Зима 1775 года выдалась суровой. 11 ноября натуралист Гилберт Уайт[1] заметил, что в Селборне, деревушке в графстве Хэмпшир, где он тогда жил, листья почти полностью облетели. «Деревья оголяются», — записал он в дневнике. Всего в пятнадцати милях от него, в деревне Стивентон, жена приходского священника со дня на день ожидала рождения своего седьмого ребенка. Ей исполнилось тридцать шесть лет, одиннадцать из них она была замужем. Четверо крепких мальчишек бегали по дому и большому саду, по двору, окруженному служебными постройками, пробирались в поля и в лес на склоне холма. Старший, Джеймс, в свои десять уже выказывал недюжинные способности к учению, разделяя отцовскую любовь к книгам, а единственная дочь Кэсси забавляла мать своим несмолкаемым щебетом, следуя за ней повсюду — в коровник, в птичник к цыплятам и уткам… Кэсси было уже почти три года. В общем, за стенами кабинета мистера Остина редко бывало тихо.

Ноябрьские дни тянулись медленно, и все шли дожди, удерживая мальчиков в доме. К концу месяца темнело в три часа пополудни, и надо было поживей управляться с ужином, если хотели обойтись без свечей. Дитя все не рождалось. Пришел декабрь, принеся с собой обычные насморки и простуды. Ударил мороз, и пруды сковало таким льдом, что мальчишки отправились кататься на коньках. 16-го числа Уайт записал: «Туман и солнце, прелестный день».

16 декабря родилась наконец Джейн Остин. Месячная задержка с ее появлением на свет вызвала у отца шутку о том, что, дескать, они с супругой «в преклонных годах стали путаться в вычислениях». Ему было сорок четыре. Дитя появилось вечером, по его словам, без особого предупреждения. Нужды во враче не было: его редко звали ради такого рядового события, как роды, к тому же ближайший лекарь жил в Бейзингстоке, а туда, почитай, семь миль по плохой дороге. Во всяком случае, «все произошло легко и быстро», писал Джордж Остин на следующий день своей невестке Сюзанне Уолтер. Они были рады второй дочери, «игрушке, а в будущем приятельнице для Кэсси. Назовем мы ее Дженни». Далее в письме мистер Остин обсуждает предстоящее (если только погода позволит) состязание пахарей между хэмпширцами и жителями Кента. Священник в отдаленном деревенском приходе не только пастырь, но и земледелец.

Младенец был немедленно окрещен дома отцом — у Остинов так было заведено. Церковная церемония должна была состояться позже. А пока всерьез наступила зима. Снег лег толстым нетающим слоем, наметя сугробы высотой с ворота. Вскоре дорожки стали непролазными. «Суровая сибирская погода», — писал Уайт.

Миссис Остин лежала в своей спальне на верхнем этаже, в кровати под пологом, тепло укутанная пуховыми одеялами, а возле нее в колыбели спал младенец. За хозяйством — уборкой, готовкой и за всем тем, что требуется детям, — приглядывала, по всей видимости, ее золовка Филадельфия Хэнкок. И конечно, за стиркой, которой с появлением новорожденной значительно прибавилось. Служанки разводили огонь и кипятили в котлах воду, а из деревни приходила прачка и усердно трудилась целый день. На улице белье от мороза вставало колом, и дом был полон развешенными простынями и свивальниками.

Из-за плохой погоды соседи не наносили визитов, за исключением нескольких отважных джентльменов, которые прибыли верхом и привезли поздравления и подарки от своих жен. В сочельник дети разложили на подоконниках веточки остролиста. Ранним утром в Рождество мистер Остин оделся потеплее и зашагал вверх по склону холма к своей крошечной неотапливаемой каменной церквушке Святого Николая. Он надеялся, что освещения будет достаточно, чтобы отслужить службу и прочесть проповедь для тех фермеров и деревенских жителей, которые придут ее послушать. А потом — обратно вниз по заснеженному холму в безмятежной тишине. В Стивентоне жило не более тридцати семей, дома протянулись редкой цепью на некотором расстоянии от дома священника. В деревне не было ни лавки, ни гостиницы.

Если в доме действительно хозяйничала тетя Филадельфия, то с ней наверняка приехала и кузина Бетси, серьезная, темноволосая, хорошенькая Бетси. Она родилась в Индии, где по-прежнему пребывал ее отец, и иногда тетя Филадельфия поговаривала о том, чтобы туда вернуться. Бетси исполнилось четырнадцать, то есть она была почти взрослой, старше всех остальных детей в доме. И в их глазах она выглядела крайне утонченной особой. Большей частью она жила «в городе» (подразумевался, разумеется, Лондон). Там у нее имелась своя лошадь, о чем мальчишки Остин не могли и мечтать, а когда Бетси не ездила верхом, то добиралась куда нужно не пешком, а в материнской карете. Она учила французский; в десять лет уже играла в детском спектакле; у нее имелся клавесин и четыре нити жемчуга — недавний подарок отца. Джеймс, Эдвард и даже четырехлетний Генри смотрели на кузину с восторгом.

Когда детям было позволено зайти в спальню к матери, они увидели круглолицую малышку с пухлыми щечками и черными глазками. Все согласились, что больше всего она похожа на Генри, — он когда-то был таким же крупным и миловидным младенцем. Миссис Остин кормила дочь грудью, как и всех своих детей. О том, чтобы выйти из дому, она пока и не помышляла. Да и продолжающаяся «сибирская» зима не прибавляла ей решимости, а когда в феврале началась оттепель, потоки воды и слякоть тоже удерживали ее в доме. Так что малышка провела три месяца в уюте материнской спальни, наслаждаясь вниманием, которое не надо было ни с кем делить.

Зима все-таки закончилась, тетя Филадельфия и Бетси уехали, и миссис Остин опять взяла все домашние хлопоты в свои руки. Утро 5 апреля выдалось пасмурным, но потом наконец выглянуло солнце. Маленькую Джейн завернули в несколько шалей, ее мать надела свою ротонду, поверх тоже замоталась шалью, и все семейство проследовало по дорожке к старой церкви, где на кладбище рос тис, в дупле которого хранили ключ, висели старинные колокола, а стрельчатую арку портала украшали две высеченные из камня головки, мужская и женская. Состоялось официальное крещение. Одной крестной матерью стала тетка мистера Остина из Кента, другой — кузина миссис Остин из Оксфордшира (обеих крестных звали Джейн), а крестным отцом — священник, женатый еще на одной кузине миссис Остин и живущий в Суррее. Вряд ли кто-либо из них проделал неблизкий путь, чтобы присутствовать на церемонии; произносить за крестных положенные слова было обычным делом. В дальнейшем ни один из них ничего не сделал для своей крестницы, и все же они — важная часть биографии Джейн Остин, свидетельство того, что на юге Англии у нее были обширные родственные связи.

В романах Джейн Остин лишь леди Кэтрин де Бур да сэр Уолтер Элиот придают особое значение происхождению других и горды своим собственным (что, впрочем, их совсем не красит). Также обращает на себя внимание то, что Остин предпочитает описывать небольшие семьи; Беннеты с их пятью дочерьми, в общем-то, исключение.

Опыт самой Джейн, как известно, был другим. У нее имелись не только сестра и шестеро братьев, но еще и огромное количество кузенов и кузин — как в различных графствах Англии, так и за ее пределами. Семейная история и семейные связи воспринимались как чрезвычайно важные. Братья, кузины, тетушки, дядюшки, повторяющиеся имена, путаные побеги семейного древа — все это способно нагнать тоску на постороннего человека; и тем не менее в этом надо, хотя бы конспективно, разобраться, если мы хотим освоиться в мире, который Джейн называла своим.

Начнем с ее матери, урожденной Ли. Несмотря на свою приземленность и практичность, миссис Остин гордилась историей своего рода и ценила его аристократические корни. Ли происходили от того самого лорд-мэра Лондона, что провозгласил Елизавету I королевой. Многим из них были пожалованы дворянские титулы, другие заключали браки с аристократами. Свое причудливое имя — Кассандра — миссис Остин получила в честь Кассандры Уиллоуби, жены ее двоюродного деда, первого герцога Чандосского; о столь примечательном факте, как родство с герцогом, разумеется, следовало с гордостью помнить и сообщать другим. Впрочем, мозгами семья также не была обделена: например, дядя миссис Остин, Теофилус Ли, полвека возглавлял Бейллиол-колледж в Оксфорде.

Она и выросла неподалеку от Оксфорда, в деревушке Харпсден; отец ее был скромным приходским священником. Кассандра Ли была умным ребенком и даже впечатлила дядю Теофилуса своими стихами; однако вовсе не она, а ее брат Джеймс унаследовал немалое состояние от другого их двоюродного деда и добавил к фамилии Ли еще одну — Перро. На долю Кассандры пришлось менее двух тысяч фунтов.

Когда их отец оставил пасторскую должность, Кассандру вместе с сестрой Джейн (обеим было уже далеко за двадцать) отправили в Бат — идеальное, как считалось, место для незамужних женщин, удачно сочетавшее пользу для здоровья со всевозможными светскими развлечениями. К сожалению, все эти удовольствия быстро закончились со смертью преподобного Ли. Вскоре Кассандра решила выйти замуж за Джорджа Остина. Выбрав для себя трудную жизнь жены деревенского священника, она привнесла в нее бодрость, уверенность, живость ума, а также и свою семейную историю…

У Остинов никаких аристократических предков не было и в помине. Зато в этом семействе любили писать и, что любопытно, относились к этому занятию всерьез. В 1708 году бабушка Джорджа Остина написала пространный труд, озаглавив его так: «Меморандум для чтения, составленный из собственных моих мыслей по поводу событий 1706, 1707 годов». Она поясняла, что делала записи «начерно, в часы досуга» для памяти и «собственного удовольствия». Но этот документ должен был также напоминать ее детям: ясность ума и речи порой значит больше, чем унаследованное состояние.

Элизабет Остин, урожденная Уэллер, была дочерью дворянина из города Танбридж, что в графстве Кент. В 1693 году она вступила в брак с Джоном Остином, единственным сыном богатого владельца текстильной мануфактуры. Его денег и ее приданого хватило на то, чтобы поселиться в большом удобном особняке в деревне Хорсмонден, и за следующие десять лет она произвела на свет семь отпрысков — дочь и шестерых сыновей. Но идиллии не вышло — год от года ухудшалось здоровье Джона, да еще накапливались долги, которые он успел понаделать до своей женитьбы. Результаты этой безалаберности в полной мере ощутила на себе его вдова: сам Джон умер, когда младший из сыновей был совсем малюткой. В своем завещании Джон вверил детей попечениям супруги, но заявил, что хотел бы, чтобы два его зятя — мужья родных сестер — стали опекунами сирот. Он просил и своего отца не оставлять внуков, что тот и обещал. Старый мистер Остин пообещал также, что никакие предметы домашнего обихода не будут проданы для уплаты долгов его сына, но, прежде чем тело несчастного Джона было предано земле, отношения между его отцом, вдовой и зятьями успели порядком испортиться. Немало комедий построено вокруг завещаний и той алчности и озлобления, что они возбуждают во вполне обычных, нормальных людях. Одна из подобных комедий (впрочем, довольно «черная») разыгралась тогда и в семействе Остин.

Старый мистер Остин «забыл» свое обещание. Элизабет пришлось напоминать о нем свекру, и под ее давлением он выделил двести фунтов, чтобы спасти имущество невестки и внуков. Но еще до того, как передать ей деньги, старик внезапно скончался. Зачитали завещание, и вот тут-то обнаружилось его недоброжелательство к жене единственного сына… Старший мальчик провозглашался наследником всего состояния, а шестеро остальных были оставлены дедушкой без гроша. Миссис Остин умоляла зятьев мужа вспомнить об их устном обещании, но они все отрицали. «Тем самым вчинили они мне немалую обиду, ведь у смертного одра моего мужа, а затем и свекра обещали быть добрыми ко мне и моим детям».

Разумеется, она ничего не могла с этим поделать. Средств, чтобы устраивать судебное разбирательство, недоставало: «Платить стряпчим мне было нечем». В течение нескольких лет вдова продала столовое серебро, постельное белье и даже собственную кровать с балдахином, занимала деньги на ведение хозяйства, но выплатила долги мужа. Затем, когда дети стали подрастать, она озаботилась их образованием, поскольку в Хорсмондене школы не было.

Здесь Элизабет проявила исключительную силу духа. Она навела справки и узнала, что при школе в городке Севеноукс сдается дом. Сдавался он даме, которая готова будет стать домоправительницей у директора, а также взять на попечение нескольких учеников. Миссис Остин удалось получить это место, причем директор не только сдал ей дом, но и обещал бесплатное обучение ее сыновьям. Это был шаг вниз по общественной лестнице, но польза для детей значительно перевешивала соображения такого рода: «И совершила я это потому, что в том была великая польза для моих детей, а я особо пеклась об их образовании… ибо человеку ученому всегда проще продвинуться на жизненной стезе». Это слова истинной меритократки, и весьма разумной.

В июне 1708-го миссис Остин приступила к работе в Севеноуксе. В течение одиннадцати лет она вела дела аккуратно и здраво, за эти годы дочь вышла замуж, а сыновья встали на ноги. Старший из них, Джон, рос отдельно, был воспитан дядюшками и тетушками, послан в Кембридж, а затем вступил в права наследования имением деда. Желания как-то помочь своим менее удачливым братьям он не проявил. Элизабет Остин умерла на шестом десятке в Севеноуксе в 1721 году, а похоронили ее в родном Танбридже. Ее жизнь не назовешь легкой; она не видела помощи ни от отца, ни от мужа, ни от свекра, ни от зятьев и вырастила детей сама благодаря собственной твердости и смекалке. Такой была прабабушка Джейн Остин.

Второй из шести ее сыновей, Фрэнсис, стал юристом, осел в Севеноуксе, упорно работал, успешно вкладывал заработанные деньги и в итоге разбогател, а два дальновидных брака еще приумножили его богатство. Четвертый сын, Уильям, стал врачом, открыл практику в Танбридже и в 1727 году женился на вдове другого врача (у которой от первого брака остался сын Уильям Уолтер). У них родилось четверо детей: первая девочка умерла, в 1730 году появилась на свет дочь Филадельфия, в 1731-м — сын Джордж, будущий отец Джейн Остин, а рождение последнего ребенка, Леоноры, стоило матери жизни[10]. В 1736 году Уильям Остин женился во второй раз, на женщине много старше себя, а всего через год и сам умер. Его вдова не испытывала ни привязанности, ни чувства долга по отношению к осиротевшим детям. Они были поручены заботам своего дяди Стивена, младшего из братьев Остин (который был от этого совсем не в восторге), и переехали к нему в Лондон, а в их доме обосновалась мачеха. Для сирот, изгнанных из родного гнезда, настали нелегкие времена…

Стивен Остин торговал книгами при соборе Святого Павла, у него и его жены Элизабет имелся свой сын и не было никакого желания увеличивать семью. В конце концов они согласились приютить только малютку Леонору, а Филадельфию и Джорджа поручили заботам теток: девочку отправили к тетушке по материнской линии, а мальчика — к сестре их отца, тете Купер, в Танбридж. В 1741 году Джордж поступил в школу и в течение шести лет изучал математику, греческий и латынь. Весьма прилежный ученик, он в шестнадцать был удостоен стипендии, которая дала ему возможность поступить в оксфордский колледж Святого Иоанна. Годы, проведенные в Оксфорде, стали по-настоящему счастливыми для юного Джорджа. В 1751 году, успешно сдав экзамены и получив очередную стипендию, он решил продолжать обучение — в области богословия.

С Филадельфией жизнь обошлась более сурово. В мае 1745 года ей исполнилось пятнадцать лет, и ее отдали в ученицы модистке из Ковент-Гардена Хестер Коул. Запись в ремесленном реестре, хранящемся в Государственном архиве, свидетельствует об уплате сорока пяти фунтов миссис Коул, вдове Кристофера Коула, галантерейщика, за обучение Филадельфии изготовлению шляп на протяжении пяти лет. Так что пока Джордж учился в Оксфорде и готовился стать настоящим джентльменом, его сестра в Лондоне обучалась ремеслу, которое в те времена считалось чуть ли не предосудительным. Слова «маленькая модистка» звучали более чем двусмысленно. Джон Клеланд[11] в своем популярном тогда полупорнографическом романе «Фанни Хилл» препоручил свою героиню Фанни заботам некой миссис Коул из Ковент-Гардена, «загадочной женщины средних лет», модистки для видимости, на деле же — сводни: «Во внешнем салоне, или скорее магазине-мастерской, сидели три молодицы, по виду весьма всерьез увлеченные изготовлением шляп. На самом деле это служило прикрытием для обретения куда более ценного товара. <…> Как позже выяснилось, я попала в руки, хуже и лучше которых во всем Лондоне нельзя было сыскать». Совпадение имен и профессий поражает тем сильнее, что «Фанни Хилл» впервые была опубликована в конце 1740-х годов, в то самое время, когда Филадельфия обучалась у Хестер Коул. Скорее всего, Клеланд знал о существовании реальной миссис Коул — Ковент-Гарден ведь не такой уж большой район. Он мог упомянуть о ее «дополнительном заработке» просто в шутку — и это наверняка поставило и Филадельфию, и ее соучениц Сару и Розу в весьма неловкое положение. Но даже если он писал правду, делать какие-то выводы в отношении Филадельфии Остин, исходя из сочинения Клеланда, разумеется, не стоит. Хотя бы потому, что в Ковент-Гардене одновременно могли проживать и две миссис Коул.

Как только пять лет учения подошли к концу, Филадельфия с предприимчивостью, напоминающей бабушкину, забросила моды и шляпки и заявила, что собирается в Индию. В то время мужчины ехали туда, чтобы сколотить состояние на торговле — кто честным путем, а кто и не очень. Женщин, как все понимали, тоже манила возможность разбогатеть — найти мужа посостоятельнее среди работавших в Индии англичан. Англичанок там явно не хватало. Умненькая и хорошенькая Фила (как ее звали в семье) не дождалась в Англии ни одного предложения — ведь мужчины здесь искали в невестах не только шарм, но и деньги. Да и репутация модистки мешала сделать удачную партию. Звучит несколько цинично, но факт остается фактом: очень многие девушки отправлялись в колонии на поиски мужей, тем самым увеличивая тамошнее белое население. Возможно, в случае с Филадельфией идея принадлежала дяде Фрэнсису, юристу, один из клиентов которого работал на Ост-Индскую компанию и нуждался в жене. Так или иначе, но и сама Фила должна была выказать незаурядную силу духа, энтузиазм, а также подлинную ненависть к ремеслу модистки, чтобы пуститься в такое рискованное путешествие. Нужно было подать прошение на имя директора компании, указав имена своих друзей в Индии и спонсоров, или поручителей, в Англии.

Филадельфия получила соответствующее разрешение, и вот тут-то и началась ее настоящая история. Годы «шляпного» ученичества были позабыты и, похоже, впоследствии никогда не упоминались в семье. Путешествие вокруг Африки и через Индийский океан заняло полгода, и все это время, с того самого момента, как она ступила на борт «Бомбейского замка», Фила должна была полагаться только на себя.

А за два года до нее точно такой же путь проделал один сообразительный восемнадцатилетний паренек из Вестминстера. Директор школы, которую он окончил, очень сожалел, что его подопечный не идет в университет, а вот опекуны парня были убеждены: пусть лучше отправляется клерком в Ост-Индскую компанию — это шанс в жизни получше и повыгоднее. Его звали Уоррен Гастингс, он, как и Филадельфия, был бедным сиротой, стремившимся занять достойное положение в жизни. Так что у этих двоих уже было много общего, хотя и встретились они лишь через несколько лет. Он уехал на север, в Калькутту, она же осталась в Мадрасе — там, где сошла на берег в августе 1752 года. В Индии тогда ширились волнения и беспорядки: Ост-Индская компания с трудом балансировала между попытками взять на себя управление страной и соблюсти при этом свои торговые интересы. Кроме прочего, ее зачастую обворовывали свои же служащие, которые предпочитали сколачивать личные состояния вместо того, чтобы выполнять официальные обязанности.

Запись в ремесленном реестре, хранящемся в Государственном архиве Великобритании (Public Record Office IR 1/18f/146 — Государственный архив Великобритании IR1/1 8f146).

Четвертая строка снизу гласит, что Филадельфия Остин (вместо Austen употреблен распространенный вариант написания фамилии — Austin) отдана в ученицы Хестер Коул, модистке из Ковент-Гардена. В графе «Имя родителя» пропуск, поскольку Филадельфия была сиротой. Начало ее обучения датировано 9 мая 1745 года. Скорее всего, это день ее пятнадцатилетия: известно, что ее крестили 15 мая 1730 года.

Один из этих служащих и стал мужем Филадельфии. Полгода спустя после прибытия в Мадрас она вышла замуж за человека по имени Тайсо Сол Хэнкок. Ему было тридцать, он прожил в Индии пять лет — формально в качестве врача Ост-Индской компании, на самом же деле наживая капитал на торговле. Преуспел он в этом не слишком, да и вообще вряд ли представлял собой партию, о которой может мечтать молодая особа. Он не блистал ни особыми талантами, ни остроумием, ни обаянием, однако его лондонским поверенным был Фрэнсис Остин, так что, возможно, договоренность о браке была достигнута заранее; Хэнкок был рад обзавестись обворожительной молодой женой, и, конечно, ему хотелось обеспечить ей достойную жизнь. Новость об этом браке, скорее всего, достигла Джорджа в Оксфорде летом 1753 года.

Для их сестры Леоноры никаких брачных перспектив не существовало и в помине. Она осталась жить с дядей Стивеном Остином и его женой Элизабет в их доме в Ислингтоне, где лишняя пара рук для домашнего хозяйства была весьма кстати. Никто не хотел тратить деньги на обучение Леоноры какому-либо ремеслу, хотя, скорее всего, она помогала в книжном магазине. Можно предположить, что они с Филадельфией виделись, пока та проживала в Ковент-Гардене. Вскоре после того, как Фила отправилась в Индию, дядя Стивен умер; Леоноре неоткуда было ждать помощи или поддержки в устройстве жизни, и она осталась со своей теткой, дядиной вдовой. Та вскоре вторично вышла замуж за некоего мистера Хинтона, тоже торговца книгами, — и Леонора служила в их доме чем-то вроде малопримечательного предмета домашнего обихода.

Джордж Остин и его сестра Фила, Хэнкок по мужу, достаточно часто писали друг другу. Время шло, обоим перевалило за тридцать, но из Индии все не приходило вестей о прибавлении в семействе, а из Англии — сообщения о предстоящей женитьбе. Жизнь Филадельфии резко изменилась в 1759 году, когда они с мужем переехали на север, в Бенгалию, и там подружились с Уорреном Гастингсом. К тому времени Гастингс (самый большой, пожалуй, меритократ из них всех) уже встал на тот блистательный путь, который впоследствии приведет его к посту губернатора — вначале Бенгалии, а затем и всей Индии. Он усердно трудился, к тому же любил и понимал индийскую жизнь, как никто другой в компании. Человек он был с гонором и вел себя скорее как индийский деспот, чем как британский чиновник, — хороший хозяин, но никудышный сослуживец. Жена его умерла в 1759 году, и с тех пор он был одинок и вообще несчастлив в личной жизни. Их единственная дочь прожила всего несколько недель, а маленького сына Джорджа предстояло отправить в Англию из соображений пользы для здоровья и образования. Гастингсу принадлежал дом в Калькутте и еще один, с садом, в Алипуре. Какими же пустыми и одинокими казались теперь эти великолепные поместительные дворцы! Кстати, не исключено, что когда-то Филадельфия с его женой одновременно путешествовали на «Бомбейском замке» и знавали друг друга, что еще сильнее сблизило его с Хэнкоками.

Эти два человека, Гастингс, неполных тридцати лет от роду, поднимающийся все выше на волне успеха, и Хэнкок, ничем особо не примечательный мужчина за сорок, стали деловыми партнерами и провели множество торговых авантюр по продаже «соли, леса, ковров, опиума и риса для мадрасского рынка». Это давало обоим неплохие деньги, а Хэнкоку — еще и ощущение, что у него появился влиятельный друг и патрон. Мы не знаем, как он отреагировал, когда Фила после восьми бездетных лет заявила, что беременна, но он очень обрадовался рождению девочки в декабре 1761 года и впоследствии вел себя как любящий отец. Малютку окрестили Элизабет и в первые годы жизни называли Бетси или Бесси; позднее она, как нам уже известно, стала Элизой. Гастингс согласился стать крестным отцом. Имя ей дали то же самое, что носила его умершая дочь.

Так чьим она была ребенком — Хэнкока или Гастингса? Лорд Клайв[12] утверждал, что миссис Хэнкок «потеряла голову из-за мистера Гастингса», и предупреждал свою жену, чтобы та не водила с ней компанию. Вопрос об отцовстве резонен, даже если на него и нет определенного ответа. С одной стороны, бездетность Филы в первые восемь лет ее брака и очевидная вероятность того, что молодой, богатый и внешне привлекательный вдовец вполне мог приглянуться хорошенькой женщине одного с ним возраста, муж которой ей не слишком интересен. С другой стороны, Хэнкок всегда был нежным мужем и отцом. Вел бы он себя подобным образом, если бы подозревал, что что-то не так? На мой взгляд, это тоже вероятно. Может быть, он предпочитал не раздумывать на этот счет; ворчун и брюзга, он вместе с тем был человеком, способным любить: главным для него было то, что в семье появилась дочь. Да и хотя бы из одной гордости он мог не признавать двусмысленности ситуации.

В любом случае все внешние приличия тщательно соблюдались, и вряд ли какие-либо слухи достигали Джорджа в Оксфорде (хотя он, возможно, и испытывал определенное недоумение). В 1764 году Гастингс и Хэнкок завершали свои торговые операции, связанные с опиумом. Гастингс уже сколотил впечатляющее состояние, да и Хэнкок отложил вполне недурную сумму. Они собирались все вместе отплыть в Англию — семейство Хэнкок с четырехлетней Бетси и Гастингс. С собой везли индийских слуг; путешествие стоило Хэнкоку полторы тысячи фунтов.

Тем временем делал успехи и Джордж Остин. В двадцать четыре года он был рукоположен в священники в соборе Рочестера. Тот самый возраст, который сэр Томас Бертрам, персонаж романа «Мэнсфилд-парк», признавал наиболее подходящим для женитьбы, но для Джорджа вопрос о создании семьи пока не стоял. Как и сестры, он не имел ни состояния, ни дома. В отцовском доме в Танбридже по-прежнему обитала их мачеха, и все же Джордж предпочитал тоже оставаться в Кенте. Здесь жил дядя Фрэнсис, который все больше богател год от года, жили другие дяди и тетка; к тому же Джорджу нашлось место священника в его старой школе. Теперь он имел крышу над головой и даже мог увеличить свой доход, беря на пансион учеников (как делала его бабушка). Но для того, чтобы начать вполне независимую жизнь, этого было явно недостаточно. Ему пришло в голову во время школьных каникул отправиться в Оксфорд, чтобы возобновить прежние связи. И когда через три года он был приглашен туда, в свой прежний колледж Святого Иоанна, в качестве помощника капеллана, вернулся с радостью. Джордж получил степень магистра богословия. Он вызывал общие симпатии и вскоре был назначен инспектором, то есть отвечал за дисциплину выпускников. За яркие глаза и привлекательную внешность они прозвали его «красавцем-инспектором». К этому времени он уже, конечно, познакомился с племянницей главы оксфордского Бейллиол-колледжа мисс Кассандрой Ли и, вероятно, задумался о том, что, как ни удобна холостяцкая жизнь, она все же имеет и свои недостатки.

Однако прошло еще какое-то время, прежде чем он смог жениться. И это несмотря даже на то, что в 1761 году он получил приход в Стивентоне: одна из его кузин вышла замуж за землевладельца с имениями в Кенте и Хэмпшире и посодействовала этому назначению. Правда, отец Кассандры Ли вряд ли считал небогатый захолустный приход блестящей перспективой для своей дочери, так что прошло еще три года (за которые мистер Ли скончался), пока Джордж не убедил ее, что этот приход да еще те небольшие суммы, которые каждый из них ожидал в наследство, являют собой достаточно крепкий фундамент для начала совместной жизни. И она приняла его предложение. Составили и подписали брачный контракт, церемония бракосочетания состоялась 26 апреля 1764 года в старой церкви Святого Суитина в Бате. Жениху было тридцать два, невесте — двадцать четыре. Никто из Остинов на свадьбе не присутствовал, там были только мать Кассандры, ее брат Джеймс Ли-Перро и сестра Джейн — они стали свидетелями.

На невесте был красный дорожный костюм, подходящий для путешествия через Сомерсет, Уилтшир и Хэмпшир. Они отправились в путь сразу после церемонии, на ночь остановились в уилтширском городишке Девизес, а на следующий день приехали в дом священника в Дине — там им предстояло жить, пока приводили в порядок ветхую постройку в Стивентоне.

Лишь осенью Филадельфия получила известие о женитьбе брата, а в январе 1765 года вместе с домочадцами уехала из Индии обратно в Англию. Они добрались в Лондон через полгода, 16 июня. Семейство Хэнкок поселилось в особняке на Норфолк-стрит, а Гастингс устроился неподалеку, на Эссекс-стрит, ведущей к Стрэнду[13]. По приезде Гастингс узнал о том, что его сын Джордж, которого он не видел с четырехлетнего возраста, прошлой осенью умер от дифтерии. Известие не только огорчило, но и смутило Филу, ведь последние полгода мальчик прожил в доме ее брата Джорджа Остина и его молодой жены. По всей видимости, Фила рекомендовала брата Гастингсу как опытного наставника, да к тому же женатого и осевшего в деревне, — просто идеальный вариант. Да и Джорджу Остину это сулило дополнительный доход. План был всем хорош, только вот ребенок, сначала потеряв мать, а затем разлучившись еще и с отцом, отправленный через полмира под опеку незнакомых людей, видимо, не смог перенести очередной перемены. Как позднее писала Бетси Хэнкок своей кузине Филе Уолтер, «душевные и телесные страдания всегда тесно связаны». Впрочем, семейное предание говорит, что молодая миссис Остин очень полюбила мальчика и они с мужем были потрясены его смертью. Они в то время ждали своего первого ребенка.

Джордж и Филадельфия были дружны по-прежнему. Летом 1766 года Фила с мужем навестила Остинов в Хэмпшире. Она помогала невестке при появлении на свет второго сына, Джорджа-младшего, а мистер Хэнкок стал крестным мальчика. В Лондоне он был также представлен сестре жены Леоноре и проявил к ней самое сердечное расположение.

В следующие два года мистер Остин время от времени занимал у Хэнкока деньги, как-то раз даже изрядную сумму в двести двадцать восемь фунтов. Однако настал момент, когда Хэнкок осознал, что не сможет достойно содержать жену и дочь, если не приумножит свое состояние, и решил вернуться в Индию. Семью он оставил в Лондоне, а сам отплыл из Англии в 1768 году.

В его отсутствие Гастингс оказывал некоторую финансовую помощь Филадельфии, за которую ее муж выражал свою признательность. Гастингс также состоял с миссис Хэнкок в переписке — и тоже с ведома супруга. Единственное из сохранившихся писем (от 31 января 1772 года) предельно корректно, это не любовное письмо, но оно полно тепла и привязанности. Гастингс называет ее «милым бесценным другом» и просит «поцеловать мою дорогую Бесси и заверить в моих нежнейших чувствах, милостивый Бог да благословит вас обеих». Спустя некоторое время Гастингс тоже отправился в Индию, и вскоре Хэнкок сообщил жене, что их друг нашел новую «фаворитку», миссис Имхофф, жизнерадостную и прелестную даму, замужем за немцем (собственно, именно она впоследствии стала второй женой Гастингса, разведясь с мужем). Услышав о миссис Имхофф, Филадельфия немедленно заявила, что она и сама вернется в Индию с Бетси, которой было уже десять лет. В ответном длинном письме от 23 сентября 1772 года муж запрещал ей даже думать об этом, перечисляя все те возможные несчастья, которые могут приключиться с Бетси, — от потери родителей в незнакомой стране до совращения каким-нибудь галантным повесой из Калькутты или просто слишком раннего замужества… «Ты хорошо знаешь, что ни одна девушка, будь она даже всего четырнадцати лет от роду, не может, появившись в Индии, не привлечь внимания всех местных бездельников, а ведь их тут множество, красавцы как на подбор, но без всяких иных достоинств». Он выразил и еще одно свое опасение: что дочь может получить «ложные понятия о счастье, скорее всего весьма романтичные». Через несколько дней он написал жене вновь, чтобы сообщить, что мистер Гастингс положил пять тысяч фунтов на имя своей крестницы.

Подтекст этих писем кажется достаточно отчетливым: Филадельфия не хотела потерять свое место в сердце Гастингса (или же боялась, что это место утеряет ее дочь) и готова была даже отправиться в Индию, лишь бы сохранить его. Хэнкок видел тщетность подобного шага и указал жене на возможные последствия. Возможно, Фила и сама писала Гастингсу и просила сделать что-либо для Бетси, чтобы убедиться, что новое увлечение не заставило его позабыть о девочке. Во всяком случае, все участники истории сохранили свое достоинство, и не в последнюю очередь — Хэнкок.

Он всегда был рассудительным и осторожным человеком. Об этом лишний раз свидетельствует все то же упомянутое выше письмо: «Тому, что мои брат и сестра Остин в добром здравии, я сердечно рад, но не могу сказать, что известия о стремительном увеличении их семейства доставляют мне такое же удовольствие… особенно учитывая, что мой крестник не имеет никаких видов на будущее и его придется обеспечивать средствами к существованию…» Да, семья Остин и вправду разрасталась очень быстро. В первые же три года родились трое сыновей, один за другим, а затем, после переезда из Дина в Стивентон, в четыре последующие года на свет появились еще четверо малышей. Замечания мистера Хэнкока были справедливы, и все же ему не следовало огорчаться на этот счет. Несмотря на смерть маленького Гастингса под их кровом, на слабоумие их второго сына и даже на их своеобразную методу обращения с малышами, Джордж Остин и Кассандра Ли вырастили своих отпрысков умными и целеустремленными.

Знали ли дети Остинов о том, что в Лондоне у них, помимо блистательной тети Филадельфии, есть еще одна тетка? В 1769 году скончалась приютившая Леонору Элизабет Хинтон. Умирая, она оставила племянницу первого мужа на попечение своего второго мужа, мистера Хинтона. Сохранилось письмо Хэнкока к жене от 17 января 1779 года, в котором упоминается «бедная Леонора», благородное поведение Хинтона и отсутствие всякого наследства после его усопшей супруги, — и вот Хэнкок предлагает взять на себя часть финансовых забот о свояченице. Ясно, что о ее переселении к брату и речи не заходило. Остается только гадать отчего — то ли «бедную Леонору» считали невежественной и дурно воспитанной, то ли за ней числились какие-то более серьезные прегрешения (ведь нравственность девицы, оставшейся в Лондоне без матери, легко могла пострадать). После упоминания в письме Хэнкока о ней больше ничего не было слышно. Даже ее смерть никак не отмечена в дошедших до нас письмах. Она скончалась в возрасте пятидесяти лет и была похоронена в Ислингтоне 4 февраля 1784 года. Ее сестра Филадельфия в то время находилась во Франции, а брат Джордж был поглощен бесчисленными семейными заботами — у него тогда уже было восемь детей. Старший племянник Леоноры Джеймс учился в Оксфорде, а ее племяннице Джейн исполнилось восемь лет. В семействе, где каждому приходилось вести свои маленькие сражения за то, чтобы получить и удержать достойное место, кто-то волей-неволей должен был проиграть. Так или иначе, Леонора — бедная, невзрачная и ничем не примечательная — была попросту забыта.

Как уже упоминалось, семейство Остин содержало школу для мальчиков. Когда маленькую Джейн, закаленную жизнью в деревенском доме на грязной немощеной улице, привезли обратно в пасторский дом, она оказалась в еще более шумном месте, среди множества мальчишек — четверых своих братьев и родительских учеников, старшему из которых исполнилось пятнадцать. Их было слышно повсюду — и в доме, и снаружи; их болтовня и их интересы царили за завтраком и обедом. Ученики прибывали дважды в год, в феврале и в конце августа, и дважды в год покидали дом, на рождественские каникулы и в июне: год в школе мистера Остина делился надвое, как и в привилегированных мужских частных школах.

Некоторые из учеников были сыновьями местных сквайров, другие приезжали издалека — в первый раз их привозили родители, а затем, когда они уже знали дорогу, их просто сажали в почтовую карету, которая делала остановку на главной дороге у постоялого двора «Дин Гейт». Оставшиеся полмили вниз по холму они проходили пешком. Тяжелые сундуки с вещами — а также, возможно, любимой книжкой и домашним пирогом — прибывали отдельно, их доставляли на телеге к самой двери дома, а потом заносили на верхний этаж. Дженни с любопытством наблюдала за всем этим, а Кэсс разъясняла сестренке, что к чему.

В доме, полном мальчиков, без конца слышался шум, топот по лестнице, хлопанье дверей, крики и смех из мансардных комнат, где они спали, хихиканье и тяжелые вздохи из гостиной, где они готовили уроки. Им было позволено смотреть в микроскоп и изучать большой глобус в кабинете мистера Остина, но в основном они занимались латынью: грамматикой, чтением и переводом, а наиболее одаренные, такие как старший сын Остинов Джеймс, еще и греческим. Эдвард и Генри тоже посещали уроки, а Фрэнк был еще слишком мал, он и Кэсси пока учили алфавит под руководством матери. Так что Дженни была предоставлена самой себе и на нее никто не обращал особого внимания, кроме Кэсс — ее «маленькой мамы».

Действительно, дел у миссис Остин было невпроворот. Ей надо было присмотреть за работой в огороде, на птичнике, на маслобойне, за приготовлением пищи для стольких прожорливых мальчишек, да еще проследить, чтобы все они были умыты и обстираны. Девять рубашек, семь пар чулок, две пары бридж, семь носовых платков, два ночных колпака и всего лишь одно полотенце — таков был обычный список вещей ученика. (Никаких ночных рубах, да мальчики прекрасно обходились и без них — спали нагишом или в своих обычных рубашках.) Кроме того, миссис Остин должна была следить за порядком в переполненном доме.

Учеников было не так уж много, так что школа Остинов больше походила на большую семью, чем на образовательное учреждение. В свободное от уроков время у девочек Остин словно бы прибавлялось братьев, которые возились и играли с ними. Игра, которую очень любили в то время в сельских домах, выглядела так: девочки садились на верхней ступеньке лестницы на плотную скатерть, а мальчики брались за углы скатерти и стаскивали их вниз. Можно себе представить, какая куча-мала возникала и сколько было радости и смеха. Играли и в прятки, и в жмурки, а еще в Стивентоне бывали танцы, в которых иногда участвовали даже самые младшие. Летом играли в крикет, а зимой мальчишки могли наблюдать за началом охоты и пробежать пару миль за взрослыми охотниками. Иногда по их просьбе Джеймс взбирался на дерево, чтобы согнать оттуда куницу, сбивавшую гончих с лисьего следа.

Некоторые из мальчиков стали друзьями младших Остинов на всю жизнь, среди них четыре брата Фаул из Кинтбери в графстве Беркшир — Фулвор-Крэйвен, Том, Уильям и Чарльз, сыновья однокашника мистера Остина по Оксфорду, — они были ровесниками старших мальчиков Остин.

О том, что за жизнерадостная атмосфера царила в школе, говорит стихотворение, написанное миссис Остин. Она отправила его одному из учеников, сыну беркширского баронета Гилберту Исту, который после Рождества задержался дома дольше, чем полагалось, наслаждаясь танцевальным сезоном. Она призывала его вернуться в «Дом Знаний», где, как она пишет, «Что ни день, то урок, И для игр есть свой срок».

Перо миссис Остин вернуло Гилберта в школу; позднее он продолжил учебу в Оксфорде, а стихотворение бережно сохранил. Оно говорит нам не только о том, как ловко миссис Остин управлялась с пером, но и как глубоко она интересовалась всем, что происходило с их учениками.

Когда Дженни не было еще и трех лет, а ее матери исполнилось тридцать девять, миссис Остин обнаружила, что снова беременна. Если они с мужем и не пришли от этого в восторг, то, во всяком случае, проявили покорность Божьей воле. В конце июня 1779 года на свет появился их шестой, и последний, сын Чарльз — ему хватило такта родиться во время летних каникул, когда в доме оставались только его родные братья и сестры. Через две недели после рождения малыша Джеймс отправился вместе с отцом в Оксфорд, чтобы поступить в колледж Святого Иоанна. Ему было четырнадцать лет, то есть он стал студентом на два года раньше, чем в свое время отец. Но ему уже не пришлось, как когда-то мистеру Остину, демонстрировать чудеса прилежания и сообразительности, чтобы получить стипендию. Право претендовать на нее Джеймсу давали материнские родственные связи.

Колледж Святого Иоанна предоставлял стипендии всем, кто мог доказать кровную связь, пусть и самую отдаленную, с семейством «отца-основателя» сэра Томаса Уайта[15]. Поскольку Ли с таким энтузиазмом изучали и хранили семейную историю, Джеймс без труда предоставил необходимые данные из своей родословной. Они с отцом отужинали с дядюшкой миссис Остин, который в свои восемьдесят шесть все еще возглавлял Бейллиол-колледж и был язвителен, как всегда: когда воспитанный Джеймс захотел снять с себя новенькую, только полученную мантию перед тем, как сесть за стол, ему было сказано: «Разоблачаться не обязательно, молодой человек. Мы ведь не собираемся драться». После поступления Джеймс вернулся домой, а с октября начал ездить из Стивентона в Оксфорд и обратно, что вполне позволяли короткие учебные семестры. И еще он начал писать стихи, как и его мать.

Тем летом Эдвард также был в отъезде. В мае 1779 года Остинов навестил их дальний родственник Томас Найт, стивентонский помещик, в своем имении не проживавший. Он только что женился и совершал свадебное путешествие со своей молодой женой Кэтрин. Найтам так понравился Эдвард, что они пригласили его с собой. Вероятно, они подумали, что у миссис Остин и без того хлопот хватает, и оказались правы. Конечно, брать с собой в свадебное путешествие двенадцатилетнего мальчика довольно необычно, но Эдвард отличался таким открытым солнечным нравом, что Найты за время поездки по-настоящему к нему привязались. Эта привязанность сохранилась и после, Томас и Кэтрин пригласили мальчика навещать их в Кенте, а затем, поскольку своих детей у них так и не появилось, стали воспринимать Эдварда почти как родного сына.

Приблизительно в это же время была устроена и дальнейшая судьба бедняги Джорджа. Родители, надо думать, обсудили все с братом и сестрой миссис Остин Джейн (как и Кассандра, вышедшей замуж за священника Эдварда Купера из Бата) — необходимо было еще обеспечить заботу и об их слабоумном брате Томасе. В тихой деревушке Монк-Шерборн, недалеко от Бейзингстока, была найдена семья Калхем, которая взялась присматривать и за Томасом Ли, и за Джорджем Остином. В стихах Крабба[16] упоминаются бедные идиоты, подвергающие себя разнообразным опасностям: то попадут под колеса быстрого экипажа, то свалятся в колодец… Было важно найти людей, на которых можно положиться; совершенно очевидно, что Ли и Остины их отыскали. Нет ни одной записи о визите к брату и сыну, но разумно предположить, что такие визиты имели место — уже хотя бы потому, что необходимо было расплачиваться с Калхемами.

«Сердце обливается кровью, как подумаешь об огорчении этих восьмилеток» — так отозвалась Джейн Остин на сообщение о том, что двух ее маленьких племянниц против их воли отсылают в пансион. И она знала, о чем говорит: даже в тридцать два года писательница прекрасно помнила, как саму ее по достижении семилетнего возраста отправили в школу. Мальчики Остин оставались дома по меньшей мере до двенадцати лет, с девочками же обошлись гораздо менее милостиво. Возможно, миссис Остин опасалась, что в доме, где столько мальчишек, Джейн совсем отобьется от рук. Кроме того, принимая решение, родители руководствовались и финансовыми соображениями — сдавать комнату дочерей еще нескольким новым ученикам было выгодно: так не только покрывались расходы на пансион для девочек, но и появлялся дополнительный доход. На мнение миссис Остин наверняка повлияла и сестринская привязанность к миссис Купер, которая отправляла в ту же школу свою дочь Джейн и была не прочь найти для нее компанию. К тому же пансион содержала овдовевшая сестра мистера Купера, миссис Коули, и решение отправить девочек именно к ней тоже было в своем роде поддержкой семьи. И никого, похоже, не волновало, что Джейн Купер было уже как-никак одиннадцать лет, а Джейн Остин всего семь.

Еще до того, как был придуман весь этот «школьный план», Куперы, чтобы их дочь не скучала, имели обыкновение приглашать Кассандру к себе в Бат. О том, как Джейн тосковала по старшей сестре, красноречиво говорит один случай. Их отец отправился в Андовер забирать Кэсс, возвращавшуюся из Бата, а Чарльз и Джейн решили пойти пешком им навстречу. Как же был удивлен мистер Остин, увидев на дороге, вдали от дома, обоих своих детей! Возможно, это страстное нежелание расставаться с Кассандрой навело маленькую Джейн на мысль, что уж лучше отправиться в школу с сестрой, чем сидеть дома без нее.

Миссис Коули, помимо того что приходилась Джейн Купер тетушкой по отцу, пользовалась общим уважением как вдова директора оксфордского Брэйзноз-колледжа, да и собственная ее школа располагалась в Оксфорде. То, что это место было им обоим так хорошо знакомо, грело душу родителям Остин. И потом, их старший сын Джеймс учился в колледже Святого Иоанна, а дядя миссис Остин по-прежнему возглавлял Бейллиол. Конечно, для двух маленьких девочек это вряд ли было большим утешением, зато успокаивало родителей. И видимо, миссис Остин решила, что может доверять выбору сестры, и отбросила все сомнения по поводу отъезда из дома семилетнего ребенка. Все же некоторая попытка оправдаться слышится в том, как спустя десятилетия она уверяла, что Джейн сама настояла на том, чтобы ехать с Кассандрой: «Да если б даже Кассандре должны были отрубить голову, Джейн тоже подставила бы свою»[22]. Впрочем, внучка миссис Остин Анна (дочь старшего сына, Джеймса), которая и передает эту историю, относит все эти рассуждения к отъезду в другую школу, когда Джейн уже исполнилось девять. Если так — решение родителей, принятое двумя годами раньше, становится еще менее понятным.

Да, истосковавшись по Кассандре за время поездок той в Бат, Джейн не хотела расставаться с ней снова. И несомненно, деля с сестрой спальню и первые секреты, она получала то тепло, которого тщетно ждала от вечно занятой матери. Но все-таки Джейн была слишком мала, чтобы понимать, что на самом деле значит уехать из родного дома и оказаться под надзором незнакомых людей. В ее жизни это была вторая «ссылка».

Не сохранилось письменных упоминаний о том, встречалась ли миссис Остин с миссис Коули. Неизвестно, кто из родителей отвез дочерей в Оксфорд весной 1783 года, однако сразу после их отъезда родители отправились в путешествие. Это значит, что не виделись они достаточно долго.

Миссис Коули селила учениц в собственном доме, как и Остины. Ребенку, выросшему на деревенском просторе, вероятно, было нелегко привыкнуть к городскому дому. И потом, для семилетки, которая прежде никогда не задумывалась о времени, школьный семестр представлялся целой вечностью. А чувство беспомощности и утраты дома, родителей, братьев, знакомых лиц и мест сделало мир вокруг унылым и мрачным.

Пансионы для девочек были достаточно распространенным явлением в Англии 1780-х, и не в последнюю очередь потому, что содержание подобной школы было одним из немногих достойных способов заработка для женщин. Чтение оставленных об этих школах воспоминаний способно не только изумить, но и привести в ужас. В то же самое время, когда девочки Остин прибыли в Оксфорд, семилетняя Элизабет Хэм, дочь состоятельных родителей из Западной Англии, оказалась в «Школе мадам Такер» в Уэймуте, где учениц кормили по принципу «съела хлеб — понюхала сыр» и укладывали спать всех вместе в гостиной. Изо дня в день Элизабет сидела на деревянной скамье в одной и той же непроветриваемой комнате и часами шила до рези в глазах, а миссис Такер время от времени оживляла обстановку, принимаясь вслух читать «Путешествие пилигрима»[23]. Девочку забрали из школы, когда она подхватила чесотку, но, как только она поправилась, ее отправили в еще худшее заведение в Тивертоне, которое содержали две весьма благовоспитанные сестры. Здесь ее положили в одну постель с ученицей на пять лет старше, которую сочли подходящей компаньонкой, поскольку она тоже была из Уэймута. Но та задолго до рассвета спихивала соседку с кровати, и Элизабет, вся дрожа, сидела, на полу холодными утрами.

Делить постель с соученицей было вполне обычным делом[24]. Горячо любимая сестра Артура Янга[25] Боббин заболела в своем модном лондонском пансионе, где спала на тесной грязной кровати вдвоем с глухой девочкой, которая, кроме прочего, всегда лежала на одном боку, что причиняло Боббин мучительное неудобство. Как и Джейн, она была деревенским ребенком, привыкшим бегать на свежем воздухе. Но ученицам запрещали бегать, на улице они находились очень недолго, а еще их крайне скудно кормили. «Она ненавидела школу, — писал отец Боббин после ее ранней смерти. — О, как я сожалею, что мы отправили ее туда»[26].

Дети в школах зачастую голодали, поскольку их директрисы сами сражались с бедностью. Так, например, в тивертонской школе, где очутилась Элизабет Хэм, на завтрак давали кружку горячей воды, забеленной молоком (чай девочки могли покупать сами), и крошечную булочку, на обед — вареную баранину или пудинг из почек. К вечернему чаепитию приходила старушка, которая продавала сухое печенье, три штуки за полпенни, к нему тоже давали горячей воды. А на ужин был хлеб с сыром и сидр. Что до занятий, девочки учили наизусть отрывки из «Словаря» Джонсона, зубрили учебники грамматики и географии. Никто не проверял, что и как они усвоили. Они читали Библию по утрам и историю Англии или Древнего Рима в полдень, учитель правописания и арифметики занимался с ними каждое утро с одиннадцати до полудня, и дважды в неделю приходил учитель танцев. Иногда у учениц бывали своеобразные праздники, когда им позволяли навещать окрестные фермы, где они объедались свежим хлебом и топлеными сливками. Девочки не могли ни на что пожаловаться в своих письмах домой, так как письма «исправлялись» и запечатывались учительницами. Для Элизабет Хэм худшим стало то время, когда ее еще с несколькими ученицами оставили в школе на рождественские каникулы, — и они не только голодали, но и замерзали. Как-то поздним вечером она с удивительной предприимчивостью спустилась вниз и украла жареную гусиную ногу, пока учителя развлекались на своей вечеринке, — так и тянет поаплодировать маленькой воришке, когда читаешь это.

Конечно, не все девочки проходили через подобные испытания, и хочется надеяться, что миссис Коули своих подопечных хотя бы кормила более-менее сносно. Мария Эджуорт[27], тоже в семилетнем возрасте отправленная в школу, в Дерби, после смерти матери и вторичной женитьбы отца, прожила там по крайней мере год, не бывая дома, и всегда вспоминала школу с теплым чувством. Их учили французскому, итальянскому, танцам, вышиванию, каллиграфии, а еще она развлекала соучениц тем, что по ночам, когда они укладывались спать, рассказывала разные истории. Попав потом в гораздо более престижную лондонскую школу, Мария не очень-то обрадовалась, ведь там ее заставили носить специальный корсет для позвоночника и металлический воротник — чтобы исправить осанку.

Но примеров ужасающего убожества школ для девочек гораздо больше, и ведь выбирали их для своих дочерей богатые и, казалось бы, сведущие родители. Приятельница доктора Джонсона[28] миссис Траль в 1783 году отправила своих дочерей Гарриет и Сесилию, четырех и пяти лет, в пансион; там случилась эпидемия кори, Гарриет умерла, а Сесилию спасло только вмешательство матери. Однако в десятилетнем возрасте ее вновь отослали в школу. Ровесница Джейн Остин Мэри Батт, которая затем стала писательницей миссис Шервуд, также перенесла эпидемию кори в своей школе — в одной с ней комнате от этой болезни умерла девочка, и рядом с ней не было ни матери, ни отца, которые, скорее всего, ни о чем и не догадывались, пока ее не стало.

Школу миссис Коули это несчастье тоже не обошло стороной. Директриса решила перевезти своих немногочисленных учениц из Оксфорда в Саутгемптон, что родители Остин, скорее всего, только приветствовали, поскольку это было ближе к дому. Но в портовый Саутгемптон в большом количестве прибывали войска из-за границы, и летом 1783 года они принесли заразную лихорадку, которая расползлась по всему городу. Обе девочки Остин и их кузина Джейн Купер тоже заразились. Миссис Коули почему-то не сочла необходимым известить родителей — то ли полагая, что справится сама, то ли попросту из бессердечности и равнодушия. К счастью, Джейн Купер не послушалась запрета писать домой и умудрилась послать сообщение матери в Бат. Встревоженные миссис Купер и миссис Остин тотчас появились в Саутгемптоне. Болезнь Джейн Остин к тому времени так обострилась, что опасались за ее жизнь.

Мать выходила ее и забрала домой. Кассандра и Джейн Купер тоже поправились, но заразившаяся от дочери миссис Купер, вернувшись в Бат, умерла. Это случилось в октябре того же года. Ее муж был совершенно сражен горем и так и не смог от него оправиться. Так Джейн Купер стала проводить все больше времени в Стивентоне, став фактически членом семьи и любимицей своих кузенов и кузин.

Взрослая Джейн Остин писала об учительницах женских школ с сарказмом, но не без сочувствия: «Хоть в чем-нибудь разбираться — редкое достоинство, особенно в среде несведущих школьных наставниц»; «„Я скорее соглашусь быть школьной учительницей — а уж хуже некуда, — чем выйти за человека, к которому не питаю никаких чувств“. — „А по-моему, как бы там оно ни вышло, все лучше, чем быть учительницей“, — возразила ей сестра. — „Я ходила в школу и хорошо понимаю, что это такое; ты же знаешь о школьной жизни только понаслышке…“» Но нигде не встречается никаких отсылок к ее собственным школьным дням, кроме того, что в одном письме к Кассандре проскользнула фраза: «Я просто умирала от смеха… как мы говорили в школе». Да уж во всяком случае, лучше умереть от смеха, чем от лихорадки.

Ужасы школьной жизни в каком-то смысле сослужили Джейн неплохую службу. Она описывала себя как стеснительного ребенка, а стеснительным детям свойственно замыкаться в себе, особенно когда они несчастливы. Единственное, в чем семилетний ребенок может найти отдушину, — это книги: выдуманные другими людьми миры предлагают бегство от повседневности. А уж затем собственное воображение подсказало ей и другой путь бегства, который открыла для себя и Мария Эджуорт. Так что бездушная миссис Коули могла бы гордиться невольным вкладом в умственное и творческое развитие Джейн.

В «Чувстве и чувствительности» Шарлотта Палмер «не без пользы провела семь лет в прославленном столичном пансионе», — собственно, польза эта заключалась в том, что над каминной полкой висел вышитый цветными шелками пейзаж ее работы, а манеры ее и повадки были глупы до совершеннейшего абсурда. По контрасту с подобными учебными заведениями добрейшая миссис Годдард в «Эмме» возглавляла «настоящую, без обмана, старомодную школу-пансион», держала «просторный дом и большой сад, кормила детей обильной и здоровой едой, летом не мешала им резвиться в саду, а зимой собственноручно оттирала им обмороженные щеки». Тут слышится явное одобрение Джейн Остин, и совершенно очевидно, что миссис Годдард и ее добрые болтушки-помощницы созданы вовсе не по образу миссис Коули. Так что родители безродной Гарриет Смит, которую судьба привела в это заведение, оказались удачливее многих гораздо более уважаемых и более заботливых отцов и матерей. Но школа миссис Годдард становится еще и отправной точкой для атаки на «высокоученые заведения, где, не жалея пустых и вычурных фраз, превозносят обучение, построенное на самоновейших принципах и новомодных системах, в коем гуманитарные познания сочетаются с правилами высокой нравственности и где учениц за непомерную плату корежат на все лады, отнимая у них здоровье и награждая взамен тщеславием». В общем, Джейн на всю жизнь усвоила, что школы для девочек — это прежде всего места мучений для учениц, да и для учительниц тоже.

Итак, сестры снова оказались дома. Эдвард к тому времени покинул родительский кров, он был официально усыновлен мистером и миссис Томас Найт. Генри Остин позже говорил, что отцу весь этот план с усыновлением нравился значительно меньше, чем матери, да и она настаивала на нем лишь ради блага самого Эдварда. Так что, похоже, как и с отправлением девочек в школу, ее голос был тут решающим. Правда, в случае с сыном Эдвардом обстоятельства благоприятствовали такому плану. Его переезд в другое семейство совершился не вдруг, мальчик был достаточно взрослым, чтобы понимать и ценить то, что происходит. Сохранив связи со Стивентоном, он прекрасно вписался в мир Найтов. Они были богаты, мягкосердечны, хотя и не блистали умом. Да и Эдвард не отличался ни интеллектом, ни творческими способностями, зато имел доброе сердце и ровный нрав. И хотя впоследствии он взял имя Найтов, но в душе остался Остином, преданным своей настоящей семье. Эту преданность не смогли поколебать ни годы путешествий, ни женитьба на дочери баронета, ни унаследованные в дальнейшем огромные поместья и состояние Найтов.

Усыновление Эдварда Найтами и болезнь девочек совпала с получением Джеймсом степени в Оксфорде. Он остался в своем колледже младшим преподавателем, но часто приезжал домой и снова увлекся театральными представлениями. Возможно, его вдохновило появление новых соседей в Эше, деревушке, расположенной за Дином, — там поселился преподобный Джордж Лефрой с женой Анной и тремя ребятишками. Его жену соседи сразу прозвали «мадам Лефрой», отмечая таким образом как происхождение ее супруга от французских протестантов-гугенотов, так и ее собственную незаурядность, — Анна пользовалась репутацией ценительницы поэзии, знатока Мильтона, Поупа, Коллинза, Грея, «поэтических пассажей Шекспира». Она и сама писала стихи. Красивая и умная, с прекрасным чувством юмора, она разительно отличалась от приземленных жен окрестных сквайров. Она любила приемы и балы и вызывала «оживление в любом обществе, в котором оказывалась». Эти слова принадлежат ее брату, но отражают общее мнение. Анна элегантно одевалась, ее волосы были всегда красиво причесаны и припудрены, с лица не сходила приветливая улыбка. И она не позволяла детям или домашним заботам отвлекать ее от приятных разговоров о новом стихотворении или пьесе. «Мадам Лефрой» скоро сделается любимой наставницей Джейн Остин. Девочка будет ею искренне восхищаться и именно к ней бежать за советом или ободрением. Анна всегда находила для Джейн время — «идеальная» мать, которую легко было предпочесть собственным, столь обыденным родителям…

Видимо, 1784 год восьмилетняя Джейн провела дома. Теперь она была в состоянии прочесть любую книгу с полок отца. Она выучилась читать и по-французски (возможно, благодаря урокам у миссис Коули). Об этом говорит принадлежавший ей том «Fables choisies»[29] с ее именем и датой: «Декабрь 1783». На форзаце книги ее брат Фрэнсис пробовал писать свое имя с разнообразными росчерками и завитушками и какой-то усталый ученик — может быть, сама Джейн — нацарапал: «Хорошо бы уже закончить», а еще, крошечными буквами: «Мама сердится папа ушел» (вероятно, отклик на события дня в приходском доме).

Задний форзац тома «Fables choisies», принадлежавшего Джейн Остин (из собрания правнуков адмирала сэра Фрэнсиса Остина).

Миссис Лефрой, по всей видимости, советовала Джейн, какие книги прочесть, пополняя список, предлагаемый отцом и матерью. В 1784 году умер доктор Джонсон, что, возможно, и подтолкнуло младшую Остин к чтению в журнале «Бродяга» его эссе, написанных хорошим «подвижным» слогом, с драматическими зарисовками из жизни: тут можно найти и охотника за богатством, и капризную пятнадцатилетнюю мисс, раздраженную надзором старших, и удочеренную племянницу, попранную, отверженную и ставшую проституткой, и много-много других историй. Они написаны так живо и выразительно, что словно бы позволяют ребенку, склонному к размышлению, заглянуть в окошко взрослой жизни.

Позднее Джейн связала имя Джонсона с Анной Лефрой в стихотворении ее памяти, трогательно соотнося его величие «среди всех людей» с ее исключительностью в кругу друзей. Стихотворение это очень искреннее, но разочаровывает расхожими выражениями вроде «ангел», «бесценный друг», «пленительная грация», «энергия души прекрасной», которые не дают представления о живом человеке, не позволяют увидеть, как складывалась их дружба…

В июле в большом стивентонском амбаре состоялось еще одно представление, на этот раз комедии, а именно — «Соперников» Шеридана. Пьеса впервые увидела сцену в год рождения Джейн в театре «Друри-Лейн»[30], а теперь была «разыграна молодыми Леди и Джентльменами в Стивентоне», как написал Джеймс в начале пролога, который должен был произносить тринадцатилетний Генри. Все это было, пожалуй, поамбициознее «Матильды». Без сокращений пьеса длится пять часов, в ней двенадцать главных персонажей, и три из них — женских; Джеймс должен был либо привезти друзей из Оксфорда, либо занять в постановке младших братьев и сестер. Некоторое подтверждение тому, что он выбрал второе, содержится в финальных словах пролога, где Джеймс обращается к сидящим в зале девочкам:

Создания цветущие, от вас Одной награды дивной ждем сейчас: Мы юны, нам ли большего желать? Не хмурьтесь, мы готовы умолять — Лишь улыбнитесь! В зрелые года Мальчишек страхи сгинут навсегда, Но ту улыбку не забыв, сердца Благодарить вас будут без конца, Вы нас узрите вновь у ваших ног: Ведь каждый, взрослым став, любовь сберег.

По сравнению с его более ранним прологом это, можно сказать, прорыв. К тому же просто удивительно, что пятнадцатилетний мальчик с таким изяществом говорит о грядущей взрослой любви. Если младшие действительно приняли участие в спектакле, то можно смело предположить, что Джейн Купер и Кассандра играли Лидию и Джулию и что, возможно, даже Джейн Остин дали роль — служанки Люси. Детям, выросшим в доме, полном книг, должно быть, казалась очень смешной начальная сцена, где служанка Люси прячет книги, которые без спросу взяла из библиотеки ее госпожа Лидия, а та нервничает, что ее застанут за чтением самых неподобающих из них:

ЛИДИЯ. Скорее, Люси, милочка, спрячь книги. Живо, живо! Брось «Перигрина Пикля» под туалет. Швырни «Родрика Рэндома» в шкаф. «Невинный адюльтер» положи под «Нравственный долг человека»… «Лорда Эймуорта» закинь подальше под диван. «Овидия» положи под подушку… «Чувствительного человека» спрячь к себе в карман. Так… так… Теперь оставь на виду «Поучения миссис Шапон», а «Проповеди Фордайса» положи открытыми на стол…

ЛЮСИ. Ах, сударыня, парикмахер выдрал из них все листы вплоть до «Предосудительного поведения»…

ЛИДИЯ. Ничего, открой их на «Трезвости». Брось мне сюда «Письма лорда Честерфильда». Ну, теперь они могут пожаловать!

И тут приходит миссис Малапроп (сыгранная, быть может, миссис Остин?), дабы сообщить, что собирается отправить свою девятилетнюю дочь в пансион, «чтобы ее там обучили всяческим уловкам».

После года, проведенного дома, девочки Остин вместе с оставшейся без матери кузиной Джейн Купер были вновь отправлены в школу. На этот раз в пансион миссис Ля Турнель в Рединге. Школа пользовалась хорошей репутацией, располагалась в помещениях, сохранившихся от Редингского аббатства (школьный сад выходил на его руины, где дети могли бегать и играть сколько хотели), но даже и здесь директриса оставляла желать лучшего. Хотя она и была известна под внушительным именем миссис, или мадам, Ля Турнель, в действительности ее звали Сара Хакитт. Псевдоним она взяла для того, чтобы привлекать родителей будущих учениц, — на самом деле Сара даже не говорила по-французски. Тем не менее кое-какие связи с Францией у пансиона все-таки имелись: им владела мадам Сент-Квентин, а когда спустя несколько лет началась Французская революция, там стали преподавать несколько француженок-эмигранток.

Миссис Ля Турнель отличалась некоторыми странностями. Ей перевалило за сорок, у нее была искусственная нога загадочного происхождения и страсть к театру. Больше всего она любила рассказывать истории об актерах и актрисах. Вряд ли Остины ожидали подобного, выбрав для дочерей эту школу в бывшем аббатстве. Ля Турнель не преподавала сама, ограничиваясь исполнением роли смотрительницы, или домоправительницы, в белом муслиновом переднике, с кружевными манжетами и большими плоскими бантами на чепце и на груди. Она восседала в гостиной, отделанной деревянными панелями, ковры на стене за ее спиной изображали могилы и плакучие ивы, а на полке над камином выстроился целый ряд миниатюр. По утрам, сидя у камина, она предлагала детям ранний завтрак — на треножнике черного дерева, который ученицы прозвали «котом», стояла большая тарелка с хлебом, намазанным маслом, и все это было довольно уютно. Молодым учительницам даже позволялось выходить к столу в папильотках. После завтрака племянница миссис Ля Турнель, мисс Браун, читала утренние молитвы, правда впечатление несколько портил настойчивый шепот ее тетки: «Поторапливайся!» — вызванный тем, что в соседней комнате дожидалась прачка.

Этот пансион, похоже, был безобидным, хоть и безалаберным. Ученицы спали по шесть человек в комнате, их учили правописанию, шитью и французскому языку. Конечно, им преподавали и танцы — обязательный предмет для каждой девушки, — возможно, и игру на фортепиано. Известно, что учившаяся чуть позднее девочка принимала участие в школьных спектаклях, так что вполне вероятно, что в обучении Джейн и Кассандры пьесы тоже занимали свое место. У них было полно свободного времени, так как после утренних занятий они были предоставлены сами себе. И они больше не болели. Однажды их пригласили на обед в близлежащую гостиницу братья — Эдвард Остин и Эдвард Купер. Эти восемнадцатилетние молодые люди, видимо, сочли, что будет довольно забавно посетить школу для девочек, а у добродушной миссис Ля Турнель не нашлось никаких возражений. Еще одним визитом, о котором сохранилось письменное свидетельство, было посещение школы кузеном их матери, преподобным Томасом Ли из Глостершира, который завернул сюда, проезжая через Рединг, и дал каждой племяннице по полгинеи. Возможно, он написал родителям, что девочек там мало чему учат, что навело мистера Остина на раздумья, стоит ли платить тридцать пять фунтов в год за то, чтобы дочери бездельничали вдали от дома. Как бы то ни было, на исходе 1786 года сестер забрали от миссис Ля Турнель. И на этом закончилось формальное образование Джейн.

Хорошо ли, плохо ли Кассандру и Джейн обучали французскому языку у «мадам Ля Турнель» — неизвестно, но дома их ждало кое-что получше. Их кузина Элиза, свободно говорившая по-французски, собралась на Рождество в Стивентон вместе со своей матерью и шестимесячным малышом Гастингсом Франсуа Луи Эженом Капо де Фейидом. Приезд французской графини с замысловато наименованным наследником волновал воображение. Джейн знала двоюродную сестру только по разговорам родителей и по письмам, приходившим из Франции, — она была еще совсем маленькой, когда Элиза покинула Англию. Да, еще у них имелся портрет, присланный в подарок мистеру Остину, — на нем была изображена стройная серьезная дама с широко расставленными глазами и пышно взбитыми напудренными волосами. Загадочная Элиза заинтриговала десятилетнюю Джейн, как и вся ее история, начиная с рождения в Индии до недавнего стремительного приезда в Лондон с юга Франции, на Позднем сроке беременности, — она желала, чтобы ее ребенок появился на свет на английской земле. Брак и материнство словно одарили ее каким-то волшебством, и она оставалась молодой и прекрасной. Ее день рождения приходился на декабрь, как и у Джейн: одной должно было исполниться двадцать пять, другой — одиннадцать.

Кассандра и Джейн, вернувшись, застали дома только двоих братьев, маленького Чарльза и неподражаемого Генри, шутника и балагура, сильно вытянувшегося в свои пятнадцать лет. Джордж, разумеется, отсутствовал, а трое остальных оставили дом ради приключений. Джеймс отправился в свое первое заграничное путешествие — на юго-запад Франции, чтобы навестить никому из них дотоле не известного супруга кузины Элизы, графа Жана Франсуа Капо де Фейида, в его поместье возле городка Нерак. Правда, по последним известиям, корабль Джеймса все еще стоял на якоре в Джерси, дожидаясь попутного ветра. Счастливчик Эдвард находился в Швейцарии (дальше планировался Дрезден, а потом Италия), а Фрэнсис — в мореходной школе в Портсмуте. Режим в этой школе был жестким, если не сказать жестоким, дисциплина поддерживалась с помощью кнута, поговаривали об издевательствах сильных над слабыми, безделье и пьянстве. Но Фрэнсис ни на что не жаловался. Он сам решил поступить в эту школу, успешно занимался там с апреля и собирался домой на короткие рождественские каникулы.

Перед Рождеством не знающий покоя дом священника освободился от учеников, разъехавшихся к родителям, чтобы тут же наполниться вновь — гостями. «Здесь собралось приятнейшее общество: сестра Хэнкок, мадам де Фейид и ее малыш, они приехали к нам в прошлый четверг и останутся до конца следующего месяца», — писала миссис Остин своей кентской племяннице Филе Уолтер 31 декабря 1786 года. Ожидались еще племянники Куперы, и «пятеро из моих детей тоже дома, Генри, Фрэнк, Чарльз и девочки, которых мы окончательно забрали из школы». Миссис Остин не указала полный титул своей племянницы Элизы, но французская графиня отбрасывала ослепительное сияние на все маленькое стивентонское общество. Как будто райская птичка слетела в пасторский дом. Элиза с восторгом рассказывала о жизни в Лондоне, где они с матерью поселились возле Портмен-сквер, приобрели собственный экипаж и четверку лошадей и однажды ездили на придворный прием, причем на Элизе было платье с таким тяжелым кринолином, что она утомилась даже стоять в нем. Она рассказывала, как наносила визиты герцогиням и ездила в «Алмак»[31], где, как всем известно, собирался весь высший свет, и оставалась там до пяти утра.

Кузина Элиза одевалась по французской моде, говорила по-французски, как на родном языке, и привезла с собой горничную-француженку. Хотя месье граф не мог ее сопровождать, она без умолку рассказывала о его имениях и замках, о поездках с ним в Пиренеи и по отдаленным провинциям Франции, о театральных постановках в кругу их аристократических друзей и об их блистательной жизни в Париже. Как и миссис Лефрой, Элиза перешла важный рубеж в жизни женщины, не отказываясь от своих вкусов и удовольствий. Ничто в графине не казалось скучным или домашним, она обожала своего малыша, но заявляла, что у него «две мамы» — она сама и миссис Хэнкок, — и оставалась по-девичьи зависима от матери. Элиза обладала веселым характером, добрым сердцем, живо интересовалась всеми кузенами и кузинами и выказывала готовность принимать участие во всех семейных развлечениях, словно бы у нее и в помине не было никаких забот или обязанностей.

Каждый день она садилась за фортепиано, специально ради этого арендованное Остинами, и играла им. То, что Джейн с тех пор тоже полюбила музицировать, безусловно, заслуга Элизы. А еще у них устраивались танцы: «Во вторник в гостиной немного потанцуют, будут только наши дети, племянники и племянницы… маленькая семейная вечеринка». Предполагалось, что все гости останутся до конца января. Генри, как старший из оставшихся дома сыновей, принял на себя роль гостеприимного хозяина и партнера Элизы по танцам. Он умел вовремя пошутить, польстить, поддразнить, а она наслаждалась этими поддразниваниями, столь неприкрыто восхищенными. Генри был любимцем отца, его обожала Джейн, и Элиза тоже оценила его шарм и не имела ничего против того, чтобы заполучить английского Керубино в ряды своих воздыхателей. Перед тем как она покинула Стивентон, было условлено, что Генри навестит ее в Лондоне весной. «Мадам делается довольно бойкой», — писала ее тетка.

Скорее всего, именно Элиза с матерью привезли Джейн в качестве подарка на день рождения книги французского детского писателя Арно Беркена, чья серия нравоучительных рассказов и пьес под названием «Друг детей», опубликованная совсем недавно, завоевала огромную популярность. Появились уже и переводы на английский, но Джейн получила книги в оригинале, изданные в маленьком формате — как раз для маленьких ручек. (В томе V кем-то написано: «Pour[32] дорогой Джейн Остин»). Добродетели, которые пытался взращивать Беркен, — щедрость, доброта к слугам и животным, попечение о нищих, трудолюбие, а для девочек еще и осмотрительность; подразумевалось, что в случае малейших сомнений в чем-либо они должны испрашивать совета у матери. Пьески Беркена предназначались для совместного разыгрывания родителями и детьми, для неких «домашних празднеств», призванных дать нравственный урок всей семье, а детям привить «смелость, изящество, легкость в общении и хорошие манеры». Элиза, с ее любовью к домашним театральным представлениям, должно быть, ценила Беркена именно как автора этих пьесок и ожидала, что и Остинам они придутся по душе. Если так, она явно недооценила своих родственников — им было достаточно одного взгляда, чтобы понять, какую пресную сентиментальную ерунду он пишет. Джейн, разумеется, вежливо поблагодарила кузину, но ее собственные ранние пьесы и рассказы говорят о попытках «исправить» Беркена. Там, где он пытается учить и возвышать, она погружается в фарс, бурлеск и пародию, ставит нравственные принципы с ног на голову, своим напором и энергией разрушает все его наилучшие намерения. Пьесы Беркена безжизненны, а некоторые из ранних опусов Остин вполне могли бы лечь в основу диснеевских мультиков.

Но что бы она ни думала о подарке Элизы, сама кузина не могла не восхищать. Джейн привязалась к ней всем сердцем, и эта дружба связывала их всю жизнь. Спустя четыре года Джейн посвятила Элизе одно из самых многообещающих своих ранних произведений «Любовь и дружба», которое все помнят по той сцене, где героини «поочередно упали без чувств на диван». Собственно, эта шутка списана с Шеридана[33], но множество других, достойных его пера, — свежи и оригинальны, и вообще юмором искрятся все тридцать три страницы этого сочинения. История Лауры, рассказанная ею в серии писем, напоминает историю Элизы: «Родилась я в Испании, а образование получила в женском монастыре во Франции», отец ее ирландец, а мать является «внебрачной дочерью шотландского пэра и итальянской певички». Она пишет дочери своей старшей подруги, как Элиза могла бы писать дочери своей тети Остин, — с налетом беспечности, присущей Элизе. Большая часть писем повествует о путешествиях, часто в компании подруги Софии, причем обе переживают бурные сентиментальные приключения, главное из которых — крушение экипажей, повлекшее гибель их любимых. А в другом эпизоде почтенный старый джентльмен неожиданно обретает четырех прежде незнакомых внуков и выдает каждому банкноту в пятьдесят фунтов, после чего покидает их вновь. (Возможно, намек на ожидания Элизы по поводу крестного, Уоррена Гастингса, и его дара маленькому Гастингсу?)

Лаура и София игнорируют все преподанные Беркеном уроки. Они не только пренебрегают советами родителей, но и умудряются не заметить их смерти. Они призывают друзей и возлюбленных «сбросить оковы родительского самоуправства». Пятнадцатилетнюю девушку убеждают сбежать с офицером, охотником за приданым; два героя — незаконнорожденные сыновья знатных леди — грабят своих матерей, оставляют их голодать, а сами поступают на сцену, став вначале бродячими актерами, а потом звездами Ковент-Гардена. Все молодые люди занимаются воровством, делают долги и отказываются их возвращать. Это черная комедия, абсурдная и безудержная, с размахом сокрушающая все домашние ценности и приличия. Чтобы посвятить такое произведение кузине, Джейн должна была быть уверена, что Элиза поймет и оценит ее шутки.

Элиза хорошо знала о «горячей привязанности» Джейн и радовалась ее обществу гораздо больше, чем обществу Кассандры. «В глубине души я отдаю предпочтение Джейн», — писала она Филе Уолтер 26 октября 1792 года. Они много беседовали — Джейн задавала вопросы, Элиза рассказывала о своей жизни дома и за границей. Генри тоже успел многое узнать о жизни и нраве графини, а вскоре и Джеймс, вернувшись из Франции, будет в свою очередь описывать характер и имения графа Капо де Фейида. Все эти сведения в конце концов сложились в одну картину. Да, история Элизы мало напоминала обычные рассказы кого-нибудь из родственников, скорее — захватывающий роман.

Летом 1788 года семейство Остин предприняло поездку в Кент. Они отобедали в Севеноуксе с дядей Фрэнсисом, который в свои девяносто все еще зорко присматривал за денежными делами всего их клана, как настоящий патриарх. Фила Уолтер тоже была на этом обеде и 23 июля в письме Элизе описывала приподнятое настроение всей семьи, «все были оживлены и искренне рады друг другу». Но в том же письме Фила неодобрительно отзывается о Джейн. Важно, что это первая характеристика Джейн самой по себе. Джейн, пишет Фила, «манерна и с причудами», «совсем не хороша» и, на взгляд кузины, по-видимому, не женственна, поскольку «очень напоминает своего брата Генри», «так же напускает на себя важность». В общем, совсем не таким виделся Филе идеал двенадцатилетней девочки. Кассандра же, напротив, была хорошенькой, умненькой и учтивой. Фила далеко не всегда бывала доброжелательным судьей, она и сама признавала, что ее суждение резковато, но оно позволяет предположить, что Джейн действительно не вполне отвечала общепринятым представлениям о благовоспитанности. Незаурядный ребенок не всегда вызывает восхищение. Возможно, шутки Джейн смутили Филу или она как-то помешала Филе и Кэсс во время их «умных и учтивых» разговоров или просто чересчур пристально посмотрела на Филу — и та почувствовала себя не в своей тарелке…

Было условлено, что на обратном пути из Кента домой Остины отобедают с Элизой и ее матерью на Орчад-стрит. Своих родственниц Остины застали за упаковкой вещей и сборами во Францию. В ответном письме Филе от 22 августа Элиза упомянула об этом визите, но не стала спорить с неприязненными замечаниями в адрес Джейн и ограничилась тактичным «полагаю, это было твое первое знакомство с Кассандрой и Джейн». Зато она рассыпалась в комплиментах дядюшке: «Он был невероятно добр ко мне, какой же он превосходный, милый человек. Я искренне люблю его, как, разумеется, и всю их семью». Мистер Остин совсем поседел и потерял несколько передних зубов, но был, как обычно, бодр и энергичен, добросовестно занимался нуждами прихода, школы для мальчиков и своей фермы. Финансовые трудности удалось преодолеть, но они с женой сознавали, что и в шестьдесят лет им придется работать. В ближайшие годы ожидать замужества девочек не приходилось, так что они пока помогали матери с работой по дому и в саду, шили одежду для себя и рубашки для отца и братьев. Они также совершенствовались в необходимых благовоспитанным девицам умениях: Кассандра училась рисовать, а Джейн — играть на фортепиано, занимаясь с помощником органиста из Винчестерского собора Джорджем Чардом. Ее способность писать рассказы и пьесы, уже замеченная в семье, к числу таких умений не относилась, хотя и развлекала всех.

Будущее мальчиков Остин представлялось вполне радужным. На Рождество Фрэнсис с успехом окончил мореходную школу и, заехав домой попрощаться, отплыл в Ост-Индию на фрегате «Выносливый». Ему не было еще пятнадцати, и звание мичмана он должен был получить лишь на следующий год. С собой он вез отцовское письмо с советами, как себя вести. Отец умолял помнить о важности религии и молитвы; поддерживать переписку с теми, кто может оказать ему покровительство; аккуратно вести счета. Мистер Остин обещал, что все домочадцы будут часто ему писать. Он указывал:

Твое поведение в обществе и по отношению к тем, кто вокруг тебя, может иметь значительное влияние на твое будущее благополучие, не говоря уже о сегодняшнем счастье и удобстве. Ты можешь вести себя пренебрежительно, зло и эгоистично и пожать отвращение и антипатию либо добрым расположением, приветливостью и уступчивостью стяжать почет и любовь; какой из этих противоположных путей избрать — мне нет нужды говорить тебе[51].

Это прекрасный образчик этических воззрений мистера Остина: он видел не только нравственный, но и практический смысл в добром расположении и уступчивости и убеждал сына воспитывать в себе эти качества, чтобы в тесном корабельном мирке стать удобным и приятным товарищем. Его младшая дочь впоследствии не раз станет утверждать, что бывают моменты, когда доброе расположение, приветливость и уступчивость стоит отложить ради более высоких качеств — прямоты и чистосердечия. Но это будет позднее, а пока, на бумаге, ее больше занимало насилие и порок.

Фрэнсис оторвался от семьи на целых пять лет. Вообще-то, во флоте длительная разлука с семьей, даже для такого юнца, воспринималась просто как особенность профессии, но у Фрэнсиса связи с родными были очень крепкими. Джейн писала и с гордостью посвящала рассказы «Фрэнсису Уильяму Остину, эсквайру, мичману корабля его величества „Выносливый“». На всех ее ранних произведениях стоят такие вот посвящения друзьям или членам семьи, не важно, находились ли они рядом или отсутствовали. Прошло больше года после отъезда Фрэнсиса, и она посвятила ему «Джека и Элис», историю, которая, должно быть, заставила его посмеяться, — о тихой деревушке, где проживает целая ватага скверных девчонок, самолюбивых, лживых, «завистливых и зловредных», а еще «низкорослых, толстых и противных». Одна из них попадает ногой в капкан, потом ее отравит соперница, за что и будет повешена. Амбициозная девочка пленяет старого герцога, покидает страну и становится фавориткой Великого Могола. Еще в этой деревушке живет семейство, так «пристрастившееся к бутылке», что их сын умирает от выпивки, а дочь ввязывается в драку с местной вдовой, набожной леди Уильямс, которую и саму тащат домой с маскарада «мертвецки пьяной». Особое внимание уделено воздействию алкоголя на женщин. Джейн разумно замечает, что их голова, «говорят, не так крепка, чтоб сносить опьянение», — похоже на житейскую мудрость, почерпнутую от старших братьев. Возможно, она начала придумывать эту историю вместе с Фрэнсисом еще до того, как он ушел в море. Двое детей, до крайности заинтересованные миром взрослых, смеющиеся над пьянством, жестокостью и даже смертью, кажутся весьма вероятными создателями «Джека и Элис». Джейн уже приходилось видеть смерть во время пребывания в школе, а Фрэнсису теперь предстояло, возможно, столкнуться с ней лицом к лицу. Но лучше умереть смеясь, чем покрыть себя позором, — таким было жесткое послание сестры ее отважному брату.

Итак, Фрэнк отбыл, Эдвард после своего «гранд-тура» обосновался в Кенте, но дома оставался Чарльз, да и Генри с Джеймсом частенько наведывались — семестры в Оксфорде были короткими, а соблазн поохотиться в родных местах, вокруг Стивентона, — непреодолимым. Оба брата имели охотничьи разрешения (на отстрел и продажу дичи), и их вклад в «семейный котел» ценился очень высоко[52]. А еще были новые театральные замыслы: на Рождество 1788 года они поставили два известных фарса — «Султан» и «Высший свет под лестницей». В первом — девушка-англичанка в одиночку, одним лишь напором и куражом, сокрушает все правила и традиции гарема, а во втором — слуг ловят на том, что они выдают себя за своих господ[53].

Элиза находилась в Париже, куда ей был отправлен подробный отчет об этих постановках. В нем, в частности, упоминалось, что Джейн Купер, ставшая в свои семнадцать лет настоящей красавицей, играла в пьесе на пару с Генри. В письме Филе Уолтер от 11 февраля 1789 года Элиза отреагировала на новости так: «Говорят, что Генри стал еще выше ростом».

Это был последний всплеск театральной активности, поскольку у Джеймса имелись гораздо более серьезные и честолюбивые планы. В семье его воспринимали как писателя, почтительно относились к его стихам и «прологам», а вот теперь он решил обратиться к прозе и начать выпускать еженедельный журнал. В январе 1789 года вышел первый номер, и не какой-нибудь любительский, а все честь честью — журнал был напечатан в типографии и предлагался публике по три пенса за экземпляр. Назывался он «Зевака», а образцом для него послужили знаменитые издания доктора Джонсона «Бродяга» и «Бездельник». Каждый выпуск состоял из рассказа или статьи, которые публиковались без подписи, но имена авторов журнала, конечно, известны: одним был Генри, вторым — Бенджамин Портал, сосед и однокашник по Оксфорду. Журнал распространяли в Лондоне, Бирмингеме, Бате, Рединге и Оксфорде; он продержался четырнадцать месяцев и удостоился награды, должно быть сильно порадовавшей Джеймса, — одно из его сочинений в 1791 году было перепечатано в «Ежегодном обозрении».

Это был изящный скетч, написанный от лица молодого оксфордского преподавателя по поводу женитьбы его приятелей. Первый из них, землевладелец, вступает в брак с дочерью своего арендатора, «лишенной всяких достоинств, кроме определенного здоровья и свежести, и всяких познаний, кроме тех, что она почерпнула в деревенской школе», и затем наблюдает, как его cara sposa[54], как он ее называет, превращается в вульгарную и расточительную мегеру. Второй женится на шотландской дворянке, которая так гордится своими именитыми родственниками, что привозит с собой на постоянное жительство полдюжины из них. Третий из друзей божится, что ему в браке повезло гораздо больше, но когда рассказчик едет к нему в гости, то случайно слышит через тонкую перегородку, как жена бранит мужа за то, что тот привез гостя, а к обеду почти нечего подать и все слуги заняты глажкой. Из-за грязных сапог рассказчику не дают хорошей чистой комнаты, и ему приходится удовольствоваться выкрашенным в зеленый цвет чердаком, без занавесок на окнах. Этого оказывается достаточно для преподавателя Оксфорда, и он придумывает предлог, чтобы возвратиться в свое холостяцкое жилище, где, сидя у камина, «с особым удовольствием» размышляет о бегстве с зеленого чердака.

В роли писателя Джеймс мог позволить себе подшучивать над землевладельцами и дворянами, хотя сам был молодым человеком без имения и без гроша за душой. И вместе с тем он начинал понимать, что и ему пора жениться. Выгодной женитьбе и получению доходного места был посвящен не один юмористический рассказ в его журнале. Рассказам этим присущ легкий, но устойчивый женоненавистнический тон — он был в ходу в Оксфорде, даже между студентами, имеющими сестер. Существует мнение, будто Джейн Остин являлась той самой «Софией Сентиментальной», что писала в «Зеваку» 28 марта 1789 года — два месяца спустя после выхода первого номера — и жаловалась, что, дескать, журнал не заботится о читательницах, а надо бы специально для них печатать «трогательные истории» о влюбленных «с миленькими именами» и чтобы те непременно разлучались, или пропадали в море, или дрались на дуэли, или сходили с ума. Целью этого письма было, разумеется, не заявить о попранных правах читательниц, а высмеять убогие литературные вкусы женщин. Но псевдоним София Сентиментальная все же скорее принадлежал не Джейн, а Генри или Джеймсу.

Лучший из рассказов Джеймса описывает попытку одного викария собрать деньги на деревенскую воскресную школу. Сэр Чарльз Кортли предлагает ему обратиться к епископу и готов даже довезти его в своей карете до епископского дворца. Богатая незамужняя дама читает герою лекцию о вреде образования для простых людей. Другая заявляет, что уже заплатила местный налог в пользу бедных и от нее не стоит ожидать еще каких-либо трат. Последним викарий пытается убедить мистера Хэмфри Дискаунта дать немного денег на школу, доказывая, что тогда местные дети будут заняты учебой и не станут залезать в его сад, но тот указывает в окно на два стальных капкана: «Ручаюсь, эти негодяи и так станут обходить мои владения стороной, как только двое-трое из них сломают здесь ноги». Как видим, тема капканов возникает и в рассказе Джеймса, и в рассказе его сестры, обоих ужасает это приспособление, но если у нее тема все же переведена в шутку, то у него приобретает характер политического выпада.

Если бы и остальные публикации «Зеваки» были так же хороши… Но далеко не все выпуски журнала удались. Так, в нем опубликовано несколько довольно топорных статей о разнице между англичанами и французами («Англичанам недостает веселости, а французам — серьезности, англичанам надо бы поучиться говорить, французам — придерживать свои языки»). Была еще история о доме, перевернутом вверх дном, как только дети увидали бродячих актеров и решили устроить домашний театр (явный намек на постановки в Стивентоне). Был рассказ о викарии, который решил совершенствоваться — научиться стрелять и ездить верхом. В журнале представлена целая галерея оксфордских типажей: степенный муж с бакенбардами и прилизанными волосами, бородатый ученый в грязной рубашке, «всезнайка» и персонажи, пытающиеся «казаться ленивее и невежественнее, чем есть на самом деле». Генри опубликовал описание бала в небольшом городке с маленькими живыми зарисовками — неожиданно обнаруживается, что самая энергичная танцорка уже не так молода и даже успела обзавестись потомством; кажущаяся любящей пара решает развестись, а неохотно танцующий кавалер смотрит на партнершу, «словно желая, чтобы она на него поохотилась». Все это, без сомнения, подсмотрено в жизни, на балах в ассамблее в Бейзингстоке.

Истории Генри удивительно дерзкие, но о женщинах он пишет скорее с недоумением, чем с уверенностью. Наиболее неуклюжий из его юмористических опытов — рассказ молодого человека о своей кузине, пытающейся поймать его в брачные сети. Дама оголяет лодыжки и грудь более, чем дозволено модой, красит лицо и носит накладные локоны, вытаскивает кузена на прогулки и заводит с ним разговоры о «Страданиях юного Вертера». И это притом, что она старше его. В жизни Генри, должно быть, проявлял себя куда занимательнее, чем в этой шаблонной ерунде, иначе его собственная старшая кузина вряд ли находила бы в нем столько очарования.

Комический стиль Джейн был совсем другого рода. Она ничего не посвящала Генри целых два года, но уж когда посвятила — это было нечто исключительное. «Замок Лесли» — история в письмах, где голос каждого корреспондента звучит по-иному. Шарлотта Латтерелл, занятая приготовлением угощений к свадьбе сестры, тяжело принимает известие о том, что жених упал с лошади и лежит при смерти. Она может думать только о настряпанных ею яствах и обращается к убитой горем сестре с блистательным «диккенсовским» монологом. Мы смеемся над ним, так как легко узнаем ситуацию: никто ведь не хочет отвлекаться от своих дел на чужие, пусть даже серьезные и трагические.

Дорогая Элоиза, — начала я, — охота тебе убиваться из-за таких пустяков. — (Чтобы ее утешить, я сделала вид, что не придаю случившемуся особого значения.) — Прошу тебя, не думай о том, что произошло. Видишь, даже я ничуть не раздосадована, а ведь больше всего досталось именно мне: теперь мне не только придется съесть все, что я наготовила, но и, если только Генри поправится (на что, впрочем, надежды мало), начинать жарить и парить сызнова. Если же он умрет (что, скорее всего, и произойдет), мне так или иначе придется готовить свадебный ужин, ведь когда-нибудь ты все равно выйдешь замуж. А потому, даже если сейчас тебе тяжко думать о страданиях Генри, он, надо надеяться, скоро умрет, муки его прекратятся, и тебе полегчает — мои же невзгоды продлятся гораздо дольше, ибо, как бы много я ни ела, меньше чем за две недели очистить кладовую мне все равно не удастся[55].

Шарлотта первая в целой череде «зацикленных», болтливых женщин, которые выйдут из-под пера Джейн, — миссис Беннет, миссис Норрис, мисс Бейтс… И она, честное слово, не хуже. Когда ее посещает мысль отправиться в Лондон, она пишет: «Больше же всего мне всегда хотелось попасть в Воксхолл[56], чтобы увидеть собственными глазами, в самом ли деле там, как нигде, умеют тонко нарезать холодную говядину. Сказать по правде, у меня есть подозрение, что мало кто умеет резать холодную говядину так, как это делаю я…» Любой автор мог бы гордиться подобными строчками, но для автора шестнадцати лет они просто поразительны.

Ранние произведения Джейн, написанные на протяжении нескольких лет, были в произвольном порядке переписаны в три тетради. Неоконченный «Замок Лесли», созданный, скорее всего, между январем и апрелем 1792 года, записан во второй из них. На обложке этой тетради Джейн написала: «Ех dono mei Patris» («Подарок моего отца»). Нельзя не восхититься тем, как он ценил способности дочери и как поддерживал ее. Он покупал для нее бумагу, которая в то время стоила дорого. Он и Кассандру снабжал бумагой для рисования. Джейн посвятила Кассандре «Историю Англии» («составленную пристрастным, предубежденным и малосведущим историком») и дала задание проиллюстрировать ее. Кстати говоря, это единственное из произведений Остин с иллюстрациями того времени.

«История» полна намеков, понятных лишь Остинам. Джейн поддразнивает отца, когда пишет о своем уважении «к Римско-католической церкви». Она намекает на отсутствующего Фрэнсиса в своем «предвидении», что адмирала Фрэнсиса Дрейка скоро превзойдет новый герой — «достойный соперник, кто, пусть пока и молод, обещает со временем оправдать пылкие и оптимистические ожидания своих родственников и друзей». В тексте есть шарада на слово «карлик», в которой подразумевается Кар, фаворит Якова I: «Мой первый слог — имя молодого красавца, столь любезного сердцу монарха, второй — наиболее привлекательная часть его внешности, а все вместе подлинная характеристика достоинств сего придворного паяца». Остины любили словесные игры, и «История» звучит как рождественское развлечение — подходящее чтение для семьи, собравшейся у камина. Джейн могла быть уверена, что родители уловят ссылку на роман их бывшей соседки, Шарлотты Смит[57], когда сравнивала фаворита королевы Елизаветы I лорда Эссекса с одним из героев Смит — романтичным Деламером, погибшим на дуэли. Джейн сама признавала, что в истории ей интересны не сухие факты и даты, а увлекательный сюжет. А еще возможность повеселить своих домашних.

Завершив «Историю», Джейн пометила ее «Суббота, 26 ноября 1791 года» (то есть незадолго до ее шестнадцатого дня рождения). К тому времени «Зевака» прекратил свое существование. И хотя Джеймс продолжал писать стихи для собственного удовольствия, да и миссис Остин не оставила привычки сочинять вирши на разные случаи, желание Джейн писать и быть признанной как писательница теперь начал всерьез воспринимать глава семьи. Мистер Остин изящно отдал дочери должное, начертав на обложке ее следующей тетради: «Излияние фантазий одной очень юной Леди, в совершенно новом стиле». Он ценил ее работу так высоко, что даже прощал кое-какие вольности. Так, в «Замке Лесли» упоминается о том, что молодая мать, бросив ребенка, убежала с любовником; в дальнейшем ее муж переходит в католичество, чтобы аннулировать брак, и обе стороны счастливо вступают в новые союзы. Надо признать, довольно смелые шутки для дочери англиканского священника.

Ясно, что Джейн могла свободно брать любые книги из отцовской библиотеки. Еще ребенком она прочла «Сэра Чарльза Грандисона», а ведь в этом романе находится место и материнскому пьянству, и отцовским изменам, и любовнице отца, и незаконным детям. В этом, как и в невозмутимом отношении, с которым он встречал самые дерзкие ее произведения, мистер Остин был исключительным отцом своей исключительной дочери. Если верить Генри, читать она начала очень рано, так что даже трудно сказать, «в каком возрасте она еще не была превосходно знакома со всеми достоинствами и изъянами лучших романов и статей на английском языке». Из этих воспоминаний, конечно, не следует, что Джейн в пять лет читала доктора Джонсона и Сэмюэля Ричардсона. Но Генри рисует живую картину — так и видишь, как эта не по годам развитая девочка уютно свернулась с книжкой в руках. Брат к тому же упоминал о ее завидной, «цепкой памяти»[58]. В общем, книжные полки отцовского кабинета значительно «подпитали» ее талант; под впечатлением от историй, написанных другими, она и сама начала писать.

Но составить более-менее систематическое представление о ее чтении в юном возрасте достаточно сложно. Начнем с того, что пятьсот томов из библиотеки мистера Остина были впоследствии распроданы; и потом, когда Генри писал свои воспоминания о сестре в 1817 году, он всячески стремился подчеркнуть ее добродетельность и респектабельность, а уж никак не эклектичность ее вкуса. Он прежде всего упомянул о том, что Джонсон и Каупер были ее любимыми «писателями-моралистами», а Ричардсона она ценила больше Филдинга. «Ей претила всякая грубость», — объяснял Генри; может быть, и претила, но уже после того, как «грубое» произведение было с удовольствием прочитано. Ханжой она никогда не была. И она наслаждалась Филдингом. Не только его фарсом «Жизнь и смерть великого Мальчика-с-пальчика» (который ей дали прочесть братья), но и «Томом Джонсом»[59]. Она была знакома и со Стерном, с его «Тристрамом Шенди» и «Сентиментальным путешествием», о чем Генри не упомянул. Не назвал он ни одной из бесспорно важных для Джейн женщин, романисток и драматургов, — ни Шарлотту Леннокс[60], ни Фанни Бёрни[61], ни Шарлотту Смит, ни Марию Эджуорт, ни Ханну Коули. Возможно, в 1817-м он счел неподобающим упоминать о пьесах, которые читались, обсуждались, ставились всей семьей. Он ничего не написал даже о Шекспире, хотя ведь «для англичанина он — неотъемлемая часть души», как высказывается Генри Крофорд (в «Мэнсфилд-парке»), с которым вполне согласен и Эдмунд Бертрам: «Все мы, без сомнения, в какой-то мере знакомы с Шекспиром с малых лет… мы говорим его словами, повторяем его сравнения, пользуемся его описаниями…» Вполне справедливо будет счесть, что Эдмунд говорит здесь как за Бертрамов, так и за Остинов. Кэтрин Морланд также зачитывалась Шекспиром, а Дэшвуды читали «Гамлета» вместе с Уиллоби. (Хотя в письмах самой Джейн есть всего лишь три беглые ссылки на его произведения.)

А вот непосредственное влияние Джонсона усмотреть проще. Известно, что Джейн читала и «Расселаса», и статьи в «Бродяге» и «Бездельнике». Через много лет она назвала его в письме «мой дорогой доктор Джонсон» и с интересом прочла его биографию, написанную Босуэллом[62]. На нее повлияло и то, как он мыслит, и то, как строит фразу. Какая-то безусловно «джонсоновская» нота, одновременно ироничная и печальная, звенит в таком, например, предложении Остин: «Помешать ее счастью могли лишь ее муж и ее совесть». Это из раннего романа «Леди Сьюзен», и похожий отзвук можно расслышать и в знаменитой начальной фразе «Гордости и предубеждения» («Всем известна та истина, что молодому человеку, располагающему средствами, необходима жена…»), которая легко могла бы служить началом статьи из «Бродяги».

Заглядывая через плечо Джейн на страницы книг, которые она читала в юные годы, мы приходим к понимаю того, как самобытна она была; видим, как она, проанализировав и оценив, брала только то, что было ей нужно, и сохраняла свое творческое воображение независимым. Ни одно из ранних произведений Остин не написано в манере Ричардсона, или Фанни Бёрни, или Шарлотты Смит — у нее не найдешь ни неизменно праведной героини, ни героя, который проносил бы свою нерешительность через все пять томов. И это притом, что в юности Джейн положительно восхищалась Шарлоттой Смит, этой Дафной дю Морье[63] 1780–1790-х годов, все еще занимательной даже сегодня, — с ее интригующими героями и великолепными пейзажами: тут и горы Уэльса, и Швейцария, и Америка, и юг Франции… Каждый из ее романов, будь то «Эммелина», «Этелинда» или «Старый особняк», состоит из четырех-пяти томов. В ранних работах Остин слышатся отголоски романов Смит, а в «Истории Англии» она упоминает одного из персонажей своей старшей коллеги, страстного и бесшабашного Фредерика Деламера, который поразил ее воображение. Деламер живет чувствами, он импульсивен и впадает чуть ли не в безумие, когда ему мешают достичь желаемого. Он хорош собой, темноволос, горд и родовит. Склонен к авантюризму, но не способен поступить бесчестно: похитив Эммелину и собравшись было ехать с ней в Шотландию, он одумывается еще до того, как они достигают Барнета. Эммелина не любит его, но она им очарована — как и юная Джейн Остин. А вот героиням Смит, слезливым девицам, которые вечно лишаются чувств или падают с лошадей, униженным и обманутым теми, кто выше их по положению, в мире Остин места нет (если только не счесть Фанни Прайс их дальней родственницей). И все-таки Остин находила удовольствие в чтении романов Шарлотты Смит, насыщенных событиями, хорошо написанных, изобретательных. «Если книга хорошо написана, она всегда мне кажется слишком короткой», — говорила Джейн в защиту Смит[64].

Романы Сэмюэля Ричардсона уж точно никогда не были слишком коротки. «Это же просто невыносимая книга», — говорит о «Истории сэра Чарльза Грандисона» Изабелла Торп в «Нортенгерском аббатстве», выдавая себя с головой, — ведь сама Джейн очень любила эту книгу. «Она знала работы Ричардсона так хорошо, как никто уже более знать не будет», — написал ее племянник Джеймс Эдвард Остин-Ли в своих «Мемуарах», утверждая, что каждое происшествие романа было ей знакомо, а каждый герой являлся словно бы другом. Книга эта была для Остин столь важна, а сейчас столь малоизвестна, что на ней стоит остановиться немного подробнее. Ее сюжет построен вокруг пары прямо-таки эталонных персонажей, сэра Чарльза и красавицы Гарриет Байрон. Она влюбляется в него уже в первом томе — после того, как он спасает ее от похищения и бесчестья, и хранит любовь на протяжении всех семи томов, в восьмистах тысячах слов. Он же разрывается между Гарриет и итальянкой, которой дал слово и полсердца в придачу и от которой постепенно освобождается — со скоростью улитки, но зато благородно. Читателю тем временем предоставляется возможность знакомиться с различными семействами и друзьями героев, зачастую весьма забавными, — и легко вообразить, как Джейн нравилось осваивать этот мир, словно большой дом со множеством комнат, лестниц, коридоров…

Ричардсон замечательно описывает сестер Грандисона, которые становятся подругами Гарриет. Особенно хорош образ младшей, Шарлотты, героини остроумной и несдержанной, следить за развитием характера которой наиболее интересно. Шарлотта не желает быть вежливой с дураками и не расположена выходить замуж (она называет супружество «западней»), а когда все-таки — весьма неохотно — соглашается вступить в брак, то дурно ведет себя на собственной свадьбе, ворчит во время церемонии и запрещает новоиспеченному супругу занять место в карете подле себя. Она ссорится с ним из-за того, что он нарушает ее уединение, а ее шутки доводят его до такой ярости, что он разбивает ее клавесин. И все же он страстно ее любит и, когда проходит вспышка злости, просит не меняться — всегда оставаться такой же непоседой и все так же поддразнивать его.

«Сэр Томас Грандисон и его дочери Каролина и Шарлотта», иллюстрация к книге Сэмюэля Ричардсона «Сэр Чарльз Грандисон» (впервые изданной в 1754 году), оттиск 1886 года с оригинальной печатной формы Исаака Тейлора 1778 года.

Главная причина диковатого поведения Шарлотты — ее отец, сэр Томас Грандисон. Это одна из основных тем книги: как скверные нравы родителей влияют на детей и как дети пытаются справиться с этим. После смерти леди Грандисон, когда девочки были еще подростками, отец пригласил к ним гувернантку миссис Олдхэм, вдову его приятеля. Когда она становится любовницей отца, сестры отказываются с ней общаться, и сэр Томас переселяет ее в свой дом в другом графстве (кстати, главные владения Грандисонов располагаются в Хэмпшире, что не могло не занимать Остинов). Шарлотта, на которую отец не обращает внимания, обручается с армейским офицером, охотящимся за ее приданым. Миссис Олдхэм тем временем рождает двоих сыновей, но сэр Томас не только не женится на ней, но и не дает ни ей, ни ее детям никакого содержания. Он умирает, оставив своему законному сыну и наследнику все это улаживать, — и тот берется за дело с несказанной добротой: выделяет бедной женщине содержание, относится к ней с уважением и старается дать своим сводным братьям шанс в жизни. Подобным образом он ведет себя и по отношению к своему дяде, а также к матери девушки, опекуном которой является, — щедро и великодушно выплачивая их долги.

«Грандисон» полон размышлений о месте и положении женщин, а также о любви, браке и чувственности. На страницах романа возникает даже мужеподобная мисс Барневельт, которая изливает Гарриет Байрон свои недвусмысленные чувства: «Двадцать раз пожалела, пока сидела возле нее, что не родилась мужчиной, для ее же блага… была б я мужчиной, схватила бы ее, перекинула через плечо и убежала бы куда подальше…» Сэр Чарльз возражает против любви с первого взгляда, поскольку она чересчур чувственна: «легко воспламеняется», «являет собой какой-то припадок, грубый пароксизм», опасный прежде всего для женщин. Нерушимое постоянство в неразделенной любви оспаривается, и находятся аргументы против «преданных нимф»: «Подобает ли женщине сидеть да плакать в три ручья, став безразличной к своей жизни и ко всем связям семейственным, когда она прожила лишь треть отпущенного ей срока?» Другое обсуждение посвящено одиноким «девушкам со скудными средствами», которые в своем «беззащитном и беспомощном» состоянии противопоставлены мужчинам, — те, напротив, «способны выдвинуться в профессии, а если даже разбогатеют на торговле, то могут возвыситься и стать уважаемыми людьми». Это все предметы, которые могли заинтересовать Остин, а некоторые из них позднее появятся и в ее произведениях. В «Грандисоне» почтенная пожилая леди размышляет: «женщины богатые и независимые, обладающие сердцем и умом и пользующиеся ими как должно», вполне могут и не вступать в брак, а вот у бедных женщин такой свободы выбора нет. А еще старшая приятельница советует юной не быть чересчур романтичной и не искать любви, а лишь благопристойного мужа. Гарриет Байрон, которой повезло получить и то и другое, вопрошает: «Разве брак — не высочайший род дружбы, известной смертным?» Это мнение будут разделять все главные героини Остин.

Как бы ни были важны все вышеперечисленные темы для Джейн, все же самым «полезным» для нее в творческом отношении стал образ Шарлотты. Искренняя молодая женщина, часто ошибающаяся в своих суждениях и поведении, но прелестная, полная жизни, совершенно настоящая — говорит ли она сама за себя или предстает через восприятие ее другими героями. С ее сестринской любовью и верностью, ее шутками и остроумием, «насмешливостью, которая бросается в глаза и заставляет сразу и любить ее, и бояться», Шарлотта Грандисон, безусловно, послужила одним из первых творческих импульсов для создания образа Элизабет Беннет.

Была и еще одна остроумная молодая героиня — в «Сесилии» Фанни Бёрни. Леди Гонория Пембертон так безжалостно дразнит Сесилию и ее напрочь лишенную юмора мать, что заставляет читателя пожалеть о мимолетности своего появления в этой замечательной книге. Будучи длиною почти в тысячу страниц, «Сесилия», должно быть, заполняла многие зимние вечера у камина в Стивентоне, за что Джейн платила усталостью и резью в глазах. Она обожала комических «монстров» Бёрни и ее диалоги, но основное, чему она научилась у этой писательницы, идет «от противного»: быть краткой, выбрасывать лишнее, заострять свои приемы, разнообразить их. А еще предпочитать несовершенных и живых героинь безупречным и безукоризненным. Но главное, что доказала Бёрни своей первой книгой (кстати, самой краткой из всех ею написанных), — это то, что у социальной комедии, вышедшей из-под пера женщины, имелась своя аудитория. После «Эвелины» мистер Остин уж точно не счел бы, что его дочери неприлично или бессмысленно пробовать себя в сочинительстве.

В конце 1780-х, когда Джейн только вступала в переходный возраст, клан Остинов претерпевал изменения, так сказать, менял конфигурацию — там разрастался, здесь ужимался; кому-то из членов семейства жизнь улыбалась, к другим повернулась темной стороной. Миссис Хэнкок и Элиза еще не успели ощутить на себе медленно разрастающиеся последствия Французской революции. Они, как обычно, приехали в Англию в 1790 году: никому пока не возбранялось свободно путешествовать, да и пребывание в Париже почти никто еще не считал опасным для себя лично. Тем летом Элиза с матерью провели некоторое время в Стивентоне, и вот именно тогда-то Джейн и посвятила кузине «Любовь и дружбу» — самое длинное из написанных ею на тот момент сочинений и самое верное доказательство ее привязанности. Но если эта дружба крепла, то в отношениях Элизы и Генри явно что-то нарушилось — пробежал холодок. Элиза, во всяком случае, была склонна винить в этом его. За несколько лет их флирта Генри из «маленького Керубино» успел превратиться в молодого человека девятнадцати лет и теперь, похоже, начал показывать характер. Как далеко заходят подобные отношения? Соломенная вдова, не испытывающая любви к мужу, но зато с аппетитом к жизни и молодым энергичным воздыхателем — можно только догадываться, что за представления она устраивала, то разгораясь, то становясь холодной, а затем выражая удивление его поведением… Молодому человеку в этой ситуации оставалось злиться, протестовать или попросту дуться. Короче говоря, произошла ссора. Генри уехал обратно в Оксфорд.

А Элиза вернулась в Париж с миссис Хэнкок и Гастингсом, но ненадолго. Ее муж вновь отправился на юг, к своим мелиоративным проектам. Он был пламенным роялистом, что неудивительно для человека, получившего свои земли от короля. Как писала Элиза Филе Уолтер 7 января 1791 года, «душой он — в Пьемонте и Турине», то есть там, где находились в ссылке некоторые из французских принцев крови. А революция ширилась и становилась все свирепее: чем громче произносились лозунги, тем больше лилось крови… Теперь уже и англичане, и другие европейцы почувствовали страх, а для Элизы, любящей величаться «мадам графиней», жить в Париже сделалось невыносимо. В начале 1791 года она привезла мать и сына в Англию, не имея планов в ближайшее время возвращаться. Гастингсу были рекомендованы морские купания, и семья поначалу остановилась в Маргейте[65], а затем перебралась в свой прежний лондонский дом на Орчад-стрит, возле Портмен-сквера. Миссис Хэнкок удалось научить внука читать.

Остины тем временем были полны переживаний по поводу помолвки Эдварда: он собирался жениться на дочери кентского баронета Элизабет Бриджес из Гуднестоун-парка. Жениху исполнилось восемнадцать, он был моложе Кассандры и всего на два года старше Джейн, однако и Бриджесы, и Найты, да и Остины одобрили этот брак, который должен был состояться в конце года. Все девицы Бриджес славились красотой и элегантностью, обучались в лучшей лондонской школе на Квинс-сквер; одновременно с Элизабет обручились две ее сестры. Казалось, весь мир решил пережениться. Даже Джейн размечталась о будущих женихах. Взяв у отца приходскую метрическую книгу, она одно за другим выписывала имена воображаемых претендентов: «Генри Фредерик Говард Фицуильям из Лондона», «Эдмунд Артур Уильям Мортимер из Ливерпуля»… Подобные ее фантазии совершенно не удивляют, пока внезапно в конце страницы не возникает простонародное «Джек Смит» — «сочетался браком с Джейн, урожденной Остин». Похоже, на мгновение мысли дочери приходского священника-консерватора унеслись в довольно непривычном направлении. И как бы хотелось узнать побольше об этой ее мечте!

Находясь дома, Джейн читала, писала и жила своим воображением, а вне дома, среди соседей, оказывалась в другом мире с его сюрпризами и драмами. Общество, в котором вращались и развлекались молодые Остины, состояло из священников, сквайров, аристократов, членов парламента, докторов и юристов со всеми их домочадцами; жили они в основном в радиусе пятнадцати миль от Стивентона. Степенное сельское общество, так сказать, надежда и опора Англии — вот что немедленно приходит на ум. На самом деле, многих из них можно было назвать «псевдоаристократией». Эти семьи стремились жить как аристократы, но при этом не владели ни землей, ни унаследованными состояниями. Вокруг было до крайности мало Дэшвудов или Дарси, Бертрамов, Рашуортов или Эллиотов. Основная часть соседей больше походила на Бингли с его неуверенностью, в каком кругу ему пристало вращаться и где поселиться. Многие лишь недавно приехали в Хэмпшир из других графств или даже других стран, кое-кто вместе с местожительством сменил и имя. Лишь у нескольких семей связи с Хэмпширом были прочнее и длительнее, чем у Остинов, а некоторые и здесь надолго не задержались — кто-то переезжал вновь по собственной воле, а кто-то из-за долгов или скандала.

Среди аристократов, на чьих балах Джейн время от времени появлялась в 1790-х годах, был, в частности, лорд Дорчестер из Кемпшотт-парка — на самом деле, ирландец более чем скромного происхождения. Когда-то он жил в Канаде и добился высоких армейских чинов, затем женился на дочери графа, сам сделался баронетом и в 1783 году получил пожизненную пенсию в тысячу фунтов годовых. Он был достойным человеком и послужил своей стране, спасая Квебек. Имя, которое он себе избрал, по-английски звучало громко и многозначительно, но на самом деле он по-прежнему оставался Гаем Карлтоном из Стребена, стопроцентным меритократом, не имевшим никаких местных корней. Он просто арендовал Кемпшотт на несколько лет, а затем переехал в другой дом, в Мэйденхед[75].

В Хаквуд-парке жил сосед Дорчестера, лорд Болтон, также щеголявший новым титулом. Он приехал из Нортумбрии, где звался Томасом Ордом. Все переменилось, когда в 1778 году он женился на одной из незаконных дочерей пятого герцога Болтона: ей повезло унаследовать часть болтонских имений. Вот тогда ее муж взял себе имя Болтона. Это случилось в 1795 году, когда Джейн Остин исполнилось двадцать, а два года спустя новоиспеченный Болтон сделался бароном. Он вызывал живой интерес у мистера Остина, поскольку строил чрезвычайно элегантные свинарники и посещал их «каждое утро, как только проснется», как писала Джейн Кассандре. Еще она сообщала сестре, что предпочла на балу «пропустить два танца, чем иметь партнером старшего сына лорда Болтона, который танцует нестерпимо плохо». А в другом письме она не слишком вежливо прошлась по леди Болтон, пытавшейся преобразиться с помощью нового парика.

За несколько лет до того, как Болтоны поселились в Хаквуд-парке, там провел детские годы и долго жил преподобный Чарльз Паулетт. Когда Остины с ним впервые познакомились, он служил в крошечном приходе в Уинсладе, а в 1790 году, несмотря на отсутствие ученой степени, был назначен одним из капелланов принца Уэльского. Его отец, морской офицер, умер совсем молодым, не успев сыграть никакой роли в судьбе сына. Гораздо существеннее оказалось то, что Чарльз приходился внуком третьему герцогу Болтону и его давней любовнице (ставшей в конце концов женой) актрисе Лавинии Фентон, первой исполнительнице роли Полли Пичем в «Опере нищих»[76]. Хоть и небольшого роста, и странноватого телосложения, Паулетт был человеком интересным, да к тому же остроумным. Он бывал даже очарователен, так что Джейн Остин не слишком оскорбилась, когда он попытался поцеловать ее на рождественской вечеринке 1796 года. Через два года, в связи с танцевальным вечером, который он давал, Джейн отозвалась о нем гораздо суровее. К тому времени он обзавелся женой, «именно такой, какую мечтали увидеть соседи: взбалмошной, глупой и претенциозной». Он и сам успел сделаться притчей во языцех для всех соседей, а уж жена его и вовсе поражала «дороговизной и откровенностью нарядов», — впрочем, только этим она и привлекла внимание Джейн. Вскоре после кончины жены Паулетт разорился и был вынужден уехать на континент, откуда так никогда и не смог вернуться. Легко можно вообразить, как он (словно какой-нибудь персонаж Теккерея) живет в меблированных комнатах в Брюсселе, удивляя новых постояльцев то воспоминаниями о скромной приходской жизни, то рассказами о принце Уэльском на балу в Хаквуде и о «моем дедушке-герцоге»[77].

Вот Портсмуты из Хёрстборн-парка действительно являлись старинным аристократическим родом, но времена, о которых здесь идет речь, были для этого семейства омрачены разными напастями и скандалами. Невозможно предположить, чтобы слухи об этом не циркулировали по округе, где, говоря словами Джейн, каждого «окружают добровольные соглядатаи из числа соседей», хотя никто из Остинов не поминает этих скандалов в своих письмах. Третьего графа Портсмута (тогда носившего титул лорда Лимингтона) знали в Стивентоне с раннего детства — с тех пор, как его в 1773 году привезли к мистеру Остину в качестве ученика. Пятилетний лорд был «плохо развит для своего возраста, но добродушен и опрятен», как следует из письма миссис Остин Сюзанне Уолтер. Ее сыновья, Джимми и Нэдди, «очень обрадовались новому товарищу для игр». Но через полгода мать лорда Лимингтона забрала сына от Остинов, «обеспокоенная его заиканием, которое становилось все хуже». Мальчика отвезли в Лондон на лечение к некоему месье Анже, но и после этого юный лорд не избавился от проблем с речью. Он вообще рос легковозбудимым и странным. Внешне его жизнь была вроде бы совершенно обычной, на деле же семья не спускала с него глаз. Его младших братьев, Ньютона и Кулсона Уоллопа (тоже хорошо знакомых Остинам), отправили на учебу в Итон.

В 1799 году, как только тридцатидвухлетний лорд Лимингтон унаследовал отцовское имя и титул, братья вынудили его жениться на почтенной[78] Грейс Нортон, которой к тому времени уже стукнуло сорок семь. О ее мотивах можно только догадываться, а вот семейство Портсмут желало этого брака по одной простой причине: чтобы исключить появление детей (во всяком случае, законных) у старшего и чтобы право наследования перешло ко второму брату Ньютону. Представления новоиспеченного графа Портсмута о деторождении были весьма смутными. Так, он полагал, что срок от зачатия до появления младенца на свет составляет… пятнадцать месяцев; кроме того, он слыл импотентом. И все-таки семья сочла за лучшее подстраховаться. Следующим их шагом стало назначение доверенных лиц, под чье попечение поместили его имущество и капиталы. Одним из них стал лондонский поверенный Джон Хэнсон, который также вел дела молодого лорда Байрона.

Среди прочих странностей лорда Портсмута выделялся навязчивый интерес к похоронам («черной работе») и скотобойням. Для своего развлечения он заставлял слуг разыгрывать перед ним мнимые похороны, а когда посещал бойни, то бил ожидавших смерти животных палкой, приговаривая: «Так тебе и надо». Может, в этих жутких забавах отразились неотступные детские воспоминания о наказаниях, к которым прибегал месье Анже? Это, разумеется, всего лишь догадка. Граф также находил удовольствие в избиении слуг, а однажды, когда его кучер сломал ногу и хирург уже оказал ему необходимую помощь, граф пришел — и сломал больную ногу снова. Но внешние приличия строго соблюдались. Джейн Остин записала в ноябре 1800 года, что лорд Портсмут весьма любезно беседовал с ней на балу и очень просил в следующем письме кланяться от него Кассандре (та находилась в отъезде), — и ни слова не упомянула о чем-либо странном или противоестественном в его манерах. «Леди Портсмут появилась в другом платье», — добавляла она, из чего можно заключить, что незадолго перед тем она видела графиню где-то еще.

Затем Портсмуты дали бал в своем великолепном поместье Хёрстборн, куда Джейн отправилась с радостью. Огромный дом, построенный Джеймсом Уайеттом[79] в 1770-х, располагался в живописном парке с озером и тщательно ухоженными деревьями. Можно не сомневаться, ничто не напоминало об ужасающих причудах графа, обо всех этих «черных работах» и истязаниях людей и животных, когда хэмпширское общество плавно двигалось в фигурах котильона. (Джейн записала лишь, что на следующий день ее рука немного дрожала от выпитого накануне вина.)

А «портсмутская» сага между тем приобретала все более зловещие черты. Поверенный Джон Хэнсон, опекун лорда Портсмута, «арендовал» принадлежавшее Портсмутам имение в Фарли, неподалеку от Бейзингстока. На самом деле аренда ничего ему не стоила. Хэнсон представил графу своих дочерей и занялся устройством увеселений. В частности, в августе 1805 года организовал охоту, на которую среди прочих приехал и Байрон «для истребления пернатого сословия» — как раз перед тем, как ему отправиться в Кембридж. Он тогда познакомился с местными «охотничьими» семействами, например с хорошо знакомыми Остинам Терри из Даммера.

У Хэнсона были причины поселиться с домочадцами в Хэмпшире. Он вынашивал вполне определенные планы и, как только в 1813 году скончалась леди Портсмут, моментально взялся за дело. Он привез графа в Лондон и составил брачный контракт между ним и своей дочерью Мэри-Энн Хэнсон, а Байрона попросил засвидетельствовать документ. Знаменитому поэту Хэнсон заявил, что Портсмут мечтает о браке с молодой девицей и сопротивляется новым попыткам братьев женить его на старухе. Разумеется, ни братья лорда Портсмута, ни прочие доверенные лица ни о чем не догадывались.

Сын Хэнсона Чарльз заготовил брачное свидетельство с невписанными именами, и церемония была поспешно проведена в церкви Святого Георгия в лондонском районе Блумсбери. Байрон тоже там присутствовал и затем записал в дневнике, что Портсмут «отвечал как будто бы от всего сердца, порой даже опережая священника». Еще он отметил, что по дороге в церковь Портсмут заверил его, будто бы «неравнодушен к мисс Хэнсон с тех пор, как она была ребенком» (правда, на обратном пути объявил своему кучеру, что совершенно не собирался жениться, а если уж так вышло, то предпочел бы другую сестру). Надо сказать, Мэри-Энн совсем не была красавицей в отличие от ее младшей сестры Лауры. Но Байрон «ясно видел ее графиней — поздравил все семейство и молодых — выпил бокал вина (чистый шерри) за их счастье и прочее — и отправился домой. Был зван на обед, но остаться не мог». Похоже, он совсем не отдавал себе отчета в том, что участвует в чем-то неблаговидном.

Новая графиня распустила всех слуг из Хёрстборна и установила там настоящий террор. Мужа она регулярно секла, да еще поселила в поместье отцовского друга, адвоката, который издевательствами и побоями довел графа до полного повиновения. Этот «режим» продлился до 1822 года, когда брат Портсмута Ньютон начал процесс против Мэри-Энн, доказывая, что брак недействителен, а ее дети (одного из них назвали Байрон) — незаконнорожденные. Самого Байрона обвиняли в том, что он ее любовник, хотя он все отрицал («У меня была связь лишь с ее отцом, да и то совершенно несентиментальная — в виде длинных адвокатских счетов»), и нет никаких причин ему не верить. В конце концов все Хэнсоны впали в нищету и бесчестье, а вот лорд Портсмут, избавленный от своих гонителей, выказал удивительную жизнестойкость и скончался далеко за восемьдесят.

Эта заключительная часть истории Портсмутов происходила уже после смерти Джейн Остин. Но во время скандального бракосочетания в марте 1814 года она сама была в Лондоне у брата Генри и с загадочной лаконичностью написала Кассандре: «Что за лютая погода! И лорд Портсмут женился на мисс Хэнсон!» Пожалуй, ужасы семьи Портсмут дадут фору тем модным готическим романам, что были хорошо известны Джейн и осмеяны ею в «Нортенгерском аббатстве». Этот свой роман она начала писать в 1798 году, но работала над ним, периодически переписывая, в течение нескольких лет — как раз когда разворачивался сюжет Портсмутов — Хэнсонов. Даже если предположить, что до нее доносились лишь смутные слухи о пристрастии графа к похоронным играм, мучению людей и животных, вторая часть «Нортенгерского аббатства» явно связана с этим кошмарным соседством. Страхи и подозрения Кэтрин Морланд относительно событий в аббатстве оказались ошибочными, но она вовсе не напрасно боялась его хозяина, генерала Тилни, человека и в самом деле жестокого и странного. И все же на фоне того, что происходило неподалеку от Джейн, в аристократическом семействе Портсмут, страшные догадки Кэтрин из «Нортенгерского аббатства» кажутся наивной ерундой.

Терри, с которыми Байрон встречался в 1805 году, тоже были старинной хэмпширской семьей. Они жили в небольшой прелестной усадьбе в Даммере[80], откуда легко можно было полями дойти до Стивентона. Многие из отпрысков сквайра и его жены фигурируют в письмах Остин. Когда все тринадцать собирались вместе, то казались Джейн «чересчур шумными», но она дружила с девочками Терри, и ей случалось танцевать с мальчиками — со старшим, Стивеном, который вступил в полк милиции Северного Хэмпшира, с Робертом, отправившимся в регулярную армию, с Майклом, который стал священником и впоследствии обручился с племянницей Джейн Анной. Вторая из сестер Терри впоследствии прочла «Эмму» и особенно восхищалась описанием миссис Элтон. Две другие сестры вышли замуж за сыновей местных сквайров: одна за Дигуида, соседа Остинов по Стивентону, другая — за Харвуда из Дина. Правда, семейство Харвуд переживало нелучшие времена: они так запутались в долгах и закладных, что и не надеялись найти выход. Их старший сын не смог жениться и до конца дней выплачивал отцовские долги, а младший, взявший в жены одну из сестер Терри, в конце концов из землевладельца превратился в простого фермера. Они сделались кем-то вроде хэмпширских Дарбейфилдов[81]. У Дигуидов тоже были свои проблемы — и «милый Гарри Дигуид» (как называла его Джейн Остин) вместе с женой и детьми окончил свои дни в добровольной ссылке в Париже, став еще одной жертвой экономического упадка семьи.

Старые состояния таяли, вместо них составлялись новые. В поместье в Лейверстоке проживали предприимчивые Порталы, семья гугенотского происхождения. В начале века из-за религиозных преследований во Франции они перебрались в Англию, в Саутгемптон, и не замедлили отличиться. Генри де Портал в 1711 году принял английское подданство, тогда же арендовал мельницу на реке Тэст, переоборудовал ее и на следующий год начал производство бумаги. Он так преуспел в этом, что в 1719 году купил и перестроил мельницу еще и в Лейверстоке, а через пять лет подписал контракт с Банком Англии на выпуск банкнот. Именно Порталу принадлежала идея ставить на них водяные знаки.

Его сын Джозеф стал шерифом графства и купил имение в Лейверстоке, которое при нем и его потомках процветало. К 1790-м годам Порталы превратились в крупных хэмпширских землевладельцев. В 1800 году Джейн Остин включила их в список самых почтенных семей, приглашенных на очередной бал. Старый усадебный дом в Лейверстоке Порталы снесли и выстроили красивый особняк в неоклассическом стиле[82]. Им принадлежал еще дом в соседнем местечке Фрифолк и усадьба Эш-парк, которую они сдавали внаем богатому холостяку Джеймсу Холдеру, сколотившему состояние в Вест-Индии. У него была репутация отчаянного ловеласа: оставшись с ним однажды наедине в гостиной, Джейн Остин на всякий случай не отходила от двери.

Некоторые из новых состояний имели довольно темные корни. Сэр Роберт Макрет, владелец усадьбы в Охёрсте, начинал как бильярдный маркёр в клубе «Уайтс»[83], затем стал букмекером и без излишней щепетильности начал давать деньги в рост. Он разбогател и за какие-то услуги правительству получил в управление «карманный округ»[84], а затем и рыцарское звание, сохранив при этом репутацию нечистого на руку человека.

Еще одним новоприбывшим семейством были Бигги. В Хэмпшире они появились только в 1789 году, когда Лавлас Бигг, состоятельный вдовец из Уилтшира, унаследовал поместье Мэнидаун от своих кузенов Уиверов и переехал туда с пятью дочерьми и двумя сыновьями. Словно чтобы всех запутать, отец и мальчики изменили фамилию на Бигг-Уивер, а девочки упорно сохраняли прежнюю — Бигг. Две старшие вскоре вышли замуж, а три остальные стали подругами Кассандры и Джейн Остин. Что до сыновей, то старший умер в 1794 году, а младший, Гаррис, страдавший заиканием, как и лорд Портсмут, не был отправлен в школу, а занимался с учителями дома.

За Элизабет Бигг всерьез ухаживали двое: злополучный Джон Харвуд из Дин-хауса и Уильям Хиткоут, сын баронета из поместья Хёрсли-парк, неподалеку от Уинчестера. Хиткоутов все знали как достойное, уважаемое семейство, давних друзей Порталов. Их дочери удачно повыходили замуж, один из сыновей служил во флоте, другой, Уильям, стал священником. Это не мешало ему быть страстным любителем охоты на лис. Сохранился даже его портрет в охотничьей куртке (он изображен вместе с отцом и хозяином гончих[85]). Если верить портрету, Уильям обладал такой привлекательной внешностью, что легко мог послужить прообразом для Дарси или, скажем, Уиллоби. Старший из братьев Хиткоут стал членом парламента и переизбирался многократно, что было неудивительно в этом графстве тори.

Тори в ту пору побеждали в Хэмпшире под лозунгом «Хиткоут и Шут навсегда». Правда, товарищ Хиткоута Уильям Шут был одним из тех, кто приехал недавно и под другим именем. Он родился в графстве Норфолк и до двадцати лет звался Уильямом Лоббом, пока его отец не унаследовал от своей бабушки Шут знаменитую усадьбу Байн неподалеку от Бейзингстока. Дом в Вайне был (и до сих пор остается) большим прекрасным особняком в тюдоровском стиле[86]. Столь роскошное наследство давало право на смену фамилии всей семье — Уильяму, его сестре Мэри и их младшему брату Томасу. Сохранив собственность в Норфолке, они в 1776 году переехали в Хэмпшир. Младший, Том, был как раз в том возрасте, чтобы подружиться с детьми Остинов. Он охотился с Джеймсом и Генри, танцевал и играл в карты с Кассандрой и Джейн. «Живой и остроумный», он, вполне возможно, посещал вместе с сестрой театральные постановки в Стивентоне или даже принимал в них участие. Особенно близко Том сошелся с Джеймсом, и эта дружба продолжалась всю жизнь.

Старший, Уильям, учился в Харроу и Кембридже, для завершения образования совершил большую поездку по Европе и прекрасно говорил по-французски. Томас не смог поехать за границу из-за войны. В 1792 году из Кембриджа он прямиком направился в один из новообразованных хэмпширских кавалерийских полков и, как и Генри Остин, стал блестящим офицером. Кроме того, он проводил вербовку в окрестностях Бейзингстока. Лучшим досугом для него служило чтение.

Уильям Шут унаследовал от отца усадьбу Вайн в 1790 году, ему как раз исполнилось тридцать три года. Молодой холостяк, располагающий средствами и одним из лучших домов в округе, оказался в центре внимания местного общества. Разумеется, все соседи с дочерьми на выданье считали, что ему необходима жена. Четырнадцатилетняя Джейн Остин слышала, как вокруг судили-рядили и строили догадки, кому же из местных девиц так повезет.

Унаследовав поместье, Уильям Шут также стал членом парламента и, соответственно, одним из самых влиятельных молодых людей в графстве. Не испытывая особого интереса к парламентской деятельности, он исправно голосовал с остальными тори на протяжении тридцати лет, но никогда не брал слова. Его сердце оставалось в Хэмпшире, где он держал свору гончих и конюшню прекрасных лошадей. Политика в его глазах просто не могла конкурировать с охотой. Иногда он высылал распоряжение из палаты общин, чтобы его гончих вывели встречать хозяина по дороге из Вестминстера домой — она занимала у него около семи часов, — и затем, сопровождаемый ими, с наслаждением скакал галопом последний отрезок пути. Неудивительно, что Шут сделался героем местного охотничьего фольклора.

Он был жизнерадостным, полным сил человеком, добросовестно выполнял свои обязанности на выездных сессиях суда присяжных в Уинчестере, устраивал обеды для землевладельцев во время местных выборов и посещал клуб в Бейзингстоке. В 1793 году его сестра Мэри обручилась с их соседом, сквайром Уивером Брэмстоном из Окли-холла. Отъезд Мэри, которая, по всей вероятности, вела дом, избавляя тем самым брата от лишних хлопот, заставила Уильяма Шута задуматься о собственной женитьбе. Проблем с выбором для него в Хэмпшире не существовало, однако матерей графства ждало большое разочарование. Член парламента от уилтширского городка Девизес Джошуа Смит привез в Лондон трех своих незамужних дочерей. Шут был представлен одной из них, Элизабет, застенчивой серьезной девушке чуть старше двадцати. За ней он и решил приударить. Ее дневник[87] отражает процесс ухаживания — скажем так, не совсем в духе Элизабет Беннет. «Мистер Шут обедал», — читаем мы в конце апреля, за этой записью 15 мая следует: «Мистер Шут рано утр.». 10 июня: «Мистер Шут обедал. Разговор на диване». Через два дня после «диванного» разговора она пишет: «Мистер Шут рано утр. Мистер Шут обедал. Ответ». Нет, это еще не конец, лишь на следующий день читаем: «Мистер Шут обедал. Мисс Канлифф ужинала и осталась ночевать. Окончательное решение». Вот это уже означало помолвку. Затем Элизабет отправилась в Уэймут[88], где дышала морским воздухом и читала «Времена года» Томсона[89], пока следом не приехал мистер Шут и не заменил Томсона на Робертсона[90], «Историю Америки» которого взялся читать невесте вслух. В доме Смитов в Уилтшире устраивались музыкальные вечера, а еще они вместе читали «Много шума из ничего». Элиза не отваживается раскрывать в дневнике свои подлинные чувства к Уильяму Шуту, зато скрупулезно помечает, что потратила шесть пенсов на зубную щетку.

Когда Смиты в октябре вернулись в Лондон, визиты мистера Шута участились. Теперь он приходил по утрам и вечерам, и к завтраку и к ужину и иногда приводил с собой брата Тома. 6 октября братья отправились в Хэмпшир на свадьбу своей сестры Мэри и вернулись спустя три дня. Во вторник 15 октября Элиза записала: «Я венчалась в церкви Св. Маргарет в 9.30 утра, выехали в 11.45, останавливались на 20 мин. в Бэгшоте и прибыли в Вайн в четверть шестого. Морозный день, солнечное безоблачное небо, пусть это будет счастливым знаком». Она никогда прежде не видела этого дома с палладианским крыльцом, часовни с витражами и резьбой по дереву, готических комнат, длинной галереи и изысканного холла в классическом стиле. Несмотря на все это великолепие, для Элизабет, должно быть, первый вечер стал немалым испытанием — ведь помимо того, чтобы освоиться в незнакомом доме, ей пришлось выслушать доклады экономки, дворецкого, лакеев и горничных.

«Сбор орехов», иллюстрация к «Временам года» Джеймса Томсона (1726–1730), издание 1794 года.

На следующий день ей нанесли визит мисс Бигг из Мэнидауна с отцом. Через два дня с утренними визитами явились: Джеймс Остин с родителями и одной из сестер, Джон Харвуд из Дина, преподобный мистер Лефрой и миссис Лефрой из Эша, а также невестка новобрачной, миссис Брэмстон из Окли-холла. Миссис Шут ответила на некоторые из этих визитов 13 ноября — побывала в Мэнидауне у Биггов, в Эше у Лефроев, в Стивентоне, где опять же видела только одну из дочерей Остинов. Она также отобедала в Окли-холле у Брэмстонов, осталась там и к ужину, после которого до одиннадцати вечера играла с хозяевами в карты (в «снип-снап»). На следующий вечер она посетила бал в бейзингстокской ассамблее, где танцевала с преподобным Чарльзом Паулеттом и с одним из братьев Уоллоп. А через неделю познакомилась у Лефроев с лейтенантом Фрэнсисом Остином, только что вернувшимся с Востока.

Жизни Шутов и Остинов во многом соприкасались. Поместье Вайн относилось к приходу Шерборн — Сент-Джон, в котором викарием был Джеймс Остин. Он обедал у Шутов — без жены — почти каждую неделю, любил охотиться с братьями Шут, а еще пользовался подписью Уильяма для франкирования своих писем[91]. В дневнике Элизы Шут можно найти многократные упоминания о «мистере Остине» (через i — Austin), иногда и о прочих Остинах. Она так и не научилась писать фамилию Austen правильно. Например: «16 янв. [1794]. Бал в Бейзингстоке. Танцевала шесть танцев с м-ром Г. Остином». Что же, очарование Генри срабатывало как обычно. Ведь, вообще-то, Элиза редко отмечала в дневнике более двух танцев с одним и тем же партнером. «Вторн. 26 марта [1799]. Обедала в комп. м-ра Остина: миссис, три мисс Остин, мистер Дигуид и мы двое». «Три мисс Остин» — это Мэри, Кассандра и Джейн.

Легко предположить, что Элиза Шут должна была дружески сойтись с сестрами Остин, и не только потому, что она сблизилась с добрыми подругами Кассандры и Джейн, девицами Бигг. Элизабет была скромной и приветливой, зачастую неуверенной в себе. Так, она очень нервничала перед появлением на балу в свое первое Рождество в Хэмпшире (ее мать даже писала ей: «Рада, что в Бейзингстоке не танцуют менуэтов[92]. Я ведь знаю, какой ужас ты испытываешь перед танцами, хотя и без всякого повода»). Она была хорошо образованна: знала французский и итальянский, читала на этих языках, а по-французски еще и прилично писала. Как и Остины, она с энтузиазмом поглощала романы Фанни Бёрни, Уильяма Годвина, Шарлотты Смит, «Жиля Блаза» Лесажа и «Новую Элоизу» Руссо; читала мадам Севинье, мадам де Ментенон, Кларендона, Вольтера, «Бродягу» Джонсона и, разумеется, Шекспира. Любила театр и музыку, играла на клавесине, неплохо рисовала. Муж усадил ее писать портреты своих гончих, будучи уверен, что они заслужили этого не меньше, чем люди. Элиза оказалась также страстной садовницей и превратила большой коридор в Вайне в оранжерею. Природа вызывала горячий отклик в ее душе, ее дневник полон «падающих звезд», «светлячков на лужайке» и записей вроде той, что она сделала сентябрьским вечером, когда допоздна оставалась на воздухе: «Было восхитительно, и такая дивная луна». Поездка в Бокс-Хилл в сентябре 1802 года вызвала у нее лирические восторги по поводу дивных холмов, лесов и пейзажей одного из самых красивых мест в Англии.

Тем не менее Элиза Шут не стала подругой ни для одной из «мисс Остин». И те несколько фраз, что Джейн в своих письмах посвятила чете Шут, показывают, что ей не было до них никакого дела, как бы она при этом ни симпатизировала младшему из братьев Шут, Тому. В 1796 году она пишет по поводу визита Уильяма: «Не понимаю, чего он добивается своей вежливостью». А спустя четыре года в письме к Кассандре так комментирует визит миссис Шут с золовкой миссис Брэмстон в Дин-хаус: «Они собирались позже заехать в Стивентон, но у нас были планы получше». Для неприязни, которая так отчетливо звучит в этих словах, наверняка должна была иметься какая-то причина. Может, Джейн казалось, что Шуты кичатся своим великолепным домом и более высоким положением. Или Элиза Шут лишала ее общества и внимания Лефроев и Биггов. Судя по записям в дневнике, Элиза действительно частенько обедала с ними, участвовала в общих поездках. И все же эта неприязнь остается загадочной. Элиза Шут, оторванная от своей веселой и дружной семьи, нуждалась в друзьях. В Вайне ей было очень одиноко, и страсть мужа к охоте усугубляла это одиночество. Очень часто записи в дневнике звучат так: «джентльмены охотятся», «мистер Шут охотится» или просто «пустой день». Проходили месяцы, годы, детей у нее так и не появилось, и Элизабет становилась все печальнее.

Прожив в браке десять лет, она взяла в дом приемного ребенка. Скончалась супруга кузена мистера Шута, оставив многочисленное семейство, и трехлетнюю Каролину Уиджетт привезли в Вайн, чтобы миссис Шут было не так тоскливо. Всю свою жизнь Каролина вспоминала, как плакала по отцу и няне. Она стала любимицей в семье, преодолела свой страх перед шпалерами на стенах и пять лет спала в спальне миссис Шут. Затем ее переселили в собственную комнату, где не было камина, — это следует из ее воспоминаний. Она особенно привязалась к дядюшке Тому Шуту, который каждый год приезжал из Норфолка на всю зиму со своими лошадьми — Бузотёром, Хитрецом и Громом. Никому и в голову не приходило дать Каролине возможность повидаться с родней, даже когда ее братья отправились в школу в Уинчестере. Лишь когда девочке исполнилось двенадцать, возобновились ее отношения с родной семьей. Ее судьба напоминает историю Фанни Прайс в «Мэнсфилд-парке». И это не единственная параллель между жизнью Шутов и творчеством Джейн Остин.

Из всех, кто жил по соседству с Остинами, меньше всего свидетельств сохранилось о деревенских жителях Стивентона. А ведь все остиновские дети провели среди них первые годы жизни. Несмотря на это, пропасть между джентри и низшим сословием (которое Джеймс Остин называл «девятью десятыми человечества», «созданными» для труда) оставалась глубокой и постоянной. И по обе стороны этой пропасти верили, что так предустановлено Богом. Мать Элизы Шут сообщала в письме дочери о смерти служанки, многие годы отдавшей их семье, благосклонно, но не называя ту ни по имени, ни «миссис»: «Бедная старая Стивенс умерла как праведница, исчерпав силы в долготе своих дней, без вздоха и жалоб предала душу Создателю…» Далее следует церемонная фраза о том, что она «исполняла свои обязанности на том месте, на которое Ему угодно было ее поместить», и заканчивается все пожеланием «лучшего в следующей жизни».

Остины были не столь церемонны. В письмах Джейн можно найти немало фамилий крестьянских семей из Стивентона. Замужних она называла «дамами». Так, мы читаем про «даму Стэплс» (Элизабет) со множеством ребятишек, «даму Кью» (еще одна Элизабет) с мужем Уильямом и четырьмя их детьми. А есть еще Роберт и Нэнни Хилльярд, Мэри Хатчинс, Бетти Доукинс, Стивенсы, семейство Батт, Мэтью и Сюзанна Тилбери с детьми и другие Тилбери — обо всех них упоминается в письмах. Как и о Дэниеле Смолборне с женой Джейн и восемью отпрысками; о двух управляющих фермами, Корбетте и Джоне Бонде, которые работали на мистера Остина; о Литлуортах. Образ Бет Литлуорт особенно отчетлив, поскольку она была товарищем детских игр маленьких Остинов (об этом вспоминал и взрослый Эдвард Остин). По письмам же можно проследить и дальнейшую судьбу этой «маленькой, хрупкой на вид» женщины, которая не чуралась никакой, даже мужской, работы.

Большинство мужчин выполняли работу на ферме за семь-восемь шиллингов в неделю, а женщины пополняли семейный бюджет, занимаясь прядением. Правда, в самом конце века их труд вытеснили фабрики, лишив их заработка. Деревенские дети, те, что посообразительнее и поудачливее, находили работу в домах помещиков и священников. Мальчиков нанимали на конюшню или в сад, и если они хорошо справлялись, то становились кучерами, садовниками или даже дворецкими; миловидные девочки помогали по хозяйству, в детской или на кухне. Грамоте учились лишь немногие деревенские ребята, они очень рано начинали работать — пасти скот или отпугивать ворон. В описываемые времена выгоднее всего было работать на бумажных фабриках Порталов: мужчинам там платили двадцать два шиллинга в неделю, а женщинам — семь пенсов в день, к тому же работникам оплачивались праздничные дни, что было тогда редкостным исключением из правил.

Никто не ожидал от крестьян, что они станут вести себя как дворяне. Управляющий Остинов Джон Бонд обрюхатил свою невесту еще до свадьбы, и никого это не смущало. С другой стороны, мистер Остин упоминает в письме о том, как его сосед мистер Дигуид рассчитал своего слугу, соблазнившего деревенскую девушку; тот потом женился на ней, но Дигуид не передумал, «хоть и жаль было расставаться с этим слугой — он ему очень нравился, — но сделать это было необходимо». Подобные условности, должно быть, приводили слуг в недоумение.

Остины зачастую проявляли истинную доброту в отношении своих слуг. Когда сгорел дом престарелых Бондов, Джеймс Остин поселил их у себя, отдал в их пользование уголок кухни и мансарду, там они и доживали свой век. Альтернативой для бедняков был работный дом, где они содержались на два шиллинга шесть пенсов в неделю из приходского налога. Детей там разлучали с родителями и определяли на работу — мотать шелк или трепать паклю и лен. К удивлению богатых, бедняки нередко предпочитали терпеть нужду и лишения, только бы не расставаться с детьми.

Леди считали своей обязанностью помогать крестьянской бедноте — одеждой, одеялами, детскими вещами. На эти подарки очень рассчитывали, они были просто необходимы. Миссис Шут в больших количествах раздавала одеяла. Джейн Остин приносила крестьянам подарки к Рождеству. «Я отнесла пару шерстяных чулок Мэри Хатчинс, даме Кью, Мэри Стивенс и даме Стэплс; сорочку Ханне Стэплс и шаль Бетти Доукинс», — пишет она в письме Кассандре в 1798 году. Поскольку никаких собственных средств у нее не было и она располагала лишь теми карманными деньгами, что давали родители, по этим рождественским приношениям деревенским женщинам можно судить, как серьезно она воспринимала необходимость помогать беднейшим из своих соседей. Одна из них, кстати, вполне могла быть ее няней.

Страница из дневника Элизы Шут, 1799 (Hampshire Record Office 23М93/70/1/7 — Архив графства Хэмпшир, 23М93/70/1/7).

Соседи Остинов, эти порой эксцентричные или даже неистовые в своих проявлениях люди, представляли собой богатый материал для романиста. Для Джейн Остин, по мере того как она взрослела, этот материал был даже чересчур обилен и разнороден. Из ее писем видно, что она внимательно приглядывалась к окружающим. Но герои войны, принудительные браки, безумные графы и незаконнорожденные отпрыски аристократов не нашли своего места в ее романах, как и разорившиеся сквайры, удачливые иностранные фабриканты или деревенские девочки — молочные сестры детей священника, выросшие в предприимчивых женщин. Остин взяла из окружающей ее жизни ровно столько, сколько ей было нужно. Нам остается только делать предположения. Например, шумные жизнерадостные Терри могли послужить прототипами для Мазгрейвов в «Доводах рассудка», а в миссис Клей (дочери мистера Шепарда, «осмотрительного и осторожного» адвоката сэра Уолтера Эллиота) с ее стремлением к баронетству угадывается Мэри-Энн Хэнсон. Вполне вероятно, что приезд Уильяма Шута и вызванный им в округе переполох отразились в начальных главах «Гордости и предубеждения». Восторженно описанная поездка Элизы Шут в Бокс-Хилл отозвалась в «Эмме», а удочерение маленькой племянницы ее мужа — в «Мэнсфилд-парке».

«Выезжает кто-нибудь из ваших сестер в свет, мисс Беннет?» — спрашивает у Элизабет леди Кэтрин де Бур, и та отвечает: «Да, сударыня, все», чем повергает знатную даму в шок — ведь младшей из сестер нет еще и шестнадцати. Не пускать Лидию Беннет в общество было бы нелегкой задачей даже для самых непреклонных родителей, а взгляды Беннетов, как и Остинов, на то, что значит «выезжать в свет», отличались непринужденностью. Они жили в деревне, здесь нравы были проще, и девочки Остин могли участвовать в домашних танцах с ранних лет — танцевать с братьями, друг с другом или с соседскими детьми. Каждый год появлялись новые танцы (их названия можно прочесть в дамских бальных книжечках), но все они состояли из знакомых шагов, подскоков, поз, танцоры образовывали кольцо, брались за руки, двигались взад-вперед, хлопали в ладоши, кланялись и приседали в реверансах — в общем, повторяли движения, которые были им так же привычны, как спуститься или подняться по лестнице в собственном доме.

От танцев дома легко было перейти к танцам у Лефроев или у Дигуидов, а там и у Терри в Даммере, и у Биггов в Мэнидауне. К пятнадцати годам у Джейн, скорее всего, имелось белое муслиновое платье для наиболее торжественных танцевальных вечеров, а волосы в таких случаях она украшала лентой. Но гораздо чаще танцы начинались экспромтом. В гостях у соседей, после ужина или вечернего чая, кто-нибудь высказывал предложение: а не сдвинуть ли мебель и не пройтись ли кружок-другой, если среди присутствующих есть желающие присоединиться. Танцы были основным зимним развлечением в кругу хэмпширских соседей. За музыку главным образом отвечали матери и тетушки, садившиеся за рояль, да еще иногда случался слуга со скрипкой. Джейн, как мы знаем, умела играть на пианино, но никто не ждал от нее подобных жертв, ведь рядом всегда находился кто-нибудь постарше, готовый сесть за инструмент и дать молодым людям порезвиться. Как и ее кузины, Элиза и Фила, «Джейн обожала танцевать и делала это превосходно»[93].

Да, она любила танцы, но это не мешало ей высмеивать их «назначение в обществе» и приписываемую им власть: в «Гордости и предубеждении» она заставляет матушек из Меритона, жаждущих поймать зятьев, верить, что «кто интересуется танцами, тому ничего не стоит влюбиться». Мистеру Дарси дозволено высказать чисто мужское сомнение по этому поводу: «Любой дикарь может танцевать». Это так, но в конце концов матушки оказываются правы, и даже мистер Дарси становится более энергичным и менее суровым. И именно благодаря танцам один молодой человек влюбится в Джейн, и она ответит ему тем же.

В семнадцать лет Джейн посещала балы в ассамблее Бейзингстока, которая располагалась в здании ратуши. Там, заплатив небольшой взнос, собирались все местные семейства. Даже здесь никаких особых формальностей не соблюдалось: во всяком случае, как мы уже знаем, менуэтов здесь не танцевали. 14 ноября 1793 года, за месяц до восемнадцатилетия Джейн, в бейзингстокской ассамблее состоялся бал, на котором новоиспеченная миссис Шут знакомилась с соседями. Кассандру и Джейн, скорее всего, сопровождал Фрэнк, вернувшийся с Востока после пятилетнего отсутствия. Ему исполнилось девятнадцать, и он прекрасно выглядел в своей лейтенантской форме, высокий и загорелый. Спустя несколько дней он был зван на торжественный ужин, который в честь Шутов устраивали Лефрой, но его сестры приглашены не были. Не позвали девиц Остин и на танцевальный вечер к Шутам 5 декабря, где восемь или девять пар, угостившись холодным ужином, танцевали до двух ночи; там были и Лефрой, и Харвуды, и Бигги. Кассандра и Джейн в это время готовились к поездке в Кент к одной из троюродных сестер по отцовской линии. Задумала эту поездку миссис Остин, которой хотелось, чтобы дочери пообщались с новыми людьми в более широком кругу, а также помогли родственнице.

Элизабет Остин из Танбриджа вышла замуж по расчету за богатого человека и переехала в Саутгемптон, где ее муж сделался судебным исполнителем. Она готовилась к рождению первенца, а сестры, чем могли, помогали кузине. Как и предполагала их мать, девиц свозили на бал в местную ассамблею. Джейн согласилась стать крестной малыша и осталась в гостях до крестин, а Кассандра вернулась в Стивентон и отправилась на очередной бал в Бейзингстоке вместе с Генри. Тогда-то Генри и танцевал шесть танцев с миссис Шут. На балу среди прочих присутствовали Алитея и Гарриет Бигг, Лефрой, брат и сестра Терри, Кулсон Уоллоп (брат лорда Портсмута) и Чарльз Паулетт. Миссис Остин написала по этому случаю стишок, чтобы позабавить Джейн.

Миссис Остин была наблюдательна и остра на язык, и младшая дочь не только ценила эти материнские качества, но и переняла их.

Любой биограф Джейн Остин быстро осознаёт, что ее достоверного портрета или описания просто не существует. В одних воспоминаниях она предстает «красивой, с русыми волосами», в других — «смуглолицей» брюнеткой с карими глазами, а в третьих — обладательницей «того редкого цвета лица, которым, кажется, бывают одарены только светлые брюнетки. У нее веснушчатая кожа, не слишком нежная, но чистая и здоровая на вид… прекрасные, от природы вьющиеся волосы, не темные и не светлые», а вот в других Джейн приписываются «огромные черные глаза, великолепный цвет лица и длинные-длинные темные волосы, ниспадающие ниже колен». (Интересно, что эти, такие противоречивые, свидетельства принадлежат людям, близко знавшим писательницу.)

И это только начало неразберихи. Силуэт, внезапно обнаруженный в 1944 году (между страницами издания «Мэнсфилд-парка» 1816 года), подписанный «Paimable Jane»[98] и признанный ведущим английским остиноведом Р. У. Чепменом[99], изображает даму с крупным носом и маленьким ртом. Однако существует свидетельство племянницы Джейн, Анны, утверждавшей, что нос у тетушки был маленький. Длинный тонкий нос и темные глаза мы видим на портретах мистера Остина, всех его сыновей, его сестры Филадельфии и племянницы Элизы, а из воспоминаний знаем, что Генри и Джейн во многом походили на отца. Во всяком случае, Джейн уж точно не обладала орлиным носом, как миссис Остин, — та им сильно гордилась, считая горбинку признаком аристократизма.

Старший из сыновей Фаулов, знавший Джейн с раннего детства, утверждал, что она была хорошенькой: «Даже очень хорошенькой — лицо яркое и свежее — как у куклы — нет, неверно, ведь оно было так выразительно — скорее как у ребенка — да-да, она напоминала ребенка, очень резвого и веселого». Это, пожалуй, самое привлекательное из всех описаний Джейн, Фаул словно роется в памяти, пытаясь добиться наиболее живого образа, привязанность вдохновляет, но не ослепляет его.

Сэр Эджертон Бриджес, брат миссис Лефрой, который был соседом Остинов гораздо позднее, изображает ее «высокой, худощавой, с высокими скулами, прекрасным цветом лица, со смеющимися глазами — небольшими, но умными» и критикует гравюру, сделанную для «Мемуаров» Джеймса Эдварда Остина-Ли, изданных в 1870 году: там ее лицо выглядит слишком широким и пухлым. Впрочем, высокие скулы никак не отражены на наброске к портрету Джейн, сделанном Кассандрой. Кроме того, по другим воспоминаниям, лицо ее было «полноватым» и отличалось круглотой. Анна, которая нежно любила тетку, заканчивает свое описание словами: «Трудно понять, отчего при всех внешних достоинствах она все же не являлась воистину красивой женщиной». Эта невнятная фраза, видимо, означает, что Джейн не считалась красавицей в общепринятом смысле. Что до наброска Кассандры, то, по словам Анны, он был «страшно не похож» на тетю Джейн, и при жизни Кэсс его никому не показывали. А вообще нельзя не обратить внимание на то, что из всего семейства Остин лишь больной Джордж и Джейн не были запечатлены на заказном портрете или силуэте.

Мнение кузины Филы Уолтер, что Джейн девочкой была вовсе не хороша, уже приводилось выше. А вот Элиза называла Джейн и Кассандру «двумя самыми хорошенькими девушками в Англии», что, впрочем, скорее говорит о доброй натуре самой Элизы. Генри отмечал, что характер Джейн отражался в ее лице, отдельные черты которого были весьма привлекательны, но, похоже, даже на взгляд любящего брата, в общую картину красоты они не складывались. Перефразируя Джона Донна, Генри говорил, что ее горячая кровь изъяснялась, приливая к скромным щекам, — чудесная фраза для описания яркого румянца Джейн. Как видим, все отмечали прекрасный цвет ее лица. Ее племянник Джеймс Эдвард изображал тетушку в своих «Мемуарах» как «очень привлекательную… яркую, довольно смуглую брюнетку… с пухлыми щечками, с маленькими, хорошо очерченными носом и ртом, блестящими карими глазами и каштановыми волосами, вьющимися от природы и обрамляющими лицо… черты ее были не так правильны и красивы, как у сестры». Заканчивает он следующим образом: «Обе они, как полагали, слишком рано стали носить одеяния, подобающие зрелому возрасту; и… вряд ли придавали достаточно значения тому, чтобы наряд был модным или к лицу». Джейн предпочитала коротко остригать волосы спереди, оставляя сзади длинные локоны, которые можно было подколоть или убрать под чепец — так и причесываться было быстрее и проще, и в папильотках надобность отпала. «Во всяком случае, мои волосы были аккуратно убраны, а это все, к чему я стремилась», — писала она сестре в ноябре 1800 года после бала у лорда Портсмута, что лишний раз доказывает, как ей не хотелось возиться с прической. В другом случае, желая позабавить Кассандру и Эдварда, она сообщала им, что волосы ей укладывала Нэнни Литлуорт — женщина из деревни, чья семья выполняла различные работы для Остинов, вряд ли умелая парикмахерша. В общем, Джейн сложно себе представить с высокими напудренными шедеврами на голове, как те, что носили ее невестка Элизабет Остин-Найт и миссис Лефрой.

Ее миновала оспа. Эта болезнь изуродовала множество лиц ее современников и современниц, а упоминание о ней часто использовалось в качестве предостережения против непомерного тщеславия. Джейн Остин тщеславием не страдала. Ей приходилось делать над собой усилие, чтобы проявлять интерес к модам и фасонам. Кажется, Кассандра интересовалась ими больше и, как следует из ответов Джейн, достаточно часто касалась подобных тем в своих письмах. «Ненавижу описывать такие вещи», — ворчит Джейн по поводу ультрамодного головного убора, одолженного ради предстоящего бала. А в другой раз: «Ужасную пору сотворения платья я перенесла лучше, чем ожидала».

Так говорит только тот, кому недосуг заниматься своей внешностью. «Все не могу определиться, как шить новый наряд; хорошо бы, если эти вещи можно было бы покупать готовыми» (в письме 1798 года). Спустя годы, когда однажды в Лондоне Джейн дала сделать себе прическу по последней моде, она «нашла ее чудовищной» и очень сожалела об оставленном дома чепце, под которым ее можно было бы спрятать. Приблизительно в то же время (году в 1813-м) она писала Кассандре, что отделала свое платье лентой: «Теперь пользы от него больше, чем раньше, и в нем можно самым замечательным образом отправиться куда угодно». Удобное платье, в котором можно отправиться куда угодно, — вряд ли следящий за модой человек того времени захотел бы, чтобы его кто-то увидел в подобном.

Джейн не слишком утруждала себя описаниями нарядов и в романах. В «Нортенгерском аббатстве» неотступный интерес, который проявляет к моде миссис Аллен («Ею владела безобидная страсть изысканно одеваться»), откровенно высмеивается и самим автором, и самым разумным персонажем этой книги Генри Тилни. «Но взгляните на эту странную даму. Что за платье! Таких не носят уже бог знает с каких пор. Только посмотрите на ее спину!» — это все, чем другие люди способны заинтересовать миссис Аллен. А в знаменитом отрывке, где юная героиня Кэтрин Морланд перед отходом ко сну размышляет, в чем появиться на завтрашнем балу, автор прерывает ее следующим комментарием: «Женщина наряжается только для собственного удовольствия. Никакой мужчина благодаря этому не станет ею больше восхищаться, и никакая женщина не почувствует к ней большего расположения».

Она действительно так считала, независимо от того, написала ли она это в 1790-х или добавила в 1803 году. В письмах она могла иногда высказываться по поводу фруктов на женских шляпках (по мнению Джейн, гораздо естественнее носить на голове цветы, а не фрукты) или обсуждать оттенок материала для платья, и все-таки сложно избавиться от ощущения, что, живи она в наше время, не вылезала бы из старых джинсов и растянутого свитера и имела бы лишь одну твидовую юбку для церкви и одно приличное платье для вечерних выходов.

Что касается ее телосложения, то здесь воспоминания в основном сходятся: «стройная и изящная», «высокая и тонкая, но не сутулая», «высокая и худощавая особа» и даже «худая и прямая как палка». Все это, кстати говоря, заставляет сомневаться в том, что найденный в 1944 году силуэт изображает именно Джейн. Та дама вовсе не выглядит «худощавой». Генри называл фигуру сестры «подлинно элегантной, еще немного добавить росту — и он уже будет выше среднего» — изящная братская формулировка. Племяннику Джеймсу Эдварду запомнился «довольно высокий и стройный стан, легкая и вместе твердая поступь; внешность, говорящая о здоровье и живости». Анна также упоминала о тетушкиной быстрой, решительной походке.

Какой же образ возникает из всех этих воспоминаний? Писательница была высокой и стройной, с вьющимися волосами, скорее темными, чем светлыми. Сохранился один локон ее волос — бронзового цвета, но ведь известно, что волосы со временем выцветают. Судя по наброску Кассандры, Джейн, безусловно, была брюнеткой. У нее были небольшие глаза, яркие и блестящие; совершенно определенно не голубые, а карие или черные. Аккуратный небольшой нос и маленький рот. Круглые щечки, как у куклы, которые вспыхивали ярким румянцем от быстрого движения или волнения. Не красавица, но чрезвычайно привлекательная для тех, кто хорошо ее знал и умел оценить оживление, отзывчивость, ум, отражавшиеся в ее лице. И конечно, как и большинство людей, она менялась в зависимости от ситуации и окружения. Когда она пребывала среди тех, кого любила, с кем ей было легко, то сияла радостью и счастьем. Когда же оказывалась в обществе, внушавшем ей скуку и недоверие, то замыкалась и черты ее лица становились напряженными. Наверное, тогда она вполне могла произвести то впечатление, что запомнилось недоброжелательной Мэри Митфорд[100], сравнившей Джейн Остин с кочергой, прямой, жесткой и бессловесной.

Самое раннее из сохранившихся писем Джейн Остин обращено к Кассандре — она поздравляет сестру с днем рождения. Джейн написала его в субботу 9 января 1796 года, сидя дома, в отцовском пасторате. Это письмо — совершенно замечательный документ. В их семье все любили писать письма. Легко представить, как она строчила аккуратно и быстро, наслаждаясь и самим процессом, и возможностью пообщаться с нежно любимой сестрой. Письмо это не предназначалось для чужих глаз, а потому кое-где требует расшифровки. С небольшими же объяснениями оно делается столь же занимательным, как первая страница романа — романа того хорошо всем нам знакомого рода, где молодые женщины обмениваются новостями о своих приключениях, увлечениях и обсуждают постепенное продвижение к тому, что должно увенчать всю их жизнь, — к браку. Так получилось, что Джейн Остин как раз сама писала такой роман, и это совпадение, надо думать, ее забавляло.

Кассандра находилась в отъезде, с Рождества гостила у своих будущих свекров Фаулов в Беркшире. Она отправилась туда, чтобы разделить с ними тревоги, связанные с предстоящим их сыну Тому отплытием из Фалмута в Вест-Индию. Конечно, путешествие через океан было достаточно опасным, но, с другой стороны, его уже неоднократно и вполне благополучно проделывал не один из членов семейства Остин, что немного успокаивало Фаулов. К тому же отсутствие Тома не должно было быть таким длительным, как, например, Фрэнсиса. Так что Джейн не выражает сочувствия сестре, а лишь добродушно поддразнивает ее, обыграв в конце письма странноватое название корабля Тома Фаула «Понсборн». Упоминает она и его брата Чарльза, который довольно смело пообещал купить ей несколько пар шелковых чулок. По словам Джейн, сама она истратила столько денег на белые перчатки (для бала) и розовый шелк (для нижнего белья), что на чулки просто ничего не осталось.

Главной темой письма вроде бы является описание бала, состоявшегося накануне в Мэнидауне у Биггов, но на самом деле Джейн дает сестре понять, что ее интересует более важный и более личный предмет. Вторая фраза письма гласит: «Вчера был день рождения мистера Тома Лефроя, так что вы почти ровесники». Еще один Том, и, собственно говоря, фактически ровесник самой Джейн — им обоим только-только исполнилось двадцать лет. Этот блистательный незнакомец явился из Ирландии. В Хэмпшир он приехал погостить, так что к танцевальным партнерам, знакомым сестрам Остин с самого детства, не относился. Он был светловолос и хорош собой, умен и обаятелен. Получил степень в Дублине и собирался изучать юриспруденцию в Лондоне, а перед тем как начать занятия, приехал на рождественские каникулы к дядюшке и тетушке Лефрой в Эш. После этого первого упоминания Том Лефрой то и дело появляется в письме Джейн. Похоже, она просто не может удержаться от упоминаний об этом «воспитанном, привлекательном, приятном молодом человеке», весело выписывая строчку за строчкой и окуная хорошо отточенное перо в маленькую чернильницу.

Джейн только что достигла того возраста, в котором Кассандра обручилась со своим Томом, и обеим сестрам это, безусловно, кажется важным: девушки обычно подмечают такие вещи. Джейн описывает мельчайшие подробности вчерашнего бала: кто там был, и что произошло, и какие строились планы дальнейших увеселений. Ей нужно пересказать сестре уйму сплетен и перечислить всех гостей — все имена Кассандре знакомы, список не нуждается в дополнительных объяснениях. На балу присутствовали соседи со своими друзьями и родственниками, бывшие ученики их отца со своими сестрами, оксфордские друзья Джеймса и Генри. Оба брата тоже были там, хотя Джейн и упоминает среди танцоров лишь старшего, Джеймса. Она ничего не говорит о его недавней тяжелой утрате, зато пишет о том, что «он в последнее время весьма продвинулся в своих танцевальных способностях». Сестры поощряли Джеймса совершенствоваться в танцах — так, считали они, ему будет легче найти новую жену.

Среди джентльменов на этом балу преобладали духовные лица, словно Хэмпшир являлся какой-то особо плодоносной почвой для них. Но были среди гостей и землевладельцы, и даже один баронет, а вдова другого баронета, который в свое время служил каноником в Уинчестерском соборе, привезла с собой в карете трех дочерей и сына, чтобы они порадовались, поразмялись и расширили круг своего общения. Еще Джейн в письме упоминает среди присутствующих сына бейзингстокского доктора Джона Лифорда, подчеркивая свое расстройство по этому поводу и облегчение, что избежала необходимости с ним танцевать, а также Джона Портала — присутствие этого джентльмена порадовало ее гораздо больше (а его красавец-кузен Бенджамин накануне приходил в Стивентон с визитом).

Сестры Бигг вместе со своим пятнадцатилетним братом Гаррисом убедили отца иллюминировать оранжерею, чтобы добавить вечеру блеска.

Джеймс Остин танцевал с Алитеей Бигг — Джейн была уверена, что Кассандра порадуется, услышав об этом. Но еще больше она думала развлечь сестру рассказом о поведении Элизабет Бигг в пикантной ситуации: та отвергла одного поклонника и поощряла другого. Элизабет открывала бал с преподобным Уильямом Хиткоутом, привлекательным, веселым и состоятельным молодым священником, и к концу вечера все знали, что Хиткоут оттеснил Джона Харвуда, незадачливого сына мелкого землевладельца из Дина, который лелеял надежду жениться на Элизабет. Харвуды давали бал на предыдущей неделе, но даже привлекательность Дин-хауса не смягчила сердце мисс Элизабет Бигг.

Джейн пишет: «Мистер Х. [Хиткоут] танцевал первый танец с Элизабет и затем вновь танцевал с ней, но они понятия не имеют о том, как произвести впечатление. Впрочем, льщу себя надеждой, что они извлекут пользу из трех подряд уроков, что я им дала». Она имеет в виду свое поведение с Томом Лефроем. Джейн называет его «мой ирландский друг» и дразнит Кассандру (которая и так уже побранила младшую сестру в предыдущем «милом длинном письме»): «Вообрази самое безрассудное и скандальное обращение друг с другом, вот именно так мы и вели себя — танцевали, а потом сидели вдвоем». Она так и сияет от восторга, провозглашая это, но затем признает: «…я смогу показать себя… еще только раз», ведь Том Лефрой уезжает вскоре после следующего бала. У них было только три бала, чтобы продолжить знакомство. Дядя и тетя Лефрой так «высмеяли его из-за меня», что теперь ему «стыдно появляться в Стивентоне», и он «сбежал», когда Джейн в последний раз приходила в Эш навестить миссис Лефрой. Очередной бал должен был состояться у самих Лефроев, в их доме священника в Эше, в следующую пятницу, 15 января.

Здесь письмо на какое-то время прерывается. Джейн вновь берется за него, чтобы сообщить еще кое-что о своем «ирландском друге». Дело в том, что, пока она писала, он явился с визитом. Так было принято: джентльмены навещали дам, с которыми танцевали, на другой день после бала. Тома сопровождал его кузен-подросток, тринадцатилетний Джордж. «Этот последний весьма преуспел в смысле хороших манер; что же до другого [т. е. Тома], у него есть лишь один недостаток, который время, я полагаю, совершенно излечит, — его визитка слишком светлая. Он большой почитатель Тома Джонса, а потому носит одежду того же цвета, что тот, когда был ранен».

Ссылка на «Тома Джонса» Филдинга — еще одна провокация Джейн. Речь идет о романе, в котором откровенно и с юмором подаются физическое влечение, внебрачные связи, незаконнорожденные дети и вкрадчивое лицемерие служителей Церкви, а грехи плоти объявляются гораздо менее значительными, чем низость духа рассудительных воздержанных людей. Сообщив Кассандре, что они с Томом Лефроем обсуждали эту книгу, она намекнула, какие свободные и даже смелые разговоры они вели. Она встает на сторону главного героя — «безрассудного и скандального» — против правильных благоразумных персонажей, которые являются его врагами в книге (и могли бы стать ее врагами в реальной жизни, поскольку многие были бы оскорблены в лучших чувствах, узнай они, что за непристойную книгу читает дочь священника). И с эффектным росчерком пера она откладывает свое письмо до следующего дня.

Кто еще был в стивентонском доме, пока она сидела и строчила свое послание сестре? Она не упоминает об отце, который, должно быть, читал, дремал или обдумывал завтрашнюю проповедь в своем кабинете, выходящем окнами в сад, или разговаривал с управляющим Джоном Бондом во дворе. Конечно, на кухне и в надворных службах суетились слуги, но сейчас они не настолько ей интересны, чтобы о них писать; впоследствии ситуация изменится. Из всех братьев дома находился только Генри. С ним приехал друг Джон Уоррен, знакомый Остинам с детства, поскольку он учился у мистера Остина. Ему без всяких церемоний отвели одну из комнат на чердаке, хотя он и стал теперь младшим преподавателем оксфордского Ориэл-колледжа. Он и Джейн были давними приятелями и накануне тоже танцевали друг с другом. После бала Остины оставили его в придорожной гостинице, чтобы он мог с утра пораньше поймать почтовую карету в город. (Джон вернулся в Хэмпшир через несколько дней и дал Джейн повод усомниться в прежнем предположении, что влюблен в нее, подарив ей собственноручно нарисованный портрет Тома Лефроя. Вот еще одно свидетельство, что взаимное увлечение Тома и Джейн привлекло всеобщее внимание и сделалось предметом обсуждений.)

Генри на следующий день должен был отправиться в Оксфорд, чтобы защитить степень магистра перед тем, как возвратиться в свой полк, находившийся в Челмсфорде. Он на самом деле не так уж сильно прикипел к милиции и иногда подумывал, не вступить ли в другой полк, вскоре отправлявшийся к мысу Доброй Надежды. (Джейн писала: «От всего сердца надеюсь, что он, как обычно, разочаруется в своем плане».) При всей любви к Генри она ясно видела неосновательность его притязаний и его непостоянство, хотя, может быть, и не знала о том, что одновременно он вынашивал совершенно другой план — сделаться священником в соседнем приходе, в Чотоне[101]. Генри был также вовлечен в запутанные финансовые дела: ему предстояло выплатить долг своему отцу и занять гораздо большую сумму у Элизы. В то же самое время он добивался внимания молодой девицы с хорошим приданым, дочери сэра Ричарда Пирсона, который заведовал морским госпиталем в Гринвиче. «Ох уж этот Генри!» — как однажды воскликнет Джейн по другому поводу.

Миссис Остин в письме дочери появляется лишь мимоходом: руководит переделкой нескольких старых бумажных колпаков, которые были затем «отданы», вероятно, деревенским детям. Кажется, это занятие было задумано, чтобы развлечь Анну в зимний полдень. Из остальных братьев Джейн упоминает только о Чарльзе. Ему исполнилось шестнадцать, он служил мичманом в Портсмуте под командой Уильямса, мужа их кузины Джейн (урожденной Купер). Фрэнк был в плавании в составе флота метрополии и, в частности, поддерживал дисциплину среди матросов, о чем вряд ли особенно распространялся в присутствии сестер. Запись в его вахтенном журнале, сделанная почти одновременно с письмом Джейн, гласит: «Шестнадцать матросов наказаны, получили по дюжине плетей каждый — за то, что отсутствовали на палубе во время вахты». Фрэнк был хорошим, исполнительным офицером, честно выполняющим свой долг.

Последний абзац письма, добавленный в воскресенье, — это обсуждение даты приезда Кассандры, а также тех новостей, что она сообщала сестре из Беркшира. Смерть ребенка кого-то из знакомых и карточные выигрыши-проигрыши упомянуты в одном предложении. Это объясняется не только недостатком места в конце листа, но и философским отношением Джейн к смерти. И она подписывает письмо: «…всегда твоя, Дж. О.».

То, что где-то в доме лежала завершенная рукопись «Элинор и Марианны», придает особое значение этой подписи. Более того, это единственное из сохранившихся писем Джейн Остин, которое она пишет совершенно как героиня одного из своих же первых произведений. На какое-то время она словно становится собственным персонажем, проживая короткий яркий период, когда женщина раздумывает над выбором спутника и взволнованно ощущает и собственную силу, и прелесть приключения. Мы не можем не думать о том, что на самом деле линия ее жизни развернется вовсе не в том направлении, в каком ей тогда мечталось, и что, как окажется, судьбой Джейн станет не Том Лефрой и не кто-либо вроде него, а рукопись, лежащая в одной из комнат. Не замужество, а искусство. И в своем искусстве она будет воссоздавать эту особую мимолетную пору в жизни молодой женщины с таким остроумием, таким психологизмом, что их с лихвой хватило бы не на одного писателя. Но, читая это ее январское письмо 1796 года, мы чувствуем, с какой радостью в тот миг она променяла бы свой гений на возможность выйти замуж за Тома Лефроя, и уехать в неведомую Ирландию, и жить там, воспитывая многочисленных детишек.

Если вернуться к началу письма, то первое же предложение выдает ее мысли о будущем: «Прежде всего надеюсь, ты проживешь еще двадцать три года». Это пожелание в день рождения Кассандры переносит сестер в 1819 год, когда младшей исполнится сорок три, а старшей — сорок шесть. Обе они к тому времени будут, как им представляется, жить в разных частях страны, под разными именами, с мужьями и ватагой детей. Это модель жизни, переданная им матерью, — рожать детей и воспитывать их, вести хозяйство, ухаживать за садом, надзирать за птичником и коровником, помогать бедным, принимать у себя соседей и, в свой черед, посещать их. А еще обдумывать партии для своих дочерей. И разумеется, они по-прежнему будут писать одна другой такие же бодрые, полные семейной конкретики письма, как их мать пишет своим друзьям и родственникам. А важнейшее приключение их жизни — тот самый короткий захватывающий миг, когда девушка словно бы стоит на авансцене и все будущее зависит от ее теперешних действий, — будет давным-давно позади… Тысяча восемьсот девятнадцатый! Этот год уже из следующего века, казавшийся таким далеким и невероятным, словно по мановению волшебной палочки возник под пером Джейн.

«Не думай, что молодой человек двадцати лет от роду — существо безобидное», — писала мать Элизы Шут своей дочери в то Рождество. 1795 года, предупреждая ее об опасностях бального флирта, однако слова эти могли бы предназначаться и для Джейн. Томас Ленглуа Лефрой не был «безобидным существом», но у Джейн имелась своя система защиты, и еще до его отъезда она начала прибегать к ней. В своем втором письме Кассандре она высмеивает прочих своих поклонников, после чего с напускной веселостью добавляет: «В будущем я думаю ограничиться только мистером Лефроем, который, по-моему, не стоит и шести пенсов». А затем, заимствуя торжественность у самых нелепых своих персонажей, возвещает: «Вот и настал тот День, когда я в последний раз буду флиртовать с мистером Томом Лефроем, и, когда ты получишь это письмо, все будет кончено… Слезы струятся по моему лицу, пока я пишу эти строки в тоске и печали». Это шутка, да, но явно направленная на то, чтобы сбить сестру с толку; на самом деле ей не до шуток — стоит только прочесть письмо, написанное неделей раньше, со столь недвусмысленным признанием: она влюблена.

Том Лефрой тоже был влюблен, хотя и не сделал предложения. Уже в преклонных летах, своему племяннику «он весьма многословно рассказал, что был влюблен в нее, хотя и уточнил, что это была мальчишеская любовь»[102]. Мальчишеская любовь, может быть, самая страстная любовь на свете, и подобное уточнение не только не гасит пламя памяти, но, напротив, заставляет его вспыхнуть еще ярче. Должно быть, имело место нечто большее, чем просто танцы и беседы с глазу на глаз, — возможно, поцелуи и уж во всяком случае волнение в крови, участившееся дыхание… Но каким бы он ни являлся почитателем Тома Джонса, когда дошло до дела, сам он не явил себя Джонсом, да и Джейн не очень-то походила на Софию Вестерн[103]. Они принадлежали вовсе не к тому классу и воспитывались не в тех традициях, чтобы принести семейное одобрение в жертву любви.

Лефроям, потомками французских протестантов-гугенотов, приходилось со всем усердием пробивать себе дорогу в жизни на новой родине. Отец Тома — армейский офицер, сам в свое время заключивший неблагоразумный брак, — после выхода в отставку проживал в Ирландии, имея на попечении немало голодных ртов. У Томаса, старшего из мальчиков, было пять сестер. Он полностью зависел от двоюродного дядюшки, который уже помог ему закончить колледж в Дублине, а теперь оплачивал его занятия юриспруденцией в Лондоне. Все свои надежды семья возлагала на Тома, и он не мог позволить себе рисковать будущим, связавшись с девушкой без средств.

Он знал это так же хорошо, как и его родственники, и в конце концов хэмпширские Лефрои просто отослали его восвояси — то ли чтобы защитить Джейн от его ухаживаний, то ли чтобы обезопасить Тома от ее надежд. Миссис Лефрой, с ее опытом, прекрасно понимала: для них и речи не может быть о браке. Ее сыновья (один из них Джордж, тот самый, что вместе с Томом навещал Джейн после бала) впоследствии рассказывали, как их мать отправила Тома паковать вещи, чтобы он «никому больше не причинил вреда», и что она винила племянника за то, «как плохо он поступал с Джейн». Сам собой напрашивается вывод, что Джейн принимала его ухаживания всерьез. И без сомнения, миссис Лефрой дала племяннику столь же разумный совет, что и миссис Гардинер — своей племяннице Лиззи Беннет, когда увидела, что та увлечена Уикхемом.

Том еще раз или два появлялся в Хэмпшире. Его предусмотрительно держали в стороне от Остинов. В декабре 1797 года, когда Джейн возвратилась домой после визита в Бат, Лефрои увезли «молодого племянника» на торжественный обед в семействе Шут. То, что Джейн хранила грустную память о своем друге и ее интерес к нему не ослабевал, отчетливо проявилось в письме Кассандре, написанном в ноябре 1798-го, почти через три года после их короткой любовной истории. Она описывает визит миссис Лефрой: та ни словом не обмолвилась о племяннике, «а я была слишком горда, чтобы задать хоть один вопрос, и, только когда отец поинтересовался, где же он сейчас, я узнала, что он вернулся в Лондон, а затем отправится в Ирландию и займется адвокатской практикой». «Вернулся в Лондон» — значит до этого снова посетил Хэмпшир и, видимо, был вновь мудро выпровожен обратно до того, как Джейн возвратилась из поездки в Кент. Главным героем этой короткой истории, примером отцовской чувствительности и заботы, безусловно, является мистер Остин, поинтересовавшийся тем, о чем его дочь так хотела и не могла спросить.

Так что с того рождественского визита в 1795 года Джейн никогда больше не видела Тома Лефроя, а с 1798 года он обосновался в Ирландии. В декабре того же года Джейн сообщила Кассандре, что «одна из семейства ирландских Лефроев собирается замуж», после чего уже никогда не упоминала ни о ком из них. Год спустя и сам мистер Томас Лефрой женился на богатой уэксфордской наследнице, сестре его приятеля по колледжу. Он стал отцом семерых детей, усердно трудился как адвокат, сочетая деловые успехи с необычайной набожностью. В течение одиннадцати лет он заседал в парламенте от партии тори, выступал против свобод для Римско-католической церкви в Ирландии и основал миссионерское общество для работы с традиционно католическими районами, а в 1852 году, после «Великого голода»[104], был назначен главным судьей Ирландии. Если бы Джейн Остин дожила до этого времени, ее не могла бы не позабавить такая ирония судьбы — утесненные в правах католики-ирландцы должны были полагаться на суд и справедливость того, чьи предки когда-то бежали из Франции от жесточайшего католического притеснения.

Знакомство с Томом Лефроем при всей его непродолжительности стало очень болезненным, но в то же время и поучительным опытом для Джейн. Отныне не только в туманных грезах и не только из романов и театральных пьес — всем существом своим она знала, каково это быть очарованной опасным незнакомцем, чувствовать сердечный трепет и надеяться, вздрагивать от прикосновения и отводить смущенный взгляд… и страстно желать того, чего у тебя никогда не будет и о чем лучше не упоминать. Ее творчество много приобрело от этого знания, которое, как темный подземный поток, струится под гладкой поверхностью комедии.

Леди и джентльмены в графстве Кент, которых Джейн лишала покоя остротой своего ума, — это те, кто составлял круг ее брата Эдварда и его жены Элизабет. Некоторые их них в свою очередь придирчиво наблюдали за ней. Это выяснилось много лет спустя, когда ее племянница Фанни взяла в руки перо и записала, что тетушка Джейн производила впечатление «бедной родственницы», которой недоставало утонченности. Возможно, недостаток утонченности усматривали в шуточках, которыми случалось обмениваться Джейн и Кассандре… Например, когда благодетельница Эдварда, миссис Найт, слегла с каким-то недомоганием, Кэсс в письме к сестре предположила, что на самом деле она собралась рожать. А Джейн пошла еще дальше, намекая на возможный аборт. И это притом, что миссис Найт была сорокавосьмилетней вдовой!

И все же отчеты Джейн о визитах в Кент выглядят весьма радужными, во всяком случае на первый взгляд. Обычно она приезжала к брату и его жене в теплое время года. В отличие от стивентонских Остинов Эдвард жил в полном достатке, на широкую ногу. Джейн шутила в письме к сестре, находясь дома, в Хэмпшире: «Люди в этой части света так ужасающе бедны и так экономны, что у меня не хватает на них никакого терпения. Кент — единственное счастливое место, там все богаты»[111]. Она посещала Кент летом 1794 и 1796 годов, а в 1798-м вместе с родителями и Кассандрой впервые очутилась в поместье Найтов, Годмершем-парке. К тому времени у Эдварда и Элизабет уже родилось четверо детей — за Фанни последовали три сына, — и они ожидали пятого. Супруги переехали сюда из своего первого дома, Роулинга, по настоянию миссис Найт, которая сочла, что обширное поместье им теперь нужнее, чем ей, и переселилась в дом в Кентербери.

Сестры Остин скоро переменили свое не слишком почтительное отношение к миссис Найт на искреннее внимание и учтивость. Она оказалась человеком необыкновенно заботливым и щедрым. Щедрым до такой степени, что со временем назначила Джейн что-то вроде негласного ежегодного содержания, тем самым сделавшись единственной (во всяком случае, известной нам) меценаткой писательницы[112]. Благодарность той постепенно переросла в настоящую дружбу. Во всяком случае, миссис Найт была далека от того, что Джейн называла «счастливым безразличием богачей Восточного Кента».

Миссис Остин предельно откровенно объяснила Мэри Ллойд в 1797 году, отчего она так рада ее браку с Джеймсом: «Я жду, что ты станешь настоящим утешением для меня в старости, когда Кассандра уедет в Шропшир, а Джейн — один Бог знает куда». Она словно всплескивает руками в непреодолимом сомнении — сумеет ли ее младшая дочь стать хорошей женой, а если нет, послужит ли матери утешением на склоне лет? Джейн была непредсказуема, уклончива и уж во всяком случае не уступала миссис Остин умом и ироничностью. Старшая Остин любила подтрунивать над другими, но ведь никто не любит, когда смеются над ним самим.

Как мать, она, разумеется, хотела, чтобы дочери вышли замуж. Чего еще ей хотелось? Чтобы им повезло, как ее племяннице Джейн Купер, ставшей женой блестящего морского офицера, которому за заслуги во французской кампании уже было пожаловано рыцарское звание. Кузина Джейн теперь звалась леди Уильямс, как бы там Джейн Остин ни высмеивала «его королевское высочество сэра Томаса Уильямса». Этот последний прекрасно относился к Чарльзу Остину, и тот был счастлив служить под его началом. А Джейн Уильямс всегда были особенно рады в Стивентоне. Ведь благодаря такой вот хорошей партии, какую сделала она, выигрывала вся семья, укрепляясь и получая новые возможности.

Но только, увы, ничто не вечно. Через несколько месяцев после того, как миссис Остин написала это письмо к Мэри, умер Том Фаул — и у Кассандры не стало будущего в Шропшире. А в следующем году Джейн Уильямс разбилась насмерть на острове Уайт, выпав из своего кабриолета при столкновении с понесшей лошадью. Сэр Томас сделался вдовцом всего через шесть лет после их венчания в Стивентоне.

Тем временем Джейн Остин не проявляла никакого матримониального интереса ни к тем молодым людям, что жили по соседству, — Дигуидам, Терри, Порталам, Харвудам, Тому Шуту, — ни к приезжим. Они с Кассандрой прекрасно ладили со всеми своими старинными приятелями и с друзьями братьев, но это были почти родственные отношения, которые ни к чему не вели. Тяжелая утрата Кэсс и еще большее сближение сестер словно навязывали им положение старых дев. Их отец отныне всегда объединял дочерей, любовно называя обеих «девочки». Племянница Анна, вернувшаяся в Дин с отцом и мачехой, вспоминала, что в эти годы сестры были неразлучны.

Есть что-то печальное в том, что две девушки, которым лишь чуть за двадцать, не только носят совершенно одинаковые шляпки, словно подчеркивая свою нераздельность, но и вообще ничем не хотят различаться в одежде.

Если им приходилось разлучиться, они постоянно писали друг другу. «Дядя очень удивлен, что я так часто получаю от тебя известия», — писала Джейн Кассандре из Бата в 1799 году. В этом мягком замечании слышится неприятный им обеим подтекст, намек на любопытство и бестактность их дяди. Да, они писали друг другу очень часто; они нуждались в этом, поскольку могли разговаривать одна с другой совершенно откровенно и в письмах отводили душу. Письма давали выход раздражению, гневу и разочарованию, помогали сестрам смело смотреть в лицо миру, а еще — делиться шутками, сплетнями, дорожными наблюдениями и толковать об одежде, какой бы унылой она ни казалась другим. Кассандра в этих письмах иногда пробовала себя в прозе — например, находясь в Годмершеме зимой 1798 года, отправила в Стивентон «повесть о двух счастливых неделях», которую Джейн сочла «весьма изящной». Сама Джейн не предпринимала попыток превращать свои письма в литературные произведения. Письма служили лишь, так сказать, точилом для острых лезвий ее прозы.

В них могла внезапно вкрасться вольная шутка, как в случае с женой соседского священника, миссис Холл, родившей мертвого ребенка «на несколько недель раньше, чем следовало, из-за пережитого испуга. Полагаю, ей случилось внезапно глянуть на своего супруга». Э. М. Форстер[121] назвал это «змеиным шипением», но скорее мы имеем дело с нарочитым «мальчишеским» дурновкусием, как в ее юношеских сочинениях. Как и в юности, Джейн просто не удерживает разбег пера — слишком уж отталкивающе, надо думать, выглядел мистер Холл. Ниже в том же письме она доброжелательно рассуждает о новорожденном младенце из деревни, для которого собиралась подобрать кое-какую одежку.

Есть в этих письмах и другие сюрпризы. «Не удивлена, что ты хочешь перечесть первые впечатления, ты так редко это делаешь и так давно их читала в последний раз». Она подтверждает существование этой своей работы, хотя никогда и не обсуждает ее в письмах. Отказ от написания названия заглавными буквами — словно понижение голоса; она упоминает «Первые впечатления» как будто бы нехотя. Но это не ложная скромность. Она сознает, что ее сочинение стоит перечесть, несмотря на отказ издателей. Позднее она решит, что его стоит и переписать.

Когда двадцатилетняя Джейн Остин написала первый вариант «Гордости и предубеждения», она приходилась почти ровесницей своей героине Элизабет Беннет. К моменту публикации книги в 1813 году ей исполнилось тридцать семь: возраст более близкий к матери Элизабет. Семнадцать лет между созданием произведения и его выходом в свет — срок немалый. И «Чувство и чувствительность» также увидело свет с шестнадцатилетней задержкой. А «Нортенгерскому аббатству» потребовалось двадцать лет, чтобы найти своего издателя, и случилось это уже после смерти писательницы. Только подумать, как легко все эти романы могли быть утеряны для нас!..

Конечно, Джейн делала копии. Но понять, чем более ранние варианты отличались от окончательных, нам не дано — ведь рукописи ни одного из напечатанных романов не сохранились[131]. Некоторым нравится рассуждать о том, было ли Остин девятнадцать, двадцать один или двадцать пять, когда она написала тот или другой фрагмент, но на самом деле это напоминает попытки нарезать желе правильными твердыми кусками. Мы знаем, что роман «Гордость и предубеждение» изначально был длиннее, поскольку в одном из писем Кассандре Джейн сообщает, что «общипала и подрезала» его. Можно предполагать, что речевые характеристики персонажей становились все отчетливее с каждой правкой, и, однако, мы много дали бы за возможность увидеть некоторые из этих утраченных фрагментов.

Один из спорных, сбивающих с толку моментов, явно перешедших из более ранней версии романа в окончательную, — то, что Джейн Беннет умеет ездить верхом, а Элизабет — нет. Учитывая особенности их натур, это кажется противоречием. Остается только догадываться, откуда оно возникло: возможно, именно в результате «подрезания»… Можно определить поздние вставки вроде ссылок на поэзию Скотта или на роман Марии Эджуорт «Белинда», которых не могло быть в более ранних вариантах. Помимо этого — ничего определенного. По моему предположению, главные персонажи и сюжетные линии полностью оформились к 1800 году, когда Остин дописала три романа, и один из них, по мнению ее отца, был достаточно хорош для публикации. Она продолжала работу над ними, но по существу это уже были те самые книги, которые мы знаем. И хотя заглавия двух из них перед публикацией изменились, я буду в дальнейшем называть их окончательными именами.

Первое, что бросается в глаза в этих трех первых романах Остин, — в каждом из них представлен кардинально иной подход к предмету. «Чувство и чувствительность» — это, грубо говоря, дискуссия, «Гордость и предубеждение» — мелодрама, а «Нортенгерское аббатство» — сатира, роман о чтении романов. От молодого писателя можно было бы ожидать, что, найдя удачную творческую концепцию, ее он и станет разрабатывать раз за разом. С Джейн Остин все совсем не так. Она была слишком изобретательна, слишком многими литературными приемами владела, чтобы остановиться на чем-то одном, и с изумительным мастерством справилась с тремя такими различными формами.

Человек, который подошел к своим двадцати пяти годам с тремя замечательными романами, по праву может считать себя на верном пути к успеху, славе, богатству, счастью. Именно так и обстояли дела у Джейн Остин: она завершила работу над тремя значительными, совершенно самобытными книгами, и обязана этим была только собственной энергии и яркому изобретательному уму. Несмотря на неудачу с лондонским издателем Томасом Кэделлом, она не сомневалась в отцовской поддержке. Джейн могла позволить себе шутить по поводу своих произведений, то обвиняя Марту Ллойд в том, что та планирует, заучив «Первые впечатления» наизусть, издать их по памяти как собственное сочинение, то дразня Кассандру, — сестра якобы недостаточно часто перечитывает этот роман. Это шутки уверенного в себе автора. Все было при ней, только немного доработать три рукописи да найти издателя, который понимает в своем деле, и — начинай новый роман!

Этого не произошло. Писательница замолчала без малого на десять лет. Только летом 1809 года, приближаясь к тридцатипятилетию, вернулась она к работе. На первый взгляд не было никакой причины, почему бы ей не продолжать писать так же плодотворно, как раньше. Ее родные не дают никаких объяснений. Семейный биограф, племянник Джеймс Эдвард, замечает лишь: «…можно было ожидать, что новые пейзажи и знакомства подстегнут ее вдохновение», однако этого не случилось, и он словно разводит руками, не находя истолкований тетушкиному молчанию.

Правда в том, что как художник Остин очень мало зависела от новых пейзажей и знакомств. Вся работа происходила в ее собственном воображении, когда у нее складывался отчетливый образ определенной ситуации или определенных персонажей. Ее книги никогда не отображали того, что непосредственно происходило вокруг нее. Лишь изредка она использовала определенные фрагменты. Так, топазовые крестики, купленные ей и Кэсс братом Чарльзом, превращаются в «Мэнсфилд-парке» в янтарный крестик, подаренный гардемарином Уильямом Прайсом сестре; Коб в Лайме, где она сама побывала, наталкивает ее на изображение знаменитой драматической сцены в «Доводах рассудка», а служба Генри в полку милиции дает почву для осмысления образов Уикхема и его приятелей-офицеров в «Гордости и предубеждении». Нет, она не брала сюжетов из жизни и не записывала историй своих друзей и родных. Приключений тетушки Филы и кузины Элизы хватило бы на целую серию захватывающих романов — они так и просятся на бумагу. Можно было бы описать всевозможные странности и проступки полудюжины хэмпширских семейств… Но, как мы видим, Хэмпшир почти не запечатлелся в произведениях Остин. Не найти в них и узнаваемых портретов соседей, даже самых эксцентричных, злых или забавных. Мир ее воображения был самодостаточным и совершенно независимым.

А вот в чем она действительно нуждалась, так это в определенных условиях работы, которые позволяли отвлечься от повседневной жизни вокруг. Эти условия она потеряла вскоре после своего двадцать пятого дня рождения. Вот что заставило ее замолчать: колоссальное событие в ее «жизни без всяких событий» — еще одна «ссылка».

Решение мистера и миссис Остин уехать вместе с дочерьми из дома, в котором они провели более тридцати лет, стало для Джейн абсолютно неожиданным. Неприятным сюрпризом ко дню рождения, в декабре 1800 года. Прежде родители никому из детей и словом ни о чем не обмолвились. В ноябре домой в отпуск приезжал Чарльз и среди прочего посещал бал у лорда Портсмута вместе с Джейн, но известие о переезде он получил лишь в начале нового года и был им так же шокирован, как и она. После его отъезда сестры тоже разъехались кто куда — Джейн в Ибторп к Марте, а Кассандра в Годмершем, где ее очень ждали в связи с появлением на свет шестого ребенка. Родители Остин остались дома вдвоем и, как парочка расшалившихся детей, предоставленных самим себе, принялись подначивать друг друга, расписывая прелести и возможности новой жизни. Они решили положить конец привычной жизни с привычными обязанностями, которую вели уже сорок лет, и без оглядки на кого бы то ни было замыслили план переезда из Стивентона в Бат.

Никто не может винить их за стремление отдохнуть после стольких лет непрестанных трудов. Правда, они могли бы преподнести свое решение несколько тактичнее, но ведь суть дела это все равно не изменило бы. По сохранившимся свидетельствам Джейн объявили о переезде сразу, как она перешагнула порог после возвращения из Ибторпа. «Ну, девочки, все решено, мы решили покинуть Стивентон тогда-то и отправиться в Бат», — объявила миссис Остин, если верить семейному преданию. Джейн была просто потрясена. Так вспоминает Мэри Остин, которая присутствовала при этом, хотя у нее и имелась причина воспринимать все в более радужном свете, особо не замечая ничьей печали, — ведь для нее с Джеймсом эта перемена явилась весьма благоприятной: им предстояло переехать в Стивентон и принять обязанности по приходу. Дочь Джеймса, Анна, слышала впоследствии, что тетушка Джейн даже потеряла сознание. Как бы то ни было, решение родителей стало для нее шоком, и весьма болезненным.

Оно сказалось на всех детях Остинов. Эдвард, Генри, Фрэнк и Чарльз, находившиеся вдали от родного дома, но прежде уверенные, что могут вернуться в любой момент, постарались приехать еще раз до того, как родители отбудут, — «пока Стивентон еще наш», как написала Джейн. Все они чувствовали одно и то же: двери в детство закрываются и прежняя жизнь заканчивается навсегда. Кассандра уничтожила несколько писем, полученных от Джейн сразу после того, как та узнала о решении родителей. Видимо, они были полны ропота, даже злости. А очевидное стремление родителей и брата с невесткой устроить все как можно быстрее совсем не помогало Джейн взять себя в руки. В январе она сообщила Кэсс, что получила от Джеймса и Мэри приглашение на годовщину их свадьбы — были также приглашены Том Шут и сестра Мэри, Элизабет Фаул с супругом, — но отклонила его. Никаких пояснений сестрам не требовалось: «Меня позвали, я отказалась».

В письмах сестре она ясно дала понять, что старший брат с женой изъявляли чрезмерную готовность вступить во владение Стивентоном. Джейн писала, что одна из стивентонских лошадей, бурая кобыла, после их отъезда отойдет Джеймсу: «Ему не хватило терпения подождать, он уже сейчас забрал ее в Дин… таким же образом они мало-помалу захватят и все остальное, я полагаю…» И Джейн была бессильна перед этим «захватом», ведь он происходил с согласия ее родителей. Ей оставалось лишь наблюдать за развитием событий. «Что до наших рисунков… этих старых библейских картинок, развешенных по всему дому… они достанутся Джеймсу». Ее печаль по этим картинкам, может и не слишком красивым, но таким привычным и милым, поймет любой, у кого была своя беспорядочная странноватая домашняя коллекция, где каждый рисунок связан с каким-то семейным воспоминанием. Джейн отвергла предложение матери (и Кассандры) расстаться с одной из самых дорогих для нее вещей: «Поскольку я не собираюсь проявлять щедрость по чужому требованию, я не отдам Анне свое бюро, хотя поначалу думала об этом сама».

Вместе с Мартой она принялась разбирать библиотеку мистера Остина в пятьсот томов, которые он намеревался продать, так же как и большую часть мебели, и пианино, на котором Джейн играла столько лет, и ее «огромную коллекцию нот». От старых раскрашенных декораций тоже собирались избавиться: Джеймс совершенно очевидно и полностью потерял интерес к домашнему театру. Джейн надеялась убедить его выкупить отцовские книги по гинее за том, и он действительно забрал большую часть из них — только неизвестно, по какой цене. На распродажу попало лишь двести томов. Джейн с негодованием писала, что за все книги удалось выручить всего семьдесят фунтов: «Весь мир словно сговорился обогатить одну часть нашего семейства за счет другой»[135].

Она изо всех сил старалась сохранять легкий раскованный тон в своих письмах Кэсс, но шутки ее часто казались вымученными: «Мы определенно слишком долго здесь прожили, да и бейзингстокские балы пришли в полный упадок… хотя лучше, чтобы никто не знал, сколь мало я приношу в жертву, покидая Хэмпшир, а то, подозреваю, ни у кого здесь не останется ко мне ни нежности, ни интереса». Она с удовольствием предвкушала, как они станут проводить «лето на море или в Уэльсе», и делалась непринужденней, когда доходила до планов и надежд их матери, связанных с Батом, впадая в привычный по отношению к миссис Остин комический тон. «Мама так же уверенно, как и ты, думает оставить у нас двух служанок — отец единственный, кто не посвящен в этот секрет… Мы планируем обзавестись постоянной кухаркой и молодой ветреной горничной, а еще степенным работником средних лет, который мог бы взять на себя двойные обязанности — мужа одной и любовника другой… Никаких детей, разумеется, быть не должно…» Здоровье миссис Остин оставалось крепким, невзирая на все треволнения, ведь «она не хочет, чтобы какое-нибудь недомогание нарушило приготовления к отъезду».

Миссис Остин считала, что Бат пойдет на пользу и ей с ее хрупким здоровьем, и мужу, которому уже исполнилось семьдесят. Находиться поближе к брату Ли-Перро, богатому, приветливому и гостеприимному, тоже казалось ей важным: помимо очевидных преимуществ жизни возле состоятельного родственника, это позволяло присмотреть за имуществом, которое рано или поздно должно было отойти к Джеймсу. Мистеру Остину нравилось то, что из Бата они легко смогут ездить в путешествия в Девоншир и Уэльс, которые, как он думал, очень понравятся дочерям, — и оказался совершенно прав. Это было единственное обстоятельство, которое привлекало Джейн. Однако ее мать оно интересовало значительно меньше, так что, когда они через несколько месяцев добрались до Бата, миссис Остин заявила, что больше не тронется с места, и остальным членам семьи пришлось ее переубеждать.

В письмах Джейн того времени есть живость и блеск, но это скорее попытка сохранить бодрость, чем подлинный энтузиазм. Она делает то, что должна делать, пытается сохранить бодрость духа в ситуации, над которой не властна. На ее глазах разрушалось все, к чему она привыкла, она потеряла то, что так любила, ей пришлось исполнять чужие решения, не имея права голоса, — и все это за перспективу городской жизни в новом доме, который еще даже не был найден. Ни пристанища, ни покоя… Потери ее были неисчислимы, и объяснить кому-либо, что она чувствовала, было невозможно. Ей нравилось время от времени посещать Бат и использовать его в своих произведениях, но жить там она совершенно не хотела. В феврале она ускользнула от родителей, предоставив им самим готовить дом к отъезду, и отправилась к Алитее и Кэтрин Бигг в Мэнидаун. Вот там ничего не менялось. Затем домой вернулась Кассандра, приехали с последними визитами Эдвард с женой и Фрэнк, нарочно отпросившийся в отпуск… Фрэнк с отцом после этого направились в Лондон, а оттуда в Годмершем, а мать с дочерьми в начале мая поехали в Ибторп. Кэсс осталась у Ллойдов еще на несколько недель, а Джейн с миссис Остин поехали в Бат, где чета Ли-Перро, полностью восстановленная в своем прежнем, унылом величии после выпавших на их долю унизительных судебных тяжб, ожидала их на улице Парагон. Находясь здесь, Остины должны были подыскать и снять себе дом.

Следующие четыре года Остины не сидели на месте и проводили в Бате едва ли половину времени. Миссис Остин вполне удовольствовалась бы размеренной оседлой жизнью, но мистеру Остину хотелось путешествовать, он фактически был одним из зачинателей традиции (так широко распространенной сегодня), достигнув пенсионного возраста, устремляться на морское побережье и на осмотр разных достопримечательностей. В свои семьдесят он сделался увлеченным и неунывающим туристом, особенно же полюбились ему курортные городишки Девоншира и Дорсетшира. И хотя в 1801 году возникла новая угроза нападения французов и Нельсон обстрелял Булонь, чтобы продемонстрировать, на чьей стороне настоящая сила, западные английские графства все это затронуло мало. Мы читаем о том, как расквартированные на побережье солдаты женились на местных девушках, а рыбацкие деревушки и маленькие приморские городки росли и боролись друг с другом за туристов, поскольку в обществе становилось все более модным принимать морские ванны, а также снимать дома с видом на море.

А виды там, надо сказать, восхитительные и климат мягкий. Джейн Остин наслаждалась прогулками по побережью и купаниями в море, хотя, похоже, она так никогда и не научилась плавать. Ей приходилось довольствоваться купальней; когда она входила в воду, за ней присматривала девушка-служанка. Но даже и такое купание приносило ей столько же радости и удовольствия, как и танцы. Остины ездили в Сидмут[137] в 1801 году, в Долиш и Тинмут[138] в 1802-м и тогда же, вероятно, посетили Тенби и Бармут[139]. В ноябре 1803 года они были в Лайме[140], который славится тем, что в ноябре там солнечно. А если учесть еще долгий осенний визит двух сестер в Годмершем в 1802-м, затем еще один в следующем году и снова несколько недель в Лайме летом 1804 года, на этот раз с Генри и Элизой, то арендованный в Бате дом выглядит не столько постоянным жильем, сколько временным пристанищем.

Между тем дом номер 4 по Сидни-плейс был новым и ладным, с террасой, очень хорошо расположенным — не в самом центре многолюдного Бата, но и не слишком далеко от знаменитого моста Палтни. Высокие окна гостиной глядели через дорогу на недавно разбитые сады Сидни, а позади дома имелся садик. Джеймс, Мэри и девятилетняя Анна навестили мистера и миссис Остин с дочерьми весной 1802 года. Анна позднее с нежностью писала, что для ее бабушки и дедушки «это стало коротким отпуском в их семейной жизни» и что прекрасная белоснежная шевелюра и яркие глаза мистера Остина всегда восхищали всех. Они наслаждались переменами, развлечениями и оживленной городской жизнью.

А еще они имели возможность пользоваться услугами лучших докторов Бата. Миссис Остин заболела, и на сей раз серьезно, — некоторое время даже опасались за ее жизнь. Она поправилась благодаря доктору Боуэну и заботливому уходу своих дочерей. Стихи, которые она написала, пока выздоравливала, лишний раз доказывают ее жизнестойкость и неизменное чувство юмора. Назвала она их довольно смело: «Диалог Смерти с миссис Остин».

В этих строчках — поразительная безмятежность. Миссис Остин спокойно приняла бы смерть и так же спокойно ее избежала, еще и отпуская шуточки по этому поводу. Можно понять, откуда у Джейн ее отношение к смерти, о которой она рассуждала не моргнув глазом, без всякой сентиментальности или сожалений. Конечно, ее следовало опасаться, но, если уж смерть пришла, оставшимся в живых необходимо принять это как факт и продолжать жить. А еще строчки, написанные миссис Остин, показывают, какой дружной и сплоченной могла быть их семья в минуты серьезных потрясений, несмотря на былые недовольства и разногласия.

«Удача вряд ли улыбнется каждому из нас… Но счастье, выпавшее одному, вполне может радовать всех остальных». Эти слова произносит героиня писательницы, Эмма Уотсон, пытаясь делать хорошую мину при плохой игре. Джейн Остин, возможно, хотелось убедить себя в их справедливости или, во всяком случае, поразмыслить на эту тему. Порой семья — источник поддержки, где везучие родственники делятся удачей с остальными, но в плохие времена она может превратиться в западню, из которой хочется вырваться. К такому выводу приходит Эмма Уотсон, к нему пришла и сама Джейн в годы, последовавшие за отцовской смертью. Какое бы счастье ни выпадало братьям Остин, они не спешили делиться им с сестрами.

Вот Джеймс. Ему перешел отцовский приход, и он удобно устроился в Стивентоне вместе с Мэри и тремя детьми, малышом Джеймсом Эдвардом, крошкой Каролиной и Анной, умненькой, чувствительной и страдающей от ощущения, что ею пренебрегает не только мачеха, но и отец. Больше детей у них не было. Джеймс посвящал свое время исполнению церковных обязанностей, охоте (он и сына с малолетства приучил к ней и купил ему пони) и тихому кругу своих светских знакомых, прежде всего регулярным обедам в Вайне у Шутов. Немало сил и времени тратил он на стихотворство. Он писал как забавные стишки для развлечения домочадцев — например, о проступке кошки Тигрицы, укравшей мясо, предназначавшееся на ужин главе семьи, — так и серьезные сочинения, длинные и тоскливые. Но он больше ничего не печатал со времен «Зеваки». Он, безусловно, был одаренным человеком, но не умел правильно распорядиться своими талантами. Его жена вела дом, занималась садом, коровником и птичником, сама правила маленькой коляской и поддерживала добрые отношения с соседями. Один-два раза в год они отправлялись в Бейзингсток посмотреть спектакль или потанцевать на балу. Они всегда были готовы оказать гостеприимство Кассандре и Джейн, но это не снимало напряженности в отношениях между Джеймсом и младшей сестрой.

Джордж, самый невезучий член семьи, все в том же состоянии, по-прежнему жил в деревушке Шерборн со своим дядюшкой Томасом. Одному было уже под сорок, другой приближался к шестидесяти. Джеймс, находившийся неподалеку, должен был приглядывать, все ли у них в порядке, и миссис Остин, если хотела, могла навещать сына и брата, когда гостила у Джеймса. Узнавал ли Джордж свою мать? Если он действительно страдал церебральным параличом, то вполне вероятно, что узнавал, как и других членов семьи. Остины, хоть и заботились, чтобы за Джорджем был хороший уход, в своих письмах о нем не упоминали, в том числе и Джейн.

Как бы в противовес печальной судьбе Джорджа, Эдвард наслаждался всяческим благополучием. Он владел не только Годмершемом с его землями, но и большими имениями в Хэмпшире. Чотон-хаус, возле Олтона, сдавался в аренду, как и усадебный дом в Стивентоне, — там по-прежнему проживало семейство Дигуид. Семье жены Эдварда принадлежали еще несколько замечательных поместий в Кенте, и, кроме того, его состояние должно было умножиться после смерти его благодетельницы миссис Найт. В детях он также был счастлив — в 1806 году у него уже было пятеро сыновей и четыре дочери. Старшие мальчики готовились в Илтамском пансионе к поступлению в Уинчестер, девочки учились дома с гувернантками. Правда, подруга Джейн, мисс Шарп, как раз в начале 1806 года ушла от них, сославшись на слабое здоровье (и тут же устроилась на другую работу). Эдвард мог позволить себе вывозить семью на дорогие морские курорты и в Лондон, где они останавливались на Джермин-стрит[148], обедали с Генри, Элизой и их блистательными светскими друзьями, ходили в театры. Эдварду недоставало воображения, он не слишком интересовался книгами и отвлеченными идеями, зато отличался здравым смыслом, деловитостью, добротой и непосредственностью. Он обожал свою семью и родственников жены, пользовался всякой возможностью доставить им удовольствие и радовался случаю придумать новую поездку или развлечение. Но вот что касалось его сестер… После смерти отца у него и мысли не возникло помочь им и матери обзавестись постоянным жилищем, хотя в распоряжении Эдварда и находилось столько домов… Зато у Элизабет все чаще возникала мысль, что Кассандра должна помогать ей с детьми. Возможно, Кассандра и использовала визиты в Годмершем для того, чтобы намекнуть брату: ей с матерью и сестрой не помешал бы собственный дом. Если так — ей пришлось подсказывать это брату снова и снова.

Вот Генри не нужны были никакие подсказки в том, что касалось его жизни и его поведения. Амбициозный и энергичный, он, должно быть, завидовал счастливчику Эдварду. Ведь ему-то всего приходилось добиваться собственным умом.

Да, Генри стоит несколько особняком среди остальных. Почти такой же любитель приключений и по-своему такой же смелый, как и его бравые братья-моряки. Единственный из братьев, кто остался бездетным (больной Джордж, разумеется, не в счет). Принято считать его любимцем и отца, который давал Генри денег больше, чем другим братьям, и Джейн, много раз поминавшей в своих письмах, как он обаятелен, как занимателен, как она наслаждалась его обществом… В то же время есть что-то снисходительное в ее тоне, словно она относится к нему как к милому, но абсолютно несамостоятельному мальчишке. Я уже высказывала предположение, что в образе Уикхема есть что-то от Генри; писательница наделила и других своих персонажей качествами брата: Генри Тилни — его остроумием, а Генри Крофорда — его талантом выразительного чтения и способностью всех очаровывать в самых разных целях. Готовность Крофорда меняться к лучшему под влиянием добросердечной невинности, сохраняя при этом вкус к опасным забавам, мне кажется, также частично заимствована у Генри Остина. Брат и сестра походили друг на друга в том, как энергично использовали данные им возможности. В случае с Джейн — возможности, подаренные ей силой воображения, в случае с Генри — предоставленные самой жизнью. Брак, продвижение по службе, высокопоставленные друзья, возможный благодетель, новое отделение банка, даже простая увеселительная поездка — все это способно было занять его мысли и побудить к энергичным действиям.

В 1806 году он с оптимизмом взялся за расширение своего банковского дела, взяв в напарники Джеймса Тилсона, брата своего приятеля по полку милиции, которого Джейн также хорошо знала. Генри и Элиза переехали в Бромптон[149], затем на окраину города, где продолжали вести странноватую полусемейную жизнь. Новый, 1807 год Генри встречал в Годмершеме без жены, участвовал в домашних спектаклях и прочих увеселениях, а в июле уже вновь был в Кенте и вновь en garçоп[150] — Элиза осталась в Лондоне со своими нотами и книгами. Дневники Фанни дают полное представление, насколько она и ее мать были очарованы Генри: общительным, интересным, умным, ну просто идеальным гостем.

И все же в отношении Генри остаются некоторые вопросы. Судя по письмам Джейн, мисс Пирсон, с которой он был помолвлен до того, как жениться на Элизе, и которая, как он уверял, его бросила, затаила на него обиду. Вероятно, она считала, что жених сам дал ей повод разорвать помолвку. И вообще, Генри со своими богатыми друзьями (не говоря уж о богатой жене) и угодливыми письмами производит нелучшее впечатление. Его словно несло по течению в том беспокойном претенциозном обществе, куда его ввели приятели-офицеры из аристократов и где тон задавал принц Уэльский. Впрочем, он просто был человеком своего времени и не видел причин, почему бы не брать от жизни все. Я не верю в то, что он оставил духовную карьеру потому, что Элиза предпочитала видеть своего супруга светским человеком. Нет, он сам усматривал больше возможностей для себя на других путях.

Фрэнсис, который в детстве был особенно близок Джейн, а потом много лет отсутствовал, вновь стал близким в этот тяжелый 1806 год. Она знала о его морской службе достаточно, чтобы восхищаться его отвагой, выносливостью, сноровкой, и очень сочувствовала брату в постигшем его невезении: ему не довелось принять участие в Трафальгарской битве в октябре 1805 года[151]. Конечно, она многого не знала — ни о жестоком обращении с матросами, ни о тайных услугах Ост-Индской компании, ни о сомнительных сделках в интересах разных иностранных держав — и видела в брате трезвого, разумного, хорошо воспитанного человека, который честно служит своей стране на море и заслуживает счастливой жизни дома. И конечно, поддержала его желание без лишних промедлений жениться на любимой девушке, Мэри Гибсон из Рамсгейта. Ему было тридцать два — самый подходящий возраст. Да и материальные обстоятельства благоприятствовали: Фрэнсис получил приличную премию и официальные благодарности от палаты общин за успешное преследование французов в Атлантике на своем «Канопусе» и за вклад в поражение французского флота в битве при Сан-Доминго.

Что же до младшего брата, Чарльза, его никто не видел с 1804 года, когда он отплыл в Северную Америку. Он отличался любящим сердцем, скучал по сестрам, к которым был очень привязан, и нашел утешение, обручившись с шестнадцатилетней красавицей на Бермудах. Фанни Палмер происходила из семьи местных английских юристов, которые всего добились сами, но за ней не давали никакого приданого. Они с Чарльзом поженились в мае 1807 года. То был романтический брак на краю света — молодого морского офицера и розовощекой златокудрой девушки, почти ребенка, чье решение одобрила лишь ее замужняя сестра. Со стороны жениха на бракосочетании, естественно, и вовсе никого не было. Письма шли одно за другим, но познакомиться с Остинами Фанни смогла лишь через четыре года, когда Чарльза отозвали в Англию. Они приехали с двумя маленькими дочками. Малышек и их юную маму тепло приняли в семье мужа, особенно Кассандра и Джейн, всегда питавшие нежность к младшему брату.

А что же сама Кассандра? По ее собственным словам, Джейн была «солнцем ее жизни, золотым бликом на каждой радости», а она лишь оттеняла собой младшую сестру. Кассандра остается для нас смутным, непрорисованным образом, всего лишь темным контуром, как тот силуэт — единственное ее изображение, что нам известно. Ее племянница Каролина (младшая дочь Джеймса) в своих воспоминаниях писала: «Я не то чтобы не любила тетю Кассандру, но, если мой визит приходился на время ее отсутствия, я не скучала по ней». Есть, по-моему, что-то противоестественное в том, что жизнерадостная хорошенькая девушка чуть за двадцать выбирает для себя роль непорочной вдовы и отвергает все радости молодой жизни в уверенности, что никогда не оправится от потери возлюбленного. Единственной страстью ее жизни, как мы можем судить по письмам, стала Джейн. Кассандра пишет об этом уже после смерти сестры, называя ее «частью себя». Она упрекает себя за то, что так сильно ее любила, и соглашается с тем, что Господь наказал ее за такую привязанность: «Я осознаю… что рука, нанесшая мне этот удар, действовала справедливо».

Джейн однажды заявила, что Кэсси бывает веселой, и та смеялась над шутками младшей сестры, но никто не мог припомнить ни одной из ее собственных шуток. Однако не слышали от нее и никаких жалоб — например, на то, что ее постоянно используют в качестве безотказной невестки, тетушки и няньки. Более того, она сделала все, чтобы защитить Джейн от подобной участи. Кэсс была единственной, с кем писательница обсуждала свое творчество. Лишь ей одной позволялось ободрить сестру или расспросить о ее планах. Она была также непосредственной свидетельницей угнетенного состояния Джейн и своими глазами видела, как отсутствие постоянного дома мешало ей писать, как растрачивался ее данный от Бога дар.

Весь 1806 год сестры оставались такими же неприкаянными. Первые три месяца они провели в Стивентоне у Джеймса и Мэри, а также в Мэнидауне, обитательницы которого порешили забыть о неловкости, вызванной предложением Гарриса. В середине марта Джейн и Кэсс без всякой радости вернулись в Бат, где их мать переехала вместе с Анной в новые апартаменты, но уже вела переговоры о том, чтобы снять что-то другое. К их облегчению, этот очередной переезд не состоялся, и они до лета остались на Трим-стрит, в доме без сада, зажатом между другими зданиями. Марта Ллойд, лишившись матери, заняла квартиру неподалеку от них. Было решено, что при следующем переезде Остинов она поселится вместе с ними. Вопрос состоял только в том, где же обосноваться.

Никто из братьев не выдвигал никаких предложений, кроме Фрэнсиса. Тот мечтал поскорее жениться и планировал свадьбу на июль; он знал, что будет надолго уходить в плавания, оставляя в Англии молодую жену, и предложил зажить одним домом с матерью, сестрами и Мартой. И что бы Мэри Гибсон ни думала о перспективе совместного житья с четырьмя незнакомыми женщинами намного ее старше, этой идеи жениха она не оспаривала. Поскольку Фрэнку полагалось жить неподалеку от порта, он предложил Саутгемптон — в их родном графстве Хэмпшир и поблизости от хорошо знакомого им Портсмута. Саутгемптон в ту пору был весьма привлекательным городом: его окружали средневековые стены, в нем имелись удобные для прогулок набережные у моря и вдоль берегов реки Итчен. Он развивался как популярный курорт, куда приезжали на воды и ради морских купаний. Остины решили для начала нанять квартиру и уже на месте искать подходящий дом.

Но прежде миссис Остин с дочерьми пустилась на все лето в свои любимые родственные визиты. Пока они путешествовали, Фрэнк обвенчался со своей Мэри в Рамсгейте, а медовый месяц молодые решили провести в Годмершеме. В честь этого события Джейн написала стихотворение для Фанни, изобразив прибытие новобрачных в поместье как бы от ее лица. Она отправила свое сочинение племяннице, предполагая, разумеется, что его увидит и Фрэнк. Написанное романисткой, хорошо представляющей сцену перед великолепным усадебным домом, где дети ждут «прекрасную пару», чтобы ее поприветствовать, оно так и искрится радостью за брата. Хотя от Остин меньше всего можно было ожидать эпиталамы, это, пожалуй, один из лучших ее стихотворных текстов.

Сама Джейн еще не встречалась с Мэри Гибсон, но знала, что молодая невестка успела подружиться с Фанни. После помолвки осенью 1804 года Мэри гостила в Годмершеме, когда там находились ее жених и Чарльз. В дневнике Фанни запечатлено, как две девушки собирали орехи во время своих прогулок вдоль реки и как они горевали, когда «гадкое, ужасное, противное Адмиралтейство» призвало обоих молодых людей явиться на свои суда в считаные часы. Теперь же Фанни небрежно записала в дневник: «Получила письмецо от тетушки Джейн с ее стишками».

Весь следующий год Джейн посвятила братьям и их семьям. В декабре 1808 года ей исполнилось тридцать три, и она окончательно утвердилась в статусе незамужней тетушки. Если она не находилась в Саутгемптоне с Фрэнсисом, Мэри и их малышом, то была в Стивентоне с Джеймсом и его тремя детьми или в Годмершеме с Эдвардом и его ватагой из десяти отпрысков. Она бывала также и у Фаулов в беркширском Кинтбери, где пасторат, как и в Стивентоне, перешел к старшему сыну Фулвору. Старый мистер Фаул уже умер, как и один из его сыновей, Чарльз, с которым Остины тоже дружили в детстве и которому лишь немного перевалило за тридцать, но в доме подрастало восемь маленьких Фаулов, всегда готовых радоваться приезду «тетушек».

Бездетными оставались лишь Генри и Элиза, у которых Джейн провела июнь и июль. Их дом в Бромптоне не отличался большими размерами, зато привлекал гостеприимством. Они умели поддержать разговор, устраивали званые вечера для своих лондонских друзей, посещали концерты и театры.

У них даже была своя ложа в оперном театре «Пантеон»[158] на Оксфорд-стрит. Элиза определенно отличалась от прочих невесток: ее запутанная космополитическая биография накладывала на нее свой отпечаток и отдаляла ее от других. Ближе всех она была к Джейн, которую помнила маленькой девочкой. Своеобразия их дому добавляли две служанки-француженки, мадам Бижон и ее дочь Мари-Маргарита, мадам Перигор. Джейн находила обеих очаровательными и интересными. В общем, Бромптон был совершенно особым местом, здесь могли себе позволить неспешные приятные беседы и ценили самые разные удовольствия жизни: не только музыку, живопись и чтение, но и хорошую еду и вино.

В Мэнидауне тоже находилось время для неторопливых разговоров. Две недели, которые Джейн провела в тот год у сестер Бигг, прошли столь приятно, что она решила пригласить их летом в Саутгемптон с ответным визитом. Ее мать собиралась уехать к Джеймсу, так что барышни заранее предвкушали, как уютно соберутся своим сплоченным кружком и насладятся непринужденным общением. Но затем вся затея чуть не рухнула, поскольку Джейн застряла в Годмершеме: некому было сопроводить ее в Саутгемптон ко времени приезда сестер Бигг. Джейн ужасно огорчилась и даже бросилась умолять Эдварда, что было для нее совершенно не характерно. В семье считали, что в Годмершеме ей ничуть не хуже, чем в любом другом месте, и что она преспокойно проведет там еще два месяца, пока не приедет Генри и не отвезет ее домой. Никому не приходило в голову, что у нее могут быть свои собственные планы, с которыми нужно считаться. Должно быть, она чувствовала себя чем-то вроде живой посылки.

Ей пришлось представить Эдварду и Элизабет «личную причину» необходимости увидеться с сестрами Бигг, и лишь тогда они вняли и Эдвард согласился отвезти сестру в Саутгемптон. Вероятно, она сказала, что не хотела бы обижать обитательниц Мэнидауна после того, как отказала их брату; да и вообще Бигги считались в Хэмпшире важной семьей. И все равно Эдвард отзывался об этой поездке с неудовольствием, а Джейн смиренно писала сестре: «До тех пор, пока у меня нет собственных средств на дорожные расходы, я не должна роптать». Хотя надеяться, что собственные средства когда-либо у нее появятся, в общем-то, не приходилось.

Эти уютные две недели в узком кругу подруг должны были стать последними для Кэтрин Бигг: в свои тридцать три она собиралась замуж за преподобного Герберта Хилла, священника почти шестидесяти лет. Когда в октябре наступил день свадьбы, Джейн записала: «Завтра мы должны подумать о бедной Кэтрин», что позволяет понять, как она смотрела на судьбу подруги[159]. Она постепенно приходила к мысли, что стародевье положение, прежде так ее страшившее, может быть формой свободы.

В августе приехал Фрэнк и заявил, что они с Мэри хотели бы зажить своим домом на острове Уайт. Джейн вполне понимала: «им вполне хватает друг друга» и они «должны быть очень счастливы»; она была рада за брата и невестку, но сама уже достаточно насмотрелась на младенцев и на беременности, чтобы прийти к выводу, что прекрасно обойдется и без них. События последующих месяцев только утвердили ее в этом.

Кассандра отправилась в Годмершем помочь Элизабет при одиннадцатых родах. Там уже водворилась новая нянька, а мальчики уехали в школу (двое старших к тому времени учились в Уинчестере). Пятнадцатилетняя Фанни записала 27 сентября в своем дневнике: «Мама, как обычно, нездорова», а уже 28-го: «Около трех часов дня, к нашей великой радости, наша дорогая мама разрешилась чудесным мальчиком и чувствует себя превосходно». 4 октября она писала: «Мама встала к обеду», на следующий день: «Папа — на квартальной судебной сессии», в субботу малыш был крещен Брук-Джоном, а спустя три дня Элизабет умерла: семья была оглушена этим внезапным ударом. Доктор не мог дать никакого объяснения, за полчаса до кончины она съела «изрядный ужин», как явствует из дневника Фанни. Ей было всего тридцать пять: знатная, состоятельная леди, окруженная всеобщей заботой, вышедшая замуж по любви в восемнадцать лет и с тех пор находившаяся в почти постоянном состоянии беременности[160].

Генри примчался в Годмершем, и полетели письма между Кассандрой и Джейн, а от них обеих — к другим членам семьи, которых нужно было оповестить. «Пусть Всевышний укрепит вас всех», — писала Джейн. Она думала о «дражайшем Эдварде, чья потеря и чьи страдания не сравнимы ни с чьими», но также и о «муках Генри», вполне сознавая особое его положение в Годмершеме, «но он, разумеется, приложит все силы, чтобы стать источником помощи и утешения». Она не стала писать «панегирика усопшей», ограничившись лишь строкой о «ее твердых принципах, истинной преданности, совершенстве во всем», и в основном думала о детях: о Фанни, вынужденной занять положение хозяйки дома и заменить мать для новорожденного, и мальчиках, находившихся в школе. Джеймс увез их к себе в Стивентон, к разочарованию Джейн: «Я была бы так рада, если бы они побыли с нами в такое время». А бедную маленькую Лиззи и семилетнюю Марианну спустя три месяца собрали и отправили в пансион в Эссексе без всякого противодействия со стороны их старшей сестры или тети Кэсс. Но Джейн продолжала беспокоиться о «милой малютке Лиззи и особенно о Марианне», и «дорогие малютки» не выходили у нее из головы в тот день, когда им предстояло отправиться в путь. Сестренки протестовали так сильно, что в конце концов были возвращены под родной кров и стали учиться с гувернанткой, но прежде им пришлось провести целый год вдали от дома.

«Полагаю, ты видела тело — какое оно производит впечатление?» — спрашивает Джейн у сестры в письме с любопытством, малопонятным современному человеку. Наверное, она вспоминала о единственном покойнике, виденном ею до сих пор, — об отце, светлое и умиротворенное выражение на лице которого очень ее утешило, — и надеялась, видимо, услышать от сестры нечто подобное и об их усопшей невестке. В том же письме Кэсс она рисует в своем воображении, как Эдвард, «неутешный в своем горе, бродит из комнаты в комнату и, верно, нередко заходит наверх, в спальню, чтобы взглянуть на то, что осталось от его Элизабет».

Десять дней спустя юные Эдвард и Джордж прибыли на Касл-сквер. Они ехали из Стивентона в экипаже, настояв на том, чтобы сидеть на козлах с кучером, и, хотя он дал им свое пальто, промерзли до костей. Джейн прекрасно справилась со своей задачей — утешить осиротевших мальчиков. Она была слишком здравомысляща, чтобы ожидать от них беспрерывного сокрушения и тоски или чрезмерного рвения к псалмам и молитвам. Вместо этого она делала с племянниками бумажные кораблики, которые затем обстреливались каштанами, играла с ними в карты и бирюльки, придумывала загадки и шарады. А что самое замечательное — отправилась с ними на лодке по реке взглянуть на строящийся военный корабль и даже позволила значительную часть пути сидеть на веслах. Она хорошо помнила из своего детства, что именно радует мальчиков, и инстинктивно чувствовала, насколько лучше подбодрить их и отвлечь подобными вылазками и играми, чем настаивать на трауре. Это был один из редких моментов семейной истории Остинов, когда Джейн была у руля, — и она все сделала абсолютно правильно.

Среди всех этих хлопот забрезжил еще и переезд. Эдвард в конце концов все-таки предложил матери и сестрам дом или, вернее, даже два дома на выбор: один поблизости от Годмершема в прелестной деревушке Уай, другой — коттедж его управляющего в Чотоне. Управляющий скончался, а его вдова собиралась съехать в середине лета. Чотонский коттедж не требовал больших расходов, при нем имелся сад, службы, а внутри — шесть спален и мансарды, которые можно было использовать как кладовые. Миссис Остин очень понравился вариант в Уае, но остальные трое (Марта среди прочих) легко переубедили ее в пользу Чотона. Они знали это местечко и уже оценили его близость к Олтону. Там размещалось отделение банка Генри, и Джеймс жил всего в двенадцати милях, что, разумеется, имело немалый вес в глазах их матери. И потом, это был все тот же сельский Хэмпшир — дорогие сердцу места, с которыми их всех связывали давние привычки и вкусы. Так и порешили, и все начали готовиться к переезду, который должен был состояться в июле.

Кассандра всю зиму оставалась в Годмершеме, где время, обычно занятое общими празднованиями (в том числе годовщин свадьбы Эдварда и Элизабет), тянулось очень грустно. А вот Джейн в Саутгемптоне, напротив, пребывала в превосходном настроении. Она настояла, чтобы Марта сходила с ней на спектакль, выдвинув следующую абсурдную причину: ее подруга «должна хоть раз увидеть театр изнутри, пока живет в Саутгемптоне, и, полагаю, вряд ли захочет видеть его еще». В другой раз они обе отправились потанцевать в местную ассамблею. Джейн была удивлена, получив приглашение на танец («Ты, полагаю, удивишься, услышав, что меня пригласили») от черноглазого джентльмена, имени которого она не знала. После чего они с Мартой, возможно, танцевали друг с другом, вместо того чтобы влиться в ряды «многих дюжин молодых женщин, стоявших без партнеров, причем каждая с парой уродливо обнаженных плеч».

Если обнаженные плечи и вызывали ее неодобрение, остальное радовало и занимало. В том году появились новые танцы, названия которых звучали весьма злободневно, словно перекликаясь с недавно принятым законом об отмене рабства: «Прекрасная невольница», «Вальс мистера Каннинга»…[161] Джейн напомнила Кассандре, как они обе танцевали на местном балу пятнадцать лет назад, и заявила, что сейчас она так же счастлива, как и тогда. Вряд ли она могла утверждать подобное в предшествующие десять лет. Остин словно возрождалась, вновь становилась жизнерадостной и целеустремленной. Она дразнила Марту, притворяясь, что верит, будто подруга закрутила безнравственный роман с местным священником, почтенным семейным человеком. Марта — «настоящий друг и почти что сестра», не совсем тактично писала она Кэсс. Подруги съездили на бал и в январе — отпраздновать не то день рождения королевы Шарлотты, не то просто хорошее настроение Джейн.

В апреле она написала издателю Ричарду Кросби, который, как мы помним, купил «Нортенгерское аббатство» (тогда еще называвшееся «Сьюзен») у поверенного Генри за десять фунтов и так ничего и не предпринял. Письмо Остин отличается жесткостью и уверенностью: она предлагает прислать копию романа, если он утерян, и настаивает на его издании без дальнейших промедлений. Или она найдет другого издателя. Правда, уверенности у нее убавляется при мысли, что чужие люди начнут совать нос в ее бумаги и дела, и она просит ответить ей до востребования, на вымышленное имя — «миссис Эштон Денис». Кросби все это совершенно не впечатлило, и три дня спустя он ответил, что они не оговаривали сроков издания, и предложил за десять фунтов продать рукопись миссис Эштон Денис обратно.

У Джейн не было никакой возможности собрать такую сумму. За весь 1807 год (единственный, за который сохранились ее счета[162]) она потратила всего около пятидесяти фунтов, да и те из денег, что давала мать. Кроме того, иногда проявлял щедрость Эдвард, да еще великодушная миссис Найт. Из этих пятидесяти четырнадцать фунтов ушло на одежду, больше восьми — на услуги прачечной, около четырех — на почтовые расходы, чуть более шести — на подарки, 3 фунта 10 шиллингов 3,5 пенса — на благотворительность. Аренда пианино стоила ей 2 фунта 13 шиллингов 6 пенсов и менее фунта — различные развлечения. Бюджет, как видим, весьма скромный. Так что, находясь в полной зависимости от доброй воли других и не будучи уверена в своем будущем, выкупить рукопись она попросту не могла. Кросби по-прежнему не хотел ни печатать книгу, ни возвращать рукопись автору. Джейн пришлось смириться, и лишь в 1816 году она получила свой роман обратно.

Из дома на Касл-сквер съехали в мае. Марта отправилась к друзьям в Лондон, остальные — в Годмершем, где как раз гостили Генри и Элиза: редкий случай, когда они оказались там вместе. Вместо пьес Генри теперь читал домочадцам в библиотеке молитвы, что красноречиво выражало перемену настроения в доме после смерти Элизабет. Фанни ходила на прогулки с тетей Элизой и попыталась отразить в дневнике присущую той манеру разговора. «Дядя и тетя Генри Остин уехали рано ce matin. Quel borreur!»[163] — писала она после их отбытия. Они тоже переезжали, на недавно вошедшую в моду Слоан-стрит[164].

Следующими из Годмершема выехали Джейн с матерью. 7 июля они уже были в чотонском коттедже, а вскоре к ним присоединились и Кассандра с Мартой. Переезд в постоянный дом, где вновь появилась возможность наладить свой собственный ритм работы, оказал на Джейн поразительное действие. Как будто бы она вновь стала самой собой — и вернулось воображение, вернулись творческие силы. Черная туча рассеялась. Почти сразу она вновь начала писать. Извлекла на свет «Чувство и чувствительность» — и переработка началась.

Чотон был сонным местечком, тишину которого несколько раз в день нарушало громыхание карет, проезжающих через центр деревушки, откуда расходились три дороги: одна на север — в Олтон и Лондон, две на юг — в Уинчестер и в Госпорт. Коттедж Остинов находился на углу, невдалеке от развилки, так что кровати на верхнем этаже иногда встряхивало, когда мимо проезжали большие, запряженные шестью лошадями экипажи. Пассажиры тех, что ехали помедленнее, любопытствуя, могли заглянуть в комнаты. «От одного джентльмена, проезжавшего мимо в почтовой карете, я слышала, что наши чотонские дамы выглядели очень уютно за завтраком», — сообщала миссис Найт в письме Фанни 26 октября 1809 года, вскоре после того, как Остины въехали в бывший дом управляющего. Миссис Остин полюбила смотреть на деревенскую улицу, часто садилась в солнечной столовой и наблюдала жизнь, которая текла за окном[165]. Джейн также развлекалась наблюдениями за проезжающими экипажами. В начале учебного семестра в Уинчестере она разглядывала «бесконечную вереницу почтовых карет, набитых будущими героями, законодателями, дураками, злодеями».

Г-образный дом красного кирпича, построенный около 1700 года, вначале служил фермой, затем гостиницей. Он был двухэтажным, с мансардами под черепичной крышей. Напротив него, как раз в развилке дорог, находился неглубокий пруд, а позади дома располагался «нерегулярный парк, приятная смесь живых изгородей, лужаек, посыпанных гравием дорожек, фруктового сада, возникшего, должно быть, после двух-трех огораживаний, для того, чтобы дать занятие леди», как мы узнаем из воспоминаний младшей дочери Джеймса Каролины. Еще там имелся двор, огород, обширные службы. А отшагав десять минут по Госпортской дороге, можно было выйти к церкви, пасторату и усадебному дому. В Чотоне в основном проживали работники, трудившиеся на фермах и в лесах Эдварда. Они почтительно относились к матери и сестрам хозяина и выполняли для них различные работы, например перекапывали сад или кололи дрова. Дамы в свою очередь учили деревенских ребятишек читать и шили одежду для бедных, которых становилось все больше в эти трудные времена. Распространяли они свою доброту и на некую мисс Бенн, сестру бедного священника, у которого было слишком много голодных ртов и слишком мало доходов, чтобы помочь ей. «Бедная мисс Бенн» появляется в письмах Остин значительно чаще, чем гораздо более благополучные соседи.

До того как леди въехали, Эдвард обновил в коттедже водопровод. Это, конечно, не значит, что в доме появилась система канализации. В некоторых столичных домах имелись ватерклозеты (у Генри и Элизы, например), но ожидать такой роскоши от деревенского коттеджа не приходилось. Исправная помпа да выгребная яма — этого было вполне достаточно. Произвел он и некоторые другие изменения: было решено в гостиной заложить окно, выходящее на улицу, а вместо него сделать высокое, красивое, в готическом стиле, с видом на сад. Потолки были низкие и ничем не украшенные, ни одна из спален не отличалась большими размерами, но дом меблировали неплохо и достаточно удобно, во всяком случае по сельским меркам, как вспоминала все та же Каролина.

Миссис Остин и Марта спали каждая в собственной спальне, а еще одну, «парадную», держали для гостей. Джейн же, согласно семейному преданию, продолжала делить спальню с сестрой, как и в Стивентоне. В их комнате находился камин, перед которым можно было удобно устроиться в кресле, и стояли две кровати[166]. Может показаться удивительным, почему Джейн не захотела поселиться одна и не потребовала для себя уединения, столь необходимого ей как писательнице, особенно после того, как в периоды своих многочисленных недавних разъездов и разлук с Кэсс пользовалась собственной комнатой. Но сестры становятся порой так же неделимы, как супруги, и так же привыкают к возможности поболтать перед сном. Джейн описывала в письме Анне, как она читает Кассандре вслух «в нашей комнате по вечерам, когда мы уже в ночных сорочках».

И вероятно, они находили удовольствие в своеобразной игре — противопоставлении своих натур. Я знала двух сестер среднего возраста, которые в невинные 1950-е многословно объясняли моей матери, что воспринимают себя словно бы мужем и женой: старшая отправляется на работу, надев строгий костюм, а младшая занимается домом и садом и предпочитает платья в цветочек. Они совершенно точно являлись сестрами, а не лесбийской парой, и такая жизнь их обеих вполне устраивала. Ни Кассандра, ни Джейн и не пытались играть мужскую роль, у них и так было слишком много братьев, но они наслаждались тем, что взаимно дополняли друг друга. «Знаю я твои чопорные взгляды», — дразнила Джейн сестру. Для множества племянников и племянниц Джейн являлась не старшей родственницей, упоминаемой лишь в письмах, а любящей, веселой, полной жизни тетушкой, в то время как Кассандра казалась им «холоднее и невозмутимее». Кэсс бывала натянутой, даже скучной, а Джейн умела всех развлечь и позабавить. Если старшая тетушка прочитала Фанни целую лекцию по астрономии, после которой у той разболелась голова, то младшая хохотала с Анной над какой-то дурацкой историей (заставляя Кэсс удивляться «их глупости»). Семейству Остин их разные роли были хорошо известны и понятны.

И Кассандра знала, когда сестру необходимо оставить одну. Джейн вставала раньше всех и спускалась вниз к фортепиано. Чуть ли не первое их приобретение в Чотоне, оно стояло в дальней гостиной, так что в спальнях его не было слышно. Пока она упражнялась на инструменте, или писала, или просто размышляла, служанка разжигала камин в гостиной и кипятила чайник. К девяти часам Джейн готовила завтрак для всех. Было решено, что приготовление завтрака да хранение ключа от винного буфета — вот и все ее обязанности по дому. Не слишком обременительные, поскольку утром пили лишь чай с тостами. Так что когда Кэсс и Марта находились дома, Джейн пользовалась почти мужскими привилегиями — сестра и подруга фактически освободили ее от хлопот по хозяйству, взяв все на себя. Сохранилась поваренная книга Марты с рецептами супов, тортов, пудингов и овощных пирогов[167]. В доме имелась кухарка (ей платили восемь фунтов в год), но составление меню и значительная часть кулинарной работы все равно ложились на самих хозяек[168]. Миссис Остин теперь тоже освободилась от своих обязанностей главной домоправительницы и с радостью занялась садом. Ее внучка Анна описывала бабушку за работой: «Она сама выкапывала картофель, который, я нисколько не сомневаюсь, сама и сажала, ведь огород приносил ей такую же радость, как и цветочные клумбы. Мама говорила, что, хлопоча в саду, она надевала такой же зеленый рабочий капот, какие носили поденщицы». Семидесятилетняя миссис Остин, сажающая картофель в рабочем капоте, надо думать, стала одной из достопримечательностей Чотона.

Для Остинов здесь не нашлось подходящего общества, как в Стивентоне. Никто не устраивал танцев, и почти никто не приглашал на званые обеды, так что в основном занимались только своими собственными делами да иногда принимали родственников, которые вносили оживление в их маленький круг. «Нашу крошечную компанию изредка оживляют друзья», — сообщала Кэсс кузине Филе после рождественских праздников 1811 года.

Собравшись в плавание в Китай, Фрэнк перевез жену с ребенком поближе к ним, и только семейство успело перебраться в Роузтри-коттедж на Олтонской дороге, на свет появился их второй малыш. Поскольку на сей раз родился мальчик, Джейн написала для Фрэнсиса поздравительное стихотворение. Придерживаясь в этом отношении тогдашних общепринятых взглядов, она сознавала, что рождение сына важнее, чем рождение дочери. Стихи начинались так:

Упоминание о муках позволяет предположить, что она вновь присутствовала при родах. С этих пор, как будто отчетливее осознав, через что приходится пройти роженице, к тому же помня о смерти Элизабет, она стала упоминать о замужних женщинах с гораздо большим сочувствием. При этом никогда не критиковала своих братьев.

Стихотворение, написанное Джейн Остин для брата Фрэнсиса в связи с рождением сына (British Library Add. MSS 42180, f. 7 — Британская библиотека Add. MSS 42180, f. 7).

Весной 1811 года, когда Остин, находясь в гостях у Генри и Элизы на Слоан-стрит, читала гранки, Элиза устроила музыкальный вечер. Она привлекла профессиональных пианистов, арфистов и певцов, украсила гостиную фонариками и цветами, повесила над камином взятое напрокат зеркало. Было приглашено восемьдесят гостей — пришли шестьдесят шесть, но и они заполнили всю гостиную на первом этаже, и холл, и коридоры. Вечер имел большой успех, продолжался до полуночи и был упомянут в «Морнинг пост». Джейн наслаждалась музыкой, а еще, сообщала она потом Кассандре, поболтала об их брате Чарльзе с каким-то подвыпившим капитаном. В другой раз Элиза повела Джейн в гости к графу д’Антрэгу, у которого были жена-музыкантша и сын Жюльен. «Забавно будет посмотреть на обычаи французского круга», — писала Джейн.

Ни она, ни Элиза и не подозревали, что Эммануэль Луи д’Антрэг был шпионом, работавшим на русское и на английское правительства. Он в то время находился в затруднительном положении. Покровительствовавший ему Каннинг недавно был смещен с поста министра иностранных дел, и д’Антрэг опасался за собственное будущее. К тому же он был озабочен тем, как бы избавиться от жены (о чем писал в дневнике). Разумеется, Остины во время своего визита ни о чем подобном не догадывались. «Месье старый граф обладает очень привлекательной наружностью и спокойными приятными манерами, впору хоть бы и англичанину, — полагаю, он человек весьма образованный и с большим вкусом. У него имеется несколько превосходных картин, которые восхитили Генри так же сильно, как Элизу — музицирование его сына».

«Старому» графу было пятьдесят восемь лет. Что же до графини, то в былые времена она носила имя Анны де Сен-Юберти и в 1780-х годах блистала на оперной сцене. (Остинам было хорошо известно, что подобные браки заключались и в английском обществе: например, родственник усопшего жениха Кассандры граф Крейвен в 1807 году женился на известной актрисе Луизе Брайтон[172].) Скорее всего, как раз в 1780-х, в период своего первого замужества, Элиза и познакомилась с д’Антрэгами: он был гасконцем, как и Капо де Фейид, и таким же популярным в Версале молодым офицером. Правда, в отличие от де Фейида свой титул он получил по наследству. Больше ничего определенного сказать о нем было невозможно. Граф колебался между свободомыслием и религиозностью, то с пеной у рта отстаивал республиканские взгляды, то поддерживал монархию, так что в 1790 году ему пришлось оставить Францию. Замок д’Антрэг сожгли крестьяне, и он больше никогда туда не возвращался, странствуя по Европе в поисках тех, кому можно было подороже продаться. Наполеон заключил его в тюрьму в Триесте, освободившись из которой граф отправился в Россию, где поступил на службу к Александру I в качестве советника по образованию. В Англию он прибыл в 1807 году и выглядел в глазах англичан злополучным émigré[173]. Жена его основала певческую академию под покровительством герцогини Йоркской.

За спокойными приятными манерами, так впечатлившими Джейн Остин, скрывался человек, всю жизнь занимавшийся интригами, а теперь оказавшийся у разбитого корыта. Его положение в Англии так и не упрочилось. А в следующем году д’Антрэг, как и его жена, был жестоко убит в Испании, причем собственным слугой, дезертиром из французской армии. Молодой граф Жюльен винил в смерти родителей Наполеона, но биографы д’Антрэга полагают, что за действиями слуги не стояло ничего, кроме личной обиды. На этом история графа заканчивается, и Джейн Остин больше о ней не упоминала.

Остается вопрос: почему Генри и Элиза водились с такими сомнительными и даже опасными знакомыми? Имели ли они хотя бы отдаленное представление о связях д’Антрэга? Или, может быть, эти связи как раз и привлекали Генри? Этого мы не знаем. Годы войны взбили такую человеческую пену, что в лондонском обществе того времени ни в ком и ни в чем нельзя было быть уверенным. Генри зарабатывал на жизнь, находя людей, которым мог быть полезен, — и какой же ненадежный это оказывался бизнес: он рассчитывал на их честность, они полагались на свои ожидания… На самом деле все плутовали. В том же году, когда убили чету д’Антрэг, при входе в палату общин был застрелен премьер-министр Спенсер Персеваль. Это сделал торговый агент, которого разорила экономическая война с Францией.

Между тем в 1811 году Джейн Остин начала писать «Мэнсфилд-парк». В том же году принц Уэльский, после целых десятилетий обманутых надежд, сделался в конце концов принцем-регентом. Короля вновь сразило безумие, и на этот раз никто уже не верил в исцеление. Тем не менее в июне в Хэмпшире отмечали его семьдесят третий день рождения. А в Лондоне принц-регент пышно праздновал свое возвышение. Торжества, устроенные им, поражали своей чрезмерностью. Они обошлись в сто двадцать тысяч фунтов стерлингов. Эту колоссальную сумму принц не постеснялся отобрать у нации, которая вот уже почти двадцать лет находилась в состоянии изнурительной войны и едва могла прокормить своих бедняков. Супругу принц на это немыслимое празднование не пригласил: он вел с ней свою собственную затянувшуюся войну. Об отношении Джейн Остин к принцу-регенту красноречиво говорит запись о принцессе Уэльской, сделанная ею спустя несколько месяцев: «Бедная, я буду защищать ее сколько смогу, потому что она женщина и потому что ее супруга я ненавижу».

А еще в 1811-м разразился скандал: герцог Кларенс отослал от себя любовницу, мать своих десятерых детей, актрису Джордан. Она оставила их общий дом и поселилась на Кадоган-стрит, буквально за углом от Генри и Элизы. Возможно, они стали свидетелями приезда пяти юных Фицкларенсов[174] в феврале 1812 года, когда герцог сам доставил их к черному ходу, а затем и их отъезда обратно в июне, после того как мать вынуждена была признать, что в их интересах вернуться к отцу. В палате лордов Кларенс высказывался в пользу работорговли, а еще выставлял себя на посмешище, преследуя богатых молодых наследниц. К женитьбе его всячески подталкивал принц-регент, который, в свою очередь, яростно сражался с супругой за опеку над их дочерью. Поведение принцессы Шарлотты, которая так решительно соотносила себя с Марианной в «Чувстве и чувствительности», выходило из-под контроля. Она флиртовала с совершенно неподходящими молодыми людьми, среди которых был и ее кузен, старший сын миссис Джордан.

С одной стороны, общественная, политическая и нравственная неразбериха, с другой — всем правил протекционизм. В декабре 1811 года принц-регент назначил Кларенса адмиралом флота, поставив его во главе той самой системы, в которой продвижение по службе зависело от знакомства с «правильными» людьми (что Остины всегда хорошо понимали[175]).

Принцы могли жить, не обращая никакого внимания на законность, религиозные принципы и нерушимость брака, но ответственность за их поведение словно бы ложилась на нацию. «Мэнсфилд-парк», наряду с прочим, — роман о состоянии нравов в Англии, он обращается к вопросам, которые возникали из-за поведения высочайших особ, из-за того, какое общество формировали своим примером английские правители. Роман основывается на противопоставлении героини с твердыми нравственными и религиозными взглядами, которая не поступится ими ни при каких условиях, считающей брак без подлинного чувства беспринципным, а сексуальную распущенность — отвратительной, группе искушенных, прекрасно образованных и обеспеченных светских людей, ищущих удовольствий без оглядки на какие-либо принципы. Генри и Мэри Крофорд испорчены своим влиятельным дядей-адмиралом, который открыто содержит любовницу и передает племянникам легкомысленное отношение к пороку. Мария и Джулия Бертрам сбиты с пути тщеславием и жадностью, они не могут сопротивляться соблазнам, и их окончательно разлагает отъезд из родительского поместья, где сестры вынуждены были хотя бы внешне соблюдать приличия, в Лондон, где их ничто не сдерживает. Это, так или иначе, один из пластов восприятия «Мэнсфилд-парка», и параллели с расцветом эпохи Регентства напрашиваются сами собой.

Именно отстаивание морали и критику развращенных нравов особенно оценили первые читатели романа. Джейн Остин записала, что даже издатель мистер Эджертон «восхвалял его за Моральность». Другие также отмечали его «безупречную мораль», восторгались «нравственными устремлениями», находили выпады против современной системы образования замечательными и превозносили «глубокую разработку темы священства». Когда обсуждалось второе издание книги[176], племянник Остин Джеймс Эдвард умолял ее написать продолжение, «в котором будет дан пример счастливого и полезного для общества супружества в образах Эдмунда и Фанни».

Однако с самого начала появились читатели, которые реагировали совершенно иначе, и среди них — две умнейшие (после самой Джейн) женщины из семейства Остин. Вместо того чтобы превозносить высоконравственную интонацию книги, мать писательницы сочла добродетельную героиню «пресной». Анна также заявляла, что она «не выносит Фанни». И сыну Эдварда Джорджу не нравилась Фанни, он предпочитал Мэри Крофорд. Семья лорда Холланда нашла, что роман уступает двум предыдущим. Алитея Бигг считала, что «Мэнсфилд-парку» не хватает живости «Гордости и предубеждения», и мисс Шарп, превозносившая искусство подруги в создании образов, писала: «…поскольку Вы умоляете меня быть предельно откровенной, я должна сознаться, что предпочитаю „Г&П“». Что же до Кассандры, то хоть она и «полюбила Фанни всей душой», но убеждала Джейн выдать ту за Генри Крофорда, — что заставляет усомниться, в самом ли деле «нравственные устремления» книги впечатляли ее так же, как других читателей.

Реакция Генри возникает как сквозной комментарий в письмах Джейн, и она очень интересна. Читая первую часть, он выражает симпатию к Генри Крофорду: «Он восхищается Г. Крофордом — я имею в виду, по-настоящему — как приятным, умным человеком». Генри заявляет, что знает, как закончится история, но по мере развития сюжета чувствует себя все более озадаченным. Дочитав роман до конца, он ограничивается более общими похвалами. «Его одобрение ничуть не меньше, — сообщила Джейн сестре. — Он нашел вторую половину последней части чрезвычайно интересной». Такая уклончивая оценка заставляет подозревать, что Генри тоже был не слишком доволен тем финалом, который выбрала сестра.

«Мэнсфилд-парк» всегда особо интересовал читателей и вызывал больше споров, чем любое другое произведение Остин. В 1917 году Реджинальд Фаррер[177], восхищаясь мастерством писательницы, обвинил ее тем не менее в «полной нечестности», пристрастном отношении к Крофордам, «к которым она, совершенно очевидно, привязана как художник, хоть и не одобряет их как моралист». Он счел образ Фанни возмутительным: холодная, уверенная в своей правоте, закосневшая в своих предрассудках, «ужасающее воплощение женского педантизма и ханжества». А развязку романа он называл «обманом читателя» и художественной неудачей. Через двадцать лет Фаррера поддержала Куинни Ливис[178], заявив, что находит книгу, при всем ее блеске, «противоречивой и невразумительной», подорванной «решимостью Остин продвигать традиционные моральные взгляды». В 1950-е точку зрения Фаррера развил Кингсли Эмис[179]: «Даже представить себе, что вы приглашаете мистера и миссис Эдмунд Бертрам провести с вами вечер, и то нелегко». С ними не только не может быть весело (в отличие от Крофордов, с которыми не соскучишься), они лишены всякого чувства юмора, напыщенны и внушают лишь отвращение. В Фанни нет «ни понимания собственной натуры, ни великодушия, ни смирения». Эмис приходит к заключению, что в данном случае здравый смысл и нравственное чувство изменили самой Джейн Остин.

На защиту Фанни и «нравственных устремлений» встал американский критик Лайонел Триллинг[180]. Он начал с восхваления образа Мэри Крофорд, признавая, что он «создавался — сознательно задумывался — так, чтобы завоевать расположение почти любого читателя… Она откровенна, открыта, умна, нетерпелива. Ирония — ее естественное состояние, и нам начинает казаться, что в ней мы слышим автора, почти как в Элизабет Беннет». Все это так хорошо высказано, что дальше ждешь объяснения, отчего же мы должны полюбить Фанни больше, чем Мэри… Однако то, что следует далее, разочаровывает. Критик пишет, что Остин хочет удержать нас от восхищения живым умом Мэри, «из-за самой этой своей живости согласующимся с мирским, с плотским, с дьяволом». То ли дело Фанни — настоящая христианка, которая поддерживает стремление Эдмунда стать священником и выполнять свой долг. Устроенная героями театральная постановка достойна осуждения, ведь на сцене каждый из них примеряет чужое естество. И Триллинг делает вывод, что если при первом чтении романа Мэри кажется нам чрезвычайно привлекательной, то при втором — мы видим, как она лицемерна и насколько «внешность для нее важнее истинной сути». Следом за Триллингом его британский коллега Тони Таннер[181] превозносит Фанни за ее «спокойствие, незаметность, хрупкость и самоотречение», с которыми она противостоит Крофордам с их любовью к позерству, «свободным от морали поведением, их умами, ослепленными светским блеском, и неискренними сердцами».

Но эти разоблачения теряют всякую силу, как только вы возвращаетесь к книге и оказываетесь лицом к лицу с ее персонажами. Все-таки большинство читателей любят Крофордов. Вот почему, считает Роджер Гард[182], «некоторым критикам приходится с мелочным усердием отыскивать или даже приписывать им недостатки». Заявлять же, что занятие театром негативно характеризует героя, бессмысленно уже хотя бы потому, что мы знаем, какое удовольствие театр доставлял самой Остин. Почему же она использовала «театральные» сцены именно таким образом? Быть может, подсмеиваясь вместе с Элизой над воспоминаниями об их домашних постановках, она сочла возможным обратиться к ним в романе. Нет никаких оснований считать, что она осуждала их вне контекста «Мэнсфилд-парка».

И все же Таннер прав, указывая, что Остин наделяет Фанни, такую тихую и незаметную, достаточной нравственной силой, чтобы победить всех этих ярких, живых героев, нарушивших ее мир. Она из тех, кому тяжелое детство и жесткая дисциплина, сознание необходимости бороться и терпеть сослужили хорошую службу. При этом она, в сущности, одновременно и настоящая героиня, и страшная зануда.

Возможно, Остин, создавая «свою Фанни», использовала собственные воспоминания о застенчивой, несчастной девочке, отправленной из родного дома в школу и столкнувшейся там с жизнью, которую еще не могла понять до конца. Но какой бы ни была отправная точка, что-то, пока она писала, изменило суть истории, которую она намеревалась рассказать, так же как это произошло с «Чувством и чувствительностью». Именно эта смена основного вектора повествования и дала книге ту силу и энергию, что продолжают привлекать читателей и заставляют ее перечитывать. Как и «Венецианский купец», она остается открытой самым разным и даже противоположным толкованиям. Вы можете встать на сторону Мэри Крофорд или против нее, так же как и в случае с Шейлоком; то же и с Фанни Прайс. Шекспировская пьеса и роман Остин настолько живые и гибкие, что их можно воспринимать как под одним углом, так и под другим[183].

Жизнь Фанни в «Мэнсфилд-парке», пожалуй, самые горькие страницы в творчестве Остин. Ее тетка, леди Бертрам, в сущности, слабоумна. Она не зла, это почти комический персонаж, но последствия ее беспредельной безмятежности совсем не забавны. Как хозяйка дома и глава семейства она совершенно беспомощна, а сохранять достоинство ей позволяют лишь хорошие манеры ее мужа и сыновей. Ее благодушная вера в то, что красота достойна больших денег, происходит от ее собственного успеха в молодости, когда она, хорошенькая девушка, заполучила более выгодную партию, чем могла рассчитывать. Единственный совет, который она дает Фанни за восемь лет: «Каждая молодая девица просто обязана принять такое великолепное предложение», когда руки той добивается состоятельный, пусть и неприятный ей человек. Леди Бертрам слишком поздно отправляет свою горничную Чепмэн помочь Фанни одеться к балу, а затем приписывает себе успех племянницы. Ее щедрость простирается до того, что она дает десять фунтов племяннику Уильяму, но она не замечает, как Фанни третируют под ее крышей. Ее мопс и ее «работа», под которой подразумевается рукоделие и которую большей частью выполняет Фанни, — вот все, на что она обращает внимание (нельзя даже сказать «интересуется»). Она едва замечает своих детей и не особенно скучает по мужу в его отсутствие. Сон на диване — одно из ее любимых времяпрепровождений, и она спит так крепко, что другие могут вести в ее присутствии личные разговоры. Леди Бертрам редко выходит на воздух. Она лишь «готовится взволноваться» по поводу свадеб дочерей, а когда сообщает племяннице в письме о болезни своего старшего сына, это производит впечатление «своего рода игры в перепуг». Она и ее сестра миссис Прайс, обе на диво невозмутимые, после многих лет разлуки до такой степени потеряли интерес друг к другу, что «трое или четверо Прайсов могли быть сметены с лица земли, любой из них или все вместе, кроме Фанни и Уильяма, а леди Бертрам не очень-то и задумалась бы о том или, возможно, стала бы повторять лицемерные речи миссис Норрис, мол, какое счастье и какое великое благо для бедняжки, их дорогой сестры Прайс, что они так хорошо пристроены». Из предположения, что бедным детям лучше было бы умереть и быть «хорошо пристроенными» в загробной жизни, рождаются самые горькие строки романа, отражающие, впрочем, общие представления того времени.

Миссис Норрис, старшая сестра леди Бертрам, — одна из самых больших литературных злодеек. Она слишком ужасна, чтобы вызывать смех, но мы все же смеемся. Остин так хорошо ее изобразила, что мы получаем удовольствие, даже ужасаясь. Миссис Норрис отличается подлостью, назойливостью, подхалимством перед власть имущими и агрессивностью с теми, кто находится в ее власти. Она преисполнена решимости быть в центре всех событий в Мэнсфилд-парке, а свое положение укрепляет за счет чужих страданий. Фанни сразу становится ее жертвой — бедная девочка, взятая в дом из милости, маленькая, бесправная и кроткая. Причем, как предельно точно пишет Остин, злобное отношение тетушки питает само себя: «Она невзлюбила Фанни, потому что пренебрегала ею» (курсив мой. — К. Т.). Припомните также ее косвенный упрек сэру Томасу за содержание работников в зимние месяцы, удовольствие, с которым она узнает, как двух горничных в Созертоне прогнали «за то, что они пришли в белых платьях», и как она не дает накормить одного из мальчиков-работников на кухне в Мэнсфилде.

Сэр Томас не сильно отличается от своей супруги и ее сестры. Правда, он наделен некоторым чувством достоинства. Но он плохо выбрал себе жену, не умеет разговаривать с собственными детьми, в воспитании которых не принимал участия, и не умеет осадить свояченицу, которая портит характеры его дочерей и унижает его племянницу. Он не в состоянии понять натуры других людей, позволяет одной из дочерей вступить в брак с полнейшим болваном и пытается заставить Фанни выйти замуж без любви. Фанни знает, как он не прав, но положение обязывает ее молчать. Она ожидает, когда «добрый, благородный» дядя сам поймет, что союз без взаимной привязанности непростителен. Однако этого не происходит. Напротив, дядюшка поступает с ней весьма невеликодушно: отсылает ее в Портсмут, чтобы она иначе взглянула на все преимущества выгодного замужества, хотя на всем протяжении ее детских лет ему и в голову не приходило, что она может хотеть повидаться с родителями, братьями и сестрами. Его самодовольство и уверенность в собственной правоте смогло поколебать лишь поведение его родных дочерей.

Образы Марии и Джулии Бертрам, на мой взгляд, такие же слабые, как и сестер Бингли в «Гордости и предубеждении». В обеих книгах нам сообщают, что, когда им это нужно, они очаровательны, однако мы не видим, в чем же заключается это очарование. Описание сестер Бертрам совсем кратко, их даже сложно отличить друг от друга — обе высокие, светловолосые, в полном расцвете своей красоты; они почти постоянно действуют вместе или говорят одна о другой. Даже в финале, когда их судьбы расходятся, мы узнаем, что Джулию от того дурного пути, по которому пошла Мария, спасло не какое-либо собственное свойство характера, а лишь то, что она моложе и, соответственно, имела меньше времени и возможностей испортиться. Но поскольку их образы столь схематичны, эти последние формальные выводы едва ли имеют значение.

Их пороки поднимают вопрос о том, откуда же Фанни почерпнула свои твердые принципы. Не от кузин же, в самом деле, и не от их гувернантки, не от обеих тетушек и не от сэра Томаса, который внушает ей тот же ужас, что и собственным дочерям. И все же она где-то обретает свои нравственные ценности: скромность, самоотверженность, трудолюбие. В этом она напоминает героиню «Целебса» Ханны Мор[184], которая, впрочем, унаследовала все эти качества от своих добродетельных родителей (и не вызывала особой симпатии у Джейн Остин[185]). Послушание родителям у героини Ханны Мор также входило «в комплект» ее достоинств, а вот Фанни, именно отказываясь в вопросе выгодного брака от покорности сэру Томасу и леди Бертрам, дабы остаться чистой перед собственной совестью, поднимается до истинного героизма. В этот момент, когда, так сказать, мышь бросает вызов льву, Фанни восхищает даже тех из читателей, кому она, вообще-то, не нравится. А еще она спрашивает дядю о рабах, работающих на него в Вест-Индии. Брайан Саутхем[186] высказал предположение, что ее вопрос («Ты разве не слышал вчера вечером, как я его спросила про торговлю рабами?») встречен мертвым молчанием, поскольку сэр Томас не может ответить ей, не уронив собственного достоинства (ведь он, безусловно, поддерживает работорговлю), и что, поднимая эту тему, Фанни достаточно смело заявляет о своих аболиционистских симпатиях[187].

Во всех других случаях Фанни осторожна и строга в своих суждениях. Шутки заставляют ее, как и ее кузена Эдмунда, чувствовать себя не в своей тарелке. Она радуется звездам, музыке и поэзии, цветам, а еще своему брату Уильяму, но ее не назовешь жизнерадостной, может быть, оттого, что несчастливое детство иссушило ее душу. Фанни не только меньше всех остиновских героинь способна радоваться жизни, но и вообще говорить о чем-либо, а когда все же открывает рот, то из него выходят лишь высокопарные деревянные фразы. Это правдоподобно, конечно, но именно из-за этого ее свойства особенно сложно поверить, что Генри Крофорд мог в нее влюбиться. Предполагается, что он восхищен ее характером, ее добротой, ее высокими моральными принципами, но как он мог обо всем этом узнать? Крофорд впервые обращает на нее внимание на ужине, где сам произносит монолог чуть ли не в страницу длиной. Монолог этот обращен к Фанни, но та ничего не отвечает, негодуя про себя: «Что за испорченная душа!» В конце концов она попрекает его за участие в театральной постановке («все и так зашло достаточно далеко»), после чего пугается и вспыхивает румянцем. На следующий день Генри говорит сестре: «Еще никогда я не проводил в обществе девушки столько времени, пытаясь ее развлечь, и так мало в том преуспел!» Тут трудно заподозрить взаимную симпатию.

Затем Генри наблюдает, как она слушает рассказы брата о морской жизни, и ему хватает врожденного вкуса, чтобы оценить то, что он видит. Генри восхищается «невыразимой прелестью и терпением» Фанни, ее аккуратной прической и тем, как она, при всей ее занятости бесконечными поручениями тетушки, успевает поговорить с ним.

Только вот, не слыша ее, сами мы с трудом можем составить собственное мнение. Когда Крофорд сообщил ей о продвижении по службе ее брата Уильяма, после чего признался в своих чувствах, Фанни «до крайности огорчилась и несколько времени не могла вымолвить ни слова», а затем произнесла: «Прошу вас, мистер Крофорд, не надо. Пожалуйста, не надо. Подобный разговор мне очень неприятен. Я уйду. Мне это невыносимо». Когда он навещает ее в Портсмуте, где ему удается-таки завоевать ее расположение, то спрашивает ее совета по поводу управления своим имением, на что она отвечает: «В душе каждого из нас есть наставник, и он направил бы нас лучше любого стороннего человека, лишь бы только мы к нему прислушивались». И это фактически последние слова, которые она ему адресует (они же являются ключевыми в понимании ее нравственной позиции). И они же, по сути, должны бы убедить его, а заодно и нас, что у этих двоих вряд ли когда-нибудь возникнет полное взаимопонимание.

А вот Мэри Крофорд может, по выражению Триллинга, «пустить беседу галопом». Ее живость и остроумие напоминают саму Джейн Остин. Да и отсутствие почтительности по отношению к духовенству не так уж сильно отличает ее от создательницы образов мистера Коллинза и мистера Элтона. Эта непочтительность отчасти находит оправдание в книге — в образе мужа старшей сестры Мэри, доктора Гранта, который добивается места каноника в Вестминстере, а умирает «из-за трех на протяжении одной недели обедов по случаю вступления в сан». Порой циничные замечания Мэри напоминают некоторые фразы из писем Джейн, а малопристойная шутка о пороках на флоте[188], должно быть, тешила и саму писательницу. Но Мэри далеко не всегда остается лишь искушенной, взбалмошной жительницей Лондона, в отношении Фанни она проявляет и доброту, и щедрость. Она вступается за Фанни, когда ту жестоко распекает миссис Норрис. И открывает Фанни сердце, искренне рассказав о своих чувствах к Эдмунду.

Философ Гилберт Райл[189] высказал мнение, что настоящий герой книги — моряк Уильям Прайс, брат Фанни. Ведь именно он делает ее счастливой, а их родственная любовь — мерило, по которому оцениваются все прочие привязанности в романе. С этой точки зрения с Крофордами тоже все в полном порядке: их любовь друг к другу не вызывает сомнений. Кстати, интересно, что читателям, принимающим развязку романа, приходится принимать и то, что Фанни фактически выходит замуж за другого своего брата — кузена, которого любит с самого детства… Их жизнь будет протекать в тесной связи с Мэнсфилд-парком, в хороших отношениях с сэром Томасом и леди Бертрам, тогда как другие грешники останутся непрощенными. На смену эпохе разгула и неприкаянности приходила эпоха королевы Виктории. Помимо всего прочего, «Мэнсфилд-парк» оказался еще и провидческим.

Была ли сама Джейн удовлетворена своей героиней и развязкой романа? Однажды она написала: «Романы и героини — образцы совершенства… надоели до тошноты»[190], — и это наводит на серьезные размышления. Эта запись, сделанная в последний год ее жизни, свидетельствует о том, что на ту же Фанни Прайс она оглядывалась со смешанными, сложными чувствами.

Джейн была достаточно большим художником, чтобы не ограничиваться в своих произведениях однозначными истинами. То, что Фанни, порой возвышающаяся до героизма, вместе с тем ненавидит Мэри Крофорд, не отнимает у последней ни ее прелесть, ни готовность полюбить Фанни. Есть разные способы творить добро, как и разные степени дурного поведения. Генри Крофорд совершает типичное для романов злодеяние — совращает миссис Рашуот, но — «за сценой» (как это было прежде и с Уиллоби, и с Уикхемом), что наводит на мысль: Остин была куда менее уверена в этой части истории, чем в тех, весьма подробных главах, где проявляется его неотразимое обаяние, его доброта.

Однако, что бы в «Мэнсфилд-парке» ни вызывало сомнений у разных критиков — кому-то может не нравиться педантизм и ханжество Фанни, кто-то может не доверять яркой жизнерадостности Мэри, — несомненной остается художественная достоверность романа. Некоторые его сцены поистине великолепны. Например, визит в Созертон, весь «театральный» эпизод и главы, посвященные Портсмуту, демонстрируют такое мастерство, какого смогли достичь лишь немногие писатели-романисты.

В июле 1813 года, когда закончился траур по Элизе, ситуация у Остин сложилась следующая: роман «Чувство и чувствительность» распродан с прибылью, «Гордость и предубеждение» стал настоящим бестселлером, писательница завершила работу над «Мэнсфилд-парком» и уже оформились идеи новой книги, которой предстояло стать «Эммой». Джейн исполнилось тридцать семь, и ее писательское воображение работало невероятно энергично. Ее письма за последующие два года наполнены живостью, радостью, весельем. Она не только была полна творческих сил и уверенности в себе, но и наслаждалась ощущением достатка — не то чтобы она разбогатела, но у нее впервые появились собственные деньги, за которые ей никого не приходилось благодарить. «Не отказывайся, я очень богата», — умоляла она Кассандру, отправив той в подарок отрез ткани на платье.

Генри также процветал, на своем, куда более впечатляющем, уровне. Благодаря успехам своего банка и влиятельности своих друзей он сумел получить назначение на пост главного сборщика налогов по графству Оксфордшир. Для этого понадобились внушительные поручители: дядюшка Ли-Перро гарантировал обеспечение в десять тысяч фунтов, а Эдвард — еще в двадцать тысяч. Генри вновь сделался беспечным холостяком, и Джейн забавляло то, как он ухлестывает сразу за несколькими женщинами. Одной из них была мисс Бёрдетт, почитательница Джейн, уже просившая представить ее писательнице, подруга семейства Тилсон (Джеймс Тилсон являлся партнером Генри по бизнесу). Другая, «молоденькая хорошенькая болтушка, думающая лишь о нарядах, развлечениях и поклонниках», играла с Генри в шахматы. Джейн играть в шахматы не умела и чувствовала, что с этой юной леди «у них нет совершенно ничего общего». Третья была вдова из Беркшира. Генри, что и говорить, умел привлечь внимание дам. И непременно желал познакомить их всех с Джейн. Он также не мог удержаться от того, чтобы не болтать повсюду о творческих достижениях сестры. Ему она это прощала, да и вообще начинала привыкать к тому, что ее узнают. А вот участвовать в литературных сборищах не хотела. И наотрез отказалась от попытки познакомить ее с французской писательницей мадам де Сталь, когда та зимой 1813/14 года прибыла в Лондон. Позднее де Сталь выразила мнение, что романы Остин vulgaire[195], — они слишком тесно связаны с провинциальной английской жизнью, к которой мадам питала отвращение за ее ограниченность и скуку, и на корню губят всякое остроумие, всякий интеллектуальный блеск… Возможно, она просто не столь хорошо владела английским языком, чтобы оценить блеск другого рода, нежели ее собственный[196].

А Джейн продолжала вести свою «ограниченную» жизнь. Впрочем, она часто бывала в Лондоне у Генри, общалась с издателями, вращалась в кругу его коллег и обеспеченных приятелей, посещала вместе с ним театры, многие из которых так удобно располагались возле Генриетта-стрит. В сентябре 1813 года, по дороге из Чотона в Годмершем, она гостила в столице вместе с Эдвардом и тремя его старшими дочерьми. Хотя Джейн теперь и располагала деньгами, ей было приятно, когда «добрый, замечательный Эдвард» дал ей на расходы пять фунтов из своего «кентского богатства». Как-то вечером, сидя в гостиной и глядя на своих двух братьев, она придумала собственное выражение для описания их беседы: «Увлечены уютной болтовней»[197]. Джейн сводила племянниц к дантисту («Но я не позволила бы ему осмотреть меня, даже предложи он по шиллингу за каждый зуб или вдвое больше!»). Лиззи и Марианна были теперь достаточно взрослыми, чтобы брать их в театр. Два вечера подряд тетушка отправлялась с ними на театральные представления, и особое удовольствие они получили от «Распутника» Томаса Шедуэлла[198]. «Должна признать, что мне еще не доводилось видеть на сцене столь интересного персонажа, как это блудливое и бессердечное исчадие ада», — описывала Джейн собственные впечатления.

В Кенте она повидалась с Чарльзом, его женой и тремя дочерьми, из-за которых расстроилась, не найдя в них черт Остинов. «Никогда не видела, чтобы фамильные черты жены оказали столь сильное и неуместное воздействие», — жаловалась она. Эдвард, по обязанности мирового судьи вынужденный посещать кентерберийскую тюрьму, взял как-то сестру с собой. В Годмершеме она наслаждалась роскошными блюдами, которые специально для нее приносили на подносах, и разожженным еще до завтрака камином в спальне. Она отобедала в Чилхем-касл и была в высшей степени довольна тем, что может теперь спокойно посиживать у огня и пить столько вина, сколько душе угодно. Ах, какая скука для мадам де Сталь! А еще в Чилхеме давали бал — совсем небольшой, по свидетельству Фанни. Он стал последним, на котором побывала Джейн.

В свои почти тридцать восемь лет о себе и Кэсс она говорила обобщенно: «Мы, formidables»[199].

В ноябре она вернулась на Генриетта-стрит к Генри. Эджертон выразил готовность напечатать «Мэнсфилд-парк», но, не желая рисковать своими деньгами, снова предлагал автору оплатить расходы. Обладая трезвым умом, Эджертон понимал, что «Мэнсфилду» не грозит популярность «Гордости и предубеждения», который он готовил ко второму изданию.

Зима 1814 года выдалась такой же суровой, как и в год рождения Джейн. Эта зима выступила словно бы повитухой для «Эммы»: никто не тревожил писательницу в Чотоне и она смогла без помех думать и писать весь январь и февраль. «„Эмма“ начата 21 января 1814, закончена 29 марта 1815», — записала Кассандра. Такая предельная точность предполагает, что она либо хранила выписку из рукописи сестры, либо, что более вероятно, Джейн (как и прочие дамы в семействе Остин) вела дневник[200], в котором и обозначила даты начала и окончания работы над двумя последними своими романами, а Кассандра впоследствии, прежде чем его уничтожить, выписала эти даты.

В начале марта все еще лежал снег; Генри заехал за Джейн и вновь привез ее на Генриетта-стрит, где она взялась читать «Корсара» Байрона. Вскоре к ним присоединились Эдвард с Фанни, и 7 марта они все вместе отправились в «Ковент-Гарден» посмотреть на миссис Джордан, в свои пятьдесят один все еще «непревзойденную» (по определению Байрона, любовавшегося актрисой три вечера спустя после Остинов). Они смотрели, как она играет Нелл в опере «Дьяволу по счету»[201]. «Ожидаю, что будет крайне забавно», — писала Джейн до спектакля, и этой частью вечера разочарована не была: «Комедия действительно была весьма забавна». Разочарованием стало продолжение представления — опера Томаса Арна[202] «Артаксеркс», в которой место миссис Джордан на сцене заняли два кастрата.

В апреле Джейн вернулась в Хэмпшир, где ее застали «великолепные новости о разгроме Буонапарта и его свержении»[203]. В Олтоне засияла иллюминация и был приготовлен ужин для бедных. А 9 мая, без всяких фанфар, вышел «Мэнсфилд-парк». В июне на свой день рождения приехал Генри и на обратном пути забрал Кэсс с собой в Лондон. Он отпраздновал победу над Наполеоном в своем духе: посетил бал, устроенный клубом «Уайтс» в Берлингтон-хаусе[204]. Джейн была поражена, даже слегка шокирована: «Генри в „Уайтс“! Ох уж этот Генри!» Это напоминает отношение Элинор к Уиллоби: Джейн слишком очарована братом, чтобы осуждать его, как любого другого, за суетность, переменчивость, ветреность. Он был неутомим. Он решил вернуться в старый добрый Челси и снял дом номер 23 по Хэнс-плейс. Мадам Бижон с дочерью оставались у него в услужении. После стольких лет тесных отношений они воспринимались уже не как прислуга, а скорее как члены семьи. Когда Джейн вновь отправилась в Лондон, в ее письмах упоминается «условленная встреча» с мадам Бижон и споры с ней, кто должен снабдить Генри малиновым джемом; мадам Перигор относила одежду Джейн к красильщику, а еще нашла плетеной ивы ей на шляпку. Кроме француженок, Генри держал на Хэнс-плейс лишь одного слугу и одну горничную. Джейн осталась очень довольна предоставленной ей спальней в мансарде, а также неотапливаемой комнатой на первом этаже, которая выходила прямо в сад. Она провела с Генри август и описывала в письме Кассандре, как прохаживается туда-сюда между домом и садом, размышляя, а затем вновь возвращаясь к неоконченной странице…

Первый же год последовавшего за Ватерлоо мира принес целую череду несчастий семейству Остин. В феврале 1816 года корабль Чарльза потерпел крушение в Восточном Средиземноморье в ходе преследования пиратов (столь приукрашенных Байроном в его «Корсаре»). После возвращения в Англию Чарльз оказался в таких стесненных обстоятельствах, что едва мог прокормить своих осиротевших дочерей. Следующее судно он получил лишь через десять лет. Его старшая дочка Кэсси теперь месяцами жила в Чотоне у тетушек, точно так же как двадцать лет назад Анна в Стивентоне после смерти своей матери. Средняя, Гарриет, крестница Джейн, была серьезно больна — у нее обнаружили водянку головного мозга.

Фрэнк оставался на половинном жалованье (двести фунтов в год) и имел солидные сбережения в банке, так что даже пополнение семейства каждые два года не мешало ему чувствовать себя неплохо обеспеченным. Он также стал партнером в банке Генри. Однако в конце 1815 года Олтонское отделение банка лопнуло, а вслед за ним 15 марта — и Лондонское отделение… Виной тому, вероятно, был общий послевоенный упадок экономики, а может, ненадежность отдельных клиентов или то и другое вместе, да еще и неоправданный оптимизм Генри в придачу. В результате Генри был объявлен банкротом. От наследства Элизы также ничего не осталось. Этот крах потянул за собой и дядюшку Ли-Перро, и Эдварда. Им пришлось выплатить огромные суммы, десять и двадцать тысяч соответственно, которыми они всего лишь год назад поручились за Генри. Фрэнк и Джеймс также потеряли свои более скромные вложения, и даже Джейн вынуждена была распрощаться с тринадцатью фунтами из доходов за «Мэнсфилд-парк». Ни Генри, ни Фрэнк не могли больше выплачивать ежегодные пятьдесят фунтов на содержание матери и сестер, что вкупе с судебной угрозой, нависшей над Эдвардом, поставило обитательниц чотонского коттеджа в весьма затруднительное финансовое положение[213].

Остины редко и скупо упоминают о разорении Генри. В «Мемуарах» Джеймса Эдварда говорится лишь о «некоторых семейных неприятностях». В дневнике Мэри Остин за 15 марта читаем: «Банк Генри приостановил выплаты», а на следующий день: «Впервые услышала, что Генри — банкрот». В конце года Фанни записала в дневнике: «Главным событием года стал крах банка дяди Г. Остина и дальнейшее бедственное положение большей части семьи». Впоследствии Каролина с изумлением припоминала, каким непринужденным казался дядя Генри, когда приехал в Стивентон, — как всегда жизнерадостный и нисколько не похожий на разорившегося человека.

1 апреля Джейн Остин написала Мюррею, чтобы он в будущем связывался с ней в Чотоне «в связи с печальными недавними событиями на Генриетта-стрит». Больше для нее не будет поездок в Лондон: Генри пришлось отказаться сразу и от Хэнс-плейс, и от Генриетта-стрит. Мадам Бижон с дочерью больше ничто не держало в английской столице, и они отправились посмотреть, как их родина приходит в себя после двух десятилетий революционных потрясений и войн. Во Франции они нашли лишь нищету и невзгоды, так что в сентябре вернулись в Лондон без сколько-нибудь ясных перспектив[214].

Не допуская и малейшей мысли, что общее расположение к нему могло поколебаться, Генри обратился к родственникам за поддержкой. «Дядя не один год жил на широкую ногу, не более, впрочем, чем подобало главе процветающего банка… — писала в своих воспоминаниях Каролина, — но никто не высказывал ему упреков за мотовство и сумасбродство». Старики Ли-Перро, дядюшка и тетушка, были единственными, кто попрекнул Генри банкротством. В Кенте и Хэмпшире его встречали так же приветливо, как и прежде. В июле он отправился во Францию с двумя сыновьями Эдварда — без сомнения, за счет их отца. Генри надеялся предъявить права на то, что оставалось от наследства Элизы. Попытка эта заведомо была обречена на провал. Никто во Франции не собирался принимать всерьез претензию безвестного англичанина, не имеющую законной силы в суде, тем более в 1816 году.

Теперь Церковь, самая надежная опора в тяжелые времена, вновь привлекла внимание Генри. Он припомнил план, от которого отказался двадцать пять лет назад, и написал Бронлоу Норту, епископу Уинчестерскому, выражая желание принять сан. Епископ, в свои семьдесят больше увлеченный ботаникой, чем теологией, не стал проявлять особой суровости к соискателю. Положив руку на Евангелие, он изрек: «Осмелюсь сказать, прошло немало лет с тех пор, как вы или я заглядывал сюда», и к концу года Генри получил Чотонский приход. Это дало ему пятьдесят две гинеи в год, что было гораздо лучше, чем ничего, и позволяло держать собственную лошадь.

Несколько ранее в тот трудный год Джейн начала испытывать непонятные недомогания. Ни она, ни другие не придавали этому особого значения, — возможно, писательница связывала их с возрастными изменениями. В январе, словно в напоминание о неотвратимости смерти, скончалась, в возрасте всего лишь сорока шести лет, ее протеже мисс Бенн. Но Джейн слишком долго подшучивала над ипохондрией матери, чтобы позволить себе самой жаловаться на здоровье[215]. Она продолжала интенсивно работать над «Эллиотами» (рабочее название «Доводов рассудка»). А еще выкупила у Кросби рукопись «Сьюзен» (будущее «Нортенгерское аббатство») все за те же десять фунтов и прошлась по ней с карандашом: поменяла имя героини на Кэтрин и написала «предуведомление автора», объясняющее, что роман закончен в 1803 году. Теперь это был окончательный вариант романа, хоть и не под окончательным еще названием. Однако «Мисс Кэтрин», как Джейн назвала роман в письме к Фанни, предстояло «постоять на полке».

Проглядывая ее письма за этот период, удивляешься тому, что она успевала делать хоть что-то, помимо постоянных забот о племянниках и племянницах. В апреле в коттедже гостила маленькая Кэсс, которую возили на Олтонскую ярмарку вместе с дочкой Фрэнсиса Мэри-Джейн, а возможно, и с Каролиной Джеймса. Анна с мужем перебралась обратно в Хэмпшир, обосновавшись в арендованной ими половине фермерского дома (другую половину занимал управляющий фермой), совсем неподалеку от коттеджа. Анна радовалась каждой встрече с тетушкой Джейн и была благодарна за любую посильную помощь: через три месяца ей предстояло родить второго ребенка, а первую девочку крестили только в апреле.

В мае Эдвард и Фанни провели три недели в коттедже. Судя по дневнику племянницы, она часто гуляла с «тетей Кэсс» и лишь однажды с «тетей Джейн». Что-то с Джейн определенно было неладно, и сразу после отбытия Эдварда с дочерью обе тетушки отправились на воды в Челтнем. По пути они высадили маленькую Кэсси в Стивентоне, пообещав забрать ее в июне на обратной дороге в Чотон.

Челтнем пользовался славой модного города-курорта со всевозможными удобствами и развлечениями, ассамблеями, концертами, театром, игорными домами и библиотеками. Но Кассандра привезла туда Джейн исключительно с лечебными целями. Лечение же здесь заключалось в следующем: нужно было рано поутру пройти от гостиницы или съемной квартиры к источнику и выпить из него натощак пинту или две солоноватой воды[216]. Вероятно, Джейн показалось, что на курорте ей стало лучше. Во всяком случае позднее в тот же сезон Кэсс вернулась в Челтнем с Мэри Остин, которая тоже жаловалась на нездоровье. Джейн осталась принимать Фрэнка с семейством и еще нескольких гостей. Ничего удивительного, что Каролине тогда «редко доводилось видеть тетушку с книгой в руках». Джейн жалобно писала Кассандре, что ей необходимо «несколько дней тишины и свободы от забот и хлопот, связанных с любой компанией. Я часто удивляюсь, как ты находишь время на свои занятия, помимо попечения о содержании нашего дома… Сочинять, когда голова занята бараньими ногами и ревеневыми пирогами, представляется мне невозможным».

У нее начала болеть спина. Но несмотря ни на что: ни на почти непрекращающиеся семейные визиты, ни на холодное дождливое лето, когда труднее всего чем-либо занять детей (а в 1816-м лето выдалось хуже, чем за несколько последних десятилетий), Джейн 18 июля закончила «Доводы рассудка». Точнее, написала конец, а затем сочла две заключительные главы неудачными. Благодаря чему они и сохранились[217]. И это единственный уцелевший рукописный фрагмент из законченных романов Остин. Вот отчего эти две главы так ценны для нас. Мы видим, как крепка и лаконична композиция. Диалог развивается без остановок, без выделения абзацев, плотный и насыщенный. Сокращения показывают, как она торопилась, как старалась держаться главного: «кап. У.», «адм. Т.», «мр. Э.»… Многие существительные написаны с большой буквы, в старом стиле, «Блаженство», «Утомление», «Боль», «Провидение», некоторые из них еще и подчеркнуты, как будто бы она остановилась, раздумывая над их значимостью: «Убеждение», «Долг». Почерк, как и в письмах, ясный, четкий, плавный, все поправки и вычеркивания сделаны очень аккуратно.

Прежде чем отказаться от этих двух глав, Джейн подвергла их переработке: ослабила чувство «Торжества» Энн Эллиот, оказавшейся правой там, где прежде ошибалась ее крестная леди Рассел. И выбросила вставку от собственного лица, такую редкую в ее творчестве. Вот она:

Впервые Остин, словно бы разговаривая сама с собой, выражала свое неприятие людей, которые «прочесывали» ее романы в поисках «нравственных тенденций» и выставляли их учебниками хорошего поведения. Она таких целей себе никогда не ставила. «Матери, наставницы и почтенные дамы» были в ведении Ханны Мор. Разумеется, она иронизировала, когда писала, что, «если глядеть на дело со стороны морали, мне следует признаться в своем чуть ли не полнейшем отчаянии», — иронизировала как художник, смысл работы которого снижают узкими трактовками и четкими определениями. Но этот пассаж был слишком сильным, он выбивался из общего тона повествования, как грубоватая оговорка, — и она его выбросила.

Затем Остин решила полностью переписать финальные главы. Это заняло у нее три недели, и сделано было мастерски. И что же дальше? Она отложила рукопись в сторону и не трогала ее полгода. Возможно, подумывала о дальнейшей переработке. «Эллиотам» предстояло сделаться «Доводами рассудка», но мы не знаем, когда это произошло и было ли это название ее собственным. Во всяком случае, лишь в следующем марте (1817 год) она рассказала Фанни в письме, что у нее «есть кое-что для публикации, что может увидеть свет этак через год».

Спустя десять дней Джейн вновь писала Фанни: Генри поинтересовался, нет ли у нее чего готового, и она «не могла ответить ему „нет“, но более он ничего не знает». Загадочная заминка. Вероятно, она в тот момент просто не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы иметь дело с издателями. «Эмма» принесла 221 фунт 6 шиллингов дохода, но Мюррей вычел из них то, что потерял на издании «Мэнсфилд-парка», так что в феврале писательница получила до обидного мало — 38 фунтов 18 шиллингов. А ведь деньги теперь значили для обитательниц коттеджа гораздо больше, чем прежде. «У одиноких женщин — ужасающая склонность к бедности», — с грустной иронией наставляла она Фанни, которая все колебалась в выборе жениха.

Элизабет Хиткоут каждый день приходила на Колледж-стрит. Джейн вывозили на свежий воздух в портшезе, позволяли самостоятельно ходить из одной комнаты в другую, и она уверяла всех, что чувствует себя лучше. Кассандре так не казалось. Она послала за Мэри Остин, которая приехала в пятницу 6 июня. «Обедала с обеими мисс Остин, а потом оставалась с Джейн, пока Кэсс ходила в церковь», — писала Мэри в своем дневнике в воскресенье, а в понедельник: «Джейн стало хуже, я сидела с ней». Вторник: «Джейн в большой опасности». Затем записи прекращаются на несколько дней. Тем временем Генри послал письмо Фанни, чтобы предупредить ее о состоянии тетушки. В ее дневнике за 14 июня можно прочесть: «Письмо от дяди Г. О. — печальный отчет о моей бедной дорогой тете Джейн». Генри также написал Чарльзу, предполагая, что тот приедет в Уинчестер, как только сможет. А Джеймс писал сыну в Оксфорд:

Все же, несмотря на столь неутешительные прогнозы, состояние ее улучшилось, и Чарльз, приехав, нашел, что «дорогой Джейн несколько лучше». Взяв лошади Генри, он отправился в Чотон, где был поражен состоянием миссис Остин, «очень слабой и несчастной». Затем вернулся в Уинчестер и 19 июня записал: «Джейн немного лучше. Видел ее дважды за вечер — очень боюсь, в последний раз в этом мире, поскольку доктора не надеются на выздоровление»[224]. Остаться он не мог и поехал назад в Лондон. Возвращение было грустным: Чарльз уже потерял жену и новорожденного ребенка, а теперь ему предстояло лишиться и сестры, которую он всю жизнь так любил.

Неожиданное улучшение в состоянии Джейн позволило Мэри Остин уехать домой в Стивентон. «Ты всегда была для меня доброй сестрой, Мэри», — солгала Джейн, чтобы выразить благодарность за ее уход и внимание, но, вероятнее всего, проводила невестку с облегчением. Впрочем, Кассандра с Мэри договорились, что, если понадобится, та вернется на Колледж-стрит. Что и случилось 13 июня.

Миссис Остин посылались оптимистичные отчеты, которые она передавала Анне. «Утром я получила очень утешительные известия о твоей тете Джейн, она уже может садиться… и надеется, что будет сегодня в состоянии принять миссис Портал. Твоя мама — там (приехала вчера дилижансом), чему я очень рада… Первые три романа из „Рассказов трактирщика“ сейчас у твоего дяди Фрэнка. Я читаю четвертый». Джейн понравилось бы, что ее мать подбадривает себя с помощью «Рассказов трактирщика» Скотта[225]. Ведь отвлекать от тревог и скорбей — самое верное назначение романов. Как порой и самого процесса творчества.

Утром 15 июля, в День святого Суитина[226], который выдался очень дождливым и на который были назначены ежегодные уинчестерские скачки, Джейн продиктовала Кассандре юмористическое стихотворение в двадцать четыре строки. Вряд ли это был экспромт. Скорее всего, писательница обдумывала его, пока лежала в кровати, но, так или иначе, это немалое достижение для столь больного человека. В стихах она представляет, как святой Суитин призывает проклятия на уинчестерские скачки. Вента — древнее название Уинчестера, которое Джеймс уже использовал однажды в поэтических целях. Может быть, его стихи как раз и навели Джейн на мысль написать свои. У нее святой бранит горожан за то, что те устраивают скачки в день его памяти.

Кассандра записала «ушли» в конце второй строчки, хотя очевидно, что там должно стоять слово «мертвы», — но то ли Джейн не могла его вымолвить, то ли ее сестра не решилась записать… Вечером того же дня Кэсс заметила «отчетливую перемену» в состоянии больной: «Она спала дольше и все спокойнее… больше спала, чем бодрствовала. Ее внешность переменилась, но все же я не примечала, чтобы силы совсем оставили ее, и, хотя надежд на исцеление не было, не подозревала, как быстро приближается моя утрата».

17 июля весь день до вечера светило солнце, но ночью опять пошел дождь. В дневнике Мэри читаем: «Джейн Остин была на пороге смерти около пол-6-го вечера». Она подразумевала, что у Джейн случился некий приступ, сильно ее ослабивший. Кассандра, которая выходила по делам, вернулась без четверти шесть и нашла сестру в сознании — та сама рассказала ей о приступе. Послали за мистером Лифордом, и он подтвердил, что Джейн при смерти; по его мнению, у пациентки лопнул крупный кровеносный сосуд.

Лифорд что-то назначил, чтобы облегчить состояние пациентки. Кассандра не упоминает, что именно, возможно, настойку опия. «Еще полчаса она боролась, бедняжка! Говорила: не может объяснить, что ее мучит, хотя и жаловалась на постоянную боль. Когда я спросила, не хочет ли она чего-нибудь, она ответила: ничего, только умереть, а еще: „Господи, дай мне сил“ и „Молитесь обо мне, о, молитесь обо мне“. Голос ее был страдальческим, но говорила она разборчиво». Так Кассандра описала последние полчаса до того, как Джейн впала в бессознательное состояние.

Кэсс положила себе на колени подушку и придерживала на ней голову сестры — после припадка та наполовину сползла с постели. Кассандре не хотелось ее перемещать, но, просидев в таком положении шесть часов, в час ночи она позволила Мэри сменить ее. Однако уже через два часа она вновь заняла свой пост у изголовья сестры. А «приблизительно через час она испустила последний вздох. Я сама закрыла ей глаза, и это было большой наградой для меня — оказать ей эту последнюю услугу»[227]. Позже Кассандра нашла удивительные слова, частично процитированные прежде, в которых смогла выразить всю силу своих чувств. Они заслуживают того, чтобы привести их еще раз: «Она была солнцем моей жизни, золотым бликом на каждой радости, утешением в каждой печали. У меня не было ни одной мысли, которую бы я скрыла от нее, и теперь я словно бы лишилась части себя».

Страница из дневника Мэри Остин: «Джейн Остин была на пороге смерти…», 1817 (Hampshire Record Office 23M93/62/1/8).

Горе не помешало Кассандре весьма распорядительно заняться делами сестры. Спустя пять месяцев после смерти Джейн два законченных романа, «Кэтрин» и «Эллиоты», были изданы вместе под новыми названиями — «Нортенгерское аббатство» и «Доводы рассудка»[228], на которых сошлись Кэсс и Генри. Генри вел все дела с Мюрреем и написал биографическую заметку (я довольно часто ссылаюсь на нее в этой книге). Он пометил ее «Лондон, дек. 13, 1817», а еще через неделю добавил к ней постскриптум с выдержками из писем Джейн. Генри описывает характер сестры как «безупречный» и «безмятежный», превозносит ее остроумие и скромность в том, что касалось ее писательских трудов. Как и подобает священнослужителю, он особо подчеркивает ее благочестие. Эта надгробная речь, полная любви, смущает своей приглаженностью. Утверждения Генри, что писательница не испытывала в своей жизни ничего тяжелее «маленьких огорчений», что все ее желания исполнялись и что с ее уст никогда не слетело злого слова, безусловно, не могут быть восприняты всерьез.

Эджертон выпустил третье издание «Гордости и предубеждения», популярность которого была гарантирована. В «Эдинбургском журнале» вышла хвалебная рецензия на «Нортенгерское аббатство» и «Доводы рассудка» с мудрым прогнозом, что однажды читатель устанет от романтических небылиц Скотта, Байрона и Эджуорт и тогда «восхитительный автор сочинений, представленных сейчас нашему вниманию, станет одним из самых популярных английских романистов». А вот «Британский критик» язвительно сетовал на «нехватку воображения» у Остин.

В течение года издание Мюррея покупали очень хорошо, и оно принесло Кассандре пятьсот фунтов, но затем продажи упали, и издатель был вынужден распродать оставшиеся 282 экземпляра по сниженной цене[229]. Лишь через пятнадцать лет у Остин нашелся в Англии новый издатель. Во Франции все шесть романов появились в середине 1820-х годов — это были первые иллюстрированные (причем очень удачно) издания Остин. А заголовок, данный «Эмме», «La Nouvelle Emma, ои les Caractères Anglais du Siècle»[230], свидетельствует, что французы восприняли этот роман как руководство по переменчивому нраву своих английских соседей.