Oliver Pötzsch

Die Burg der Könige

© by Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin. Published in 2013 by List Verlag

Крепость Трифельс

Филипп Свирепый фон Эрфенштайн — рыцарь и наместник крепости

Агнес фон Эрфенштайн — его дочь

Мартин фон Хайдельсхайм — казначей

Маргарета — камеристка

Матис — сын кузнеца

Ганс Виленбах — замковый кузнец

Марта Виленбах — его жена

Мари Виленбах — их маленькая дочь

Хедвиг — кухарка

Ульрих Райхарт — орудийный мастер

Стражники Гюнтер, Эберхарт и Себастьян

Радольф — конюший

Отец Тристан — замковый священник

Италия, крепость Пиццигеттоне

близ Паданской равнины,

5 апреля 1525 года от Рождества Христова

Франциск I, король Франции, потомок могущественного рода Валуа, правитель страны, простирающейся от Атлантики до Средиземного моря, стоял у тюремного окна и плакал как ребенок.

Плакал он тихо, чтобы не давать четверым стражникам перед дверью повода для насмешек. Слезы ярости, скатываясь по щекам, жгли кожу. Больше всего ему хотелось разнести роскошное убранство камеры. Шелковую ширму, стол тончайшей работы из орешника со вставками слоновой кости, обтянутые дамастом стулья и серебряную клетку с двумя щеглами, которую ему поставили для развлечения. Но королю это не приличествовало. Даже будучи пленником, правителю до́лжно сохранять достоинство.

Даже если на глазах его казнят вернейших сынов Франции.

Поджав губы, Франциск смотрел на внутренний двор. Там, преклонив колена, стоял в пыли шевалье Ги де Монтень. В свои тридцать лет рыцарь был одного возраста с королем. Франциск знал его по многочисленным турнирам и охоте. Монтень был хорошим бойцом и превосходным рассказчиком, чем в свое время скрасил королю немало часов. Вот рыцарь устремил прощальный взгляд на своего правителя. Франциск коротко ему кивнул, после чего по двору прокатилась барабанная дробь, и к пленному шагнул палач с длинным мечом. Он занес клинок, и сталь так ярко сверкнула в лучах полуденного солнца, что Франциск на мгновение зажмурился. А когда снова открыл глаза, голова шевалье уже лежала в пыли, и вокруг обмякшего тела растекалась лужа крови. Король отвернулся, стараясь сдержать рвотные позывы. Желудок его не переносил ни ломбардской еды, ни вида обезглавленных французов.

Вот уже почти три недели Габсбурги держали в плену французского короля, в крепости Пиццигеттоне близ Кремоны. Камера Франциска представляла собой просторную комнату, из которой открывался вид на пустынную Паданскую равнину. Ни решеток на окнах, ни тяжелых замков на дверях — в этом просто не было необходимости. Комната располагалась на последнем этаже крепостной башни на высоте почти двадцати шагов. Внизу, по обнесенному стенами внутреннему двору денно и нощно маршировали бесчисленные солдаты. Облаченные в начищенные доспехи и шлемы, вооруженные алебардами, они олицетворяли собой объединенную мощь империи Габсбургов. Едва ли не столько же солдат стерегли тесные лестницы башни. Несмотря на это, прошлой ночью три французских рыцаря попытались освободить своего короля. На рассвете они с поддельными печатями проникли в крепость под видом папских гонцов. Лишь в последний момент их постигла неудача: один из солдат узнал переодетых стражниками рыцарей по их провансальскому выговору.

Франциск поборол рвотный позыв и снова посмотрел во двор. Теперь коленями в пыли стоял шевалье Шарль де ла Морен.

— Vive la France, vive la roi![1] — успел он прокричать, прежде чем палач точным ударом отделил голову от туловища.

Франциск невольно подивился работе императорского палача. Тот, точно хороший ремесленник, не причинял своим жертвам лишних страданий. Смерть их не шла ни в какое сравнение с тем, что довелось повидать французскому королю. В битве при Павии, в которой он более месяца назад попал в плен к Габсбургам, какой-то ландскнехт ранил в живот военачальника Ла Тремуйля. Граф промучился целых три дня, прежде чем испустил дух. Маршал де Фуа истек кровью в плену — облаченный в сверкающие доспехи, он стал хорошей мишенью для испанских аркебузиров. Луи д’Арс, Сан Северин, Франсуа де Лорейн, Бониве… Все эти славные люди хотели спасти своего короля, однако перевес оказался на стороне противника.

Войны за итальянские города шли не первый год. Они символизировали соперничество между Габсбургами и французами за верховенство в Европе. Еще несколько месяцев назад казалось, что положение сил переменилось. Изменника Шарля де Бурбона удалось обратить в бегство под Марселем, Франция восстановила свои границы. Франциск I продвинулся до самого Милана, но при осаде Павии германский кайзер все поставил на карту. Карл V переправил через Альпы армию в двадцать три тысячи человек, которая и одолела французов в конце февраля. В гуще сражения под Франциском пала лошадь, и ему, точно какому-то нищему, пришлось прятаться в куче свеклы и молить о пощаде.

С тех пор французский король находился в плену у своего заклятого врага.

По двору снова разнеслась барабанная дробь. Франциск отвернулся и все же услышал вопль шевалье Огюста де Сонтье. Парню родом из Камарга едва исполнилось двадцать.

— Vive le roi, vive…

Крик оборвался, и Франциск понял, что палач закончил свое кровавое дело. Король перекрестился и направился в другую комнату, где для него устроили небольшой алтарь. Он преклонил колена, достал четки из слоновой кости и тихим голосом забормотал молитву. Монотонные литания помогли ему успокоиться. Монарх закрыл глаза и слился с Господом.

— Notre Père qui est aux cieux! Que ton nom soit sanctifié; que ton règne vienne; que ta volonté soit faite…[2]

Так прошла целая вечность. Затем из первой комнаты неожиданно донесся звук отодвигаемого засова. Дверь со скрипом отворилась, и Франциск услышал, как по паркету тихо зашуршали шаги. Неужели теперь они явились за ним? Неужели они осмелятся? Его, французского короля, — обезглавить? Франциск остался стоять на коленях, проклиная себя за дрожь, которая, точно в лихорадку, разошлась по всему телу.

— Отрадно видеть брата моего погруженным в молитву. Хоть мне неведомо, молит он за все христианство или за спасение лишь собственной души.

Сказано это было на изящном французском, привычном в Бургундии и при дворе. Франциск сразу понял, кому принадлежал этот голос, хотя самого говорящего до сих пор знал лишь по портретам. Когда он развернулся, германский император подошел уже почти вплотную. Карл V был на несколько лет младше Франциска. Он был одет в красный камзол с белыми полосами, на руках — перчатки из тончайшего бархата. Выступающие глаза и чуть выдающаяся вперед нижняя челюсть придавали его облику сходство с молодой хищной рыбой.

— Всецело разделяю вашу радость.

Франциск поднялся с колен и сдержанно поклонился — так, словно не испытывал к собеседнику глубокого уважения. Несмотря на молодость, оба были самыми могущественными людьми во всем известном мире.

— Нам следовало встретиться гораздо раньше, — сказал император. — И сохранить тем самым множество жизней. Ведь все мы, как-никак, одна большая семья, не так ли? Братья… — Он сокрушенно покачал головой. — Но вы предпочли встречу с английским королем. Я бы вас сразу предупредил, что на моего дядюшку нельзя полагаться…

Франциск вздрогнул. В их с Карлом противостоянии Генрих VIII действительно с изяществом менял союзников. При том что еще несколько лет назад Франциск принимал английского монарха в роскошном шатре из золотой парчи. Словно два брата, они мерились тогда силами в стрельбе из лука и борьбе… Гнусное предательство до сих пор терзало Франциску душу.

— Боюсь, в политике нет места ни дядюшкам, ни братьям, — пожал плечами французский король. — Лишь интересы.

Карл кивнул.

— Воистину, воистину.

Некоторое время оба хранили молчание. Издалека доносился звон церковного колокола. Наконец Карл V снова взял слово:

— Жаль трех ваших рыцарей, — сказал он тихо. — Но вы же понимаете, мы не могли этого так оставить. Нельзя безнаказанно водить вокруг пальца германского императора.

— Они пали храброй смертью. Господь их не оставит.

Франциск исподтишка разглядывал императора. Собеседник был бледен, невысок и на вид довольно невзрачен. И все-таки после победы под Павией Карл стал бесспорным владыкой Европы. В то время как Франциску приходилось довольствоваться лишь вторым местом. До сих пор все попытки изменить это оканчивались неудачей.

«Даже последняя, столь многообещающая вначале, — подумал он. — Мы были так близки!»

— Я слышал, кайзер склонен к соблюдению церемониала, — начал французский король, запинаясь. — Эта простая встреча для меня несколько неожиданна. Я рассчитывал увидеть вас на троне в Толедо или Вальядолиде. Тот факт, что вы проделали столь долгий путь до Италии, льстит мне.

Карл отмахнулся.

— Потом перейдем к изъявлениям преданности и спискам наших к вам требований. Но то, что я хочу сказать вам, достаточно важно, чтобы для начала обсудить это с глазу на глаз. Вы позволите?

Он галантным жестом указал на два обтянутых дамастом стула в первой комнате. Когда они устроились, кайзер взял кувшин вина и разлил по бокалам. Он долго собирался с мыслями, прежде чем продолжить.

— Для начала хотелось бы выразить вам сочувствие в связи с поражением под Павией, — пробормотал Карл, шевеля затянутыми в бархат пальцами. — Да, и в связи с кончиной вашей супруги Клод, что покинула нас прошлым летом.

— Благодарю, вы слишком добры.

Франциск нерешительно кивнул, не в силах разгадать, чего добивался молодой император упоминанием о почившей супруге. Страдания Клод закончились вскоре после последнего его визита в июне прошлого года. А вскоре умерла и его семилетняя дочь Шарлотта. Казалось, все королевское семейство было обречено на гибель.

— Королева навсегда останется в моем сердце, — добавил Франциск из приличия.

— И как, еще не думали о новой супруге? — мимоходом спросил Карл.

Он поднял бокал и глотнул вина. На мясистых губах заблестели багровые капли.

— Признаться, еще нет, — нерешительно ответил Франциск. — Но как только вы изволите освободить меня, я немедленно этим займусь.

Проклятье, к чему же ты клонишь?

Карл наклонился вперед и коснулся колена своего собеседника.

— У меня к вам предложение. Вы наверняка знаете мою старшую сестру Элеонору. Она, может, и не красавица, но чудесного нрава. Из всех сестер она у меня любимая.

— Как же не знать, — мрачно отозвался Франциск. — Вы же обручили ее с изменником Шарлем де Бурбоном. Лишь перспектива брака с императорской сестрой толкнула эту продажную свинью на предательство.

Кайзер отмахнулся.

— Политика, вы же знаете. Но помолвки хороши тем, что расторгнуть их можно так же быстро, как и заключить… — Он выдержал многозначительную паузу. — Одним словом, моя сестра ищет нового жениха.

Лицо Франциска застыло в невыразимом изумлении.

— Хотите… хотите, чтобы я женился на вашей сестре?

— А почему нет? Мы от этого только выиграем. Ребенок от данного брака смог бы править всем миром. И не исключено, что мы наконец оставим наши разногласия в Италии.

Франциск задумчиво кивнул. Голова пошла кругом от множества мыслей. Заключение брака с сестрой врага, возможно, способствовало бы примирению. Но в то же время это значило бы изъявление покорности. Карл оставался германским императором и тем самым становился неоспоримым повелителем Европы. Но что, если бы он, Франциск, отклонил предложение? Тогда он снискал бы славу разжигателя войны, препятствующего Карлу в установлении мира. Другими словами, предложение было столь же коварным, сколь и гениальным.

Надо потянуть время. Возможно, еще есть выход…

— Боюсь, мне нужно время на размышление, — ответил наконец король Франции. — Память о покойной супруге еще свежа.

— Разумеется, — Карл ревностно закивал. — Поэтому я и явился уже сейчас. Скоро в Испании состоится официальная аудиенция. Возможно, к этому времени воспоминание несколько поблекнет, — он выпрямился на стуле. — Желаю Вашему Величеству приятно провести время. Жаль только, что еще так холодно…

Тут кайзера словно осенило, и он помедлил в нерешительности.

— И вот еще что, — начал он тихо. — До меня дошли слухи, будто вы что-то знаете о кольце и старинном документе.

Франциск нахмурился.

— Каком кольце? И каком документе?

— Ну, документ, повествующий об одной старинной легенде. Говорят, с этим знанием вам открылись бы… скажем так, обходные пути.

Французский король попытался скрыть волнение. И все же веки предательски задрожали.

Так вот почему он так спешит выдать за меня свою сестру!

Франциск изобразил на лице непроницаемое простодушие.

— Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Очень жаль… я бы с удовольствием побеседовал с вами об этом. В особенности о том, как вы узнали о документе. Я ненавижу изменников, — кайзер вздохнул. — Но, что поделать, люблю эти старинные истории.

Он поднялся и разгладил бархатный камзол.

— Как бы то ни было, это всего лишь старинная легенда. Мой канцлер ею занимался, мы даже отправили своего агента. Он основательно потрудился, и, спешу вас заверить, уцепиться там не за что. В отличие от возможного брака с моей сестрой Элеонорой.

Император сдержанно поклонился и направился к выходу. Но у порога развернулся, явив взору украшенные перламутром сапоги.

— Я велю прислать вам одежду из Франции, — сообщил он с хмурым видом. — Не пристало королю ходить в этом непотребстве. Au revoir[3].

Франциск прислушался к приветственным возгласам стражников за дверью и затихающим шагам. Чуть позже он увидел кайзера из окна. Одетый в простой плащ, он выехал со двора в сопровождении лишь нескольких рыцарей. Король наморщил лоб. Карл действительно предпринял долгое и опасное путешествие ради этой непродолжительной беседы. Значит, она имела для него большое значение.

Только чтобы пообещать мне в жены свою сестру?

Французский монарх беспокойно расхаживал по своей комнате и размышлял. Чего добивался Карл своим последним, казалось бы, случайным замечанием? В том, что кайзер выяснил, что Франциск знал о старинной легенде, не было ничего удивительного. Гораздо интереснее, почему он заявил об этом именно теперь, когда с делом давно было покончено. После долгих месяцев, проведенных в безуспешных поисках, французские агенты наконец покинули Васгау. Но Франциск цеплялся за легенду, как за последнюю соломинку. Такая красивая история просто не могла быть выдумкой. В случае успеха она перевернула бы не только его жизнь, но изменила бы судьбу Европы.

Спешу вас заверить, уцепиться там не за что…

Тут губы короля растянулись в тонкой улыбке. Противник допустил ошибку. Если легенда оказалась ложью, то с чего он вообще завел об этом речь? К чему эти высказанные вскользь заверения?

Чтобы лишить меня надежды, потому что на самом деле гонка еще не окончена?

Франциск вскочил со стула и поспешил к пюпитру. Следовало написать тайное послание, которое во что бы то ни стало должно было покинуть эту крепость. Да, трех отважных рыцарей настигла смерть. Но у короля оставались еще верные друзья, а главное — шпионы. Они вынесут его письмо и с ним приказ возобновить поиски по следам легенды…

Когда король, охваченный волнением, набросал несколько строк, ему стало ясно, что времени осталось совсем немного. Вероятно, уже через несколько недель Карл удостоит его официальным приемом и сообщит миру о своем предложении. И чтобы избежать брака с Элеонорой, Франциску необходимо представить общественности другое решение. Неожиданное и в то же время гениальное.

Франциск I сложил письмо и вдавил свою печать в расплавленный воск. После чего поднес листок к губам и поцеловал.

Французский монарх понимал, что это письмо, возможно, самое важное в его жизни.

В рыцарском зале крепости Шарфенберг, близ Трифельса, царила зловещая тишина. Лишь поленья потрескивали в камине, да громко чавкал за столом единственный гость.

Сидя у одного из окон, Агнес наблюдала за трапезой графа Людвига фон Лёвенштайн-Шарфенека. Склонившись над столом, ее свекор терзал фаршированную оленью ножку. С треском ломая кости, нож впивался в кожу и плоть, стучал по серебряному блюду. Бритый подбородок Людвига блестел жиром в свете факелов. Наконец граф вытер рот, довольно рыгнул и взялся за бокал вина — затем лишь, чтобы в следующий миг с отвращением отставить его в сторону.

— Это вино хуже лошадиной мочи. Лучшего ничего нет?

Старик скривил рот и вылил остатки красной жидкости на тростник под столом. Как и все Шарфенеки, он отличался редкостью волос и пронзительным взглядом, устремленным теперь на Фридриха, сидящего в кресле перед большим камином. Тот, уже, казалось, готовый возразить, лишь щелкнул пальцами. Из-за колонны выступил молодой слуга и низко ему поклонился.

— Принеси нашему гостю нового рейнского вина, которое доставили накануне, — приказал Фридрих бесстрастным тоном. — Крепкая пфальцская кровь ему даже в такой холод не по нраву. Может, прохладное белое придется ему по вкусу… Хотя сомневаюсь, при его-то ломоте в суставах. Но он не в том возрасте, чтобы слушать советы… — Он кивнул в сторону двери. — Вино внизу, на кухне. Ну, ступай. Или мне сначала пинка тебе дать?

Парень кивнул и поспешил прочь. В зале снова повисла тишина, которая пробирала сильнее, чем непривычный холод за окном. В первые дни апреля зима вдруг снова напомнила о себе, словно не желала признавать в этом году поражения. Вот уже целый час Агнес сидела у окна, наблюдала за метелью и время от времени листала «Парцифаля», отпечатанную на бумаге книгу поэта Вольфрама фон Эшенбаха, заказанную за немалые деньги в Вормсе. Все это время старый граф почти не разговаривал ни с ней, ни со своим сыном. Вместо этого он налегал на горячие паштеты, каплунов, перепелиные яйца и медовые печенья, прерываясь лишь на односложные поручения касательно перемены блюд.

С некоторых пор отношения между отцом и сыном заметно пошатнулись. Старик так и не простил Фридриха за то, что тот женился на дочери простого наместника и переселился в полуразрушенную крепость. Хотя за последние месяцы Шарфенберг претерпел значительные изменения: обновили кладку, заново оштукатурили сырые места и заменили старые доски новыми балками. Но Людвиг I фон Лёвенштайн-Шарфенек, пусть внебрачный, но все же сын бывшего пфальцского курфюрста, по-прежнему считал крепость ничем не лучше какой-нибудь хижины. Он потакал капризам Фридриха, самого младшего из пятерых своих детей, в надежде, что тот рано или поздно образумится. Но терпению его, похоже, подходил конец.

Агнес оглядела заново обставленный рыцарский зал и попыталась припомнить то время, когда покойный отец еще занимал Трифельс. Казалось, с тех пор минула целая вечность, хотя после его таинственной смерти не прошло и года: за жарким летом последовала прохладная осень, которую сменила морозная зима. Стены зала были увешаны новыми шкурами и гобеленами, по углам стояли окованные серебром сундуки и сверкали декоративные доспехи. Сверху в окружении роскошных оленьих рогов на Агнес неподвижно взирала набитая кабанья голова. Середину зала занимал громадный стол грушевого дерева, за которым поместились бы все рыцари Камелота. Но чаще за ним видели лишь молодого графа, погруженного в изучение старинных карт и книг. Фридрих так и не разыскал легендарные норманнские сокровища, хоть и изрыл все окрестности. Истомленный ожиданием и надеждами, он становился все раздражительнее. И нежданный приезд отца уж точно не поднял ему настроения.

— У себя в Лёвенштайне мы пьем токайское и бургундское, — заявил Людвиг фон Лёвенштайн-Шарфенек, ковыряя пальцем в зубах. — Золотистое бургундское по тридцать гульденов за бочку! Представители герцогского дома чуть ли не каждую неделю почитают нас визитами! И чем занимается мой сын? Прячется в лесной глуши и ищет сокровища, как какой-нибудь мальчишка! Уже который год… Долго мне еще терпеть твои мечтания? — Он сплюнул на устланный тростником пол. — Ха! При гейдельбергском дворе над тобой уже потешаются.

— И ты приехал сюда, чтобы сообщить мне об этом? — парировал Фридрих. — Мог бы и посыльным обойтись.

— Я приехал, чтобы воззвать к твоей совести. Мать все глаза выплакала оттого, что младший сын, вероятно, умом тронулся, — Людвиг вздохнул и устремил на сына водянистый взгляд. — Я говорил с герцогом, Фридрих. Мы в любой момент можем расторгнуть этот злополучный брак. Можешь хоть в наложницы взять эту женщину, но…

— Простите, ваша милость, но раз уж вы заговорили обо мне, наложнице… — перебила его Агнес.

Все это время она лишь молча слушала. Но и ее терпению пришел конец. Девушка захлопнула книгу и расправила плечи.

— Ваш сын женился не столько на мне, сколько на Трифельсе. Сомневаюсь, что он сможет забрать крепость к вашему двору, любезный свекор, — добавила она насмешливо.

Старый граф взглянул на нее лишь краем глаза, после чего вновь обратился к сыну:

— Фридрих, скажи своей жене, что ей до́лжно молчать, пока ее не спросят! Я на твоем месте давно запретил бы ей чтение. Женщины становятся от него дерзкими и непокорными.

— Прежде всего, они становятся умными, — возразила Агнес. — Поэтому я знаю, что сын ваш ни за что не откажется от Трифельса. Не раньше, чем проникнет во все его тайны.

— Замолчи! — вскинулся на нее Фридрих. — Или я снова велю запереть тебя в комнате!

— Всяко лучше, чем зачахнуть в постели чахоточного тирана, — Агнес упрямо скрестила руки на груди.

Несколько раз молодой граф пытался сблизиться с ней ночью. Но Агнес всякий раз в грубой форме напоминала ему об их уговоре. Она понимала, что никогда в жизни не сможет разделить ложе с предполагаемым убийцей своего отца. Вскоре Фридрих оставил свои попытки и с тех пор довольствовался любовницами из числа служанок.

— Ха, и ты позволяешь ей такие слова? — съехидничал Людвиг. — Я бы на твоем месте давно мозги ей вправил.

Молодой граф собрался было с ответом, но тут со стороны лестницы донесся лязг и звон. Это юный слуга с подносом в руках поскользнулся на гладких ступенях. Украшенный самоцветами бокал подкатился к самым ногам Фридриха. По полу разлилась светлая лужа. Губы молодого графа сложились в две тонкие линии. Как и всегда в моменты ярости, голос его звучал тихо и резко.

— Ах ты… болван неуклюжий! — прошипел Фридрих. — Да я на тебя собак за это натравлю, кожу сдеру. Ты пожалеешь, что…

— Я сама принесу нашему гостю вина, — перебила его Агнес. — Так будет быстрее.

Она встала от окна, подобрала лежащий на полу бокал и умело вытолкала трясущегося слугу.

— Уверена, господа без меня не заскучают.

И, прежде чем Фридрих успел как-то возразить, скрылась вместе со слугой на лестнице.

— Спа… спасибо, госпожа, — прошептал юноша. Ему было не больше тринадцати. — Как мне вас…

— Отправляйся во двор и накорми моего сокола, — ответила Агнес с улыбкой. — Только смотри, миску не урони, иначе Парцифаль тебе оттяпает палец. Разозлить его так же просто, как моего супруга.

Слуга с облегчением устремился к выходу. Агнес проводила его взглядом, после чего направилась на кухню.

Шагая по низким, увешанным коврами коридорам, она размышляла над тем, как переменилась ее жизнь за последние месяцы. Свадьбу справили еще в июле, в часовне Трифельса. Отпраздновали это событие довольно скромно. Приглашены были всего пятнадцать человек, бо́льшую часть которых составляли низшие дворяне, вассалы графа. Они насмешливо озирались в сырых, затхлых комнатах. С тех пор Агнес бывала в Трифельсе крайне редко.

В крепости Шарфенберг Фридрих поместил ее в золотую клетку. Он покупал ей кучи книг, велел отделать ее покои дамастом и шелком. Агнес носила лучшие платья и дорогие украшения. Армия слуг подносила ей еду на серебряных блюдах. Теперь она была не просто дочерью наместника, а настоящей графиней. Бывшая камеристка Маргарета умерла бы от зависти. И все-таки Агнес чувствовала себя как муха, заточенная в кусочке янтаря. Дни протекали словно в тумане. Тоска по умершему отцу по-прежнему тяготила душу.

И сновидения больше не повторялись.

С тех пор как Агнес покинула Трифельс, юный рыцарь Иоганн фон Брауншвейг и таинственная незнакомка, глазами которой она заглядывала в прошлое, больше ее не посещали. Чары Трифельса казались разрушенными, и ничто не могло их восстановить. Теперь о них напоминало лишь загадочное кольцо, которое Агнес прятала в шкатулке под кроватью и доставала лишь от случая к случаю.

В таком подавленном состоянии девушка прошла на большую кухню, расположенную на первом этаже крепости. Перед дымящим очагом, над которым нависал громадный, покрытый копотью дымоход, стояла старая Хедвиг и ставила на треногу медный котел. Кухарка была единственной, кто остался у Агнес из старых знакомых. Стражники Гюнтер и Эберхарт продолжали нести службу в Трифельсе. Орудийщик Райхарт сбежал и присоединился к мятежникам. А отец Тристан давно отправился в Ойссерталь по просьбе настоятеля Вейганда и помогал ему с бумажной работой.

У Агнес кольнуло в груди при мысли о человеке, самом близком из всех и в то же время недосягаемом.

Матис…

С тех пор как друг детства сбежал из Анвайлера, Агнес его больше не видела. Поговаривали, он, как и Райхарт, примкнул к повстанцам, которых в последнее время становилось все больше. До Агнес доходили слухи, что крестьяне уже почитали юного оружейника одним из своих предводителей. Ее маленького, несмышленого, упрямого Матиса… Давно ли они детьми играли вместе в лесу? Сколько…

— Что у тебя, дитя мое?

Голос Хедвиг вырвал ее из мрачной задумчивости. Агнес подняла глаза и встретила озабоченный взгляд дородной кухарки. Хедвиг вздохнула.

— Ты день ото дня все бледнее! Тебе надо больше есть, тогда все наладится, вот увидишь. Господь к нам милостив, уж ты не сомневайся… — Кухарка кивнула и продолжила болтать, помешивая в котле над огнем: — Крестьяне там мерзнут и голодают, всюду царят грабежи и убийства, хоть караул кричи! Благодарить нужно Бога за то, что можем у очага согреться и с голоду не умираем, да.

— Уж лучше на холоде в борьбе сгинуть, чем с обиралой под одной крышей в тепле жить, — мрачно отозвалась Агнес.

— Ох, только перед графом такого не говори! — покачала головой Хедвиг. — Не забывай, Агнес, ты теперь графиня. С простым народом тебе уже не по пути.

— Ах, Хедвиг, — вздохнула Агнес. — Я помню, как ты мне, еще малютке, разламывала свежий хлеб и намазывала медом… — Она усмехнулась. — И когда я грязь на кухню заносила, ты ругалась на чем свет стоит… А теперь должна вдруг называть меня графиней? Нет, этому жизнь меня не учила.

— Жизнь еще многому вас научит, сударыня.

Агнес повернулась на голос. На кухню через низкий портал вошел Мельхиор фон Таннинген с Парцифалем на затянутой в перчатку руке. Сокол был без клобучка и вел себя спокойно, словно держала его Агнес.

— Во дворе мне повстречался слуга и заявил, будто графиня сама взялась подать вино гостю, — сказал менестрель с улыбкой. — Если слух об этом расползется, то скоро и пастух в Анвайлере попросит вас почистить ему сапоги.

— Слуга случайно разлил вино, — ответила Агнес нерешительно. — Вы же знаете моего супруга. Вот я и решила, что мальчишке лучше пока не попадаться ему на глаза… — Она смерила барда недоверчивым взглядом. — Что вы вообще делаете с моим соколом?

— Он клекотал. Видимо, истосковался по хозяйке. К тому же он скоро начнет линять. Вот, посмотрите, — Мельхиор показал несколько серых, растрепанных перьев. — Ему бы полетать немного в морозном небе, пока он совершенно не утратил вида. Что скажете? — Менестрель поклонился. — Сочту за счастье завтра же сопроводить благородную графиню на охоту и скрасить ее уныние.

Агнес невольно улыбнулась. Прогулки с Мельхиором действительно скрашивали ее безрадостное существование. Менестрель прилагал все усилия, чтобы приободрить ее. Когда они выезжали с Тарамисом, отцовским конем, бард рассказывал ей истории о нибелунгах или напевал грустные баллады из тех, что готовил к состязанию певцов в Вартбурге грядущей осенью. В первый же год знакомства Мельхиор стал для Агнес верным другом. Его старомодные манеры и вычурная речь неизменно вызывали у нее улыбку. Вот и теперь девушка не удержалась и хихикнула.

— Что ж, благородная графиня сочтет себя не менее счастливой отправиться с вами на охоту, — ответила она с деланой чопорностью. И тут закрыла рот ладонью. — Господи, вино! Я и думать про него забыла. Свекор там, наверное, рвет и мечет.

— Позвольте, я все улажу.

Мельхиор осторожно пересадил сокола на край горшка. Потом взял чистый бокал и налил в него немного рейнского вина из бочки.

— Это удел певцов, терпеть проклятия и ругань. Разом больше или меньше, значения не имеет.

Он подмигнул Агнес и направился к лестнице, ведущей в большой зал.

— Хороший человек, — пробормотала Хедвиг, когда менестрель удалился. — Такой галантный, и язык подвешен… По мне, вот только мелковат немного.

Агнес рассмеялась.

— Мелковат, уж точно. Зато сердце большое.

Она вдохнула запах густого супа на огне и только теперь заметила, до чего проголодалась. Села за стол перед дымящейся миской и жадно принялась за еду.

Она была в тысячу раз вкуснее всей той снеди, которой граф набивал живот посреди холодных стен рыцарского зала.

Снежные хлопья медленно кружились над лесной поляной и превращали многочисленные палатки и покосившиеся хижины в одинаковые белые холмики. Матис стоял у ржавой, побитой наковальни и колотил молотом по искривленному дулу аркебузы. Удары звоном заупокойного колокола разносились над площадкой. Даже возле огня пальцы коченели, и ствол не получалось раскалить до нужной температуры. В конце концов юноша не выдержал и отшвырнул железку. Окутанная клубами пара, она с шипением погрузилась в сугроб.

— Как от козла молока! — ругнулся оружейник. — Без нормального горна хорошего жара не получить. Можно аркебузами вместо дубин размахивать, толку больше!

— Наберись терпения, — одернул его Ульрих Райхарт, раздувая огонь мехами. — Еще немного, и жара было бы достаточно. Нормальную кузню мы тебе посреди леса тоже не достанем, сам понимаешь. Теперь придется начинать сначала!

Он ворчливо поднял ствол из снега и снова сунул в жаровню.

— Да что с тобой такое, Матис? Ты уже который день ходишь злой, как леший. Люди головы втягивают, когда мимо тебя проходят.

— Что с того, — проворчал парень и расшвырял пепел кочергой. — Болтать я все равно не в настроении. Другие, впрочем, тоже…

Он обвел мрачным взглядом поляну, приютившую около сотни мятежников. Они устроили лагерь в укромной долине близ небольшого селения Димбах. От Анвайлера их отделяло всего несколько миль. Люди грудились у небольших коптящих костров, закутанные в шкуры и рваные одеяла. Они точили косы и рогатины, ели жидкую похлебку из желудевой муки и вполголоса переговаривались. Кто-то играл на скрипке, но желающих спеть или сплясать не находилось. Воодушевление, которое царило здесь еще несколько недель назад, сменилось гнетущей апатией. Холод пробирал людей насквозь, и в их душах крепло отчаяние.

Осенью все обстояло так, словно это лишь вопрос времени, когда крестьяне поднимут восстание по всей Германии и освободятся от гнета тиранов. Хегау, Альгой, Шварцвальд, Франкония, Эльзас и Тюрингия — всюду собирались отряды тех, кто решил бороться против растущих налогов, запретов на охоту, похоронных сборов и прочих притеснений со стороны знати. Все земли вокруг Бодензее были охвачены волнениями. По слухам, тысячи крестьян собрались под знаменами свободы. Но уже несколько недель до них не доходило никаких вестей. Очевидно, волна восстаний до Пфальца просто не докатилась. И вот они ждали здесь изо дня в день и медленно замерзали. Зиме, казалось, не было конца, и некоторые уже начали возвращаться по деревням. Те же, кто оставался, питались желудями и кашей из буковых орешков; временами попадались тощие зайцы или белки.

— Ждать больше нельзя, — вполголоса проговорил Матис, словно самому себе. — Мы обещали крестьянам свободную жизнь, но в деревнях им жилось гораздо лучше, чем здесь.

— Йокель утверждает, что у Рейна наш брат уже спалил несколько замков и монастырей, — возразил Райхарт. — Он говорит, что ждать осталось недолго.

— Йокель мастер языком чесать. Речи толкать умеет, а вот много ли в них правды, это уже другой вопрос.

Матис сплюнул в огонь и снова принялся выстукивать по железу. Размеренный шум помогал ему хоть немного успокоиться. Всеобщая борьба против знати и церкви действительно казалась ему все более безнадежной. Ко всему прочему в последнее время юноша стал чаще вспоминать Агнес. Они не виделись уже почти год. Лишь время от времени Матис узнавал от лоточников и беглых слуг о том, что происходило в Трифельсе и Шарфенберге. Агнес была теперь графиней, жила в роскоши и, похоже, была этим вполне довольна. Вспоминала ли она его, бывшего кузнеца и ныне отверженного? В душе его кипела злость. А к злости примешивалось чувство, которому он лишь недавно нашел определение.

Любовь.

И очень многое объединяло эти чувства.

Тут до него донеслись громкие возгласы и приветственные крики. Матис рад был отвлечься. Он поднял голову и увидел, как к нему приближается группа мужчин. Когда они подошли ближе, Матис узнал Пастуха-Йокеля. Но с ним были еще несколько человек, которых он прежде не встречал. Они держались на некотором расстоянии от горбатого, кривого пастуха — то ли из почтения, то ли из отвращения.

Матис выжидательно смотрел на предводителя их маленькой продрогшей армии. Свои лохмотья Йокель успел сменить на широкие солдатские штаны и багровый камзол, поверх которого был накинут плащ, подбитый медвежьим мехом. Голову, точно корона, венчал рваный бархатный берет, украшенный петушиными перьями. Справа и слева от пастуха шагали Янсен и Паулюс, бывшие бродяги из Бадена, которые представлялись его телохранителями.

— Дорогу главарю! — кричали они и растолкали нескольких крестьян, что устало жались друг к другу в засыпанной снегом промоине. — Сказано, прочь с дороги!

Вооруженные копьями и в ржавых шлемах, скорее всего, где-то украденных, телохранители словно сошли с карикатуры на отважных паладинов.

— Вот он, мой верный оружейник, — сообщил Йокель незнакомцам, властным жестом указывая на Матиса. — Поверьте, лучшего орудийщика вам до самого Боденского озера не сыскать. С Матисом мы этих рыцарей и священников, как клопов, из замков и монастырей выкурим.

— Орудийщик без орудий, как я посмотрю, — насмешливо заметил один из незнакомцев.

Он был самым старшим, широкоплечий, с острым взглядом и одетый, как подобало честному ремесленнику. Матис решил, что у себя в селении он был старостой. Мужчина кивнул на кривой ствол, оставленный в огне.

— Из этого едва ли получится хорошая аркебуза. Я сам кузнец и знаю, о чем говорю.

— У нас их целый арсенал, — холодно ответил Йокель. — А это — лишь трофей; может, еще послужит. Верно же, Матис?

Юноша едва не рассмеялся, так нагло врал пастух. В действительности они располагали тремя аркебузами и ржавым фальконетом. К ним следовало прибавить кучу кос, цепов и рогатин, а также несколько изношенных арбалетов. Назвать все это арсеналом мог лишь безумец, страдающий от мании величия. Матис нахмурился. За последние месяцы восхищение их предводителем уступило место возрастающему недоверию. Йокель вел себя как какой-нибудь король, к свержению которых сам же и призывал.

— Можешь встать рядом и помешать угли, кузнец, — вскинулся Райхарт на старосту. — А там посмотрим, может, на что и сгодишься. Нос-то я тебе всегда свернуть успею.

Пастух-Йокель примирительно вскинул руки.

— Не нужно ссор! Эти люди принесли благие вести.

Он выдержал театральную паузу и возвысил голос:

— Крестьяне из Дана и Вильгартсвизена наконец восстали! Они направляются сюда, чтобы примкнуть к нашему отряду. В Ландау, что в долине Рейна, тоже неспокойно. Теперь наш черед действовать!

Матис не смог скрыть удивления. Новости действительно были хорошие.

— Сколько вас? — спросил он у старосты.

— Сотня. Может, и больше на дюжину-другую, — торжественно ответил гость. — И каждый день примыкают новые! Суровая зима и голод делают свое дело. Крестьяне больше не хотят сносить притеснения вельмож.

Йокель подле него довольно потирал руки.

— Вот оно, наконец-то! — воскликнул он. — А ты сомневался, Матис! Знаю, что сомневался, по тебе и видно было. А кто в итоге оказался прав?

— Вздор, — проворчал юноша и смахнул прядь рыжих волос со лба.

Лоб его пересекал длинный шрам — память о ранениях, полученных в битве за Рамбург. Он придавал суровости и без того мрачному облику оружейника. Матису не нравилось, когда Йокель заговаривал с ним в такой манере. Ему все больше казалось, что горбун видит в нем соперника. За этот неполный год Матис заметно вырос в глазах крестьян, и ко всему прочему его самоуверенность даже взрослых мужчин ставила в тупик.

— И когда вас можно ждать? — спросил Матис у посланника из Дана.

— Через неделю, наверное. Хотим еще подождать нерешительных. Гонцы ходят от одного селения к другому, а мы пока прячемся в лесах, — тут староста усмехнулся. — Герцог назначил награду за мою голову. Ну а мы — за его.

— Тогда нужен новый лагерь, — заметил Матис. — На этой поляне слишком мало места. Нужно настроить хижин, заготовить дров. Иначе половина людей околеет, прежде чем вступит в бой.

Староста из Ландау напустил на себя задумчивый вид.

— Ну, возможно, что в бой вступать и не придется, — начал он нерешительно.

— Как это понимать? — потребовал Йокель объяснений. — Говори!

— Говорят, в швабском Меммингене крестьяне встречались с дворянством. Из Бальтринга, Альгоя, Зее, от всех отрядов было по предводителю! Знать готова идти на уступки, — староста протянул Йокелю смятый листок бумаги. — Вот, сейчас по всей Германии рассылают. Здравые вещи там расписаны. Оброк решено отменить, священников сможем выбирать сами, и охоту снова разрешат.

Йокель взял листок и, морща лоб, просмотрел отпечатанные мелким шрифтом строки. Будучи пастухом, он сам денно и нощно осваивал чтение, однако оно по-прежнему давалось ему с трудом. Но горе тому, кто посмел бы над этим потешаться! Пока Йокель шевелил губами, вчитываясь в документ, вокруг царило молчание. Наконец он поднял глаза и ловко разорвал листок на мелкие кусочки, которые вперемешку со снежными хлопьями медленно опустились на землю.

— Ха, пустые обещания, — заявил он упрямо. — Они умасливают нас, пытаются отправить обратно по своим хибарам, чтобы потом обобрать до нитки… — Пастух оглядел собравшихся, телохранители кивали с особенным рвением. — Они боятся! Вот что значат эти переговоры. Настоятели, рыцари, графы, вся знать наложила в штаны! Теперь нам тем более нельзя отступать ни на шаг!

— А если они действительно хотят договориться? — вставил Матис.

Йокель смерил его насмешливым взглядом.

— Ты серьезно в это веришь? Веришь, что они добровольно откажутся от богатого прихода и десятины?

— Не от всего, конечно. Но может, стоит хотя бы послушать, что они скажут…

— Ха, конечно! — язвительно рассмеялся Йокель. — Отправляйся в Мемминген и слушай себе. Развесь уши, а они пока соберут ландскнехтов… — Он доверительно понизил голос. — Им нужно время, как ты не понимаешь, Матис? Большинство императорских солдат еще сражаются в Италии. Дворяне идут на уступки, а сами уже готовят нам погибель. Но мы этого не потерпим! Мы не безмозглые овечки, чтоб отправляться на убой. Мы борцы, и победа будет за нами!

Тем временем вокруг них собиралось все больше любопытствующих крестьян. Телохранители с властным видом оттесняли тех, кто слишком наседал на их предводителя. Тут и там раздавались приветственные выкрики.

— Пора перейти к действию! — воззвал Йокель к толпе. — Нужно показать этим попам, этим настоятелям и герцогам, что нас не одурачить! Покажем нашим союзникам, что скоро примкнут к нам, из какого мы теста! Вы готовы?

Толпа поддержала его нестройными криками. Глаза у Йокеля загорелись, и он продолжил:

— Тогда спалим монастырь Ойссерталь! Эти жирные попы давно сидят у нас бельмом на глазу. Нужна одна-единственная искра, чтобы окрестности запылали, и искрой этой станет Ойссерталь! Нашим друзьям должно оказать достойный прием. Монастырь станет пристанищем крестьянской армии! Церковь послужит нам сараем, а погреб настоятеля — трактиром! Ну, как вам это нравится?

Крестьяне смеялись и орали. Многие потрясали копьями и косами: по всей просеке расходились ощетиненные волны.

— Ура Пастуху-Йокелю! Ура! — ликовали они.

Предводитель удовлетворенно кивнул. Затем взглянул на Матиса, и по лицу его скользнула едва заметная улыбка.

— Этого ты хотел, Матис? — произнес он уже спокойнее. — Безопасного пристанища для нашей будущей армии? Спасибо, что навел меня на эту мысль. Продолжай в том же духе, и я назначу тебя своим заместителем.

Матис прикрыл глаза. Взывать к толпе сейчас бессмысленно. Даже поначалу скептически настроенные послы из Дана и Вильгартсвизена присоединились к общему ликованию. Своим заявлением Йокель в считаные мгновения вернул едва не утраченное лидерство.

В отличие от окрестных замков, захватить Ойссерталь не составляло труда. При этом он был очень удобен в плане обороны. Монастырь обеспечит им защиту, а его захват ознаменует собой начало борьбы. Ведь именно этого Матис ждал с таким нетерпением.

Но теперь он задумался о многочисленных монахах. Настоятель Вейганд, может, и свинья, но как быть с добрым братом Йоргом — привратником, которому Матис в прошлой жизни часто носил подковы для двух монастырских лошадей? Как быть с молодыми послушниками? По крайней мере, отец Тристан находился в безопасности, оставаясь в Трифельсе… Матис вздрогнул.

А может, мы и Трифельс потом захватим? Что тогда будет с Агнес?

— Смерть священникам, долой дворцы! — ревела толпа.

Даже старый Ульрих присоединился к хору. Один Матис молчал.

Он опустил молот на раскаленный ствол аркебузы, чувствуя на себе недоверчивый взгляд Йокеля.

На следующий день Фридрих фон Лёвенштайн-Шарфенек стоял на краю колодезной башни Трифельса и напряженно всматривался в черную дыру у себя под ногами. Из колодца доносились всплески и шорох, затем последовал приглушенный окрик. Два стражника взялись за скрипучий ворот, и через некоторое время из тьмы показался привязанный к длинной веревке человек в одной лишь набедренной повязке. Он стучал зубами, кашлял и отплевывался водой и соплями.

— Ну? — нетерпеливо спросил Шарфенек. — Нашел что-нибудь?

Мужчина помотал головой, разбрызгивая воду, точно промокшая дворняга.

— Нет, ваша милость. Я руками все дно обшарил. Одни только камни, старые доски да несколько ржавых монет. Господь свидетель!

— Так поищи получше, черт бы тебя побрал! Что-то там все равно есть. Все записи указывают на это!

— Прошу вас, господин! — взмолился продрогший мужчина из числа доверенных солдат Фридриха. — Я продрог до костей. К тому же там темно, как в аду. Черт знает, что за чудовища…

Голос его понемногу замирал: двое его товарищей снова взялись за ворот, и солдат, отчаянно жестикулируя, скрылся во мраке. По их лицам ясно читалось, что даже годовое жалованье не заставило бы их поменяться местами с товарищем.

— А это не слишком? — спросила Агнес. Скрестив руки, она прислонилась к стенке выстроенной над колодцем будки и следила за удаляющимся силуэтом бедняги. — Он шарит там уже целую вечность. Ты его в четвертый раз туда отправляешь. До грунтовых вод восемьдесят шагов, еще немного, и он окоченеет!

Агнес показала на капающие сосульки, свисавшие с лебедки. В последние дни хоть и начало таять, но даже теперь, в полдень и при ясной погоде, холод пробирал до костей.

— Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не лезла в мои дела! — огрызнулся Фридрих. — Да и что ты в этом понимаешь? Я не первый год изучаю эту крепость! Колодезная башня — одно из старейших строений Трифельса. Она стоит здесь с тех самых пор, как император Генрих доставил сюда сокровища норманнов. Лучшего укрытия не найти!

— Если здесь вообще когда-нибудь прятали сокровища, — съязвила Агнес. — Я все больше склоняюсь к мысли, что это лишь легенда. Как и все прочее, что связано с Трифельсом.

— Думай себе, что хочешь, только избавь меня от своей болтовни, женщина!

Тут граф развернулся к скалящимся стражникам, которые стали свидетелями семейной сцены.

— А вам, дурням, скоро не до ужимок будет, — пригрозил он. — Если ваш товарищ поднимется без хороших вестей, будем вычерпывать воду. Посмотрим, как вы запоете.

Один из стражников в ужасе взглянул на господина.

— Но, ваша милость, неизвестно, сколько там воды… На это недели могут уйти!

— Да хоть целая вечность! — вскричал граф. — Мы не отступимся. Где-то ведь они должны быть, эти чертовы сокровища!

Агнес со вздохом оставила супруга в башне и двинулась по ветхому мосту во внутренний двор. Она успела узнать Фридриха. В нынешнем его настроении спорить с ним было бессмысленно. Даже его отец вынужден был это осознать и сегодня утром уехал ни с чем. Фридрих с детских лет был одержим сокровищами норманнов, провел немало бессонных ночей за старинными документами, а два года назад даже совершил путешествие в Апулию. В последнее время упрямство графа лишь возрастало. Он обыскал все окрестные скалы вокруг Трифельса, включая несколько брошенных медвежьих берлог и десяток разрушенных сторожевых башен. Колодезная башня Трифельса была его последней надеждой, и Фридрих отчаянно за нее цеплялся.

С крепостной стены открывался вид на новый дом Агнес — крепость Шарфенберг, оштукатуренную теперь белым и красным. Между молодым графом и его супругой царило нечто вроде перемирия. Без свидетелей Фридрих охотно шел навстречу предложениям Агнес. Таким образом она позаботилась о том, чтобы обновления коснулись не только Шарфенберга, но и Трифельса. Временами граф даже проявлял очарование, заказывая для Агнес книги из Шпейера и не запрещая ей ни охоту, ни любимые брюки.

При этом Агнес не забывала, что, скорее всего, именно Фридрих фон Шарфенек вероломно убил ее отца. Властолюбивый фанатик, он не ведал угрызений совести, особенно когда дело касалось легендарного сокровища норманнов. Агнес иногда казалось, что одержимость Фридриха медленно перерастала в помешательство. Сама она сомневалась, что кайзер Генрих спрятал в крепости хотя бы часть сокровищ. Скорее всего, деньги просто истратили с течением времени.

Неожиданно для себя Агнес решила навестить стражников Гюнтера и Эберхарта. Она уж и забыла, когда в последний раз была в Трифельсе. Стражники, как это часто бывало, сидели, закутанные в худые плащи, на ступенях к внутреннему двору и играли в кости. Завидев Агнес, оба вскочили и встали по стойке «смирно».

— При…приветствуем, госпожа графиня, — проговорил Гюнтер и низко поклонился. — Рады вас видеть.

Агнес улыбнулась. Ей вспомнилось, как еще пару лет назад эти же люди таскали ее за уши.

— Будет тебе, Гюнтер, — ответила она. — Не наклоняйся так, твоим старым костям от этого мало пользы. Скажи лучше, как в крепости дела.

— У Трифельса кости куда старее моих будут, — ухмыльнулся в ответ стражник. — Дела в крепости пошли на лад, с тех пор как ее подновить решили, — тут лицо его стало серьезным. — И все ж таки не то, что раньше, когда ваш отец был жив.

Агнес кивнула. Остальные по-прежнему считали, что Филипп фон Эрфенштайн умер от гангрены. Кроме нее и отца Тристана, никто не знал о предположительном убийстве. Девушка снова исполнилась ненависти к супругу.

«Самого бы его отравить, как он моего отца отравил! — пронеслось у нее в голове. — Только смелости не хватает…»

Агнес заметила нерешительность в глазах стражников и поняла, что слишком долго простояла в молчании.

— Я… пожалуй, осмотрюсь там немного, — сказала она запинающимся голосом, чтобы лишний раз не смущать стражников. — Похоже, я немного истосковалась по родным местам.

— Понимаю, графиня. Не заплутаете там?

— В себе разве что, — мрачно ответила Агнес.

Стражники с поклоном расступились, и девушка прошла по ступеням во внутренний двор и оттуда в крепостную башню. Повинуясь некоему внутреннему зову, она поднялась на третий этаж и остановилась перед дверью в библиотеку. Несколько долгих месяцев прошло с тех пор, как она заходила сюда в последний раз. Агнес повернула ручку, и дверь бесшумно отворилась. Запах старого пергамента, пыли и лежалой бумаги встретил ее, как старый друг. Взгляд скользнул по многочисленным книгам и свиткам, разложенным по полкам вдоль стен. Погруженная в мысли, Агнес закрыла глаза. Как часто она сидела тут у печи, читала и забывала об окружающем мире! Девушка вспомнила об отце Тристане, и жгучая тоска стиснула горло. Вот уже несколько недель она не виделась с капелланом.

Без всякой цели Агнес подошла к одной из полок и провела рукой по корешкам. Хронику Трифельса Фридрих забрал с собой в Шарфенберг, как и несколько других работ, в которых чаял найти сведения о сокровищах норманнов. Но и теперь книг было достаточно, чтобы скоротать не один зимний вечер. Агнес подумала, не взять ли ей с собой несколько книг. Иллюстрированного «Белого короля» кайзера Максимилиана, которым она всегда зачитывалась, или старые бургундские баллады…

Тут ей вспомнились запрещенные книги Мартина Лютера и Филиппа Меланхтона. И тайник, в котором отец Тристан их прятал… Обнаружил ли ее супруг эту нишу? Агнес отыскала деревянный корешок, подписанный «Десятым кругом ада», потянула, и потайная дверца отошла в сторону.

Тайник был пуст.

Агнес нахмурилась. Если бы Фридрих обнаружил запрещенные книги, ему выпал бы удобный случай отделаться от старого монаха. И она бы об этом узнала. Тогда более вероятно, что отец Тристан сам уничтожил книги или же забрал их в Ойссерталь. Агнес наклонилась к отверстию и пошарила по пыльному полу. Тут пальцы ее коснулись кусочка пергамента. Подняв его к свету, девушка заметила, что он был той же текстуры, что и пергамент, составлявший страницы «Хроники». Она вспомнила, что в книге не хватало нескольких страниц. Может, этот кусочек оттуда?

Обрывок, обугленный по краям, размером не превышал по длине ее большого пальца. Сохранилось лишь несколько слов. Агнес поднесла его ближе к глазам, чтобы в полумраке библиотеки разобрать написанное.

Ioannes et Constanza fugae se mandabant …

— Иоганн и Констанция бежали… — пробормотала она вполголоса.

У Агнес перехватило дыхание. Иоганн, вероятно, был тем самым Иоганном фон Брауншвейгом, который так часто снился ей прошлой весной. А Констанция? Агнес вспомнились ее чувства в сновидениях, ее любовь к Иоганну. Чувства были не ее собственными, а принадлежали женщине, глазами которой Агнес видела происходящее.

Констанция…

Наконец-то она узнала ее имя! Взволнованная, Агнес закрыла глаза и попыталась вспомнить все, что ей снилось с тех пор, как к ней в руки попало кольцо. Женщина по имени Констанция, вероятно, познакомилась с Иоганном фон Брауншвейгом, когда его посвящали в рыцари. Согласно «Хронике», это было в 1293 году. Они стали парой, у них появился ребенок, но что-то встало между ними. И это каким-то образом было связано с кольцом, которое носила Констанция. Действительно ли Иоганн строил заговор против германского короля Альбрехта Габсбурга или это было лишь предлогом, чтобы устранить его и Констанцию? Когда молодая семья бежала из Трифельса, Констанция несла с собой завернутый в тряпицу предмет. Во имя всего святого, что ж тогда случилось?

Агнес припомнила, что говорил отец Тристан по поводу выдранных страниц.

Кто-то хотел, чтобы эта темная глава навсегда осталась в прошлом…

Монах говорил тогда, что Иоганна фон Брауншвейга настигли в Шпейере и убили. Но это была лишь часть правды. Иоганн и Констанция вместе бежали из Трифельса.

Ioannes et Constanza fugae se mandabant …

Агнес задумчиво разгладила мятый обрывок пергамента. Что случилось с той женщиной? И почему она ей постоянно снилась? Почему страницы оказались вырваны? Почему…

И тут ее осенило.

Отец Тристан утверждал, что страницы вырвали задолго до него. Но забытый в тайнике обрывок говорил о другом. Капеллан сам уничтожил неугодную главу!

Агнес стиснула в руке кусочек пергамента, поднялась и в задумчивости направилась к выходу. Отец Тристан солгал ей. И вероятно, не один раз. Даже тогда, незадолго до смерти отца…

Поджав губы, Агнес спустилась по лестнице и вышла во двор. Озадаченные стражники спешно поднялись и поклонились. Новоиспеченная графиня фон Лёвенштайн-Шарфенек, хозяйка Трифельса и дочь рода Эрфенштайнов, не обратила на них внимания.

Следовало поговорить с отцом Тристаном. И как можно скорее…

Монастырь Ойссерталь, 8 апреля 1525 года от Рождества Христова

Крестьяне напали на Ойссерталь с рассветом, перед заутреней.

Солнце еще пряталось за верхушками деревьев и возвещало о себе лишь розоватым сиянием на горизонте. Оно придавало красному камню монастырских строений багровый оттенок и навевало мысли о крови.

«Кровь прольется сегодня в избытке, — пронеслось в голове у Матиса. — И то будет не кровь нашего Искупителя, не обращенное вино, а настоящая, горячая кровь».

Скрытая среди холмов долина, всегда такая приветливая, в рассветных сумерках вдруг показалась совершенно чужой и неуютной, точно разбойничье логово. Около сотни человек, укрытых в подлеске и зарослях боярышника, ждали приказа своего главаря. Пастух-Йокель не стал дожидаться, пока к ним примкнут отряды из Дана и Вильгартсвизена. Матис подозревал, что он стремился тем самым показать, кто встанет во главе объединенной армии. Предводитель, готовый в качестве лагеря представить союзникам монастырь с его кладовыми, мог рассчитывать на многочисленных сторонников.

Матис посмотрел по сторонам, заглянул в решительные лица крестьян и батраков, перепачканных сажей угольщиков, оборванных пастухов, мельников. Даже несколько горожан из Анвайлера были в числе бунтовщиков. Оружием им служили косы, цепы, копья, серпы и ржавые кинжалы. У многих даже башмаков не было — лишь тряпье, намотанное на обмороженные ноги. Кожаные штаны были разодраны, лица — истощены голодом и лишениями. Матис не строил иллюзий: при виде дородных монахов, полных кладовых и богато украшенных алтарей эти люди потеряют голову от жадности. Хотя Матис с Ульрихом, да и сам Йокель предостерегали крестьян от безумных выходок — все-таки монастырь был им нужен в качестве лагеря, — но Матис уже по глазам их видел, что это бессмысленно.

То были глаза голодных волков.

По свистку Йокеля от них отделился передовой отряд примерно в дюжину человек и, пригнувшись, двинулся к тяжелым дубовым воротам. Монастырь располагался на широкой вырубке в окружении крестьянских хижин, жители которых добровольно или по принуждению примкнули к мятежникам. Монастырские же строения окружала стена высотою в три шага, в западной ее части находилась сторожка. Прямо внутрь затекал небольшой ручей, примерно в том месте, где за стеной виднелась плоская крыша литейной мастерской. Матис уже в который раз почувствовал укол совести. Монахи позволили ему отлить орудие на территории монастыря и предоставили для этого свои печи. Как и в прошлый раз, когда юноша помогал с отливкой колокола, они вели себя обходительно и всегда готовы были помочь. С другой стороны, Матис видел, в какой они жили роскоши, в то время как в нескольких шагах голодали крестьянские дети.

«Что поделать, — подумал он мрачно. — Я уже не в силах ничего изменить. Разве что попытаться сохранить жизнь, кому возможно».

В сумерках Матис различил, как один из крестьян, стоя под стеной, раскрутил привязанный к веревке крюк. Тот зацепился за выступ, и четверо мужчин принялись бесшумно взбираться наверх. Прошли по стене к площадке над сторожкой, и Матис услышал тихий шум и приглушенные крики. Затем со стены сорвалось безжизненное тело и осталось лежать у ворот. Вслед за этим тяжелые створки распахнулись, и крестьяне, что выжидали в кустарнике, побежали по недавно засеянным грядкам и пустующим полям к монастырю.

В это мгновение в сторожке пронзительно зазвонил колокол. Звук повторился несколько раз, после чего резко оборвался.

— Проклятье! — прошипел Йокель.

Они с Матисом еще прятались за живой изгородью. Рядом с ними притаились телохранители Янсен с Паулюсом и старый орудийщик Райхарт.

— Второй караульный, должно быть, успел забить тревогу! — бранился пастух. — Я сто раз этим олухам втолковывал, чтобы они сразу прирезали часовых… Теперь наверняка полмонастыря всполошилось!

В скором времени действительно зазвонил второй колокол. Из-за стен стали доноситься громкие крики и звуки боя. Матис бросился вперед, забыв об остальных. До сих пор он не хотел принимать участия в разорении монастыря. Но теперь речь шла о том, чтобы предотвратить худшее. Юноша оглянулся на Йокеля. Тот по-прежнему выглядывал из-за куста боярышника. После некоторых раздумий пастух тоже сорвался с места и с криком выхватил блестящую саблю, отнятую у мародерствующего ландскнехта. Телохранители с копьями наперевес последовали его примеру. А вслед за ними устремился и Райхарт.

— Долой священное отродье! — закричал Йокель. — Убивайте всех!

Матис тихо выругался. Это явно было против уговора! Они условились, что крови будет пролито как можно меньше, чтобы без нужды не злить герцога в Цвайбрюкене и избежать преждевременной встречи с его ландскнехтами. Теперь же впечатление было такое, будто Йокель хотел умыться в крови.

К тому времени, как Матис вбежал в распахнутые ворота, резня была в самом разгаре. На земле перед церковью лежали несколько бездыханных тел: монастырские слуги и два монаха. Но были среди убитых и крестьяне. Широкоплечий исполин в простом одеянии цистерцианца, вооруженный обломком копья, схватился сразу с тремя противниками. Из многочисленных ран его лилась кровь, а он, оглашая рассветные сумерки молитвами, пронзил копьем одного из крестьян. К своему ужасу, Матис узнал в великане всегда добродушного брата Йорга, который в прошлом году помогал ему в изготовлении орудия. По лужам теплой крови, глядя прямо перед собой, Матис устремился к дормиторию, где располагались монашеские кельи. Может, удастся еще спасти хоть несколько жизней…

Дормиторий представлял собой внушительное строение из красного камня, примыкающее к церкви. Перед ним тоже кипел бой. Трое мужчин, стоя на опрокинутой повозке, отбивались мечами от наседавших крестьян. В последние десятилетия монастырь нередко подвергался нападениям, поэтому цистерцианцы держали нескольких служителей, которые теперь отчаянно сдерживали атакующих. То, что их перебьют до последнего, было лишь вопросом времени.

Матис пробежал мимо двух мужчин, сцепившихся на преющей в холоде куче навоза, увернулся от брошенного из темноты камня и вошел в здание, знакомое по прошлым посещениям. Навстречу ему прошли несколько возбужденных крестьян, нагруженных церковными светильниками и всевозможной утварью. Судя по всему, они уже принялись грабить. Матис уловил легкий запах дыма.

Свернув за угол, он оказался в коридоре, расходящемся на отдельные кельи. Многие из них были открыты, мимо него с воплями пробегали монахи. Некоторые стояли на коленях и молились, другие уже лежали в крови среди своих собратьев.

— Не бойтесь! — громко крикнул Матис.

В тот же миг он понял, до чего же смешно звучали его слова посреди этого кошмара. И все-таки он продолжил:

— Если сделаете, как я скажу, никто не пострадает!

Монахи на мгновение прервались в своих причитаниях и устремили на Матиса боязливые взгляды.

— Я… я тебя знаю! — заявил наконец один из них, особенно толстый, с выпирающим из-под белой туники брюхом. — Ты же сын кузнеца из Трифельса… — Тут лицо его скривилось от ненависти. — Да постигнет тебя кара Господня! Тебя и всю твою шайку!

— Господь займется мною позже, — ответил Матис. — Может, он будет не так строг ко мне, если я спасу некоторых из его служителей… Следуйте за мной! Останетесь здесь — погибнете!

Монахи застыли в нерешительности; кто-то бормотал, другие молились. Но Матис уже мчался дальше, и они последовали за ним. Некоторые помогали своим раненым собратьям и волокли их по коридору. Запах дыма усиливался. Снаружи доносился треск пламени; вероятно, уже горели первые сараи и амбары. Над литейной мастерской тоже поднимались столбы дыма.

«Если они не остановятся, то мы скоро без лагеря останемся, — подумал Матис. — Идиоты безмозглые!»

Он повернул налево и в скором времени оказался перед порталом, ведущим в крестный ход. Окруженный колоннами квадратный двор служил переходом между главным зданием и церковью. Матис ступил на тихую площадку, посреди которой журчал фонтан. Каменные скамьи между колоннами располагали к отдыху. На мгновение кровавая схватка показалась очень далекой. Потом откуда-то донесся протяжный крик, монахи запричитали и снова попадали на колени.

— Скорее в церковь! — приказал Матис. — Они не посмеют тронуть вас в церкви. Там можете молиться, сколько душе угодно, а сейчас поторапливайтесь!

Он миновал крестный ход, распахнул низкую дверь и загнал в церковь напуганных цистерцианцев. Церковь Ойссерталя представляла собой трехнефное строение с витражами, сквозь которые лился красный свет. Матис не сразу осознал, что это вовсе не заря, а отсветы пламени. Крестьяне действительно подожгли хозяйственные постройки, амбары и сараи. Вдали слышались торжествующие крики.

«Они сожгли свой новый дом! Завтра, когда огонь погаснет, мы снова будем мерзнуть и голодать».

Взглянув в сторону алтаря, Матис вдруг заметил толстого настоятеля. Вейганд Хандт слыл скверным управителем и своего сана добился только за счет высокого происхождения. Будучи третьим сыном графа из Бадена, он использовал монастырь для собственного обогащения. До сих пор лишь усердие отца Тристана уберегало его от худшего. Отец Вейганд как раз складывал в мешок серебряные подсвечники, золотые кубки и украшенные парчой и самоцветами ларцы.

— Бросайте мешок, если вам жизнь дорога! — окрикнул его Матис.

Настоятель вздрогнул. Как только толстяк узнал говорившего, губы его растянулись в жалостливой улыбке.

— А юный орудийщик! — просипел священник. — Я и не ожидал встретить тебя здесь после всего, что мы для тебя сделали… — Он пригнулся, точно загнанное животное. — Ты наверняка устроишь так, чтобы меня отпустили, верно?

— Если положите мешок, я замолвлю за вас словечко, — нерешительно ответил Матис.

Настоятель изобразил на лице изумление.

— Это… это же священные реликвии, — проговорил он и беспокойно провел языком по мясистым губам. — Необходимо спасти их от пламени. Или ты вздумал идти против Господа?

Матис тонко улыбнулся.

— Я и не знал, что серебряные подсвечники считаются священными реликвиями. И как насчет монет в мешке? Может, вам их сам святой Петр пожертвовал?

Он указал на туго набитый мешок, из которого со звоном сыпались новенькие гульдены.

— А это… это пожертвования благочестивых людей, — пролепетал настоятель. — Я…

— Значит, они пойдут на пользу другим благочестивым людям. Положите мешок.

Настоятель Вейганд опустил плечи. Казалось, он готов повиноваться приказу Матиса, но неожиданно перехватил тяжелую поклажу и бросился к небольшой дверце сбоку от алтаря. Матис помедлил. Погнаться за настоятелем и бросить монахов на произвол судьбы? Пока он раздумывал, за дверью кто-то заскулил, затем пронзительно завизжал и наконец умолк.

Дверца распахнулась, и в зал вошел Пастух-Йокель в сопровождении своих телохранителей. Рубахи бродяг пропитались потом и кровью, лица чернели от сажи, так что оба походили на демонов преисподней. Янсен вытирал о плащ длинный кинжал, а Паулюс взвалил на плечо мешок настоятеля. Йокель стоял между ними, скрестив руки, и ухмылялся.

— Смотри-ка, Матис уже в церкви, — прошелестел он, и тонкий голос его разнесся под высокими сводами, так что услышали и стоявшие в отдалении монахи. — У тебя прямо чутье на жирных крыс, вроде настоятеля… — Он подмигнул Матису. — Хоть ты его едва не упустил. Хорошо, что мы успели его перехватить. Перед смертью этот хряк молил о пощаде. Но от нас он сострадания не дождется, — пастух сплюнул на освященный пол. — Хоть раз бы к нам, беднякам, сострадание проявил! Нам — пару кусков плесневелого хлеба, а золото — священникам… Но теперь с этим покончено!

Паулюс протянул ему тяжелый мешок, и Йокель принялся жадно рыться в его содержимом.

— Что скажешь, Матис? — хихикал он. — Сколько аркебуз можно купить на все это? Сколько пороха? Если захотим, мы и собор в Шпейере можем разнести, верно?

— Надеюсь, этого не потребуется, — резко ответил Матис.

Тут распахнулись двери главного портала, и в церковь молча вошли крестьяне. Матис заметил, как некоторые из них сняли шапки, а другие украдкой перекрестились.

«Они не посмеют убивать здесь монахов, — подумал Матис. — Возле купели, в которой крестили их детей…»

У бокового алтаря, перед изваянием Пресвятой Девы Марии, стояли на коленях около десяти невредимых монахов. Они боязливо поглядывали на крестьян. Воцарилась напряженная тишина. Слышен был лишь треск пламени, пожиравшего соседние строения.

Йокель решительно шагнул к кафедре, расположенной у клироса на высоте примерно трех шагов, поднялся по мраморным ступеням, вцепился в парапет и, точно гордый полководец, оглядел горстку грязных крестьян.

— Друзья, братья, мы одержали победу, — разнесся под церковными сводами его голос. — Но это лишь первая победа, впереди множество других. Власти дворян и церкви настал конец!

Люди разразились воплями. Многие, казалось, только теперь утратили всякое уважение к священным стенам. Они топали и подбрасывали серпы и косы.

Пастух-Йокель указал на горстку монахов, что жались перед алтарем, подобно напуганным овцам.

— Эти святоши пили ваше вино, жрали ваш хлеб и забивали ваш скот! — возвысил он голос. — Из года в год вы усердно выплачивали десятину, ваши дети голодали, а жирные церковники жили в свое удовольствие.

Внезапно пастух перевернул мешок над кафедрой, и серебряные подсвечники, кубки и монеты со звоном посыпались на пол.

— Это все они украли у вас, — вскричал он. — И теперь должны понести заслуженное наказание. Поэтому повесим их! Повесим их за окнами собственной церкви, дабы их добрые собратья из других монастырей видели, что станет с теми, кто обкрадывал нас все это время!

Люди снова ответили ему криками, но в этот раз более сдержанно. От Матиса не укрылись боязливые, брошенные украдкой взгляды. Стоявший в задних рядах Ульрих Райхарт покачал головой и что-то недовольно пробормотал. Причитания и мольбы монахов слились в один жалобный гул.

— Тихо! Замолчите все!

Сам того не желая, Матис возвысил голос. И вот люди устремили на него выжидательные взгляды.

Они хотят, чтобы я сказал им, что делать и как поступать. Проклятье, кто ж меня за язык-то тянул!

— Мы… добились, чего желали, — продолжил он нерешительно. — Монастырь захвачен, запасы и церковные богатства наши, настоятель понес заслуженное наказание. Теперь пора показать этим кровопийцам, как должно вести себя христианам. Проявить милосердие.

По церкви пронесся ропот, люди вполголоса переговаривались между собой.

— Господь нам не враг, — добавил Матис более уверенным голосом. — Это католическая церковь нас обирала. Папа, его кардиналы и епископы. Мартин Лютер говорит…

— Лютер ничем не лучше остальных священников! — резко перебил его Йокель; с высоты кафедры голос его звучал куда громче и убедительнее. — Да, он обещает вам Царствие Небесное, но в том лишь случае, если вы будете вести праведную жизнь на земле. Этот Лютер заодно с саксонским курфюрстом. Он не один из нас, он из числа тиранов!

— Мы сами станем тиранами, если будем поступать, как они! — вставил Матис и едва ли не с мольбой обратился к крестьянам: — Послушайте, если мы повесим этих монахов, то будем ничем не лучше проклятого наместника Гесслера, который за свои деяния теперь горит в аду!

Последние слова снова вызвали ропот среди людей. Матис видел, как крестьяне кивали и шептались между собой. Йокель впился пальцами в парапет кафедры и обвел своих подданных беспокойным взглядом. Пастух явно чувствовал, как власть ускользает из его рук.

— Если мы отпустим этих монахов, они отправятся к епископу и расскажут о нашей трусости и нерешительности, — предпринял он новую попытку, в этот раз более вкрадчиво. — Друзья мои, нельзя выказывать сострадания, иначе мы обречены! Нужно…

— Я за последний час убил трех человек, — перебил его Райхарт. — С меня довольно. Я больше не хочу марать руки в крови.

— Не все из этих монахов были плохими, — добавил какой-то старик, трясущимися руками опиравшийся на косу. — Вспомните отца Тристана. Скольких из нас он вылечил своими травами!

— Брат Иммануил всегда давал нашим детям краюху хлеба, — заметил крестьянин помоложе. — А теперь лежит там в луже крови… Нет, это не дело.

Йокель закатил глаза.

— Всегда найдется какой-нибудь монашек, который подбросит вам хлебную крошку, — возразил он. — Но мясо они оставляют себе. Мясо и золото. Они умасливают вас, баюкают, а потом…

— Я свой выбор сделал, — решительно заявил Райхарт. — Я не стану убивать ни одного из этих монахов. Лучше потушим пожар, пока без крыши над головой не остались.

С этими словами он развернулся и вышел прочь. Через некоторое время за ним последовали еще двое или трое человек. Остальные еще перешептывались, но в конце концов и они поодиночке или группами вышли из церкви. В итоге из бунтовщиков остались только Йокель и Матис. У алтаря цистерцианцы затянули тихий хорал, многие из них дрожали и плакали или, раскинув руки, живыми крестами лежали на холодном полу.

— Этого я тебе никогда не прощу! — прошипел Йокель с кафедры.

Горбатый, с тремя пальцами на правой руке и пронзительным взглядом, он напоминал Матису одну из дьявольских личин, что взирали на них с потолка.

— Не ожидал, что ты отвернешься от меня. Я пока что твой предводитель, не забывай об этом!

Матис пожал плечами.

— А я-то думал, смысл нашего восстания в том, чтобы избавиться от повелителей, — ответил он бесстрастным тоном.

Вскинув голову, молодой оружейник развернулся и вышел на улицу, где пылающие строения озаряли раннее утро.

Почувствовав спиной исполненный ненависти взгляд, он заподозрил, что нажил себе могущественного врага.

Прошло около двух часов. Вытаптывая остатки снега, Матис бродил по монастырскому двору и помогал в восстановительных работах. Следовало потушить пожары, сколотить разбитые двери, устроить раненых и унести убитых.

Крестьяне аккуратно сложили трупы возле кладбища. Бледные и неподвижные, монахи и служители лежали рядом с мятежниками так, словно смерть всех уравняла. Перед церковью высилась куча награбленных церковных богатств — под неусыпным взором Янсена и Паулюса. Крестьяне пожирали алчными взглядами серебряные подсвечники, ларцы, шкатулки, позолоченные кресты и изваяния святых. Но Йокель ясно дал понять, что любая кража повлечет за собой суровое наказание. Матис всецело поддержал эту угрозу. Деньги нужны были на покупку оружия, но прежде всего — на общие нужды. Таким образом каждый получил бы свою долю.

Перед кучей сидел, скрестив ноги, Йокель и вносил записи в тетрадку. Когда Матис проходил мимо него, пастух не удостоил его даже взглядом. Но стоявшие рядом крестьяне хлопали оружейника по плечу. Судя по всему, они были рады, что Матису удалось остановить кровопролитие.

Выживших монахов крестьяне заперли в одном из подвалов. Заложникам предстояло находиться там до тех пор, пока монастырь не подготовят к обороне и не подойдут подкрепления из Дана и Вильгартсвизена. Матис не строил иллюзий: против хорошо вооруженных ландскнехтов, даже под защитой высоких стен, им не выстоять и дня. Нападением на Ойссерталь крестьяне Анвайлера объявили войну епископу Шпейера, герцогу Цвайбрюкена да и всему Пфальцу. Ответные действия не заставят себя ждать. А до тех пор следовало собрать вокруг себя как можно больше народу. Это был их единственный шанс. Назад пути не было.

Матис решил еще раз пройтись по жилым помещениям монастыря, чтобы присмотреть подходящую комнату для будущего арсенала. Он повернул направо и пересек капитул, где до вчерашнего вечера монахи устраивали каждодневные чтения и беседы. По пути заглянул в трапезную. Эта часть монастыря больше всего пострадала от буйства крестьян. Столы и стулья были опрокинуты, по полу валялись осколки тарелок и чашек, посреди обитого кресла настоятеля кто-то из мятежников наложил зловонную кучу. Сморщив нос, Матис поднялся по лестнице на второй этаж. Здесь разрушений было меньше. Вероятно, многие из крестьян сюда даже не добрались. Слева располагались несколько комнат, одна из которых особенно заинтересовала Матиса, так как располагала массивным замком. Возможно, здесь они и будут хранить свое будущее оружие. Надпись на двери подсказала ему, что за ней скрывалось.

Скрипторий.

Повернув ручку, Матис заметил, что дверь уже была приоткрыта. Она подалась внутрь и открыла взору несколько кафедр, на каждой из которых стояло по чернильнице и стопке пергаментных листов. На столах и на полу высились стопки книг. На самой дальней кафедре лежало безжизненное тело в белом одеянии. Голова покоилась на столешнице, пальцы судорожно сжимали перо. Присмотревшись, Матис заметил, как на пол густыми чернилами размеренно капала кровь. В первый миг его сковал ужас.

В безжизненном теле за кафедрой он узнал отца Тристана.

— О Господи!

Матис бросился к старику и осторожно его приподнял. Монах был еще жив, хоть и дышал хрипло и прерывисто. На шее зияла глубокая рана, и белая туника с правого бока пропиталась кровью.

— Господи, отче! — воскликнул Матис. — Мне… мне так жаль! Клянусь, я этого не желал!

Он был уверен, что отец Тристан находился сейчас в Трифельсе. Обнаружив его здесь, тяжело раненного, Матис едва не впал в отчаяние. Он с малых лет знал старого капеллана. Отец Тристан помогал ему осваивать чтение, всегда поддерживал добрым словом или чем-нибудь угощал. Когда девяти лет от роду Матис лежал при смерти с кашлем и лихорадкой, монах выхаживал его долгими бессонными ночами. Юноша вдруг ужаснулся, до чего бессмысленной была его собственная жизнь. До сих пор он только тем и занимался, что спорил, боролся и выдумывал орудия смерти. И как он только ввязался в это безумие!

— Кто… кто это сделал? — спросил Матис, хотя понимал, что это уже не имело значения — какой-нибудь охваченный злостью крестьянин заколол старого капеллана, как свинью.

В углу комнаты оружейник заметил большую лужу крови. Вероятно, монах убежал туда, прежде чем его настигло копье или нож. Оттуда к кафедре тянулся кровавый след. Перед монахом лежал покрытый пятнами крови исписанный пергамент. Быть может, отец Тристан решил оставить посмертное письмо?

— Матис, славный мой Матис…

Юноша вздрогнул, заслышав хриплый голос старика. Отец Тристан открыл глаза и с улыбкой взглянул на оружейника. Кожа у него была бледная и сморщенная, как сушеное яблоко, а лицо, казалось, целиком состояло из морщин. Нос походил на орлиный клюв.

— Я знал, что Господь меня услышит, — пробормотал монах. — Тебя… послали небеса.

— Или преисподняя, — мрачно ответил Матис.

Он послушал сердце капеллана: оно билось слабо и прерывисто.

— Отче, я сбегаю за помощью, — продолжил юноша. — Мы перенесем вас в лазарет, и…

Отец Тристан так крепко схватил его за руку, что Матис замолчал от неожиданности.

— …нет времени, — прохрипел монах. — Письмо… Агнес…

Матис взглянул на него растерянно. Потом вспомнил про исписанный пергамент на кафедре.

— Что… что с этим письмом? — спросил он.

Но отец Тристан уже закрыл глаза. Из груди его вырывался лишь слабый хрип.

— Проклятье!

Матис осторожно уложил раненого монаха на холодный пол и бросил взгляд на кафедру. Пергамент был исписан в спешке и забрызган кровью. Отец Тристан успел набросать лишь несколько строк. Матис склонился над письмом и принялся читать.

Венеция, в тот же день

В дешевом кабаке неподалеку от Гранд-канала мужчина взглянул на распечатанное письмо и сдержал проклятие. Он тихонько шевелил губами, словно пытался сохранить в памяти каждое слово. Наконец мужчина поднес письмо к свече, и оно, ярко вспыхнув, обратилось в пепел. Воск со сломанной печати растекся по шаткому столу, испещренному множеством зарубок.

— Эй, ты чего тут жечь вздумал! — жирный, провонявший потом корчмарь шагнул к незнакомцу, грозно покачивая глиняной кружкой. — Болван, ты мне всю лавку спалишь. Убирайся, пока…

Мужчина поднял голову, и трактирщик умолк, увидев под капюшоном его лицо. Оно было черным, как смоль, и ряд белоснежных зубов сверкал на его фоне, точно нить жемчуга в глубокой заводи.

— Мне нужна быстрая лошадь, — с улыбкой сказал мужчина, не обратив внимания на угрозу. — Где мне найти такую? Цена не имеет значения.

— Э… на площади Святой Маргариты, на новой перекладной станции, есть торговец лошадьми, — неуверенно ответил трактирщик. — Там вы наверняка…

— Хорошо, — перебил его чернокожий. — А теперь принеси мне вина, только в чистом стакане. И не это пойло! Я знаю, что у тебя есть вино получше. Так что, будь добр, не дури меня.

Он катнул по столу серебряную монету. Трактирщик ловко ее поймал.

— Как… как прикажете, господин.

Каспар дождался, пока толстяк отошел, после чего достал смятую карту, которая пришла вместе с письмом. На ней ломаными линиями были обозначены главные дороги империи Габсбургов. Он нахмурил лоб и провел пальцем вдоль некоторых трактов. Если отправиться сегодня же и часто менять лошадей, то через десять дней он будет в Васгау. Среди густых лесов, бесчисленных холмов и долин, крошечных деревушек и безмозглых крестьян, что влачили там свое жалкое существование… Как же он ненавидел эти места! Каспар смял карту: в северной ее части линий было значительно меньше, чем в южной. Казалось, там ничего не изменилось со времен римлян: варвары, дремучие леса и вечные распри враждующих кланов… До чего же славно жилось в городах вроде Гранады, Парижа, Лиссабона или вот Венеции! Здесь знали толк в жизни. Здесь чернокожих людей не считали демонами, а зачастую принимали за ученых. Но заказчик решил снова отправить его в эту глушь. А ведь в прошлый раз Каспар уже выяснил, что легенда — не более, чем красивая сказка. Теперь же ему снова придется копаться в этом болоте. Притом что у него других дел было по горло! Каспар понимал: он — один из лучших, и без заказов не останется. Но этот — самый важный. Если он откажется, об этом поползут слухи.

Тем более что платил этот заказчик слишком щедро.

— Э… вино, господин. Из Португалии. Лучшее, что я сумел…

Каспар нетерпеливым жестом велел трактирщику замолчать и отослал его обратно к стойке. Пригубив наконец вино, он одобрительно кивнул. Вот за таким можно и поразмыслить. Не чета тому пойлу, которое здесь обычно подавали.

Каспар быстро привел мысли в порядок. В этот раз он отправится один. По сути, было только одно место, куда следовало заглянуть еще раз. Все эти месяцы Каспар то и дело раздумывал над смертью наместника Анвайлера. В особенности над его запоздалым признанием.

Я действительно кое-что отыскал в архиве…

Каспар пришел к заключению, что этот подлец, возможно, что-то и выяснил. Быть может, в архивах Анвайлера действительно что-то было. Нечто такое, что раскрыло бы наконец имя, которое так хотел знать заказчик.

Каспар довольно кивнул и одним глотком осушил обшарпанный стакан. Затем вытер рот и направился к двери, на ходу пересчитывая монеты в мешочке. Он купит самую быструю лошадь, какую сумеет найти, и расправится наконец с этим заказом. Чем скорее он доберется до этих богом забытых германских лесов, тем быстрее вернется в те солнечные страны, где жизнь била ключом.

Каспар улыбнулся.

Он будет купаться в вине.

В дорогом, очень дорогом вине.

А в сотнях миль Агнес, Матис и Ульрих Райхарт сидели во мраке пещеры. По лесу разносились крики преследователей, постепенно отдаляясь, пока наконец совсем не смолкли.

Убежище их располагалось на полпути между Трифельсом и Ойссерталем. Агнес обнаружила его несколько лет назад во время охоты. Укрытие представляло собой заброшенную медвежью берлогу у подножия скального массива. Агнес время от времени пряталась там, если непогода заставала ее врасплох. Прошлой осенью она предусмотрительно заделала вход камнями от диких животных. Внутри лежали сухие шкуры, сушеные фрукты, имелся даже очаг с естественным дымоходом. Но, опасаясь, что их могут обнаружить, они не стали разводить огонь. Стены местами покрывал иней — здесь, на глубине, по-прежнему стоял самый разгар зимы. В воздухе пахло прелой листвой, плесенью и гнилью.

— По-моему, они сдались, — сказал Матис усталым голосом и закутался в рваную кабанью шкуру. — Так или иначе, долго я здесь не протяну. Я уже окоченел.

— Думаю, подождем еще с четверть часа, а потом попробуем выбраться, — предложил Ульрих.

— И куда потом? — Матис горько рассмеялся. — Мы вне закона, Ульрих. Забыл? А с этого дня нас не только прихвостни герцога разыскивают, но и собственные люди.

Он взглянул на Агнес, и в насмешливом взгляде его читалось уныние.

— Что ж, по крайней мере, тебе есть куда податься.

— А что если я там и появляться не хочу?

Агнес вперила в Матиса свирепый взгляд. До сих пор она молчала, погруженная в свои мысли, но теперь не сдержалась.

— Ты хоть раз задумывался, каково это, быть женой хладнокровного убийцы и тирана? — вспылила она. — Человека, который, по всей вероятности, убил моего отца? Запертой в золотую клетку, обреченной на убогую жизнь бесправной тихони? Хоть раз ты подумал об этом?

— Ну, ты хотя бы не голодаешь, как многие другие, — пожал плечами Матис. — И в Шарфенберге всегда горит теплый очаг.

— Очаг — да. А сердце у меня постепенно леденеет.

Агнес молча уставилась на сосульки, свисавшие над входом в пещеру. Тоска по умершему капеллану тяготила душу. Казалось, сердце медленно обрастало ледяным панцирем.

Она в очередной раз достала письмо отца Тристана, которое передал ей Матис, прищурилась в полумраке и пробежала взглядом несколько строк.

Ты часто спрашивала меня, что значат твои сновидения, и я отвечал, что это лишь плод твоего воображения… Но теперь решил, что ты имеешь право знать о своем прошлом…

Агнес зябко поежилась и прислонилась к стене. Все время после их бегства в душе ее медленно зрело решение. Письмо капеллана словно пробудило в ней дремавшие до сих пор чувства. Она вдруг осознала, что все эти недели и месяцы была лишь тенью себя. Жила с человеком, который погубил их род, убил ее отца и отобрал у нее Трифельс. Подкупил ее дорогими книгами, вином и возможностью вести спокойную, безопасную жизнь. Как она смогла опуститься до такого! Пора было положить конец этому маскараду, и не важно, что она отвергала тем самым последнюю волю отца.

Агнес решительно кивнула. Письмо отца Тристана и его последние слова вновь обозначили для нее цель, миссию. Что там старый монах сказал ей на смертном одре?

Пора тебе наконец узнать, кто ты на самом деле.

После долгого молчания женщина наконец подняла голову и сказала твердым голосом:

— Я больше не вернусь в Шарфенберг.

— Что… что ты такое говоришь? — Матис потрясенно взглянул на нее. — С ума сошла? У тебя, в отличие от нас, есть жизнь, будущее! Нельзя так безрассудно отказываться от этого! И куда ты вообще подашься?

— В Санкт-Гоар, — Агнес поджала губы. — Я пойду в Санкт-Гоар. Отец Тристан сказал, что там я смогу узнать о своем прошлом. Констанция, Иоганн, кольцо… все это как-то связано со мной. Ах! — она покачала головой. — Я ведь и сама не знаю. Знаю только, что прежней жизнь уже не будет. Я либо уйду, либо постепенно окаменею, если прежде не брошусь с башни. И если отец Тристан не ошибся, то меня преследуют, и мне все равно придется уйти.

— Преследуют? — нахмурился Ульрих. — Кто? О чем вы говорите?

— Знахарка Рехштайнер рассказала отцу Тристану, что кто-то идет по моему следу. Он… он попросил меня покинуть крепость и отправиться в Санкт-Гоар. Там есть некий документ, который поведает о моем прошлом. Прежде этот документ находился в руках какого-то братства… — Агнес помяла в руках забрызганное кровью письмо. — Этот Санкт-Гоар, этот монастырь где-то в низовьях Рейна, недалеко от Бингена. Отец Тристан писал про него.

Старый орудийщик грубо рассмеялся.

— Вы хоть знаете, сколько отсюда до Бингена? Больше сотни миль! А война в самом разгаре, сударыня. Крестьяне всюду сбиваются в отряды. Девица вроде вас сгинет там в два счета.

— Я переоденусь парнем, — холодно ответила Агнес. — Спрячу волосы и буду носить штаны. Бродячий подмастерье. Обычное дело даже на войне.

— И ты всерьез думаешь, что мы возьмем да и отпустим тебя? — покачал головой Матис. — И думать забудь.

— И что вы сделаете? Свяжете меня в пещере? — Агнес выпятила подбородок. — Я пойду туда, куда мне вздумается, понятно?

— Конечно, пойдешь. Только не одна, — Матис помедлил мгновение, после чего ухмыльнулся и подмигнул Ульриху. — Ведь мы пойдем с тобой. Верно, Ульрих?

Старый орудийщик изумленно поднял глаза, но потом лишь тяжело вздохнул.

— А дьявол! Боюсь, сегодня мятежник во мне скоропостижно скончался. А кроме военного дела, я больше никаким ремеслом и не владею. Так что могу и впредь нести пользу любезной графине, — он склонил голову набок. — Если она не против.

— Вы… пойдете со мной? Вы, что, серьезно?

Сердце у Агнес забилось чаще. Теперь собственное решение уже не казалось ей столь мрачным и безнадежным, как пару секунд назад.

— Я пойду с тобой, и не важно куда, — с улыбкой ответил Матис. — Конечно, в солнечной Венеции было бы куда лучше. Да хоть бы в Кёльне или Майнце. Но раз уж на то пошло, то и древний монастырь сойдет. Всяко лучше, чем оголодать в бегах посреди лесов Васгау. — Он поднялся. — Или замерзнуть насмерть… Давайте уже выбираться из этой ледяной пещеры.

Ульрих тоже тяжело поднялся. Агнес немного помедлила, затем встала, разгладила еще сырую рубашку и решительно кивнула.

— Ладно, пойдемте, — сказала она и, пригнувшись, шагнула к выходу. — Но прежде мне волей-неволей придется навестить моего дражайшего супруга.

Агнес решительно сжала кулаки.

— Есть там одна вещица, оставлять которую мне не хочется ни в коем случае. Пускай это лишь небольшое кольцо.

Дворец в Толедо, 22 апреля 1525 года от Рождества Христова

Погруженный в раздумья над картами, императорскими указами и еще не подписанными распоряжениями, Карл V сидел за большим письменным столом в зале для аудиенций и пытался сосредоточиться на делах своей обширной империи. Кайзер со стоном потер виски. Как обычно, его мучила слабая мигрень, геморрой отзывался болью при каждом движении, так что императора охватывал ужас при мысли о предстоящей поездке в один из многочисленных дворцов и резиденций. Но Карл научился не обращать внимания на собственные страдания. Все-таки сам Господь избрал его вершить судьбы мира. А с тех пор как Франциск I оказался в плену, не осталось никого, кто мог бы оспорить эту его роль.

Кайзер принялся спешно подписывать указы и ставить печати. Рука так и металась над документами. После грандиозной победы при Павии, одержанной пару месяцев назад над французами, следовало заново разметить карты. Необходимо распределить посты, покорить города и задобрить герцогов. Война в Италии продолжалась иными средствами. Но и это не главное. Пора наконец предъявить пленному королю условия, которые на долгое время обезвредили бы Францию. Выдать за Франциска свою сестру Элеонору Карл счел наиболее удачным решением. Будучи его тестем, он мог бы держать на поводу этого наглеца, считающего себя более достойным правителем Европы.

Если тот первым не доберется до цели…

Карл припомнил их единственную доселе встречу в крепости Пиццигеттоне. Он хотел лишить Франциска всякой надежды на предприятие в Васгау, но впоследствии понял, что допустил ошибку. Зачем он только сказал королю, что Габсбурги не оставили поисков! По блеску в глазах Франциска кайзер догадался, что надежда разгорелась в нем с новой силой.

В дверь постучали, и Карл поднял голову. В зал вошел канцлер Меркурино ди Гаттинара и с низким поклоном приблизился к столу. В сердце затеплилась слабая надежда. Гаттинара отвлекал его лишь по действительно важным делам. Может, канцлер принес вести из далекого Васгау? Может, поиски наконец позади?

— Что нового? — нетерпеливо спросил император.

— Касательно крестьян в Германии, ваше сиятельство, — Гаттинара сразу перешел к делу. — Похоже, этот Лютер заморочил им головы сильнее, чем мы предполагали.

— Так, значит, снова эти крестьяне…

Карл глубоко вздохнул и попытался скрыть разочарование. Как будто у него других забот не хватало! Бывший монах, а ныне доктор теологии, Мартин Лютер стал настоящей проблемой. После рейхстага в Вормсе Карл намеревался взять его под стражу, но курфюрст Саксонии принял его под свое покровительство и даже поручил ему перевести Новый Завет на немецкий язык. Между тем еретические мысли Лютера распространялись все дальше, и крестьяне поддавались их влиянию.

— Поручите это моему брату Фердинанду в Вене, — приказал Карл. — Он представляет меня в тех краях, вот пусть и занимается этим вопросом. Я и без того разрываюсь.

Гаттинара прокашлялся.

— Боюсь, положение приняло такой оборот, что и императору следовало бы знать об этом. Еще на прошлой неделе крестьяне в швабском Вайнсберге учинили расправу над графиней и несколькими дворянами. По всей Германии ополченцы сбиваются в отряды, множатся убийства и поджоги. Во Франконии, в Швабии, Эльзасе — всюду крестьяне выбираются из своих нор, жгут монастыри и крепости…

— Проклятье, Фердинанд обещал, что переговорами сдержит этот сброд до тех пор, пока мы не сможем переслать достаточно ландскнехтов из Италии! — Карл поискал по столу и взял в руки рваный документ. — Вот, Меммингерские параграфы. Отказ от оброка, право на охоту, свободная вырубка и далее в том же духе. Неужели это не успокоило бунтовщиков?

— На время. Но это как с торфяным пожаром. Затопчешь в одном месте, и тут же разгорается в другом, — эрцканцлер улыбнулся. — К счастью, благодаря грандиозной победе при Павии мы теперь в состоянии выделить достаточное количество солдат. Швабская лига[4] под командованием верного Трухзеса Георга фон Вальдбург-Цайля уже готова затушить пожар. Причем окончательно, — добавил он после некоторой паузы. — До сих пор Трухзес сдерживал крестьян мирным договором. Но резня в Вайнсберге все меняет. Армия ждет лишь вашего императорского приказа, чтобы вступить в бой.

Карл отмахнулся.

— И ради этого вы явились сюда, Гаттинара? Мелочи вроде этой можно уладить и письменно… — Канцлер не двинулся с места, и император покорно вздохнул. — Ладно, вот вам мой приказ. Разгоните этот крестьянский сброд, поубивайте мерзавцев. Не дело, когда слуга поднимает руку на господина. Это противно божественному порядку, — Карл усмехнулся. — Полагаю, даже этот Лютер со мною согласился бы.

Гаттинара преданно кивнул.

— Мудрое решение. Приказ уже лежит у вас на столе. Осталось только подписать. — Он помедлил. — Могу ли я обратить ваше внимание еще на одну проблему? Касательно французского короля. Агенты докладывают, что он до сих пор помышляет о побеге.

— До тех пор пока он лишь помышляет об этом, мне не о чем беспокоиться. Гофмаршал Ланнуа дал слово, что Франциск находится в Пиццигеттоне под надежной охраной.

Гаттинара вздохнул.

— Охотно верю. Но представьте, что будет, если Франциску действительно удастся бежать. Месть его будет ужасна. А вот смерть…

— Я не допущу, чтобы хоть волос упал с головы французского короля, — резко перебил его Карл. — Я уже говорил вам об этом, Гаттинара, и повторять не стану. Мы — люди чести, а не какие-нибудь мерзавцы и убийцы!

— Ну, честь и политика временами расходятся, — заметил канцлер.

— Для вас, может, и так. Но не для меня. А теперь оставьте меня.

Гаттинара низко поклонился и, словно тень, бесшумно скрылся за дверью.

Карл нахмурился и вернулся к документам на столе. Впредь надо бы удвоить наблюдение за Гаттинарой. Канцлер слишком часто стал перегибать палку.

Император тяжело вздохнул и продолжил подписывать бесчисленные указы, коими снабжал его Гаттинара. Смертные приговоры, акты о помиловании, назначения, долговые обязательства — и, конечно, приказ войску Швабской лиги выступить против крестьян.

Воистину, политика требовала неимоверных усилий.

Лодка неспешно скользила по водной глади Рейна. Мимо игрушечным пейзажем тянулись виноградники, крепости и деревушки. Совсем рядом проплыла рыбачья лодка, а следом за ней — плот, нагруженный бочками и досками; его тянули по берегу несколько волов. Плотогоны накрепко привязывали груз. Они были так близко, что Агнес наверняка до них докричалась бы. Однако она понимала, что это бессмысленно. Что еще сделают рыбаки, кроме как помашут ей?

Агнес сидела в носовой части, погрузив руки в прохладную воду. Она бы с удовольствием свесила ноги через борт, но Марек и Сопляк зорко следили за тем, чтобы пленница не перегибалась лишний раз. Один раз, на следующий же день после похищения, Агнес уже пыталась спрыгнуть за борт. После этого Барнабас велел связать ее. Здесь, посреди Рейна, главарь счел это необязательным, но все же предупредил Агнес.

— В следующий раз, если попытаешься сбежать, я свяжу тебя, — сказал он, — и сам сброшу за борт. Сомневаюсь, что ты сумеешь доплыть до берега.

Агнес не сомневалась в правдивости его угроз. Она представляла собой ценный товар, но барышник страдал припадками бешенства и в таких случаях терял над собой контроль. Кроме того, Барнабас так и не простил ей того, что во время ее похищения погибли сразу три его человека.

— Смерть французам! Смерть французам!

Пронзительный крик вырвал Агнес из задумчивости. Вопль донесся из ржавой клетки, стоявшей на сундуке посередине лодки. В ней на жердочке сидели и возбужденно махали крыльями две пестрые птицы с крупными крючковатыми клювами. В первый раз, когда они заговорили, Агнес жутко перепугалась. Но теперь поняла, что птицы лишь бездумно повторяли звуки. Барнабас называл их попугаями. Он купил их на рынке в Неаполе, как и Сатану, маленькую обезьяну. Привязанная поводком, она как раз балансировала по борту и глазела на берег. Обезьянка скакала до того взволнованно, словно где-то там притаился лев. Мужчины смеялись над выкрутасами Сатаны, кто-то подбросил ей орех. Обезьяна ловко его поймала и раскусила острыми зубками.

Агнес ненавидела Сатану. Хотя она быстро поняла, что это всего-навсего животное, а никакой не демон. И все-таки обезьяна мнилась ей чем-то зловещим. Маленькие красные глазки, казалось, следили за каждым твоим движением, она царапалась и кусалась. Кроме того, именно Сатана громким визгом сорвала ее первую попытку к бегству. Агнес иногда казалось, что зверек был куда смышленее собственного хозяина. Вот и теперь, разгрызая орех, обезьяна не спускала с нее злобного взгляда.

— Эй, графиня! А ну слезай с борта, пока не наподдал!

Стоя на корме у руля, Барнабас смачно сплюнул в воду.

— Не нравится мне, что ты так тоскливо пялишься на другие суда, — продолжал он. — Рыбаков еще с ума посведешь, как русалка.

Барнабас рассмеялся и отклонил руль в сторону, чтобы обойти крупный водоворот. Они подняли парус, что позволило им неспешно плыть против течения без помощи весел. Дул северный ветер. Для Агнес он служил лишним напоминанием о том, как она отдаляется от своей первоначальной цели.

Санкт-Гоар…

Молодая женщина тихонько вздохнула и перебралась на одну из передних скамей. Почти десять дней они были в пути. Сначала бурное течение Квайха домчало их до Рейна, и с тех пор плавание протекало спокойно и однообразно. Они плыли вверх по течению, и временами мужчинам приходилось садиться за весла, если поток становился слишком сильным. Иногда они останавливались в каком-нибудь порту, чтобы показать черни настоящего демона, двух говорящих птиц и несколько фокусов. Барнабас развлекал народ кичливыми речами, между тем как Марек и Сопляк обирали публику. А Самуэль в это время присматривал за девушками.

Самуэль был худшим из всех. В злобе он мог посоперничать с обезьяной, и ко всему прочему был столь же волосат. Разбойник, которого Матис прибил в таверне Альберсвайлера, приходился ему братом. Нередко Самуэль сально поглядывал на Агнес и на Агату, поигрывая при этом ножом, и отпускал двусмысленные замечания. До сих пор он их не трогал, но лишь потому, что Барнабас не хотел портить товар. Кроме того, барышник считал, что по крайней мере Агата была еще девственницей. Это повышало цену. Для обеих девушек Барнабас раздобыл тесные юбки и корсеты, какие носили шлюхи в городах. Когда они останавливались в каком-нибудь порту, Агнес чувствовала, как мужчины буквально ощупывали ее взглядами.

— Перестань плакать, малыш. Ты только устанешь и проголодаешься.

Агнес с сочувствием взглянула на дочку трактирщика. Та с заплаканными глазами свернулась на днище и обхватила колени руками, словно это делало ее неприкосновенной. Агате едва исполнилось тринадцать. Жила с отцом, портовым трактирщиком, мама и младшая сестра умерли два года назад от чахотки. Теперь отца тоже не стало, а саму ее ждала грязная и скоротечная жизнь дешевой проститутки или солдатской женщины.

— Может, рассказать тебе про короля Артура и рыцарей Круглого стола? — спросила Агнес и с улыбкой наклонилась к девочке.

Агата нерешительно кивнула. Тогда Агнес усадила ее рядом с собой на скамью и обняла за плечи. Будучи всего на несколько лет старше, она чувствовала себя едва ли не заботливой мачехой.

— Легенду… про Святой Грааль, — сказала Агата и вытерла заплаканные глаза. — Как Парцифаль нашел замок Короля-Рыбака.

Ровным голосом Агнес принялась рассказывать. Она до того хорошо знала легенду, что ей не составляло труда местами ее приукрасить или немного переиначить. Девочка слушала раскрыв рот. Хоть в эти минуты она забывала обо всех тревогах. Агнес подобной милости была лишена. Даже во время рассказа она думала о Матисе, об их неудавшемся побеге и о том, что сулило ей будущее. Барнабас продаст ее где-нибудь в верховьях Рейна или увезет дальше к Черному морю. Если повезет, то в какой-то момент ей удастся сбежать. Но что делать потом? Барнабас забрал у нее деньги и бо́льшую часть одежды. В том числе и кольцо, которое держал теперь в сундуке, расположенном в носовой части. Доберется ли она когда-нибудь до Санкт-Гоара? А если и доберется, то что с ней потом станется?

Агнес еще никогда не чувствовала себя так одиноко. К глазам подступили слезы, и лишь мечтательный взгляд Агаты не позволил ей сигануть за борт.

Я нужна ей. Ей нужны мои истории.

Вечером они причалили у местечка под названием Ротмюле. Городок располагал небольшим портом с таможенным пропуском и длинным молом, по которому слонялись несколько батраков. Едва прошел слух, что к берегу их пристала лодка из далеких стран с говорящими птицами и маленьким волосатым дьяволом, местные жители хлынули в порт. Из ящиков и тюков Барнабас со своими людьми выстроили на причале что-то вроде сцены. Расхаживая теперь по ней, барышник с важным видом рассказывал зрителям о чудесах грядущего представления.

— Птицы эти родом из заморских стран, где собаки, кошки и даже ужасные львы умеют разговаривать! — вещал он перед потрясенной публикой. — Они мудрее самого Папы и болтливее моей почтенной тещи!

Люди смеялись и галдели, а Агнес наблюдала из лодки за повторяющимся из раза в раз представлением. Ее вместе с Агатой привязали к скамье. Веревки натирали запястья, и Самуэль, как обычно, не спускал с нее глаз.

— Радуйтесь, что хозяин так за вас печется, — проворчал разбойник, ковыряя ножом под ногтями. — Будь моя воля, вы б давно рыбкам на корм пошли, — тут он ощерился. — Прежде я бы вас, конечно, как следует обиходил… На прощание, так сказать.

— Смотри, чтобы я не рассказала об этом Барнабасу, дубовая твоя башка, — ответила Агнес. — Мы ценный товар, не забывай. Шутки с нами плохи.

Она выяснила, что Барнабас уже несколько лет плавал по Рейну и Дунаю в поисках милых девушек. Он выкупал их у голодающих родителей, чтобы потом перепродать на Черном море как дорогих белокожих чужеземок. На обратном пути барышник привозил в Германию турецких рабов. Совсем недавно он продал одному пфальцскому графу двух десятилетних мавров, которыми тот с гордостью хвастался во время аудиенций.

— Ха, ценный товар! — Самуэль сплюнул в воду. — А кто вообще сказал, что ты графиня, а? Может, вшивые крестьяне нам наврали… А даже если и так, ничего страшного, если я тебя прежде как следует оприходую, — он смерил ее хитрым взглядом. — Должны же мы проверить товар перед продажей, верно?

— Только тронь меня, и я так закричу, что вся округа услышит! Посмотрим, что скажет на это твой хозяин.

Самуэль пожал плечами и принялся дальше чистить ногти ножом. Барнабас между тем достал из клетки двух попугаев и усадил себе на руки.

— Папа жрет как жаба, Папа жрет как жаба!

Барнабас научил его этому стишку, так как заметил, что люди в Германии настроены против Рима. Номер этот всякий раз вызывал оглушительный смех. Барышник сделал вид, будто одергивает птицу, после чего повернулся ко второму попугаю.

— Если и дальше так будешь кричать, скоро угодишь в суп к какому-нибудь инквизитору, — пригрозил он. — Вот, бери пример со своего братца. Он-то знает, что к чему.

— Слава кайзеру, слава кайзеру! — закричал тот.

Однако в этот раз толпа странно притихла.

— Так где же этот кайзер, когда в нем такая нужда? — крикнул вдруг кто-то из задних рядов. — Священники, графы и герцоги обирают нас до нитки. Но это ненадолго! С юга надвигается буря, она сметет всех господ!

С разных сторон донесся одобрительный ропот.

— Во Франконии крестьянские отряды сбились в огромную армию, — выкрикнул кто-то другой. — Среди них даже рыцари есть. У Боденского озера их целые тысячи, и они вынудили Трухзеса пойти на уступки… Ха, вот и нам бы такое провернуть!

— Не нужен нам кайзер! — закричали сразу несколько голосов. — Ни Карл, ни его братец Фердинанд. Мы сами возьмем, что нам полагается!

Барнабас заметил, что положение становится опасным. Он примирительно поднял руки.

— Смилуйтесь! Обещаю вам сегодня же общипать птичку, — сказал он с улыбкой и выдернул перо из хвоста попугая. — Тогда посмотрим, как этот гнусный льстец впредь будет славить императора.

Некоторые из зрителей рассмеялись, и Барнабас принял из рук Сопляка злобную обезьяну. Настало время кульминации.

— Довольно с нас этих подхалимов; вот вам демон, которого я собственными руками поймал в дремучих лесах Вест-Индии. Там находятся врата в преисподнюю, и, готов поклясться, монстр выбрался из самого жерла.

Агнес отвернулась. Она уже раз десять видела это представление. Барнабас рассказывал увлекательно, но ей трудно было смотреть, как Марек с Сопляком незаметно выуживали деньги из карманов потрясенных зрителей. Однако не успела она повернуться к маленькой Агате, как заметила что-то блестящее на дне лодки.

Нож Самуэля.

Разбойник тем временем сидел в носовой части и со скучающим видом бросался камешками в крикливых чаек. На пленниц он не обращал никакого внимании. Нож, должно быть, выпал у него из кармана.

Агнес вытянула ногу насколько могла, но до клинка не достала. Тогда она подтолкнула Агату, которая сидела ближе. Девочка было возмутилась, но потом проследила за многозначительным взглядом Агнес, кивнула и ногой пододвинула к ней нож.

Девушек привязали руками к скамье. Но на Агнес не было обуви, так что она сумела ухватить маленький нож мысками обеих ног. Медленно подтянула его к себе, покуда клинок не оказался под левой голенью.

— Черт, долго он там еще трещать будет? Я бы еще выпить сходил, пока совсем не стемнело.

Самуэль неожиданно развернулся в их сторону, окинув при этом безучастным взором толпу на пристани. Агнес вздрогнула, нож едва не выскользнул у нее между ступнями. Она почувствовала, как по спине заструился пот. Рядом тихонько всхлипнула Агата.

— Что такое? — спросил Самуэль и недоверчиво уставился на девочку.

— Э… хочешь выпить? — быстро проговорила Агнес. — На том берегу есть портовая таверна. Если повезет, Барнабас позже наведается туда.

— Где? — Самуэль снова повернулся к реке. — Ничего не видно, черт бы вас драл.

— Да вон же, слепец ты! Под тремя липами, где плот разгружают.

Пока Самуэль беспомощно глазел на другой берег, Агнес пододвинула к себе нож настолько, что смогла ухватить его пальцами, и с облегчением спрятала его в ладонях.

— Ой, свет в окнах погас, — она напустила на себя удивленный вид. — Наверное, уже закрылись.

— Глупая девка!

Самуэль бросил в нее камень, но Агнес ловко извернулась. Нож приятно холодил руку. Женщина даже подумала тут же разрезать веревки, одолеть как-нибудь Самуэля и уплыть на лодке. Но потом вспомнила, что представление Барнабаса уже подходило к концу. Слишком велика была опасность, что он вернется прежде, чем она воплотит задуманное. Поэтому Агнес спрятала нож в рукаве. Еще представится более удобный случай.

В скором времени мужчины действительно вернулись в лодку.

— Скупые ублюдки, — ворчал Барнабас, а Сатана яростно скакал у него на плече. — Черт бы драл их всех разом! Трясутся над каждой монеткой, а уж про восстание мелют… я уж думал, стражники на нас собак спустят. — Он ухмыльнулся. — Но кошель-другой мы все-таки облегчили.

— Поговаривают, что во Франконии и Эльзасе дело к войне идет, — задумчиво заметил Марек; самый рассудительный из всей четверки, он был кем-то вроде правой руки Барнабаса. — Там неспокойно. Крестьяне всюду сбиваются в шайки и жгут монастыри и крепости. Может, нам лучше переждать здесь и…

— А ерунда! — грубо перебил его Барнабас и водрузил на сундук клетку с попугаями. — Знать еще приструнит крестьян. А если и дойдет до войны — мы ни крестьяне, ни ландскнехты. А шлюхи на войне нужны даже больше, чем в мирное время.

Барышник рассмеялся и взглянул на девушек.

— Для тебя, милочка, мы наверняка подыщем в Страсбурге щедрого сутенера. А что до тебя, графиня… — Он перевел взгляд на Агнес, и губы его растянулись в ухмылке. — На твой счет у меня особые планы. Один плотогон рассказал мне, что на Черном море как раз орудуют работорговцы Каира ад-Дина.

Агнес нахмурила лоб.

— Каира чего?

— Правитель Алжира. Кровожадный корсар и могущественный военачальник, хоть и проклятый язычник. Говорят, он подыскивает в свой гарем белокожих знатных девиц. Я неплохо заработаю на тебе, птичка моя. Очень даже неплохо.

Обезьяна на его плече обнажила зубы и издала пронзительный визг, словно насмешливо рассмеялась.

С яростным воплем граф Фридрих фон Лёвенштайн-Шарфенек швырнул бокалом о стену и стал наблюдать, как вино кроваво-красным пятном стекло на пол. При этом ему представилось, что вино это на самом деле кровь, а бокал — череп, которым он изо всех сил бьет по каменному полу. Снова и снова.

«Хорошо бы то был череп Агнес, этой вероломной мерзавки, — пронеслось у него в голове. — Или менестреля, с которым она вот прямо сейчас где-нибудь случается…»

Фридрих присел на край широкой кровати, закрыл глаза и попытался успокоить дыхание. В последнее время он все чаще предавался кровожадным фантазиям. Еще ребенком граф представлял себя на поле битвы, умытым кровью. Но вот уже несколько месяцев подряд они становились все более реалистичными. Порой Фридрих задавался вопросом, уж не эти ли старинные стены медленно сводят его с ума.

Стены или Агнес…

Только что в Шарфенберг явился посыльный с сообщением, что поиски ничего не дали. Посланные Фридрихом ландскнехты не смогли разыскать ни Агнес, ни этого проклятого менестреля. След их терялся в расположенном неподалеку Альберсвайлере, откуда они — вероятно, в сопровождении кого-то еще — сбежали на лодке. Перед этим сообщники Агнес прикончили трактирщика и нескольких постояльцев. Куда они отправились, оставалось загадкой. Германия была велика, а Мельхиор фон Таннинген наверняка знал ту или иную крепость, где они могли укрыться. Поначалу граф даже подумал, не попросить ли ему о помощи своего влиятельного отца. Но он скорее палец себе отрежет, чем признается старику, что ошибался в Агнес.

Агнес…

Фридрих прикусил нижнюю губу — с такой силой, что выступили капельки крови. Хоть поначалу ему и не хотелось этого признавать, он действительно полюбил эту девушку. Более того, он почитал ее, как в старину миннезингер почитал хозяйку замка. Агнес была красива, но этим могли похвастаться и другие девицы. В большей степени графа пленяли ее острый ум в сочетании с необузданной резвостью. Агнес походила на хищного зверя, которого следовало усмирить. Кроме того, их объединяла общая страсть к прошлому и старинным историям. С детских лет Фридриха занимали рассказы о рыцарях и оруженосцах — чем больше крови, тем лучше. Его до безумия увлекали предания о битвах, сокровищах и древних тайнах. Когда он впервые, десяти лет от роду, услышал о сокровищах норманнов, величайших сокровищах христианского мира, они его словно околдовали, и с тех пор ничто не могло рассеять чар. Ради возможности отыскать их граф отказался от внушительной крепости и уважения, подобающего отпрыску его династии. Он женился на дочери простого наместника и вместо того, чтобы стать хозяином роскошного замка, поселился в жалких развалинах.

А теперь получилось так, что он потерял и Агнес, и сокровища…

Фридрих потер виски и попытался вытеснить кровавые образы, то и дело возникающие перед глазами.

Я кожу с него сниму, с этого барда, медленно его освежую… И Агнес будет смотреть!

А может, сокровища норманнов существовали только в его мечтах? Все источники, им изученные, указывали на то, что Трифельс скрывал в себе великую тайну. Но вот какую тайну, об этом источники умалчивали. Что если все эти легенды — лишь выдумки, вроде саги о спящем Барбароссе? Граф искал повсюду: и в самой крепости, и в окрестных лесах. Даже убивал, чтобы избавиться от возможных свидетелей.

И это все напрасно?

Фридрих направился было к письменному столу, чтобы изучить несколько старинных пергаментов, но тут заслышал отдаленный шум. Казалось, он доносился с внутреннего двора.

Шарфенек сердито подошел к окну — и, едва распахнул тяжелые ставни, в считаных сантиметрах от него просвистела стрела. Древко задрожало, застряв в гобелене у противоположной стены.

Какого черта…

Перепуганный, граф прижался спиной к стене. Шум во дворе только нарастал. Помедлив в нерешительности, Фридрих придвинулся к оконному проему ровно настолько, чтобы можно было выглянуть.

Во дворе царил настоящий хаос.

Внизу с криками носились стражники и ландскнехты. Несколько солдат уже бились в агонии на земле, другие молотили клинками группу оборванцев. Сначала граф решил, что в крепость ворвались какие-то грабители. Но потом увидел, как из лаза под стеной выбираются все новые люди. Вооруженные рогатинами, кинжалами, серпами и небольшими луками, они градом стрел теснили защитников. Точно усердные муравьи, нападавшие вылезали из люка и бросались на растерянных ландскнехтов. Только теперь Фридрих понял, кто эти люди на самом деле и как они проникли в крепость.

Господи, это же бунтующие крестьяне! Они прознали о потайном туннеле!

До сих пор граф пропускал мимо ушей любые предостережения. Он знал, что произошло в Ойссертале, и слышал про другие крепости, взятые за последние недели крестьянами. Но Шарфенберг после недавнего ремонта был хорошо укреплен. Кроме того Фридрих располагал куда большим числом людей, чем остальные феодалы. Только какой от всего этого толк, если противник проник в крепость по секретному проходу?

Это Агнес! Агнес сказала им, как пробраться внутрь!

Фридрих еще раз выглянул во двор, чтобы оценить положение. В его сторону летели новые стрелы, но лишь отскакивали от стены. На лестнице, ведущей к донжону, стоял горбатый мужчина. Он не сражался, а только смотрел с довольным выражением лица на свалку внизу, точно военачальник с вершины холма. Внезапно горбун посмотрел на окно, и губы его растянулись в ухмылке.

— Граф наверху, друзья! — закричал Йокель и указал трехпалой рукой в сторону Фридриха. — Хватайте его! Повесим его на самой высокой башне, посмотрим, как он попляшет!

Граф бросился к письменному столу и сгреб самые важные документы. Кто бы мог подумать, что он будет спасаться от горстки крестьян! Хоть документы о сокровищах, столь дорогие сердцу, следовало уберечь… Все прочее, скорее всего, пожрет пламя. Фридриха переполнял страх вперемешку со злобой. Кровь прилила к голове.

Ты пожалеешь об этом, Агнес. Ох, как ты об этом пожалеешь!

Граф в последний раз выглянул во двор. Там по-прежнему царила неразбериха. Он лихорадочно огляделся в поисках возможного пути к бегству. Но сколько бы ни искал, бежать было некуда.

За дверью разъяренным чудовищем уже гремели шаги.

Матис покачивался во сне и не знал, лежит ли он в кровати или едет верхом. Эта качка неизменно сопровождала его в лихорадочных сновидениях. При этом перед глазами то и дело возникала Агнес. Она тянула к нему руки, а потом ее затягивал черный вихрь. Вихрь этот был в форме кольца и вращался все быстрее и быстрее. Матис хватал ее, но руки выскальзывали, и Агнес скрывалась во тьме.

— Агнес! Кольцо, кольцо!

Он с криком открыл глаза и увидел над собой источенный червями дощатый потолок. Тело его, точно саван, укрывала сырая, изъеденная молью простыня. Матис откинул ее в сторону, приподнялся и понял, что лежит в кровати. Она стояла в чердачной комнате, пол которой устилал старый провонявший тростник. В открытое окно светил красный диск закатного солнца.

Где я? И как долго проспал?

Матис вытер пот со лба, и память понемногу начала возвращаться. Едва они покинули Альберсвайлер, его свалила лихорадка, и им пришлось немного передохнуть. После этого они целыми днями ехали верхом. Сначала вдоль Квайха, затем по долине Рейна — все время вверх по течению, ибо Мельхиор не сомневался, что бандиты направлялись на юг, в сторону Дуная и Черного моря. В каждом трактире они расспрашивали о группе мужчин с двумя девушками и маленьким волосатым чудищем, но так ничего и не выяснили.

Между тем рана на бедре воспалялась все сильнее. Травы, которые Мельхиор отыскал в трактире Альберсвайлера, не возымели желаемого действия. Сотрясаемый новыми приступами лихорадки, юноша продолжал ехать, пока не перестал отличать сон от яви. Качка стала его неизменным спутником. Зеленый пейзаж: липы, березы, болотистые луга — все расплывалось перед глазами в вязкую жижу, грозившую задушить. В какой-то момент он просто свалился с лошади. С тех пор воспоминания состояли из каких-то обрывков, в которых Мельхиор поил его горячим бульоном или менял повязки.

Агнес! Мы должны ее найти! Или, может, менестрель оставил меня?

Матис торопливо поднялся, но у него тут же закружилась голова. Он покачнулся и растянулся на досках, опрокинув при этом миску с водой, стоявшую у кровати. Грохот разбитой посудины встряхнул тишину комнаты.

Вслед за этим с лестницы послышались торопливые шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял Мельхиор фон Таннинген с тарелкой дымящего супа в руках.

— Кто разрешил вам вставать? — произнес менестрель и шутливо погрозил пальцем. — Вы еще слишком слабы. Только посмотрите, что вы наделали!

Он собрал осколки и помог Матису вернуться в постель, после чего протянул ему тарелку с супом.

— Вот, поешьте. Крепкий мясной бульон вернет вам силы.

Матис отодвинул тарелку.

— Нет времени. Нам нужно…

— Вам нужно в первую очередь встать на ноги. Днем больше, днем меньше — роли не сыграет.

— И долго я здесь валяюсь? — спросил Матис.

— Три дня.

— Целых три дня? — Матис в ужасе приподнялся, но Мельхиор положил ему руку на плечо.

— Радуйтесь, что остались живы. Еще один день в седле, и лихорадка вас доконала бы. Последние мили к этому трактиру пришлось нести вас, как мешок зерна, — менестрель успокаивающе улыбнулся и влил в Матиса ложку супа. — К тому же еще не все потеряно. Если я прав и эти мерзавцы по-прежнему движутся против течения, им приходится грести, тянуть лодку по берегу и возиться с парусом. А это занимает время. На лошадях мы куда быстрее их.

— А что если они двинулись вниз по течению? — спросил Матис.

— Это вряд ли, — Мельхиор подмигнул ему. — У меня для вас хорошие новости, мастер Виленбах. Пока вы тут болели, мне довелось пообщаться в порту с несколькими путниками. Они едут с юга и припоминают группу мужчин с обезьяной и двумя говорящими птицами. И две девушки тоже, судя по всему, были при них. Так что я не ошибся в своем предположении, — он зачерпнул ложку супа и демонстративно подул. — А теперь ешьте. Чем скорее вы встанете на ноги, тем быстрее сможете отправиться в путь и настичь Агнес. Ну, чего вы ждете?

Матис со вздохом повиновался и принялся за еду. Суп оказался на удивление вкусным: жирный, наваристый и соленый. Каждая ложка наполняла его новыми силами.

— Во сне вы довольно часто говорили о кольце, — сказал менестрель, наблюдая, как он ест. — Это кольцо Агнес? Вы о нем что-нибудь знаете?

Матис пожал плечами.

— Не больше того, что успела вам рассказать Агнес. Кольцо, вероятно, сохранилось со времен Барбароссы и прежде использовалось как печать. В один прекрасный день оно оказалось на лапе Парцифаля.

— А раньше она его уже видела? — с любопытством расспрашивал Мельхиор. — Может, в детстве?

— Понятия не имею. Сновидения начались лишь после того, как она надела кольцо. Больше мне ничего не известно.

Матис с довольным видом собрал с тарелки остатки супа.

— А чем вы заплатили за еду и постели? — спросил он неожиданно. — Неужто лютню продали? Не то чтобы я распла́чусь, но…

Менестрель ухмыльнулся.

— На такое я никогда не пошел бы. Но впредь, боюсь, нам придется обойтись плащами попроще. За графскую одежду удалось кое-что выручить. Одна только серебряная застежка на вашем плаще стоила небольшое состояние. Этого должно хватить на дальнейший путь.

— И куда же он нас поведет? — По лицу Матиса пролегла тень. — Даже если они плывут вверх по течению, то в любом месте могут уйти с реки! Мы даже не знаем, жива ли еще Агнес.

— Агнес жива, сомнений быть не может. Она имеет для них большую ценность. К тому же главарь этих мерзавцев сам дал нам подсказку. Помните? Они собираются продать нашу сударыню на Черном море. И поэтому двигаться будут, насколько это возможно, по воде. — Мельхиор поднялся с кровати. — Несколько лет назад я служил одному графу в Шварцвальде. Он был старый пьянчуга, но платил хорошо и отпускал меня по окрестным селениям. Так что я там неплохо ориентируюсь.

Менестрель взял с пола прутик и начертал на луже воды несколько линий.

— Здесь у нас Рейн, — пояснил он. — Дальше к востоку течет Дунай, он впадает в Черное море. Эти две реки самые крупные в Германии. Чтобы попасть с Рейна на Дунай, путники зачастую пользуются небольшой речкой. Называется она Кинциг и ведет… вуаля… — Бард провел линию, соединяющую Дунай с Рейном. — …в прекрасный Страсбург.

Он галантно поклонился и выбросил веточку в окно.

— Лютню на кон готов поставить, эти торгаши остановятся там с Агнес. Если поспешим, то подоспеем как раз вовремя, чтобы вызволить ее из рук этих подонков. В любом случае, из всего этого получится превосходная баллада! Когда я выступлю осенью в Вартбурге, люди будут в восторге. Bien sûr![5]

Мельхиор возвысил тонкий, едва ли не девичий голос и с чувством пропел:

Тут он неожиданно смолк и покачал головой.

— Досадно, что удачной рифмы к слову «бой» я пока так и не подобрал. Боюсь, над этими строками следует еще поработать. Хотя в дороге у меня будет предостаточно времени.

Матис со стоном повалился на кровать. Он слишком устал и ослаб, чтобы протестовать.

Агнес лежала на днище лодки и старалась дышать как можно тише. Рядом спала Агата. Девочка всхлипывала во сне и беспокойно ворочалась с боку на бок. Агнес надеялась, что ее стоны не разбудят Самуэля — тот храпел, привалившись к борту, всего в паре шагов от них.

Прошло пять дней с тех пор, как Агнес стащила у Самуэля нож. До сих пор ей постоянно что-то мешало: то мужчины спали недостаточно крепко, то место для отдыха выбирали неподходящее, то вставали слишком далеко от берега. И вот, незадолго до Страсбурга, ей наконец выпал удобный случай для бегства. Как и всякую ночь, похитители приковали пленниц цепями к скамье, чтобы не сбежали. На правой ноге у Агнес висел ржавый замок, перекрывая кровь. Несколько раз она уже тайком поупражнялась открывать замок украденным у Самуэля ножиком. В этот раз все должно получиться.

Агнес просунула кончик ножа в скважину и нащупала язычок. Несколько раз ей приходилось начинать сначала, но наконец раздался тихий щелчок, и скоба выскочила из паза. Агнес в последний момент подхватила цепь, прежде чем та ударилась об доски. Молодая женщина осторожно положила ее возле свернутого каната и растерла ногу, ноющую от хлынувшей крови.

Она свободна.

Агнес нерешительно взглянула на маленькую Агату, по-прежнему всхлипывающую во сне. Все, что требовалось, это скользнуть за борт, и в несколько гребков она оказалась бы в безопасности. Но Агнес решила, что не оставит девочку. Кроме того, ей хотелось забрать еще кое-что свое.

Кольцо.

Барнабас хранил его в сундуке, расположенном в носовой части. Агнес понимала, что сильно рискует, если вообще не лишает себя единственной возможности. Но без кольца Барбароссы уйти не могла. Оно словно взывало к ней в глубине души. С кольца все это началось, с ним все и закончится.

Так или иначе.

Медленно, как улитка, Агнес поднялась и выглянула из-за борта. Они остановились близ городка Келя, расположенного к востоку от Рейна. Луна была яркая и заливала бледным светом крыши домов. Перекинутый через реку широкий мост на опорах соединял Кель со Страсбургом. Над городом сверкало красноватое зарево, и предостерегающим перстом вздымался ввысь шпиль прославленного собора.

В последние дни Барнабас без конца хвастал, как разживется, продав Агнес турецким работорговцам. В Шварцвальде он собирался войти в русло Дуная, по которому они за два или три месяца добрались бы до Черного моря. Но чем ближе они подходили к Страсбургу, тем сдержаннее становился барышник в своих посулах. По обоим берегам Рейна множились предвестники неизбежной войны. Чуть ли не каждый день Агнес видела с лодки охваченные огнем церкви, монастыри и крепости. Жертвами пожаров становились также селения и крестьянские подворья. По широким трактам вдоль берега все чаще показывались отряды ландскнехтов. Длинные их колонны змеились через луга и с барабанным боем и под звуки труб маршировали навстречу крестьянам. Во время немногочисленных остановок, когда требовалось пополнить провиант, их достигали ужасные слухи о сожженных полях, массовых насилиях, убитых крестьянских детях и кровожадных ландскнехтах. Но казалось, что крестьяне действительно готовы идти до победного. В Швабии, в городке Вайнсберг, они прогнали сквозь строй самого графа — между прочим, зятя кайзера Максимилиана. Крупный город Штутгарт, по слухам, уже захвачен, и все больше территорий оказывалось в руках мятежников. Агнес часто вспоминала Матиса и о том, что тот неустанно предрекал.

Скоро времени правящих наступит конец.

Так, значит, вот он, этот переломный момент?

Агнес осторожно переставляла ноги, стараясь не скрипеть досками. Марек, Сопляк и Барнабас, закутанные в рваные одеяла, спали на пристани возле лодки. Барышник храпел, как десяток лесорубов. Агнес видела, как вздымалась его волосатая грудь. Сторожем на палубе остался один Самуэль. Но голова разбойника клонилась вперед, изо рта свисала тонкая ниточка слюны. Он был неопасен.

В отличие от Сатаны.

Обезьянка свернулась на одной из передних скамей. В темноте было не разглядеть, открыты ее злобные красные глазки или нет. Скорее всего, это выяснится, только когда зверек поднимет шум. Но рискнуть все же стоило.

Агнес уже поравнялась с обезьяной. От сундука ее отделяла всего пара шагов. С беззвучной молитвой на устах женщина по-кошачьи прокралась мимо Сатаны.

Одна из досок скрипнула.

Агнес словно оцепенела, но обезьяна ее уже услышала. Она поднялась и, тихонько фыркнув, попыталась прыгнуть к Агнес на плечо, однако поводок на шее всякий раз отдергивал ее назад. Непрерывное скобление когтей по доскам слышалось оглушительным скрежетом.

Агнес торопливо вынула из-за пазухи горсть орехов, припрятанных за последние дни, и сунула Сатане под нос. Сначала обезьяна взглянула на них с недоверием, но потом с удовольствием принялась за угощение. Агнес облегченно вздохнула. Хоть на какое-то время зверь оставит ее в покое.

Она мигом преодолела оставшееся до сундука расстояние и откинула задвижку. Пришлось немного порыться среди ржавых монет и прочего хлама. Отыскав наконец кольцо, Агнес схватила его и уже собралась обратно к Агате, чтобы освободить ее. Тут раздался оглушительный шум.

Пронзительно взревел горн.

Молодая женщина едва сдержалась, чтобы не взвыть в голос. Приложить столько усилий, открыть замок, задобрить обезьяну и незамеченной пробраться к сундуку — и вот теперь этот горн все испортил!

Заворочались на пристани Барнабас и остальные, заголосили попугаи в клетках. Самуэль тоже ворчливо протирал глаза. Крепкое вино, которым он упился всего пару часов назад, еще не вполне выветрилось из головы. Агнес немного помедлила, а потом вернула кольцо в сундук. Если Барнабас заметит его отсутствие, а сбежать к тому времени не получится, подозрение падет в первую очередь на нее. С кольцом придется подождать.

Агнес закрыла сундук, спешно вернулась на свое место и легла рядом с Агатой, едва открывшей глаза. Замок снова защелкнулся на лодыжке.

— Но… — удивленно начала Агата.

Однако Агнес зажала ей рот ладонью.

— Тсс!

Она успела как раз вовремя. Самуэль уже с шумом перебирался через скамьи. Убедившись, что пленницы на месте, он облегченно вздохнул.

— А я уж думал, это вы, милочки, слиняли, — проворчал он. — Что за шум, черт бы его драл?

Первому горну уже вторило множество других. К ним мешались топот копыт, барабанная дробь и отдаленные песни ландскнехтов. Барнабас встал на пристани и смотрел на мост, по которому из Страсбурга в сторону Келя двигалась колонна солдат, до того длинная, что конца ей не было видно.

— Проклятье, что забыли здесь ландскнехты посреди ночи? — злобно ворчал барышник. — Можно ведь порядочным горожанам поспать в тишине?

Тем временем первые солдаты сходили с моста. От пристани, где ночевали путники, их отделяли всего несколько шагов. Барнабас поднял руку и окликнул ближайшего из ландскнехтов.

— Эй! Куда это вы собрались в такой-то час?

Отбивая на барабане мрачную монотонную дробь, солдат окинул Барнабаса скучающим взором.

— Идем на север. Крестьяне стоят под Шпейером, и даже епископ в штаны наложил, — ответил он наконец. — Неужто не слышал? Вся Швабия, Франкония и Курпфальц охвачены восстаниями. Безмозглое холопьё хуже холеры… Ничего, скоро мы их вздуем как следует.

Агнес навострила уши. Если Шпейер пал, то и до Анвайлера недалеко… Может, крестьяне уже и Трифельс захватили?

— Воистину, дело ваше правое, — Барнабас усердно закивал, переминаясь с ноги на ногу; Агнес буквально видела, как он соображает. — А… скажите, как обстоят дела в Шварцвальде? Там тоже война? Мы-то хотели спуститься по Кинцигу и оттуда…

Ландскнехт зычно рассмеялся.

— Не лучшее ты выбрал время для путешествия, ох не лучшее. Я разве не говорил? В стране разруха, деревни сожжены. Только дурак отправится сейчас в дорогу. Там вас только смерть ждет.

В это мгновение подал голос один из попугаев:

— Папа жрет как жаба, Папа жрет как жаба!

Второй тут же подхватил:

— Слава кайзеру, слава кайзеру!

Солдат насторожился и с недоверием взглянул на Барнабаса.

— Что это, черт возьми, такое?

— А всего-то говорящая птица, — Барнабас заставил себя улыбнуться. — Мы бродячие артисты. У меня еще есть обезьяна и…

— Артисты с обезьяной? — Ландскнехт восторженно оглянулся на своих товарищей, которые уже собирались двигаться дальше. — Эй, слыхали? Такие нам в обозе не помешают, верно? После резни солдатам всегда хочется развеяться. А у вас и девки, как я вижу, имеются… И вполне себе пригожие!

Солдат похотливо взглянул на Агнес. Та все сидела у борта и оттуда наблюдала за разговором. Барнабас между тем размышлял.

— Благодарю! — крикнул он наконец ландскнехту. — Я хорошенько обдумаю твое предложение.

— Обдумай. И учти вот еще что: там, где мы, всегда есть чем поживиться. Женщины, вино, золото… Мы выпытываем у крестьян, где они прячут деньги, а потом вешаем на ближайшем суку!

Ландскнехт со смехом ударил в барабан и примкнул к колонне, которая, точно армия муравьев, все тянулась по мосту. Барнабас еще долго стоял на пристани. Потом развернулся к своим людям и пленницам, подкрутил черную бороду и властным тоном произнес:

— Вы слышали, что он сказал. В Шварцвальде слишком опасно. Я не собираюсь рисковать жизнью ради каких-то дикарей, ожидающих непорочного товара. Тем более когда есть предложения куда более заманчивые… — Он ухмыльнулся и довольно потер руки. — Мы отправимся вместе с армией на север. Если волнения утихнут, то мы всегда успеем проплыть по Дунаю и продолжить дела. А до тех пор будем скитаться там, куда судьба забросит.

Барнабас поднял голову и потянул носом, как собака. В воздухе пахло дымом от факелов, порохом и лошадиным навозом.

— Я чую деньги, много денег. Разгружайтесь, ребята, и своруем повозку. Отправляемся на войну.

Потом с блеском в глазах барышник повернулся к Агнес.

— Раз уж Каиру ад-Дину ты не достанешься, то не вижу смысла и дальше держать тебя невинной, — сказал он с подчеркнутым равнодушием. — Ты как-никак моя собственность. Во всяком случае, до тех пор, пока кто-нибудь не предложит за тебя хорошую цену.

Без лишних слов он схватил Агнес за волосы и потащил за несколько бочек, а там прижал ее к борту. Все произошло так быстро, что та не успела ничего предпринять.

Она лихорадочно нашарила нож Самуэля, спрятанный в рукаве, но клинок выскользнул из руки и скрылся в воде.

В следующее мгновение на нее навалился Барнабас. Агнес рвалась и отбивалась, но сильные, волосатые руки держали крепко, словно тиски. К горлу подступил комок от его зловонного дыхания. С потом и вонючей портовой водой оно сливалось в запах, которого Агнес не забудет никогда в жизни.

«Я убью тебя за это, — думала она. — Когда-нибудь я тебя убью. Я или Матис, если нам еще доведется увидеться с ним».

— Всегда хотелось узнать, каково у графинь между ног, — прошептал Барнабас ей на ухо и медленно полез пальцами под юбку.

Барабанная дробь ландскнехтов и смех остальных мужчин заглушали отчаянные крики Агнес.

А по переулкам Анвайлера под прикрытием ночи скользил темный силуэт. Всего в нескольких шагах прошла группа стражников с алебардами, но человек прижался к стене и слился с мраком.

Пока стражники не прошли, Каспар не отнимал руки от рукояти кинжала. Это уже четвертый раз, когда он в пределах города наткнулся на патруль. Казалось, Анвайлер был всецело во власти восстания, как и все уголки этой богом забытой глуши. Чтобы добраться сюда из Венеции, Каспару потребовалось больше времени, чем предполагалось. Юг Германии был целиком охвачен огнем. Крестьяне бунтовали и захватывали города один за другим. На дорогах царили беспорядки. Всякий, кто путешествовал в это время верхом, да еще в одиночку, сильно рисковал. На дорогах всюду караулили повстанческие патрули. С важным видом крестьяне останавливали и допрашивали всех путников. Любой мог оказаться шпионом епископа или герцога, и Каспар понимал, что темная кожа навлекала на него особое подозрение. Он был другим, и одно лишь это считалось в такое время преступлением.

Каспар медленно крался вдоль стены, пока не добрался до угла, за которым открывался вид на рыночную площадь. Досадливо отметил, что и здесь оставили караул из трех человек. В рваных крестьянских одеждах они сидели на ступенях ратуши и передавали по кругу бутыль с вином. По лицам их было видно, что себя они ставят выше других. Каспар задумчиво оглядел косы и цепы, небрежно прислоненные к колонне. Вероятно, горожане открыли ворота перед мятежниками, и те считали себя новыми хозяевами и всюду совали свой нос. Намерениям Каспара обстоятельство это ничуть не способствовало.

Агент понимал, что искать имело смысл лишь в одном месте — в городском архиве. Он совершил тогда большую ошибку, доверив поиски наместнику. Каспар уже не сомневался, что Гесслер там что-то обнаружил и пытался скрыть. Какой-нибудь документ, записку, которая помогла бы Каспару… Оставалось только надеяться, что наместник до своей внезапной гибели не уничтожил находку.

Он снова бросил взгляд на трех часовых, которые принялись играть в кости. Они громко смеялись — вино, похоже, уже ударило им в голову. Тем не менее Каспар не решился затевать бой сразу с троими. Разбить одно из окон с обратной стороны здания тоже было бы слишком шумно. Поэтому после некоторых раздумий он решил прибегнуть к дешевой уловке.

Каспар надвинул капюшон на лицо, чуть сгорбился и вышел на площадь. Ему пришлось несколько раз кашлянуть и пошаркать по брусчатке, чтобы пьяные стражники обратили на него внимание. Когда же крестьяне на него уставились, он остановился как вкопанный, словно попался на чем-то запретном.

— Эй ты! — важным тоном окликнул его самый здоровый из крестьян; на нем была рваная рубаха из мешковины, голову покрывал несуразный капюшон. — А ну стой, ни с места! Кто таков и куда направляешься?

Каспар сделал вид, будто замешкался, а потом вдруг бросился в переулок.

— Черт, удрал! — гаркнул крестьянин. — Давай, мужики, изловим его!

Стражники поднялись на нетвердых ногах, похватали косы и цепы и, изрыгая проклятия, устремились в погоню.

Именно этого Каспар и добивался. Он свернул в тесный проулок и шмыгнул в открытый подъезд. В скором времени мимо протопали трое крестьян. Когда шаги их затихли, Каспар поспешил обратно на площадь, теперь совершенно безлюдную. Откуда-то издалека доносились хриплые крики часовых, еще разыскивающих его.

Каспар взбежал по ступеням ратуши, достал из кармана отмычку и вставил в замочную скважину. Не прошло и минуты, как тяжелые двустворчатые двери со скрипом отворились.

Агент вошел внутрь и осторожно закрыл за собой дверь. Его тут же окутала тьма, и все вокруг стихло. Через некоторое время глаза привыкли к темноте, и Каспар различил очертания коридора, от которого узкая лестница спускалась в городской архив. Оказавшись внизу, агент зажег с помощью огнива несколько факелов, и комната наполнилась дрожащим светом.

Наконец Каспар принялся за работу.

Он задумчиво оглядел заставленные книгами и пергаментными свитками полки. Ему уже доводилось бывать здесь — в прошлом году, когда он посещал вероломного наместника. В тот раз Гесслер сидел за большим столом посреди комнаты и изучал какие-то документы. Возможно, среди них был и тот, который теперь разыскивал Каспар.

Он прошелся вдоль полок и определил, что документы были разложены в хронологическом порядке. Первые письменные упоминания восходили к одиннадцатому столетию, когда город находился под властью Салической династии. Затем, как указывали печати, он побывал игрушкой в руках многих правителей. Анвайлер принадлежал Гогенштауфенам, Габсбургам, потом Курпфальцу и, наконец, герцогу Цвайбрюкена, во власти которого и пребывал до недавнего времени.

«А теперь в городе хозяйничает чернь, — подумал Каспар. — Барбаросса в гробу перевернулся бы!»

Внимание его привлек ларь на одной из полок, запертый на замок. Каспар сдул пыль с крышки и очередной отмычкой осторожно вскрыл ящичек. Внутри, завернутая в красный бархат, лежала грамота от 1219 года о даровании Анвайлеру городских привилегий, подписанная не кем иным, как Фридрихом II, внуком Барбароссы. Имя это возбудило любопытство. Каспар бегло прочел документ и в конце наткнулся на занятное изречение на латыни.

Praeterea in die obitus mei in ecclesia Sanctae Fortunatae missam sanctam celebrandam esse constituo…

Агент потер переносицу, как поступал всякий раз, когда сосредоточенно над чем-нибудь думал. Изречение это, как налетевший внезапно вихрь, всколыхнуло сознание и дало толчок размышлениям. Каспар еще раз взглянул на последние строки, переводя про себя:

…сим предписываю ежегодно в день моей смерти отпевать мессу в церкви Святого Фортуната. Следить за этим возлагаю на братство, члены коего из поколения в поколение избираются из числа горожан…

Каспар нахмурил лоб.

Братство…

Что за чертовщина творилась в этом Анвайлере! Казалось, все тут заодно. В мирное время Каспар без труда навел бы справки об этом странном братстве. Но теперь, когда город был во власти мятежников, всякого любопытствующего сочли бы шпионом дворян. Следовало соблюдать осторожность. Но он чувствовал, что на верном пути.

Каспар осторожно вернул грамоту на место, закрыл ящичек и поднялся на первый этаж. Там он открыл окно с тыльной стороны здания и растворился во мраке. Крестьяне у входа возобновили игру. Они прочесали все переулки, заглянули в каждый трактир, но странный незнакомец как сквозь землю провалился.

Зато раздобыли новую бутыль вина, которую теперь следовало опустошить.

Когда Матис с Мельхиором подошли к Страсбургу, в городе царил хаос. Улицы кишели беженцами едва ли не со всего Эльзаса. Среди них было множество монахов и католических священников, а также зажиточных горожан, волочащих свои пожитки в телегах и заплечных корзинах. Вокруг плакали младенцы, вопили дети в поисках родителей, и лоточники, пользуясь случаем, продавали товары по сильно завышенным ценам.

Последние дни путники так спешили, что их лошади в конце концов захромали. Незадолго до Страсбурга они продали кляч оголодавшим ландскнехтам и оставшиеся двадцать миль преодолели пешком. Земли, по которым они шли, до последней пяди были охвачены волнениями. Сначала взбунтовались крестьяне Верхнего Эльзаса и Зундгау, но вскоре восстания вспыхнули всюду вдоль западного берега Рейна. В соседней Лотарингии простой народ также взялся за оружие. Общим предводителем был некий Эразм Гербер, простой ремесленник, которому удалось объединить разрозненные отряды. В Страсбурге у него имелись покровители.

Мельхиор как раз показался в дверях одной из портовых таверн, во множестве расположенных на берегу Иля, притока Рейна. Менестрель уныло покачал головой. Они обошли уже с десяток трактиров и тщетно расспрашивали о группе артистов с обезьяной, направлявшейся в Шварцвальд. Помимо всего прочего, они расспросили карманников и нищих на улице, обошли плотогонов, сутенеров и паромщиков. Но до сих пор поиски ничего не дали.

— Наверное, нам лучше попытать счастья по другую сторону Рейна, в Келе, — предположил Мельхиор, пока они бродили по зловонному кожевенному кварталу Страсбурга. — Быть может, подонки продолжили путь прямо оттуда, оставив Страсбург по левую руку.

— Если они вообще доплыли до Страсбурга, — мрачно отозвался Матис.

Нога его за последние дни неплохо зажила, осталась лишь небольшая хромота. Но его по-прежнему терзали сомнения, действительно ли похитители двинулись вверх по течению.

Они пересекли соборную площадь, которая представляла центр города. Страсбургский собор был до того громадным, что Матис на мгновение позабыл обо всех тревогах. Он в изумлении озирал колонны, скошенные крыши, изваяния святых и в особенности сточные желоба, гримасы на которых, казалось, мерили его насмешливым взглядом. Юноша слышал, что собор сейчас принадлежал лютеранам, которые довольно прочно обосновались в городе. Страсбург являлся одним из духовных центров Священной Римской империи. Возможно, именно отсюда революция распространится по всей стране. Но, глядя на убитых горем беженцев, что нескончаемым потоком стекались к городским воротам, Матис засомневался в праведности избранного крестьянами пути.

«Злоба не породит ничего хорошего», — думал он.

Они покинули Страсбург и по широкой дороге двинулись в сторону Рейна, над которым нависал внушительных размеров мост. Навстречу катили телеги и повозки, все чаще стали попадаться люди с окровавленными повязками или раненые на носилках. Изувеченные солдаты и нищие с ужасными шрамами тянули к путникам руки.

В Келе, по другую сторону Рейна, было куда спокойнее. К востоку протянулись пологие холмы отрогов Шварцвальда, у берега покачивались лодки и плоты, которые направлялись отсюда к небольшой речке Кинциг. Матис с Мельхиором обошли несколько таверн, но и здесь никто не слышал о группе артистов.

Удрученные, они сели на пристани и стали болтать по воде босыми ногами. Прохладное течение смывало грязь последних дней и ласкало трещины и мозоли, натоптанные во время перехода.

— Как я и говорил, — вздохнул Матис. — Мы ее окончательно потеряли.

Мельхиор молчал, но юноша видел, как он напряженно размышляет. Менестрель слепо уставился на воду и жевал нижнюю губу. До сих пор Мельхиор выказывал себя ценным спутником. Выдающийся фехтовальщик, он отличался умом столь же острым, как и его шпага из толедской стали. До сегодняшнего дня бард находил выход из любой ситуации, но в этот раз, похоже, и он зашел в тупик.

— Я ведь был уверен, — произнес он и устало покачал головой. — Ни секунды не сомневался.

Оба помолчали. В конце концов Мельхиор поднялся, натянул пыльные сапоги, поднял лютню и перебрал струны.

— Ну, мы ведь еще можем отправиться в Санкт-Гоар.

— В тот самый монастырь? — Матис поднял на него озадаченный взгляд. — Что нам там делать?

— Узнаем, что за тайна связывала Агнес. Моя баллада не может на этом закончиться. Кроме того, если Агнес удастся бежать, она наверняка направится туда. Возможно, там мы и встретимся.

— В балладе, может быть, но не в реальной жизни. Нам ни за что…

Хриплый выкрик заставил Матиса замолчать. Он донесся из небольшого трактира справа от порта, куда они еще не заглядывали. Вот послышался и пронзительный голос, как если бы кто-то вопил в смертельном ужасе.

— Слава кайзеру, слава кайзеру!

Мельхиор тонко улыбнулся.

— Видимо, и в столь тяжелое время Карл не совсем растерял уважение. Немного опасно, но по мне, так весьма похвально.

— Похоже скорее на ребенка или…

Матис вдруг вспомнил ночь, когда похитили Агнес, уплывающую лодку и необычный голос, который из нее доносился. Тот же самый голос, едва ли похожий на человеческий, скорее животный визг, как у…

Матис хлопнул себя по лбу, затем вскочил и повлек за собой Мельхиора.

— Скорее! — воскликнул он. — Возможно, есть еще след!

Они подбежали к маленькому, перекошенному трактиру, жавшемуся у одного из портовых складов. Матис распахнул дверь и прищурился в полумраке зала. Внутри никого не было, лишь на одном из пошарпанных столов стояла клетка, и в ней сидела пестрая птица. Она махала крыльями и верещала во все горло:

— Слава кайзеру, слава кайзеру!

Запыхавшись, Мельхиор застыл в дверях.

— Боже правый, да это же попугай! — рассмеялся он. — Наверное, один из попугаев, которых держали те мерзавцы!

Матис кивнул.

— Я уже слышал этот крик, в ту ночь, когда Агнес увезли на лодке, — пояснил он. — Слов я не разобрал, но вопль запомнил хорошо.

Юноша подошел к клетке и стал рассматривать необычную птицу. А когда просунул палец между прутьями, попугай попытался схватить его за палец.

— Хотите купить? — раздался вдруг низкий бас из-за стойки.

Из подвала поднялся лысый трактирщик. Он тяжело сопел и мясистыми, волосатыми руками обнимал бочонок с вином, который осторожно отставил в сторону.

— Забирайте. Скотина мне все нервы вытрепала.

— От… откуда он у вас? — спросил Матис.

— От горстки артистов, которые решили от него избавиться. Сейчас, видимо, не лучшее время, чтобы шататься по Германии с птицей, что славит кайзера, — трактирщик хрипло рассмеялся. — Ублюдки сказали, что он разговаривает, как человек. А эти слова — на самом деле единственное, что он может проговорить.

— Слава кайзеру, слава кайзеру! — отозвался попугай.

— Ну так что? — спросил корчмарь. — Будете покупать или нет?

— А эти артисты… — вмешался Мельхиор. — При них, случаем, не было обезьяны и двух девушек? Одна совсем еще юная, а другая постарше, с веснушками и непослушными светлыми волосами?

Лысый перевел на него удивленный взгляд.

— Верно. Были у меня такие! Выпили каждый по кружке горячего вина, а потом отправились своей дорогой.

— Вверх по Кинцигу в Шварцвальд, я полагаю? — спросил менестрель.

— Нет, Боже упаси! Сейчас это слишком опасно. Негодяи примкнули к лотарингским ландскнехтам и отправились на север, в сторону Швабии. Рассчитывают, видимо, на хорошую добычу.

Трактирщик вдруг насторожился.

— А вы их знаете? — спросил он осторожно.

Матис отмахнулся.

— Да нет. Мы… только пересеклись разок, но…

— Они-то забрали у меня повозку и взамен оставили эту вшивую птицу. Вот я и предлагаю: забираете птицу и даете мне денег на новую повозку, — трактирщик упер руки в бока. — Ну так что?

— Еще вопрос, пока не ударили по рукам, — не унимался Мельхиор. — Долго ли находится у вас эта чудесная птичка?

— Три дня. Три дня назад эти мерзавцы ушли ранним утром вместе с ландскнехтами, — трактирщик болезненно скривил лицо. — Три долгих дня и ночи вынужден я терпеть эти вопли…

— Слава кайзеру, слава кайзеру!

Попугай яростно замахал крыльями, и Мельхиор сдержанно поклонился.

— Что ж, рад был с вами познакомиться. От птички нам, к сожалению, никакого проку. Но я знаю, при французском дворе подают отменные блюда, в которых попугаи имеют далеко не последнее значение. Быть может, вам стоит угостить своих посетителей чем-нибудь совершенно необычным?

С этими словами они поспешили на пристань, в то время как трактирщик бранился им вслед.

До них еще долго доносились вопли попугая, который, рискуя отправиться в суп, пронзительно славил его высочество Карла V.

— Слава кайзеру, слава кайзеру! Слава кайзеру…

Хёхберг, Франкония, 4 мая 1525 года от Рождества Христова

Несколько дней спустя, преодолев уже немалое расстояние, Матис и Мельхиор шагали в сгущающихся сумерках по разоренным землям.

Когда лысый трактирщик в Келе рассказал, куда двинулись бандиты с Агнес, Мельхиор с Матисом немедленно отправились за ними. Вскоре менестрелю удалось украсть из конюшни двух старых кляч. Но на третий день лошади захромали, так что снова пришлось идти пешком. Несмотря на спешку, настичь лотарингских ландскнехтов никак не получалось. Или же они давно их опередили? Война словно поглощала солдат без остатка.

Матис между тем разузнал от некоторых беженцев, что ландскнехты, за которыми следовали похитители, скорее всего, примкнули к армии Швабской лиги. Ее предводитель, Трухзес Георг фон Вальдбург-Цайль, заключил с крестьянами мнимое перемирие, а теперь готовился к сокрушительному удару. С юга надвигались около десяти тысяч солдат, среди которых одних только рейтаров было больше тысячи. Двигаясь по правой стороне Рейна, они убивали и жгли все на своем пути — карательная кампания, не имеющая себе равных. Где именно пребывали ландскнехты сейчас, выяснить не удалось. Однако Матис полагал, что в фанатичных своих розысках они зашли слишком далеко на север.

— Мы ищем иголку в стоге сена, — пробормотал он, когда они миновали десяток сожженных лачуг. — Эта война повсюду, и Агнес в самом ее пекле, наедине с этим зверьем. Может, ее и в живых-то уже нет…

На ветвях двух обугленных вязов покачивались трупы нескольких крестьян. Были среди них и женщины с детьми.

— Вам не хватает веры, мастер Виленбах, — отозвался Мельхиор. Вопреки мрачному настроению, менестрель проиграл на лютне несколько аккордов, и ветер развеял тонкую мелодию. — До тех пор пока Агнес находится в руках у этих артистов, есть надежда. Попугай и обезьяна… Рано или поздно кто-нибудь вспомнит этих необычных животных. Тогда мы снова нападем на их след.

— А если они ее кому-нибудь продали?

— Тогда мы разыщем и этих мерзавцев, — Мельхиор уверенно улыбнулся. — Это будет лучшая из моих баллад, не забывайте. А сочиненные мною баллады заканчиваются всегда хорошо.

Он снова перебрал струны, и Матис закатил глаза.

— С вашей стороны было бы великим одолжением… — начал он.

Но тут Мельхиор прервал игру и закинул лютню за спину. Рука легла на рукоять шпаги.

— Что такое? — осторожно спросил юноша.

Они как раз пересекали засеянное поле, колосья шелестели на ветру. Навстречу путникам тянулись клубы серого дыма. Мельхиор махал рукой, чтобы разогнать его, старательно щурился, но видимость только ухудшалась. Ко всему прочему, солнце скрылось за деревьями.

— Там кто-то есть, — пояснил наконец менестрель. — В поле. Смотрите сами, — он показал вперед. Матис заметил, что некоторые из колосьев гнулись против ветра. — Бежать поздно, поэтому будем надеяться, что их не слишком много.

И действительно, из дыма показались несколько силуэтов. Их было человек десять — крестьяне в лохмотьях, вооруженные косами и цепами. Они прятались среди колосьев и теперь с оружием наготове медленно приближались к путникам.

— Приветствую! — крикнул им Мельхиор с дружелюбной улыбкой. — Мы простые путники и никому не желаем зла.

Он поднял руки, а сам прошептал Матису:

— Когда нападут, убьем пару человек, устроим неразбериху. И в суматохе сбежим к лесу. Все ясно?

Матис нерешительно кивнул и перехватил дубинку. В который раз уже он подивился, как скоро забавный менестрель преображался в смертельно опасного бойца.

Крестьяне между тем обступили их. Вид у всех был изнуренный; головы, руки и ноги стягивали пропитанные кровью повязки. В глазах читалось выражение затравленных животных. Матис решил, что это выжившие после крупного сражения.

— Кто вы такие и что здесь делаете? — выкрикнул внушительного роста крестьянин со свежим швом на лице, протянувшимся от правого уха до губы; он грозно покачивал косой, словно в любой момент готов был ударить.

— Мы простые паломники на пути в Рим, — ответил Мельхиор как можно спокойнее. — И просим пропустить нас, как предписывает старый закон.

— Старый закон?

Великан вперил в него непонятливый взгляд. Матис понял, что умом он явно не отличался. И все-таки представлялся кем-то вроде главаря этой шайки.

— Слишком уж опрятно одет для паломника, — проворчал наконец крестьянин и показал на лютню. — И на что сдалась она тебе в Риме?

— Я спою песню перед порталом собора Святого Петра о том, как туго приходится крестьянам в Германии. И буду молить Господа о помощи.

Поднялся ропот. Видимо, крестьяне расходились во мнениях касательно дальнейших действий.

— Будь проклят Рим, а с ним все священники! — проревел вдруг один из них. — Этот Лютер — наш новый Папа. А индульгенциями торговать запрещено под страхом смерти!

— Торговать индульгенциями — возможно. Но не совершать паломничество, — возразил Мельхиор. — Разве почтенный Лютер сам не совершал паломничества в Рим?

Это ввергло крестьян в нерешительность. Они вновь принялись перешептываться. В конце концов опять слово взял предводитель.

— Так или иначе, вы не из простых, вроде нас, — проворчал он, глядя при этом на Мельхиора. — Особенно ты! Скорее торгаш, или барон, или еще кто. Может, за вас двоих неплохой выкуп дадут… Пускай Рыцарь ломает голову, что с вами делать. Пошли!

Крестьяне взяли Матиса и Мельхиора в кольцо и погнали пинками и ударами к буковому лесу, расположенному сразу за полем. В скором времени деревья расступились, открыв взору широкую равнину, усеянную кострами. В вечернем сумраке казалось, будто звездное небо упало на землю.

«Дым! — пронеслось в голове у Матиса. — А я-то думал, это сено подожгли… Никогда еще такого огромного лагеря не видел!»

Практически все, кто сидел в сумерках перед многочисленными кострами, были в простых бурых одеждах. Повсюду развевались знамена с крестьянским башмаком, который давно стал символом освободительной борьбы. Тут и там кто-нибудь играл на скрипке или насвистывал тоскливую мелодию на флейте. Но у большинства людей вид был усталый и мрачный. Многие из них носили грязные повязки. Когда Матиса и Мельхиора вели по лагерю, их провожали злобными взглядами.

— Повесить их на ближайшем дереве! — выкрикнул кто-то вслед. — Это ж знатьё, сразу видно!

— Заткнись, пьянь, это Рыцарь будет решать! — отозвался великан. — Сами знаете, что он всех пленников велел приводить к нему.

Пока Матис гадал, что это за странный Рыцарь такой, их подвели к простому черному шатру посреди лагеря. У входа караулили два горбатых, преклонного возраста крестьянина с рогатинами.

Гигант прокашлялся и беспокойно переступил с ноги на ногу.

— У нас тут два пленника, за которых, может, выкуп дадут, — произнес он робким голосом, потупив взор. — Может, командиру угодно на них взглянуть.

— Мы и проведем. Ждите здесь.

Стражники втолкнули пленников в шатер, освещенный огромной жаровней. В глубине его стоял в полумраке большой стол, на котором лежали несколько карт. Над ними кто-то склонился. С недовольным ворчанием человек этот свернул пергаментный свиток и поднял глаза на Матиса с Мельхиором. Только теперь они смогли разглядеть как следует. От Матиса не укрылось, как менестрель едва заметно вздрогнул.

Человек, которого крестьяне именовали Рыцарем, был широкоплеч. На первый взгляд могло показаться, что он толст, однако крепкие руки и мощная шея указывали на то, что тело его состояло по большей части из мускулов. В свете огня поблескивал исцарапанный нагрудник.

— Так-так, двое пленных… — проворчал он. — Ну, говорите, что вам понадобилось вблизи моего лагеря? Шпионили? Отвечайте, мы все равно выясним. Или мне сначала этим вас припугнуть?

Рыцарь грозно поднял руку, и Матис невольно подался назад. Правое запястье его целиком состояло из железа! Немые, сверкающие в свете огня пальцы свернулись в кулак. Рыцарь ударил по столу с такой силой, что часть пергаментных свитков разлетелась по полу.

— Отвечайте, или вам языки поотрезали?!

— Мы простые паломники… — начал Мельхиор, но рыцарь железной рукой смахнул со стола кружку вина и тем самым заставил менестреля замолчать.

— Свои истории будете легковерным крестьянам рассказывать, но не мне! Рим малость в другой стороне.

— Мы заплутали, — ответил Мельхиор.

Рыцарь собрался было с ответом, но тут пристально взглянул на менестреля.

— Постой-ка, а я тебя знаю, — пробормотал он. — Ты родом из Франконии, как и я, верно? Где-то я тебя уже видел…

— Должно быть, с кем-то спутали. Я простой менестрель на службе у пфальцского графа.

Рыцарь грозно двинулся на пленников.

— Простой менестрель, значит? — проревел он. — А этот парень, видно, граф собственной персоной? Провести меня…

— Я… я простой ремесленник! — спешно перебил его Матис. — Мы познакомились всего пару недель назад, во время паломничества.

— Ха, и что же это у тебя за ремесло?

— Я орудийщик.

Матис ответил, особо не раздумывая. Теперь же, когда в шатре внезапно повисло молчание и оба стражника смерили его любопытными взглядами, он понял, что, вероятно, совершил ошибку.

— Орудийщик? — спросил наконец рыцарь тихим голосом. — В самом деле? Значит, в такое время ты наверняка служишь какой-нибудь армии. Как знать, может, даже Швабской лиге?

Матис ретиво замотал головой.

— Нет-нет! Я выучился ремеслу у своего отца в графской крепости. В жизни не был за пределами Васгау. И ни за что бы…

Рыцарь выбросил вперед железную руку и так крепко схватил Матиса за горло, что тот едва не задохнулся. Перед глазами поплыли цветные круги, и сам он стал дергаться, точно рыба на крючке.

— Ты врешь, как дышишь! — прошипел военачальник. — Но тебе повезло. Нам как раз нужен умелый орудийщик. Особенно теперь, когда впереди Вюрцбург. Так что до тех пор, пока ты сражаешься на нашей стороне, меня не волнует, чем ты доселе занимался.

Он разжал руку, и Матис с хрипом опустился на пол.

— Крестьяне отважны, но ни черта не смыслят в тактике и огнестрельном оружии, — продолжал Рыцарь более спокойно. — Я готов забыть ваше наглое вранье, если хотя бы в этом ты сказал правду и действительно служил орудийщиком. А ежели нет, то я лично заряжу вас в пушки и выстрелю по Вюрцбургу… Стража!

Он повернулся к двум скалящимся стражникам и махнул рукой.

— Отведите этих двоих к орудиям. Есть там одна старая пушка, которую не получается нормально зарядить. Пусть парень покажет, на что способен. Если оплошает, вы знаете, что делать.

Крепость Пиццигеттоне близ Кремоны, 13 мая 1525 года от Рождества Христова

— Все ли вас устраивает, ваше превосходительство?

Гофмаршал Шарль де Ланнуа поощрительно указал на ароматные яства, расставленные на столе к ужину. Вскинув брови, вице-король Неаполя дожидался ответа французского монарха.

— Благодарю, искренне благодарю.

Франциск I сел за стол и без всякого воодушевления оглядел жареных перепелов, рыбный паштет в форме форели и глазированные конфеты, выложенные в серебряную миску. Несмотря на соблазнительный вид, он взял лишь кувшин мадеры и наполнил бокал до краев.

— Не стоило бы вам столько пить, — покачал головой Ланнуа. — Это пагубно сказывается на вашем здоровье.

— Есть масса других вещей, которые пагубно сказываются на моем здоровье. Пребывание в плену, например.

Ланнуа улыбнулся.

— Это, к сожалению, не в моей власти. А вот ваше физическое благополучие — вполне.

Франциск покорно вздохнул, взял перепела и принялся обгладывать ножку. Действительно, за последние три месяца он сильно похудел, щеки впали, и одежда на нем висела. При этом Ланнуа неплохо о нем заботился. Нидерландский дворянин был близким другом Карлу V. Будучи одним из командующих императорской армией, он препроводил французского монарха в плен и с тех пор обходился с ним в Пиццигеттоне с приличествующим правителю почтением. Они играли в шахматы, беседовали о поэзии и мировой политике. Ланнуа одолжил королю денег, чтобы тот купил себе книг, породистого дога и даже двух ручных воронов. Франциск окрестил птиц Ромулом и Ремом. Они стали самыми внимательными его слушателями.

— Вы позволите?

Ланнуа указал на свободный стул, и король согласно кивнул.

— Речь идет о вашем переселении в Неаполь, — начал гофмаршал. — Будучи вашим другом, хотел бы вас предостеречь…

— Предостеречь? — Франциск отставил бокал и выжидающе взглянул на собеседника. — По какому поводу?

Около недели назад Шарль де Ланнуа сообщил королю, что собирается переправить его в Неаполь. По тайным каналам Франциск передал эти сведения своей матери Луизе, которая правила сейчас вместо него. С тех пор Луиза замышляла его бегство. Французский флот должен был перехватить императорскую галеру в порту Неаполя. Неужели Ланнуа об этом узнал?

— Вам известно, почему я решил переправить вас в Неаполь, — продолжал гофмаршал. — В отличие от меня и других членов императорского совета, эрцканцлер Гаттинара хочет вашей смерти. Он по-прежнему считает слишком опасным оставлять вас в живых. Здесь, в Ломбардии, ему не составит труда напасть на крепость и возложить вину на кого-нибудь другого, — Ланнуа пожал плечами. — Генуэзские борцы за свободу, жаждущие мести… Заговор венецианцев… Покушение изменника Бурбона… Виновные найдутся. А в Неаполе вам ничто не грозит. Но на пути туда — возможно.

— И что мне, по-вашему, следует предпринять? — спросил Франциск с облегчением. Ланнуа, вероятно, не догадался о его замыслах.

— Напишите письмо кайзеру. Пусть он позволит вам переехать в Испанию и там примет под свое покровительство.

Франциск рассмеялся.

— Вступить в самое логово льва? Это безумие, Ланнуа! Если Гаттинара хочет моей смерти, там я попаду к нему прямо в руки!

— Гаттинара не осмелится устранить вас на глазах кайзера, — Ланнуа настойчиво глядел на короля. — В Испании безопаснее всего, поверьте. Мадридский алькасар[12] неприступен, — он встал и слегка поклонился. — Доверьтесь дружескому совету, ваше превосходительство. Обратитесь к кайзеру, он благоволит вам. Желаю вам приятного аппетита.

Кивнув на прощание, гофмаршал направился к выходу. Стражники заперли за ним дверь, и Франциск снова остался один. Погруженный в раздумья, он ковырялся в рыбном паштете.

«Гаттинара хочет моей смерти. Что если он знает о моих замыслах и воспользуется стычкой, чтобы убить меня?»

Через некоторое время король отложил нож и подошел к клетке у окна. Оттуда на него с любопытством взирал один из воронов. Франциск стал кормить его кусочками форели, поглаживая при этом по черным перьям.

— Где же твой братец? — бормотал он. — Лишь бы с ним ничего не случилось…

Король посвистел, так тихо, что стражники не могли его услышать. Перед Ланнуа он говорил, что обучает воронов кое-каким трюкам, дабы отвлечься от горестей плена. Это было правдой лишь отчасти. Единственное, что действительно умели умные птицы, это летать до старого кипариса за стенами крепости и обратно в камеру. У кипариса ждал один из посыльных Франциска. Таким способом король мог всякий раз переправлять из Пиццигеттоне послания. Но сегодняшним вечером Ромул не возвращался. Оставалось надеяться, что Ланнуа не осознал своей промашки.

Монарх еще раз тихо посвистел и в этот раз уловил отдаленный шелест крыльев. Из сгущающихся сумерек вынырнул ворон и скользнул между прутьями клетки.

— Ну что, дружок? — с облегчением приветствовал его Франциск. — Где же ты пропадал так долго? Ты же знаешь, и я, и твой братец волнуемся за тебя…

Он ощупал правую лапу ворона и снял наконец маленький валик, в котором лежал крохотный кусочек бумаги. Взволнованно развернул его и прочел зашифрованное послание.

Через некоторое время губы короля растянулись в улыбке, и он бросил ворону особенно крупный кусок рыбы.

— Возьми, верный соратник. Честно заработал.

Затем Франциск I снова сел за стол и с большим аппетитом принялся за еду. Похоже, Господь смилостивился над Францией. После всех поражений, что обрушились на него за последние месяцы, удача снова развернулась к нему лицом!

Быть может, теперь-то все обернется к лучшему.

Луна ярко светила над Вюрцбургом. Матис в очередной раз наводил орудие на крепость Мариенберг и тут заметил краем глаза мерцающий свет. Он обернулся и всего в нескольких шагах увидел крестьянина с факелом, который прохаживался по переулкам.

— Черт возьми, сколько раз повторять, что я не потерплю открытого пламени возле орудий! — взвился Матис, и крестьянин вперил в него испуганный взгляд. Свежеиспеченный старший орудийщик Светлого отряда показал на несколько мешков с порохом, горкой сложенных на мостовой. — Одна-единственная искра, и тут яма будет величиной с деревенский пруд. От нас с тобой и мокрого места не останется!

Тщедушный крестьянин пробормотал извинение и поспешил к своим товарищам. Но прежде еще раз оглянулся на юного повесу, который в скором времени превратит ненавистную вюрцбургскую крепость в груду горящих обломков.

Матис устало потер глаза. С самого рассвета он и группа специально отобранных крестьян возились с немногочисленными орудиями, которые таскала за собой армия, и спал всего несколько часов. Последние десять дней они разоряли окрестности Вюрцбурга, продвигаясь все дальше на север. Штурмом брали замки и монастыри, в то время как города и деревни примыкали к ним по большей части добровольно. Слава Матиса, как умелого орудийщика, росла с каждым новым штурмом, но радости он от этого не испытывал. Всех немногочисленных ландскнехтов, которых крестьяне брали в плен, они с Мельхиором расспрашивали о группе артистов с обезьяной и попугаем. Но всё было напрасно. Война, казалось, поглотила Агнес. Так они добрались с Гёцом фон Берлихингеном и его так называемым Светлым отрядом до самого Вюрцбурга.

Жители богатого епископского города, почти не колеблясь, открыли крестьянам ворота и радостно выбегали им навстречу. Только Мариенберг, крепость архиепископа, что высилась на крутом холме над Майном, еще находилась в руках противника. Ненавистный архиепископ Конрад фон Тюнген бежал в Гейдельберг, а благочинный собора отказывался сдать крепость. После ожесточенных споров горожане и крестьяне решили наконец вместе штурмовать Мариенберг. Не без помощи Матиса. При этом тот понимал, что своим высоким положением обязан лишь одному обстоятельству. Обученные орудийщики в армиях мятежников встречались столь же редко, как крупинки золота в кучах пфальцского песка.

Матис вытер со лба пот вперемешку с грязью и пороховой пылью и поспешил к следующему орудию. Еще одно сражение на стороне крестьян, и можно будет продолжить поиски Агнес. У него не было выбора. Гёц фон Берлихинген в ярчайших красках расписал им с Мельхиором, какая участь ждет орудийщика за дезертирство. Четвертование при этом казалось наиболее безобидным.

Большинство орудий Матис расположил вблизи евангелической церкви, что в речном квартале. Здесь угол выстрела получался наиболее удачным. Над ним мрачной неприступной громадиной высилась крепость Мариенберг. Еще никому не удавалось одолеть ее мощных башен и крепких стен. Матис слышал, что у осажденных имелась собственная мельница для изготовления пороха и новенькие пушки. Ему самому приходилось довольствоваться тем, что крестьяне добывали в походах: ржавые, частью погнутые орудия, некоторые из которых служили еще в прошлом столетии.

Не хватало ядер и пороха, но главное — умелых ремесленников, способных обращаться с этими адскими устройствами. Помимо Матиса в Вюрцбурге нашелся всего один способный орудийщик, а с ним — несколько кузнецов, которые едва разбирались в огнестрельном оружии. Радовало лишь то, что Мельхиор на удивление хорошо был осведомлен в военном деле. Через несколько дней обучения и пробных испытаний менестрель уже мог давать крестьянам необходимые указания. Сейчас они вместе с вюрцбургским орудийщиком занимали укрепления на горе Николаусберг, где располагались еще несколько орудий.

Шорох шагов отвлек Матиса от работы. Он уже решил, что еще один бестолковый крестьянин подвергает опасности собственную и чужие жизни. Но это оказался высокий мужчина в дворянской одежде.

— Луна светит, как большой светильник, мастер Виленбах, — произнес он с улыбкой и приветственно вскинул руку. — Могли бы начать штурм еще до рассвета. Тогда хоть управимся поскорее.

Когда черноволосый богатырь с подстриженными по моде бакенбардами подошел ближе, Матис слегка поклонился. До сих пор он видел Флориана Гейера три или четыре раза и проникся к нему большой симпатией. Как и Гёц фон Берлихинген, Гейер происходил из старинного рыцарского рода, обитавшего недалеко от Вюрцбурга. Будучи сравнительно молодым, он уже побывал послом при Генрихе VIII, бегло говорил по-английски и обладал изысканными манерами. Семья возлагала на него большие надежды. Но он неожиданно примкнул к крестьянам и их делу.

После недолгого общения с ним Матис заключил, что Гейер, как и он сам, верил в справедливость и человеческую доброту. Кроме того, он был прирожденным лидером. С ним Матис впервые за долгое время почувствовал, что борьба крестьян может увенчаться успехом.

— Чтобы целиться, нужно хоть немного дневного света, — сказал Матис и окинул взглядом темнеющую громаду. — С пяти часов можно стрелять. Хотя не думаю, что штурмовать крепость действительно хорошая идея, — добавил он мрачно. — Они там вооружены до зубов.

Гейер пожал плечами.

— Кому вы это говорите? Осада нас только задерживает, в то время как Трухзес и его армия копят силы. Но для многих крестьян и горожан Мариенберг — это резиденция их заклятого врага, архиепископа Конрада. Эта крепость — символ, ни больше ни меньше.

— Мы расшибемся в кровь, ни больше ни меньше, — возразил Матис.

Гейер ухмыльнулся.

— Не расшибемся, если выкажете себя столь же метким, как раньше. Кроме того, с нами мои ребята, не забывайте.

— Разумеется.

Матис неуверенно кивнул и принялся заряжать следующую пушку. После боевого крещения с разнесенным в щепки сараем он заработал себе имя среди крестьян. Ему едва стукнуло восемнадцать, а его уже считали незаменимым в бою. Даже Гёц фон Берлихинген ворчливо снизошел до комплимента. Однако не меньшую ценность представляли около двухсот человек, обученных лично Гейером и служивших под его непосредственным началом. Они называли себя Черным отрядом, так как носили все черное. В отличие от крестьян многие из них уже бывали в сражениях. Они слыли безжалостными, быстрыми и непобедимыми.

— Тысячу ваших людей и сотню новых орудий, и исход войны был бы давно предрешен, — проворчал Матис, осторожно засыпая зернистый порох в пушку. — А так это все халтура!

Гейер вздохнул.

— Дело даже не в этом. Среди крестьян нет единства. Отряды Альгоя, Зее, Некара, Франконии, и сколько их там еще… Слишком много разрозненных армий. Чего нам не хватает, так это единого знамени, символа, который объединил бы всех бойцов… — Он пожал плечами. — Но я не за этим вас разыскал.

Рыцарь вдруг понизил голос и заговорщицки огляделся.

— Я в ближайшее время отправляюсь в Роттенбург-на-Таубере, чтобы выпросить там орудия и порох. Просто скажите, что вам нужно, и я постараюсь это раздобыть.

Матис недоуменно взглянул на рыцаря.

— Но штурм крепости… — начал он, однако Гейер отмахнулся.

— Вполне состоится и без меня. И если Мариенберг устоит, исход войны от этого не решится. Однако если мы и дальше будем сражаться без организации и надлежащего вооружения, то наша праведная война вскоре окончится. В любом случае, дальше так продолжаться не может!

Матис понимал, что Гейер прав. Крестьян было много, лишь в окрестностях Вюрцбурга их собралось более двадцати тысяч. Но они ничего не смыслили в военном деле. Только Гёц фон Берлихинген и Флориан Гейер были способны навести среди разрозненных отрядов хотя бы видимость порядка. Но сами рыцари терпеть друг друга не могли. Гейер считал Берлихингена бессовестным карьеристом, который всегда держал нос по ветру. А Берлихинген называл Гейера мечтателем и упрямцем. И как считал Матис, каждый из них был чертовски прав.

— Мне нужен зернистый порох и картауны[13]. Если возможно, средние орудия и мортиры, — ответил юноша после некоторых раздумий. — Только так мы сможем пробить брешь в стене, — он кивнул на мелкую ржавую пушку перед собой. — То, что у нас имеется, годится разве что против частокола.

Гейер кивнул в ответ.

— Посмотрим, что из этого выйдет. Роттенбург богат. Если не получится, попробую в других городах.

Рыцарь помедлил и склонил голову.

— Вот еще что, — продолжил он наконец. — Вы же рассказывали мне про девушку, которую разыскиваете. Группа артистов с обезьяной и говорящей птицей…

У Матиса перехватило дыхание. Он действительно рассказал Гейеру про Агнес за кружкой вина. Правда, умолчал об обстоятельствах ее похищения. Может, рыцарь и вправду что-нибудь выяснил?

— Что… что с ней? — спросил он осторожно.

— Что-то определенное сказать не могу. Но неподалеку от Вюрцбурга нам попались несколько вражеских шпионов. Мы захотели узнать, как велика армия Трухзеса. Пленные утверждают, что у них есть передвижная пивоварня, винокурня, кузницы, шлюхи, бродячие проповедники и, вроде бы, группа артистов с обезьяной…

Гейер выдержал многозначительную паузу. Матис не сводил с него выжидательного взгляда. В конце концов рыцарь вздохнул и развел руками.

— Это все, что мне известно, Матис. Может, это и другая обезьяна, но я решил, что вы заслужили хоть проблеск надежды. — Он улыбнулся. — Только не вздумайте бежать сломя голову. Вы нужны нам здесь. Тем более что встречи с войском Швабской лиги нам в любом случае не избежать.

Матис нерешительно кивнул.

— Обещаю, что начатое здесь я доведу до конца. Но после…

Мощный взрыв сотряс землю. В расположенной поблизости евангелической церкви со звоном разлетелись несколько витражей и вернули Матиса в суровую реальность.

— Проклятье, это на Николаусберге, — прокричал он сквозь шум. — Я же говорил Мельхиору и его людям, чтоб не начинали обстрел до рассвета!

— А может, это и не они вовсе, — заметил Гейер.

Он взглянул в сторону крепости. Со стен одна за другой вспыхивали красные молнии. За вспышками нарастал грохот.

— В любом случае, я сейчас же отправлюсь в Роттенбург, чтобы раздобыть орудия. Когда вернусь, либо крепость падет, либо мы двинемся дальше.

С этими словами рыцарь скрылся в суматохе.

— Постойте! — закричал ему вслед Матис. — Войско Швабской лиги! Где мне его найти?

Но Флориан Гейер уже скрылся из виду.

Шум и крики становились все громче. По переулкам в сторону Мариенберга бежали вооруженные косами и серпами крестьяне. К Матису, задыхаясь, подбежал бородатый командир отделения с наскоро подписанным клочком бумаги.

— Начинай обстрел, приказ сверху! — тяжело дыша, сообщил крестьянин. — Нельзя терять времени!

— Так ведь еще… — начал было Матис, но широкоплечий мужчина со злостью толкнул его в грудь.

— Ты оглох? Наверху так решили! Ну, пошевеливайся!

Матис покачал головой. Он думал сначала воспротивиться, но потом подозвал закрепленных за ним крестьян. Они вместе зарядили орудия и принялись палить в темноту.

«До чего бессмысленно, — думал Матис. — Мы только зря расходуем боеприпасы. Пора уходить отсюда».

Набивая пушку едким порохом и вслушиваясь в знакомое шипение в запальном отверстии, Матис не переставал думать об Агнес. Он отметал пугающую мысль, что Гейер, возможно, говорил о другой обезьяне. У него снова появилась надежда, хоть и мизерная.

Одно только это заставляло его работать быстрее.

Гейершлосс близ деревни Ингольштадт,

Нижняя Франкония,

4 июня 1525 года от Рождества Христова

Матис пригнулся. Всего в нескольких шагах с грохотом ударилось очередное ядро. Все вокруг громыхало, люди кричали, лошади ржали в ужасе, со стен падали обломки камней. Юный орудийщик рухнул за труп костлявой вороной и стал ждать следующего залпа.

Две сотни людей из Черного отряда остались от столь величественной когда-то франконской армии. Немногие выжившие укрылись в одном из замков Гейеров, расположенном на окраине деревни Ингольштадт — и упорно оттягивали неизбежную гибель, ждавшую их после трех месяцев борьбы, голода и лишений.

Матис вздрогнул при мысли о событиях последних дней. Под Кёнигсхофеном, недалеко от Вюрцбурга, солдаты Швабской лиги выреза́ли тысячи крестьян. Даже тех, кто притворялся мертвым на поле боя, закалывали, как свиней. В Вюрцбурге поначалу не желали верить в леденящие душу известия. Ненавистная крепость Мариенберг так и не пала, и все-таки мятежники мнили себя в безопасности. Только на Троицу часть армии нерешительно двинулась навстречу противнику. После некоторых раздумий Матис с Мельхиором присоединились к крестьянам. Юноша не терял надежды, что Гейер прав в своем предположении и Агнес найдется где-нибудь в обозе армии Швабской лиги.

Близ небольшой нижнефранконской деревни Ингольштадт, примерно в пятнадцати милях от Вюрцбурга, состоялось решающее сражение. Крестьяне толпами бежали от наседающей кавалерии. Только Черному отряду Гейера удалось спастись в расположенном неподалеку замке Гибелиштадт, и с тех пор бой шел не на жизнь, а на смерть. Канониры с двух сторон обстреливали старинное сооружение. По оценкам Матиса, там было не менее дюжины фальконетов и несколько тяжелых орудий. Вероятно, Трухзес хотел на их примере преподать остальным урок. От главного строения замка остались уже одни развалины; лишь толстые, в шесть шагов высотой стены пока держались.

— Враг у южной стены, враг у южной стены! — прокричал сквозь канонаду одетый в черное ландскнехт. — Все на лестницы!

Матис наблюдал из своего укрытия, как люди ринулись с самодельными лестницами к южной стене, забрались наверх и отбросили многочисленных нападающих, уже стоявших на крепостных зубьях. Он в который раз уже подивился, с какой решимостью ландскнехты Гейера бросались на врага. Даже без своего предводителя, который до сих пор договаривался в Роттенбурге, они составляли ядро крестьянской армии. Матис припомнил, что говорил Гейеру в их последнюю встречу. «Тысячу ваших людей и сотню новых орудий — и исход войны был бы давно предрешен…»

Но им недоставало ни орудий, ни хорошо обученных солдат, и в итоге противник одержал верх. Возможно, и потому, что им не хватало настоящего предводителя. Гейер растрачивал время на переговоры, когда и договариваться-то стало не о чем. А Гёц фон Берлихинген давно удрал. Однорукий рыцарь знал, когда следует сменить сторону. Мельхиор, судя по всему, тоже пропал. После беспорядочного бегства с полей Ингольштадта Матис его не видел…

Стены замка сотряслись под новым залпом. Со стены сорвался ландскнехт и повис на расщепленных оглоблях повозки недалеко от Матиса. Бородатый солдат дернулся, потом глаза у него остекленели и уставились на Матиса безжизненно и чуть ли не с укором. Снова загрохотали орудия. Прежде юноша любил эти звуки — они ведь слышались ему отголосками будущего. Теперь же казалось, что разрывы доносятся прямиком из ада. Он тихо выругался.

Сам дьявол всучил нам этот проклятый порох!

Каменное ядро разорвало двух солдат, которые бросились на землю всего в паре шагов от Матиса. Его забрызгало кровью. В том месте, где лежали ландскнехты, зияла глубокая рытвина, на дне которой валялось разодранное туловище и оторванная рука. Матис с криком вскочил из-за убитой лошади и бросился к стене. Надо убираться! Пусть его застрелят, задушат или заколют — ему все равно. Лишь бы этот грохот наконец прекратился! Он ухватился за одну из лестниц и стал карабкаться вверх.

— Черт, что ты там забыл?

Кто-то схватил его за плечо и потащил назад. Матис оглянулся и решил было, что перед ним погибший орудийщик Ульрих. Но это оказался лишь старый, изрытый шрамами солдат Черного отряда. Матис знал его по немногочисленным встречам с Гейером: бывалый ландскнехт, который за последние месяцы дослужился до заместителя рыцаря.

— Там тебя только смерть ждет! — перекричал солдат грохот орудий и потащил Матиса прочь от лестницы.

— А здесь? — вскинулся на него юноша. — Они расстреляют нас в ошметки. Когда все закончится, хочу, чтоб мой труп хотя бы узнали!

— Еще раз к лестнице сунешься, я тебе глаз на жопу натяну, так что мать родная не узнает, — отозвался ландскнехт. — А теперь хватай саблю и защищай южную стену! Мы бойцы Черного отряда, забыл?

— Я не боец, черт возьми! — закричал Матис. — Я кузнец. Я не из отряда! Я…

Ландскнехт оттолкнул его; Матис попятился назад, споткнулся о труп и растянулся на земле. Тяжело дыша, он закрыл глаза и попытался успокоиться.

«Это конец, — думал юноша. — Хоть это перенеси как мужчина».

В это мгновение он услышал неподалеку знакомый свист.

Матис с трудом поднялся и увидел машущую фигурку в дверях разрушенной часовни. Он едва различал ее в пороховом дыму, но в конце концов разглядел закинутую за спину лютню.

Это был Мельхиор фон Таннинген.

— Какого черта… — пробормотал Матис.

Но рядом громыхнуло очередное ядро, прервав его размышления. Матис вскочил и, пригнувшись, пробежал несколько метров до часовни. Крыша и колокольня уже частично обрушились.

— Самое время откланяться, мастер Виленбах, — с улыбкой приветствовал его Мельхиор. — Боюсь, лучшие времена для этого замка миновали.

— Как вы, ради всего святого, проникли сюда? — прошипел Матис. — Вас не было среди людей Черного отряда, я бы увидел. А через стену вы под таким огнем вряд ли перебрались бы…

Вместо ответа Мельхиор кивнул вглубь часовни и вошел внутрь. Охваченный любопытством, юноша последовал за ним. Снаружи по-прежнему громыхали выстрелы. Радужные витражи полностью рассыпались, с крыши обрушились несколько балок и загородили апсиду. Менестрель перебрался через преграждающие путь бревна… и внезапно исчез.

— Эй, постойте!

Матис поспешил за ним и резко остановился перед небольшим, покрытым пылью алтарем. На полу покоились несколько истертых надгробных плит с гербом Гейеров. Одна из плит была сдвинута в сторону. Матис нерешительно шагнул ближе и заглянул в черную дыру. Неожиданно из глубины ее донесся голос Мельхиора:

— Поторапливайтесь! Или вам помолиться сначала надо?

Юноша вздрогнул. Прищурившись, он различил теперь на глубине примерно двух шагов глинистое дно. Потом собрал в кулак все свое мужество и спрыгнул во мрак. И как раз вовремя: в следующий миг часовню сотряс грохот, с крыши рухнули еще несколько балок и погребли под собой проход. Матис пригнулся, увернулся от падающих обломков и спешно двинулся по низкому, полному затхлого воздуха туннелю, пока не наткнулся на Мельхиора.

— Вы… знали про этот ход? — выдавил он сиплым голосом.

Менестрель пожал плечами.

— Не то чтобы знал, но догадаться было не трудно. Помните туннель в Шарфенберге, который показывала нам Агнес? Во многих крепостях есть такие выходы. Особенно если в них нет колодца — осажденные в ином случае умерли бы от жажды.

— Но вы ни разу не бывали в этом замке, — заметил Матис. — Так откуда вы узнали…

— Что здесь нет колодца? — Мельхиор улыбнулся. — Я, как вам известно, родом из этих краев. Скалы во Франконии слишком тверды, чтобы бурить в них колодцы. Поэтому я просто поискал по окрестностям, нет ли где укромного источника. И — вуаля…

Менестрель остановился и раздвинул в стороны свисающий ковром плющ. Взору Матиса открылся небольшой пруд, окруженный ивами, по глади которого плавали несколько кувшинок. Вокруг пруда грозно нависал лес. Уже близился вечер.

— Потеряв вас из виду под Ингольштадтом, я решил было, что вы остались среди тысяч погибших на поле боя, — сказал Мельхиор и вышел навстречу вечерней прохладе. — Но потом один из наших крестьян сказал, что вы ушли с Черным отрядом. Вот я и отправился сюда. И где же вас встретил? В самой гуще этой бойни! — Менестрель покачал головой. — Вам бы и в самом деле поберечь себя.

Матис осторожно вышел вслед за Мельхиором и огляделся. Замок едва угадывался за высокими елями и пихтами. Но поблизости еще слышался грохот орудий, к которому теперь примешивалось мирное кваканье. Матис прикрыл глаза. Дрожь его так и не унялась. Ему и вправду удалось ускользнуть от смерти.

— И что? — спросил он слабым голосом. — Что теперь будем делать?

— Как что? — Мельхиор хитро улыбнулся. — Если почтенный Флориан Гейер не ошибся, то Агнес сейчас в обозе войска Швабской лиги. И ландскнехты, как по велению судьбы, расположились лагерем всего в нескольких милях отсюда… — Он поправил шпагу. — Полагаю, самое время навестить их. А с ними — и благородную даму.

Агнес неподвижно лежала в повозке и прислушивалась к храпу барышника, глубокому и размеренному. Похоже, Барнабас крепко спал. Все-таки она выждала еще полчаса и только потом осторожно поднялась.

Снаружи сквозь тонкий парусиновый полог доносились песни пьяных ландскнехтов. В воздухе до сих пор стоял запах пороха. Сражения под Кёнигсхофеном и Ингольштадтом оказались самыми страшными за всю эту войну. Трупы устилали землю до самого горизонта. Девушек, как всегда, отправили собирать с убитых оружие, одежду и ценности. В этот раз Агнес стоически выполняла всю работу, потому что знала, что это в последний раз.

Чтобы воплотить ее замысел, потребовалось время. Несколько дней назад Барнабас сам подкинул ей блестящую идею, потребовав выпивки. С помощью спирта Агнес не только промывала раны — иногда он помогал обездвижить пациента. В прошлой жизни отец Тристан называл ей кое-какие травы. Тот, кто принимал их разведенными в спирту, впадал в состояние, схожее с обмороком. Потребовалось еще несколько дней, чтобы отыскать на полях и лугах Франконии семена мака, хмеля и валерианы. Но в конце концов отвар был готов. Этой ночью Агнес смешала его с вином и споила Барнабасу. К счастью, обезьяна осталась снаружи с Мареком и Сопляком… Агнес глубоко вздохнула. Наконец-то она сможет покинуть обоз и в одиночку двинуться в Санкт-Гоар. Там она разузнает о кольце, сновидениях и собственном прошлом. Однако женщина не теряла надежды выйти и на след Матиса.

Но прежде следовало провернуть кое-что еще…

Между тем Агнес сидела рядом с храпящим барышником и с недоверием следила за его беспокойной мимикой. Барнабас, похоже, видел сон. Он почавкал во сне, что-то пробормотал и перевернулся на бок, так что под рубахой показалась цепочка.

На ней покачивалось кольцо.

Этого момента Агнес и ждала. Она бесшумно достала небольшие клещи, найденные в сундуке Барбары — обычно ими отламывали больные зубы, — потянулась к цепочке, уверенно перекусила ее, и серебристые звенья тихо ссы́пались на руку. Она стиснула кольцо в ладони — наконец-то оно снова у нее. Осталось только…

— Даже не думай!

Рука Барнабаса злобной змеей взметнулась вверх. Он схватил ее за горло и свалил обратно на ложе.

— Попалась, ведьма! — прошипел он и уставился на нее совершенно ясным взором. — Думала, я не замечу, как ты подмешаешь мне что-то в вино? Ха, но Барбара тебя увидела! Я сначала не поверил, а потом вино оказалось каким-то приторным, и я его выплюнул. Хотела отравить меня и улизнуть, дорогуша?

— Я просто… — просипела Агнес.

Но барышник с такой силой сдавил ей горло, что она и вдохнуть не могла. Затем Барнабас схватил ее и другой рукой. Крепкие пальцы стиснули шею и по каплям выдавливали из нее жизнь.

— Я тебе никогда не доверял, потаскуха, — шептал Барнабас. — Ни единого дня. Думал, сумею тебя усмирить, но ты так и осталась упрямой, чванливой девкой. На рынке такие гроша ломаного не стоят. Так что придется выбросить тебя, как старую, мятую жестянку. Но прежде ты мне еще послужишь…

Барнабас тихонько рассмеялся. Он зажал ей рот ладонью, а другая рука в это время по-паучьи скользнула вниз и задрала юбку. Агнес дергалась и вырывалась, пыталась кричать, однако Барнабас был слишком силен. Он прижал ее к ложу и раздвинул ноги.

— До сих пор я был с тобой мягок, — прорычал он. — Но теперь этому не бывать, ведьма! Больше ты никуда яд не подмешаешь.

Агнес едва могла вдохнуть воздух сквозь его мозолистую ладонь. В нос бил запах дешевого вина, пота и приставшего к рукам пороха. Пока Барнабас, тяжело сопя, входил в нее, женщина уже чувствовала, что задыхается. Она яростно колотила его по спине, но с тем же успехом могла бить по каменной стене. Ее захлестнул безграничный ужас вперемешку с ненавистью и лишил всякой возможности мыслить.

Неожиданно Агнес нашарила среди смятых одеял небольшой холодный предмет. Это были клещи, которыми она перекусила цепочку. Агнес не раздумывая схватила инструмент и врезала Барнабасу по руке, которой он зажимал ей лицо. Но и это не возымело действия. Тогда она разомкнула клещи и сдавила…

Острые губки сомкнулись с ужасающим треском, и Барнабас взвыл. Он отшатнулся, выпрямился и недоуменно уставился на свою правую руку, залитую кровью.

На руке недоставало мизинца. Он мертвым жирным червем валялся перед Агнес на одеяле.

— Ты… стерва! — кричал Барнабас. — Погоди же, я тебя за это на куски порублю и свиньям на жратву пущу!

Он с ревом бросился на нее, но Агнес в последний момент увернулась. Надо выбираться из повозки, и быстро! Не ровен час, и Марек вместе с Сопляком и остальными сойдутся на шум. Но куда подевалось кольцо? Без него она не уйдет! Только что Агнес сжимала его в руке… Должно быть, упало на пол где-нибудь возле постели! Вот только где? Все утопало во мраке.

В этот миг не нее ринулся Барнабас. Агнес схватила запачканное кровью одеяло и набросила на барышника так, чтобы тот на время отвлекся.

— Ведьма, отравительница! — ревел он. — Самуэль, Марек, Сопляк, помогите мне затащить эту девку на костер!

Наконец Агнес заметила кольцо. Оно закатилось в угол и лежало возле груды ржавых мечей и кинжалов. Сквозь дыру в пологе пробивался лунный свет, и кольцо переливалось золотым блеском.

Агнес ринулась в угол, схватила его и собралась уже выбраться сквозь дыру в парусине, но тут почувствовала на плече руку Барнабаса. Словно куклу, швырнул он ее к одному из сундуков. Его штаны и рубаха были запятнаны кровью. Он навис над ней разгневанным божеством, а потом снова бросился на нее. Еще никогда в жизни Агнес так не кричала.

— Убирайся, дьявол! — надрывалась она. — Довольно ты меня помучил, оставь меня в покое, ты злобный дух, ты…

Но Барнабас, словно тисками, сдавил ей горло, и ее мольбы резко смолкли.

— Смотри на меня, Агнес, пока подыхаешь, — прохрипел барышник и облизнул потрескавшиеся губы. — Мое лицо будет последним, что ты уви…

Барнабас вдруг запнулся. Глаза выкатились большими стеклянными шариками. Он охнул и попытался крикнуть, но изо рта побежала лишь тонкая струйка крови. Его могучее тело выгнулось и бесшумно завалилось набок.

Агнес судорожно вцепилась в рукоять сабли и с содроганием смотрела на зазубренное лезвие, красное от крови барышника. Когда Барнабас бросился на нее, Агнес неосознанно схватила один из клинков в углу и вонзила в живот своему мучителю.

Вот она взглянула на стылое, окровавленное тело. Но Барнабас не издал больше ни звука. Безжизненные глаза его уставились в потолок.

Только на миг Агнес испытала раскаяние. Отец Тристан точно не одобрил бы ее деяния. Но потом ее переполнило сладкое чувство удовлетворения. Словно другое существо дремало в глубине души и с нетерпением дожидалось этого мгновения.

Давно надо было это сделать. За всех женщин, над которыми эта свинья чинила насилия…

Снаружи послышались крики, приближались торопливые шаги. Агнес надела на палец кольцо, обретенное после долгой разлуки, и почувствовала прилив новых сил. Она в последний раз взглянула на мертвого барышника, потом прорезала саблей новую дыру в парусиновом пологе и скользнула во мрак.

Снаружи ее ожидала война.

Примерно через два часа пешего хода вытоптанные, выжженные поля остались позади, и Матис с Мельхиором подошли к лагерю войска Швабской лиги. У оружейника перехватило дыхание. Армия была до того многочисленной, что простиралась по всем направлениям чуть не до самого горизонта. Матис слышал, что она объединилась с армиями пфальцского курфюрста и вюрцбургского епископа и теперь насчитывала почти десять тысяч ландскнехтов и две с половиной тысячи рейтаров.

«И возможно, что где-то среди них находится Агнес», — подумал Матис. Но надежда его таяла с каждым шагом.

Стояла глубокая ночь, и многочисленные костры сверкали, как упавшие звезды. Матис все ждал, что кто-нибудь поднимет тревогу, но ничего такого не происходило. Солдаты, спящие или просто пьяные, лежали на земле и не обращали на них никакого внимания. Некоторые из ландскнехтов еще горланили песни, но и они не представляли опасности.

Труднее всего было миновать внешние посты. Мельхиор объяснил Матису, что здесь обычно использовали пароли, которые менялись каждый день. Но часовые стояли на таком расстоянии, что не составляло труда пробраться мимо них под защитой кустарников и колючих зарослей. Двигаясь по неглубокому болотистому рву, незаметному со стороны, друзья оказались в самом сердце лагеря.

В бою ландскнехты ориентировались по большим флагам, которые развевались в руках знаменосцев и служили средоточием каждого подразделения. Но в лагере отряды были неотличимы друг от друга. Многие солдаты, одетые в разрезные штаны и пестрые камзолы, в качестве отличительных признаков носили только красно-белые повязки на плечах или ленты на шляпах. И все-таки Матис ждал, что их в любую секунду окликнет какой-нибудь фельдфебель или лейтенант и вся их затея провалится. Казалось, они уже часами бродят среди бесчисленных костров, лафетов, повозок и палаток.

— Все равно что по Риму или Константинополю рыскать! — простонал Матис и нервно огляделся. — Как мы разыщем Агнес среди такого столпотворения?

— Для начала следует разыскать обоз с торговцами, женщинами и ремесленниками, — успокоил его Мельхиор. — Думаю, это будет нетрудно. Подождите-ка…

С этими словами он шагнул к одному из костров и завел разговор с пирующими там солдатами. Матис закрыл глаза и вполголоса пробормотал молитву. Но менестрель в скором времени вернулся с улыбкой на лице.

— Я спросил, где бы нам раздобыть шлюх подешевле, — пояснил Мельхиор. — Дорогу к земному раю знает каждый ландскнехт, — он заботливо взял Матиса за руку и потащил за собой. — Идемте же, мастер Виленбах! Перестаньте озираться так боязливо, пока на нас и вправду внимание не обратили.

— Я кузнец, черт возьми, а не… — начал Матис.

Но вспомнил, что всего пару часов назад говорил то же самое. Нет, он явно не создан для войны.

«Хотя благодаря мне они разносят друг друга в клочья, — пронеслось у него в голове. — И во что я только ввязался!»

Еще через полчаса пестрые солдатские палатки начали наконец редеть. Вместо них все чаще попадались тележки и обтянутые парусиной повозки, запряженные дряхлыми клячами или волами. По бортам многих из них висели горшки, сковородки и жестяные миски. Матис заметил немало женщин и даже грязных детей, с шумом шатающихся по лагерю. В воздухе стоял запах жаркого, тушеного лука и мучной похлебки. Вопреки ужасным событиям, пережитым за последние дни, рот у Матиса наполнился слюной. В отличие от солдатского лагеря, в обозе царила едва ли не мирная атмосфера. Многие из ландскнехтов проводили ночи у теплого костра, с семьями, которые сопровождали их всю войну — готовили еду, выбрасывали нечистоты и обирали трупы после сражений. Матис нахмурился. Глядя на этих людей, как они ели, смеялись и пели, трудно было поверить, что еще днем многие из них грабили, жгли и убивали.

Он как раз прислушивался к звукам скрипки, когда к ним, покачивая бедрами, подошли две ярко накрашенные женщины в красно-желтых платьях.

— Ну что, сладкие мои? — проворковала одна из них, уже далеко не молодая; Матис заметил, что передних зубов у нее почти не осталось. — Может, развлечемся у нас в повозке? Там никто нам не помешает.

— Простите, милые дамы, но сегодня мы ищем развлечений иного рода, — ответил Мельхиор и приподнял шляпу. — Говорят, здесь есть группа артистов с обезьяной и говорящей птицей. Может, вы знаете, где их найти?

— А Барнабас со своим шелудивым зверьем, — старая шлюха небрежно отмахнулась. — На него уже и смотреть никто не хочет. К тому же он наверняка набрался да спать завалился.

— А манеры у тебя такие, будто ты к малютке Барнабаса намылился, — вмешалась вторая шлюха, помоложе, и подмигнула Мельхиору. — Она и сама себя выше других мнит. Но даже не думай! Это услада одному только Барнабасу. Старый скряга держит выскочку, как обезьяну на поводке.

Обе женщины визгливо рассмеялись, а Матис встал как вкопанный.

— А эту… выскочку, случаем, не Агнес зовут? — выдавил он с трудом.

Молодая шлюха, носившая, вероятно, скверно сидящий парик, взглянула на него с недоверием.

— Да, так ее кличут… Вы, что же, знакомы? Хотела бы я знать, откуда она взялась… Как говорят, неплохая целительница. Может, была прежде монашкой, — она захихикала. — Понятно, почему у безбожника Барнабаса от нее слюнки текут!

Вторая шлюха расхохоталась, и они вместе принялись соблазнительно покачивать бедрами. Матису чуть не кричать приходилось, чтобы привлечь их внимание.

— Где нам найти этого Барнабаса? — вопрошал он в отчаянии. — Говорите же!

Старшая с трудом успокоилась и злобно уставилась на Матиса.

— А что дашь, если скажу, а? — прокартавила она. — Девчонка вам, как видно, дорога чем-то… Впечатление такое, будто вы недоговариваете чего-то. Может, нам профосу[14] все рассказать? Так что пару монет с тебя, — она жадно вытянула мозолистую ладонь. — Раскошеливайся!

В этот миг где-то поблизости раздался высокий, пронзительный крик, и вслед за ним — жалостливый голос. Матис сразу узнал его — узнал бы его из тысячи.

Это кричала до смерти напуганная Агнес.

— Э, благодарю вас, дамы, — быстро проговорил Мельхиор; вероятно, он тоже узнал голос. — Полагаю, мы нашли, что искали. И все-таки желаю приятного и, главное, доходного вечера.

И вслед за Матисом побежал на крик.

Крепость Трифельс,

14 июня 1525 года от Рождества Христова

Пастух-Йокель восседал на троне в парадном зале Трифельса и вершил суд.

Перед ним, потупив взоры, стояли на коленях два крестьянина и ждали его приговора. Мимо открытых окон с криками летали вороны, словно предчувствовали скорую поживу. В остальном же царила тишина, едва ли не осязаемая под холодными закоптелыми сводами. По сторонам от сделанного из шкур, ивовых прутьев и кож трона стояли еще с дюжину человек. Скрестив руки на груди, они с мрачным видом дожидались решения Йокеля. Уже не первую неделю крестьяне устраивали эти судилища, чтобы показать, что они сами себе хозяева. Но с самого начала одного лишь Пастуха-Йокеля величали господином.

Йокель поиграл серебряным бокалом, украшенным самоцветами, и сделал вид, что задумался. При этом приговор свой он давно уже вынес.

— Вы покинули нас без разрешения крестьянского совета, под покровом темноты. Притом что нас, возможно, ждет последняя, решающая битва, — проговорил он тихим решительным голосом, рассматривая блестящий бокал у себя в руках. — Что вы можете сказать в свое оправдание?

— Господин… — начал робко один из обвиняемых; изношенная рубаха висела на его тощем теле, он беспокойно мял шляпу в руках. — Не… не понимаю, про какую такую битву ты толкуешь. Однако битва или нет, какая разница, нам бы на поля вернуться. Кабаны опять осмелели и все вытоптали, ураган снес амбар… Дети и женщины одни не справляются…

— И вы просто решили бросить товарищей в беде и вместо ландскнехтов предпочли зарезать пару свиней? — спросил Йокель, состроив невинное лицо. Некоторые из крестьян тихонько засмеялись. — Сами скажите, на что это похоже?

— Это… заняло бы всего несколько дней, — пробормотал второй крестьянин. Он уставился в устланный костями, пометом и листвой пол, словно мог заглянуть прямиком в преисподнюю. — Потом мы обязательно вернулись бы.

— А если бы в это время объявился пфальцский курфюрст со своими людьми? Об этом вы, дурни безмозглые, подумали? Хоть бы раз подумали не о себе, а о нашем общем деле, чтоб вам провалиться!

Йокель вскочил и швырнул бокалом в съежившегося крестьянина со шляпой. Бокал угодил ему точно в лоб. Крестьянин охнул и осел на пол.

— Сейчас непозволительно отлучаться! — ревел Йокель. — Только не теперь! Именно этого они и ждут от нас! Что мы вернемся на поля, и они забьют нас одного за другим. Ваш поступок иначе как дезертирством не назовешь!

— В Эльзасе, в городе Цаберн, они наших тысячами порубили, — заметил неуверенно один из дюжины собравшихся в зале крестьян. — Пойми меня правильно, Йокель, мы не трусим. Но как быть с нашими женами и детьми?

Кое-кто одобрительно покивал, и он продолжил более уверенно:

— В Цаберне даже младенцев резали. А женщин ландскнехты заместо шлюх забрали! Нам в Пфальце тоже ничего хорошего не светит. С тех пор как Вюрцбург попал в руки противника и курфюрст натравил на нас свои армии, города сдаются один за другим. В Шпейере горожане сговорились с епископом, а в графстве Нойшарфенек крестьяне опасаются, что старый граф отправит против них карательные отряды. Может, пора бы договориться, пока есть еще о чем договариваться…

Крестьянин многозначительно замолчал, и Йокель снисходительно кивнул, словно относился к его словам с пониманием. Теперь следовало осторожно перейти в наступление.

— Договориться, ладно, — сказал наконец пастух и откинулся на троне. — Неплохая мысль. Именно так и поступили крестьяне в Цаберне. Герцог из Лотарингии обещал им свободный проход. Крестьяне без оружия вышли за городские ворота. И что потом?

Присутствующие смотрели на него выжидающе, и Йокель вздохнул.

— Потом началась резня. Почти двадцать тысяч крестьян зарезали, как свиней. Двадцать тысяч! Этого вы хотите? Договориться?

Крестьяне вокруг трона что-то забормотали. Йокель чувствовал, что они снова в его власти. В последнее время ему все труднее становилось удерживать людей под контролем, и это при таком-то многообещающем начале… Захват Шарфенберга, после того как обнаружился туннель, оказался плевым делом. К сожалению, Йокель не сумел обуздать людей, и они разорили крепость. Пока крестьяне грабили, пьянствовали и жрали, молодому графу удалось ускользнуть. А с ним исчез и богатый выкуп. Йокель был вне себя от бешенства и велел высечь двоих из наиболее буйных пьяниц.

В Трифельсе, который они практически без боя захватили на следующий день, крестьяне вели себя более осмотрительно. Все-таки Йокелю нужна была подходящая резиденция. С тех пор пастух и его отряд правили из Трифельса над всеми окрестностями Ойссерталя. Анвайлер примкнул к мятежникам и выплачивал дань. Окрестные крепости были разрушены, а хозяева уцелевших притихли.

Но в какой-то момент все переменилось. Пфальцский курфюрст Людвиг, который поначалу выказывал готовность к переговорам, объединился с епископом Трира и выступил против крестьян. Города сдавались один за другим, или их просто сжигали. Им не хватало предвестника, знака, который объединил бы всех. Йокелю иногда казалось, что он единственный, кто еще помнил, что ожидалось от предводителя.

Пастух оглядел покрытый грязью парадный зал и усмехнулся при мысли, что когда-то здесь, возможно, трапезничал Барбаросса. Теперь он, Пастух-Йокель, был кайзером, правителем Ойссерталя и Трифельса, хозяином жизни и смерти. Он властно хлопнул в ладоши.

— Послушайте, братья мои! — начал он громким голосом. — Еще не все потеряно. Наоборот, еще вчера я получил известия, что и в других странах крестьяне подняли восстание. Англия, Франция и даже далекая Испания — все на нашей стороне!

Это была чистейшая ложь, но слушатели были благодарны за любую соломинку. Все с надеждой взирали на Йокеля.

— Но если мы хотим победить, мы должны быть сильными, — продолжал он. — Сильными и безжалостными! И поэтому я повелеваю, чтобы подсудимых высекли и потом выставили у позорного столба в Анвайлере. Другим в назидание. Это вполне справедливо.

Он милостиво кивнул и махнул рукой. Вообще-то Йокель хотел, чтобы этих двоих повесили, но чувствовал, что зашел бы слишком далеко. Впрочем, возможно, что в ближайшее время ему доведется вынести и смертный приговор…

Позже, когда они наконец победят.

Потому что Йокель был твердо убежден, что крестьяне победят. И неважно, что эти робкие ягнята придерживались другого мнения. Чего им недоставало, так это символа, в который они поверили бы. Знамени, под которым бы они объединились, чтобы мощной кровавой волной смести правителей этого мира.

Йокель проследил, как несколько человек увели всхлипывающих осужденных, после чего щелкнул пальцами.

— Ведите следующих подсудимых, — приказал он. — И принесите мне новый бокал, полный пфальцского вина. После этих судов чертовски хочется пить.

По Рейну, в сотне миль от Трифельса, неспешно плыла широкая баржа. Она глубоко осела, нагруженная десятками винных бочек и солью. Судно двигалось до того медленно, что Агнес начала считать проплывающие мимо парусники, лодки и плоты. В последние дни им то и дело приходилось причаливать у бесчисленных таможенных постов, которые устраивало на берегу каждое графство, епископство и самое мелкое поместье. Подле Агнес у леера стоял Матис. Он широко зевал и потягивался.

— Пешком, наверное, было бы куда быстрее, — со вздохом обратился Матис к Мельхиору.

Менестрель как раз прошел к носовой части, хоть как-то обдуваемой слабым бризом. Близился полдень, и солнце палило нещадно.

— Может, и быстрее, но не безопаснее, — Мельхиор кивнул на крутой склон по левую руку, поросший кустарником и деревьями. — Кто знает, возможно, и здесь скрываются отряды мятежников. Как вы им объясните, что вы один из них?

— Один из них? — мрачно отозвался Матис. — После резни, которую учинили обе стороны, я не особенно в этом уверен. К тому же исход войны давно предрешен! Просто здешние крестьяне еще не в курсе.

— Не думаю, что нам так необходимо оповещать их об этом, — вставила Агнес. — Тот, кто приносит дурные вести, первым же и лишается головы.

Погруженная в раздумья, она тоже взглянула на покрытый лесом берег. Интересно, как там дела в Трифельсе? Стоит ли еще отцовская крепость? Может, ее захватили или даже сожгли?

Десять дней прошло с тех пор, как они покинули деревню Ингольштадт во Франконии и отправились на запад. Пешком или по воде преодолели почти полторы сотни миль по землям, еще охваченным пламенем. Из мести многие феодалы спалили деревни своих подданных. Пойманных мятежников обезглавливали, сжигали, разрывали лошадьми или ослепляли. Но в некоторых регионах крестьяне так и не сдались. На севере Пфальца, а также в предгорьях Альп еще пылали очаги сопротивления. Агнес была рада, что они без задержек и прочих препятствий добрались до Рейна. После Майнца слухи о восстаниях и карательных акциях постепенно улеглись. И все-таки они были начеку.

Чтобы не рисковать без нужды, Агнес подстригла волосы и оделась в мужскую одежду. Широкий, очень теплый плащ скрывал грудь. Мельхиор тоже сменил камзол на более скромный, так что все трое походили теперь на бродячих подмастерьев или музыкантов. Так им удалось заработать немного денег на места на барже, которая везла их теперь к заветной цели.

В Санкт-Гоар.

Утром Мельхиор переговорил с плотогонами и выяснил, что сегодня к вечеру они будут уже на месте. Агнес по-прежнему не знала, что надеялась там узнать. Однако она чувствовала, что должна совершить это путешествие, если хотела когда-нибудь избавиться от этих сновидений. И была рада, что Мельхиор с Матисом ее сопровождали. Особенно Матис в последние дни был с ней очень заботлив. Агнес не рассказывала ему о кошмарных ночах с Барнабасом, но юноша словно чувствовал, что в душе у нее зияла рана, и затянется она еще не скоро. После бегства из лагеря Матис несколько раз ее целовал и обнимал. Но когда замечал, как она внутренне сжималась, оставлял свои робкие попытки. Пройдет еще много времени, прежде чем Агнес сможет подпустить к себе мужчину. Возможно, это чувство к ней уже не вернется. Слишком ужасными были воспоминания о том, что сотворил с ней Барнабас.

«Одним только этим ублюдок заслужил смерти», — подумала она мрачно.

Агнес мягко провела по исцарапанной гравировке на кольце, которое снова носила на пальце. В сотый раз повторила она узор, образующий портрет бородатого императора. Сколько крови уже пролилось из-за этого кольца! Оно было проклятием и благословением одновременно. Агнес решительно кивнула. Пора наконец разузнать о его прошлом.

И о своем собственном…

С кормы вдруг трижды прозвонил колокол и вырвал Агнес из раздумий. Плотогоны опустились на колени и стали громко молиться.

— Что с ними? — спросила она смущенно у Мельхиора. — Случилось несчастье?

— Они молятся, чтобы его не случилось, — ответил менестрель и показал на правый берег. Баржа медленно приближалась к высокому утесу, что клином вдавался в русло. — В народе эта скала зовется Лореляй. Рейн здесь сужается, и образуются водовороты и побочные течения. Впереди как раз самый опасный участок. Немало путников нашли погибель в этих водоворотах.

Мельхиор кивнул в сторону плотогонов. Те поглядывали на них с недоверием.

— Похоже, и от нас ждут молитвы. Сделаем им одолжение.

— В любом случае, это не повредит, — сказала Агнес и опустилась на колени.

После некоторых колебаний Матис с Мельхиором последовали ее примеру.

Утес проплыл мимо, в тот же миг раздался могучий рокот. Казалось, он доносится отовсюду. Матис неуверенно оглядел крутые склоны, с которых то и дело с грохотом скатывались мелкие камни.

— Бояться нечего, — успокоил его Мельхиор. — Это всего лишь водопад Гальгенбах, и вы слышите его многократное эхо. Хотя местные считают, что это обитающие в пещерах гномы добывают золото… — Он вздохнул. — Я давно уже подумываю написать об этих местах красивую балладу. Может, про какую-нибудь русалку или колдунью, убивающую мужчин…

Внезапно баржа содрогнулась от удара, и трое путников, чтобы не упасть, растерянно похватались за привязанные бочки. Плотогоны прервали молитву и с криками устремились к носовой части. Мимо вплотную к барже проплывало громадное дерево. То был дуб шагов в десять длиной. Среди ветвей застряли какие-то обломки. Ствол скрежетал по левому борту, но баржа выдержала.

Агнес пригляделась и заметила среди ветвей двух утопленников. Шею одного из них стягивала размочаленная петля. Оба тела до того разбухли, что походили скорее на мешки с мукой, чем на людей. Судя по их рваной одежде, это были простые крестьяне.

— Бедняги, — пробормотал Матис. — Наверное, их повесили у самого берега проплывающим в назидание. А потом буря смела их в воду…

— И они едва не увлекли за собой еще нескольких смертных, — тихо отозвалась Агнес. — Помилуй Господь их души.

Она перекрестилась. Дуб со своим жутким грузом медленно скрылся из виду.

Грохот водопада начал стихать. Вместо этого на поверхности все чаще стали появляться пенистые водовороты. Из воды, точно спина гигантской рыбины, выросла песчаная отмель. Плотогон у руля обливался потом, поворачивая баржу то вправо, то влево, чтобы миновать опасные быстрины и отмель. У Агнес перехватило дыхание. Река с немыслимой скоростью змеилась сквозь скальный массив, и тени по ее берегам длинными пальцами тянулись к суденышку, которое, словно щепку, швыряло с волны на волну.

— Я видимо, молился недостаточно искренне, — проговорил Матис и судорожно вцепился в леер.

Лицо у него побледнело — похоже, плавание не лучшим образом отразилось на его самочувствии. Мимо проплывали все новые деревья или сломанные ветви и терялись в бурлящих водоворотах.

Наконец-то, спустя целую вечность, утес Лореляй остался позади. Снова выглянуло солнце, и Рейн лениво понес свои воды. Наступило такое спокойствие, что казалось: события последних минут происходили с кем-то другим. По террасам речной долины простирались зеленые виноградники. Справа показался нарядный городок, над которым возвышалась небольшая крепость. Слева виднелся другой город, сердцем которого была выкрашенная красно-белым церковь. Над местностью вздымалась могучая, обнесенная стенами крепость. На оштукатуренных зубьях развевались яркие знамена. Агнес еще не доводилось видеть столь роскошных крепостей. Трифельс по сравнению с ней казался грудой булыжников.

— Ах, Санкт-Гоар, — с облегчением объявил Мельхиор. — Похоже, у нас действительно получилось.

Агнес недоуменно взглянула на менестреля.

— Эта крепость и есть Санкт-Гоар?

Тот рассмеялся.

— Нет-нет! Это крепость Райнфельс, принадлежащая гессенскому ландграфу, самая большая на Рейне. Как-то я провел здесь пару недель, радуя графа своим пением. А Санкт-Гоар — это город и церковь у подножия.

— А я-то думала, мы ищем монастырь, а не…

Агнес замолчала, еще раз взглянув на церковь посреди городка. Только теперь она заметила, что с севера и юга к ней примыкали другие строения, образующие, вероятно, крупный монастырский комплекс.

— Перед вами прославленный канонический монастырь Санкт-Гоар. Он принадлежит могущественному бенедиктинскому аббатству Прюм, — пояснил Мельхиор. — Гессенский ландграф в бешенстве оттого, что каноники не выплачивают податей. Столетиями монахи подчиняются одному лишь кайзеру и обладают огромным влиянием.

Агнес задумчиво разглядывала нарядную церковь. После стольких месяцев лишений она добралась наконец до места, где надеялась получить все ответы. Но, вопреки ожиданиям, не испытывала радости.

— Не знаю, — пробормотала она. — Я… рассчитывала увидеть уединенный монастырь. На вершине горы или в укромной тенистой долине. Загадочное сооружение, полное тайн, вроде Трифельса. А это всего лишь приходская церковь… — Она повернулась к Мельхиору: — Вы уверены, что это тот самый Санкт-Гоар? Может, отец Тристан имел в виду что-то другое.

Менестрель пожал плечами.

— Во всяком случае, это единственный Санкт-Гоар, известный мне. Кроме того, вы несправедливы. Здесь покоятся останки святого Гоара. Паломники приходят отовсюду, чтобы коснуться его гробницы.

— Так или иначе, а на церковь мы взглянем, — вмешался Матис; к нему постепенно возвращался румянец. — Судя по всему, нам все равно придется здесь задержаться.

Он кивнул вперед. Поперек реки была натянута тяжелая цепь, принуждая путников заходить в небольшой порт у подножия крепости.

— К тому же я не для того тащился сюда сотни миль, чтобы теперь взять и развернуться. Тем более что я все равно не знаю, куда мне податься, — добавил юноша тихим голосом.

— Вы правы, — Агнес решительно кивнула. — Простите. Я наверное, немного растерялась. Не знаю, как вас и благодарить — вы проделали со мной такой долгий путь…

Баржа тяжело пристала к пирсу. Плотогоны ловко ее пришвартовали и отвязали несколько винных бочек. Капитан с кислой миной уплатил пошлину, которую взимали с каждого судна. Только после этого цепь медленно погрузилась в воду. Агнес с Матисом и Мельхиором попрощались и побрели вдоль пристани к городским воротам.

Как и многие селения в долине Рейна, Санкт-Гоар узким коридором теснился между рекой и крутым склоном. Высокая, окаймленная башнями крепостная стена защищала жителей от возможных нападений. Трое путников миновали портовые ворота и в скором времени подошли к монастырю, расположенному в самом сердце города. По мощеным улицам разгуливали горожане в пестрых нарядах, смеялись и болтали. Небольшая крепость за церковью служила, судя по всему, резиденцией наместника. Красивые фахверковые дома, оштукатуренные стены и полные посетителей трактиры производили впечатление зажиточного города. Вероятно, таможенные сборы приносили неплохой доход. Агнес невольно вспомнила утопающий в нечистотах Анвайлер. «Неужели и наш город когда-то выглядел так же? Тогда, во времена Гогенштауфенов?»

— Черный Ганс, может, и был разбойником, — проворчал Матис, — но эти речные владыки ничем не лучше. Сдирают с путников последние гроши, а сами наряжаются в бархат и бумазею…

— А я ничего не имела бы против шелкового платья, — отозвалась Агнес. Она вздохнула и посмотрела на свой простой плащ. — Во всяком случае, эти изящные наряды носить куда приятнее, чем грубую и пыльную мужскую одежду.

Матис ухмыльнулся.

— Теперь ты знаешь, что приходится терпеть простому мужичью каждый день.

Тем временем они дошли до рыночной площади перед церковью. По правую руку располагалась нарядная ратуша, посреди площади росла липа. Рядом пустовал запачканный грязью и гнилью позорный столб. Только теперь, стоя в непосредственной близости, Агнес поняла, каким большим был монастырский комплекс. Несколько крытых крестных ходов соединяли церковь с соседними строениями. Одно из них служило, вероятно, аббатством. По фасадам обители высились строительные леса, свидетельствующие о проводимых там работах. На лестницах стояли рабочие и покрывали стены новой штукатуркой. Чуть поодаль двое монахов несли к одному из строений больного на носилках.

— Паломнический лазарет Санкт-Гоара известен по всему Рейну, — заметил Мельхиор, окинув строения одобрительным взором. — Видимо, они постоянно расширяются. Во всяком случае, церковный неф видится мне довольно новым. Интересное сооружение, такое высокое и светлое… Помню одну церковь в Риме…

— Рад за вас, — перебил его Матис. — Но мы здесь не для того, чтобы восхищаться церквями, а хотим разгадать тайну. Так что идемте-ка внутрь и посмотрим, кто сможет нам помочь.

Он пересек площадь и толкнул створки низкого портала. Те со скрипом подались внутрь.

Агнес вошла в церковь и зябко поежилась. После полуденного зноя внутри оказалось на удивление прохладно. Свет едва пробивался сквозь дорогие разноцветные витражи, и центральный неф, утопающий в полумраке, производил едва не гнетущее впечатление. На высоте примерно четырех шагов тянулась оштукатуренная галерея. Своды покоились на подкосах и были искусно украшены изображениями различных святых. От апсиды с восточной стороны вглубь спускалась лестница. Снизу доносился размеренный шорох. Путники подошли к ступеням, и взорам их открылась крипта, посреди которой в окружении колонн стоял саркофаг на пьедестале. Монах в простой рясе бенедиктинца подметал перед ним пол.

— Гробница святого Гоара, — прошептал Мельхиор. — Святейшее из мест, мы не можем просто пройти мимо. Давайте взглянем на нее.

Менестрель знаком велел следовать за собой. Он спустился по ступеням и, встав перед монахом, прокашлялся.

— Dominus vobiscum[16], — пробормотал старик, не прерывая своего занятия. Лицо его скрывал капюшон.

— Et cum spiritu tuo[17], — ответил Мельхиор. — Простите, что помешали, почтенный. Мы проделали долгий путь, чтобы посетить это место.

Тут монах остановился и поднял голову. Из-под капюшона сверкнули дружелюбные умные глаза, слишком юные для изборожденного морщинами лица. Но внимание привлекали его кустистые брови, которые в полумраке походили на живых, мохнатых гусениц. Он мягко улыбнулся и произнес:

— В таком случае вам повезло. Вообще-то сегодня крипта закрыта — мы готовим ее к празднествам в день святого Гоара. — Он вздохнул. — Но я, видимо, снова забыл запереть церковь. Однако раз уж вы здесь… — Он обвел рукой надгробие, увенчанное тяжелой каменной плитой. — Можете оказать святому необходимые почести. Это не займет много времени.

Агнес взглянула на плиту с рельефным изображением монаха.

— Это святой Гоар? — спросила она.

Старец кивнул.

— Он пришел в эти места, когда римляне неспешно возвращались после покорения других народов. Вероятно, он уберег от гибели немало судов. Кроме того, со своей родины в Аквитании Гоар принес в Пфальц виноградную лозу, — он хитро улыбнулся. — Не самое ничтожное из его благодеяний, хотя сам Гоар жил отшельником и предпочитал чистую рейнскую воду. В этой крипте находилась его пещера. Когда он умер, его последователи построили над ней небольшую церковь. Потом — еще больше, и…

— Простите, святой отец, — рядом с Агнес прокашлялся Матис. — Это все очень интересно. Но вообще-то мы ищем кого-нибудь, кто помог бы нам в одном чрезвычайно важном деле.

— Было бы весьма полезно поговорить с настоятелем этой обители, — добавил Мельхиор. — Может, вы знаете, где нам найти декана?

— Декана? — старый монах вскинул кустистые брови. — И зачем вы его ищете, позвольте спросить?

— Мы проделали сюда долгий путь, святой отец, — вмешалась Агнес. — Мой бывший исповедник говорил, что в Санкт-Гоаре я, возможно, получу ответ на вопрос, который издавна меня мучает.

Монах тихо рассмеялся.

— Многие ищут ответы на свои вопросы, — сказал он затем. — При этом истинный ответ всегда звучит одинаково: Господь. Не обязательно было идти за этим в Санкт-Гоар.

Матис беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Послушайте, святой отец. Сейчас не время для наставлений. Перед вами графиня фон Шарфенек, и мы сопровождаем ее в долгих, нелегких поисках, которые привели нас в Санкт-Гоар, — он показал на Мельхиора и на себя. — Мельхиор фон Таннинген — странствующий рыцарь, а я — простой оружейник. Мы пришли из пфальцской крепости Трифельс, расположенной далеко на юге…

Глаза старца вдруг сузились в тонкие щелочки.

— Из Трифельса? — спросил он недоверчиво. — Уж не тот ли странный человек вас послал? Если да, то вы напрасно потратили время. Я не переменил своего мнения.

— Что… что за странный человек? — спросила Агнес. — Он тоже хотел что-то узнать про Трифельс? Говорите же, прошу вас!

Но монах не ответил и принялся дальше мести пол вокруг алтаря.

— Почтенный отец, — попытался теперь Мельхиор. — Это дело чрезвычайной важности…

— Тот человек говорил так же. И мой ответ неизменен: нет.

— С меня довольно! — воскликнул вдруг Матис, да так громко, что голос его эхом прокатился по сводам крипты. — Мы выбрались из стольких передряг, пережили столько сражений, прошли по разоренной земле и несколько раз едва не погибли лишь затем, чтобы попасть в это Богом забытое место. А вы стоите тут и молчите, как баран… Отвечайте уже, где декан! Пусть он сам решит, что можно говорить, а что нет. Говорите, или…

Он грозно двинулся на монаха, но Агнес его остановила.

— Матис, нет! — воскликнула она. — Это грешно.

Не раздумывая, женщина упала перед монахом на колени и молитвенно сложила руки.

— Прошу вас, святой отец, — взмолилась она. — Клянусь всеми святыми, мы явились с добрыми намерениями. Все, что мы хотим, это…

Агнес замолчала на полуслове, заметив, как взгляд монаха вдруг замер на ее руке. В одно из крошечных окошек под сводами заглянул лучик солнца, окружив юную графиню сиянием.

На пальце сверкнуло кольцо.

— Кольцо Барбароссы! — прошептал вдруг монах. Он откинул капюшон и наклонился, чтобы рассмотреть кольцо внимательнее. — Пресвятая Богородица! Пророчество сбылось… Оно и впрямь оказалось у нас! Это все меняет…

Под старыми сводами вдруг воцарилась странная тишина. Монах все рассматривал руку Агнес. В конце концов Матис кашлянул.

— Вам… знакомо кольцо? — спросил он.

Старец молчал. Лишь через некоторое время он взглянул на юношу, словно сейчас только пробудился от сна.

— Конечно, оно мне знакомо. Мне его подробно описывали, — он перевел взгляд на Агнес и окинул ее задумчивым взором. — Кольцо, но не его носительницу. Я и помыслить не мог, что увижу их так скоро… Похоже, времена и впрямь настали тяжелые.

Монах коротко взглянул на Матиса с Мельхиором, потом снова повернулся к Агнес.

— Это ваши спутники? Вы можете им доверять?

— Если не им, то больше некому, — растерялась Агнес. — Но почему…

— Что ж, тогда их тоже стоит посвятить в тайну. Защита будет нелишней.

— Чудесно! — Мельхиор хлопнул в ладоши, и наваждение спало. — Значит, наконец-то все встанет по местам и моя баллада обретет достойный финал. — Менестрель огляделся. — Прошу прощения, но вам бы и в самом деле поскорее отвести нас к декану.

Старый монах отставил метелку в угол и вытер грязные руки о рясу.

— Я и есть декан, — ответил он. — Зовите меня отцом Домиником.

Декан прошаркал к лестнице и, тяжело ступая, стал подниматься по ступеням.

— Прошу, следуйте за мной. Думаю, пора рассказать вам подробнее о кольце и его обладателях.

Крепость Лёвенштайн близ Хайльбронна, 15 июня 1525 года от Рождества Христова

В небе недалеко от родового замка Лёвенштайн-Шарфенеков кружил сокол. Он летал в поисках упитанных мышей над полями, уже золотистыми в середине июня. Близился полдень, и солнце палило нещадно. Дождей не было вот уже несколько дней. Все, кто располагал такой возможностью, попрятались в прохладных покоях крепости и пережидали там жару.

Лишь один человек стоял на крепостной стене и с арбалетом в руках наблюдал за полетом бурой птицы. Граф Фридрих фон Лёвенштайн-Шарфенек был совершенно спокоен. Ни один мускул его не дрогнул, когда он, взглянув в последний раз на цель, нажал на спуск.

Точно заговоренный, болт устремился навстречу солнцу. Он попал соколу точно в грудь. Птица захлопала крыльями, словно не желая принимать смерть, и взвилась ввысь. Потом камнем рухнула вниз и скрылась среди колосьев.

— Попался, дружок, — произнес граф и улыбнулся.

Только теперь Фридрих перевел дух. Напевая себе под нос, он снял тетиву и положил вместе с остальными болтами и натяжным крюком в промасленный кожаный футляр. С любовью провел по тисовому прикладу, украшенному слоновой костью, и только потом отложил оружие. Он всегда любил стрелять из арбалета — взвизг тетивы, бесшумный полет и смертельную точность, с которой болт попадал в свою жертву. Арбалет нравился ему куда больше этих шумных, вонючих аркебуз, которые теперь всюду решали исход сражения. Всякий безмозглый крестьянин мог поджечь запал и направить оружие на противника. А вот с арбалетом требовалась сила, чтобы натянуть тетиву, зоркий глаз и, самое главное, выучка.

Теперь Фридрих упражнялся почти каждый день.

Сердце забилось чаще при мысли о том, как он год назад, точно оленя, подстрелил этого любопытного казначея. Потом его еще долго переполняло чувство незыблемой власти. При этом убийство не было простой прихотью — скорее необходимостью, ибо секретарь мог совершенно некстати проболтаться. Смерть же пьяного наместника не принесла Фридриху удовлетворения. Яд действовал медленно, и не хватало того приятного чувства, когда смотришь жертве в глаза.

Арбалет подходил для этого куда лучше.

— Так я и знал, что ты снова торчишь здесь и ворон считаешь… Бестолочь!

Фридрих развернулся на голос отца. Старик сопел и опирался на трость, поднимаясь по лестнице. Один лишь его вид вызывал у юного графа спазмы в животе. Он невольно задумался, сколько же отцовских оскорблений пришлось ему вытерпеть с детства.

— Я думаю, — ответил Фридрих холодным голосом. — Тебе бы тоже изредка не помешало.

— Ха, думал он!.. Ты которую неделю уже только и делаешь, что думаешь! Ладно бы еще на охоте пропадал, как бестолочи твоего возраста. Так нет же, юный владыка строит воздушные замки, между тем как в его собственной крепости хозяйничает горстка крестьян…

Фридрих закатил глаза.

— Твою крепость в Пфальце тоже сожгли, отец, не забывай. Нойшарфенек ты сохранил лишь потому, что крестьяне к этому времени сдались.

— Потому что они боятся меня, вот почему! В любом случае, я бы давно на твоем месте прихватил несколько человек и вернул свое по праву.

— Ты прекрасно знаешь, что это не так просто, — выдавил Фридрих сквозь зубы.

Руки помимо воли снова потянулись к арбалету, лежащему на краю стены. Пальцы легли на спуск.

Всего один болт. Один щелчок…

— Эти ублюдки заперлись в Трифельсе. А его, как ты знаешь, взять куда сложнее, чем соседние крепости, — продолжил наконец Фридрих. — Или хочешь, чтобы я позорился у всех на глазах, стоя под стенами собственной крепости и укрываясь от крестьян? — Он одарил отца яростным взглядом. — К тому же у меня просто нет денег, чтобы нанять ландскнехтов. От тебя-то, скряги, уже ничего не дождешься!

Старый граф нахмурился.

— Следи за словами, Фридрих! Я пока еще твой отец, — он взмахнул тростью. — Как бы то ни было, я не стану транжирить деньги ради этой рухляди! Я в твои годы имел в собственности уже три крепости, и не какие-нибудь развалины вроде Трифельса, который давно пережил свое время… Все равно не понимал, что ты нашел такого в этих руинах. Сокровища норманнов, ха! Говорю же, воздушные замки…

Пока отец разглагольствовал себе дальше, Фридрих уставился на поля. Как же ему надоело все это! Больше всего ему хотелось сбросить старика со стены и положить конец его брюзжанию. Почти два месяца прошло после его поспешного бегства из Шарфенберга. Несколько долгих недель в родовой крепости отца, проведенных за изучением старинных документов, стрельбой из арбалета и бесплодными размышлениями. Тогда, в Шарфенберге, Фридрих спасся, спрыгнув в выгребную яму за крепостными стенами. Бегство было до того унизительным, что даже воспоминание об этом едва не лишало рассудка. Мысли вращались по замкнутому кругу. Все, о чем он так страстно мечтал, сокровища норманнов, которые сделали бы его независимым от отца, самостоятельная жизнь гордого правителя, — все пошло прахом. Обуздать ненависть удавалось, лишь отстреливая время от времени зайцев и хищных птиц. Это приносило хотя бы временное облегчение. Но Фридрих сознавал, что с каждым кроликом, дроздом или соколом в мыслях ему представлялась лишь одна цель.

Агнес…

Из-за нее он опозорился, и только с ней мог положить этому конец. Агнес бросила его вместе с этим щуплым менестрелем, унизила его, а потом, судя по всему, рассказала крестьянам о потайном туннеле… При этом у них было столько общего! Она была первой женщиной, к которой Фридрих испытывал что-то вроде симпатии. Он понимал, что успокоится, только когда она окажется у него в руках. И ночами напролет представлял, что с ней сделает.

Где же ты, Агнес? Где?

Все посыльные, которых он доселе отправлял на поиски, возвращались ни с чем. Ни Агнес, ни менестреля выследить не удалось.

— Ну, может, тебе повезет, и не придется самому отвоевывать свою крепость, — отцовская болтовня вдруг вырвала его из задумчивости. Старик стоял теперь совсем рядом и озирал изнывающий в зное пейзаж. — Я слышал, пфальцский курфюрст устроил на крестьян охоту, как на зайцев. Еще немного, и это безобразие наконец закончится, — он мрачно кивнул. — Я и сам подумываю устроить в своих владениях карательную акцию. В каждом захолустном селении прячется по меньшей мере один мятежник, по которому виселица плачет. Раны нужно прижигать, пока не начали гноиться.

Людвиг фон Лёвенштайн-Шарфенек замолчал и, казалось, задумался. Потом нетерпеливо взглянул на сына.

— А собственно, почему бы и нет? Ну что, справишься?

— Что… что ты имеешь в виду? — недоуменно спросил Фридрих. Он снова погрузился в мрачные раздумья.

— Ну, мне нужен безжалостный ублюдок, который возглавил бы карательный отряд. Такой, который ни перед чем не остановится. Которого не разжалобят слезы детей, пока их отец с распухшим языком болтается на липе. К тому же я собрался повысить размер податей. Нелегко будет вытрясти лишнее из непокорного холопья, — граф смерил сына взглядом. — Так ты хотя бы отвлечешься и сможешь показать, чего стоишь, — он вдруг улыбнулся, обнажив черные пеньки зубов. — А знаешь что? Если поможешь мне, можешь оставить людей себе. Возьмешь пятьдесят человек, которых я и так выделил бы в карательный отряд, и отвоюешь свои чертовы развалины. Ну, что скажешь?

Фридрих долго собирался с ответом, наблюдая за полетом очередного сокола. В голове по-прежнему звучало одно-единственное имя, снова и снова.

Агнес, Агнес, Агнес…

Чтобы не сойти с ума от ненависти, зайцев и птиц скоро будет недостаточно. Фридрих вспомнил взгляд казначея, прежде чем эти глаза остекленели. Тот взгляд его… как-то успокаивал, по крайней мере на время. А если сейчас и хотелось чего-то, так это спокойствия.

Только тогда он сможет вновь посвятить себя своей мечте.

— Почему бы и нет? — ответил Фридрих с нарочитым равнодушием. — Немного отвлечься в самом деле не помешает… — Он смерил отца пренебрежительным взглядом. — И ты действительно дашь мне ландскнехтов, чтобы захватить Шарфенберг и Трифельс?

Отец кивнул.

— Ландскнехтов, дюжину аркебуз и несколько картаун. Даю слово, — он протянул сыну руку. — Соглашайся и докажи наконец, что достоин носить мое имя.

Фридрих пожал ему руку и удовлетворенно улыбнулся. Он вдруг почувствовал странное облегчение. Он вернет себе крепость, снова возьмется за поиски сокровищ и рано или поздно разыщет Агнес. Однако прежде покончит с тяжелой, но не лишенной своей прелести работой.

Работой, в которой нет места чувствам.

Неделю спустя дюжина лошадей тащила вверх по Рейну тяжелогруженый парусник. Вода под лучами зенитного солнца переливалась бликами. На многочисленных баржах, плотах и лодках, что попадались навстречу, стояли загорелые плотогоны и махали им со смехом. Казалось, эта жестокая война шла только на суше, там, где еще напоминали о ней сожженные деревни, развалины замков и увешанные трупами деревья, — а на реке царил мир.

Посреди палубы в тени натянутого полога дремали три путника: двое мужчин и юная девица в дорогих, хоть и неброских, одеждах. У мачты висели новенькие ножны со шпагой, рядом была прислонена лютня из полированного кедра. На складном столике между путниками стоял графин пфальцского вина, поблескивая в лучах полуденного солнца.

Погруженная в раздумья, Агнес взяла хрустальный бокал и попробовала глоток. Оценив крепость вина, отставила бокал в сторону. Хотелось сохранить трезвый рассудок, чтобы осознать все, что произошло с нею в последние недели и месяцы. В жизни произошли перемены, столь разительные, что временами она казалась себе совершенно другим человеком. Бывшая Агнес фон Эрфенштайн, дочь простого наместника — теперь лишь блеклая тень, живущая скорее на страницах книги, чем в действительности.

После пожара в библиотеке Санкт-Гоара они спешно покинули город. Сначала трое перепачканных сажей беглецов добрались с недоверчивым плотогоном до Бингена, потом пересели на другое судно и прибыли в Майнц. Мельхиор уже не раз бывал здесь. Он отвел друзей к богатому торговцу приправами, который заплатил менестрелю две сотни гульденов за одну из спасенных книг и сверх того предложил места на одном из своих парусников. С тех пор они купили новую одежду и запаслись провиантом. Корабль между тем держал курс на старинный имперский город Вормс. Там собирались сгрузить товар, а путники проведут ночь в хорошем трактире.

Мельхиор зевнул, потянулся за новенькой лютней и перебрал струны. Те отозвались приятной мелодией.

— Воистину, чудесный инструмент, — сказал менестрель. — Дорогой, но своих денег стоит. Это как с ухоженной женщиной… Теперь победа в Вартбурге мне обеспечена, — он подмигнул Агнес. — Тем более с балладой о последней законной наследнице Гогенштауфенов. Искренне надеюсь, что вы будете сопровождать меня.

— Даже не думайте! — фыркнула Агнес. — Не хочу больше слышать этой ерунды. Мне довольно и того, что я наконец выяснила, откуда родом и кто мои настоящие родители. Хотя бы сновидения после того пожара в библиотеке прекратились.

— Но вы несете ответственность, не забывайте! — напомнил ей Мельхиор. — Особенно в это тяжелое время. Вспомните, что сказал вам перед смертью отец Доминик. Возможно, именно вы объедините империю. Вы и святое копье.

— Святое копье, — пробормотала Агнес. — Кто бы мог подумать! Каким образом копье объединит империю?

— Копье, которое еще отыскать надо, — вставил Матис и сладко потянулся.

Агнес украдкой на него взглянула. Лицо и шея за последние дни сильно загорели, под новой рубашкой из тонкой аугсбургской бумазеи угадывались мускулы. Кроме того, с недавних пор Матис носил бородку. Война и долгое путешествие превратили некогда бледного рыжеволосого юношу в настоящего мужчину.

— Не представляю даже, что такого в этом копье, — мрачно добавил Матис и взглянул на Агнес; она тут же потупила взор. — Всякий раз когда мы о нем заговариваем, ты только отмахиваешься. Почему, собственно?

— Потому что… я сыта по горло всей этой историей о моем прошлом! — выдавила Агнес. — Как ты не понимаешь? Еще неделю назад я была дочерью простого наместника, а теперь вдруг стала спасительницей Священной Римской империи… Для меня это как-то уж слишком! — Она вздохнула. — Но пожалуйста, давайте поговорим! Уверена, нашему менестрелю есть что рассказать о прославленном святом копье.

Мельхиор прокашлялся.

— Что есть, то есть.

Он приставил лютню к мачте и, скрестив ноги, сел напротив Агнес и Матиса.

— У этого копья долгая история, — начал он. — По легенде, это то самое копье, которым римский центурион Лонгин ткнул Иисуса, чтобы проверить, мертв ли он. Кровь, что пролилась из раны, излечила Лонгина от тяжелой глазной болезни. Поэтому он крестился и позднее принял мученическую смерть в Кесарии. Но прежде где-то спрятал копье с кровью Христа.

— Помню, я где-то читала про это копье, — задумчиво вставила Агнес. И вдруг просияла. — Точно! В легенде про Святой Грааль! Копье вместе с Граалем хранилось в крепости Короля-Рыбака.

Мельхиор кивнул.

— Копье смочено кровью Иисуса, поэтому увековечено в легендах и почитается по сей день. При этом сохранился лишь стальной наконечник, в котором закреплен еще и гвоздь со святого креста. Реликвия считается святейшей из императорских регалий. Я читал про него и другие святыни в некоторых книгах.

— Императорские регалии? — Агнес удивленно взглянула на менестреля. — То есть святыни, необходимые для коронации императора?

— Да, а почему вы спрашиваете?

— Отец Тристан мне про них рассказывал в свое время. Их несколько сотен лет хранили в Трифельсе. Я теперь вспомнила, отец Тристан и про святое копье тогда говорил, — Агнес нахмурила лоб. — Если оно и вправду так свято, Иоганн с Констанцией действительно могли забрать его тогда.

Мельхиор понимающе улыбнулся. Потом взялся за лютню, извлек несколько мягких аккордов и с воодушевлением продолжил:

— Это самая могущественная из реликвий. С ним не сравнятся имперский крест, меч и держава, вместе взятые. Говорят, кто отправляется с этим копьем на битву, тот непобедим. С ним король Отто опрокинул венгров на Лехе, и немало других правителей одержали с его помощью блистательные победы. Без святого копья не может быть коронован ни один император.

— Но раз Констанция с Иоганном украли и спрятали копье, как же проходили потом коронации? — спросил Матис озадаченно.

— Ну а вы как думаете? — Менестрель с любопытством взглянул на обоих. — Как бы вы поступили на месте Габсбургов?

— Я бы… подделала его? — предположила Агнес.

— Так, вероятно, и было, — Мельхиор сыграл несколько заключительных аккордов. — Если отец Доминик сказал правду, то Рейх ожидают серьезные последствия. Все коронации начиная с короля Альбрехта были лишь фикциями. Никто из Габсбургов не имел законных оснований занимать трон. В том числе и нынешний кайзер Карл Пятый.

Некоторое время все хранили молчание. Только волны плескались, да слышались вдали резкие команды плотогонов. Наконец Мельхиор лукаво усмехнулся и снова обратился к Агнес:

— Теперь вы понимаете, каким могуществом наделит копье своего владельца? Если найдете его и отправитесь со мной в Вартбург, предстанете перед разочарованными войной князьями, герцогами, графами и феодалами, Габсбургов просто сметут с трона, больше чем уверен.

Агнес тихо рассмеялась.

— И как вы это себе представляете? Даже если мы отыщем реликвию — что, я отправлюсь с вами в Вартбург и скажу: мол, я наследница Гогенштауфенов, а вот и святое копье? Нас засмеют и, возможно, сожгут за ересь.

— Не стоит недооценивать силы легенд, — Мельхиор налил себе немного вина, попробовал и удовлетворенно цокнул. — Кроме того, у нас есть кольцо и, главное, завещание, подписанное самим кайзером Фридрихом. Подкрепленные моей балладой, они окажут неизгладимое впечатление на курфюрстов, которые и раньше не слишком-то к нему благоволили. Не так просто, сидя в Испании, управлять столь обширной и раздробленной страной, вроде Германии.

— Хотите сказать, Агнес может претендовать на императорский трон? — вмешался Матис и недоверчиво покачал головой. — Вы серьезно?

Мельхиор пожал плечами.

— Не она сама. Но замужем за могущественным курфюрстом…

— Так, с меня довольно! — сердито перебила его Агнес. — Я не позволю продавать себя, как какую-нибудь кобылу на базаре. Пусть и курфюрсту, — она перевела сердитый взор на Матиса. — К черту Гогенштауфенов и святое копье! Хоть ты мог бы мне посочувствовать.

— Да я даже не… — начал Матис.

Но Агнес уже отвернулась, отошла к лееру и печально уставилась на блестящие под солнцем волны. Среди оснастки высоко над головой лазали матросы, рулевой выкрикивал приказы с кормы, но женщина всего этого словно не замечала. Злость в ее душе мешалась с растерянностью. Она и сама толком не знала, как быть дальше. В Трифельс Агнес вернуться не могла, иначе угодила бы в руки мстительного супруга. А о том, чтобы отправиться с Мельхиором на это певческое состязание и заявить всему миру, будто она наследница Гогенштауфенов, ей даже думать не хотелось. До сих пор они просто плыли вверх по Рейну, без всякой цели. Очевидно, Матис с Мельхиором хотели дать ей время, чтобы самой во всем разобраться. Для менестреля поиски святого копья были кульминацией их совместного приключения. Он очень надеялся, что она сопроводит его в Вартбург. А Матис? Поддерживал ли он ее, потому что любил? Или его тоже по каким-то причинам влекло лишь старое ржавое копье?..

За спиной вдруг послышались шаги. В следующий миг на ее плечо легла крепкая рука. Матис встал рядом у леера и тоже уставился на воду. Мимо проплыла небольшая деревушка с церковью и поросшими плющом домами. Агнес вдруг страстно захотелось спокойной жизни, без войны, замков и старых рыцарских легенд.

— Прости меня… если обидел тебя чем-то, — начал Матис нерешительно. — Для меня все это тоже как-то уж слишком. Прошедшего года хватило бы на целую жизнь, если не на две, — он тихо рассмеялся. — Поверь, если мне и есть за что бороться, так не за это чертово копье. А за тебя.

Агнес украдкой улыбнулась, но на Матиса так и не взглянула. За последнюю неделю молодые люди очень сблизились. Еще прошлой ночью, укрывшись за бочками, они занялись любовью. Это было чудесно. В последнее время Агнес почти не испытывала страха перед мужчинами. Лицо Барнабаса лишь изредка появлялось в ее сновидениях, и она больше не вздрагивала от каждого прикосновения. Матис старался быть с ней нежнее, внимательнее, и ее любовь к нему лишь окрепла. И все-таки Агнес была не вполне в нем уверена. Казалось, их еще разделяла какая-то невидимая стена.

— Все это очень мило, — ответила она. — Хоть я и не представляю, чтобы ты состарился рядом со мной и отказался от борьбы за свободу и равенство. Это был бы уже не прежний Матис… — Агнес вздохнула и наконец посмотрела на него. — Почему нельзя просто забыть эту скверную историю? Сойдем где-нибудь и начнем новую жизнь. Теперь, после войны, здесь все переменилось! Столько людей умерло, столько в бегах… Молодому кузнецу с женой наверняка найдется место. Тебе больше не придется изготавливать эти пушки.

Матис улыбнулся.

— Не бойся, пушками я переболел. Теперь мне по душе подковы и лемеха.

Он вдруг изменился в лице и окинул мрачным взором следующую деревню. Некоторые из соломенных крыш были охвачены огнем, дым чувствовался даже на корабле. На липе у самой реки висели три трупа.

— Это несправедливо, черт возьми! — вспылил Матис и стукнул ладонью по лееру. — Мы должны были победить в этой войне! Сколько еще беднякам гнуться под ярмом своих господ? Триста лет? Или, может, все четыреста?

— Возможно, время крестьян еще не настало, — вставила Агнес. — Книг теперь становится все больше, и все больше народу умеет читать. Люди многое узнают, чего до сих пор не знали. Скоро знати не так просто будет дурить их.

— Ерунда! Просто знать вооружена лучше, и предводители у них умнее, вот и всё. Если бы нас только объединил кто-нибудь вроде Флориана Гейера под общим знаменем… Мы бы…

Матис вдруг замолчал и наморщил лоб, как всякий раз, когда над чем-то раздумывал.

— Копье, — пробормотал он наконец. — Мельхиор говорил, что оно способно объединить курфюрстов. Но ведь то же самое можно сказать о крестьянах?

— Прошу тебя, Матис, не начинай опять! — взмолилась Агнес.

— Да ты послушай сначала! Ты говоришь, что не желаешь быть игрушкой в руках властей. Это твое законное право. Но с этим копьем все иначе! Оно могло бы стать значимым символом и для крестьян. Ты только представь, Флориан Гейер со святым копьем собрал бы крестьян на решающую битву… Все за ним последуют! Святейшая реликвия, предвестник победы. Победы над несправедливостью, ростовщичеством и крепостным правом. Нет символа более значимого! — Матис распалялся все сильнее. — Прошу тебя, Агнес! Подумай не только о себе. Подумай о том, чего сможешь добиться! — Он схватил ее за плечи. — Эти твои сновидения… Ничего в них не наталкивает на мысль, где может находиться это копье?

— Я… не знаю, — растерялась Агнес. — Помню, что мне снилось бегство. Иоганн нес ребенка, а… а Констанция — сверток…

— В нем и было копье! — взволнованно воскликнул Матис. — Точно! Агнес, постарайся вспомнить! Может, мама рассказывала тебе, где они его спрятали?

— Мне было всего пять лет, Матис! Или забыл? — Агнес с горечью отвернулась. — И вообще, я же сказала, что больше не желаю об этом слышать! Сначала ты говоришь, что любишь меня и не хочешь связываться с оружием, а теперь у тебя только копье на уме!

— У меня не копье на уме, а справедливость. Агнес, пойми, наконец! Возможно, ты единственная, кто еще может изменить исход войны. Прошу тебя, только вспомни, больше ничего!

Агнес медлила. Больше всего ей хотелось просто спрыгнуть в воду, захлебнуться в холодном течении и избавиться от всего. Но и Матиса можно было понять. Она и сама за последние месяцы увидела немало страданий и произвола. Хотя ей мало верилось, что простое копье, каким бы святым оно ни было, могло что-нибудь изменить, она с уважением относилась к добрым намерениям Матиса.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я попробую вспомнить. Но на этом всё, пообещать я ничего не могу.

— Спасибо. Большего я и не прошу, — Матис по-мальчишески улыбнулся и погладил ее по волосам, как всегда, растрепанным. — Главное, помни, Агнес, что я люблю тебя. Не легендарную наследницу Гогенштауфенов, а упрямую девчонку, с которой играл в прятки в крепостных подвалах.

Он сжал ее руку, и Агнес почувствовала, как по ее щекам покатились горячие слезы.

Вопреки всем надеждам, сновидений не было и в следующие две ночи. Агнес спала глубоким, крепким сном, и с каждым днем, чем ближе они подплывали к Трифельсу, в душе ее росло странное беспокойство. Она сознавала, насколько опасно появляться в этих местах, пока мстительный супруг, вероятно, еще помышлял о расправе. С другой стороны, Агнес не могла противиться зову крепости. Когда они миновали Шпейер и оказались в тридцати милях от Анвайлера, Агнес поняла, что должна решиться.

Она молча сидела рядом с Матисом на пристани и всматривалась в силуэт города и нависающих над ним башен собора. Мельхиор между тем отправился в один из трактиров, раздобыть припасов. Находясь в непосредственной близости от Трифельса и, соответственно, во владениях Шарфенеков, все понимали, что задерживаться в городе дольше необходимого слишком опасно.

— Я в последнее время много думал о нас с тобой, — произнес наконец Матис; он уставился в черную, зловонную заводь порта и разминал руки.

— Ну и?.. — спросила Агнес. — К какому выводу пришел?

Снова наступило молчание. Только теперь женщина обратила внимание, какая тишина стояла в оживленном обычно портовом районе. Ей вспомнилось, как они с отцом приезжали сюда в прошлом году. Тогда самоуверенность горожан буквально бросалась в глаза. Теперь в городе царило подавленное настроение. Снующие мимо люди смотрели себе под ноги, точно боялись, что их в любую секунду могли схватить прихвостни епископа или курфюрста.

— Даже если мы не отыщем святое копье, мне придется вернуться в Трифельс, — продолжил Матис и вздохнул. — Пока меня разыскивают как мятежника, остаться я здесь не смогу. Но хоть напоследок должен повидаться с мамой и сестрой. Если они еще живы, — добавил он мрачно.

Матис вопросительно посмотрел на Агнес. Перед нею снова был юный, немного неуверенный мальчишка, который так полюбился ей в детстве.

— Ты пойдешь со мной? — спросил он наконец. — Когда с этим будет покончено… отправимся, куда бы ты ни пожелала. Обещаю!

Агнес поджала губы. Она по-прежнему не представляла, куда ей податься после всего, что ей довелось пережить, столько потерять и столько обрести. Ее родиной был Трифельс, но путь туда был закрыт навсегда. И в отличие от Матиса или Мельхиора, ей нечем было заработать себе на хлеб.

«Разве что врачеванием, — подумала она. — Хорошо хоть отец Тристан научил меня лечить».

— Не знаю, Матис. Слишком опасно возвращаться обоим, — начала она. — Мне там не с кем прощаться. Может, мне лучше подождать тебя здесь…

— А потом снова пропадешь, и я снова потрачу месяцы на твои поиски? — Матис улыбнулся. — Не думаю, что это хорошая идея.

На другом конце пристани показался Мельхиор; в руках он держал несколько дымящихся паштетов и кувшин кислого вина.

— Я немного поспрашивал жителей, — сказал менестрель с набитым ртом, когда подошел к друзьям и с поклоном протянул Агнес один из ароматных пирогов. — В окрестностях Анвайлера сохранились последние из очагов сопротивления. Похоже, там заправляет наш старый приятель, Пастух-Йокель.

— А Трифельс? — спросила Агнес, позабыв от волнения о еде. — Что стало с Трифельсом?

— Йокель превратил его в свое логово и правит оттуда железной рукой. Возможно, поэтому крестьяне и не смеют сдаться. Ко всему прочему, один из трактирщиков утверждает, что юный граф Фридрих сбежал к своему отцу в окрестности Хайльбронна. Похоже, ему удалось пережить штурм Шарфенберга.

— Ну хоть так мы от него избавились, — сказал Матис и впился зубами в паштет. — По мне, так пускай и дальше тухнет в своем Хайльбронне. Главное, что в Васгау он не вернется.

Покончив с едой, юноша вытер рот и огляделся в ожидании.

— Что скажете? — начал он. — Новости не такие уж и плохие. Может, с Йокелем получится договориться и мы попадем в крепость. Ведь я в свое время был его правой рукой…

— Матис, забудь об этом! — вскинулась на него Агнес. — Этот человек сумасшедший и не знает пощады. Может, ты и святое копье ему вручишь, когда мы его отыщем?

— Мы? Я не ослышался? — Мельхиор восторженно хлопнул в ладоши. — Так вы по-прежнему с нами, благородная сударыня? Это хорошо, просто замечательно!

— Подождите, я… я этого не говорила, — возразила Агнес. — Я только…

— Твои сновидения, — перебил ее Матис. — Может, они вернутся, когда мы окажемся ближе к Трифельсу. Может, знакомые впечатления помогут тебе вспомнить, — он сжал ее руку. — Агнес, без тебя мы это копье ни за что не найдем! Констанция с Иоганном где угодно могли его спрятать. Это все равно что иголку искать в стоге сена. Подумай о бедных крестьянах, которым мы смогли бы помочь!

Агнес упрямо молчала, и Матис в конце концов тяжело вздохнул.

— Ладно, мы подберемся поближе к Трифельсу, и я попытаюсь разузнать что-нибудь о матери с сестрой. Если из этого ничего не выйдет, мы уйдем. Согласна? Начнем новую жизнь, обещаю!

— Честно?

Матис приложил руку к широкой груди.

— Ну, хорошо… согласна.

Агнес нерешительно кивнула. Уже через полчаса они распрощались с матросами и двинулись в сторону Анвайлера.

Однако женщина по-прежнему опасалась, что их возвращение могло обернуться ужасной ошибкой. Она мнила себя на краю водоворота, который медленно, но неумолимо затягивал ее в глубину.

* * *

— Я уже по кораблю тоскую, — пожаловался Матис.

Вытоптанная звериная тропа вела путников через лес. Шел второй день после их разговора в Шпейере, и он тоже уже клонился к вечеру. Они обходили немногочисленные деревни и все это время питались лишь холодными паштетами и родниковой водой. Матис, чертыхаясь, хлопал комаров, которые в это время мириадами кружили в воздухе. К рубашке прилипли репьи и колючки ежевики.

— И вина не хватает! — продолжал он ворчать. — От этой жары высохнуть можно.

— А я думал, вы не желаете уподобляться избалованным аристократам, — с усмешкой заметил Мельхиор. — Осторожнее! Вы начинаете вести себя в точности как один из них.

Матис рассмеялся.

— Ну, по одежке встречают, так ведь говорят в ваших кругах? Может, оно и к лучшему, чтобы колючки разодрали мне штаны, пока я не превратился в пузатого болтливого менестреля.

Агнес смотрела на двух людей, таких разных и при этом полюбившихся ей, каждый на свой лад. Они представляли два противоположных мира, и все-таки что-то их связывало — жажда жизни, незыблемая приверженность к своим идеалам. Что-то, чего ей самой недоставало. И теперь эти люди требовали, чтобы она решила, на какую сторону встать — курфюрстов или крестьян.

А она не могла.

Чем ближе они подходили к Трифельсу, тем сильнее лихорадило Агнес. Духота, писк комаров, вязкая, труднопроходимая почва — все это вызывало жуткую усталость. Еще в детстве у нее иногда возникало чувство, будто Трифельс взывает к ней. Вот и теперь она слышала этот внутренний голос. Но в этот раз он не убаюкивал, не располагал к себе. Голос пугал ее.

Здравствуй, Агнес. Мне тебя не хватало. Где ты была так долго?

За Анвайлером, когда красный диск солнца закатился за городские стены, Агнес устала до такой степени, что не смогла идти дальше.

— Мне… наверное, надо прилечь ненадолго, — сказала она.

Ноги вдруг стали ватными. Женщина кое-как опустилась на землю, и в глазах потемнело.

Здравствуй, Агнес…

Она встряхнулась, и наваждение исчезло.

— С тобой все в порядке? — спросил Матис с тревогой. — Тебя не лихорадит?

Агнес глубоко вдохнула.

— Нет-нет. Видимо, просто переутомилась, — она улыбнулась спутникам. — Что если вы оставите меня отдохнуть, а сами проберетесь к Трифельсу? Завтра мне наверняка станет лучше. Может, я вспомню к этому времени какую-нибудь мелочь…

Матис нахмурился.

— Оставить тебя здесь одну? Не знаю…

— Не забывайте о сновидениях, мастер Виленбах, — перебил его Мельхиор. — Мы ведь хотим, чтобы сударыня увидела сон, разве не так? А в бреду сны особенно яркие. Кроме того, сон ей и вправду не помешает. Мы сегодня немало прошли.

— Ну ладно, — сказал Матис нерешительно. — Мы отлучимся самое большее на два часа. Только никуда не уходи, хорошо?

— Хорошо, мой герой, — вопреки усталости Агнес смогла улыбнуться. — Не сдвинусь с места, обещаю.

Матис кивнул, и вскоре они с Мельхиором скрылись в лесу. Некоторое время до нее еще доносился хруст веток, потом все стихло, только птицы щебетали в сумерках. Агнес закрыла глаза. По телу разлилась слабость, и в следующий миг она забылась глубоким, беспробудным сном.

Впервые за несколько недель женщина снова увидела сон. До того жуткий, что время от времени вскрикивала в бреду.

Сон этот подводил черту всему…

…каменная каморка, словно нутро игрального кубика. На камне стоит огарок свечи, дрожащее пламя отбрасывает на стены слабые отсветы. Пчелиный воск с шипением капает на пол. Жалобный голос разносится под сводами, напевая старинную окситанскую колыбельную.

Coindeta sui, si cum n’ai greu cossire…

Агнес не сразу узнает собственный голос. Она стоит у стены с кусочком угля в руке и чертит рисунок на камне. Подробности теряются во мраке. Она помнит только, что в ее распоряжении всего три цвета, больше у нее ничего нет.

Черный уголь. Зеленый мох. Алая кровь.

Уголь она отыскала на полу камеры. Осклизлый мох растет в нише возле проема, там, где она в последний раз видела солнце.

Кровь ее собственная.

Тело пронизывает волна нестерпимой боли, словно только теперь она осознала, что с ней произошло. Боль до того сильная, что перехватывает дыхание. Ей сожгли груди раскаленными щипцами, вывернули левое плечо на дыбе, загоняли гвозди в плоть, выдернули несколько ногтей.

Но она молчала.

Теперь она лишь тихонько напевает, время от времени измученные бесконечным криком связки исторгают жалобный всхлип. Окровавленными ошметками пальцев она дорисовывает картину. Боль между тем забирается обратно в свое логово. Она уступает место другому чувству, столь же сильному.

Голоду и жажде.

Губы растрескались, распухший язык не помещается во рту, в желудке зияет бесконечно глубокая пропасть.

Она так измучена, что время от времени прислоняется к стене и на пару секунд закрывает глаза. Но ей нельзя падать, нельзя засыпать. Нужно рисовать дальше, пока не погаснет последняя свеча.

Она не выдала ребенка. Ни ребенка, ни копье. Только это имеет значение. Род Гогенштауфенов не угаснет. И она передала сыну кольцо и завещание, которые в один прекрасный день сделают его законным правителем Рейха. А святое копье поможет ему раз и навсегда покончить с их общими врагами. Перед копьем войска Габсбургов рассеются, как пыль по ветру.

Семья кожевников, под опекой которых находится теперь мальчик, знает изречение. Изречение, из которого ясно, где спрятано святое копье. Они назовут ему место, когда он станет достаточно взрослым, чтобы понять.

Место, где всякой вражде приходит конец.

Напевая вполголоса, она рисует дальше. Это дает ей силу и утешение. На рисунке изображено место, где всякой вражде приходит конец. Она повторяет изречение раз за разом, как тихую молитву.

Она наносит последний штрих, проводит окровавленной рукой последнюю багровую линию, и свеча гаснет. Все тонет во мраке.

Навсегда.

Агнес громко вскрикнула и открыла глаза. В первый, длиною в вечность, миг ей казалось, что она по-прежнему находится в том жутком узилище. Все вокруг утопало во мраке. Неужели ее замуровали заживо? Но тут она различила тихие звуки леса, почувствовала хвойные иголки под плечом и вдруг поняла, где находится.

Она лежала недалеко от Трифельса и снова видела сон.

Сон был таким же живым, как в прошлом году в Трифельсе. Как и тогда, она была Констанцией, только в этот раз переживала последние минуты ее жизни. Агнес осторожно вытянула руки, почти уверенная, что они еще болят после пыток. Какие муки пришлось познать этой женщине! Какая ужасная, одинокая смерть где-то в недрах Трифельса… В голове по-прежнему крутилось это странное изречение, которое бормотала Констанция.

Место, где всякой вражде приходит конец.

Быть может, мысленно Констанция была уже в раю? Или действительно говорила о месте, где спрятано святое копье?

Агнес с головой погрузилась в раздумья и шаги услышала, только когда они были уже совсем рядом. Она радостно поднялась с земли.

— Матис, Мельхиор? — шепнула она. — Это вы? Представляете, я…

Кто-то грубо раздвинул ветви, и Агнес замолчала на полуслове. На нее, как на редкую птицу, уставился широкоплечий крестьянин с сопливым носом и ехидным взглядом.

— Ха, что я говорил, — проворчал он. — Кричал же кто-то.

Потом крестьянин оглянулся через плечо.

— Йозеф, Андреас, Непомук! — проревел он, и голос его, словно пощечина, хлестнул Агнес по лицу. — Смотрите, какую я тут милашку углядел… Да уж, у Йокеля глаза на лоб полезут.

* * *

Матис с Мельхиором крались по заросшему склону у подножия Трифельса. Они решили подобраться к крепости с северной стороны. Склон там был почти отвесным и поэтому меньше всего охранялся.

Матис осторожно ступал сквозь подлесок. Раньше они часто бродили здесь с Агнес. Трифельс был совсем близко. Среди ветвей уже показалась главная башня, в некоторых окнах мерцал свет. Матис вдруг ощутил острую тоску по местам, где прошло его детство. Он подумал о покойном отце, а также о матери и девятилетней уже сестре. До их жалкого жилища было рукой подать. Матис чувствовал неодолимое желание просто пробежаться туда и посмотреть, всё ли у них в порядке. Но слишком велика была опасность, что его обнаружат люди Йокеля. Для начала следовало оценить обстановку. Совсем рядом Матис как раз уловил голоса и смех. Он опустился на пахнущую хвоей и сыростью землю и прополз последние несколько шагов к тому месту, где лес расступался и начиналась широкая дорога к крепостным воротам. Рядом то же самое проделал Мельхиор.

Наконец Матис выглянул из кустарника и от увиденного потерял дар речи.

Недалеко от колодезной башни на равных промежутках горели костры. Возле них сидели пестро одетые люди, галдели и пили вино. Их было около пятидесяти. Всюду в земле торчали пики, между ними Матис различил несколько средних орудий, и перед ними кучи каменных ядер. Над лесом разносились военные песни. Несомненно, Трифельс был в осаде!

— Похоже, Фридрих фон Шарфенек решил все-таки отвоевать свою крепость, — заметил Мельхиор, выглянув следом из зарослей. — Смотрите сами.

Менестрель показал на воткнутое в землю знамя с изображением коронованного льва, стоящего на задних лапах. Матис помнил этот герб еще по осаде Рамбурга в прошлом году. Теперь он различил и красно-синий шатер в непосредственной близости. Оттуда как раз вышел стройный человек и прокричал несколько приказов. Долетевший до опушки голос заставил Матиса вздрогнуть.

— Проклятье, это вправду граф! — прошептал он. — Теперь проникнуть в Трифельс и разузнать про копье будет еще труднее.

— Если это вообще возможно, — отозвался Мельхиор и задумчиво взглянул на шатер, словно оценивал шансы. — С парочкой пьяных крестьян мы бы, в случае чего, справились. Но с целым отрядом крестьян? Не похоже, что это их первый поход.

Матис прищурился, чтобы лучше видеть в свете костров. Ландскнехты действительно были вооружены длинными кинжалами, копьями и кацбальгерами[20], у кого-то имелись даже цвайгандеры[21]. У орудий тоже был вполне ухоженный вид. Матис различил три фальконета, один картаун и так называемого «соловья», способного стрелять пятидесятифунтовыми ядрами. Штурм, судя по всему, еще не начинали, недалеко от крепости Матис разглядел еще не готовые укрепления. Кузницу и прочие строения сожгли. Оставалось только надеяться, что матери с сестрой вовремя удалось укрыться.

Некоторое время Матис молча разглядывал лагерь. Потом решительно кивнул.

— Ладно, ничего не поделаешь, — сказал он тихо. — В Трифельс мы попасть не сможем, и Агнес уже вряд ли нам поможет. Как мы вообще додумались, что какие-то сновидения и детские воспоминания помогут отыскать это копье! — Юноша покачал головой. — Попытаюсь теперь разыскать семью, чтобы попрощаться. А потом мы с Агнес уйдем подальше отсюда. Мне давно следовало так поступить.

Мельхиор хитро улыбнулся, но в его взгляде впервые скользнула неуверенность.

— Вы так легко отказываетесь от своих идеалов? Всего несколько дней назад вы были убеждены, что со святым копьем и под предводительством Флориана Гейера еще сумеете одержать победу. А теперь это утратило для вас значение?

— Теперь я понимаю, что это было ошибкой, — Матис поднялся с земли. — Единственное, что имеет значение, — Агнес. Эта война и без того надолго нас разлучила.

С этими словами Матис развернулся и двинулся обратно в лес. Он со злостью раздвигал ветви и шагал вниз по склону, не заботясь о том, идет ли за ним Мельхиор. Это ведь надо было — помешался на мысли, будто старое копье для него важнее единственной девушки, которую он любил! Агнес чуть ли не умоляла его остаться с ней, а он думал лишь о своих возвышенных идеалах… Сейчас же он встанет перед ней на колени и попросит прощения.

Матис смотрел себе под ноги и не останавливался. Так он прошагал еще с полчаса, и впереди вдруг кто-то вскрикнул. Крик донесся с той самой стороны, где они с Мельхиором оставили Агнес.

Сердце рванулось из груди. Крик повторился, и Матис пустился бегом. Теперь он был уверен, что кричала Агнес. Ему вспомнилась та ночь в Альберсвайлере, когда Агнес увезли на лодке и она скрылась во мраке.

Господи, неужели опять?! Только бы в этот раз подоспеть!

Теперь Матис пожалел, что не стал дожидаться Мельхиора. Оставалось только надеяться, что менестрель двинулся следом. Он бежал все быстрее, то и дело спотыкался в темноте, снова поднимался и бежал дальше, пока не увидел в свете луны два сгорбленных силуэта. Среди деревьев перед ними кто-то отбивался и вырывался, точно загнанный зверь.

Это была Агнес.

— Агнес, Агнес! — словно вне себя закричал Матис.

Он не раздумывая бросился вперед и обрушился на обидчиков. Один из них, тучный крестьянин в рваном камзоле, повалился на землю.

— Какого черта… — проворчал он, однако юноша уже врезал ему кулаком по лицу. Всхлипывая и истекая кровью, крестьянин остался лежать.

Матис между тем схватил с земли палку и с ревом бросился на второго. Тот поколебался мгновение, а потом развернулся и скрылся во мраке среди деревьев.

Тяжело дыша, Матис подошел к Агнес. Она забилась в ямку и закрыла лицо руками. Когда он коснулся ее, она вздрогнула, будто ее хлестнули плетью.

— Агнес, это я, — прошептал Матис. — Все хорошо. В этот раз я подоспел. Теперь…

За спиной послышался шорох. Не успел Матис развернуться, как что-то тяжелое ударило его по затылку. Перед глазами вспыхнули тысячи звезд. Он как подкошенный рухнул на землю. Последнее, что он увидел, это подскочивший к нему темный силуэт.

— Отправляйся в ад, предатель, — прошипел голос.

Потом кожаный башмак ударил ему в лицо.

Граф Фридрих фон Шарфенек сидел за столом над жирным кабаньим окороком и прислушивался к песням ландскнехтов снаружи. Он любил их кровожадные песни о вине, женщинах, убийствах и короткой, но полнокровной жизни. Их переполняла ненависть, сильнейшее из чувств, известных графу. Он водил ножом по волокнам мяса и упивался воспоминаниями о недавних событиях.

Его люди, словно всадники Апокалипсиса, обрушились на графства Лёвенштайн и Нойшарфенек. В каждой из деревень они сожгли половину домов и казнили по пять мужчин, выбранных жребием. Ландскнехты вытаптывали поля лошадьми и забирали в качестве повинности зерно и последних коров. Женщины и дети кричали, бросались перед ними на землю и просили сжалиться.

Но они не знали жалости.

Чувство абсолютной власти на время заглушило ненависть к Агнес. С каждым приказом, с каждым новым ударом Фридрих бил и собственного отца, который на протяжении всей его жизни напоминал, что он самый младший в длинной цепочке наследников. Что никто не возлагал на него надежд, мечтательного ребенка, выросшего без матери среди книг, в которых взрослые люди командовали большими сражениями.

Теперь у него собственное войско. Он далеко не герой, не король Артур, а разгневанный мститель. Это, по крайней мере, тоже неплохо.

Или даже лучше.

Фридрих задумчиво разреза́л мясо на куски, все мельче и мельче, пока не оставались одни лишь волокна. При этом он раздумывал, что сделает с крестьянами, когда захватит наконец Трифельс. Шарфенберг они еще вчера взяли с наскока. Крепость практически пустовала, и Фридрих был далеко не в восторге от состояния, в котором предстало перед ним дорогое убранство залов.

Теперь настал момент расплаты. Отец сдержал обещание и отдал ему на месяц пятьдесят солдат и орудия. Чтобы захватить Трифельс, времени более чем достаточно. После поисков сокровищ Фридрих знал каждый его уголок. Завтра на рассвете они начнут штурм. Разнесут из пушки наскоро починенные ворота, заберутся по лестницам на полуразрушенную восточную стену и учинят наконец над крестьянами расправу. Только этого Пастуха-Йокеля, их предводителя, Фридрих оставит на потом. За каждую секунду его позорного бегства из Шарфенберга горбун заплатит ему адской болью.

Фридрих наколол на вилку еще несколько волокнистых кусков, набил в рот и принялся перемалывать челюстями. Возможно, ему удастся даже оставить часть ландскнехтов в Трифельсе. Отсюда он мог бы рассылать по окрестностям карательные отряды, о которых крестьяне еще долго не забудут. И больше никогда не поднимутся против своих господ. Никогда…

— Простите, что помешал, ваша светлость.

Рассерженный, граф отвлекся от еды. У входа стоял один из его заместителей. Человек с бугристым шрамом поперек лица за последние недели выказал себя славным приспешником. Но теперь в его глазах читался испуг.

— Что такое? — резко спросил Фридрих.

— К вам посетитель, ваша светлость.

— Я не намеревался сегодня принимать посетителей. Разве что он от самого кайзера.

Ландскнехт прокашлялся.

— Именно от него, — ответил он, запинаясь. — Он явился от самого кайзера. Письмо и печать прилагаются. Думаю, вам… лучше принять его.

— Да как ты смеешь…

В это мгновение гость выступил из-за спины стражника и вошел в шатер. Он сдержанно поклонился и встал перед графом. Когда Фридрих узнал его, то поначалу не мог решить, колесовать ли его на месте или смиренно поприветствовать.

Фридрих фон Шарфенек, может, и был немного не в себе, но уж точно не глупцом. Поэтому он выбрал второе.

Матиса привели в чувство удар в бок и струя холодной воды. Голова еще гудела после удара, который обрушил на него кто-то из крестьян. Он попытался открыть глаза, однако на них что-то налипло. Юноша не сразу понял, что это его собственная спекшаяся кровь.

Матис тихо застонал и провел рукой по распухшему лицу. Теперь ему хотя бы удалось разглядеть сквозь узкие щелки, где он находится. Судя по всему, он лежал в парадном зале Трифельса, устланном вонючим тростником. В свете нескольких факелов и жаровен Матис смутно разглядел с десяток крестьян, сгрудившихся вокруг. Агнес, как и Мельхиора, нигде не было видно. Вероятно, менестрелю удалось скрыться в лесу.

Позади, возле чадящего камина, кто-то развалился в плетенном из ивовых прутьев кресле. Слишком далеко, чтобы разглядеть. Матис попытался подняться, но сразу же упал.

Где же Агнес? Где…

— Помогите этой псине подняться и подведите сюда, чтобы я мог видеть его продажную морду.

Заслышав резкий голос, Матис тут же понял, кто сидел в кресле. Двое крестьян подхватили его и подтащили к трону из шкур и ивовых прутьев. На нем восседал, закинув ногу на ногу, Пастух-Йокель.

— Ты только посмотри, вот и свиделись, — проговорил крестьянский главарь, задумчиво разглядывая свои грязные ногти. — По дому истосковался или как? — Только теперь он посмотрел Матису в залитые кровью глаза. — Сколько заплатил тебе граф, чтобы ты показал ему тайный проход в крепость, ну?

— Где… где Агнес?.. — прохрипел Матис, оставив вопрос без внимания.

Взглянув в окно, он понял, что стояла еще глубокая ночь. По ту сторону стены мерцали костры осаждающих.

Йокель вскинул брови.

— Графская девка? Бросил в узилище. Ты тоже туда отправишься, пока я не решу, как с тобой поступить. Предатель!

Матис обмяк, двум крестьянам так и пришлось держать его. Пастух вскочил и ткнул в него пальцем.

— Этот человек бросил нас, чтобы встать на сторону врага! — крикнул он. — Он убил десятки наших соратников, а теперь вернулся, чтобы доложить графу, как проникнуть в крепость!

— Но… это… неправда… я… — начал Матис, запинаясь, но Йокель ударил его ногой в живот, и он со стоном согнулся.

— Видите, как я поступаю с предателями? — продолжил пастух уже более спокойным тоном. — Знаю, среди вас есть такие, кто хочет сдаться. Не верят, что уже в обозримом будущем нас ждет победа. Но вы ведь знаете, что я послал за войсками. Ждать осталось недолго! Совсем скоро к нам устремятся крестьяне со всего Пфальца, со всей Германии. Это Трифельс, центр Священной Римской империи! Отсюда мы отправимся на решающую битву, чтобы победить в этой войне!

— Уже проиграли… — простонал Матис.

Йокель вперил в него недоуменный взгляд.

— Что ты сказал?

— Война… проиграна.

Некоторое время казалось, что пастух проглотил язык. Но потом, как сумасшедший, бросился на Матиса с кулаками.

— Чертов предатель! — вопил он. — Сеешь сомнение и раздор! Я еще тогда не доверял тебе — и оказался прав. Ты всегда был на стороне господ! Эта девка тебя загубила! Говори сейчас же, что там задумал граф, или…

— Я… не знаю… — выдавил Матис хриплым голосом. — Ничего не знаю, клянусь.

Йокель бил его по лицу, в живот, по ногам. Юноша едва не потерял сознание, так ему было больно.

— Клятва из уст предателя, ха!

Йокель оглянулся на десяток крестьян. Все они наблюдали за происходящим со страхом и раболепием.

— Конечно, он все знает. А я знаю, как это из него выпытать… — Он злобно улыбнулся. — Приведите обеих! Устроим им милую встречу.

Несколько крестьян поспешили за дверь и вскоре привели двух дрожащих пленников. Головы их были замотаны платками. Йокель сорвал тряпки, и Матис издал громкий стон.

Перед ним стояли мать и девятилетняя сестра. Похоже, обе они были в полном здравии, хотя лицо у Марты Виленбах пестрело синяками. Юбка и блузка были разодраны, словно кто-то ее тащил. У Мари лицо распухло от слез и соплей. Вид у нее был такой, как если бы она плакала без конца.

— Матис! — всхлипнула мать. — Мой Матис! Ты жив! Но, ради всего святого, почему…

— Заткни пасть, женщина! — рявкнул Йокель. — До сих пор мы хорошо с вами обращались. Во всяком случае, довольно сносно для семьи предателя. Вы получали еду и питье, продолжали заниматься своими грязными делами. Но и этому легко положить конец…

Он помолчал немного и подмигнул юноше.

— Ты всегда был упертым ублюдком, Матис, — продолжил пастух чуть не дружеским тоном. — Смышленым и упертым. Так зачем мне тебя пытать, если ты все равно будешь молчать или наврешь с три короба? Я знаю средство получше, — он шагнул к всхлипывающей Мари и погладил по растрепанным волосам. — Даю тебе времени до утра, чтобы ты передумал, Матис. Если и тогда будешь отпираться, я повешу твою сестренку на крепостных зубьях, так что она посинеет и покроется черными пятнами. Потом настанет черед матери, а ты будешь смотреть, как она медленно задыхается.

Марта вскрикнула и закрыла лицо руками. Пастух смерил ее сочувственным взглядом и изрек монотонным голосом наставника:

— Иногда война требует жестоких мер. Но тому, кто хочет построить рай на земле, приходится временами проходить через ад.

Йокель снова уселся на свой трон и щелкнул пальцами.

— А теперь уведите его поскорее. Мне и смотреть-то на него тошно.

Агнес сидела в темнице и всматривалась во мрак. С тех пор как она попала в плен, ее без конца трясло. Теперь дрожь стихала, только дыхание оставалось быстрым и прерывистым. Женщина пыталась плакать, но горло словно петля сдавила. Неужели это конец? Неужели она проделала столь долгий путь затем лишь, чтобы в конце концов зачахнуть в узилище собственной крепости?

«Заживо погребенная, как Констанция, — пронеслось у нее в голове. — И зачем я только вернулась сюда!»

Чтобы как-то отвлечься, Агнес массировала суставы и ноги в тех местах, где их стягивали веревки. Конечности ныли. Крестьяне сначала связали ее, а потом вместе с Матисом волокли через подлесок, окольными тропами мимо ландскнехтов, пока не притащили в крепость. По одному из знамен, что развевались над освещенным кострами лагерем, Агнес с ужасом поняла, что крепость осаждена людьми Шарфенека. Матис так и не пришел в сознание, и с тех пор она его не видела. До сих пор оставалось загадкой, что делали с ним сейчас крестьяне и жив ли он вообще.

Агнес закрыла глаза и стала вспоминать те немногие мгновения, что они пережили после воссоединения в лагере под Ингольштадтом. Судя по всему, это были их последние дни, проведенные вместе.

Над головой темнел квадратный проем, закрытый каменной плитой. На высоте четырех шагов сквозь две узкие щели в восточной стене пробивался лунный свет. Агнес вспомнила, как стояла год назад по другую сторону и переговаривалась с Матисом. Больше двух недель пришлось провести ему в этой темной сырой дыре! Сама она уже через час почувствовала, как сжимается грудная клетка, словно крепость давила на нее всем своим весом. Ко всему прочему Агнес ощущала какое-то странное оцепенение, как предвестник скорого обморока. В тот раз, когда она навещала здесь Матиса, чувство было точно такое же. Как и в соборе Шпейера, когда они с отцом ездили к жирному торговцу Якобу Гуткнехту… Агнес встряхнула головой, чтобы разогнать наваждение.

Что, ради всего святого, эта крепость со мной творит?

Над головой вдруг послышался скрежет. Плита отошла в сторону, и в проеме возникло лицо крестьянина. Он посветил факелом в глубь.

— Эй, графиня! — позвал он. — Готова к первому приему в своем роскошном зале? К тебе явился твой милый принц. Только не трогай его, а то развалится еще!

Послышался смех. Потом два крестьянина спустили к ней на веревке безжизненное тело, словно кукла, повисшее в петле. На Агнес капнула кровь.

Лицо человека было разбито до такой степени, что женщина не сразу узнала в нем Матиса. Одежда его была изорвана, голова упала на грудь. Он походил на висельника.

— Вы… убийцы! — крикнула Агнес двум крестьянам. — Что вы с ним сделали?

— Успокойся, он еще жив. Йокель придержал его на потом, — тут круглолицый крестьянин угрожающе возвысил голос, так что стены отозвались эхом. — Но если твой супружник думает, что сможет взять Трифельс штурмом, то мы с тобой церемониться не станем. Посмотрим, что сто́ит графу его девица со своим любовником…

Крестьянин рассмеялся и сплюнул вниз. Потом отпустил веревку, так что последние пару шагов Матис пролетел камнем. Он тихо застонал, а плита над головой снова задвинулась.

— Господи, Матис! Что они с тобой сделали?

Агнес подползла к нему и положила его голову себе на колени. Глаза уже настолько привыкли к темноте, что она могла разглядеть его лицо.

Губы у юноши потрескались, засохшая кровь налипла на нос и глаза. Агнес осторожно ощупала его череп и скулы, но, кроме большой шишки на затылке, ничего серьезного не обнаружила. Крестьяне жестоко с ним обошлись, но это он, по крайней мере, переживет.

«Раны, да, — в страхе подумала Агнес. — Но не то, что они сделают с нами позже. Разве что мы найдем какой-нибудь выход…»

Она взяла ведро, в котором плескалось немного мутной затхлой воды, и ополоснула Матису лицо, чтобы он снова смог дышать и немного видеть. Его трясло от боли и холода. Юноша с трудом поднял на Агнес глаза.

— Мне… так жаль, Агнес, — прохрипел он. — И почему я не послушал тебя! Нам… вообще не следовало возвращаться в Трифельс. — Он закашлялся и выплюнул выбитый зуб. — Я… люблю тебя. Но теперь слишком поздно.

— По крайней мере, мы вместе, — ответила Агнес тихим голосом и погладила его по запачканным кровью и грязью волосам. — Может, так оно и должно быть. Это Трифельс, понимаешь? Он звал меня.

— Что… что ты такое говоришь?

— Матис, мне снова снился Трифельс. И Констанция. Прежде чем меня отыскали крестьяне. Ваш план действительно удался.

Агнес вполголоса рассказала ему о сновидении, о Констанции и странном изречении, которое так и не выходило у нее из головы.

— Место, где всякой вражде приходит конец, — пробормотала она под конец. — Что же Констанция хотела этим сказать?

Матис снова раскашлялся.

— Что бы это ни было, нам уже не узнать. Во всяком случае, не в этой жизни.

— Не забывай, что за стенами мой ненавистный супруг с солдатами, — заметила Агнес. — Может, он и не любит меня всею душой, но если продержимся еще немного, то…

— Агнес, послушай! — Матис с трудом приподнялся. — У них там моя мать и сестра. Йокель угрожает расправиться с ними, если я не расскажу ему, что задумал твой муж. Он думает, что я знаю о каком-то потайном туннеле. Но я не знаю ничего! Мне… нестерпимо жаль, что из-за меня мы все оказались в таком положении. Поверь, моя жизнь ничего не сто́ит, но жизнь близких мне дороже всего! — Он взглянул на нее с мольбой в заплывших глазах. — Можешь проклинать меня, Агнес. Но если ты что-нибудь знаешь… может, второй туннель, потайную дверь, любую чертову лазейку… то скажи, ради моей матери и сестры!

— Поверь, я бы и рада помочь им, но не знаю никаких других выходов, — Агнес уставилась в пустоту; она снова почувствовала приближение обморока. — Все, что мне известно, это то, что где-то здесь заживо погребена Констанция… — Она помедлила. — Звучит, может, странно, но я чувствую, что это случилось совсем рядом.

Матис горестно рассмеялся.

— Тоже мне утешение! Сидеть в застенке, неподалеку от места, где умерла…

Он вдруг замолчал, словно удар получил. Потом поднялся со стоном, прополз на коленях к западной стене и принялся остервенело разгребать солому.

— Что… что ты там делаешь? — спросила Агнес.

— Ищу кое-что. Обнаружил это, когда сидел тут в прошлый раз, а потом позабыл…

Не вдаваясь в подробности, Матис продолжал ощупывать пол и стену. Наконец он остановился.

— Ха, вот она!

Юноша расчистил солому и показал на открытый участок стены. Когда он постучал по ней, камень отозвался гулким эхом.

— Здесь вделана плита! — взволнованно объяснил Матис. — И если мне не изменяет память, здесь была еще надпись на латыни… — Он пошарил рукой и удовлетворенно кивнул. — Вот она.

Затаив дыхание, Агнес подошла к стене и встала перед ней на колени. Стояла кромешная тьма. Матис взял ее за руку и мягко направил, пока ладонь не легла на выбитую в камне надпись. Женщина провела по ней несколько раз и, кажется, сумела разобрать написанное.

Albertus faciebat leones expulsos esse…

— Альбертус укротил львов навек, — пробормотала она. — Что бы это значило?

— Не знаю. Знаю только, что в стену вставлена плита, и камера за ней, скорее всего, продолжается, — Матис снова постучал по тонкому камню; похоже, от волнения он ненадолго позабыл о боли. — Когда ты сказала, что где-то поблизости, должно быть, заживо погребена Констанция, я снова об этом вспомнил. Я еще хотел взорвать плиту порохом, припоминаешь? И почему мы раньше до этого не додумались! Это же темница Трифельса. Еще сын Барбароссы Генрих держал здесь своих пленных! Возможно, этот проход ведет в другую камеру.

— Albertus faciebat leones expulsos esse… — Агнес вполголоса повторила надпись и пожала плечами. — Это «faciebat» часто стоит на памятниках, чтобы знали, кто его создал. Быть может, какой-нибудь каменщик увековечил здесь свое имя или…

Агнес резко замолчала, словно ее ударил кто-то, и почувствовала, как ее затрясло от волнения.

Неужели это правда? Все настолько просто? Или я уже среди бела дня сны вижу?

— Ну конечно, ты прав! — воскликнула она. — Это действительно намек на Констанцию. Львы, это же ее символ!

— Львы? — недоуменно спросил Матис.

— Львы на гербе Гогенштауфенов. Понимаешь? Это загадка! — Агнес говорила теперь без умолку, то и дело показывая на надпись. — Констанция была их последней законной наследницей. С ее смертью львы, то есть Гогенштауфены, считались укрощенными!

— А… кто же тогда этот Альбертус?

Агнес улыбнулась.

— С латыни это Альбрехт. Помню, отец Тристан рассказывал, что Альбрехт и есть тот самый германский король из рода Габсбургов, который в тысяча двести девяносто восьмом году приказал убить Констанцию. То есть Альбрехт позаботился о том, чтобы львы Гогенштауфенов навсегда остались в этих стенах. Albertus faciebat leones expulsos esse…

Агнес благоговейно погладила каменную плиту.

— За нею находится могила моей далекой предшественницы, — прошептала она. — Я в этом уверена. Мы все-таки разыскали ее.

Женщина закрыла глаза. На душе разлилось странное спокойствие. Теперь она была уверена, что достигла наконец своей цели. Лихорадка, которая не отпускала ее вот уже второй день, напомнила о себе ознобом. И снова в голове зазвучал тихий голос.

Голос Трифельса.

Круг замыкается, Агнес. Здесь, в Трифельсе, все началось, здесь и закончится. Пусть и не так, как тебе того хотелось, верно?

Агнес горестно рассмеялась и отвернулась.

— Какая ирония! Вот мы в самом деле отыскали вход в гробницу Констанции — и не имеем возможности к ней попасть. Слишком поздно! Нам ни за что не сдвинуть эту плиту.

— Не нам, так может, кому другому, — Матис скривил в ухмылке разбитое лицо, обнажив широкую щель на месте выбитого зуба. — Йокель и его люди, к примеру.

Агнес повернулась к нему в недоумении.

— Йокель? С чего бы ему помогать нам?

— Ну, когда мы расскажем Йокелю о нашей находке, ему наверняка захочется узнать, что же там замуровано. Он начнет копать. Так мы хоть выкроим немного времени, — Матис со стоном прислонился к плите. — А временем в нашем положении лучше не разбрасываться.

Спустя примерно час Йокель стоял в темнице и задумчиво обшаривал края плиты. Он спустился с тремя крестьянами, все прихватили лопаты и кирки. В узилище горели несколько светильников, так что плиту и надпись на ней было теперь хорошо видно.

— Замурованный туннель, говоришь? — Йокель с ухмылкой взглянул на Матиса. — Видимо, освежил-таки память… Я знал, что ты семью в беде не оставишь.

— С матерью и сестрой всё в порядке? — спросил Матис, оставив без внимания предположение пастуха.

Они с Агнес решили не говорить крестьянам об истинном предназначении туннеля. Гробница знатной особы мятежников вряд ли заинтересовала бы. Чего нельзя сказать о возможности в последний момент сбежать от графа Шарфенека и его ландскнехтов. Даже такому фанатику, как Йокель, уже следовало признать, что крепость не сохранить.

— С твоей семьей всё в порядке. Во всяком случае, пока, если ты не решил обвести нас вокруг пальца, — Йокель смерил его взглядом. — Скажи-ка, откуда ты узнал про эту плиту?

— Я уже сидел здесь, насколько тебе известно, — честно ответил Матис. — В тот раз я не смог сдвинуть плиту, но теперь-то все иначе… — Он кивнул на крестьян, стоявших чуть позади с лопатами и кирками. — Ну, чего мы ждем?

Йокель дал своим людям знак, и они принялись счищать кладку и штукатурку вокруг плиты. Вскоре выяснилось, что тяжелая, толщиной с запястье плита действительно вделана в пол. Над нею обнаружилась узкая, заделанная кирпичами щель. Когда крестьяне разобрали верхние камни, на Матиса повеяло сырым затхлым воздухом.

«Щель, про которую говорил отец Доминик! — подумал он. — Щель, сквозь которую слышались стоны и пение Констанции. Декан оказался прав!»

— Йокель, тут работы невпроворот, — проворчал один из крестьян и прислонился к плите. Это был круглолицый крестьянин, который всего пару часов назад спустил Матиса в темницу. — Эта штуковина крепко сидит в полу. Копать придется как проклятым.

— Так копайте! — прошипел Йокель. — Или, может, хотите, чтобы ландскнехты через пару часов вам глотки поперерезали?

— Но ты же сказал, к нам на помощь придут отряды крестьян, и мы…

— Так и есть! Но до тех пор неплохо бы… э… придумать запасной план. Такое уж оно, военное дело, вам не понять.

Крестьяне ворчливо продолжили работу. Йокель между тем недоверчиво поглядывал на Агнес. Все это время женщина сидела с закрытыми глазами, прислонившись к противоположной стене. С некоторых пор ее мучила лихорадка, но в ней ли все дело, Матис точно не знал. Во всяком случае, с тех пор как она оказалась в узилище, Агнес словно пребывала в ином мире.

— Что с ней? — спросил Йокель у Матиса. — Может, графиня больна? Здешний воздух пришелся ей не по душе?

— Ей нездоровится, — ответил юноша. — Как будто не видишь! У нее лихорадка, ей больно… Видно, твои безмозглые крестьяне перестарались, когда схватили ее.

Йокель тонко улыбнулся.

— Это не идет ни в какое сравнение с тем, что мы сделаем с ней, если ее муж осмелится штурмовать Трифельс. Мы отправили в лагерь посыльного. Граф знает, что его девка здесь. И знает, что мы с нею сделаем, если хотя бы посмотрит в нашу сторону.

Матис не ответил. Лишь бросил на Агнес встревоженный взгляд. Может, эти обмороки и отрешенность действительно как-то связаны с расположенной рядом гробницей Констанции? Возможно ли нечто такое?

Следующие полчаса прошли в молчании. Крестьяне копали и сопели, колотя кирками по полу, пока перед плитой не образовалась яма в целый шаг глубиной. Наконец плита сдвинулась.

— Вытаскивайте ее! — приказал Йокель и потер руки; его горб дрожал от волнения. — Сейчас посмотрим, что там за ней…

С натужным храпом крестьяне подняли тяжелую плиту и бросили на пол. Та с грохотом раскололась. Взору открылся низкий проход. Запах гнили усилился настолько, что люди прикрыли лица ладонями.

— Добро пожаловать в преисподнюю! — с ухмылкой возвестил Йокель. — Судя по запаху, ходом давно никто не пользовался. Тем лучше.

В следующее мгновение темницу сотряс приглушенный грохот. Крестьяне вскрикнули и боязливо посмотрели наверх, откуда донесся шум.

— Пресвятая Дева Мария! Дьявол! — воскликнул круглолицый. — Мы потревожили дьявола!

— Не бойтесь, — успокоил их Йокель. — Это всего лишь выстрелы осаждающих. Видимо, они пошли на штурм. — Он попытался улыбнуться, но это удалось ему лишь отчасти. — Но Трифельс и не такое переносил, верно же?.. Ну, пошли, времени совсем не осталось!

Йокель беспокойно глянул в проем над головой, откуда теперь доносились крики и новые выстрелы. Казалось, ландскнехты штурмовали уже внутренний двор. Горбун юркнул было в туннель, как вдруг звонкий голос заставил его остановиться.

— Все назад! Я первая туда войду!

Матис в изумлении оглянулся на Агнес. Женщина дрожала, но к проходу шагнула исполненная чувством собственного достоинства. Казалось, она пробудилась после долгого сна.

— Если нам суждено пройти этим путем, то я буду первой, — повторила Агнес твердым голосом. — Этим я обязана своим предкам.

— Предки? Черт, что ты такое несешь? — Йокель взглянул на нее в недоумении. — И как ты вообще со мной разговариваешь, женщина? — Он занес руку для удара. — Я покажу тебе, что значит пробудить гнев крестьян; ты… — Пастух вдруг замолчал и злобно улыбнулся. — Хотя о чем это я. Может, так оно даже лучше, если наша принцесса пойдет впереди. Проход на вид чертовски старый. Хорошо бы послать кого-нибудь вперед, на случай если он обвалится.

Йокель схватил Агнес за подбородок и притянул к себе.

— Только помни, графиня, я иду следом за тобой. Один неверный шаг, и этот проход станет твоей могилой.

— А разве он уже не стал ею? — отозвалась Агнес тихим голосом.

Потом высвободилась и скрылась во мраке. Йокель с Матисом двинулись следом, за ними пошли три крестьянина со светильниками.

Пробираясь по низкому коридору, юноша снова подумал о том, как самоуверенно звучал голос Агнес. Так, словно за нее говорил кто-то совершенно другой. Что, черт возьми, здесь происходит?.. Он больно ударился о нависающую скалу, пригнулся и поплелся дальше. Еще шагов десять туннель тянулся прямо, потом резко завернул вправо и наконец стал шире. Часть стен и гнилые балки с потолка здесь обвалились, под ногами у Матиса прошмыгнули несколько крыс. Вскоре им открылся вход в следующую камеру, размеры которой едва ли можно было определить в темноте. Где-то над головой слышался приглушенный грохот выстрелов.

— Ну, давайте уже, посветите! — крикнул Йокель своим людям. — Или ждете, пока здесь все обвалится?

Крестьяне со светильниками прошли вперед, и у Матиса перехватило дыхание. Эта комната была несравнимо больше предыдущей камеры. Она походила скорее на зал. С потолка, с высоты примерно четырех шагов, капала вода. Матис решил, что они стоят под колодезной башней. Пол покрывал истертый мрамор. Но больше всего изумляли стены. Со всех четырех сторон угадывались остатки громадной фрески. Рисунки поблекли, однако Матис понял, что на них, вероятно, были изображены немецкие кайзеры и короли. Он насчитал их около дюжины, голову каждого венчала корона. Краски пышных одежд давно облупились. Некоторые держали в руках мечи, другие — скипетр, Библию или державу. Все это походило на огромный подземный мавзолей.

Один из правителей особенно приглянулся Матису. Весьма крупный, с длинной рыжей бородой, он держал в руках огромное копье. Имя его ясно читалось над волнистыми волосами.

Fridericus Barbarossa Imperator

— Краснобородый кайзер и святое копье! — прошептал Матис, завороженно глядя на рисунок. Изумленный, он покачал головой. — Кто бы мог подумать? Значит, легенда не лжет — по крайней мере, в своей сути. Барбаросса действительно спит под Трифельсом! Но как…

— Что здесь такое, черт подери? — раздался взволнованный голос Йокеля. — Куда мы забрались? Это не туннель вовсе, а какая-то крипта… Отвечай, графиня! Куда ты нас завела?

Он подскочил к Агнес. Та сидела на коленях возле стены. Прямо перед нею лежали выбеленные кости, напоминающие очертаниями человека. К ним пристали обрывки материи и клочья спутанных волос. Агнес взяла их и просыпала между пальцами. Она целиком ушла в себя и даже не обратила внимания на крик пастуха.

— Я спрашиваю, куда мы попали?! — взвизгнул Йокель.

Он отвесил Агнес затрещину, сбив ее с ног. Та даже не вскрикнула. Медленно поднялась и посмотрела Йокелю прямо в глаза, так что пастух невольно попятился. Наверху продолжали греметь орудия.

— Это гробница моей прародительницы Констанции, дочери Энцио, внучки великого Фридриха Второго, — начала Агнес и указала на заплесневелые кости. Казалось, она под гипнозом. Трое крестьян, услышав ее отрешенный голос, явно перетрусили. — Ее здесь пытали и замуровали заживо. Преклоните колени перед ее останками. Необходимо похоронить их со всеми почестями!

В первый миг казалось, что крестьяне сейчас действительно благоговейно упадут на колени. Но потом тишину нарушил козий смех Йокеля, и мгновение миновало.

— Срать я хотел на твоих предков, графиня! — выкрикнул пастух. — Срать я хотел на твои поповьи выдумки! Мы больше не твои подданные, это время закончилось! — Он пнул по бледным костям, так что они разлетелись во все стороны. — Мне не могилы нужны, а выход, чтобы выбраться отсюда!

Йокель схватил Агнес за горло. Та захрипела, но смотрела по-прежнему твердо и без страха.

— Отвечай, есть тут такой выход? — верещал пастух. — Говори, пока не испытала боль, какой тебе еще никто не причинял! Ну, чего…

— Здесь… нет выхода. Зато есть кое-что другое! — перебил его Матис. — Это… священный предмет. Невероятной ценности! Мы надеялись, что найдем здесь подсказку о его местонахождении. Он достанется тебе, если отпустишь нас.

— Хм?

Йокель выпустил Агнес. Женщина с хрипом повалилась на пол и осталась лежать в полуобмороке. Пастух между тем недоверчиво уставился на Матиса.

— Что ты сказал?

Трое крестьян все это время не двигались с места. Казалось, они не знали, чего больше бояться: грохота орудий над головой или этой зловещей комнаты и девушки с голосом призрака.

— Речь о святом копье, — ответил Матис и примирительно вскинул руки. — Дай мне немного времени, я все объясню.

— Даю тебе времени до тех пор, пока не ударит следующее ядро. Так что поторопись. Только не вздумай пускать мне пыль в глаза!

Матис сделал глубокий вдох и вкратце рассказал Йокелю о Констанции, похищенном копье и жуткой расправе, которую Габсбурги учинили над Констанцией. О том, как они об этом узнали и что Агнес прямая наследница Гогенштауфенов, он умолчал. Все равно святое копье было для Йокеля куда важнее этой древней истории. Агнес между тем, точно в трансе, сидела у стены.

— И что, в этом копье и правда заключена такая сила? — спросил наконец пастух.

Матис кивнул.

— Это самая могущественная реликвия христианства. Говорят, он делает владельца непобедимым. В прошлом с его помощью было одержано немало побед. Может, в ближайшем будущем такая победа останется и за крестьянами, — добавил он заговорщицки. — Как тебе, Йокель? Представь себя во главе крестьянской армии со святым копьем в руках! Возможно, ты еще сумеешь решить исход войны в нашу пользу…

Он выдержал паузу и взглянул на Йокеля; глаза у того алчно вспыхнули. Матис не знал, действительно ли горбун верил, что станет с помощью копья предводителем всех крестьян, или его привлекала лишь возможность заполучить небывалое сокровище. Во всяком случае, Йокель задумчиво закусил губу. Он глянул на трех своих спутников, которые уставились на него как на мессию, и наконец собрался с ответом.

— Ну что же, звучит, по крайней мере, заманчиво, — начал пастух с сомнением и вздрогнул, когда в крепость врезалось очередное ядро. — Но я не вижу тут никакого копья. Только горстку костей и выцветшие рисунки. Так где же это ваше копье могущества?

— Дурак, ты что, не слушал? Констанция с Иоганном спрятали его!

Это Агнес снова обрела дар речи. Она поднялась и стояла, властно расправив плечи, посреди зала, окруженная костями своей прародительницы. Взглянув на нее, Матис сглотнул. Казалось, гробница Констанции превратила ее в другого человека. Агнес вдруг стала гораздо старше, опытнее, походила на настоящую королеву. Даже Йокель до того изумился, что не сразу нашелся с ответом.

— Это потайная комната, в которой прежде в неспокойные времена прятали императорские регалии, — продолжала Агнес, и голос ее разнесся по сводам. Она обвела рукой всех коронованных бородатых мужчин на стенах. — Карл Великий, Людовик Немецкий, Отто Великий, Барбаросса, Каролинги, Оттоны, Сальеры, Вельфы и Гогенштауфены… Все они были коронованы на немецкий трон при помощи императорских регалий. Мама рассказывала мне об этом зале, теперь я наконец вспомнила… — Она уставилась в пустоту и говорила, словно под гипнозом: — Когда Иоганн фон Брауншвейг и Констанция сбежали из-за предполагаемого заговора против германского короля и выяснилось, что с ними пропало и святое копье, регалии наконец вывезли из Трифельса. Роскошный когда-то зал опустел, лишенный своих сокровищ. Позднее, когда Габсбурги схватили Констанцию, они сочли верхом коварства замуровать здесь последнюю наследницу Гогенштауфенов. Окруженную правителями, преемницей которых она могла стать. Но Констанция выстояла и унесла тайну с собой в могилу.

— Значит… здесь нет никаких подсказок, где может быть копье? — тихо спросил Матис.

Агнес улыбнулась.

— Я сказала, что она унесла тайну с собой в могилу. Здесь ее могила — а вот и подсказка.

Она показала на рисунок под изображением Барбароссы, который Матис прежде не заметил. В отличие от остальных рисунков этот был очень простым и походил скорее на детский. Собственно, он и состоял-то всего из нескольких линий. Краски давно поблекли. Прежде, очень давно, цвета были, вероятно, красными, зелеными и черными. И все-таки изображение было еще вполне различимо.

Матис угадал строение с башнями и куполом. Внизу, начертанные корявым почерком, значились несколько слов. Потом линия сползала вниз.

Место, где всякой вражде приходит конец…

— Этот рисунок я видела во сне, — сказала Агнес. — Констанция нарисовала его перед самой смертью. Этот рисунок приведет нас к святому копью. Надо только…

В это мгновение над ними прогремели несколько выстрелов, и потолок заходил ходуном. На пол посыпались мелкие камешки и обломки покрупнее. В углу по стене побежала трещина. Крестьяне закричали и бросились по коридору обратно в камеру.

— Подождите, чтоб вам пусто было!

Йокель с руганью бросился следом. У выхода он все же обернулся на своих пленников и крикнул:

— Если хотите еще раз солнце увидеть, то поторапливайтесь! Проклятье, я хочу знать, где это святое копье. А потом можете проваливать к черту!

В скором времени все трое стояли в парадном зале. В окнах брезжил рассвет.

Ландскнехты наконец двинулись на штурм. Через равные промежутки гремели орудия; к ним теперь добавились и крики атакующих, которые пошли в наступление. Матис осторожно выглянул в окно. Около двух дюжин ландскнехтов взбирались по лестницам на стены. При этом их поддерживали аркебузиры, обстреливая крестьян на стенах. Мятежникам пока удавалось раз за разом отбрасывать солдат, но поражение было лишь вопросом времени. Каменные ядра тяжелого «соловья» и почти столь же мощного картауна гигантскими кулаками били в ветхую стену.

Пастух-Йокель неподвижно стоял у окна и взирал на хаос внизу. Его словно парализовало. С момента их бегства из темницы он не проронил ни слова, только глаза его бегали из стороны в сторону. Тем временем кто-то из его людей связал Агнес с Матисом и подтащил к ивовому трону. Теперь они неуверенно смотрели на своего предводителя.

— Йокель, что… что нам делать с заложниками? — спросил круглолицый; в глазах его читался смертельный ужас. — Ганс говорит, что нижние ворота скоро падут. Да и восточную стену мы долго не удержим. Может, тебе самому спуститься вниз и…

Новый удар сотряс крепость, до того мощный, что крестьяне бросились на пол; некоторые из них выли, как дети. В углу с грохотом обрушилась часть каменной лестницы и погребла под собой двух вопивших в смертельном ужасе мужчин. В зале поднялось облако пыли.

— До чего же вы трусливы! — проревел Йокель сквозь шум; его окутывал дым и облако пыли. — Разве не видите, какой подарок преподнес нам Господь в эту трудную минуту? Разве не видите, что бой и все эти смерти вокруг — это лишь наше последнее испытание? — Он распростер руки, обращаясь к остаткам своих подданных, глаза у него сверкали. — Я уж думал, Господь оставил нас… Но нет, он лишь испытывал нас. И теперь послал нам свою святейшую реликвию. Святое копье!

Йокель пронзительно рассмеялся, и по глазам его Матис понял, что безумие, которое всегда в нем таилось, вырвалось наконец на свободу. Смех резко умолк. Пастух подскочил к связанной Агнес и поднял ее за волосы.

— Копье! — закричал он. — Отдай его мне, графское отродье! Говори, где твои предки его спрятали!

— Я… я не знаю!

Агнес дергалась и пыталась высвободиться из его хватки. Самоуверенности, которую она выказала еще в подземелье, словно и не бывало. Гордая королева снова превратилась в напуганную девушку.

— Знаю только, что рисунок Констанции приведет нас к нему, — продолжала она в отчаянии. — Рисунок и надпись!

— Ты врешь, девка, копье спрятано где-то здесь! На рисунке была крепость, я уверен! А какая это еще может быть крепость, кроме как Трифельс? Ну, отвечай! Копье нужно мне сейчас! Сейчас! — Йокель отпустил Агнес и принялся простукивать стены парадного зала. — Ха, здесь где-то потайная дверь, заделанная ниша… Пошевеливайтесь, лодыри, и помогите мне в поисках!

Последние слова были адресованы полудюжине крестьян, которые еще оставались в зале. Остальные давно сбежали. С раскрытыми ртами они смотрели на безумца, бывшего когда-то их предводителем. Теперь и они поняли, что пастух был уже не в своем уме.

— Йокель, прекрати, — неуверенно окликнул его один из крестьян. — Что ты там ищешь? Нам нет до этого дела. Что нам нужно, так это приказы. Ну так что, вернуться во внутренний двор или…

— Ха, здесь пусто́та! — рассмеялся вдруг Йокель и с такой силой врезал по стене, что на ней остались следы крови. — Оно здесь! Я нашел его, святое копье! Теперь наконец можно начать бой!

Он, словно безумец, продолжал колотить по стене.

— Пресвятая Дева Мария, мы пропали, — пробормотал круглолицый и перекрестился. — Это конец.

В это мгновение послышался свист, и вслед за ним — оглушительный грохот. Весь зал содрогнулся, и Матиса подбросило невидимой силой.

«Соловей»! — пронеслось у него в голове. — Тяжеленное ядро разнесло восточную стену. Нам надо…»

На него посыпались камни, балки и пыль. Юноша инстинктивно свернулся и закрыл голову связанными руками.

— Агнес! — прокричал он сквозь грохот. — Агнес!

На Матиса обрушилась очередная балка, но прежде чем раздавить, за что-то зацепилась и приняла на себя град камней, сорвавшихся с потолка. Он услышал несколько приглушенных криков, потом вдруг наступила тишина. Где-то сыпалось крошево на пол, но предсмертные крики смолкли. Лишь со двора доносились звуки продолжающегося боя.

— Агнес? — тихо позвал Матис.

Ответа не последовало. Юноша осторожно поднялся и осмотрел то, что некогда было парадным залом. Половина потолка обрушилась, как и часть восточной стены, так что внутрь задувал свежий утренний ветерок. По полу громоздились каменные обломки и расщепленные балки, из-под которых торчали руки и ноги. В западной стене, там, где минуту назад стоял Йокель, зияла большая дыра. По краям ее угадывались мелкие осколки костей и кровавые брызги. Матис вздрогнул, увидев под каменной глыбой красную кашистую массу.

Больше от Йокеля ничего не осталось.

— Ма… Матис?..

Юноша развернулся, услышав где-то в зале слабый голос Агнес. Он не сразу отыскал ее посреди хаоса. Молодая женщина пряталась в открытом камине, единственном месте, которое осталось невредимым после обвала.

— Господи, ты жива!

Смеясь сквозь слезы, Матис стал перебираться через завалы, пока не оказался перед камином. Торопливо разрезал веревки об острый камень и наконец заключил Агнес в объятия. Оба с ног до головы были покрыты пылью и пеплом и походили скорее на призраков, чем на людей.

Несколько мгновений они хранили молчание. Потом Матис выпустил Агнес и освободил ее от веревок.

— Я думал, ты… — начал он, однако Агнес остановила его жестом.

— Послушай, — прошептала она взволнованно и вцепилась в него.

С нее сошла прежняя таинственность, и она снова стала той обычной девушкой, которую Матис так любил.

— Думаю, я теперь знаю, где святое копье, — продолжала Агнес вполголоса. — Пока Йокель тут бредил, мне все стало ясно. Оно не в Трифельсе, а совсем в другом месте!

Она издала хриплый звук, и Матис не понял, то ли это смех, то ли всхлип.

— Рисунок! — выдохнула Агнес. — Еще в зале с кайзерами и королями он показался мне до боли знакомым. Слабость, которую я ощущала в подземелье, чувство, будто мои предки за мной наблюдают, — все это я уже чувствовала в другом месте!

Матис покачал головой и снова заключил Агнес в объятия.

— Агнес, очнись! Мне без разницы, где это копье, понимаешь? Все, что мне нужно, это ты! Я и без того слишком долго…

Он замолчал на полуслове. За спиной послышался шорох шагов. Матис стоял спиной к лестнице, и первой вошедших увидела Агнес. Тихо вскрикнув, она прошептала:

— Господи, Матис, скажи, что это неправда. Скажи, что мне это снится!

Матис с трепетом обернулся.

Если это и сон, то скорее кошмарный.

Трифельс,

24 июня 1525 года от Рождества Христова

Когда в зал вошел граф в сопровождении Мельхиора фон Таннингена, Агнес пребывала еще в состоянии транса. При мысли, что она наконец узнала, где спрятано святое копье, все прочее виделось точно сквозь мутную призму. Но вот оцепенение спало, и она начала различать подробности.

Подробности эти внушали все большее беспокойство.

Настораживала вовсе не злобная усмешка на лице супруга и не дрожь в уголках его рта. Пугала скорее перемена, произошедшая в Мельхиоре. Поначалу Агнес показалось, что менестрель связан. Но потом она заметила у него на поясе шпагу и обратила внимание на его самоуверенный взгляд. Мельхиор держался так властно, словно это граф был его подданным, а не наоборот. Она чувствовала царившее между мужчинами негласное единодушие.

Мельхиор склонил голову набок и с улыбкой взглянул на влюбленных, стоявших перед камином. Между ними грудились обломки разрушенного потолка, в воздухе клубилось облако пыли. Помолчав немного, менестрель едва заметно поклонился.

— Здравствуйте, милая Агнес, — сказал он спокойным учтивым тоном. — Не обращайте на нас внимания и продолжайте беседу. Она весьма содержательна.

Матис переводил взгляд с Мельхиора на Фридриха. Похоже, и он заметил их единодушие.

— Мельхиор, как… как это понимать? — пробормотал он, еще оглушенный взрывом. — Вы, наверное, попали в ловушку к людям графа? Вы… его пленник, ведь так?

Менестрель молчал. Лишь по легкому движению губ стало ясно, как позабавил его вопрос Матиса. У Агнес перехватило дыхание. За долю секунды Мельхиор из хорошего друга преобразился в жуткого незнакомца. Разве такое возможно? Ей вспомнились все приключения, которые они пережили вместе, все прекрасные и ужасные минуты. Мельхиор очень полюбился ей своим восторженным, чудным нравом, сражался за нее и спас жизнь в Санкт-Гоаре… Что же теперь?

В душе ее зародилось ужасное подозрение.

Этого не может быть. Неужели я так ошиблась?

Ей вспомнились незначительные мелочи, которые только теперь, в свете новых событий, обретали смысл. Интерес Мельхиора к кольцу и старинным преданиям, его обширные знания о Санкт-Гоаре и святом копье, намерение взять ее на состязание в Вартбург, необычное для менестреля воинское искусство… Она снова взглянула на Мельхиора; тот потупил взор и с сожалением развел руками. Подозрение переросло в уверенность.

До чего же мы были глупы! Ужасно глупы!

— Что ж, думаю, пора кое-что прояснить, — ответил наконец Мельхиор и смущенно прокашлялся. — Должно быть, возникли некоторые недоразумения относительно моего отношения к его сиятельству графу.

Губы Фридриха скривились в коварной улыбке.

— Вот мы и свиделись, Агнес, — прошипел граф. — И соперник мой тут же… Будет особенно приятно вспороть ему брюхо и выпустить кишки у тебя на глазах.

Заметив, с каким ужасом Агнес смотрела на менестреля, Фридрих вздохнул и повернулся к Мельхиору.

— Боюсь, моей дражайшей супруге пришлось пережить ужасное разочарование. При этом должен сказать, фон Таннинген, свою роль вы сыграли превосходно. Я и сам до последнего не понимал, для чего кайзер послал вас ко мне… Может, объяснитесь?

— Кайзер? Какую… какую роль? — Казалось, к Матису только сейчас вернулся дар речи; с его разбитого лица схлынула вся краска. — Не понимаю…

— Думаю, я тоже, — отозвалась Агнес и выпрямилась.

Она старалась скрыть испуг и разочарование и все-таки мелко дрожала. В подземелье за нее говорила другая, более сильная женщина. Но сейчас, в разрушенном зале, она снова чувствовала себя маленькой и ранимой. Тем более что лишь теперь поняла, как заблуждалась в течение целого года.

— Кайзер послал агента, чтобы тот разыскал меня и убил, — продолжала она дрожащим голосом. — И зовут этого агента Мельхиор фон Таннинген. Если это вообще его настоящее имя.

— Почему вы такого низкого обо мне мнения?

Мельхиор с сожалением покачал головой. У Агнес на мгновение возникло впечатление, что он говорил всерьез. Но потом снова осознала, каким он был хорошим актером.

Он играл с нами, как с куклами…

— Разумеется, Мельхиор фон Таннинген — мое настоящее имя, — сказал менестрель со вздохом. — И я действительно родом из франкского рыцарского дома. Граф может это подтвердить. Я действительно человек чести! Все это… весьма прискорбно.

У него за плечом по-прежнему висела новая лютня из полированного клена. Мельхиор снял ее, сыграл печальный аккорд и осторожно отставил в угол.

— И правда, весьма прискорбно, — повторил он.

Фридрих между тем не сводил глаз с Агнес; казалось, он даже не слушает менестреля.

— Как долго я ждал этого момента, — тихо проговорил граф, словно самому себе. — Я видел тебя в сновидениях, Агнес. Красивую, как кровавый закат. Как ты кричишь, извиваешься от боли… И вот ты действительно стоишь передо мной! — Он оскалился. — Последние часы в моем обществе станут для тебя поистине чудесными, даже незабываемыми.

Агнес сковал смертельный ужас. Фридрих и без того был довольно странным, а события последних месяцев, вероятно, проявили его истинную сущность. Однако лицо Агнес оставалось бесстрастным. Она хозяйка Трифельса и не выкажет слабости перед исполненным ненависти супругом. Ни за что, каких бы трудов это ни стоило.

— Последнее, что я сделаю в своей жизни, Фридрих, это прокляну твое имя, — ответила она наконец. — Ты убил моего отца! Гореть тебе за это в аду.

— Думаю, придется пока пренебречь вашими пожеланиями, — вмешался Мельхиор и хмуро взглянул на графа. — Кроме того, я и раньше считал, что эта дама вам не подходит, Шарфенек. Истинная Гогенштауфен, я вас умоляю! Вы просто не можете позволить себе этого.

Казалось, Фридрих сейчас возразит, но он лишь глубоко вдохнул.

— Я не собираюсь с вами спорить, Таннинген. Уговор остается прежним. Вам достается копье, а мне — моя супруга. Как я с ней потом поступлю, это уже мое дело.

Мельхиор улыбнулся, и было в его улыбке что-то печальное.

— Вы правы, граф. Это ваше дело. Таков был уговор.

— Я бы и раньше мог догадаться, что вы не менестрель, — заявил Матис, чья растерянность уступила место злобе. Он с ненавистью взглянул на Мельхиора. — Со шпагой вы управляетесь куда лучше, нежели с лютней.

Мельхиор насупился.

— Вы несправедливы ко мне, мастер Виленбах. Я может, и не настоящий менестрель, но играю вполне сносно. Да, до Вартбурга это вряд ли дотягивает. Но и это романтическое состязание я все равно выдумал.

— Что вы… — изумленно переспросил Матис.

— Ты так и не понял? — перебила его Агнес. — Все, что Мельхиор говорил нам до сих пор, было ложью! Торжество в Вартбурге, его любовь к старинным балладам и, главное, его симпатия ко мне…

Она расправила рваное платье, перешагнула несколько обвалившихся балок и встала прямо перед Мельхиором. Страх и отчаяние сменились невыразимой ненавистью. Ненавистью к предателю и к самой себе, потому что так долго позволяла себя обманывать.

— И вовсе не чернокожего дьявола отправили Габсбурги, чтобы разыскать и убить последнюю преемницу Гогенштауфенов, — прошипела Агнес. — А нашего милого, чудного Мельхиора! — Она с презрением показала на менестреля, а потом плюнула ему в лицо. — Еще в прошлом году он проник в Шарфенберг, чтобы все разузнать. И супруг мой, видимо, знал все с самого начала. Все равно Фридриху нужен был Трифельс, а не я.

— В оправдание вашего супруга должен сказать: он знал, что меня послал кайзер и что мне приказано представиться менестрелем. Но он понятия не имел, каково мое истинное задание, — Мельхиор со скорбной миной вытер слюну со щеки. — В общем-то, поначалу я и сам этого не знал. Ходили слухи, что где-то в окрестностях живет наследница Гогенштауфенов. Мне следовало их проверить и, если слухи подтвердятся, разыскать эту особу и устранить прежде, чем до нее доберутся французы. Признаю, я был близок к тому, чтобы сдаться. Сколько месяцев я провел в архивах, расспрашивал жителей и не смог ничего найти! — Он вздохнул и с грустью взглянул на Агнес. — Но в итоге вы сами подкинули мне решающую подсказку. Когда вы перед самым бегством посвятили меня в тайну, я наконец понял, что на верном пути. Однако я и предположить не мог, что в награду меня ждет настоящее святое копье, — губы его растянулись в усталой улыбке. — Я вот думаю, знает ли кайзер, что в Нюрнберге хранится подделка?.. Так или иначе, теперь он осыплет меня золотом, вес которого будет равен моему весу.

— Но… что же тогда черный демон, который подстерег нас в Санкт-Гоаре? — спросил Матис озадаченно. — Я думал, Габсбурги его послали, чтобы убить Агнес.

— Полагаю, это был французский агент, — отозвалась Агнес. — Он доставил бы меня королю Франции, причем живой. Так ведь, Мельхиор?

Тот отмахнулся.

— Вообще-то я давно не интересовался последними преемниками Гогенштауфенов. Более десяти лет назад уже предпринималась попытка разыскать их и устранить. Попытка, как вам известно, провалилась. Но в прошлом году об этом прознали французы, — он подмигнул Агнес. — Для французского короля вы стали бы превосходной партией, благородная графиня Шарфенек-Эрфенштайн. Особенно теперь, когда его супруга Клод скончалась. Король Франциск по-прежнему добивается императорской короны. Думаю, в ближайшее время его выпустят из плена, и с наследницей Гогенштауфенов его шансы заметно возросли бы… — Он снова вздохнул с сожалением. — Когда французы отправили сюда своего человека, разумеется, кайзер не мог сидеть сложа руки. Все-таки его трон оказался в опасности.

Мельхиор положил ладонь на рукоять дорогой шпаги.

— Между прочим, искусный фехтовальщик этот французский агент. Мы знакомы с ним по… скажем так, по предыдущим встречам. Правда, я никогда не воспринимал всерьез эти новомодные пистоли. Сами видите, к чему это ведет, — мнимый менестрель снова поклонился Агнес, словно они вместе разыграли представление. — Могу я теперь попросить ваше кольцо, сударыня? Теперь оно вам все равно без надобности.

Агнес вздрогнула и интуитивно коснулась кольца на пальце. С него все началось, с ним, вероятно, и закончится. Неужели теперь действительно придется с ним расстаться? Она попыталась снять его, но кольцо не поддавалось, словно срослось с плотью.

— По-моему, будет весьма прискорбно вместе с кольцом потерять и палец, — заметил Мельхиор. — Тяжело это говорить, но я вынужден забрать его. Вместе с завещанием кольцо станет подтверждением, что я добросовестно исполнил задание.

Агнес снова потянула кольцо. Но оно, казалось, не желало поддаваться, стало частью ее. При этом приносило ей одно несчастье. С тех пор как она заполучила кольцо, ее стали мучить кошмары, она едва не погибла, и жизнь ее изменилась настолько, что временами Агнес сама себя не узнавала. И все-таки она привязалась к нему. Кольцо словно стало проклятием.

«Прочь! — думала Агнес. — Убирайся прочь и оставь меня наконец в покое!»

Кольцо вдруг тихо чмокнуло и со звоном упало на пол. Мельхиор поймал его и спрятал в карман камзола.

— Благодарю, — сказал он с улыбкой. — Думаю, теперь нам всем немного полегчало.

С лестницы снова донеслись шаги. В этот раз поднялись три ландскнехта Шарфенека. Они обливались потом, одежда их была перепачкана сажей и кровью, но в глазах застыло удовлетворение. Только теперь Агнес обратила внимание, что со двора не доносилось больше ни звука.

Снаружи царила мертвая тишина.

— Мы выкурили крестьян из укрытий и расправились со всеми, — сообщил широкоплечий солдат с бугристым шрамом поперек лица. — Висят теперь другим в назидание на крепостных стенах. Все, как вы приказывали, ваша светлость, — тут он потупил взор. — Вот только их предводителя, некоего Пастуха-Йокеля, мы так и не нашли. Удрал, видимо, псина трусливая.

— Можете и не искать, — отозвалась Агнес и показала на крупный обломок, вокруг которого натекла лужа крови. — Не вам теперь вершить суд над Йокелем. Ваша работа закончена.

— Жаль, — тихо проговорил граф. — Очень жаль. Этот ублюдок с таким позором выставил меня из моей крепости… С радостью посмотрел бы на его смерть, — он смерил взглядом Агнес и Матиса. — Правда, и ему теперь есть замена.

— Не забывайте о приказе кайзера, Шарфенек! — предостерег его Мельхиор. — Мы условились, что вы заполучите свою даму сердца, только когда мы отыщем святое копье. А для этого нам нужна ее помощь. Как я понял из их предыдущего разговора, графиня обнаружила здесь останки Констанции и теперь единственная, кто знает, где спрятана реликвия… — Он поощрительно взглянул на Агнес. — Ну так что? Вы что-то собирались рассказать своему другу. Не хотите продолжить?

Агнес поджала губы. В отличие от Мельхиора и графа, ей не было до копья никакого дела. Но она понимала, что только это знание могло сохранить ей жизнь. Лишь поэтому Мельхиор не убил ее еще в Санкт-Гоаре. И если она выдаст тайну сейчас, то их с Матисом, вероятно, прикончат на месте. А если будет молчать… есть множество болезненных способов развязать ей язык.

«Констанция молчала, — подумала Агнес. — Достанет ли мне самой сил?»

После нескольких секунд молчания Фридрих вдруг щелкнул пальцами и показал на Матиса.

— Роланд, Ганс, Мартен! Хватайте парня и подвесьте его снаружи, вниз головой, — приказал он. — Да, и подрежьте веревки. Посмотрим, может, моей супруге что-нибудь и вспомнится…

Матис стоял как вкопанный. Ландскнехты шагнули к нему, схватили и потащили к пролому в стене.

— Нет! — крикнула Агнес. — Я все скажу. Но за это вы отпустите Матиса!

— Ты с ума сошла? Отпустить человека, с которым вы оставили меня в дураках? — Фридрих рассмеялся. — Черта с два! Вот как мы с тобой поступим. Если ты сейчас все расскажешь, парень будет жить до тех пор, пока мы не заполучим святое копье. Даю тебе слово. Мне же не хочется, чтобы ты раньше времени задохнулась в рыданиях.

— Не задохнусь, не беспокойся, — ответила Агнес с гордым видом. — Я все вынесу. Вы узнаете место, но сначала…

— Что? Еще одно условие? — проворчал граф.

— Я хочу, чтобы останки Констанции были погребены на крепостном кладбище. Именно она дала нам подсказку, и мы… мы перед нею в долгу.

Мельхиор кивнул.

— Разумное, на мой взгляд, предложение. Мы ведь не хотим навлечь на себя месть призрака? Не то чтобы я верил во что-нибудь эдакое, но мало ли что… Кроме того, Констанция как-никак наследница Гогенштауфенов. Что скажете, Шарфенек?

— Как хотите, — Фридрих закатил глаза. — Можем и похоронить кости. Исповедь ей вряд ли понадобится, да и священника я уж точно посвящать в тайну не собираюсь… — Он схватил Агнес за платье и притянул к себе. — А теперь отвечай: где это проклятое копье?

Агнес помолчала немного, уставившись куда-то вдаль. Только когда Фридрих выпустил ее, женщина нерешительно кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Я расскажу вам об этом месте. Чтобы обрести наконец покой. И мне, и Констанции.

Когда Фридрих, Мельхиор и Матис устроились на каменных обломках, а трое ландскнехтов встали у выхода, Агнес начала рассказ о замурованном зале и его тайне. Она вполголоса поведала о надписи на латыни и поблекших изображениях королей — и давней истории, которую рассказывали рисунки.

— Наверное, Габсбурги искоренили всякое упоминание о подземном зале, — говорила Агнес задумчиво. — Никто не должен был узнать о гробнице Констанции. Известно, что императорские регалии около двухсот лет хранились в Трифельсе, но об этой комнате никто до сих пор не знал. Никто, кроме потомков Констанции, которые передавали это знание из поколения в поколение… — Она запнулась. — Мама, наверное, рассказывала мне об этом, но я была слишком мала, чтобы запомнить. Только когда я оказалась в подземелье, все всплыло в памяти.

— Отсюда и обмороки, — пробормотал Матис. — Такое с тобой уже случалось, когда ты навещала меня в узилище год назад. Помнишь?

Агнес кивнула.

— Думаю, то же самое можно сказать и про голоса, которые слышались мне еще в детстве. Мне казалось, будто крепость разговаривает со мною, но это, видимо, были воспоминания об историях моей матери. Странно только, что…

— Довольно этой чепухи! — перебил ее Фридрих. — Мы хотим знать, где спрятано копье. До остального мне дела нет.

— Святое копье, конечно…

Агнес прикрыла глаза. Она устала, до чего же она устала… Еще немного, и этот кошмар закончится.

И я вернусь к матери. К приемному отцу. К Констанции…

— Йокель навел меня на верный след, — продолжила Агнес. — Он был убежден, что святое копье спрятано где-то в Трифельсе. Увидел в подземелье рисунок с башнями и сразу подумал о крепости. Он, наверное, думал, что у Трифельса раньше было две башни. Но башня всегда была только одна. Кроме того, Иоганн с Констанцией спрятали копье уже после побега. Так что крепость исключается.

— Тут я с вами согласен, — отозвался Мельхиор, который все это время внимательно слушал. — Но что же тогда изображено на рисунке?

Агнес слабо улыбнулась, потом села на колени и нарисовала в пыли точно такой же рисунок, какой видела в склепе.

— Это не крепость, — пояснила она. — Видите заостренный купол по центру? Это большая церковь, или скорее собор. Еще внизу я заподозрила, о каком соборе идет речь. Но у строения, о котором я сразу подумала, четыре башни и два купола. Как и Йокель, я допустила ошибку, не учтя, что Констанция рисовала этот набросок на исходе сил и почти в полной темноте. Собор изображен точно во фронт. Поэтому ничего другого не видно, — Агнес оглядела остальных. — Я во всяком случае, знаю только один собор, который спереди имеет такой вид. Еще в прошлом году я была там с отцом.

— Собор Шпейера! — Матис издал тихий стон и растерянно уставился на рисунок. — Точно! Мы всего несколько дней назад проходили мимо него. Спереди у него в самом деле такой вид… К тому же рыцаря Иоганна настигли в Шпейере. Не исключено, что перед этим он спрятал в соборе копье. Но надпись…

— «Место, где всякой вражде приходит конец», — перебила его Агнес. — Сначала я думала, что это просто собор, место, где царит мир. Но потом вспомнила всех кайзеров и королей в подземелье. Королей салической династии, Вельфов, Гогенштауфенов и Габсбургов. Многие из них враждовали, каждый хотел привести свой род к власти. Но есть место, где любая вражда заканчивается, — она выдержала короткую паузу. — И место это располагается в самом сердце собора.

Мгновение царила полная тишина. Слова Агнес разносились эхом по разрушенному залу. Потом Мельхиор рассмеялся и повернулся к остальным.

— Императорский склеп! — Лжеменестрель радостно хлопнул в ладоши, жест весьма странный среди всех этих разрушений и покойников. — Восхитительно! Лучшего тайника действительно не найти! Место, где всякой вражде приходит конец… И как я сам не догадался!

Агнес кивнула.

— Когда Констанция с Иоганном разделились, Вельф, должно быть, сказал жене, как намеревается поступить с копьем. Уже тогда императорский склеп Шпейера был известен далеко за пределами Пфальца.

— Императорский склеп? — Граф в недоумении взглянул на Мельхиора и Агнес. — Не понимаю…

— В соборе Шпейера находится гробница, в которой покоятся сразу восемь немецких королей и кайзеров, — пояснила Агнес. — Среди них представители салической династии, Гогенштауфенов и Габсбургов. Филипп, сын Барбароссы, к примеру, или император Рудольф Габсбург…

— А также их супруги и несколько епископов, — перебил ее Мельхиор. — Когда-то они враждовали, но теперь премило покоятся друг подле друга. Всего там, думаю, около двадцати гробов. Что ж, придется нам засучить рукава…

Он оглянулся на трех ландскнехтов, знаком подозвал их поближе и заявил дружеским тоном:

— Юный мастер Виленбах составит нам компанию. Проследите за тем, чтобы до тех пор он не наделал глупостей. — С улыбкой повернулся к Матису. — Мы проделали вместе долгий путь, но все рано или поздно заканчивается. Хорошо, что, вопреки этому, вы хотите помочь нам. Судя по всему, в Шпейере придется поработать лопатой.

— Например, вырыть себе могилу, — добавил граф.

Потом развернулся и направился к лестнице во двор.

* * *

Примерно через три часа на крепостном кладбище собралась весьма необычная траурная процессия, чтобы предать земле останки Констанции.

Агнес невольно вспомнила похороны Мартина фон Хайдельсхайма около года назад. Отец тогда был еще жив, и отец Тристан произносил надгробную речь. Камеристка Маргарета, кухарка Хедвиг, Ульрих Райхарт и остальные стражники — все тогда были в Трифельсе. Теперь кого-то не стало, а кого-то разбросало по свету. Стражники Эберхарт и Гюнтер бесследно пропали. Агнес не знала, погибли они, защищая крепость, или же успели вовремя скрыться.

По крайней мере, кухарка Хедвиг пережила тогда нападение. Местные угольщики, которых граф вызвал разгребать завалы, рассказали Агнес и Матису, что Хедвиг укрылась у сестры в Квайхамбахе. От тех же угольщиков они узнали, что матери Матиса и маленькой Мари удалось сбежать прошлой ночью. Когда начался обстрел, они выбрались через брешь в стене и побежали в Анвайлер.

И вот Агнес с Матисом, графом и Мельхиором стояли перед вырытой наскоро ямой, в которой покоился небольшой сундук, окованный железом. Рядом находилась могила Филиппа фон Эрфенштайна с простеньким надгробием. Возле ограды дремали несколько ландскнехтов, назначенных охранять пленников. На заднем плане высились черные от копоти крепостные стены с множеством пробоин. Главная башня походила теперь на треснувший зуб великана. Агнес с трудом представлялось, что когда-то эти развалины были ее домом.

Словно в трансе, она смотрела на сундук, принесенный из ее бывшей спальни. Знаменитая книга о соколиной охоте, как и большая часть библиотеки была уничтожена крестьянами. Теперь сундук служил гробом для выбеленных костей ее прародительницы. Два ландскнехта достали из подземелья останки Констанции. Едва они покинули императорский зал, башня над ними содрогнулась, и проход окончательно завалило. Агнес грустно улыбнулась. Теперь Барбаросса и прочие кайзеры с королями вновь обрели покой и могли дальше спать под Трифельсом.

Тайна подземного зала была скрыта навеки.

— In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti. Amen[22].

Агнес пробормотала молитву за упокой Констанции и высыпала на сундук горсть земли. Матис рядом взялся за лопату и принялся неторопливо засыпать могилу. Последние события явно не прошли для него бесследно. Он хромал, лицо было в синяках, в уголках рта засохла кровь. И все-таки юноша излучал спокойствие и бесстрашие, чем удивил Агнес. Казалось, он примирился со своей участью.

«Как и я, — подумала Агнес. — Мы отправимся в Шпейер и вместе там умрем. Как в свое время Констанция с Иоганном».

Она опустилась на колени, перекрестилась и в последний раз провела рукой по свежей могиле.

Покойся с миром, Констанция. Скоро я последую за тобой…

— Ну наконец-то, — неожиданно объявил граф громким голосом. Он хлопнул в ладоши и подал знак ландскнехтам возле ограды. — Привяжите обоих к седлам, и давайте уже выдвигаться. Чем быстрее обернемся, тем лучше.

Ландскнехты схватили Агнес и Матиса и потащили к группе лошадей, стоявших в нижнем дворе. На ходу женщина оглянулась на трупы крестьян, висевшие на крепостных зубьях. Некоторые из них погибли еще от пуль или солдатских клинков, одежда их была изорвана и пропиталась кровью. Тела покачивались под слабыми порывами ветра, и на них уже слетались первые вороны.

— И так будет с каждым, кто восстанет против знати! — прокричал Фридрих своим людям. — Теперь ни один крестьянин не посмеет подняться против своих полноправных господ. Пускай висят там, пока кости их не осыплются.

Он вскочил на своего жеребца, в то время как Агнес и Матиса привязали к двум хромым клячам. Кроме графа и Мельхиора с ними отправились еще три человека — те самые ландскнехты, которые уже были в разрушенном зале. Остальные солдаты оставались до возвращения Фридриха в крепости. Судя по всему, графу не хотелось, чтобы о тайнике с реликвией узнал кто-то еще. Но Агнес не строила иллюзий. Мельхиор и один вполне мог присмотреть за ней и раненым Матисом, а в конце убить обоих.

Маленькая группа тронулась в путь, и вскоре разрушенные стены Трифельса остались позади. Сначала пересекли вытоптанные поля, потом углубились в лес, пока у подножия Зонненберга не достигли Квайха и не повернули на восток. Немногочисленные путники, которые попадались навстречу, боязливо отводили взгляды. Все знали, что колонна с вооруженными ландскнехтами и связанными пленниками не сулила ничего хорошего.

До сих пор ехали молча — граф с Мельхиором во главе, ландскнехты замыкали кавалькаду. Но вот менестрель приотстал и поравнялся с Агнес и Матисом.

— Вы позволите высказаться? — обратился он к Агнес.

Женщина пожала плечами. Со временем ненависть к предателю уступила место холодному презрению.

— Я ваша пленница, — ответила она бесстрастно. — Вы можете делать со мной все, что вам заблагорассудится. В том числе и говорить. Только не ждите, что я стану вас слушать.

Мельхиор кивнул и промолчал. Лютню он оставил в крепости, вместо пестрого наряда на нем был камзол черного бархата и черные брюки. Шпага с филигранным эфесом покоилась в кожаной сумке у седла. Агнес в очередной раз обратила внимание, каким жилистым и крепким он был на самом деле. До сих пор это хорошо скрывала свободная одежда.

— Пусть вы и не станете слушать, я все-таки выскажусь, — снова начал лжеменестрель через некоторое время. — Поверьте, все сложилось иначе, чем я задумывал. Я не хотел браться за это задание. Прежде, да, я жаждал приключений и не знал угрызений совести. Но я изменился, правда! — Он вздохнул. — Знаю, вам это неинтересно, но у моей семьи действительно есть небольшая крепость во Франконии. Мы погрязли в долгах, в точности как ваш отец. Меня поставили перед выбором: либо я лишаюсь владений, либо берусь за это последнее задание.

Агнес насмешливо улыбнулась.

— Сейчас расплачусь от жалости.

— Повремените с иронией, — Мельхиор посмотрел на нее умоляющим взглядом. — Агнес, я ценю вас, это правда. Моя симпатия к вам непритворна. Когда я получил задание разыскать наследницу Гогенштауфенов, мне представлялась какая-нибудь бледная, необразованная горожанка или бестолковая крестьянка. То обстоятельство, что ею оказалась прекрасная дама благородного рода, весьма прискорбно.

— Не оправдывайтесь, — ответила Агнес. — Не важно, крестьянка или дама; вам было приказано убить ни в чем не повинного человека.

— Понимаю, это нелегко осознать, но порой от одной-единственной жизни зависит благополучие целого Рейха. Что важнее? — Мельхиор устремил взгляд вдаль, где над полями кружили две хищные птицы. Наконец лжеменестрель снова повернулся к Агнес. — Я уже говорил, что юный, неискушенный Карл непрочно сидит на троне, и немало немецких курфюрстов с радостью от него избавились бы. По крайней мере, в этом я не солгал. Можете себе представить, что случилось бы, попади вы к королю Франциску с кольцом и завещанием?

— Даже думать об этом не хочу.

— Это привело бы к разрушительной войне, — бодро продолжал Мельхиор. — Сразу после освобождения король Франциск взял бы вас в жены. Союз с наследницей Гогенштауфенов, возможно, привлек бы на его сторону часть курфюрстов, особенно если король заполучил бы святое копье. Немцы ведь так охочи до символов и души не чают в Гогенштауфенах… Их считают последними великими кайзерами, которые рождались в Священной Римской империи.

— Благодарю, фон Таннинген. Теперь я могу умереть спокойно.

До сих пор Матис молча ехал рядом. Теперь он с пренебрежением смотрел на мнимого менестреля.

— Всегда мечтал отдать жизнь за кайзера, который заставляет своих подданных голодать и жить в нищете, — процедил юноша и с презрением сплюнул перед Мельхиором.

Тот снова вздохнул, потом посмотрел вперед, где ехал граф Шарфенек.

— Поверьте, мастер Виленбах, будь моя воля, то вас по крайней мере я бы отпустил, — обратился он шепотом к Матису. — Я к вам хорошо отношусь. Почему я, по-вашему, помог вам сбежать из осажденного замка? Почему выхаживал вас, когда вы лежали с тяжелой лихорадкой?

— Потому что думали, что я вам еще пригожусь? — с горечью отозвался Матис.

Мельхиор улыбнулся.

— Хорошо, признаю́, что действовал не совсем бескорыстно. Но мое расположение к вам вовсе не показное! — Он кивнул вперед. — К сожалению, мне пришлось в итоге сговориться с этим сумасшедшим убийцей. Когда крестьяне уволокли Агнес в крепость, ничего другого мне просто не оставалось… — Он покачал головой. — Супруг вам и вправду достался прескверный, сударыня. Да еще эта история с его сокровищами! Он попросту одержим.

— По мне, так вы отлично друг другу подходите, — ответила Агнес. — Сумасшедший и бессовестный наемный убийца. Когда меня не станет, можете пожениться. Благословляю вас.

Она ударила лошадь пятками, и та прибавила шагу. Матис догнал ее. Ландскнехты не сводили с него глаз и всегда держались поблизости.

— Агнес, что ты такое говоришь? — спросил юноша вполголоса. — Нельзя сдаваться, никогда.

— А что ты предлагаешь делать? Надеяться, что мой муж нас простит и хорошего дня пожелает?

Матис понизил голос настолько, что Агнес теперь с трудом разбирала слова.

— Утром, еще в парадном зале, я стянул у мертвого крестьянина кинжал, — шептал он. — Он спрятан у меня в голенище сапога. Глупые ландскнехты не заметили его, когда обыскивали меня, и теперь думают, что я хромаю.

Матис улыбнулся украдкой. Краем глаза он следил за солдатами, те переговаривались и громко смеялись.

— Когда будем в Шпейере, я незаметно разрежу веревки, и мы попробуем сбежать. В городской суматохе легко можно затеряться.

У Агнес подскочило сердце. На горизонте снова блеснул слабый лучик надежды — слишком робкий, чтобы вселить уверенность.

— А если нас все равно поймают? — спросила она с сомнением.

Матис злобно сверкнул глазами.

— Тогда я хоть графу горло перережу. Твой супруг, во всяком случае, не увидит моей смерти. Такой радости я ему не доставлю.

Он мрачно уставился в лесную чащу, что справа и слева сжимала дорогу.

Шпейер,

27 июня 1525 года от Рождества Христова

До Шпейера они добрались вечером следующего дня. Ночь провели в убогой деревенской таверне. Там Матис узнал наконец, что с крестьянскими армиями в Пфальце было покончено. Всего несколько дней назад курфюршеские солдаты в далеком Пфеддерсхайме вырезали или сожгли тысячи мятежников. С тех пор вдоль Рейна царило кладбищенское спокойствие.

Матис с Агнес тоже чувствовали приближение конца. По дороге за ними постоянно присматривал кто-то из ландскнехтов, так что о побеге нечего было и думать.

Когда путники подъехали наконец к Шпейеру, сгустились сумерки и городские ворота были уже заперты. Но хватило и резкого окрика графа, чтобы их отворили еще раз. Стражники с недоверием оглядели необычную компанию, но от лишних вопросов воздержались.

Путь их лежал к епископской площади слева от собора. Граф с пленниками и ландскнехтами остались ждать снаружи, перед хозяйственными постройками, а Мельхиор между тем направился в епископскую канцелярию. Через некоторое время он вернулся, довольно насвистывая.

— Императорская печать еще кое-что значит в Шпейере, — сообщил фон Таннинген и потряс дряблым мешочком. — Ну, печать и немного денег за молчание. Я объяснил декану, что Карл поручил нам убедиться в целостности могилы его предка, Рудольфа Габсбурга. Тот проглотил наживку. Правда, с поисками надо управиться до рассвета, пока первые прихожане не явятся на заутреню. Иначе могут возникнуть нежелательные вопросы.

— Если мы ничего не найдем, нежелательные вопросы возникнут к моей супруге, — проворчал граф.

Он развернул коня, и группа двинулась к безлюдной площади перед собором. Возле колодца наконец спешились и за несколько монет вверили лошадей напуганному сторожу.

Матис выругался про себя. Он надеялся, что эту ночь они проведут в одном из трактиров Шпейера, и тогда им с Агнес, возможно, удастся сбежать. Но теперь выходило так, что жить им осталось всего пару часов.

Солнце давно зашло, и на широкой Рыночной улице было тихо и безлюдно. Временами издалека доносилось пение пьяных гуляк, в окнах лишь некоторых домов еще горел свет. Мельхиор вынул медный ключ, полученный от декана, шагнул к собору и отворил широкий западный портал. Прежде чем войти, Матис взглянул напоследок на башни, верхушки которых скрывались в тумане. Юноша задумался: быть может, это последний раз, когда он видит небо. Потом двери с грохотом закрылись, и Мельхиор заложил засов.

— Доверься мне! — шепнул Матис, поравнявшись с Агнес. Он хотел успокоить ее, но голос у него дрожал. — Как только мерзавцы отвлекутся, я зарежу ближайшего, и мы спрячемся где-нибудь в темноте. Здесь полно ниш и алтарей, нас до рассвета будут искать.

Воздух наполнял запах фимиама. Матис осторожно огляделся: центральный неф с многочисленными колоннами походил на темный лес. Лунный свет едва проникал сквозь высокие витражи. На алтарях в боковых нефах стояли статуи мучеников; они корчились в муках и в темноте, казалось, оживали. Матис зябко поежился. Несмотря на теплое лето, в соборе было холодно, как в могиле.

«А это и есть могила, — подумал он мрачно, — моя и Агнес. Но, Господь свидетель, мы не единственные, кто не уйдет отсюда живым».

— Матис, это безумие, — ответила Агнес едва слышно, словно прочла его мысли. — Их же пятеро! Или забыл?

— Мне все равно. Лучше…

— Эй, нечего тут шептаться, — проворчал один из ландскнехтов и толкнул юношу вперед.

То был солдат с бугристым шрамом поперек лица. Матис уже выяснил, что его звали Роландом и он был правой рукой графа. Ландскнехт был крепко сложен и носил потертый кожаный панцирь. Всю дорогу он, словно пальцами, ощупывал Агнес маленькими, глубоко посаженными глазками. Двое его товарищей, жилистые юнцы Ганс и Мартен, взирали на Агнес без всякого выражения. Матису стало не по себе.

Когда Фридрих расправится со мной, эти трое, наверное, изнасилуют ее и потом перережут горло, как убойному теленку. Но я этого не допущу, ни за что!

На одном из алтарей горели несколько свечек, и по стенам, как руки великанов, плясали длинные тени. Мельхиор зажег факел, и все шестеро направились к апсиде, там перед кафедрой высился квадратный монумент.

Матис прищурился, стараясь хоть что-нибудь разглядеть в темноте. Постамент, целиком высеченный из мрамора, был увенчан пурпурным балдахином. Когда Мельхиор шагнул ближе, с лицевой стороны в свете факела блеснули позолоченные надписи.

— Императорский склеп! — взволнованно прошептал фон Таннинген. — Почувствуйте дыхание истории! Немало христиан считают это место духовным центром Священной Римской империи. Столько выдающихся особ здесь похоронено! — Он наклонился и начал тихо зачитывать: — Король Конрад Второй вместе с супругой Гизелой Швабской, Генрих Четвертый, Филипп Швабский, Рудольф Габсбург… — Тут он запнулся и оглянулся на графа. — О здесь покоится и епископ Конрад фон Шарфенберг. Вы с ним родственники?

— Дальние, — отозвался Фридрих. — Он действительно жил тогда в крепости Шарфенберг. Надеюсь, нам не придется осквернять могилу моего предка. Да я и не думаю, что святое копье спрятано именно в его саркофаге. Слишком великая честь для доброго Конрада… — Он повернулся к Агнес. — Ну и где же тогда копье?

— Я… я не знаю, — ответила Агнес. Руки у нее по-прежнему были связаны. Она устало опустилась на пол у одной из колонн. — Вот место, где всякой вражде приходит конец. Но где именно Иоганн спрятал копье, я не могу сказать.

— Тогда, боюсь, нам придется его искать.

Граф щелкнул пальцами, и долговязый Мартен опустил на пол мешок со всевозможным инструментом.

— Начнем с верхних могил и будем постепенно спускаться к нижним. Постарайтесь работать так, чтобы потом можно было скрыть это безобразие. Я не хочу навлечь на себя проклятие всего христианского Запада.

Ландскнехты взобрались на монумент высотой в человеческий рост, после чего взялись за лопаты с кирками и принялись осторожно вскрывать надгробные плиты. Мельхиор между тем освободил Матиса и вручил ему заступ.

— Мастер Виленбах, позвольте попросить вас? — Лжеменестрель показал на одну из плит. — Как вы смотрите на то, чтобы вскрыть могилу императрицы Беатрикс Бургундской? В этот торжественный момент вам позволено взглянуть на останки супруги Барбароссы и матери Генриха Шестого.

— Если он такой торжественный, может, вы сами руки замараете? — огрызнулся Матис. — Можете хоть рядом улечься.

— Занятно слышать это от вас. Вчера Фридрих говорил нечто такое на ваш счет, — Мельхиор остался невозмутим. — А я думаю, есть куда более скверные места, чтобы уснуть навеки…

Он жестом пригласил Матиса. Тот вскарабкался на монумент и молча принялся за работу.

Вскрыть могилу оказалось не так сложно, как он думал вначале. Юноша вставил заступ в щель, вычистил раствор и открыл каменный гроб. Тяжелая плита со стоном съехала с пьедестала и грохнула об пол. Поверхность ее прочертила тонкая трещинка.

— Ради Бога, осторожнее! — предостерег Мельхиор. — Мы же не хотим разгромить гробницы. Что иначе скажет епископ, если узнает, что мы оскверняем тут останки знатнейших особ империи?

— Даже если епископ этого не узнает, — ответил Матис, — Господь вам этого не простит.

Фон Таннинген с грустью кивнул.

— Вы правы. Остается только надеяться, что святейшие реликвии для него важнее, чем горстка истлевших костей и несколько жизней.

— Проклятье, Мельхиор, я вас ненавижу! — вскипел Матис и швырнул заступ на пол. — Нельзя было вам доверять. Я…

Но Роланд с такой силой врезал ему лопатой по спине, что Матис с хрипом рухнул на колени.

— Закрой рот и делай, что велено, — прорычал ландскнехт. — Иначе живьем тебя тут похороним. Ты слышал, что господа решили на твой счет.

Матис поднялся на ноги и злобно глянул на Мельхиора. Тот ответил ему пронизывающим взглядом.

— Ради всего святого, Матис! Я и сам не хотел, чтобы так получилось! — прошептал он и осторожно оглянулся на остальных. — Поверьте, если б был другой путь, я бы избрал его. Но судьба Рейха…

— Довольно и того, что мне придется умереть, — возразил юноша. — Хоть от своих жалких отговорок меня избавьте.

Он отвернулся и заглянул в открытую гробницу. Оттуда веяло гнилостным запахом. Внутри лежал скелет в истлевшем, когда-то роскошном наряде. На черепе, увенчанном простой медной короной, держались черные, засохшие кусочки плоти.

— Должно быть, когда-то Беатрикс была невероятно красива, — вздохнул Мельхиор. Вслед за графом он взобрался на монумент и теперь задумчиво смотрел на труп. Казалось, это не он только что терзался угрызениями совести. — Жаль, что мы можем лицезреть ее облик лишь в таком состоянии.

Матис показал на костлявую руку императрицы.

— Она что-то держит в руке.

— И вправду, что-то есть! — Фридрих взволнованно наклонился и вырвал у мумии ветхий ящичек. — Свя… святое копье! Мы в самом деле его нашли! Оно…

Ящик рассыпался у него в руках. На пол посыпались крошечные кости и маленький череп.

— Проклятье, это еще что? — вскрикнул граф.

— Боюсь, нам следовало внимательнее читать надгробные надписи, — пробормотал Мельхиор и, прищурив глаза, присмотрелся к маленькой свинцовой табличке на саркофаге. — Вместе с Беатрикс здесь покоится ее новорожденная дочь. А звали ее, кстати, Агнес. Ну разве не чу́дное совпадение?

Он поднял голову и взглянул на Агнес. Женщина по-прежнему сидела на нижней ступени, прислонившись к колонне, погруженная в себя. Глаза у нее были закрыты, словно она спала.

Не дождавшись ответа, Мельхиор повернулся к трем ландскнехтам.

— Как в остальных гробницах? Нашли что-нибудь похожее на копье или хотя бы подсказку, где оно может быть?

Солдаты тем временем вскрыли остальные гробницы верхнего уровня. Во всех трех лежали скелеты, два из которых уже в первые минуты обратились в прах. А вот третий сохранился до того хорошо, что Матису показалось, будто покойник маленькими злобными глазками наблюдает за осквернением собственного тела. Судя по надписи, здесь покоился не кто иной, как великий Рудольф Габсбург.

Роланд устало покачал головой и оперся на лопату.

— Нет… ничего! Есть кое-какая мелочь. Кинжалы, кольца, броши и прочее. Даже ржавая держава нашлась. Но ничего похожего на копье.

— Копье очень маленькое, не забывайте, — напомнил Мельхиор. — Только острие, не больше локтя длиной.

— Вы же слышали, что говорят мои люди! — сказал граф. — Копья здесь нет. А время-то уходит… — Он гневно развернулся к Агнес. — Ты просто хочешь нас задержать. Признайся! Но это тебе уже не поможет.

— Я… я и вправду думала, что копье в склепе, — отозвалась Агнес. Она дрожала и зябко потирала руки; пустой взор ее, казалось, был устремлен куда-то вдаль. — Может, оно где-нибудь в нижних гробницах.

— Где именно, графиня? — настаивал Мельхиор. — Мы не можем обыскать весь монумент. У нас не так много времени!

— С чего бы мне вообще помогать вам? — прошептала Агнес. — Я умру, так или иначе.

— Но можешь выбрать, каким образом это произойдет, — возразил граф. — И не забывай о своем дружке! Ты ведь не хочешь, чтобы мои люди заживо похоронили его в одной из могил? Или ты этого добиваешься?

Агнес озлобленно молчала. Фридрих собрался уже что-то добавить, но тут Матис громко рассмеялся. Он отшвырнул заступ и покачал головой в отчаянии и в то же время насмешливо. Понимание осенило его, как только Фридрих пригрозил запереть его в одном из гробов. Теперь Матис в недоумении смотрел на оскверненные гробницы.

«Могли бы и не утруждать себя, — подумал он. — Почему другие этого не заметили? Они, наверное, одержимы этим копьем».

— Что тут, черт возьми, смешного? — рявкнул Фридрих. — Выкладывай, парень, пока я тебе костей в рот не набил!

— Теперь вам не напугать меня, Шарфенек! — Матис упрямо скрестил руки на груди. — Вы всерьез думали, что копье спрятано в каком-нибудь гробу? Подумайте хорошенько! Неужели вы все настолько тупы?

Мельхиор нахмурил лоб.

— Что вы хотите сказать этим? Объяснитесь, мастер Виленбах.

— Ну, если мне не изменяет память, Иоганн фон Брауншвейг находился в бегах, когда добрался до собора, — начал Матис с затаенным удовлетворением. — Даже если он действительно принес с собой копье, вы всерьез полагаете, что у него было время, чтобы преспокойно вскрыть гробницу и спрятать там реликвию? Неужели такое возможно без помощи ангелов?

Несколько мгновений все хранили молчание. Слышно было только, как ветер бьет в окна. В конце концов граф Шарфенек со злостью стукнул по монументу.

— Черт, парень прав! Это ложный след! Если копье в соборе, то в таком месте, где его можно быстро спрятать. Вот только где?

Он окинул церковные своды долгим взглядом, после чего злобно уставился на Агнес и прошипел:

— Знаешь, что я думаю? Ты лгала нам все это время! Копья нет в склепе. Его и в соборе, наверное, нет. Ты рассказала все это, только чтобы продлить немного свою жалкую жизнь, — граф шагнул к ней. — Но с меня довольно. Я тебя…

— Копье в соборе! — крикнула Агнес. — Я просто знаю. Почувствовала это, когда была здесь в прошлый раз. Оно должно быть здесь, это точно! Оно как будто взывало ко мне.

Фридрих смерил ее насмешливым взглядом.

— Почувствовала, значит… Тогда советую еще раз что-нибудь… почувствовать, и поскорее, — он злобно оскалился, и в глазах его снова сверкнули безумные искорки. — Подумай как следует, Агнес. Ты слышала, что я тебе сказал. Если ты сейчас же ничего не припомнишь, Матис составит копанию костлявому Рудольфу. Причем живьем — по крайней мере, до тех пор, пока не кончится воздух в гробу.

В наступившем молчании Матис расслышал биение собственного сердца. Онемев от ужаса, он уставился на покрытое клочками плоти лицо Габсбурга. Затем расправил плечи.

Не бывать этому! Кто-нибудь отправится в могилу вместе со мной.

— Я не собираюсь больше ждать! — вскричал граф. — Агнес, где копье? Отвечай, или твой друг исчезнет в вечном мраке! Раз… два…

Кинжал в голенище давил на пятку. Матис решительно стиснул зубы и стал медленно наклоняться, чтобы достать до сапога.

Осталось лишь умереть с гордо поднятой головой.

Пограничная река Бидасоа,

17 марта 1526 года от Рождества Христова

Густой туман клубился над рекой и стирал грань между небом и водной гладью. Брезжил рассвет; от одного из многочисленных монастырей, расположенных поблизости, доносился тихий колокольный звон и сливался с разговорами императорских гвардейцев. Вода плескалась о песчаный берег с испанской стороны.

Кайзер сидел на принесенной специально для него скамейке с бархатной обивкой и наблюдал за небольшой лодкой, которая плыла по мутной воде с французской стороны к дощатому понтону посередине реки. Карл зябко ежился, лил мелкий дождь, капли стекали по украшенному золотым шитьем берету, — и все-таки император счел своим долгом лично проследить за обменом. Три десятка верных солдат дожидались в подлеске его приказов. Поблизости беспокойно расхаживал король Франциск I. Плащ его вымок и стал грязным от мокрого песка. Французский монарх то и дело поглядывал на лодку, как она, рассекая воду, приближается к искусственному острову.

— Неужели Испания так вам опротивела, что вы уже рветесь в Париж? — спросил Карл с нарочитым простодушием. — Я все же надеюсь, что наше гостеприимство пришлось вам хоть немного по душе.

Франциск фыркнул и поддел сапогом горсть песка, разметав комья в стороны.

— Клетка, хоть и золотая, все равно останется клеткой, — ответил он резко. — Вы вынудили меня сговориться с вами, ваше величество. Не ждите, что я в эти последние мгновения стану церемониться и рассыпать любезности.

Кайзер улыбнулся. Ему нравилась эта грубоватая порой манера французского короля. Карл искренне сожалел о разлуке. Ведь, можно сказать, они приходились друг другу братьями.

«Братья во власти, — подумал он. — А потому непримиримые враги».

С тех пор как французского монарха пленили в битве при Павии, прошло больше года. После нескольких месяцев, проведенных в крепости Пиццигеттоне, Франциска по его собственной просьбе перевезли сначала в Барселону, потом в Валенсию и, наконец, в мадридский алькасар. Два месяца назад он все же подписал договор, по которому к Священной Римской империи отходили Милан, Фландрия, Артуа и Бургундия. Кроме того, король обязался жениться на старшей сестре Карла Элеоноре, чтобы укрепить союз между Францией и Габсбургами. Лишь после этого стал возможен обмен пленными. Франциску позволили вернуться во Францию, а двое его сыновей должны были остаться в Испании в качестве заложников.

Карл довольно кивнул. Он выиграл по всем фронтам.

При этом были моменты, когда он сомневался в своей победе. Если бы Франциск действительно разыскал эту наследницу Гогенштауфенов, кто знает, как сложилась бы тогда судьба Европы? Кайзер с любопытством взглянул на французского монарха. Франциск наконец остановился и теперь задумчиво смотрел на волны. Может, он думал сейчас о том же?

— Я ни разу не спрашивал вас, что, собственно, вашему агенту удалось выяснить тогда в Пфальце, — сказал наконец Карл, разгладив со скучающим видом камзол. — Он преуспел?

Франциск оглянулся на него в недоумении.

— Какой еще агент?

— Ну, не надо строить из себя святую невинность. Еще тогда, в Пиццигеттоне, я намекал вам на это. Теперь нет смысла отнекиваться. Поверьте, если бы вы действительно разыскали эту девицу, я бы давно об этом знал, — Карл вздохнул. — И неужели вы всерьез думали, что брак с наследницей Гогенштауфенов повысил бы ваши шансы на императорский трон?

— А разве нет? — Франциск усмехнулся и с интересом взглянул на кайзера. — Похоже, дело это для вас достаточно важно, чтобы отправить в Пфальц собственного агента. Говорят, он погиб в страшной резне, что случилась прошлым летом в соборе Шпейера…

— Хорошо, что вы об этом заговорили. Я и так собирался спросить у вас, не причастны ли вы к этому, — ответил Карл равнодушно.

При этих словах кайзер ничем не выказал своих чувств. Несложно было догадаться, что французы прознают о гибели его агента. Канцлер Гаттинара лично посоветовал Карлу этого Мельхиора фон Таннингена. Его заслали в один из замков в окрестностях Трифельса, где он выдал себя за менестреля. Но и через год агент ничего не добился. Похоже, эта наследница Гогенштауфенов действительно всего лишь легенда. Во всяком случае, пока не нашлось доказательств ее существования…

Правда, оставалось вопросом, что Мельхиор фон Таннинген делал в соборе Шпейера с тремя ландскнехтами и сорвавшимся с крыши графом. Самым гнусным образом были осквернены несколько могил императорского склепа! Может, агент надеялся найти в соборе останки той самой наследницы? Карл поджал губы и сдержал проклятие. Наверное, он этого никогда уже не узнает. Как бы то ни было, потребовались все дипломатические ухищрения Гаттинары — и куча денег из казны, — чтобы замять преступление.

— Причастен ли я к произошедшему в Шпейере? Как это понимать? — Франциск смотрел на кайзера, как на противника в шахматной партии.

Мы кружим, как два старых льва, — и никто не желает нападать первым.

— Клянусь честью короля Франции, что не имею никакого отношения к этому святотатству, — продолжил Франциск. — А что касается наследницы… — Он улыбнулся и помолчал. — Как знать, может, мы все-таки разыскали ее?

— Не забывайте, что вы дали слово жениться на моей сестре Элеоноре, — сказал Карл невозмутимо. — И вообще лучше оставить эти старинные легенды в покое.

Франциск кивнул.

— Действительно. У вас, как говорят, совсем другие заботы. Лютеране множатся по всей империи, и эти крестьянские восстания…

— Окончательно подавлены. А с этими лютеранами мы тоже разберемся. Этим как раз занимается мой брат Фердинанд. Будучи моей правой рукой, он наделен всеми полномочиями. Так что не ломайте над этим голову, — кайзер взглянул на реку. — Лодка, как я смотрю, уже у понтона. К сожалению, нам пора прощаться.

К понтону на середине реки причалила узкая лодка с балдахином. В ней, наряду с несколькими офицерами, сидели сыновья Франциска, Анри и Франсуа. Среди мужчин мальчики казались издалека маленькими куклами. В качестве заложников их вместо отца будут держать в испанской золотой клетке.

— Ваше величество, рад был вашему обществу, — Карл подал Франциску руку с императорским перстнем.

Но, вместо того чтобы опуститься на колени, французский монарх лишь сдержанно поклонился.

— Хорошо обходи́тесь с моими сыновьями, — сказал он тихо. — Пусть только волос упадет с головы одного из них, и Европу поглотит пламя.

— Вы угрожаете мне? — спросил Карл в изумлении.

— Угрожать ниже моего достоинства. Я лишь дал вам совет. Au revoir.

С этими словами Франциск развернулся и направился к берегу, где его ждала украшенная сусальным золотом лодка. В несколько гребков она доставила короля на понтон. Карл смотрел, как Франциск прижал к себе сыновей и поцеловал каждого в лоб. Потом, не прощаясь, спустился к солдатам в другую лодку и поплыл к противоположному берегу. В следующее мгновение стал наползать туман, и силуэт короля начал растворяться в дымке. Последнее, что увидел Карл, — как Франциск, гордо вскинув голову, смотрит в сторону Франции.

Затем он исчез из виду.

К испанскому берегу между тем причалила лодка, в которой сидели принцы. Восьмилетний Франсуа демонстрировал сдержанность, достойную наследника трона. А вот его младший брат то и дело всхлипывал, и няньке приходилось его утешать. Делегация из солдат и придворных приняла мальчиков с почестями и подарками и повела к стоявшей поблизости карете.

Карл поднялся со скамейки и направился к роскошному шатру, раскинутому среди пиний недалеко от берега. У входа его уже ждал Меркурино ди Гаттинара, одетый во все черное.

— Вы довольны, ваше величество? — спросил верховный советник и низко поклонился.

Карл пожал плечами.

— Он гордый человек, этот Франциск. Остается только надеяться, что он сдержит обязательства, которые мы ему навязали.

— Не забывайте, что у нас в заложниках двое его сыновей.

— Предлагаете подвергнуть их пыткам и повесить, если отец нарушит обещания? — Кайзер покачал головой. — Европейские правители никогда нам этого не простят, и Франциск это понимает. Так что будем молиться, чтобы он поскорее женился на Элеоноре и занял наконец место, уготованное ему историей. Вечно на вторых ролях.

Он откинул тяжелый полог и вошел в шатер. Внутри стояла пылающая жаровня и сколоченный наскоро стол, заваленный бумагами. Карл славился тем, что работал даже во время поездок. Он склонился над картой Европы с обозначениями военных кампаний. Ломбардия, Венгрия, пираты в Средиземном море… Крестьянские восстания на юге Германии на карте не значились — для этого они были слишком незначительны. После некоторых затруднений вначале армия под командованием Трухзеса Георга фон Вальдбург-Цайля быстро расправилась с этими необразованными крестьянами. Их предводителей подвергли пыткам и казнили как можно более устрашающим образом. Одним из последних оказался некий Флориан Гейер, бывший рыцарь, убитый двумя наемниками на пути в родной замок. Теперь Карл мог вернуться к действительно важным делам.

За спиной прокашлялся ди Гаттинара.

— Что-то еще? — спросил кайзер.

— Эта афера с Гогенштауфенами… — начал канцлер. — Вы заговаривали об этом с Франциском?

Карл рассеянно кивнул.

— Заговаривал. Он держался скрытно. Честно говоря, я не думаю, что французы действительно разыскали эту девицу.

— Не следует ли возобновить ее поиски? Я мог бы отправить нового…

— Забудьте об этом, — резко перебил его Карл. — Это всего лишь легенда. Зря только провозились.

— А как же святое копье? — не унимался Гаттинара. — Если верить старым документам, настоящее копье выкрала Констанция из рода Гогенштауфенов. Быть может, ее наследница знает…

— Я сказал, довольно! Эта история и так вызвала жуткий переполох. Сожгите причастные документы, чтобы впредь таких неприятностей не повторялось, — Карл сердито встряхнул головой. — Осквернить гробницу немецких императоров! Да еще могилу моего почтенного предка Рудольфа! О чем только думал этот Таннинген? Будь он еще жив, я бы его на костер отправил и собственными руками поджег! И вас, Гаттинара, вместе с ним! Как вы могли втянуть меня в такую передрягу? — Он нетерпеливо махнул рукой. — А теперь оставьте меня наконец в покое. У меня много работы.

— Как пожелаете, ваше величество.

Поклонившись на прощание, канцлер вышел и оставил кайзера наедине с бумагами. До самого полудня Карл сидел над многочисленными картами, исчерченными стрелками, линиями и кругами. Он подсчитывал военные силы и число мортир, фальконетов и аркебуз. Прикидывал примерную ценность груза, который чуть ли не каждую неделю доставляли корабли из Нового Света. Изучал записи своего брата Фердинанда о распространении лютеранской ереси.

Только раз взгляд его величества упал на карту Пфальца и небольшой участок леса севернее Вогез, где когда-то находился центр Священной Римской империи. Крошечная точка обозначала ту самую крепость, о которой так часто говорил еще дед Карла, Максимилиан и название которой так трудно было произнести молодому кайзеру.

— Трифельс, — пробормотал он и усмехнулся необычному звучанию старинного слова.

И занялся делами грядущего.

Деревня где-то в верховьях Рейна, май 1526 года от Рождества Христова

Вечернее солнце, золотое, как рожь, светило над новыми крышами небольшого селения, и на полях наливался ячмень. Агнес сидела на маленькой скамейке перед кузней и вслушивалась в размеренный стук молота по наковальне. Шум этот, хоть и громкий, успокаивал. Было в нем что-то монотонное, убаюкивающее, отчего под теплыми лучами слипались глаза.

«Мир, — подумала Агнес. — Этот шум означает мир».

Почти год прошел с тех пор, как они с Матисом навсегда оставили Трифельс. В деревне у Рейна они нашли наконец пристанище. Все было так, как говорил Матис: многие селения так опустели после войны, что выжившие были рады каждому новому поселенцу, который помогал в восстановлении. Красивое когда-то местечко в два десятка дворов со своей церковью и трактиром было почти полностью уничтожено войском Швабской лиги. Старый кузнец примкнул к крестьянской армии и не вернулся, так что Матис мог занять его место. Вместе с поселенцами они с Агнес свалили деревья в соседнем лесу, возвели дома красивее прежних, перекопали и засеяли сожженные, вытоптанные поля и собрали разбежавшуюся по лесам скотину. Весной первые коровы вновь отелились. Агнес грустно улыбнулась. Жизнь продолжалась, и ей не было дела до многочисленных покойников на ближайшем кладбище.

Прежний священник в прошлом году сбежал от крестьянских орд. Новым пастором стал молодой монах, сбежавший из монастыря и примкнувший к лютеранам. Он проповедовал искренне и живописно, и порой Агнес даже находила в нем что-то от покойного отца Тристана.

Молот замолчал, и вскоре в дверях кузни показался Матис. Он взял кружку воды, стоявшую на подоконнике, сделал большой глоток и сел на скамейку рядом с Агнес.

— Подковы готовы, — сказал кузнец и вытер пот со лба. — Можешь сказать старому Йохану, чтобы забирал. Только с бороной, наверно, придется еще повозиться, — он усмехнулся. — Но к следующей уборке озимых уж точно управлюсь.

Агнес рассмеялась.

— Не говори так, учитывая, сколько ты уже набрал заказов!

— Ты права. Мне страшно становится при мысли, сколько еще надо заготовить топоров, мотыг и подков…

Матис со стоном потянулся. С тех пор как люди начали заново отстраивать деревни, всюду требовались новые инструменты. Юный кузнец неплохо на этом зарабатывал. Он сдержал обещание и больше не изготавливал никакого оружия. Агнес своими умениями тоже вносила в копилку монетку-другую. Лечиться к ней приходили даже из соседних селений, и она заслужила репутацию умелой целительницы. И пусть они жили небогато, но каждый день на столе была горячая еда.

Усталая, но счастливая Агнес прижалась к Матису, которого любила с детских лет и с которым смогла наконец воссоединиться. За последний год он стал еще сильнее; лицо у него заросло рыжей бородой, которая прикрывала шрам, полученный при штурме Рамбурга. Иногда по ночам Агнес в шутку звала его своим Барбароссой. Потом они предавались любви, и мрачные мысли на какое-то время забывались. С каждым месяцем становилось лучше, но на все требовалось время. По лицу Агнес пролегла тень, и Матис взглянул на нее с беспокойством.

— Тебе опять что-то снилось прошлой ночью? — спросил он. — Я слышал, как ты кричала во сне.

Женщина покачала головой.

— Нет… ничего дурного. Всё как обычно. Мне еще снятся иногда покойники на полях сражений. Они тянут руки и молят меня, но я не могу помочь им… — Она вздохнула. — Теперь хоть Констанция оставила меня в покое. И Трифельс перестал взывать ко мне.

Матис улыбнулся.

— Наверное, смирился с тем, что ты уже не вернешься туда наследницей Гогенштауфенов.

— Похоже на то.

У Агнес вдруг стало тоскливо на душе. Крепость была ее домом — крепость и легенды, которые жили в ее стенах. Теперь эти истории остались в прошлом. Началась новая жизнь, но прошлая еще стучалась порой в двери.

— Как там наш маленький император? — спросил Матис, чтобы отвлечь ее.

Он погладил ее по животу, который за последние месяцы заметно округлился.

— А почему не императрица? — Агнес разогнала мрачные мысли и улыбнулась. — Кто вообще дал вам, мужчинам, право требовать отпрысков по мужской линии?

Матис подмигнул ей.

— Ну кому же тогда поднимать тяжелый молот, когда я состарюсь? Тем более я хочу еще много детей и не против нескольких дочек. — Он склонил голову набок. — Ну, может, одной…

Агнес рассмеялась и стукнула его в широкую грудь. Они поженились в начале весны, когда скрывать этот счастливый дар уже не было никакой возможности. К счастью, местный управляющий оказался добродушным стариком и сразу дал свое разрешение. За это Матис выковал для него несколько особенно хороших гвоздей и подков.

На свадьбу устроили шумные гуляния. При этом у них был всего лишь бочонок вина, несколько ковриг хлеба, круг сыра и подаренный наместником окорок. Но люди после пережитых ужасов и смертей были рады любому развлечению, и простой скрипки с тамбурином хватило, чтобы поплясать на столах в новом трактире.

— Тетя Агнес, тетя Агнес!

Со стороны леса послышались взволнованные крики. Агнес подняла голову и увидела, как к ним через поле бежит маленькая Мари. За ней поспевала старая Марта Виленбах и пыталась остановить дочь, чтобы та не вытаптывала пшеницу. Но Мари была слишком возбуждена, чтобы слушать мать. Наконец они добежали, задыхаясь, до кузни.

— Я раз десять ей говорила, чтобы не бегала по полям! — прохрипела Марта. — Но она старшему брату под стать. Ничего слушать не желает.

Матис погрозил сестре пальцем, но не сдержал улыбки.

— Мари, предупреждаю! Слушайся маму. Иначе потом не дадим тебе качать маленького племянника.

— Или племянницу, сколько раз повторять! — Агнес рассмеялась и покачала головой. — Как ты не уразумеешь до сих пор?

Маленькая Мари и мать Матиса, после того как сбежали из Трифельса, жили первое время у дальней родственницы неподалеку от Анвайлера. Но Матис несколько месяцев назад отправил им письмо и попросил приехать. С тех пор они жили маленькой семьей.

«Семьей, в которой скоро ожидается пополнение», — подумала Агнес и ощутила приятное тепло в животе.

— Тетя Агнес, посмотри уже!

Мари взволнованно протянула к ней сложенные в чашу ладони. Там сидела маленькая птичка и сердито щебетала. В мягком белом пуху она походила на комочек шерсти с клювом.

— Это же сокол! — изумленно воскликнула Агнес. — По-моему, даже балобан… Где ты его отыскала?

Мари показала куда-то назад.

— В лесу, в сгоревшем монастыре. Из гнезда, наверное, выпал… — Она с мольбой взглянула на Агнес. — Можно мне его оставить? Пожалуйста! Мама сказала попросить у тебя.

— Меня?

Агнес нахмурилась. Марта по-прежнему видела в ней дочь наместника и графиню. И никак не могла привыкнуть к ее новой роли — жены своего сына. Но в этот раз Агнес с радостью дала разрешение.

— Если будешь за ним ухаживать, то почему бы и нет? — Она с улыбкой погладила напуганную птичку. — Может, потом сможешь даже притравить его…

— Как ты учила Парцифаля. Точно! — Мари просияла. — Я прямо сейчас дам ему имя.

Девочка задумалась.

— Галахад! — воскликнула она после. — Назову его Галахадом. Про которого ты так много рассказывала.

Агнес рассмеялась.

— Неплохо. Хоть и не представляю, как эта птичка унесет Святой Грааль.

— О расскажи мне про Святой Грааль!

— Только не Грааль, умоляю! — простонала Агнес. — Я тебе сто раз про него рассказывала.

Марта закатила глаза.

— Вижу, вопрос исчерпан, и во мне нет нужды, — она стряхнула с фартука еловые иголки. — Пойду тогда в сарае подмету, весь день собиралась.

— А я пойду доделывать борону, — сказал Матис и встал со скамейки. — Иначе старине Йохану в самом деле придется до следующей уборки ждать.

Он поцеловал Агнес и скрылся в мастерской. Вскоре снова послышались размеренные удары молота. Марта тоже ушла, и Мари села рядом с Агнес. Девочка осторожно погладила маленького сокола.

— Расскажешь какую-нибудь историю? — спросила она с надеждой.

Агнес подмигнула.

— Да, если только не про Святой Грааль или Красного Рыцаря. О чем тебе хочется послушать?

Мари задумалась на мгновение, а потом показала вдруг на золотой перстень на правой руке Агнес.

— Ты как-то сказала, что у этого кольца долгая история, — предложила она. — Расскажи ее!

Агнес помедлила, и по лицу ее пробежала тень. Но потом она сняла перстень с пальца и задумчиво рассмотрела. Провела по контурам бородатого профиля. Это кольцо было последним, что связывало ее с прошлой жизнью. С Трифельсом, покойным отцом, Парцифалем… Агнес не смогла с ним расстаться. Она молча подняла перстень к солнцу, и тот сверкнул золотом.

— А почему бы и нет, — сказала она наконец.

Агнес собралась с мыслями и начала низким, вкрадчивым голосом, какому научилась в свое время у отца Тристана:

— Это кольцо принадлежало когда-то могущественному императору Барбароссе. Он спит под горой, а его рыжая борода все растет и растет. Каждые сто лет он отправляет на поверхность гнома, чтобы проверить, летают ли еще над горой вороны…

Агнес тихо рассказывала, а Мари слушала с раскрытым ртом. Солнце опускалось за верхушки деревьев.

То была чудесная история, и даже с наступлением ночи не было ей конца.

Сколько себя помню, я влюблен в крепости. В детские годы это еще понятно, но теперь я вынужден говорить скорее о наваждении. Во время наших поездок по Италии я плачу́ детям по упаковке конфет за каждый увиденный замок. Их каникулы забиты экскурсиями по замкам, а следующий отпуск мы проведем в Шотландии, в отеле-крепости. Все это привело к тому, что мои близкие избегают любых разговоров на эту тему. Жаль. Скоро мне, видимо, придется ездить в отпуск одному.

Я долго думал, почему меня так тянет к этим по большей части обветшалым сооружениям. Возможно, я неисправимый романтик. Развалины замков для меня как картины Каспара Давида Фридриха — они рассказывают истории давно минувших дней. Ребенком я мог часами пропадать в таких разрушенных сооружениях и представлять, что здесь могло произойти. Я находил потайные ходы, сокровищницы и темницы. Слышал крики осаждающих, грохот тарана и свист снарядов. Чувствовал запах серы и дым кузнечных горнов, где ковали легендарные волшебные мечи.

Замок — это кладезь историй, правдивых и выдуманных. Так и настоящий роман объединил в себе правду и выдумку. Выдуманы по большей части обитатели Трифельса и их приключения. Бывшая имперская крепость, вероятно, еще в 1509 году перешла к графству Нойкастелль, и управляющий скорее выполнял роль эконома.

А вот фоновая история правдива. Так что политическое противостояние между кайзером Карлом V и французским королем Франциском I, его пленение в сражении при Павии и обмен заложниками на реке Бидасоа имели место. Образцом и источником вдохновения мне послужила замечательная биография «Франциск I, король французский» под авторством Герда Треффера. Правда, что французский монарх позднее женился на старшей сестре Карла Элеоноре. А встречу Карла и Франциска в крепости Пиццигеттоне я все-таки выдумал.

Легендарные сокровища норманнов тоже существовали. Кайзер Генрих VI привез их в Трифельс после похода против Сицилии. Позже сокровища, вероятно, переправили в Лучеру, что в Апулии, где их охраняли нанятые Фридрихом II сарацины. Что с ними стало потом, неизвестно. Профессор Кнут Гёрих, специализирующийся на истории Гогенштауфенов, полагает, что сокровища пошли на оплату политических интриг и военных кампаний — и таким образом были растрачены. Хотя кто знает, может, часть их по-прежнему спрятана где-то в Трифельсе…

Что касается потомства Энцио, любимого сына Фридриха II, источники называют нескольких возможных наследников. Одну из дочерей действительно звали Констанцией. Но ее мать, насколько я знаю, не могла быть монашкой, имевшей доступ к заключенному в Болонье Гогенштауфену. Дальнейшие приключения Констанции, как и образ Иоганна фон Брауншвейга, их сына Зигмунда и братство Анвайлера, выдуманы. То же касается перстня Барбароссы и легендарного завещания. Чего не скажешь о многочисленных кровавых сражениях Крестьянской войны и предводителях Флориане Гейере и Гёце фон Берлихингене.

Также в интересах сюжета я чуть сдвинул некоторые даты и изменил события. Так, монастырь Ойссерталя был сожжен двумя неделями позже — и вероятно, отрядом из Ландау. В Дане и Вильгартсвизене крестьяне, насколько я знаю, не бунтовали.

Исторический роман, на мой взгляд, всегда выступает драматической квинтэссенцией какого-либо события или явления. Стали бы правители того времени рассылать агентов, чтобы разыскать наследников Гогенштауфенов? Вряд ли. Но период с XV по XVI век действительно запомнился острейшей тоской по давно почившим правителям рода Гогенштауфенов. В источниках того времени Барбаросса и его внук Фридрих II сливаются в мифического героя, который восстановил бы свободу и справедливость мира.

То обстоятельство, что Франциск I проиграл Карлу V на выборах императора, связано также с тем, что у него не было немецких корней. Поэтому не так уж вздорно предположение, что он хотел, прибегнув к политическому браку, подтвердить законность своих притязаний. Но дальше начинается разгул фантазии…

Агнес, рожденная в августе 1507 года. Свободолюбива и с детских лет приучена поступать так, как вздумается. Ее мать умерла, когда дочери было шесть лет, и воспоминания о ней блекнут с каждым днем. Агнес тоскует по матери и только в сновидениях чувствует ее близость. Ее отец, наместник Трифельса, очень любит дочь, но позаботиться о ней не в состоянии. Он состарился и утратил власть. Агнес ищет утешения в природе и лесах, что окружают Трифельс. Она любит наблюдать за полетом своего сокола и вести жизнь простой девицы. Так девушка чувствует себя свободной. Зимой Агнес зарывается в книгах, которые сотнями хранятся в библиотеке Трифельса. Наставник, отец Тристан, научил ее читать. Она любит истории о стародавних временах, о Гогенштауфенах и их блистательном правлении, о величественной когда-то крепости Трифельс, самой роскошной из всех. Все, что она узнает о Трифельсе, будоражит фантазию: ведь когда-то здесь хранились легендарные сокровища. Может, они и по сей день сокрыты в стенах старинной крепости? Агнес должна пролить свет на эту тайну, прежде чем это сделают другие. Ведь она теперь хозяйка Трифельса, и на ней лежит ответственность за семейное наследие. С Матисом, единственным человеком, которому она доверяет, Агнес начинает поиски. Времени совсем мало, агенты французского короля следуют по пятам. И почему же нелюбимый супруг, граф Шарфенек, выказывает такой интерес к Трифельсу?

Похоже, я снова застал вас за тем, что вы читаете послесловие прежде самого романа?

Положа руку на сердце, ведь так? Хорошо-хорошо… Конечно, можете поступать, как вашей душе угодно. Все-таки это вы купили книгу. Только поверьте мне, если продолжите в том же духе — возможно, лишите себя всего удовольствия. Хотя бы потому, что я неизбежно затрону темы, которые прояснятся лишь по ходу чтения. Так, например, то таинственное место, где… Стоп! Ради Бога, остановитесь! Откройте первую страницу и прочтите историю от начала до конца. И только потом следуйте за мной в…

С конца XV века — восстания крестьян под знаменем «башмака»

С 1513 — суровые, затяжные зимы, летние засухи, множество эпидемий

31 октября 1517 — Мартин Лютер провозглашает свои тезисы в Виттенберге

1519 — смерть императора Максимилиана I

1520 — Карл V Габсбург избран новым германским королем

1521 — начало Итальянских войн Карла V против французского короля Франциска I

1522–1523 — восстание рыцарей под предводительством Франца фон Зикингена в Пфальце

Июнь 1524 — первые восстания крестьян близ Штюлингена в Шварцвальде, которые в скором времени охватывают весь юг страны

24 февраля 1525 — сражение при Павии, король Франциск I попадает в плен к Габсбургам и заключен в крепость Пиццигеттоне в Ломбардии

С февраля 1525 — восстания близ Бодензее, формирование трех крестьянских армий: армия Бальтринга у Бибербаха, армия Альгоя близ Кемптена и армия Зее близ Линдау

19 марта 1525 — переговоры в Меммингене, возникновение двенадцати параграфов, в которых изложены требования крестьян

С апреля 1525 — восстания в Эльзасе

4 апреля 1525 — в сражении под Ляйпгеймом войско Швабской лиги побеждает армию Бальтринга

16 апреля 1525 — бойня в Вайнсберге («Вайнсбергская кровавая пасха»)

17 апреля 1525 — переговоры в Вайнгартене, Швабская лига и часть крестьян заключают перемирие

24 апреля 1525 — рыцарь Гёц фон Берлихинген примыкает к крестьянам

12 мая 1525 — сражение под Бёблингеном

14–15 мая 1525 — безрезультатный штурм крепости Мариенберг под Вюрцбургом

15 мая 1525 — сражение под Франкенхаузеном, реформатор Томас Мюнцер взят в плен

21 мая 1525 — сожжение города Вайесберг

27 мая 1525 — казнь крестьянских предводителей Томаса Мюнцера и Генриха Пфайфера

2 июня 1525 — сражение под Кёнигсхофеном

4 июня 1525 — сражение под Ингольштадтом

8 июня 1525 — войско Швабской лиги вступает в Вюрцбург

9 июня 1525 — убийство рыцаря и крестьянского предводителя Флориана Гейера

23–24 июня 1525 — сражение под Пфеддерсхаймом и конец крестьянских восстаний в Пфальце

17 марта 1526 — король Франциск I обретает свободу в обмен на двух своих сыновей и немногим позднее нарушает договоренности с императором Карлом V

Да здравствует Франция, да здравствует король! (фр.)

Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя… (фр.) Неточность автора. Франциск I был католиком, а стало быть, должен был произносить слова молитвы на латыни.

До свидания (фр.).

Швабский союз 1488 года, или Швабская лига — союз, заключенный городами и князьями Швабии по предложению императора Фридриха III, с целью поддержания земского мира в стране. Войско Швабской лиги сыграло значительную роль во время описываемых автором событий.

Не иначе! (фр.)

Пергамен — то же, что и пергамент.

Изыди… сатана! (лат.)

Быстро, малый! (порт.)

Вот дерьмо! (порт.)

Пошла! Быстрее, быстрее!!! (порт.)

Дети шлюхи! (порт.)

Алькасар — название испанских городских крепостей.

Картаун — род осадной пушки, «единорог».

Профос — особое лицо в войске, надзирающее за порядком и исполняющее при необходимости карательные функции.

Идем! (фр.)

Господь с вами (лат.).

И с духом твоим (лат.).

Дьявол его забери! (порт.)

Пороховой заряд может дать взрыв, будучи подожженным при недостатке окислителя (того же кислорода в воздухе).

Кацбальгер, он же ландскнетта — короткий ландскнехтский меч для ближнего боя, с широким клинком и сложной гардой в форме восьмерки.

Цвайгандер — двуручный меч.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь (лат.).