Уникально благоприятные условия для экстенсивного роста, на протяжении почти всего XIX столетия, обеспечивали Североамериканским Штатам опережающее экономическое и социальное развитие. Говоря о последнем, С. Булгаков[2] отмечал: «Свободная земля — палладиум американских рабочих, вернее, обеспечивающий их интересы, нежели всякие рабочие организации»^{8}. Однако к концу века прежние ресурсы экстенсивного роста подошли к концу. К тому же времени сохранявшийся было патернализм (некоторые владельцы фабрик строили школы, больницы для своих работников и т.п.) успел прочно умереть и смениться полным безразличием. Потогонная система: 60-, 70-, а порой и 80-часовая рабочая неделя, с интенсивностью труда в 2–3 раза выше европейской^{9}; детский труд; полное отсутствие какого-либо социального законодательства, пенсий, страховок, отпусков, техники безопасности, — были реалиями Великой Демократии.

Пытающихся протестовать заносили в черные списки, а профсоюзы преследовались, как организации, участвующие в антиправительственном заговоре. Примером социальных отношений того времени может являться расстрел в Чикаго 1 мая 1886 г. рабочей демонстрации, требовавшей восьмичасового рабочего дня. Будущий шеф полиции Нью-Йорка, затем президент США, а пока молодой республиканец Т. Рузвельт в те дни восклицал: «Мои здешние рабочие на ранчо — люди, занятые на изнурительной работе, их рабочий день длиннее, а заработная плата — не выше, чем у многих стачечников; но они американцы до мозга костей. Я бы хотел, чтобы они оказались со мной рядом против мятежников; мои люди хорошо стреляют и не знают страха». Президент Пенсильванской железной дороги Т. Скотт шестью годами ранее призывал: «Покормите рабочих-забастовщиков пулеметными очередями в течение нескольких дней, и вы увидите, как они примут этот вид питания»^{10}.

Внизу социальной лестницы процветало самое настоящее «экономическое рабство», недаром американские рабочие называли себя «рабами с зарплатой». К 1890-м гг. социальные разногласия создали революционную ситуацию. «Власть имущие и богачи отслужили вечерню близости революции», писал историк Э. Рэнсон. В 1899 г. уже губернатор Нью-Йорка Т. Рузвельт призывал: «Мы должны решать огромные проблемы, возникающие из отношений между трудом и капиталом. В предстоящие пятьдесят лет нам придется уделять этому вопросу гораздо больше внимания, чем экспансии»^{11}. В 1905 г. в противовес профсоюзу — Американской федерации труда (АФТ), стоящему на пути «экономического тред-юнионизма» (повышение зарплат, сокращение рабочего дня и улучшений условий труда, и т.д.), появился профсоюз «Интернациональные рабочие мира» (IWW, известный как ”Wobblies” — шатающиеся) — ставивший своей целью свержение капитализма.

В это время на другом полюсе социальной пирамиды происходила невиданная ранее концентрация богатства. Так, если в 1893 г. 71% национального богатства принадлежал 9% американцев, то 10 лет спустя уже — 87% и лишь — 1%. «В Америке началась новая эра, — отмечал М. Хилквит, — эра архимиллионеров и денежных королей неслыханной роскоши и великолепия и в то же время эра ужасающей бедности и суровой нищеты»^{12}.

Став в 1901 г. президентом, Т. Рузвельт выдвинул законы о запрете детского труда, социальном страховании, государственном регулировании железных дорог, налогах на наследство и прибыль, и т.д. Одновременно Т. Рузвельт заставил заработать принятый еще в 1890 г. антитрестовый акт Шермана. В результате Standard Oil была расчленена на 8 самостоятельных нефтяных компаний, а спустя два десятка лет в отрасли их было уже более 1000. Такая же судьба постигла 7 из 8 крупнейших корпораций^{15}.

Однако из-за активного сопротивления крупного капитала Т. Рузвельт не смог даже приблизиться к практической реализации своей политики получившей название «Прогрессизма». Ив 1910 г. уже экс-президент Т. Рузвельт провозглашает программу «Нового национализма», суть которой заключалась в том, что над экономикой необходимо установить контроль в интересах большинства населения. Частная собственность вступает в противоречие с общим благом, утверждал Т. Рузвельт, и ее следует ограничить: «Конкуренция показала пределы своей полезности, и сегодня мы должны думать о кооперации». Кооперация если и не разрешит проблему противоречия между трудом и капиталом, то поставит пределы высокомерному всевластию денег, откроет дорогу прогрессивному реформированию^{16}.

На очередных выборах Т. Рузвельт возглавил Национальную прогрессивную партию, расколовшую республиканцев, обеспечив тем самым победу демократу В. Вильсону.

Президент В. Вильсон, который «остро ощущал прискорбные социальные условия существования большинства рабочих», назвал свою программу «Новой свободой»: «Я утверждаю это без оговорок, и каждый прогрессивно мыслящий человек фактически обязан разделить эту позицию — частные монополии нетерпимы…».

По словам Ф. Рузвельта: «Президент был убежденным пресвитерианцем, был уверен, что люди грешны по натуре. Он пришел к выводу, что западная цивилизация пойдет по пути самоубийства, если, по божьей милости, достойные люди Запада не выработают золотые правила спасения»^{18}.

Однако идеи В. Вильсона, так же как и Т. Рузвельта, оставались не более чем «благими пожеланиями»… К 1914 г. расходы федерального правительства США составляли менее 2% ВНП. Максимальная ставка подоходного налога для физических лиц была менее 7%, при этом 99% населения вообще не платила его[3].

Первая мировая война, пролившая «золотой дождь» над Соединенными Штатами, на время ослабила социальную напряженность, однако первый же послевоенный спад повлек за собой рост стачечного движения. В 1919 г. в США бастовало более 4 млн. человек, что было больше, чем когда-либо ранее в истории страны. Особую опасность, по мнению В. Вильсона, в данном случае, представлял «русский пример»^{21}. И в декабре 1919 г. в своем послании Конгрессу В. Вильсон был вынужден заявить: «Крупные потрясения в мире заставляют нас добиваться скорейшего устойчивого урегулирования отношений между трудом и капиталом… Для этого надо признать фундаментальные права, за которые давно уже борются рабочие»^{22}.

Однако упорное сопротивление крупного капитала, различных религиозных и националистических организаций в очередной раз жестко блокировало любые попытки социальной модернизации. Между тем послевоенный кризис обострил ситуацию до предела, всего за один 1921 г. безработица выросла более чем в два раза. От радикальных потрясений Америку тогда спас только новый взрывной подъем экономики, начавшийся в 1922 г.

В это время к власти, с лозунгами «реконструкция, реадаптация, реставрация», что можно было перевести как «либерализация, демобилизация, изоляция» пришел У. Гардинг. Первый послевоенный президент возвращал страну к ее исходной, довоенной экономической модели. Он снизил ставки прогрессивных налогов, повысил таможенные пошлины, ввел ограничение иммиграции, а также отменил большинство регулирующих норм, введенных В. Вильсоном.

Следующий президент К. Кулидж продолжил начинания своего предшественника. Его позицию отражало послание к Конгрессу в декабре 1926 г.: «Сущность нашей системы правления состоит в том, что она базируется на принципах свободы и независимости индивидуума. В своих действиях каждый из них зависит только от самого себя. Поэтому они не должны быть лишены плодов своей предприимчивости. То, что накоплено их личными усилиями, не должно стать источником государственной расточительности»^{23}. Республиканцы, в ряды которых входили представители крупного капитала, такие например, как министр финансов Э. Меллон, один из богатейших людей Америки, пропагандировали откровенный «социал-дарвинизм» с его принципами «борьбы за существование» и «выживание наиболее приспособленных». В соответствии с этими принципами проводился курс на максимальное сокращение налогов и снижение государственных расходов^{24}.

Президент блокировал все социальные законы, время от времени вносимые Конгрессом, даже закон о пособиях для ветеранов Первой мировой войны. Однако это не вызывало особых протестов, бурный экономический рост покрывал все антисоциальные меры правительства, число бастующих к 1929 г. сократилось до 289 тыс. человек. Наоборот меры правительства получали широкую общественную поддержку.

Одновременно именно в этот период в США началось восстановление прежней довоенной коррупционно-олигархической модели: «Не осталось и следов былой маскировки. Правительство и большой бизнес стали идентичными понятиями», — писал в те годы Г.Фолкнер^{25}. Другие современники, экономисты А. Берле и Г. Мине отмечали, что 2000 человек (в середине 1920-х гг.) полностью контролировали американскую экономику, и, как хотели, манипулировали ценами и производством в стране^{26}.

В марте 1929 г. президентом США стал Герберт Гувер, являвшийся в 1920-е гг. влиятельным министром торговли. Именно на его правление пришелся первый удар Великой депрессии. Реакция Г. Гувера на кризис, так же как и канцлера Германии Брюнинга, и премьер-министра Англии Макдональда, определялась его приверженностью консервативно-либеральным идеям, которые требовали, что бы во время кризиса правительство экономило на бюджетных расходах, поддерживало низкую заработную плату, и низкие цены. Пройдя сквозь такое «чистилище», экономика просто должна была начать рост. И президент требовал дальнейшего урезания госрасходов: «Жесткая экономия — это реальный путь к облегчению положения домовладельцев, фермеров, рабочих и всех слоев общества, — уверял он конгресс. — Наш прямой долг — навести порядок в нашем государстве»^{27}.

В ответ на требования увеличить финансирование социальных программ помощи безработным, президент заявлял: «Процветание не может быть восстановлено налетами на государственную казну»^{28}. Вместо государственного вмешательства в экономику Гувер предложил программу «добровольной кооперации экономических групп». В ноябре 1929 г., он убеждал представителей корпоративного бизнеса не прибегать к узкокорыстным мерам, не свертывать производство, не увольнять рабочих и сохранять прежний уровень заработной платы. С другой стороны, Гувер добился от руководства Американской федерации труда официального отказа от стачек на период кризиса во имя достижения «национального единства».

Основной принцип своей антикризисной программы Г. Гувер озвучил в сентябре 1930 г. в послании Конгрессу: «Экономическая депрессия не может быть ликвидирована действиями законодательных органов или распоряжениями административных учреждений. Экономические раны залечиваются действиями клеток экономического организма — самими производителями и потребителями. Для восстановления экономики необходимы их кооперативные усилия»^{29}.

Как следствие утверждал Г. Гувер «единственной функцией правительства является сейчас создание условий, которые благоприятствовали бы развитию частного предпринимательства.^{30} 

На практике в действиях Гувера не было ничего социалистического, его действия были лишь повторением мобилизационной политики США, которая проводилась во время Первой мировой войны. А ведь мировая война принесла Америке не столько страдания, сколько невиданный экономический рост. Во время Первой мировой американцы даже близко не испытали того, что им пришлось пережить во время Великой депрессии. Реакция любой власти, вне зависимости от идеологии, сводится к мобилизации власти и экономики перед лицом подобных, как внешних, так и внутренних угроз.

Мобилизационные меры Гувера во многом носили двойственный характер, поскольку, с одной стороны, с депрессией такого масштаба Америка сталкивалась впервые и не имела достаточного опыта по ее преодолению. А с другой — предпринимаемые мобилизационные меры расходились с идеологическими убеждениями Гувера, о характере которых говорит хотя бы его неуклонная уверенность в том, что именно «то правительство лучше, которое правит меньше»^{34}. Но главная причина метаний Гувера заключалась в причинах депрессии — кризисе перепроизводства. Искусственное стимулирование спроса в предшествующее десятилетие исчерпало ресурсы роста американской экономики, и до тех пор, пока потребление не восстановилось или Америка не нашла источников нового роста никакие меры не могли остановить ее падения[4].

Антикризисная политика Г. Гувера не смогла даже притормозить падения. Об этом свидетельствует состояние различных отраслей американской экономики в последний год правления Г. Гувера:

Объемы промышленного производства к концу 1932 г. сократились до 50% от уровня 1929 г. Наибольший спад произошел в наиболее монополизированных отраслях тяжелой промышленности, сохранявших монопольные цены на свою продукцию, за счет сокращения производства и массовых увольнений. Монополии буквально топили американскую экономику в бездне кризиса. К лету 1932 г. объем производства сталеплавильных монополий упал до 15–16% от уровня 1929 г, т.е. в 6–7 раз. Из 285 доменных печей, числившихся тогда в стране, летом 1932 г. действовало только 46, т.е. сократилось в 6 раз, производство автомобилей — в 5 раз. Загрузка промышленного оборудования снизилась до 20–25%.

В полностью свободных рыночных отраслях ситуация была не намного лучше, чем в монополизированных. В них цены зачастую падали ниже себестоимости, что приводило к массовым разорениям. Одним из наиболее ярких примеров характеризующих особенности кризиса чисто рыночных сегментов промышленности дает добыча нефти.

Во время «просперити» 1920-х нефть падала в цене. Этому способствовало, как открытие новых месторождений, так и развитие технологии крекинга[5]. Кризис перепроизводства нефти наступил уже в 1927 г., приведя к обвалу рынка. «Индустрия не может помочь себе сама, — писал один из нефтяных магнатов в тот год, — Нам должно оказать помощь правительство»^{39}. Но это было только началом.

Ситуация резко обострилась, когда в 1930 г. забил нефтяной фонтан на месторождении «Черный Гигант» в Восточном Техасе обрушивший цены на нефть. К весне 1931 г. цена упала ниже себестоимости добычи — 0,8 долл., а нелегальная нефть продавалась даже за — 0,02 долл.^{40}. Между тем оргия бурения продолжалась. За 8 месяцев, с момента первого фонтана, в Восточном Техасе была пробурена тысяча скважин[6]. Нефтяное цунами привело экономику Техаса на грань краха^{41}.

В 1931 г. губернатор Техаса заявил, что Техас находится «в состоянии мятежа» и «открытого бунта» и послал к скважинам несколько тысяч национальных гвардейцев и техасских рейнджеров^{42}. Одновременно губернатор Оклахомы объявил чрезвычайное положение, ввел в действие законы военного времени и приказал полиции взять под охрану все месторождения. Он объявил, что они не будут давать нефть до тех пор, пока «цена нефти не достигнет одного доллара»^{43}. Федеральное правительство откликнулось на проблемы штатов введением в 1932 г. импортных пошлин на нефть[7]. Однако эти меры почти не отразились на ценах^{44}.

Наиболее эффективной мерой могло бы стать регулирование добычи, однако многократные попытки двух основных добывающих штатов Оклахомы и Техаса, ввести ее неизменно терпели крах из-за противодействия Федеральных судов^{45}. Требовалось вмешательство федерального правительства. Однако тут возникали трудности, поскольку «каждый нелегальный шаг смазывался взятками и откатами[8]. В результате образовался большой и доходный бизнес»^{46}, противодействующий решению проблемы. 

В начале мая 1933 г. цены на нефть в Восточном Техасе упали до 4 центов. 8 мая министр внутренних дел и одновременно глава нефтяной администрации Г. Икерс предупредил, что «нефтяной бизнес почти рухнул и… если ничего не делать и дальше, то результатом станет полный крах промышленности»^{47}.

Массовое банкротство ферм в США началось с кризиса 1921 г. Основной причиной тому был технический прогресс, обеспечивший стремительный рост производительности труда в крупных хозяйствах, мелкие фермеры оказывались неконкурентоспособными и разорялись. Великая депрессия привела к резкой активизации этого процесса, обострив отношения между свободным чисто рыночным (конкурентным) фермерским хозяйством и монополиями в промышленности:

С 1929 по 1932 г. цены на сельхозпродукцию упали в среднем в 3 раза, в то время как на промышленную — всего на 20–40%. В результате возникновения «ножниц цен» покупательная способность сельскохозяйственный товаров по сравнению с промышленными снизилась в 8–10 раз. Совокупные доходы фермеров сократились в 2 с лишним раза с 9,9 до 4,4 млрд. долларов, а их задолженность наоборот выросла до 12 млрд. долларов. Свободное фермерское хозяйство не смогло выдержать конкуренции с промышленными монополиями и стало массово разоряться.

На защиту мелких фермеров встал президент Г. Гувер: «Фермерство есть и должно быть индивидуалистическим предприятием в небольших единицах, на началах полной собственности. Ферма больше, чем предприятие — это образ жизни. Мы не желаем превращения ее в машину массового производства»^{49}.

В соответствии с этими принципами еще в 1930 г. по законопроекту Хаугена был создан правительственный Федеральный фермерский совет, с задачей: «Способствовать эффективному сбыту продуктов сельского хозяйства, как на внутреннем, так и на внешнем рынках, и поставить сельское хозяйство на основу экономического равенства с прочими индустриями». Для достижения этой цели предполагалось: ввести контроль за торговлей сельхозпродуктами, принимать меры для предупреждения непродуктивных и неэкономных методов распределения, ограничения колебаний цен, поощрять кооперативные ассоциации, предупреждать и контролировать излишки сельхозпродуктов при помощи планомерного производства и распределения»^{50}.

Однако эти идеи вступали в противоречия с принципами свободного рынка и на деле также остались лишь благими пожеланиями. За четыре года кризиса было принудительно распродано за неуплату долгов и налогов около 900 тыс. фермерских хозяйств — 15% их общего числа в стране. К 1933 г. сбор пшеницы снизился на 36%, кукурузы — на 45%.

Старт валу банкротства банков дал тот же кризис 1921 г. Великая депрессия, вызвав массовое разорение вкладчиков, лишь углубила процесс. «Где была Федеральная резервная система (ФРС), пока происходили все эти события? — задавался вопросом П. Бернстайн. Известные экономисты М. Фридмен и А. Шварц дают ответ на этот вопрос в своей монументальной монетарной истории Соединенных Штатов: «Система была деморализована, и ее охватила общая паника, которая распространилась в финансовых кругах и в обществе в целом. Независимая центральная банковская система, призванная воздействовать на рынок, казалось, не подавала никаких признаков жизни»^{52}.

В 1931 г. последовал очередной удар, за короткое время европейские банки, большей частью французские и швейцарские, напуганные кризисом, забрали со своих вкладов в США 755 млн. долл. золотом^{53}. Поднятая волна паники привела к изъятию американцами золотых монет, после чего сразу обанкротились почти 800 банков^{54}. ФРС не теряя времени, более чем вдвое повысила дисконтную ставку с 1,5 до 3,5%. Отток золота сразу сократился. Однако повышение ставки вызвало новую волну снижения производства и роста безработицы. 

В целях защиты бизнеса в 1931 г. по инициативе Гувера создается своеобразная касса взаимопомощи — «Национальная кредитная корпорация» с капиталом в 500 млн. долл., который предполагалось собрать за счет добровольных взносов банковских групп. Затея закончилась полным провалом. В 1932 г. конгресс, вопреки вето Гувера, был вынужден принять закон о создании «Реконструктивной финансовой корпорации» (РФК) с капиталом 2 млрд. долл., который пошел в основном на субсидии крупному бизнесу (доля помощи штатам и городам составляла менее 15%). РФК повторяла пример «Финансовой корпорации» времен Первой мировой войны. Однако на этот раз эффективность ее работы оказалась невысока.

За 1929–1932 гг. прекратили существование 5800 банков, т. е. более 20% их общего числа, с суммой депозитов более чем в 3,5 млрд. долл.[10]. Миллионы мелких вкладчиков потеряли свои сбережения и превратились в нищих. Банки не только прекратили выплату процентов по вкладам, но и стали брать за хранение денег плату в размере 0,5–1% годовых. Ставки по коммерческим кредитам не превышали 3% годовых, но мало кто решался брать кредиты, поскольку эффективность промышленного производства стала отрицательной.

Несмотря на резкий рост безработицы, президент оставался верен своим либеральным принципам: Г. Гувер отклонил закон — о создании бюро по трудоустройству, полагая, что его появление снизит конкуренцию на рынке предложения труда. В 1931 г., когда по инициативе демократа Р. Вагнера был принят закон о государственных общественных работах, Гувер фактически саботировал его исполнение. В ответ губернатор Нью-Йорка создал у себя временную администрацию помощи (ТЕРА). Ее руководитель Г. Гопкинс так объяснял причины, заставившие его занять этот пост: «Я видел, как удлинялись очереди за куском хлеба и чашкой кофе и переполнялись ночлежки для бедняков… Скопища мужчин слонялись на тротуарах в безнадежных поисках работы… Впавшие в отчаяние, озлобленные толпы безработных штурмом брали местные муниципалитеты и помещения организации помощи только для того, чтобы узнать о пустой казне и быть рассеянными с помощью слезоточивого газа»^{57}. 

Что представляет собой безработица?

Ф. Рузвельт указывал на ее экономические последствия: «Потерянное рабочее время это потерянные деньги. Каждый день, в течение которого у рабочего не было работы, простаивал станок… — это убыток для страны. Из-за простоя людей и станков страна за три с лишним года — с 1929 г. по весну 1933 г. — потеряла 100 млрд. долларов. В этом году вы, граждане нашей страны, все вместе зарабатываете на 12 млрд. долларов меньше, чем в прошлом году»^{58}.

Влияние безработицы на морально-нравственное состояние общества, демонстрируют строки из «Экономикса» К. Макконелла и С. Брю: «Безработица приводит к бездеятельности, бездеятельность — к потере квалификации, потере самоуважения, упадку моральных устоев, распаду семьи, а также к общественным и политическим беспорядкам»^{59}. Еще более конкретен был Р. Генри в «The Critical Decade»: «Работа дает надежду на материальное и социальное продвижение. Она обеспечивает детям более благоприятный старт в жизни. Она означает единственный честный способ жить не так бедно, как родители… Лишить людей работы — это значит вычеркнуть их из нашего общества»^{60}.

С начала Великой депрессии до конца 1932 г. четверть рабочей силы страны полностью лишилась работы. По отдельным городам безработица была в разы выше. Так в Кливленде безработные составляли 50% рабочей силы; Толедо — 80%; по некоторым штатам уровень безработицы превышал 40%. Широкое распространение получила частичная безработица. По данным Американской федерации труда, в 1932 г. полностью занятыми остались только 10% рабочих.

За счет снижения ставок и неполной занятости общий фонд заработной платы американских рабочих сократился примерно на 60%. США того времени — это 17 млн. безработных, живших на 2 доллара в неделю, 14 млн. бездомных детей^{61}. Снижение прибыли и увеличение числа заявок на пособие по безработице привели к тому, что многие муниципалитеты оказались на грани разорения. В Нью-Йорке закрылись школы, а долг перед чикагскими учителями составил около 20 млн. долларов. Многие частные школы вообще разорились. Исследование, проведенное по заказу правительства, показало, что к 1933 г. закрылось около полутора тысяч колледжей, а продажи книг буквально рухнули. Например, за целый год библиотечная система Чикаго не приобрела ни одной книги^{62}.

В 1933 г., в результате резкого снижения доходов, Соединенные Штаты захлестнул жилищный кризис, когда цены на жилье упали до 10% от уровня 1925 г. Примерно по половине ипотечного долга прекратились платежи^{63}. Миллионы людей были выброшены на улицу.

Реакция американца на Великую депрессию существенно отличалась от реакции европейца. Она была основана на крайнем, не имевшем мировых аналогов, индивидуализме американской нации. Соединенные Штаты изначально создавались на не сдерживаемых никакими ограничениями принципах либеральной этики. Американец рождался с непоколебимой верой, что его личное благосостояние зависит лишь от него самого. Во времена «золотого века» капитализма эта черта менталитета американцев привела к невиданно быстрому развитию страны. Однако во время кризиса этот радикализованный индивидуализм привел к трагическим последствиям.

«Кризис привел к тому, — отмечает Е. Язьков, — что вину за катастрофическое ухудшение положения американцы возлагали не столько на действие объективных социально-экономических тенденций, сколько на собственные счет. Результатом этого была атрофия воли и особо трудный путь в поиске выхода из кризиса»^{65}. Эту данность подтверждали наблюдения А. Шлезингера: «И вот новые поиски работы — сначала энергичные и с надеждой, затем мрачные, потом отчаянные…, сбережения тают, и ужас овладевает семьей. Отец растерял свою бодрость, он многие часы проводит дома, раздраженный, виноватый…, Тени сгущаются в темных холодных комнатах, отец зол, беспомощен и полон стыда, исхудавшие дети все чаще болеют, а мать, бодрящаяся днем, тихо льет слезы в подушку по ночам»^{66}. С. Теркель, вспоминая те годы, писала: «когда я училась в Беркли, многие ребята фактически остались без отцов. Одни с позором уходили из дома, потому, что не могли содержать свои семьи, другие кончали жизнь самоубийством, чтобы семья получила страховку. Семьи полностью разваливались. Каждый отец считал это своей личной неудачей…»^{67}.

Г. Гувер лишь подливал масла в огонь; в своем выступлении в 1931 г. он заявлял, что «победить трудности… можно только готовностью наших людей бороться на своих местах… проявлять изобретательность в решении собственных проблем, мужественной решимостью быть хозяевами собственной судьбы в жизненной борьбе»^{68}. Однако в общественном сознании, «дегенеративное видение будущего принимало угрожающие пропорции». В ту зиму в три раза увеличилось число самоубийств^{69}.

В это время в Англии, Скандинавских странах появляется теория «регулируемого индивидуализма». Именно ее взял на вооружение Г. Гувер, при этом усиленно пропагандировались идеи «социальной ответственности бизнеса». Утверждалось, что сам бизнес может эффективно решать все социальные проблемы, а главное, сделать рабочих «равноправными партнерами» предпринимателей. С этой целью в 20-е гг. началось распределение акций промышленных предприятий среди рабочих, создание частных пенсионных фондов, а также создание в противовес профессиональным союзам рабочих так называемых компанейских союзов, как органов классового сотрудничества… Утверждалось, что в Соединенных Штатах происходит решительный переход «от крайнего индивидуализма к ассоциативным действиям». Путем выработки «кодексов этики и практики бизнеса», под эгидой государства должно было осуществляться саморегулирование бизнеса и насаждаться дух его «коллективной ответственности»[11].

Идеи «регулируемого индивидуализма», как и «социальной ответственности бизнеса», на практике оказались лишь очередными «благими пожеланиями…». Первые люди Америки продолжали богатеть, а все остальные скатывались в нищету. Среди всеобщего кризиса перепроизводства только в Нью-Йорке зимой 1931–1932 гг. было зарегистрировано около двух тысяч случаев смертей от голода^{70}. В 1930–1932 гг. по стране прокатилась волна многочисленных демонстраций и голодных походов безработных под лозунгами немедленной помощи безработным. Корреспондент журнала «New Republic» писал в 1931 г. о 22-летнем мужчине, который говорил: «Я всегда уважал частную собственность, но я не могу больше видеть, как богачи сидят в шикарных ресторанах и разъезжают в роскошных автомобилях. Я только что вышел из больницы: уже второй раз у меня случился голодный обморок, когда я стоял в очереди, надеясь получить работу. Я не могу больше выдерживать такую жизнь!»^{71}.

С другой стороны наступали фермеры, которые блокировали дороги, прекращая поставки продуктов в города. Фермеры организовывались и брались за оружие, когда к их разорившимся соседям приходили с конфискацией. Президент Американской ассоциации фермеров предупреждал: «Если что-нибудь не будет сделано для американских фермеров, в фермерской Америке произойдет революция»^{72}. Газеты с тревогой писали: «Вызывающие беспокойство экономические явления не только превосходят все прежние эпизоды подобного рода, но и угрожают гибелью капиталистической системе»^{73}. Слова «красный» и «левый» завоевывали все большую популярность даже среди губернаторов и сенаторов. Член команды губернатора Нью-Йорка В. Тагвелл заявлял: «Россия скорее осуществит цель — необходимое для всех, а не роскошь для немногих, чем наша собственная конкурентная система»^{74}.

«Большинство историков ассоциируют холодную войну с периодом после 1945 года… Всем известными составляющими послевоенной холодной войны стали красная угроза и красные, сдерживание, мирное сосуществование, предвыборные кампании под знаком антикоммунизма и нагнетание страха. Но ведь в этих бросающихся в глаза чертах холодной войны не было ничего нового, — замечает современный канадский историк М. Карлей, — Они были обычны и популярны уже в период между войнами и самым фундаментальным образом влияли на формирование европейской внешней политики»^{263}.

«Холодная война» началась буквально на следующий день после социалистической революции в России, когда госсекретарь США Лансинг в своем меморандуме заявил, что большевики являются «опасными радикальными социалистами-революционерами, угрожающими Америке и мировому порядку…»^{264}. Однако президент хоть и санкционировал участие Соединенных Штатов в интервенции, занимал не столь однозначную позицию. В. Вильсон считал большевистскую революцию прогрессивным явлением, несмотря на все ее недостатки: «Конечно, кампания убийств, конфискаций и полной деградации законных систем заслуживает абсолютного осуждения. Однако некоторые из их доктрин были созданы из-за давления капиталистов, которые полностью игнорировали права рабочих повсюду… он (Вильсон) предупредил, что если большевики отдадут дань политике закона и порядка, то они вскоре сумеют овладеть всей Европой и сокрушить все существующие правительства»^{265}.

Перелом в политике Вильсона произойдет после окончания Парижского конгресса. В тот период ключевой задачей для Вильсона являлось обеспечение участия США в Лиге Наций. Достижению этой цели и должна была послужить пропаганда угрозы большевизма. Во время своей поездки по западу страны осенью 1919 г. агитируя за ратификацию вступления США в Лигу Наций, Вильсон заявлял, что Лига Наций во главе с США станет заслоном на пути большевиков, которые «так же жестоки и безжалостны, как агенты самого царя», распространяют «ночь, хаос и беспорядок», а потому должны пасть»^{266}. Французский премьер Клемансо, за треть века до Фултона, в том же 1919 г. провозгласил: «Мы желаем поставить вокруг большевизма железный занавес, который помешает ему разрушить цивилизованную Европу»^{267}.

Американцы приняли самое активное участие в строительстве «железного занавеса». Этому способствовали дружеские отношения, установившиеся между Г. Гувером и премьер министром Латвии, выпускником университета Линкольна (Небраска), бывшим американским профессором К. Ульманисом. На финансирование германских частей во главе с генералом фон дер Гольцем и вооружение войск правительства Ульманиса в 1918–1920 гг. США выделили свыше 5 млн. долл. Помощь другой прибалтийской стране, описывал в своей книге «Американская интервенция в Литве в 1918–1920 гг.» Д. Файнхуаз: «В 1919 г. правительство Литвы получило от госдепа снаряжение и обмундирование для вооружения 35 тысяч солдат на общую сумму 17 млн. долл… Общее руководство литовской армией осуществлял американский полковник Даули, помощник главы военной миссии в Прибалтике». В Литву прибыла даже специальная американская бригада, офицеры которой вошли в состав литовской армии. Аналогичная помощь была оказана и эстонской армии^{270}.

Одновременно США помогали строить «демократию» в самой России. В этих целях «17(30) июня 1918 г. я, — писал Колчак, — имел совершенно секретный и важный разговор с послом США Рутом и адмиралом Гленноном… я оказался в положении, близком к кондотьеру»^{271}, — то есть наемному военачальнику… Американский Красный Крест с разрешения президента В. Вильсона выделил Колчаку военного имущества на 8 млн. долларов. Командующий американскими войсками в Сибири генерал Гревс признавал, что «американский Красный Крест в Сибири действовал как агент по снабжению Колчака».

Правда, в Сибири Колчака никто не ждал, поэтому союзникам для высадки «спасителя отечества» в России пришлось заранее «расчистить почву», эту задачу должен был взять на себя чехословацкий корпус. Роль союзников в колчаковской эпопее однозначно определял глава интервенционистских сил Антанты в Сибири французский генерал М. Жанен: «Без чехословаков и без меня они (колчаковцы) вообще не существовали бы»^{272}. США выступили основным спонсором чехословацкого корпуса, на поддержку которого Франция дает 11 млн. франков, Англия — 80 тыс. фунтов, США — 12 млн. долларов. Доллар стоил тогда примерно пятую часть фунта и пять франков. Другими словами, констатирует Кремлев, почти все деньги чехословацкий корпус должен был получить из Вашингтона^{273}.

Мятеж чехословацкого корпуса имел переломное значение для всей российской истории. По мнению бывшего члена ЦК меньшевистской партии, министра труда КОМУЧа И. Майского: «Вмешательство чехов в российскую революцию…. оказались… поистине роковыми. Не вмешайся чехословаки в нашу борьбу, не возник бы Комитет членов Учредительного собрания и на плечах последнего не пришел бы к власти адмирал Колчак. Ибо силы самой русской контрреволюции были совершенно ничтожны. А не укрепись Колчак, не могли бы так широко развернуть свои операции ни Деникин, ни Юденич, ни Миллер. Гражданская война никогда не приняла бы таких ожесточенных форм и таких грандиозных размеров, какими они ознаменовались: возможно даже, что не было бы и гражданской войны в подлинном смысле этого слова…»^{274}.

К аналогичному мнению приходил и ближайший соратник Колчака, премьер его правительства Г. Гинс: началом гражданская война в Россия «обязана чешскому выступлению в конце мая 1918 г.»^{275}. К подобным выводам приходил и популярный автор «Красного террора» С. Мельгунов: «выступление чехов имело огромное значение… для всех последующих событий в России»^{276}. И командующий силами Юга России А. Деникин: «главный толчок к ней (гражданской войне) дало выступление чехословаков…»^{277}.

Данный факт признавали и сами делегаты съезда чехословацкого корпуса[29]; в своем заявлении они протестовали против того, чтобы чехословацкое войско «употреблялось для полицейской службы, подавления забастовок, чтобы от имени республики принуждалось сжигать деревни, убивать мирных жителей…»^{278}. Делегат съезда А. Кучера особо подчеркивал: «За кровь, которая в настоящее время льется на необозримом братоубийственном поле битвы в России, чехословаки несут наибольшую ответственность, за эту кровь должно отвечать чехословацкое войско…»^{279}. Другой легионер Ф. Галас заявлял, что: «сибирская экспедиция останется самым грязным пятном в истории чешского народа»[30].^{280}

Американцы, наряду с союзниками, выступили не только в роли спонсоров и вдохновителей гражданской войны в России, но и сами принимали в ней непосредственное участие. Именно американский президент, по мнению английского писателя П. Флеминга, нес ответственность за начало интервенции в Сибири: «Америка первой решилась послать свои войска в Сибирь, все остальные союзники тут же последовали ее примеру»^{281}. О последствиях интервенции вспоминал генерал Гревс, возглавлявший в то время американские войска в Сибири: «Жестокости, совершенные над населением, были бы невозможны, если бы в Сибири не было союзнических войск»^{282}. Под прикрытием союзнических войск отмечал В. Гревс: «В Восточной Сибири, совершались ужасные убийства, но совершались они не большевиками, как это обычно думали. Я не ошибусь, если скажу, что в Восточной Сибири на каждого человека, убитого большевиками, приходилось 100 человек, убитых антибольшевистскими элементами»^{283}.

Кроме Сибири союзные войска с американским контингентом были высажены на Севере России. Участник тех событий американский генерал У. Ричардсон вспоминал: «Мир никогда не был заключен с Россией, и никогда не могло быть мира в сердцах русского населения на Ваге и Двине, которое видело свое жалкое имущество конфискованным в связи с «дружественной интервенцией», свои домики в пламени и себя самого изгнанным из жилищ, чтобы искать приюта в бесконечных снежных просторах. Дружественная интервенция? Слишком очевидна была ее цель там, на месте, в Архангельске, в то время как государственные люди, заседавшие в Париже, тщетно пытались найти достойные объяснения этой постыдной войне. По их словам, военная необходимость требовала того, чтобы далекие мирные хижины на Двине были разрушены. А солдаты, не будучи от природы столь жестокими людьми, должны были следовать этому призыву — разрушать…»^{284} «.Когда последний американский батальон уходил из Архангельска, — констатировал американский генерал, — ни один солдат не имел даже смутного представления о том, за что он сражался, почему он уходит теперь… Война Америки с Россией даже не была войной. Это была преступная затея, так как она не получила санкции американского народа»^{285}.

Разгром интервентов и белых на Севере и Юге России, в Сибири и Дальнем Востоке, не охладил пыл «защитников Свободы». На этот раз за дело должна была взяться Польша. Для этого союзники поставили Польше тысячи орудий и пулеметов, сотни тысяч винтовок, сотни самолетов и бронемашин, миллионы патронов и комплектов обмундирования…»^{286}. «В феврале 1920 г. в Польшу прибыло 1100 вагонов американских военных материалов… после польского нападения на Советскую Украину… госдепартамент одобрил размещение в США польского займа в 50 млн. долларов, хотя к тому времени Польша уже задолжала Америке 72 млн. долларов за материалы, купленные у военного министерства»^{287}.

Историк М. Мельтюхов приводит массовые примеры методов войны армии «страны, называвшей себя бастионом христианской цивилизации в борьбе против большевизма и вообще «восточного варварства»», страны по У. Черчиллю, «Свободы и славы Европы»^{288}. Будущий министр иностранных дел Польши в 1930-е годы Ю. Бек рассказывал своему отцу — вице-министру внутренних дел: «В деревнях мы убивали всех поголовно и все сжигали при малейшем подозрении в неискренности»… По свидетельству представителя польской администрации на оккупированных территориях — М. Коссаковского, убить или замучить большевика не считалось грехом. Один офицер «десятками стрелял людей только за то, что были бедно одеты и выглядели, как большевики… этих людей грабили, секли плетьми из колючей проволоки, прижигали раскаленным железом…»^{289}. «В Ровно поляки расстреляли более 3 тыс. мирных жителей… За отказ населения дать продовольствие были полностью сожжены деревни Ивановцы, Куча, Собачи, Яблуновка, Новая Гребля, Мельничи, Кирилловка и др. Жителей этих деревень расстреляли из пулеметов…»^{290}.

На дипломатическом фронте главным стоял вопрос — признания. Несмотря на то, что СССР установил дипломатические отношения практически со всеми странами мира, в том числе с Францией, Англией и др., несмотря на неоднократные обращения Москвы к Вашингтону, последний упорно отказывался признать СССР. На политических картах мира в американских школах на месте Советского Союза зияло белое пятно, учителям не разрешали ничего говорить о нем, и «все потому, что под ним подразумевался Советский Союз»^{306}.

Американское правительство последовательно держалось мнения, которое американский посол в России Фрэнсис высказал еще в первые дни Русской революции. Посол рекомендовал госдепартаменту, на случай прекращения мирных переговоров с Германией, установление лишь неофициальных отношений с советским правительством. Фрэнсис, более, чем послы других союзников, избегал всякого контакта с советскими властями, который хоть как то мог быть истолкован как признание^{307}.

Какие же мотивы определяли позицию США в отношении непризнания СССР? В качестве обобщающего ответа можно привести слова ярого противника Советов, да и России вообще — американского историка Д. Данна: «Коммунистическое правительство России стремилось к дипломатическим отношениям с Соединенными Штатами практически с тех самых пор, как пришло к власти в 1917 г. Отношения с Соединенными Штатами представлялись ему средством предотвращения антикоммунистической коалиции капиталистических стран и мостом к молодому, мощному капиталистическому государству, которое могло предоставлять экономическую и техническую помощь Советскому Союзу по мере того, как он превращался в грозную военную и индустриальную державу. Соединенные Штаты, тем не менее, старались держаться подальше от коммунистов. Каждая американская администрация после большевистской революции 1917 г., от Вильсона до Гувера, упрямо отказывалась обмениваться послами с Советской Россией. Объяснялось это тем, что советское правительство поддерживало мировую революцию и задачу свержения американского правительства посредством Коммунистического Интернационала, или Коминтерна, подвергало открытому преследованию религию, конфисковало американскую собственность в России без компенсации, уклонялось от выплаты взятых прежними правительствами долгов у Соединенных Штатов и в целом проявляло недружелюбие, ксенофобию и скрытность»^{308}.

Идеологическая угроза Америке, по мнению деловых и политических кругов США исходила из деятельности Коминтерна. В обобщенном виде эти панические настроения отражало заявление журналиста Клотса и дипломата Келли: «Не может быть вопроса о признании до тех пор, пока они… не прекратят пропаганды в САСШ. Мы знаем, что большевики не субсидируют деньгами американскую компартию, а наоборот, американская компартия, имеющая 600.000 долларов ежегодного бюджета, сама посылает членские взносы исполкому Коминтерна в Москве[35]; но не в этом разрушительная деятельность Коминтерна в САСШ. Американская компартия, оставленная на свои собственные идейные ресурсы, не продержалась бы ни одного дня. В ней есть всего 4–5 человек, заслуживающих название коммуниста. Страшнее всего то, что большевики дают инструкции, указания и идейную пищу американским коммунистам, и, помимо того, берут лучших из нашей молодежи к себе в Москву, и там их воспитывают в специальной школе в качестве пропагандистов для того, чтобы разрушить нашу систему… Коминтерн контролирует наших американских коммунистов»^{321}.

Однако подобные панические настроения разделяли далеко не все. Например, около сотни «радикальных и либеральных писателей, художников и просвещенцев вынесли протест против запугивания «красной опасностью»»^{322}. Американский посол в Германии У. Додд в свою очередь утверждал, что «советской угрозы более не существует». В качестве доказательства Додд указывал, «что в Соединенных Штатах в 1932 году коммунисты на выборах собрали лишь незначительное количество голосов»^{323}.

В то же время другой американский посол, но уже в СССР Буллит в 1935 г. устроил настоящую истерику по поводу участия компартии США в VII Конгрессе Коминтерна. Буллит требовал у Литвинова информации о датах проведения Конгресса, именах и московских адресах американцев, участвовавших в нем^{324}. Эмоции Буллита можно было понять. На Конгрессе Генеральный секретарь Коминтерна Г. Димитров призывал американцев к переходу от «обороны к наступлению на капитал…» требовал от них «революционного свержения господства буржуазии»^{325}. Подобные идеологические заклинания утвердили Буллита и многих других во мнении, что главная задача Советского Союза заключается в экспорте революции.

На практике максимум, на что шли американские коммунисты в кризисные годы, была организация наравне с советами безработных, католическими священниками, ветеранскими организациями, профсоюзами и т.д., демонстраций голодных и безработных. А главными практическими вопросами, обсуждавшимися на Конгрессе 1935 г., утверждал Б. Сквирский, были: «поддержка демократии, борьба с фашистской опасностью, а он (Буллит) рисует все дело так, будто все это какой то заговор против США…»^{326}.

Непосредственных конфликтов между интересами Советского Союза и США за все это время не было. Однако советская политика в Китае, выражавшаяся в отказе СССР от неравноправных договоров[39], всяких привилегий, от боксерской контрибуции[40] и от некоторых прав на КВЖД вызвали сильнейшее недовольство американского правительства. Был даже заявлен протест китайскому правительству, в котором высказывалось опасение установления русской сферы влияния в Китае в противоречии с резолюциями Вашингтонской конференции. Американцы, которые до тех пор претендовали на роль единственных друзей Китая, явно опасались, что эта роль будет признана теперь за советским государством^{359}.

О причинах этого беспокойства генерал Н. Головин писал еще в 1924 г.: «б дальнейшем С.-А. Соединенные Штаты будут все более и более нуждаться в китайском рынке. Все рынки Северной и Южной Америки не могут вместить большей части производства чрезвычайно развитой индустрии Соединенных Штатов… Европейский рынок с окончанием войны закрыт вследствие дороговизны валюты, а в дальнейшем будущем он будет занят самими же европейскими индустриальными странами, которые защищают свои внутренние рынки, применяя систему протекционизма, т.е. тот самый метод, к которому усиленно прибегают сами Соединенные Штаты. Китайский рынок с населением 325 млн., открывает слишком заманчивые перспективы, чтобы Соединенные Штаты легко отказались от него. Прибавьте к этому, что Китай вследствие дешевизны рабочих рук представляет собою также притягивающее к себе поле деятельносmu, для капитала, сосредоточение которого после войны произошло в Северной Америке»^{360}.

К аналогичным выводам приходил и японский дипломат К. Иссии: «В экономическом и финансовом отношении Китай с четырехсотмиллионным населением предоставлял беспредельные возможности для американских капиталовложений и торговли»^{361}. И советский дипломат В. Павлович: «О будущем значении Китая в балансе мировой торговли капиталистических стран можно судить по тому, что в 1920 г. иностранная торговля с Китаем составила сумму в 1.303.881.530 долларов. Покупательная стоимость Дальнего Востока сильно увеличилась за последнее время благодаря поднятию цен на серебро, начиная с мировой войны»[41].

Но в Китае уже находилась Япония.

В 1874 г. в компенсацию за убийство нескольких японцев на островах Риу-Киу, Япония заставляет Китай уступить ей эти острова. В 1895 гг. Япония завоевывает Формозу и Пескадорские острова. В «концерт» иностранных держав, контролирующих внешние торговые сношения Китая», Япония вошла участвуя в совместном с европейцами подавлении боксерского восстания в 1900 г. В 1905 г. Япония опять же вместе с европейцами расширяет свое присутствие в Китае.

«В 1911 г. в Китае произошла революция, свергнувшая императорскую власть и… не приведшая к установлению прочной и единой государственной власти, — описывает события Н. Головин, — Гражданская война со всеми ее последствиями приводит Китай к полному бессилию… Япония широко этим пользуется. Подкупая выдвигающихся к власти авантюристов, она добивается экономических уступок и влияния в политической и административной области. За бесценок, в виде залогов под даваемые ее банками займы, она приобретает монопольные права на железные дороги и на другого рода концессии… В своей книге “Russia as an American Problem” Дж. Спарго пишет: «Повсюду японские агенты составляют детальные списки китайских чиновников, как военных, так и гражданских, с подробным упоминанием их привычек долгов, их финансового положения и т.д. Если китайский чиновник находится в затруднительном материальном положении, он может быть уверен, что к нему обратиться японский агент или лично или через китайского посредника с предложением найти денежные средства… Чаще всего делается предложение чиновникам заключить большой заем в Японии для осуществления тех или иных общественных работ; эти займы гарантируются местными налогами или концессиями. Таким образом, китайские чиновники нажили громадные суммы денег. В результате Китай разоряется благодаря подкупности своих чиновников, а Япония захватывает экономически Китай и подготавливает будущему полную опеку и контроль над китайским национальным хозяйством»^{362}.

«Большое количество предметов японской промышленности проходит минуя китайские таможни». Япония организует контрабандную доставку опиума, — продолжал Головин, — предоставляет «займы и вооружения различным китайским генералам, выросшим, как грибы на нездоровой почве затянувшейся внутренней смуты, Япония не дает возможности установить единое прочное китайское правительство. Она раздувает вражду, возникшую с начала революции между Югом и Севером Китая»^{363}. Во время Первой мировой Япония захватывает немецкие колонии в Китае и предъявляет китайскому правительству «21 требование», секретная часть которых по сути превращала Китай в японский протекторат^{364}. США вступая в Первую мировую войну, декламируя принципы неделимости Китая, «открытых дверей» одновременно признали … «специальные права» Японии в Китае. Япония восприняла этот жест, как предоставление ей полной свободы рук.

Но мировая война закончилась и США вернулись в Азию, где оказались на грани войны с Японией. Предотвратить ее должна была Вашингтонская конференция. Цели последней, по мнению Головина, заключалась в ослаблении позиций Японии в Китае[42]. Однако полагал Н. Головин Вашингтонская конференция ничего не дала. «Драма и комедия мировой истории не изменилась от переноса ее на другую сцену»^{365}.

Япония уже не могла остановиться. Взрывная индустриализация островного государства почти полностью обеспечивалась за счет экспорта. Всего за 30 лет с 1877 по 1907 г. объем внешней торговли вырос почти в 20 раз с 50 млн. до 927 млн. йен. Любая остановка в экспорте товаров могла привести к катастрофическим последствиям. Но пока Японии везло — Первая мировая война стала для нее манной небесной. Общий объем ее внешней торговли более, чем удваивается по сравнению с 1914 г. и достигает в 1919 г. 4 280 млн. йен. Золотая наличность казначейства с 1914 по 1918 гг. выросла более чем в 5 раз с 300 млн., до 1 600 млн. йен. Капитал вложенный в развитие промышленности за 1914–1918 гг. достиг 3 млрд. йен. Годовые дивиденды в промышленности и на транспорте достигают 60%. Японские миллионеры раньше считались единицами, к концу войны их количество подходит к десятку тысяч^{366}. Однако, как констатировал Н. Головин, «богатеют казна и капиталисты… народные массы не только не разбогатели, но обеднели». Прилив золота в страну удорожил стоимость жизни, цены на предметы первой необходимости выросли на 250–300%, месячная стоимость жизни с 1914 по 1920 г. выросла более чем в 3 раза. «Между тем зарплата выросла незначительно». Окончание войны и послевоенный кризис 1921 г. привели к резкому сокращению экспорта и всего товарооборота Японии, «число потребных для промышленности рабочих сократилось с 1919 к 1921 г. на 40%». Резко повысилось напряжение в обществе, начались рабочие беспорядки «чего ранее Япония не знала»^{367}.

Япония стала быстро терять внешние рынки сбыта, так экспорт в Китай и США, всего за два послевоенных года сократился почти в два раза. Мало того, Европа и США вводят протекционистские таможенные пошлины против дешевых и некачественных «едва терпимого уровня» японских товаров^{368}. С другой стороны ударом явилось запрещение США вывоза стали в 1917 г., которое продемонстрировало всю зависимость экономики Японии от импорта. Импорт сырья и продовольствия являлся для Японии уже даже не средством развития, а — выживания.

Говоря о другой проблеме — перенаселении Японии Н. Головин уподоблял ее «котлу, в котором возрастает внутреннее давление и в котором неминуемо произойдет взрыв…»^{369}. Н. Головин указывал и на неизбежность экспансии Японии в южном направлении Тихого океана, для эмиграции избыточного населения. Н. Головин отмечал и особенности политической системы и черт характера японского народа, и то, что они сильно напоминают германские. К аналогичным выводам приходил немецкий посол Г. Дирксен. Оба автора отмечают схожие закономерности развития двух стран, приведших к схожим результатам.

В 1924 г. Н. Головин пишет об объективной неизбежности войны Японии против США, а адмирал А. Бубнов указывает на объект первой атаки «Pearl Harbour»^{370}. Но прежде, чем Япония начнет войну с США, она будет вынуждена обеспечить себе сырьевую базу, которую может добыть только в Сибири и русском Дальнем Востоке^{371}. Кроме этого, отмечает Н. Головин, Россия остается открытым тылом Японии; по его мнению, достаточно всего десятка европейских корпусов и Китай поднимется против Японии. Для европейских корпусов, это был слишком длинный путь, были силы и поближе, например в России.

Мало того, Н. Головин приходил к выводу, что «при современной силе и состоянии флотов Америки и Японии, у первой нет никаких шансов на победу в западном бассейне Тихого океана»^{372}. «С.-Л. Соединенные Штаты могут победить Японию только с помощью России» (выделено в оригинале)… Сильная же, хотя бы и миролюбиво настроенная Россия одним своим присутствием у берегов Тихого океана может явиться помехой для агрессивных планов Японии». Н. Головин указывал, что «стратегия диктует Японии» предупредить Россию захватить русские железные дороги и пароходство по Амуру^{373}. «Наиболее отвечает интересам Японии создание к востоку от Байкала буферного государства». На Вашингтонской конференции Япония уже пустила пробный шар, заявив о своем «мирном проникновении» в Сибирь^{374}.

По мнению Головина, у России было две возможности — мир и дружелюбное соседство с Японией, что гарантировало бы последней тыл и ресурсы, на пути ее расселения в Тихом океане. Либо союз с США против Японии, однако, приходил к выводу Головин «общественное мнение Соединенных Штатов на такую войну с Японией не пойдет»^{375}. Но не обязательно воевать самим, белогвардейский генерал Головин считал, что Америка «предполагает использовать СССР в роли мавра, которого, после того, как он исполнит свое дело, можно заставить уйти»^{376}.

Выход для России Головин находил в мире и дружбе с Японией и США одновременно^{377}. Этому, по мнению Н. Головина, мешала политика Сталина, поддерживавшего Коминтерн: «В Китае работа Коминтерна усиленно раздувает огонь китайской революции, что чрезвычайно затрудняет экономическое положение в Японии»^{378}. Другими словами белогвардейский генерал настаивал на молчаливом поощрении СССР империалистического раздела Китая, на дружбе с США и Японией находящихся по его же собственному мнению на грани войны друг с другом. Т.е. по сути на участии в подготовке новой войны.

Сталин, поставленный перед дилеммой, выбрал путь предотвращения войны на восточных рубежах России.

Каким образом? — сдерживать распространение японской агрессии в Китае, точно так же, как фашизма в Европе. Для этого было два пути: международная «коллективная безопасность» и помощь силам противостоящим в Китае японской агрессии. И СССР обращался к европейским странам и США с подобными предложениями, а с другой стороны помогал сначала Чан Кайши, а затем Мао Цзэдуну. А был кто-то еще? Естественно на своих границах СССР стремился иметь дружественное государство и помогал родственным политическим партиям. Тем не менее, в 1930-х годах СССР, используя европейский опыт, стал помогать Мао Цзэдуну при условии создания единого «народного фронта» всех заинтересованных политических сил против японской агрессии.

Китайский посол в США Ху Ши в декабре 1938 г. подтверждал: «Сейчас мы получаем кое-какую помощь извне. Наибольшую, самую великодушную, нам оказывает Советский Союз… посылаемое из СССР оружие направляется непосредственно центральному правительству… что доказывает отсутствие политического нажима со стороны СССР». Стоимость полученного от СССР вооружения китайский посол оценивал в 80 млн. амер. долл.^{379}.

Обострение ситуации началось в 1929 г., когда на КВЖД возник конфликт из-за нападений на советских служащих, захвата советских торговых и культурных учреждений, китайскими и белыми военными формированиями. Нападение было спровоцировано и подготовлено Японией. Неожиданным образом в конфликт вмешался американский Госдеп. Его наиболее резкой антисоветской акцией стал демарш Стимсона, когда была сделана попытка сорвать, под прикрытием пакта Келлога, намечавшуюся ликвидацию конфликта на КВЖД^{380}. Нота вызвала резкий протест со стороны СССР. В протесте подчеркивалось, что вмешательство САСШ после того, как СССР вступил в переговоры с Мукденом, не может считаться актом дружелюбным и что САСШ, которые по собственному желанию не находятся ни в каких официальных отношениях с правительством Советского Союза, не могут обращаться к нему с советами и указаниями^{381}.

Демократические газеты, такие, как «Балтимор сан» и «Сэнт-Луис пост-диспатч», по этому поводу замечали: «Говоря о том, что от советского ответа отдает грубостью манер, мы должны помнить, что мы сами не допускали СССР в нашу дипломатическую гостиную… Как бы ни были грубы советские дипломатические манеры, нужно признать, что СССР проявил большую сдержанность, принимая во внимание китайскую провокацию…». «Советское правительство было право, когда выступило против вмешательства Соединенных Штатов в советско-китайский конфликт. Советское правительство также право, когда не хочет выслушивать советов от страны, не признающей его… Стимсон поставил Соединенные Штаты в невозможное положение….»^{382}.

В сентябре 1931 г. Японские войска вторглись в Маньчжурию. Китай обратился в Лигу Наций, указав на нарушение Японией статьи 11 Лиги и с просьбой о помощи. О реакции США на обращение в отчете НКИД сообщалось: «Американские правительственные круги считают, что китайцы не обеспечивают порядка в Маньчжурии, что роль японцев там благодетельна. В пользу Японии активно действуют крупнейшие капиталистические группы САСШ, в частности фирма Моргана…»^{383}. В 1932 г. Япония окончательно аннексировала Маньчжурию и создала там марионеточное государство Маньчжоу Го.

Советское правительство вначале практически не отреагировало на этот акт, что дало повод «Нью-Йорк ивнинг пост» утверждать, «что не имеется опасности столкновения между СССР и Японией, ибо СССР поглощен внутренней работой». Однако отмечает газета, несколько дней спустя: «дело не в СССР. Книга генерала Грейвса об интервенции в Сибири оказалась весьма популярной и своевременной, она цитируется все чаще и чаще…»^{384}. Кремль очевидно стремился избежать поводов способных спровоцировать новую интервенцию. В ответ начальник Дальневосточного отдела госдепартамента Хорнбек заявил, «что САСШ не будут принимать мер против вторжения японцев в Сибирь, так как СССР якобы ничего не делает для защиты своих интересов в Маньчжурии. Хотя Хорнбек и не выражает позиции правительства, однако такое его резкое безусловно враждебное высказывание по отношению к нам свидетельствует о том, что правительство САСШ не прочь было бы, чтобы СССР ввязался в войну с Японией» — комментировал диппредставитель СССР в США Б. Сквирский^{385}.

Позицию правящих кругов США, отражали и статьи в прессе Скриппса, которые отмечали: «Так как мы обращаемся с Россией, точно стоящей вне закона, Япония, по-видимому, думает, что Америка приветствовала бы или, по меньшей мере, не возражала бы против завоевания Японией России… Американская позиция может быть сделана ясной путем восстановления нормальных торговых и дипломатических отношений с Россией. Это должно быть сделано немедленно»…^{386}. В своей агитации за нормализацию отношений с СССР газеты указывают, что в случае нападении Японии на СССР часть ответственности может лечь на САСШ^{387}.

В Москве Литвинов извещал американского посла Буллита, что он сам и все члены советского правительства «считают нападение весной со стороны Японии столь вероятным, что сейчас необходимо принять все меры для защиты западной границы от нападения»; он… опасается, что «война с Японией будет тянуться годами и через пару лет Германия вместе с Польшей могут напасть на Советский Союз…». Для сдерживания японской угрозы Литвинов предложил заключить пакт о ненападении между США и Советским Союзом, или, как сказал Буллит, «что угодно, только чтобы японцы поверили, что США готовы сотрудничать с Россией, даже если для таких ожиданий оснований нет»^{388}.

Выраженные Литвиновым опасения по поводу Германии и Японии убедили Буллита, что «нет ничего такого, что бы Советский Союз не отдал бы нам в виде коммерческих соглашений, или любых иных, в ответ на нашу моральную поддержку по сохранению мира»^{389}. Голландский посланник в Германии в то время убеждал американского посла: «Если Соединенные Штаты и Англия не выработают единую политику на Дальнем Востоке… войны не миновать»^{390}. Сенатор Роджерс считал, что «Япония полностью находится под контролем милитаристских групп. Ее поведение в точности напоминает образ действий Германии в 1909 и 1912 гг.»^{391}.

Советский Союз во избежание военного конфликта пошел на признание марионеточного государства Маньчжоу-Го. Мало того, сталинское руководство ряди сохранения мира отказалось от стратегической железнодорожной магистрали, связывавшей Россию с Дальним Востоком, и на основании токийского договора 23.03.1935 продало КВЖД Японии. «Нью-Йорк ивнинг пост» замечала в этой связи, «что царское правительство давно бы уже реагировало силой на захваты в Северной Маньчжурии; СССР же либо не готов, либо не хочет войны… всеми подчеркивается нежелание СССР втягиваться в конфликт. Бюллетень «Афферс» от 6-го мая говорил: «В госдепартаменте считают, что Москва идет так далеко, как это только возможно, чтобы избежать войны с Японией»».

Главные республиканские газеты в том числе «Нью-Йорк гералд трибюн» в то время писали, что СССР и Япония занимаются взаимными упреками и обвинениями, которые только могут разжечь национальные страсти, что по их мнению является результатом соперничества обеих стран в Маньчжурии. Отповедь республиканцам давала пресса Скриппс-Горварда: «Читая заголовки газет, можно подумать, что злостные большевики разрушают мирную политику Гувера на Дальнем Востоке и что европейские правительства поддерживают нас в вопросах мира и разоружения. Факты как раз обратные… Единственным способом правильно судить об обещаниях правительств — это по их делам. Факты показывают, что могущественные французские интересы, включая субсидируемую прессу, поддерживали с самого начала японскую агрессивность. Факты показывают, что правительства Лондона и Парижа спасали Японию от дисциплинарных мер Лиги Наций… Япония не нуждается в формальном признании ее завоеваний другими странами; все, что ей нужно, это их молчаливое одобрение и невмешательство. Эта политика, конечно, означает разрушение договора девяти держав, гарантирующего независимость Китая, и пакта Келлога…». «Одна Россия была вместе с США против завоеваний и войны на Дальнем Востоке. Для нас это был лишь вопрос дипломатического мужества. Для русских же это означало возможность японского нашествия на них. Москва пошла на этот риск и держалась целый год в тщетной надежде на сотрудничество с США в деле мира. Признание Америкой России в любое время прошлого года остановило бы, вероятно, японскую агрессию. Но гуверовская администрация отказывалась…»^{392}.

США признают Советский Союз только с приходом Ф. Рузвельта. У. Буллит подаст признание, чуть ли не как жест благотворительности со стороны Америки: «США признали СССР не из соображений торговли, а из чисто политических соображений — положения на Дальнем Востоке и желания избежать там войны между Японией и СССР было решающим. Признание СССР сыграло в этом отношении большую роль, умерив пыл японцев…»^{393}. По мнению же советского полпреда А. Трояновский признание было жизненно необходимо прежде всего самой Америке: «Отношения с Японией толкали на признание Советского Союза верхушку (США), т.е. правительство… Во всяком случае, у Рузвельта это главное, что толкнуло его на признание»^{394}.

Отношения между США и Японией, о которых говорил Трояновский, обострялись с каждым днем. Чего стоило только одно заявление Информационного бюро МИД Японии от 17 апреля 1934 г. о том, что отношения между Японией и Китаем являются делом только этих двух государств, что интерпретировалось, как своего рода «азиатская доктрина Монро»^{395}. Анализируя отношение между двумя странами, советский генконсул из Сан-Франциско указывал на «сильное ущемление» интересов «Стандарт ойл» в Маньчжурии, на «обострение борьбы вокруг рынков сбыта. Энергичный завоз Японией товаров в 1933–1935 гг. во все страны Латинской Америки и в США вызвал здесь самое сильное негодование…». В результате генконсул приходил к выводу, что «ни характер спорных вопросов, ни соперничество флотов, ни общее настроение политики, как Японии, так и США не дают повода для того, чтобы думать, что отношения между США и Японией будут рассматриваться действительно мирным, дружественным путем, (однако) Несомненно, что обе стороны по причине недостаточной подготовленности будут искать отсрочки от решительной схватки»^{396}. Признание СССР, как раз соответствовало этим целям[43].

При этом, отмечал советский генконсул в Сан-Франциско: «Очевидно, что американский флот ставит себе ясно наступательные действия. Это особенно вскрывается последними большими ассигнованиями на флот… Даже для невооруженного военными знаниями взгляда, живя на западном берегу США, становится ясным, что в 1934–1935 гг. усилилась военно-морская подготовка. В марте 1935 г. было решено построить дополнительно несколько воздушных баз на Тихом океане. Одна из них… на острове Оаху… недалеко от Пирл-Харбора»… «Происходящие сейчас маневры всего американского флота в Тихом океане предусматривают со всей очевидностью только одного врага — Японию»^{397}.

Однако для антисоветски настроенных представителей американского истеблишмента главным врагом оставалась не Япония, а Советская Россия. Признание СССР, отмечал Трояновский, «вызвало значительное разочарование в этой стране, где многие рассчитывали, что мы будем воевать с Японией, причем Америка продиктует нам условия своей помощи и, таким образом, заработает на нас и вместе с тем потреплет нашими руками Японию. Пока этого не случилось, и это приводит не только к разочарованию, но даже к раздражению»^{398}.

Антисоветские круги отыграются на том, что под их давлением США откажется от принятия в Тихоокеанском регионе принципов «коллективной безопасности», (как и в Европе) предложенных СССР. Мнение противников «коллективной безопасности» отражают слова У. Буллита, который утверждал, что предложения СССР обусловлены ее стремлением к «мировой революции»: «Москва лелеяла надежды на развязывание войны между США и Японией на Дальнем Востоке, чтобы затем вступить в войну, захватить Маньчжурию и в конце войны распространить коммунизм на территории Китая»^{399}. Одновременно сам Буллит в конце 1936 г. лелеял и подогревал надежды[44], что «Япония вторгнется в Россию… в течение шести месяцев… и захватит всю дальневосточную оконечность России»^{400}.

В конце 1938 г., уже после подписания Мюнхенского соглашения в Европе, медиамагнат Рой Говард снова отмечал, что «симпатии «некоторой части американского народа» были бы на стороне японцев, если бы они для своей экспансии избрали антисоветское направление…»^{403}.Столкновение на между советскими и японскими войсками произойдут на озере Хасан в 1938 г., а затем на Халкин Голе в 1939 г.

Местные бои стратегического значения, или Долги против кредитов

В 1929 г. в СССР началась индустриализация, которая требовала огромных средств и прежде всего в валюте для закупки заводов, оборудования, техники, технологий, привлечения иностранных специалистов. Золотовалютных активов для этого в СССР не было, валюту можно было взять только на Западных рынках. Но, как сообщал М. Литвинов, «благодаря отсутствию нормальных отношений с СШ и наличию к нам претензий мы не имеем доступа к финансовому рынку, т.е. не можем выпускать наших обязательств…».

Положение СССР на американском финансовом рынке рисуют донесения советских торговых представителей в США: «Единственный банк, с которым мы работаем, это «Чейз бэнк», причем почти все так называемые кредиты были обеспечены либо нашими депозитами, либо нашими товарами. В январе 1928 г. банк согласился оперировать с 9%[46] железнодорожными облигациями Госбанка СССР, но 2 февраля 1928 г. последовало заявление госсекретаря Келлога, что госдепартамент США возражает против финансовых соглашений, которые связаны с распространением советских облигаций в Америке или предоставлением кредитов, усиливающих советский режим…»^{407}. «Одновременно госдепартамент опубликовал письмо страховой компании «Нью-Йорк лайф иншуренс К», в котором эта компания протестовала против распространения советского железнодорожного займа, так как является владельцем облигаций царского железнодорожного займа (на 20 млн. долл.), не признанного советским правительством…»^{408}.

СССР мог оплачивать свои покупки в США, только за счет привлечения фирменных кредитов, которые обходились в несколько раз дороже, чем банковские. Только за первый год пятилетки сумма фирменных кредитов выросла почти в три раза: 

Формальные претензии США к СССР, препятствовавшие расширению банковского кредитования, сводились к долгам царского и Временного правительств, а также национализированной американской собственности. По акту конгресса САСШ от 24 апреля 1917 г. Временному правительству России был предоставлен кредит в размере 450 млн. долл. Фактический отпуск кредитов шел с 6 июля — по 20 ноября 1917 г. выбранная сумма кредита, составила 187 729 750 долл. Задолженность царского правительства американским банкам составляла 86 млн. долл., кроме этого американцы владели царскими государственными облигациями на 11 млн. долл. Претензии за национализированную большевиками собствечность оценивались согласно книжке Оля в размере 60,5 млн. долл.^{411}.[47] Таким образом, общий пассив составлял — 345 млн. долл. Вместе с процентами за 15 лет это могло составить свыше 500 млн. долл…^{412}.

Контрпретензии советской стороны включали оставшиеся в Америке после Октября принадлежащие предыдущим правительствам России денежные сумы и материальное имущество в размере — 143 млн. долл., а с учетом инфляции, в период ликвидации имущества, — 161 млн. долл. (не считая реквизированных американцами флотилий Старка, Доброфлота и т.д.)…^{413}. Кроме этого контрпретензии включали потери от интервенции, 25 мая 1926 г. они были определены в 1 630 млн. золотых рублей^{414}. (В долларовом выражении — примерно в два раза больше, чем все претензии США). И это не считая миллионов погибших и десятков миллионов обреченных на нищету и лишения, из-за разорения страны вследствие субсидированной США интервенции и блокады.

Соединенные Штаты требовали безусловного возврата долгов, а также компенсаций за национализированную собственность. К 1930 г. США оставались практически единственной страной, с которой Советский Союз так и не смог урегулировать вопроса о долгах прежних правительств. При том, что доля долга США в совокупных внешних обязательствах России, включая национализированный иностранный капитал, составляла всего около 3% (0,5 млрд.).

В свою очередь, к середине 1921 г. общий военный долг европейских стран С. Штатам достиг, по словам М. Павловича, «сказочной цифры» 10.141.000.000 долларов. Доля России, в общем долге, составляла менее 2% (0,2 млрд.). 

Советское правительство неоднократно демонстрировало свою готовность к решению проблемы долгов, например, на XVI съезде ВКП(б) в 1930 г. И. Сталин заявлял: «Американское правительство ставит условием восстановления отношений с нами признание займа, заключенного Керенским, и готово благожелательно рассмотреть наши контрпретензии. Такая постановка вопроса при прямых переговорах не создала бы затруднений»^{417}. Свое завуалированное предложение Сталин повторит спустя полгода в интервью с Дюранти^{418}. Кроме этого «в частных разговорах с различными американскими сенаторами и… туристами, — мы, по словам М. Литвинова, — изъявляли всегда готовность к обсуждению претензий после восстановления отношений»^{419}. Позицию американского правительства по данному вопросу отражало сообщение дипагента СССР в США Б. Сквирского: «На вопросы представителей прессы госдепартамент, в лице Келлога, отрицал, что совпра делало когда-либо предложение платить долги; он указал, что правительство не собирается признавать СССР, и потому уклонился от обсуждения препятствий к признанию…»^{420}.

Тем не менее, обсуждение проблемы русских долгов среди американских сенаторов носило довольно бурный характер: Сенатор Баркли в 1930 г. заявлял, «что заем Керенскому был дан, как заем революционному правительству, представляющему собой первый шаг к нынешнему режиму, вследствие чего этот долг, по его мнению, мог бы быть признан советским правительством…». Что касается советских контрпретензий, то сенатор Уиллер утверждал, что если Советы будут настаивать на них, то, «по его мнению, вряд ли добь(ют)ся признания», сенатор Беркли, в свою очередь «подал мысль, что претензии и контрпретензии, возможно, уравновешивают друг друга…»^{421}. В 1932 г. уже даже «республиканский сенатор Брукхарт доказывал необходимость признания СССР. Он заявил, что американские долги СССР за убытки, причиненные интервенцией в Сибири, превышают русские долги САСШ…»^{422}.

Казалось приход к власти Ф. Рузвельта и признание СССР приведет к урегулированию проблем. М. Литвинов в 1933 г. докладывал: «Из моих многократных бесед с Рузвельтом я вынес впечатление, что в случае урегулирования вопроса о долгах и при отсутствии инцидентов с американцами в Союзе у нас могли бы установиться с Рузвельтом весьма дружественные отношения. Общественное мнение тоже сейчас этому благоприятствует»^{423}.

Несмотря на то что баланс претензий и контрпретензий складывался в пользу СССР, ради восстановления отношений Советское правительство пошло на беспрецедентный шаг: оно впервые согласилось на признание военных долгов и на выплату компенсаций за национализированную собственность.

«Уступить тут один раз и создать прецедент, значило, — отмечает Кремлев, — подвергать себя опасности обвальных претензий многих стран»^{424}. По договорам об урегулировании долга с другими странами «мы обязаны возмещать им старые претензии если когда-либо согласимся удовлетворить аналогичные претензии какого либо государства… конфликт совершенно неизбежен», — предупреждал М. Литвинов^{425}. Именно поэтому СССР предложил провести погашение американского долга в обмен на займ, поскольку, комментировал М. Литвинов, «не всякое другое государство сможет или захочет представить нам займы на тех же условиях, что и Америка. Претензии, например, Франции, Англии и Германии достигают огромных сумм, а если мы потребуем займов в двойном размере, то получаются колоссальные займы…»^{426}.

В официальном совместном коммюнике, подписанном Литвиновым и Рузвельтом, говорилось, что Советский Союз «соглашается отказаться от всех и любых претензий, какого бы то ни было характера, вытекающих из деятельности вооруженных сил Соединенных Штатов в Сибири, или содействия вооруженным силам в Сибири… и рассматривать подобные претензии, как окончательно урегулированные и разрешенные настоящим соглашением»[48].^{427}. Одновременно Советская сторона заявила, что «уплатит правительству Соединенных Штатов в качестве взноса за счет долга Керенского или прочего сумму не ниже 75 млн. долларов в форме процента сверх обычной процентной нормы на заем, предоставленный СССР правительством США или его гражданами». Президент ответил, «что он с уверенностью считает, что сможет убедить конгресс согласиться на сумму в 150 млн. долл…»^{428}.

Практические шаги по решению проблемы долгов американская сторона возложила на только, что назначенного первого посла США в СССР У. Буллита, который 15 лет назад выступал перед В. Вильсоном за признание СССР. По приезде в Москву У. Буллит был искренен в своих симпатиях к СССР, полон оптимизма и самых радужных надежд на установление дружеских советско-американских отношений.

Ничего не предвещало беды. Так, на одной из первых встреч с советскими дипломатами состоявшейся в конце 1933 г. американский посол, указывая на гитлеровцев, говорил: «Эти люди сошли с ума во всех отношениях и самым большим их безумием в политической области являются их планы договориться с Японией и Польшей против СССР»… «Потом он горячо стал говорить о том, что Рузвельт искренне хочет помочь СССР, что Рузвельт не является сторонником старого порядка и что он так же, как сам Буллит, полагает, что САСШ заинтересованы в том, чтобы помочь нашему «эксперименту», что Америка теперь ищет новых путей, что если они не будут иметь успеха, а наш «эксперимент» будет иметь успех, то Америка будет учиться у СССР»^{429}. Описывая свой прием в Москве в 1933 г., Буллит приводил ответные слова Сталина, обращенные к нему: «Я хочу, чтобы вы поняли: в любое время, днем и ночью, если пожелаете встретиться со мной, дайте знать — я приму вас тотчас же». Буллит докладывал: «Этот жест с его стороны был необычаен: до этого он вообще отказывался принимать каких-либо послов»^{430}.

Однако скоро настроения посла изменились кардинальным образом. Первой задачей Буллита было изучение проблемы долгов в целом, а второй — «различные вопросы, связанные с признанием России»^{431}. Главным был вопрос долгов, где Советское правительство придерживалось «джентельменского соглашения», зафиксированного в совместном коммюнике Рузвельта — Литвинова, — «долги в обмен на займы»^{432}. В ответ Буллит заявил, что «взаимоотношения не начинаются с предоставления займов… им должна предшествовать выплата иностранных долгов. После решения вопроса о долгах отношения могут развиваться дальше»^{433}.

Советский Союз не мог пойти на такой шаг, «на другой день после того, как мы заключим соглашения с американцами, — предупреждал Н. Крестинский, — все другие страны кредиторы поставят вопрос о своих долгах»^{434}. На Буллита подобные аргументы не действовали и он перешел к политике прямого шантажа. В марте он писал госсекретарю Халлу: «…возможно, лучше всего приостановить все торговые и финансовые отношения, пока ситуация не прояснится»^{435}. Буллит рекомендовал Ф. Рузвельту «поддерживать по возможности самые дружеские личные отношения с русскими, но они должны дать понять со всей ясностью, что если русские не захотят сделать шаг вперед и взять морковку, то получат дубинкой по заднице»^{436}. В своих обращениях к президенту Буллит называл Сталина «кавказским бандитом», «который знает только одно: если ты отдал ему что-то просто так, значит, ты осел».

Буллит угрожал Литвинову, что США примут Закон Джонсона и «закроют свои кредитные рынки для стран, не выплативших долги Соединенным Штатам, что нанесет ущерб Советскому Союзу. Литвинов отвечал, что этот закон не повредит Советскому Союзу, потому что советская сторона сможет удовлетворять свои потребности в других местах и, кроме того, имеется много стран-должников, в том числе Англия, Франция и Италия»^{437}.

Реакцией США стала организация настоящей финансовой блокады СССР. Так, например, сообщение корреспондента «Чикаго дейли ньюс» о том, что в Берлине ведутся переговоры о кредите для СССР в 40 млн. долларов для постройки металлургических заводов и что американские банкиры Диллон и Рид, вероятно примут в нем участие, вызвало заявление представителя госдепартамента о том, что департамент не допустит амеручастия^{438}. Другой пример связан с Буллитом. В середине 1930-х он узнал, что Франция и СССР договорились о займе в миллиард франков. Американский посол приложил все свои силы, для того, что бы расстроить сделку. Он убеждал французов: «Россия никогда не вернет этого займа»^{439}. Сделка была сорвана. Провал кредитных соглашений сыграл свою роль и в отношениях с Германией. В феврале 1935 г. президент Рейхсбанка Я. Шахт говорил торгпреду СССР в Германии Канделаки: «ваши неудачи с кредитами во Франции и Америке не могли не сказаться на вашем положении здесь. Благодарите Рузвельта и Эррио или проклинайте их — дело ваше. А мы теперь видим, что получить кредиты вы можете только у нас. Мы их дадим вам, но условия будут, простите, более жесткими»^{440}.

Полпред СССР в США А. Трояновский шел против официальной линии Кремля и постоянно настаивал на удовлетворении в том или ином виде требований Вашингтона: «Мне кажется, — писал в 1935 г. посол в Москву, — что нам важно сохранить дружеские отношения с американцами и с точки зрения влияния этих отношений на международную обстановку, и с точки зрения использования американских возможностей для обороны в войне, которая нам по видимому, в ближайшем будущем будет навязана, и с точки зрения использования передовой американской техники для нашего народного хозяйства…»^{441}. «Мы достигли такой степени экономического и технического развития, — отмечал А. Трояновский, — при котором только Соединенные Штаты могут помочь нам в дальнейшем движении вперед… Надо признать, что Европа имеет по сравнению с Америкой кустарную организацию…»^{442}.

После перевода Буллита из СССР послом в Париж, на его место был назначен Дж. Дэвис, активный сторонник советско-американского сближения. По мнению М.Литвинова высказанном на встрече с Дэвисом: «за исключением вопроса о долгах, практически все остальные вопросы тривиальны или уже улажены к удовлетворению Соединенных Штатов»^{443}. Проблема долгов к тому времени уже потеряла свою остроту. «Все деятели разных лагерей встревожены тем, что происходит сейчас в Европе, и вкривь и вкось говорят об опасности войны и обсуждают возможную позицию США, — докладывал А. Трояновский в 1935 г., — Перед лицом такого положения вещей, разумеется вопрос о наших долгах и кредитах становится весьма маленьким»^{444}. Спустя год другой советский дипломат сообщал из Вашингтона: «Вопрос о наших долгах никого в США не интересует, за исключением, быть может, официальных лиц. Объясняется это ничтожностью сумм»^{445}.

Тем не менее, вопрос долгов неизменно стоял первым в ряду всех претензий США к СССР и продолжал осложнять отношения между двумя странами вплоть до начала Второй мировой войны. И в начале 1939 г. госсекретарь К. Халл продолжал жаловаться советскому полпреду А. Трояновскому, что старые проблемы продолжают отягощать американо-советские отношения, первой он ставил: «нерешенный вопрос о советских долгах и наших исках»^{446}. Спустя полгода в разговоре с послом Уманским Ф. Рузвельт подчеркивал, что советско-американские отношения связаны с двумя вопросами: «во-первых, снять раз и навсегда вопрос о долгах; во-вторых, предъявить доказательства американскому общественному мнению, что СССР находится на пути к демократии и поэтому его духовное развитие происходит в направлении США»^{447}.

Вашингтон требовал от Москвы двух взаимоисключающих вещей сразу, заранее ставя невыполнимые условия. Почему? Для ответа следует обратиться к примеру остальных американских должников по Первой мировой. Начнем с единственного исключения, говоря о котором историк Д. Данн замечал, что: «американцы с большим уважением относились к Финляндии, единственной стране, которая выплатила Соединенным Штатам долги по Первой мировой войне. Для американцев выплата финских долгов была не просто доказательством того, что они имеют дело с хорошим экономическим партнером, но и показателем честности и справедливости в отношениях»^{448}. Отличие Финляндии состояло в том, что это была единственная из 16 стран европейских должников США, которая вообще не принимала участия в Первой мировой. Наоборот, за счет пограничной спекуляции финны даже заработали на ней. В Российской империи, даже завзятые либералы называли Финляндию «открытыми воротами в русский тыл».

Характерно, что ни одна другая страна должник, в том числе такие оплоты демократии, как Англия и Франция… (получавшие германские репарации), ни Латвия, ни Литва, ни Польша… (получившие от СССР свою долю золотого запаса российской империи и одновременные освобожденные от приходящихся на них доли долгов империи[49]), не смогли выполнить своих обязательств перед «американским ростовщиком». Европейские должники США, постоянно срывая свои платежи, сумели покрыть к лету 1932 г. всего около 20% общей суммы долга (не считая процентов) и категорически отказались от дальнейших выплат.

Германия попыталась, было рассчитаться полностью, но заплатила за это банкротством и приходом к власти фашистов*. Приходом профашистских диктатур закончили и все остальные европейские должники США, за исключением тех, кто получал германские репарации. О закономерной неизбежности такого итога Дж. М. Кейнс предупреждал еще в 1919 г., в своей книге «Экономические последствия мира», получившей огромную популярность в том числе и в США. Дж. Кейнс утверждал, что эти военные долги «не соответствуют человеческой природе и духу века»^{449}. Мало того, Кейнс указывал, что: «было бы очень трудным для европейской промышленности стартовать снова без временных мер внешней помощи», предоставив восстановительный кредит Америка «спасла бы Европу от тирании… сохранив ее для себя»^{450}. Америка предоставила кредиты, но в обмен на выплату все тех же военных долгов и репараций.

Что касается России, то после войны она оказалась в гораздо худших условиях, чем даже поверженная Германия — вместо кредитов бывшие союзники по Антанте дали ей военную интервенцию и экономическую блокаду. Тотальная война, развернутая Англией, Францией, США, Польшей, Чехословакией … в Советской России, продолжавшаяся еще четыре года после трех лет Первой мировой, окончательно опустошила страну, уничтожив остатки национальной экономики. И после этого «союзники» потребовали от России выплаты долгов царского и временного правительств[50]. Размер претензий «союзников», по отношению к довоенному экспорту Российской империи, более чем в полтора раза превышал размер репарационных требований победителей к поверженной Германии. Любая Россия белая, красная, демократическая, тоталитарная ни при каких условиях не смогла бы выплатить этого долга. А если бы даже и попыталась то, по словам американца Б. Хоппера; «Россия, вероятно была бы заложена иностранным банкам»[51]. Чего добивался госсекретарь США, требуя от России одновременно и возврата долгов, и демократии?

Военные долги подорвали экономику Европы и в конечном счете обрушили экономику самого кредитора. Вопрос долгов стремительно перерос из экономического в политический. К середине 1930-х гг. гибельность военных долгов для мировой экономики и мира стала очевидной. К этому времени, по словам американского бизнесмена Купера, деловые круги «в особенности банки» уже давно выступали «за самый либеральный пересмотр европейских долговых обязательств»^{451}. Советская Россия фактически возглавила это либеральное движение первой отказавшись от выплаты военных долгов, за ней спустя 16 лет, почти похоронив свои экономики под тяжестью выплат военных долгов, последовали все европейские военные должники США[52].

Но и это еще не конец истории. 14 марта 1934 г. Литвинов писал полпреду в США Трояновскому: «Я теперь основательно изучил дело и пришел к заключению, что по долгу Керенского Америка, в сущности, не вправе требовать от нас ни одного цента. У нас имеются бесспорные документы, доказывающие, что … в распоряжении Бахметьева и Угета имелось американских материалов на сумму в 160 млн. долл., из которых в СССР не попало абсолютно ничего»^{452}. М. Литвинов предлагал предъявить документы Буллиту или Рузвельту «или даже одновременно здесь и там». Но, как отмечает С. Кремлев их можно было и не предъявлять… документы были у Рузвельта под боком.

В апреле 1934 г. на заседании конгресса США, говоря о долгах Керенского, конгрессмен Мак-Фадден заявил: «Я откровенно заявляю вам, что расследование, проведенное мной и другими членами комиссии, показало, что очень мало из 187 миллионов долларов пошло в Россию. Они пошли на погашение контрактов, заключенных русским финансовым агентом в США с коммерческими предприятиями на военное снаряжение… Товары не пошли в Россию, а продавались здесь и подвергались махинациям Бахметьева и С. Угета…»^{453}.

При этом следует отметить, что ленинградский агент «Нэшнл Сити банка», через который шли платежи по кредиту, уже на другой день после Октябрьской революции «обратился в свое правительство со срочным предупреждением о невозможности выдавать какие-либо суммы по чекам Бахметьева вследствие утраты его полномочий»^{454}. Несмотря на это, «государственный департамент подтвердил полномочия Бахметьева, а контроль над его действиями приняло Государственное казначейство…» «путем обязательного визирования им чеков русского посольства в «Нэшнл Сити бэнк»»^{455}. Одновременно ввоз имущества закупленного по кредиту Керенского в Советскую Россию «был запрещен американским правительством. Оно же разрешило их вывоз в распоряжение белых…»^{456}.

О том, кому пошли товары, закупленные на кредит Керенского, свидетельствовал меморандум С. Угета[53]: «Из общей массы имущества… продано в США» на 16,5 млн. долл., «передано английскому правительству в погашении кредитов» — на 69,7 млн. долл., «отправлено белым» — на 78 млн. долл… остаток денежной наличности на счету к 1.1.1920 составил 78,7 млн. долл.^{457}. Военное снаряжение, «отправленное белым» предназначалось Колчаку, Деникину, Врангелю^{458}. М. Литвинов в этой связи писал: «Я не думаю, чтобы президент или, какой бы то ни было здравомыслящий человек, мог требовать от нас оплату материалов, отправленных Колчакам и Врангелям для борьбы с нами»^{459}. Но Великая Демократия требовала…^{460}.

Торговая война, или Экспорт против импорта

Санкции, будь они экономические или иные, вещь опасная. Экономическая блокада сама по себе является уже актом войны… Идея экономической санкции является разновидностью империализма…

Сенатор Бора^{461}

В 1909–1913 гг. Россия была крупнейшим поставщиком хлеба на мировой рынок, ее доля в среднегодовом мировом производстве четырех главных хлебов достигала 31%, а в мировом экспорте 37%. Кроме этого Россия вывозила на мировой рынок живой скот, птицу, мясо, масло, тысячи вагонов яиц и другие продукты сельского хозяйства, нефть, лес… Россия имела устойчивый положительный торговый баланс.

Первая мировая, интервенция и блокада привели к тому, что традиционные внешние рынки оказались для России потеряны. Так, если, в 1909–1913 гг. Россия в среднем ежегодно экспортировала 11,6 млн. т. всех хлебов, то в 1928–1929 гг. всего — по 0,2 млн. т. и лишь в 1930–1931 гг. — по 5 млн. т.,^{462}. Троцкий на XII съезде РКП(б) указывал на того, кто стал наследником этих рынков: «За время войны и революции Америка на 90% завладела нашими прежними рынками сельскохозяйственного сбыта…». Случайно ли США оказались главным инвестором иностранной интервенции в Россию? Инвестиции в «русское наследство» принесли США колоссальные выгоды^{463}. Распорядитель американской послевоенной продовольственной помощи Г. Гувер, по словам Д. Ллойд Джорджа, стал «продовольственным царем Европы». Россия же оказалась вытеснена не только с продовольственного, но и с лесного, нефтяного и прочих рынков. Советский Союз так и не смог восстановить показателей внешней торговли, достигнутых царской Россией. 

Экспорт и внешнеторговый оборот СССР, от России 1913 г. = 100%^{464}

Попытки Советской России вернуть рынки натыкались на жесткое сопротивление. Например, едва Россия после интервенции стала восстанавливать свои позиции, как в январе 1924 г., по иску белоэмигрантов братьев Бутаньян против «Опторга» был секвестрирован советский груз в Марселе, что привело к разрыву торговых отношений между странами. Правда спустя несколько месяцев Франция проявила инициативу в восстановлении отношений. Французский посол в Вашингтоне Жюссеран сообщал в июне 1924 г. о реакции американского госсекретаря на восстановление торговых отношений между СССР и Францией: Госдеп воспринимал «без удовольствия тот факт, что пришел конец союзу, который существовал между его и нашей страной по поводу России, за что нам были весьма признательны»^{465}. Впрочем, отношения продолжали оставаться натянутыми. Так, в 1925 г. аналогичный иск в Верховный суд Великобритании подал белоэмигрант Герцфельд. Основание — в декабре 1920 г. он заключал соглашение с белогвардейским правлением «Доброфлота», ставшего теперь советским и выиграл дело, а затем добился того же во Франции.

Другой пример не менее показателен — стоило начать расти советскому экспорту, как в 1927 г. в Великобритании происходит налет полиции на офис и склады советской торговой компании «Аркос»[54]. Официальная причина — подозрение в шпионаже. Можно согласиться С. Кремлевым, который считает эти подозрения бредом — «Аркос» по тем временам был самым широким советским торговым «окном в Европу» (общий оборот — более 55 млн. фунтов стерлингов). Большевики несмотря на призывы к мировой революции всегда отличались жестким прагматизмом и невероятно, что бы они вдруг бросились подрубать сук на котором сидели. Тем не менее, 27 мая 1927 г. Англия разорвала дипломатические и торговые отношения с СССР. Рост советского экспорта внезапно остановился. Вскоре деятельность «Аркоса» была восстановлена^{466}, однако это уже не имело значения.

Но настоящие проблемы начались с 1929 г., с наступлением Великой депрессии. США, а вслед за ними и другие страны стали вводить протекционистские барьеры. В том же 1929 г. в СССР началась индустриализация, которая, казалось, могла стать спасением, она открывала новый огромный рынок сбыта для Запада. Д. Клейн, директор американского Бюро внешней и внутренней торговли, в апреле 1929 г. заявлял для прессы: «Англия, Франция и Германия устремили свои взоры на Россию. Россия имеет большее значение для Германии, чем Южная Америка. Это же относится и к Англии. Они все с нетерпением ждут открытия русского рынка. Сейчас в России находится 100 руководителей английских коммерсантов»^{467}.

Однако оплата импорта требовала валюты, что вело к необходимости увеличения экспорта. Председатель Совета народных комиссаров А. Рыков в 1928 г. по этому поводу замечал: «ввозить можно только на деньги, вырученные от экспорта, ибо у нас нет ни больших запасов золота, ни заграничных займов. Атак как наш экспорт отстает, то мы не удовлетворяем нужд страны в импорте»^{468}. Рыков требовал: «необходимо добиться большего успеха в вывозе товаров, кроме хлеба…»^{469}. Нарком торговли А. Микоян ставил задачу «поднять экспорт во что бы то ни стало… Усиление экспорта должно явиться вопросом большевистской чести…»^{470}. А здесь начинались проблемы. Рост российского экспорта, происходящий на фоне обвала общемирового экспорта, вызвал резкую ответную реакцию Запада.

Во Франции Эрбети уже в декабре 1929 г. пугал своего премьер-министра А. Бриана советской угрозой: «в экономическом отношении СССР готовится расшатать иностранные рынки с помощью непреодолимого демпинга, который породит безработицу и облегчит революционную пропаганду…»^{471}. Очевидно слова подействовали, поскольку уже в начале следующего года А. Микоян констатировал: «В последнее время приходится делать вывод, что во Франции мы фактически поставлены вне закона»^{472}. В конце 1930 г. Франция ввела ограничения на советский экспорт^{473}. СССР ответил сокращением своих заказов. Франция дрогнула и летом 1931 г. отменила санкции.

В Великобритании СССР в обмен за увеличение своих заказов, требовал кредиты и расширение экспорта хлеба, леса и рыбных консервов. Но последние, например, вступали в прямую конкуренцию с канадскими товарами. На конференции Британской империи в Оттаве канадцы выставили ультиматум: либо Советская Россия, либо Канада. Великобритания естественно выбрала свой доминион, торговое соглашение с Россией было разорвано. Кроме этого Великобритания уже имела отрицательный внешнеторговый баланс, в том числе и с СССР. Так, советский экспорт за 1928–1930 гг. вырос с 21,6 до 34,2 млн. ф. ст. в то время, как импорт из Великобритании составлял всего 4,8–9,3 млн. ф. ст. Но даже эти проблемы казались второстепенными по сравнению с потенциальной угрозой, видевшейся в бешеных темпах индустриализации в СССР. Премьер-министр Болдуин в 1931 г. заявлял: «В настоящее время Россия представляет самую серьезную потенциальную опасность для нашего экономического развития»^{474}. В 1933 г. между СССР и Великобританией разразилась настоящая торговая война, которая закончилась в 1934 г. заключением нового торгового соглашения.

Италия Муссолини также пошла на разрыв торговли с СССР. Хотя еще в начале 20-х Рим заявлял: «Италия нуждается в сырье более чем какая-либо другая страна и должна стараться добиться его всюду, где только возможно. Поэтому она будет продолжать покупать пшеницу в Америке в надежде, что настанет день, когда Россия начнет присылать более дешевый хлеб, но не для одной Италии, а для всей Европы»^{475}. Однако уже в летом 1931 г. Политбюро констатировало, что «итальянский рынок фактически закрыт для нашей пшеницы… повышены пошлины на мясопродукты, поднимается кампания против нашего леса…»^{476}. Торговый договор с СССР Муссолини разорвал в январе 1933 г. 

Совокупный экспорт пятерки лидеров США, Великобритании, Франции, Германии и Японии, и СССР, в % к 1913 г.^{477}

 Из США Б. Сквирский сообщал в 1929 г. М. Литвинову: «Усиливающийся ввоз нашего леса в США начинает вызывать серьезное беспокойство среди лесопромышленников США. Орегонская газета «Портленд телеграм» поместила передовицу под заглавием «Угроза русского леса», с данными по ввозу леса из СССР. Правда при этом газета отмечала, что приводимые «цифры, по словам того же департамента, преувеличены», однако «новый японский тариф за лес более выгоден для Сибири, чем для США», поэтому лесопромышленники требовали введения покровительственных таможенных пошлин на лес.

К сведению, до Первой мировой войны российский вывоз достигал 60% всего мирового экспорта леса. В СССР в конце 1920-х гг. было сосредоточено 42% мирового запаса хвойных пород, годовой прирост древесины в России в 2,5 раза превышал совокупный показатель Польши, Финляндии и Швеции — основных лесоэкспортеров Европы, вместе взятых. При этом лесной экспорт СССР, в те годы составлял всего 1,4% от экспорта этих стран. За годы первой пятилетки к 1933 г. годовой экспорт российской древесины вырастет с 1 до 6 млн. куб.м.

Уже в начале 1930 г. «сенатор Джонс от штата Вашингтон рисовал мрачные перспективы, стоящие перед американскими лесопромышленниками в связи с растущим вывозом леса из СССР… по его словам, СССР завоевывает английский и японский рынки, вытесняя оттуда американцев… осуществление пятилетки на деле сделает СССР опасным конкурентом. Когда сенатор Бора потребовал более конкретного указания насчет «русской угрозы», Джонс ответил, что цифры еще сравнительно малы, но что они очень быстро растут… В процессе прений Бора иронически заявил: «Я делаю вывод, что те, кто обеспокоен русским положением, верят, стало быть, в экономическую солидность и незыблемость советского правительства»… другой сенатор от штата Вашингтон Стейуер отмечал: «Я думаю, что они верят, что по крайней мере в ближайшее время, а возможно и навсегда это правительство сумеет удержаться в достаточной мере, чтобы иметь возможность срубать деревья и употреблять их в качестве средства обмена, чтобы снабдить Россию торговым балансом»… В результате голосования коалиция из прогрессивных республиканцев и демократов несколькими голосами провалила предложение о введении таможенной пошлины на лес…»^{478}.

На этом дебаты не прекратились, новый повод дала стокгольмская газета «Тиднинген», которая «обвинила СССР в применении принудительного труда на лесозаготовках», вследствие чего «шведская лесная промышленность переживает депрессию и что советская конкуренция является виновницей ее…»^{479}. В США немедленно развернулась кампания против советского демпинга, основанного на использовании принудительного труда, и в первую очередь против советского леса и угля.

«Мэтью Уолл и компания (в конце 1930 г.) выступили с объявлением торговой «войны» Союзу. В этом им очень помогла комиссия Фиша, забывшая на время о коммунизме и занявшаяся обследованием Союза в качестве будущего экономического конкурента. Помощник секретаря финансов Лоумен в интервью «Нью-Йорк гералд трибюн» заявил, что СССР, потерпев поражение в своих попытках свергнуть буржуазные правительства путем пропаганды и интриг, пытается добиться своего за счет разорения капиталистов продажей за бесценок своих товаров… Он предложил объявить торговую «блокаду» против Союза на том основании, что Союз хочет своим импортом по дешевым ценам подорвать американский капитализм и американское правительство… конгрессмен Нельсон говорил: что СССР «получил бесплатно фабрики, почти бесплатно получает сырье и пользуется дешевым трудом 140 миллионов рабочих, т.е. всего населения… с такой страной конкурировать нельзя и что нужно принять меры для самосохранения, закрыв доступ товарам из СССР». Уолл утверждал, что американская безработица вызвана советским демпингом. «Если пятилетка завершится успехом, то это будет означать, что другие страны, в том числе и САСШ, вынуждены будут в интересах самосохранения также принять советскую систему, которая основана на рабстве индивидуальности». Он требовал «полного запрещения советского импорта в Соед. Штаты… так как весь труд, применяемый в СССР, является «принудительным»»^{480}.

Эта истерия звучала в то время, когда экспорт из США в 3–4 раза превышал встречный Советский импорт. Т.е. советские заказы решали проблему безработицы в США, а не наоборот. СССР фактически являлся спонсором американской экономики. Недаром американских сенаторов на переговорах с советскими представителями, прежде всего, интересовали вопросы: «сократим ли мы свои закупки в Америке, если отношения между странами не будут урегулированы… Другой из членов группы спросил, будем ли мы сознательно сокращать наши закупки для того, чтобы усилить безработицу в САСШ»^{481}. 

Структура импорта СССР из США, в% от экспорта США, (в млн. долл.), место в экспорте США ^{Сельхозоборудование … Промышленное оборудование}

1928 … 6,1 (7,2) III … 4,3 (8,9) VI

1929 … 14,3(20,1) III … 5,6(14,5) III

1930 … 36(41,1) I[55] … 18,9(41,7) II

Вот один из примеров советской программы заказов: «Трактора и запчасти на — 67 млн. долл. Комбайны на — 15 млн. долл. Специальное оборудование для нефтепромышленности (крэкинги, буровые станки, компрессоры, буровой инструмент) в сумме — 25 млн. долл. Готовые железные конструкции по типу заказанных для Сталинградтракторстроя в сумме — 10 млн. долл. Фасонное железо, специальная сталь, трубы и пр. на — 26 млн. долл. Специальное оборудование для Челябинского и Харьковского тракторных заводов, для Нижегородского автомобильного завода, специальное оборудование для металлургических заводов в Магнитогорске, Запорожье и Кузнецке. Всего на общую сумму — 62 млн. долл. Итого: 200 млн. долл… Переговоры должны вестись на следующей базе: срок кредита — 4–5-летний. Платежи начинаются через 12 месяцев после поставки с равномерным погашением в остальные 4 года. Стоимость кредита установить не выше 7% годовых»^{482}. Однако кредитов Советской России никто не дал…

Решение об ограничении импорта, произведенного принудительным трудом, было принято 1 января 1932 г. При этом была сделана оговорка, что «оно может быть применено только в отношении тех продуктов, которые производятся в Соед. Штатах в количестве, покрывающем потребности страны». Вследствие этого, например, резина и табак с Суматры, добываемые рабским трудом, могли ввозиться в США беспрепятственно. Для Советской России также иногда делались исключения, например, по мнению некоторых промышленников, арестантский труд применяется в СССР только для производства пиленого леса (изготавливаемого из нижней части дерева), а при заготовке балансов (верхней части), труд заключенных не используется[56]. Госдеп согласился поскольку «жалоб против ввоза балансов из СССР не поступало; (и) что дело лишь в пиленом лесе»^{483}. Возможно правда на Госдеп подействовало и обращение представителей «Дейтон ламбер компани», «Интернешнл пейпер компани» и других бумагоделательных фирм, которые заявили, «что вынуждены будут закрыть свои предприятия, если советская древесина не будет разрешена к ввозу. Через 10 часов после этого Лоумен отменил запрещение на ввоз советской древесины…»^{484}.

Политически-заказной характер протекционистских мер против советского «демпинга» демонстрируют многочисленные примеры. Так, по данным сенатора Эдкерсона расходы по доставке морем марганцевой руды из Поти до Атлантического побережья САСШ ниже стоимости перевозки из рудников в штате Виргиния до центра сталелитейной промышленности Питтсбурга… Тем не менее, пошлины на марганец были повышены. При этом США сами обеспечивали всего 5% своего потребления марганца, 47% покрывал советский экспорт. Аналогично были подняты пошлины на советский уголь. Из «опасения, что Канада примет контрмеры (импортировавшая в 220 раз больше, своего экспорта угля в США), в билль внесен пункт о том, что ставка распространяется только на те страны, которые ввозят угля в США больше, чем покупают..»^{485}.

В то же время импортируемый из СССР «антрацит составляет 1% от внутренней американской продукции. Как указал сенатор Рид, в 1931 г. ввезено антрацита меньше, чем добывается в США в один день»^{486}. Закон против демпинга спичек запрещал ввоз советских спичек 36,05 центов за гросс, несмотря на то, что средняя стоимость ввозимых в Соед. Штаты спичек равна 34,80 центов^{487}.

Другой пример давал сенатор МакКеллар, который «вносил резолюцию о необходимости расследования обстоятельств продажи «Шипинг бордом» 29 пароходов Советскому Союзу. «Шипинг борд»… ответил, что в продаже пароходов СССР нет ничего необычного, так как и другие пароходы продавались за границу; интересы же американских пароходовладельцев охраняются обязательством новых владельцев проданных пароходов не посылать их в американские порты в течение ряда лет. По сообщению «Джорнал оф коммерс», «Шипинг борд» считает советское правительство своим лучшим клиентом»^{488}.

«Священную войну» против советских товаров объявили патриотические организации, представители, которых (напр., «Дочерей революции») не только агитируют среди покупателей, но начинают прибегать даже к угрозам в магазинах против выставок, например, советских сладостей, как это имело недавно место в Вашингтоне»^{489}. Б. Сквирский пессимистично заключал «Далеко не исключена возможность, конечно, что мы будем поставлены через несколько месяцев в такие условия, при которых торговля даже в ее настоящем неудовлетворительном виде сделается совершенно невозможной…»^{490}.

Демпинг

Обвинения СССР в демпинге имели свои основания. Мало того, в Советском Союзе была еще и государственная монополия на внешнюю торговлю, что ставило страну Советов в неравные конкурентные условия с частными иностранными компаниями. Однако Советский Союз был не первой и не единственной страной использовавшей демпинг и государственную монополию. Например, Германия практиковала другую их форму — субсидированный государством экспорт. В 1934 г., по «Новому плану» в Германии вообще был введен полный государственный контроль над внешней торговлей. Однако на введении санкций против экспорта из фашистской Германии не пошла ни одна из Великих Демократий. Еще более тонкие формы государственного демпинга использовала, например, Франция, которая за счет девальвации франка (валютного демпинга) получала дополнительные экспортные преимущества. Однако форма демпинга не меняет его сущности.

Форма демпинга и государственной поддержки, при прочих равных условиях, определяются уровнем развития экономики и величиной финансовых ресурсов государства. Чем уровень ниже и чем меньше ресурсов, тем более «нерыночные», мобилизационные формы приобретает государственное вмешательство. В данном случае советский демпинг стал лишь ответной мерой сначала на военную, а затем экономическую агрессию самого Запада.

Для успешной конкуренции на рынке необходимо вложение капиталов в первую очередь в переоснащение производства, для производства конкурентной продукции и на ее продвижение. Но у разоренных мировой войной, интервенцией, экономической блокадой России, как и репарациями Германии этих ресурсов не было. Правда Германия находилась в гораздо лучшем положении: ее промышленность не была разрушена во время войны и она получила многомиллиардные послевоенные западные кредиты, что позволило ей переоснастить производство. В России наоборот интервенция разорила страну и практически уничтожила до основания всю ее промышленную базу. Остатки ресурсов были потрачены большевиками на восстановление разрушенного, на новый виток развития их не осталось. Демпинг стал для России инструментом борьбы за выживание.

В самих США в то время широко использовался «социальный демпинг» включавший: детский труд, в том числе и на вредных производствах; потогонную систему с 60–80-часовой рабочей неделей и нищенской зарплатой; отсутствие каких-либо прав социальной защиты и т.д. В результате в демократической и свободной Америке процветало настоящее «экономическое рабство». Однако этот вид рабства, согласно классику либерализма Хайеку, не то, что не считался преступлением, а наоборот, являлся почти благом. Америка по своей экономической и социальной сущности, несмотря на отмену рабства более чем полвека назад, оставалась рабовладельческим государством, где рабство политическое, сменилось рабством экономическим.

Степень эксплуатации в США была не меньше, если не больше, чем в СССР. Если же говорить о принципах, то заключенные в США тоже работали. Аллисон, секретарь «Международной ассоциации производителей платья» отмечал, «что из самих САСШ ежегодно экспортируется на 10 000 долларов товаров, произведенных трудом заключенных…»^{491}.

Демпинг — это инструмент торговой войны, но первым эту мировую торговую войну развязали США, введя еще в 1919 г. протекционистские тарифы, которые еще более были повышены с началом Великой депрессии в 1930 г. (Закон Смута-Хоули). Протекционизм в данном случае являлся ничем иным, как одной из наиболее жестких форм экономической агрессии. Поскольку США были крупнейшей экономикой планеты, то введением протекционистских тарифов они, по сути, объявляли бескомпромиссную торговую войну всему остальному миру.

В случае с СССР США использовали и другой инструмент экономической агрессии — финансовую блокаду. Единственным средством борьбы, в тех условиях, оставался только тот или иной вид демпинга. Не случайно Бернард из «Бэнк оф Америкен» отвергал упреки в советском демпинге, «как неосновательные» и «утверждал, что основная задача мирового хозяйства сводится к стабилизации цен на сырье и хлеб, что для СССР жизненная необходимость экспортировать его сырье и зерно для расплат по импорту… что стабилизация цен без участия СССР невозможна и что поэтому европейские и американские банки должны предоставить СССР необходимые ему кредиты…»^{492}.

Однако европейские и американские банки, несмотря на огромные выгоды, которые сулила торговля не шли на сотрудничество с Советской Россией. Почему? — Очевидно, с экономической точки зрения, Запад чувствовал опасность в успехах индустриализации, которые выводили СССР на первые места в мировом промышленном производстве, превращая Советы в ближайшем будущем в грозного конкурента. Именно эти страхи Запада отражали слова Гитлера, сказанные в 1932 г. Тогда будущий фюрер заявлял, что «когда он придет к власти, то не позволит, чтобы СССР вывозил из Германии машины, а не товары широкого потребления. Поддержка индустриализации СССР, по Гитлеру, должна привести к тому, что СССР через несколько лет начнет конкурировать с германской индустрией…»^{493}.

Аналогичная ситуация складывалась накануне и Первой мировой. Быстрая индустриализация Российской империи вызывала страх на Западе. Английский историк Дж. Сили еще в конце XIX в. отмечал: «Если Соединенные Штаты и Россия продержатся еще полстолетия, то совершенно затмят такие старые государства, как Франция и Германия, и оттеснят их на задний план. То же самое случится с Англией, если она будет считаться только европейскою державою…»^{494}. Начальник немецкого Генерального штаба Мольтке указывал, что «после 1917 г. мощь России окажется неодолимой», она будет «доминирующей силой в Европе», и «он не знает, что с ней делать».

Торговая война против СССР в 1930-е годы приобретала тот же характер, что и против России накануне Первой мировой. Дж. Спарго писал о тех временах: «Хладнокровная, безжалостная манера, с которой Германия осаждала Россию со всех сторон, как в Азии, так и в Европе, систематические усилия по ослаблению своей жертвы, его экономическая эксплуатация вызывает в памяти удушение Лаокоона и его сыновей». Но теперь Россию осаждала не Германия, а США и весь западный мир. После Первой мировой и революции Россия фактически оказалась в финансовой и торговой блокаде. Профессор Принстонского университета Г. Барнс в этой связи заявлял, «что «священная война» против СССР является ничем иным, как «моральным плащом», которым прикрывается социальная и экономическая атака против Союза….»^{495}.

Против дискриминации торговли с СССР выступила «Стандарт статистик компани», издающая информационный бюллетень для деловых кругов. В 1931 г. она выпустила специальный номер, посвященный вопросу о «влиянии Союза на внешнюю торговлю»: «В бюллетене указывается, что «демпинг» СССР вынужденный и что долгосрочные кредиты сделали бы возможным для СССР покупать нужные машины без вывоза товаров из СССР по дешевым ценам. «Логическим результатом такой политики было бы процветание мировой торговли»»^{496}.

Динамика баланса США в торговле с СССР (Россией) и общего американского экспорта, млн. долл.^{497}

В середине 1930-х г. советские дипломаты стали отмечать, что в деловых кругах США растет «разочарование, связанное с недостаточностью торговли с Советским Союзом…»^{498}, что «в банковских и промышленных кругах резко возрос аппетит к внешней торговле». Они даже предлагали «добровольные отчисления» фирм, желающих торговать с СССР, в «некий фонд для расчетам по старым претензиям к нам»^{499}. В итоге в 1935 г. Госдепартамент предложил «СССР распространить на него все тарифные уступки, даваемые другим странам, если он даст заверение, что торговля с Соединенными Штатами будет увеличена»^{500}. Торговое соглашение США подписали с СССР июле 1935 г. в обмен на обязательство СССР закупить в США товаров на сумму не менее 30 млн. долл.^{501}.

Американские дипломаты в СССР находились на переднем крае той войны. По словам американского историка Д. Данна, «они смотрели на Сталина с близкого расстояния. Они видели перед собой убийцу, лжеца, злостного противника Соединенных Штатов и плюрализма вообще. В сталинской политике они также усматривали как черты русского национализма, так и марксизма-ленинизма. Они отказывались принимать логическое противопоставление, предложенное сторонниками концепции Рузвельта, из которого следовало, что, поскольку Сталин — русский националист, он не может быть также идеологом коммунизма. Они не находили у Сталина ни одной черты, которую ему можно было бы извинить, за исключением противостояния чуме нацизма. Они отказывались закрывать глаза на сталинские преступления и требовали, чтобы политика Рузвельта изменилась перед лицом угрозы сталинизма»^{503}.

Поверенный в делах США в России Л. Гендерсон в коммюнике к госсекретарю Халлу по случаю третьей годовщины установления американо-советских отношений, утверждал, что основная проблема, состояла «в стремлении советского правительства к «установлению Союза Всемирных Советских Социалистических Республик». Далее, по мере продвижения к этой цели, советские власти надеялись, что Соединенные Штаты и другие государства будут сотрудничать с ними: участвовать в мерах по предотвращению угрозы безопасности их страны, молчаливо поддерживать мировую революцию и оказывать им техническую и финансовую поддержку, чтобы Советский Союз мог стать «самодостаточной мировой державой»»^{504}.

По мнению Д. Данна, американские дипломаты — «были умные, опытные и профессиональные люди, но каждый из них пришел к заключению, что американская политика по отношению к Кремлю в 1937 г. была слишком доверчива, слишком оптимистична и слишком наивна. Они были сторонниками уравновешенной, жесткой, морально объективной, взаимно обязывающей и взаимовыгодной политики. Три главные фигуры — Кеннан, Боулен и Гендерсон — пришли к заключению, что Москва стремится к экспансии, в силу природы своей относится к США с подозрением, не доверяет американской дружественной политике, которую воспринимает, как признак двуличности»^{505}.

Все три американских дипломата «соглашались в одном: надежды на будущее развитие Советского Союза, связанные с концепцией Рузвельта, не подтверждаются. С их точки зрения Советский Союз не был развивающимся демократическим государством, а был тоталитарной империей, которая стремилась к модернизации, чтобы уничтожать демократические страны, такие как США, которые Москва считала угрозой»^{506}. Сотрудник Восточноевропейского отдела Госдепартамента Ч. Боулен утверждал в 1938 г.: «Кремль не стремится к сердечным отношениям с капиталистическими правительствами на постоянной основе, скорее — на временной основе, в виде необходимости, продиктованной более неотложными задачами советской политики». Боулен подчеркивал, что единственный приемлемый рабочий подход по отношению к Кремлю должен быть построен на эгоизме. Политика дружбы, не построенная на общих принципах, будет бесполезна»^{507}.

Общее настроение американского дипкорпуса в СССР было сформировано еще во времена Буллита — первого американского посла в Советском Союзе. Буллит прибыл в Москву по его словам с убеждением, что «отныне открывается эра самого дружеского и активного сотрудничества» между США и СССР^{508}. Однако скоро его настроение сменилось на прямо противоположное. Он «предлагал, чтобы Соединенные Штаты перестали проводить «мягкую» политику по отношению к Москве и переходили к «жесткой» до тех пор, пока «атмосфера не станет благоприятной»»^{509}. Сточки зрения Буллита, «советские попытки встать в один ряд с Западом были циничными и конъюнктурными. В 1936 г. он писал госсекретарю Халлу, что коммунисты стараются сблизиться с «демократами, чтобы в дальнейшем поставить этих демократов перед расстрельной командой»»^{510}. После назначения во Францию Буллит «продолжал критиковать политику Рузвельта по отношению к Москве как тщетную и контрпродуктивную. Он заявлял, что Советский Союз — идеологическое государство, по своей сущности враждебное США, что Советская империя была преемницей Российской империи и как таковая имела тенденции, бросающие вызов американской демократической традиции, и что Сталин — всемогущий диктатор, который не подлежит обычной интерпретации и обращению, исходя из общепринятых человеческих норм»^{511}.

В 1878 г. журнал «Нива», знакомя своих читателей с Парижской выставкой, писал: Англия представила «целый рог изобилия, полный всевозможных товаров, который эта страна изливает над миром… Англия явилась во всем могучем блеске своей производительности — торговой и промышленной. Везде виден глубокий практический смысл, необыкновенная умственная деятельность, мастерство рук…»^{553}. В 1888 г. население Великобритании составляло всего 2% от населения земного шара, но на ее долю приходилось 54% всех промышленных товаров, циркулирующих в мире! Сесил Родс в то время мог с полным основанием заявлять, что «мир становится все более английским», что англосаксы призваны господствовать над другими народами. Идея «pax Britannica», захватывала умы правящих кругов Великобритании. Под ее контролем была одна четвертая часть земной суши. Она была владычицей морей. Ни один пролив не был свободен от английского контроля. Солнце не заходило в ее пределах^{554}. «Мировые океаны были британскими озерами, а мировые рынки были британскими вотчинами»^{555}. Могущество Англии распространялось далеко за пределы ее колониальной империи — весь мировой рынок, по словам английского историка А. Бриггса представлял собой «неофициальную» часть Британской империи. Оружием бескровного завоевания мировых рынков являлась английская промышленная продукция^{556}.

Великобритания являлась и абсолютным мировым финансовым лидером. Британский фунт был основной мировой валютой. Несмотря на то, что США уже располагали самой мощной промышленностью в мире, зарубежные инвестиции в США были почти в два раза меньше, чем один только ежегодный доход Англии от ее иностранных капиталовложений, который достигал 900 млн. долл. Кто мог возразить министру колоний Дж. Чемберлену, утверждавшему, что «британская нация — величайшая из правящих наций, какие когда-либо видел свет»? Между тем достигнутый в начале XX в. рекордный объем международных потоков капитала относительно совокупного объема производства не перекрыт и по сей день. Например, в то время ежегодный экспорт капитала из Великобритании составлял 9% ВВП; для сравнения: казавшийся огромным в 1980-е гг. профицит текущего счета платежного баланса Японии и Германии ни разу не превысил 5% ВВП^{557}.

Только самые прозорливые могли углядеть на безоблачном горизонте величайшей империи мира начинавшиеся сгущаться, тучи. «Франция, Германия и особенно Америка — вот те грозные соперницы, которые, как я (К. Маркс) это предвидел в 1844 г., все более и более подрывают промышленную монополию Англии. Их промышленность молода, сравнительно с английской, но она растет гораздо более быстрым темпом»^{558}.

В 1871 г. полковник Дж. Чесни публикует полурассказ-полуразмышление «Битва при Доркинге». Речь шла о возможностях успеха немецкого вторжения в Англию. Книга и поднятые в ней вопросы обсуждались в парламенте, не говоря уже о более широкой публике. И хотя в следующий раз тема германского нашествия была поднята четверть века спустя в 1895 г. (публикация «Осады Портсмута»), первый удар колокола по гегемонии Великобритании прозвучал^{559}. 

Более высокие темпы промышленного развития конкурентов объяснялись тем, что в то время как Великобритания предпочитала получать гигантские прибыли от мировой торговли и экспорта капитала[59], Германия и Соединенные Штаты вкладывали ресурсы в совершение второго технологического переворота, пришедшегося на конец XIX в. В результате хронического недофинансирования английская промышленность все больше отставала от конкурентов. Особенно страдали старые, традиционные отрасли английской промышленности — угольная, текстильная, судостроительная. К началу 1920-х гг. в Англии было механизировано только 20% добычи угля, в то время как в США — 70%, многие текстильные фабрики в Англии работали на безнадежно устаревшем оборудовании 40–50-летней давности^{560}. Техническое отставание приводило к снижению конкурентоспособности английского экспорта, и как следствие к вытеснению Британии с рынков сбыта, и спаду промышленного производства.

Дж. Лондон в начале XX в. после посещения Англии размышлял о социальных последствиях этих тенденций: «Представим себе, что Германия, Япония и Соединенные Штаты захватят мировые рынки железа, угля и текстиля, — немедленно сотни тысяч английских рабочих окажутся выброшенными за борт, кое-кто из них эмигрирует за границу, но большинство бросится в другие отрасли промышленности и вызовет общее потрясение сверху донизу. Для установления равновесия на дно Бездны будут сброшены сотни тысяч новых «непригодных»…»^{561}.

Правящие круги Британии не были слепы и, видя грозящую угрозу, искали меры борьбы с ней. Уже Дизраэли высказал мысль, что решение социальных проблем лежит не только во внутренней политике государства, но и во внешней экспансии. Возвращение к политике империализма началась во времена именно его премьерства. В 1895 г. Сесиль Роде говорил журналисту Стэнду: «Я посетил вчера одно собрание безработных. Когда я послушал там дикие речи, которые были сплошным криком: «Хлеба, хлеба!» — я, идя домой и размышляя об увиденном, убедился более чем прежде в важности империализма. Мы должны завладеть новыми землями для помещения избытка населения, для приобретения новых областей сбыта товаров, производимых на фабриках и в рудниках. Империя есть вопрос желудка. Если вы не хотите гражданской войны, вы должны стать империалистами»…^{562}.

Определение последнему дал английский экономист Дж. Гобсон в 1902 г. в своей книге «Империализм», в которой отмечал, что все рынки мира уже распределены между великими державами и мир нуждался в перераспределении. Гобсон утверждал, что капитализм перерос в империализм^{563}. О том давлении, который испытывал мировой рынок, говорит тот факт, что с 1815 г. по 1914 г. объем совокупного экспорта стран одной только Европы вырос почти в 40 раз^{564}.

Передел мира начнется с торговых войн. В начале XX в. Великобритания, владея монополией на мировую торговлю, еще оставалась верна своим принципам laise faire, свободы торговли — фритрейда, обеспечивавших ее процветание последние полвека. В то же время ее конкуренты и прежде всего Германия и США, развивая свою промышленность, ограждали внутренний рынок мощной стеной таможенных тарифов. Протекционизм скоро принес свои плоды: «При правлении императора Вильгельма II… Германия вторглась на мировой рынок, германская промышленность и торговля достигли такого расцвета, который раньше никто не мог себе вообразить, а Англия понесла огромные потери во внешнеторговой сфере. Ее торговый оборот уменьшается и в длительной перспективе, — утверждал в те годы шведский экономист Г. Кассель, — Англия не сможет удержаться без отказа от фритредерства»^{565}.

Действительно вскоре Джозеф Чемберлен предложил создать британский таможенный союз. В апреле 1902 г. «Великий Джо» заявлял: «Тарифы! В этом суть политики будущего, и ближайшего будущего»^{566}. Чемберлен предлагал ввести протекционистские меры сразу для всей Британской империи, обеспечив ее участникам льготные тарифы — преференции. Чемберлен утверждал, что эта система даст возможность английской экономике достичь нового, невиданного ранее расцвета^{567}. И Британия даже начнет движение в этом направлении. Так, некоторые законы представителя либеральной партии — Ллойд Джорджа, о коммерческом судоходстве 1906 г. и патентный закон 1907 г. оппозиция назовет «протекционизмом в голом виде»^{568}. Тем не менее, имперские преференции не были введены. Великобритания предпочла сохранить свою монополию на мировую торговлю.

Британская торговая монополия буквально затыкала кипящий котел бурного экономического роста Германии. Сотрудник русского Генерального штаба А. Вандам, как и многие другие в 1913 г. видел конфликт неизбежным из-за «тиранически господствующих на море и необычайно искусных в жизненной борьбе англичан»^{569}. Промышленность Германии производила больше, чем страна могла потребить. Но на пути к заморским колониям и рынкам Азии и Африки стояла морская империя. Не имея возможности конкурировать с Великобританией и другими европейскими колониальными империями за морями, немцы стали развивать свою экономическую экспансию в глубь материка, и прежде все в юго-восточном направлении. И здесь их интересы вплотную столкнулись с интересами России, в славянских Балканах, и турецких проливах.

Правда Берлин пока еще воспринимал отсталую Россию не как конкурента, а как объект экономической экспансии. Отражением этих взглядов стал кабальный торговый договор, который в 1904 г. Вильгельм II навязал Николаю II. В Россию хлынул поток товаров из Германии, более половины российского импорта было германского происхождения. Договор закончился в 1914 г., и Россия отказалась продлять его. На пути немецких товаров опустился пограничный шлагбаум российских протекционистских тарифов. Мало того, Россия вступив на путь индустриализации стремительно, на глазах сама превращалась в грозного конкурента. У кипящей от перепроизводства Германии не было выбора…

Не случайно, накануне Первой мировой даже либеральный германский социолог Макс Вебер писал: «…мы, 70 млн. немцев… обязаны быть империей. Мы должны это делать, даже если боимся потерпеть поражение»^{571}. В феврале 1908 г. военный агент в Берлине Михельсон передавал слова генерала Мольтке: «Несомненно, что Германия готова будет взяться за оружие, если ей будут кем-либо закрыты пути для колонизации и торговли»^{572}. Генрих фон Трайчке, идеолог немецкого национализма, отражая общие настроения, царящие среди правящих и деловых кругов Германии, восклицал: «Вопрос колонизации является вопросом жизни и смерти»^{573}.

Казалось только одна заокеанская Великая Демократия, с момента своего рождения огражденная мощными протекционистскими барьерами, не знала европейских проблем. Развиваясь невероятными темпами, всего за 30 лет, с 1860 по 1894 г., по объему промышленного производства прыгнув с 4-го на 1-е место в мире, США внешне заметно отставали во внешней экспансии^{574}. Так, например, к 1914 г. иностранные инвестиции США достигли всего 2,5 млрд. долл., в то время как зарубежные инвестиции в США почти 5 млрд. Причину этой пассивности объяснял американский историк Г. Моргентау: «Соединенные Штаты воздерживались от вложения капиталов за рубежом не потому, что они были более добродетельными, чем другие страны, а потому, что в их распоряжении была в качестве объекта колонизации лучшая часть континента»^{575}. «Американцы, — дополнял У. Буллит, — имели большие естественные богатства и неразвитый Запад, который дал им возможность расцвести»^{576}.

Но эту лучшую часть было невозможно получить без внешней экспансии. Очевидно впервые вкус к ней американцы почувствовали во время … европейских войн 1796–1808 гг., когда Англия и Франция пытались блокировать колониальную торговлю друг друга. Торговая война европейских стран привела, к тому, что «в наших [американских] руках, — отмечал Дж. Кэллендер, — оказалась большая часть колониальной торговли мира — предмет вожделений европейских стран, за который они вели жестокую борьбу в течение почти двух столетий»^{577}. Теперь товары шли, через США в итоге доля реэкспорта в общем объеме американского экспорта составила более 50%. Доходы американцев от грузовых перевозок превышали доходы от экспорта любого другого товара. Американский историк Д. Норт описывает период 1793–1807 г., как «годы необычайного процветания»^{578}.

Мало того, в 1803 г. Франция, сосредоточенная на войне с Великобританией, была вынуждена продать США Луизиану. Переговоры о покупке вел Дю Понт предложивший президенту Джефферсону идею о том, что Луизиана могла бы быть приобретена под угрозой открытого конфликта с Францией в Северной Америке. Приобретение Луизианы, помимо собственно ее территории (составлявшей 23% современных Штатов), открывало возможность колонизации всей неразвитой Западной части континента. Оставалось только истребить индейцев населявших новые земли, но это было уже делом техники.

За Луизианой последовала Флорида, где американские поселенцы в 1810 г. подняли восстание за свободу и независимость. В 1812 г. на помощь восставшим пришли американские войска. Сражение закончилось в 1819 г. когда американцы «уговорили» Испанию продать Флориду^{579}. В 1812 г. американцы сделали несколько попыток вторгнуться в Канаду, им даже удалось захватить на короткое время город Йорк (нынешний Торонто), где американцы спалили все официальные здания, но канадцы совместно с британцами в 1814 г. высадив десант недалеко от Вашингтона в отместку за Йорк спалили Белый Дом, а заодно и Капитолий, где размещался Конгресс.

Наполеоновские войны способствовали не только территориальной экспансии США, но и торговой. Занятым войной европейским державам было не до их заокеанских рынков, и Америка не преминула этим воспользоваться. Но и это было только часть выгоды США, полученной от европейских войн, другую составляли европейские капиталы, которые спасаясь от войн и революций, впервые активно хлынули через океан. Не случайно именно в 1806–1816 гг. в США были созданы основы многоотраслевой индустриальной базы. В те же 1812–1814 гг. в Америке «случился крупный бум недвижимости»^{580}.

Новая возможность для рывка Америке представилась в 1822 г. Тогда Т. Джефферсон, писал о назревавшей очередной войне в Европе: «Создается впечатление, что европейские варвары вновь собираются истреблять друг друга… Истребление безумцев в одной части света способствует благосостоянию в других его частях. Пусть это будет нашей заботой и давайте доить корову, пока русские держат ее за рога, а турки — за хвост». И в 1823 г. президент Монро провозгласил свою доктрину, объявляющую обе части Американского континента зоной, закрытой для европейской колонизации.

Свою колонизацию Америка начнет чуть позже с 1845 г., когда под лозунгом «manifest destiny» — «явной судьбы» аннексирует Техас, а затем Калифорнию. В 1853 г. во время Крымской войны американцы под очередным лозунгом, на этот раз «божественного права» попытаются захватить Кубу, Гавайи и т.д. Однако, столкнувшись с резкой реакцией европейцев, будут вынуждены отступить.

Но отступление вовсе не означало отказ от новых попыток. Американцы будут весьма настойчивы и с 1856 по 1903 г. высадят свои войска для защиты американских интересов только в Латинской Америке почти 50 раз^{581}. В результате к концу XIX в. госсекретарь США Олни будет иметь все основания заявить: «В настоящее время Соединенные Штаты фактически обладают верховной властью над американским континентом и их воля является законом во всех тех вопросах, в которые они вмешиваются»^{582}. Американская экспансия к этому времени уже двинется за океан, где под угрозой войны навяжет Китаю (1844,1858) и Корее (1882) кабальные договора.

В 90-х годах XIX в. у США появиться новая цель, на которую в своей книге «Влияние морской силы на историю» укажет адмирал А. Мэхен: «В интересах нашей торговли… мы должны построить Никарагуанский канал, а для защиты канала и обеспечения нашего торгового превосходства в Тихом океане мы должны контролировать Гавайские острова и сохранять наше влияние на Самоа… Когда канал будет построен, то нам понадобится Куба…»^{583}.

Идеи Мэхена были воплощены в жизнь в кратчайшие сроки. США захватили Гавайи, Гуам, Самоэ, осуществили перевороты в Пуэрто-Рико, Кубе и Филлипинах^{584}. Сенатор А. Беверидж, оправдывая эти завоевания, в своей речи в сентябре 1898 г. провозглашал: «Мы не можем уклониться от выполнения нашего долга перед миром; мы должны исполнить повеление судьбы… нашим долгом является спасти эту землю для свободы и цивилизации»^{585}.

Что стояло за словами «о долге, свободе и цивилизации», расскажет сам А. Беверидж в своем выступлении в Конгрессе 9 января 1900 г.: «Господин президент сейчас надо быть откровенным. Филиппины наши навсегда… Ни одна земля в Америке не может превзойти по плодородию земли долин Лусона. Рис, кофе, сахар и какао-бобы, конопля и табак… Филиппинская древесина может обеспечивать мир мебелью в течение целого столетия… У меня есть золотой самородок, который был найден на берегу ручья на Филиппинах… Филиппины дают нам базу на пути на весь Восток… За Филиппинами лежат неограниченные рынки Китая, и мы не уйдем ни от тех ни от других… Мы не отречемся от миссии нашей расы, врученной нам богом, ни от своей роли в мировой цивилизации…

Тихий океан — наш… Где мы найдем потребителей для нашего прибавочного продукта? География дает ответ на вопрос. Китай — наш естественный потребитель…»^{586}.

По мнению У. Уайта, писателя и журналиста, эти события знаменовали собой переломный момент в развитии Соединенных Штатов: «Когда испанцы сдались на Кубе и позволили нам захватить Пуэрто-Рико и Филиппины, Америка на этом перекрестке свернула на дорогу, ведущую к мировому господству. На земном шаре был посеян американский империализм. Мы были осуждены на новый образ жизни»^{587}. «Начиная с 1899 г., — подтверждал Г. Норт, — США постепенно заменили Европу в дорогостоящем, рискованном деле строительства империи»^{588}. Новые реалии в 1898 г. наглядно изображала иллюстрация в газете «Филадельфия пресс»:

Движущей силой американского империализма были циклические кризисы перепроизводства время от времени сотрясавшие экономику страны (1873, 1885, 1894, 1907 гг.). Кризисы приводили к перераспределению богатства в пользу представителей узкого круга богатейших людей страны. Уже к началу XX в. 3/4 промышленного производства США находилась в руках 445 трестов с общим капиталом в 20 млрд. долларов, 10% населения владело свыше 90% всех богатств страны. На другом конце социальной лестницы кризисы вызывали безработицу, обнищание и разорение низших и средних слоев общества. Возникавшие вследствие этого беспорядки подавлялись с крайней жестокостью:

«Что творилось в реальных США второй половины XIX в.: забастовки и стачки с участием многих тысяч человек, регулярные войска, стреляющие по забастовщикам боевыми патронами, бои между работягами и вооруженными отрядами на службе у частных корпораций. Профсоюзных вожаков вздергивают на виселицы по ложным обвинениям, нанятые магнатами головорезы забрасывают динамитными шашками палаточные городки забастовщиков, англосаксы бьют ирландцев, белые — черных…»^{589}.

Борьба за рынки сбыта превращалась для Штатов в вопрос борьбы за выживание. А. Мэхен в 1897 г. отмечал: «американцы сейчас должны начать смотреть за пределы своей территории. Развивающееся в стране производство требует этого… За морскими просторами расположены рынки мира, на которые можно проникнуть и которые можно контролировать»^{590}. Американский экономист и журналист Ч. Конант в статье «Экономическая основа «империализма»», в 1898 г. писал: «Неукротимое стремление к экспансии, которое заставляет растущее дерево преодолевать любые преграды… как будто вновь ожило и ищет новые возможности для приложения американского капитала и американской предприимчивости». Империализма, предупреждал Ч. Конант, является залогом того, чтобы «существующая экономическая система не оказалась потрясенной социальной революцией»^{591}.

В обоснование своих выводов Ч. Конант приводил следующие доводы: «Капитал, превосходящий спрос, более не нужен, и он начинает застаиваться…». В поисках своего применения капитал бросается во все более рискованные предприятия, основанные на принципах «ограниченной ответственности и выпуска оборотных ценных бумаг, что способствовало усилению… кризисов. Но все чаще в последние годы они были следствием тщетных поисков сфер безопасных капиталовложений, которые не удавалось найти. Создание бесполезных заводов, увеличение числа не приносящих прибыль предприятий способствовали переполнению рынка продукцией, которая не может быть потреблена, даже если все средства общества будут брошены на потребление»… Затоваривание «в свою очередь, ликвидировало прибыль, обанкротило крупные корпорации и разорило инвесторов»… «Американские инвесторы не желают возвращения ситуации, когда их инвестиции уменьшатся до европейского уровня. В течение последних пяти лет процентные ставки здесь значительно сократились, а потому следует найти новые рынки и новые возможности для капиталовложений, чтобы с выгодой использовать избыточный капитал»^{592}.

Новую реальность отражала и предвыборная программа «Новое сознание» президента Мак Кинли. В ней будущий президент напоминал американцам, что для излишков индустриальных товаров нужны иностранные рынки. «Судьба сама диктует нам, что мировая торговля должна находиться в наших руках», — заявлял Мак Кинли^{593}. Сенатор А. Беверидж призывал: «Мы должны основать по всему миру торговые посты как пункты распространения американских товаров. Мы должны покрыть океаны нашими торговыми судами… Большие самоуправляющиеся колонии, несущие наш флаг и торгующие с нами, вырастут возле наших торговых постов…»^{594}. Итоговую цель политики «Нового сознания» формулировал Дж. Конрад, провозглашавший в 1904 г.: «Мы будем управлять делами этого мира, нравится ему это или нет»^{595}.

Определение политике «Нового сознания» в 1904 г. дал француз Дж. Пауйе в диссертации «Американский империализм», где цитировал своих соотечественников: Дрио: «завоевание рынков сбыта… — вот основная причина экспансии, которую называют империализмом» и де Лапраделля: «Империализм на практике добивается ключей мира — но не военных ключей, как во времена Римской империи, а великих экономических и торговых ключей»^{596}.

В 1912 г. А. Вандам, наблюдая за жизнью Великой Демократии, указывал на массовость проявления этих тенденций: «американские профессора, писатели и ораторы на страницах серьезных журналов, с университетских кафедр и подмостков общественных собраний» уясняли народу «что ни одно государство, как бы оно богато ни было, не может существовать исключительно своим богатствам… ему нужно получать питание извне. Этим питанием должна служить заграничная торговля, а образцовому разрешению питательного вопроса надо учиться у англичан… Внешние рынки — залог материального благополучия, внутреннего мира и высокого умственного развития»^{597}. В том же 1912 г. эти слова почти дословно повторял президент Вильсон — внутренних рынков нам недостаточно и потому нужны иностранные^{598}.

Но к началу XX в. мир был уже поделен. Указывая на эту данность, сенатор А. Беверидж еще в 1898 г. предупреждал, что Америка и мир вступают в эпоху бескомпромиссных торговых войн: «будущие конфликты обязательно будут торговыми конфликтами — борьбой за рынки, торговой войной за существование»^{599}. Первая из них начнется уже на следующий год, когда госсекретарь США Дж. Хэй провозгласит принцип «открытых дверей», открывавший проникновение американских товаров на китайский рынок, уже поделенный на сферы влияния между Великими Державами.

А к началу XX в. Штатам пришлось столкнуться с заморскими конкурентами уже на своем Американском континенте: то с Германией и Великобританией в Самоа (1898), затем в Венесуэле (1903), то с Францией и Бельгией в Доминиканской республике (1905), с Японией в Южной Калифорнии, принадлежавшей (в 1911 г.) Мексике, и т.д. И хотя, прикрывшись доктриной Монро^{600}, Соединенные Штаты каждый раз выходили победителями, или, по крайней мере, получали свое, американская экспансия не могла вырваться за пределы, очерченные европейскими колониальными империями.

В 1912 г. в послании Конгрессу президент У. Тафт выдвинет новую инициативу, направленную на стимулирование экономической экспансии, получившую название «дипломатии доллара», и знаменовавшую собой наступление эпохи неоколониализма. По словам президента, новая политика отличается тем, что предусматривает «замену пуль долларом. Это является попыткой, открыто преследующей цели расширения американской торговли…»^{601}. Но ничего не помогало европейские и азиатские империи уступать своих позиций не собирались.

Ждать развязки оставалось совсем недолго. Гром ударит в 1914 г., когда в США разразится очередной кризис, сталелитейная промышленность, например, работала всего на 50%^{602}…

И тут произошло чудо — началась новая европейская война…, в которой Америка впервые в истории приняла активное участие. Это участие выразилось не столько в виде прямой военной помощи, сколько в виде кредитов и военных поставок. На германские заимствования и союзные кредиты Америка потратила около 20% своего ВВП в ценах 1914 г.^{603}, с 1918 по 1931 гг. Соединенные Штаты смогли покрыть лишь 20% кредитов, выданных союзникам^{604}. Казалось, что подобное участие в войне не могло принести США ничего кроме убытков…

Однако, отмечал У. Фостер, «потоки крови, пролитой в годы Первой мировой войны, создали благодатную почву для процветания и роста промышленности США…»^{605}. Только 48 крупнейших трестов США получили только в 1916 г. почти 965 млн. долл. прибыли — на 600 млн. долл. больше средней прибыли за последние три года перед войной. Среднегодовые прибыли таких компаний, как Du Pont; Bethlehem Steel; Hercules Powder; Niles, Bement Pond; Scovill Mfg. Co. и т.п. за время войны выросли по сравнению с довоенным периодом в 6–10 раз^{606} По словам У. Фостера, во время войны «миллионеры вырастали как грибы»^{607}. Л. Троцкий в те годы был поражен комфортом в его квартире в Нью-Йорке для лиц со средним достатком: «квартира за 18 долл. в месяц была с неслыханными для европейских нравов удобствами: электричество, газовая плита, ванная, телефон, автоматическая подача продуктов наверх и такой же спуск сорного ящика вниз».

Грандиозные достижения Америки во время Первой мировой обеспечили ей своеобразный «допинг», выразившийся в виде скачкообразного роста спроса европейцев на продукцию американских производителей. В результате в США предвоенная депрессия сменилась промышленным бумом. Помимо прямых закупок европейцев, их спрос стимулировали американские кредиты, предоставленные при помощи Федеральной резервной системы США, созданной накануне мировой войны в 1913 г. Именно эти кредиты стали вторым источником роста американского экспорта. Более 90% этих кредитов было использовано европейскими союзниками для закупки американских товаров^{608}.

Первая мировая война увеличила экспорт промышленной продукции из США в 4 раза! С 1915 по 1920 г. США «избыточный», по сравнению с динамикой предвоенного времени, «военный экспорт» составил около 20 млрд. долл. (общий экспорт — почти 42 млрд. долл.). «Чтобы понять до какой степени война обогатила Соединенные Штаты, — писал Тарле, — достаточно сказать, что от начала существования этого государства до начала войны 1914 г., т.е. за 125 лет, в общей сложности, перевес вывоза из Соединенных Штатов над ввозом… исчислялся в 9 с небольшим млрд. долл., а тот же перевес за время с августа 1914 г. — до ноября 1918 г. равняется 10,9 млрд. долл. Значит эти 4 года и 3 месяца войны с точки зрения торгового баланса выгоднее для Соединенных Штатов, чем в общей сложности все 125 лет (1788–1914) всей их предшествующей истории…»^{609}. Мультипликатор экспорта трансформировал доходы от него в невиданный рост американского промышленного производства и частной прибыли. 

Динамика экспорта промышленной продукции, общего экспорта и промышленного производства в США, 1913 г. = 100%^{610}

Помимо экспорта у США был и собственный источник экономического взрыва. На его природу указывают данные статистики: к концу войны население США составляло всего 6% населения Земли, но оно производило 85% автомобилей, почти 70% всей нефти, больше половины чугуна и стали. И если, по словам Дж. Кейнса, «германская империя была… построена углем и железом»^{611}, то американская — нефтью и автомобилем. Количество автомобилей в США с 1914 по 1920 г. увеличилось с 1,8 млн., до 9,2 млн. шт., а к 1929 г. — до 23 млн. шт. Американцы называют тот период «автомобильной революцией». Однако главную роль здесь сыграла нефть, которую американцы, в отличие от европейцев, имели в изобилии[60]. 

Объемы добычи нефти, млн. т.^{612}

Переход на нефть был настоящей энергетической революцией. Энергетическая ценность нефти в среднем в 2 раза выше, чем у угля, что дает огромную экономию в масштабах страны, но нефть еще и гораздо легче добывать. В результате себестоимость 1 т. условного топлива из нефти в среднем в 4 раза ниже, чем из угля. Значение нефти не ограничивается только ее энергетическим потенциалом. Нефть является незаменимым сырьем для получения основных видов моторных топлив, масел и смазок, дорожных покрытий, парафинов, нефтехимических продуктов, без которых автомобильная революция, да и вообще технический прогресс в XX в. были бы просто невозможны.

На вопрос, что значила нефть для американской экономики, отвечал в 1933 г. министр внутренних дел и руководитель нефтяной администрации в правительстве Ф. Рузвельта — Г. Икерс: «Нет сомнений в нашей абсолютной и полной зависимости от нефти, мы прошли из каменного века в бронзовый, железный, индустриальный, а теперь век нефти. Без нефти американская цивилизация в том виде, как мы ее знаем, не могла бы существовать»^{613}.

Экономика автомобилей и нефти требует, прежде всего, огромных стартовых инвестиций в ее создание. Откуда же взялись необходимые капиталы? Поиск источника этих средств, вновь возвращает нас к громадным прибылям, полученными американцами от военного экспорта. Именно они стали основой тех 10-миллиардных инвестиций вложенных в переоснащение американской экономики в 1924–1928 гг. Эти инвестиции стали материальной базой подъема промышленного производства США и нового роста экспорта в период «просперити» 1920-х гг. В итоге с 1915 по 1929 г. объем «избыточного» (по сравнению с 1913 г.) экспорта из США превысил 35 млрд. долл. (общий — 84 млрд. долл.)[61]. А доля США в мировом промышленном производстве, за этот период, выросла более чем в два раза и достигла 43%^{614}.

Следует отметить, что капиталы сами по себе предоставляют только возможности для развития, но не обеспечивают его. И здесь американцы продемонстрировали свое главное преимущество — выдающуюся эффективность использования капитала. За счет чего?

Ответ на этот вопрос И. Сталин давал в беседе с немецким писателем Э. Людвигом 13 декабря 1931 г. В ней Сталин замечал: «Несмотря на то, что Америка высокоразвитая капиталистическая страна, их нравы в промышленности, навыки в производстве содержат нечто от демократизма, чего нельзя сказать о старых европейских капиталистических странах, где все еще живет дух барства, феодальной аристократии». Людвиг: «Вы даже не подозреваете, как Вы правы». Сталин: «Как знать, может быть, и подозреваю». И очевидно это были не пустые слова, и Сталин действительно был в курсе событий, ведь он получал информацию практически из первых рук.

Так, например, в 1935 г. советский полпред в США А. Трояновский сообщал в Москву: «Для меня несомненно, что Америка в техническом отношении далеко ушла вперед в сравнении с отсталой Европой… Все приезжающие сюда после нескольких месяцев пребывания удивляются, как в техническом отношении Америка ушла от Европы и какие ошибки мы иногда делаем, покупая в Европе отсталое оборудование»^{615}. Эти преимущества Америки проявились задолго до того, как она заняла лидирующие позиции в мире. В. Ленин еще в 1915 г. отмечал: «По сравнению с Соединенными Штатами Америки, Европа в целом означает экономический застой»^{616}.

Достижения Америки были впечатляющими. С 1919 по 1929 г. валовой национальный продукт вырос на 39%. Доходы корпораций — на 76%, в 1923–1929 гг. их чистые прибыли (после уплаты налогов) составили около 50 млрд. дол. Если в 1913 г. в США было выпущено 0,5 млн. автомобилей, то в 1929 г. — 5,5 млн. Из общего числа автомобилей, эксплуатируемых тогда в мире — около 30 млн., доля США составляла 90%. В конце 20-х гг. новый автомобиль можно было приобрести примерно за 600 дол., подержанный — за 300 дол., а старый — менее чем за 100 дол. При среднемесячной заработной плате американских рабочих в 140–150 дол., да еще при распространенной системе продаж в рассрочку, автомобиль становился «средством передвижения», а не роскошью^{617}. Число домов, имеющих радио, увеличилось с нуля до 40%, стиральные машины — с 8 до 24%, пылесосы — с 9 до 30%. В 1920 г. лишь 35% населения имели в домах электричество, а в 1930 г. — 68% и т.д. Потрясенный У. Черчилль восклицал: «Никогда до этого такое огромное количество различных товаров не было произведено и обменено, ни в одном обществе»^{618}.

Невероятные дивиденды, полученные США от Первой мировой, даже вызвали у одного из ее героев — генерала Э. Людендорфа, в начале 1920-х гг., подозрения в участии Америки в подготовке как Первой так и будущей Второй мировой войны. Людендоф высказывал свои подозрения словами, приписываемыми им некому американскому представителю: «До войны Германия развивалась, бесспорно, быстрее всех других в Европе. Мы (Америка), а также и Англия видели, на какую огромную высоту поднимается Германия, и понимали, что через несколько десятилетий она может превратиться в величайшую державу и диктаторствовать не только в Европе, но и во всем мире. Зарождалась опасность, и мы (Америка) ее своевременно усмотрели. С этой точки зрения мы подходили к вопросу и полагали его рассматривать. Мы убеждены, что после войны руководящая роль перейдет к нашему народу. Мы будем руководить не только Германией, но и всей Европой. Народы ждут от нас многого и прежде всего мира, и они его получат, но на наших условиях и по нашим ценам!»^{619}.

Первая мировая перевернула финансовый мир. Эмигрировавший из революционной России великий князь Александр Михайлович в те дни писал: «б Соединенных Штатах произошло одно коренное изменение… Американские финансисты, занимавшие прежде деньги в Лондоне, Париже и в Амстердаме, оказались сами в положении кредиторов»^{621}.[62] Другой эмигрант — Вильгельм II, добавлял: «Америка извлекла из (Первой) мировой войны значительные выгоды: она сосредоточила у себя почти 50% всего мирового золотого запаса, и теперь уже не английский фунт, а американский доллар определяет валютный курс во всем мире…»^{622}.

Последствия этого мирового финансового переворота, еще до выступления США в войну в декабре 1916 г., предсказывал один из богатейших промышленников России М. Рябушинский: «Американцы взяли наши деньги, опутали нас колоссальными долгами, несметно обогатились; расчетный центр перейдет из Лондона в Нью-Йорк. У них нет науки, искусства, культуры в европейском смысле. Они купят у побежденных стран их национальные музеи, за громадный оклад сманят к себе художников, ученых, деловых людей и создадут себе то, чего им не хватало»^{623}. Спустя десять лет в 1926 г. академик А. Иоффе после посещения Америки приходил к выводу, что там действительно не столько делали науку, сколько покупали ее по всему миру^{624}.

О. Генри пророчески описывал будущий мир в 1904 г. — за десять лет до мировой войны в своей книге «Короли и капуста». Уже тогда его «звездно-полосатый» консул в банановой Анчурии говорил о США как о «самой великой, твердовалютной и золотозапасной державе мира»… После Первой мировой американцы вполне осознавали свою новую роль. Сенатор Джонсон по поводу присоединения США к Суду Лиги Наций заявлял: «Мы являемся мировой нацией-кредитором. Мы не пользуемся особенной любовью мира. Мы имеем особые интересы и, возможно, особые международные проблемы. Эта нация не должна подчинить себя трибуналу, возглавляемому иностранными судьями»^{625}.

Главным противником США на этом пути стоял прежние мировые лидеры — Великие европейские Державы и прежде всего Великобритания. На конференции в Генуе в 1922 г. именно фунт стерлингов и доллар США были объявлены эквивалентами золота и введены в международный оборот. В ответ американцы пустили в ход свое «экономическое оружие», которое, работающая под полковником Хаузом исследовательская группа «Инквайери», рекомендовала задействовать еще за два года до окончания войны. И уже в июле 1917 г. президент Вильсон утверждал, что Англия «наконец-то в наших руках». Весной 1918 г. этот факт в полной мере осознали и англичане, тогда Дж. Кейнс в письме министру финансов Б. Лоу констатировал: «Американское министерство финансов смотрит с удовлетворением на то, что мы ослабеваем до положения полной финансовой беспомощности и зависимости»^{626}.

Сущность «экономического оружия» заключалась в долгах. За время войны государственный долг Англии вырос с 0,65 до 8 млрд. фунтов (в том числе внешний до 1,15 млрд., из них США — 0,85 млрд. (4,3 млрд. долл.)) В свою очередь европейские союзники задолжали Англии почти 8,5 млрд. долл. (из них Россия — 5,3), кроме этого на Британскую империю приходилось 22% репарационных выплат Германии.

Однако англичане не строили иллюзий относительно платежеспособности последней, как и разоренной войной России. Советское правительство после начала интервенции Антанты, окончательно отказалось от выплаты долгов. Таким образом, вся их тяжесть обрушивалась на Великобританию.

В 1920 г. английское правительство, понимая, что военные долги никогда не могут быть выплачены, предложило всеобщее прощение военных долгов. Категорически против выступили США и Франция. 9 февраля 1921 г. сенат США потребовал от союзников выплаты всех долгов «до последнего пенни».

Но это была только основная часть выплат, дополнительная — вытекала из того, что долги должны были выплачиваться в долларах или золоте. Для того чтобы получить доллары европейцы были вынуждены продавать свои товары в США, и тут, в 1922 г., Соединенные Штаты резкого поднимают ставки ввозных таможенных пошлин. В результате европейцам, прежде чем рассчитаться по долгам, необходимо было заплатить США пошлины за возможность получения долларов. В сумме это увеличивало объем выплат союзников по их американским долгам почти в полтора раза. Франция в свою очередь отказалась принимать репарации в виде немецких услуг и товаров, а Британия ввела 26% пошлину на все ввозимые из Германии товары.

Тем не менее, еще надеясь реализовать свою программу всеобщего прощения 1 августа 1922 г. Ллойд Джордж объявил, что Великобритания больше не будет требовать взимания долгов со своих должников. Однако США остались непоколебимы, и в декабре Англия была вынуждена согласиться выплатить все военные долги США, если проценты по этим долгам будут уменьшены с 5 до 3,5%. Это означало, что Англия соглашается платить по 175 млн. долларов ежегодно в течение 62 лет.

Гордый Альбион сдаваться не собирался. Для того чтобы вернуть себе прежнее положение на мировом финансовом рынке, ему прежде всего было необходимо восстановить золотой стандарт фунта стерлингов, отмененный во время войны. Эту цель новый управляющий Английским банком М. Норман провозгласил уже в своей первой официальной речи (15 июня 1920 г.): «Мы изо всех сил стараемся вернуться к… золотому стандарту. Страна-должник не может позволить себе более низкую процентную ставку, чем страна-кредитор, а наша процентная ставка сейчас ниже, чем в Америке»^{632}. Как только Норман был избран управляющим, процентная ставка в Лондоне поднялась с 6% до 7% — на целый пункт выше, чем в Нью-Йорке^{633}. Высокая процентная ставка стимулировала приток капиталов в страну, но одновременно подавляла ее промышленность. По мнению биографа Нормана А. Боуле «Норман буквально душил Британию семипроцентной ставкой, «доведя численность безработных более чем до одного миллиона человек»^{634}. Норман в ответ заявлял, что «безработные в настоящий момент просто не могут быть обеспечены работой»^{635}.

В начале 1924 г. к власти в Британии пришло первое лейбористское правительство. В июне того же года неожиданно финансовые потоки между Лондоном и Нью-Йорком изменили свое направление. Причина крылась в повышении процентных ставок Федеральным резервным банком Нью-Йорка. В результате золото, ранее накопленное Лондоном, потекло на Уолл-стрит^{636}. Все усилия Нормана, направленные на введение золотого стандарта, оказались под угрозой. Отток капитала привел к обострению экономической ситуации и падению правительства лейбористов в октябре 1924 г. Ему на смену пришло правительство консерваторов.

Сменила направление и процентная ставка в Нью-Йорке, которая вновь пошла вниз, воскрешая надежды на восстановление золотого стандарта. Не хватало только золота. На помощь своему английскому коллеге поспешили и американские банкиры, предоставив Норману необходимые кредиты: золотой запас Английского банка составлял тогда 153 млн. ф. ст. Руководитель ФРС Б. Стронг организовал резервный кредит Федеральной резервной системы в 200 млн. долл., Морган добавил еще 100 млн. Таким образом, золотой стандарт Великобритании создавался главным образом на заемные американские капиталы.

Но главное золотой запас был крайне ограниченным. С самого начала Норман оперировал «весьма скудным золотым резервом», то есть с «покрытием», редко превосходившим 2–3% от общей денежной массы^{637}. При такой тонкой золотой прослойке, по мнению Г. Препарата, любое требование возмещения золотом сколько-либо значительной суммы могло потрясти систему^{638}. Аналогичное мнение высказывал Дж. Кейнс: «Возврат к золотому стандарту, отдаст послевоенную Британию на милость чиновников Федеральной резервной системы США. Золотой запас США в 6 раз выше Британского, а это означало, что если американцы и смогут выдерживать колебания своего золотого запаса, то на Британии это отзовется в 6 раз чувствительнее. К тому же Британия была должником Соединенных Штатов — в отличие от прошлых времен, когда она являлась их главным кредитором»^{639}.

В защиту М. Нормана выступили Дж. П. Морган, министр финансов Меллон и ряд чиновников Федеральной резервной системы^{641}. Основной партнер Моргана Р. Леффингвелл еще в 1923 г. заявлял, что: «продаст последнюю рубашку, чтобы помочь англичанам в беде… Можно ли представить себе картину более обнадеживающую, чем Англия и Америка, объединяющие усилия в борьбе за честные деньги?»^{642}. А Дж. П. Морган предупредит Нормана в декабре 1924 г., что вековой авторитет Великобритании вылетит в трубу, если она не осуществит восстановление золотого стандарта^{643}.

Б. Стронг же, оказывая помощь «европейскому сородичу», очевидно, руководствовался не столь заботой о родственных британцах, сколь собственными чисто прагматичными интересами. Этот вывод можно сделать из его заявления 1924 г. в поддержку М. Нормана: «Проволочки с нарушением золотого стандарта в Британии могут привести к «длительным неурядицам, серьезность которых трудно даже представить… Это может побудить всех тех, кто предлагает новые чудодейственные лекарства не на основе золотого стандарта, попытаться продать свой товар»^{644}. Стронга беспокоило то, что ослабленные войной европейские валюты, отказавшиеся от золотого стандарта, повышали конкурентоспособность европейских товаров, по сравнению с американскими. И американцы бросились на спасение золотого стандарта своего главного торгового конкурента.

Золотой стандарт Великобритания установила в 1925 г. по довоенному курсу фунта стерлингов[65]. Между тем инфляция за время войны повысила цены в Англии втрое, и даже в 1925 г. они оставались вдвое выше, чем в 1914 г. В США за время войны цены только удвоились, а к 1921 г. их уровень превышал довоенный только на 40%^{647}. В результате искусственно накачанный капиталами «золотой» британский фунт стал на 12% «сильнее» доллара^{648}.

Введение золотого стандарта подорвало британский экспорт лучше любой таможенной блокады. Британские работодатели для сохранения цен и как следствие своих позиций на мировом рынке были вынуждены пойти на очередное после 1921–1922 гг. резкое снижение заработной платы, что привело к очередному социальному взрыву и общенациональной забастовке^{649}. Социальные волнения закончилось победой работодателей, но победа не смогла восстановить рост экспорта. Англия перешла к мобилизационной политике — закон о бюджете и экономии предусматривал снижение правительственных расходов на 70 млн. фунтов стерлингов и увеличение налогов на 86 млн. фунтов. Чтобы привлечь стерлинговые вклады иностранцев, учетная ставка Английского банка была вновь резко поднята с 2,5 до 6%. Сочетание высоких налогов, сокращения затрат и высокой процентной ставки оказалось губительным. Экономические показатели падали, а безработица выросла еще больше, что привело к снижению налоговых поступлений. В итоге правительство осталось с еще большим дефицитом, чем предсказывали эксперты^{650}.

Тем не менее, борьба М. Нормана за «золотой» фунт оказалась не напрасной — восстановление золотого стандарта обеспечило возвращение фунту положения мировой валюты. Более тридцати стран последовали примеру Британии, а лондонский Сити вновь стал мировым клиринговым центром^{651}. Норман оказал давления на центральные банки, привязанные к Английскому банку, заставляя их держать часть резервов в фунтах стерлингов; теперь Лондон мог инвестировать фунты от имени связанных с ним банков^{652}. Роль фунта, как мировой валюты, создавала Лондону условия для успешного экспорта капитала. Последнее имело принципиальное значение, поскольку экспорт капитала значил для Британии куда больше, чем товарный экспорт.

Однако недостаточное золотое обеспечение создавало серьезные проблемы, борьба за фунт только начиналась:

Легкие валюты бегут в сторону сильных, и в Британию хлынул поток европейского капитала, главным образом из Франции. Французский банк увеличил суммы своего кредита в Сити — с 5 млн. фунтов стерлингов в ноябре 1926 г. до 160 млн. фунтов в мае 1927 г.^{653}. Эти деньги Французский банк мог отозвать в любой момент, что представляло серьезную угрозу золотому запасу Британии. Мало того, позиции Французского банка неуклонно укреплялись по сравнению с Английским банком. Если в 1926 г. объемы их золотых запасов были примерно равны, то в 1929 г. золотой запас французов превысил британский вдвое, а два года спустя — в 5 раз^{654}. В свою очередь, американские кредиты Германии к 1928 г. почти сравняли ее золотой запас с британским^{655}. В результате денежный поток мог в любое время развернуться с ослабевающего фунта в сторону усиливавшихся франка и марки. Европейские банкиры уже начинали сомневаться в платежеспособности фунта.

Нервозности им добавляли «… слухи, — которые осенью 1926 г., — говорили, что некие «спекулянты из Берлина» одалживают фунты в Лондоне и продают их за франки. Париж размещал фунты в Лондоне, а этот последний снова их одалживал и так далее»^{656}. Аналогичные события происходили в Германии в 1924–1929 гг., когда значительная доля иностранных денег, принимавшаяся лондонскими банками, неизменно переводилась в Германию, в количествах, превышавших ресурсы банков^{657}.

Не вполне адекватное поведение валюты Туманного Альбиона вызывало, как среди современников, так и последующих исследователей подозрения в умышленной спекуляции развернутой Норманом. Т.е. в необеспеченной денежной эмиссии, которую покрывала только репутация золотого фунта^{658}. В мае 1927 г. французы попробовали остановить спекуляцию и потребовали конвертировать часть своего стерлингового резерва в золото и поднять ставку Английского банка^{659}. В ответ Норман ответил, что он не отвечает за спекуляцию и не может установить ее источник^{660}. На помощь Норману пришел его партнер в США Б. Стронг, который предоставил британскому коллеге ресурсы для покрытия требований Франции[66].

Кризис в Германии разразившийся в 1929 г. заставил, центральные банки Франции, Голландии, Швейцарии и Бельгии ликвидировали часть своих стерлинговых счетов в Лондоне, изъяв оттуда 32 млн. золотых фунтов — то есть около 20% золотого запаса Нормана^{661}. На этот раз помощь фунту вместе с Вашингтоном поспешил и Париж. Однако франко-американские кредиты были… растрачены в мгновение ока^{662}. Представители банка Англии утверждал, что наступившая катастрофа была следствием деятельности серой безликой массы спекулянтов… которые в сентябре обобрали подвалы банка^{663}. Британские власти заявляли, что не имеют к спекуляциям никого отношения^{664}. Однако подобные заявления убеждали далеко не всех^{665}. Масла в огонь подливала «политика Английского банка», говоря о которой Дж. М. Кейнс отмечал: «Английский банк работает в большой тайне, скрывая важные статистические данные, так что представляется делом далеко не легким с точностью установить, что он делает»^{666}.

С началом Великой депрессии возможности для спекуляций резко сократились, поскольку мировой экспорт капитала фактически рухнул, сократившись почти в 8 раз. 

Великая депрессия казалось, окончательно дожала фунт, иностранные вкладчики изымали свои стерлинговые вклады, требуя выплат золотом. Стерлинговый кризис обострялся падением уровня цен в Британии на 38% по сравнению с 1925 г.^{668}. Ситуация виделась настолько отчаянной, что дрогнул даже У. Черчилль: «Кого ни встретишь, всех смутно тревожит, что в мире финансов должно случиться что-то ужасное. Если эти опасения оправдаются, думаю, мы повесим Монтагью Нормана. Я, разумеется, буду свидетельствовать против него перед королем»^{669}. В феврале 1931 г. Норман опишет свое состояние так: постоянное ощущение, «будто оказался под бороной»^{670}.

В итоге в 1931 г. палата общин с подачи Банка Англии, принимает закон о прекращении обязательства осуществлять выплаты золотом. «The Economist» в статье «Конец эпохи», объяснял этот шаг «причудами американского бума, которые привели ко всем несуразностям, не позволившим золотому стандарту работать, как положено, и падению деловой активности»^{671}. Кейнс дал свою оценку случившемуся: «Мало кто из англичан, не радуется падению золотых оков. Мы почувствовали, наконец, что у нас развязаны руки…»^{672}. В течение четырех недель примеру Великобритании последовали восемнадцать стран, также отказавшихся от золотого стандарта[67].

В Англии снятие «золотых оков» привело к тому, что в 1932 г. фунт обесценился на 30%, потери французских и голландских банков исчислялись миллиардами долларов[68].^{673} Однако даже такая девальвация фунта не решала проблемы. На шее Англии гирей висели долги по американским кредитам. В конце 1932 г. как раз наступило время выплаты очередного транша в их покрытие. «Необходимость платить Америке 15 декабря 30 миллионов фунтов стерлингов является очень тяжелым финансовым бременем для страны, — сообщал в Москву, советский посол И. Майский, — Невилль Чемберлен уже рассчитал, что из-за этого ему придется прибавить подоходный налог… на 5%… Так как платеж придется, вероятно, производить в золоте, то это сильно отразится на золотом покрытии фунта, которое сейчас весьма скромно, и, несомненно, вызовет дальнейшее обесценивание английской валюты. На Нью-Йоркской бирже уже считаются с перспективой падения ценности фунта стерлинга ниже 3 долларов… Обесценивание валюты, в свою очередь, должно вызвать большие осложнения во внешней торговле Англии, а также тяжело отразится на ценах внутреннего рынка. Словом, требовательность американского Шейлока чревата для Англии очень серьезными экономическими последствиями…»^{674}.

Нести дальше долговую ношу Великобритания уже не могла, особенно после отказа Гитлера от выплаты репараций. Лондону ничего не оставалось, как последовать примеру Германии и отказаться от выплат по своему военному долгу Америке. За Англией последовали 25 стран прекративших платежи на общую сумму 6,3 млрд. долларов. Пытаясь надавить на отказавшихся от уплаты должников, Вашингтон в 1934 г. принял закон Джонсона, согласно которому запрещалось предоставление займов и кредитов любому государству, правительство которого не выполнило своих долговых обязательств перед США.

Но было уже поздно. Фунт перехватил инициативу в 1931 г. благодаря созданному в тот год Стерлинговому блоку, включившему в себя почти четверть населения Земли и до трети мирового товарооборота[69]. В ответ США в 1933 г. создают свой аналогичный долларовый блок, в который вошли Канада и латиноамериканские страны. В июне того же года страны сохранившие золотой стандарт (Франция, Бельгия, Голландия, Швейцария, а затем Италия и Польша), образовали золотой блок. Он просуществовал недолго — распался в 1936 г. после отмены в этих странах золотого стандарта[70]. Германия создала свой неформальный блок основанный на клиринговых расчетах, сходившихся в Рейхсбанке. Германский квазиблок охватывал страны Восточной и Центральной Европы, Южной Америки, кроме этого клиринговые расчеты осуществлялись с Англией и другими странами.

На девальвацию британского фунта США ответили в 1933 г. девальвацией доллара почти на 40%. При этом Ф. Рузвельт в своей речи в Су-сити (Айова) совершенно определенно указал на главную причину девальвации: «Если страны-должники не могут вывозить своих товаров и услуг, они должны пытаться платить золотом. Мы начали подобную политику истощения золотых резервов главнейших торговых стран и фактически вызвали этим оставление ими золотого стандарта. Что же случилось? Курс денег отдельных стран опасно понизился по отношению к доллару»^{675}. Борьба девальвированных фунта стерлингов и доллара велась с переменным успехом до 1936 г., когда США, Англия и Франция договорились о финансовой стабилизации на достигнутом уровне[71]. Франция не выдержит напряжения и в 1938 г. обвалившийся французский франк будет привязан к фунту стерлингов. Англия же за прошедшее время значительно улучшит свои позиции.

Девальвация национальных валют относительно их золотого стандарта — 100%

Создание Стерлингового блока, обеспечило уникальное положение Англии — эмитента международной валюты блока. Она оказалась единственной Великой державой, не только не уменьшившей, но увеличившей вывоз капитала не только в рамках Британской империи, но и за ее пределы. Так, в 1932–1938 гг. США вывезли 191,2 млн. долларов, а Англия 1 млрд. долларов. К 1938 г. английские долгосрочные инвестиции за границей выросли до 22 млрд. долларов, а американские снизились до 11,4 млрд^{676}. 

Частные инвестиции в Британскую империю, млн. долл.^{677}

Экспорт капитала, наряду с сохранением крупнейшей в мире Британской колониальной империи обеспечили Великобритании возможность вынесения влияния мирового кризиса за пределы страны: при устойчивом и наибольшем из всех Великих Держав отрицательном торговом балансе Лондону во время Великой депрессии удалось получать доход от экспорта капитала, увеличивать объемы производства и иметь самую низкую безработицу. 

Отношение экспорта к импорту^{678}

Стабильность Англии в период Великой депрессии обеспечил фунт, сохранивший свое доминирующее положение на мировом валютном рынке.

Коренным образом ситуацию изменит лишь Вторая мировая, которая склонит чашу весов в пользу доллара: За год до окончания войны в 1944 г. на Бреттонвудской конференции был подписан документ, определявший положение США в послевоенном мире. «Chicago Gerald Tribune» в те дни писала: «Сейчас, когда поражение Германии и Японии является уже вопросом ближайшего времени, когда огромная Россия лежит в крови и руинах мы можем с уверенностью заявить: «Час доллара настал!»»^{679}. «Всесильный доллар поддерживали тогда 75% мирового запаса монетарного золота»^{680}. Как отмечает У. Хаттон: «На переговорах 1943–1944 гг. США, применяя грубый нажим, настояли на том, чтобы международной расчетной единицей стал доллар… а не банкор — особая международная валюта… как предлагал Кейнс. Более того, США получили право решающего голоса как в МВФ, так и во Всемирном банке»^{681}. Для закрепления за долларом мирового статуса Бреттонвудская конференция постановила, что все страны должны иметь резервы в долларах США для покрытия дефицитов их платёжных балансов.

В результате США становились мировым банкиром, а доллар — единственной мировой валютой. Имперскую дань, которую раньше получал Лондон от экспорта фунта-стерлингов с британской империи, теперь стал получать Вашингтон со всего мира.

Третий пункт вильсоновской программы, подводившей итоги Первой мировой войны, провозглашал принципом мира и процветания «устранение, по мере возможности, всех экономических барьеров и установление равенства условий для торговли между всеми государствами… членам(и) Лиги Наций… Эта статья, естественно, предполагает честную и добросовестную договоренность по вопросу о распределении сырья»^{683}.

Казалось, что у европейцев и особенно Великобритании, проповедовавшей принципы свободы торговли на протяжении веков, провозглашение либеральных принципов должно было найти полную и безоговорочную поддержку. Однако реакция британцев оказалась прямо противоположной. Советник американского президента Э. Хауз сообщал о ней своему шефу в 1919 г.: «Почти тотчас по приезде в Англию я обнаружил неприязнь к Соединенным Штатам. Англичане, как всегда, сердечны и гостеприимны к каждому американцу в отдельности, но в целом они нас не любят… Хотя Британская империя намного превосходит Соединенные Штаты по площади и населению и общая сумма их богатств, вероятно, больше наших, все же мы находимся в гораздо более благоприятном положении. Вот почему отношения между этими двумя странами начинают приобретать такой же характер, как отношения между Англией и Германией перед войной»^{684}.

Понять британцев было можно, Америка заговорила о «равенстве условий для торговли», в то время как европейские страны и США обладали явно неравными возможностями, для их реализации: За годы Первой мировой американский экспорт вырос в 3,5 раза и в результате сравнился с экспортом всех европейских стран вместе взятых. Устранение торговых границ европейских империй разоренных войной открывало для всесокрушающей экономической и промышленной мощи Соединенных Штатов неограниченный рынок сбыта. По торговой монополии Великобритании уже звучал похоронный звон.

Но Юнион Джек, реявший над четвертой частью земной суши, сдаваться не собирался. Э. Хауз в те дни проводил прямую аналогию между теми силами, которые привели к Первой мировой войне и теми, которые толкали мир ко Второй: «Благодаря своей промышленности и организации Германия становилась первой державой в мире, но она утратила все из-за своей самонадеянности и недостаточного политического благоразумия. Кто же повторит эту колоссальную ошибку: Великобритания или Соединенные Штаты?»^{685}.

Узнать «кто» в то время не удалось, поскольку в США нашлись свои противники свободы торговли, которые провалили подписание Америкой Версальского договора. Вашингтон вернулся к своей традиционной политике, которой он придерживался со своего рождения, и которая до сих пор приносила ему процветание. Эта политика базировалась на двух принципах «блестящей изоляции» и жесткого протекционизма. У. Липпман в «Нью-Йорк уорлд» в 1920-е годы так определял принципы «блестящей изоляции»: «Судьба Америки в основном не связана с судьбой Европы. Пусть Европа вариться в своем собственном соку… Мы можем продавать Европе и ничего не покупать у нее а если Европу это не устраивает, это ее дело… ей же будет хуже»^{686}. Это были не просто слова ведущего американского политического обозревателя того времени, это были слова отражавшие национальную политику правящих кругов США, принявших в 1922 г. закон Фордни — Маккумбера, по которому доля облагаемого пошлинами импорта выросла в 7 раз (с 6 до 42%)^{687}.

Одновременно на внешнем рынке Америка продолжила свое успешное наступление начавшееся в Первую мировую. Обладая подавляющим промышленным и финансовым превосходством, накопленным за время войны, Америка уверенно вытесняла европейцев с их традиционных рынков. Например, британский посол в Аргентине в 1929 г. писал: «Аргентину следует считать важной частью Британской империи… Америка Гувера намерена господствовать в Латинской Америке всеми правдами и неправдами. Но на их пути стоят главным образом британские интересы. Америка либо выкупит их, либо выдворит англичан вон»^{688}. В 1920-е гг. США теснит Великобританию даже из ее собственных доминионов. 

Однако к концу 1920-х европейские страны, по мере их восстановления после Первой мировой, стали постепенно возвращать утерянные позиции. Вашингтон, почувствовав в этом угрозу, предпринял ответные меры. Первый шаг был сделан на валютном рынке. Росту экспорта европейских стран способствовало ослабление их валют во время войны. И США энергично поддержали установление золотого стандарта в Великобритании, что резко повысило стоимость фунта и остановило рост британского экспорта. К аналогичным результатам привело введение, при поддержке Вашингтона, золотого стандарта во Франции.

Другой мерой давления на европейских конкурентов явилась поддержка Соединенными Штатами экономического развития Германии. Лондон в своих интересах предпринял аналогичные меры. Англо-американское экономическое соперничество стало настолько привычным в 20-е гг., что экономическое усиление Германии поначалу не воспринималось сторонами как серьезная угроза. Между тем Германия воспользовавшись представившимся случаем, смогла не только значительно усилить свою экономику, но и проводить самостоятельную политику. Уже к 1927 г. экспорт из Германии, несмотря на потерю в результате поражения в Первой мировой основных промышленных районов Эльзаса, Лотарингии, Силезии и т.д., превысил объемы экспорта в довоенный период. По объемам экспорта Германия делила второе и третье место в мире с Великобританией. В результате сформировалась система тройственного экономического соперничества Англии, США и Германии, что позволяло всем его участникам играть на противоречиях соперников.

Резкое обострение борьбы произошло с началом Великой депрессии. Единственная возможность преодоления кризиса перепроизводства виделась в увеличении экспорта. Американская промышленность бросилась искать новые рынки, что к июню 1930 г. привело к ((«невероятной экспансии за границу»… «Сделать внешний рынок внутренним» — сейчас излюбленный лозунг в Вашингтоне, часто муссируется специальной экономической печатью», — сообщал советский представитель из Вашингтона^{690}.

Для защиты своего рынка в июле 1930 г. США вводят новый протекционистский тариф. Тариф Смута — Хаули поднял таможенные пошлины почти в полтора раза. (Таможенные сборы в % от объема облагаемого пошлинами импорта выросли с 40 до 65%)^{691}. Швейцарский банкир Ф. Сомари еще в 1926 г. предупреждал о такой возможности: «Сейчас мы находимся в условном состоянии покоя. Но это лишь затишье перед бурей. Как можем мы, европейцы, справиться с такой мощной силой, как Соединенные Штаты, владеющие избытком, как в торговле, так и в счетах движения капитала?… Но берегитесь, Америка — самый выдающийся в мире протекционист. Она немедленно закроет двери, когда Европа постучится в них со своими экспортными товарами…»^{692}. Введение протекционистских тарифов крупнейшей экономикой мира, являющейся к тому же мировым кредитором, было ничем иным, как объявлением США торговой войны всему миру.

О последствиях подобной политики английский историк Дж. Сили пророчески предупреждал во время торговых войн кануна Первой мировой войны: «Торговля, веденная таким способом, почти тождественная с войной, почти не может не повлечь за собой войны»^{693}. Пока же мировой экспорт рухнул, сократившись в 3 с лишним раза[74].

Европейские страны предприняли ответные меры. В Англии правительство Болдуина впервые в истории страны стало проводить политику на введение протекционизма. Определенный опыт уже имелся. Некоторые, весьма ограниченные протекционистские меры были введены в 1925 г. (по аналогии с мерами принятыми во время войны, но затем отмененными правительством Макдональда). «Отказ от фритрейда произошел в спокойной обстановке, без шума. Даже У. Черчилль не только не выступил в защиту фритреда, но и сам предложил 8 сентября 1931 г. внести протекционизм»^{695}. Для борьбы с американской торговой конкуренцией в 1931 г. был создан Стерлинговый блок, а с 1932 г. введены имперские преференции, включавшие 600 млн. человек. Сентябрь 1931 г. застал империю финансово компактной и самодостаточной, обладающей огромным замкнутым рынком, защищенным имперскими преференциями, дополненными в 1932 г. 20% таможенным тарифом^{696}. Закон о пошлинах на импортные товары от 03.1932 положил конец восьмидесятилетнему периоду свободной торговли Великобритании.

Аналогичные меры ввел Париж, но это мало помогло Франции. Ее экономика впала в продолжительную стагнацию, постепенно утрачивая свои позиции в мире. Тем временем между Великобританией и США с новым ожесточением развернулась борьба за рынки.

На европейском фронте набирала силу схватка между Германией и Францией. О ее причинах еще в 1919 г. писал Дж. Кейнс, утверждавший, что «Германская империя была в большей степени построена углем и железом, чем «железом и кровью»»^{698}. Однако по Версальскому договору вместе с потерей Эльзаса и Лотарингии Германия потеряла 75% добычи железной руды. При этом кокс и вся металлургическая промышленность остались на территории Германии. Кейнс полагал, что в данном случае политическое решение Версаля оказало губительное влияние на всю экономику Европы, где «национализм и частные интересы позволили проложить новые экономические границы»^{699}.

Отторжение Лотарингии нанесло Германии сокрушающий удар, отмечал Э. Генри: «Лотарингия — естественный источник железной руды для Германии, которая отлично шихтуется с рурским углем. Отход Лотарингии к Франции потряс все здание германской тяжелой промышленности… Вся экономическая система Германии основана в первую очередь на металлургической утилизации угля, на производстве стали… «Могучие «вертикальные» концерны Рурских королей, которые начинаются с угольной шахты, а заканчиваются машиностроительными и электротехническими предприятиями, без собственной базы железной руды находятся как бы в блокаде»^{700}. Но с Лотарингией Германия потеряла не только железную руду. «Комите де форж» конфисковал и лучшие сталелитейные предприятия германских концернов в Лотарингии…, которые стоили сотни миллионов марок. «Комите де форж» развил на основе этих приобретений новую мощную французскую стальную промышленность, которая готова проглотить Рур с его углем^{701}.

«Стальная продукция Франции составляла до войны 4,7 млн. т., т. е. четверть германской, которая составляла 18,6 млн. т (в 1931 г. она составляла уже 7,7 млн. т, почти столько же, сколько германская — 8,4 млн. т). И в то же время «Комите де форж» ведет правильную осаду германского угольного синдиката. Он, во-первых, все время гонит вверх цены на железную руду, за которую должна платить Германия… французские железные магнаты не только монополизировали всю лотарингскую руду; они систематически «объединяются» с другими крупными мировыми производителями железа, чтобы поставить Германию перед лицом единой международной железной монополии… Франция начала железную блокаду Германии, и в этом кольце уже задыхается Тиссен»^{702}.

Но Франция идет еще дальше, продолжал Э. Генри, она пытается отрезать от Германии ее источники угля. «Комите де форж» держит в своих руках Саарскую область и систематически переводит французские сталелитейные предприятия с рурского кокса на саарский… соответственно сократились заказы французской стальной промышленности на германский уголь… Это — вторая атака беспрерывно растущего лотарингского стального концерна на Эссен и Дюссельдорф, на самое сердце тиссеновской системы^{703}.

«Третья атака ведется непосредственно на германские сталелитейные заводы, на промышленные изделия Рура. Уже создан европейский синдикат, который объединяет почти все крупнейшие сталелитейные предприятия континента для совместного регулирования производства и экспорта (так называемый Континентальный стальной картель). Внутри этого картеля «Комите де форж» организует единый фронт всех национальных групп, чтобы сократить производственные и экспортные нормы Рура и задушить тиссеновское и крупповское производство стальных изделий…»^{704}

«В результате рурская тиссеновская группа оказалась, как бы в тисках. На каждой конференции европейского стального синдиката Тиссен делает попытку добиться повышенных квот для германского производства и экспорта. Лотарингия в каждом таком случае накладывает свое вето, а с ней все ее вассалы. Тиссен не может уйти из европейского картеля. Это привело бы к настоящей войне всех против всех… Вторжение Америки и Англии на беззащитный европейский рынок — страшная опасность, перед которой меркнет все остальное: Тиссен поэтому не может идти на срыв континентального соглашения. Но он не может также бесконечно отступать перед Францией. Слишком велики его производительные силы; его уголь нуждается в рынках; его гигантские стальные предприятия и сверхмощные машины должны приносить прибыль и оплачивать амортизацию. Он должен освободиться от этих цепей, он должен расчистить себе путь любыми средствами, во что бы то ни стало. Он должен прорвать кольцо французской блокады…» — так описывал состояние одного из главных экономических фронтов в Европе в то время Э. Генри^{705}.

Экспорт для Германии, отмечал Э. Генри, был вопросом жизни и смерти: «Германская машиностроительная промышленность может продать только треть своей продукции внутри страны, электротехническая — несколько больше. Рур должен поэтому открыть или пробить путь на мировой рынок… Он может добиться этого лишь в ожесточенном состязании с другими странами, которые производят и экспортируют те же товары, — в первую очередь, с Англией и Америкой»^{706}. Сам стальной магнат Ф. Тиссен заявлял: «Экспорт — одна из важнейших потребностей Германии… обеспечение удовлетворительного экспорта Германии было бы единственным прочным базисом благосостояния страны… что бы жить на своей земле, восьмидесятимиллионный народ нуждается в экспортной торговле»^{707}.

Великая депрессия, вызвавшая обострение англо-американского соперничества дала новый шанс для развития германского экспорта. Например, в 1934 г. Лондон пошел на подписание платежного соглашения с Берлином, по которому последний получал серьезные валютные льготы^{708}. Британские уступки привели к проникновению Германии не только на рынок Англии, но и на рынки Латинской Америки, и Британской империи. К 1936 г. экспорт из Германии в Великобританию вырос в 4 с лишним раза, по сравнению с 1933 г^{709}. Германия уверенно выдавливала Англию и с европейского рынка. К 1937–1938 гг. Германии удалось полностью оттеснить Англию в ввозе металлических изделий в Италию и Швейцарию и занять главенствующее положение в импорте Португалии, Голландии, Бельгии, Дании, Швеции и Норвегии^{710}.

Политика экономических уступок Англии в отношении Германии подстегивалась активностью США в этом вопросе. Так в конце 1936 г. Вашингтон пытался сепаратно договориться с Берлином за счет предоставления ему средств для стабилизации экономики. Англия в ответ усилила политику «умиротворения» Германии, с начала 1937 г. надеясь достигнуть с ней собственного экономического соглашения. В 1937 г. США предложили провести конференцию для выработки мер по обеспечению равного доступа к сырьевым ресурсам в духе политики «открытых дверей», что вызвало негативную реакцию Англии, являвшееся собственником значительной части этих ресурсов. В ответ США и Германия провели в ноябре 1937 г. переговоры в Сан-Франциско о разделе мировых рынков, но в условиях экономического спада в США и более чем щедрых английских предложений Германия уклонилась от каких-либо конкретных договоренностей^{711}.

В торговле со странами Восточной и Центральной Европы Германия широко использовала клиринг, вовлекая их в свою экономическую орбиту. Германия платила им выше рыночной цены за сельхозпродукцию, а те использовали прибыль на приобретение германских промышленных товаров. «Даже Чехословакия, где существовал относительно зрелый индустриальный сектор, не могла устоять перед немцами, поскольку Запад, особенно после Великой депрессии, закрыл свои рынки для стран Восточной и Центральной Европы…» и «к концу 30-х гг. Германия вытеснила с рынков Юго-восточной Европы Англию и США»^{712}. Подобная экономическая экспансия, по мнению президента Рейхсбанка Я. Шахта, не могла обойтись без последствий. В августе 1936 г. Шахт с тревогой говорил: если Германия «будет расширять свое влияние в Европе, (она) столкнется, а быть может, даже начнет войну с Соединенными Штатами»^{713}.

Тем временем Германия теснила Соединенные Штаты даже на собственном Американском континенте. В Южной Америке шла настоящая американо-германская торговая война. Уже в 1936 г. Рузвельт провозгласил необходимость образовать в Южной Америке «единый фронт стран Западного полушария против европейской экономической агрессии»^{714}. Для отвлечения внимания европейцев от Американского континента в конце 1936 г. Вашингтон предложил создать европейский консорциум для эксплуатации бассейна реки Конго. Против выступила Англия, которая способствовала срыву этого плана. Борьба продолжилась в 1937 г., когда госсекретарь К. Хэлл пригрозил Бразилии прекратить закупки кофе, если та пойдет на заключение с Германией двустороннего договора и кредитного соглашения. Но, несмотря на отчаянное сопротивление североамериканцев, Германия завоевывала американский рынок. По словам английского историка Дж. Фуллера, проводимая Гитлером «политика бартерных соглашений и субсидирования экспорта нанесла смертельный удар британской и американской торговле»^{715}.

Сотрудничество Германии с южноамериканскими странами выходило за рамки обычных торговых отношений. Опутанные американскими долгами, южноамериканцы с энтузиазмом воспринимали атиростовщические политические идеи фашизма. У. Додд в то время с беспокойством писал: «Германо-итальянская пропаганда в Бразилии… приносит плоды в виде фашистской диктатуры. Новый диктатор Варгас объявил об отказе платить проценты по американским займам и возместить долги…»^{717}. Нацистская партия в Чили сообщал Додд, «насчитывает 35 тысяч членов, и чилийское правительство предполагает, что через один-два года Чили станет колонией Германии»^{718}. Тревожные сообщения об успехах немцев, по словам Додда, поступали из Аргентины и Колумбии. Не случайно летом 1938 г. в США был создан Объединенный комитет в составе представителей госдепартамента, военных и деловых кругов для проведения контрмер против германской экономической и политической экспансии в Латинской Америке. Но к 1938 г., так же, как и накануне Первой мировой войны, становился фактом рост германского экспорта в… самих США!

Стремительный экономический рост Германии обеспечивался, прежде всего, за счет введения Гитлером жесткой мобилизационной политики, т.е. увеличения накоплений, за счет снижения потребления. В результате общий объем производства средств производства в Германии составил в 1938 г. 37,5 млрд. марок, тогда как в Англии — 25,4 млрд. марок, во Франции — 10,9 млрд. марок. Удельный вес Германии в мировом промышленном производстве вырос с 8,3% в 1932 г. до 13,3% в 1939 г. (в границах 1937 г.). Несмотря на то, что к 1937 г. США вновь удалось вырваться вперед и увеличить свой отрыв от основных конкурентов по объемам совокупного экспорта, по доле в мировом экспорте готовых изделий — 18,2%, Америка занимала лишь третье место. Первое и второе делили Германия и Англия по — 20,8%. К 1938 г. Германия обогнала Англию в доле экспорта машин — 24% к 23% соответственно. В итоге Германия и экономически связанные с ней страны образовали третий торговый блок, основанный на клиринге и двусторонних финансовых отношениях. К 1938 г. Германия укрепилась на третьем месте в мировом внешнеторговом обороте.

Попыткой объединения международных усилий в борьбе с обострением мировой торговой войны стала Лондонская мировая экономическая конференция 1933 г. В ней приняли участие 66 государств и международные организаций (Лига Наций, Международный блок труда и др.). Главной темой конференции было преодоление Великой депрессии, что в первую очередь касалось вопросов: международной денежно-кредитной политики, цен и движения капиталов, торговли и тарифов… Однако, по мнению Ф. Рузвельта, договориться было невозможно, поскольку «на экономической конференции в Лондоне слышны голоса только тех, кто выступает за «экономический национализм»^{721}. При этом сам президент требовал от европейцев «ввести льготные тарифы», открыть «рынки для нашей избыточной продукции»^{722}.

Советское правительство в те дни внесло предложение о принятии пакта об экономическом ненападении, исходя из экономической взаимозависимости стран всех континентов. М. Калинин писал по этому поводу Ф. Рузвельту: «военное и экономическое нападение одной страны на другую задевает интересы не только этих двух стран, но и всех прочих стран, усиливая существующий экономический хаос»^{723}. В ответ Рузвельт фактически заявил, что борьба с депрессией это собственное внутреннее дело каждого государства^{724}. Международная экономическая конференция 1933 г. в Лондоне провалилась из-за позиции США по таможенным тарифам и девальвации доллара. Указывая на силы, которые привели к провалу конференции, один из членов французской делегации писал: «В Лондоне на минуту приподнялся занавес, обычно скрывающий сцену от взоров народа. И мы увидели на ней «деус экс махина» современной политики, подлинного хозяина демократий, считающихся суверенными: финансиста, денежного туза»^{725}.

Торговая война вступала в новую фазу, вызывая политическое напряжение между странами. Уже в октябре 1934 г. американский посол У. Додд отмечал: «английское правительство все враждебнее относится к Соединенным Штатам, хотя и не помышляет о войне, так что нет никаких надежд заключить пакт между Англией и Соединенными Штатами»^{726}. У. Черчилль назвал американцев «высокомерными, исконно враждебными в отношении нас (англичан) и стремящимися к доминированию в мировой политике»^{727}.

В марте 1935 г. Я. Шахт предупреждал: «Английское правительство использует дешевый фунт стерлингов в целях борьбы с американскими промышленниками, которые, монополизировав рынки внутри Соединенных Штатов, стараются теперь прибрать к рукам английскую колониальную торговлю. Дешевый фунт стерлингов — это средство борьбы против американских высоких таможенных тарифов… Если стабилизация не будет проведена, нас ждет экономическая катастрофа…»^{728}. Спустя три дня один из французских экономических журналов заявил, что американское посольство в Берлине «рекомендовало Соединенным Штатам не делать долгосрочных капиталовложений в Германии, предсказывая, что Гитлер останется у власти всего несколько лет, что война неизбежна и надвигается экономическая катастрофа»^{729}. У. Додд категорически отказывается от того, что он посылал подобные сообщения, но в данном случае показателен сам факт появления подобной статьи.

Банкира и дипломата Н. Дэвиса, занимавшегося подготовкой конференций по разоружению, в конце 1937 г. волновал уже только один вопрос: «Смогут ли Соединенные Штаты, Англия, Франция и Россия по-настоящему сотрудничать? Если да, то можно будет остановить японцев и в конце концов принудить европейских диктаторов занять более мирные позиции. Можно ли говорить о шансах на сотрудничество, если Англия до сих пор не может прийти к соглашению с Соединенными Штатами даже по вопросам торговли?»^{730}.

Попытки сближения все же были. Так, продолжая добиваться договоренности с Германией, Англия 17 ноября 1938 г. заключила с США торговый договор, предоставив Штатам режим наибольшего благоприятствования, что приоткрыло для американской экономики дверь в Британскую империю. Однако англосаксонский союз нарушал мировое равновесие и автоматически вел к обострению отношений в Европе. В ответ Париж и Лондон предложили Берлину возможности взаимного финансово-экономического сотрудничества, разграничения сфер влияния и интересов. Лондон предлагал крупные кредиты, а Париж был готов открыть свою колониальную империю, для ее совместной эксплуатации. Интенсивно обсуждалось создание англо-германских и франко-германских консорциумов для совместной экспансии на мировом рынке. 22 февраля 1939 г. Чемберлен заявлял: «Сближение между Англией и Германией в области торговли окажется лучшим и быстрейшим путем для достижения взаимопонимания между обеими странами»^{731}. Аналогичные переговоры британские и французские представители в январе-феврале вели с Муссолини в Италии.

В марте 1939 г. в Лондоне прозвучала речь министра внутренних дел С. Хора. Министр призывал: «Что, если бы в обстановке возросшего доверия был осуществлен пятилетний план, неизмеримо более великий, чем любой пятилетний план, который в последнее время пыталась реализовать любая отдельная страна? Что, если бы в течение пяти лет не было ни войн, ни слухов о войнах, если бы народы Европы могли отдохнуть от давящего их кошмара и от сокрушительной тяжести расходов на вооружение? Разве не могли бы они в этом случае использовать все поразительные открытия и изобретения нашего времени для создания золотого века, в котором бедность была бы сведена к крайнему минимуму, а общий уровень жизни поднят до небывалой высоты? Для вождей мира здесь открывается величайшая возможность. Пять человек в Европе, если бы они были связаны единством цели и действия, могли бы в невероятно короткий срок перестроить всю мировую историю… Пять человек — это Чемберлен, Даладье, Гитлер, Муссолини и Сталин». Рузвельта, как видим, — пишет С. Кремлев, — Хор в компанию не брал^{732}.

Правда Сталин, да и Россия вообще, для многих в Европе казались немыслимым перебором. Русские, тем более «красные» представлялись не потенциальными партнерами, а скорее угрозой европейской цивилизации. Не случайно Лондон и Париж предприняли целенаправленные шаги по срыву германо-советских переговоров. Взамен Франция 11 марта 1939 г. предложила Германии заключить обширное экономическое соглашение. А 14 марта в Дюссельдорфе было подписано англо-германское картельное соглашение, которое давало возможность изменить торговую структуру мира в пользу англо-германских монополий, отказ США присоединится к нему, мог вызвать совместные ответные действия Англии и Германии^{733}.

Сближение Лондона и Парижа с Берлином и Римом не осталось не замеченным в Вашингтоне. Очевидно именно оно вызвало недовольное замечание Г. Икерса, министра внутренних дел в правительстве Рузвельта, который еще 3 февраля писал: «Могу Вас заверить в том, что Англия и Франция руководствуются в своей внешней политике эгоистическими интересами корыстолюбивого привилегированного класса»… «Уверяю Вас, что Англия и Франция с большей выгодой для себя воспользовались нашей наивностью, втянув нас в ту, Первую мировую войну, которая к нам не имела никакого отношения. Они задолжали нам миллиарды долларов, которые они сейчас отказываются платить и никогда не заплатят»^{734}. И в марте 1939 г. США вводят запретительные, по сути, тарифы на германские товары^{735}. Англии и Франции фактически был выставлен ультиматум с Америкой против Германии, или с Германией против Америки.

Германский посол в Англии Дирксен определял суть происходящего в своем письме Риббентропу 20 февраля 1939 г.: «Перед британским правительством стоит следующий вопрос: должна ли английская торговая политика тащиться на буксире у Соединенных Штатов, или же ей следует попытаться сохранить свою независимость с помощью более тесного сотрудничества с Германией и, соответственно, с Европой? Эта альтернатива возникла в результате американского давления на Англию и общей нестабильности мирового хозяйства. Еврейские финансовые магнаты в Соединенных Штатах хотят заставить Англию идти вместе с Америкой и удержать Англию от сотрудничества с тоталитарными государствами»^{736}.

Война для Гитлера имела смысл лишь в том случае, если в ее результате удалось бы «создать свою новую систему рынков, которая не уступала бы по емкости рынкам его соперников»^{757}. Только она — новая система рынков могла обеспечить процветание и будущее Германии. Важнейшая задача заключалась в том, чтобы создать «свою особую коммерческую сферу… которая должна быть так же защищена извне и так же внутренне едина перед лицом заграничных конкурентов, как британский союз доминионов и колоний или новая японская империя в Восточной Азии»^{758}. Не случайно все здание новой германской конструкции, отмечал в середине 1930-х гг. Э. Генри, базировалось на все той же, провозглашенной еще до Первой мировой, «среднеевропейской доктрине»: «в противовес панамериканской доктрине и доктрине британского содружества народов… Возрождается «доктрина Центральной Европы». Германская тяжелая индустрия идет снова по тому же маршруту, который привел к 1914 г.»^{759}.

Однако идеи возрождения объединенной Европы не умерли, а лишь трансформировались, приобретя новое содержание. Одна из первых подобных идей, очевидно, принадлежала будущему математическому гению Г. Лейбницу, который еще в 1670 г. разработал план Единой Европы. План должен был обеспечить Европе вечный мир. Для этого полагал Лейбниц, ведущие европейские державы должны согласовать направления своей экспансии. Англии и Дании отдавалась Северная Америка, Франции — Африка и Египет, Испании — Южная Америка, Голландии — Восточная Индия, Швеции — Россия. Наполеон I в начале XIX в. попытается достичь единства Европы силой, поставив ее под скипетр французского императора, но на его пути встанут Англия и Россия.

Во второй половине XIX в. первенство опять перешло к немцам. Они стали ведущей нацией Европы. В своих «Письмах о франко-прусской войне» (август 1870 г.) Тургенев отмечал, все «шансы на стороне немцев. Они выказали такое обилие разнородных талантов, такую строгую правильность и ясность замысла, такую силу и точность исполнения, численное их превосходство так велико, превосходство материальных средств так очевидно»…^{762}. Когда в России той эпохи говорили о Европе, то понимали под ней, прежде всего Германию, а под Германией Европу. (Веком раньше аналогичное относилось к Франции, а еще раньше к Голландии и Англии.) Подобная ассоциация приобрела популярность даже среди англосаксов так же наблюдавших за Европой со стороны. Например, Дж. Кейнс утверждал, что «Германия является несущим центром всей европейской экономической системы. Процветание Германии во многом обеспечивает процветание всей остальной континентальной Европы»^{763}.

Именно в то время идеи «Объединенной Европы» охватили промышленные и банковские круги Германии. В среде политиков идея получила распространение в виде «Соединенных Штатов Европы». На официальном уровне идею первым поднял канцлер Каприви в 1890 г. Ее горячим сторонником стал Вильгельм II, нашедший широкую поддержку в общественно-политических кругах Германии.

К объединению Европу толкали вполне объективные силы именно на них в 1896 г. указывал премьер-министр России С. Витте: «Европа в среде других стран представляет собой дряхлеющую старуху, и если так будет продолжаться, то через несколько столетий Европа будет совершенно ослаблена и потеряет первенствующее значение в мировом концерте, а заморские страны будут приобретать все большую и большую силу, и через несколько столетий жители нашей земной планеты будут рассуждать о величии Европы так, как мы теперь рассуждаем о величии Римской империи, о величии Греции…»^{764}.

Витте предлагал кайзеру Вильгельму создание Общеевропейского союза с участием России, под началом Великих стран Европы. «…Вообразите себе, Ваше Величество, — говорил Витте Вильгельму II, — что вся Европа представляет собой одну империю, что Европа не тратит массу денег, средств, крови и труда на соперничество различных стран между собой, не содержит миллионы войск для войн этих стран между собой и что Европа не представляет собой того военного лагеря, каким она ныне в действительности является, так как каждая страна боится своего соседа; конечно, тогда Европа была бы и гораздо сильнее, и гораздо культурнее…»^{765}.

Свое видение Единой Европы Вильгельм II выразил в 1901 г. в призыве к созданию европейского «Таможенного союза» под покровительством Германии — в качестве «редута против Соединенных Штатов» Америки. Кайзер заявлял, что «еще жива старая школа политиков, к которой в свое время принадлежал князь Бисмарк и которая ныне представлена, к примеру, лордом Солсбери и ему подобными старомодными господами в Париже, Санкт-Петербурге и Вене; для них смысл политики в том, чтобы создавать то одни, то другие группировки из тех или иных государств континента и натравливать их друг на друга. Этот рецепт устарел. Ареной политики теперь стал весь мир, и противоречия внутри Европы отступают на задний план»^{766}. Вильгельм II утверждал главенствующую и всеевропейскую роль Германии в процессе объединения: «Мы сами и есть Центральная Европа, и вполне естественно, что более мелкие нации тяготеют к нам»^{767}.

Германский план создания «Миттельойропы» был не чем иным, как развитием идеи создания Единой Европы, на национальной основе германского превосходства. Реальной альтернативы тому не было, поскольку культурное и экономическое развитие малых европейских стран в то время еще не позволяло им создать Евросоюз на добровольной основе. Германия же была перегрета больше других и поэтому не могла ждать.

С первых дней мировой войны в 1914 г. Общегерманский союз определял ее цели, как создание «Миттельойропы»^{768} — «Срединной (Объединенной) Европы» в виде экономического и таможенного союза европейских стран под германским владычеством. Единая Европа по мысли Вильгельма II и германской элиты должна был распространить свою влияние на колонии в Африке, Китае и Южной Америке, что бы стать мировым противовесом Великобритании и США.

Германия еще не успела потерпеть поражение в Первой мировой, когда планам объединения Европы был противопоставлен англосаксонский план ее дезинтеграции. Последний был выражен в декларации президента США В. Вильсона о «праве наций на самоопределение». Декларация вызвала бурный всплеск национализма среди многочисленных новых государств, возникших на руинах Турецкой, Австро-Венгерской, Германской и Российской империй[79]. Декларация, казалось, навсегда разрушала любые планы создания Единой Европы. «Оба договора Брестский и Версальский покоились… на стимуляции малых национализмов ради ослабления России и Германии, — в итоге, как отмечает А. Уткин, — Яд национализма отравил несколько поколений, и вся истории XX в. оказалась историей, прежде всего, националистической безумной гордыни и слепой ненависти к иноплеменникам»^{769}.

Однако не прошло и года с момента подписания «Версальского мира», как идея Единой Европы возродилась вновь. Ее озвучил британский экономист Дж. Кейнс в своей нашумевшей на весь мир книге: «Союз свободной торговли, включающий Центральную, Восточную, Юго-восточную Европу, Сибирь, Турцию, Англию, Египет и Индию, может обеспечить мир и процветание мира, как и сама Лига Наций». Другие малые страны Европы также могут присоединиться к этому союзу. «Я предполагаю некоторую критику, что подобные предложения повторяют предыдущую германскую мечту о Срединной Европе… Наше отношение к подобной критике должно определяться нашей моралью и не безразличием к будущему международных отношений и миру во всем мире»^{770}.

О планах создания «Соединенных Штатов Европы», объединенных на базе социалистических принципов, обеспечивающих движение к миру и процветанию, будет говорить Л. Троцкий в 1920-х годах. Влиятельные европейские финансово-промышленные круги в 1922 г. организуют движение за создание Пан-Европейского союза. В 1927 г. немецкий философ М. Шелер начнет проповедовать необходимость Соединенных Штатов Европы во имя «вечного мира и пацифизма». Эти тенденции еще более усилятся с началом Великой депрессии. Даже У. Черчилль в конце 1929 г. напишет в газете «Сатердей ивнинг пост» серию статей под названием «Соединенные Штаты Европы», в которых анализируя «возможность создания союза теряющих свою мировую значимость государств Западной Европы. Черчилль придет к выводу, что лишь объединение их потенциалов может позволить этим странам сохранить положение центра мирового могущества. Вставал вопрос, какие из европейских стран могли бы стать союзниками Британии?»^{771}

В мае 1930 г., министр иностранных дел Франции А. Бриан официально выдвинет идею «Пан-Европейского Союза». Бриан разослал лидерам европейских стран проект «Пан-Европы» без участия Великобритании и СССР. Наиболее активным сторонником планов создания Пан-Европейского союза выступит Ф. Папен. Став канцлером Германии, он предпримет целенаправленные шаги к реализации франко-германского союза. Идея витала в воздухе. Еще в 1916 г. Э. Хауз приводил мнение лидера французских пацифистов Де Констана, который «полагал, что в результате общения с Германией Франция переняла бы некоторую долю германской организованности, а Германия… стала бы более культурной по своим идеалам и устремлениям. Таким образом, обе страны извлекли бы для себя пользу, и ни одна не властвовала бы над другой»^{772}.

Практическая попытка сближения Германии и Франции произойдет в 1932 г., на Лозанской конференции, инициатором который выступил германский канцлер Ф. Папен. Тактика Папена, по словам премьер-министра Англии Р. Макдональда, была основана на увязывании вопроса «о репарациях с каким либо крупным планом для всей Европы…»^{773}. Таким планом, по мнению Папена, должно было стать объединение Европы на почве борьбы с «советской угрозой». Однако «против франко-германского пакта резко выступила Великобритания в лице Макдональда, который заявил, что любой подобный пакт нарушает баланс сил в Европе»^{774}. Премьер-министр Франции Э. Эррио поспешил прервать переговоры с Папеном, «поскольку, — утверждал он, — Франция не может позволить себе пойти на риск разрыва с Великобританией»^{775}.

Обострение вопроса создания Единой Европы диктовалось невозможностью построить конкурентоспособную с США экономику на базе мелких раздробленных эгоистичных националистических государств, ставших европейским наследием Версаля. Емкость их национальных рынков была недостаточной не только для их экономического и технического развития, но даже элементарного выживания в условиях капитализма. В индустриальную эпоху только объем рынка, при прочих равных условиях, определяет пределы роста производительности труда, а значит и развитие, и само существование государства.

К началу XX в. внедрение последних научно-технических достижений и массового производства подняло производительность труда на такой уровень, что потребовало для своей реализации создания массовых рынков сбыта. Колониальные империи, несмотря на свои огромные размеры, в данном случае, оказались малоэффективны. Из-за нищеты колониального населения они не могли создать платежеспособного рынка достаточных размеров. Мировой рынок, в свою очередь, был малодоступен из-за бесчисленных национальных границ, защищенных протекционистскими барьерами, и политической нестабильности. В этих условиях возможности развития стали определяться эффектом масштаба национальной экономики.

Наиболее наглядный пример этого эффекта давало объединение Германии. Именно с 1871 г., после создания единого немецкого государства, начался его невероятный экономический рост. За тридцать с небольшим лет Германия обогнала в развитии все Великие страны Европы, и стала второй после США в мире. К началу XX в. германская империя заняла место британской — став одной из основных движущих сил мирового технического и экономического прогресса.

К 1930-м годам этот эффект еще в больших масштабах продемонстрировали США. Мир Великих Держав, стремительно превращался в монопольный мир одной Великой Державы. На эти тенденции указывал Валовый внутренний продукт (ВВП) США, который в конце 1920-х был сопоставим с ВВП всех стран Европы, вместе взятых. На данном этапе развития большие размеры обеспечивали не просто пропорциональное увеличение валового продукта, а опережающее экономическое и техническое развитие. Американский экономист П. Ромер в этой связи, например, утверждал, что «технологические достижения США, в том числе и в ресурсном секторе, иллюстрируют действие принципа роста отдачи от масштаба производства на национальном уровне»^{776}. Ни одна из стран с меньшей территорией не смогла повторить ее достижений в этой сфере. 

ВВП, в млн. долларов 1990 г.

Создание Единой Европы диктовалось необходимостью не только экономического, но и в не меньшей степени политического развития: С начала развития капитализма национальная демократия способствовала развитию рынка, а рынок в свою очередь способствовал развитию демократии. Однако к концу XIX в. рынок уже перерос национальные границы, он становился мировым и начал диктовать свою волю национальным демократиям. Последние в целях защиты своих интересов пытались ограничивать влияние мирового рынка, вводя протекционистские барьеры. Политическое обоснование протекционизма привело к раздуванию национализма и к Первой мировой. Однако война не устранила причин ее вызвавших, что в итоге стало одной из причин установления в Европе национальных диктатур.

Нарушение баланса между рынком и демократией в пользу рынка ведет к установлению явной или неявной диктатуры (национальной, торговой, финансовой и т.п.). Превышение демократии над рынком ведет к анархии[80]. Баланс весьма хрупок. Однако еще большая проблема заключается в том, что рынок и демократия не могут автоматически масштабироваться во все возрастающих масштабах, компенсируя взаимный рост, мало того оба имеют свои точки насыщения за которыми они начинают вырождаться. Сбалансированное развитие рынка и демократии возможно только в случае их совместного качественного изменения.

Европейские народы к XX в. еще не развили свою демократию до уровня соответствующего требованиям мирового рынка, поэтому демократический путь объединения был невозможен. Что касается Германии, то в экономическом отношении она являлась самой развитой частью Европы, при этом она не имела экономического буфера в виде колоний (как например Франция, Голландия, Бельгия и т.п.), и поэтому в наибольшей мере чувствовала влияние мирового рынка. Не случайно для нее объединение, раздираемой мелкими эгоистичными национализмами Европы, становилось вопросом жизни и смерти. У Германии не оставалось выбора — вся надежда была на фюрера. Я. Шахт еще в октябре 1932 г. сообщал своим «коллегам» по Пан-Европейскому Союзу: «Через три месяца у власти будет Гитлер. Он создаст Пан-Европу… Только Гитлер может создать Пан-Европу»^{777}. После прихода Гитлера к власти министр экономики Рейха В. Функ призвал к созданию экономически единой Европы^{778}.

Сам Гитлер в 1936 г. заявлял: «Люди чувствуют, пожалуй, что повсюду, в особенности на этом континенте, где народы живут в столь тесном контакте, должен быть установлен новый порядок. Его лозунгами должны быть: разум и логика, взаимопонимание и учет интересов партнера! Те, кто полагает, что над входом этого нового порядка может быть слово «Версаль», заблуждаются. Это было бы не краеугольным камнем нового порядка, а его надгробием»^{779}. Геббельс в 1936 г. записывал: «Фюрер видит совершенно ясно: Соединенные государства Европы под немецким руководством. Это выход»^{780}.

Представление о практических целях, которые ставил перед собой Гитлер, создавая Единую Европу, давала его беседа с Молотовым 12 ноября 1940 г.: «… проблема Америки. Он, Гитлер… думает, что было бы хорошо установить солидарность тех стран, которые связаны общими интересами. Это проблема не на 1940 год, а на 1970 или 2000 год…». Гитлер задал Молотову вопрос: «Объявила бы Россия немедленно войну Америке, если бы та вступила в войну?» Молотов заявил, что «считает этот вопрос неактуальным». Гитлер ответил: «Когда он будет актуален, будет уже поздно»^{781}.

С этой встречи с Молотовым основным объединительным стимулом для Европы у Гитлера, как и прежде у Папена, станет борьба против СССР. «Европейское единство в результате совместной войны против России» — заявит Гитлер в конце июня 1941 г.^{782} По мнению немецкого историка К. Пфеффера, этот лозунг не остался без ответа: «Большинство добровольцев из стран Западной Европы шли на Восточный фронт только потому, что усматривали в этом общую задачу для всего Запада…»^{783}.

В немецких планах Черчилль почувствовал угрозу Англии уже в 1935 г. Скоро «Германия достигнет доминирующего положения в мире, — утверждал он, — и Британии придется либо позорно смириться с этим, либо пойти на долгую и страшно изнурительную войну»^{784}. Наибольшее беспокойство вызывали у Черчилля планы Германии по созданию Единого европейского государства. Единая Европа хоронила вековые основы европейской политики Великобритании. Говоря о последней, английский историк Дж. Фуллер замечал: «Со времен Тюдоров и до 1914 г. Британия стремилась сохранять равновесие сил, то есть разделять путем соперничества великие континентальные державы и сохранять равновесие между ними»^{785}.

Какие цели преследовал Лондон, стремясь сохранить «баланс сил» в Европе? Отвечая на этот вопрос, другой английский историк Ф. Поллок указывал: «До тех пор, пока европейские державы разделены на группы и мы в состоянии будем противопоставлять их одну другой, Британская империя может не опасаться своих врагов, кроме палаты общин…»^{786}Гитлер в «Майн кампф» по этому поводу замечал: «Англия всегда стремилась и будет стремиться, что бы ни одна из континентальных держав Европы не заняла положения мировой державы. Поэтому Англия старается сохранить определенное равновесие среди европейских государств, ибо оно, очевидно, является необходимым условием господства Британии в мире»^{787}.

Крупный публицист либерального толка Н. Энджел в межвоенные годы доводил мысль до логического конца: «Баланс сил» в действительности всегда означает стремление создать превосходство сил на нашей стороне… В этом весь raison d'etre «баланса сил». Принцип «баланса сил» означает в действительности требование превосходства… требование превосходства сил означает акт агрессии»^{788}.

Метод поддержания «баланса сил», предлагал в 1930-х г. профессор лондонской школы экономики Макиндер. Он говорил о нескольких клиньях, которые англосаксы должны вбить в центральный регион, чтобы втянуть сухопутные армии противника в последовательность локальных конфликтов… ведущихся под политическими, религиозными или этническими лозунгами^{789}. «Метод Макиндера», был не нов и являлся лишь очередной разновидностью старой традиционной «дешевой империалистической политики».

Именно эту политику имел в виду Вильгельм II, утверждая, что создание «Миттельойропы», «разбивает вдребезги ее (Британии) теорию баланса сил, то есть ее стремление стравить друг с другом европейские народы, к своей выгоде»^{790}. Аналогичное мнение высказывали крупнейшие немецкие промышленники вроде Ф. Тиссена, которые считали, что «франко-германское сближение более важным, чем англо-германское, во всяком случае, в целях умиротворения Европы. Англия традиционно желала рассорить страны Европейского континента…»^{791}.

Не случайно Гитлер, начав борьбу против Англии, «охарактеризовал ее не как просто германо-английский конфликт, а как вопрос выражения общеевропейских интересов, т.е. создания Пан-Европы — это высказывание фюрера приводит историк Дж. Лукач в книге с красноречивым названием «Последняя европейская война, 1939–1941»»^{792}.

Что касается отношения Америки к Германской Единой Европе, то здесь сталкивались две диаметрально противоположные политические силы. Первую из них представляли изоляционисты. Их позицию передавал У. Буллит в 1934 г.: «Самое разумное для США — это отказаться от всяких попыток участия в решении международных проблем и замкнуться в себе. Это настроение, которое сейчас преобладает в самых широких кругах США…»^{793}. Пример рассуждений крайних изоляционистов приводил У. Додд: у сенатора Д. Бейли «просто поразительные взгляды. Он рассуждает точь-в-точь как национал-социалист. Будь его воля, он прекратил бы всякую торговлю с Европой. Он сторонник установления господства Германии над всей Европой, Соединенных Штатов — над обеими Америками, а Японии — над Дальним Востоком. Он был бы рад, если бы Германия поработила Англию: тогда Канада, разумеется, досталась бы Соединенным Штатам. Большинство присутствовавших за обедом согласилось с этой идеей крупных предпринимателей о том, что три великих мировых державы должны объединиться и подчинить себе малые нации вроде поляков и голландцев»^{794}. Позже сенатор добавлял: «погодите, скоро мы будем расстреливать людей, подобно тому, как это делает Гитлер»^{795}.

Вторую силу представляли собой вильсонисты, отстаивавшие глобальные интересы США. Идеологическим наследником В. Вильсона стал Ф. Рузвельт. По мнению Рузвельта, европейская война «угрожала перераспределением колониальных ресурсов в пользу Германии…»^{796}, но в не меньшей мере она угрожала и политическим принципам, которые отстаивал Рузвельт. И 5 октября 1937 г. Рузвельт произнес так называемую «карантинную речь», означавшую начало отхода от официального изоляционизма: «К сожалению, эпидемия беззакония распространяется. Отметьте это себе хорошенько! Когда начинается эпидемия заразной болезни, общество решает объединиться и установить карантин больных, чтобы предохранить себя от болезни»^{797}. А. Шубин в связи с этим отмечает: «Вроде бы в речи говорилось об изоляции от войны («изоляционизм»), но с применением силы. А чтобы устанавливать карантины, Америка должна была выйти за пределы американского континента»^{798}. В1939 г. своей речи Рузвельт приравняет к государственной измене поведение крайних изоляционистов: «речь идет о спасении США, как части мира от экономической катастрофы, в случае дальнейшей агрессии…»^{799}.

Дилемму разрешила Вторая мировая война, казалось, навсегда похоронившая планы создания Единой Европы. Незадолго до смерти Гитлер скажет «Я был последней надеждой Европы»^{800}. Некрологом на гибель этой «надежды» станет запись в дневнике П. Дриё в августе 1944 г.: «Англосаксонский мир сейчас многократно могущественней, русский мир тоже многократно могущественней. Слишком поздно пришел он (Гитлер) в изрядно постаревшую и чудовищно сузившуюся Европу… Поражение Гитлера после поражения Наполеона, Людовика XIV, Карла Пятого, Карла Великого, похоже, доказывает нежизнеспособность Европы. Она будет разграблена и отодвинута на задворки, как коллекция греческих полисов»^{801}.

Разделение людей по национальному признаку лежит в основе либеральных принципов демократии со времен Солона. Это неизбежный и объективный процесс, отмечал С. Витте: «Люди созданы так, что стремятся к свободе и к самоуправлению. Хорошо ли это для человечества вообще или для данной нации в частности, это вопрос с точки зрения практики государственного управления довольно праздный, как, например, праздный вопрос — хорошо ли, что человек до известного возраста растет или нет?»^{802}

Однако у святых принципов свободы и самоуправления была и обратная сторона медали, которая и объясняет, почему первая волна современных национальных государств возникла столь поздно — в период либерально-буржуазной Реформации. В ту эпоху происходило становление капитализма, в религиозно-протестантской основе которого лежал принцип избранности для спасения. Главным критерием отнесения к числу избранных являлось богатство. На межнациональном уровне отнесение к когорте избранных проходило по национальному признаку, став одним из главных условий устойчивости новой системы и ее способности к развитию. Немецкий экономист Ф. Лист в этой связи утверждал: «… Национальный дух пускает корни только на почве общего благосостояния… только из единства материальных интересов возникает единство моральное, и только из того и другого — национальная мощь. Какую цену могут иметь все наши усилия… без гарантии устойчивости нашей национальности!»^{803}

Избранность по национальному признаку вколачивал в общественное сознание принцип эпохи создания стартовых капиталов, утверждавший, что никто не может разбогатеть не нанося убытка другому. Этот принцип вытекал из фундаментальных основ капитализма, согласно которым, капитализм не может существовать без внешних источников развития. Эта данность определяла характер капитализма, как непрерывного движения, непрерывной экспансии. Не случайно самым популярным бизнесом эпохи Реформации стал военный грабеж соседних государств. Войны стали носить именно национальный характер, убивать и грабить стали по национально-государственному признаку. Как сформулировал в 1793 г. Р. Палмер, «закончились войны королей; начались войны народов»^{804}. Относительная безопасность и право в той или иной мере обеспечивалось только в рамках национального государства.

Со временем милитаристские войны уступили место торговым. Автор доктрины laissez-faire Д'Аржансон в 1751 г. говоря о них[81] восклицал: «О ненавистное нежелание достичь величия не иначе, чем путем унижения соседей!»^{805}. Фундаментальность этого принципа полтора века спустя подчеркнет один из творцов Версальского мира премьер-министр Франции Клемансо: «Национальности это реальная вещь… Процветание нации… достигается в основном за счет соседей»^{806}.

Однако непрерывные войны с сопоставимыми соперниками в итоге приводили к разорению не только проигравших, но и победителей. На счастье Европы страны, имевшие выход к морю, быстро нашли другой объект экспансии — дикие заморские колонии, «освоение» которых стоило гораздо дешевле, а прибыли приносило во много раз больше, чем война с соседом.

Правда далеко не все страны Европы имели доступ побережью и возможности для колониальной экспансии. Для них война друг с другом становилась смыслом существования. Эти страны были обречены без конца грызть глотки друг другу, разоряясь и деградируя. Они деградировали бы и без войн, поскольку не обладали экономической самодостаточностью для собственного развития.

От самоуничтожения эти страны спасли континентальные империи, которые силой принудили грызунов к миру, обеспечивая тем самым их и собственное развитие. Английский журналист С. Джонсон в конце XVIII в. образно отмечал этот факт словами: «Самый прекрасный вид для шотландца открывается с большой дороги ведущей в Англию»^{807}. Континентальная империя давала возможности для самореализации и развития представителям всех национальностей входящих в ее орбиту. Континентальные европейские империи по своей сути являлись цивилизационными государствами[82]. Иначе было с морскими империями, для них все, что лежало за пределами метрополии, становилось прежде всего объектом эксплуатации по национальному признаку.

Идее национализма противопоставлялся, с одной стороны, общечеловеческий принцип, утверждая который, Карамзин говорил: «Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для русских, и что англичане или немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек»^{808}. С другой стороны — индивидуалистический, который в изложении такого апологета либерализма, как К. Поппер, звучал следующим образом: «Национализм взывает к нашим племенным инстинктам, к страстям и предрассудкам, к нашему ностальгическому желанию освободить себя от груза индивидуальной ответственности»^{809}.

Однако ни одна из Великих Либеральных Демократий никогда не отказывалась от национализма, наоборот провозглашала национализм принципом своего существования. Например, бывший премьер-министр Великобритании М. Тэтчер не теоретик, а практик радикального либерализма отмечала, что именно единство британской нации, было фундаментальной основой процветания Великобритании^{810}. На разницу в трактовке самого термина указывал главный обвинитель от США на Нюрнбергском процессе Джексон: фашистская партия «апеллировала к национализму, который, когда это касается нас самих, мы называем патриотизмом, а в отношении наших противников — шовинизмом»^{811}.

Прогрессивную сущность национализма раскрывал Дж. М. Кейнс указывавший, что «общество живет не для мелких повседневных удовольствий, а для процветания и будущего своей нации, т.е. для обеспечения прогресса»^{812}. Тем же самым обеспечивается фундаментальное для капитализма наследственное право, когда родители создают капитал ради процветания своих потомков. Разрушение национальных, культурных границ неизбежно вело к отрыву от исторических корней и размыванию понимания того ради чего живет данное общество и сам человек. С экономической точки зрения национализм обеспечивал метрополии достаточную концентрацию капитала необходимого для развития, что наряду с обостренной конкуренцией национальных государств Европы обеспечило их более быстрый прогресс (по сравнению, например, с огромным единым Китаем, находящимся в сходных природно-климатических условиях)[83].

Однако далеко не все народы по географическим, климатическим и прочим причинам могут создать самостоятельные полноценные цивилизации, т.е. обеспечить внесение своего вклада в развитие человечества[84]. Если же национальным элитам этих народов все же удается добиться «независимости», то зачастую это достигается за счет снижения экономического и политического потенциала, и ослабления цивилизационных государств. Ц. Михальский демонстрировал эту зависимость на примере своей страны: «Польша меньше Франции, Германии, не говоря уже о Китае или России. Полякам не обязательно быть народом историческим, так пусть они тогда будут, по крайней мере, европейским народом, а не только европейским паразитом»^{813}.

И это Польша — являющаяся относительно крупным и развитым государством, что же говорить о мелких националистичных псевдогосударствах экономически несамодостаточных и нежизнеспособных, которых к тому же «комплекс национальной неполноценности» делает крайне агрессивными. Они становятся заложниками ситуации и вынуждены строить стратегию своего выживания на противоречиях Великих Держав. Тем самым они нередко сеют зерна войны, толкая мир к пропасти. Одновременно слабость подобных псевдогосударств создает некий цивилизационный вакуум, вакуум силы, который более мощные державы притягивает даже помимо их воли[85]. Природа не терпит пустоты. «Великие нации быстро поглощают заброшенные места… Это движение, которое обеспечивает развитие цивилизации и прогресс расы…» — утверждал в этой связи один из идеологов американского империализма А. Мэхэн^{814}.

Что касается Европы после Первой мировой войны, то здесь американцы, столкнувшись с не менее развитой цивилизацией, были вынуждены использовать новую политику. Ее принципы отражал лозунг В. Вильсона о «праве наций на самоопределение». Госсекретарь Р. Лансинг предупреждал президента: «Эта фраза начинена динамитом. Она возбуждает надежды, которые никогда не будут реализованы. Я боюсь, что эта фраза будет стоить многих тысяч жизней»^{818}. Великий английский экономист Дж. М. Кейнс в своем экономическом бестселлере 1919 г. предостерегал: «Бессчетные вновь созданные новые политические границы создают между ними жадные, завистливые, недоразвитые и экономически неполноценные национальные государства. Экономические фронты были терпимы, так долго, как огромные территории были включены в несколько больших империй, но они будут нетерпимы, когда империи Германии, Австро-Венгрии, России и Турции разделены между двадцатью независимыми государствами»^{819}.

Но разделенная на мелкие национализмы Европа соответствовала либеральным идеям и стратегическим планам англосаксов. Американский президент В. Вильсон вполне откровенно озвучивал их: «Совместить участие в мировой борьбе за могущество с руководством мировым либеральным движением»^{820}.

И американцы приняли самое деятельное участие в создание новой Европы. У. Черчилль дал американскому вкладу свою оценку: «Расхаживать среди масс дезорганизованных и разъяренных людей и спрашивать их, что они об этом думают или чего бы они хотели, — наиболее верный способ для того, чтобы разжечь взаимную борьбу… «Познакомимся со всеми фактами, прежде чем принять решение. Узнаем обстановку. Выясним желания населения». Как мудро и правильно все это звучит! И, однако, прежде чем комиссия, в которой, в конце концов, остались одни лишь американские представители, проехала треть пути через обследуемые ею местности, — почти все заинтересованные народы подняли вооруженное восстание…»^{821}.

Следует отметить, что сам Черчилль отстаивал прямое вооруженное решение национальных и политических вопросов в Европе по своему собственному усмотрению. Идеи Черчилля не остались лишь теоретическими размышлениями: вооруженные восстания и войны в постверсальской Европе чаще всего вспыхивали именно благодаря военной и политической поддержке «своей» противоборствующей силе со стороны Великих Держав.

К чему привела декларация американского президента и работа союзнических миссионеров в Европе, свидетельствовал участник Версальской конференции и будущий президент Г. Гувер: «Национальные интриги повсюду» посреди «величайшего после тридцатилетней войны голода»^{822}. Н. Устрялов в те годы указывал на бесчисленное количество карликовых «империализмов», порожденных «освободительной» войной^{823}. Итоги национальной политики победителей в постверсальской Европе, в марте 1921 г., подводил X съезд РКП(б), принявший резолюцию «О будущей империалистической войне», где указывалось: «Буржуазия вновь готовится к грандиозной попытке обмануть рабочих, разжечь в них национальную ненависть и втянуть в величайшее побоище народы Америки, Азии и Европы…».

«Меня поражал… — писал Н. Бердяев о тех годах, — царивший повсюду в Европе национализм, склонность всех национальностей к самовозвеличению и придаванию себе центрального значения. Я слышал от венгерцев и эстонцев о великой и исключительной миссии Венгрии и Эстонии. Обратной стороной национального самовозвеличения и бахвальства была ненависть к другим национальностям, особенно к соседям. Состояние Европы было очень нездоровым. Версальский мир готовил новую катастрофу»^{824}. Т. Блисс американский военный советник сообщал домой: «Впереди тридцатилетняя война. Возникающие нации едва всплывают на поверхность, как сразу бросаются с ножом к горлу соседа. Они — как москиты — носители зла с самого начала»^{825}.

Единая Европа, по мысли С. Витте, к которой позже приходил и Дж. Кейнс, должна была стать с Россией в том или ином виде единым целым. Только такое объединение, по их мнению, могло обеспечить мир и долгосрочное развитие новой Объединенной Европы. Однако у европейцев был свой взгляд на возможность объединения с Россией: слишком велики были цивилизационные различия[90], культурное и экономическое отставание России; чересчур велика была Россия для европейской семьи, состоявшей из средних и мелких народов; объединение с огромной малонаселенной и холодной страной не только ничего не давало Европе в экономическом плане, а наоборот вело к распылению капитала, что снижало ее экономическую эффективность.

Именно этими предпосылками накануне Первой мировой войны определялась участь России, в планах Берлина по созданию «Миттельойропы». Описывая их, А. Уткин делает весьма многозначительное замечание: «Мы нигде не находим планов инкорпорации России в Европу…»^{831}. Более того проект «Миттельойропы», в изложении руководителя германского МИДа Ягова, в 1914 г. предусматривал в случае успешного окончания войны, создание на отторгнутой территории российской империи «нескольких буферных государств между Россией, с одной стороны, Германией и Австро-Венгрией, с другой, желательно как средство ослабления давления русского колосса на Западную Европу и для отбрасывания России на восток настолько, насколько это возможно»^{832}. Видный идеолог Шиман предлагал «превратить российские национальные окраины в марионеточные государства, управляемые Германией «на римский манер»»^{833}. М. При этом Эрцебергер еще в сентябре 1914 г. ставил целью «отрезать Россию от Балтийского и Черного морей»^{834}.

Эти буферные национальные государства (получивших «на римский манер» название лимитрофов[91]) будут созданы, но не немцами… а их противниками в мировой войне — Англией, Францией и США — союзниками России по Антанте. Создание «железного занавеса», оправдывалось союзниками необходимостью защиты Европы от Советов. Однако за идеологическими мотивами маячило решение и более фундаментальных вопросов. О них говорил помощник американского президента в период Первой мировой Э. Хауз: «России, так или иначе, придется быть разделенной… остальной мир будет жить более спокойно, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная европейская часть страны»^{838}.

«Задушить в колыбели» и разделить на части Советскую Россию не удалось, и тогда ей была навязана первая холодная война. Современный американский историк Р. Поваски, оценивая ее истоки, в этой связи отмечает, что «соперничество двух наций было неизбежным, поскольку им обеим судьбой было предназначено расширять свое политическое, культурное и экономическое влияние»^{839}.

Конечные цели американской политики в отношении России были сформулированы еще в начале XX в. в работах А. Мэхема, сенаторов А. Бевериджа, Дж. Стронга и т.д., которые теоретически разработали план борьбы, «которая к середине XX столетия должна будет закончиться торжеством англосаксонской расы на всем земном шаре»^{842}. План был доведен до сведения американского народа посредством сотен тысяч экземпляров их сочинений. В соответствии с их представлением «главным противником англосаксов на пути к мировому господству является русский народ»^{843}. План включал уничтожение торгового и военного флота России, оттеснение ее от морей, на север, что приведет русский народ по законам природы к умиранию: «Наглухо запертый в своих северных широтах русский народ не избегнет своей участи»^{844}. А. Мэхем добавлял: «В отношении местного населения не следует забывать принцип, что естественное право на землю принадлежит не тому, кто сидит на ней, а тому, кто добывает из нее богатства…»^{845}.

Данные планы не рассматривали Россию даже в качестве колонии, последнее было бы, в данном случае, далеко не худшим вариантом. Однако ее суровые климатические и природные условия не представляют большого интереса для колонизации. Интерес вызывали только и исключительно ее природные богатства. Оставалось лишь создать условия для получения их с минимальными издержками. Этим планам полностью отвечала стратегия не колонизации России, а превращения ее в своеобразную резервацию. Население резерваций было обречено на вымирание, так как для добычи и транспортировки сырья аборигенов в прежнем количестве не требовалось. Кроме этого в представлениях цивилизованной части человечества, русские ничего не дали миру и цивилизации, и лишь зря расходуют сырье, бесполезно тратя драгоценные ресурсы на отопление северной части планеты. Максимализация прибыли диктовала необходимость сведения издержек к минимуму.

Подобные настроения периодически вспыхивали и в Европе. Их, например, отражали в середине XIX в. (после подавления Русской армией революции в Венгрии) статьи Ф. Энгельса, в которых он заявлял: «На сентиментальные фразы о братстве, обращаемые к нам от имени самых контрреволюционных наций Европы, мы отвечаем: ненависть к русским была и продолжает еще быть у немцев их первой революционной страстью; со времени революции к этому прибавилась ненависть к чехам и хорватам… Всеобщая война… рассеет этот славянский Зондербунд и сотрет с лица земли даже имя этих упрямых маленьких наций. В ближайшей мировой войне с лица земли исчезнут не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы. И это тоже будет прогрессом»^{846}.

Эти идеи стали приобретать, среди германской элиты, более практические черты накануне Первой мировой войны. Они выразились в плане создания «Миттельойропы», согласно которому русский народ было необходимо оттеснить от свободных морей и отбросить, как можно дальше на Восток. Колонизации подлежали лишь территории с благоприятным климатом, такие, как Украина и трансфертные территории, через которые шел основной поток сырья и товаров, т.е. Прибалтика. Для того, что бы уничтожить возможность сопротивления, желательно было разделить оставшуюся территорию по национальному и территориальному признакам, на мелкие несамодостаточные, зависимые государства, что сохраняло видимость независимости и в то же время полностью обеспечивало интересы потребителей.

Проводником именно этой политики в Европе стал Гитлер, который еще до прихода к власти неоднократно заявлял: «Русская проблема может быть разрешена только в согласии с европейскими, что означает германскими идеями… Не только русские пограничные районы, но и вся Россия должна быть расчленена на составные части»^{848}. Лидеры фашисткой Германии, например, такие, как Дарре, министр земледелия, дорисовывали детали картины будущей России: «Страна, населенная чуждой расой, должна стать страной рабов, сельскохозяйственных и промышленных рабочих»^{849}. Сам Гитлер провозглашал: «Мы будем… вынуждены начать крестовый поход против большевизма. Мы должны безжалостно колонизировать Восток…»^{850}.

Отношение Гитлера к славянам в корне отличалось от его отношения к европейцам. Последние, по мнению Гитлера, должны были в той или иной мере быть ассимилированы в европейскую семью, под германским владычеством. Что ожидало славян? — Гитлер вполне откровенно заявлял в «Майн кампф»: «Если мы хотим создать нашу великую германскую империю, мы должны, прежде всего, вытеснить и истребить славянские народы…».

И если Россия вместе с европейскими союзниками еще могла выстоять против Германии, то устоять в одиночку против объединенной общей целью Европы, шансов у России практически не было. Что касается русского народа, то в случае поражения он был обречен на вымирание, оттесненный в суровые северные широты, как американские индейцы. Поэтому Россия была против…

Подготовку Германии к войне «историки» праволиберального толка обычно начинают с ее военно-экономического сотрудничества с Советской России в 1922–1932 гг. Пропагандистское клише: «фашистский меч ковался в СССР» стало для них каноническим^{857}. А. Некрич лишь уточнял: «политическое и военно-экономическое сотрудничество Советского Союза и Германии способствовало созданию военного потенциала, как в той, так и в другой стране»^{858}.

Сотрудничество между странами действительно было. Оно началось с подписания Раппальского договора в 1922 г. Правда, первое время отношения между странами носили чисто экономический характер. Военная сторона вопроса даже не рассматривалась, поскольку Германия ни при каких условиях не хотела обострять отношений с победителями. К военному сотрудничеству Германию подтолкнул «Рурский кризис» 1923 г. Оккупация Рура показала, что Франция и Бельгия, опираясь на свое абсолютное военное превосходство, не воспринимают Германию иначе как свою колонию[94]. После этого сколь ни привержены были все правительства Веймарской республики принципам Версальского мира, безропотно соглашаясь на выплату кабальных репараций, создание собственной армии расценивалось ими, как необходимое условие возрождения Германии.

Аналогичная ситуация складывалась и в Советской России, где иностранная интервенция закончилась только в 1922 г. Большевикам было не до войны, все ресурсы они концентрировали на восстановлении экономики. Однако установившийся шаткий мир и международная изоляция не давали Советам уверенности в будущем. Не мировое господство или мировая революция толкали Германию и Россию к сотрудничеству, а инстинкт самосохранения.

Советская Россия, пойдя на взаимовыгодное военное сотрудничество с Германией[95],^{859} не нарушила никаких своих международных обязательств, поскольку не только не участвовала в подписании Версальского договора, но и выступила с его резкой критикой. Веймарская республика, в свою очередь, имела конституцию гораздо более демократичную, чем любая из стран Антанты и, несмотря на отчаянное экономическое положение, неуклонно следовала ей вплоть до 1933 г.

Мало того, Советская Россия и Германия, в то время, имели самые малочисленные (на душу населения) армии и самые низкие военные бюджеты в Европе. Для Германии ограничения были установлены Версальским договором. Советская Россия сама сократила Красную Армию до минимума, сразу после окончания интервенции и гражданской войны. 

Но главное, для веймарской Германии военно-экономическое сотрудничество с СССР имело лишь третьестепенное значение, по сравнению с такими либеральными и демократическими странами, как Голландия или Швеция. В последней Г. Крупп в 1921 г. приобрел контрольный пакет сталелитейной фирмы «Акциельболагет Бофорс», которая с этого времени совместно с голландской фирмой Круппа «Блессинг-Холландсхе индустри-Сидериус» стала выпускать «последние образцы тяжелых орудий, танки, вооруженные пулеметами, способными производить тысячу выстрелов в минуту, противотанковые пушки, газовые бомбы и многое другое». Фирма в виде холдинга «Бофорса», просуществовала до 1935 г. Покупателем ее продукции, в частности 75-мм пушек, выступала нейтральная Голландия для своих колониальных операций. Лучшее орудие Второй мировой войны 88 мм пушка была разработана компанией Krupp на мощностях все той же фирмы Boforce. Этим орудием, в частности, были вооружены все выпущенные позже 1355 танков «Тигр»^{861}. Когда в 1926 г. Париж стал протестовать, против деятельности немецко-голландского военного концерна, Амстердам ответил, что правительство королевы Виктории не намерено вмешиваться в то, что по законам Голландии является частной корпорацией.

Там же в Голландии размещались приборостроительные и машиностроительные заводы Круппа, и его судоверфи, на которых было создано «конструкторское бюро германских подводных лодок». Покупателем продукции «бюро» стали Финляндия и Испания. Грузонский завод с 1928 г. выпускал танки, а Крупп регулярно демонстрировал новое оружие в Меппене. НСДАП имела тогда только 12 мест в рейхстаге. Немцы вынесли свои авиационные мощности в Швейцарию, Данию, Голландию, США. Самый большой в истории гидросамолет Дорнье Д-Х, с 12 моторами взлетел с Баденского озера в 1929 г.

Не отставали и либерально-демократические творцы Версаля — Париж, Лондон, и Вашингтон, в обострившемся противоречии друг с другом стремившиеся перетянуть Берлин на свою сторону. Заместитель наркомвоенмора И. Уншлихт сообщал в декабре 1926 г. из Берлина, что развитие авиации в самой Германии связано с уступками, на которые Франция пошла в вопросах германского авиационного строительства. В отношении флота (также подводного) наблюдается сотрудничества германского морского ведомства с Англией^{862}. Аналогичные сообщения в 1929 г. присылал И. Уборевич: «Немецкие офицеры имели длительный доступ в Америке для изучения постановок химического дела в Эджевском арсенале (1927 г.), для изучения самых последних образцов танков осенью 1928 г., и для изучения военных учреждений во время командировки осень 1927 г. генерала Хайе. Таким образом, нужно фиксировать, что достижения американской военной техники в широких размерах доступны рейху. Следующим источником нужно считать Англию, куда немецкие офицеры имеют доступ к танковым маневрам, и авиационным. Неплохое отношение по вопросам технического изучения военного дела у немцев и с Чехословакией»^{863}.

Великая депрессия привела к обострению реваншистских настроений в Германии. Однако препятствием для возрождения полноценной армии являлись бюджетные ограничения, накладываемые планом Дауэса. «Оковы» снял план Юнга, принятый в январе 1930 г. Он предусматривал отмену всех форм и видов контроля над Германией, ее народным хозяйством и финансами. У Германии появилась возможность создать «тайный фонд» для перевооружения армии.

В итоге констатировал американский посол в Германии У. Додд: министр иностранных дел Штреземан и канцлер Брюнинг, «заверявшие, что они честно сотрудничают с Англией и Францией, в действительности давали эти средства из огромного тайного фонда, созданного по решению рейхстага. Таким образом, в 1933 году Германия имела значительно больше обученных солдат, чем утверждалось по данным рейхсвера»^{864}. По словам У. Черчилля, к этому времени: «Все немецкие предприятия были с невероятной детализацией подготовлены для производства военной продукции. Эти приготовления, хотя тщательно скрываемые, были, тем не менее, известны разведслужбам Франции и Англии. Но нигде в правящих кругах двух стран не нашлось властной силы, которая призвала бы Германию остановиться…»^{865}.

Мало того 11 декабря 1932 г. на конференции по разоружению Германия была признана равноправной, в вопросах вооружений, с другими странами Европы. Месяц спустя в германской политике начнутся радикальные перемены, к власти придет Гитлер: военное сотрудничество с Советской Россией будет свернуто, а военные расходы и военное сотрудничество с Великими Демократиями, наоборот, начнут расти скачкообразными темпами.

Судить об этих темпах можно и на примере роста потребления Германией стратегических материалов. Так, импорт железа в 1933 г. по сравнению с 1932 г. увеличился с 14 тыс. до 40 тыс. т., меди в полтора раза, никеля, вольфрама и железного лома с 44 тыс. до 269 тыс. т. По словам Феглера, главного управляющего Стальным трестом, потребление железа в Германии за 1933 г. выросло с 59 до 104 кг, на душу населения, по сравнению со 140–150 кг. в Англии и Франции, и 200 кг. в США. Куда шла сталь? — уже осенью 1933 г. новый германский артиллерийский парк, ограниченный по Версальскому миру 292 легкими орудиями, насчитывал 2400 тяжелых и 4800 легких орудий^{868}. Э. Генри в 1934 г. отмечал, что автомобильный завод в Эйзенахе и фабрика газовых счетчиков Пинч в Фюрстенвальде изготавливали тяжелые гаубицы и крупнокалиберные мортиры. Вагоно- и автостроительные заводы Линке-Гофман в Бреславле, Даймлер Бенц в Оффенбахе и Блейхер в Лейпциге производят танки и т.д.^{869}.

Перевооружение оказалось подарком для германских промышленников. В результате милитаризации экономики за период 1933–1939 гг. чистые прибыли германских акционерных компаний увеличились с 36 млн. до 1342 млн. марок, т. е. более чем в 40 раз. Германские промышленники шли к этой цели вполне осознанно: еще в марте 1933 г. Крупп отверг «любой международный контроль за вооружением», а Ф. Тиссен, по словам сенатора Р. Балкли, от лица промышленников заявлял: «Это мы заставили германское правительство выйти из Лиги Наций»^{870}. Американский публицист Г. Мейер рассуждая в этой связи о преимуществах военного производства, отмечал: «Даже тогда, когда 75–90% производственной мощности компании используется для гражданского производства, и только 10–25% — для военных заказов, именно последние играют решающую роль для предпринимателей. Гражданская продукция покрывает расходы на материалы, амортизацию, заработную плату, жалованье служащим, аренду и прочее. А военная продукция дает чистую сверхприбыль»^{871}.

Угрозу Лига Наций почувствовала в середине 1933 г. и в сентябре отменила собственную декларацию о равенстве вооружений от 12.1932.^{872} Но запах денег к тому времени почуяли не только немецкие промышленники. Уже в феврале 1933 г. американский химический трест Дюпона заключил соглашение с «ИГ Фарбениндустри» о продаже взрывчатых веществ и боеприпасов, которые шли в фашистскую Германию через Голландию^{873}. Осенью того же года французский концерн Шнейдер-Крезо поставил Германии, через ту же Голландию — 400 танков^{874}.

А в следующем 1934 г. «Германия закупала у американских промышленников по сто (военных) аэропланов в месяц»^{875}, только «в январе и феврале… на миллион долларов»^{876}. Различные английские и американские фирмы в 1934–1935 гг. продали гитлеровской Германии сотни авиационных двигателей, в том числе и самых последних образцов. Так, Роллс-Ройс продал строительной фирме «Байерише моторенверке» лицензию на свой наиболее совершенный двигатель. Сотнями продавала Германии новейшие авиационные двигатели Германии фирма «Армстронг-Сидли»^{877}.

По данным комиссии Конгресса США под председательством Нея, экспорт самолетов и моторов из США в Германию увеличивался следующим образом:

1931 г. — 2 тыс. долл.;

1932 г. — 6 тыс. долл.;

1933 г. — 272 тыс. долл.;

1934 г. (по 31 августа) — 1445 тыс. долл.^{878}.

Так, например, только за восемь месяцев 1934 г. американская авиационная фирма «Эйркрафт корпорейшн» увеличила свой экспорт в Германию по сравнению с 1933 г. в 6,4 раза^{879}. Не отставала и «Pratt & Whiney», которая например в марте 1934 г. продала BMW 420 авиационных моторов «Хорнет-Д» вместе с лицензией на их производство^{880}. Авиационную технику поставляли и другие компании «Дуглас», «Кэртисс Райт» и т.д.^{881}. По мнению Ф. Тиссена, мастерские Юнкерса к концу 1934 г. стали настоящим промышленным предприятием только благодаря заимствованным в США технологиям^{882}. Юнкере не производил ничего кроме бомбардировщиков.

В конце 1934 г. У. Додд отмечал, что крупнейший английский военно-промышленный концерн «Армстронг-Виккерс» поставлял Германии военные материалы. Когда эти факты всплыли, по словам американского посла «Англия заявила протест против разглашения бесчестных действий своих военных промышленников…»^{883}. Случайно ли? Ведь, например, будущий премьер-министр, а тогда министр финансов Н. Чемберлен до этого занимал пост директора бирмингемских заводов стрелкового оружия в сочетании с положением крупного акционера «Империал Кемикалз», как и активный сторонник сближения с фашистами министр иностранных дел Дж. Саймон. Другой премьер-министр Ст. Болдуин владел военными заводами «Болдуине лимитед». Министры Хэйлшем, Гилмур, Кэнлиф-Листер, по словам С. Кремлева, кормились от «Виккерса»^{884}.

В том же 1934 г. У. Додд сообщал, что американские промышленники усиленно старались заключить в последние полтора года сделки по продаже немцам вооружения^{885}. Для расследования поставок оружия из США в Германия была создана сенатская комиссия Найта. Она показала, «что различные военные промышленники продали в Германию большое количество оружия, за которое было уплачено золотом в нарушение договора между Германией и Соединенными Штатами. Англичане тоже не лучше, — писал У. Додд, — Они сами нарушили Версальский договор, продавая Германии самолеты и другую военную технику»^{886}.

В 1934 г. американский посол записывал в свой дневник; военные «промышленники во всем мире являются главной причиной напряженности в Европе»^{887}. Британская радиовещательная корпорация организовала в 1934 г. серию передач под общим заглавием «Причины войны», в которых говорилось о злой роли «торговцев смертью»…^{888}.

В 1937 г. во время устроенного Гитлером, потрясшего представителей западных государств, военного парада У. Додд отмечал: «Посол Франции, страны, которая больше всего способствовала тому, чтобы Германия пошла по пути вооружения, имел жалкий вид, несмотря на то, что часть своего состояния он приобрел путем огромных поставок оружия в первые годы гитлеровского режима… Лига Наций, на которую возлагалось столько надежд, потерпела крах»^{889}. Одной из движущих сил, приведших мир к краху, по мнению У. Додда, были: «американские и английские фабриканты оружия, — которые, — не раз срывали мирные усилия Лиги Наций»^{890}.

Лидер американского конгресса производственных профсоюзов К. Льюис утверждал в 1938 г.: «США помогает агрессорам в Испании применением эмбарго к республиканцам; в отношении Германии — продажей оружия в нарушение существующих американо-германских договоров; на Дальнем Востоке — путем снабжения Японии, (поставляя) — 55% получаемого ею из-за границы оружия»^{891}.

Однако военные поставки играли далеко не главную роль в милитаризации Германии. Даже имея лучшее вооружение, Германия все равно была бессильна, поскольку находилась в полной зависимости от импорта сырья. По сырью зависимость от импорта составляла всего около 33%. Однако по стратегическим материалам зависимость была критической; так, Германия импортировала почти 50% потребляемого свинца, меди — 70%, олова — 90%, алюминия (бокситов) — 99%; минеральных масел — 65%; каучука — 85%; сырья для текстильной промышленности — 70% и т.д.^{892}.

Основными поставщиками сырья для Третьего рейха также стали США и Англия. Например, Англия реэкспортировала в Германию медную руду из Южной Африки, Канады, Чили, Бельгийского Конго (через Португальскую Восточную Африку). В 1934 г. Англией было реэкспортировано в Германию меди на сумму 3870 тыс. марок, что составило треть всего германского ввоза меди, а в 1935 г. объем английских поставок меди для Третьего рейха возрос до 6770 тыс. марок^{893}. Ввоз шерсти из Англии увеличился с 21 млн. марок в 1934 г. до 47 млн. марок в 1935 г., когда Германия получила через Англию около половины всего своего импорта шерсти^{894}. Реэкспорт стратегического сырья Англией в Германию давал ей значительные прибыли и одновременно ограничивал германское проникновение в Британскую империю.

В 1934 г. «ИГ Фарбениндустри» заключил с канадским никелевым трестом соглашение, обеспечившее Германии 50% необходимого ей никеля и значительную экономию валюты. Остальной никель Германия получала через английские фирмы. Количество никеля, ввозившегося в Германию при британском содействии, постоянно возрастало. Так, если в 1932 г., по официальным данным английского министерства торговли, было ввезено 1805 т, то в 1933 г. — уже 3760 т^{895}.

«Стандард ойл» «взвалила на себя» обеспечение Германии нефтью, вкладывая миллионы долларов в поиски нефти в Германии и на строительство крупного нефтеочистительного завода вблизи гамбургской гавани^{896}. Правда собственное производство покрывало не более 5%, основу топливного баланса Германии составлял импорт. К 1938 г. главными поставщиками нефти в Германию стали «Стандард ойл оф Нью-Джерси», «Шелл» и «Англо-иранская компания». Кроме этого «Стандарт ойл» принадлежали и румынские нефтяные месторождения в районе Плоешти, как и венгерские, вторые в Европе после румынских, экспортировавших до 20% добытой нефти в Германию^{897}.

Впрочем, какое отношение имеет сырье к милитаризации? Обычные торговые сделки. Созданный сразу же после войны в Америке сенатский комитет, возглавляемый Харли М. Килгором, на этом основании, пришел к заключению, что «Соединенные Штаты случайно сыграли важную роль в техническом вооружении Германии… Ни военные экономисты, ни корпорации, как представляется, не понимали в полном объеме, что все это означало…»^{898}.

Может быть. Однако, например, бывший министр иностранных дел О. Чемберлен еще летом 1933 г. заявлял в палате общин «Гитлер — это война»^{899}, Э. Генри в 1934 г. издал в Англии нашумевшую книгу предупреждение «Гитлер над Европой», а в начале 1935 г. уже американский посол У. Додд докладывал в Госдеп: «факты, свидетельствующие об угрозе войны: нацистское правительство ведет себя агрессивно… трио в составе Гитлера, Геринга и Геббельса… способно на любое безрассудство. Все они убийцы по складу ума»^{900}.

В начале того же 1935 г. С. Карр — замминистра иностранных дел США, сенатор Робинсон — лидер большинства в Сенате и Хорнбек глава Дальневосточного отдела Госдепартамента в беседе с советским полпредом в Вашингтоне указывали на «возможность войны в ближайшем будущем и участия Соединенных Штатов в такой войне»^{901}. В декабре 1935 г. Буллит утверждал в Европе и на Дальнем Востоке «Дело явно идет к войне»^{902}. У. Черчилль в 1936 г. неоднократно заявлял: «Германия, выражаясь словами самого герра Гитлера, вооружается «и днем и ночью»… Мы снова видим государство, где правит военная мысль; где торговля на экспорт используется не столько для получения прибыли, сколько для ввоза в страну необходимых военных материалов…»^{903}.

Перевооружение Германии шло вполне открыто, подтверждал один из крупнейших магнатов Германии Ф. Тиссен: «Гитлер перевооружил Германию до невероятной степени и в неслыханные сроки, а Великие державы закрыли глаза на этот факт…»^{904}. При этом, по мнению Тиссена, политики Запада были «лучше информированы, чем те кто жил в Германии… Тем не менее великие европейские страны продолжали поддерживать нормальные дипломатические отношения с нацистскими поджигателями и убийцами»^{905}.

Показания Я. Шахта на Нюрнбергском процессе, на основании которых он был оправдан, лишний раз подтверждают существовавшую реальность: «Я должен сказать, — заявлял Я. Шахт, — что когда началось вооружение Германии, то другие страны не предприняли ничего против этого. Нарушение Версальского договора Германией было воспринято совершенно спокойно: ограничились лишь нотой протеста, но не сделали ни малейшего шага, чтобы снова поставить вопрос о разоружении. В Германию были посланы военные миссии, чтобы наблюдать за процессом вооружения, посещались военные заводы Германии. Делалось все, но только не для того, чтобы воспрепятствовать вооружению». Программа вооружений не являлась ни для кого секретом, а, следовательно, не являлось секретом и целевое назначение поставок стратегического сырья.

Многие крупнейшие американские фирмы совершенно сознательно участвовали в подготовке Германии к войне, одновременно загоняя ее в ресурсный тупик не оставляя Германии никакого выхода кроме войны. Наиболее показательным примером в данном случае может служить деятельность «Стандард ойл», которая в сотрудничестве с «I.G. Farben» помогла немцам создать технологию производства синтетического бензина. В декабре 1935 г. военный атташе американского посольства докладывал: «Через два года Германия с помощью миллионов долларов, предоставляемых «Стандард ойл компани оф Нью-Йорк», будет производить из бурого угля нефть и бензин в количестве, достаточном для ведения длительной войны»^{906}. У. Додд так же сообщал Рузвельту, что «Стандарт ойл» помогает «немцам производить эрзац-бензин для военных целей…»^{907}. Почему для войны? Потому что для мирных целей эрзац-бензин использовать неэффективно — он слишком дорог. По словам Я. Шахта производство эрзац-материалов обходится Германии «в четыре раза дороже, чем импортное сырье»^{908}. К 1938 г. более половины всего бензина, потребляемого Германией, производилось путем химического синтеза^{909}.

К эрцаз-материалам военного назначения относился и разработанный «Стандард ойл» совместно с «I.G. Farben» синтетический каучук, а также «целлюлозная шерсть»^{910}. По словам Ф. Тиссена, недостатком последней была также высокая цена и главное — «псевдошерсть не греет». Но уже зимой 1937 г. «невозможно было найти шерстяное белье для работающего населения»… даже «в армейском обмундировании велико процентное содержание искусственной шерсти»^{911}. Геринг оправдывался тем, что производство эрзац-шерсти обходится дешевле, чем импорт натуральной. Для решения продовольственной проблемы[97] в Германии велись опыты по получению пищевых жиров, заменяющих масло, из угля. Правда испытания жира, проведенные на обитателях тюрьмы Плетцензее близ Берлина, оказались неудачными. Все заключенные, поевшие хлеба с угольным маслом, тут же заболели болезнью, похожей на цингу^{912}.

Стальной магнат Ф. Тиссен приходил к выводу, что нацисты «намеренно жертвовали экономикой мирного времени в угоду военного производства»^{913}. По мнению Ф. Тиссена, «все вышеупомянутые эксперименты с искусственными продуктами потеряют смысл, как только восстановится международная торговля»[98]. Но тогда переадаптация к гражданскому производству будет огромной проблемой, если не экономической катастрофой, для Германии, все средства которой потрачены на подготовку к войне. Германия не сможет своевременно модернизировать оборудование и не сможет «конкурировать с заграницей, особенно с Америкой»^{914}.

Для решения проблемы с железной рудой[99] было решено использовать Зальцгиттерское месторождение. Правда, эта «эрзац-руда», по мнению немецких металлургических магнатов, не подходила для производства, для ее использования необходимо было добавление еще большего количества шведской руды. Это и так отягощало положение Зальцгиттера, расположенного в самом центре Германии, где нет угля. В то же время в металлургической промышленности главное стоимость транспортировки. «Никогда подобная структура не будет работать должным образом… — утверждал крупнейший металлургический магнат Германии Ф. Тиссен. — Это верх бессмыслицы». Тем не менее Геринг, по совету одного американского инженера, приказал строить новые заводы. «На строительство этих заводов были потрачены колоссальные деньги. В США заказали самое лучшее оборудование…»^{915}. Строительство заводов осуществляла американская фирма «Р. Брассерт»^{916}. «В качестве оправдания строительства заводов в Зальцгиттере, — отмечал Ф. Тиссен, — приводится необходимость обеспечения Германии железом на время войны…»^{917}. В 1935 г. вскоре после разрыва Гитлером военных статей Версальского договора и введения в Германии всеобщей воинской повинности компания «Этил газолин корпорейшн» передала Германии с разрешения американского правительства патент на производство тетраэтилсвинца — антидетонационной присадки в бензин. По мнению экспертов «ИГ Фарбениндустри», «без тетраэтилсвинца современная война немыслима. Мы же с начала войны были в состоянии производить тетраэтилсвинец исключительно потому, что незадолго до этого американцы построили для нас завод, подготовили его к эксплуатации и передали нам необходимый опыт»^{918}.

Свою роль в подготовке Германии к войне сыграли, не только поставки сырья, вооружений и технологий, но и прямые иностранные инвестиции в военную промышленность Третьего рейха. Так, американской ИТТ (телефонной и телеграфной компании) в 1938 г. принадлежали 26% акций фирмы «Фокке-Вульф», членом совета директоров которой был В. Шелленберг, глава СД. Он был также одним из главных акционеров ИТТ, во главе, которой стоял полковник американской армии С. Бен. Кстати, после аншлюса Австрии ИТТ достался контракт на создание телефонной сети Австрии^{919}. 49% немецкой военно-химической кампании «Дуко АГ» принадлежала британскому «Виккерсу»^{920}. Владели своими филиалами в Германии и «Бэбкок энд Уилкокс» (судовые паровые котлы), «Дэнлоп раббер». «Дженерал электрик» за годы власти Гитлера завладела полностью самым крупным электротехническим концерном Германии — «АЭГ», а также контролировала «Сименс» и «Осрам»^{921}.

Автомобильные гиганты «Форд» и «Дженерал моторе» строили в Третьем рейхе свои заводы, по поводу, которых Я. Шахт на Нюрнбергском трибунале заявил американскому обвинителю Джильберту: «Если вы хотите предъявить обвинение промышленникам, которые помогли перевооружить Германию, то вы должны предъявить обвинение самим себе. Автозавод «Оппель», например, ничего не производил, кроме военной продукции. Владела же этим заводом ваша «Дженерал моторе»»^{922}.

У. Додд сообщал Рузвельту: «В настоящее время более сотни американских корпораций имеют здесь дочерние компании или сотрудничества в виде совместной деятельности… Президент International Harvester Company сообщил мне, что их бизнес вырос здесь на 33% за год (я полагаю, производство вооружений). Даже наши люди связанные с авиацией, имеют негласные договоренности с Круппами. General Motors и Ford делают здесь колоссальный бизнес через свои дочерние компании и не вывозят никакой прибыли»^{923}.

В отчете Сенатского комитета США (1974 г.), касавшегося деятельности концернов General Motors, Ford and Chrysler накануне и во время Второй мировой войны, говорилось: «Эти компании, полагаясь на свое и экономическое и политическое могущество, представляли собой, по сути, частные правительства, не подотчетные гражданам ни одной страны и обладающие огромным влиянием на вопросы войны и мира». «Автомобильная промышленность одна из наиболее критических для национальной безопасности». «На протяжении 1920–1930 гг. Большая Тройка автопроизводителей… стала главным фактором в подготовке и развитии войны. В Германии заводы Ford и GM стали неотъемлемой частью военных приготовлений фашистов. GM построили тысячи бомбардировщиков…». «Филиалы GM and Ford построили примерно 90% всех 3-тонных полугрузовых тягачей и более чем 70% всех средних и тяжелых грузовиков рейха. Эти грузовики, согласно данным американской разведки, стали «хребтом транспортной системы германской армии»»^{924}.

Член американской комиссии по расследованию деятельности военных предприятий, которая в 1934 г. заинтересовалась причинами резкого возрастания объемов американо-германского сотрудничества в военной сфере, сенатор Кларк по этому поводу высказался так: «Если бы Германия проявила завтра активность в военном смысле, она оказалась бы более мощной благодаря патентам и техническому опыту, переданным ей американскими фирмами»^{925}. Еще один сенатор — Килгор, но уже образца 1943 г., замечал: «Огромные суммы американских денег шли за границу на строительство заводов, которые теперь являются несчастьем для нашего существования и постоянной помехой для наших военных усилий»^{926}.

Свой вклад в укрепление фашистского режима внесла и фирма IBM под руководством Т. Ватсона, который был даже награжден Гитлером за его помощь фашистскому режиму. В своем отчете 1944 г. H.J. Carter, приводивший данный факт, указывал на одну примечательную особенность, свидетельствующую о наступлении новой эпохи: «Но протяжении Второй мировой войны мы часто обнаруживаем столкновение противоположных интересов (с национальными. — В.Г.) международных корпораций более сильных и могущественных, чем отдельные государства»^{927}.

Помимо прибыли, которая являлась основной движущей силой, в продвижении интересов международных корпораций, существовали и вполне идеологические мотивы. Так, например, в 1940 г. Г. Ховард один из руководителей General Motors опубликовал статью «Америка и Новый мировой порядок», в которой призывал дать полную поддержку фашистскому режиму, как лучшей альтернативе коммунизму^{928}. Президент компании General Motors Надсен называл Третий рейх «Чудом XX века»^{929}.

Р. Эпперсон, основываясь на подобных фактах, приходил к выводу, что «…влиятельная часть американского бизнеса не только сознавала природу нацизма, но, во имя собственных целей помогала нацизму где только возможно (и выгодно), прекрасно понимая, что вероятным результатом будет война… Без капиталов, предоставленных Уолл-стрит, не существовало бы прежде всего I.G. Farben[100] и почти наверняка Адольфа Гитлера и Второй мировой войны»^{930}.

Американские инвестиции в Германию получат свое примечательное продолжение: 5 сентября 1939 г. во время германо-польской войны с предложением разбомбить германские военные заводы к английскому правительству обратился видный деятель консервативной партии Л. Эмери, бывший первый лорд Адмиралтейства, на это сэр Кингсли возмущённо заявил: «Что вы, это невозможно. Это же частная собственность. Вы ещё попросите меня бомбить Рур»^{931}. Как вспоминал позднее Эмери: «Я онемел от изумления, когда он объявил мне, что не может быть и речи даже о том, чтобы бомбить военные заводы в Эссене, являющиеся частной собственностью, или линии коммуникаций, ибо это оттолкнуло бы от нас американскую обществе н ность»^{932}.

Кингсли был недалек от истины, как отмечает Ч. Хайм: для того что бы избежать конфискации, американские предприятия объединились в холдинговые компании, чьи доходы должны были переводиться на американские счета в немецких банках и храниться там «до конца войны»^{933}. Ч. Хайм откровенно негодует по этому поводу. Но американцы действовали в пределах юридических норм, частная собственность и прибыль священны, несмотря на войну. Этот пункт в правилах ведения войны был утвержден Гаагской мирной конференцией 1899 г., которая провозглашала: «Если в результате боевых действий одна из воюющих сторон занимает территорию противника, она при этом не получает права распоряжаться собственностью на этой территории…».

Тотально разрушая Германию, американцы и англичане бомбили в основном, города, а не заводы. Только за март 1945 года англо-американской авиацией на Германию было сброшено более 200 тысяч (!!) тонн бомбового груза. Десять Хиросим! И все это — почему-то — хребет военной экономике рейха не сломало^{934}. А. Шпеер недоумевал: «Образно выражаясь, наша военная промышленность подобна прорезанной множеством рукавов и притоков дельте реки, и противник, к счастью, пока еще не начал подвергать бомбардировкам ее русло. Я имел в виду химические заводы, шахты, электростанции и многие другие предприятия разных отраслей промышленности. Мне становилось страшно при одной мысли о том, что враг начнет последовательно бомбить их. Несомненно, весной 1944 года Англия и США уже вполне могли нарушить бесперебойное снабжение военных заводов химическими веществами, топливом, электроэнергией и металлом и тем самым сделать бессмысленными все наши попытки защитить их от вражеской авиации»^{935}.

Маршал Г. Жуков по этому поводу замечал: «Штаб Эйзенхауэра находился в громаднейших помещениях химического концерна «И. Г. Фарбениндустри», который уцелел во время ожесточенных бомбардировок Франкфурта, хотя сам город авиацией союзников был превращен в развалины. Следует отметить, что и в других районах Германии объекты химического концерна «И.Г. Фарбениндустри» оказались также нетронутыми, хотя цели для бомбардировок были отличные… Сохранились и многие другие военные заводы[101]»^{936}.

Примечательно, что после окончания войны General Motors and Ford потребуют от правительства США возмещения убытков, нанесенных их европейским филиалам в результате бомбардировок союзников, и получат их^{937}.

Пока же к 1935 г. Германия стала крупнейшим импортером сырья и военных материалов из США и Англии. Но для массированного импорта необходима была валюта: откуда могла ее взять Германия, сосредоточившаяся вместо экспорта на выпуске военной продукции? Нет более интимного вопроса, чем финансовый, тем более в подобных случаях.

На поверхности остались лишь отдельные следы. К ним можно, например, отнести заметку в газете Лондонской биржи «Stock Exchange Gazette», которая 3 мая 1935 г. утверждала: «Без Англии в качестве платежного учреждения и без возможности продлить сроки кредитов Германия не смогла бы осуществить свои планы. Мы так стремились продавать Германии, что никогда не допускали вмешательства в торговые дела вопросов о платежах. Снова и снова Германия отказывалась от своих обязательств, публичных и частных, но продолжала покупать шерсть, хлопок, никель каучук и нефть, пока ее потребности не были удовлетворены, а финансирование этих закупок проводилось прямо или косвенно через Лондон»^{938}.

Величина платежных обязательств фашистской Германии, перед Англией и США очевидно так и останется тайной. Есть только косвенные оценки. Так, Ч. Хайм утверждает, что американские инвестиции в нацистскую Германию составили примерно 475 млн. долларов (~ 1,2 млрд. марок)^{939}. По другим данным, только в мае 1933 г. Я. Шахт во время своего визита в США получил займов и инвестиций на общую сумму в 1 млрд. долл. Тот же Я. Шахт в июне 1933 г. во время международной экономической конференции в Лондоне после переговоров с директором английского банка, получает взаймы около 1 млрд. фунтов стерлингов (почти 2 млрд. долл.). У. Додд в 1937 г. записывал в своем дневнике: «Недавние сообщения, полученные мной, говорят о том, что американские банки рассматривают вопрос о предоставлении крупных займов и ссуд Италии и Германии. Их военные машины уже теперь столь велики, что угрожают миру во всем мире. Мне трудно поверить, но говорят, что Буллит поощряет эти планы»^{940}.

Всего с 1933 по 1939 г. сумма иностранных инвестиции в промышленность фашистской Германии, по данным главы советской части Экономического директората Верховной власти союзных держав в Германии К. Коваля, составила 16,4 млрд. марок[102] (для сравнения за время «золотых» 1924–1929 гг. — всего 10–15 млрд. марок)^{941}.[103] Без этих ресурсов и несомых с ними технологий Германия никогда не смогла бы создать и оснастить свою армию. Мало того, эти финансовые вливания являлись своеобразными допингом, поощрявшим выбранный фашистской Германией путь развития, на что, в частности, ссылался Я. Шахт на Нюрнбергском трибунале и на основании чего был оправдан.

Об общих масштабах расходов на гонку вооружений говорят следующие цифры — если государственные расходы Германии с 1933 по 1938 гг. выросли с 3 до 21 млрд. марок — в 7 раз, то расходы на военные цели увеличились за эти годы в 20 раз — с 720 млн. до 15,5 млрд. марок^{942}. Объем выпуска военной продукции в Германии почти в 5 раз превышал аналогичный показатель для Англии и почти в 8 раз — США. С 1934 по 1939 гг. общие бюджетные расходы Германии составили 101,5 млрд. марок, из них на вооружение пошло — 60 млрд., т.е. 59%^{943}. 

Расходы Германии на вооружение, млрд. марок (по Нольте)^{944} Расходы германского правительства на вооружение, в % от общей суммы бюджетных расходов Германии (по Фесту)^{945}

До 1937 г. Гитлер обосновывал свои военные расходы стремлением к равенству в вооружениях, нарушенному Версальским миром. Гитлер шел по пути кайзера Вильгельма II, который так же обосновывал гонку вооружений стремлением к миру. Советник американского президента Э. Хауз в этой связи приводил слова своего патрона В. Вильсона: «Когда я заговорил о том, что кайзер создавал свою военную машину как средство сохранения мира, он заявил: «Что за глупая мысль построить пороховой погреб, рискуя, что кто-нибудь бросит туда искру»^{946}. В 1915 г. Э. Хауз приходил к выводу, что: «Создание громадной военной машины неминуемо должно было привести к войне. Германия очутилась в руках группы милитаристов и финансистов, и ради их интересов стало возможным это ужасное положение»^{947}. Жертвой милитаристов и финансистов оказалась не только Германия, уточнял британский историк Д. Макдоно: «В целом можно сказать, что (Первая мировая) война была вызвана гонкой вооружений, которая захватила не только Европу, но и Америку, ее развязывание провоцировала пресса, усиливая существующее недоверие между странами»^{948}.

Милитаризация экономики неизбежно приводит ее к истощению, не оставляя обществу другого выбора кроме войны или революции. На эту объективную данность указывал, на примере Австрии, президент Франции Пуанкаре своей в книге «Происхождение мировой войны». В ней Пуанкаре приводил сообщение французского посла в Вене, посланное за полгода до начала Первой мировой: «Австро-Венгрия находится в тупике, из которого она не знает, как выбраться. Таким образом, ощущение, что народы двинутся к полям сражений, толкаемые непреоборимой силой, возрастает день ото дня… Мне кажется существенным отметить, что здесь пытаются приучить к мысли о всеобщей войне, как единственно возможному средству поправить финансы, которые пришли к полному расстройству после военных, правда бесплодных, напряжений, которые делались за последний год»[104].^{949} Другой пример приводил профессор Лондонского университета Джолл, который подсчитал, что в 1914 г.: «Стоимость вооружений и экономическое напряжение германского общества были так велики, что только война, при которой все правила ортодоксального финансирования останавливались, спасала германское государство от банкротства».

Аналогичная ситуация складывалась и накануне Второй мировой войны. «С самого начала военные усилия, предпринятые нацистским режимом, — утверждал крупнейший стальной магнат Германии Ф. Тиссен, — казались абсолютно несоразмерными с ресурсами страны. Даже на ранних стадиях я предчувствовал, что это неизбежно приведет к катастрофе»^{950}.

Истощение ресурсов страны наглядно отражал рост дефицита государственного бюджета. В 1932/33 хозяйственном году доходы бюджета составили 6,4 млрд. марок, а расходы — 7,3 млрд. В 1938/39 хозяйственном году общий дефицит государственного бюджета возрос до 14,5 млрд. марок. Общий объем государственной задолженности с 1933 г. по 1940 г. вырос с 8,5 млрд. до 47,3 млрд. марок^{951}. Государственный долг — это не что иное, как один из элементов отсроченной инфляции. В условиях милитаризованной (расходной) экономики погашать этот долг нечем, и цунами инфляции рано или поздно неизбежно должно вырваться наружу. Правящие круги Германии вполне осознавали грозящую опасность, о чем свидетельствует заявление Ф. Тиссена, сделанное им в начале 1939 г.: «Самая главная проблема — инфляция. Когда-нибудь чудовищная инфляция, давно существующая в нацистской Германии, станет очевидной, и в результате возникнут колоссальные трудности»^{952}.

Инфляция вырвалась из-под контроля 15 июня 1939 г., когда был принят закон о государственном банке снявший ограничения «плана Дауэса» и тем самым расчистивший дорогу инфляции. (Точно так же, как в августе 1914 г.)^{953} «Метод «бесшумного» кредитования, превращающий ничего не подозревающего вкладчика на 90% государственного кредитора, привел к быстрому росту инфляции и к полному разрушению всех основ этой системы финансирования» — вспоминал Шверин фон Крозиг, министр финансов Германии тех лет[105].^{954}

Гитлеровская Германия стояла на пороге банкротства, обрекающего ее население на голод, нищету и экономическое рабство. Немцы понимали это отчетливее других. Даже среднее поколение немцев еще помнило времена страданий, порожденных поражением в Первой мировой, последующей революцией и иностранным вторжением — к 1939 г. у Гитлера не оставалось альтернатив…

В этом итоге не было ничего случайного. Г. Препарата, подчеркивая эту закономерность, приводил пример монарха (из второй части «Фауста»), который с помощью дьявола (Мефистофеля) восстанавливает порядок в своей развалившейся империи. Действуя по указке Мефистофеля, он подчиняет себе массы, терроризируя их гигантским пожаром[106], а умирающую экономику оживляет печатанием специальных денежных знаков, гарантированных имперским правом на землю. Последняя инфляционная вспышка находит свое неизбежное разрешение в великой войне с ближними соседями, ставшими в одночасье «врагами»^{955}. В гитлеризме не было ничего случайного…

У. Черчилль забил тревогу еще в начале 1936 г.: «На первом месте стоит проблема ускоренного и широкомасштабного перевооружения Германии, которое не прекращается ни днем, ни ночью и последовательно превращает почти семьдесят миллионов представителей самого производительного народа в Европе в одну гигантскую голодную военную машину»^{956}. Спустя полгода Черчилль в очередной раз предупреждал: «Огромные расходы на подготовку к войне достигают предела возможностей страны, невзирая на финансовые затруднения и нехватку продовольствия»^{957}. В застольных беседах Гитлер позже подтверждал, что все состояние немецкого народа он вложил в оружие^{958}.

Германии отступать было некуда, мало того, вложенные капиталы должны были окупиться, причем очень быстро, отмечал Г. Тереке: «Вложенный в вооружение труд не может найти себе никакого другого применения, кроме одного — войны. Что касается гигантских военных расходов, то страна может вернуть их только в том случае, если она станет победительницей… Прибавьте к этому, что в условиях быстрого прогресса техники оружие очень скоро устареет»^{959}. У. Додд уже в 1938 г. приходил к выводу, что: «Логический исход усиленной гонки вооружений — новая война…»^{960}. Историк Э. Нольте лишь констатировал закономерную данность: «Гитлер в 1939 г. был вынужден вести войну, и при том войну завоевательную, с целью захвата добычи»^{961}.

Однако война несет не только циничные, сделанные на крови миллионов людей, бешеные прибыли капитала, но и огромный риск.

Версальский мир, венчавший Первую мировую, был тому ярким примером. Генерал Н. Головин, основываясь на опыте Версаля, приходил к выводу, что: «Современная война представляет собою такое великое бедствие для народов ее проигравших, что вполне понятно, что ни одно правительство не решится начать войну, на выигрыш которой у него нет шансов, сильно превосходящих шансы противника»^{962}.

И здесь представители фашистской элиты вовсе не переоценивали свои возможности. Например, Я. Шахт в 1936 г. говорил У. Додду: «Мы вооружаемся в течение трех лет… и оплачиваем все расходы на это. Я (Додд) возразил: Но ведь война может привести к гибели цивилизации. Да, согласился он, всеобщая война может привести к коммунизму во всем мире и к полному экономическому краху»^{963}.

Если правящие круги германской элиты так отчетливо представляли себе возможные последствия войны, то должна была существовать какая-то еще более грозная опасность, чем война, которая заставила Германию бросить на карту свое будущее и даже будущее всей цивилизации…

Перед Гитлером, как и перед его предшественниками на посту канцлера Германии главным вопросом, после прихода к власти стал вопрос растущей, как снежный ком безработицы. Именно неудачи в борьбе с безработицей привели к краху предшествующие правительства Германии.

Первые шаги Гитлера в этой области были основаны на мобилизационном плане имперского комиссара по трудоустройству, назначенного по «чрезвычайному закону» Гинденбургом, Г. Тереке. Они мало чем отличались от тех, которые применял Ф. Рузвельт. Американский историк Дж. Гаратти, например, отмечал, что между нацистскими трудовыми лагерями и американские лагерями в рамках программы «Гражданского корпуса сохранения ресурсов» было не так уж много организационных и социальных различий — в обоих случаях цель состояла в том, чтобы убрать из городов горючий материал, который представляла собой молодежь, удержать ее за пределами переполненного рынка труда^{965}.

В 1933 г. в Германии существовало три типа «общественных работ»:

• «трудовая повинность» (Арбайтсдинст) — 200 тыс. чел. — изолированные молодежные лагеря (с 17 лет) общестроительные работы и военная подготовка;

• «земельных помощников» (Ляндхельфер) — 250 тыс. чел. — сельхозрабочие для помещиков;

• «для особых заданий» (Нотштандсарбайтер) — 300–400 тыс. чел. — строительство дорог^{966}.

Вербовка осуществлялась в добровольно-принудительном порядке, если безработный отказывался от предложенной работы, он автоматически лишался права на пособие по безработице. В случае же «доказанного нежелания работать лодыри должны ссылаться в концентрационные лагеря, чтобы они там приучились дисциплине»^{967}. Бегство с «общественных работ» считалось государственным преступлением. Впрочем, как отмечал американский журналист У. Ширер: «Практика (трудовых лагерей), объединявшая детей всех классов и сословий, бедняков и богачей, рабочих и крестьян, предпринимателей и аристократов, которые стремились к общей цели, сама по себе была здоровой и полезной. Все, кто в те дни путешествовал по Германии, беседовал с молодежью, наблюдал, как она трудится и веселится в своих лагерях, не мог не заметить, что в стране существовало необычайно активное молодежное движение. Молодое поколение Третьего рейха росло сильным и здоровым, исполненным веры в будущее своей страны и в самих себя, в дружбу и товарищество, способным сокрушить все классовые, экономические и социальные барьеры»…

Кроме этого, 3,1 млн. безработных вообще не регистрировались на биржах труда, они выпадали из статистики и были лишены всяких пособий^{968}. Это были в основном члены семей, в которых один человек имел работу, семьи, владевшие приусадебным участком, домашняя прислуга, сельхозрабочие, а также 0,75–1 млн. мелких буржуа, которые стали безработными: мелкие фермеры, лавочники, кустари и др., являющиеся по официальной терминологии «независимыми лицами»^{969}. Эта группа, по мнению Э. Генри, была обречена на голод и вымирание.

Еще 100–150 тыс. человек было заключено в концлагеря и тюрьмы.

Для изоляции оставшихся безработных предпринимались специальные меры. Так, со времен Брюнинга действовал план переселения безработных из городов в сельскохозяйственные районы^{970}. Вокруг крупных промышленных центров устраивались специальные поселки для безработных^{971}(по типу Нью-Йоркского Гарлема).

Таким образом, армия безработных, по словам Э. Генри, делилась на три категории: армия полурабов, примерно — 1 млн. чел.; голодающих — 3 млн.; получающих все более сокращающееся пособие — 4 млн. чел.^{972}.

Несмотря на предпринятые жесткие меры, полгода спустя после прихода Гитлера к власти в июле 1933 г. министр иностранных дел Германии Нейрат все так же говорил «о безуспешных попытках германского правительства ослабить существующую в стране безработицу»^{973}. К концу 1933 г., Гитлеру удалось снизить ее всего на 0,4 млн. чел.[107]. Снижение в первую очередь произошло за счет сокращения продолжительности рабочего дня[108]. А в 1934 г. на рынок вышли еще 850 тысяч новых (молодых) рабочих^{974}. В результате безработица не только не сократилась, а наоборот, выросла, а вместе с ней росло и недовольство. Пытавшихся протестовать против углубляющейся нищеты, разорений, роста экономического и политического бесправия, объявляли коммунистами и заключали в концлагеря. Но ничего не помогало, и скоро пришлось бы объявлять большевиками всех немцев…

«Если Гитлер сможет решить проблему, сводящую в судорогах всю нацию и даже само государство, и тем самым привлечет на свою сторону рабочий класс, тогда он станет, несмотря ни на что… непобедимой силой… — констатировал Э. Генри в 1934 г., — если он не сможет победить этой проблемы, вся его постройка рухнет при любых обстоятельствах, ничто не спасет его от гибели… Такое значение имеет для Гитлера только одна проблема — проблема безработицы»^{975}.

И 4 апреля 1934 г. Гитлер приступил к программе перевооружения. Только она могла обеспечить полную занятость. Геринг еще в 1933 г. призывал — нужно финансировать прежде всего предприятия, производящие военную продукцию, поскольку «это поможет скорее ликвидировать безработицу»^{976}. Военные заказы давали работу промышленности, стремительно растущие вооруженные силы поглощали потенциальных безработных. Я. Шахт в течение года составил план перевода 240 тысяч предприятий на военные рельсы. В 1936 г. будущий западногерманский социал-демократический министр экономики К. Шиллер опубликовал в виде книги свою диссертацию под названием «Проблема трудоустройства и порядок ее финансирования», в которой обосновывал данный вариант «трудоустройства»^{977}.

С 1934 по 1937 гг. количество безработных сократилось с 6 млн. до 1 млн. Только на «Гусштальфабрик» число рабочих возросло с 35 тысяч до 112 тысяч. Фирма вложила 40 млн. рейхсмарок в новое оборудование^{978}. У. Додд, непосредственно наблюдавший за ходом событий, отмечал, что «сокращение безработицы произошло почти исключительно за счет гонки вооружений»^{979}. Для сравнения вклада в ликвидацию безработицы государственных общественных работ и программы вооружений достаточно сказать, что бюджет первых составил 5,4 млрд. марок, а скрытых бюджетных расходов на вооружение — 21 млрд. рейхсмарок^{980}.

Ф. Рузвельт в этой связи в 1937 г. заявлял: «Проблема безработицы существует не только у нас, но и во всех других развитых странах. кое-где для борьбы с ней разворачивают гигантские программы производства вооружений. Однако мы, американцы, не хотим идти по этому пути»^{981}. «Нежелание» американцев объяснялось только одним — у них еще были ресурсы, позволяющие им содержать огромную армию безработных, в Германии таких ресурсов не было. Ф. Рузвельт кардинально изменит свои взгляды уже на следующий год, когда в США безработица снова пойдет вверх, а ресурсы будут близки к исчерпанию.

«Сейчас альфа и омега политики Рузвельта, сообщал советский представитель из Вашингтона К. Уманский в конце 1938 г., — формирование военного, морского и авиационного строительства, на которое он возлагает преувеличенные надежды экономического оживления… Поддержка его программы форсирования вооружений обеспечена ему при любом составе Конгресса…»^{982}. «Рузвельт мыслит программу вооружений как замену общественных работ», программу вооружений «надолго в виду ее непроизводительности выдержать нельзя и свертывание которой в определенный момент приведет к небывалой экономической катастрофе и крушению всего строя», — предупреждал в те же дни лидер конгресса производственных профсоюзов Дж. Льюис^{983}. США начали масштабную программу перевооружений с 1939 г.

Благодаря военным заказам, объемы промышленного производства выросли на рекордные 50%, ВВП — на 7,9%, а уровень безработицы снизился до 17,2%.

Германия, начавшая милитаризацию пятью годами ранее, к концу 1938 г. уже стояла на краю экономической катастрофы. Однако Гитлер, так же как и Вильгельм II накануне Первой мировой, не мог повернуть вспять. Они оба были поставлены перед неразрешимой проблемой, на которую еще за полтора десятилетия до мировой войны в 1900 г. указывал С. Булгаков: «Представим себе, что Германия захотела бы разоружиться; эта мера, благодетельная для всего общества», однако закрытие заводов «Круппа и других фабрикантов, изготовляющих вооружение… выбросило бы на улицу» огромное количество безработных^{984}. Единственным выходом могла быть только война, которая создавала рынок сбыта для поглощения выпущенной продукции — вооружений и избыточной рабочей силы одетой в солдатские шинели. К марту 1938 г. Гитлер командовал 4 миллионами обученных вооруженных солдат и офицеров.

Немецкий философ В. Шубарт, наблюдая развитие событий, в тот год писал: «Сейчас нет почти ни одного изобретения, которое не имело бы отношения к войне или не было испытано на пригодность в военных целях. Промышленность производит в основном средства уничтожения или средства защиты от грозящего уничтожения. Расходы на вооружение чудовищны. Молодежь все большую часть своего научно-образовательного времени жертвует на военную подготовку… Вооружаются, чтобы избавиться от безработицы. Нужно и дальше вооружаться, чтобы избавиться от безработицы. Благодаря этому экономика становится «здоровой». Однако не следует путать лихорадочный румянец чахоточного больного, обреченного на смерть, с розовощекостью здорового юноши. Прометеевская Европа стоит перед дилеммой: или вооружаться до зубов, что ведет к войне, или разоружаться, что ведет к массовому увольнению рабочих — и к большевизму. То есть у Европы есть выбор только между разными формами своего крушения. Она решилась на вооружение и войну; она пытается сохранить себе жизнь тем, что готовит почву для своего окончательного самоуничтожения. Правда, этим она отодвигает развязку, но тем страшнее это произойдет. Европа напоминает того должника, который, чтобы выйти из затруднений данного момента, берет у ростовщика деньги под такие проценты, которые разорят его уже окончательно и бесповоротно»^{985}.

В 1933 г. Ф. Рузвельт назначает послом в Германию профессора Чикагского университета У. Додда. Деятельность последнего, как и всех американских послов, в послевоенной Европе и СССР, была направлена, прежде всего, на вышибание военных и послевоенных долгов поскольку, как отмечал У. Додд: «во всей Европе считают излишним вообще платить долги Соединенным Штатам»^{987}. Летом 1933 г. Ф. Рузвельт следующим образом напутствовал своего нового посла в Германию: «…наши граждане вправе ожидать, что немцы оплатят свои долги, и, хотя этот вопрос не относится к компетенции правительства, я прошу вас сделать все возможное, чтобы предотвратить объявление моратория, так как это значительно задержит платежи»^{988}. Свои инструкции перед отправкой дали послу и представители крупного бизнеса: «мне надлежит всеми мерами препятствовать полному прекращению платежей Германией, — констатировал У. Додд, — так как это нанесло бы ущерб интересам американских финансовых кругов»^{989}. Отчитываясь о первой встрече с Гитлером Додд, сообщал: «что беседа… все время велась вокруг двух тем: нанесение оскорблений американцам и невыполнение обязательств перед американскими кредиторами»^{990}.

Германия к тому времени в финансовом плане, была «выжата, как лимон» выплатой долгов и репараций. Она уже не имела собственных средств и жила только на заемные. Берлин отказался от выплаты репараций в 1932 г., когда дошел до края пропасти, за которой стоял Гитлер. Однако оставались долги по финансовой пирамиде построенной американскими банкирами Даурсом и Юнгом. Эта пирамида окончательно разорила Германию и стала одним из наиболее значимых шагов на пути к Великой депрессии. Зато банки участники плана Даурса-Юнга, по словам У. Додда, «выпустили в Нью-Йорке облигации и распродали их широкой публике… нажив на этом колоссальные суммы»^{991}. Возврата именно этих долгов добивался новый американский посол. Вместе с американскими банкирами в плане Даурса-Юнга участвовали английские и французские банки, которые так же требовали от Германии возврата своих долгов.

С другой стороны, с началом Великой депрессии именно республиканское правительство США ввело протекционистские тарифы, фактически блокировавшие возможность для европейцев продавать свои товары в США, а, следовательно, и получать доллары для покрытия своих долгов перед Америкой. Ф. Рузвельт во время своей предвыборной кампании 1932 г. предупреждал о возможных последствиях политики республиканцев: «Опасность сейчас заключается в том, что они (Великобритания, Франция и Германия) могут выступить единым фронтом против нас. Я убежден, что все это происходит не из-за долгов, но из-за наших барьеров, преграждающих их торговлю, что сильно отягчает проблему… Республиканская платформа ни слова об этом не говорит; но их позиция абсурдна, требующая платежей и одновременно делающая эти платежи невозможными»^{992}.

Германия, не имевшая золотых запасов, подобно французам и колониальной империи, подобно британцам, несшая к тому же основное бремя выплаты долга Европы перед США, в наибольшей мере пострадала от этих мер. Германия оказалась под прессом американских долгов, одновременно находясь в пуансоне американских таможенных пошлин. Капля за каплей кредиторы выжимали из Германии остатки ее ресурсов, а последняя не имела ни единой возможности вырваться из-под все более сжимавшего ее пресса, формирующего из нее то, что в конечном итоге должно было получиться. Германия не пыталась сопротивляться. Настроения немцев отражали опасения министра иностранных дел Нейрата утверждавшего, что даже объявление временного моратория по выплате долгов может привести к международному бойкоту Германии и тогда рынки для нее закрылись бы окончательно^{993}.

Лишь в 1933 г. Германия в ответ на введение протекционистских пошлин в США вводит финансовую дискриминацию американских кредиторов. Министр иностранных дел Германии Нейрат заявлял в октябре того года: «Наш экспортный рынок все время сокращается, и мы вынуждены заключать торговые сделки с любой страной, которая соглашается покупать наши товары. Именно поэтому мы полностью выплачиваем швейцарским кредиторам проценты по их облигациям, а американцам — лишь половину, — даже американский посол был вынужден заметить в этой связи. Я вынужден был признать всю сложность этой дилеммы, так как сокращение экспорта постоянно растущих товарных излишков должно привести к банкротству, что гораздо хуже, чем частичная выплата по обязательствам»^{994}.

Финансовая дискриминация американских кредиторов привела к падению стоимости германских облигаций на нью-йоркском рынке в 1933 г. до одной трети и даже одной четверти их номинальной стоимости, в результате чего немцы скупали свои облигации за бесценок. Додд заявил протест по этому поводу^{995}. Однако тут же он сам отмечал, что немцы в данном случае лишь следовали примеру его соотечественников: «Германские финансисты не отстают в этом отношении от своих нью-йоркских коллег, изрядно нажившихся за счет американских держателей немецких облигаций»^{996}.

Во время своей президентской компании в конце 1932 г. Ф. Рузвельт призывал, что «Европе нужно дать возможность платить путем специальных взаимно выгодных таможенных соглашений»^{997}. В 1933 г. президент указывал: необходимо договориться с немцами, «это будет способствовать росту германского экспорта и тем самым поможет немцам выполнить свои долговые обязательства»^{998}. При этом американский президент заявлял, «что пойдет на соглашение, если должники предоставят США экономические выгоды в области торговли»^{999}. Но немцы не знали куда девать собственные товары. В конечном итоге разговоры о взаимовыгодных тарифах остались лишь благими пожеланиями. Зашли в тупик и переговоры о снижении долговой нагрузки Германии: на Американской трансфертной конференции американские кредиторы согласились лишь на то, что «Германия должна уплатить половину причитающихся с нее процентов». Но французы выступили даже против этого. По словам Нейрата «Они непременно желают получить свои 6%, а у нас нет ни золота, ни валюты»^{1000}.

Теперь американский посол ходил с протестами против нарушения Германией своих долговых обязательств в министерство иностранных дел Германии почти как на работу. В очередной свой приход в июне 1934 г. У. Додд давил на Нейрата: «Германия не должна нарушать свои обязательства, если она не хочет вооружить против себя общественное мнение в Соединенных Штатах. Он спросил меня: Что же нам делать? Германия ничего не экспортирует в США и пока довольствуется лишь обещаниями получить возможность экспорта в Данию и другие страны». В ответ американский посол заявлял «У меня имелись доказательства серьезных нарушений договора: немцы ввезли большие партии свиного сала из Венгрии, тогда как поставки американских мясных промышленников в Германию резко сократились…»^{1001}. Но что делать, если венгерский шпик обходился немцам вдвое дешевле, чем американский.

Сама Германия была на грани экономического коллапса. Э. Генри отмечал в 1934 г.: «Оказалось, что экспортный кризис быстрее, чем новый фашистский империализм; что экспортная квота остается все еще более конкретной реальностью, чем розенберговский континентальный план»^{1002}. Газета химического концерна ИГ Фаберниндастри «Frankfurter! Zeitung» в те дни писала: «Уже достаточно часто отмечалось, что промышленность не может в данный момент ограничится внутренним рынком»^{1003}. Германия должна была найти новые рынки для экспорта своей избыточной промышленной продукции, в противном случае через некоторое время Германия могла бы экспортировать только социалистическую революцию. Но рынки были закрыты. И Гитлер начал программу перевооружения, которая вела к «автократии» и росту расходов на вооружение, в том числе и за счет закупок его за рубежом. Этот шаг окончательно обрушил внешнеторговый баланс Германии. Впервые с времен Первой мировой он стал отрицательным. 

Германия откровенно проигрывала схватку за мировой рынок. Так, крупнейший концерн Германии Фарберниндастри дал чистую прибыль в 1933 г. — 49 млн. марок, по сравнению с 89 млн. в 1930 г., в 1934 г. сообщал об очередном резком падении продаж, между тем американский Дюпон увеличил свои прибыли за первую половину 1934 г. на 64%, а британский химический трест показал рекордную за всю свою историю прибыль. «Это была серьезная опасность, — писал Э. Генри, — опасность, грозившая нескольким миллиардам вложенного и участвующего в производстве капитала. Это могло означать, что для германского химического треста наступают времена подобные тем, которые испытал тиссеновский рурский трест в 1932–1933 гг., когда он оказался на грани полного краха и только Гитлер спас его в последнюю минуту. Теперь искали выхода И.Г. Фарбениндустри и вся обрабатывающая промышленность…»^{1004}.

Руководство Фарбениндустри потребовало отказа от «автаркии», признания международных обязательств и «мобилизации всех сил и ресурсов государства для одной цели — экспорта»^{1005}. Но отказ от автократии автоматически вел к новому всплеску безработицы и, следовательно, взрыву социальной напряженности, а признание международных обязательств, т.е. долгов перед кредиторами столь же неизбежно превращало Германию в банкрота.

У. Додд уже в 1934 г. не сомневался в факте последнего. Так, в ответ на тревогу А. Берара, личного секретаря французского посла, что: «В Париже все очень обеспокоены угрозой войны… — американский посол заявлял: «По-моему, Германия сейчас, после такого банкротства, не в состоянии развязать войну»^{1006}. Вскоре правительство Германии действительно объявило, что если ситуация не изменится, то оно с 1 июля отказывается от уплаты всех долгов[110]. Госсекретарь Хэлл протестовал однако при этом заявлял, «что в течение еще некоторого времени никакие торговые переговоры не могут быть начаты»^{1007}. Германии ничего не оставалось, как реализовать свою угрозу.

Хэлл снова протестовал против введенного Германией моратория и несоблюдения ею договоров. При этом, по словам У. Додда, «Хэлл дал мне понять, что он сознает сложность положения и, видимо, признает ошибки, совершенные Соединенными Штатами в прошлом, — теперь немцы позаимствовали у нас тарифные барьеры и мнимую изоляцию. Поэтому он не заявляет официального протеста». Комментируя слова госсекретаря, У. Додд писал: «Что нового могу я сказать, кроме того, что уже повторял десятки раз? Германия находится в ужасном положении, и, признавая порой, что война — негодное средство, немцы тем не менее все время говорят о ней…»^{1008}.

«Общая коммерческая дилемма не вызвала у нас разногласий (с немцами), — записывал У. Додд в своем дневнике, — Нельзя возводить высокие, непроницаемые барьеры и после этого ожидать уплаты международных долгов»^{1009}. В США отлично понимали положение Германии, но при этом продолжали вести переговоры с позиции силы. Так, когда Я. Шахт потребовал «большей свободы международной торговли, — тогда германские долги будут погашены», американский посол, сочувственно отнесясь к этим словам, заявил, что нападки Я. Шахта «на Англию и Америку показались… (ему) далеко не разумными, если учесть беспомощность Германии по сравнению с этими странами»^{1010}.

В июле 1934 г. Хэлл снова неоднократно требовал от Додда «заявить протест германскому правительству в связи с тем, что Германия производит платежи английским кредиторам… и в то же время объявила, что не намерена платить американским». Додд отвечал: «Я уже трижды заявлял протест против такой дискриминации и всякий раз безрезультатно, ибо германский экспорт в Соединенные Штаты составляет лишь одну четверть американского экспорта в Германию. Долги не погашены и проценты по ним причитаются, но баланс Германии совершенно несоразмерен платежам по облигациям». Нейрат, по словам Додда, «прекрасно понимает, что Германия поступила несправедливо, обещав англичанам произвести платежи и отказываясь платить американцам; оба мы понимали, что Германия не сможет погасить даже английский долг… Нейрат попросил меня передать в Вашингтон извинения и обязательство уплатить Соединенным Штатам, если найдется хоть малейшая возможность, что, однако, мало вероятно. Положение Рейхсбанка с каждой неделей становится все более тяжелым»^{1011}.

Додд в своем дневнике в ответ, на требования американского правительства снова и снова повторял: «Я отлично знаю, что, пока положение не изменится, Германия не сможет никому уплатить по своим обязательствам…»^{1012}, «уплата процентов американским кредиторам целиком зависит от возрождения германо-американской торговли, к чему оба народа еще не подготовлены»^{1013}. Германии находящейся в экономической блокаде и прессом долгов становилось все тяжелее. Американский атташе по сельскому хозяйству, «изучающий продовольственное положение в Германии» сообщал своему послу: «Я не удивлюсь, если в ближайшие дни германское правительство насильно захватит принадлежащие Свифту запасы свиного сала, которые хранятся в Гамбурге и его окрестностях. В Германии нет жиров и получить их неоткуда. Компания Свифта отказалась принять марки в уплату за сало»^{1014}. В итоге в октябре 1934 г. У. Додд констатировал «в германском государстве царит хаос»^{1015}.

В те дни Я. Шахт восклицал: «Весь мир просто обезумел. Система глухих торговых барьеров — это же настоящее самоубийство; нас, немцев, ждет катастрофа, и уровень жизни повсюду неизбежно должен упасть. Все сошли с ума, и я сам в том числе. Лет пять назад я ни за что бы не поверил, что способен дойти до такого состояния. Но я ничего не могу поделать. Мы постоянно ограничиваем ввоз сырья, и через некоторое время произойдет крах, если мы не сможем экспортировать товары, а экспорт неуклонно сокращается. У нас нет денег, чтобы уплатить свои долги, и скоро мы повсюду лишимся кредита. Англии и Франции все время предлагают сократить экспорт в нашу страну. Швейцария, Голландия и Швеция следуют их примеру, а Соединенные Штаты настолько враждебны по отношению к нам, что мы никогда не сможем заключить с ними нужное нам торговое соглашение… Фрау Шахт… была настроена так же безнадежно… (она) говорила о нехватке продуктов и о принудительных обложениях, которые невозможно долго выдержать…»^{1016}.

Что могла Германия противопоставить экономической агрессии самой мощной страны мира. Германия использовала все способы Так, Я. Шахт надеялся уплатой процентов задобрить американцев и улучшить условия торгового договора с США, «но улучшение не наступило»^{1017}. Тогда Германия предложила установить мораторий на выплату долга. Сам У. Додд в то время, после очередного требования Хэлла надавить на немцев, признавал: «Не вижу иного выхода, кроме честного, открытого моратория»^{1018}. Однако против моратория выступили Англия и Франция^{1019}. Тогда Германия стала добиваться взаимного снижения таможенных тарифов, тем более что сам госсекретарь Хэлл называл протекционизм проклятьем своей страны^{1020}. Но на этот раз протестовали США под предлогами: преследования в Германии евреев и католиков; субсидирования Германией экспорта; нелюбовью к двусторонним соглашениям; требованием всеобщего мирового снижения таможенных барьеров и т.п.^{1021}. И лишь однажды Додд проговорился и назвал истинную причину: «Мы не можем сразу отказаться от прежней политики, когда стольким тысячам (американских) рабочих наверняка грозит безработица…»^{1022}. Бремя американской безработицы в данном случае перекладывали на Германию и на весь остальной мир. Последнему не оставалось ничего иного, как возводить встречные еще более высокие таможенные барьеры, и создавать систему, которую, по словам У. Додда, «нельзя будет изменить иначе, как ценой еще более серьезных жертв и осложнений»^{1023}.

У. Додд подспудно искал ответ на то, кто виноват в сложившейся ситуации и находил ответ в том, «что американские банкиры вынудили сотни тысяч своих вкладчиков приобрести на два миллиарда германских облигаций и предоставили Германии такие огромные краткосрочные ссуды в период с 1924 по 1930 год…» рискнув «сбережениями своих сограждан ради собственных прибылей»^{1024}. Но это было только началом поиска У. Доддом истинных причин кризисного состояния Германии. Свое мнение о причинах радикализации обстановки в Европе и мире, американский посол передал в записи своего разговора с «У. Хэссеном, представителем нефтяной компании Синклера… Хэссен продает нефтяные продукты во все страны Европы; на мой взгляд, это очень ловкий и умный делец.

Он сказал: — Я убежденный республиканец. Национализм, как таковой чужд нашему народу. Но мы должны стать националистами. Нужно запретить всякий импорт, кроме резины, кофе и еще одного или двух необходимых товаров, и продавать все, что только можно, за границу, а своих людей вооружать и обучать военному делу. Я заметил на это: — Значит, по-вашему, выходит, что весь мир должен вооружиться до зубов, а потом либо уничтожить все оружие, потому что оно устарело, либо начать кровавую войну, чтобы как-то использовать это оружие? Он помолчал немного, но потом снова заговорил: Да, это борьба за существование, в которой выживают наиболее приспособленные. Нет, — возразил я. — Это уничтожение цивилизованных народов, в процессе которого выживают наименее приспособленные… он остался при своем мнении, доказывал, что Соединенные Штаты должны вооружить всю Европу, и резко протестовал против снижения таможенных тарифов. Я знаю, что подобной точки зрения придерживаются многие видные промышленники во всех странах: Дюпоны — в Соединенных Штатах, Круппы и Тиссены — в Германии, члены концерна «Армстронг-Виккерс» — в Англии и фирма «Шнейдер-Крезо» — во Франции. Так говорит и Муссолини, которого Хэссен считает великим государственным деятелем»^{1025}.

То, что это было не единичное мнение частного лица У. Додда убедила его поездка в США в июле 1936 г.: «Редакторы газет — крупные предприниматели, считающие высокие тарифы благодатью, по-прежнему придерживаются мнения, что на внешних рынках они могут продавать много, а покупать мало, каждая мало-мальски крупная газета откровенно враждебна Рузвельту и не позволит говорить о нем что-либо хорошее… всего несколько (газет) во всей стране, опубликовали мои предостережения о грозящей опасности»^{1026}. Мало того госсекретарь Хэлл заявил, что даже президент не может открыто высказать то, «что мы с вами считаем правдой о нелепостях тарифной политики. Народ настроен теперь протекционистски»^{1027}.

В ноябре того же года У. Додд приводил слова богатого американского немца: «Я потерял свой внешний рынок, но я очень занят поставками для немецкой армии. Когда вооружение будет завершено, мне придется закрыть завод и уволить рабочих. Я заметил: — Это должно быть очень неприятно. — Да, — ответил он, — но наша система не дает иных возможностей. Он не стал продолжать разговора на эту тему, но я убежден, что в действительности он не осуждает экономический национализм, целью которого является война»^{1028}.

Германия тем временем с все нарастающей скоростью катилась в пропасть. В феврале 1935 г. Нейрат «откровенно говорил о тяжелом экономическом и политическом положении Германии, заметив, что страна долго не выдержит, если не оживится международная торговля»^{1029}. Спустя месяц У. Додд сообщал госсекретарю «факты, свидетельствующие об угрозе войны; нацистское правительство ведет себя агрессивно. Ответственное или, вернее, безответственное трио в составе Гитлера, Геринга и Геббельса… способно на любое безрассудство… Стоящая перед ними экономическая дилемма может ускорить войну как возможный выход из трудного положения»^{1030}.

Осенью 1934 г. Я. Шахт еще надеялся на благоприятный исход: «Мы вынуждены вооружаться… партия Гитлера полна решимости начать войну, народ тоже готов к войне и хочет ее… Но мы намерены выждать лет десять. А тогда, быть может, нам удастся и совсем избежать войны»^{1031}. Однако к весне 1935 г. Германия уже перешла предел упругого сопротивления. Единственный возможный пример «выхода из трудного положения» давала Италия. В мае 1935 г., накануне агрессии Муссолини в Эфиопию, Нейрат отмечал: Италия «находится в очень опасном положении, она вооружена до зубов, по уши в долгах и не имеет рынков — положение совершенно аналогичное тому, в котором Германия сама окажется к 1937 году… Муссолини не может распустить свой миллион солдат, не вызвав в стране чудовищной безработицы; он не может продолжать вооружаться, не придя к банкротству… Он так все это обрисовал, что я не могу отделаться от мысли, что и Германия даже сейчас находится в подобном же положении, хотя долги ее не так угрожающи, как у Италии, а непосредственной угрозы войны пока нет»^{1032}.

Спустя месяц после разговора с Нейратом, в июне 1935 г. У. Додд докладывал в Вашингтон: «Население Германии проходит усиленную военную подготовку, государственный долг страны непрерывно растет, как и государственный долг Италии; Польский коридор и Австрия в любое время могут подвергнуться агрессии»^{1035}. В те же дни американский посол записывал: «В Германии, да и, пожалуй, во всей Европе вряд ли найдется такой умный человек, как этот «экономический диктатор» [Шахт)… Его жена говорит, что их положение напоминает положение пассажиров поезда, который «мчится на полной скорости к тупику»»^{1036}. Геринг уже требовал «сократить потребление масла и мяса, чтобы увеличить производство пушек», «немцы должны затянуть пояса, чтобы сэкономить средства на вооружение…»^{1037}.

В октябре 1936 г. Додд приходил к выводу, что «результатом безудержной гонки вооружений в условиях громадной задолженности и значительной безработицы в течение года или двух может быть только война»^{1038}. За несколько дней до этого У. Додд отмечал: «Распутаться с государственными долгами Германии не под силу даже такому ловкому финансисту, каким является Шахт. Официально государственный долг составляет 18 миллиардов марок, но существует еще и тайный долг, равный 25 миллиардам марок»^{1039}. В те дни Додд был поражен изменившимся настроением Я. Шахта, «который до сего времени всегда был крайне любезен и искренен. Я никогда не слышал из его уст такой неистовой критики в адрес Соединенных Штатов»^{1040}. Изменение отношения Я. Шахта настолько потрясло У. Додда, что спустя несколько фраз, он снова повторил: «высказывания Шахта были проникнуты враждебностью, чего раньше он никогда не проявлял»^{1041}.

Реакция Я. Шахта очевидно была связана с провалом его попыток договориться с кредиторами. Его влияние на принятие ключевых решений в Третьем Рейхе стремительно падало. Так, когда в феврале 1937 г., когда он заявил, что долг в 11 млрд. марок должен быть уплачен, «его слова были исключены из текста для печати»^{1042}. Когда же в мае У. Додд осведомился у Я. Шахта имеются ли у нового посла полномочия вести переговоры по заключению торгового договора с США, главный германский банкир не смог ничего сказать в ответ^{1043}. Шахт еще пытался сопротивляться и на всемирной экономической выставке в Париже в 1937 г. призвал «к созданию схемы международной экономической безопасности, как лучшей основы для обеспечения всеобщего мира»^{1044}, но зов остался без ответа. У. Додд в те дни отмечал: «Бедняга Шахт — самый способный финансист в Европе, но он выглядит таким беспомощным…»^{1045}.

В апреле 1937 г. в ответ на обострение ситуации в Европе Ф. Рузвельт выступил с мирными инициативами предложив заключить пакт о ненападении между всеми странами, однако в реальных условиях всеобщей торговой войны, слова президента в очередной раз звучали не более чем благими пожеланиями… Эту данность констатировал и У. Додд: «Пока между великими мировыми державами не будут заключены экономические соглашения, ни о какой конференции (пакте) не может быть и речи»^{1046}.

К этому времени долг Германии достиг почти 50 млрд. марок, включая «3 миллиарда марок американским банкам и держателям облигаций. Шахт сказал также, что с 1933 г. количество денежных знаков в обращении увеличилось на 50%»^{1047}. В июне 1937 г. У. Додд приходил к выводу, что Гитлер хотел бы захватить Австрию, «немецкие диктаторы мечтают совершить аннексию без войны, поскольку они банкроты и испытывают большую нехватку продовольствия. В связи с засухой, длящейся уже три недели, урожай хлеба на половине территории Германии сократится, очевидно, процентов на тридцать»^{1048}.

В октябре 1937 г. Гитлер заявлял: «Для решения германского вопроса (для Германии побудительным фактором будет являться экономическая нужда) может быть только один путь — путь насилия»^{1049}. Решение о начале войны было принято 5 ноября 1937 г. на встрече Гитлера с начальниками родов войск^{1050}. В декабре того же года Нейрат заявил, что «Германия не изменит своей политики», которая сводится к установлению исключительно высоких импортных пошлин^{1051}.

По мнению У. Ширера «4 февраля 1938 г. является поворотным пунктом в истории третьего рейха, заметной вехой на пути к войне…»^{1052}. К этому времени в отставку уже подали министр экономики Я. Шахт, министр иностранных дел Нейрат. Уволен военный министр и главнокомандующий вооруженными силами фельдмаршал Бломберг, покончил собой главнокомандующий сухопутными войсками генерал Фрич. Позже подал в отставку начальник генерального штаба сухопутных войск генерал Л. Бек, сбежал за границу Ф. Тиссен, удалился послом в Турцию вице-канцлер Ф. Папен и т.д. — они своими «благими пожеланиями» сделали свое дело и на данном этапе стали уже помехой на пути к войне.

На самом деле от Гитлера уже ничего не зависело. Абсолютно не имело значения, хотел Гитлер войны или нет, она была неизбежна. К этому времени Германия, по словам У. Ширера, стала банкротом^{1053}. Гитлер не мог остановить производство вооружений или сократить армию, поскольку этот шаг немедленно выбросил бы на улицы миллионы безработных, что грозило уже не социальными волнениями, а кровавым хаосом. С другой стороны, у Гитлера уже не оставалось возможностей для финансирования военной промышленности и содержания армии. Я. Шахт выжал все ресурсы экономики и финансов Германии до конца. (По словам Ф. Тиссена, Шахт отобрал «у немецкого народа последние сбережения»^{1054}). 13 декабря 1938 г. Й. Геббельс записывал в дневник: «финансовое положение рейха… катастрофическое. Мы должны искать новые пути. Дальше так не пойдет…»^{1055}. В апреле 1939 г. Рузвельт заявит, что «для немцев отсрочка большой войны немыслима экономически»^{1056}.

В своей знаменитой речи б марта 1946 г. в Фултоне У. Черчилль заявит: «Никогда еще в истории не было войны, которую было бы легче предотвратить своевременными действиями, чем та, которая только что разорила огромные области земного шара. Ее, я убежден можно было предотвратить без единого выстрела…»^{1063}. Почему же тогда эта война не была предотвращена?