Это было в Могадоре в час, когда просыпаются влюбленные. Обрывки сновидений все еще скользили в ногах, через глаза, изливаясь на губы, в опустевшие объятья.

От поцелуя к поцелую они тонули в дреме. Море рычало на солнце и пробуждало их. Они лишь открывали сонные глаза из глубины своих грез, где они любили друг друга и радовались, и изнывали от тоски.

Это было в Могадоре в час, когда все голоса морей, скрип ворот, гул площадей и шорох улиц, плеск бань, скрип ложа и безмолвие кладбищ, голос ветра — все сливается в единую песню и каждый рассказывает свою собственную историю.

Посреди главной площади Могадора стоит человек, чертит рукою в воздухе воображаемый круг и становится в его центр. Это даже не круг, а спираль, обвивающая его ноги. Он простирает руки к небесам и призывает ветер. Подбрасывает в воздух щепоть пурпурного песка. Прежде чем развеять по ветру, крепко сжимает его в ладонях, пока тот не становится крепким, словно камень. Разжимает кулак, высоко его подняв над головой, а после пыль медленно оседает на его неподвижные руки, словно ястреб, возвращающийся на гнездо: дивный сигнал. Невидимое становится подле него.

Он — обычный сказитель историй, эль-алаки. Голос его распущенной нитью струится, будто осторожная змея, выскальзывающая из корзины. Голос его повисает в воздухе гипнотическим зовом. Хищная птица в когти поймала внимание прохожих.

В мгновение ока сказителя окружают старики и подростки, мужчины и женщины. В каждом из них теплится искра наивного, древнего любопытства. Эль-алаки начинает рассказ. Представляется. Он идет издалека:

Рука эль-алаки плавно описывает полукруг. Зрители неотрывно следуют взглядом за нею на едином дыхании. Рассказчик обводит взором людей. Меняется в голосе:

— Сегодня я расскажу о человеке, который превратился в…

Замер, словно в нем вспыхнула искорка еще одной мысли. Направляется к старику, что устроился напротив, — к старику, что смотрит на него взором ребенка:

— Знаешь ли ты, во что превратился тот человек?

А потом обращается к другим, к тому, что глаза опустил, к той, что едва от него не убежала, к малышу, что от ужаса замер:

— Кто-нибудь может сказать? Тому, кто угадает, я сделаю нечто-особенное. Приз-сюрприз.

Стайка юношей решилась испытать судьбу. Посовещались между собой. Самый смелый вышел вперед и сказал, что уже слышал эту историю. Сделал уверенный жест рукою, выступил, чтобы слышали все, со словами:

— Он превратился в собаку.

Эль-алаки лишь покачал головой. Все засмеялись, вдруг оживились безмерно, стали кричать, что знают ответ. Каждый, кому приходила идея, силился перекричать всех остальных, в гомоне слышалось:

«Он превратился в рыбу. Нет, в птицу. В ветер. В женщину. В море. В камень. В реку. Он обратился в ничто. В москита. В дракона. В дождь. В сон. В финик. В гранат. В кошку…»

Эль-алаки дождался, пока все не накричались. Резко взмахнул рукой, заставив умолкнуть. Обвел взглядом сидящих вокруг. Обернулся в мгновение ока через плечо в центре круга, помедлив немного, не торопясь, приступил, молвил:

— Он превратился в голос. Голос, который жаждет быть услышанным, чтобы выслушал его со вниманием тот, кто влюблен. Голос, который жаждет, чтобы его приняли в лоно, словно семечко в тучную землю. Голос, которому надо стать плодоносным. Если примет земля, ощущать, что его принимают. Это история о человеке, который превратился в голос, чтобы найти прибежище в теле своей возлюбленной. Чтобы в ней найти свои райские кущи, свой единственный и тайный сад. Со многими трудностями пришлось ему повстречаться, прежде чем он превратился в голос земли. И ни одно из его наступлений так и не принесло последней, конечной победы.

Вот моя история… и снова она обретает начало.

Однажды утром мне в конце концов пришлось с этим смириться. Хассиба заразила меня жаркой страстью к садам. Эта страсть зародилась так же, как и любая другая одержимость. Она началась со взгляда — со взгляда странного и загадочного. Что видела Хассиба, так пристально разглядывая мир? Поначалу я не придал этому никакого значения.

Потом, казалось, она не могла отвести своего загипнотизированного взгляда от цветов, будто всматривалась не в цветы, а в языки огня или морской прибой. На каждом клочке земли, в каждом уголке города и даже на улицах готова она была вырастить сады. Она не стремилась проникнуть во внутренние дворики могадорских домов, где едва угадывались жалкие ростки. Она желала выставить нас самих напоказ всему миру, словно мы сами и были частью ожившего сада.

Она представляла, что ее дружеские отношения тоже могут чахнуть и вянуть или расцветать, а некоторые даже заражаться и болеть. Отдельные персонажи могли сами превращаться в цветы. Их излюбленные словечки и выражения, которыми они описывали, что и зачем совершали сегодня и почему именно так, а не иначе, их слова становились черенками, удобрениями, всходами, прививками и остриженными ветвями. Для нее весь окружающий мир превратился в скрижали, в некую транскрипцию великого сада. Сада, который вбирает в себя все сады мира.

Однажды она удивила меня. Я увидел ее сидящей у окна. Она открывала тело первым лучам восходящего солнца. Неторопливо, сначала только ступни и ладони, после — ноги, потом — еще выше. Пристально изучала свой пушистый лобок, словно был он кроной дерева, лесом, чащобой или будущей пашней, жнивьем. «Мои плантации радуют глаз», — мне говорила с улыбкой, не отрывая взора от растрепанных прядей на животе. Темная линия нежно струилась к пупку. Вся она была переполнена счастьем, покоем. Словно зритель, созерцающий мирный пейзаж, расстилающийся до горизонта.

Но однажды утром на душе стало беспокойно. Она разбудила меня взволнованным вскриком: «Вот уже и явился великий садовник!» В тот самый миг, когда блеснул первый луч восходящего солнца, раздвинула шторы. Край золотого алькова, смятого ложа заря осветила. Скинув одежды, осталась нагая, теплым первым лучам подставила тело.

В неге неспешно раскинулась на постели. После страстно и широко раздвинула ноги. В сладостных вздохах грудь и лобок содрогались. Цепкий, острый, настойчивый луч восходящего солнца целился в ложе, ему она отдалась сладострастно.

В полном молчании, как в лихорадке, взирал боязливо и страстно, возревновал к этим тонким солнечным пальцам.

Я не осмелился остановить их или к ним прикоснуться.

Лишь только почувствовал, как безнадежно холодеют мои.

Вскоре дыханье ее восстановило свой ритм, со вздохом глубоким неспешно ко мне подошла. Ласково, нежно рукой по щеке провела, поцеловала, шепнула чуть слышно на ухо. Голос тягучий и приглушенный. Она переполнена счастьем без меры. Узнала дорогу в райские кущи, в сад солнечных пальцев. Я онемел, потерял и дыханье, и голос, охваченный изумлением.

В ту самую ночь и потом, еще много дней подряд, пытался проникнуть в шкуру призрака, солнечного фантома, который делает ее такой счастливой. Вызов брошен. Он безумно тяжел. Тяжелее, труднее, страшнее, чем я даже мог себе представить. Вызов этот заставил меня подвергнуться невероятным испытаниям.

Временами мне казалось, что невозможно проникнуть в плоть того, кто существует лишь в воображении. Много позже понял, надо полностью измениться, изменить в себе все: жесты, походку, манеру слушать и даже манеру смотреть, бросать взгляды. Надо стать новой пульсацией крови, ритмом жизни, невозмутимостью прикосновений.

Понемногу удавалось побыть то цветком, то побегом, то почкой, правда, так и не смог обратиться блистающим садом. Желание Хассибы росло и крепло, словно полдень, становилось взыскующим требованием, для меня полностью неожиданным и неузнанным и всегда откровенно непостижимым.

Однажды я не смог удержаться, совершил несусветную глупость. Принялся без умолку шутить и подтрунивать над ее новой страстью — страстью садовницы. Не расставался с желанием рассмешить Хассибу, но шутки раз за разом становились все злее, острее. Я не чувствовал, что больно раню Хассибу.

В глубине своей оболочки взрастила она ощущение быть до конца непонятой. Вдруг мне увиделась уже вдали, и каждый раз все дальше. Не в силах последовать за ней в ее стремленьях и желаньях, я остался глух, не слышал ее новый голос.

Так ли, иначе ли, между шуток, нечасто с успехом, силился превратиться лишь в ее райские кущи, ее — женщины одержимой страстью. Очень редко мне это удавалось. При малейшем непонимании она исторгала меня из своего тела, из пространства своего тела, которое единственно и было для меня, без сомнения, истинным раем.

Я знал, что цветущая, яркая одержимость садами у Хассибы совпала по времени с двумя великими событиями ее жизни, без малейшего сомнения повлиявшими на рождение страсти: нежданной беременностью сыном и смертью отца.

Долгие месяцы ее раздирали противоречивые чувства. Два события тронули ее тело, тысячекратно порождая и гася в глубине души и чрева бушующие потоки глубочайших переживаний. Ей стали ведомы реки скорби и реки радости. Одновременно, в едином миге, ощущала и плодородие земли, и холод могилы.

Но, впрочем, мы познакомились и полюбили друг друга на границе этих событий. Минуло пять месяцев со дня кончины отца, когда мы встретились впервые. Невосполнимая потеря породила в ее душе целый сонм удивительных, отчаянно острых, тайных, загадочных ощущений.

Она жила, едва исполняя будничные и необходимые ритуалы, как того требует традиция. Я поздно осознал, какие чувства владели ею. И разумеется, неправильно все понял: для меня они оставались загадочными и чарующими. Она, полная жизни, в скором времени догадалась, что я верю в свои собственные предположения и фантазии.

Осенним утром я познал ее. Было так, словно стремительно и нежданно ворвался в удивительный сад, где все происходит совсем по-иному, где счастье в том, что кто-то остался в этом саду навсегда.

Бродил по маленькой лавчонке в порту Могадора. У порога столкнулся с женщиной. Она торговала цветами. Только как-то очень странно. Или мне это только казалось. Вместо того чтобы предложить целый букет, она лишь протягивала разноцветные лепестки, держала их на ладонях безукоризненно тонко татуированных рук. Опьяненные свежестью и ароматом лепестков, покупатели бойко приценивались и торговались с хозяйкой.

Вначале цветы обосновались в ее доме, в едва угадываемом дальнем уголке, в самой глубине лавки. Во внутреннем дворике, в саду, существование которого невозможно было даже предположить, бросив с улицы небрежный взгляд. Много позже я узнал: дивный сад в Могадоре зовут эль-Рьяд.

Мне показалось: заключая очередную сделку, она назначала свидания у фонтана на площади Девяти Лун, куда сходились, скрещивались и разбегались девять извилистых закоулков. Там, где изразцы на стенках фонтана отражают девятикратно блеск ущербной луны.

Сюда она приносила цветы, здесь получала монеты. Отсюда трогалась в обратный путь к портовой лавке. Выпростав руки, выставив их напоказ, безуспешно пытаясь привлечь взгляды, разжечь охотничий нюх тех, кто рядом с ней шагает глухим переулком.

Когда я увидел ее впервые, пару часов провел в счастливом блуждании вслед за ней по безумному переплетенью узких улочек. Испытывал чувство близкое к опьянению оттого, что бесконечный лабиринт заставляет нас снова и снова сталкиваться друг с другом, сталкиваться с неизведанным, где за каждой дверью и каждым новым порогом, возможно, таится новое приключение.

Я осмелился даже проникнуть в извилистый закоулок, кривой проход, который меняет очертания каждый день: соберется ли кто сегодня разложить свой товар на земле или поставить лоток в этом тайном местечке. Поговаривают, что в таких потаенных углах иногда пропадают, сбиваясь с пути, и сами торговцы. Разные тянутся нити, ведут, сбивают с пути, плутаешь на пятачке каждый день по-иному. В Могадоре всегда найдется площадь внутри площади, улочка внутри другого закоулка, лавчонка в лавке. И так почти до бесконечности. Можно проникнуть вглубь малюсенькой деревянной, искусно инкрустированной шкатулки и там, в ее бесчисленных ящичках, украшенных маркетри, найти в миниатюре непередаваемый аромат торговой лавки и даже аромат лесов.

Мало-помалу я научился отыскивать различия в малейших деталях города по имени Могадор, осознал вселенную, заключенную в нем. Потому что там каждая вещь, каждый жест, каждый звук — дверь в другие миры и детонатор событий. Вскоре открылось мне: так же как в необъятных, просторных, переполненных лавках, что торгуют цветами и фруктами, есть свои крохотные шкатулки, наполненные дивными ароматами, так же и один из самых соблазнительных садов Могадора распахнет калитку передо мной разноцветными сияющими лепестками, которые покоятся в татуированной руке простой цветочницы. Она постепенно завладевает мной.

Но там, еще дальше, чем я мог даже себе вообразить тогда, через эти лепестки открылось настежь окно в мои всевозможные густые сады: распахнулась дверь в чрево заветных желаний. Мало того, там, в них, в моих желаниях, пожалуй, затаился шифр моей судьбы: пестрая, путаная смесь слепых случайностей и страстного желания все время оставаться в русле жизни.

Прежде чем лицом к лицу столкнуться, она сперва выбрала меня своим клиентом. Так мне поначалу показалось. Едва лишь завидев меня. Еще издали, от самого истока торгового ряда, двинулась прямо ко мне. Приветливый взгляд осветил ее вдохновенный лик. Казалось, словно глаза ее оттуда, из глубины, окликали меня. Всего-то пятнадцать шагов! Шагнула, и я попался в капкан, западню бездонных черных глаз без единой ресницы. Между нами осталось лишь пару метров. Опустила свой взгляд на простертые руки. Там покоились разноцветные лепестки. Не касаясь цветов, ощутил нежность и аромат ее кожи. Такие хрупкие, изящные лепестки — и такая суровая, сухая геометрия татуажа, покрывающего руки.

Размял и скомкал пару лепестков, высвобождая яркий, сочный аромат. Он спеленал меня. Я обернулся к ней, она опустила глаза. Казалось, будто смотрит вслед. Неспешно двинулась, направилась ко мне, почти натолкнулась на меня, бросила короткий взгляд. Все свершилось быстро, порывисто шагнула, я утонул в цветочном аромате, усиленном размятым лепестком. И тут же охладила пыл внезапным безразличием. Понял, без сомнения: я должен следовать за ней.

Неспешно, мягко двинулась опять по лабиринтам улочек, не обернулась. Знала: я иду следом. А мне казалось иногда, что потерял ее в толпе, и в тот же миг она опять передо мной являлась. Когда же в третий раз исчезла, я оказался в тупике, в глухом проулке. Только стены, ни единой щели, куда смогла бы проскользнуть беглянка. Я обернулся: она оказалась за спиной, позади меня, величаво двинулась навстречу.

Ее неброская игривость то бросала вызов, то снова обращалась в шалость, легкое кокетство. И прежде чем успел затеять разговор, мы поторговались, не сойдясь в цене на лепестки, цветы, букеты. Потом она поведала об орхидеях, редких кактусах, которые растут лишь в Могадоре, и о плантациях чудесной хны, из которой добывают краску для волос и кожи. И, утоляя любопытство, с серьезным видом рассказала мне для развлечения, забавы ради, что на улице не стоит покупать букеты, лучше — лепестки. Целые букеты — пустые обещания, иллюзия, обман. С улыбкой мне открылась: так происходит и с любовными приключениями.

Не понимал тогда: она дразнила, порождала мои фантазии и заставляла прорастать из них желания. С улыбкою бросала причудливо-загадочные фразы, которые лишь утяжеляли помрачение сознания.

Потом она открыла тайную символику геометрических фигур, переплетающихся на татуированных руках. Заставляла скользить и бегать мои пальцы по четким линиям, струящимся по коже. А после ногтем чертить и рисовать извивы на моих руках. Странные узоры почти не оставляли след, но след остался внутри, в душе, его стереть уже не в силах.

Имя ее — заклинание, шифр и код колдовской: Хассиба. Словно легкое прикосновение, мимолетное замешательство в самом начале слова, когда губы начинают движение, и два завершающих звука почти складываются в поцелуй.

В конце концов она мне уступила, позволила купить букет цветов, который вначале оберегала от моих настойчивых попыток завладеть им. Скрывать не буду, тут же подарил его. Беседе положил конец упавший вечер. И всякий миг я вожделел: нам не суждено расстаться. Пульсировала мысль: рассвет нас удивит, наступит утро, а мы — все так же вместе. Но она должна была меня покинуть. Назавтра пригласила посетить ее эль-Рьяд. Не объясняя тайный смысл этих слов. Все в Могадоре были ей знакомы, все знали и ее. Она жила по-своему, не так, как остальные. Вначале она меня ввела в свой сад во внутреннем дворе, прибежище, клочок живой природы посреди жилища. Он звался эль-Рьяд: весь двор и сад. Так называют дом, жилище, где можно обрести убежище, покой и тишину среди грохочущих и шумных улиц. Эль-Рьяд, сад в центре Могадора, — оазис посреди пустыни, одно из многочисленных имен волшебных райских кущ.

Эль-Рьяд, как утверждают мистики, арабские поэты, — место, где можно слиться с Богом, или это — само слиянье с Ним. Им вторят христианские поэты, что говорят «вошли в цветущий сад», когда желают рассказать о единении своей души с любимым Богом.

Но чувственнее и по-земному плотски слагали строки о райских кущах поэты древнего Аль-Андалуса, великие исследователи страстей людских и яростных желаний. Описывали эль-Рьяд как ветреное, избалованное сердце своих любимых: «вечно изменяющийся сад под властью настроений». Но между тем, рассказывая о любовных, страстных схватках, напоминают они нам о жарком вожделении, о наслаждении, обетовании блаженства и о вызове, брошенном трудолюбивому хранителю волшебных зарослей. Он должен ухаживать, возделывать свой сад и терпеливо дожидаться урожая.

Что до меня, то имя эль-Рьяд — синоним этой женщины. Она и есть эль-Рьяд. И обещания ее лишат меня сна и покоя в эту ночь.

Эль-Рьяд, простое имя, слетало с губ моих не раз, не требуя усилий. Эль-Рьяд — мои песочные часы и мера, единица измерения моей бессонницы. Хассиба назначила свидание очень рано у крепостной стены; там, у подножия, плещет море. Ла-Скала — крепость, древняя терраса, где некогда теснились пушки, защищая порт, их жерла смотрят в океан Атлантов. Еще не рассвело, но я взошел на стену и наблюдал, как Могадор отходит ото сна. Свет солнца, утра луч меня волнует, как песня женщины, как женский голос, что растет неспешно и заполняет все свободное пространство до горизонта, сколько хватит глаз.

Когда она явилась, светило лишь едва взошло, и тень ее была еще свежа и протяженна. Рассвет по капле иссыхал в ее шагах. Потом оттуда, с крепостной стены, мы рядом шли — и бесконечно долго, и словно краткий миг. Шли извилистой дорожкой, такой запутанной, что вряд ли еще раз отыскать ее смогли бы. Весь путь до самого эль-Рьяда казался сокровенной тайной, пустотой; там, в этой точке, время и пространство меняются местами, теряются в зеркальных отраженьях, где не понятно, что есть истина, а что — лишь ее слабый отблеск.

Пока мы не достигли цели, я наблюдал за ней, отметил неспешность жестов, чувственность движений. И с удивленьем обнаружил: укрыто тело складками одежды, волнами тканей, при каждом шаге, мимолетном жесте они предательски шуршали, пели и шептались. Тогда, в тот первый раз, она явилась, задрапированная в хаик[1], просторней паруса молочно-белая накидка поверх кафтана, море складок, удерживая их перед собою, рукою утверждала неизменность, зыбкую стабильность. Порядок — суровая необходимость, когда задуман строгий план, в котором осторожность и кокетство — чрезмерны. Да, безусловно, Хассиба задумала явить с неистовою страстью все, что скрыто тайнами покровов: чувственность желаний женщины, сгорающей в горниле вожделения, наполненной жизнью, предвкушением блаженства.

Задерживались у входа в лавки. Беседовала непринужденно с людьми, встречаясь с ними на многолюдных площадях и в узких переулках. Показывала мне дома какой-то дикой, непривычной красоты, свободно ускользающей от взора неспособного понять и ощутить причудливую форму, которую и дерево, и камень обретают много лет спустя после конечной обработки. Я посетил запретные места, был в недоступных уголках, которых никогда бы не познал, не будь ее со мною рядом.

Когда же мы достигли конечной точки нашего пути, то с удивленьем обнаружил: тень ее, совсем недавно столь длинная, теперь едва касается ее сандалий, нет больше капель утренней росы, они исчезли: полдень. Мы были вместе очень долго, но часы сложились в краткий миг.

Ее эль-Рьяд мне поначалу показался огородом, прохладным, мелким палисадом, наполненным плодами и цветами. Так странно обнаружить в самом чреве причудливо изогнутых проулков, узких, темных улиц дворик в сердце восхитительного дома, покрытого божественной мозаикой. Вдруг нежданно открыть подобный дом в портовых закоулках.

В нем затаился патио, заросший цветами, они сливались в концентрический узор, где каждый круг был ярче и сочней соседнего. Круги свивались, переплетались меж собой, мешая аромат и краски. А многоцветье лепестков рождало прихотливый узор, в котором словно был один-единственный причудливый цветок, заполнивший собой пространство сада.

Мне показалось, будто бы весь дом живет единой целью: взрастить и сохранить сокровище — цветок, а город призван защитить его, воздвигнув стены вокруг последних лепестков секретного эль-Рьяда. Город для меня обрел другие очертания. Как если б я проник в просторный, необъятный сад и захотел бы в нем остаться. Остаться навсегда.

А в самом сердце Могадора Хассиба в одно мгновенье стала центром бесконечных центров, рожденных в этом новом мире. Я не уйду отсюда никогда. Пока она не пожелает, не решится. Недели сливались плавно в месяцы, и каждый миг я проживал в счастливом изумлении. Счастливый, изумленный пленник.

Я научился слышать город, распознавать его шумы и ежедневный гомон. Он проникал сквозь жалюзи на окнах. Все окна созданы, чтоб слышать голоса снаружи, а не смотреть бесцельно на их хозяев. В конце концов мы начинаем жить, обернутые с ног до головы шумами, голосами улиц.

Я совершил открытие. Хассиба получала неземное наслаждение, внимая звукам. Не только музыка ее пьянила. Живые голоса проулков, голос живого города — все превращалось для нее в мелодию, которая завладевала без остатка ее вниманием и ожиданиями наслаждений. Покорно приходилось мне нашептывать на тысячи различных голосов слова, которые она желала слышать. Признавалась, что голос мой — змей-искуситель, соблазняющий ее. Тогда прозрел и я. Сохранил неизгладимое воспоминание об этом. Догадался: владело ею страстное желание, чтобы я оборотился в бестелесный голос.

В те дни — а может быть, недели, кто знает, может, месяцы, не помню, — мы отдавались ясному, взаимному желанию и страсти, нимало не заботясь о том, что станется потом, что будет впереди. Я лишь хотел продлить мгновения до бесконечности. Наши желания совпали. Лишь изредка мне приходила мысль: когда-нибудь, рано или поздно, наступит час и я уйду. Хассиба негодовала, когда случалось слышать это. Бушевала, словно я пытался всех предать или разрушить притяжение, которое сближало нас и порождало в нас взаимное желание. В конце концов я смирился, свыкся с мыслью: я оставлен здесь навечно, заточен любовью. А этот властный гнев мне обернется счастьем.

Прошло четыре месяца, когда она почувствовала под сердцем сладкое бремя. Уже прошло со дня кончины ее отца немалый, ровный срок: девять месяцев. Я был счастлив безмерно. Она, конечно, тоже.

Новая реальность, нашедшая убежище в любимом лоне, принесла ей известие в честь отца, во славу и память его. Могущественный экзорцизм, обряд и заклинание его смерти. Я наслаждался вместе с ней этим великим событием и счастьем. К тому же, когда мы заводили разговор, я понимал: влечение, ненасытность, вожделение многократно возросли, не ведая границ. А перечень желаний, уснувших до поры под сладким бременем, превратился в бесконечный список. Все запахи и вкусы давно известных блюд и фруктов, звуки — все несло с собой и новых ощущений сонмы, и удивительные наслаждения. Казалось, именно они рождают поцелуй и ласки.

Как странно: добрая часть недомоганий, которые приходят вместе с беременностью, обрушилась лишь на меня. Мне суждено было познать и тошноту, и кислую изжогу, и даже необъяснимые капризы первых трех месяцев. Хассиба утверждала, что прежде никогда не чувствовала себя так хорошо. Мне казалось, никто и никогда не в силах угасить в ней пламя чарующего эротизма.

И когда я меньше всего того ожидал, ее желание овладеть мной сошло почти на нет, чего я долго не мог ни понять, ни осознать.

Долгие месяцы страстного вожделения, безбрежных райских кущ, глубоких борозд, отпечатков, оставленных навсегда и навечно ее обнаженным телом во мне, внутри меня, в моей душе, оставленных навсегда и навечно ее пытливым, изворотливым и ловким разумом, одарили меня богатством — одной-единственной фотографией.

Этот оттиск, он остался со мной, он был подле меня, он стал мне утешением и отрадой, когда она исторгла меня из чрева своих желаний. Скромный листок бумаги, запечатлевший ее образ, отдалил от меня, от моего тела, от моего телесного ощущения лавину счастья, которая рождалась во мне при мысли о ней, при воспоминании о ней, лавину горестной тоски, от которой перехватывало дыхание, — тоски от невозможности обладать ею. Подолгу разглядывать фотографию стало моей привычкой.

Однажды, в девятины, она разбудила меня, окликнув. Каждое утро она будила меня, едва коснувшись кончиками пальцев или губами, молча. Но тогда она сказала мне:

— Хочешь увидеть меня без татуажа?

Ответил, что не хочу, что она мне нравится с татуажем. Рисунок был нанесен хной — краской, изготовляемой из растения, которое, согласно Корану, произрастает в райских кущах, среди пальмоподобных ладоней, пальцев. Узоры на ее руках — восхитительная геометрия, словно точная карта идеального города. Мне нравилось неспешно, кропотливо теряться в закоулках этой карты ее тела.

И татуаж тем более казался подобием кожаных одеяний, под которыми скрывалась, оставаясь незримой, нагота. Это было всего лишь пересечение линий, простых, незамысловатых линий, но их узор порождал вокруг нее сакральную ауру, священную сферу, где она была и новоявленной юной богиней, и моей многоопытной жрицей.

Будто не слыша меня, она продолжала разыскивать, что же еще готова мне показать. Из глубин дощатого сундука, чьи доски когда-то были благоуханным деревом, которое в Могадоре называют туя, из сундука, покрытого искусным маркетри, она извлекла сверток великолепнейшей материи. Внутри с величайшей предосторожностью хранилась фотография. Казалось, та была очень старой, но безупречно сохранилась в еще более древней рамке. На ней она — нагая, и словно фото сделано лишь мгновение назад. На голове повязка белоснежной ткани с вытканными на ней цветами. Ткань не раз я видел над ее кроватью и, бывало, держал в руках. А иногда она меня ласкала бахромой, кистями этой ткани.

Ее смуглая, шелковистая кожа контрастировала с выцветшими, блеклыми стенами спальни. Очевидно, каждый, у кого в руках оказывалась эта фотография, умолял ее вскинуть руки, чтобы насладиться чарующими изгибами ее тела. Она их едва поднимала, немного отводила в сторону, крепко сцепив пальцы. Глаза, тоже в профиль, опущены долу. Да, она открывает нам тело, нашему взору, но ее взгляд остается стыдливым и недоступным, этот взгляд ее оберегает.

А ее улыбка? Ее улыбка, полная лукавства и обещания грядущих наслаждений. Как часто тогда она одаривала меня этой улыбкой! Да, тогда я понимал, что ее нагота не была ни скромной, ни вызывающей. Ни робкой, ни циничной. Ее нагота была такой же, как ее улыбка: прерывистой вибрацией изящества и искушения.

Фотография пленила мое воображение, до бесконечности расширив мою влюбленность. Вновь и вновь я поддавался очарованию мира чувственных парадоксов, когда нагота женщины не казалась наготой, поскольку была скрытой татуажем, и особенно когда эта женщина двигалась. Женщина, спеленатая многослойными покровами одежд, только глазами и может вскрикнуть, а обнаженная прячет взгляд внутрь себя самой. Туда, где сады сокрыты тайной, где они сами — тайны и где тайны сокровенного блаженства — сады: эль-Рьяд души и тела.

Спросил ее, когда сделана фотография. Бросила в ответ эту свою колдовскую улыбку, змеиную улыбку, улыбку змея-искусителя, и все. Не ответила, смолчала. Раззадоренный молчанием, спросил еще раз и еще. И лишь тогда ответила:

— Это не я. Моя бабушка. Ее звали, как и меня, Хассибой. Но судьба ее была еще тяжелее моей. Быть может, тебе будет интересно узнать о ней. Когда моя мама скончалась, бабушка стала для меня всем в этой жизни. Ее слово — мое прибежище, ее взгляды — мой кругозор. И когда кто-то хочет сказать, мол, я капризная или делаю что-то, что им не по нраву, говорят: вылитая бабушка. Она заронила в меня это зерно: я — особенная. А еще она заронила страсть к садам моего отца. Она была настоящая охотница за орхидеями. Оттого-то она и была в постоянном поиске. Говаривала, среди цветов самый обольстительный — орхидея. Он так похож на людей и на культуру, что хотят привить всему миру. Бабушка жила на два дома, где-то между воротами в Могадор и горняцким поселком Аламос в мексиканской пустыне Сонора, откуда родом был мой дед. Какое-то время они жили в Гранаде. Там, на извилистых склонах Альбасина, появился Кармен — террасный сад с видом на Альгамбру. Моя бабушка Хассиба умела рассказывать истории, как никто другой, записывала или переписывала некоторые из них. По большей части она их рассказывала вслух. Я сохранила много ее вещей и почти все ее записи. Как-нибудь потом тебе их покажу. У меня много фотографий. Но только на этой мы похожи как две капли воды.

Когда Хассиба рассказывала о бабушке, глаза ее блестели. Я понял: оставить себе на память именно эту фотографию невозможно, даже если бы я ее об этом попросил. Единственное, уговорил ее вместе зайти в портовое фотоателье, чтобы напечатать копию.

— Так и быть, — сказала Хассиба с усмешкой, — будешь обладать мной, не обладая мной. Я стану призраком в образе моей бабушки. И только ты сможешь понять это. Отныне стану для тебя новой мечтой, грезой, которую ты вытянешь из фотографии, что появилась задолго до нашего рождения. И эта фотография станет только нашим эль-Рьядом, сокрытым во времени, когда нас еще не было. Волшебный сад в твоих глазах. И только ты сможешь разглядеть меня там, где меня нет.

Хассиба снова смогла меня изумить, открыв, что эль-Рьяд, который я уже успел узнать, — только исток, начало другого сада, значительно большего, просторного, переполненного удивительными чудесами. Сказала, я недостаточно внимателен, чтобы все осознать в полной мере. А мне, напротив, казалось, я подмечаю мельчайшие детали и неторопливо вкушаю наслаждение от всего увиденного в ее эль-Рьяде. Но она объяснила мне: только лишь глазами сады Могадора не постигаются.

— В садах других городов правит перспектива, и во многом именно в ней и сосредоточена вся суть и смысл сада. Так, в английских парках мнимая естественность, а во французских подчеркнутая геометрическая строгость первыми предстают взгляду, выходят на авансцену. Этот сад Могадора предназначен не только взгляду, он создан для того, чтобы ощущать его всеми чувствами без изъятия. Всё: и ароматы, и легкие прикосновения — откроется тебе не только под беглым взглядом. И шорохи, и звуки, и даже вкусы.

Ответил ей, что ее сад и она сама изысканно взыскующи и требовательны. Но мне хотелось бы погрузиться в пучину, бездну именно этого сада. Меня не оставляло ощущение, что блуждание по нему — некий обряд инициации, священный обязательный ритуал, пройдя который я получу право обладать ею.

— Если хочешь, воспринимай это так. Знай, все женщины и все мужчины — все мы создаем собственные ритуалы влюбленности. Никто не отдается страсти прежде завершения ритуала. Кому-то необходимы особые слова, сладкие, нежные или грубые, поцелуи, мимолетные или долгие, чувственные, кому-то особая манера обнажаться, медленная, тягучая или, наоборот, молниеносная, дикая, кто-то требует редких, пышных одеяний, зеркал, прикосновений, массажа… Вплоть до того, что ритуалом становится его полное отсутствие. Так, ритуал влюбленных рук Могадора всегда назывался «полым, пустым ритуалом» или «кратчайшим путем». Этот сад, быть может, долгий путь ко мне. Или к тебе.

Через древнюю деревянную дверь, украшенную резьбой и стальными заклепками, можно было проникнуть внутрь дома Хассибы. Мы бесконечно долго шли запутанными проходами, крохотными коридорчиками, которые, казалось, вились и закручивались в причудливую спираль, переплетаясь между собой. Проходы, выложенные сверху донизу изразцовой плиткой, окончательно сбивали с толку. Попадая в это колдовство, телесные ощущения мгновенно и безоговорочно подчинялись, сдавались на милость этого нового, непривычного магнетизма.

Затем следовал внутренний двор, патио. Он открывал пространство чистых небес, вырываясь из четырех стен, из замкнутости комнат и спален. Новое, непривычное восприятие чувств: самые потаенные, интимные уголки жилища открыты всем ненастьям и ветрам. Все, что скрывалось внутри, нарочито выставлялось наружу, и все, что было снаружи, врывалось внутрь. Четыре комнаты по углам с патио по центру образовывали слитное, неразделимое единство. Словно созревший, растрескавшийся до самой сердцевины плод.

Все стены сверху донизу покрыты геометрическим орнаментом изразцовых гипсовых плиток. Должно быть, долгие часы искусно собирался рисунок, прежде чем обрести законченный вид. А долгое путешествие взгляда нигде не находило точки покоя, в которой можно было бы остановится и перевести дух.

В жидком сумраке одного из уголков патио открылся новый лабиринт проходов, которые вели в другой дворик, заполненный цветами, деревьями, кустами, — эль-Рьяд отца Хассибы.

Всякий раз, когда оказывался я в этом внутреннем саду, он представал передо мной в новом, непривычном обличье. Словно был не садом, а одной из тех волшебных книг, о которых нашептывают сказители историй, эль-алаки, на базарной площади Могадора. Книг, которые рассказывают разные истории. И все зависит только от того, кто раскрывает волшебную книгу и в какой час он делает это. Вначале сад привиделся мне похожим на сердцевину цветка, где лепестками были и сами комнаты дома, и даже городские стены, там, снаружи. Потом эль-Рьяд предстал предо мной по-новому: словно карта мира. Длинные канавки делили сад на четыре части, и каждая казалась одной из четырех сторон света. И в каждом краю росли свои, отличные от всех прочих растения, словно четырежды различался климат эль-Рьяда. По центру, словно пуп земли, бил фонтан. Истекал четырьмя говорливыми струями. Журчали на разные голоса, как будто вдруг, изредка старались спеть в унисон и сразу, без остановки и паузы, принимались выводить каждый свою песню, с собственным ритмом, высотой и напором.

В самой жаркой части сада вдруг до меня долетел некий сухой аромат. Обдало жаром, который принесло легким дуновением ленивого ветерка. Дуновением, которое обычно несет с собой соль, и та оседает на веках и на губах. Вне эль-Рьяда это дуновение крепло и насвистывало со свирепой мощью. И только тогда я заметил еще один порог, еще один проход, что вел куда-то наружу. За порогом расположилась площадка, засыпанная песком. Там в беспорядке росли кактусы и возлежали камни цвета земли. Мы оказались посреди пустыни, аккуратно воссозданной в маленьком патио. Эль-Рьяд позади нас представлялся тенистым оазисом среди пустынных песков.

Песчаное пространство обрамлялось пальмами. Их кроны становились все более густыми и плотными по мере того, как мы приближались к ним и вглядывались в небеса сквозь тенистые кроны. Богатство флоры дополняли папоротники, уютно расположившиеся в тени пальм. Казалось, они были живой инкрустацией, нанесенной на кору деревьев. Под травяным пологом скрывался небольшой источник, незаметный с первого взгляда. Мы устроились на краю источника, опускали ладони в прохладную воду. Вдруг Хассиба подхватилась, вскочила на ноги и ринулась в глубину травяной стены, которая казалась плотной и непреодолимой. Хассиба скрылась в зарослях, прежде чем я успел сообразить, что произошло. Из глубины кущ до меня донесся ее голос: «Ищи меня, найди меня, но не ищи глазами, почувствуй силой своего тела, найди мое».

Подле источника, от которого так неожиданно и стремительно скрылась Хассиба, высилась каменная стела, по виду древняя, быть может тысячелетняя. На ней читалась надпись, выполненная искусным древним каллиграфом. Подобные мне уже встречались. Они похожи на те, что располагаются над входом в общественные бани, хаммамы. Надпись гласила:

Никакой дверцы не было ни позади стелы, ни рядом с ней, только узкая, едва заметная извилистая тропинка терялась в зарослях густых, высоких, благоуханных кустов. За шагом шаг я отдавался все новым и новым ароматам. Это был сад ароматов. Некоторые — приторно-сладкие, другие — острые, горькие или сухие. Встречались бодрящие и агрессивные. Не отдавая отчета, когда же именно это случилось, обнаружил, что мало-помалу научился различать, с каждым мгновением все точнее и увереннее, целую палитру запахов. Как вдруг явственно почувствовал, точнее, почуял аромат тела Хассибы, благоухание пола. Казалось, будто могу с закрытыми глазами угадать, где она. К моему полному изумлению, смог на перепутье безошибочно выбрать одну из трех тропинок, по которой она прошла.

Вошел в сад. Этот уголок более напоминал цепочку различных спален. В некоторых били фонтаны или сверкали маленькие пруды. Другие были укрыты сплошным ковром белоснежных цветов. А в одной — вытянутой, длинной, волшебной, — казалось, все оттенки цветов и сами цвета были под запретом. И даже кроны деревьев, высившихся тут же, утратили свой истинный зеленый цвет, взамен приобретя суровый, траурный вид: кронам передался мрачный оттенок их собственных стволов. Забавно, именно это отсутствие разнообразия позволило мне явственно различить все множества оттенков зеленого, подобно тем, кто видит мир в черно-белых тонах, различая все оттенки серого.

А еще в этом саду обнаружилось место в виде прямоугольной террасы, обрамленной с трех сторон густыми зарослями высоких кустов с удивительными треугольными листами. В комнате виднелась стена, из которой било девять родников. Вода стекала со стены в канал. Земля, покрытая сухими ветками и листвой, скрипела, как половица, под ногами при каждом моем шаге. Я прошел несколько метров, прежде чем осознал: громоподобный хруст, летящий из-под моих подошв, немного странный. Земля рождала совершенно иной звук, будто подо мной была не земля, а клавиатура, которую приводили в действия многочисленные родники, бившие ключом прямо из стены. Весь сад целиком вторил мелодией моим движениям, походке, моим шагам, моему спокойствию и неподвижности или моей тревоге и нервозности. Сад обратился моим собственным эхом, отражением, а я, быть может, превратился в один из его причудливых побегов. Я был одним из его шорохов.

Поднялся на террасу, окаймленную густыми зарослями. Ветер дул с силой. Там я потерял след Хассибы. Но где-то глубоко внутри неведомая сила толкала меня вперед, в истинном направлении, заставляла выбирать именно этот путь. Неведомая сила, притяжение, сродни слепому магнетизму, который родился меж нами, о чем говорила Хассиба, прежде чем скрыться от меня и бросить вызов. Неведомая сила, которую Хассиба предложила отыскать самому в этом саду, переполненном бесчисленными чудесами. В саду, где вожделение к Хассибе переплелось с самой природой. Сад, где я совершил превращение, обернувшись побегом, алчным корнем, страстно жаждущим прибежища и чудесной влаги.

И тогда я увидел ее. Вдруг. Она стояла в ожидании меня. Стояла в глубине ровной широкой площадки, которую рассекал канал с водой, худосочно узкий и очень длинный. Я стоял на одном краю, она — на другом. У самого истока, у круглого фонтана, что едва на пару сантиметров возвышался над поверхностью сада. Неспешно бил ключ, струйка неторопливо сочилась по каналу и в конце концов достигала моего края, пробежав почти сотню метров. Я застыл, не в силах оторвать взгляда от Хассибы, благоговейно созерцая ее, пожирая, упиваясь ее силуэтом. Словно вся мощь притяжения, уверенная, мирная красота текущей воды передались ее телу. Будто она обратилась упругим фонтаном, бьющим вверх, из земли, в рост человека, превратилась в неиссякаемый источник моих желаний.

Прошло еще пару минут, прежде чем я решился приблизиться к ней. Я уже ощущал ее сухие и страстные губы. Почувствовал неимоверное облегчение, ведь она была рядом и более не исчезала из виду. Почувствовал глубочайшую тоску и мучительное беспокойство при мысли, что все еще не могу дотронуться до нее и сжать в объятиях. Осознал: она приближается медленно и неторопливо, размеренно плывет по водам сонного, почти недвижного канала. Заметил: несомненно, она послала мне особый знак, который я увидел прежде, чем заметил ее саму. На маленький островок, сплетенный из кусков коры и сухих листьев, возложила свою миниатюрную ладонь, прихотливо исчерченную татуажем. Прежде ее ручка всегда прикрывала шею. Хамза, или рука Фатимы, — талисман-оберег, она обнажила его как знак согласия и желания разделить со мной свою судьбу.

Впервые обошел я весьма внушительную часть ее сада, не имея ни малейшего представления о его истинных размерах и расположении относительно дома. Все сложилось так, словно каждое новое пространство открывало проход в следующее, дабы вновь и вновь обследовать невообразимые глубины, бездны. Вместо того чтобы продвигаться все дальше и дальше вглубь территорий, я углублялся внутрь нас самих, в самую сердцевину, которая уже заставляла меня ощущать себя единым целым с Хассибой, словно новым молодым побегом, кем-то или чем-то, что проникает в кровь и вены того, кто любит.

Тогда я обрел радостное ощущение, что благодаря удивительному и странному воздействию этого дивного сада на мои чувства у меня, вероятно, появляется счастливая возможность дотянуться до Хассибы, стать ей чуточку ближе и в конце концов стать ей желанным. В тот час я представить себе не мог: дивный сад всего лишь отправная точка, начало удивительных превращений, которые она заставит претерпеть мое абсолютное желание.

Мы вышли из сада. Хассиба дала знак следовать за ней. Я догадался, что мы вновь возвращаемся в эль-Рьяд, но уже другим путем. Где-то в начале пути, в одном из ближайших проходов, остановились перед завораживающей воображение дверкой. Она вела к узенькой лесенке. Полумрак странным образом заманивал нас. Тайна, скрытая тенью, приглашала столкнуться с ней и сорвать покровы. Тайна трепетала, словно парус, словно загадка, которую любой ценой надо разгадать. Хассиба подхватила меня под руку и заставила подняться вместе с ней по лестнице.

— Это комната с призраками, — сказала она. — Не пугайся, если вдруг услышишь нечто странное, необычное или если вдруг кто-то дотронется до тебя влажной холодной рукой.

Я так и представил, что сейчас мы встретим призрак ее родной бабушки, которая окажет нам прием. Или тень ее отца, обеспокоенную шумом наших шагов, недовольную, что мы нарушили ее покой. Мои умозаключения не отличались большим изяществом и фантазией. Наивно полагал я, что ее предостережения не более чем шутка, и так же игриво упрекнул ее:

— Мне кажется, что ты ведешь меня в башню живых влюбленных, а не призраков.

— Все любовные истории — истории о призраках и иллюзиях. Быть влюбленным — значит стать кем-нибудь одержимым. Когда женщина вожделеет, она превращается в подобие дома с привидениями.

Мы продолжили восхождение. С каждым шагом тьма все сгущалась. Наше продвижение замедлилось, шли почти на ощупь, словно с завязанными глазами. Каждый шаг отдавался в моей голове странным резким напевом. Изнутри тот заполнял меня целиком, а снаружи вздыбливал волосы, стягивал кожу, покрывал ее резвыми мурашками. В какой-то миг все это сделалось невыносимым. Но мы упрямо продолжали карабкаться по ступенькам.

Свет брызнул нам в глаза, как вскрик. Навязчивый, беспокойный напев сам собой без следа растворился в сияющей тишине. Белая пелена, застилавшая взор, мало-помалу отступила, и наконец окружающие предметы начали вновь принимать привычные осязаемые очертания.

Мы поднялись в Гранатовую башню, о чем свидетельствовала табличка над дверью перед лесенкой. Керамическая табличка с цветочным орнаментом, завитками, плодами и семенами, прочими прелестями. Все жалюзи и окна со всех сторон были настежь распахнуты. У подножия окон выстроились диваны. Повсюду — книги, книги, книги. У окна — маленький столик. Цветы в керамических и стеклянных сосудах, почти тазах, царствовали над апельсиновыми деревьями и цветущими гранатами. У этого последнего цветы едва раскрылись, — казалось, будто кто-то укрылся внутри или прятался там совсем недавно. На полу — пара ковров с цветочным орнаментом.

Удивительно: большая часть книг рассказывала о садах.

— Точнее, о садовниках, — поправила меня Хассиба. — Моя бабушка была внимательным наблюдателем, страстным созерцателем всего, что связано с желанием и вожделением. От них до садов всего один шаг. Она наблюдала за некоторыми, кто настолько погружался в свое вожделение, что в конце концов сливался с природой. Ее очаровывали самые причудливые сады и истории об охотниках за орхидеями, таких же как она сама. Даже жадные спекулянты-перекупщики тюльпанов в Амстердаме были ей интересны своей всепоглощающей, ненасытной страстью. Эти полки полны необычных историй о зачарованных цветами и растениями, им они поверяли свои самые сокровенные, редкие фантазии и желания, создавая причудливые сады, каких прежде и помыслить было невозможно. Сады в полной гармонии с их чувствами. Бабушка говорила, что отец мой стал садовником благодаря и этой именно комнате, и саду. Он был еще совсем ребенком, набирающим силы, выздоравливающим после болезни, когда принялся за чтение этих историй и в конце концов переполнился желанием стать таким же, как и они, садовником. Бабушка говорила, что с моим отцом случилось то же, что происходит с людьми, когда они изменяются коренным образом благодаря чтению напряженно страстной литературы. Так было и с Дон Кихотом, который сначала зачитывался рыцарскими романами, а после бросился спасать Дульсинею и биться с великанами. Никто никаких великанов и в глаза не видел, видели только ветряные мельницы. Так произошло и с великосветским благородным рыцарем Игнасио де Лойолой, который, залечивая боевое ранение, перечитал все жития святых, что нашлись в его библиотеке. Перечитав, переполнился действенным желанием измениться, стать подобным святым предшественникам. Ринулся в мир, чтобы переделать его и превратиться в основателя воинства Иисусова, стать святым Игнасио. Мой отец покинул пределы этой комнаты, полный решимостью стать садовником. Ничто не смогло бы его остановить.

Хассиба подошла к окну, с силой, обеими руками настежь распахнула его. На мгновение застыла в неподвижности, вглядываясь куда-то в даль, отвела ветви, что упрямо стучались в окно, грозя разбить его вдребезги.

Тягучий аромат магнолии долетал из сада. А когда ветер приносил с собой волны этого аромата, мы оказывались окутаны им, спеленаты и опьянены. А потом следующий прилив заставил нас слиться в поцелуе, а затем бросил нас на диван, а следующий сорвал с нас одежды. В те мгновения я окончательно потерял способность думать и понимать что-либо, она же сорвала пару цветков магнолии, чьи ветви назойливо бились в окно. Для нее магнолия представляла особое значение, о чем я узнал много позже. Этот цветок был неразрывно связан с ее отцом. Тем временем ее ладони наполнились белыми благоуханными лепестками. Ими она совершила надо мной обряд помазания, оставив густой пахучий след на груди и шее, а потом сбросила остатки лепестков на диван. Наши ласки благоухали цветами. Наши всклики благоухали. После, некоторое время спустя, все мы: все наши чрева, души и тела — напитались до крайней остроты этим ароматом, так что и до сих пор, навсегда подобное благоухание помимо воли связываю с Хассибой, с легким привкусом, легким дуновением аромата ее тела, плоти и соития.

Открыл крохотную, едва заметную родинку на ее очаровательной губе, хранящей извечное молчание. Родинка заблудилась в складках, ее удалось обнаружить лишь кончиком языка. Шутливо спросил Хассибу, не было ли такой родинки и у ее бабушки. К моему удивлению, она ответила утвердительно, и что, мол, многие поэты в своих стихах воспели эту крохотную деталь. И что эти поэмы были бабушкиной тайной, которая наполняла ее гордостью. По словам бабушки, только один поэт знал всю правду.

— И о чем поведали стихи?

— О том, что ее губки — восхитительные лепестки магнолий, нашедшие убежище меж ее ног. И что они след далекой звезды, которая погибла лишь для того, чтобы могла родиться она, моя бабушка. А другой поэт написал, что эта родинка проросла в полнолуние, потому что в ней — средоточие восхищения, безмолвного изумления перед обнаженной красотой ее плоти. Что это — вечный отпечаток изумления ее любимых. По словам этого поэта, родинка располагалась слева, что неоспоримо доказывает: поэт ее никогда в глаза не видел. Потому что у бабушки, как и у меня, она справа.

Я робко вставил, что, быть может, поэт ошибся, поскольку смотрел на нее в упор и считал право-лево со своей точки зрения.

— Бабушка утверждала, что нет. У нее не было никаких оснований скрывать это.

— Никаких оснований, известных тебе.

Когда ветер стих, когда наши бешено учащенные дыхания успокоились, вновь воцарились тишина и покой, а Хассиба продолжила раскрывать секреты башни и отчасти свои собственные.

Стол. На нем — несколько фотографий. На одной из них, склонившись над горшком с проростками гранатового дерева, стоит бабушка Хассибы, обнаженная, немного сутулая, беседует с подругой. На другой — в окружении множества людей, танцует с женщиной на чьей-то свадьбе.

— Это была ее лучшая подруга. Ее звали Хава. Через нее моя бабушка познакомилась с дедушкой, Хуаном Амадо. Он был до безумия влюблен в Хаву, но появилась бабушка, и все. Они вместе прожили немало лет и даже завели сына, моего отца. После смерти деда бабушка написала историю его жизни, будто от его имени. Опубликовала под мужским псевдонимом. Многие поверили в этот вымысел. Рассказ о человеке, обуреваемом страстями, но глазами женщины, которая его любила, оттого знала его досконально и потому критиковала, как никто другой. Она составила обширный список собственных призраков, фантомов, иллюзий. Почти все «типично мужские», как говаривала бабушка. Некоторые — глуповатые, откровенно тупые или наглые, прочие — импульсивные, безмерно страстные и даже поэтичные. Книга называлась «Меж губ воды». Это путеводитель по мужчине, моему деду, которого вели по жизни его собственные страсти, горячие желания и вожделения. Человек, который черпал в них, своих желаниях и страстях, безмерную силу, они же порождали мужскую уязвимость… Много всего еще написала бабушка. Когда мы были совсем детьми и сгорали от нетерпения услышать очередную новую или старую историю, она собирала нас под сенью во-он того гранатового дерева, что растет за окном. И едва бабушка принималась за свой рассказ, как даже ветер стихал, заслушавшись ее голосом. Ей удавалось приоткрыть некий временной проход, дверку в пустоту, словно в одно мгновение секунда обращалась спелым плодом, вызревшим до самой сердцевины. На эту благоуханную и аппетитную территорию она завлекала нас ароматом собственных слов. И тогда было совсем не важно, который час, потому что бабушка была истинной повелительницей и королевой времени.

Из маленькой инкрустированной шкатулки Хассиба извлекла красную книжицу в матерчатом переплете, в ней бабушка делала заметки, записывала свои размышления, рецепты, стихи и народные сказки: все, что могла и должна была узнать и услышать под сенью гранатового дерева. Недаром этот восхитительно красный плод сделала она своей личной эмблемой и талисманом. На титуле было выведено: «Мои гранаты», а чуть ниже мелким почерком: «Сад моих капризов». Хассиба выбрала пару отрывков наугад и прочитала их вслух:

Спросил, кого бабушка называла Сомнамбулами. Хассиба поведала мне, что это особые люди. Они, сами не ведая как и отчего, наделены сверхъестественной способностью, сокрытой в глубине тела, воспламенять в других безудержный огонь абсолютного вожделения помимо их собственной воли. Особые люди, что-то наподобие Тайной Касты, обладающие безмерным, ненасытным чувственным аппетитом. Нет, это не столько тайное общество, сколько манера, образ жизни, данный им от рождения, переданный по наследству и самым тщательным образом, благоговейно взращенный. Люди, которые познали эту свою сущность много лет назад, познали принадлежность к особой касте. Познали в единый миг то, чего не было в них прежде, то, чего не видят и не замечают окружающие. Хассиба поведала мне о некоем физическом умении влиять на сон, мечты и грезы, даже на жесты и движения. И тогда она со всей ясностью открыла мне дивные мгновения, едва заметные нам самим, — мгновения, когда, повинуясь дикому, чудовищно сильному чувству, наши тела притягивались друг к другу. Словно некая неведомая сила извне, помимо нашего сознания, водила нами.

— Быть Сомнамбулой — значит жить так, как живем мы с тобой, живем под властью и гнетом собственных желаний и вожделений, — ответила мне Хассиба. — Жить во власти невидимых флюидов любви. Видеть и слышать в другом нечто недоступное всем прочим. Познавать и подчиняться, к примеру, приказу чудесных магнолий, который мы с тобой безропотно мгновение назад исполнили.

Подошла к книжной полке в глубине комнаты. Вытащила книжку, по виду похожую на тонкий томик стихов, в голубовато-жидкой бумажной обложке. Снаружи и внутри сплошь испещренную ровным каллиграфическим почерком. Открыла на нужной странице, быстро нашла то, что хотела зачитать мне. Ясно, что этот томик даже на ощупь был ей известен досконально.

Оторвалась от чтения, сказав:

— Сомнамбулы — враги точности, уверенной убежденности. Единственное, в чем они убеждены: все изменяется, словно в калейдоскопе, потому что нас создают, ваяют наши желания, вожделения.

Хассиба потянула меня за руку и подвела к окну. Прорези жалюзи были в форме геометрически четких гранатов. За ними виднелся уголок сада, раскинувшийся у подножья башни. Смотреть на сад сверху — словно разглядывать с высоты лабиринт. Я обнаружил путь, которым можно было бы выйти из лабиринта. А после она подвела меня к другому окну. За ним виднелась дорожка, которая терялась в саду. И это был другой путь и другой очевидный исход. Много раз проделывала со мной Хассиба сей незамысловатый трюк.

— Здесь бабушка нас обучала не верить безоглядно нашим мыслям, нашим догадкам, не доверять нашим идеям. Учила пониманию, что каждый может и ошибиться, и ошибаться. Подобно тому как ты пребываешь в уверенности, будто я торговала цветами из моего эль-Рьяда.

Лишь спустя какое-то время я осознал с безусловной ясностью: Хассиба вовсе не торговала цветами, как я предполагал изначально. Все ее жесты посреди рынка, пассы руками, наполненными цветочными лепестками, были обязательными ритуалами, которые могли бы облегчить тяжесть потери отца. Она шествовала по улочкам, теми потаенными местами, где некогда они шагали вместе. Несла, словно священные мощи, останки цветов, которые сеял, сажал и взращивал ее отец.

И когда я все это окончательно осознал, почувствовал себя неуклюжим, тупым, оскорбившим ее. Хотелось молить ее о прощении. Я был захвачен в плен собственными иллюзиями, уверовал в собственных призраков. Пока еще не научился противостоять обману собственных ощущений и чувств, которые я бесцеремонно и неразумно приписывал ее странным и чарующим поступкам.

Вновь и вдруг осознал, как слепы мы бываем, оказываясь в разных жизненных обстоятельствах. И особенно когда охвачены любовью. Понимать другого — значит бросать вызов. Надеяться проникнуть в тайные желания и вожделения другого — значит бросаться в бурное море ошибок и двусмысленностей, погрешностей и заблуждений, иногда счастливых и благодатных. Но чаще случается вовсе наоборот.

Очевидно, Хассиба развлекалась, заставляя меня все глубже погружаться в бездну заблуждений, подыгрывая мне, когда торговалась из-за цветов, которые я безуспешно и упрямо пытался ей подарить. Да, я был смешон в этой моей настойчивости и непоколебимости. Я попросил у нее прощения. Мы вместе посмеялись надо мной. Спросил, отчего она не сказала правды с самого начала.

— Истина в том, — усмехнувшись, сказала Хассиба, — что ты хотел не только купить цветы, ты хотел чего-то большего. Букет всего лишь повод заговорить со мной, чтобы я смогла познакомиться с тобой. Я не могла тебя приворожить вот так сразу. К тому же ты мне открыл мою собственную слабость, хрупкую черту. Словно бы сказал: «Я всего лишь неосязаемая фантазия в твоих руках. Делай со мной все, что пожелаешь». И еще, ты поступал, как поступают все мужчины, каждый шаг был предсказуем. Ты не смог меня удивить. У нас в Могадоре уже с самого детства любая девчонка знакома со всеми трюками, что пытаются сотворить мужчины. Они принимают за сущую реальность свои собственные выдумки и даже рьяно сражаются за них и охраняют от нападок. Мой дед, Хуан Амадо, тоже был во власти своих химер. Перед взором каждой новой возлюбленной он со всей серьезностью и непоколебимой уверенностью воздвигал причудливые замки грядущей жизни. Потом разрушал в едином порыве их до основания, а после создавал новую иллюзию, захваченный в плен вожделением к очередной особе. Бабушка Хассиба подробно описала своего супруга, поведала о его силе и, что любопытно, о его слабости и некоторой даже ущербности, когда речь заходила о его навязчивых идеях и одержимости. Эта полная иронией история называлась «Меж губ воды». Она рассказывала, будто от имени моего деда, как он продвигался шаг за шагом по жизни от одной иллюзии к другой. От одной иллюзорной уверенности к следующей… Бабушка говорила, что ее муж был Сомнамбулой, он все делал как истинная Сомнамбула, особенно когда случалось влюбиться. Она бранила его и наслаждалась им с усмешкой, как я браню и наслаждаюсь тобой. Потому что мы тоже Сомнамбулы. Единожды увидев тебя на базаре, я знала об этом, почувствовала, как перехватывает дыхание. Увидела твои глаза, твой масляно-шелковистый взгляд, совсем такой же, как и мой. Почувствовала твою плоть, жар, который охватывал тебя, прожигая насквозь все тело. Жар, который разжигал твой живот и спускался все ниже и ниже. Жар, который сулил мне блаженство. Жар твоей плоти, который становился все более явственным при каждом моем взгляде и моей улыбке. Мы оба — Сомнамбулы, и мы поняли это с первого же мгновения. Словно малое семечко, знающее изначально, какая земля плодородна и подходит ему, владеющее искусством с первого мгновения слышать и распознавать во всем, в окружающем мире голос Сомнамбулы, ее зов. Зов земли.

Хассиба коснулась моей рубашки, провела своей прохладной рукой по моей спине. Почувствовала и мою улыбку, и мой озноб, и, наконец, мой восторг и удовольствие. Сквозь сладостно долгую улыбку добавила:

— А вот теперь я стала привидением, призраком, духом, который вселился в тебя.

И она оказалась права.

Порыв ветра вновь пробежал среди ветвей магнолий. И с новой силой бросил нас опять в объятия друг друга. Там, в Гранатовой башне, и снова мы подчинились его могучему зову.

За четыре месяца до нашего знакомства, словно в забытьи, молча, с отсутствующим взглядом следила Хассиба, как хоронят ее отца. До конца не могла поверить в то, что уже произошло, и одновременно была исполнена горечью потери.

Пепел, как того пожелал сам отец, схоронили посреди его сада. Он вовсе не хотел, чтобы развеяли его над канавой на задворках хаммама. Так было принято в Могадоре. После подобного ритуала покойные смешивались с водой, пеной и морем, а затем возвращались легким морским бризом, чтобы навсегда затеряться в тени вещей.

Тем более он не хотел упокоиться на кладбище, за чертой города, у Малых Восточных ворот, что ведут в Марракеш. Там и без него хватало страждущих, томящихся в ожидании Страшного суда.

Отец пожелал смешаться с землей. Но обязательно там, где черпали соки корни старой магнолии. Он и предположить не мог, что однажды суждено ему будет обрести покой в тени густой кроны могучего дерева, которое много лет назад он собственноручно посадил, следил за ним и ухаживал всю свою жизнь. Пожелал превратиться в нечто, что скользит в чреве ствола, поднимается вместе с его соками, становясь нервной дрожью листвы, ее шорохом и пульсацией. Превратиться в нечто, что сокрыто в каждом цветке, его аромате и легковесной пыльце. В нечто, что подхватывает едва ощутимое дуновение ветра и одаривает живых нежданной радостью.

Женщины, облаченные в черные и белые одеяния, выстроились кругом подле того дерева, что росло у подножия Гранатовой башни. Все опустились на колени и принялись рыть могилу руками под протяжные песнопения и нескончаемые тихие разговоры.

Яма мало-помалу росла. С каждой отброшенной горстью земли женщины вздымали руки к небесам, словно в блаженной молитве, описывая ладонями в воздухе круги. Это была печальная песнь рук, в унисон которой звучала заунывно земная, полная слезливой печали песнь:

Пока женщины пели, мужчины подняли на плечи погребальные носилки с облаченным во все белое покойным и пронесли его по всему городу. Затем вернулись и вместе с носилками сожгли тело, покрытое особым погребальным татуажем. Его наносят хной. Также сожгли и его одежды, предварительно сняв их. Остатки материи опустили в могилу вместе с прахом.

Языки пламени, пожиравшие тело отца, навсегда врезались в память и светились в глазах Хассибы скорбным отблеском костра, звенели далеким жарким эхом слов, которые уже никогда не будут произнесены, горели жаром губ, и рук, и взоров ее отца, который уже никогда более не сможет вновь расточать нежную привязанность к ней.

И тогда в сад проник легкий порыв ветра, вихрем зашелестел в ветвях, встряхнул, взбудоражил листву. Хассибу переполнило явственное ощущение, что отец и теперь все еще здесь, что душа его оборотилась дуновением ветра, донося до нее и привет, и прощание. Ветер вдруг всколыхнул и закружил струйку дыма, поднимавшуюся над погребальным костром, на миг заставив ее пританцовывать. Словно порыв ветра искал для себя новую форму, желая воплотиться в его тело. Принял силуэт его плоти и тут же покинул его. Глядя с задумчивой горечью на то, что открылось ее взору, она приняла все как весточку от отца, осознала как новую форму его присутствия. Теперь верхушки ветвей могучего дерева казались наполненными ее отцом более других. Хассиба не могла понять, отчего случилось именно так. И это ее непонимание превратилось в таинство, наполненное бытием отсутствующего. Все страдало и причиняло боль.

Да, действительно, Хассиба мало-помалу безвольно покорялась неявному, тайному безумию цветочных ароматов, доносившихся из глубины сада в тот день, когда умер ее отец и покинул свой сад. Он был его хозяином, мудрым, почти столетним старцем. Из этого столетия без малого девять десятков лет отец отдал саду, взращивая его, ухаживая за ним, храня его.

С детских лет Хассибе нравилось с головой окунаться в гомон и хлопотливую суету города, чтобы потом впорхнуть в умиротворенное спокойствие сада, приютившегося во внутреннем дворике, в эль-Рьяде ее отца. Этот контраст всегда необычайно ее возбуждал. Первое сильное чувство, которое потрясло до глубины души. Так бывает, когда жарким днем бросаешься в ледяные, освежающие воды.

В то утро Хассиба подумала: теперь сад осиротеет, как осиротела и она сама. Тогда она решила пройти по всем дорожкам, где уже не встретишь отца. Прогулка словно последняя дань и прощание.

Почувствовала Хассиба непреодолимое желание, будто ей бросили вызов, пройти в первую очередь путями, которыми шагали они рядом сотни раз, когда она была еще совсем ребенком. Решила пройтись по базару, по самым узеньким его проулкам, по самым неугомонным и говорливым закоулкам арабского торжища, где ароматы и голоса сплетаются в воздухе плотной тканью, чудесным ковром. Желтоватый блеск шафрана словно зримый возглас, вскрик. Мужчины и женщины вызывающе резки, напичканы, будто специями, готовностью броситься в схватку или поторговаться до хрипоты. Свет едва проникает сюда, проливается на их пути. Но проливается и целует всех, оставляя след поцелуя на щеках, на лбу и руках. Мотки свежеокрашенных ниток свисают над проходами, развешенные на сухих сучьях. Дубленные еще на рассвете кожи источают аромат чего-то очень древнего, давно забытого.

Здесь другие небеса. Особые небеса, сотканные из кож и шкур, из бесчисленных веревок, растянувшихся над проулками, более напоминающие рукотворное облако, которое задержалось тут на день-другой. Едва сможешь издали различить яркие цвета берберских ковров, развешенных по стенам, как тебя настигает вонь верблюжьей мочи. Вечный непобедимый запах, острый и далекий. Снова подумала она, что на базаре, по сути почти таком же, каким она была очарована в далеком детстве, не хватает цветов. А те, которыми здесь торгуют, вовсе не так красивы и пышны, как цветы, выращенные отцом. Начиная с того дня всякий раз, когда случалось ей проходить по рынку, себе в тайное утешение, сжимала она цветочные лепестки, представляя, будто рядом с ней, рука об руку, идет ее отец. Именно эти лепестки, зажатые в ее ладонях, я понял полностью превратно, совсем не так, как было должно.

Те, кто был с ней знаком, отдавали должное ее странному ритуалу и заговорщицки кивали, приветствуя ее. Иногда просили рассмотреть лепестки и восхищались ими, расспрашивали о саде ее отца. Довольно часто она возвращалась домой, благодарная за участие и внимание, с огромным букетом цветов, который ей дарили.

Хассиба обошла все уголки сада-сироты. На следующий день после кончины отца почувствовала: каждый цветок, каждое растение имели какую-то собственную незримую, неразрывную связь с исчезнувшим садовником. Вдруг ощутила, что все они требуют его возвращения.

Сперва ей это показалось излишне надуманным, неким отражением ее собственной тоски. Но мало-помалу она осознала, что ее первоначальное впечатление оказалось исключительно тонким и истинным. Что привязанность между человеком и его цветами или между цветами и садовником значительно глубже, нежели все ее догадки, вместе взятые.

Не раз ей приходилось слышать истории о том, как растения становились зеркальным отражением, живым зеркалом садовника. Вспомнила особый цветок, который его хозяйка назвала точным цифровым оттиском ее самой. Среди историй бабушки была одна о некой Фатиме, которая перед отъездом из Могадора поручила подруге ухаживать в ее отсутствие за многочисленными цветами. Среди прочих там был один, самый что ни на есть ее любимый: огромный, по имени Нетерпеливость, поскольку обращался к солнцу с невообразимой скоростью. Можно сказать, он почти физически ощущал смену места расположения, когда его ставили ближе к свету или, напротив, задвигали в сумрак жилища. Словно кто-то за окном позвал его, а он всем телом принимался вертеться, лишь бы ответить лучу света.

Как ни старалась верная подруга ухаживать за ним, сколько усилий ни прилагала, следила даже внимательнее, чем за всеми остальными, но ничто не смогло уберечь странный цветок. Мало-помалу он шевелился все медленнее, погрустнел, выцвел и в конце концов зачах совсем. Нетерпеливость не могла прожить без Фатимы. Садовница пропала, и растение распрощалось с жизнью, найдя свой способ последовать вслед за хозяйкой.

Хассиба знала, что отец ее подобным непостижимым образом связал свою жизнь с садом. И целый сад превратился в настоящее зеркало, которое хранило отражение давно и хорошо известного ей человека. Образ отца долгие годы влиял и формировал особый облик этого уголка природы. И теперь, пожалуй, только она одна была в силах расшифровать тайные знаки растений. Мысль, что целый сад в одночасье может погибнуть от тоски и печали, последовав за ее отцом, как это случилось с цветами Фатимы, ввергала Хассибу в уныние, лишала покоя, вызывала лихорадку и озноб. Казалось Хассибе, что, случись такая беда, она потеряет отца во второй раз.

Несколько недель не решалась она вернуться в сад. Приходила в трепет от одной только мысли, что все растения подают ей — именно ей — с невиданной силой знаки, что они кричат и страдают от боли: их покинул отец. Наконец она решилась — и вошла. С удивлением обнаружила, что растения по-прежнему ведут какую-то странную жизнь. Размытый, неясный образ отца они все еще хранили в себе, но образ этот принял тревожные, пугающе большие и дикие черты. Будто нечто ужасное в самой сущности покойного проросло, буквально расцвело среди растений и теперь кричало. Сад, прежде такой спокойный и умиротворенный, превратился в стон, плач, в горькую утрату. И тогда к Хассибе пришло осознание: ничто не в силах вернуть его к прежней жизни.

Сей уголок Могадора, ныне безудержно цветущий, широко раскинувший корни так, что они грозят проломить стены, где деревья гнутся под тяжестью плодов, для нее был укрытием, задушевным пейзажем, который она не в силах была вырвать из своих размышлений. Он был для нее тихой песней, льющейся откуда-то изнутри, — песней, которую она слышала всякий час беспрестанно.

Полный печали голос заглушал даже биение собственного ее сердца. Месяцы спустя Хассиба проводила ночи, уединившись со мной, сея и пожиная урожай нежности, ласки и прочих восхитительных плодов безудержной страсти. Словно любовь, взращенная буйным воображением и фантазиями, которые и сами по себе со всею очевидностью утверждают торжество жизни, служила ей возможностью вычеркнуть малейшие следы смерти, коих немало накопилось у нее на душе.

Каким-то непостижимым образом и мы сами превратились в цветы сада ее отца. Однажды Хассиба поведала мне свой сон:

— Вчера мне приснилось, что ты накрепко связывал узлами твои и мои ласки и нежности. Узлы оказались цветами. Они прорастали прямо из нас, из наших тел: давали побеги, распускались и исчезали. Мы полностью отдавались своему новому делу, рождая все новые и новые цветы. Однажды ночью мы измыслили всевозможные цветы и плоды нашего воображаемого сада нежности и ласк. Вырастили и распустили корни. И эти корни все крепче связывали нас.

Каждый миг наполнял меня удивлением при мысли о том, что значила для Хассибы наша встреча. Я и представить себе не мог, как бесконечно много смерти сокрыто в каждом нашем жесте, ласке, поцелуе. Будто с каждым поцелуем, миллиметр за миллиметром, мы стирали ее следы. Радость от дотошно-кропотливой любви, от детально сконструированного сладострастия, которыми мы жили, борясь, подобно неисчислимому воинству муравьев, что готовятся проглотить тигра смерти. Зверя, устроившего логово и спящего внутри Хассибы.

В конце концов я возжелал, чтобы по ночам наша сомнамбулическая любовь встречалась в полном мраке с гулкой чернотой отсутствия ее отца и чтобы ее собственное тело наполнялось наслаждением и жизнью.

Когда Хассиба забеременела, ее изменившееся тело потребовало от меня научиться слышать его по-иному. Ее тело говорило со мной на языке нерешительности и сомнения, на языке надежды — жестами, азбукой немых. По временам подобное таинство общения меня сводило с ума. Часто не знал, как поступить и когда. И лишь тогда я обрел мечту, которая была предтечей тому, на что надеялся.

Столь неожиданная беременность Хассибы чудесным образом преобразила мир ее желаний, сделав их еще чувственней и острее. Более чем уверен, ни с одной женщиной не случалось подобного. Но некоторым ее подругам суждено было познать эту странную, изменчивую лихорадку. Она чувствовала себя счастливой, удача благоприятствовала ей.

Ее тело преображалось, словно цветок, день ото дня понемногу распускающийся. Запахи привычных блюд, казалось, неутомимо меняли свои грани, становясь все более насыщенными. И даже воду, ее вкус и аромат, она познала значительно тоньше и лучше. Тело обретало поразительную чувствительность в самых неожиданных местах, будто осязание должно было подчинить себе все ее прежние чувства, а тайные волны, холодком и мурашками пробегавшие по телу, рождались на вечно немых губах, устремлялись вниз и обрывали свое движение, теряясь где-то между коленями. Волна вожделения охватывала плоть, неслась снизу вверх, от живота к спине.

Тогда принимался я в радостном возбуждении исследовать потаенные уголки ее тела. Совершал поразительные открытия, всякий раз обнаруживал в одной и той же женщине совершенно другую, неизвестную женщину, переполненную иными, новыми требованиями, занятиями, привычками и грезами. Днем, а иногда по утрам или в вечерний час особо чувствительные, пылающие страстью уголки тела меняли свое расположение, сбивая меня с толку и заставляя раз от раза пускаться на их поиски. И бывало так, что мне случалось не под силу отыскать эти нежные островки страсти. Часто даже не понимал, брошен ли вновь любовный вызов, необходимо ли опять вслушиваться в малейший шорох, расшифровывать дивную карту вожделений Хассибы.

Однажды на рассвете, едва только нежное солнце протянуло свои сверкающие ладони, проникло лучистыми пальцами в наше убежище, Хассиба окончательно потеряла терпение со своим новым возлюбленным, которым оказался я. Поцеловал ее, пожалуй, как-то без особого чувства, так, что ей почудилось или, точнее, она почувствовала в этом моем жесте нечто механическое, доведенное до автоматизма, холодную торопливость и отстраненность.

Хассиба разбудила меня, она проснулась в моих объятиях. Не понимаю, каким образом, но объятия, нежные объятия, превратились в сплетение рук человека, который с упорством исполняет всего лишь старый обыденный ритуал, не задумываясь о том, что каждый жест любви прежде всего засевает бесконечное поле чувства и только потом, много позже, пожинает дивный урожай.

Она почувствовала, что я не следую за ней по волшебной дороге, не сопровождаю ее в поисках любви, не изнуряю себя постижением и открытием самых значимых мгновений человеческой жизни — всего того, что есть особый сад. Хассиба оказалась в другой вселенной, говорила на другом языке, всем видом показывая, что не понимает прежнего, словно говорит она, но не слышат ее.

Почувствовала: все тело, вся ее плоть, все ее существо расцветает пышным цветом, оживленно жестикулируя, подавая сигналы тому, кто не видит ее, не замечает. Не стану утверждать, что именно это она и ощущала, но мне показалось, именно так.

Хассиба рывком освободилась из моих объятий, отбросила мои руки, резко, словно ножом, резанула вслух: «Не желаю никого видеть рядом!» Я, безусловно, был ошеломлен, услышав, что она произнесла это без тени иронии или усмешки. Слова ее превратили меня в жуткое орудие — в топор, который вырубает собственный лес.

Прежде чем я успел впасть в безнадежное отчаяние, она даровала мне прощение. Однако все же вызов был брошен, и он обязывал меня стать более чутким и внимательным, замечать и понимать бесконечные изменения ее тела и плоти.

Хассиба, несомненно, понимала всю сложность поставленной цели: научиться замечать и точно понимать невидимое, слышать и вслушиваться в нескончаемую песнь вещей. И тогда она решила направить меня в поиск. Старая история, часто случающаяся в Могадоре.

— Тебе, должно быть, известно, — сказала Хассиба, — об этом у нас знает каждый, что у «Тысячи и одной ночи» есть продолжение, вторая часть. Она известна не всякому, но оттого она не менее захватывающа. Помнишь ли ты, что отважно-дерзкая и хитроумная Шахерезада усмирила дикую жажду крови и мести владыки Шахрияра, рассказывая ему поразительные истории, так что великий властитель сгорал от желания слушать и слушать продолжение изо дня в день? Но немногим ведомо, что во второй части — она зовется «Новые ночи Шахерезады» — время текло совсем по-иному, случалось вовсе неожиданное. Отважная женщина не только удерживала пристальное внимание и горячее любопытство владыки, но и захватила власть над его сердцем — впрочем, не только над одним сердцем. А когда Шахерезада почувствовала сладкое бремя, грозный повелитель неустанно старался угодить малейшему ее желанию, исполнить любой ее каприз. Ему даже доставляло удовольствие предугадывать их… Самые удивительные и экзотические плоды разыскивались в садах целого мира, лишь бы доставить ей редкое удовольствие. Изо дня в день все новые и новые удивительные мелодии слагались в ее честь и с почтением исполнялись. Дорогие, изысканные и наинежнейшие ткани устилали ее путь, чужеземные купцы, говорящие на диковинных языках, раскладывали их у ног Шахерезады… Между тем повелительница шаха, и довольная, и страждущая одновременно, стала замечать за собой поразительную странность: день ото дня все ненасытнее желала она самых удивительных и необычных вещей, но с каждым часом все меньше вожделела своего возлюбленного. Сердечный жар — а всякий знает, что он растет, крепнет и распаляется жаром плоти и страстной близостью, — сердечный жар Шахерезады угасал необъяснимым образом, едва Шахрияр приближался к ней. Но он ее любил и вожделел горячо, так что всемерно старался вернуть себе прежнее расположение женщины. И вот однажды, в один счастливый день, она нашла способ все вернуть в прежнее русло… Хотя и оставался Шахрияр великим владыкой, но по воле женщины каждую ночь обязан был смиренно рассказывать ей истории, в противном случае отказывалась она разделить с ним любовное ложе. Особо предостерегла его, чтобы не смел он использовать глупые, всем известные — а уж ей и подавно, как никому другому, — уловки, дабы затянуть рассказ. И что не зачтутся ему простые, бесхитростные истории… Всесильный владыка приговорит себя к смерти от неразделенной любви, если это волшебное приношение историй не будет совершено ритуально, красиво и пышно обставлено, пусть и предназначаются рассказы слуху одного-единственного человека, пусть и должны достигнуть ушей только его возлюбленной. В этих «Новых ночах» шах Шахрияр превратился в новую Шахерезаду. Его внутреннее величие еженощно подпадало под очарование собственных слов. Ночами рождались не только и не столько страницы, испещренные письменами, но каждую ночь Шахерезада приобщала повелителя к великому искусству воспринимать мир по-иному, чувственно, так чтобы обращать все увиденное и услышанное в дивные истории, которые помогут ему справиться с невзгодами и бедой. С каждой ночью понемногу. И так каждую ночь.

Спросил ее, зачем она поведала эту историю мне.

— Зачем? Затем, чтобы ты ушел отсюда и вернулся вновь, обогащенный и овладевший осязанием.

— Не понимаю! Чего же ты хочешь от меня?

— Не смей прикасаться ко мне до тех пор, пока не сможешь мне каждую ночь открывать новый сад из тех, что найдешь в Могадоре.

— Но в Могадоре, кроме твоего, больше нет садов.

— Так только кажется, если смотришь невнимательно. Кто знает, быть может, весь город и есть единый сад, а мы в нем — хищные, прожорливые деревья. Ты мне откроешь то, что не было доселе доступно твоему взгляду. Ты не способен был увидеть это. Я говорю о том, что ты должен расслышать много больше, чем прежде. За каждым садом, что ты откроешь для меня, за каждым садом, в который ты проведешь меня, — ночь любви. И лишь в обмен на сады мы сможем вновь воскресить любовь.

Почувствовал: Хассиба придумала столь строгую диету любовных утех, что строже и помыслить было нельзя.

— Говорят, что Могадор, — продолжала Хассиба, — город, где нет садов. Но если все называют его «городом вожделения», он должен обязательно быть городом садов. Тайных, особенных садов. И ты откроешь их мне, для меня. Отныне это мое самое сокровенное желание. Мой отец перед смертью сказал: во всем, что мы видим, сокрыт собственный сад. В легкой пылинке, что скользит и мерцает в солнечном луче, — сад, ожидающий нашего прихода, если нам ведомо, как им насладиться. Отец сказал, что самый первый сад, самый важный и главный сад из целого сонма всевозможных садов Могадора, сокрыт в твоей собственной ладони. Навсегда с тобой, пока ты способен ощущать щекотку. Подойди ко мне, дотронься до меня и больше не смей касаться меня.

Пригрозила мне смертным приговором от любви и одарила лучезарнейшей улыбкой, какую я когда-либо получал от нее.

— Ты превращаешь меня в свою собственную Шахерезаду, — ответил я ей.

— В моего повелителя историй, в моего сказителя или, как минимум, в голос.

Хассиба ясно дала понять, что ее вовсе не интересуют сады, раскинувшиеся перед глазами, что не могу измышлять несуществующее, что чудачества и сумасбродство садовника никогда не станут явью в Могадоре. Безутешный, потерянный, разуверившийся, но полный желания и страсти, отправился я на поиски садов. Понял, как мне тяжело выбрать свой путь. Так же трудно, как дать имя ветрам, отыскать звезды на дневном небосклоне, пересчитать все камни в стремительной реке.

Мои поиски тайных садов начались в одной из многочисленных лавок Могадора, торгующих специями. Вся стена при входе в лавку уставлена керамической и глазурованной посудой. Тарелки и блюда покрыты причудливыми узорами. Каждый неповторим, непохож на соседний и удивителен. Посуда расставлена вдоль белоснежной стены в три ряда высокими стопками. Расположилась в корзинах и ящиках, что вынесены за порог лавки на улицу, словно плошки, тарелки, блюда собираются броситься в ноги покупателю. В каждой коробке, лотке и ящиках теснятся сонмы ароматов, форм и цветов. В каждом лотке стоит по девять банок со специями в ряд. Длинные, узкие, скрученные листья шафрана полыхают всеми оттенками красного, от алого до оранжевого. На фоне остроконечных маленьких проржавевших шляпок гвоздей листья выглядят языками пламени. Молотый перец раскинулся горками, некоторые кажутся легковесными дюнами, другие — плотными, твердыми холмами, камнями, устилающими ложе бурных вод. Чуть дальше царствует нечто яркое, должно быть хна. Она расположилась в двух ипостасях: из огромной корзины топорщатся маленькие листочки этой травы, а рядом, в коробке, — уже перемолотая в пыль краска, ярко-зеленая светлая мука насыпана плотной горкой. Женщины покупают ее, измеряя собственное желание и потребность большой столовой ложкой. Отвешивают себе счастье, а серебряная ложка, оставленная без присмотра, тонет в зеленоватой пыли. Само солнце отливает хной; вторя солнцу, серебро поблескивает заговорщицкой улыбкой.

Задержался в лавке. Горки разноцветных специй и трав натолкнули на мысль, что это разнообразие — тоже сад. Сад ароматов на продажу. Самая подходящая для этого форма. Но потом я предположил, что за лавкой обязательно должен быть дворик, или сад, или огород, конечно же тоже открытый для посетителей. Лавка — место торговли, торговли в розницу семенами цветов, значит, она вовсе не сад, но лишь его цветная витрина. Еще не сам рай, но обещание возможности рая. Как то, что почудилось мне, когда я увидел впервые Хассибу, разминавшую в ладонях лепестки, прежде чем продать целый букет… а потом пришла мысль, что расписные узорчатые тарелки, разноцветные колонны керамической посуды, выстроившиеся вдоль стены, и все пространство вокруг — тоже сад. Или диаграмма, график сада и его желания; мимолетный набросок, эскиз возможного сада, быть может пригрезившегося, измысленного сада. Очертания, доступные только особому взгляду.

Хозяин лавки источал странный, таинственный запах — причудливую, едва уловимую смесь аромата аниса и апельсиновой кожуры. Он прохаживался перед горками специй, словно желал пропитаться их благоуханием, а после выйти за порог и разливать вдоль всей улицы тонким ручейком ароматы с каждым своим легким движением, будто он и вовсе не человек, а ходячая листовка, рекламный проспект и слоган одновременно. Не забывал выкрикивать «о, газель!» каждой приближающейся к нему женщине. Те в ответ любезно улыбались.

Подошел к торговцу, слабо веря в успех начинания. Подошел и без обиняков спросил;

— У тебя есть сад, где выращиваешь свои ароматные травы?

— О, у меня их много, везде, по всему миру. Гвоздика и кардамон — из Индии. Шафран — из Самарканда. Вон те листочки, чай «Лист-на-ветру», — из Китая. Томаты на сухой ветке — из Колумбии. Ароматный цветок-однодневка — из Коста-Рики. А этот плод называют древовидным перцем чили, прибыл из Мексики. Мой сад, он повсюду. Вот четыре стены моего дома, в действительности они растворяются, когда возникает истинное благоухание: аромат моих специй перешагивает стены и растекается по миру.

— Единственное, что я хотел знать: есть ли у тебя лично собственный сад в Могадоре? А может, ты знаешь, у кого есть сад? Меня интересуют все сады, кроме сада отца Хассибы. Там я уже побывал.

— За стенами, во дворах? Нет, не знаю.

— Но ведь говорят, что Могадор — родина всех садов, прямо под рукой.

— Много заплатил за этот сад? Тебе что, его продали, как какому-нибудь америкашке из Техаса Эйфелеву башню целиком? Хочешь, могу тебе продать такой сад.

— Нет, не стоит. Я хотел всего лишь посмотреть на него.

Хозяин скроил гримасу, мол, ничего не понимает. Окликнул по имени женщину в лавке, свою постоянную покупательницу. Передал ей мой вопрос. Та в ответ улыбнулась без усмешки, сказала:

— Я знаю, что за сад вы хотите увидеть. Торговцы, такие как этот достопочтенный господин, называют их Садами Газелей. Там растят любовь, но иногда пожинают ревность.

Она показала мне ладонь горделивым, чуть кокетливым жестом. Изумила. Ее татуаж был почти такой же, как и у Хассибы, но орнамент другой. Рисунок, нанесенный хной, покрывал ладони, отчасти запястья и поднимался выше. Кажущаяся геометрическая простота орнамента на поверку оказалась сложным лабиринтом линий. В нем открывались и отдельные фигурки, и проходы, коридоры между ними. Подобные орнаменты, объяснила она, именуют Садом Истоков:

— Нанося рисунок, мы делаем зарубку на память: ежедневно мы обязаны создавать рай собственными руками. Тут сокрыто напоминание о необходимости изо дня в день творить добро всем, кто нас окружает, и самим себе. О необходимости с непоколебимым упорством преследовать и достигать, сжав кулаки, заветных целей — исполнения наших желаний… Это вдобавок еще и талисман, который оберегает нас от злых сил. Город защищен крепостной стеной, а мы — нашим садом на ладони. Он действует так же. Если надо, защитит, а если защищаться не от кого, одарит уверенностью и красотой. Да, к тому же наш сад — еще и прибежище легкого кокетства, женских чар и отчасти щегольства: мы избегаем открывать части наших тел, и тогда наши сады словно доступные и яркие украшения наподобие павлиньих перьев. Наши сады словно жалюзи нашего тела. Скрывают всё и притом утверждают: да, нам есть что скрывать. Красота разрастается и довлеет, если воздыхатели измышляют ее в своих мечтаниях. В памяти мужчин до последних дней остается память о невесте, они всегда вспоминают именно этот первый сад, нанесенный на тело хной, — сад, чьи дорожки есть и обетование, и лабиринт. Оттого так роскошны и пышны свадебные одеяния… Подчас в этих крошечных садах сокрыты тайные знаки, символы, тайнопись. Нечитаемые слова, неразборчивые знаки, которые прочитать невозможно, но, прикоснувшись к ним, едва тронув их, слышишь, знаешь, как быть счастливым, как обращаться с могущественными символами благодати, как доставить блаженство всем возлюбленным и ей одной, самой любимой, как уберечься от зависти, сглаза и злых козней… Медицинский трактат восемнадцатого века утверждает, что «хна обладает девяноста девятью целебными качествами, но наиглавнейшее ее достоинство — счастье». Полагают, что это сказал целитель Хамза. Он учит нас, каким образом достигать райских кущ ежедневно и при этом избегать мучений и вредных удовольствий. Каким образом каждым своим движением возрождать в теле музыку, которая звучит в душе, когда мы пытаемся достичь рая. Древний мавританский поэт Хабиб Мафуд говорил, что «хна — это спокойствие и безмятежность. И если бы у души был цвет, то она была бы цвета хны…» В красках самой хны все это уже есть изначально, поскольку хна — одна из пород деревьев, точнее, кустов, что растут в райских кущах. Но она также — символ пустыни, растение, которое хранит глубоко внутри себя древнюю память о самом первом ливне. Стойко переносит любые невзгоды, ибо находилось у самых истоков всего сущего… От куста хны произошли все вещи мира. Говорят, что животные, все-все животные, какие только нам известны, произошли от самых первых насекомых-паразитов, что нашли приют и убежище среди листьев хны. А аромат цветущей хны — прародитель всех благовонных искушений, всех влечений и всех вожделений. И оттого является прародительницей всех людей, поскольку все мы — дети вожделения, жители, населяющие воздух, воду, огонь и сад. Изначальный сад возрождается всякий раз, когда мы наносим хну на ладони.

Лавку, где торгуют в Могадоре музыкальными инструментами, Бузид унаследовал от своего деда уже более тридцати лет назад. Здесь продаются лучшие, какие только возможно сыскать в городе, барабаны из козьей кожи. Хотя поговаривают, что лучше рыбьей кожи для барабана ничего быть не может.

Козью кожу слегка нагревают над открытым огнем. Но очень быстро, чтобы тут же подогнать по размеру и не испортить ее. Говорят, что козьи шкуры такие же дерзкие и капризные, как и сами козы, которые скачут по деревьям в окрестностях Могадора, никогда не спустятся вниз, прежде чем не убедятся, что это того стоит. Говорят, что у барабанов такой же неутолимый, зверский аппетит, что и у их бывших хозяек шкур. Рыбья кожа усаживается по размеру только жаром мелодии, теплом человеческих рук, что подолгу выбивают на барабанах бесконечные ритмы. Но стоит эти барабаны оставить в покое, оставить их в одиночестве и опустевшей тишине, которая приходит на смену звенящей, после того как умолкнет многодневный шумный праздник, стоит их оставить в покое, они тут же теряют строй и приходят в полнейшую негодность.

В лавке Бузида найдутся и деревянные флейты, и каменные, и глиняные, и металлические трещотки, и всевозможные лютни, и гитары, и ребабы, и скрипки, прочие струнные инструменты. Есть здесь цилиндрические глиняные барабаны, латунные, с круглыми деревянными резонаторами, большие, как огромные бубны, квадратные тамбурины, обтянутые кожей и спереди, и сзади, на которых можно отбивать ритм с обеих сторон, словно нехотя вгрызаться кончиками пальцев. Тамбурины украшает татуаж: геометрические орнаменты, узоры, цветы, руки Фатимы — они тоже, в свою очередь, испещрены татуажем.

Спросил я Бузида, что он может рассказать о татуаже, которым покрывают инструменты. Меня заинтересовало, это просто декоративный элемент или у него есть собственный тайный смысл и значение. Хозяин провел меня вглубь лавки, там на одной из книжных полок, среди древних фолиантов без переплетов, старинных тетрадей, разрозненных листов бумаги, обнаружилось страниц двадцать, потемневших от времени, с рисунками, что объясняли наиболее часто встречающиеся тайные символы татуажа, наносимого на музыкальные инструменты в Могадоре. Все рисунки и пояснения выполнил еще дед Бузида.

На каждом листе было несколько прекрасных, как мне показалось, и особо запоминающихся символов. Все они были собраны под заглавием «Сады Духов». А рядом — имя знаменитого в начале века могадорского музыканта. Еще одна запись объясняла, что эти рисунки были нанесены на инструмент, называемый гамбри. Захотелось узнать, как выглядит и как звучит этот загадочный инструмент. Сегодня им владеет дальний потомок мастера, который много лет назад расписывал инструмент. Именно этим вечером на нем будут играть в течение всего великого ритуального праздника. Бузид представил меня новому хозяину и хранителю Сада Духов на гамбри.

Гамбри — один из видов древней гитары. Резонатор орехового дерева спереди обтянут козьей кожей, три мощных струны, по которым водят смычком.

Дека имеет плавную изогнутую форму, которую здесь называют «ослиный хребет». От нее отходит закругленный деревянный гриф, на который натягивают струны на разной высоте. Самым известным в Могадоре гамбри был именно этот, покрытый особым «садовым» татуажем по всей поверхности кожи, ритуально резонирующей звону трех струн. Гамбри, известный также под названием хаш-хаш, — типичный инструмент групп гнауа — исполнителей ритуальной музыки на праздниках некоторых религиозных общин, составленных главным образом потомками переселенцев, что перебрались из Черной Африки в исламский мир. Их музыка и ритуалы более всего напоминают одновременно и кубинские религиозные шествия, и бразильские кандомбле́, и гаитянское вуду, и пышные коллективные моления, и т. д. Вся ритуальная карибская музыка замешана на пестрой смеси анимизма, имеющего африканские корни, и культа почитания христианских святых; в свою очередь, эта музыка — родная сестра исламской музыки, где также причудливо переплелись и анимизм, и культ почитания мусульманских святых.

Небесным покровителем гнауа считается древний Сиди Биляль, раб-абиссинец, которого почитают первым муэдзином. Сам пророк Мухаммед призвал его петь с минаретов, созывая правоверных на молитву. По легенде, голос его был так красив и замечателен, что только он мог вырвать из глубочайшей бездны тоски и уныния Фатиму, любимую дочь пророка.

В каждой группе гнауа есть свой собственный маалем — такой титул носят мастера. Все прочие участники группы называются учениками мастера, исполняющего ритуальную музыку, или подмастерьями маалема. Гамбри — главный инструмент в ансамбле. В ключевой момент обряда, в его наивысшей точке напряжения, прочие инструменты почти смолкают и во всю мощь вступает гамбри. Тембры звучания струн весьма разнообразны, звук — сильный, мощный и спокойный, перекрывает все прочие звуки. На удивление, инструмент звучит мощнее даже барабанов, трещоток и голосов самих музыкантов. Потому он, пожалуй, целиком преображает все, что виделось и ощущалось до этого мгновения. Он устанавливает новые габариты в пространстве: подготавливает свободную площадку, на которую в скором времени станут выскакивать те, кто охвачен религиозным экстазом. Гамбри властным голосом призывает и духов, и души святых вселяться в участников обряда.

Ритуал гнауа берет начало на улице. Это процессия и карнавал. Иногда музыканты, играющие на барабанах и трещотках, ведут с собой жертвенного ягненка, которого перед праздником искусно украшают. Животное приносят в жертву, а после группа отправляется по улицам, распевая песни и танцуя. Они возглавляют процессию, за ними собирается народ, с каждой минутой больше и больше. Все танцуют. Изредка останавливаются на площадях, а затем вновь отправляются в путь. Музыканты возносят молитвы к небесам, призывая пророка Мухаммеда и Сиди Биляля ниспослать бараку — благополучие для них самих и всех участников процессии. Но гамбри уже молчит.

Кортеж входит в дом, который покровительствует проведению обряда. Хозяйка подносит нам финики и молоко. Все проходят во внутренний двор. Здесь обряд продолжается и приходит к финалу. Являются актеры. Они обязательная часть предварительного ритуала. Музыканты разыгрывают символические сценки, жонглируют различными предметами, показывают веселые пародии на африканские религиозные культы с участием традиционных фольклорных персонажей: Гри — мифологического охотника на диких зверей, Будербала — вечно нищего бродяги.

И вот тогда маалем берет поднос с ладаном и благовониями. Воскуривает их. Сквозь ароматный дым прорывается звон гамбри. Голос инструмента чист, он захватывает нас и переносит в другое измерение. Через маалема здесь открывается Сад Духов. По воле маалема мы оказываемся в волшебном лесу, населенном бесподобными, прекрасными существами. Каждый могущественный дух здесь владеет собственным уголком и собственным геометрическим символом, нанесенным на кожу гамбри. У каждого свой цвет и оттенок, свой мэльк — музыкальная тема, отличная от всех прочих, — и, наконец, свой собственный неповторимый рисунок танца, экстатического религиозного танца.

Маалем призывает их настойчивой ритуальной мелодией. После мелодия входит в резонанс и становится каналом связи, по которому духи направляются из своего мира в наш. Захваченные в плен музыкой, вселяются они в тела слушающих. Те внимают, раскрыв рот. Ноги вот-вот пустятся в пляс, глаза открыты всем ветрам, словно настежь распахнутые окна, с которых сорвали жалюзи. Тело и кости становятся невесомыми, полыми, все готовы закружиться в ритуальном танце под звуки музыки, что переполняет их. Повинуясь властному голосу гамбри, войдя в тела, невиданные существа принимаются выделывать замысловатые па, танцуют в ритме пульсации собственной крови, и у каждого этот ритм свой, непохожий на остальных. Сердца более людям не принадлежат, более не властвуют над собственным биением. И тогда те, в кого не вселились духи, связывают тело, получившее нового хозяина, ремнями, стягивают грудь, пеленают тканью под цвет того духа, что вселился в человека, поддерживают тело. И оно стоит на цыпочках, окружающие плотно пеленают его, чтобы не смогло оно повредить ни себе, ни всем прочим, потому как движения его судорожны, мускулы безвольно дрожат и слабеют.

Только истинный маалем умеет создать этот особый резонанс. И сад, запечатленный на гамбри, — невидимый храм заговорщиков по имени гнауа — остается неосязаемым, но звучащим. Возникает из ниоткуда, словно потустороннее видение. Покуда сад не начнет вибрировать, духи дремлют в другом мире. Пока узор, нанесенный на гамбри, дрожит и вибрирует, сад символов цветет, а духи заполняют все пространство, переплетаясь с музыкой. Сад гамбри — одно из самых главных мест в Могадоре. Такое же важное, как и хаммам или пекарня. Безусловно, самый звонкий из всех тайных садов.

Бо́льшая часть могадорцев живет тем, что обрабатывают дерево. Особенно часто используют ароматную древесину туи. Ее кривые корни напоминают невероятно большие крючковатые пальцы огромных рук, утопающих в дюнах. В Могадоре ходит древняя легенда о чудесном происхождении зарослей туи, что окружают город, и о грубых руках мастера, что всегда благоухают ароматом этой древесины.

Мне посчастливилось услышать старинный рассказ, сидя на террасе кафе «Тарос», открытой семи ветрам. За что купил, за то и продам. Как услышал историю, так слово в слово и повторю ее.

Рассказывают, что те же чародеи-зодчие, измыслившие и сотворившие знаменитый лабиринт, где, может статься, скончался сам Абенджахан эль-Боджари, по словам одного весьма уважаемого эль-алаки, слепой мудрец, который прозревал будущее через тигров и зеркала, — так вот, чародеи-зодчие получили приказ короля разбить великолепный сад. Начертили план, он содержал в себе детальные описания и священные подробности сада садов, единственного сада, что может служить образцом и моделью, — райских кущ. Вначале устроили четыре классических уголка с различными растениями, на разных уровнях, разделенных четырьмя каналами, которые символизировали четыре священных реки: одну — реку воды, вторую — молока, третью — меда, четвертую — чистейшего вина. Пустили потоки журчащей воды у подножия гранатовых деревьев, среди стройных рядов кокосовых и финиковых пальм, меж густых зарослей хны. Возвели павильоны, проложили открытые проходы и аркады, устроили укромные дворики — все, что располагало к отдыху, созерцанию и задушевным беседам. Придумано и устроено было все хитро и причудливо, так что никто не мог с уверенностью сказать, где он оказался, внутри или снаружи удивительных сооружений.

И призвали тогда они садовника. Среди многих умельцев Могадора искали и наконец нашли, как им показалось, самого умелого и беззаветного мастера, чьи труды переполнены были бесконечной любовью к совершенству и природе. Мастер к тому же славился рассудительностью, терпением, умом и отвагой. В Могадоре, подобно многим другим, работал с корнями туи, творил из них мебель и всяческие удивительные вещи, приводившие всех в восторг. Трое чародеев задумали превратить мастера-столяра не просто в садовника, но в самого лучшего, лучшего из лучших. Для того каждый из них привнес в сознание человека, словно волшебный дар, дивное наследие, самую свою сокровенную, главную страсть.

Итак, новый садовник не только сохранил и с честью использовал свои прежние достоинства, но и приумножил их, став счастливым обладателем еще трех великих пристрастий: прежде всего, стал он великим гедонистом, передались ему неуемная страсть и неутолимый интерес к цветам; во-вторых, от природы умелый и трудолюбивый, воспылал он радостной страстью все творить своими руками; третий же дар — святейшая и всепоглощающая страсть, одержимость геометрией. Явилось ему прозрение, что она, геометрия, — воплощение совершенства, оттого она предельно высокое и окончательное проявление Господа.

Закончив свое высшее творение, чародеи, каждому из которых давно перевалило за сотню лет, теперь могли спокойно, с чистой совестью, встретить смертный час в родных краях, далеко-далеко от Сахары, — в краях столь далеких, что простому смертному, не ведающему тайной магии, добраться в те дали далекие невозможно, в краях, где мир преисполнен силой и могуществом, так что все построенное даже из сырой глины обращается твердым, неколебимым камнем.

Целых девять долгих лет растил свой сад садовник. Растил терпеливо и проворно. К исходу срока достиг удивительных успехов. Цветы, выращенные его руками, славились по всему свету как самые прекрасные, и не было им равных. И как раз к исходу девяти лет фруктовые деревья достигли своей самой изобильной плодовитости и дарили невероятно щедрые урожаи. А еще всякий уголок дивного сада готов был одарить каждого нежданным покоем и отдохновением, благодаря тончайшей и непоколебимой гармонии геометрических построений порождал в душе наблюдателя ощущение бесконечности.

Счастье его, подобно весне, было столь же полным, что и великолепие сада. Сада на всем протяжении лета. И пока оставались листья деревьев свежи и зелены, счастье не покидало его.

По осени вдруг набежала туча печали и окутала грустью дни его. Вместе с печалью и грустью туманной пеленой обрушились какая-то тягучая досада и раздраженность. Ощутил, понял: сад все более удаляется от идеала, теряя день ото дня свое совершенство.

И тогда принялся садовник усердно восстанавливать утраченную четкость, геометрию аллей, поросших кустарником, выпрямлять ряды по единой линии изрядно разросшихся деревьев, подстригать кроны намертво сплетенных меж собой ветвей. Посредине длинных журчащих каналов устроил островки, прерывающие бег воды, в форме лабиринтов.

День за днем неутомимый садовник пересаживал растения, переделывал строения, лишь бы придать всему пространству видимую геометрическую четкость. Придумывал удивительные, фантастические, абстрактные формы, которые различались между собой, подобно диковинным невероятным растениям, порождая внутри наиточнейшее, совершенное уравнение, формулу. А пробуждая к жизни необычайные формы и линии, раз за разом неотвратимо разочаровывался. Приходил в отчаяние из-за невозможности придать живым цветам геометрическую четкость воображаемого идеала.

И однажды он срезал все цветы. Король отправился в путешествие, и некому было остановить безумца. Сад был королевством в королевстве. А король провел в пути не меньше года.

На следующий день обтесал садовник все деревья, так что приняли они вид восьмиугольников. Из тысяч ветвей, километров коры и стволов, выкорчеванных из земли, сложил он стену высокую, чтобы скрыть сад свой от посторонних глаз, от злокозненных придворных. Ни садовник, ни его помощники не покидали пределов сада многие месяцы. Плоды земли единственно были им пищей. Крупная и мелкая дичь, даже кролики, столь многочисленные в той местности, исчезли, повывелись, ставшие скудной трапезой армии садовников, которые, безостановочно сменяя друг друга, не покладая рук ни днем ни ночью, усердно трудились, перестраивая сад.

Долгих девять месяцев тишина обходила стороной высокую изгородь сада. И вот однажды все смолкло. Ни единого шороха не долетало из-за стены тайного сада. Все королевство замерло в тревожном ожидании. Тут же поползли разные сплетни и слухи о том, что случилось. Были такие, кто клялся, что все отошли в мир иной, наложив на себя руки, или решились стать подкормкой и удобрением дивному саду, или что бедный садовник вконец лишился рассудка и похоронил все, что мог, и теперь деревья растут наоборот — тянутся вниз.

Однажды король, никого заранее не предупредив, внезапно вернулся в город. Подгоняемый тревожными вестями о садовнике, который будто бы лишился разума, вернулся он домой. Многие месяцы, куда бы ни направился повелитель, какой бы город ни посетил, всюду его поджидали дурные известия о садовнике. Владыка рисовал в воображении дикие картины, то ему представлялся огненный смерч, пожирающий сад, то бедняга-садовник, кончивший свои дни земные в петле на суку. Едва только утихли последние звуки торжественной встречи по случаю нежданного возвращения, поспешил король к своему верному садовнику. С неподдельной радостью тот встретил владыку, и, пока расточал бесконечные приветствия и пожелания, король сгорал от любопытства. Нетерпение и воодушевление росли с каждой минутой в геометрической прогрессии. Наконец, не в силах более сдерживаться, сказал король, что сгорает от предвкушения увидеть сейчас же свой совершенный сад, которому, несомненно, нет равных.

Владыка немного успокоился, говоря про себя, что слухи и сплетни о садовнике всего лишь плод человеческой зависти, давно свившей гнездо в сердцах придворных и челяди. Такое уже случалось, и не в первый раз. Садовник производил все то же впечатление рассудительного, уверенного в себе человека, за садом следил с подобающим вниманием и со всегдашним тщанием, словно ведал все извивы жизни растений, проникся до глубины души жизнью и судьбами цветов и деревьев.

Подошли вдвоем поближе к одной из двадцати семи дверей, прорубленных в толстых стенах, окружавших сад.

С изумлением рассказывал король о причудливых садах, которые посчастливилось ему повидать в путешествии.

— Но не стоит беспокоиться: несомненно, ты был и остаешься самым великим садовником мира. Пусть другие и прикладывали неимоверные усилия, но не повстречался мне хотя бы единственный сад, который пусть на крохотный шажок смог бы приблизиться к нашему.

Вдвоем остановились у двери. Странно, король никогда прежде не видел ее запертой. Садовник подал секретный сигнал, сказал пароль, тут же один из помощников впустил их внутрь. Повелитель едва устоял на ногах, голова пошла кругом, и он чуть было не упал, сраженный увиденным. Сад его, удивительный, совершенный сад, превратился в гадкую, гниющую свалку, забитую грудами наполовину вырванных, наполовину сломанных растений, с маленьким пустынным островком посредине в окружении громоздящихся гор корней, стволов и веток.

— Что стряслось с моим садом? Это и есть то, что ты смеешь называть совершенным садом? Кроме запустения и разрухи, здесь более нет ничего.

— То, что здесь росло прежде, всего лишь жалкий эскиз, набросок совершенного сада. Все это только и нужно было лишь для того, чтобы превратиться в то, что теперь ты увидишь.

Геометр-садовник хлопнул в ладоши, и тут же появились пятеро помощников. Они поднесли бесподобно прекрасную деревянную шкатулку кубической формы, филигранно инкрустированную деталями различных пород деревьев, — то, что сегодня зовется маркетри.

— Пахнет кедром. Ты что же это, извел мои любимые кедры? Ты посмел настрогать досочек из кедров, не просто кедров — арсов, редчайших кедров, что растут только на склонах Атласских гор? Когда-то я повелел доставить их мне из далеких краев. И теперь ты хочешь сказать, что извел их на то, чтобы сколотить какой-то дурацкий ящик?!

— Это не просто ящик. Геометрическая линия, на которой зиждется вся суть шкатулки, — это совершенная идея самого прекрасного сада в мире. Все его пропорции идеальны. Если рай существует, он должен быть именно здесь. Эта вещь совершенна, и она не простое изображение райских кущ, но образ самого Господа. Основа тела шкатулки должна быть выточена только из кедра, и не простого кедра, а именно кедра со склонов Атласских гор, поскольку это единственное дерево на свете, которому понадобятся долгие годы, быть может, даже столетия, прежде чем оно осознает, что его разлучили с матерью и одарили свободой. Его сердце-вина и душа останутся зелеными и неувядающими еще многие десятилетия. К тому же аромат кедра заключает в себе «счастливую удачу»: стоит лишь тому, кто несет в душе своей печаль, смятение и тоску, опустить голову в этот деревянный ящик и поглубже вдохнуть, как тут же станет ему легче и вновь он проникнется счастьем. Такую древесину обычно используют в общественных банях, хаммамах, потому что влажность не способна ни сломать, ни изогнуть ее, никакие колебания температуры не в силах воздействовать на нее. Ни одно насекомое не способно проникнуть в сердцевину его, тогда как все прочие породы служат убежищем всевозможным мелким тварям, а подчас и едой… Единственно только сама земля может искривить несгибаемую древесину. При близком контакте, под воздействием земли, дерево впадает в глубочайшее заблуждение, будто оно имеет право жить по собственной воле, как только ему заблагорассудится, жить, не отдавая никому отчета и никому не подчиняясь. И тогда оно странным образом теряет форму, искривляется безвозвратно и навсегда. Ее, древесины, утонченная форма жизни, долго не затухающая выразительность со всей ясностью воплощаются в безупречной геометрии куба, чья поверхность испещрена идеально тонкими выверенными линиями, созданными филигранной инкрустацией другими породами деревьев. Совершенные линии подчеркивают идеальные пропорции, таким образом многократно усиливая образ собственного совершенства… Эта шкатулка-маркетри, о мой повелитель, — квинтэссенция, украшающая твой сад. Она — образ самого совершенства природы, древо не отсекающее, но достигающее идеальнейших высот геометрии, какие только возможны.

Король взял шкатулку в руки, открыл ее. Тонкая струйка аромата ударила в ноздри бальзамическим дуновением, заволокла лик владыки, и он расплылся в лучезарной улыбке.

Возрадовался садовник, думая, что удалось ему убедить повелителя. Все свои силы приложил он для этого. И сейчас даже сам король осознал, что в этом ящике сокрыт сад всех садов.

Но король усмехался вовсе не потому. Он наконец придумал, что сделает с этим садовником, которого обуяла упрямая страсть к геометрии, доведя беднягу до полного безумия.

— Тебя обуяла гордыня. Чего тебе не хватало? Ты стал великим мастером, знаменитым маалемом, искусным художником. И всего этого тебе мало? Ты создал Бога, и теперь ты достоин преисподней. Прежде чем сегодня солнце закатится, в этом ящике окажется твой пепел.

Говорят, все так и случилось. Из слепой всепоглощающей страсти горделивого садовника родилось искусство маркетри — искусство обработки и инкрустации дерева, которое разошлось из Могадора по всему миру.

А еще рассказывают, что много месяцев спустя из горстки пепла пробился росток и превратился в надменно-горделивое, восхитительное растение. Нет, это не был кедр со склонов Атласских гор, как на то надеялись царедворцы, — так родилась могадорская туя. Ее рощи окаймляют город с северо-запада, корнями своими цепко держатся за песчаные дюны, удерживают их и не пускают гулять вместе с ветром, как прежде бывало, когда пыльные бури засыпали город песком.

А если выйти из Могадора грунтовой дорогой, что ведет к воротам Эль-Джадиды, бывшего Масагана, то покажется, будто плывешь по зеленому морю. Деревья ростом пониже открывают вид на блестящие кроны, перекатывающиеся изумрудными волнами, и даже при малейшем ветре, кажется, никогда не знают покоя. Говорят, этот ветер — дух совершенного садовника, заключенный в несовершенство природы и силящийся убежать.

На рынке специй в Могадоре сливается и перемешивается бред ароматов разных миров. От терпкого, острого черного перца до безумной паприки; от потрясающих звездоподобных цветов аниса до обманчивого ничтожества волосистого укропа; полные очарования корица, гвоздика, кардамон и ваниль; неизбывное высокомерие чеснока и лука; соблазнительные зерна горчицы и безграничное всевластие кунжутного семени. Сотни оттенков вкуса различной остроты и интенсивности атакуют язык, затмевают взор неожиданные, яркие краски, впрочем ничем не уступающие ни ароматам, ни текстуре.

Людям чувствительным, с обостренным обонянием, посещать эти заветные уголки базара строго-настрого запрещено. Детям ароматные ряды открывают, сколь несовершенны и ущербны их ощущения. Женщины знают, что здесь сосредоточена, сконцентрирована в маленьком семечке вся память о небе, которая расслабляет и сердце, и разум.

А еще здесь можно отыскать всякие местные лекарства, народные средства. Тут и крылья засушенной птицы, и хвостики летучих мышей, и грибы, свежие и сушеные, десятки различных амулетов и чудодейственных отваров и даже только что приготовленные таблетки.

Среди холмов шафрана по левую руку и ожерелий из перьев грифа-стервятника по правую едва заметна тихая лавочка. Над входом скромная вывеска, выведенная каллиграфическим почерком: «Сад Невидимого».

Было нечто завораживающее в древних растениях, сохраненных там этой женщиной. Нет, они вовсе не выглядели старыми, засушенными, словно в гербарии. Нет. Скорее, они производили впечатление растений, которые опустили в некую жидкость и подолгу там держали, чтобы потом они лучше сохранялись. Обращались с ними с величайшей осторожностью, благоговейно, словно обладали они чем-то большим, чем казалось на первый взгляд. Некоторые были, бесспорно, ядовитыми. Другие могли вызвать диарею или избавить от зубной боли или от головной.

Торговка сказала мне, что каждое из ее растений обладает особым свойством и могуществом, оттого, мол, обращаться с ними надо предельно осторожно. Спросил ее, в чем сокрыта ее магия. Ответила: ради бога, да какая магия. Сказала только, что излечивает и что от какой болезни помогает. Объяснила, что никакой магии в этом нет. И что она вовсе не хочет попусту терять время, пытаясь объяснить мне хоть что-то, поскольку, и это более чем вероятно, я абсолютно ничего не пойму. Единственное, что удалось у нее вытянуть: все растения выросли в Саду Невидимого.

— И где же этот сад? Я хочу на него посмотреть.

— И не думай! Твоим глазам Сад Невидимого не откроется. Сад — особое место, где растут и зреют бок о бок добрые и злые растения, набираются сил и могущества, прежде чем попасть сюда. Только здесь мы и можем их узреть. Некоторые семена отверзают тайные двери, которые ведут в невидимое, а оттуда тянутся в наш мир растения. Поскольку двери малы, пробраться добрые и злые растения могут, лишь пока еще совсем крохотны, потому и растут незаметными, ведь они похожи на обычные растения и цветы. Я их сажаю, но немногие из них вырастают. У них своя собственная воля. Свое могущество. У них есть свой собственный кураж, везенье. Есть такие, которые здесь омерзительно воняют, но благоухают там, в другом мире — мире невидимого. И наоборот: все прекрасное здесь — там отвратительно. Вот посмотрите.

И она показала мне сухой цветок, весьма некрасивый по виду, к тому же источавший омерзительную вонь. Он считается одним из самых ценных.

— Там?

— И там, и тут. Невидимое живет и между нами. Они не желают ни видеть, ни знать тех, кто все пытается измерить, дать имена, фамилии, названия растениям. Однако невидимое, словно нить, связывает нас, заставляет нас влюбляться, страдать от любви, болеть ею или связывает крепко-накрепко друг с другом. Нехорошо это: тащить распущенную нить, понятное дело невидимую. В Могадоре мы называем ее удачей, фартом, счастливой судьбой или несмой. В разных местах по-разному, но все равно очень похоже. Одна женщина — она жила здесь несколько лет — рассказывала мне, что жители древней Америки призывали на помощь невидимую потустороннюю силу, тональи. Рассказывала, что люди погибали, едва утратив ее, а сохранив ее горячей, бросали вызов самой жизни. В этом сокрыто невидимое. Оно не есть душа — весьма ограниченная и скудная идея, — оно больше чем душа и тело и их окружение. Тем более оно совсем не то, что лечит. Собственно говоря, оно — сила и жажда самой жизни. Понятное дело, что оно не признается медиками, поскольку современной медицине совсем не нравится невидимое. Некоторые цветы заключают с невидимым договоры и воздействуют на невидимое внутри человека. Таков тайный круг. Нет ничего опаснее охлаждения. Все погибает именно от этого, хотя весь мир не устает повторять, что причина совершенно в другом. Есть такие растения, которые, например, сражаются против охлаждения. У них внутри есть собственное солнце, и его они привносят в грудь человека… Сад Невидимого? Он повсюду. И то, что нам удается подсмотреть, — всего лишь крохотная точка из бесконечного множества, рассредоточенного внутри и снаружи подобных растений. Естественно, никто не может поведать, каково оно, как оно выглядит, потому что никому оно не видимо. Но ощутимо. Те, кто измерял невидимое, исследовал его с лихорадочным любопытством, никогда еще не возвращались оттуда. До сих пор.

Неустанно думал я о цветах, вытканных на платке. Его на голове носила бабушка Хассибы. Она неотрывно смотрела на меня с фотографии, а я беспрестанно думал о ней и о цветах. Оттого решил я найти в Могадоре тканый сад. Должно было быть нечто, выходящее за рамки, нечто такое, что было неизвестно Хассибе. В памяти возникали многочисленные образы, растительные орнаменты, перемешанные с абстрактными фигурами, покрывавшими традиционно яркие, броские берберские плащи. Вспоминались персидские ковры с типичными — архетипичными — цветами. Этакие компактные переносные райские кущи. И то и другое наверняка было во вкусе Хассибы. Стоило бы их отыскать в Могадоре или привезти из Персии, или с юга Сахары, или бог весть откуда — отыскать и привезти небывалый редкий тканый сад.

А еще вспомнился один пышный ритуал в Чиапасе[2]. Старинный миф рассказывался при помощи вытканных фигурок. Нечто подобное должно быть и здесь. Подумал я: в Могадоре есть один подходящий сад — сад тканей. Мой друг Жозеф держал лавку чуть ниже кафе «Тарос», торговал разными тканями, восхитительным местным текстилем. Жозеф-то уж должен знать об этом.

Он не только не разочаровал моих ожиданий, но и выложил передо мной удивительную личную коллекцию, настоящую сокровищницу. Немногие удостаивались такой чести — видеть собственными глазами подобные редкости. Из огромного сундука, увешанного пятью замками, с величайшими предосторожностями вытащил он удивительные ткани с этими дивными узорами. Подлинная пышная роскошь. В Могадоре всегда ценились роскошь и богатство, заверил меня Жозеф. Он показал мне три вещи: юбку, кружевной головной убор и рубашку. На всех вещах были вытканы крошечные цветочки, вышитые так филигранно, что казались объемными, трехмерными.

Когда-то, в стародавние времена, прибыли они в Могадор с добычей — пиратским кораблем. Много веков с величайшей осторожностью передавались эти дивные вещи из рук в руки, от одной семьи, жившей в портовых кварталах, к другой. И ни следа порчи или износа не обнаруживали. Не было ни малейшего сомнения, что они обладают магической силой, наполнены баракой. Их называли «кафтаном Писарро». Ходила легенда, будто его обобрали до нитки и ограбили могадорские буканьеры, когда повстречали великого конкистадора в открытом море, — тот возвращался из Перу на корабле, доверху нагруженном несметными сокровищами индейцев. С давних пор Могадор — хорошо укрепленный форт с толстыми непробиваемыми стенами — служил тихой гаванью и прибежищем морским разбойникам, среди которых самыми знаменитыми слыли пираты из Сале́, выходцы из Андалусии. Грабили они по большей части испанские корабли, что бороздили Атлантический океан и направлялись к Канарским островам. Пиратство считалось доходным и весьма почетным промыслом, находилось в самом расцвете, к тому же его всемерно поддерживали богатые местные купцы и городская знать. Местные буканьеры могли соперничать даже с португальскими пиратами и прославленными разбойниками ее величества королевы Британии.

Те, кому посчастливилось встретить Писарро у штурвала и ограбить его, захватив несметные сокровища, которые и сам испанец награбил в позолоченном дворце Куско, — так вот, эти счастливцы вынуждены были спасаться от ужасной бури, от чудовищного шторма, какового им еще не приходилось встречать на своем веку в открытом море. Страх отправиться на дно вместе с грудой золота в трюмах и желание выжить любой ценой заставили разбойников выбросить за борт все, что особой цены не имело. Все поглотил ненасытный океан: и запасы провизии, и пушечные ядра, и даже несчастных пленников, закованных в цепи и израненных. Немного поколебались, раздумывая, сохранить ли в живых двух, а может, трех прекрасных какой-то неземной красотой рабынь. Но и их печальная судьба не обошла стороной: бросили несчастных в бурные соленые волны.

Наконец избавились от всего лишнего; кроме золота, остался лишь огромный сундук. Взломали, но не нашли ни монет, ни золота, ничего ценного. Разве что причудливое одеяние, что позже станут называть «кафтаном Писарро». Недолго думая, и его бросили за борт в бурлящую пучину. Сундук удивительнейшим образом стал описывать плавные круги вокруг корабля, усмиряя бешенство волн. Вослед сундука вода успокаивалась, буря отступала, шторм унесся за горизонт. Простой сундук, чудесным образом усмирив бешенство стихии, сохранил в неприкосновенности жизни разбойников, а еще слитки золота в трюме. Ошеломленные нежданным избавлением от неминуемой погибели, бросились пираты вытаскивать чудесный сундук из вод. Подняли на борт и рабынь, и монахов, выброшенных в пучину океанскую, но, по счастью, не успевших отдать Господу душу. Подняли и некоторых весьма знатных сеньоров, моливших о спасении.

С величайшим трепетом и любопытством обступили разбойники огромный сундук. Всем не терпелось внимательнее рассмотреть содержимое спасительного гиганта. Многие цепенели от ужаса, предвкушая увидеть там внутри по меньшей мере фигуру какого-нибудь христианского святого, к пречистому образу которого обращались они с горячей мольбой в час смертельных испытаний.

Прочие представляли себе, что внутри спрятан могущественный амулет, силой своей превосходящий даже золото, доставшееся морским разбойникам. А то еще опасались, уж не скрывается ли внутри джинн, демон, дух, кому под силу исполнить любое желание. Впрочем, находились и такие, кто горестно умолял ни в коем случае не открывать сундук, ибо в его чреве могла быть сокрыта страшная буря. Она вырвется из заточения, вызовет шторм невиданной силы. Ветер будет трепать и мучить несчастных и наконец заберет себе их души, а потом и золото.

Открыли и нашли внутри только удивительный кусок материи, замечательно сотканный. Яркие, переливающиеся многоцветьем красок дивные трехмерные цветы покрывали всю поверхность ткани. Все смолкли и не могли поверить глазам своим, не могли осознать, что же открылось их взорам. Разочарованные, они стояли молча, все еще в плену некоего таинства. Наконец один из монахов, счастливейшим образом избежавший погибели, поспешил все объяснить:

От старинных Больших Восточных ворот начинается королевская дорога из Могадора в Марракеш, город пальмовых рощ. Дорога скользит между двумя частями, крыльями старинного мусульманского кладбища. Скользит, словно посылает последнее «прости» нашедшим вечный покой. Бежит параллельно акведуку. Пробегают вместе, бок о бок, еще пару сотен метров, прежде чем опять разойтись в разные стороны, каждый своим путем.

Внутри самого акведука прячется совсем крохотная пальмовая роща, непохожая на все прочие. Она укрылась от посторонних взглядов, ее не видит ни путник, идущий в город, ни покидающий его. Роща невысока. Ее рост до миллиметра точно рассчитал андалусский зодчий. Скрупулезно высчитал расстояние между деревьями, изгиб, курва-туру, пальмового листа и его длину по прошествии веков. Эта роща — андалусский храм Могадора, сотворенный только лишь стволами деревьев и папоротниками, обвивающими их.

Когда-то в Могадоре нашли пристанище и обосновались немало андалусийцев, изгнанных из Испании. Возвели новые куртины и эскарпы на несколько веков раньше восемнадцатого, отстроили городские стены, дожившие до наших дней. Среди первых легендарных строителей был и потомок Ибн Хазма де Кордова, он построил дворец и посадил эту пальмовую рощу — удивительную, но не единственную в своем роде. Младший брат зодчего отправился в Новый Свет и там, в Америке, устроил собственную рощу в самом сердце тропической сельвы. Он дал ей имя Малая Пальмовая роща. И еще сегодня можно восхищаться ее остатками и руинами недалеко от полуострова Де-Оса в Коста-Рике. Они напоминают величественное творение старшего брата в Могадоре. Забавно: там, в Америке, когда-то мне рассказали эту чудесную историю, но я всегда считал ее лишь красивой легендой. И вот теперь мне посчастливилось увидеть собственными глазами, как за этим творением следят его хозяева.

В самом сердце пальмовой рощи возможно отыскать священный уголок, полный света и тени. Со стороны видна густая тенистая мгла, словно устроена над этим уголком надежная, крепкая крыша. Пальмовые ветви создают ощущение, будто высоко над головой колышутся зеленые жалюзи: небеса за ними не видны и внутри все скрыто. Влажная тень дарует папоротникам спасение от жажды, которой они никогда не испытывали. Змеи устраивают гнезда в сердцевине пальмовых деревьев, а в каждое полнолуние их покидают и направляются все вместе навстречу собственной судьбе.

Что удивляет в пальмовой роще более всего, так это ветви — скрещиваясь вверху, образуют арку, по своему виду абсолютно похожую на мусульманскую: две линии на разной высоте. Первое, что приходит на память: Главная Кордовская мечеть.

Говорят, этот андалусский зодчий, места себе не находивший от тоски, решил сотворить подобие кордовской мечети, чьи колонны сродни пальмам, и высадил пальмы, которые стали живыми колоннами и арками.

Главная мечеть и ее начальные арки — тоже отражение тоски и печали. Об этом говорит один гранадец — удивительный и удивленный автор труда «Кордова времен Омейядов». Абд аль-Рахман, измученный тоской на чужбине, приказал доставить из родной Сирии пальмы и гранаты, которых не росло в Андалусии. По его приказу деревья посадили на берегу Гвадалквивира во дворце, похожем на дворец его детства. Много столетий спустя в Могадоре пальмы вновь отправляются в путешествие под знаком желания. Восстанавливают не только и не столько пейзаж, но в целом архитектурный облик, природу, природное естество камня. И в то же самое время это парадоксально органичная конструкция, естественное действие, словно сны, словно вожделение.

Когда оказываешься в андалусской пальмовой роще Могадора, становится понятным, что тоска старинного зодчего была не по утраченной мечети, а по впечатлению, заставляющему содрогаться душу и тело, а подчас наполняющему их тихим спокойствием. Впечатление это — чувство значимости и величия, возможности уйти далеко-далеко от одинаковости, возможности дотянуться до невероятного и совершенного и до конца не видимого глазами, не ощутимого рукой.

Всякий день расспрашивал о садах. А потом пересказывал все Хассибе. Встретился в еврейском квартале Могадора, возле ювелирных лавок, с одним улыбчивым человеком. Его почитали мудрецом. Он мне рассказал, что существует такой странный и удивительный сад, где чудесным образом воплощаются всевозможные желания, абсолютно все. Уступив моим настойчивым просьбам, наконец объяснил, как отыскать дивный маленький сад. Мудрец назвал его Садом Доказательств. Махнул рукой в сторону высокого здания, что выходит к городским воротам Дукхала, в нем когда-то, еще во времена португальского владычества, располагался доминиканский монастырь, а потом почти столетие — казарма.

В конце концов здание освободили, военные покинули дом. Опустевшее помещение решили не переделывать под отель, парковку или торговый центр. Это будет общественное здание, им смогут пользоваться все жители Могадора.

Часть здания будет отведена под музей того, что было создано и уничтожено в Могадоре. А во внутреннем дворе, занимающем наибольшую площадь во всем строении, будет разбит городской общедоступный сад. Могадор в этом очень нуждается, и все жители безоговорочно согласны.

Была создана целая комиссия, решавшая, каким быть саду. В комиссию входили люди различных профессий и взглядов. По двое представителей от каждой профессии и направления. Несколько месяцев каждый создавал свою собственную концепцию сада, чтобы ознакомить с ней потом всех остальных. Но произошло нечто весьма странное, чего в действительности произойти никогда бы не могло, если бы речь не шла о садах и у каждого из участников не было бы личного интереса и собственного взгляда ни один из проектов не набрал более одного голоса. Каждый стоял намертво, защищая свой проект, как если бы тот был делом всей жизни, да и самой жизнью. Конечно, абсолютно очевидно, идея сада дремлет в воображении, страстно вожделеющем рая, — в воображении тех, кто подчиняет этому желанию не только свое тело, плоть, но и ощущение жизни, а возможно, саму жизнь.

Оттого археологи занялись раскопками. Решили, что сад должен стать живым экспонатом, который продемонстрирует деревья, выросшие из обнаруженных здесь семян. К тому же предполагалось оставить огромную яму в земле, дабы показать всем, как работает экскаватор.

Историки настаивали, что сад должен состоять из растений, описанных и зарисованных древними собирателями гербариев, чьи свидетельства хранятся в городских архивах.

Биологи предполагали устроить сад, заполненный как широко известными публике растениями, так и абсолютно никому не известными, и при этом все должно было располагаться в строгом алфавитном порядке. Однако и в среде специалистов мнения разделились. Один из них настаивал, что алфавитный порядок, безусловно, обязателен, но необходимо следовать латинским наименованиям, другие утверждали, что следует использовать исключительно народные названия растений.

Художники, чей авторитет в городе был непререкаем, хотели, чтобы почва и растения были в одной цветовой гамме. Одному из них даже удалось обнаружить целые залежи зеленовато-лимонной земли, которая так замечательно гармонировала бы с растениями. А еще один мастер не хотел создавать просто абстрактную композицию — пусть, мол, лучше будет «инсталляция», где, предположим, на гранат прививается роза, на кактусах развешиваются парики, высаживаются деревья кроной в землю и корнями в воздухе. В общем, концептуальный сад, где правит бал бумажный засушенный цветок, на котором выведено слово «трансгрессия».

Борцы за охрану природы требовали создать сад «растений, находящихся на грани вымирания».

Экологи стояли за «зеленые легкие» города.

Религиозно настроенные желали бы обрести место для молитв и созерцания.

Местные патриоты видели сад коллекцией исключительно местных, региональных растений. И предлагали все прочие растения, не имеющие аналогов в местной природе, беспощадно уничтожить, вырвать с корнем и сжечь.

Антропологи и этнологи объединились в мысли, что сад непременно должен демонстрировать примеры использования растений в различных городских культурах, в различных национальных кухнях, медицине, костюмах и верованиях.

Архитекторы предложили перекрыть все стеклянной галереей, которая по краям держалась бы на гипертехнологических иглах. Внутри — цветы всевозможных сортов, и, безусловно, в том числе несколько бетонных.

Столкнувшись с очевидными трудностями, с невозможностью прийти к единому мнению, решили прибегнуть к советам международных экспертных комиссий в области ландшафтного дизайна. Комиссии стали прибывать, сменяя друг друга, одна за другой, но вместо того, чтобы ограничиться обсуждением уже существующих проектов, предложили собственные.

Японцы спланировали великолепный сад в стиле дзен. Там было все необходимое: особым образом уложенные и причесанные граблями песок и камни, которые напоминали бы в мельчайших деталях все острова Могадора под разными углами, побережье, растительный мир, море и даже облака.

Французы спроектировали и рьяно защищали свой геометрический сад, совершенный во всех перспективах. Настолько идеальный, что в сравнении с ним Версаль показался бы захламленным и грязным задним двором. Живые изгороди вместо стен, а ежедневное чередование цветов и растений должно было создавать эффект калейдоскопа, с расписанием, рассчитанным на двухсотлетний цикл.

Англичане бились за искусственный холм, который таковым не казался, и за долину, которая на первый взгляд выглядела несколько неухоженной и весьма естественно-неряшливой, хотя в действительности все в ней оставалось под строгим контролем и наблюдением.

Итальянцы спланировали барочный сад в восточном стиле, там были гроты в виде громадных отверстых пастей, тысяча и один фонтан, журчащий на мотивы известных оперных арий, по числу каждой ночи Шахерезады. И наконец, лабиринт без выхода и входа.

Мексиканские специалисты предлагали построить в открытом море и даже за городскими стенами плавучие острова, все без исключения плодородные, и сообщение между ними осуществлять по каналам. Для этой цели планировалось затопить город, а осушение производить только при очередной смене правительства.

Бразильцы подготовили театральное представление с презентацией типичных амазонских растений на фоне картонных джунглей, летающих экзотических птиц и хищническим уничтожением сельвы торговцами деревом. Все действие завершалось ежедневно с рассветом и на закате солнца.

Перуанцы составили совершенный и в то же время грандиозный план, согласно которому из цветущих стран европейского Средиземноморья необходимо завезти в Могадор миллионы тонн плодородной земли. Примерно так поступили древние кечуа в Священной долине много столетий тому назад. Предполагалось соорудить в пустыне многочисленные террасы, высокие, как горы. И в завершение, как это было уже проделано в Лиме, соорудить на столбах огромные цистерны, дабы археологи будущего решили, будто им повстречалась новая неизвестная культура — ритуальных почитателей тинако, бездонных глиняных резервуаров для воды.

Венесуэльцы предлагали хорошенько перемешать между собой растения и бетон, втащить в сад автомобили и в каждом уголке открыть лавочки по продаже восхитительных экзотических цветов.

Дискуссия длилась бесконечно. Были созданы новые экспертные комиссии в надежде окончательно разрешить проблему устройства сада будущего, который порождал одни лишь иллюзии: идеальный сад, необходимый сад. На время переполненный экзотическими цветами, произрастающими из сердца, что бьется в доводе, который садовники называют доказательством.

Однажды, в середине семидесятых годов двадцатого столетия, канадский писатель Скотт Саймонс провел отпуск в Могадоре и решил здесь поселиться навсегда. В предместьях приобрел небольшой дом с садом. А некоторое время спустя выказал горячее желание и то и другое пожертвовать городу. Более двадцати лет он собирал и выращивал кактусы. В результате стал обладателем обширной коллекции разнообразнейших колючих растений, большую часть которой составляли мексиканские экземпляры. Их писатель заполучил у одной супружеской пары, тоже канадской. Супруги, фотограф Рива Брукс и ее муж, художник и музыкант Леонард Брукс, в сороковые годы прошлого столетия жили в зоне мексиканских полупустынь. Вместе с ними там же оказались и Стерлинг Дикинсон, и Дотти Видаргас с супругом — все они единодушно признавали, что город Сан-Мигель-де-Альенде полностью сохранил свою целостность, композиционное единство и красоту. К тому же им удалось протянуть мостик из кактусов, дотянувшийся до Могадора и превративший город, окруженный крепостными стенами, в мексиканский сад.

Большинство садов рассказывают о странных, чудных желаниях, которые охватывают души тех, кто разбивает и растит сады. Этот, кактусовый, исключением не был. Сад-эмигрант возжелал переместить в Могадор, на песчаное побережье, цветы пустынь, из тех, что в здешних местах никогда не росли. Горячее желание, почти страстное вожделение вовсе не преследовало цель немного разнообразить местный скудный растительный мир, придать ему немного свежести и новизны. Цель была совершенно другой: сад пожелал — мне об этом рассказали в день, когда я впервые вошел в него, — сад пожелал «сделать этот пейзаж более достоверным, верным самому себе».

Было в этом желании нечто евангелическое, скорее напоминающее тайную секту чтецов Библии. Они, дабы глубже проникнуться подлинным благочестием, прилежно изучали и рьяно толковали «слово Божественного провидения». Единственно, странно и удивительно выглядело стремление достичь подлинного благочестия и верности самому себе и для этой цели в самое сердце родной земли доставить кусочек мексиканской природы. Пустыня, глубоко погруженная в пустыню, так говаривал Скотт.

Размышляю о судьбе сотен кактусов, что отправились в далекое путешествие по воле слепого случая и под покровом тайны. Сейчас это уже совсем не важно, откуда они прибыли. Они живут в Могадоре, они уже стали его неотъемлемой частью, они уже здешние, они уже не чужаки. Так же и я: хочу быть только твоим и более не перемещаться, не ввозиться-вывозиться. Размышляю об окружающем пейзаже, который в далеком детстве мне уже приходилось видеть в пустыне Сонора. Теперь это воспоминание, давнее впечатление вновь вернулось ко мне. Едва оказался в Сахаре, во мне пробудилось дремавшее в глубинах памяти детство. Оно вновь ожило, потому что я оказался здесь.

Дни и ночи напролет являлись ко мне картины далекого прошлого, а я не мог поверить, не мог осознать, каким образом через многие года вынырнуло из глубокого забвения то, что казалось давно позабытым. Что и какой тайный уголок возрождают они в памяти — кактусы, обретшие свое счастье в Могадоре? Что и какой тайный уголок возрождает в сердцевине моей плоти каждый твой поцелуй?

Быть может, эти кактусы словно мексиканские аксолотли, которых один ученый в девятнадцатом веке привез в Парижский ботанический сад для исследований. Вода в аквариуме оказалась перенасыщена кальцием, чрезвычайно известковой, и случилось странное, но весьма возможное: аксолотли переродились в саламандр, амфибий. Вскоре у них развилась возможность дышать атмосферным воздухом, изменился слуховой аппарат, и наконец они покинули воду, выползли на сушу — те, кто еще совсем недавно мог только плавать.

На холмах, что окаймляют Могадор с северо-запада, когда-то одна женщина посадила растения, которые называют Рабынями Радуги. Блестящие лепестки цветов прекрасны и чарующи, словно тайное мистическое знание неизвестных религий. Увы, жизнь цветка мимолетна: всего лишь один день, а после он непременно погибает. Если вдруг кто-то ночью оборвет засохшие лепестки и листья с этого растения, на следующий день появится новый цветок, но уже другого цвета. Поначалу люди увлеченно обрывали увядшие лепестки в ожидании новых цветов, но затем постепенно охладели, утомленные необходимостью каждый день внимательно следить за растениями, ухаживать за ними до самой их гибели.

Женщину звали Лалья. Она засеяла склоны холмов, более сотни метров, этими цветами, рассадила их на небольшом расстоянии, так что получился ослепительный разноцветный ковер. И тогда решила женщина стать рабыней этого ковра.

— В любом случае обращусь в рабыню, принадлежащую не только радуге, — говаривала Лалья, играя словами, именем цветка, когда случалось ей выслушивать упреки: мол, зачем взвалила на себя такой труд; каждый день меняла она цвет своих одеяний, чтобы наряды ее не выделялись на фоне раскинувшихся блистающих лугов.

Справедливости ради скажем: и правда, стоило умерить шаг, дабы насладиться чудесным видом цветущих склонов. Нашелся даже один фотограф, изо дня в день создавал он живую, зримую историю изменений.

Ежедневно вывешивал на площади у городской стены Могадора отпечатки снимков, запечатлевавших удивительные и странные изменения лугового многоцветья. Это был уже второй сад, который менял свое обличье каждый день.

Один могадорский художник, памятуя, что свет пожирает цвет на фотографиях, вознамерился все снимки перерисовать. Для чего на противоположной стене светоустойчивыми красками и кистью решил запечатлеть свет, ветер, соль и влагу. Все жители Могадора по нескольку раз в день проходили вдоль этой стены, горячо обсуждая те или иные появляющиеся на ней детали. Нашлись также и фотографы, которые поставили целью ежедневно фиксировать результаты состязания фотографа и художника.

Некоторые горожане были уверены, что ни фотографу, ни художнику не под силу передать всю полноту, многоцветье и великолепие радужных лугов и уж тем более те чувства, что они вызывают в душе. Объявились поэты. Каждую неделю они собирались на площади, организовывали поэтические турниры и жаркие дискуссии, в основном на тему, чем в действительности являются эти цветы. Образовались даже группы ярых противников и не менее горячих сторонников растений. Пресса тоже не оставалась в стороне. Интриги и заговоры расцветали пышным цветом, плодоносили и пускали глубокие корни.

Один пекарь выбросил на прилавок новый товар — разноцветный бисквит, дразнивший и соблазнявший всю окрестную детвору, и дал ему имя «Радуга». В портовом ресторанчике, помимо традиционного меню, с его запеченными голубями, жареной курицей, стали подавать новые блюда из морепродуктов и сверхновое блюдо из радужных цветов.

Не отставали и музыканты, желая внести достойную лепту в общую копилку. Не покладая рук создавали все новые и новые популярные хиты. Среди прочих музыкальных жанров Могадора даже появился новый, с отдельным именем: радужные песни. Что говорить, даже исполнители гнауа и те усердно сообразовывали традиционные ритуалы вызывания духов с новыми веяниями.

У Лальи не было лишнего времени углубляться в исследования того, что же именно пробудил ее сад, ее цветы и луга. Хотя и не испытывала недостатка в рассказчиках, доносивших ей в малейших подробностях, и при этом неимоверно преувеличенных, все пересуды горожан о ней и ее цветах. Слухи и сплетни, включая мой собственный рассказ, порождали новые звенья в бесконечной цепи особого эха. Оно развязывало, высвобождало цветы, которыми оказались накрепко связаны между собой все жители Могадора.

Вот это и есть так называемая культура цветка Радуги. И в расширение толкования термина — символическое возделывание культуры.

Однажды поэт Анри Мишо, который вдобавок был еще и путешественником, посетил Могадор и где-то купил яблоко, просто яблоко. Где купил, точно неизвестно, но именно в ту ночь в гостинице — предположим, что путешествовал в тот раз он в гордом одиночестве, — он описал крайне любопытное ощущение: вожделение плантации или Фруктового Сада. Эта запись позже вошла в его произведение под названием «Магия»:

Гастон Башляр цитирует эту фразу и посвящает ей целую главу в своем труде о поэтическом воображении, которое накрепко связано с землей и интимным вожделением. Вожделение это он неудержимо сопоставляет с ощущениями, о чем рассказывает Гюстав Флобер, говоря, что подобные ассоциации вызываются всеми, абсолютно всеми вещами нашего мира, если к ним присмотреться пристально:

Башляр утверждает — хотя на первый взгляд его утверждение не бесспорно, — что сад Мишо абсолютно всеобъемлющ и просто не может быть крохотным. Философ уверен, что поэт, бре́дя о материи, неизменно сталкивается с парадоксом: внутреннее пространство маленького объекта значительно больше и эмоционально насыщеннее, чем пространство крупного.

Если я скрупулезно размышляю о яблоке Мишо, мне необходимо отправиться на базар Могадора и купить такое же яблоко. А купив, исследовать, действительно ли я могу в него проникнуть. Буду практиковать дзен на французский манер, через еду.

А еще неустанно думаю о тебе. Твой образ постоянно выныривает из глубин моих воспоминаний, ты приходишь ко мне из дальних уголков памяти, жаждущая удовлетворить жар вожделения. Помню тебя именно в то утро, когда я разбудил тебя. Ты лежала обнаженная подле меня, далеко, к краю ложа, откинув голову. Простыня покрывала твою наготу почти целиком.

Единственно, самые откровенно вожделенные уголки тела открывались нескромному моему взгляду. Я разглядывал их, любовался ими. Со стороны и сзади они, и ты вместе с ними, казались восхитительным, аппетитным плодом, утратившим свою целостность и единство, подобно сердцевине разрезанного пополам яблока. Помнится, напряженно размышлял я над этим сравнением. Сердцевина идеально и вкусно подчеркивалась совершенными округлостями твоего тела. Такой вид открывался с моего ракурса.

Думаю, ты была моим вкусным плодом, моим яблоком, моей плантацией спокойствия и умиротворения, моим самым интимным садом. Я хотел полностью, без остатка, оказаться внутри его, счастливый, подобно Мишо в его крохотных воображаемых кущах Могадора.

А еще есть очень маленький сад: в нем помещается всего-то лишь одна крохотная крыша домика, прилепившегося к городской стене Могадора, рядом с бастионом Скала, в том месте, где ветер бьется в камень с бешеной силой. Один человек — он служил королевским садовником, были ему известны все мыслимые и немыслимые способы выращивать всевозможные растения — задумал устроить в своем дворе сад. Но не просто сад, а сад камней.

Насобирал он очень красивых камней, по большей части достал их с речного дна. Камни эти выглядели для Могадора необычно. Размером и формой напоминали вытянутые руки. В каждом валуне просверлил отверстие, словно собирался нанизать их на нить и сделать ожерелье. Каждый украсил металлической спицей толщиной в палец малыша, длиной приблизительно сантиметров шестьдесят. Спицы ввинтил в самое чрево каждого камня. Затем поднял все на крышу, привязал тяжелый груз за спицы, словно устроил странный каменный сад, открытый семи ветрам.

Расстояние между камнями было строго определенным, таким, чтобы ветер мог свободно разгуливать меж камней, раскачивать их и сталкивать друг с другом, отчего рождалась странная мелодия — музыка сталкивающихся камней. Это было поле хрупких цветов, колеблемых ветром. И поскольку в чем в чем, а в ветрах в Могадоре недостатка не бывало от веку, днем и ночью без устали раскачивались цветы. Так и было, пели на разные голоса под ударами ветра, что раскачивал и сталкивал их меж собой, а от дневной влаги и от соли, рассеянной в воздухе, или под действием солнца замирали.

Странное чувство излучал этот сад: хрупкие цветы — и материал, из которого они были сотворены, считающийся грубым и тяжелым. Спокойствие, что будило желание неотрывно следить за дивной, удивительной мелодией.

— Я слушаю завороженно мой сад, — рассказывал мне садовник, за свою жизнь посадивший и вырастивший несметное количество всевозможных растений, больше, чем кто-либо в целом королевстве.

Спросил его, не слишком ли странный его сад.

— Даже сам король завидует мне и моему саду камней на семи ветрах. Это самое прекрасное произведение, какое только может быть на земле.

Далеко и еще дальше от жаркой страсти, вызываемой у садовников Могадора при виде фонтана. Далеко и еще дальше от чудесной способности фонтанов производить едва различимые звуки, подобно музыкальным инструментам. Далеко и еще дальше от броской красоты искусственных прудов, фонтанов, родников, обустроенных в садах, ручейков и оросительных каналов. Далеко и еще дальше от насущного и театрально драматизированного культа почитания воды в пустыне отстоит странная история садовника из Могадора, который задумал выращивать воду и собирать ее урожай. Самое любопытное, что задумал добывать воду он не из колодцев, а прямо из туч и облаков.

А вдохновил его на подобное чудачество странный и удивительный сад в чилийской пустыне Атакама. И тогда решил он построить высокую башню — до самых небес, до самых облаков. Люди стали опасаться, уж не повредился ли садовник умом, когда поручил сплести огромную, с треугольными ячейками сеть мастерам, что жили в порту. Те спросили его, на каком корабле выйдет он в море с этой сетью. Ответил, что ловить рыбу вовсе не собирается. Сеть нужна ему, чтобы ловить облака. Никто ему не поверил. Посчитали его дурачком, а он знай себе только ядовито усмехается. Хотя все, что сказал он, было чистейшей правдой.

Садовник владел куском земли где-то у океана, на границе с Сахарой, там, где ничего не росло и вырастить было ничего невозможно. Воды тоже не было, а морская и вовсе ни на что не годится. И вот однажды прочитал он в одном журнале удивительную и невероятную историю о чилийце. Тот устроил сад в деревне Чугунго, где все страдали от недостатка влаги. В одно несчастливое утро вся вода окончательно иссякла. Садовник не знал, что делать. Сад вот-вот погибнет, как, впрочем, и все живое в деревне.

Чилиец пишет, что поселок располагался на узенькой полоске суши, зажатый между океаном и отвесными скалами, вздымающимися сразу за домами до самых небес — так высоко, что терялись в облаках, налетавших со стороны моря.

И тогда сплел он громадную сеть с треугольными ячейками, вершинами вниз, и закрепил ее на самой высокой скале. Там влага из туч и облаков росой оседала на каждой ниточке сети. Туман собирался в капли, они скользили вниз к перевернутой вершине треугольника, собирая капли с треугольных вершин ярусом выше.

Итог. Таким образом удавалось собирать по шестьдесят тысяч литров ежедневно в деревне, обреченной на смерть от жажды и засухи. И что более всего впечатляло: странный садовник, придумавший механизм сбора воды рыболовной сетью, вынужден был поступать именно так, поскольку его собственный сад был бы обречен на гибель, если бы ему не удалось найти выход. Собственная насущная потребность и угроза всему населению могут служить достаточной мотивацией для сверхъестественной изобретательности, но в данном случае не послужили. Чилиец в интервью вспоминает, что, возможно, ему не удалось бы довести свою идею до совершенства, если бы его собственный сад не был в опасности. Садовники, как и все прочие коллекционеры, подчас способны на весьма необычные поступки. Часто они ставят даже выше своей жизни выживание растений.

Рассказывают, как этот безумец полз вверх по высоченной лестнице, нагруженный тяжелой рыболовной сетью. Все выше и выше, пока не добрался до первого облака, проплывавшего над ним. Так и прошел первый день.

А пока облачный садовник из Могадора строит высокую, насколько это возможно, башню, поскольку отвесных скал, теряющихся в небесах, здесь никогда не было. И чем выше поднимается он, тем яснее становится ему, что над его родной пустыней гуляет не так уж много туч и облаков. И все же стремится в небеса с тяжелой рыбацкой сетью за спиной. Возносится на небеса. Ищет воду для своего сада, подобно обезумевшему от страсти возлюбленному, жадно ловящему взгляды любимой.

Хотя архитектор Леон Р. Захар с уверенностью утверждает, что знаменитый и загадочный Голубой дворец, Аль-Азрак, затерялся где-то между Самаркандом и Бухарой, в Могадоре хранятся документы, отрицающие подобные мнения. Один из участников известной экспедиции испанского посланника Руя Гонсалеса де Клавихо в Самарканд и Бухару, состоявшейся в 1403–1406 годах, в письме указывает совершенно другое местонахождение комплекса, впрочем не менее спорное.

Алонсо Па́эс, так звали участника экспедиции, вынужден был покинуть сотоварищей по путешествию, дабы исполнить поручения, несколько отличные от тех, что были предписаны сиятельному предводителю и командору. Паэс настаивал, что вода из родника неподалеку от лагеря пригодна в питье и пищу. Кристальная прозрачность заводи и золотистые солнечные блики, чистые и яркие, — все убеждало в безопасности природного источника. Рассуждения и доводы предводителя отличались некоторой поверхностностью. Оно и не случайно: вельможа сызмальства был обучен и воспитан в духе недоверия к очевидному, этого требовали тогдашние принципы дипломатического искусства.

Но Паэса уже околдовали блеск и кристальная прозрачность. Ведомый убежденностью, которую всемерно поддерживали иссохшие язык и губы, и предвкушением скорого избавления от жажды, открыто выступил против командора. И сам всласть напился воды, и товарищей подбил, чтобы выступили они совместно с ним, повинуясь желанию вкусить неземного блаженства, уступая велению и доводам пересохших глоток.

В дневниках Руя Гонсалеса де Клавихо этому происшествию уделено несколько строк, повествующих о болезни и безумии Алонсо Паэса и пяти его товарищей. Хронист пишет не без иронии: «Мятеж сухого языка утонул в тех же самых водах, вероятно зараженных неизвестной болезнью, что и стали причиной появления странных капризов и доводами, подтолкнувшими к бунту».

В письме некой незнакомке из Андалусии Паэс — которого к тому времени судьба бросала и била жестоко, немилосерднее самой страшной лихорадки, — уверяет даму, что случайно набрел на Голубой дворец и его сады. Сквозь завесу горячки помнит, как погрузили его на верблюда в арьергарде экспедиции, как стали лагерем на холме около Самарканда в ожидании распоряжений султана, а получив приказ, должны были войти в город через ворота, оставив за стенами больных и раненых. Что же касалось их, включая мятежников с пересохшими глотками, то им предписывалось вернуться в город, какой они посетили последним. Так возникла еще одна экспедиция, субэкспедиция отступления. Пара охранников и несколько женщин из обоза исчезли бесследно. Провожатый тоже подцепил какую-то заразу. Неизвестно как, но витало подозрение, что болезнь передается только через поцелуи.

Спустя некоторое время — никто не мог сказать, сколько же дней прошло, никто не был способен с точностью отслеживать, сколько же раз солнце вставало и садилось, — так или иначе, но спустя некоторое время достигли они песчаных дюн, которые, как им стало известно значительно позже, окружали со всех сторон городские стены Могадора.

Прежде чем узнать все это, обнаружили они вдали ясное, отчетливое голубоватое свечение, блеск. Тут же осенила их догадка, что им открылась подлинная легенда. (Легенда подробно задокументирована Альберто Мангелем и Джанни Гвадалупи в их «Кратком путеводителе по воображаемым местам».) Удивительная история о городе Абатоне и его Голубом дворце, не имеющих постоянного местонахождения. Город и дворец являются из небытия по зову страстного желания и живут лишь для того, чтобы оставаться вожделенными. Те, кто ищет их грубо и резко, не находят их никогда. Но сыщется немало путешественников, коим на горизонте являлся и город, и дворец, притом что они вовсе к ним не взывали. Подразумевается, что те были необходимы путникам. А потом они исчезают, растворяются, ибо не могут существовать без путешественников и их горячих призывов.

Поскольку все, окружающее Могадор, то есть дворец вожделения, будет описано значительно позже эпохи Паэса, поскольку полные неожиданностей законы управляются вожделенным, нас очаровывает то, чего мы так страстно, но грубо и неуклюже добиваемся, то, что нас повергает в изумление, ибо не ведаем, что нам было необходимо и что непременно пошло бы на пользу нашим телам.

Еще один дворец открывается лишь издалека и взорам только истинно влюбленных, будто предостерегающий сигнал. Так мне рассказывала о воротах Могадора Клер, супруга поэта Джемаля Эддина Беншейха, соавтора перевода и соиздателя вместе с Андре Микелем лучшей версии «Тысячи и одной ночи».

По словам сэра Томаса Балфинча, который спустя три столетия станет величайшим западным летописцем Абатона, кроме далекого голубого свечения дворца, на путника накатывает волна чудесной и впредь незабываемой музыки тамбуринов и струнных. Долетает дуновение маслянистого аромата, удивительной смеси сладковатого дыма и запаха неизвестных цветов, — аромата, что одновременно бросает вызов и всецело завладевает тобой.

Паэс детально, хотя немного торопливо, описывает воспоминания о посещении дворца. Но заслуживают доверия лишь слова о садах. Воспоминания дополнены весьма подробными и вдохновенными заметками Леона Р. Захара. Он, напротив, почти не останавливается на описании садов, зато подробно рассказывает о дворце. Оба затрагивают самую суть этого места, эссенцию, пленяющую воображение. Однако некоторые с упорством, достойным лучшего применения, настаивают, что всего этого нет и в помине, просто не существует.

Хочу заблудиться, затеряться в твоей жажде и лихорадке, видеть, как ты восстаешь на горизонте и навсегда превращаешься в самое необходимое. Войти в него, сокрытое внутри тебя, в то, что другим не под силу оплодотворить бытием, ибо неведома им глубина и могущество твоих внутренних садов. Садов, что в одно мгновение укрывают меня и обнимают меня, когда мне кажется, будто я пожираю их, самых крохотных. Желаю всем сердцем, чтобы имя мое на вечные времена было запечатлено твоими фонтанами. И чтобы никогда я не смог покинуть твоих владений.

Есть в Могадоре, городе бесчисленных иммигрантов, где кровь, языки и сновидения сплетаются в бесконечную арабеску, старинный квартал. До недавнего времени еще не столь многочисленный, но боевой и активный — китайский квартал. Там во дворах устроены сады, но вместо деревьев и кустов одни лишь камни.

Странные, необычные глыбы, по рассказам, их привезли из дальних стран, где торгуют шелками. А еще глыбы, и сами по себе изысканно красивые, покрыты пористым, ноздреватым, красноватого оттенка мхом, и мох этот стремительно разрастается. Оттого в городе поговаривают, что в тех садах камни растут от сырости и влаги, дотягиваясь до самых небес, и только облакам под силу усмирить буйство камней.

Там, в старинном квартале Могадора, почти у городских стен, втиснулся между Восточными воротами и морем один удивительный сад, населенный сверчками. Слепой садовник заставляет их стрекотать целыми днями.

Если вдруг окажетесь здесь утром, увидите, как садовник выпалывает все растения, какие только повстречаются ему на пути, даже самые необычные и восхитительные. Те, кому впервые случалось видеть это, приходили в полное замешательство. В саду нет ни единого листочка или цветка, разве что выполотые человеком. Их садовник собирает на еду и раскладывает по клеткам своим многочисленным сверчкам.

Он знает, какое растение подходит, какое нравится каждому крохотному насекомому, а какое может ему навредить своей грубостью или остротой. Оценивает и дает имена цветам согласно их пищеварительным качествам, то есть согласно гаммам звуков, которые будут изданы после еды. Будто единственным или наилучшим свойством каждого цветка является способность в большей или меньшей степени превращаться в чарующий стрекот сверчков. «Цветок всего лишь сцена, второстепенный элемент для гусеницы, которая стремится стать бабочкой. Удивительное превращение», — частенько говаривал посетителям слепой садовник.

А нас тем более восхищали и удивляли деревянные, костяные, слоновой кости шкатулки, в которых он хранил своих сверчков. Некоторые были по виду простыми, но оттого не менее прекрасными, с соломенными крышками и распорками, решеточками, с дверками, запирающимися на малюсенькие деревянные задвижки. Одни клетки были развешены на деревьях, словно чудесные плоды, их обитатели принимались петь, едва кто-нибудь к ним приближался. Другие казались миниатюрными скульптурами. Садовник собственноручно вырезал их из ценных пород деревьев, покрывал замысловатыми узорами, а сверху рельефно, каллиграфическим почерком выписывал имя каждого питомца. Имена образовывал от ноты, какой соответствовал стрекот. А еще высекал в камне символ, который предписывал определенное место тому или иному сверчку в этом саду голосов.

Тем же самым занимались и отец садовника, и его дед, и отец его деда. Сто лет назад изумительный сад насчитывал двадцать клеток, искусно вырезанных прадедом. Его сын увеличил их количество впятеро, а внук — еще в десять раз. Слепой садовник унаследовал тысячу клеток и одну маленькую судьбу — поддерживать в порядке наследие. То было не просто утонченное занятие трех поколений предшественников. Потерян счет векам, когда это искусство появилось и оформилось в Китае. В двадцать пять лет слепой садовник создал свой собственный сад, в нем насчитывалось уже почти три тысячи клеток. Они образовывали лабиринт дорожек, сеть, напоминающую переплетение городских улочек. Тот, кто не владеет искусством ориентироваться по звуку, рискует потеряться, заблудиться навсегда в этом саду. Бесполезно кричать и звать на помощь. Еще один в немолчном хоре.

На свете найдется немало вещей, кроме пищи, которые способны влиять на стрекот сверчков. Одна из них, самая неосязаемая и могущественная, — вожделение. Садовнику ведомо, что некоторые клетки, расположенные поодаль от прочих, заставляют вслушиваться в оживленный стрекот ухаживаний всю ночь напролет. Ведомо, что, если мало-помалу отдалять клетки друг от друга, в стрекоте начнет проявляться глубокий тон, полный тоски и боли. Расстояние подобно воображаемой нити вожделения, которое садовник усмиряет.

Любовная песня крохотных существ столь волнующа и решительна, что с давних пор поэты Могадора и его окрестностей считают ее страстью, навеянной интуитивным поиском одной плоти другой. Ибн Хазм утверждает: когда влюбленные всматриваются друг в друга издалека, «все сверчки их плоти беспокойно и жадно приходят в волнение».

Азиз аль-Газали рассказывает, что сверчки в Могадоре тянутся к огню и поэтому в домах строят свои гнезда на кухнях, в общественных пекарнях — поближе к очагу, а в общественных банях — у паровых котлов. Оттого многие хаммамы своей эмблемой выбирают именно сверчка и помещают ее над входом. Рассказывает также, что в доме женщины по имени Фатьма, которая «заметила, как расцветают молниеподобно ее чувства в чарующих лучах вожделения, сверчки устроили гнездо под ее кроватью и стрекотали всю весну и лето напролет, пока не пришла суровая зима».

Все жители Могадора, кажется, абсолютно уверены, что сверчки стрекочут по-разному в разное время года и могут даже предсказать приход нового сезона. Хорошо натренированные насекомые даже способны с величайшей точностью определять температуру воздуха. Слепой садовник скрылся в глубине сада, а затем появился, неся сверчка, который наловчился измерять температуру тела у человека. Сам он очень маленький, стрекот его нежный и низкий, но вибрирует с неимоверной силой. Таких созданий называют «лунная улыбка». Известно, что они принимаются стрекотать, едва лишь искра желания пробежит между двумя сердцами, особенно жаркая искра. Некоторые вообще приносят их на свидание под одеждой, ближе к телу, чтобы чувствовать вибрации крохотного существа, но не слышать взволнованного стрекота.

Оттого Ибн Хазм в книге, что считается поэтическим продолжением его манускрипта «Ожерелье голубки», посвятил целую главу описанию поисков, с величайшей осторожностью и воспаленным воображением, среди многочисленных складок одеяний возлюбленной этих сверчков. Удивительных созданий, милых доносчиков, разоблачителей тайн. А женщина в ответ советует искать не только в складках одежды, но прежде всего обследовать потаенные уголки ее обнаженного тела, скрупулезно, словно именно там могли найти убежище «лунные улыбки».

Прежде чем солнце скроется за горизонтом, когда медленно соскользнет капля воды внутрь клетки и свернется в ней тяжелым пухлым шаром, в саду Могадора можно услышать, как сверчок утоляет жажду. Стрекот его увлажняется, слышно, с каким удовольствием и даже счастьем полощет он пересохшую глотку. Если же вдруг напьется сверх меры, в его голосе, помимо воли и желания, появляется некая странная вибрация, будто сверчок дрожит от холода.

Безветренными вечерами слепой садовник отправляется на поиски мошек, которые тучами зудят на южных пляжах до заката солнца. Там человек простирает руки, отдаваясь во власть насекомым, и они впиваются в его тело. Налившись кровью, уже не могут взлететь, и тогда он без труда собирает разбухших от крови мошек, приносит в сад и вскармливает этим особенным блюдом своих сверчков. Более всего достается тучным и темным. А пока они насыщаются, весело поют низкими, словно набатные колокола, голосами.

Слепой садовник узнает каждого сверчка по его голосу и шорохам. Ему ведомо, что наука давно ушла вперед, открыв совершенные методы определения и классификации насекомых, но ему важно различать их по голосам. И проделывает он это с поразительной точностью. А приходится ему различать на слух две тысячи шестьсот тридцать три особи. В этом году он был вынужден вычеркнуть из списка четырех. Поскольку оказалось, что эти звуки производят не сверчки, а он сам: шорох его быстрых шагов, тяжелый вздох жарким днем, тихая усмешка от радости, что слышит он дивное стрекотание своих любимцев, сухой треск и шуршание, когда выпалывает цветки, которые не годятся в пищу поющим созданиям, а он, слепой садовник, не желал пестовать растения без всякой пользы.

Однажды поздним вечером появился в саду скромный нотариус. Он предлагал свои услуги слепому садовнику на случай, если тот вдруг услышит новый звук. Список постепенно рос. Каждая запись была точнейшим образом оформлена. Так, например, среди прочих встречалась следующая: «Эхо капли, упавшей в огонь: звук номер 1327 — словно капля слюны между зубами; словно едва возникающая жажда. Повторяется с интервалами, десять капель, все одинаковые».

Однако садовник был вечно недоволен этими словесными описаниями. Поэтому было создано подобие партитуры. На длинном столе садовник раскладывал речные камни различных форм и размеров. Ему ведомо, что этот каменный орнамент — для непосвященных всего лишь груда камней или каменная ловушка — был единственно возможным и точным описанием, которое он в силах воспринять. Это была осязаемая карта звуков его сада. И каждую ночь, все ночи напролет, чудесная карта пела собственным голосом. Нередко ее удивительная песня приводила в гармонию разрозненный стрекот сверчков. Гармония, сокрытая в земной сердцевине каменной карты.

Слепой садовник, сраженный мощным напором некоторых голосов собственного сада, пришедший в замешательство от поразительного тщеславия отдельных созданий, дал вновь открытым звукам — не всем, лишь единицам — имена собственные. Они тоже стали его шедеврами. А потом и те истории, которые он любил рассказывать, стоя возле клетки со сверчком, всем, кому посчастливилось оказаться в данную минуту поблизости, — истории о том, как удалось ему ловко поймать пленника или вырастить его прямо из яйца. Или занимательные истории из жизни обитателей клеток, об их привычках и вкусах. И каждый, кому посчастливилось слышать эти истории, переполнялся воодушевлением и энергией; «Кентерберийские рассказы», «Декамерон» или «Тысяча и одна ночь» были рождены именно в этом саду со сверчками.

Старый слепой садовник научился распознавать и отслеживать звуки насекомых. Даже смог некоторые из них сам воспроизводить, то есть научился, в некотором смысле, собирать урожай звуков. Он испытывал безмерную радость, вслушиваясь, как они растут, расцветают и зреют.

Порою, бывало, — находятся тому свидетели — едва касался он сверчка, как тот тут же принимался петь для слепого садовника. Подобные фокусы проделывал он со многими насекомыми, но лучше всего получалось с теми, кто прибыл на борту корабля с далеких берегов, точнее, с городских стен Гайаны. Среди них обнаружилась одна странная и восхитительная особь, словно королева в роскошном саду: крылышки прекраснее и лучистее, даже чем у бабочки Морфо, в два раза длиннее огромного тела. Разноцветные: тут зеленые, там желтые, тут фиолетовые. А пение раскрывало в полном убранстве их прелесть и цветовую гамму. Но, увы, садовнику было доступно лишь пение.

Для него, слепого от рождения, как и его отец, и дед, пространства не существовало, оно лишь порождало звуки. Поэтому мысль, что сад может замолчать и онеметь, ему казалась невозможной. Звуки возникали повсюду вокруг него. Они расцветали, разрастались целыми плантациями, создавали обволакивающую среду, порождали ощущение дали или, напротив, близости, глубины, звучащей перспективы, неземной красоты где-то там, вдалеке, и, безусловно, вожделения.

Потому некоторые утверждали, будто старый садовник вовсе не слепец, он только смежает веки ежедневно, чтобы приумножить ощущение движения по саду, меж голосов посеянных, цветущих, вызревших богатым урожаем.

Есть в Могадоре очень странный, самый тайный из всех тайных эль-Рьяд. В него можно попасть, лишь протиснувшись в узенькую дверь в дальнем углу мясной лавки. Здесь витает запах сырого мяса и помета летучих мышей. Хозяева, семья мясников в третьем поколении, посадили деревья-каннибалы в собственном саду. Те медленно, деловито обвивают соседние деревья, высушивают, гноят и пожирают их. Это один из древних подвидов фикуса. Их семена заключены в очень твердую кожуру. Единственный способ вскрыть кожуру — сдобрить ее хорошенько желудочным соком летучих мышей, которые обожают зловещие плоды. Случается, и летучие мыши не переносят страшного лакомства и дохнут.

А еще там можно найти деревья-долгожители. Чтобы добраться до их семян, в лесу устраивают сильный пожар. В пищу годится только семечко, огромное и горькое. Летучая мышь обрабатывает своими экскрементами плод. Семена прячет на дереве, чтобы потом спокойно и неторопливо насладиться своей добычей. Часто плод раскрывается на дереве и прорастает там, хорошо удобренный. Побег развевается в воздухе, потом вцепляется крепко в ствол дерева-амфитриона. Закрепившись, начинает спуск. Оплетает и пеленает ствол, все ниже и ниже, пока не дотянется до земли.

Едва только фикус-душитель коснется корнями земли — всё: гостеприимное дерево, давшее семени опору, с этой минуты бесповоротно пропало. Неминуемо погибнет.

В дождевых лесах Монте-Верде, в Коста-Рике, случалось встречать мне странные пустоты — все, что осталось от некогда мощного кряжистого дерева. Ствол задушили, на его месте — лишь жалкие, гнилые опилки, истолченные в пыль. Захватчик принял форму былого исполина, но его ветви-щупальца никогда не покрывали целиком тела жертвы. Оно казалось ущербной копией внешней оплетки, но его кожа была усеяна отверстиями. И мы смогли разглядеть внутреннюю пустоту. Завораживающее и тревожное зрелище.

Дети, истинные почитатели и беззаветные искатели всего пугающего и ужасного, пользуются этими растениями словно лестницами, взбираясь по ним на более чем двадцатиметровую высоту, под самую крону дерева. Здесь, в этих заповедных местах, в дождевых лесах, все живут полной жизнью.

Главный мясник Могадора с наслаждением наблюдает, как дерево-каннибал душит соседнее дерево, но всегда поблизости отыщется такое же растение, которое когда-нибудь проделает то же и с ним. Летучие мыши также счастливы в своем любимом эль-Рьяде.

Это было в Могадоре в час, когда просыпаются влюбленные. Девять ветров их пеленали, пеленали всё и всех, пеленали другой формой темноты, длительной непроницаемостью ночи. И в этом неспешном потоке переплетенных ветров вновь парили их вожделения. Там, в полном безвременье, не шевелясь, они касались друг друга.

Так говорит сказитель историй, эль-алаки. И абсолютно все в городе знают, что ему надо верить. «Подчас нам открывается, что будет завтра, бывает, к нам приходят воспоминания о том, как мы приехали в наш город, или вспоминаем, что вчера случилось». Эль-алаки ведет рассказ о ветрах, любовных приключениях, о нас и о себе:

Все путешественники, что просыпаются с рассветом в Могадоре, могут видеть, чем девять ветров приветствуют рождение солнца:

• Песком, что струйкой вливается под запертые двери, нам ведомо: с востока опять готовы дюны броситься в атаку на город, оседлав полночный ветер, который называют Ориенталь.

• Кристалликами соли, которые с порывом ветра юга, горячего и темного, что хлещет в стены день за днем неустанно, мы знаем: близится рассвет.

• Поскрипыванием тихим деревянной дранки на крышах хрупких и капризных, мы знаем, что холодный ветер ночи готовится уже уйти.

• Взмахами крыла пугливых чаек (меж небом и водой в соленой пене), мы знаем, что они следят за рыбой в прозрачных водах бухты: рассвет еще не скоро, за искривленным горизонтом, там, далеко, упало солнце в море, теперь свечение плывет из глубины перед рассветом.

• Мы знаем — водой фонтанов, что вздрагивают над осколками луны.

• Ветвями гранатовых деревьев, чьи кроны склоняются под ветром, который сдирает кожуру с плодов, оголяя рой кровавых солнц в сердцевине сладкого граната.

• Мясистыми листами, что поэты называют «эскизом четким женских губ, которые целуют ветер», мясистыми листами цветка, что называют Нетерпенье Могадора, он движется за солнцем, едва его коснется первый луч.

• Постиранным бельем, кафтанами, крахмаленой одеждой женской, развешанных сушиться ветром, теперь все пляшет на ветру, на крышах в ожиданье солнца, словно вспоминают песню, музыку, кокетство, нетерпение, объятия, которые, быть может, бросали в пот хозяев одеяний.

• Младенцами в утробе матерей, которые с трех месяцев толкаются ногами и руками в животы, а матери тогда глаза откроют, проснутся, дабы осознать, что там внутри творится, под куполом, какие дуют ветры, завихрения, течения в окрестностях желудка, как это происходит на изразцовых куполах Медины.

Всегда находятся люди, готовые дать имена всему, чего они никогда не видели. Утренние ветры в Могадоре, о которых я только что упоминал, хорошо известны морякам. Они их называют Садом Ветров. Пираты их использовали, чтобы обозначить свою территорию. Только буканьеры Могадора знали невидимые дорожки, по которым можно было входить и выходить из порта. Они заставили своих врагов поверить, будто они умеют сажать ветры. Экзотические цветы, деревья, фрукты этого Сада Ветров называют: Ориенталь или Восточный, Черный, Жалобный, Крыло Чайки или Пенное Крыло, Ревнующий Луну, Король Гранады, Ветер Нетерпеливых Губ, Великий Танец или Обеспокоенное Кокетство и, наконец, Купольный. Прежде чем освободить их, надо научиться их распознавать. Вливаются в город, мчатся по улицам, между домов, между ног, между голов жителей, перемешиваются между собой и образуют один главный, говорливый и нежный. Его называют Утренним Узлом, или Беременной Пружиной, или еще проще — Пружиной Желаний. Там появляются все истории Могадора, достойные рассказа. Именно здесь я начал работать, единожды услышав и увидев, как звенят монеты, падая на кожу моего тамбурина. Монеты, которые выскользнули из твоих рук.

Пахло дымом, и ее радости не было предела, словно для нее это был аромат экзотического цветка, совершенно нового цветка в ее саду, источающего аромат невозмутимого спокойствия. Некий садовник однажды, много лет назад, обнаружил после пожара в лесу, что глубоко под землей корни все еще продолжают пылать, хотя предполагалось, что огонь уже давно угас. Тогда закопал он удивительные огнеопасные корни в своем саду в глубокой яме. Устроил специальные каналы с водой, дабы регулировать жар огня и течение процесса. Следил внимательно, чтобы проростки пламени не появились на поверхности и не сожгли окрестные деревья и кусты, за которыми он заботливо ухаживал.

Прогуливался по саду и каждое мгновение ощущал всем телом, кожей медленно пробивающийся из-под земли жар.

Прокладывал пути, следил за ними. Пускал воду то по одному, то по другому каналу. И когда росток огня пробивался именно там, где того желал садовник, он узнавал об этом по аромату сгорающих растений, по тонкому, пугливому аромату его пылающего каприза.

Переплетение невидимых ему корней изрядно ощутило на себе воздействие нежданного огня, исходящего от новых посадок. Жар метался неожиданными путями, и, что самое удивительное, пламя ростками пробивалось там, где его менее всего ожидали, а цветы вырывались судорожно и грубо. Какое-то порывистое, импульсивное упоение охватило в тот миг садовника. Отблески языков огня в его глазах раздували пожар в его рассудке.

Когда солнце поцелуем касалось горизонта, садовнику порой казалось, будто он сажает на своей земле именно это небесное пламя. Непредсказуемые в поступках невидимые воздушные корни передают облакам свой огонь, обращая их в смирное тихое пламя, в раскаленные угли и, наконец, в золу, в сгоревший уголь, в пепел.

Открыл, что все происходит глубокой ночью, именно тогда образуются несметные залежи сгоревшего угля. А звезды — крохотные остатки пламени, они покрывают, словно филигранной инкрустацией, великий угольный свод. Окаменевшие цветы. А еще подумал: потребовались миллионы лет и миллионы садовников, с терпением и заботой ухаживавших за садами, чтобы их собственные огненные цветы зажигались каждую ночь и блистали лишь для самих себя.

Тем временем, пока весь мир был окутан мраком, садовник в своем саду вычерчивал горящими цветами карту небес, создавал геометрию и рассчитывал траектории мимолетных, беглых звезд. Поначалу хотел их изобразить такими, какими они всем видны на небосводе. Затем загорелся страстным желанием составить собственные созвездия.

Всегда находятся те, кто по ночам пытается прочесть свою судьбу или судьбы родных и близких по узорам звезд, засеянных на этих землях. А хранитель Великой Подземной Библиотеки Могадора с уверенностью полагает: то, что называют «огнем в сознании человека», начинается именно с этих блистающих цветов пламенного сада. Что, возникнув первоначально в Китае, Иране или Патагонии, точно такие же огненные выступления и мятежи теперь дотянулись и до нас.

Всякий раз, когда садовник принимался сажать, орошать и окапывать пылающие корни, он полагал, что отправляет в мир нежданную искру. Что красота и утонченность его сада заставляют биться в конвульсиях целые империи. Быть может, даже поджигают небосвод, осушают реки на других континентах, повергают в пыль и прах горящие небоскребы, обезглавливают королей.

Находятся и такие, кто уверен: каждому языку огня в этом удивительном саду соответствует какая-либо чудовищная страсть. Ни Ромео, ни Джульетта, ни Абеляр, ни Элоиза не избегли этих корней. Корни тайно, но уверенно и неотвратимо проникли прямо в их сердца.

На следующий день, прохаживаясь по улице, садовник вдруг обнаружил, как в глазах незнакомых между собой мужчины и женщины разгорается огонек вожделения. Похожие друг на друга, как два языка огня, метались искорки в их глазах. По яркости и силе садовник определил, из какого уголка его сада берет начало это страстное желание, этот пожар (каждое растение горит по-своему, непохоже на других). Определил и побежал к роще высохших пальм на южной стороне, чтобы с террасы полюбоваться блеском внезапного цветения. Войдя в сад, подумал: когда, в какое мгновение страсть захлестнула пару, сколько времени им понадобилось, чтобы почувствовать любовь, и сколько времени еще продлится вожделение.

Это было в Могадоре в час, когда просыпаются влюбленные. Обрывки их снов и звуки реального мира смешивались между собой. Мне снилось, а может быть, я действительно шел морем к Могадору. Отправились в путешествие с Пурпурных островов[3], они почти качались на волнах у причала порта, в который мы направились в поисках новых садов. Хранил в памяти приказ, который мне отдала Айша, наш лектор в Ла-Барахе. К ней я обратился, когда разыскивал сады по требованию Хассибы.

«Покинь самого себя и вернись обратно, когда станешь другим. Сам того не ведая, вернешься в собственный рай. Обратись в голос, стань девятикратным эхом. Девятикратным, словно рисунок бесконечной спирали, которая берет начало из самой себя и возвращается обратно, в себя».

Едва только сошел на берег, с удивлением услышал на площади Распахнутых Ворот эль-алаки. Он рассказывал историю, удивительнейшим образом похожую на мою собственную. Рассказывал так, словно это был я сам, лишь изменил имена и некоторые незначительные детали. Но не изменил имени Хассибы. Быть может, это мне всего лишь показалось или кто-то действительно произнес ее имя.

Какое-то время был полностью уверен, что вот она — моя история, лишь немного искаженная. И вдруг меня осенило: здесь говорится еще об одном влюбленном искателе, чья судьба открылась мне единым мигом посреди площади. Никаких сомнений; и только Хассиба была та же самая. Я не знал, что и думать. Все принимало очертания еще одного сада, о котором стоило поведать Хассибе. Хотя она и оставалась центральным персонажем этой истории. Когда я проснулся, хотя, возможно, все еще дремал, мне показалось, что этот сад не слишком подходит для Хассибы. И тогда я пожелал опять уснуть, увидеть новый сон с другой историей. Потому что это было в Могадоре в час, когда просыпаются влюбленные — подобное случается и днем и ночью, довольно часто, — просыпаются в объятиях, переплетенные телами.

* * *

Эль-алаки продолжал:

Однажды апрельским утром впервые открылись взору Хуана Исидоро Лабры древние стены Могадора. И в это мгновение понял: приходит новая жизнь в портовом городе, что кажется восставшим из пены океанской, которую дыханье моря — бриз превратил в неприступные каменные стены. Он видел, как пробивается вверх на городском побережье цветок, все прочие видели только лишь камень.

Уж двадцать лет минуло, как посвятил себя он разведению садов на белом свете. Садовник кочевой. Когда-то услышал разговор об эль-Рьяде в Могадоре, будто бы, мол, этот сад всех удивительнее в целом мире. Кочевник написал письмо создателю эль-Рьяда, сообщил, что желает посетить земное чудо. И вскоре получил взволнованный ответ и приглашение от сына. Недавно умер Великий Мастер Могадора, создатель сада. С радостью и удовольствием кочевник приглашение принял.

И часа не прошло с его приезда в Могадор, а он уже обжился в одной из комнат дома, где жил Великий Мастер, садовник. По саду провожает его Хассиба, неспешно показывает сад отца кочевнику, словно заставляя того проникнуться желанием узнать и изучить все уголки эль-Рьяда. С каждой новой террасой открывались его взору все новые и новые цветы, каких не видывал он в жизни никогда. Каждый проход казался тупиком. И вдруг видел он то стол с цветущими на нем цветами, то незабываемый пейзаж, то неожиданную панораму. Кочевник финик смаковал, различные сорта с известным вкусом, а некоторые были странны, имели привкус гуайявы и аниса. Увидел особый странный сорт плодов инжира, они кипели сами по себе. Предназначались не для еды, а чтобы чайник кипятить.

Он наслаждался всяким уголком и каждый раз просил еще чудес. Хассиба с кокетливой усмешкой ему показывала тайны сада. Мгновение спустя она его уже вела неспешно по дорожкам, знакомила с секретными местами, но не сада, а с рисунком тайным кожи. И с каждым новым чудом крепло ожиданье исполнения горячих, страстных обещаний. И тут ему открылась вторая, чувственная причина посещения. Желание увидеть сад.

Под сенью апельсиновых деревьев он поцеловал ее. В тенистой мгле почувствовал молчание Хассибы и горячее желанье губ ее встретиться с его губами. И поцелуи, и прикосновения пролились дождем на содрогающуюся от лихорадки страсти беременную женщину, Хассибу. Потом затихли оба, успокоенные взаимным поцелуем. Он обнажил ее неспешно, будто так же неторопливо прохаживается дорожкой сада. И каждый шаг неспешный полон жадного желания и изумления.

Садовник-кочевник, исполненный воображения в зеленой гамме цветовых оттенков и чувственности цвета почвы, с умелыми руками, что готовы обрабатывать посевы, ростки, прививки, не смог сдержать порыва и полностью разоблачил Хассибу, сняв последние покровы с потаенного цветка. Ошеломленный лепестками вертикального бутона, он видел в нем цветок прекрасный, какого в жизни не встречал нигде на свете.

Пухлые, полные страсти губы Хассибы были прямой противоположностью ее рту и тонкой линии губ ее лица. Лишь ее беременность их немного изменила. Не то чтобы они стали толще и мясистее, нет, в размерах они не увеличились ни на йоту, но стали более чувственными. Она их изредка украдкой облизывала, из-за чего они оставались постоянно влажными. А иногда они утолщались, когда Хассиба, тронутая обидой, возмущалась. И в этот миг на них возникала тень капризной усмешки, по-театральному выразительная, тогда ее губы словно чуть припухали. Испепеляющая страсть обладания чем-нибудь передавалась всему телу и даже тем губам, которые всегда сокрыты покровами, словно и те и другие губы действовали совместно, будто близнецы. Одновременно увлажнялись не только поцелуем, захватывали целиком, не откусывал по кусочку, не говоря ни слова, одними лишь жестами красноречиво говорили, чаще всего ночью, как и положено сомнамбулам вожделения.

А когда глубокой ночью воля и физическая сила покидали верхние губы, то другие, скрытые внизу, наполнялись сиянием, словно солнечные существа, словно дивная роща плотских лепестков, которые тянутся к теплу и свету солнца, что поднялось в зенит. Единственный и неповторимый цветок: полдень плоти и плоть полудня. Теперь никогда ничего более прекрасного или подобного ему не откроется ни взору, ни обонянию, ни осязанию садовника. С нежностью скользил он пальцами и взглядом по лепесткам чудесного цветка. Завороженный, будто гипнотически, цветком, он приближался к тому медленно, очень медленно. И когда он смежил веки, закрыл глаза, то слышал, как растет цветок и распускается бутон. И слышал музыку бутона, как в нем текут густые соки, мелодию его тяжелых вздохов.

Хассиба была во власти тех же чувств, но осознавала их по-другому. Особенно все то, что происходило с ее губами. Как будто давно, из года в год, старалась что-то выразить, сказать, и вдруг ей это удалось — не проронив ни звука, одними лишь сокрытыми губами. Будто ее собственное тело покинуло свой кокон и втиснулось в другое, намного меньшее пространство. Хассиба выплеснулась из кожуры и превратилась в пульсацию вен и крови собственных губ, Хассиба росла, Хассиба, не ведающая пределов. Ее вожделение сокрыто в биении крови, наполняя ее плоть волнением, и дрожью, и глухим барабанным рокотом, прорывающим кожу и покровы. Эта рокочущая буря подчиняла себе всю ее целиком: и жесты, и движения, и мысли.

Никто из них двоих не в силах был определить, что возникло между ними. И каждый плыл по морю собственных ощущений. Но оба касались друг друга в одном и том же ритме. Пока он с жадностью следил, как открывается бутон, растет и распускается изголодавшийся цветок, Хассиба слышала себя, ощущала песней, чей ритм с каждым следующим мигом становится быстрее и громче, словно у тамбурмажора.

Хассиба чувствовала, что изменяется едва заметно, но неотвратимо, властно. Вся она превратилась в телесное звучание страсти. И эта песня наполняет приливом звуков и ее возлюбленного, садовника и вечного бродягу. Цветок и речка. Не осознавая, они вдруг ими стали. Так две различные стихии случайно встретились, их ощущение счастья было разным, но их раздвоенность слилась в едином счастье взаимных прикосновений. Их разная природа изменилась силою влюбленных взглядов и слилась в один единый ритм.

Еще недавно Хассиба по многу месяцев пыталась измениться — но достичь изменений по-иному. Одним из увлечений ее была керамика, Хассиба ощущала, что ее беременность — плод трудов, во многом неумелых, торопливых, некоего гончара, которому не важно содержание, но форма для него важна, округлости сосуда. Поэтому она, раздумывая о себе, себя считала глиной, из нее ваяют форму, самой себе Хассиба формой нравилась, но временами нет. Ей представлялось тело посудой, что растет и округляется неспешно, но с каждым оборотом круга ее округлость все заметней. Так заблуждалась девять лун. Живот свой втираниями, мазями и кремом старалась с нежностью разгладить, старалась применять английский крем. Словно лавка посреди пустыни, открытая семи ветрам. Кожа ягодиц местами натянулась, а в других — обвисла. Будто реки и лагуны смешались меж собой. Пупок провозглашал себя упрямо центром мира, всемирным солнечным сплетеньем. Где все привязано и все отвязано. Возникла новая дорожка темных волосков, спускавшаяся с нового средоточенья мирозданья, пупка, — к Горе Венеры. Каскад теней. Крестец и поясница изогнулись, как будто перелом, а боли нет в неправильном изгибе костей, но было ощущение, что над поясницей вдруг без позволенья появились маленькие крылья. Бабочка, зовущаяся Морфо, впервые осознала свой небесный блеск и голубой оттенок. Ее соски от ночи к ночи все грубели и набухали, будто предчувствуя соприкосновение с губами, полными дремотной полутьмы. И прежде чем закончить ее лепить, гончар вложил во чрево посуды щепоть теней.

Теперь она была и нежна, и напряжена одновременно, новое строенье тела ей придало другие очертанья. Желая или не желая, одновременно ощущала себя и неуклюжей, и ловкой, и сильной, и ранимой, и просветленной, и уснувшей, и голодной, и омерзительной, прекрасной, и не только.

Хассиба видела и понимала: ее возлюбленный гончар слепил ее совсем другою. Так что теперь по временам казалось, будто это и вовсе не она. Переродилась, взяв пол и тело от него, возлюбленного гончара. Все в ней теперь текло другой дорогой, было по-иному. Как если бы внутри, под кожей, раскрылись неведомые дали, поля, усеянные ее метаморфозами. Она растила сад. Теперь она одна лишь и могла им наслаждаться, чувствовать его, гулять в его тени. И только ей отныне было ведомо, как царствует ее цветок, бутон волшебный ее пола. И к этому цветку тянулись губы медленно, неторопливо.

Позволь мне стать таким же бродячим садовником, позволь моим рукам ваять тебя. Позволь войти мне в историю, которую рассказывают о нас, и войти в нее рука об руку с тобой. Увлажняйся мною в моих речах, в моих сновидениях, которые страстно желают соединиться с твоими.

Новый эль-алаки Могадора закончил цепь своих историй, он рассказал их все до последней точки. В красках, без тени стыда, правда спрятав под маской свое имя и лицо, поведал историю собственной жизни — жизни садовника. А теперь он готовился рассказать новую историю о Хассибе. Потому что в Могадоре уже пришел час, когда влюбленные встречаются и рассказывают друг другу истории.

Эль-алаки, который заставил звать его Садовником, всегда отказывался отвечать. Хассибу очаровали и пленили его истории или же сам он пал, очарованный миром Хассибы и отныне навсегда обреченный говорить «да», когда следует говорить «нет», тайно, сокровенно вожделеть и так же туманно рассказывать свои истории.

С этого мгновения мы уже вовсе не понимали, что реально, а что придумал сам эль-алаки. И стоит ли вообще теперь рассказывать связанные единой нитью истории, хотя бы и нашлись среди публики и его горячие поклонники, и не менее страстные противники. Нить все разматывается, нить все связывает, и все вьется и вьется рассказ… Непрестанно обдумывает эль-алаки, какую историю он сегодня расскажет Хассибе. Ради нее он обратится в голос. Голос земель вожделения. Услышь его. Вот он уже снова звучит. Потому что это было в Могадоре в час, когда просыпаются влюбленные.

Где заканчиваются истории, которые рассказывают на площади? Быть может, в нас самих, внутри нас, тех, кто их слушает и превращает их в свои.

Немного добавив садового антуража: фонтанов, камней, веранд, цветов вожделения и слов благодарности.

* * *

Путешествовать, насыщая садовника, куда увлекательнее, чем читать пусть даже и самый мудрый трактат об искусстве разведения садов.

Жиль Клеман

Мои романы ни в коей мере не являются журналистским расследованием, все, что в них описано: всевозможные истории, страсти, неосознанные стремления, — все это мне рассказали сами женщины. Эта книга, как, впрочем, и другие, уже увидевшие свет («Имена воздуха», «Меж губ воды», «Рука огня», «Девятикратное изумление»), — поэтическое исследование феномена желания, вожделения. И все они, мои романы, подпитываются доверительностью, которая внутри меня, в моей душе. Я скрупулезно документирую страсти, особенно вожделение, с такой точностью, с какой поэзия вторгается в пределы реальности, — с точностью, недоступной другим жанрам, даже не осмеливающимся затронуть эту тему. История «Волшебных садов Могадора» появилась на свет, высвободилась благодаря эротизму многих беременных женщин и сложнейшей гамме желаний, возникающих в них в такой исключительно важный момент жизни.

К тому же для написания моих книг мне понадобилось разыскивать по всему миру удивительные уголки, в которых перемешиваются между собой природа и чувственность, чувственные фантазии, подчас странные и чудаковатые, порой страстные. Все сады, которые прямо или косвенно нашли отражение в моем романе, — плод действительной страсти, хотя приукрашенные бредовыми наваждениями. Ни один из них не был открыт мною лично. Одни я придумал, прочие действительно существуют на свете. Мне удалось посетить более пятисот интересных садов, читал о сотне других. Не все в чистом виде появляются на страницах этой книги, но все они их питают. Мне помогали многие, сопровождали меня в моих поисках. Всем им я бесконечно благодарен. Персонально упомяну лишь некоторых. И прежде всего Маргариту де Орельяну. Не было бы сада, не было бы и спутников. А они находились везде: от чилийской Патагонии до лондонских ботанических садов в Кью, в продолжительных переходах через Сахару. Все наши общие трудности и препятствия тоже нашли место на страницах романа. Мои дочь и сын, Андреа и Сантьяго, вместе с нами прошли по невероятным тропическим лесам Центральной Америки, вместе с нами побывали во французских садах, вместе с нами штурмовали канадские Скалистые горы. Все это, пусть вскользь, тоже нашло отражение в книге. Вместе с Марикармен Кастро мы обследовали классические французские сады, пройдя от Вилландри до Живерни, поскольку эти парки — наиболее яркие, дерзкие и впечатляющие среди представленных на Международном фестивале в Шомон-сюр-Луар. «Крохотный сад на семи ветрах» и «Сад цветов и эха» родом оттуда. Глен и Тери Джемпол в Коста-Рике долгих семь лет без устали знакомили нас с самыми удивительными садами и парками, где растут экзотические цветы и специи этого региона, включая и свое собственное поместье Роса-Бланка. В компании их дочерей мы обошли удивительные, полные символов сады в Священной долине Перу. Нина Субин и Элиот Уайнбергер, их дети Анна-Делла и Стефан вместе с нами более десятка лет исследовали тропические леса. Разделив с ними счастье увидеть невообразимо прекрасные и интересные вещи, я, безусловно, обогатил мое видение мира. Умама Ауад Лахрех открыла мне совершенно иной Могадор, распахнула передо мной двери древнего эль-Рьяда в своем доме в Сале. Ей и Тахару Лахреху, Кате и Андре Азулай, Франсиско Крусу, Мохаммеду Эннаджи и Фатих Бенлаббах, моей первой переводчице на арабский, обязан автор этой книги доброй частью садов, которые описывают сердце и душу Хассибы. «Сад кочующих кактусов» — точная копия мексиканского сада в Могадоре. Его устроил канадский писатель Скотт Саймон, автор «Шлема из плоти». «Безвозвратный сад» увидел свет лишь благодаря удивительному труду по фантастической архитектуре Леона Р. Захара; «Рай в шкатулке» — под впечатлением от маркетри и удивительных работ, произведенных знаменитыми резчиками по дереву Могадора. Оба сада, в несколько переработанном варианте, были опубликованы в качестве прологов к их трудам в серии «Искусство Мексики». Идея «Сада Невидимого» родилась в марокканских аптеках как продолжение проекта фотографа Патрисии Лагард. «Сад души» тоже был опубликован в «Искусстве Мексики». Ронда Бушнен показывала мне сады, точнее, луга, отданные под разведение лошадей в Кентукки; на эти голубые пастбища с неброскими, скромными весенними цветами меня впервые привез Мануэль Медина. Дэнни Андерсон показал Канзас, в том числе классические сады и парки Келдера, и клетки для сверчков в тамошнем городском музее искусств — все это потом оказалось в «Саду голосов». Нэнси Питерс, моя издательница из «Сити-Лайт», Сан-Франциско, вместе с Лоуренсом Ферлингетти показала мне знаменитые многовековые калифорнийские секвойи. Кристиан Дюверже познакомил нас с фантастической, безумной природой Французской Гвианы, открыл нам двери в мир садов-разрушителей, садов, полных ужасов узилища и плена, на острове Дьявола и на соседних островах. Пилар Климент и Хан-Хосе Бремер познакомили нас с садами Самарканда и Бухары, с восхитительными березовыми рощами в Москве и безумными, невообразимо игривыми садами и парками Петра Великого в Петрограде. Вместе с Альфонсо Альфаро исследовали мы все сады и парки Парижа, нового Могадора и особо тщательно, по приглашению Луиса-Игнасио Энареса и Рафаэля-Лопеса Гусмана, — сады Гранады, Карменес-де-Альбасин в Альгамбре. Обошли удивительный образцовый парк у подножия Хенералифе с Мануэлем Родригесом Акостой, именно оттуда в роман пришла башня Хассибы. «Тканый ритуальный сад» действительно существует в чилийском Музее археологии, это ритуальное одеяние индейцев чиму. Его я обнаружил благодаря Лус-Марии Вильямсон и Роберту Эдвардсу, когда они пригласили меня участвовать в их легендарном проекте «Расписные тела», которые были своеобразным телесным садом. Джон Кинг познакомил меня с садом Льюиса Кэрролла в Оксфорде. Наталья Джил провела по саду Ньютона и другим тайным садам Кембриджа, вдобавок рассказав о своих тайных садах в Индии, с ними я познакомился много позже. «Сад Облаков» и «Сад-каннибал» — живая комбинация впечатлений, полученных непосредственно от посещения дождевых лесов Коста-Рики, и документальных описаний, почерпнутых из работы Жиля Клемана «Сады планеты».

Мое путешествие по садам, которые я посещаю в книге, началось давным-давно, раньше, чем я задумал этот роман. Тогда я жил в Париже, недалеко от кондитерской с удивительным названием «Тысяча листьев». Однажды в ней случился пожар, которого кондитерская не пережила, и на ее месте появилась книжная лавка, самое интеллектуальное место района. Занятно, что первоначальное имя было унаследовано новым хозяином. И как дань недавнему прошлому там открыли любопытный отдел гастрономической литературы. «Тысяча листьев» пала жертвой кризиса, подкосившего многие парижские книжные в семидесятых годах, прежде чем начала проводиться в жизнь спасительная политика фиксированных цен. Лавка проработала всего девять лет. И, словно невольный предвестник цветочного магазина, в который несколько лет спустя превратилась кондитерская с говорящим именем, прежде чем книжная лавка закрылась окончательно, в последней возник отдел книг по садоводству, в том числе весьма неоднозначных. Именно тогда во мне родилась страсть к удивительным садам и историям, которые свиваются и ткутся вокруг них.

Стоит рассказать об этих книгах, не обо всех, а только самых основных. Среди прочих трудов о садах и садоводстве нам помогало жить прежде всего «Избирательное сродство» Гёте. Это химический термин, который к тому же используется в садоводстве, когда речь идет об обработке подвоя, черенков и прививок. А в этой книге термин использовался как метафора любовных комбинаций среди пар абсолютно взаимозаменяемых людей — тех, кого сегодня называют свингерами. В своем классическом труде «Беседы с Гёте» Иоганн Петер Эккерман подробно описывает сад великого немецкого поэта в Веймаре, тенистые кроны огромных деревьев, которые когда-то, сорок лет назад, поэт посадил своими руками. И поражается собственному парадоксальному восприятию дикой природы. Роман Гёте написан в 1809 году, и среди прочего поэт с жаром защищает новое явление в садово-парковом искусстве — современный английский парк. Английский парк выступает антагонистом четкой геометрии парка французского, который, по мнению автора, является символом косности и разложения Старого Режима. По этим же соображениям увидел свет великолепный и талантливейший текст Горация Уолпола «История современных вкусов в садоводстве» (1770), на испанский язык его перевел, написал вступительную статью и откомментировал Пабло Солер Фрост в 1998 году в серии «Книги в преддверии». Я довольно много читал Уолпола, с его интерпретациями «Потерянного рая» Мильтона и нравов китайских императоров. Основной тезис Уолпола заключается в следующем: только либеральное общество — порожденное скрытыми и неясными лабиринтами, вытащить на свет или перестроить которые не под силу ни монархам, ни государству, — способно устраивать поэтические сады, чьи виды, чьи пейзажи действительно напоминают природные. Благодаря чтению Уолпола я понял, как сильно он повлиял на Борхеса: знаменитый «Сад расходящихся тропок» (1941) показывает, что для парков и садов пространство не менее важно, чем время.

Говоря о мистических временах и книгах — как о Библии, так и о Коране, — обнаруживаем, что в истории цивилизации находились вдохновенные распространители, пропагандисты садово-парковых практик: «Закрытый монастырь» как средневековый монастырский сад — метафора того рая запрещенных вкусов и желаний, над которыми надзирает и за которые жестоко карает бог наказующий. С другой стороны, чувственный арабский сад, с его четырьмя сторонами, разделенными поющими фонтанами, вдохновлен именно отрывком из Корана, где говорится о четырех разных по вкусу реках, которые текут в раю. Рай, сотворенный богом — одновременно гедонистом и воином. В XIV веке поэт Ибн Замрак написал длинную радостную поэму в форме диалога сада и дворца. Но следует отметить, что страницы стали стенами дворца в Гранаде — Альгамбры. Фризы поют: манускрипт садовника — волнообразная каллиграфия на стенах. Поэты-романтики Виктор Гюго и Теофил Готье так подробно и вдохновенно описали свое видение садов Альгамбры («где слышатся магические звуки луны и ночи, где тысячи арабских арок растут и скрещиваются меж собой и клевер белый шелестит на стенах»), что многие французские садовники желали сотворить нечто подобное на свой манер. Не так далеко от Альгамбры отстоят «Очарованные сады» Фердинанда Бака (1925) и «Голубятни» (1926), появившиеся на свет в Париже в «Luis Conard Editeur». Оба произведения вновь возродили в средиземноморском мире XX века идею романтического гедонизма, находясь под известным влиянием работ Луиса Баррагана. В 1990 и 1991 годах все эти книги были переизданы факсимильно Архитектурным колледжем в Халиско. Директор гранадского ботанического сада Хосе Тито Рохо хранит испанское издание французского классика Мишеля Баридона, переведенного Хуаном Калатравой, — «Сады: пейзажисты, садовники, поэты» (Abada Editores, 2005). Там подробно сравниваются между собой сады эпохи барокко и эпохи Возрождения, но особо интересно, что есть описания и средневековых садов, и исламских. В отношении монастырских садов ближе всего стоит описание монастыря Санто-Доминго в Оахаке, принадлежащее перу брата Хуана Кабальеро, местного главы ордена, который создал где-то между 1785 и 1788 годами иллюстрированный каталог растений провинции Оахака «Естественная дендрология и американская ботанеология, или Трактат о травах Америки»; переиздан факсимильно в 1998 году библиотекой Бургоа, где и по сей день хранится оригинал трактата. Помимо оригинального теста и иллюстраций, в книге есть вступительная статья Марии-Исабель Гранен и пролог Элиаса Трабульсе. Переплет выполнен из великолепной бумаги, произведенной в Оахаке из удивительного растения-эндемика — чичикастля. Подобно птице феникс, сад монастыря Санто-Доминго превратился в Этноботанический сад Оахаки, хранителем которого трудится Алехандро де Авила. В этом благородном занятии ему помогают многочисленные общественные организации, одной из которых руководит Франсиско Толедо. Де Авила описывает увлекательнейшую одиссею растений и взаимоотношения между растениями и человеком в восхитительном очерке, напечатанном в качестве предисловия к фотоальбому Сесилии Сальседо «Шип и плод» (Artes de México, 2006). Эта статья знакомит нас с удивительными и загадочными местными растениями. Мой «Сад доказательств» — скромная дань уважения этому легендарному и восхитительному проекту.

Небольшой обзор литературы не вправе оставить в стороне книги о японском саде, способном внуке китайского. Возможно, самым древним трактатом по искусству разведения садов является японский «Сакутэйки», вероятно, X века. Многие авторы, не исключая самого Плиния Старшего, касались данной темы и раньше, но никто не писал столь научно строго и систематично. Абсолютно не случайно трактат называется «Об искусстве размещения камней»: устройство садов показано в нем как краеугольный и анимистический ритуал, исполненный символики и всевозможных деталей. Поэтому сад становится местом духовного преображения, где камни — обязательный элемент, который связывает вещный мир с миром богов, их тайные и поэтические силы — с миром человека, поклоняющегося всему, что превосходит его собственный мир. «Девять бонсаев» из моей книги — дальнее эхо этой концепции сада, привнесенное, однако, в тело возлюбленной.

Величайшим теоретиком современного садоводства, несомненно, является Жиль Клеман, автор столь памятных проектов, как поместье Райоль и парк Андрэ Ситроена, не говоря уж о множестве сочинений, включая романы «Тома и путешественник» или «Последний камень», а также ставшие уже классическими работы «Планетарный сад», «Сады как книги», «Ворота», «Сад в движении», «Похвальное слово заброшенным землям» и «Манифест третичного пейзажа». Все эти труды — совокупная защита пространства, обезображенного деятельностью человека, и основной тезис их сводится к следующему: биологическое разнообразие превыше власти. Книги Жиля Клемана — приглашение к размышлению о том, что необходимо понять прежде, чем завоевывать и переделывать; что необходимо наблюдать, дабы действовать совместно с силами природы, а не вопреки им. И, как большинство лучших книг по искусству разведения садов во все времена, эти пытаются донести до нас, что возможно производить, не истощая, собирать урожаи и наслаждаться природными благами, не обедняя и не уничтожая, — словом, жить, не разрушая. Осознанию этого процесса и проблеме непредвиденных изменений природных условий посвящена его, пожалуй, основная книга «Мудрость садовника», где содержится гипотеза, переплетенная с идеей «Волшебных садов Могадора»: «Быть может, садовник вовсе не тот, кто продлевает во времени формы, но тот, кто по возможности продлевает очарование».

Разумеется, совершенно очевидно, что моя книга имеет некое внутреннее сходство с великими литературными образцами — «Снами Эйнштейна» Алана Лайтмана, но особенно с «Невидимыми городами» Итало Кальвино. Оба этих произведения, одно с точки зрения времени, а другое — пространства, взращивают очарование и исследуют максимально возможные границы воображаемого. Но в то же самое время между этими двумя произведениями и «Волшебными садами Могадора» есть существенная разница. Таких различий тоже два. Оба покоятся на условии, что Хассиба заставляет рассказчика по первому ее требованию либо поведать новую историю, либо умереть от неразделенной страсти и выдвигает два условия. Условие первое: не выдумывать никаких садов. Именно так. Все сады в этой книге имеют под собой реальную основу. В реальном мире рай действительно построен человеком, охваченным навязчивой страстью. Условие второе: отыскивать особенную манеру описывать сад, исходя из того желания, что его порождает. Таким образом, каждый сад формально отличается от другого, а в действительности представляет собой великое множество «нарративных регистров». Рассказчик переводит эти желания из мира повествования в поэму любви и вожделения любимой. Их облекает плотью и тщательно документирует, превращая сухой документ в изощренный поэтический образ.

«Волшебные сады Могадора» писались, переписывались и создавались заново во многих местах и организациях, где я работал, за что им и благодарен: Банффскому центру искусств (Канада), где я много лет читал лекции по литературному мастерству; Стенфордскому университету и его Центру латиноамериканских исследований, где я работал приглашенным профессором Фонда Тинкера; а также Национальной системе авторов Мексики, членом которой я состоял, пока работал над этой книгой и над некоторыми другими. После выхода первого издания этого романа несколько десятков женщин решили нанести татуаж на различные части своего тела. Для того, писала мне одна из них, чтобы «продолжить возделывать снаружи и внутри особые, садовые слова вожделения в Могадоре». Всем этим женщинам, решившимся нанести татуаж, телесным распространительницам садов, — моя благодарность.