хочу отрезать Шакалу яйца, вот и все. Потом займусь карьерой, она от этого только выиграет.

— Дэрроу! Ты что, совсем спятил?

— Из-за козней губернатора погибли мои друзья Рок и Лия. Хочу посмотреть, как он будет корчиться, когда его сынок станет моим рабом!

Фичнер сокрушенно качает головой:

— У тебя мозги заржавели? Речь идет не только о тебе, пойми! Кураторы тоже о себе думают, мечтают подняться. Если ты будешь угрожать их будущему, Аполлон с Юпитером сами спустятся и снимут с тебя голову!

— Только если я не успею убрать их раньше. Нет братства, нет и куратора на Олимпе, так? Один надежный друг меня только что просветил насчет правил. — Я довольно потираю руки. — А теперь вот что… Другой мой хороший друг сейчас при смерти, нужны антибиотики, и срочно!

Он изумленно качает головой:

— Ну и нахальство! За каким чертом я должен тебе их давать?

— За таким, дорогой куратор, что прежде ты сидел в заднице, а теперь у всех на виду, и все благодаря мне! Более того, твое будущее теперь в моих руках.

Молча качая головой, Фичнер достает из аптечки шприц-ампулу и протягивает мне. Коснувшись его пальцев, отмечаю, что импульсный щит отключен, и благодарно хлопаю по плечу. Он вздрагивает, из коробочки на поясе раздается еле слышное жужжание. Надо запомнить, раз уж кураторы теперь у меня во врагах.

— И что ты теперь предпримешь? — мрачно интересуется он.

— Кто опаснее, Аполлон или Юпитер? Только честно, Фичнер.

— Оба сволочи еще те. У Аполлона больше честолюбия, Юпитер попроще — ему довольно игры в бога и прочих развлечений.

— Значит, братство Аполлона падет первым, — киваю я. — Потом займусь Юпитером. Кто, кроме них, может защитить Шакала?

— Сам Шакал, — криво усмехается куратор.

— Вот тогда и поглядим, заслуживает ли он победы.

Перед тем как уйти, Фичнер бросает мне под ноги небольшой сверток:

— Сейчас это не так важно, но я обещал передать. Друзья не забывают о тебе.

— Какие друзья?

— Не могу сказать.

Кто бы они ни были, это точно не враги. В свертке оказывается мой золотой Пегас с лепестком гемантуса внутри.

Мои друзья помнят обо мне. Интересно. Кто, Сыны Ареса? Или просто те «болельщики», которых упоминал Фичнер? Тогда откуда им известно, какое значение для меня имеет эта золотая фигурка? А может, просто решили вернуть мне мою вещь?

Вопросов много, но сейчас они не имеют значения, Фичнер прав. Главное — игра. Весь мой мир сошелся на ней, все мечты и надежды — все поставлено на карту. Для победы требуется армия, но не такая, как прежде, не из рабов. И сейчас, и потом для восстания мне нужны сознательные последователи и союзники, а не подневольный скот.

Людей невозможно освободить с помощью той же несправедливости, которая их поработила.

Уколы сделали свое дело, и через неделю мы с Виргинией отправляемся дальше на север. Она крепнет с каждым днем, кашель почти прекратился, лицо все чаще озаряется улыбкой. Поначалу, конечно, делаем частые привалы, но очень скоро мне приходится поднапрячься, чтобы держаться вровень со своей спутницей. Идем не таясь, наоборот, стараемся шуметь как можно громче, чтобы привлечь добычу. На шестой вечер, когда мы сидим у пышущего жаром костра, видимого издалека, рыба наконец клюет.

Изгои пробираются вдоль ручья, журчание которого скрадывает шорох их шагов. Неплохое решение для будущих бойцов. Не будь наш костер ловушкой, могли бы взять нас тепленькими. Однако это ловушка, и, когда двое гостей показываются в круге света, она захлопывается… но не сразу. Если они достаточно умны, чтобы подкрасться, то их предусмотрительности хватит и на страховку. Так и есть: слышится скрип тетивы, затем болезненный вопль из темноты — Виргиния вывела из строя засевшего там стрелка. Теперь моя очередь заняться первыми двумя. Поднимаюсь из-за сугроба, стряхивая снег с волчьей шубы, и оглушаю их дубиной.

Пока незадачливый стрелок баюкает возле костра заплывший глаз, допрашиваю их предводительницу. Ее зовут Милия. Высокая, жилистая и чуть сутулая, с длинным хищным лицом, она зябко кутается в меховые шкуры. Другой из моих пленников, коренастый, добродушного вида, согревает дыханием обмороженные пальцы. Его зовут Дакс. Подаренные нами волчьи меха немало способствуют успеху переговоров.

— Ты же понимаешь, что нам ничего не стоит обратить вас в рабство? — спрашивает Виргиния, поигрывая штандартом Минервы. — Едва ли вы захотите снова стать клятвопреступниками и дважды изгоями после окончания учебы.

Дакс хмурится, но Милия гордо задирает подбородок:

— Мне наплевать! Однажды или дважды — разница небольшая. — У всех пленников на лбу знак Марса. Мне они не знакомы, но на пальцах у них — кольца Юноны. — Лучше такой позор, чем служить подстилкой. Ты знаешь, кто мой отец?

— Нам нет дела до твоего отца, — говорю я.

— Мой отец, — продолжает девушка, — Гай Тракус, главный юстициарий Южного полушария Марса!

— И что с того?

— А его отец…

— Плевать.

— Ну и дурак, — цедит она, — и вдвойне дурак, если надеешься удержать меня в рабстве. Первой же ночью зарежу.

Киваю Виргинии, и та ловко тыкает штандартом в лоб пленнице. Волчий оскал меняется на сову Минервы, но тут же исчезает от второго прикосновения. На лбу у Милии лишь грязь и спутанные золотистые пряди. Дакс изумленно таращит глаза.

— Даже после того, как я тебя освободил, все равно зарежешь? — усмехаюсь.

Она молчит, не зная, что сказать.

— Милли, — тихо произносит Дакс, — о чем ты думаешь?

— У нас никакого рабства, — киваю я, — ни палок, ни издевательств. Если ты копаешь сортирную яму, я копаю тоже. Тот, кто обидит тебя, будет иметь дело со мной. Ну как, пойдешь в нашу армию?

— В его армию, — поправляет Виргиния. Я бросаю на нее предостерегающий взгляд.

— А кто он такой?

— Жнец.

Через неделю у нас уже десяток новобранцев. Иными словами, десять беглых рабов получили свободу и добровольно встали под знамя того, кто дал им пищу, одежду и цель, не требуя лизать себе сапоги. Большинство слышали о Жнеце, хотя без серпа, с которым я победил Пакса, блеска моей персоне немного недостает. Гигант из братства Минервы, теперь сражающийся за Марс в качестве раба, уже успел стать легендой. Говорят, во время стычки с Юпитером он поднял в воздух всадника вместе с конем и бросил в реку Аргос.

Армия растет, но пока мы не показываемся на виду у сильных братств. Даже в Марсе из друзей у меня остались разве что Куинн и Севро. Рок мертв, Кассий враг, а для Поллукса важно только, откуда ветер дует.

Для меня в родном братстве места нет. Пускай они и обязаны мне своими нынешними успехами, я слишком хорошо помню их косые взгляды. Тем не менее они должны знать, что я жив.

Сейчас на севере идет война между Марсом и Юпитером, однако и братство Цереры осталось непобежденным. За высокими стенами крепости на реке все так же видны дымки хлебных печей, хотя окружающая равнина вплоть до самых холмов стала местом стычек для чужих армий, свободно переходящих замерзший Аргос. Всадники сшибаются под пронзительное ржание коней, скрежещут и искрят ионные мечи, над полем жужжат санитары, подбирая стонущих окровавленных бойцов с переломанными костями. Появилась и ионная броня под стать мечам, и ионные стрелы. Толпы рабов дерутся рядом с хозяевами, словно пешки в шахматной игре, оружие у них попроще — такое, как было в мое время. Зрелище впечатляющее, но, по сути, глупое.

Смотрим с Виргинией и Милией, как съезжаются два отряда на лугу напротив башни Фобоса. Все то же самое. Полощутся разноцветные вымпелы, лошади топчут глубокий снег, стальные волны разбиваются друг о друга. Сверкающие копья и клинки выбрасывают электрические разряды, ударяясь о доспехи и широкие щиты. Конные бьются с конными, пешие рабы — с рабами.

Пакс возвышается, как гора, в древних доспехах, таких ржавых и громоздких, что вспоминается скафандр-печка. Я усмехаюсь, глядя, как шарахаются от его ударов лошади. Однако если тут и есть идеальный рыцарь, то это не Пакс, а Кассий в сияющей броне. Он скачет галопом, расшвыривая противников, его меч мелькает, словно язык пламени. Драться он умеет, но все сводится к примитивным рейдам вглубь вражеского строя при поддержке копейщиков — атака, захват пленных, отход. Затем противник выравнивает свои ряды и предпринимает ответную атаку — и так по очереди, снова и снова. Решительного преимущества ни одна из сторон не получает.

— Идиоты, — бормочу я. — Эти блестящие игрушки их ослепляют. Ну сколько можно повторять одно и то же?

— Какая-то тактика у них имеется, — возражает Виргиния. — Смотри, выстроились клином, а вот отвлекающий маневр с переходом в охват с фланга.

— И все же я прав.

— С тобой можно согласиться. — Виргиния задумчиво кивает. — Похоже на ту нашу памятную битву, только никто не носится по полю, завывая, как волк на луну. — Она со вздохом кладет руку мне на плечо. — Старые добрые времена.

Милия молча слушает нас, насмешливо морща лошадиное лицо.

— Тактик выигрывает сражения, стратег — войны, — цитирую я.

— О, великий Жнец, повелитель волков, бог войны! — Виргиния щиплет меня за щеку. — Ты восхитителен! — Я шутливо отмахиваюсь. Милия закатывает глаза. — А что скажешь насчет нашей стратегии?

Чем дольше я оттягиваю стычку с противником, тем больше возможностей у кураторов вмешаться. Я должен взлететь, как ракета, только не говорю об этом вслух.

— Наша стратегия — скорость, — отвечаю я. — Скорость плюс тщательная подготовка.

Следующим утром очередная вылазка Марса срывается, потому что мост через Метас оказывается перекрытым поваленными деревьями. Как и ожидалось, отряд разворачивается и скачет обратно в замок, опасаясь ловушки. Дозорные на Фобосе и Деймосе сигналят дымом, что в лесу поблизости от моста все чисто. Они никого не видят, потому что мы залегли в засаде еще до рассвета. Белый и серый волчий мех едва различим в снегу под деревьями. Чтобы обеспечить одеждой всех новобранцев, охотиться пришлось целую неделю, но это и к лучшему: все успели притереться друг к другу. Команда у меня пестрая и с характером: лжецы и плуты, каждый сам по себе, готовые наплевать на карьеру, но не быть рабами ни в чьей игре. Словом, те, кто мне и нужен. Лица вымазаны серой глиной с птичьим пометом, на плечах волчьи шкуры, дыхание вырывается белым паром из ухмыляющихся ртов — мы похожи на призрачные тени в зимнем лесу.

— Им нравится, что их предводителя боятся. В том числе они сами, — сказала накануне вечером Милия. Голос у нее холодный и ломкий, как сосульки, свисающие с заснеженных осин. — Мне тоже.

— Марс заглотит наживку, — шепчет Виргиния, притаившись в снегу рядом, — у них почти не осталось тех, кто соображает.

Она права, без Рока им никак. Мы лежим под плащами вплотную друг к другу, мои губы ощущают теплое дыхание девушки. Сейчас мне впервые хочется поцеловать ее. Отгоняю непрошеную мысль прочь, стараясь представить улыбку на губах Эо.

Кассий посылает своих, чтобы разобрать завал, только к середине дня. В основном идут рабы — предосторожность на случай засады. Более того, уверенный, что это дело рук Юпитера, он ждет внезапной кавалерийской атаки и отправляет всадников кружным путем через реку в обход Фобоса, чтобы прикрыть мост со стороны равнины и Великого леса. Зоркая Милия оповещает нас об их передвижении волчьим воем, заняв дозорный пост на высокой сосне. Надо спешить.

Бесшумно, без единого крика, наш отряд из одиннадцати бойцов кидается сквозь заснеженный голый лес к мосту, где трудятся рабочие. Четверо конных во главе со Сципионом присматривают за ними и нас за спиной не видят. Рассыпаемся и набираем скорость, словно соревнуемся в спринте.

Я добегаю первым.

В яростном пятиметровом прыжке сшибаю Сципиона на землю ударом затупленного меча в плечо. Виргиния оглушает древком штандарта еще одного. Призрачные волчьи тени догоняют нас, и вот уже двое остальных валяются на земле, оглушенные дубинками. Кони ржут, ошарашенные внезапной потерей всадников. Все происходит за каких-нибудь несколько секунд. Бежим дальше, к рабам. Не успевает половина из них понять, что произошло, как шестеро уже стали рабами Минервы и вынуждены помогать нам. Оставшиеся пленники Марса хватаются за топоры, бросаясь вперед.

Однако бывшие бойцы Минервы узнают Виргинию, и их ряды расстраиваются. Восемь… десять… одиннадцать уже на нашей стороне. Наконец остался последний, но главный — Пакс. К счастью, сегодня он без доспехов, потому что пришел не воевать. Тем не менее повалить гиганта удается только всемером, и он продолжает вырываться, как всегда громогласно сообщая всем свое имя. Я бросаюсь на помощь, со мной еще пятеро, и лишь тогда мы наконец прижимаем это чудо природы к земле. Виргиния стирает с его лба знак Марса, и яростный рев Пакса тут же сменяется пронзительным хохотом.

— Свобо-о-ода! — орет он. Вскакивает, озирается в поисках оставшихся врагов… и лишь своевременное вмешательство Виргинии спасает меня от переломанных ребер.

— Жнец на нашей стороне! — кричит она.

— Что, правда? — Лицо великана расплывается в широченной улыбке. — Вот это новости! — Он заключает меня в объятия, по счастью дружеские. — Свобо-о-ода, братья… и сестры. Свобода!

Всей толпой мчимся к лесу, оставив Сципиона с остальными охранниками корчиться на земле. Над башнями Фобоса и Деймоса уже вовсю клубится сигнальный дым, но прежде чем всадники Марса, зашедшие в обход из-за реки, поспевают к заваленному мосту, мы уже в безопасности среди северных холмов и ущелий. Должно быть, дозорные на башнях в панике: все произошло буквально за минуту. Пакс не перестает хохотать, словно гигантское дитя.

Внезапное сокращение армии едва ли порадовало братство Марса, однако мне этого мало. Образ бывшего неудачливого вождя должен смениться совершенно иным представлением о Жнеце как о чем-то загадочном, непостижимом, почти сверхъестественном. Подобно безымянному Шакалу, я хочу внушить им мистический страх.

Ночью бесшумно пробираюсь сквозь сугробы к замку, обходя всадников, патрулирующих долину с севера. Копыт в снегу не слышно, лишь изредка из темноты доносится звяканье уздечки. Волчья шкура на мне бела, как падающий снег. В капюшоне из волчьей головы я выгляжу как мифический клыкастый демон из глубин ледяного ада. Подъем по почти отвесному склону холма дается с трудом, и я едва не соскальзываю вниз, подбираясь к основанию замка. Наверху между зубцами стены мечутся на ветру огоньки факелов.

Скидываю меховой плащ, скатываю его и прячу. Под ним я черен, как ночь, лицо вымазано углем. Втыкая ножи в щели каменной кладки, быстро взбираюсь наверх, не теряя дыхания, — на проходческий агрегат лезть не проще, а я теперь сильнее и без скафандра.

Скорчившись у края парапета, поджидаю часового. Реакция у рабыни, однако, неплохая. Ощутив копье, приставленное к горлу, показываю кольцо Марса и подношу палец к губам.

Бывшая подданная Минервы хмуро разглядывает меня:

— Все равно положено поднять тревогу.

— Ты охраняешь замок от врагов, — возражаю я, — где ты их видишь? Я свой, из братства Марса.

— Примас велел следить, не лезет ли кто на стену. Если что, бить и звать на помощь.

— Повторяю: я у себя дома и вдобавок твой хозяин. Приказываю тебе продолжать службу и не шуметь. — Я подмигиваю. — Будь уверена, Виргиния оценит твое послушание.

Рабыня вздрагивает, услышав имя.

— Она жива?

— Уцелело и братство Минервы, и твой примас.

— О! Ну, тогда… — лепечет она с улыбкой до ушей. — Ты наш, и я не могу тебя не пустить, опять же приказ… а я клятву давала… Погоди, я тебя, кажется, знаю… Говорили, ты убит.

— Выжил, спасибо твоему примасу.

Она говорит, что члены братства все спят, ночью в патрулях одни рабы. Думаю, они верны хозяевам не больше ее. Оглядываясь, девушка сует мне в руку ключ, и я крадусь в главную башню.

Может, нанести визит Кассию? Нет, я здесь не за этим. Бывает, конечно, что совершаю глупости, но не сегодня. Красть штандарт тоже не собираюсь, его слишком хорошо охраняют. Моя цель — напомнить им об их страхе передо мной. Пусть знают: я лучший и потому могу проникнуть, куда захочу, и сделать все, что захочу.

Держусь в тени, хотя мог бы так же договориться с любым охраняющим замок рабом. Крадусь коридорами и на каждой двери вырезаю знак серпа. Затем проникаю в штабной зал и изображаю серп в центре огромного стола. Создаю легенду. На спинке стула, где сидит Кассий, вырезаю череп и глубоко вгоняю рядом нож.

Спускаясь по стене замка на обратном пути, замечаю огонь на склоне северного холма. Выложенный из хвороста серп пылает, выбрасывая искры в снежную тьму.

Теперь Севро, если он еще в братстве, найдет меня. Помощь маленького пройдохи мне потребуется.

Чтобы создать настоящую армию, я должен иметь возможность ее кормить, а значит, крепость Цереры с ее хлебопекарными печами, на которую разинули рты Марс и Юпитер, должна стать моей как можно скорее.

Новички из братства Минервы приняли мою власть вполне спокойно, однако я не обманываю себя. Конечно, их впечатлила в свое время военная хитрость с лошадиными трупами, равно как и моя победа в поединке с Паксом, но подчиняться их заставляет лишь авторитет любимого примаса, Виргинии. Рабов из Дианы мы пока не освобождаем, сначала нужно завоевать их доверие. Как ни странно, симпатию ко мне испытывает один лишь Тактус. Опять же он больше всех радовался месяц назад, когда я позволил ему участвовать в той знаменитой засаде вместе с Севро и его упырями. Из людей Тамары я тогда зашил в животы лошадям еще двоих. Прозванные мертвяками, они гордо носят в волосах пучки белого конского волоса — психи, да и только.

В северных горных лесах в изобилии водятся разве что волки. Мы охотимся на них, чтобы обучить новобранцев моей тактике боя. Никаких лихих кавалерийских атак, никаких дурацких копий и правил поединка. С волками как с волками. Каждый боец должен сам добыть себе меховую накидку — убить волка, освежевать, дать шкуре высохнуть, насладясь ее ароматом, а потом счистить гниль. Без военной формы остался один Пакс: не родился еще волк, подходящий ему по размеру.

— Для Цереры сидеть в осаде — привычное дело, — качает головой Виргиния.

Она права. По ночам на стенах, освещенных тлеющими кострами, чуть ли не больше дозорных, чем днем, недавно к ним прибавились и невесть где добытые сторожевые псы. Путь по воде надежно охраняется еще с тех пор, как я в дни войны с Минервой посылал Севро разведать путь через канализацию, после чего он едва простил меня. Из ворот больше никто не показывается, в открытом поле бойцы Цереры мало что могут противопоставить воинственным братствам. Они пережидают зиму, а потом, когда холод и голод ослабят врагов, надеются явиться во всем блеске — свеженькие, подготовленные и хорошо организованные. Зря надеются — до весны им не протянуть.

Виргиния поворачивается ко мне:

— Значит, атаковать будем днем?

— Само собой, — киваю я. Удивительно, что мы вообще еще разговариваем, она словно читает все мои мысли, даже идиотские.

Последняя идея особенно бредовая. Мы отрабатывали ее целый день, расчистив топорами поляну в лесу. Ключевая роль в моем плане отведена силачу Паксу. В соревновании в беге по бревну выигрывает Виргиния, второй оказывается Милия, третьим — я.

Так же как в прошлой вылазке, подбираемся ночью как можно ближе и зарываемся в глубокий снег. Мы с Виргинией снова лежим вместе, согревая друг друга телами. Тактус предлагает свою компанию Милии, но получает от ворот поворот.

— Неблагодарная свинья! — язвительно цедит он, устраиваясь под боком у Пакса. — Сама страшная, как не знаю что… когда еще тебе выпадет шанс пообжиматься с таким видным парнем?

Девчонки дружно фыркают в ответ. Однако вскоре все замолкают, сберегая тепло. Над головой свищет ветер, заметая снежной пылью унылую равнину.

На рассвете просыпаемся, стуча зубами от холода. Метель не унимается, сугроб над головой за ночь вырос вдвое, но выбраться, к счастью, позволяет. Я зеваю, прогоняя остатки сна, и тут же начинается цепная реакция: невидимые соседи один за другим чихают и откашливаются, ворочаясь в снегу под заунывный аккомпанемент морозного ветра. Наши меховые плащи совсем задубели, превратившись в твердый кокон. Дыхание Виргинии щекочет мне шею, теплые руки сомкнулись на спине. Разбуженная моим движением, она потягивается, и между нами тут же образуется перегородка из осыпавшегося снега.

— Черт побери, ну и погодка, — слышится откуда-то сбоку ворчание Дакса, ночевавшего с Милией.

Виргиния толкает меня локтем в бок, кивая в другую сторону, где сонно ворочается полузасыпанная снегом туша Пакса. Тактус уютно свернулся клубочком у великана под мышкой. Протерев заиндевевшие веки, он отодвигается со смущенным видом.

— Интересно, кто из них Ромео, а кто Джульетта, — тихонько хихикает Виргиния, тут же сбиваясь на кашель.

Усмехнувшись в ответ, я пробиваю твердую снежную крышу и озираюсь по сторонам, морщась от колючей снежной поземки. Кроме двух дюжин моих бойцов, поблизости никого, лишь на горизонте слабо различимы фигурки конных разведчиков. Северный ветер задувает со стороны замерзшей реки, обжигая лицо словно кипятком.

— Ну как, готов? — хмыкает Виргиния, когда я втягиваю голову обратно в нору. — Или продрог совсем?

— Тогда на озере дрожал сильнее, — улыбаюсь в ответ. — Старые добрые времена…

— Это я нарочно поддалась, чтобы втереться к тебе в доверие, — подмигивает она. Заметив неуверенность в моих глазах, шепчет на ухо: — Все получится. Не будь я уверена, думаешь, стала бы корчиться тут с тобой в снегу? Хватит мерзнуть, ветер стихает, пора, Жнец!

Даю общую команду, все разом выныриваем наружу и мчимся по заснеженному полю к крепостной стене, до которой отсюда метров сто. Никто не издает ни звука, только ветер свистит в ушах. С собою тащим длинный ствол дерева, пролежавший рядом с нами всю ночь. Тяжесть приличная, но нас много, и с нами великан Пакс, способный кулаком свалить на землю коня с всадником. Тем не менее в конце короткого пути плечи уже натерты, а мышцы ног ноют от бега по глубокому снегу.

Крик часового далеко разносится по стылой заледеневшей равнине. Ему вторят другие. Заливистый лай псов, топот сапог. В морозном воздухе свистят стрелы — одна, другая… Удивительно, как замирают вдруг все остальные звуки, когда слышишь этот свист, несущий смерть.

Ночная метель улеглась, над полосой туч показался край солнца, неся блаженное тепло и озаряя каменную кладку высокой стены, которая кажется непреодолимой. Наверху суета, лай, отрывистые команды. Звучит сигнальный рожок. Обрушивая снежные шапки с парапета, лучники ищут цель. Стрела глубоко втыкается в бревно совсем рядом с моей рукой, стоящий рядом Дакс падает, истекая кровью, но Тактус с Паксом и пятью другими, рыча от усилия, прислоняют дерево к стене, стараясь приподнять как можно выше. До парапета оно не достает метров на пять, но я уже бегу вверх по узловатому стволу, за мной Виргиния и Милия. Пакс ревет, как медведь, удерживая невероятный вес. Поскользнувшись, едва восстанавливаю равновесие, приходится помогать руками. Сейчас мы похожи не на волков, а скорее на белок. Стрела царапает край мехового плаща, и я прижимаюсь к стене, балансируя на верхнем торце бревна. Подставляю сцепленные ладони, чтобы подбегающая Виргиния оперлась ногами, и мощным толчком забрасываю ее на парапет. Сверху тут же слышится пронзительный боевой клич и звон клинков. То же самое проделываю с Милией. У нее на поясе закреплен конец веревки, которая затем помогает и мне преодолеть последние метры. Позади с грохотом рушится на землю бревно. Выхватываю меч и начинаю свой танец, закипая боевой яростью.

Бойцы Цереры захвачены врасплох, вдобавок у них только луки, а драться на стенах ни разу не приходилось. Наши мечи нарочно затуплены, ионные разрядники отключены, но холодная сталь в любом случае вещь неприятная. С собаками и то труднее, чем с людьми. Одну я сваливаю пинком, другую сбрасываю со стены. Милия, вцепившись в загривок, пинает пса коленями. Виргиния машет мечом, разгоняя оставшихся лучников. Один целится в нее, но я успеваю столкнуть его вниз. Пакс орет снизу, чтобы я открывал ворота, ему не терпится вступить в бой.

Спрыгиваю со стены во двор вслед за Виргинией. Ударом локтя отправляю в нокаут ее здоровенного противника и окидываю беглым взглядом «хлебную» цитадель. От сытного запаха уже кружится голова. Главная башня, откуда он исходит, какой-то вычурной архитектуры, рядом несколько зданий попроще. Ладно, главное сейчас — ворота. Бросаюсь туда, но из башни уже бежит целая толпа, размахивая мечами и пиками — слишком много для нас двоих. Милия, оставшаяся на стене, пускает в них стрелу за стрелой из трофейного лука.

— Скорее! — вопит Виргиния. — Открывай!

Отодвинув тяжелый засов, я распахиваю створки.

— ПАКС ТЕЛЕМАНУС! ПАКС ТЕЛЕМАНУС! — раздается оттуда оглушительный рев, заставляя бегущих спотыкаться на ходу.

Оттолкнув меня с дороги, великан появляется в воротах, обнаженный до пояса, играющий невероятными мышцами, с оскаленным орущим ртом. Волосы его выкрашены белым и собраны в два пучка наподобие рогов, в руках огромная дубина длиной в мой рост. Защитники Цереры застывают пораженные, слышны крики ужаса, кто-то спотыкается и падает.

— ПАКС ТЕЛЕМАНУС! ПАКС ТЕЛЕМАНУС!

Одержимый яростью минотавр неотвратимо надвигается на толпу, раскидывая противников налево и направо. Они валятся наземь, словно сжатые снопы. Следом в ворота вливается мое волчье войско, оглашая крепость зловещим воем. В памяти бойцов навеки отпечатался тот день, когда упыри Севро выскакивали из конских животов под эти звуки, заставлявшие трепетать сердца врагов, и теперь им самим не терпится ввязаться в драку и покрыть себя славой. Голос Пакса продолжает греметь впереди. Он выкрикивает свое и мое имя, в одиночку расчищая путь остальной армии. Хватает одного из противников за ногу и орудует им, как второй дубиной. Виргиния стремительной валькирией носится по двору с золотым штандартом, превращая побежденных в рабов.

Через пять минут цитадель с запасами зерна и хлебными печами у нас в руках. Запираем ворота, испуская последний, победный вой, и закатываем долгожданный пир.

Рабы из братства Дианы, принимавшие участие в штурме, получают свободу. Я поздравляю их по очереди, обмениваясь шутками с каждым. Тактус сидит верхом на пленном, заплетая ему волосы в девчоночьи косички. Толкаю в плечо, велю слезть, но он сердито отбрасывает мою руку:

— Отстань!

— Что ты сказал? — рычу я.

Он вскакивает, задирая длинный нос к моему подбородку, и шипит:

— Послушай, громила, я из дома Валии! Моя благородная кровь восходит к временам Покорения. Я могу купить тебя со всеми потрохами на одни свои карманные деньги. Игра игрой, но не смей унижать меня перед другими, ты, принц школьного двора! — и продолжает уже громко, чтобы слышали все: — Я делаю все, что хочу, потому что брал для тебя эту крепость и ночевал в брюхе убитой лошади, когда брали Минерву! Могу я наконец поразвлечься?

Я наклоняюсь ближе:

— Благородная, говоришь?

— Да, а что?

— Вот и наглотаешься ее по самые уши.

— Право сильного, — фыркает он и отворачивается.

Подавив свой гнев и немного успокоившись, продолжаю беседовать с новыми бойцами. Обещаю, что, надев волчью форму, никто больше не окажется в рабстве, но любой может хоть сейчас покинуть мою армию. Желающих уйти, как и ожидалось, не находится. Каждый хочет быть среди победителей, но подчиняться эти гордые юнцы станут, только если почувствуют, что я их искренне ценю и не строю из себя абсолютного владыку. В этом их еще надо убедить. Стараюсь уделить внимание каждому, ищу, за что похвалить. Такое запоминается на всю жизнь.

Даже если я явлюсь во главе миллионной армии озверевших шахтеров и разнесу их Сообщество в пух и прах, они расскажут своим детям и внукам, как сам Дэрроу из братства Марса хлопал их по плечу.

Побежденные защитники Цереры изумленно таращат глаза, силясь понять, что происходит. Почему от Марса больше никого нет? Кто разрешил освобождать рабов? Когда Виргиния делает их рабами Минервы, они вообще перестают что-либо понимать.

— Возьмите со мной еще одну крепость, и тоже получите свободу, — обещаю я, разглядывая пленных. Бойцы из них пока никакие — рыхлые тела, дряблые мышцы. Хлебная диета дает себя знать. — Небось, соскучились по доброму мясцу? Вижу-вижу. — Не беда, запас дичи у нас достаточный, поделимся.

Здешних рабов освобождаем сразу. Их совсем немного, в основном из Марса и Юноны. Новые правила игры их тоже удивляют, но нежданная свобода после месяцев изнурительного труда у хлебопекарных печей помогает забыть о странностях.

Удачный день заканчивается неприятностями. Вскидываюсь, не успев проспать и часа, ощутив руку Виргинии на своей ноге. Чувствую себя неловко, предполагая иную причину ее прихода, но оказывается, просто есть новости, причем такие, которых я надеялся больше никогда не услышать.

Вопреки моему строгому запрету, Тактус попытался затащить к себе в постель рабыню. Его застала Милия, и лишь вмешательство Виргинии не дало ей нарезать охальника на мелкие кусочки. Шум поднялся до небес.

— Плохо дело, — качает головой Виргиния. — Вся Диана похватала мечи и грозится отбить его у Милии и Пакса.

— С ума сошли, — усмехаюсь я. — Готовы иметь дело с Паксом?

— Представь себе.

— Мне надо одеться.

— Буду ждать.

Через две минуты встречаемся в штабном зале Цереры, где на столе уже вырезан мой серп, и куда искуснее, чем сделал бы я сам.

— Ну что? — спрашиваю, плюхаясь на стул напротив Виргинии. Сидим вдвоем. Как жаль, что нет с нами Рока, Куинн, даже Кассия, а особенно Севро.

— Когда этим занимался Титус, ты говорил, помнится, что законы устанавливает тот, у кого власть. Тогда ты приговорил преступника к смерти, а что сейчас? Этот слишком полезен?

Виргиния уверена, что Тактус получит помилование. Однако, к ее удивлению, я качаю головой:

— Он заплатит за свой поступок.

Она возмущенно соглашается:

— Просто уму непостижимо! Аурей должен быть выше, — ее палец выводит в воздухе иронические кавычки, — «низменных страстей, которые порабощают низшие касты».

— Тут не в страстях дело, — хмыкаю я, — а в борьбе за власть.

— Тактус происходит из дома Валии! Их роду сотни лет. Какой еще власти не хватает этому уроду?

— Власти надо мной. Он нарушил мой запрет, чтобы доказать свое превосходство.

— Значит, он такой же дикарь, как Титус!

— Дикарь-то дикарь, кто спорит, но это тактический ход.

— Вот же хитрая сволочь! И как теперь выкручиваться?

Я хлопаю ладонью по столу:

— Черт, не люблю, когда меня дергают за ниточки!

— Так или иначе, все равно проигрыш, — кивает Виргиния. — В любом случае кто-то будет недоволен. Придется выбирать меньшее из зол.

— А как насчет правосудия?

Виргиния поднимает брови:

— А как насчет победы? Разве не это самое главное?

— Издеваешься?

— Нет, проверяю, — смеется она.

Я хмуро качаю пальцем:

— Тактус убил Тамару, своего примаса. Подрезал подпругу, чтобы ее затоптали. За свою злобу он заслуживает любого наказания.

Виргиния разводит руками:

— Выждал удобный момент и ударил. Каждый за себя.

— Великолепно, — кривлюсь я.

Наклонив голову, она внимательно изучает мое лицо:

— Странно…

— Что странно?

— Я ошибалась в тебе.

— А я не ошибаюсь в Тактусе? Может, его и впрямь не за что наказывать? Просто воспользовался ситуацией, согласно правилам игры, как он их понимает.

— Их никто толком не понимает.

Она откидывается на спинку стула, кладя ноги на стол. Золотые пряди волос струятся по плечам. Задумчивые глаза отражают пляшущее в камине пламя. Когда Виргиния улыбается, я способен забыть даже старых друзей.

— Не понимает, потому что правил нет, — объясняет она. — Точнее, они у каждого свои, как и в жизни. Для одних важнее всего честь, для других — буква закона, для третьих — что-то еще. Однако в конечном счете тот, кто травит других, сам умирает от яда.

— Это только в сказках, — усмехаюсь я. — В жизни его травить, как правило, уже некому.

— Короче, новые рабы жаждут мести, но, наказав Тактуса, ты смертельно обидишь бойцов Дианы. Они брали для тебя эту крепость и рассчитывают на благодарность, тем более что Тактус в их глазах герой, который просидел невесть сколько в лошадином брюхе, чтобы взять тогда мой замок — опять же для тебя. Их недовольство будет разрастаться быстрее, чем чиновничья свора медных, а оставить его без наказания означает навсегда потерять доверие Цереры.

Я вздыхаю:

— Не хочу повторять свою ошибку. Убийство Титуса не было правосудием.

— Тактус — настоящий аурей, — качает головой Виргиния, — его кровь древнее, чем само Сообщество. Сострадание и прочие сопли они считают болезнью. Другого отношения он не поймет и ничему не научится, для него имеет значение только власть. Другие касты просто не люди в его понимании, с такими нянчиться бесполезно.

Они все ауреи, кроме меня. Я алый, для меня все — люди и никто не раб своей судьбы. Даже Тактуса можно изменить, и я верю, что смогу, — только как?

— Ну и что ты посоветуешь? — спрашиваю.

— Дожили! — Виргиния хлопает себя по бедру. — Великий и ужасный Жнец просит совета. Когда это тебя интересовало чье-нибудь мнение?

— Ты не кто-нибудь.

Она задумчиво вздыхает:

— Мой учитель Плиний как-то рассказывал одну притчу. Неприятный тип, кстати, сейчас он политиком стал, так что не принимай ее слишком буквально. Короче, когда-то на Земле жил человек, и у него был верблюд. — Я слушаю, с трудом удерживаясь от смеха. — Ну вот, ехал он как-то на том верблюде через бескрайнюю пустыню, страшную и ужасную. Однажды, когда они сделали привал, верблюд вдруг лягнул хозяина, и тот, разозлившись, отхлестал его кнутом. Раны загноились, верблюд подох, и человек остался один посреди песков.

— Ох уж эти метафоры, — морщусь я.

Виргиния пожимает плечами:

— Без армии ты — как тот человек без верблюда. Так что ступай осторожнее, Жнец.

С пострадавшей рабыней, которую зовут Нила, я разговариваю без свидетелей. Она тихая, с умным взглядом, но слабенькая на вид, хрупкая, как птичка. Чем-то похожа на Лию. Из разбитой опухшей губы сочится кровь. Мне хочется кастрировать Тактуса, но затем я вспоминаю, что и эта тихоня в свое время прошла Пробу.

— Он велел мне размять ему плечи. Сказал, что он мой хозяин, проливал кровь, штурмуя крепость, и теперь я должна слушаться его во всем. А потом хотел… ну, ты знаешь.

Сколько поколений мужчин следовали той же нечеловеческой логике? Слова бедной девушки заставляют меня грустить о родном доме… но и там случалось подобное. Снова вспоминаю те вопли в темном туннеле и половник в трясущихся руках матери.

Нила смущенно опускает глаза:

— Я сказала, что принадлежу не ему, а Виргинии, братству Минервы… это их знак… а когда он стал валить меня на пол, закричала. Он меня ударил, а потом взял за горло и стал душить. В глазах потемнело, и даже запах его плаща я больше не чувствовала. Как потом поняла, меня спасла та высокая девушка, Милия.

Она постеснялась сказать, что в комнате были и другие бойцы Дианы, смотрели и молчали. И это моя новая армия? Я освободил их из рабства, дал оружие, и вот как они пользуются моей добротой! Что ж, моя вина, я за них в ответе. Самое главное, наказав одного из них, делу не поможешь. Они должны сами захотеть стать лучше.

— Ну и какой кары для него ты хочешь? — спрашиваю Нилу. Она чем-то напоминает белокрылую Эви, мне хочется погладить ее, утешить, но я молчу. Ауреи в этом не нуждаются.

Она ворошит свои спутанные волосы, пожимает плечами:

— Никакой.

— Никакой — мало.

— Для чего? Чтобы отменить то, что случилось? — Нила скептически качает головой, зябко обнимая себя за плечи. — Никакая не отменит.

Наутро объявляю общий сбор во дворе крепости. Тяжелых раненых у нас нет, прихрамывают не больше десятка. Для мощных костей аурея вчерашнее побоище — пустяк. Однако в воздухе висит напряжение. Пленные из Цереры воинственно переглядываются с бойцами Дианы. Взаимные обиды, чем бы они ни были вызваны, способны любую армию разъесть изнутри.

Перед строем на коленях стоит Тактус, над ним возвышается могучий Пакс. Спрашиваю арестованного, пытался ли он изнасиловать рабыню в нарушение моего приказа.

— Когда гремит оружие, законы молчат, — надменно цедит он.

— Прикрываешься Цицероном? Не уподобляй себя мародерствующему легионеру, твой уровень несколько выше.

— Дошло наконец? — ухмыляется он. — Да, я принадлежу к высшим, из древнего славного рода. Существует право сильного, Дэрроу. Я беру то, что могу взять, и если беру, то заслуживаю этого. Так принято у нас, ауреев.

— Человек меряется тем, как он употребляет власть, — громко отвечаю я.

— Брось, Жнец, — хмыкает Тактус с привычной надменностью, — эта рабыня — моя военная добыча. Слабые гнутся перед сильными, так было и будет всегда.

— Но я сильнее тебя, Тактус. Стало быть, могу сделать с тобой, что захочу, верно? — Он молчит, загнанный в ловушку. — Да, твой род древнее моего, мои родители погибли, из всей семьи остался я один. Тем не менее я выше тебя. — Его лицо кривится в усмешке. — Ты не согласен? — Бросаю ему под ноги нож и вытаскиваю свой. — Готов делом доказать, что я не прав?.. — Тактус молчит, глядя на нож. — Нет? Значит, право сильного за мной, и мне решать твою судьбу.

Обращаясь дальше ко всем, снова объявляю, что насилие будет строго караться, и спрашиваю Нилу, какого наказания она требует для преступника. Девушка повторяет вчерашние слова. Мне важно, чтобы все это услышали и никто не затаил на нее злобу. Бойцы Дианы слушают с удивлением, не понимая, как можно отказаться от мести, потом торжествующе переглядываются в уверенности, что их предводитель выйдет сухим из воды.

— Полагаю, с учетом просьбы потерпевшей, двадцати ударов кожаной плетью будет достаточно, — выношу я вердикт. — Тактус нарушил правила игры, поддавшись грубым животным инстинктам, а для аурея это еще менее простительно, чем убийство. Надеюсь, лет через пятьдесят он сам будет стыдиться слабости, которую проявил, и не захочет рассказывать детям и внукам об этом прискорбном эпизоде. А пока двадцать плетей.

Друзья Тактуса выступают вперед, сжимая кулаки, но Пакс многозначительно вскидывает на плечо боевой топор, и они ограничиваются гневными взглядами. Выпороть героя — это неслыханно! Моя армия раскалывается на глазах.

Виргиния стаскивает с Тактуса мундир, он сверлит меня ненавидящим взглядом. Мысли его мне хорошо известны — те же самые, что были у меня перед той памятной поркой.

Беру плеть и отпускаю двадцать полновесных ударов. Спина осужденного — в крови, бойцы Дианы громко возмущаются и рвутся вперед. Паксу едва не приходится пустить в ход свой топор.

Тактус, шатаясь, поднимается на ноги.

— Ты совершил ошибку, — шипит он, — большую ошибку.

И тут я удивляю всех. Вкладываю плеть ему в руку и обнимаю за плечо, притягивая к себе. Шепчу на ухо: «Отрезать бы тебе яйца, заносчивый придурок!» — и продолжаю уже громко, обращаясь к строю:

— Вы все моя армия, а это значит, что я должен делить с вами все, что выпадает нам на долю, и хорошее, и плохое. Каждый раз, когда кто-то из моих людей совершает преступление против одного из нас, это касается всех и виноваты все, в том числе и я.

Тактус слушает, разинув рот, в глазах его растерянность. Я отталкиваю его и продолжаю вещать, все больше распаляясь:

— Что ты задумал? Что хотел сотворить?

— Я… Не понимаю, о чем ты… — лепечет он.

Я снова пихаю его и надвигаюсь угрожающе:

— Брось, все ты понимаешь! Ты собирался засунуть свой торчок бойцу моей армии, так почему не хочешь врезать мне по спине плетью? Сделай и мне больно, не бойся! Милия не зарежет тебя, обещаю.

Тактус растерянно оглядывается, все молчат. Я скидываю рубашку и, дрожа на морозном ветру, встаю на колени в снег, покрывающий булыжники двора. Переглядываюсь с Виргинией и киваю Тактусу:

— Двадцать пять плетей!

Хлещет он слабенько и неуверенно. После пяти ударов встаю, отбираю у него плеть и передаю Паксу:

— Давай ты, этот извращенец и ударить толком не может.

Зато может Пакс, вне всякого сомнения.

Бойцы ропщут, им трудно принять мои правила. Золотые так себя не ведут, у них не принято жертвовать собой. Каждый сам за себя, а вождю не пристало унижаться. В ответ на возмущенные выкрики, я спрашиваю: разве плети хуже изнасилования? Разве Нила не одна из нас?

Так же как алые, как черные — как все цвета.

Пакс очень старается не усердствовать, но это Пакс. Когда он заканчивает, моя спина похожа на сырую пережеванную козлятину. Встаю, стараясь изо всех сил удержаться на ногах. Смотрю на звезды, почти не потускневшие в утреннем свете. На глазах слезы, хочется завыть, но я снова говорю.

Объявляю, что каждый, кто совершит подобное, будет вот так же хлестать меня перед всем строем. Бойцы испуганно глядят на мою спину, на Тактуса, на Пакса.

— Почему вы идете за мной? — спрашиваю. — Потому что я сильнее? Нет, сильнее всех Пакс! Умнее? Виргиния умнее. Вы идете за мной, потому что не знаете, куда идти. Я знаю!

Подзываю Тактуса, он приближается робко, как новорожденный ягненок. На смуглом лице страх и неуверенность от встречи с непонятным. Он не знает, каких диких поступков от меня еще ждать.

— Не бойся, — говорю ему, снова привлекая к себе, — не бойся, засранец, иди сюда. Мы с тобой братья теперь. Кровные братья.

Я усвоил свой урок.

— Чушь собачья? — возмущенно переспрашиваю я, шипя от боли в израненной спине, которую Виргиния обрабатывает бальзамом. — Почему это вдруг?

— «Человек меряется тем, как он употребляет власть», — передразнивает она. — Укоряешь его цитированием и тут же сам козыряешь Платоном.

— Платон старше, почему бы не козырнуть… Ай!

— А насчет кровных братьев вообще ерунда. С тем же успехом ты мог назвать его любимым племянником.

— Ничто так не сближает, как испытанная вместе боль.

— Тогда вот тебе еще немного, — усмехается она, выдергивая из раны кусочек кожи.

— А-а… Испытанная, а не причиненная! Садистка… А-а!

— Прямо как девчонка, честное слово. Я думала, мученики покрепче характером… Нет, ну надо же… Все небось подумали, что ты спятил после той раны. Пакс вон до сих пор прийти в себя не может.

В самом деле, из оружейной доносится горестное всхлипывание.

— И все-таки сработало, согласись!

— Ну еще бы! Ты теперь настоящий мессия, — фыркает Виргиния. — Прямо хоть статую твою ставь во дворе и возноси молитвы. Вот я посмеюсь, когда они явятся к тебе с плеткой, чтобы наказать за свои собственные грешки… Так, а теперь помолчи, эльфик, не отвлекай меня!

— У тебя такие нежные руки… Не хочешь после училища пойти в розовые?

— Чтобы мой отец стал алым? От ярости. И нечего стонать, мой каламбур не так уж плох.

Весь следующий день я занимаюсь организацией армии. Всего в моем распоряжении пятьдесят шесть человек, больше половины которых рабы. Виргинии поручаю составить шесть троек разведчиков и в каждую включить по одному из самых толковых бойцов Цереры. Каждая тройка получает коммуникатор — всего в штабном зале их нашлось восемь штук. Устройства примитивные, голоса в наушниках едва можно разобрать сквозь треск помех, но все равно огромный шаг вперед по сравнению с сигнальными кострами.

— Надо полагать, у тебя какой-то план на уме, — говорит Виргиния, — а не просто набег монгольской ордой.

— Конечно, — отвечаю я. — Будем искать логово Аполлона.

Уже вечером мои разведчики отправляются из крепости Цереры на юг в шести разных направлениях. Остальная армия выступает перед рассветом. Времени терять нельзя. Трескучий мороз сковывает воюющие братства в их цитаделях, а глубокий снег, под которым скрываются овраги и ущелья, мешает использовать конницу. Игра застопорилась, но я ждать не собираюсь. Пускай Марс с Юпитером тянут пока свою канитель на севере, потом доберемся и до них.

Вечером на второй день похода видим на западе замок Юноны, уже взятый Юпитером. Он стоит в предгорьях на притоке Аргоса, дальше высятся шестикилометровые стены каньона долины Маринер. С востока разведчики докладывают о трех всадниках, замеченных на опушке леса. Скорее всего, они из братства Плутона, люди Шакала. В черные крашеные волосы вплетены человеческие кости. Приблизиться к себе всадники не дают, в засаду не попадаются. Главная у них — девушка на светло-серой кобыле с кожаной попоной, также отделанной костями, — видимо, роботы-санитары здесь, на юге, не всегда поспевают. Судя по описанию, это та самая Лилат.

Вражеские разведчики исчезают, когда с юго-востока появляется отряд покрупнее. Заметив нас, один выезжает навстречу. У седла болтается вымпел с луком Аполлона. Длинные волосы незнакомца свисают на плечи, лицо суровое и обветренное, словно отлитое из бронзы. Шрам поперек всего лба лишь едва разминулся с обоими глазами, горящими, словно угольки.

Раздав указания своим, тоже выхожу вперед. Моя армия выглядит настолько оборванной и жалкой, насколько это вообще возможно. Не получается только у Пакса, но Виргиния заставила его опуститься на колени, влезла на плечи и затеяла общую игру в снежки. Никакого строя, галдят, хохочут — подходи и бери голыми руками. Сам я без волчьего плаща, трясусь от холода и старательно прихрамываю. Убогий меч у пояса смахивает на простую палку. Втянув голову в плечи, словно от страха, украдкой бросаю взгляд через плечо на веселящихся бойцов и проглатываю улыбку, придавая лицу обескураженное выражение.

Голос всадника скрежещет сталью по граниту. Никаких проявлений юмора или простого осознания того, что все мы, по сути, подростки, участвующие в игре, за пределами которой бурлит взрослый мир. Видно, на юге события разворачивались слишком серьезно, чтобы помнить об этом. На мою робкую заискивающую улыбку незнакомец не отвечает. Он уже мужчина, а не мальчик. Впервые наблюдаю здесь столь полную трансформацию. Передо мной Новас из братства Аполлона, примас.

— Вы просто толпа оборванцев, — презрительно кривится он, окидывая взглядом толпу. Штандарт Цереры я велел выставить напоказ, и в глазах Новаса мелькает огонек заинтересованности. Он не мог также не заметить, что больше половины наших — рабы. — Здесь места суровые, долго не продержитесь. Мы можем дать вам крышу над головой, горячую пищу и мягкую постель.

— Неужто суровее, чем на севере? — Я сокрушенно качаю головой. — Там у них бритвы и импульсная броня, а о нас кураторы совсем не заботятся.

— Они здесь не для того, слабак. Помогают тем, кто сам себе может помочь.

— Мы старались, как могли, — вздыхаю я.

Новас сплевывает мне под ноги:

— Не скули, детеныш. Юг слезам не верит.

— На севере тоже несладко… — Рассказываю о страшном Жнеце с холмов, жутком кровожадном чудовище и убийце.

Примас Аполлона кивает. Похоже, слухи обо мне дошли и сюда.

— Ваш Жнец давно мертв, а жаль. Я бы с удовольствием сразился с ним.

— Это был настоящий демон! — восклицаю я.

— У нас тут и своих демонов хватает, — замечает Новас. — Одноглазый в лесу, а другой, еще хуже, в западных горах. Его прозвали Шакалом. Без помощи вам не выжить.

Он продолжает сыпать обещаниями. Мы будем наемниками, ни в коем случае не рабами. Вместе мы побьем Шакала, а потом нам помогут отвоевать весь север. Союзники, взаимопомощь… Каким же слюнявым идиотом он должен меня считать!

Смотрю на свое кольцо. Куратор Аполлона слышит весь разговор и ждет, что я приму щедрое предложение. Что ж, пускай слушает.

— Нет, — отвечаю, смеясь про себя, — извини, я не могу опозорить свой род. Никто не поймет, если мы добровольно примем твою власть. У нас достаточно припасов, чтобы пройти через ваши земли. Если пропустите, мы обязуемся не причинять…

Он наклоняется с седла и хлещет меня по лицу:

— Заткнись, поганый эльф, не позорь свой цвет! Вы угодили между жерновами, которые перемелют вас в труху. Постарайся стать мужчиной до того, как мы встретимся снова. С детьми я не дерусь.

Снежок, брошенный Виргинией, как бы случайно попадает ему в голову. Следом слышится звонкий девичий смех. Не обращая внимания, Новас разворачивает коня и скачет к своим, увязая в глубоком снегу. Я провожаю его взглядом, ощущая в душе беспокойство.

— Пока, скачи к мамочке, малыш! — улюлюкает вслед Тактус.

Только с Новасом три десятка конных, а у нас верхом одни разведчики. Что могут они противопоставить ионным мечам и пикам, даже если глубокий снег замедляет атаку тяжеловооруженного всадника? Оружие у нас из простой стали, броня такая же или вообще одна волчья шкура, как у меня. Впрочем, таких боев, где она понадобится, я пока и не планирую. За взятие крепости и штандарта Цереры я так и не получил награды от кураторов, зато погода к нам более благосклонна. Обычно пехота ложится под ноги кавалерии, словно сжатые снопы, но снег, укрывающий предательские ловушки, защищает нас.

Вечером разбиваем лагерь на другом берегу реки, ближе к горам и подальше от открытой равнины и зловещей лесной чащи. Чтобы захватить нас врасплох, тяжелым всадникам Аполлона надо переправиться по льду в темноте — что они и пытаются сделать, рассчитывая на легкую прогулку. Едва сгустились сумерки, Пакс с его командой силачей сбегали на реку с топорами и изрядно там потрудились. Ночью нас будит истошное конское ржание, треск ломающегося льда и вопли тонущих. Жужжат санитары, унося захлебнувшихся и обмороженных. Они нам больше не противники.

Движемся дальше к югу, туда, где, по моим догадкам, должна располагаться цитадель Аполлона. Питаемся неплохо, варим похлебку из дичи, добытой разведчиками, понемногу расходуем хлеб, который несем с собой. Мои солдаты довольны. «Армия марширует, пока полон желудок», — сказал великий корсиканец, хотя и он не слишком прославился, когда воевать пришлось зимой.

Виргиния идет рядом со мной во главе колонны. Укутанная в толстую меховую шкуру, она едва достает мне до плеча. Смешно глядеть, как она барахтается в снегу по колено, стараясь не отстать, но сердито хмурится, стоит мне замедлить шаг. Золотые косички подпрыгивают на ходу, вздернутый носик раскраснелся от мороза, как вишенка, но глаза по-прежнему цвета расплавленного меда. Выбравшись из сугроба, она смотрит мне в лицо и замечает:

— Ты плохо спал.

— А я когда-нибудь спал хорошо?

— Рядом со мной, в лесу. Только первую неделю кричал во сне, а потом спал как младенец.

— Хочешь, чтобы вернулся?

— А я тебя и не прогоняла. Тебе надоело?

— Ты меня отвлекала.

Она смеется и замедляет шаг, пристраиваясь рядом с Паксом. Я в замешательстве от ее вопроса и своего ответа. Никогда не думал, что Виргинии есть дело до того, как мы спим. Прогоняю дурацкую улыбку, но Тактус успевает заметить:

— Воркуете, голубки?

Нагибаюсь и швыряю ему горсть снега в лицо:

— Заткнись!

— У меня есть и серьезный вопрос, — шепчет он, опасливо оглядываясь, — у тебя, когда спина ноет после плетей, тоже встает? — и весело хохочет.

— Ты хоть когда-нибудь бываешь серьезным? — Я невольно улыбаюсь в ответ.

Его змеиные глазки хитро блестят.

— А тебе это надо?

— Мне надо, чтобы ты слушался.

— Ну, ты знаешь, какой я любитель ходить на поводке. — Тактус разводит руками.

— Не замечаю поводка, — хмыкаю я, показывая на его лоб, где прежде было рабское клеймо.

— Значит, не считаешь, что я в нем нуждаюсь… Тогда, может, и планами поделишься? Так от меня больше толку будет.

Это не вызов, говорит он тихо, только мне. После той совместной экзекуции Тактус стал другим человеком. При всех его ухмылках и подшучиваниях слушается с полуслова, и сейчас вижу, что вопрос искренний.

— Будем давить Аполлона, — отвечаю так же тихо.

— Обязательно его? Значит, мы не просто всех подряд бьем?

Его тон меня настораживает. Вообще, в Тактусе есть что-то кошачье, та же хищная легкость в движениях, готовность убить походя, одним движением когтистой лапы. Ничего не стоит представить, как он свернулся в клубок или вылизывает себя.

— Знаешь, Жнец, — продолжает он, — я тут заметил кое-что на снегу… Следы, но не от ног.

— Лапы? Копыта?

— Нет, не угадал… — Он придвигается ближе и показывает руками. — Полосы, длинные такие. — Я понимающе киваю. — Вот именно, гравиботы, над самым снегом. Не подскажешь, уважаемый вождь, зачем кураторы за нами тащатся, да еще в плащах-невидимках?

Я вздыхаю. Ему и невдомек, что весь этот шепот ни к чему, кольца-то у нас на пальцах.

Пожимаю плечами:

— Боятся нас.

— То есть тебя? — Тактус недоверчиво прищуривается. — Нет, тебе точно что-то известно… Виргинии говоришь, а нам — нет.

— Хочешь тоже узнать? — Поколебавшись, обнимаю его за плечи и говорю доверительно: — Вот сотрем к чертям с карты этого проклятого Аполлона, тогда расскажу.

Лицо его расплывается в хищной ухмылке.

— С превеликим удовольствием, добрый Жнец.

Мы сторонимся открытых мест и держимся поближе к реке, пробираясь все дальше на юг. Разведчики докладывают по радио новости о противнике. Здешние края все под рукой Аполлона, лишь иногда появляются небольшие отряды разведчиков Шакала. Странные у него люди, что-то в них зловещее. Я не перестаю думать о своем главном безликом враге. Что в нем такого ужасного? Неизвестно даже, какой он: высокий или коротышка, тощий или толстый, красавец или урод. Может, все дело в имени?

Всадники Плутона никогда не подъезжают близко, как бы мы их ни подманивали. Пакс несет штандарт Цереры как можно выше, золотой блеск заметен издалека. Однако бойцы Аполлона уже не раз соблазнялись шансом добыть легкую славу и повысить свой статус в братстве. Наскакивают глупо, по трое, по четверо, и лучники Цереры или копейщики Минервы легко расправляются с ними. Скрытая в снегу пика — отличное средство против кавалерии. Раз за разом мы пускаем им понемногу кровь, словно волки, загоняющие лося, но даем уйти и в плен не берем. Пускай разозлятся как следует, ожидая нас в гости, а новые рабы только задержат нас.

Вечером сидим с Паксом и Виргинией у костерка. Великан, оказывается, обожает поболтать. Говорит увлеченно, с пафосом, раздавая комплименты всем, кого упоминает, так что и не поймешь иногда, кто хороший, а кто плохой. Описывает в красках, как однажды сломал пополам отцовский скипетр, а в другой раз его приняли за ворона и чуть не отправили в Агогэ, где тренируют десантников для космических сражений.

— Я даже немного жалел, что не родился черным! — признается он с громогласным хохотом.

В детстве Пакс частенько сбегал из родительского летнего поместья в Новой Зеландии на Земле и участвовал вместе с воронами в учебных грабительских рейдах за провизией. Дрался с ними на равных за вкусные куски и даже утверждает, что всегда побеждал — пока не встретил Хельгу. Мы с Виргинией переглядываемся, едва сдерживая смех, когда он начинает расписывать ее королевские пропорции, огромные кулаки и мощные бедра.

— Большая, видно, была любовь, — замечаю я.

— Просто сокрушительная, — кивает Виргиния.

Утром меня будит Тактус, лицо его вытянуто и озабоченно.

— Наши лошадки решили прогуляться, все до одной. — Он кивает на незадачливых ночных караульных из Цереры, те пристыженно прячут глаза. — Эти даже не заметили ничего: только что кони были на месте, и вдруг их нет.

— Может, перепугались? — мрачно предполагает Пакс. — Ночью метель поднялась, вот и укрылись где-нибудь в лесу.

Виргиния показывает разорванные веревки и с сомнением качает головой:

— Это какая же сила нужна…

— Что думаешь, Тактус? — спрашиваю я.

Он бросает взгляд на Пакса и Виргинию и медлит с ответом.

— Ну, судя по следам…

— Хочешь сказать, что…

Тактус пожимает плечами:

— Ты знаешь, Жнец, что я хочу сказать.

Он прав, тут все ясно — работа кураторов.

Выводами я ни с кем не делюсь, но слухи разносятся быстро. Кучкуясь у костров, бойцы угрюмо перешептываются. Виргиния тоже не задает вопросов, хотя догадывается, что я о многом умалчиваю. В конце концов, лекарство для нее я тоже не в лесу нашел. Постараюсь отнестись к новой неприятности как к очередному испытанию. Когда начнется наше восстание, случиться может всякое. Что делать? Вдохнуть, выдохнуть и двигаться дальше, смирив гнев, — хотя мне это легче сказать, чем сделать.

Уходим в восточные леса. Без лошадей на равнине делать нечего. По донесениям разведчиков, замок Аполлона совсем близко, но как его взять, не имея в своем распоряжении фактора скорости?

Досадные помехи следуют одна за другой. Наши походные котелки, взятые из крепости Цереры, вдруг дали трещину. Все до одного. Бережно упакованный хлеб в рюкзаках оказался весь поеден какими-то жучками, которые хрустят на зубах и мерзко воняют. Конечно, наблюдателям извне все это может показаться случайностью, но я-то понимаю, что это значит. Кураторы предупреждают: «Поверни назад, не то будет хуже».

— Почему Кассий предал тебя? — спрашивает Виргиния, когда мы устраиваемся на ночевку в засыпанном снегом овражке. На деревьях вокруг засели часовые из Дианы. — Только не ври, пожалуйста.

— На самом деле это я предал его, — отвечаю хмуро. — Его брат… я убил его брата… на Пробе.

Виргиния смотрит, распахнув глаза, потом медленно кивает:

— Я тоже потеряла брата. То есть не… не совсем так, но… Такая смерть многое меняет.

— Тебя тоже изменила?

— Нет, — отвечает она задумчиво, будто только что осознала. — Изменила нашу семью, теперь я иногда совсем их не понимаю. Наверное, так жизнь устроена. — Она вдруг хмурится. — Но зачем ты ему сказал? Не такой же ты, в самом деле, псих, Жнец.

— Ничего я ему не говорил! Это все кураторы… Передали запись через Шакала.

— Тогда понятно. — Глаза Виргинии застывают льдинками. — Подыгрывают губернаторскому сынку.

Оставляю ее греться у костра, а сам иду в лес отлить. Морозный воздух обжигает лицо, над головой кричат совы. Такое ощущение, будто отовсюду смотрят чьи-то глаза.

— Дэрроу? — зовет Виргиния из-за спины.

Я оборачиваюсь:

— Ты что? Зачем за мной идешь? — Подозрительно вглядываюсь в темноту. «Дэрроу», не «Жнец», и тон какой-то странный.

— Я видела что-то вон там… вот оно, погляди! Ты глазам не поверишь!

Иду на голос, раздвигая ветви.

— Виргиния, ты где? Не уходи из лагеря!

— Мы уже ушли, дорогой.

Вокруг тьма и зловещая тишина, колючие ветки тянутся ко мне, словно хотят схватить. Ловушка! Это не Виргиния.

Кураторы? Шакал?

Когда противник за тобой следит и его не видно, прежде всего надо сбить его с толку. Поменять правила игры, пускай сам ищет тебя.

Разворачиваюсь и кидаюсь назад, будто хочу вернуться. Продравшись сквозь чащу, прижимаюсь к стволу дерева, затем взбираюсь повыше и жду, держа ножи наготове. Белый меховой плащ надежно скрывает меня в заснеженных ветвях.

Тишина длится недолго. Слышится треск чьих-то тяжелых шагов. Что-то огромное движется сквозь чащу.

— Пакс? — окликаю я, пытаясь различить, кто там внизу.

Ответа нет.

Внезапно сильная рука берет меня за плечо. Ветка, на которой я сижу, оседает, принимая еще один груз, и из воздуха появляется человек в плаще-невидимке. Когда-то я его уже видел. Светлые кудри обрамляют смуглое лицо с чертами античного бога. Прямой нос, точеный подбородок, злой огонек в глазах. Передо мной куратор братства Аполлона. Внизу под деревом кто-то тяжело ворочается.

— Ах, Дэрроу, Дэрроу… — вздыхает Аполлон, продолжая говорить голосом Виргинии. — Ты был нашей любимой игрушкой, а теперь совсем испортился. Будь паинькой, поворачивай на север, а?

— Но я…

— Отказываешься? Впрочем, это не имеет значения. — Мощным толчком он спихивает меня. Кувыркаясь в воздухе, пересчитываю нижние ветви и обрушиваюсь в снежный сугроб. В ноздри бьет звериная вонь, и совсем рядом раздается душераздирающий рев.

Медведь поражает размерами — он намного крупнее лошади, огромный, как гора. Из оскаленной пасти торчат черные острые клыки с мою ладонь, злобные глазки горят огненно-желтым пламенем в зарослях белесой, трупного оттенка шерсти. Красный щетинистый гребень топорщится вдоль спины, восемь когтистых лап бешено роют снег. Ничего похожего на медведей, которых показывали по телику. Созданное ваятелями для спортивных боев, это противоестественное чудище привезено сюда, чтобы убивать, и сегодня ему велено убить меня. Это его рев мы слышали с Севро, когда ездили на переговоры с братством Дианы, и вот оно здесь собственной персоной.

Поднявшись на ноги, замираю от неожиданности. Медведь снова испускает утробный рев и бросается на меня.

Ухожу перекатом и бегу изо всех сил. Так быстро мне не приходилось бегать ни разу в жизни. Я почти лечу, но медведь все равно быстрее, хоть и неуклюж. Под гигантскими мохнатыми лапами дрожит земля, напор мощной туши заставляет содрогаться стволы деревьев.

Медведь почти догоняет меня. Метнувшись в сторону, продираюсь сквозь кустарник, выскакиваю на полянку и чувствую, что земля начинает проваливаться под ногами. Делаю скачок, минуя опасное место, и жду, обернувшись к чудовищу. Выскочив из зарослей, оно кидается на меня… и с ревом проваливается в ловчую яму, утыканную деревянными кольями.

Я прыгаю от радости, но ликование мое продолжается недолго — другая ловушка оказывается совсем рядом. Земля переворачивается перед глазами, вернее, переворачиваюсь я — и взлетаю ввысь, подвешенный за ногу на веревке. Болтаться вниз головой под кроной дерева приходится битый час. Звать на помощь опасно, Аполлон мог еще не улететь. В голове стучит, лицо зудит, налитое кровью, и, уже почти теряя сознание, я слышу знакомый ехидный голосок:

— Ну и ну! Думал хоть одну шкуру добыть, а тут сразу две!

Севро с усмешкой выслушивает рассказ о наших с Виргинией приключениях. В лагере, где она уже собралась рассылать разведчиков на мои поиски, славного Гоблина, известного всему северу, встречают с почтением. Бойцы Минервы смотрят на него с опаской, а Тактус с мертвяками приходят в восторг.

— Эге, да это мой дружок из конского брюха! — ухмыляется Тактус. — Ты что это прихрамываешь?

— Мамаша твоя меня заездила, — ядовито фыркает Севро.

— Да ты ей и до плеча не достанешь.

— А мне вовсе не плечи ее нужны.

Тактус с хохотом аплодирует и со сладострастной миной заключает малыша в объятия. Ну и чудики. Похоже, совместная ночевка в лошадиных трупах связывает какими-то особыми болезненными узами.

— Ты где был? — шепотом спрашивает Виргиния.

— Сейчас, погоди.

Севро теперь кривой на один глаз. Так вот о каком одноглазом лесном демоне предупреждал меня примас Аполлона.

— Странные вы человечки, упыри, — смеется Виргиния.

— Человечки? — хмурится Севро.

— Извини, я не хотела обидеть.

Он усмехается:

— Что делать, против правды не попрешь.

— У нас в Минерве вас принимали за настоящих упырей, а вы добрые. — Она гладит малыша по плечу. — Да и я на Мустанга совсем не похожа: ни хвоста, — обрывает она Тактуса, — ни седла, если ты это хотел спросить.

Судя по физиономии, он хотел.

— Но сама не прочь, — тихонько роняет Севро, поглядывая на меня.

Виргиния раздраженно крутит носом:

— Вообще, приятно иметь с вами дело, чувствуешь себя выше ростом.

— Вот это класс! — выдыхает Тактус, разворачивая окровавленную шкуру. — Шикарно! Паксу в самый раз придется.

Великан помешивает угли у большого костра. Прежде чем подойти к нему, Севро отводит меня в сторону и передает большой сверток из одеяла. Внутри оказывается мой тесак.

— Нашел в грязи и спрятал, — объясняет он, — а еще наточил. Хватит нам махать тупыми железками.

Я хлопаю его по плечу:

— Ты настоящий друг. Теперь не только по игре, но и по жизни после всего. Так и знай, понял?

— Понял, не дурак, — бурчит он, краснея и отворачиваясь.

Греясь у костра, узнаю, что подручные Севро — Ведьма, Брюзга, Клоун, Скелет и Крошка — сбежали вместе с ним в тот же день, когда я исчез.

— Кассий сказал, что тебя захватил Шакал, — рассказывает Севро, набивая рот нашим червивым хлебом. — Вкуснотища! — Ест он так, будто голодал неделю.

Потрескивают поленья, пламя костра отбрасывает оранжевые блики на наши лица. Милия, Тактус и Пакс слушают, пристроившись на стволе поваленного дерева. Закутанные до самых глаз в меха, мы похожи на диких зверей. Мы с Виргинией сидим в обнимку, прижавшись друг к другу. Рядом сушится медвежья шкура, испуская острый запах. Расплавленный жир с шипением капает в огонь. Теперь и наш великан не останется без зимней одежды.

Шакала Севро удалось найти. В подробности мой маленький друг не вдается, он этого терпеть не может, только притрагивается к пустой глазнице и произносит:

— За ним должок.

— Значит, ты его встречал? — спрашиваю.

— Видел только его нож, темно было… даже голоса не слышал. Пришлось прыгать с горы, высоко… — Понятно теперь, отчего хромота. — В горах нельзя было оставаться, всюду его люди.

— Их стало меньше, — замечает Ведьма, с благодушной улыбкой поглаживая скальпы на поясе. Виргиния передергивает плечами.

На юге творилось страшное. Теперь из братств остались только Аполлон, Венера, Плутон и Меркурий, который, впрочем, представляет собой просто толпу бродяг. Как жаль, мне понравился их куратор, который взял бы меня к себе, если бы не выборщики. Интересно, как бы тогда все сложилось?

— Севро, за сколько ты пробежишь пару километров со своей ногой? — спрашиваю я.

Остальные переглядываются, но малыш спокойно отвечает, не выказывая удивления:

— Минуты за полторы, нога не мешает.

Ладно, об этом мы еще поговорим.

Тактус издает сухой смешок:

— У нас есть темы поважнее, Жнец. Говорят, там, в лесу, тебя неплохо подвесили… вот она. — Ведьма самодовольно ухмыляется. Он хлопает ее по ляжке и не убирает руку, завистливо разглядывая скальпы у пояса. — Уж не думаешь ли ты увильнуть от рассказа о своих приключениях?

Он и не подозревает, как мало в этой теме смешного.

Задумчиво кручу на пальце кольцо. Рассказать означает подписать им всем смертный приговор — Аполлон с Юпитером все слышат. Гляжу на Виргинию, и сердце сжимается в груди. Рисковать ею лишь для того, чтобы выиграть в игре с шулерами? Будь я простым игроком, точно промолчал бы, но у меня свои планы и свои счеты с этими лживыми богами, чтоб они сдохли.

Вздохнув, снимаю кольцо и сую в снег.

— Вот что, давайте-ка на минутку забудем, что мы из разных братств… и поговорим просто как друзья.

Без лошадей у нас нет преимущества над врагами на открытой местности. Это еще одно испытание, и приходится выдумывать новую стратегию, чтобы пройти его. Не я должен бояться противника, а наоборот.

Разбиваю свою армию на шесть отрядов по десять человек. Командуют, помимо меня, Пакс, Виргиния, Тактус, Милия и, по ее неожиданной рекомендации, Нила. Мог бы отделить и Севро с его людьми, но они больше не хотят оставлять меня ни на минуту, виня себя за шрам у меня на животе.

Мы налетаем на владения Аполлона, как стаи голодных волков. Замок не трогаем, но опустошаем форты, убиваем скот, сжигаем припасы и заваливаем отбросами источники воды. Забираем оружие, а у лодок на реке прорубаем днища топорами. Пленников отпускаем, наврав с три короба, чтобы запутать вождей. Забираем только рабов Аполлона из братств Венеры, Юноны и Вакха. Наша слава должна разойтись повсюду, мы должны наводить ужас. Обо мне самом уже слагают легенды собственные бойцы, обмениваясь байками у ночного костра. Пакс старается больше других, он и сам, похоже, считает меня каким-то мифическим существом. Многие вырезают знак серпа на деревьях и стенах, а Тактус с Ведьмой — и на коже у пленных. Кое-кто даже не поленился изготовить штандарт из крашеной волчьей шкуры и идет с ним в бой, подвесив на конце копья.

Рабов из Цереры и прочих я распределил поровну между отрядами, чтобы отвыкали кучковаться в своем кругу, и они все реже упоминают о своей первоначальной принадлежности. Четверых, самых низкорослых, отдал в ученики к упырям. Не знаю, какие воины получатся из бывших пекарей, но Севро — как раз тот, кто нужен, чтобы помочь им спустить жирок.

Мы наводим страх на Аполлона целую неделю. Наши ряды тем временем растут, а вражеские редеют. Новые рабы все чаще рассказывают о мрачных настроениях в замке, где со дня на день ожидают орду в окровавленных волчьих шкурах, сеющую огонь и смерть.

Заносчивых подручных Аполлона я не боюсь, они слишком тупы, чтобы быстро сориентироваться и изменить тактику. Опасность представляют сами кураторы и Шакал, которого фактически можно считать одним из них. После неудачной попытки покушения на мою жизнь Аполлон может решить действовать напрямую, и однажды я проснусь с ножом в спине. Все в их руках, и смерть грозит мне в любую минуту. Так и будет, если не вывести эту мразь из игры, пока не поздно.

Сидим с командирами вокруг костра в лесу и обсуждаем планы на следующий день. От опушки до замка всего пара миль, но тяжелые всадники не решатся атаковать нас в темной чаще. У нас тоже связаны руки: кураторы всегда начеку, какой бы хитроумный ночной штурм мы ни затеяли.

Нила спрашивает о Шакале Севро, и он начинает рассказывать, что успел узнать за время своего неудачного похода. Увидев, что все прислушиваются, продолжает уже громче:

— Замок у него где-то под землей, в горах. Совсем недалеко от бывшего братства Вулкана, которое взяло старт очень резво. На Плутон наехали уже на третий день, те не успели никак подготовиться, но Шакал своих возглавил и увел вглубь. Вулканцы кинулись вдогонку со всеми своими железками и гаджетами — у них же кузницы, мастерские… Казалось бы, все кончено и Шакалу светит только рабство, но он успел обрушить входы в туннели, все подряд, так что и сам выйти уже не мог. Погибли десятки его людей, включая лучших, и даже роботы никого не смогли вытащить. На глубине в темных пещерах осталось человек сорок, воды там хватало, но пищи, понятно, никакой. И так просидели месяц, пока не выкопались наружу. — Севро зловеще ухмыляется, точь-в-точь настоящий гоблин. — Угадайте, что они там ели?

Если шакал попадает в капкан, то отгрызает собственную лапу, чтобы освободиться… Уже не помню, от кого это слышал.

Все молчат, лишь потрескивают поленья в костре. Бросаю взгляд на Виргинию, но не вижу страха на ее побледневшем лице, один лишь гнев. Челюсти угрюмо сжаты, глаза прищурены. Сжимаю ее пальцы под плащом, она не реагирует.

— Как же ты все это узнал? — громыхает басом Пакс.

Севро, не отвечая, звонко щелкает ногтем по лезвию кривого ножа. Чистый звук вибрирует в стылом зимнем воздухе, отражаясь от окружающих деревьев каким-то необычным эхом. Я прислушиваюсь: из глубины леса не слышно ничего, ни треска сучьев, ни шума ветра. Внутренне сжавшись, переглядываюсь с Севро, он незаметно кивает — надо найти Тактуса.

Вокруг звуконепроницаемый экран.

— Привет, детишки! — раздается из темноты мелодичный голос. — Такой яркий огонь небезопасен ночью, особенно если жаться к нему всей кучей, как щенки… Нет-нет, не вставайте. — После долгих месяцев борьбы и лишений такой легкомысленный насмешливый тон слушать странно. Легкой танцующей походкой Аполлон входит в круг света и опускается на бревно рядом с Паксом. Сегодня он без медведя, зато с широким блестящим копьем, с острия которого слетают фиолетовые искры.

— Добро пожаловать, куратор, — киваю я, успокаивая жестом дозорных в кронах деревьев, уже натянувших луки. Вежливо осведомляюсь о цели визита. Но все и так ясно: это угроза моим друзьям.

— Хочу, чтобы вы вернулись домой, дорогие путешественники. — Гость откупоривает бутылку вина и пускает по кругу. Прикладывается один Севро и оставляет бутылку себе.

— Кураторам не положено вмешиваться, — хмурится Пакс, — так не по правилам. Какое вы имеете право к нам являться? Это нечестная игра!

Виргиния поддерживает его. Вздохнув, аурей открывает рот, чтобы ответить, но тут Севро вскакивает и громко рыгает. Развернувшись, он шагает в кусты.

— Ты куда? — окликает Аполлон. — Никто не уходит.

— Что, даже отлить нельзя? — сплевывает коротышка и показывает пустую бутыль. — Мне что, мочиться прямо здесь? И срать тоже?

Аполлон морщит нос и отворачивается, не обращая больше внимания на невежу.

— Давать советы не значит играть нечестно, мой атлетический друг, — спокойно объясняет он. — Просто меня беспокоит ваша судьба. В конце концов, я здесь для того, чтобы наставлять вас в учебе. Не лучше ли было бы вернуться на север, так сказать, с точки зрения стратегии? Покончить с врагами там, накопить силы, а потом уже расширять территорию. Не подставляйся, пока ты слаб, это очевидное правило войны. Зачем провоцировать более сильного противника? У вас ни кавалерии, ни укрепленной базы, ни серьезного оружия. Так вы ничему толком не научитесь. — С улыбкой на прекрасном лице, похожем на сияющий полумесяц, он накручивает на палец золотые локоны, ожидая ответа.

— Какая трогательная забота о нашем благополучии! — улыбается Виргиния. — Просто сердце тает! Тем более когда проявляет заботу куратор чужого братства. Только знают ли об этом визите другие наставники? Например, куратор Марса… или Юноны? — Она кивает на угрюмую Милию. — Нет ли тут какого-нибудь подвоха, уважаемый патриций? Если нет, то зачем окружать нас звукоизолирующим полем? Или, может быть, остальные здесь и слушают нас?

Взгляд Аполлона темнеет, но отвечает он все так же спокойно и с той же приятной улыбкой:

— Если уж совсем откровенно, ваши кураторы давно перестали следить, во что играют их подопечные. У тебя был шанс, Виргиния, но ты упустила его, что уж теперь горевать. Дэрроу разбил тебя в честном бою. Или вы настолько подружились за зиму, что ты забыла о главном правиле игры: победителем может быть только один? А вы все — неужели забыли? Этот… мальчик не может вам дать ровным счетом ничего. — Он обводит взглядом лица, останавливаясь на каждом. — На случай если ваши мозги совсем заржавели, повторяю: победа Дэрроу не будет вашей победой! Никто не предложит вам покровительство, если успеха вы добьетесь с чужой помощью. Вы останетесь в тени, как маршал Ней или Малый Аякс в первобытные времена — кто теперь их помнит? У этого так называемого Жнеца нет даже собственного штандарта! Он попросту использует вас, больше ничего. Сбивает с толку и лишает всяких шансов на будущую карьеру!

— При всем уважении, куратор, вы слишком назойливы, — не выдерживает обычно тихая Нила.

— А ты так и осталась рабыней, — Аполлон указывает на ее лоб, — и любой может сделать с тобой, что пожелает.

— Только до тех пор, пока я не заслужу право носить вот это. — Нила показывает на меховой плащ Виргинии.

— Твоя преданность внушает уважение, однако…

— Послушай, Аполлон, — перебивает Пакс, — ты мог бы дать мне плеть в руки и повернуться спиной, как Дэрроу? Дай мне выпороть тебя, и я буду повиноваться, как розовый, клянусь могилами своих предков, и Телеманусов, и…

— Да кто ты вообще такой? — вторит ему Милия. — Обычный эльф, надутый чиновничьей спесью! Вали-ка отсюда, а?

Я внутренне сжимаюсь, представляя, что могли бы сейчас добавить Тактус или Севро. С опаской всматриваюсь в лицо Аполлона. Тем не менее разозлить его сейчас необходимо.

— Короче, куратор, сделайте одолжение, — вношу я свою лепту, — возьмите свои советы и засуньте их себе в задницу.

В небе раздается звонкий женский смех. Ага, стало быть, и другие здесь. В дыму над головой вырисовываются смутные силуэты. Венера и Юпитер? Было бы замечательно.

Блики костра освещают смуглое лицо красавца Аполлона, красное от ярости. Однако он старается держать себя в руках.

— Не забывайте, детки, что зимой бывает холодно. А может стать еще холоднее. От смерти никто не застрахован, даже волки и медведи.

Свой ответ я заготовил заранее, он весьма пространен — как раз то, что нужно.

— Интересно, что будет, если выборщики из братств узнают, как кураторы подыгрывают губернаторскому сынку, а ты ведешь себя, словно теневой воротила на портовом рынке? — (Аполлон застывает с каменным лицом.) — Сначала натравил на меня в лесу какого-то дурацкого медведя, теперь явился сам с идиотскими угрозами и склоняешь моих друзей к предательству. Что ты можешь? Убить нас всех, да? — Мои солдаты охают в притворном шоке, я продолжаю: — Конечно, запись можно вырезать, но как ты объяснишь членам правления смерть стольких людей?.. А если все-таки выяснится, что лорд-губернатор заплатил тебе за обман и устранение конкурентов? Что скажут преторы, императоры флотов, легаты, когда узнают, что проигрыш или даже смерть их детей были подстроены за взятку, которую дал тебе и твоим сообщникам Августус, чтобы поспособствовать карьере своего любимого чада? Это ведь пахнет антигосударственной деятельностью, покушением на саму систему отбора. Кому принадлежит власть — лучшим или тем, у кого больше нужных связей?

Аполлон сжимает челюсти, бросая взгляд в небо, но его приятели предусмотрительно включили невидимость. Похоже, он и сам не рад, что согласился говорить с нами за всех. Мы молчим, ожидая ответа.

— Если кто-нибудь узнает, дорогие детки, — наконец произносит он, — то плохо будет всем… так что советую держать языки за зубами, пока они у вас имеются.

— И что вы можете сделать? — фыркает Виргиния.

— Тебе ли не знать? — вздыхает Аполлон.

Смысл последней фразы я не понимаю, но обращать внимание некогда. Я считаю секунды с тех пор, как Севро ушел отлить. Поворачиваюсь к Виргинии:

— Как там Севро говорил, за сколько он пробежит два километра?

— Минуты за полторы вроде бы, если не врет.

— А замок Аполлона далеко?

— Думаю, километра три.

Куратор резко вскакивает на ноги и озирается в поисках малыша.

— Отлично, — киваю я. — Знаешь, Виргиния, чем мне больше всего нравится звуковой кокон?

— Тем, что снаружи ничего не слышно?

— Нет, наоборот, что внутри ничего не слышно.

Спохватившись, Аполлон выключает поле, и мы слышим многоголосый вой, к которому примешивается жужжание санитарных роботов. Километрах в трех от леса, в стороне замка.

— Венера! — орет в бешенстве Аполлон. — Ты же должна была следить, тупая… — Задохнувшись в приступе гнева, он трясет кулаками.

— Тот коротышка снял кольцо, — отвечает сверху невидимый женский голос, — и его приспешники тоже. Я не могу их видеть, даже без кокона.

— Ничего, сейчас уже должны надеть обратно, — успокаиваю я. — Аполлон, глянь, что там, уж больно интересно.

— Ах ты, подлый… — Куратор делает шаг ко мне, но Виргиния, а за ней Пакс преграждают ему путь.

— Ух-ху! — гремит великан, ударяя себя в грудь боевым топором. Доспехи гулко отзываются под медвежьей шкурой. — Ух-ху!

Аполлон взмывает над лесом и мчится сквозь метель следом за остальными кураторами, но время уже упущено. Никакие вмешательства и подделка записей не помогут: битва за крепость началась, и Севро с Тактусом наводят ужас на врагов по ту сторону стен.

Когда подбегаем мы, Тактус уже карабкается с ножом в зубах на главную башню. На стометровой высоте, встав на парапет в позе атлета, он спускает штаны и мочится на знамя братства Аполлона. Чтобы добыть его, пришлось в буквальном смысле глотнуть дерьма. Захваченные на неделе рабы доложили о главной слабости замка — широких трубах канализации, — и малыш Гоблин со своими разведчиками сумел воспользоваться ею в рекордно короткий срок. Думаю, бойцы Аполлона проснулись от ужасающей вони еще прежде, чем услышали в коридорах волчий вой и увидели тех, кого уже привыкли бояться. Меня и самого едва не выворачивает наизнанку, когда упыри распахивают перед нами ворота. Внутри царит хаос.

Замок Аполлона великолепен — огромный, из белого камня, богато украшенный. Двери ведут в шесть высоких остроконечных башен, расположенных по кругу. У задней стены сколочены временные загоны для скота, где сгрудились коровы и овцы, а с ними и защитники крепости, оттесненные от ворот. Однако из башен выбегают все новые бойцы, и толпа врагов растет. Моих людей втрое меньше, но они не рабы, а значит, дерутся лучше, потому что дерутся за себя. Впрочем, численное превосходство противника — не главная угроза. Мой знакомый Новас, примас братства, стоит впереди своего войска, потрясая копьем с широким наконечником, который переливается фиолетовыми искрами, — куратор дал ему свое импульсное оружие. Ослепительный разряд срывается с острия, и девушка из мертвяков отлетает на три метра, падает на камни и корчится, будто сломанная кукла.

Мое воинство выстраивается у ворот под сторожевой башней. Со мной человек сорок, не считая Пакса, Милии, Нилы и Виргинии, остальные еще в башнях с Тактусом и Севро. Тем временем вражеский примас копит силы, а против его копья у нас защиты нет.

Я оглядываюсь:

— Виргиния, твой штандарт готов? — Чувствую ее руку у себя на пояснице под кирасой. Шлема на мне нет, волосы стянуты кожаным шнурком, лицо вычернено сажей. В правой руке тесак, в левой — укороченная пика с простым шокером. Рядом Нила со штандартом Цереры.

Ищу глазами Пакса, подмигиваю:

— Мы с тобой косим, девчонки подбирают.

Упыри выпрыгивают из башен и сбегаются с воем со всех сторон, чтобы принять участие в схватке. Тошнотворная вонь от их волчьих плащей заставляет противников отшатываться. Булыжная мостовая между армиями покрыта снегом по щиколотку. В небе поблескивают доспехи кураторов, ожидающих, что импульсное копье в руках примаса положит конец наглому набегу пришельцев.

— Покончи с Новасом, — шепчет Виргиния мне на ухо. Она кивает на могучего примаса, подбадривая меня шлепком по заднице. — Вызови его.

— Пакс, двадцать шагов и стой, — негромко говорю я. Великан послушно кивает. Затем ору что есть мочи: — Эй, Новас, слышишь меня, сукин сын? Жди, я иду к тебе! Дрожи, падаль, дрожи, жалкий трус! — При виде сверкающего серпа в моих руках бойцы Аполлона невольно отступают на шаг. — Сделать рабами остальных! — командую своим.

Мы с Паксом бросаемся вперед.

Остальные бегут следом, стараясь не отставать. Я даю Паксу вырваться на несколько шагов, и он с оглушительным ревом надвигается на телохранителей Новаса, размахивая огромным топором. Пехотинцы в тяжелой броне с кровавым отпечатком ладони на шлемах выставляют пики, чтобы встретить бешеный натиск титана. Эти надменные убийцы слишком привыкли побеждать и забыли, что такое страх, если рассчитывают так просто остановить Пакса.

Однако он вдруг останавливается сам.

В тот же момент я, поравнявшись с ним на бегу, прыгаю на подставленную могучую руку, и Пакс швыряет меня вперед и вверх. Словно воющий демон из ночных кошмаров, я пролетаю метров десять и обрушиваюсь прямо на головы телохранителей. Строй их смешивается, трое сразу падают. Наконечник пики чудом минует мою грудь, лишь слегка оцарапав бок, от другого, направленного в лицо, ухожу перекатом. Приподнявшись, машу тесаком во все стороны, подсекая наугад ноги, потом вскакиваю и рублю с размаху сверху вниз. Кровь брызгает из чьей-то шеи. Отбиваю в сторону еще одну пику и прыгаю вперед вдоль древка, врезаясь коленом в стальное забрало шлема. Оглушенный противник валится навзничь, но я, уцепившись за его плечи, успеваю достать тесаком сверху еще троих. Выдергиваю разбитое колено из помятого шлема и сразу откатываюсь в сторону, ожидая новых ударов, но их больше нет.

Моя наступающая армия во главе с Паксом уже смяла линию обороны, вскрытую моей бешеной одиночной атакой, и теснит врагов дальше. Один Новас возвышается в центре, как скала, отшвыривая нападающих одного за другим. Разряд его копья разносит вдребезги щиты и переламывает пики, словно спички. Милия отлетает назад и падает, оглушенная. Пакс получает удар копьем в руку и дергается в судорогах на снегу. Мы с вражеским примасом остаемся один на один.

— Эй, Новас, маленький плакса! — окликаю я. Новас оглядывается, глаза его сверкают. — Иди сюда, я тебя отшлепаю!

Он поворачивается мне навстречу, словно загнанный лось к вожаку волчьей стаи. Обе армии замирают, затаив дыхание, и наблюдают за нами. Делаем несколько шагов по кругу, выжидая, потом Новас наконец бьет. Увертываюсь от копья, в замысловатом пируэте захожу противнику за спину и мощным взмахом тесака перерубаю ему ногу, успев подхватить выпавшее из руки драгоценное копье.

Поверженный примас хнычет, как младенец. Сажусь ему на грудь отдохнуть, вспоминая, как Микки кромсал и дробил мои ноги у себя в мастерской. Приятно сознавать, что даже тогда я так не стонал. Зеваю, лениво поглядывая на кипящие вокруг схватки.

Приказы на поле боя теперь отдает Виргиния.

Впрочем, делать уже почти нечего. Все люди Аполлона обращены в рабство, уйти удается лишь одной девчонке, которая спрыгивает с верхушки самой высокой башни и плавно, точно пушинка, опускается на землю со штандартом Аполлона в руках. Никакого волшебства, однако, тут нет — я успеваю заметить контуры невидимого тела в снежной пелене. Куратор пытается сохранить свое место в игре. Вскочив на коня, девчонка скачет к открытым воротам. Копье, брошенное Паксом, способно пришпилить лошадь к земле, как жука, но очень вовремя подоспевший порыв ветра отклоняет его от цели. Я снова усмехаюсь. Однако Виргиния с Ведьмой и Крошкой, взяв лошадей из конюшен замка, не оставляют беглянке никаких шансов. Назад она возвращается, лежа поперек седла, и Виргиния с довольным видом лупит пленницу по заднице захваченным штандартом.

Войско победителей приветствует их радостным ревом. Бывшие рабы из Цереры уже получили вожделенную свободу, честно заслужив ее в бою. Приветственно машу им с высокой стены, устроившись на краю и болтая ногами. Рядом сидят Севро и Тактус, главные сегодняшние герои. Братство Аполлона пало меньше чем за полчаса, несмотря на все хитрости куратора и его грозный подарок.

Сам он что-то горячо обсуждает с Юпитером и Венерой, паря в небе высоко над площадью. Доспехи его сияют в рассветных лучах, он все так же красив и надменен, но я знаю, что теперь ему придется уйти. Замок и штандарт наши, и этот лощеный прохвост больше не опасен.

— Все кончено! — кричу я, запрокинув голову. — Твое братство пало!

Моя армия вновь испускает ликующий клич, который далеко разносится в чистом морозном воздухе. Над западным краем долины Маринера показывается солнце, словно осеняя меня лучами славы. Большинство тех, кто сейчас восторженно орет внизу, получили свободу благодаря мне и пошли за мной добровольно и сознательно. Уже скоро к ним присоединятся и бывшие члены братства Аполлона.

Жар одержанной победы разливается по моим жилам, и я хохочу во весь голос, потрясая копьем. Мы победили одного куратора, но Юпитер еще в силах уничтожить нас. Его крепость на севере цела, и братство не сломлено. Меня вдруг переполняет гнев, к которому примешивается свирепая, сумасшедшая гордыня. Широко размахнувшись, я швыряю копье вверх, прямо в небо, целясь в тесную кучку богов. Все лица на площади запрокинуты вверх, бойцы наблюдают за моим дерзким вызовом. Копье выпускает сноп фиолетовых искр, пробивая защитное поле, кураторы разлетаются в стороны, обращая на меня горящие яростью взоры. Однако мне и этого мало, так велика моя ненависть к этим напыщенным интриганам.

— Юпитер! — ору я. — Ты следующий, жди! Я иду за тобой, кусок дерьма!

Великан Пакс выкрикивает мое имя. Ему вторит Тактус, следом Нила с верхушки башни, и вот уже сотня глоток надрывается из края в край завоеванной крепости — от самых дальних уголков двора до высоких парапетов и шпилей. Мечи гремят о щиты, десятки копий взмывают в небо и отражаются назад. Зрители в страхе разбегаются под стальным дождем, но зрелище это, скорее, приятное, и звон металла о булыжную мостовую ласкает слух. Снова и снова звучит имя Жнеца, повторенное тысячу раз, брошенное вверх в лицо кураторам. Теперь все мои бойцы знают своих главных врагов.

Пока армия отсыпается после вчерашней победы, провожу время с Севро и его людьми на крепостной стене. Они держатся поближе ко мне, опасаясь новых покушений на мою жизнь.

Пятеро бывших рабов Аполлона из братства Меркурия развлекаются любимой игрой, с которой когда-то познакомил меня их куратор, — хлопают друг друга по ладоням, соревнуясь в скорости реакции. Меня даже не приглашают, все равно выиграю. После взятия замка, хотя Севро и Тактус с упырями сделали основную работу, все окончательно решили, что я уникум и чуть ли не мифическое существо.

— Они считают тебя великим завоевателем древности, — пересказывает мне их байки Мустанг.

— Не понимаю.

— Из тех, кто нанес поражение Земле и рассеял ее флоты. Соревноваться с тобой все равно что Гефестиону драться с Александром или Антонию — с Цезарем.

От подобных разговоров мне делается не по себе. Когда придет время восстания, против этих мальчиков и девочек придется воевать силами алых, и еще неизвестно, сумею ли я заслужить такую же любовь и преданность у новых бойцов… Да и будет ли их фанатизм чего-нибудь стоить в драке с Севро, Тактусом, Виргинией и Паксом?

Виргиния поднимается на стену и идет ко мне, чуть прихрамывая. Растянула лодыжку, ничего страшного, ее красоты это нисколько не убавляет, равно как взлохмаченные грязные волосы и круги под глазами. Она улыбается мне, и улыбка ее прекрасна. Почти как у Эо.

Со стены хорошо виден бесконечный лес, далеко в северной стороне вырисовываются наши родные холмы, а на западе возвышаются гигантские горные вершины. Виргиния показывает на точку в небе:

— Куратор.

Игроки обступают меня с грозным видом, но это всего лишь Фичнер.

— Возвращение блудного отца, — сплевывает Севро.

На лице куратора Марса жалкая изможденная улыбка, в которой причудливо сочетаются гордость и страх.

— Мы можем поговорить? — обращается он ко мне, бросая взгляд на хмурых телохранителей.

Рассаживаемся в штабном зале Аполлона, Виргиния подкидывает поленьев в камин. Фичнер раздраженно поглядывает на нее, недовольный присутствием свидетельницы. Кого-то он мне напоминает.

— Да, натворил ты дел, сынок.

— Я тебе не сынок.

Он угрюмо кивает. Сегодня обходится без жвачки. Похоже, он сам не знает, как сказать то, что хочет сообщить, но я догадываюсь по его виноватым глазам.

— Аполлон остался на Олимпе?

Он удивленно вздрагивает:

— Угадал.

— Как это понимать, Фичнер? — хмурится Виргиния, присаживаясь рядом со мной.

— А как хочешь. — Он смотрит только на меня. — Взял и остался, хотя не имел на это никакого права. Там такой переполох… В случае победы Шакала Аполлону светило тепленькое местечко, как и Юпитеру, и другим. Поговаривали даже о рыцарских вакансиях на Луне…

— А теперь все это накрывается медным тазом, — кивает Виргиния с ухмылкой, — и все из-за мальчишки.

— Вот-вот.

— Ну, что поделаешь… — Мой смех отражается эхом от звуконепроницаемого кокона.

— Значит, решил выиграть?

— Да.

— А смысл? — Он отводит глаза. Что-то недоговаривает, это ясно. — Ты в любом случае получишь патрона на самом верху.

Я подаюсь вперед, стуча кулаком по столу:

— Смысл в том, чтобы сломать этим прохиндеям их жульническую схему! Показать, что сынок лорд-губернатора не может побить меня просто по праву рождения. Победить должен лучший, вот и все!

— Нет, не все, — кривится Фичнер. — Есть еще политика. — Он снова бросает взгляд на девушку. — Не хочешь отослать ее?

— Виргиния останется здесь.

Он усмехается:

— Виргиния… Мустанг… А что ты сама скажешь по поводу губернаторского сынка?

Она пожимает плечами:

— Убей ты, или убьют тебя. Обмани сам, или обманут тебя. Ауреям не привыкать, особенно тем, кто поближе к власти.

— Значит, обмани сам, или обманут тебя. — Фичнер задумчиво выпячивает губы. — Интересненько.

— Ну, уж для тебя это точно не новость, — усмехается она.

Куратор вздыхает:

— Так что, дашь нам поговорить?

— Она останется! — повторяю я.

— Ладно-ладно… — Виргиния ласково сжимает мое плечо. — Мне твой куратор самой надоел до чертиков.

Проводив ее взглядом, Фичнер пристально смотрит на меня. Затем лезет в карман, достает коробочку и бросает передо мной на стол. Почему-то я уже знаю, что внутри.

— Отдаешь долги? Да уж, за тобой их порядочно, — хмыкаю я, надевая на палец перстень Танцора. Напрягаю сустав — из перстня выскальзывает острое, как бритва, лезвие.

— Черные забрали его у тебя перед Пробой, да? Мне говорили, это вещь твоего отца.

— Говорили? — усмехаюсь, ковыряя лезвием стол. — Интересно, кто там у вас такой умный?

— Не ехидничай, сынок. — Он твердо встречает мой взгляд. — Ты пришел сюда, чтобы найти покровителей, и уже можешь рассчитывать на самых лучших, а станешь задирать кураторов, поплатишься жизнью.

— Я припоминаю, что у нас уже был подобный разговор.

— Черт побери, Дэрроу, в том, что ты делаешь, нет никакого смысла! Одно безрассудство!

— Как это, нет смысла?

— Ну, побьешь ты губернаторского мальчишку, и что это даст?

— Много чего! — Мой голос дрожит от ярости, я замолкаю и смотрю на языки пламени в камине, чтобы успокоиться. — Главное, докажет, что я лучший в училище и способен сделать все, что захочу… О чем нам вообще разговаривать, Фичнер? Я добился всего сам, без тебя. Ты хоть чем-нибудь помог, когда Аполлон пытался меня убить? За что мне тебя благодарить, кроме разве что вот этого? — Снова выстреливаю лезвием из перстня.

— Дэрроу…

— Фичнер. — Я закатываю глаза.

Он в гневе стучит кулаком:

— Считаешь меня дураком? Лучше погляди на меня, умник, выскочка несчастный! — Что тут глядеть, я и так вижу. Пузо отвисло, длинное смуглое лицо с крючковатым носом еще больше осунулось, поредевшие желтоватые волосы зачесаны назад. Совсем запаршивел, да никогда красавцем и не был. — За все, чего я добился, мне приходилось драться, — продолжает он, — папочки-губернатора на подхвате не было. И что? Выше, чем сейчас, подняться не удалось, хотя я достоин куда большего. Мой сын такой же, но и ему не дадут, а если попытается, убьют. У каждого свой потолок, Дэрроу. Пускай твой повыше, но и он не так высок, как тебе хотелось бы. Захочешь пробить, потеряешь голову!

Куратор смущенно отворачивается, глядя в огонь. Его сын? Ну да, как же я раньше не догадался — и черты лица, и мерзкий характер, и даже манера говорить…

— Ты отец Севро.

Он долго не отвечает, потом произносит, уже умоляющим тоном:

— Не заставляй его верить, что можно перепрыгнуть через собственную голову. Ты убьешь и его, и себя. Пожалуйста…

— Тогда помоги мне! Дай оружие, чтобы одолеть Аполлона… или, еще лучше, сражайся вместе с нами! Есть же среди вас нормальные люди? Собери их и дадим бой этим подонкам!

— Не могу, парень… не могу.

— Так и думал, — вздыхаю я.

— Если помогу тебе, моей карьере конец. Все, ради чего я горбатился столько лет, пойдет прахом… и зачем? Чтобы доказать что-то губернатору?

— Все мы боимся перемен, — вздыхаю я, глядя с улыбкой на его терзания. — Ты напоминаешь мне моего дядьку.

— Каких перемен? — устало ворчит Фичнер, вставая из-за стола. — Не бывает никаких перемен. Знай свое место, или тебя раздавят, вот и вся мудрость, сынок. — Он поднимает руку, словно хочет похлопать меня на прощанье по плечу, но передумывает и добавляет с усмешкой: — Одна ловушка для тебя уже готова.

— Плевал я на их ловушки, что Аполлона, что Шакала. Им меня не остановить.

— Я не их имел в виду… — он замолкает в нерешительности, — а девчонку.

Я возмущенно фыркаю:

— Знаешь, Фичнер, ты меня тоже дураком не считай! Хочешь сыграть на моей подозрительности? Моя армия за меня всем сердцем, телом и душой. Ни я, ни они не способны предать друг друга. Ты такого еще в жизни не видывал, так что хватит намеков.

— Ладно, твое дело, парень. — Он пожимает плечами и поворачивается к двери.

— Да, мое дело. Моя война. — Я примирительно улыбаюсь. Вот он, момент. — Фичнер, погоди! — Вскакиваю и подхожу к нему. Он смотрит вопросительно. — Как бы там ни было, спасибо тебе!

Протягиваю руку, Фичнер пожимает ее.

— Удачи, Дэрроу! — улыбается он. — Береги Севро… Все равно ведь потащится за тобой, не остановишь.

— Буду беречь, обещаю. — Стискиваю его ладонь. Рука проходчика не утратила хватку.

На секунду — всего на одну секунду! — мы друзья. Но по мере того как он понимает, что сейчас произойдет, улыбка тает на лице куратора, он морщится, пытаясь освободиться. В глазах Фичнера мелькает страх.

— Извини, — говорю я.

Потом ломаю ему нос и, добавив локтем в висок, подхватываю бесчувственное тело.

— Фичнер ушел?

— Через окно, — киваю я через белый штабной стол в бывшем замке Аполлона.

Снаружи бушует метель, наверняка с целью удержать мое войско у теплых печей и котлов с горячей похлебкой. Вьющиеся локоны Виргинии, перевязанные кожаными лентами, спадают на волчий плащ, который она разрисовала алыми полосами. Ноги в грязных сапогах со шпорами закинуты на стол, золотой штандарт Минервы, любимое ее оружие, покоится на соседнем стуле. Пытливые глаза на остром насмешливом личике внимательно вглядываются в меня. Виргиния спрашивает, о чем я думаю.

— Да вот, гадаю, когда ты меня сдашь.

Брови на хорошеньком личике мрачно сдвигаются.

— Подозреваешь меня?

— Сама же говорила: обмани сам, или обманут тебя.

— Значит, хочешь обмануть первым? Брось, это глупо. — Она вздыхает. — Ни тебе, ни мне предательство ничем не поможет. Все равно игру мы уже поломали. Они хотели нас уверить, что победить может только один за счет всех остальных. Мы доказываем, что бывает иначе. — Молча слушаю. — Я тебе верю, — задумчиво продолжает Виргиния, — потому что ты дал мне уйти, когда я пряталась в болоте… а потом сама вытащила тебя из грязи, когда Кассий решил, что ты мертвый, и уехал. — Я продолжаю молчать. — Так что даже не думай, — заключает она. — И вообще, ты рожден для великих подвигов, Дэрроу. — Странно, она никогда не звала меня так. — Но может быть, не обязательно совершать их в одиночку?

Улыбнувшись последним словам, резко выпрямляюсь, заставив ее вздрогнуть от неожиданности.

— Зови всех! — Знаю, как она мечтала отдохнуть, — я и сам бы не отказался прилечь. Запах мясной похлебки так соблазнителен, теплая постель и тихий неспешный разговор перед сном кажутся райским блаженством… но победы достаются иначе. — Мы их еще раз удивим, — объясняю. — Идем на Юпитера.

— Удивить уже не получится. — Виргиния со значением крутит кольцо на пальце.

Фичнер убрал кокон, кураторам все видно и слышно. Мы бы давно повыбрасывали кольца, если бы они не страховали нашу жизнь. Записи можно отредактировать по мелочи, но лезть в них всерьез едва ли кто-то решится, иначе у начальства возникнут подозрения.

И потом, — продолжает она, — даже если мы пробьемся сквозь метель и возьмем замок, что это даст? Аполлон не ушел с Олимпа, и Юпитер не уйдет. Так ты просто вынуждаешь их еще раз вмешаться. Лучше сначала займемся Шакалом.

Я качаю головой:

— Я еще не готов с ним драться, мне нужно больше союзников.

Виргиния сердито хмурится, не понимая, на что я рассчитываю. Ничего, скоро поймет.

Несмотря на метель, моя армия наступает довольно быстро. Закутанные в меха с ног до головы, мы похожи на стаю диких зверей, которая пробирается сквозь глубокий снег. Идем даже ночью, ориентируясь по звездам. Бойцы не жалуются, они знают, что просто так я гонять их не стану, а новобранцы из братства Аполлона удивляют даже меня своим рвением. Они много слышали обо мне — Пакс об этом позаботился — и из кожи вон лезут, чтобы показать себя с наилучшей стороны. Это иногда создает проблемы. Каждый стремится опередить других, забывая о том, что надо держать строй.

Колючий снег бьет в глаза, сечет лицо. Великан старается держаться рядом со мной и Виргинией, чтобы прикрывать от ветра своим могучим телом, оттесняя Севро и прочих коротышек-телохранителей. Он готов даже разводить огонь и стелить нам постели, о чем малыша просить было бы бесполезно — тот просто послал бы меня подальше. Теперь я все яснее вижу в нем сходство с отцом, стал подмечать и слабости, тогда как прежде, видимо, считал неким сверхъестественным существом из породы волков.

Весна наступает внезапно, разом сходит снег, что только подтверждает мои подозрения. Кураторы что-то задумали. Упыри, а за ними и все остальные не сводят глаз с неба, чтобы вовремя заметить опасность. Однако за время пути никаких нападений не случается. Тактус постоянно высматривает чужие следы, однако и здесь все тихо. Разведчики не показываются, боевых труб вдали не слышно, дыма на горизонте нет, разве что иногда со стороны горных владений Марса.

По дороге заглядываем в сожженные и разграбленные замки, где еще сохранились остатки запасов. Севро был сильно разочарован, когда в бочонках из погребов Бахуса обнаружился виноградный сок вместо вина. В глубоких подвалах Юноны нашлась солонина, порядком заплесневевшие сыры, завернутая в листья рыба и неизменные мешки с сушеной кониной. Словом, от голода мы в пути не страдаем.

За четыре тяжких дня перехода мы отыскали и взяли в осаду замок Юпитера, окруженный тройными стенами на невысоком перевале в предгорьях. Кони вязнут в раскисшей от талых вод земле, лагерь приходится разбивать среди луж и ручьев. С планом боевых действий я не заморачиваюсь, просто объявляю отрядам Пакса, Милии и Нилы, что первый, кто ворвется в крепость, получит приз. Защитников на стенах совсем мало, и внешние укрепления мы берем в первый же день, взобравшись по наспех сколоченным лестницам под редкими стрелами лучников. Можно было попробовать и спуститься по скалам, между которыми зажат замок, — задание в самый раз для упырей, — но коротышкам и без того хватает славы. Надо дать пленным бойцам Аполлона шанс заслужить свободу.

Другие мои отряды рыщут по окрестностям, на случай если сюда вздумает заявиться Шакал. Основная армия Юпитера, судя по всему, осаждает цитадель Марса по ту сторону широко разлившегося Аргоса. Паводок их тоже застал врасплох. Людей Шакала пока не видно, не дают о себе знать и кураторы. Интересно, успели они уже найти Фичнера, запертого в подвале замка Аполлона? Пищи и воды я ему оставил вдоволь.

К вечеру третьего дня осады со стены свешивают белое полотнище, а из потайного хода появляется хлипкого вида паренек и ждет у главных ворот. Подходим к нему с Севро, Милией, Нилой и Паксом. Даже в отсутствие Виргинии и Тактуса вид у нас устрашающий. Милия по примеру Ведьмы ходит, увешанная зловещими трофеями, а у нашего великана зарубки по числу взятых пленных уже не умещаются на рукояти огромного топора. Парламентер явно нервничает, заискивающая улыбка то появляется, то исчезает с его лица, сменяясь выражением страха. Кольцо Юпитера болтается, готовое свалиться с пальца, так он исхудал.

— Мое имя Лукиан, — произносит он, изо всех сил стараясь держаться солидно. Обращается к Паксу, очевидно принимая его за главного, тот с довольным смешком указывает на меня. Мальчишка видит мой тесак и вздрагивает. Странно, должен был заметить сразу.

— Мы улыбаться сюда пришли? — раздраженно замечаю я. — Что скажешь?

— Что тут сказать… голод, — пожимает он плечами с жалким смешком. — Третью неделю едим одних крыс да мучную болтушку.

На него трудно смотреть без жалости. Немытые волосы свалялись, глаза гноятся. Парень хорошо понимает, что, сдавшись, они отказываются от всяких шансов найти патрона, обрекая себя на участь изгоев, но терпеть такие лишения больше не в состоянии. Как ни странно, все восемь защитников крепости — члены братства Юпитера. Примас оставил самых слабых, забрав рабов с собой.

Однако рабами они становиться не хотят, и это единственное условие. Пакс хмурится, ворча о необходимости заслужить свободу в бою, но я, махнув рукой, соглашаюсь с их требованием. Велю Милии присматривать за новичками и при малейших признаках бунта смело пополнять свою коллекцию скальпов.

Привязываем лошадей во дворе, мощенном грязными булыжниками. Высокая угловатая башня нависает над головой, сливаясь с отвесной скалой. Темные тучи наползают из-за перевала, близится гроза. Размещаю армию в замке и запираю ворота. За стенами остались только отряды Виргинии и Тактуса, которые вернутся из разведки ближе к ночи. Начинается ливень, и Тактус ругается по рации последними словами, завидуя, что мы уже под крышей.

Первым делом, еще до ужина, размещаю по комнатам наших ветеранов. Дисциплина дисциплиной, а за теплую постель мои бойцы готовы зарезать родную мать. Спать на земле для них труднее всего, привычка к перинам и шелковым простыням дает о себе знать. Сам я тайком мечтаю о нашей с Эо тесной койке. Моей жены нет на свете уже дольше, чем мы с ней прожили. Даже удивительно, как больно это сознавать.

Думаю, по земному счету мне сейчас лет восемнадцать, хотя точно не уверен.

Изголодавшимся старожилам замка наш хлеб и сушеное мясо кажутся манной небесной. Лукиан и его тощие приятели уплетают съестное с такой скоростью, что Нила всерьез опасается, как бы они не лопнули, и напоминает, что копченая конина никуда не ускачет. Пакс хохочет, кидаясь в слабаков обглоданными костями. Его грохочущий смех, переходящий в визгливое хихиканье, чрезвычайно заразителен, и скоро за столом не остается ни одного серьезного лица. Великан снова предается воспоминаниям о красавице Хельге, и я невольно ищу глазами Виргинию, чтобы обменяться улыбками, но вспоминаю, что ждать ее придется еще долго. Вздыхаю, представив, как ночью она свернется клубочком рядом со мной и мы захрапим не хуже, чем дядька Нэрол после праздничной гулянки.

Вся моя армия беспечно пирует в штабном зале Юпитера. Карта на стене разбита, так что теперь даже не понять, что успели разведать хозяева. Подзываю к себе Милию.

— Ну, что скажешь об этих доходягах? — спрашиваю.

Она хмурится:

— Думаю, клеймо все же не помешало бы.

Я с досадой прищелкиваю языком:

— Не любишь соблюдать договоры?

Хищное ястребиное лицо Милии кривится в жестокой гримасе.

— Договоры как цепи, их хорошо рвать, — холодно цедит она.

Повторяю, чтобы оставила их в покое, потом громко велю принести вино, которое мы подобрали в походе. Она берет в помощь нескольких ребят и приносит бочонки из погребов Бахуса.

Забираюсь на стол и весело ору:

— А теперь пейте, пока не свалитесь под стол! — На меня смотрят как на ненормального, но я не даю никому открыть рот. — Пейте, вам сказано! Валяйте дурака, расслабляйтесь!

— Напиться? Это мы можем, — подмигивает Милия. Ей вторит восторженный хор голосов.

Выждав время, предлагаю выпить за прежних хозяев замка, приказываю налить и им, но Пакс встает, пошатываясь, и громко протестует. Зачем тратить хорошее вино?

— Ты мне возражаешь? — угрожающе скалюсь я.

Он молчит в нерешительности, потом утвердительно кивает огромной косматой головой, и я со свистом выхватываю из-за спины свой огромный кривой тесак. Сотни глаз с ужасом наблюдают эту сцену, прислушиваясь к раскатам грома за окнами. Пакс делает неуверенный шаг вперед и кладет руку на рукоять топора, но потом, опомнившись, трясет головой и падает на одно колено. Даже так он ростом почти с меня. Убираю тесак в ножны и подаю великану руку, помогая встать. Однако безнаказанным он не остается — сейчас же отправится в ночной караул на стену.

— В такой дождь?

— Ты слышал меня, Пакс.

Ворча, он поднимает из-за стола своих людей, и все они, пьяно шатаясь, плетутся к выходу. Каждый уже понял, что от него требуется.

— Послушание и дисциплина! — провозглашаю я, подмигивая Лукиану. — Вот главные добродетели, особенно для таких громил.

Провожу символическую церемонию облачения в волчьи плащи бывших рабов Венеры и Бахуса, отличившихся при взятии крепости. Символическую — потому, что добывать шкуры нам было некогда. За столом царит веселье, звучат шутки и смех, хотя с оружием никто не расстается. Нилу уговаривают спеть, у нее ангельский голос — раньше пела в Марсианской опере и, не приди ей приглашение в училище, гастролировала бы сейчас в Вене. Такая вот ирония судьбы.

Лукиан сидит в углу штабного зала с остальными семью сдавшимися и наблюдает, как мои бойцы засыпают один за другим у камина, за столом, на лавках вдоль стен и прямо на полу. Лишь у некоторых хватает сил доплестись до своей спальни. Многоголосый гомон постепенно умолкает, сменяясь громким храпом.

Севро упрямо держится рядом, словно кураторы могут в любой момент ворваться и убить меня, но я и его заставляю присоединиться к всеобщему веселью. Осушив несколько бокалов, вскоре он храпит за столом вместе с другими. Перешагивая через спящих, направляюсь с улыбкой к Лукиану. Сам я после смерти жены не напивался ни разу.

Весь робость и смирение, Лукиан не может скрыть своего любопытства. Он вбирает голову в плечи и отводит глаза, но руки не прячет и не складывает в защитном жесте. Расспрашиваю его о ходе войны с Марсом. Как я и предполагал, она почти выиграна. Собеседник упоминает о какой-то предательнице — звучит похоже на Антонию.

Выходит, надо спешить. Если замок и штандарт моего братства окажутся захваченными, то формально я проиграю, несмотря ни на какие личные успехи.

Друзья Лукиана явно утомлены, и я отпускаю их спать. Угрозы они представлять не могут. Сам он остается, и мы переходим за общий стол, продолжая беседовать. Вскоре за дверью слышатся шаги, и в штабной зал танцующей походкой влетает Виргиния. С взлохмаченных волос и плаща стекает вода, сапоги оставляют на полу грязные следы. Гроза снаружи разошлась не на шутку.

При виде нас лицо девушки вытягивается.

— Мустанг! — восклицаю я. — Ты что-то припозднилась, дорогая, мы тут уже заканчиваем, запасы Бахуса почти на исходе. — Показываю на храпящую армию и многозначительно подмигиваю.

В зале спят с полсотни пьяных, кто упав головой на стол, кто растянувшись на полу. Наш Ликос после праздника лавров, один в один.

— Самое время сейчас напиться, — странно хмыкает Виргиния, переводя взгляд с меня на Лукиана. Похоже, ей что-то сильно не нравится.

Представляю их друг другу, он робко мямлит, как рад знакомству, она лишь фыркает в ответ и глядит на меня:

— Почему он еще не раб, Дэрроу?

— Он сдал мне крепость! — Пьяно машу рукой в сторону полуразрушенной каменной карты на стене. Виргиния окликает своих людей, собираясь присоединиться к нам за столом, но я резко обрываю ее: — Нет! Мы с Лукианом теперь друзья, у нас мужской разговор! Забирай своих девчонок и сходи за Паксом.

— Но…

— Пакса сюда, живо!

Она ничего не понимает, но привыкла мне доверять, поэтому молча кивает и скрывается за дверью. Звук ее шагов затихает в коридоре.

— Уфф, — весело отдуваюсь я. — Думал, никогда от нее не отделаюсь.

Лукиан сидит, напряженно выпрямившись. Очень худой, ни грамма жира, белокурые волосы острижены просто и коротко. Руки тонкие, изящные. Кого-то он мне напоминает.

— Обычно хорошеньких девушек не торопятся отсылать, — замечает он с открытой улыбкой и слегка краснеет, когда я спрашиваю, нравится ли ему Виргиния.

Так мы сидим почти час, уверенности у собеседника постепенно прибавляется, он рассказывает о своем детстве, о строгих родителях и их несбывшихся надеждах на успехи сына, но отчаяния на лице я у него не вижу. Передо мной человек трезвый и практичный, я сам такой. Больше не горбится и глаза не прячет, робость совершенно исчезла, несколько раз я даже хохочу над его шутками. Уже давно за полночь, но мы все разговариваем. Лукиан посмеивается над моими сапогами, плотно обернутыми мехом, хотя снег давно сошел. Я отшучиваюсь. Что поделаешь, так надо, хоть и жарко.

— А ты, Дэрроу? — вдруг спрашивает он. — Все обо мне да обо мне, теперь твоя очередь рассказывать. Что тобой движет, какие у тебя планы на жизнь? Не припомню, чтобы я слышал о твоей семье.

— По правде говоря, моя семья едва ли стоит твоего внимания, — вздыхаю я. — Люди мы простые. Тут, скорее, девушка роль сыграла…

— Хорошенькая, та самая? — снова краснеет Лукиан. — Мустанг? Что-то она мне простой не показалась. — Молча пожимаю плечами, он настаивает: — Расскажи! Я вот ничего не стал скрывать. Нам не годиться вилять да умалчивать, словно фиолетовым. Смелее, патриций! — Он нетерпеливо стучит ладонью по столу.

— Ладно-ладно, расскажу, — вздыхаю я. — Видишь тот рюкзак? Там кожаный мешочек сверху лежит, дай-ка его сюда. — Лукиан послушно кидает мне мешочек, который глухо звякает. — Теперь давай руку!

— Зачем? — спрашивает он с удивленным смешком.

— Просто протяни и положи на стол… Давай, не бойся! Просто у меня есть одна теория, хочу ее проверить.

Помедлив, он кладет руку, все еще нерешительно улыбаясь.

— Что за теория? И при чем тут твое прошлое?

— Так сразу трудно объяснить, лучше я покажу.

— Ну ладно.

Развязываю мешочек и вываливаю содержимое, по столу рассыпаются золотые кольца со знаками разных братств. Брови Лукиана ползут вверх.

— Сняты с убитых, — поясняю я, — с тех, кого не успели забрать санитары. Давай-ка теперь поглядим… — Я перебираю кучку колец. — Так… здесь Юпитер, Венера, Нептун, Бахус… Юнона… Меркурий, Диана, Церера… ага, вот Минерва… — Хмурюсь, ищу вокруг. — Хм, странно, а где же Плутон? — Резко поднимаю голову, смотрю в лицо и вижу совсем другие глаза. Мертвые. Притихшие. — Ага, вот он!

Он поспешно отдергивает руку. Скорость его реакции впечатляет.

Но я быстрее.

Мой кинжал глубоко входит в твердое дерево, пригвождая ладонь к столу.

Изо рта, оскаленного в болезненной гримасе, вырывается звериное шипение, другая рука тянется к кинжалу, но я беру тяжелый кувшин и вбиваю клинок по самую рукоятку. Потом откидываюсь на стуле и спокойно наблюдаю за отчаянными попытками противника освободиться. Первобытная животная паника в его глазах проходит удивительно быстро, и уже через миг-другой тонкие черты лица застывают в бесстрастной маске. Весь облик этого человека пронизан холодной расчетливой жестокостью, по сравнению с которой моя выходка кажется невинным ребячеством. Оставив попытки выдернуть клинок, он снова принимает расслабленную позу, словно мы по-прежнему друзья-собутыльники.

— Вот черт, — цедит он сквозь зубы.

— Думаю, пора нам познакомиться всерьез, Шакал. Я Жнец.

— У тебя есть имя получше. — Он тяжело переводит дух. — Давно догадался?

— Что ты Шакал? Только предполагал и надеялся. А что замышляешь недоброе, понял сразу. Здесь никто не сдается без боя. Кольцо на пальце тебе не впору, и, вообще, в другой раз старайся прятать руки — слабаки всегда так делают. Хотя все равно не помогло бы. Кураторы знали, куда я иду, и ловушки надо было ожидать, причем, скорее всего, в твоем исполнении. Забрался сюда, хотел поймать меня со спущенными штанами… но ошибся — так же как и твои хозяева.

Он слушает, вздрагивая, когда моя полусотня бойцов, трезвых как стеклышко, поднимается на ноги. Они следили за нашей беседой с самого начала, как я и планировал.

— Вот, значит, как, — кивает Шакал, — а что стало с моими?

— Которых ты спрятал здесь, в замке? В подвалах, подземных ходах? Не думаю, что им сейчас весело. Наш Пакс — не подарок, а Виргиния подсобит, если что.

— Понятно.

Для того я ее и отослал. Не хватало еще, чтобы она спросила, как мы ухитрились напиться допьяна виноградным соком.

За окнами продолжает бушевать гроза. Пакс с Виргинией наверняка уже разделались с засадой. Будем надеяться, что Шакал привел с собой главные силы, иначе вместе с армией захваченного им Юпитера, в которую уже влились бойцы Вулкана и Юноны, а может, и Марса, они вдвое превысят нашу численность.

Так или иначе, сам он теперь в моих руках, пришпиленный к столу, истекающий кровью, в окружении вооруженной стражи. Охотник угодил в собственную западню… но передо мной больше не робкий и беспомощный Лукиан. Голос не дрожит, в спокойном взгляде ни страха, ни гнева, лишь вызов и холодная угроза. Таким же неторопливым и рассудительным выгляжу я, когда в душе киплю от бешенства. Мой план показать бойцам, как корчится побежденный враг, не удался, делаю им знак уйти. В зале остается лишь десяток упырей.

— Если хочешь разговаривать, убери кинжал, — просит Шакал, — он меня отвлекает. — Вид его противоречит шутливым словам — лицо побледнело, плечи подрагивают от болевого шока.

Я усмехаюсь:

— Где твоя остальная армия? Где та девчонка, Лилат? Она задолжала моему одноглазому другу.

— Отпусти меня, и получишь ее голову на блюде. Хочешь, подам с яблоком во рту, как жареного поросенка? На твой вкус.

— Ого! — иронически аплодирую. — Теперь понятно, как ты получил свое прозвище.

Шакал кривится, прищелкивая языком:

— Лилат понравилось, как звучит, оно и пристало. С удовольствием заткнул бы ей пасть яблоком. Хотелось бы, конечно, что-нибудь поблагороднее, но слава сама тебя находит. — Он кивает на Севро. — Вот как Гоблина с его ночными горшками.

— Что еще за горшки? — хмурится Ведьма.

Шакал усмехается:

— Так мы вас зовем — ночные горшки, чтобы начальству задницы по ночам не студить. Не нравится, предпочла бы имечко получше? Тогда прикончи большого злого Жнеца, всади ему нож в спину и выбирай любое. Губернатор, Император — да что угодно, мой отец ни в чем не откажет. Все очень просто: quid pro quo — ты мне, я тебе.

Севро вытаскивает ножи и обводит своих упырей грозным взглядом:

— Не так уж и просто.

Ведьма угрюмо молчит. Молчу и я.

— А меж тем попытка стоит того, — замечает Шакал. — Признаюсь честно, я не боец, я политик… Странная у нас беседа, Жнец. Что ты застыл как статуя? Уж разговаривать, так разговаривать. — На его лице мелькает холодная улыбка. Что ни говори, а этот расчетливый сукин сын обладает даром обольщения.

— Ты и вправду жрал своих людей? — спрашиваю.

— Просиди месяц в подземелье, начнешь жрать все, до чего дотянешься. Даже если оно еще шевелится. Ничего особенного, впрочем, я ожидал большего. Мясо как мясо. Любой на моем месте поступил бы так же… Впрочем, ворошить мое темное прошлое — не самое лучшее начало переговоров.

— Я не веду с тобой переговоров.

— Люди только и делают, что ведут переговоры. У каждого что-то есть, и каждый хочет чего-то взамен. — Снова обаятельная улыбка, вот только глаза выдают его. Такое впечатление, что в тело простоватого Лукиана вселилась иная, чужая сущность. Это не просто актерство, а что-то другое, как будто передо мной уже не человек, а логическая машина. — От моего отца ты можешь получить что угодно, Жнец. Хочешь — флот, хочешь — целую армию розовых, чтобы трахать, или черных, чтобы воевать, — все, что душа пожелает. Если я выиграю в этом учебном году, твоя карьера обеспечена. В противном случае учиться тебе предстоит еще не один год — новые испытания, новые тяготы… Говорят, твоя семья кругом в долгу и репутацией не блещет — помочь некому, а самому придется туговато.

Надо же, я и забыл совсем о своих фальшивых родственниках.

— Свои лавры я добуду себе сам, — отвечаю.

— Ах, Жнец, Жнец… — Он сокрушенно прищелкивает языком. — О каких лаврах ты говоришь? Ты что же, решил, что вот это все вокруг и есть настоящая жизнь? Она начнется потом, патриций, и тогда… А если отпустишь меня, то получишь покровительство моего отца, а это много, очень много. — Шакал делает широкий жест свободной рукой. — Власть, богатство, слава — настоящая, а не как здесь! Забудем об этом, — он кивает на кинжал, — оставим в прошлом детскую вражду, заключим союз, как взрослые мужчины. Ты будешь мечом, я — словом.

Танцор принял бы такое предложение с восторгом. Гарантированное выживание, небывалый карьерный взлет — все, о чем он мечтал. Попав под покровительство самого лорд-губернатора, я стану вхож в лучшие дома Сообщества. Буду постоянно рядом с человеком, который убил мою Эо. Принять? Но это означало бы позволить кураторам одержать верх! Этот самодовольный хлыщ победит, а его лощеный папаша еще больше раздуется от гордости. Доставить ему такую радость? Хрена лысого! Они у меня еще хлебнут дерьма полной ложкой.

Дверь с треском распахивается, и огромный Пакс в своей мохнатой медвежьей шкуре словно заполняет собой весь зал. Его широченное лицо расплывается в улыбке до ушей.

— Чертовски удачный вечерок, Жнец! — громогласно возвещает он. — Эти говнюки ползли из колодца, как тараканы. У них там подземные ходы — небось так и замок взяли. — Он захлопывает дверь, садится на край стола и сгребает к себе остатки жареного мяса. — Работенка была одно удовольствие. Мы дали им выбраться, а потом устроили славную мясорубку. Хельга бы оценила, о да! Все до одного теперь рабы, Мустанг ими как раз занимается… Только что-то не в духе она сегодня… Ха! Так это он? — Пакс выплевывает кость, таращась на пленника. — Сам Шакал? Плюгавый какой-то и бледный, как ржавая жопа. — Великан щурится, приглядываясь в свете факелов. — Черт, да ты это мелкое дерьмо к столу приколол!

— Да уж, твое дерьмо небось и то покрупнее будет, — ухмыляется Севро.

— Еще бы! — хохочет Пакс. — Да и поживописней, пожалуй. Этот какой-то совсем уж тусклый, вылитый бурый.

— Попридержи язык, болван, — шипит пленник, — пока он у тебя имеется.

— Лучше позаботься о своем торчке, мозгляк, — парирует великан, — или там и отрезать нечего?

Шакал явно не привык выносить подобные шутки. Он бросает на обидчика испепеляющий взгляд и тут же переводит на меня, словно ядовитая змея, стрельнувшая раздвоенным языком.

— Ты знаешь, что кураторы тебе помогают? — продолжаю я допрос. — Что они пытались убить меня?

Он пожимает плечами:

— Само собой. Их подарки для меня — особенные.

— Жульничество тебе не претит?

— Обмани сам, или обманут тебя, — усмехается он.

Знакомо.

— Так или иначе, все это в прошлом. Рассчитывать на кураторов поздно, теперь помоги себе сам. — Втыкаю в стол рядом с ним еще один нож. В глазах пленника мелькает искорка понимания. — Это тебе вместо зубов. Говорят, когда шакал попадает в капкан, он отгрызает собственную лапу, чтобы освободиться.

Его отрывистый смешок похож на лай.

— Если отрежу себе руку, я свободен? Без обмана?

— Скатертью дорога. — Я киваю на дверь. — Пакс, придержи кинжал, чтобы все было честно.

Сколько бы ни сожрал своих этот людоед, сколько бы союзников и друзей ни предал, себя он пожалеет и это испытание провалит. Он из хитрожопых слабаков, как и его папочка. Нахожу у него в сапоге спрятанное кольцо Плутона и надеваю ему на палец, пускай выборщики братства заодно с родителями полюбуются, как их гордость и надежда выбросит белый флаг. Я сильнее, это должны увидеть все.

Шакал гордо выпрямляется:

— Что ж, придется доказать, что кураторы не зря мне помогают.

— Мы ждем.

Он криво усмехается:

— Ты так и не понял, Жнец, чем я отличаюсь от тебя. Рука — лишь инструмент, жизненно необходимый разве что землепашцу. Главное орудие аурея — его мозг. Будь твое происхождение хоть сколько-нибудь сравнимо с моим, ты бы понял, как мало значит для меня эта жертва.

Он берет нож и начинает пилить себе руку. Из глаз у него текут слезы, кровь брызгает фонтанчиками и растекается лужей по столу. Пакс отворачивается, не в силах смотреть. Добравшись до кости, Шакал поднимает голову и смотрит на меня с понимающей улыбкой, хотя зубы у него стучат. Он смеется надо мной, над пленом, над болью. Встречать подобных психов мне еще не приходилось. Теперь я понимаю, что ощущал, глядя на меня, ваятель Микки. Это чудовище в человеческом образе.

Шакал обрезает кость вокруг и пытается сломать, чтобы облегчить дальнейшую работу, но Пакс не выдерживает зрелища и, чертыхнувшись, протягивает ему ионный клинок. Теперь будет достаточно одного удара.

— Спасибо, Пакс, — вежливо кивает Шакал.

Я не знаю, что делать. Такого врага выпускать нельзя — убить его, перерезать горло, и дело с концом. Это не Кассий, на которого можно помочиться, а потом улыбаться друг другу, заключив мир, — смешно даже сравнивать. Но… я же обещал ему — и вот он пилит… О боги!

— Чертов псих! — повторяет мои мысли Пакс.

Шакал в ответ обзывает его дураком. Это всего лишь рука, спокойно объясняет он. Я проходчик, для меня руки — все. Мне и впрямь не понять.

Закончив, он снова выпрямляется на стуле, бледный как мел, хотя ионное лезвие прижгло рану, а рука туго перетянута кожаным поясом. Смотрим друг другу в глаза, и он понимает, что я его не отпущу.

Успеваю заметить мерцающее искажение воздуха в открытом окне, и на стол со стуком падает звуковая граната. Шакал хватает ее целой рукой, в которой держит нож, а я лишь растерянно смотрю, осознавая свою оплошность. Кураторы все-таки пришли на помощь и застали нас врасплох. Я сам по глупости дал им на это время.

Не теряя ни секунды, он вскидывает руку, рассекая ионным клинком горло великана, стоящего рядом. Я с криком подаюсь вперед, но Шакал уже нажал кнопку детонатора.

Оглушительный взрыв раскидывает всех в разные стороны. Стулья, тарелки, остатки еды летают, словно мусор, поднятый ветром. Врезавшись спиной в стену, сползаю на пол и трясу головой, приходя в себя. Шакал уже на ногах, он направляется ко мне. Губы его шевелятся, но я ничего не слышу. В нескольких шагах, зажимая горло, шатается Пакс. Кровь стекает по рукам на грудь, капает из ушей. Шакал уже заносит клинок, но великан внезапно кидается вперед, но не на него, а ко мне. Огромное тело наваливается сверху, прижимает к полу, я едва могу дышать и ничего не вижу, но ощущаю, как содрогается умирающая плоть, принимая удар за ударом, — Шакал отчаянно режет и рубит, пытаясь добраться до меня.

Я отключаюсь.

Теплая кровь капает на лицо, кровь моего друга.

Только с большим трудом удается отпихнуть тяжелое тело и выбраться из-под него, оскальзываясь в липкой багровой луже. Пакс истек кровью, Шакал исчез, кураторы вместе с ним. Упыри топчутся по углам, приходя в себя. На лице мертвого Пакса спокойная улыбка, как у спящего. Падаю на колени возле него, не в силах сдержать рыданий.

Ему не дано было даже попрощаться, сказать что-то напоследок.

Он прикрыл меня своим телом и погиб страшной смертью.

Его больше нет.

Веселый Пакс, верный и безотказный, ушел навсегда. Плачу, обнимая его огромную косматую голову. Никогда больше мы не услышим его заразительного раскатистого смеха, мягкое и отзывчивое сердце в могучем теле перестало биться. Никогда не стоять ему на боевом мостике крейсера, не вести десант в атаку, не носить накидку рыцаря и скипетр императора. И все это по моей вине. Чего стоило не затевать дурацкий спектакль, покончить со всем разом!

Севро стоит рядом, бледный, сжав зубы. Упыри вытирают слезы, их лица горят яростью и желанием отомстить. У всех из ушей течет кровь, мир вокруг погружен в безмолвие. Мы ничего не слышим, но стае волков не нужны слова, когда приходит время охоты.

Он убил Пакса. Теперь мы убьем его.

Кровавый след тянется в одну из невысоких угловых башен и исчезает внизу во дворе, смытый ливнем. Спрыгиваем на стену, оттуда на булыжную мостовую. Дальше Севро ведет нас, выискивая в грязи отпечатки ног, через потайной ход наружу. Пробираемся вдесятером растянувшейся вереницей через каменистые предгорья. Ночная гроза не прекращается, косой дождь хлещет в лицо. То и дело вспыхивают молнии, помогая обходить острые выступы скал и глубокие ямы, но раскаты грома едва слышны, словно во сне. Тяжелые сапоги, обернутые мехом, мешают бежать, но иначе мой план не сработает — он остается в силе, несмотря ни на что.

Не знаю, как Севро удается находить путь, сам я давно бы уже заблудился. Все мысли только о Паксе. Он не должен был умирать, я погубил друга, позволив Шакалу отгрызть себе лапу. Виргиния — как она смотрела, когда увидела нас за столом! Явно узнала его и хотела мне что-то рассказать. Что бы это ни было, она на моей стороне. Но откуда она его знает?

Поднимаемся все выше, к горному перевалу между двумя высокими пиками. Здесь еще лежит снег, сугробы местами до колена, но следы теперь виднее. Кровавые следы. Поднимается метель, бешеный ветер пронизывает насквозь, ледяная жижа чавкает в сапогах. Тяжелый тесак в ножнах долбит по мокрой спине. Далеко впереди уже можно различить темную фигуру, которая пробирается сквозь сугробы, падая и снова поднимаясь. Шакал! Чтобы в его состоянии добраться сюда, надо быть выкованным из железа, но мы догоним его и прикончим за то, что он сделал с Паксом. Стая упырей поднимает вой. Я присоединяюсь, хотя едва слышу собственный голос, точно он проходит сквозь вату. Беглец оглядывается и спотыкается в глубоком снегу. Ему не уйти.

Наддаем ходу вверх по склону. Тьма совсем сгустилась, боковой ветер задувает все сильнее, но поднятые им впереди снежные вихри чем-то странно искажены. Метель обрисовывает контуры невидимой человеческой фигуры. Куратор! Сердце проваливается в яму. Здесь мне и конец, вот о чем предупреждал Фичнер.

Аполлон отключает плащ-невидимку и улыбается сквозь прозрачное забрало шлема. Что-то кричит, но я не слышу. Взмах рукой в импульсной перчатке — и локализованный звуковой удар сметает с тропы сразу половину моего маленького войска. В ушах, и без того недавно испытавших шок, вспыхивает невыносимая боль. Сжатая перчатка протягивается снова, но я успеваю отскочить, и удар задевает лишь бедро, опрокидывая меня в снег. Рюкзак, сорванный со спины, отлетает далеко назад вниз по склону. Перекатившись в сторону, вскакиваю и бросаюсь на врага, увертываясь на ходу от новых ударов. Пируэт, еще пируэт, прыжок… Мой тесак с размаху опускается на его шлем — и бессильно зависает. Импульсный щит можно пробить разве что молекулярной бритвой. Я в курсе, но показывать этого пока нельзя.

Он довольно глядит на меня, сознавая свою неуязвимость. Шакал далеко впереди карабкается на гору, движения его теперь куда уверенней. Ну еще бы — рядом маячит еще один смутный контур в падающем снегу. Венера, больше некому.

Вся ярость, накопленная в душе со времен пытки под скальпелем Микки, вырывается наружу диким воплем.

Аполлон пытается что-то сказать, но я как одержимый продолжаю размахивать тесаком, всякий раз натыкаясь на невидимую преграду. Наконец мой клинок, захваченный полем, отлетает в сугроб, и куратор с презрительной усмешкой тычет мне в лицо кулаком, окруженным импульсным полем, не касаясь, но причиняя дикую боль. Я с криком опрокидываюсь на спину. Он нагибается, вздергивает меня за волосы, и взмывает вместе со мной в воздух на своих золоченых гравиботах. Болтаясь в сотне метров над землей среди снежной круговерти, слышу наконец его голос, адаптированный по частоте к моему поврежденному слуху:

— Я буду говорить просто и коротко, чтобы ты лучше понял. Твоя крошка Виргиния в наших руках. Если не проиграешь следующую схватку с сыном губернатора — так, чтобы видели все, — то девчонке не жить.

Они схватили Виргинию!

Сначала Пакс, теперь та, что пела песню Эо у костра. Та, что вытащила меня, полумертвого, из грязи и согревала своим телом в холодной дымной пещере. Мудрая Виргиния, она последовала за мной сама, по своей воле… и вот куда я завел ее. Я не виноват, это они, они… Нет! Отец, жена, Лия, Рок… Пакс… Только не Виргиния! Эти сволочи больше никого не убьют!

— Я разорву твое сердце, на хер! — ору, перекрикивая вой метели.

Он бьет меня в живот, снова и снова, держа другой рукой за волосы и недоуменно вслушиваясь в непривычные слова. Мы поднялись еще выше, под самые тучи, я болтаюсь и хриплю, словно висельник, выдавливая самые грязные слова, какие только знаю, но не забываю о главном: раз он держит меня за волосы и защитное поле не чувствуется, значит оно отключено везде. Это я понял, когда хлопнул по плечу Фичнера тогда в лесу. Осталась только обычная отражающая броня, а в ней есть слабые места.

— Ты всего лишь кукла, жалкая марионетка! — лениво цедит Аполлон. — Не хочешь подчиниться, упираешься? Тогда разговор другой. Пора обрезать бечевки, на которых ты висишь.

Он разжимает пальцы…

Но я остаюсь висеть.

Мех, окутывающий мои сапоги, маскирует гравиботы, которые я забрал у Фичнера. Аполлон таращится, не понимая, в чем дело, и, пользуясь его секундным замешательством, я выкидываю из перстня лезвие и всаживаю сквозь забрало его шлема прямо в глаз. Потом еще раз и еще, прокручивая в ране и разрезая мозг.

— Что посеешь, то и пожнешь! — кричу вслед падающему телу, задыхаясь от слепой ярости. Аполлон уже не слышит меня, он мертв. Кувыркаясь в воздухе, темная фигура тает в снежных вихрях под ногами.

Столпившись над мертвым телом на залитом кровью снегу, стая упырей зачарованно смотрит, как я опускаюсь, целый и невредимый. Рука с окровавленным перстнем поднята в победном жесте. Я не собирался убивать, он сам виноват. Не надо было трогать девушку, и не стоило называть меня марионеткой.

Обвожу взглядом бойцов:

— Они забрали Виргинию.

Упыри молчат, угрюмо ощерившись. О Шакале никто больше не думает.

— Стало быть, штурмуем Олимп.

На лицах улыбки, ледяные искры в волчьих глазах.

Севро злобно хихикает.

Возвращаться в крепость нет времени, да и зачем? Все, кто мне нужен, здесь. Мой маленький отряд, быстрый, преданный и озлобленный, сильнее любой армии. Стягиваю с мертвого Аполлона отражающую броню и надеваю на себя. Золотистая нанопленка разливается, как жидкое масло, обволакивая все тело. Трофейные гравиботы достаются Севро, но оказываются безобразно велики, так что нам приходится поменяться, тем более что фичнеровские мне, наоборот, жмут.

— Чьи это? — спрашивает малыш.

— Папашины, — подмигиваю я.

Хищное темное лицо расплывается в улыбке.

— Значит, ты догадался?

Я киваю и поясняю:

— Сидит запертый в подземельях Аполлона.

— Так ему и надо, глупому эльфу, — скалится Севро. Странные у них отношения.

Прилаживаю шлем, хлыст, перчатки, настраиваю импульсную защиту. Плащ-невидимку отдаю Севро, ему быть моей тенью. Затем велю бойцам связаться друг с другом поясами.

Гравиботы способны нести человека, у которого в каждой руке по слону, и меня с половиной упырей поднимают в воздух с легкостью. Малыш подхватывает остальных, и мы отвесно ввинчиваемся в густую снежную пелену, устремляясь к небесному Олимпу.

Кураторы слишком заигрались, нельзя мухлевать до бесконечности. Они были в курсе, что я опасен и отличаюсь от других, а значит, рано или поздно сорвусь с цепи. Успокоили себя, что я еще ребенок? Идиоты. Александр Великий был не намного старше, когда начал свои победоносные походы.

Рукотворная гора парит почти в двух километрах над долиной Аргоса. На круто вздымающихся заснеженных склонах не видно ни входов, ни посадочных платформ, а венчающие вершину стройные башни цвета слоновой кости, похожие на торчащие клинки, скрыты в густых облаках. Поднявшись к замку, зависаю над самой верхней террасой, и упыри, отстегивая пояса, спрыгивают один за другим на мраморные плиты.

Жмемся на корточках к каменному парапету. Далеко внизу простираются туманные марсианские равнины, обрамленные скалистыми холмами Минервы, лесными угодьями Дианы и горным хребтом, где мое войско отсыпается в замке Юпитера. Там бы сейчас спокойно спали и мы, не приди этим идиотам в голову идея похитить Виргинию.

Зря они это сделали.

Золотая броня почти не чувствуется, облегая тело, словно вторая кожа. Открытым остается одно лицо с черными полосами боевой раскраски на лбу и щеках — смесь золы с жиром у волков всегда с собой. Глаза горят огнем мести, грязная копна золотых волос спадает на плечи. В правой руке серп-тесак, на левой — перчатка с полевым излучателем. На поясе молекулярный лезвие-хлыст — которой я, правда, не владею. Под изломанными ногтями грязь, пальцы на левой руке обморожены. От косматого белого плаща, испачканного свежей кровью куратора, на километр несет падалью. Надвигаю на глаза капюшон из волчьей головы, остальные следуют моему примеру. Мы дикая стая, жаждущая крови.

Надеюсь, будущим покровителям это зрелище нравится, иначе мы можем считать себя трупами.

— Нам нужен Юпитер, — шепчу упырям, — найдите мне его и не подпускайте близко других. Ведьма, бери мои гравиботы и лети за подкреплением, живо!

Оставшись босиком, поднимаюсь во весь рост и кулаком в импульсной перчатке вышибаю входную дверь с террасы.

Венеру застаем в спальне тепленькой — в шелковом белье, на роскошной кровати. Оружие и броня, с которых стекает тающий снег, свалены у камина. Так и есть, это она помогала Шакалу на перевале. На золоченом ночном столике — виноград, пирожные, бутылка вина. Кураторша отчаянно вырывается, прижатая к кровати четырьмя упырями. Надежно привязываем ее за руки и ноги. Золотые глаза таращатся в страхе и изумлении, она едва может говорить.

— Вы… вы не смеете! Какое право… мы ауреи! — Она с ужасом смотрит на мое снаряжение, принадлежавшее Аполлону. В углу висит мужская одежда, они любовники. — Кто тебе помог?

— Я сам себе помог, — с усмешкой отвечаю я, щекоча ее холеную руку острием кинжала. — Сколько еще осталось кураторов?

Венера молчит, не находя слов. Курсанты, сопливые детишки, берут Олимп! Подобного в истории еще не случалось, ни на одной планете никто даже помыслить о таком не мог. Не тратя времени, затыкаем тетке рот и оставляем привязанной и полуголой в спальне с открытым окном. Пускай узнает, где раки зимуют.

Снаружи уже слышны голоса, это Ведьма доставила наверх очередную партию наших. Злобный Тактус будет рад порезвиться. Милия и Нила появятся следом со своими отрядами. Все мои люди встанут как один за Виргинию, за меня. Пришла пора расплатиться за все — и за обман, и за испорченную пищу, и за угнанных коней. Опускаемся по переходам башни все ниже и ниже, обыскивая спальни, бани с фригидариями и кальдериями, видеозалы и бордели, полные розовых. Юнона плещется в бассейне. Упыри кидаются в воду, но, даже голая, она умудряется сломать руку Клоуну и едва не утопить. Севро приходится оглушить ее импульсом из лучевика. Замок ее взят, штандарт захвачен, но в нарушение правил она осталась на Олимпе, как и Юпитер с Аполлоном.

Вулкан развалился в кресле у камина в видеозале, перед ним разворачивается голографическое действо с камер наблюдения: Кассий стоит на стене замка, над головой его свистят огненные снаряды. Осколочные катапульты, ничего себе! На другом экране Шакал карабкается по снежному горному склону ко входу в пещеру, где Лилат поджидает его с термоплащом. Рядом с жужжанием опускается робот-санитар. Куратор замечает нас, лишь когда мы выключаем аппаратуру и изображение гаснет.

На вопрос, где Виргиния, кураторы отвечают, что это дело Аполлона с Юпитером и никого больше не касается, и уж тем более меня. Мне, по их мнению, следует позаботиться о собственной голове, пока она не скатилась с плеч. Интересно, как они собираются рубить, если все топоры у меня.

Волоча пленных с собой, бешеная волчья стая скачками несется вниз с этажа на этаж по широкой винтовой лестнице. Алая, бурая и розовая обслуга в панике жмется к стенам. Я не обращаю на них внимания, но бегущие за мной бойцы в боевом исступлении не щадят никого — домашних рабов сшибают с ног, а немногие серые, решившие по глупости сопротивляться, не успевают даже об этом пожалеть. Опрокинув алого, парень из Цереры так увлеченно молотит ему по лицу кулаками, что Севро приходится силой вернуть подчиненного в строй. Увернувшись от залпа лучевиков, Тактус одним движением ломает шеи сразу двоим крабам, а я укладываю семерых ударом импульсной перчатки, не давая себе труда даже пригнуться — защитное поле непроницаемо для их оружия, броня лишь чуть нагревается.

Продвигаясь вперед, армия вторжения постоянно растет, новые подкрепления прибывают через каждые шесть минут. Медленно, слишком медленно. Юпитер нам пока не по силам, тем более вместе с Плутоном и остальными, кто еще на Олимпе. Однако нервничаю я один, бойцам все нипочем. Они верят в меня, словно в бессмертное божество. Все уже знают, что я сделал с Аполлоном. «Победитель богов», «сокрушитель Олимпа», — слышится из дикой косматой толпы, наводняющей золоченые хоромы, и пленные кураторы бледнеют, вдруг осознав, насколько этот внезапный набег выходит за рамки игры, и никакие санитарные роботы помощь им здесь не окажут. Забавно глядеть на лица богов, которые вспомнили, что сами смертны.

Десятки моих разведчиков разбежались по коридорам во все стороны, и я уже знаю, кто ждет внизу: Юпитер, Плутон, Меркурий и Минерва. Они идут навстречу. Меня пробирает внезапный страх. Кто тут охотник, а кто жертва? Хрен знает, на самом деле. Приходится напомнить себе, что у них Виргиния и что эти люди берут взятки у того, кто убил мою жену. Кровь стучит в висках, ярость возвращается.

Меркурий обнаруживается в большом зале. Истерично хохоча и выкрикивая куплеты непристойной песенки, пухлый коротышка кружится в боевом танце как сумасшедший, размахивая полами спального халата и отбиваясь разом от полудюжины моих волков, бестолково тычущих мечами. Такой отточенности движений я нигде, кроме как в шахтах, не наблюдал. Маленький куратор дерется так же ловко, как я орудовал щупальцами проходческого агрегата. Воинственная ярость и точный расчет дополняют и поддерживают друг друга. Кулак, нога, локоть — в лицо, в колено, в пах. Нападающие валятся один за другим под градом стремительных ударов. Пируэт, обманный финт, перескок через голову — и еще одна из мертвяков Тактуса сползает по стене, точно тряпичная кукла. Другой получает коленом в лицо, а последняя лишается большого пальца на руке и роняет меч. Извернувшись в новом пируэте, ловкач пытается достать и меня возвратным ходом хлыста, но я быстрее, несмотря на его филигранное владение бритвой. Уклоняюсь в сторону, и мой кулак с хрустом вминается в его предплечье, ломая кость. Меркурий с воплем отскакивает, но я успеваю ухватить и вывернуть ему руку, довершая начатое.

Шипя от боли, он разрывает дистанцию, изготовив лезвие-хлыст для новой атаки. Мы стоим посреди зала, вокруг валяются без чувств мои люди. Кричу остальным не подходить и выхватываю из ножен на спине свой тесак. Пухлые младенческие щеки куратора раскраснелись, он изрядно пьян. Золотые кудри, промокшие от пота, свисают на глаза, и он отбрасывает их назад движением головы. Левая рука бессильно обвисла, но правой он вычерчивает в воздухе узоры концом хлыста, словно поэт гусиным пером.

— Ты совсем одичал, малыш, — кривится Меркурий в усмешке.

— Что же ты не выбрал меня в свое братство, — парирую я. — Вот и воспитывал бы.

— Я просил их не дожимать тебя, да разве тут кто-нибудь меня слушает? Каждый считает себя умнее других. Этот идиот Аполлон… Правду говорят — гордость ослепляет.

— Не только гордость, — хмыкаю я.

Куратор вглядывается в мою броню:

— Значит, в глаз? Насмерть? — Он хмурится, озираясь по сторонам. Бойцы, обступившие нас, подбадривают меня. — Похоже, они жаждут крови. Поединок? Это было бы забавно.

Я отвешиваю церемонный поклон.

Меркурий отвечает шутливым реверансом.

Коротышка мне симпатичен еще с времен отбора в братства, но умирать под его бритвой совсем не хочется.

Вздохнув, возвращаю тесак в ножны и оглушаю куратора силовой перчаткой. Бойцы едва успевают связать его, как из дверей в конце зала появляется Юпитер — мужчина гигантского роста в сияющей броне. Потрясая искрящим импульсным копьем и бритвой, он бросается вперед, за ним следует Минерва, тоже в полном вооружении. Мы поспешно отступаем, неся тяжелые потери. Неуязвимая парочка подминает и расшвыривает в стороны моих бойцов, словно валуны, катящиеся сквозь луговую траву. Уцелевшие и раненые удирают на верхние этажи, в панике толпясь на лестницах, поскальзываясь на мраморных полах огромных залов и сталкиваясь с подкреплениями, спешащими на помощь. Юпитер громогласно хохочет над жалкими мечами и копьями, не способными даже поцарапать его броню.

Угрозу может представлять только мое оружие, но лишь в умелых руках. Конец его хлыста проникает сквозь защитное поле и броню, задевая мое бедро. Вскрикнув от боли, я отмахиваюсь кулаком в импульсной перчатке, но мощный щит гиганта, хоть и с трудом, способен отразить и такой удар. Снова свист хлыста, и я едва не лишаюсь глаза. Испуская яростный рев, я с залитым кровью лицом кидаюсь на противника и, чудом увернувшись от удара Минервы, бью изо всех сил в челюсть, разбивая и свой кулак, и драгоценный излучатель. Однако и золотой шлем Юпитера получает хорошую вмятину, а его хозяин опрокидывается навзничь. Не давая ему опомниться, я выхватываю тесак и с диким воем танцую вокруг, рубя наотмашь и размахивая хлыстом. Задеть удается лишь раз, по колену, зато его бритва вновь рассекает мне бедро. Спасает только броня, которая автоматически зажимает рану и впрыскивает обезболивающее.

Уже на самом верху винтовой лестницы хлыст Юпитера обвивается вокруг моей ноги. Еще миг, и он отвердеет, превратившись в молекулярную бритву, и, чтобы не остаться без ноги, я прыгаю навстречу, не давая затянуть петлю. Катимся кубарем вниз по ступенькам, он вскакивает первый, но я снова и снова кидаюсь вперед.

Импульсные щиты искрят, сталкиваясь, мы вваливаемся в покинутый видеозал, а оттуда через разбитое окно — наружу и падаем, кувыркаясь в воздухе, с тридцатиметровой высоты башни в сугробы на склоне Олимпа. Мой противник, как и я, без гравиботов. Скатившись по склону и едва сумев остановиться на самом краю двухкилометровой пропасти, я поднимаюсь на ноги и озираюсь, но ничего не вижу — на гору, парящую в воздухе, наползает слой облаков. Сквозь туман доносится бас Юпитера, приседаю и вслушиваюсь, насколько позволяют мои исстрадавшиеся барабанные перепонки.

— Не сносить тебе за это головы, паренек, — ворчит гигант. Голос его слышен словно сквозь воду и непонятно откуда, облако искажает звуки. — Надо знать свое место и уважать заведенный порядок. Тебе удалось подняться высоко, но пока не на самый верх.

— Выходит, заслуги ничего не значат?

— Заслуги не потратишь.

— Ага, стало быть, губернатор все-таки вам платит?

Вдали слышится вой. Моя тень?

— Ты не понимаешь, что затеял, дурень. Хочешь убить всех кураторов? Или, может, заставить дать тебе выиграть? Так дела не делаются, сынок, — продолжает Юпитер. Он ищет меня: голос доносится то справа, то слева. — Для тебя это игра, ты еще не понял, что переступил черту. Скоро здесь будут вороны из губернаторской охраны с боевыми кораблями и пушками — настоящие солдаты, заслужившие свои шрамы, под командованием легатов и рыцарей. Для тебя это всего лишь игра, но они посчитают, что ты свихнулся. Они заберут тебя и будут бить, пока не прикончат.

— Только если я не успею выиграть, пока их нет… Кстати, так ли уж велика задержка в передаче сигнала от камер? Сейчас редактировать передачи некому, и выборщики увидят все. — Снимаю со лба красную головную повязку, вытираю пот с лица и снова ее надеваю. Юпитер молчит. — Наш разговор они услышат тоже, — продолжаю я. — Они узнают, что губернатор оплачивает ваш мухлеж и что я первый в истории училища, кто сумел взять Олимп. А потом увидят, как я надаю тебе под зад и погоню голого по снегу на глазах у рабов, а если не сдашься, сброшу вниз, как тухлую падаль!

Облако рассеивается, Юпитер возвышается прямо передо мной. По золотой броне стекают алые капли, но он выше меня на голову и мощнее. Поджарый, широкоплечий, глаза пышут злобой. Он здесь хозяин, а мы, не заслужившие шрамов, всего лишь игрушки для него. Мелкий тиран, как и все они, развращенный и себялюбивый, раб собственных прихотей. Таково все их Сообщество, сама система, лживая и лицемерная. Они считают, что вся власть и богатство по праву принадлежат им, и когда-нибудь я заставлю их понять свою ошибку… Однако сейчас драться с ним один на один я не могу, он слишком силен.

Смертельный хлыст извивается у него в руке, как гадюка. Золотая броня сияет в первых лучах восходящего солнца. Губы кривятся в надменной улыбке.

— Ты был бы хорош в моем братстве, но ты принадлежишь Марсу, тупой озлобленный мальчишка. Бросаешь мне вызов, хотя еще не в состоянии ничего мне противопоставить, кроме ненависти и злобы. Глупо.

Задумчиво киваю:

— Ты прав, я не готов бросить тебе вызов. — Бросаю ему под ноги тесак и хлыст. — Придется последовать твоему примеру и смухлевать… Севро, давай!

Гибкая плеть выстреливает из снежного сугроба, обвивает куратору колени и мгновенно твердеет, перерезая сухожилия. Юпитер успевает развернуться, но удар его хлыста приходится на две головы выше, чем нужно, — привычка драться со взрослыми мужчинами берет свое. Еще миг, и руки тоже обездвижены. Гибкая броня затягивается сама собой, останавливая кровотечение, но на лечение и восстановление требуется куда больше времени.

Забрав у онемевшего куратора оружие, Севро сбрасывает плащ-невидимку, принадлежавший убитому Аполлону. Броня Юпитера подошла бы по размеру разве что Паксу. Бедный Пакс! Как славно бы он смотрелся во всем этом сияющем великолепии… Вздохнув, помогаю Севро тащить пленного вверх по склону.

Мои бойцы в замке Олимпа уже переломили ход боя. Разведчикам наконец удалось выполнить главное задание; когда Милия подбегает ко мне с докладом, ее длинное лицо светится от радости, а в хриплом голосе звучат ликующие нотки.

— Мы нашли их арсенал!

Гремя оружием и сверкая броней, вокруг снуют освобожденные рабы из братства Венеры. На их перчатках и броне искрится импульсное поле. Олимп взят, Виргинию, должно быть, уже нашли.

Вот теперь у меня все топоры.

Виргиния оказалась запертой в комнате рядом с покоями Юпитера. Стою и смотрю, как она спит. Золотые волосы спутаны, серо-бурый волчий плащ еще грязнее моего. Здесь пахнет дымом и голодом. Она расколотила все, что могла, перевернула блюдо с едой, в двери торчит воткнутый кинжал. Бурые и розовые слуги жмутся к стенам и стараются поскорей улизнуть, опасаясь и пленницы, и меня. Мои двоюродные родственники, между прочим, и все же я ловлю себя на том, что воспринимаю их как нечто чуждое, вроде копошащихся муравьев. Как ни взываю я к своей совести, эти люди мне совершенно безразличны. Вот что значит взгляд с высоты. Примерно так же смотрел Августус на мою Эо, когда приказывал повесить. «Рыжая сучка» или рыжий муравей, какая разница для аурея?

— Что добавляли в пищу? — спрашиваю у розового.

Изящный красавчик что-то испуганно бормочет, глядя в пол.

— Отвечай как мужчина! — рявкаю я.

— Успокоительное, господин… — Мальчик так и не решается поднять глаза, и его трудно винить. Я золотой — выше на голову, неизмеримо сильнее, — и вдобавок выгляжу совершенно невменяемым. Должно быть, кажусь ему настоящим олицетворением зла.

— Беги прячься, — вздыхаю, — мои бойцы плохо слушаются, когда им запрещают развлекаться с низшими.

Кровать в спальне поражает своими размерами. Сплошное великолепие. Шелка, пуховые перины, спинка из черного дерева, изукрашенная золотом и слоновой костью. Виргиния свернулась калачиком на полу в углу. Мы слишком привыкли выбирать для отдыха убежище поукромней, и выспаться как следует среди показной роскоши не получилось бы, наверное, даже со снотворным. Стекла она тоже пыталась разбить, и хорошо, что не смогла, — слишком высоко отсюда падать.

Сажусь рядом со спящей девушкой и с умилением гляжу, как шевелится от легкого дыхания выбившийся локон. Не сосчитать, сколько раз мне приходилось сидеть вот так и караулить ее сон, когда она металась в горячке, да и ей не меньше, когда болел я. Сейчас все хорошо, ни лихорадки, ни выматывающего ночного холода зимней чащи. Моя рана давно зажила, живот не болит и не бурчит от голода. Долгой мучительной зиме пришел конец, на лугах кое-где уже появляются первые цветы. Один я сорвал, он у меня в тайном кармашке плаща. Я сорвал его для Виргинии, чтобы, проснувшись, она увидела алый гемантус возле своих губ. Достаю цветок, смотрю на него… В сердце вспыхивает боль, как от удара кинжалом. Перед глазами лицо Эо. Эта боль никогда не пройдет, да и не должна, наверное. Боль и чувство вины — заслуженной или нет, не знаю. Целую цветок и убираю обратно. Еще не время.

Ласково прикасаюсь к плечу девушки.

Она улыбается, еще не проснувшись, как будто уже знает, кто пришел. Зову ее по имени, глажу по волосам. Как странно видеть рядом с моими мозолями и обломанными ногтями золотое мерцание этих прекрасных глаз с трепещущими ресницами. Виргиния прижимается щекой к моей руке, садится и зевает. Озирается, вспоминая, что произошло.

— Я видела сон, там были драконы, — вдруг говорит она. — Такие красивые, пурпурно-фиолетовые, и пели песни… Ого! — Она звонко щелкает пальцем по моей броне. — Выпендриваешься передо мной? Придурок. Что стряслось?

— Я сошел с ума.

— Выходит, я теперь твоя дама сердца, а ты — мой отважный рыцарь? — фыркает Виргиния. — Фу, какая пошлятина!

Рассказываю последние новости. Войско Шакала осаждает крепость Марса, в то время как он сам отсиживается с Лилат в горных катакомбах. Там мы его схватим без особых проблем.

— Хочешь, — говорю, — сама бери людей и дави эту мразь.

— Серьезно? — Виргиния поднимает бровь. — Не боишься, что я сама захочу стать примасом нашего небывалого войска?

— Тебе я верю.

— С какой это стати? — хмыкает она.

И тут я целую ее. Цветок подарить не могу, этот марсианский реликт — часть моего сердца, которое принадлежит одной только маленькой Эо… хотя, видят боги, я готов был на что угодно, чтобы спасти Виргинию, когда враги забрали ее. Готов был вывернуться наизнанку, только бы снова увидеть ее улыбку. Может быть, и настанет день, когда мое сердце сумеет раздвоиться.

Вкус ее губ такой же, как и запах. Дым и голод. Прижимаю ее к себе, зарывшись пальцами в золотые волосы и ощущая ее ласковые руки у себя на затылке. Кровать рядом, времени у нас достаточно, а голод куда сильнее, чем тот, что я чувствовал, целуя Эо. И все же я не могу забыть слова Даго, проходчика Гаммы, когда он показал мне окурок сигареты, которую высосал в две затяжки: «Это ты».

Я слишком нетерпелив и подвержен страстям — ярость, печаль, чувство вины смешиваются и бурлят во мне, подавляя разум и управляя поступками. Так бывает часто, но не сейчас и не здесь. Страсть и горе привели меня на виселицу, а чувство вины оставило лежать в грязи с пропоротым животом. Ярость могла заставить кинуться на Августуса и погибнуть в схватке, но разум удержал, и вот я здесь. Мне мало известно об истории училища, но я точно знаю, что превзошел всех до меня, совершил невозможное — с помощью гнева и хитрости, ярости и натиска. Я взял Олимп, но брать Виргинию таким же образом, с налету, не собираюсь. Любовь и война — два разных поля боя.

Вздохнув, отстраняюсь, подавляя свой голод. Виргиния без слов понимает меня, и я окончательно убеждаюсь, что прав. Последний поцелуй, долгий и страстный, и мы поднимаемся на ноги. Идем, не разнимая рук, к выходу из спальни, в дверях я поворачиваюсь и произношу сухим командным тоном:

— Принеси мне штандарт Шакала.

— Будет сделано, Жнец. — Едва заметно подмигнув, она уходит.

Замок Олимпа уже наполовину разграблен, повсюду царит хаос. Севро нашел передатчик и сервер, где хранятся записи, предназначенные для правления братств и выборщиков. Как и ожидалось, они не посылаются автоматически, а с задержкой на полдня. Сегодняшних никто из начальства еще не видел. Получив мои инструкции, малыш приступает к редактированию, чтобы подтвердить мою версию событий. Никому другому я бы этого не доверил.

По моему приказу из замка Аполлона доставлен Фичнер. Развалившись в кресле за столом в пиршественном зале Олимпа, он машинально потирает лицо, с которого еще не сошел пурпурный синяк от моего удара. Вместо пола в зале сжатый воздух, стол и кресла висят над двухкилометровой пропастью. Водрузив ноги на стол, Фичнер криво усмехается:

— А вот и наш маньяк-убийца! Я-то с первой встречи понял, чего от тебя ждать.

— Врешь. — Я показываю средний палец.

— Вот засранец, — одобрительно ухмыляется он, возвращая жест, потом приподнимается, пожимая мне руку. — Только не говори мне, что сделал это все из-за испорченной еды, подставы с Кассием, медведей в лесу, шпионов, паршивой техники и гнусной погоды.

— Шпионов?

— Ха! Вот и говори с вами после этого как со взрослыми. Засранцы, молокососы! Кстати, чем заняты сейчас твои славные победители? Жрут, пьют, преют в банях, кувыркаются с розовыми? Это место — классическая ловушка, дружок. Любая армия превратится здесь в дерьмо.

— Вижу, ты в хорошем настроении.

— Мой сынок уцелел, — подмигивает он. — Ладно. Что теперь, какие планы?

— Только что отправил Виргинию разбираться с Шакалом. Потом идем брать Марс… ну и все.

— Все? Как бы не так, — хохочет он. Выдувает изо рта пузырь и болезненно морщится.

Я усмехаюсь — удар получился что надо, — хотя, вообще-то, мне не до смеха. После схватки с Юпитером ногу дергает дико, несмотря на обезболивающее, на нее едва можно наступать.

— А если без шуток? Что еще осталось? — Хватит с меня загадок.

Фичнер поднимает три пальца:

— Три вещи. — Он делает паузу, вглядываясь мне в лицо. — Не пойму я тебя, парень… и Шакала тоже. Странные вы ребята. Выиграть хочет каждый, но вы… Золотой не станет ради выигрыша рисковать жизнью, мы слишком ценим себя. Вы же готовы на все. Откуда это в вас? Что вами движет?

Раздраженный его недомолвками, напоминаю, что вопросы здесь задаю я. Вздохнув, он продолжает:

— Итак, три вещи… Сейчас скажу, только и ты уж ответь на мой вопрос, лады? — Он снова вздыхает. — Первое, патриций, это Кассий. Теперь ему придется драться с тобой, пока один из вас, засранцев, не откинет копыта.

Этого я и боялся. Теперь моя очередь отвечать.

Я замечаю, что Шакал тоже хотел знать мои мотивы. Что мною движет? Пожалуй, гнев, ярость — в первую очередь. Всякий раз, когда случается что-то непредвиденное, я выхожу из себя. Животная реакция. Однако такой ответ слишком прост, он лежит на поверхности. Если же копнуть поглубже… то, пожалуй, любовь. Но так тоже отвечать нельзя, придется соврать.

— Моей матери снился сон, что я поднимусь выше всех в роду Андромедус, выше отца и всех предков. — Фальшивое имя, фальшивые предки, и сна никакого не было, но тем не менее. — Я не ношу имя Беллона, я не Августус и не Аркос… — криво усмехаюсь, показывая, что нашел его слабое место, — но сделаю все, чтобы подняться выше этих золоченых проходимцев и срать на их поганые головы!

Я не ошибся, Фичнеру такое объяснение по душе. Он всю жизнь жаждал того же самого, но убедился на горьком опыте, что одни лишь заслуги и таланты без правильной родословной мало что значат, и закис в своем вечном разочаровании.

Удовлетворенно кивнув, он продолжает:

— Во-вторых, тебе еще разбираться вот с этим. — Он обводит руками вокруг себя.

Что ж, тут долго объяснять не надо. Я убил куратора и располагаю доказательствами, что лорд-губернатор подкупил нескольких из них, чтобы обеспечить победу своему отпрыску. Обвинение нешуточное, вся коллегия выборщиков встанет на уши. Чем это грозит? Судом, отрешением от должности?

— Так или иначе, Августус захочет твоей крови. Из-за тебя первенство на планете может надолго перейти к семье Беллона.

Потом он спрашивает, насколько я доверяю бывшим рабам.

— Они идут за мной, потому что испытали на своей шкуре, чем остались бы без меня. Неужели ты думаешь, что им милее власть Шакала?

— Что ж, хорошо. — Фичнер смотрит на меня задумчиво. — Значит, веришь… В таком случае третий пункт отпадает, я ошибся, и это замечательно. — Такого ответа мне мало, я продолжаю докапываться, и он, вздохнув, договаривает: — Ну, я просто подумал о той половине армии, что увела Виргиния…

— И что? — хмурюсь я.

— Да ничего. Ты же веришь ей, не так ли?

— Рассказывай. Что ты имеешь в виду?

— Ну, хорошо. Дело в том, что они с Шакалом близнецы.

Виргиния Августус. Сестра Шакала. Наследница одной из великих семей Сообщества. Единственная дочь лорд-губернатора планеты Нерона Августуса — того, кто затеял все это надувательство. Ее держали вдали от высшего общества во избежание покушений, так же как и ее брата. Вот почему Кассий не знал ее в лицо. Однако когда мы с Шакалом сидели и разговаривали за столом, собственного братца она не могла не узнать. Не знала, что он Шакал? Тогда почему промолчала? Причина может быть только одна: верность роду для нее выше, чем дружба, любовь и поцелуи в укромных уголках. Я только что отдал половину своей армии Шакалу. Отдал броню, гравиботы, плащи-невидимки, бритвы, импульсные излучатели и прочую хрень — более чем достаточно, чтобы свести на нет все мое преимущество. Теперь он сможет легко выбить меня с Олимпа. Проклятье!

Пленные кураторы в курсе, они переглядываются, когда я пробегаю мимо, открыто насмехаясь над моей глупостью. Ярость вскипает во мне, я готов убивать направо и налево. Собираю всех, кто в замке. Они разбрелись повсюду, занятые жратвой и развлечениями. Идиоты! Севро приходится оставить на передатчике, это важнее всего. Тактусу велю отыскать и обратить в рабство всех оставшихся из Венеры и Меркурия, Милия с Нилой пока соберут остальную армию. Я не могу дожидаться, иду на Марс сам. Нужны новые люди, и как можно больше. Скоро сюда явятся близнецы Августус с таким же оружием, и сил у них может оказаться больше. Расклад внезапно изменился, и я к нему не готов. Надо же быть таким кретином. Целоваться полез, тьфу! Мое сердце тонет во тьме, ярость гложет душу. Еще и цветок припас… Рву его в клочья и выбрасываю лепестки с Олимпа.

Со мной только верные упыри. Мы прыгаем вслед за лепестками, обгоняя их на лету.

Все в полном снаряжении, с импульсным оружием. Снег на холмах уже сошел, глинистая почва вся истоптана сапогами враждующих армий. Утренний туман, запах земли… и войны. Обе сторожевые башни, Фобос и Деймос, превратились в руины — работа подаренных кураторами катапульт. Стены родного замка тоже сильно пострадали. Фасад полуобрушен и утыкан стрелами, повсюду валяются разбитые горшки из-под смолы, обломки мечей, доспехов и части тел.

Осаждающих перед стенами не больше сотни. Их лагерь дальше, на опушке леса, но замок обнесен дополнительным частоколом снаружи стен, чтобы помешать вылазкам защитников. Зима была долгой и тяжелой для обеих сторон, хотя у армии Шакала — а здесь, помимо четверти бойцов Плутона, еще и армии Юпитера с Аполлоном — я замечаю сверху и кухонные котлы на солнечных батареях, и портативные обогреватели. Валяются и обертки от сухих пайков. У начала подъема к воротам возвышаются три креста. Казненные висят лицом к замку, вокруг вьются стаи ворон. На остатках башни вяло трепыхается на утреннем ветерке последний символ сопротивления — флаг с волчьей мордой, рваный и обгорелый.

Мы спускаемся с небес подобно золотым богам, если не считать потертых меховых плащей на плечах. Однако если осаждающие решили, что кураторы принесли им новые подарки, то они жестоко ошиблись. Первыми на землю прибывают упыри, я следом, и первый же мой удар обращает врагов в паническое бегство.

Жнец пришел домой.

Оставив бойцам привычную работу, наклоняюсь и беру горсть земли. Братство Марса, мой старый дом, почти родина. Я поднял другое знамя, но скучал по старому. Те немногие, кто пытается атаковать меня, натыкаются на импульсный щит, а вместо меча у меня верные телохранители.

Подхожу к крестам, задираю голову, смотрю на лица Антонии, Кассандры и Виксуса.

Предатели. Интересно, что они натворили на этот раз?

Антония еще дышит, так же как и Виксус. Велю Ведьме отвязать их и отнести на Олимп санитарам. Пускай живут и помнят, как они перерезали горло бедной Лии. Надеюсь, эта боль у них не пройдет никогда. Останавливаюсь перед воротами, чтобы дать время себя узнать, но в крепости уже все поняли, потому что флаг с волком тут же спускают, а на его месте появляется грязная простыня с поспешно намалеванным серпом.

— Жнец! — доносятся с развалин стен ликующие крики. — Наш примас!

Меня встречают осажденные — изможденные, в грязных лохмотьях. Некоторые так ослабли, что нам приходится их нести. Те, кто может, отдают военный салют или целуют меня, остальные стараются хотя бы коснуться руки. Сломанные ноги, раздробленные руки… Их вылечат на Олимпе, но пока защитники замка бесполезны для нас. Придется использовать одних осаждавших. Клоун с Крошкой уже обращают в рабство бывших солдат Плутона, Аполлона и Юпитера.

Штандарт мне принес, качаясь от ветра, настоящий ходячий скелет, и, когда он приблизился и обнял меня, я вдруг ахнул, едва сдерживая слезы.

Он молча сжимает мои плечи, сотрясаясь от рыданий — почти как Пакс, когда умирал, — только теперь это были слезы радости.

Рок жив!

— Брат мой, — всхлипывает он, — ты пришел.

— Я считал тебя мертвым. — Прижимаю его к себе бережно, чтобы не сломать кости. — Рок, я думал, тебя убили.

Волосы у него поредели, ребра можно пересчитать на ощупь, он словно мокрое тряпье, надетое на палку.

— Брат, я знал, что ты вернешься, я верил… Здесь было так пусто без тебя. — Он через силу улыбается. — Теперь все будет по-другому.

Примас братства Дианы была права: Марс выгорел, как лесной пожар, и остался голодать на развалинах. Рок горестно качает головой, его лицо в шрамах и слезах. Я знаю, что он многое может рассказать — и как тогда выжил, и как вернулся. Только это все после, не сейчас. Хромая, поэт плетется прочь. Куинн, окривевшая и почти столь же изможденная, поддерживает его, едва сумев вымолвить мне «спасибо». Похоже, она больше не с Кассием.

— Он говорил, что ты вернешься, — добавляет она, — он знал.

Поллукс каким-то чудом сохранил остатки юмора и все так же хрипит. Сжимая мою руку, рассказывает, как Куинн с Роком не дали братству распасться, когда Кассий фактически ушел от дел.

— Не убивай его, Жнец… пожалуйста, — просит он. — Парень и так совсем спятил после того, что сделал с тобой. Дай ему побыть одному, уехать подальше, прийти в себя… он свое уже получил. Иногда бывает… так легко забыть, что не имеешь выбора. — Поллукс ковыряет ногой в грязи. — Знаешь, мне тогда поставили в пару совсем маленькую девчонку.

— На Пробе?

— Да… такую хилую, мелкую… Я не хотел, чтобы она мучилась, но быстро не получилось, никак не хотела умирать. — Он сбивается, пытаясь что-то добавить, потом хлопает меня по плечу. — Нам всем туго пришлось, но мы хотя бы не алые, верно?

Он уходит, волоча ноги, и я остаюсь один во дворе своего старого замка. Здесь, на этом самом месте, умер Титус. Поднимаю глаза на башню; выглядит она куда хуже, чем в старые добрые времена. Все теперь хуже.

Проклятье! Ну зачем было Виргинии предавать меня? Черная тень легла на всю мою жизнь. Девчонка могла признаться тысячу раз, но так и не сделала этого. Я знаю теперь, почему она смотрела так на нас с Шакалом и хотела поговорить, но наверняка сказала бы какую-нибудь ерунду. Кровь не водица. Могла признаться, когда я дал ей половину людей, и опять… Забрала с собой свой штандарт и Цереры тоже. Зачем столько? Ясно — чтобы воевать со мной. У меня теперь такое ощущение, будто это она убила Эо, сама надела ей петлю на шею, а я тянул за ноги. Дочь своего отца, что тут говорить.

Мои руки будто вновь чувствуют тот зловещий щелчок. Это я предал Эо, я сам.

Плюю под ноги, во рту сухо. Ни одного глотка воды за все утро. Голова трещит. Что ж, как говорил дядька Нэрол, перед смертью не надышишься. Пора повидаться с Кассием.

Он ждет за столом в штабном зале, на стуле, где я вырезал свой знак серпа. На шее цепь с Рукой примаса, на коленях штандарт братства, в руке обнаженный меч. Немало воды утекло с тех пор, как этот ионный клинок побывал у меня в животе, теперь на эту антикварную детскую игрушку смешно смотреть. Этот зал и все, что с ним связано, остался где-то внизу, в далеком прошлом, но глаза человека за столом по-прежнему задевают мое сердце. К горлу подступает горечь вины, распирая и иссушая душу.

— Прости меня за Юлиана, — выдавливаю я.

Золотые кудри Кассия свалялись, почти потеряв свой цвет от жира и грязи, в них шевелятся вши. Он все еще хорош собой — мне таким никогда не быть, но знакомые искорки в глазах давно потухли. Время и перемена места излечат его душу от ужасов многомесячной осады, горечи потерь и чувства вины, и прежний Кассий вернется. Бедняга, мне жалко его. Смех, да и только. Жалею того, кто пропорол мне живот. По крайней мере, он ни разу не проигрывал — ни один из примасов не может сказать этого о себе, за исключением разве что Шакала.

Кассий снимает знак примаса и кидает мне.

— Ты победил, — глухо произносит он, — только стоило ли оно того?

— Да.

Он кивает:

— Ни тени сомнений, понятно. Вот в чем разница между нами.

Кладет на стол штандарт и меч, поднимается и подходит ко мне. Изо рта у него пахнет гнилью. Я жду, что мы обнимемся, снова назовем друг друга братьями и все простим, но Кассий скусывает грязную корку с ободранных костяшек пальцев и плюет мне в лицо кровью.

— Мы кровные враги, запомни! — шипит он с неповторимым патрицианским выговором. — Если судьба еще когда-нибудь сведет нас, то лишь в смертельном поединке. Если окажемся в одних стенах, наружу выйдет только один. Помни это, презренный червь! Я не успокоюсь до тех пор, пока одно из наших сердец не перестанет биться!

На такое формальное заявление может быть лишь один ответ. Я сухо киваю, и он уходит. Стою один посреди зала, унимая нервную дрожь. Сердце колотится в груди. Как я ни надеялся, что со старой враждой будет покончено, не все шрамы заживают, и не все грехи могут быть прощены.

Вешаю на грудь Руку примаса, беру штандарт и подхожу к стене с каменной картой. Знамя с серпом Жнеца развевается над всеми замками, обозначенными там: пока Тактус готовит Олимп к обороне, мои люди поставили гарнизоны повсюду, где могли. Все земли вокруг теперь принадлежат мне — но не братству Марса. Знак серпа больше похож на символ Лямбды, моего родного клана. Там, в Ликосе, до сих пор трудятся мои брат, сестра, дядя, мать и друзья. Мир для них пока не изменился, но их знак, символ нашего восстания — рабочий инструмент, превращенный в грозное оружие, — уже гордо реет над замками надменных ауреев. Над всеми, кроме одного — Плутона.

Взлетаю с верхушки башни, оставляя замок внизу. Алый проходчик из Ликоса, золотой примас братства Марса, отправляется на свою последнюю битву в этой проклятой долине.

Последнюю перед настоящей войной.

В мое отсутствие командование армией принял Тактус. Он, конечно, зверь, но мой собственный зверь. С ним мои бойцы готовы к каким угодно кровавым подвигам. Три сотни в сияющей броне с лучшим оружием. Конечно, хватило не всем, особенно гравиботов, но что-то полезное получил каждый. С нами и девяносто новых рабов, которым уже не представится шанса заслужить свободу. Мертвяки с упырями выстроились тонкой золотой цепочкой на краю искусственной горы и вглядываются вниз с двухкилометровой высоты. Наши противники в горах, и, когда они появятся из-за снежных пиков, мы первыми их увидим — главная стратегическая высота у нас в руках. Остальные бойцы — бывшие люди Пакса и отряд Нилы — сторожат кураторский замок и его пленных хозяев. Рабы тоже там. Как жаль, что Пакса с нами нет, я бы чувствовал себя спокойнее у него под боком.

Нила с Милией и дюжина бойцов в плащах-невидимках сейчас внизу, облетают ущелья, разведывая передвижения войск Андромедусов. Теперь Шакал знает все наши слабости, устройство армии и манеру боя, поэтому я постарался изменить все, что мог. Сведения от сестры принесут ему мало пользы… Найду ли я в себе силы избить ее, как Фичнера, — ту, что пела песню Эо у костра в лесу? Не думаю. В глубине души я остался алым.

— Ненавижу ждать, — плюется Тактус. Ухватившись за мой плащ, он наклоняется, заглядывая через край в пропасть. — Оптику бы нам, — вздыхает он.

— Что? — переспрашиваю я.

— Оптику! — орет он мне в ухо. Мои порванные барабанные перепонки еще не совсем зажили, и слух то пропадает, то возвращается. Про Виргинию, как он станет отрезать ей пальцы по одному и заплетать кишки в косу, я уже почти не слышу… а может, не хочу слышать. Затем крик: — Вот они!

Среди гор мелькают золотистые пятна — одно, другое… Трое, еще одно. Кажется, Нила… Милия… Виргиния! И что-то еще.

— Стоять! — кричу Севро и остальным. Передав команду по цепочке, они напряженно ждут, готовые к бою.

Виргиния первой опускается на склон Олимпа. Таращу глаза, глядя на ношу у нее в руках.

— Ба, Жнец!

— Ба… Мустанг! — отвечаю смущенно.

— Милия сказала, что ты знаешь. — Она оглядывается вокруг с понимающей усмешкой. — Никак торжественная встреча?

— А как же, — хмыкаю я. — У Августусов и Андромедусов сложные отношения.

— На этот раз обойдется без драки. Я принесла тебе подарок, Жнец. Позволь представить тебе моего брата, Адриуса Андромедуса, Горного Шакала, а вот его штандарт. — Снова укоризненная усмешка. — Он безоружен.

Мне под ноги валится Шакал, голый, связанный, с кляпом во рту.

— Чтоб я сдох! — бормочет Тактус.

Я выиграл.

Олимп принимает корабли гостей. Виргиния стоит рядом со мной. Она не обиделась на мои подозрения и сама считает себя виноватой. Должна была признаться раньше, хотя своим братом Шакала не считает, во всяком случае по духу. Любимого брата, старшего, убил кровожадный Карнус, один из братьев Кассия. Кровная вражда семей Августус и Беллона длится уже много поколений, и теперь ее грозный прилив начинает захлестывать и мои ноги.

Тем не менее остается вопрос: а Виргиния — в какой мере она сама дочь своего отца, а в какой — моя спасительница, что пела у костра песню Эо? Думаю, я знаю ответ. Она то, чем золотые могли и должны были бы стать, в то время как отец и брат — их настоящее. Моя жена и не догадывалась, насколько все сложно. В ауреях воплотилось и лучшее, и худшее, что есть в человечестве. Что это может значить для воплощения мечты Эо? Время покажет.

С нами стоят мои командиры — Нила, Милия, Тактус, Севро. Рок и Куинн тоже здесь. Мы оставили пустые места в строю, где стояли бы Пакс и Лия. Курсантов из братства Плутона мне брать на торжественную встречу не хотелось, но я пересилил себя и распределил их понемногу в каждом из шести отрядов. Армия выстроилась в обширном дворе замка Олимпа перед посадочными площадками. Весна в самом разгаре, свежий теплый ветер обдувает лицо.

Малыш Севро, как и всегда, не отходит от меня, но в обычном преданном взгляде его что-то изменилось. Тот разговор, когда он закончил редактировать видеозаписи, был кратким, но пугающим. Его слова до сих пор стоят у меня в ушах:

— Шумел ветер, и последние слова, которые ты сказал Аполлону, я так и не разобрал и потому стер.

Я хорошо помню те слова: «Я разорву твое сердце, на хер!»

Что знает Севро? А о чем только догадывается?

Садящиеся один за другим челноки выгружают целую толпу сановников и сопровождающих лиц. Здесь директор училища Клинтус, лорд-губернатор Августус, императоры Беллона и Адриатус и еще сотни две гостей. Взглянув в нашу сторону, директриса не может сдержать смеха при виде пленных кураторов, которых я так и оставил связанными с заткнутыми ртами. Ауреям не слишком свойственная жалость, и наказания за свою непочтительность я теперь уж точно не понесу. На свободе остался один Фичнер, и если для кураторов предусмотрены какие-нибудь награды, он свою честно заслужил. Видеозаписи наших подвигов, подправленные Севро, все уже должны были посмотреть. Малыш хорошо справился с работой, мне пришлось добавить лишь несколько штрихов.

Клинтус, маленькая женщина с угловатым костлявым лицом, похожим на горный пик, начинает свою речь с каламбура. И впрямь, на столь высоком уровне, больше мили над землей, церемония награждения еще не проходила. Тем не менее директрисе кажется, что это не в последний раз. Изначально такого не предполагалось, и неожиданный поворот в игре свидетельствует о творческих способностях и находчивости победителя. Похоже, я ей очень нравлюсь, слово «жнец» она произносит с придыханием. Все остальные, по-видимому, тоже рады моей победе, хотя на некоторых лицах заметна настороженность. Правители не склонны слишком доверять нарушителям правил.

— Нобили всех братств жаждут заполучить тебя, мой мальчик. Все самые достойные патроны в твоем распоряжении, и выбор за тобой, хотя право сделать первое предложение принадлежит Марсу. Серп Жнеца сегодня нарасхват, — смеется Клинтус.

Беллона и Августус, кровные враги, смотрят на меня с опаской, как на ядовитую змею. У одной из соперничающих семей я убил наследника, у другой — опозорил. Сильно подозреваю, что главные неприятности впереди.

Церемония проходит скромно, по-домашнему. Помощники сановников деловито снуют, раздавая награды. Пока это лишь формальности, главные торжества состоятся в Эгее, где закатят пир горой с актерами, танцорами, огнеглотателями, гонками и прочими развлечениями. Будут выступления политиков, меня поздравит по видео сама Октавия Луна. Так говорит Мустанг. Даже странно, что кому-то до нас есть дело. Большинство золотых погрязли в удовольствиях и понятия не имеют, чего стоит шрам нобиля, каково это — забить сверстника до смерти голыми руками в холодном каменном подвале, не говоря уже обо всем остальном, и тем не менее празднуют. Я уже забыл, что есть каста, готовая на все, чтобы сохранить свое право на роскошную жизнь, потому что не мыслит себя без изысканных удовольствий. Мне понятно училище, понятна война, но не все эти празднества и гуляния. Пожалуй, мне даже ближе те предки золотых, которых называли стальными. Те, кто разнес на куски планету, восставшую против их власти. Страшно подумать, во что я превратился.

После речей директор Клинтус прикалывает мне на грудь какой-то значок, подмигивает и хлопает по плечу. Толпа начинает расходиться. Вот и все. Игра окончена, скоро челноки развезут курсантов по домам, где уже ждут родители — счастливые или нет, тут уж у кого как. В ожидании кучкуемся на площади, начиная уже чувствовать себя глупо во всех этих доспехах с оружием, добытым по́том и кровью, а теперь потерявшим бо́льшую часть своей ценности. С усмешкой смотрю на свой серп-тесак и думаю, что вот сейчас мы вроде должны бы обнимать, поздравлять друг друга или что-нибудь в этом роде. Однако на площади царит тишина. Молчат и победители, и побежденные.

На душе пусто.

Что теперь делать? До сих пор жизнь заполнялась страхом, яростью, погоней за оружием и пищей, тактическими планами и тяжкими испытаниями. Теперь — только весенний ветерок шепчет над опустевшим полем боя, отзываясь в душе эхом былых схваток, потерь и приобретений. Все это останется лишь в памяти. Такое ощущение, что умер друг. От гнетущей пустоты слезы подступают к глазам. Оборачиваюсь, ищу глазами Виргинию. Помнит ли она еще обо мне? Крепкая рука внезапно берет меня за локоть. Лорд-губернатор. Он отводит меня в сторону, подальше от кучки бестолково озирающихся сверстников.

— Я деловой человек, Жнец, — начинает он, насмешливо выговаривая мое прозвище, — и буду говорить прямо. Ты доставил мне немало беспокойства.

Его прикосновение жжет огнем. Хочется вырвать руку и заорать. Тонкие губы, прямой нос, бесстрастное застывшее лицо, словно вытесанное из гранита. Надменный взгляд золотых глаз, тлеющих угольками выгоревшего солнца. Нет, он вовсе не красив. Впавшие щеки, дубленая кожа, хотя и без дурацкого загара, как у актеришек из видео или эльфов, прожигающих жизнь в ночных клубах. Он излучает власть, весь пропах ею, как розовые — духами. От одного взгляда на него в душе вскипает ненависть, так и тянет разбить это лицо, превратить его в груду осколков.

— Да, — только и могу выдавить я.

— Моя жена, — продолжает он без улыбки, — замучила меня просьбами. Ей очень хотелось, чтобы я помог нашему сыну победить.

— Неужели ему помогали? — Я вскидываю бровь.

Уголки тонких губ еле заметно приподнимаются.

— Полагаю, это останется между нами?

После всего, что случилось, он еще рассчитывает на мое сотрудничество! Как будто это само собой разумеется. Я что-то еще ему должен! Что бы сказал на моем месте Танцор? Я медленно разжимаю кулаки.

— Само собой, — улыбаюсь. — На домашнем фронте я вам не помощник, но о том, что Шакалу помогал папочка, не узнает ни одна живая душа.

Губернатор недовольно выпячивает подбородок:

— Не называй его так. Из рода Августусов выходят львы, а не паршивые пожиратели падали.

— Тогда вам не следовало ставить на него. Мустанг куда достойнее, — замечаю я, нарочно не называя Виргинию по имени.

— Оставим семейную тему, Дэрроу, — надменно хмурится он. — Вопрос в том, чего ты хочешь за свое молчание. Августусы не принимают подарков и никому ничего не должны. Ты можешь рассчитывать на награду, но только при одном условии…

— Что оставлю в покое вашу дочь?

— Нет. — Он внезапно разражается резким смехом. — Только глупцы беспокоятся о чистоте крови. Мне безразлична репутация семьи и длина родословной, все это пустое тщеславие. Имеет значение только сила, способность властвовать над другими — то, что у тебя есть. — Губернатор наклоняется ближе. В его зрачках я вижу умирающую Эо. — У меня много врагов, сильных врагов.

— Семья Беллона, — киваю я.

— Есть и другие… Да, у императора Тиберия Беллона более полусотни племянников и племянниц, не говоря уже о девяти детях. Голиаф, Карнус… Кассий, его любимчик. У него сильное потомство, мне повезло меньше. Был сын, который стоил всех отпрысков Тиберия, вместе взятых… но Карнус убил его. — Он на мгновение замолкает. — Остались племянник с племянницей, сын и дочь. Вот почему мне нужны подопечные… Короче, условие мое следующее. Ты получишь все, что пожелаешь. Я куплю тебе розовых, черных, серых, зеленых — каких угодно и сколько угодно. Подпишу направление в Академию флота, ты будешь командовать звездными кораблями и покорять планеты. Обеспечу поддержку и финансирование даже сверх того, что требуется от патрона. Представлю верховной правительнице… Все это, если ты будешь молчать… и если станешь одним из моих приближенных, верным соратником — членом моей семьи.

Иными словами, предать свой род, отказаться от фамилии. Пускай Андромедусы выбраны наугад, пусть я самозванец, но такое предложение отзывается в душе болью. Я понял, что он это скажет, но не знаю, что ответить.

— Вы уверены, что солдаты вашего сына не проболтаются?

Он презрительно фыркает:

— Меня больше беспокоят твои командиры.

— Из моей армии мало кто в курсе, а те, кому известно о вашем участии, не скажут ни слова.

— Ты так им веришь?

— Я их лорд-примас.

— Что, серьезно? — Он смотрит в недоумении, словно я открылся ему в незнании законов гравитации. — Мальчик мой, как только твои друзья рассядутся по челнокам, вся их верность рассыплется в прах. Одни отправятся служить к лунным лордам, других заберут губернаторы газовых гигантов. Кто-то окажется в самой столице. О тебе будут вспоминать как о легенде далекой юности, только и всего. Можно хранить верность человеку, но не легенде… Когда-то я был таким же, как ты, тоже первым на курсе, и что? Верных друзей я здесь не приобрел.

— Так было раньше, но не теперь! — Собственная горячность удивляет меня. — Я освободил рабов, поднял тех, кто упал. Старому поколению не понять, что это значит.

С раздражением вновь слышу его смех.

— Ах, Дэрроу, Дэрроу… Каждое поколение думает так. Нет ничего нового под солнцем.

— Мы на самом деле другие!

Пускай говорит что хочет, но я прав. От моей искры вспыхнет огонь во всех мирах. Я стану молотом, разбивающим цепи!

— Есть школа, и есть жизнь, Дэрроу, — продолжает Августус. — Здесь ты царь и бог, но в реальности богов нет. Жаждущих ими стать сколько угодно, но на то мы и нобили, чтобы таких сдерживать. Многие до тебя побеждали в училище и добивались успеха за его стенами, ты не исключение. И не надейся, что все теперь склонятся перед тобой и будут тебе верны. Без помощи сильных не достигнуть высот, и моя поддержка — это лучшее, на что ты можешь надеяться.

Я предаю не фальшивую семью, а настоящую, свой народ. Одно дело — школа, но идти под крыло этого дракона… позволить ему приблизить меня, окружить роскошью, в то время как мои родичи, моя плоть и кровь, голодают, горят в шахтах и гибнут… Сердце мое рвется от боли.

Золотые отпрыски губернатора не сводят с нас глаз. Наблюдают и Кассий с отцом, на их лицах следы слез. Бедный Юлиан… Как бы мне хотелось оказаться сейчас в Ликосе со своими, ощутить руку Кирана на своем плече, обнять Лианну, сидеть за столом на кухне и смотреть, как мать готовит ужин. Вот что такое настоящая семья — любовь. Эти люди, что вокруг, думают только о славе, победах и родовой чести, но ничего не знают о любви. Здесь не семьи, а команды, играющие в свои тщеславные игры. Губернатор даже не поздоровался со своими детьми, этому деляге важнее заполучить меня.

— Смешно, — вырывается у меня.

— Смешно? — грозно хмурится Августус.

— Смешно, как одно-единственное слово может изменить всю твою жизнь, — поспешно продолжаю я.

— Ничего смешного, — качает головой губернатор. — Золото и сталь дают власть, но наибольшей властью во всех мирах обладает слово.

Задумчиво гляжу на него, улыбаюсь. Он и сам не знает, насколько прав. Только песни еще сильнее. Слова будят разум, а мелодия — сердце. У нас, алых, песни и танцы в крови, и не ему рассказывать мне о власти слов.

— Так что ты ответишь? — нетерпеливо спрашивает Августус. — Да или нет? Второй раз предлагать не стану.

Обвожу взглядом лица со шрамами. Десятки нобилей ждут своей очереди поговорить со мной, мечтают взять под свое крыло. Здесь и старый Лорн Аркос, Рыцарь Гнева, Меч Марса, — тот, кто послал мне моего Пегаса и кольцо Танцора, непревзойденный образец чести и третий по влиянию сановник на планете. Сколь многому он мог бы меня научить!

— Итак, твой ответ? Ты согласен подняться с моей помощью?

На его шее бьется жилка, сильно и ровно. Перед смертью моя Эо пела песню. Когда я буду вешать его, песни он не дождется. Жизнь его не отдастся эхом в будущих веках, она просто прекратится.

Сдержанно наклоняю голову:

— Я считаю ваше предложение более чем привлекательным, ваша светлость.

Гляжу ему в глаза. Надеюсь, он примет пылающий в них гнев за энтузиазм.

— Ты знаешь, что нужно сказать? — спрашивает он. Я молча киваю. — Тогда скажи — здесь и сейчас. Пускай все видят, что я выбрал лучшего в училище.

Скриплю зубами, убеждая себя, что это верный путь. С ним я поднимусь выше всех. Научусь командовать флотом и побеждать в битвах. Отточу себя, как меч, отдам душу и нырну в самый ад, чтобы когда-нибудь настал желанный час свободы. Принесу себя в жертву, стану легендой для народов всех миров, а потом брошу в бой свою армию, разбивая цепи рабства. Я не просто агент Сынов Ареса и не орудие в их руках. Я — единственная надежда своего народа, который нуждается в свободе больше всех других.

Опускаюсь перед губернатором на колени. Так положено. Он кладет руку мне на голову. Слова старинной ритуальной формулы отдаются в ушах скрежетом битого стекла:

— Отрекаюсь от своего отца и своего имени. Отрекаюсь. Отныне я твой меч, Нерон Августус, и жизнь положу во славу твою и по воле твоей.

Зрители ахают, пораженные внезапным поворотом. Кто-то недовольно ворчит, слышны возмущенные реплики. Что, в конце концов, позволяет себе этот Августус? Никакого почтения к традициям. Мой новый отец целует меня в лоб и произносит свои ритуальные слова. Слушаю их, скрывая ярость и гнев, которые помогли мне превзойти и красных, и золотых.

— Восстань, Дэрроу, копейщик дома Августус, ибо ждут тебя великие свершения. Ступай добывать славу и власть, покорять и править во имя рода своего. Восстань, сын мой. Восстань.