Сырые дрова не хотели гореть. Дядя Иван, раскрасневшийся от натуги, изо всех сил дул в открытую дверцу низенькой печурки, сложенной из старого, обгоревшего кирпича. Из печурки вместе с едким дымом вылетал пепел и садился на дядюшкины усы. Усы стали серыми, в землянке пахло дымом, а дрова всё равно не горели.

— Эх, нечистая вас возьми! — не вытерпел дядя, вытер лицо рукавом и повернулся на трухлявом чурбане. — Тишка, ты спишь? А то, может, сухих поленцев принесёшь? Не хочет наша с тобой грелка греть, только дымит.

Тишка, светловолосый мальчишка в безрукавке, сшитой из солдатской шинели, лежал на нарах и поглядывал в маленькое оконце, через которое еле пробивался солнечный луч. Парнишка молча поднялся, всунул ноги в бурки, нахлобучил на голову шапку-ушанку и направился к двери, обитой тёмным вылинявшим одеялом. К краям одеяла крепко прицепился иней.

— Постой, парень, подожди!

Дядя Иван накинул Тихону на плечи ватник с подкатанными рукавами. Он был мальчишке чуть ли не ниже колен. Тихон поднялся по земляным ступенькам и отпер дверь.

Морозный пар клубами повалил в землянку. Дядя Иван некоторое время молча глядел на закрывшуюся за мальчиком дверь, потом в сердцах принялся ворочать в печурке железным прутом.

Он мог бы и сам принести дров — ходить недалеко. Вышел из землянки — тут и бери. Но ему боязно за мальчика.

Всё сидит в землянке, всё молчит. А то ляжет на полати и уставится в потолок или в стену. Ребёнок, а мысли не детские, раз так молчит.

После тёмной землянки снег показался Тихону особенно белым. Он сощурил глаза и прикрыл их рукой. Кончики пальцев зашлись от холода и стали неметь, словно кто-то натягивал на них железные перчатки. Тихон надел ватник в рукава, застегнул на все пуговицы, сунул руки в карманы. Рукавиц не было. Наверно, дядя Иван вынул их, чтобы посушить на печурке.

Из землянки вылез дядя Иван.

— Бери, дружок, — протянул он Тихону тёплые рукавицы, — и будем грузиться. Вдвоём спорей.

Дрова подковой были сложены возле землянки: и ходить далеко не надо, и хоть немного прикрывают от ветра их временное жилище. Да только половину этой подковы уже сожгли.

Дядя взял одно поленце, стукнул им по другому, чтоб оббить снег, и принялся счищать поленцем снежное покрывало, укутывавшее поленницу. Сверху покрывало схватилось тонким настом, а под ним снег оставался мягким как пух.

Тихон осторожно клал дрова на руку, вытаскивая полешки снизу, чтоб без снега, и с удовольствием вдыхал чистый морозный воздух. Время от времени он поглядывал на стёжку, которая вела к землянке командира. С самого утра в землянке собрались партизаны. Видно, о чём-то очень важном там идёт разговор. Может, засаду где собираются устроить, так обдумывают, толкуют. А может, на гарнизон фашистский напасть решили. Вот если б и его, Тихона, взяли с собой. Да где там! Только говорят, что он партизан, а как что-нибудь такое, так про него сразу забывают, будто он ни на что не годен.

— Пойдём, племянник, хватит ужо. А хочешь погулять, так я один занесу. Чего тебе в земле сидеть? Человек должен по земле ходить.

— Я дрова занесу и малость похожу тут, — отозвался Тихон.

— Вот это правильно, вот за это ты молодчина, погуляй, подыши воздухом. Он, брат, нужен человеку, свежий воздух.

Тихон привык уже к партизанскому лагерю, всё тут ему кажется обыкновенным. И землянки, засыпанные снегом, с короткими жестяными трубами-дымоходами. И ёлочки, стоящие на крыше. И то, что каждое утро эти ёлочки надо подправлять, чтоб не склонились под ветром, чтоб не разглядели с самолёта фашисты, что это маскировка.

Привык Тихон и к узким стёжкам, проложенным в снегу между землянками. Сколько он выходил по ним!

Привык, что суп на кухне варят в бидонах, в каких до войны возили молоко, а есть приходится не с тарелки, а из котелка, а потом мыть его снегом. Он уже не ждёт, чтоб ему напоминали, что постель надо каждое утро выбивать об снег, чтоб была чистая.

Теперь Тихон знает, что такое «неприкосновенный запас», зачем он висит у самого выхода из землянки в сумках от противогазов. Это продукты, приготовленные на случай тревоги.

И Тихон уже не раз накидывал на плечо свою сумку.

Привык он ко всему. И уже ни на что не обращает внимания, уже кажется ему, что всю свою жизнь живёт он тут, в лесу, партизанит. А спервоначалу всё его удивляло.

Тихон уже знает всех партизан. Многие приходили к ним в хату, когда они ещё жили в деревне, в Байках. Тут, в отряде, почти все из Байков.

На поваленном дереве сидит Коля Козлов. Тихон подошёл к нему. Коля мастерит лыжи и напевает песню, которую Тихон впервые услышал здесь, в лагере. Песня ему тоже очень нравится.

Тихон пошёл по стёжке. Под ногами скрипит снег. Над головой летают снегири. Вот один уселся на ветку сосны. Грудка красная, спинка серая, напружился, как шарик.

Тихон поковырялся в кармане, собрал в горсть сухие крошки хлеба и высыпал их на снег. Потом отошёл в сторону и стал смотреть.

Снегирь подозрительно уставился круглыми глазками на Тихона и не тронулся с места. Зато налетели взъерошенные воробьи. Клюют наперегонки. Кто скорей! И откуда только они взялись? Тихон улыбнулся: и в лесу нашли людей!

Он подошёл поближе к землянке командира. Из круглого железного дымохода, торчавшего над крышей, дым не шёл. Только струилось едва приметное марево. «Забыли про печку, даже вьюшку не закрыли, — подумал Тихон. — А может, им и без того жарко? Может, спорят о чём и не до печки им?» И снова больно стало Тихону. Не нужен он никому. Забыли его, словно и впрямь он не партизан.

Тихон неторопливо шёл по стёжке, и молоденькие ёлки, казалось, тянули к нему свои белые пушистые лапы. Парнишка поднял палку и принялся сбивать с них снег. Даже от лёгкого прикосновения снег сыпался, падал, как вода в водопаде. Тихон видел водопад на картинке в книжке давно, ещё до войны, и теперь делал водопад из снега — снегопад.

На одной сосне был укреплён скворечник. В скворечнике жила белка с пушистым хвостом и чёрными глазами. Она и теперь сидела возле своего домика на суку и держала в лапках огромную шишку. Вдруг белочка увидела Тихона, бросила шишку и мгновенно спряталась в скворечнике. Тихон поднял шишку, положил на сук и улыбнулся: испугалась. Будто это не он построил ей такое уютное жилище. Правда, он строил для скворцов. А стала жить белка. «Ну и пусть будет белка», — подумал Тихон, когда в первый раз увидел её. Главное, что домик, сделанный его руками, не пустует.

А вот дом, где жил Тихон, пуст. Там никто не живёт. И вовсе не потому, что он плохой. Нет. У Тихона был хороший дом. И в нём всегда было весело, людно. Там жили и старшие братья, и младшие сестрёнки, и мать, и отец, и ещё вся семья дядьки Левона, отцова брата. И всем хватало места, и всем хватало добра, тепла.

А теперь Тихон мёрзнет в сырой землянке. Его хата за лесом. А чтобы войти в неё, как он входил до войны — свободно, никого не страшась, — нужно прогнать фашистов.

Тихон принялся чертить по снегу. Черта, черта, ещё одна. Не отрывая палки от снега, изобразил шапку-крышу. Нарисовал трубу. Из неё идёт дым. Всамделишный дом. Его дом, Тихона. Потом нарисовал себя, маленького мальчика в длинном ватнике. Подумал чуток и нарисовал громадного фашиста в широких сапогах с короткими голенищами, с автоматом на шее, который встал между Тихоном и его домом.

Тихон долго вглядывался в свой рисунок и вдруг, взмахнув палкой, перечеркнул всё.

На стёжке заскрипел снег.

Тихон поднял голову. К землянке командира шёл Володя, его старший брат.

Это очень здорово, если у тебя есть старший брат. Ты можешь смело вступать в любую схватку — тебе придаёт силы твой старший брат. Даже если его нет близко, если ты даже не знаешь, где он в эту минуту, одна уверенность, что он есть, делает тебя храбрым. Счастлив тот, у кого есть старший брат. У Тихона их даже три, старших. Правда, он никогда не ждал от них помощи. Сам себя хорошо защищал, когда была надобность. Но всё равно ему было легче, чем тем, у кого не было старшего брата.

На Володе — короткий кожушок, штаны на вате, валенки. На шапке — красная ленточка. И револьвер на поясе. Настоящий партизан.

Володя гордится револьвером: а как же, сам раздобыл! Да разве один револьвер! Сколько винтовок он передал в партизанский отряд, и даже пистолетов, маленьких, удобных, в самый раз бы для Тихона. Всё в отряд отдал, а ему, Тихону, не дал ничего.

Тихона очень интересовало, где Володя берёт оружие, и он спросил у него однажды. Давно это было, ещё в самом начале войны, когда они все жили в селе, в своей хате. Володя тогда промолчал, но после как-то взял его с собой на речку Ружанку, что протекает у леса. В тихом месте, в заводи, куда даже и не подходит течение, Володя нырнул и достал со дна винтовку. Потом ещё одну и ещё. Тихон думал, что одну из них Володя даст ему. А Володя не дал. Тогда Тихон, улучив время, один пошёл на то место, нырял, перешарил руками всё дно, чуть не захлебнулся, но ни одной винтовки так и не нашёл. А Володя через несколько дней снова достал.

Тогда Тихон спросил у брата:

— Что там у тебя, склад?

Тот загадочно ухмыльнулся:

— Может, и склад.

— А где ты их берёшь? И почему они у тебя в речке лежат? Они поржаветь могут.

Володя ничего не сказал. И тайны своей Тихону не открыл.

Тихон дознался обо всём сам. Случайно. Он лежал на печке, уже даже дремал, когда услышал такой разговор.

— Василь, ты можешь мне помочь? — спросил Володя старшего брата.

— Могу. А что?

— Понимаешь… — заметно нахмурился Володя. — Не могу я больше один. Сил не хватает и… боязно.

— Такой богатырь, а говоришь, сил не хватает.

— Я не прикидываюсь. — Володя наклонился к брату и стал говорить шёпотом.

Тихон придвинулся ближе к широкому дымоходу, прислушался.

— …нашёл красноармейскую могилу, — шептал Володя.

— Ну и что?

— «Что, что»!.. Немцы, знаешь, их с винтовками засыпали в могилах. Ряд положат и землёю присыплют. Как-то после дождя я увидел, что из могилы торчит приклад. Потянул — винтовка. Три штуки там было. В песке, в крови… Я дождался ночи и кинул их в речку, чтоб отмылись. А потом забрал.

— Так вот откуда ты их берёшь, — проговорил задумчиво Василий.

— Мёртвым-то они не нужны…

Тихон почувствовал, как у него по спине побежали мурашки. Нет, он никогда б не отважился на такое. Даже на печи ему стало страшно.

Братья пошли. Вдвоём. Никому ничего не сказав.

И никто не догадался, куда они пошли. В хате отец с Павлом, самым старшим братом, говорили о чём-то. Мать укладывала спать девчонок, маленьких сестричек-близнецов Женю и Нину. А они хныкали и просились на печь.

— Идите. Только не баловаться, а сейчас же спать.

— Ладно, будем спать. Зачем нам баловаться? Мы баловаться не хотим.

И девчонки полезли к Тихону на печку.

Он снял с крючка ватник, положил у стены на горячие кирпичи.

— А подушки? Я только на своей спать могу.

Женя снова слезла с печи, побежала в комнату и принесла оттуда две крохотные пухлые подушечки.

— Лови, Нина!

Она бросила одну. Тихон поймал ее. С другой, своей, полезла сама.

— Ты потише, — сказал Тихон, — а то мама ругаться будет.

— Не будет.

Девчушки примостились на разостланном Тихоном ватнике и притихли.

Тихон разглядывал доски потолка, оклеенные белой бумагой. Бумага давно пожелтела, местами отстала от досок и, когда по ней ползали мухи, шуршала под их лапками. Тихон разок щёлкнул ногтями по отставшей бумаге. Она прорвалась с таким треском, что его услышала мать. Мать дала тогда сыну подзатыльник. А дырка так и осталась незаклеенной.

В кухню вошла мать, огляделась, подошла к печке.

— Ты не видел ребят? — спросила она у Тихона.

— Пошли куда-то.

— Ну и своевольники! Ну и непоседы! И когда только они за ум возьмутся! — ворчала мать, гремя заслонкой. — Ещё патронов приволокут. Один раз бог миловал, так хотят снова беду накликать.

— Не бог миловал, а Василев чемоданчик выручил, — возразил с печки Тихон.

— Много ты знаешь… — Мать замахнулась рогачом. — Ещё подрасти надо. Спи!

Тихон не боится матери, потому что знает, замахнулась она так, для острастки. Ну разве он может заснуть, если братья ушли и только он один знает куда?! А вдруг нарвутся на немцев? Нет, Тихон дождётся, хоть до света не будет спать, а дождётся, когда они вернутся.

Девочки уснули. Тихо в хате. Только говорят и говорят о чём-то отец с Павлом. Тихон прислушался — нет, ничего не разобрать.

Так и заснул он, не дождавшись братьев. А утром проснулся и шасть в горницу. Видит — спят они, да так крепко, так сладко, словно и не ходили ночью в то страшное, опасное место.

Было это на второй день войны. Их деревня от Бреста, от границы, километрах в ста будет, а может, и больше. На рассвете прибежала к ним соседка, постучала в окошко.

— Вы спите, а немцы на деревню напали! — сказала и побежала куда-то.

Мать вскочила с постели, заметалась по хате.

— Боже ты мой, что ж это творится! Уже здесь, здесь…

Вспомнила про Левона. Забежала к ним.

Левон уже проснулся.

— Левон, родимый, беги! Бежи, Левонушка, а то худо будет, дознаются они про тебя… — заголосила мать.

Дядя Левон накинул свитку на плечи и подался в лес. Старый подпольщик, он знал, где прятаться.

А над деревней уже стоял плач, слышались крики.

Тихон подскочил к окну, с маху распахнул его и… отпрянул назад. По дороге прямо к их дому валила толпа. Впереди всех Тихон увидел Фёдора Барана, их однофамильца, коммуниста, бывшего шахтёра. Он был без шапки, без пиджака, нижняя белая рубашка порвана на груди, на лице пятна крови. Руки за спиной. Фёдор ступал спокойно, словно и не упирались ему в спину дула фашистских автоматов. С ним шли ещё несколько сельчан, но Тихон не успел их разглядеть. За немцами, гнавшими мужчин, ехали мотоциклисты. А за ними шли женщины. Это их плач и услышал Тихон. Теперь он понял, чего они плачут, и ему стало страшно, так страшно, что захотелось спрятаться, чтоб ничего не видеть, не слышать. Он побежал к кровати, залез под одеяло. Но сквозь раскрытое окно плач женщин и крики немцев всё равно были слышны, а подойти к окну и закрыть его Тихон не осмелился. Он сполз с кровати, стащил подушку, залез под кровать за какой-то сундучишко, накрыл подушкой голову и затаил дыхание. Сразу стало тихо. Только сердце от страха сильно-сильно билось, и не в груди, а будто где-то в горле.

Он не слышал, как подъехал к воротам мотоцикл и остановился. Не слышал, как немцы барабанили в дверь. У него под кроватью было тихо. Сколько пролежал там, не знал. Казалось, что очень долго, что немцы должны были уже далеко уйти от их дома. Он приподцял подушку и услышал резкий голос:

— Где актив? Выходи из хаты!

— Какой актив? — Это спрашивала мать, как будто она в первый раз в жизни слышала такое слово.

— Комсомолец, коммунист.

— Что вы, у нас таких нет! Только старые да малые. А таких не… нету.

«Дознались, дознались про Павла, что он комсомолец, — пронеслось в голове Тихона. — А может, кто донёс? А может, самое страшное уже стряслось? И в Бресте его схватили? И его, и всю партийную школу, где он учился? Да нет же, — успокаивал себя Тихон, — если бы его схватили, не пришли бы за ним сюда. Это, наверно, пришли за дядей Левоном. Спрашивают же, „где коммунист“. А дядя Левон, как и дядя Фёдор, член КПЗБ. Это при панской Польше так называлась Коммунистическая партия Западной Белоруссии, и была она в подполье. Хорошо, что дядя Левон убежал. А иначе повели б его вместе с дядей Фёдором…»

В хате раздался грохот, звон разбитого стекла, запахло керосином.

«Лампу разбили», — догадался Тихон. Он уже не закрывал голову подушкой.

Сильный, непривычный для их дома топот — и перед самым своим лицом Тихон увидел короткие, с широкими голенищами сапоги.

Его вытащили из-под кровати, проволокли через кухню и вышвырнули на двор, где возле хлева стояли мать, отец, братья, сестрёнки, тётя Саша, жена дядьки Левона, его дети — Колюша и Валя.

В хате немцы производили обыск. Что они искали — никто не знал. Только не нашли ничего. А всё равно всех поставили к стене, и немец кричал:

— Коммунист! Вас расстрелять надо!

Девочки плакали, прятались за материну юбку, будто она могла уберечь их от пули.

И вдруг один немец вынес из хаты чемоданчик. Это Василь должен был в воскресенье, 22 июня, ехать в Витебск — поступать в художественное училище. Сложил в чемоданчик свои рисунки и замкнул. Только собрался ехать, а тут — война. И стоял этот чемоданчик недалеко от дверей, никому уже не нужный. Немец штыком сломал замок, открыл, а там — рисунки. Солдаты принялись разглядывать рисунки, передавать их друг другу. Что-то лопочут между собой, должно быть, понравились им рисунки.

Тихон увидел, что немцы отвлеклись, кинулся за хлев, а за ним — остальные. За хлевом поле, рожь. За рожью — лес…

Может быть, и не убили бы их тогда немцы, кто их знает. Только Тихон считал, что спас всех от смерти Василев чемоданчик. А мать говорит — бог…

Всю ночь просидели они тогда в лесу. Из деревни доносились выстрелы, и было страшно возвращаться туда.

На рассвете в деревню на разведку сходил один Тихон. Фашистов в деревне не было. А на опушке леса, совсем недалеко от того места, где спрятались они в зарослях, выросла могила. Там зарыты шесть мужчин, которых расстреляли немцы. Расстреляли за то, что они были коммунистами.

По дороге мимо села начали гнать пленных красноармейцев: раненых, больных…

Тихон с Лёнькой, своим неразлучным другом, взяли дома буханку хлеба и хотели отдать пленным. А немец ударил по ней, и покатился хлеб в дорожную пыль. Гитлеровец ещё ногой наподдал, чтоб дальше отлетел, словно это не буханка, а футбольный мяч. Как горько, как больно было тогда Тихону, что не попал этот хлеб в протянутые руки голодных пленных.

А наутро у них в хлеву объявились каким-то образом три красноармейца. Никто не спрашивал у них, как они сюда попали. Мать дала Тихону еду, одежду и велела отнести бойцам. Те переоделись, подкрепились и ушли. Куда — тоже никто у них не спросил.

Так случилось один раз, потом ещё, ещё и ещё.

Потом с важными новостями стал приходить к Тихону Лёнька.

Сперва он сказал, что в лесу есть партизаны, а самый главный у них — дядя Максим. На шоссе Ружаны — Пружаны партизаны напали на фашистов и разбили несколько машин с солдатами и офицерами.

А после Лёнька рассказал совсем невероятную историю: партизаны отбили у немцев целый поезд, который вёз в Германию награбленный хлеб, прикрепили на паровозе красный советский флаг и разные плакаты и ехали по железной дороге, пока не роздали всё населению. А потом пустили поезд в реку.

А однажды Лёнька прибежал утром на зорьке. Тихон ещё спал. По лицу Лёньки, по тому, как у друга сияли глаза, Тихон догадался — новость небывалая. Лёнька завёл Тихона за хлев и зашептал:

— В Косове уже опять Советская власть!..

Тихон ушам своим не поверил.

— Не треплешься?

— Когда я трепался?! — обиделся Лёнька.

В самом деле, всё, что раньше говорил Лёнька, было правдой.

— Ну откуда ты знаешь? — Тихон, поверивший уже, чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Тётка, свояченица наша, пришла к нам и почти всю ночь шепталась с родителями. Меня послали спать. Дурак я, что ли, спать, когда она такое рассказывает. Она там близко живёт, в деревне. Говорит, стрельба была, даже стёкла звенели! Выгнали немцев, а на комендатуре подняли советский флаг. Вот!

— Эх, если бы они и Ружаны взяли! Я бы мигом туда слетал, — взволнованно проговорил Тихон.

— Косово далеко, больше двадцати километров, туда не добежишь.

— Можно на велосипеде.

— А как немцы поймают?

— Тётку-то твою не поймали.

— Так она и сказала, что посчастливилось ей.

— А зачем же она оттуда шла? Я ни за что оттуда не пошёл бы.

— Да разве их поймёшь, взрослых-то… — И Лёнька шлёпнул по голой, мокрой от росы ноге: — У-у, кусачие стали.

— Ты про кого?

— Про мух.

Из хаты вышла мать с корзинкой и лопаткой.

— Опять секреты у вас. На вот, картошки накопай на завтрак. Вон на том конце, там ещё чуть скороспелки осталось.

— В Косове уже Советская власть, а ты тут про картошку, — сказал Тихон.

Мать бросила лопатку и потащила мальчишек в хату…

Больше месяца районный центр Косово и окрестные деревни и в самом деле были в руках партизан.

А в Байках ничего не менялось. И житьё было тут, как считали Тихон с Лёнькой, самое незавидное.

Незавидное до той поры, пока в хате Тихона не появился дядя Левон. С его приходом житьё обернулось совсем по-другому.

Тёмные тучи затянули небо. И не верилось, что где-то есть солнце, что оно светит. Несколько дней лил дождь, мелкий, осенний. Земля раскисла от воды. Даже от пола в хате тянуло сыростью.

Ночью кто-то тихо постучал пальцем в оконное стекло, с перерывами. Дарья Ивановна, мать Тихона, встревожилась. Так стучит только Левон. Два года после сентября 1939 года не слыхали они этого условного стука.

А теперь вот снова…

Мать отперла дверь. От её скрипа и проснулся Тихон. В хату вошёл Левон. Пришёл ночью, потому что днём он ходить не может.

— Снимай свитку, промокла насквозь. А я тебе что-нибудь сухое дам. — Мать торопливо прошла в комнату.

— Снова нелегалка, как и при панах, — говорит Левон, грузно опускаясь на лавку. — Схорониться у вас покуда можно?

— И ты ещё спрашиваешь? — Это уже говорит отец.

— Только не в хате. У тебя дети.

— Можно и не в хате. Укромное местечко есть. Ты перекуси сначала.

— Там перекушу. Даша даст мне с собой.

— У своих был?

— Был. Там найти могут.

— Саша ушла от нас. Я не пускал, да она сказала, как и ты: «У тебя дети».

Братья говорят так, словно только вчера расстались.

Пока дядька Левон переодевался, мать сходила в кладовку, принесла кусок сала, полковриги хлеба и махотку молока.

Мужчины вышли.

В саду под старой яблоней Максим Иванович поднял рундук с мусором, и Левон увидел ход под землю. Несколько ступенек вели вниз, в темноту. Максим зажёг фонарь. Он осветил просторную землянку, сделанную по-хозяйски: пол, стены из досок, стол.

Вот тебе и хата. Живи сколько хочешь.

Левон молча озирался.

— А не задохнусь я тут?

— Что ты! — Максим показал на лаз возле стола. — Тут тебе и вентиляция, и запасной выход. Пятнадцать метров отсюда, за кустом смородины.

— Вот что, брат: и хорош твой укромный уголок, весьма хорош! И не мне одному здесь скрываться. Уже год, как мы действуем. Нас много. А здесь, — Левон обвёл вокруг рукой, — всю нашу типографию спрятать можно. Согласен?

Максим молча кивнул головой.

Через несколько дней мать начала ставить в печь большие чугуны и по нескольку раз на день носить в землянку решёта, накрытые поверх полотенцем. И Тихон догадался, что там появились люди.

Однажды отец принёс на кухню доску и принялся сооружать что-то непонятное. Тихон торопливо слез с печки, со своего тёплого наблюдательного пункта.

— Тата, а что это будет?

— Так, коробочка.

— А на что она вам?

— Да вот понадобилась.

Тихон не стал допытываться, потому что уже знал: не сказал отец сразу, так и не спрашивай, не скажет. Об одном он догадался: это для тех, кто в землянке. Он принялся помогать отцу, всё время раздумывая, что бы это могло быть.

Отец сначала сделал рамку по размеру той бумажки, которая лежала перед ним на лавке. Потом сделал на рамке дно, получилась неглубокая коробочка; приладил на крючке дощечку с длинной ручкой, чтоб она плотно прилегала к коробочке. Попробовал несколько раз нажать рукой дощечку и пригляделся, нет ли где щели. Щели не было. Тогда он положил на дно коробочки бумажку, надел кожух и спрятал под него то, что смастерил.

— Прибери тут, — сказал он Тихону и вышел из хаты.

Тихон собрал на загнётку щепки и не успел ещё подмести кухню, как вернулся отец. Разделся и пошёл в комнату. А мать пришла на кухню и принялась хлопотать возле печи.

Тихон не обратил бы на это внимания, если б не увидел, что она собирает в ведро сажу из трубы. «Зачем ей сажа?» Мать поставила чугун с водой в печку, а когда вода закипела, насыпала в кипяток сушёной черники. Тихон решил, что мать варит кисель. И обрадовался. Давно он не ел киселя.

И вдруг в кисель мать стала понемногу добавлять… сажу!

— Что ты портишь кисель! — не удержался Тихон.

Но мать ничего не ответила, а принялась обструганной палкой мешать в чугуне, вынимать палку, всматриваться в неё и снова помешивать, и снова добавлять сажи.

Потом это варево, уже густое, она перелила в ведро и понесла в сад.

В тот вечер к ним зашёл Михаил, Колин отец, и Мария, жена расстрелянного фашистами шахтёра Фёдора Барана. Теперь она часто приходила к ним, друзьям её мужа.

И тётка Мария и дядя Михаил сидели с отцом и тихо разговаривали. А когда к ним зашёл дядя Левон, быстро оделись и ушли.

Дядя Левон заглянул на кухню, подошёл к Тихону, сидевшему у печки и щипавшему лучину для растопки, и протянул ему несколько небольших листков, которые были наполовину меньше страницы из школьной тетради.

— Снеси к колодцу. Пусть утречком народ почитает.

Тихон взял бумажки и чуть не вскрикнул от радости. Это были листовки. Начинались они необыкновенными словами, звучавшими как приговор: «Смерть немецким оккупантам!» А в самом низу подпись: «Комитет борьбы против немецких оккупантов, г. Брест, октябрь, 1942 г.»

Все будут думать, что это в Бресте напечатано, и будут ломать голову над тем, какой он, комитет, кто в нём, и будут завидовать этим необыкновенным людям и гордиться, что такие люди существуют. И никто, никто никогда не догадается, что комитет — правда, может, и не весь, Тихон не знает — находится в их землянке и листовки печатаются здесь. «А мама варила краску», — понял Тихон.

А о чём же она, листовка, их листовка, его листовка? Сразу бросилось в глаза слово «Сталинград». С этого места он и начал читать: «…Оборона Сталинграда войдёт в историю России как славная страница героической борьбы русского народа с человеконенавистническим немецким фашизмом. Красные воины, проявляя необычайный героизм, не пропустили и не пропустят поганых гитлеровцев в Сталинград. „Умереть, но не пропустить врага!“ — таков девиз сталинградских защитников…»

Тихон перевернул листок. На другой стороне было написано про белорусов, про партизан, которые берут пример со сталинградцев.

Тихон не мог не прочитать и то, что было на обороте. А когда поднял голову, чтоб сказать дяде Левону, что с радостью исполнит его поручение, дяди уже не было рядом.

Шапка — на печи, свитка — тоже. Через минуту Тихон уже был за дверью. Он сделал шаг в черноту ночи и остановился. Ничего вокруг не видно. Чёрная ночь, чёрное небо, чёрная земля. Наугад спустился по ступенькам с крыльца. Пошёл, хватаясь за штакетник, отделявший двор от огорода.

Петли заскрипели, когда Тихон открывал калитку. Раньше он не замечал этого, а теперь подумал: «Завтра надо смазать».

Прислушался. Тихо кругом, даже не верится, что рядом живут люди. А в хатах ведь, пожалуй ещё не все спят. Деревня словно бы замерла, затаилась, будто бы прислушивается к чему-то, ждёт.

И ветер стих. Только грязь чавкала под ногами у Тихона. Скоро он заметил, что небо всё же светлее, чем земля, и на его фоне видны ветви деревьев — голые, тонкие, будто их нарисовали чёрными чернилами, — и крыши домов с высокими трубами.

Колодец с длинным скрипучим журавлём был недалеко, хаты через три. Сначала Тихон хотел завернуть листовки в бумагу, чтобы не намокли, и положить под тяжёлое деревянное ведро. Потом передумал и разбросал вокруг колодца.

Бумажки забелели на чёрной земле, словно кто-то светил на них. Почему они так заметны? И вдруг Тихон сообразил. Ветер разорвал тучи, и в сером просвете появился худой бледный месяц. Он склонил свой рог вниз, словно хотел рассмотреть, что там делает этот малый.

«Ну вот, ещё не хватало…» — подумал Тихон.

Он подобрал листовки, переложил их за колодец в тень. Тут они не были так приметны со стороны.

Назад он возвращался быстро: было уже не так темно и его могли заметить. Раз не выдержал, оглянулся. И молодой месяц как бы подмигнул ему, радуясь вместе с ним.

А дома Тихон долго ворочался на печке.

То ему казалось, что к их хате идут немцы с собаками, что он уже даже слышит, как лают собаки. И тогда называл себя дураком за то, что шёл и к колодцу и домой прямой дорогой, а нужно было описать круг, запутать следы…

То он думал, что листовки за ночь намокнут и завтра люди не смогут прочитать, что в них написано.

Он уже решил пойти собрать листовки и положить, как сразу подумал, под ведро. Уже слез с печи, вышел в сенцы и… вернулся. А может, фашисты уже ожидают возле колодца, и тогда он сам приведёт их к своей хате, к типографии.

На зорьке Тихон схватил ведро и побежал к колодцу.

Женщины прятали листовки в карманы и говорили друг другу:

— С самолёта понакидали. Всю ночь сегодня жужжал.

— Чего понакидали? — спросил у них Тихон.

Ему не ответили.

Ну и не надо. Тихон и сам знает чего. Они говорили про его листовки!

Листовки… Маленькие бумажки, которые помогали людям жить. Сколько же это времени прошло с той поры? Больше года. Намного больше года. Тогда была осень, а теперь зима, через какой-то месяц и весна начнётся, станет теплеть. Теперь Тихон в лесу. И типография подпольная, которая чуть ни год была у них в саду, теперь тоже в лесу.

Звонкое конское ржание прервало размышления Тихона. Он сделал шаг в сторону партизанской конюшни, решил посмотреть и напоить, если надо, кобылку Павла, но тут из командирской землянки вышел Володя и крикнул:

— Тишка! Тебя командир вызывает.

«Позвали… — подумал Тихон. — А не могли вместе, как всех». Он поглядел на Володин револьвер, вздохнул (у него никогда никакого оружия не было) и пошёл следом.

Она была больше других, землянка командира. И окошки под потолком пропускали больше света, и посередине стоял стол.

В землянке было накурено. Над столом плавал дым, да такой густой, что и лиц людских сразу же не разглядеть. На нарах сидели партизаны. Здесь были не все партизаны, а только командиры отделений, взводов, рот и разведчики, среди которых Тихон увидел Павла, самого старшего своего брата. А Василия, среднего, Тихон видел редко. Он был адъютантом у Урбановича, секретаря Брестского антифашистского комитета. Время от времени к ним в отряд приносили партизанскую сатирическую газету «Штык», рисунки для которой делал Василий.

Командир отряда Александр Иванович Самуйлик что-то толковал партизанам, показывая пальцем на карту района, разрисованную синим и красным карандашами. Карта обтрепалась по краям, её уже много раз подклеивали кусками простыни, а она всё равно едва держалась.

Когда партизаны говорили своему командиру, что пора уже завести новую карту, он отвечал, что в архив и эту примут, а новая совсем не понадобится, потому что война скоро окончится…

— Наша задача ясна: манёвры, засады, бои, — командир чеканил каждое слово. — А семейный отряд переправим на болота. Забьём сваи, поставим на них шалаши.

— Помёрзнут дети, — сказал кто-то.

— А думаешь, по лесу бегать им лучше будет?

— Может, в село какое-нибудь?

— Сколько их осталось, сёл-то? Клепачи сожжены, Козлы тоже…

Александр Иванович поднял голову, и Тихон увидел его утомлённое, озабоченное лицо. Только чёрные усы были, как всегда, задорно закручены кольцами. Каждый раз, когда Тихон смотрел в лицо командира, он удивлялся его усам: как это они держатся, почему не опускаются вниз?

— А, малец здесь! Проходи, проходи, чего ты встал у притолоки, как гость?

Александр Иванович поднялся с табуретки, подошёл к Тихону, обнял за плечи и провёл к столу.

Сильная рука стиснула Тихону плечо. Какое-то время командир молчал. Он то смотрел на партизан, то обращал взгляд на миску, стоявшую на краю стола, полную пепла и маленьких клочков обгоревшей бумаги. Окурков не было. Табак из окурков высыпали и тут же делали новые самокрутки.

Командир отодвинул миску в сторону, словно она мешала ему думать, взглянул на Тихона и неожиданно заговорил весело:

— Признавайся: ходил с братьями резать телеграфные провода?

— Ходил, — сказал Тихон. Сказал, а сам испугался. Наверно, влетело Павлу, что взял его с собою.

— Резал? — допытывался командир.

— Не, я только изоляторы разбивал. Молотком как стукну — он сразу на куски…

— А ты знаешь, что в отряд поступила жалоба на вас?

— Жалоба?

— Ну да, за то, что уничтожили вы пять километров связи, поспиливали столбы и эти, как их… изоляторы побили.

Партизаны расхохотались.

— Почему жалоба? — ничего не понял Тихон.

— Не почему, а от кого. От фашистов.

Теперь засмеялся и Тихон.

— Так как ты думаешь, что мы ответим на эту жалобу? — спросил командир.

— Скажем, что в другой раз порежем десять километров связи. А завалы на шоссе такие сделаем, что неделю они их растаскивать будут, — оживился Тихон.

— Молодчина, Тишка-братишка! Так и запишем.

Александр Иванович прижал Тихона к груди:

— Вот какая у нас смена растёт. Орлы! — Потом посмотрел на мальчонку и добавил тихо: — Орлята. Что, орлёнок, готов летать?

— Всегда готов! — ответил Тихон.

— А куда полетишь?

— Куда нужно.

— Вот это ответ… Ну, шутки шутками, а идти тебе и впрямь нужно, — сказал командир уже серьёзным голосом.

И Тихон тоже сразу стал серьёзным, так как понял, что шутки кончились.

— Нужно идти в Байки.

— Я-то давно хотел пойти, а меня всё не пускали, — обрадовался Тихон.

— Не пускали, потому что можно было обойтись. А теперь нельзя… Повидаешь сестрёнок, гостинцев им принесёшь. Наверно, заскучали они там одни у чужих людей?

— Как водится, заскучали.

— А весной, как потеплеет, в лес их заберём, в семейный лагерь. Так что каких-нибудь месяца два-три им потерпеть ещё придётся.

Командир старался говорить бодрым голосом, но Тихону показалось, что думает он о другом, и Тихон ждал, когда он заговорит об этом другом, об основном. Тихон понимал, что не только для того, чтобы он повидал сестрёнок, посылают его в опасный путь.

— Зайдёшь к Марии. Знаешь её?

— Что до войны была председателем сельсовета?

— Вот-вот, к ней. Скажешь, за листовками пускай не приходит. И людей тоже пока что к нам пускай не отправляет. До особого распоряжения. — И уже совсем тихо добавил: — Блокада начинается, Тишка.

— Так я схожу в Ружаны и погляжу, что там делается.

— Не надо.

— Тогда хотя бы в маньчицкий гарнизон. Это ж рядом с деревней, совсем рядом.

— И в гарнизон не надо. Мы сами знаем: с фронта сняли части и бросили сюда, чтоб с нами расправиться.

— В гарнизон я зайду. Это мне просто.

— Не надо.

— Тогда я скоро вернусь. Нынче туда, завтра назад.

— Тётка Мария скажет тебе, что делать дальше.

Командир снова задумался. Потом проговорил тихо, будто думал вслух:

— Одет ты как должно, парень смекалистый. Пройдёшь.

— Товарищ командир! А можно, я отнесу в деревню листовки?

— Нет, нельзя.

— Тогда хоть одну сводку дайте, последнюю. Я в деревне покажу.

Тихон нетерпеливо смотрел на командира, ждал.

— Боюсь я за тебя.

— Не бойтесь, всё будет хорошо. Я же не первый раз иду.

— Ну, уговорил.

Из-под стола командир вытащил ящик, где пачками лежали сводки Совинформбюро и листовки на русском, немецком, польском и венгерском языках. Взял сводку, подал Тихону.

— Только смотри, в случае чего, скажешь, на дороге нашёл. Бумажка, ты и поднял. А читать не умеешь, неграмотный.

— Хорошо. Я её так спрячу, никто не найдёт. Можно идти?

— Подожди, я хочу ещё сказать то, что говорил уже не раз: ты должен быть осторожным. Ты ведь не просто маленький парнишка, ты — партизанский разведчик. Я это говорю, потому что знаю, что ты смелый. Разведчики всегда смелые. Но и осторожные. Береги себя. Ты нам очень нужен, и мы тебя любим.

Тихону почудилось, что партизаны сейчас засмеются над словами командира. Но никто не смеялся.

— А теперь иди. А ты, Павел, запряги коня, подвезёшь.

Командир обнял Тихона, поцеловал.

Собирался Тихон недолго.

Зашёл в землянку, взял торбу, лежавшую на нарах под подушкой. Осмотрел. Снизу торба местами распоролась по шву. Снова откинул подушку, достал из-под сенника поблёскивавшую коробку от леденцов (мать ещё до войны принесла однажды из Ружан эту коробку), открыл. Вынул иголку с длинной ниткой. Сел к свету. Разгладил ладонью мешковину на нарах, вывернул торбу, высыпал на мешковину сухие хлебные крошки, заплесневевшую корку и луковицу. Сел, принялся шить.

— В дорогу собираешься, Тиша?

— Да, дядя Иван.

— Далеко?

— В Байки.

— О-о, в Байки… — Голос у дяди задрожал.

— Только на два дня. — Тихон виновато взглянул на дядю. — Вот только погляжу на сестричек и сразу же назад. И к вашим зайду, — поспешно добавил он.

Тихон знал, что дядя Иван грустит без своего Лёньки, друга Тихона, и без маленькой Марийки. И когда он их увидит — неизвестно. А Тихону повезло, он идёт в деревню. Всех повидает. А что он Лёньке нарасскажет, так тот и во сне не видывал того.

И ещё подумал Тихон, что мог бы и дядя Иван пойти с ним. Подумаешь — два дня… Но он знает, дядя не пойдёт без разрешения, а разрешения никто ему не даст. И потому дядя молчком, с завистью смотрит на Тихона.

Длинная нитка скручивается в узлы, и иголка выскальзывает из пальцев. А может, это Тихон шить не умеет, потому-то она такая непослушная?

Наконец дырка кое-как зашита. Тихон завязал узелок, откусил нитку. Снова вывернул торбу и собрал в неё всё, что там лежало раньше. Иголку с ниткой положил в коробку.

От горячей печурки шло тепло. Дядя Иван открыл дверцу, чтоб подкинуть ещё дровишек. Пламя полыхало ярко, даже гудело в трубе.

Тихон любил смотреть на огонь. Белые языки огня сперва несмело лижут дрова, будто пробуют их на вкус, а потом жадно глотают одну чурку за другой. В такие минуты Тихон ни о чём не думал, просто смотрел на огонь, и всё. И теперь он на какой-то момент засмотрелся на пламя. Потом отвернулся. Взглянул на свою коробку и протянул её дяде Ивану.

— Пускай, дядя, полежит у вас, пока вернусь.

— А что там у тебя, секрет?

— Не-е, бумажка одна.

Со дна коробки Тихон достал в несколько раз свёрнутый листок.

— Вот, — сказал он, — первая листовка. Она у меня уже давно, почти два года. Её вся наша деревня читала.

Дядька Иван взял в руки листовку, посмотрел подпись.

— Так это ж наш антифашистский комитет так сперва назывался! Впрямь самая первая листовка. — И он с интересом, будто впервые, начал читать: — «Советские граждане и гражданки! С лютостью дикого зверя, хитростью бандита, ночью, подкравшись исподтишка, людоед Гитлер напал на нашу священную Родину — Советский Союз…»

Тихон подхватил:

— «Чтобы приблизить время окончательной победы и освободиться от немецкого фашизма, мы, советские люди… — Тихон на мгновение остановился, — …верные славным боевым традициям наших предков, в великий исторический час должны мобилизовать свои силы для того, чтобы уничтожить врага…» — Тихон замолчал. — Я столько раз читал её, что почти всю заучил наизусть. И дальше знаю…

— Я тоже её читал, — сказал дядя Иван, — и вот я тут, в лесу.

Тихон вновь сложил листовку, положил её в коробку и протянул дяде Ивану:

— Спрячьте, а то наши курцы увидят и…

— Ладно, малец, спрячу… Ты хоть съешь чего перед дорогой.

— Это можно.

Дядя Иван поднял крышку с чугунка, и в землянке запахло варёной картошкой. Тихон взял картофелину, ковырнул ногтем и принялся снимать тонкую шелуху. Обмакнул в соль, которую дядя насыпал перед ним. Картошка была сладкая, здорово прихваченная морозом. Тихон жевал и думал, что до войны, когда они все жили в деревне, он никогда не ел сладкой картошки.

Пришёл Павел. Принёс маленький узелок, положил его на нары, развязал.

— Ешь, Тиша.

Тихон посмотрел на бутылку молока, хлеб, сало, кусок сухого сыра, два белых квадратика сахара и яйцо. Крутанул яйцо на нарах, и оно завертелось как волчок. Значит, варёное.

— Я с собой возьму, потом съем.

— Это всё тебе, ешь сам. А гостинец на санях лежит.

— Я потом.

— Ну, как знаешь.

Тихон всё сложил в торбу. Надел ватник, застегнул, торбу повесил через плечо. Шапку-ушанку держал в руках.

— Бывайте, дядя Иван!

— Гляди, сынок, береги себя.

— Хорошо.

— А моим скажи — скоро увидимся.

Дядя подошёл к Тихону, посмотрел в его синие, как васильки, глаза, откинул со лба волосы и сказал совсем не то, что думал:

— Подстричься тебе надо, а то скоро косы заплетать можно будет.

Тихон нахлобучил шапку и взглянул на Павла. Павел, высокий, головой до потолка, стоял молча, ждал, пока Тихон распрощается.

— Пойдём, Паша.

Павел пригнулся, чтоб не удариться о косяк, и отпер дверь. Тихон ещё раз оглянулся. Дядя Иван стоял возле печурки без шапки. Огонь отбрасывал жёлтый луч на его побелённую временем голову, на солдатскую гимнастёрку, которая виднелась из-под старенькой куртки.

А подле землянки уже стояли сани с сеном, накрытым дерюгой, что выткала когда-то мать.

Тихон сел на веретьё.

Павел закутал ему ноги и примостился рядом. Дёрнул за вожжи. Ленивая кобылёнка нехотя тронулась с места.

Дорога знакомая. Знаком каждый поворот на ней. Сколько раз осенью на колёсах, зимой на санях Тихона подвозили до болота партизаны. Потом он шёл пешком. Делал большой круг, обходя места, где в самые суровые морозы не замерзает трясина. Сворачивал к огромной, с сухим верхом, поросшей серым мохом сосне. Там стёжка. Она выводит на лесную дорогу, та — на большак, а там уже и их деревня недалеко.

Кобылёнка неторопливо переставляла ноги, словно устала за день и теперь решила отоспаться. Павел задумался и не подгонял её.

— Паша, дашь мне завтра из автомата пострелять? — спросил Тихон.

— Не дам.

— Ну вот, а ещё брат… — Голос у Тихона обиженный.

— Потому и не дам, что брат.

— Я ж ещё ни разу не стрелял.

— Обойдёшься.

Тихон засопел, отвернулся и стал смотреть на молодые ёлки, росшие у дороги. Все ровненькие, словно подстриженные, они стояли тихо, торжественно, как часовые на почётном посту. Вчера была оттепель, а ночью снова прижал мороз. Капли воды, стекавшие с иголок, замёрзли и были похожи на слёзы, не успевшие упасть наземь.

— Павел, смотри, ёлки плачут! — воскликнул Тихон, уже позабывший обиду.

— Не говори глупостей!

Павел дёрнул за вожжи, и кобылёнка, шумно фыркая, побежала лёгкой рысью. Из-под копыт полетели комки снега и, чистые, белые, падали Тихону прямо на колени. Тихон ставил ладонь ребром и скидывал снег на дорогу. Казалось, он весь отдался этому занятию, и потому его вопрос был совсем неожиданным:

— Паша, а страшно тебе было, когда ты брал в немецком гарнизоне приёмник и пишущую машинку?

— Не брал, а конфисковал: забирал наше, советское. А почему ты вдруг вспомнил?

— Просто так. А там что, совсем немцев не было? — допытывался Тихон.

— Они спали в соседней комнате.

— А как ты забрался?

— Через окно. Стекло вынул.

Тихон замолчал. Казалось, он уже думал о чём-то другом, а заговорил вновь о том же:

— И тебе не было страшно?

Павел пожал плечами.

— Тогда не думал о страхе. У меня было задание: достать приёмник и машинку. Об этом я и думал. Потому что если думать, что тебя могут убить, непременно убьют. А вообще… погибнуть не страшно, страшно погибнуть ни за что. Или если свалит шальная пуля. И это не страшно, а обидно…

Тихон слушал Павла, и ему почему-то казалось, что Павел говорит не ему, а самому себе. Отвечает на какие-то свои мысли.

— А ты почему спрашиваешь? — повернулся Павел к младшему брату.

— Не знаю. Просто вспомнил.

Павел внимательно посмотрел на Тихона.

— Тебе ведь запретили идти в гарнизон.

— Эх, был бы у меня пистолет… — мечтательно проговорил Тихон.

— Дурачок. Пистолет — это ж не торба. Брось и не думай.

Тихон молчал. Он и сам понимал, что Павел говорит правду. Но ему очень хотелось иметь свой пистолет.

— Дай я хоть подержу твой автомат.

— Он заряжен.

— Ну и что?

Павел снял с шеи автомат и подал его Тихону. Тихон положил автомат на колени и пальцами стал осторожно водить по короткому чёрному стволу.

Дуга зацепила за широкую лапу сосны, и снег, собравшийся на ней, обрушился вниз, рассыпался тысячами серебряных порошинок. Тихон стал белым, как Дед-Мороз, и Павел белым, весь в снегу. А кобылке не нравится быть заснеженной, и она хвостом старается сбросить с себя этот холодный наряд.

Павел снял шапку, стряхнул снег. Тихон тоже.

— Не холодно? — Павел тщательно закутал ноги Тихону.

— Не-е, — ответил Тихон, кулаком поддел кверху шапку, чтоб она не сползала на глаза, и стал смахивать снег с чёрного ствола автомата.

— А нос-то покраснел.

Павел снял рукавицы и завязал у Тихона под подбородком шапку-ушанку. Потом вынул из-под своей шинели полушалок, обмотал брату шею, а концы запихнул под ватник.

Тихону сразу стало теплей.

— Мамин?

Павел кивнул головой.

Помолчали.

— Мне сказал один человек, — заговорил Павел, — что из Волковыского концлагеря её перевели в Белосток. А оттуда как будто в Германию повезут. Говорят так. Не знаю, правда или нет.

Тихон ничего не ответил. Только отвернулся, чтобы Павел не увидел слёз, что набежали на глаза.

Четыре месяца он не видел матери. Четыре месяца старался не говорить о ней, чтоб не плакать. И не плакал. А думал всё время. Потому что не думать не мог.

Сколько раз, забравшись на нары и отвернувшись к стене, чтобы партизаны думали, что он спит, Тихон вспоминал. Вспоминал всё с самого начала. И как к ним в село приехали немцы, и как вдруг поднялась стрельба. Они слышали эту стрельбу дома и видели потом, как немцы клали в машину убитых и раненых.

Тихон радовался, что партизаны так здорово всыпали немцам. А не знал он тогда, что бой вёл один дядя Левон, который весной вместе с типографией перебрался в лес. И не знал тогда, что дядю Левона ранили. Два шага не добежал он до речки: дядюшка так хорошо плавал под водой! Два шага… Он выстрелил себе в висок, чтоб не попасть живым в руки к немцам.

Об этом Тихон узнал потом, а тогда только радовался.

Потом к их хате подъехала машина, крытая чёрным брезентом, и всех, кто был дома, — Тихона, мать, сестрёнок — загнали в ту машину. Там сидели уже соседи, много людей из их села. И только позже они все узнали, что их забрали за дядю Левона. А тогда сидели в машине и даже не догадывались, куда их везут…

Тихон вспоминал, что он говорил потом, на первом допросе в тюрьме, до мелочей вспоминал и думал, где и в чём он ошибся, где не так, не то сказал, — и потому всё так скверно обернулось. Может, если бы он говорил иначе, всё было бы по-иному? И теперь мать была бы с ними.

…Его первого вызывали на допрос, думали: мал, всё расскажет. Привели в комнату. За столом сидел гитлеровец, рядом с ним две овчарки следили за каждым движением Тихона, словно перед ними был не маленький мальчишка, а силач. Тут же за столом сидел переводчик, печатал что-то на машинке. А он, Тихон, стоял посреди комнаты. Его схватили на дворе и даже не дали надеть башмаки. Босые ноги. Штанишки, из которых он уже вырос, держались на одной лямке. У него огнём горели пятки от пушистого ковра. У них в деревне ни у кого не было ковра с такими яркими цветами.

Из приёмника лилась весёлая музыка. Потом музыка стала играть тише. Стало слышно, как немец размешивал ложечкой сахар в стакане. Ложка ударялась о стекло, и оно звенело. А Тихон рассматривал вытканные цветы. Потому что если бы он поднял глаза на гитлеровца, тот увидел бы, как Тихон его ненавидит.

Немец заговорил тонким голосом, который совсем не подходил к его широким плечам и круглой, как тарелка, роже. Вслед за ним заговорил переводчик:

— Мальчик, господин офицер спрашивает: есть ли у тебя старшие братья?

— Есть, — ответил Тихон.

— Сколько?

— Один, — соврал Тихон

— Сколько ему лет?

— Четырнадцать.

— А где он сегодня?

На мгновение Тихон поднял голову. Оба — и офицер и переводчик — смотрели на него, как на своего лучшего друга. Улыбались. Тихону даже показалось, что собаки тоже улыбаются, как и их хозяева. Ну и пускай улыбаются. Тихон всё равно им не скажет, что Володе уже семнадцать, а Василий и Павел ещё старше, что все они вместе с отцом в партизанском отряде, что он, Тихон, партизанский связной. И он ответил:

— С отцом в Ружаны пошёл, за солью.

Говорил, а сам думал: что, если не поведут его в ту же камеру, где мать; как он скажет ей, что говорить, чтобы одинаково было? Перед допросом условиться не успели. Привезли их на машине, и его сразу привели сюда, в эту большую комнату.

— Но вы ведь тоже из лесу пришли. Какое оружие у партизан? Много их?

— А где я был с мамой, там одни старики и дети.

— Зачем пришли в деревню? Разведчики?

— Что вы, мы в лесу от стрельбы прятались. Ночи уже холодные стали, так мы пришли одеться.

— И опять в лес?

— Не-е. Мы домой пришли.

— Бандитам помогали! — вдруг визгливо закричал гитлеровец.

— Каким? — словно не понял Тихон.

Он знал, что бандитами немцы называли и партизан, и красноармейцев, и пленных, которым удалось убежать из немецких концлагерей.

Немец ещё что-то кричал, но переводчик уже не переводил. Он позвал солдата, тот потащил Тихона в соседнюю комнату, и там его били плётками.

Избитого, бросили в камеру прямо на руки матери.

— Не говори, мама, про Павла и Василия, — шептал Тихон, — говори только про Володю, что ему четырнадцать, что он с отцом поехал за солью в Ружаны. И ещё скажи, что вернулись в село оттого, что холодно в лесу…

Мать постелила на полу свою жакетку и осторожно положила на неё Тихона.

Пришли за ней. Повели на допрос. Остался Тихон в камере с сестрёнками Женей и Ниной.

— Не надо плакать, — успокаивал их Тихон. — Скоро домой вернёмся. Ничего нам не сделают немцы.

Для них он — старший брат.

И мать ничего не сказала фашистам. Повторяла то, что говорил Тихон.

Из тюрьмы их перевели в концлагерь — несколько длинных бараков, огороженных колючей проволокой, — тут же, рядом с тюрьмой. За колючей проволокой другой лагерь — военнопленных. Там даже бараков не было.

Один раз Тихон передал военнопленным несколько картофелин. За это его сильно избили охранники.

Он решил убежать. Прокопал под проволокой яму и вылез на другую сторону.

Его поймали и опять били.

Он ещё раз попробовал убежать — пристроился к колонне пленных, шедших на работу.

Его заметили, выволокли из рядов и на этот раз били в присутствии начальника тюрьмы.

Шесть недель держали их в лагере. А потом Тихона и девочек отпустили домой.

Был октябрь. По утрам лужи затягивал тонкий ледок и дул пронизывающий ветер.

Вот тогда чужие люди и повесили Тихону на плечо нищенскую торбу. С нею он и сам дошёл до дому, и сестрёнок довёл. С этой торбой он потом не раз ходил по сёлам, выполняя задания партизанского командира…

— Ты сделаешь всё, как скажет тётка Мария, — донёсся до Тихона голос Павла.

Тихон смотрит на него и ничего не понимает. Мыслями он ещё там, в тюрьме, в фашистском лагере.

— Говорю: что тётка Мария велит тебе, то и будешь делать.

— Ладно, — кивает головой Тихон.

— А Жене и Нине скажи: как только хоть чуть спадут морозы — возьмём их. Скажи, что теперь ещё нельзя, пусть немножко потерпят.

Подъехали к старому, искалеченному бурей дубу. Одна лапа-ветвь, широкая и длинная, склонилась до самой земли. И издали казалось, будто старый дуб опирается на неё, чтобы не упасть. А подъехали ближе, увидели, что это не так. Лапа-ветвь ещё прочно держалась. Ещё живил её своими соками дуб.

— Вчера с Большой земли прилетал самолёт, — снова заговорил Павел. — Лётчик такой весёлый!.. С Ленинграда сняли блокаду. Девятьсот дней держались ленинградцы. Гомель наш, Жлобин наш, Калинковичи тоже уже наши. Скоро здесь будут…

— Скорей бы.

— Известно, скорей бы.

Снова замолчали. Павел думал о том, что вот сейчас, совсем скоро, им надо будет расстаться и Тихон останется один. Павел вернётся к друзьям, к партизанам. Будет делать всё, что требуется: и в засаду пойдёт на дорогу, и на посту будет стоять.

А всё равно он будет думать про Тихона. Когда он сам идёт в разведку, он спокоен. Он взрослый. Смотреть прямо в лицо врагу — его долг и перед Родиной, и перед самим собой. А Тихон? Он как та ветка, которой необходимо держаться за дуб.

— Павел, а вон сосна, за которую радистка парашютом зацепилась. Помнишь?

— Помню.

— Мы с Колей Козловым тогда первыми на лошади примчались. Коля топором ветки обрубал. Вот видишь, один бок голый. Видишь?

— Вижу.

— А на что ей нужен был тот букетик?

— Какой букетик?

— Разве ты не видел? Маленький, цветки голубые такие, незабудки, кажется. В руке крепко зажала. Смешная… Из Москвы везла, как будто у нас таких нету.

— Нет, Тихон, не смешная. Может, ей этот букетик подарили, может, он ей дороже всего на свете. Вырастешь — поймёшь.

Павел остановил коня.

— Приехали, дальше нельзя.

— Знаю.

— Гостинцы девчонкам не забудь. — Павел протянул Тихону завёрнутый в марлю узелок. Потом сунул руку в карман и достал две маленькие куклы, вырезанные из дерева. — Отдай, пускай забавляются.

Тихон положил всё в торбу.

— Иди, Тихон, а то до темна не поспеешь.

Тихон молчал. Первый раз Павел назвал его так, по-взрослому.

Потом поглядел на Павла и, словно стесняясь, опустил глаза.

— Ты когда папу увидишь? — спросил наконец.

— Не знаю. Может, завтра, может, послезавтра поеду в штаб. Передать что хочешь?

— Не-е, я так. Лучше послезавтра вместе поедем.

— Можно и вместе.

Павел молча прижал к себе младшего брата. Тихон уткнулся носом в жёсткую солдатскую шинель.

Павел повернул лошадь, и скоро и саней и его не стало видно за деревьями. Тихон остался один. Он шёл теперь напрямик, по колени проваливаясь в глубокий снег. Раньше, до войны, он всегда радовался зиме, снегу. За селом ребятишки катались на салазках, играли в снежки, строили снежные крепости. А теперь он знает, как тяжело идти по снегу. И отдохнуть страшно, потому что мороз, потому что, присев, можно остаться тут, в лесу, навсегда.

Нет, зима не друг Тихона, теперь она его враг. И ещё имеется у Тихона самый большой враг, враг на всю жизнь — фашисты. Это они стали между Тихоном и его домом, они принесли на нашу землю войну.

Из-под ног Тихона выпрыгнул заяц-беляк. Отскочил в сторону и замер, смотрит и совсем не трусит. Словно знает, что ничего ему не сделает Тихон. А может, зайцу скучно одному и он хочет поиграть с парнишкой? Ан нет, Тихон играть не станет. Ему не до игры. А когда всё же играл в последний раз? Конечно, до войны, и, конечно, это была игра в войну. Тихон с Лёнькой и ещё с несколькими сельскими ребятишками скакали с гиканьем на прутах-конях и размахивали деревянными саблями. И это они называли войной. Будто и впрямь война такова. Теперь Тихон видел её настоящую. Она подстерегает на каждом шагу. Может, притаилась вон за тем деревом, за тем кустом. Может, смотрит на Тихона дулом автомата. Может, разорвётся возле его ног снарядом, а может, спрячется, залезет в землю маленькой миной…

Война — это могилы в поле, в лесу, у дороги. Могилы без надписей. Просто бугорки земли. Их много выросло, этих безымянных бугорков, под которыми лежат неизвестные герои.

Тихон огляделся. Он уже миновал болота и теперь вышел к старой сосне, что стоит на опушке леса. И дорога и стёжки — всё засыпано глубоким снегом. Никто здесь теперь не ездит, не ходит. Немцы боятся забираться глубоко в лес. А партизаны на свои диверсии ходили в другую сторону, в сторону железной дороги.

Ноги стало трудно вытаскивать из снега. Тихон посмотрел на свои бурки. Снег на них обледенел, а там, где нога сгибалась во время ходьбы, потрескался. Тихон подумал, что прежде, когда мать только сшила бурки, они казались ему лёгкими-лёгкими. Нога не чувствовала их, а теперь они стали тяжёлыми и неудобными.

Впереди показались высокие кусты орешника. За кустами заходило солнце. Ветки блестели и просвечивали на солнце, как будто были сделаны из стекла. Тихон смотрел на кусты, на лес, зловеще тихий, на белый-белый холодный снег, и ему стало как-то жутко оттого, что он один.

Не первый раз идёт он по этой дороге, но одиночество почувствовал впервые. Может, виноваты в этом холодные стеклянные кусты? А может, ему тоскливо потому, что давно не видел отца, не знает, где мать?..

С вершины сосны упал большой комок снега. Тихон видел, как он падал, цепляясь за ветки и рассыпаясь. Но когда он с шумом грохнулся на землю, Тихон вздрогнул. Ему захотелось скорее к людям. Он уже было кинулся бежать и… остановился. Что подумали бы о нём дядя Левон или командир отряда, который столько говорил про смелость Тихона?

Тихон сел на пень, вытер рукавом лоб. Достал из торбы бутылку молока, зубами вытащил пробку, глотнул раз, другой. Холодное молоко обожгло горло. Он сунул бутылку за пазуху, чтоб согреть. Так учила мать.

Вспомнил, что в торбе есть разные вкусные вещи. Вспомнил и сразу почувствовал, как хочется есть. Запустил руку в торбу, долго перебирал там пальцами, а достал только горбушку хлеба и принялся жевать. Окончив, запил молоком, снова сунул бутылку в мешок, поднялся и зашагал дальше, с трудом волоча по снегу ноги.

В небе послышался ровный гул. Тихон остановился, прислушался. Гул приближался. Показались самолёты, чёрные, как вороны. Они летели низко и тяжело гудели. Вероятно, везли бомбы, много бомб. И сбросят они их на наших людей, на наши дома. Дядя Левон говорил, что немцы хотят всех сделать своими рабами.

Тихон не хочет быть рабом.

Дорога вела в деревню. Да какая там дорога? Её давно засыпало снегом, никто по ней не ходил, некому было. И деревни не было. От неё осталось только название — Клепачи — да печи, которые стояли в снегу. Сто двадцать печей. На каждой печке прежде грелись дети, старики. Тогда печи стояли в хатах. Хаты сожгли фашисты. Людей, старых и малых, кого убили, кого сожгли. А юношей и девушек загнали в товарные вагоны и повезли в Германию, в рабство. А печи остались. Уже два года стоят. Когда это случилось, Тихон ещё жил в своих Байках. Байки от Клепачей близко, пять километров. И Тихон видел тогда, как над лесом стоял дым от Клепачей. И все это видели. И тогда многие мужчины из их села пошли в лес, стали партизанами…

Украдкой, чтоб не знала мать, он вместе с Лёнькой ходил поглядеть на сожжённую деревню. По ней гулял ветер, разносил пепел; пахло горелым.

Теперь горелым не пахнет. Но каждый раз, когда Тихон приближается к Клепачам и видит одинокие печи, ему становится холодно…

— Хальт!

От неожиданности Тихон остановился как вкопанный. Он шёл уже по большаку, накатанному машинами. Большак вёл к шоссе, соединял с ним былые Клепачи. За Клепачами была деревня Лoсосино. В ней ещё жили люди, и Тихон шагал смелее. На случай неожиданной встречи у него было оправдание — побирается мальчонка. Нищенская торба, перекинутая через плечо, была для Тихона как бы пропуском. Никто не обращал внимания на маленького попрошайку: сколько их ходило по деревням!

И вдруг над самым ухом раздалось как выстрел:

— Хальт!

Фашистских солдат было двое. Один из них стал быстро обыскивать Тихона: ощупал карманы, провёл рукой вокруг пояса. Другой на ломаном русском языке спросил:

— Кто? Куда? Откуда?

— Ходил в Лососино, просил подаяния. Да не очень-то подают. — Тихон старался говорить тонким голоском, чтобы казаться меньшим, чем есть. Потом он вспомнил, что в торбе лежит узелок, который Павел дал для сестрёнок. — Там в деревне наша бабушка живёт. Помирать уже собирается. Так последнее отдала на гостинец моим сестрёнкам.

— А с кем ты живёшь?

— С сестрёнками. Двойняшки они. По восемь лет им.

— А тебе сколько?

— Двенадцатый.

— Отец и мать где?

— Померли. С голоду померли. Сами не ели, всё нам отдавали. Вот и померли. А теперь и бабушка собирается помирать.

Тихон говорил чистосердечно и так жалостливо, что ему самому захотелось расплакаться. Рукавом он начал вытирать слёзы.

Немец достал из торбы марлевый узелок, развязал его.

— О, яйки, карашо!

Потом вывернул торбу на снег, на дорогу. Одно яйцо покатилось, словно хотело улизнуть от немца. Но тот схватил его с земли и вместе с куском сала завязал в узелок. Кукол выкинул.

— А ты куда идёшь?

— В деревню, в Байки.

— А, Байки! Тогда иди.

Солдат, который копался в Тихоновой торбе, взял в одну руку узелок, другую положил на автомат, висевший на груди, хлопнул узелком своего друга по спине, и они пошли, посмеиваясь, не обращая больше внимания на маленького нищего.

Вдоль дороги темнели столбы. На некоторых из них виднелись белые фарфоровые стаканы-изоляторы. Проволоки не было, её так и не успели навесить перед войной. И теперь столбы стояли как напоминание об иной жизни.

Тихон помнит, как они, сельские ребятишки, целыми днями не отходили от монтёров, как на какое-то чудо смотрели на высокие деревянные круги-шпульки, на которые была намотана проволока. Как им хотелось, чтобы скорей засветились в хатах маленькие лампочки, которые переделывают ночь в день. При панах даже и речи не было, чтобы в село провести электричество… Теперь от времени, от дождей и ветра столбы потемнели.

Впереди Тихон увидел людей. Много людей. Они стояли на одном месте и молчали. Что это за люди? Тихон хотел обойти их, повернуть куда-нибудь в сторону, но они стояли на самой дороге, и он пошёл прямо.

Вдруг какие-то звуки донеслись до Тихона. Словно от сильного ветра скрипели незапертые хозяином ворота. Ветер действительно был. Он гнал вдоль дороги снег и дул Тихону прямо в лицо — казалось, не пускал, предупреждал: вернись назад, уходи отсюда!

Деревня ещё далеко, отсюда не услышишь, как скрипят ворота. Что бы это могло быть? Пригляделся и… даже остановился от неожиданности, даже отшатнулся назад: на столбе висел человек. Верёвка была перекинута через крюк с фарфоровым изолятором.

Никогда в жизни своей Тихон не видел виселиц, не видел повешенных. И он не мог тронуться с места. Ноги словно приросли к земле. Он стоял и смотрел. А ветер раскачивал мёртвого человека, как будто хотел сбросить, а верёвка скрипела: скрип, скрип.

Под столбом стояли двое часовых. Третий гитлеровец увидел Тихона, подошёл к нему и молча подтолкнул прикладом автомата к толпе. Тихон упал, поднялся и, подгоняемый солдатом, подошёл к людям. Он боялся поднять голову и видел только ноги повешенных. Четыре босые ноги. Значит, повешенных двое. Они висели так близко один от другого, что сначала Тихону показалось, будто висит один человек. Тихон боялся взглянуть вверх: а вдруг он знает этих людей? Он не мог отвести глаз от заледенелых ног, припорошённых снегом. Снег не таял. Тихон почувствовал, как у него начали мёрзнуть пальцы на ногах, и стал шевелить ими в бурках, чтобы согреть. Потом заставил себя повернуть голову в сторону, посмотрел на людей.

Вот стоит женщина в лёгком городском пальто, даже без тёплого воротника. В руке держит узелок. Может, из Бреста шла в деревни менять на хлеб свою одежду? Она плачет и платочком вытирает слёзы. А другая женщина низко опустила голову, словно она виновата, что повесили этих двоих.

Ещё три женщины, пожилые, деревенские, переступают с ноги на ногу. По-видимому, стоят они давно и давно замёрзли.

Взгляд Тихона вновь остановился на повешенных, на фанере, висевшей у одного на шее. Фанера длинная. Один конец её доходит до колен, а верхний упирается в подбородок. На фанере написано: «Мы — партизаны, стреляли в германских солдат». Невольно глянул на лица. Узнал и не мог, не хотел поверить. Отвернулся, чтобы не смотреть, чтобы не увидели, не догадались немцы, что он знает повешенных. В ушах зазвучала песня, которую пел сегодня утром в партизанском отряде Коля Козлов. Зазвенел Колин смех, весёлый, беззаботный.

Не знал Коля, когда смеялся, что нет уже у него отца и брата…

По дороге в село шёл старый невысокий мужчина с седой, белой бородой. Гитлеровец и его загнал в толпу. Мужчина снял шапку, и ветер растрепал у него на голове редкие волосы. Гитлеровец что-то сказал. Старик не понял. Тогда солдат вырвал из рук старика шапку и надел ему на голову.

Старик опять снял её.

— Безбожники, нельзя в шапке быть, — сказал он.

— Не безбожники! Бандиты! И ты бандит!

Фашист ударил старика автоматом. Дед не удержался на ногах и упал. Потом поднялся и стал прямо, не глядя на фашиста. Тот поднял шапку и вместе со снегом надел старику на голову. Тихон словно бы почувствовал, как снег начинает таять и стекать знобящими каплями за воротник старому человеку.

До вечера их держали у виселицы. Потом отпустили.

Тихон брёл как во сне, волоча ноги, опустив руки, которые стали почему-то неподъёмными. Он чувствовал себя состарившимся человеком, который прожил долгую жизнь и очень устал.

За бугром показалась труба, потом стреха крайней хаты. Это хата Курачинских, дядьки Ивана, с которым Тихон живёт в одной землянке. Хата Тихона тоже крайняя, только на другом конце села.

Хата дяди Ивана была не освещена. Нигде, ни через одну щёлочку не пробивался свет.

«Может, нет никого?» — подумал Тихон и потянул за дверь.

Дверь замкнута изнутри. Это хорошо. Значит, в хате кто-нибудь да есть, есть кому замыкаться.

Тихон постучал. Никто не отозвался. Он постучал ещё, прислушался. В хате затопали. Звякнула скобка, кто-то вышел в сенцы, и женский голос, голос тёти Ольги, спросил:

— Кто тут?

— Это я, Тихон.

За дверью зазвенели защёлки: одна, другая. Тётя заволновалась, и потому у неё всё валилось из рук. А ей хотелось побыстрей отпереть, впустить в хату этого ребёнка — ведь он пришёл оттуда, из леса.

Наконец защёлки подались, тётя отперла дверь, впустила Тихона и проворно заперла вновь.

Тихон стоял в тёмных сенцах, ждал, пока тётушка снова замкнёт дверь.

— Идём.

Вслед за тёткой Ольгой Тихон вошёл в хату. От нагретой печки шло такое тепло, что у него закружилась голова, и он присел на лавку рядом с дверью, чтобы не упасть.

— Что с тобой? — испугалась тётка Ольга.

— Ничего… Это я так…

— Дай я тебя раздену, а то у нас жарко. Марийка захворала.

— А что с ней?

— Боюсь, не воспаление ли лёгких. Докторов ведь теперь нет…

Она развязала Тихону шапку, сняла и положила на лавку, принялась расстёгивать пуговицы ватника. Ватник был мокрый, в снегу. Тётушка повесила одежду к печке, чтобы просохла.

— Ты по дороге шёл?

— По дороге.

— Значит, видел?.. Два дня уже они там. И снимать не дают.

Тётя поплотнее затянула занавеску на печке («Наверно, Лёнька там», — подумал Тихон), тяжело вздохнула.

— А ты всё ходишь. Мы вот стараемся из хаты не вылезать, как бы с бедой не встретиться… Что ж это я? — спохватилась тётка Ольга.

Она отодвинула заслонку, достала из печи чугунок, налила щей, подала пресную лепёшку:

— Ешь, ешь, детка! Больше ничего нету. Всё немцы позабирали.

— Я Женю с Ниной ищу.

— Сперва подкрепись. Согрейся. Они в тепле.

— У кого они, не знаете?

— В деревне. А значит, дома. Ты ешь.

Тихон взял ложку, зачерпнул кислой душистой капусты и отставил миску в сторону.

— Не могу я.

С печки соскочил кот. Подошёл к Тихону, потёрся об ноги.

«Вот кому всё равно, есть война или нет её. Мурлычет себе на печи…» — подумал Тихон.

Тётя Ольга стояла у загнётки и с жалостью посматривала на мальчонку. В мороз, в холод, в непогодь он не сидит дома с книжкой, не учит уроки, как должен был бы, если бы не эта проклятая война. Ребёнок, а и то в лес пошёл, уже и он помогает партизанам. И её Иван в лесу. Но он взрослый, уже видел жизнь, знает, за что воюет.

— Ну, как там? — спросила тётушка несмело, сделав ударение на слове «там». Она не хотела называть слово «лес», хоть говорила в своей хате.

Тихон был рад, что тётя заговорила о другом, не про то, что он видел на дороге. И ответил поспешно:

— Дядя Иван кланяется, просил передать — скоро вместе будете. Наши жмут фрица! Да вот… — Тихон нагнулся, стянул с ноги бурку, поднял стельку и достал сложенный вчетверо листок бумаги. Подал его тёте Ольге.

Она прибавила в лампе огоньку, стало светлее. И Тихон увидел, что, кроме ставен, которые плотно запирались с вечера, окна завешены самоткаными половиками. Потому и не заметил он света, когда подошёл к дому.

Тётушка взяла в руки сероватый, словно вырванный из книги листок бумаги. Поглядела на него и снова протянула Тихону:

— Прочитай ты.

Тихон начал читать, как когда-то стихи в школе, торжественно, только тихо:

— Так это ж, выходит, нынче, Тишка?

— Нынче, тётя Ольга!

— Ты гляди: нынче — и уже напечатано.

— «Оперативная сводка, — продолжал читать Тихон. — Войска Ленинградского фронта, продолжая развивать успешное наступление, овладели городом и железнодорожным узлом Уринк (Лигава), а также заняли несколько населённых пунктов…» — Тихон приостановился, чтобы перевести дух, а тётка подумала, что он уже всё прочитал, и проговорила задумчиво:

— Бьют немцев, Тишка…

— А вот дальше написано, сколько оружия у них позабирали наши.

— Что оружие, люди свободными стали!.. Это куда важней.

Тихон сложил листовку, положил на прежнее место. Надел на ногу бурку.

На печке приподнялась занавеска и показалась голова, сверкнули любопытные глаза. Ну известно, это Лёнька проснулся.

— Тишка, а у тебя автомат есть? — зашептал Лёнька.

— Вот я тебе дам автомат! — прикрикнула на сына тётка Ольга.

Занавеска мгновенно опустилась, Лёнька кулём скатился с печи, подбежал к Тихону. И таким счастьем светилось его лицо, что Тихон не выдержал — также улыбнулся ему.

— Ах, какая радость — правду знать! — снова заговорила тётушка. — А то те ироды звонят и звонят про свои победы.

— Брешут, — отрезал Тихон. — Мы каждый день слушаем радио. Наши уже под Гомелем.

— Под Гомелем? Это же Белоруссия!..

— Четырнадцатого декабря Мозырь наши взяли, Калинковичи. Павел сказал, скоро сюда придут.

— Придут…

Лёнька стоял сбоку и от нетерпения переступал с ноги на ногу. Ему столько надо спросить у Тишки, они так давно не виделись. Раньше, до войны, он бы и минуты не ждал, мигом потащил бы друга в уголок, и они наговорились бы вдосталь.

А теперь Тихон сидит в хате и беседует с Лёнькиной матерью, как взрослый.

— Немцы в селе есть?

— Нету. Только ходила я нынче в Ружаны, так там их тьма тьмущая собралась…

— Блокаду готовят. Завтра скажу нашим.

— Скажи, Тишенька, скажи, мой мальчик: пусть они там лучше прячутся.

— Они не прятаться будут, а к бою готовиться.

— На что им тот бой! Этак-то поубивать в бою могут…

— На войне воюют, а не прячутся, — сказал Лёнька.

— Ей-богу, договоришься у меня!

Из-за перегородки послышался слабый голос:

— Мама…

Тётка Ольга кинулась туда. Тихон с Лёнькой остались одни.

Лучшего друга, чем Лёнька, у Тихона не было никогда. И не только потому, что они одногодки, учились в одном классе, сидели на одной парте. Самое главное, что их всегда удивляло и радовало, было то, что в одно время, ну, прямо в одну минуту у них появлялись одни и те же мысли и желания.

То Тихон прибежит к Лёньке, чтобы предложить другу пойти вместе на рыбалку, а Лёнька в это время ладит удочку и собирается бежать к Тихону. То Лёнька бежит к Тихону с лукошком — в пущу идти по ягоды, а Тихон встречает его на пороге хаты уже с лукошком в руках.

Их вместе принимали в пионеры, а они, стоя плечо к плечу, клялись быть всегда готовыми защищать дело отцов.

И теперь Тихону часто не хватало друга, и он знал, что Лёньке тоже не хватает его.

— Тишка, ты в боевом отряде? — спросил Лёнька.

— В боевом.

— И стрелял уже?

Тихон немножко смутился.

— Не-е… Я — разведчик. Хожу гляжу, где фашисты обосновались, какое у них оружие, и передаю в отряд. А партизаны тогда идут и бьют их. — Тихон вспомнил слова Павла и добавил, будто и сам так думал: — Мне с оружием ходить нельзя…

— А кто у вас самый главный, дядька Максим?

Ещё в самом начале войны Лёнька первый сказал Тихону про дядьку Максима. И теперь вспомнил о нём, потому что не раз читал листовки и обращения к населению, подписанные дядькой Максимом, секретарём Брестского антифашистского комитета.

И Тихон подумал, что сейчас, пожалуй, можно рассказать Лёньке о том, о чём он не мог, не имел права рассказать раньше: про землянку в их саду, про подпольную типографию и про то, что дядька Максим — это совсем не дядька Максим, а Иосиф Павлович Урбанович.

Урбановича Лёнька знал: Иосиф Павлович до войны был председателем Ружанского поселкового Совета. Уже тогда они, ребятишки, с восхищением глядели на Урбановича, потому что ещё в 1926 году, когда их, малышей, и на свете не было, а на Ружанщине хозяйничали паны, девятнадцатилетний Урбанович выступил с речью на первой политической массовке в Ружанах. Его, былого подпольщика, которого паны за революционную деятельность сослали на каторгу, знали все в округе.

После рассказа Тихона Лёнька некоторое время молчал, потом обиженно прошептал:

— И не мог ты мне раньше про это сказать? Я же никому бы больше…

— Не обижайся, ты же понимаешь, это была не моя тайна. — И чтобы перевести разговор на другое, Тихон спросил: — А помнишь, ты мне рассказывал про поезд, что партизаны отбили у фашистов?

— И роздали людям всё, что фашисты хотели вывезти в Германию?

— Ага, так это сделал командир нашего отряда Александр Иванович Самуйлик!

Рассказ о подвиге командира Тихон слышал в отряде, в партизанской школе, открытой по инициативе Урбановича в семейном лагере. Выкопали для этого большую землянку, сколотили столы из досок, лавки. Вместо тетрадей молодой берёзовой коры надрали. На ней и писали карандашом. И наставница у них была, как в настоящей школе, только одна на три класса. И учились не каждый день. Тихон ходил в третий класс. Правда, пешком он не ходил. Всегда кто-нибудь из партизан подвозил верхом на коне эти два километра. Отряд-то конный, как у Будённого.

Однажды в школьную землянку пришёл командир отряда. Он рассказывал ученикам о войне 1812 года, о том, как мужественно сражались русские солдаты, обороняя от захватчиков Отчизну.

Тихон не сводил глаз с ордена Ленина, поблёскивавшего на гимнастёрке командира.

— За что вы получили орден? — не утерпев, спросил Тихон.

— Расскажите!

— Расскажите! — послышалась детская разноголосица.

И Александр Иванович рассказал. Тихон слушал и боялся дышать, чтобы не пропустить ни одного слова.

Теперь так слушал его Лёнька.

В деревне царила тишина. Не лаяли собаки. И людей не было видно. Стемнело, и каждый сидел в своей хате.

Жизнь словно замерла. И было не по себе идти одному по пустынной безлюдной улице. Под ногами скрипел снег. Мороз пощипывал щёки. Высоко в небе высыпали звёзды и оттуда, с чёрной вышины, холодно и равнодушно смотрели вниз. Что им, звёздам, до того, что делается на земле! У них свои дела. Они мигают, гаснут, вспыхивают. Они усыпали серебряными крапинками небо и словно приглашают — полюбуйтесь нами. Да Тихон не любуется. Не до звёзд ему.

В какую хату зайти? Может, в эту? Жёлтые стены, высокое крыльцо и петушок на шиферной крыше. Дом построили перед самой войной. На взгляд дом ладный. А что делается там, за окнами? Тихон знает: горе там. Хозяин этой хаты, Алексей Мальчик, отважный партизан, погиб смертью героя. И дома уже знают об этом.

Тихон замедлил шаг у дома Мальчика, а зайти — не зашёл: смелости не хватило. А вот и хата Марии Баран. Хата выходит окнами на улицу, а крыльцо и двери сбоку, как и в их хате. Вошёл во двор. Та же тишина, что и повсюду в селе. Хлев стоит на отшибе, и ворота настежь раскрыты. Значит, пуст.

От крыльца до хлева протянута проволока. С неё свисает и позванивает на ветру цепь. Значит, и Шарика нету. Нету и будки. Может быть, разобрали на дрова?

Тётка Мария отворила дверь сразу же, словно ждала его.

— Думала, Геня вернулась. В Березницы пошла к деду.

— У вас никого нету?

— Валька спит уже. А так одна — кому же ещё быть?

— А вдруг чужие!..

— Кто теперь, Тишенька, к кому ходит… Разве бедой поделиться? Так у каждого своя есть.

На стене в рамке висит портрет дяди Фёдора. Через уголок рамки натянута чёрная ленточка. Ленточка полиняла, но тётя Мария не снимает её.

— Командир просил передать вам, что идти в лес — вы знаете зачем — не нужно.

— Знаю, Тишенька. А что случилось?

— Наверно, блокада будет. Если вас немцы увидят в лесу, непременно убьют.

— То-то, я смотрю, вечером едут и едут, и всё в гарнизон.

— В Маньчицы?

— Ну…

— И танки есть?

— Не-е, танков не видала, а орудия есть. А что нового там?

— От Ленинграда погнали фашистов.

— О, это радость! Наконец-то…

— Вы не знаете, у кого Женя и Нина?

— У меня были недели две назад.

— Тогда я пойду их искать. А то мне завтра надо вернуться в отряд.

— Ты останешься у меня.

— Зачем?

— Таков приказ командира. Блокаду переждёшь здесь, в деревне. А потом вернёшься.

Тихон растерянно смотрел на тётю. Так вот почему командир сказал ему: «Тётя Мария знает, что делать потом». И Павел это говорил. Значит, и Павел знал, что его отправляют из отряда. И потому дал подержать автомат. А раньше никогда не давал. Значит, его нарочно отослали из отряда, чтобы он отсиделся в селе, пока они будут воевать. Тихон чуть не заплакал. А тётя Мария тем временем поставила на стол чай.

— Хоть бы блокаду они выдержали, — проговорила она задумчиво.

— Выдержим.

— Не так всё просто, мальчик. Не так просто.

— Тётя Мария, а что случилось с Максимом Козловым? Я видел… около деревни…

— Что могло случиться? Поймали их фашисты в пуще, возле самой околицы. За дровами они ходили.

— Немцы написали, что они стреляли в них.

— Написать всё можно.

— Такие люди!.. У них Павел скрывался, когда из Бреста пришёл. Ещё в самом начале. Дядя Левон у нас, а Павел у них. Никто в селе не знал…

— Они умели молчать. До последней минуты…

Тихону вновь вспомнился партизанский лагерь.

— Я сегодня Колю ихнего видел. Такой весёлый… Ещё ничего не знает.

Тётя ничего не ответила. Только вздохнула.

— Я пойду, а то поздно уже. — Тихон поднялся.

— Ночевать будешь у меня?

— Не знаю, может, там, где Женя с Ниной.

— Смотри. Если вернёшься ко мне, постучи в ставню. Я услышу.

К ночи мороз покрепчал. А может, Тихону так казалось после тёплой хаты… Он шёл по улице и не мог отвести глаз от дома Козловых. Ещё издали увидел чёрные глазницы выбитых окон. Кто-то уже забил их крест-накрест досками.

На другой стороне улицы стояла хата колхозного садовника Игната Гайдука. Летом за невысоким штакетником перед её окнами буйно цвели георгины, розы, нежно-розовые гладиолусы и белые нарциссы. Весь дом был увит виноградом. Виноградные грозди висели чёрные, как смородина, только более буйные. Однажды Тихон с Лёнькой сорвали по грозди, попробовали ягод, и физиономии у них перекосились.

— А говорят, что виноград сладкий, — сказал Тихон разочарованно.

— А ты поверил! — ухмыльнулся Лёнька.

— И правильно сделал, что поверил! — К ним подошёл хозяин дома Игнат Гайдук.

Ребятам стало неловко, что их застали в чужом саду, и они понурив головы принялись разглядывать свои босые ноги.

— Ничего, ребятки, приходите через два года. Такой будет виноград — пальчики оближете!

Дядька Игнат повёл их в сад. Угостил такими вкусными яблоками, каких они никогда в жизни не ели. А может, это им так показалось, потому что хозяин не кричал на них, а добродушно посмеивался?

С того времени прошло три года.

Виноградные лозы, затвердевшие на морозе, скрежетали, словно жаловались, что им холодно, что о них забыли.

На стук Тихона дверь отпер сам Игнат Михайлович. Он постарел, сгорбился, отпустил бороду. Рубашка на худых плечах висела, как на вешалке.

— А, Тихон, проходи, проходи, расскажи, что творится на белом свете! — Голос у Игната Михайловича сиплый, простуженный.

— Я на минутку, дядя Игнат. Сестрёнок моих у вас нету?

— Были, а теперь нету.

— Не знаете, у кого они?

— От меня взял Василий Пухнарёвич. Да зайди ты, дай хоть поглядеть на тебя!

Тихон прошёл в хату.

Стены на кухне завешаны сухой мятой, пучками полыни и чебреца. На чисто выскобленном столе стоял кувшин.

— Я тебя хоть квасом попотчую.

Дядька Игнат взял кувшин и вышел в сени. Тотчас вернулся, достал с полочки чистый стакан и налил из кувшина мутноватого квасу. Во рту защипало, и будто бы стало легче дышать.

Ни у Василия Пухнаревича, ни у Ивана Пашко, ни ещё в двух хатах, куда заходил Тихон, девчонок не было. Он нашёл их недалеко от своего дома, у бабки Мальвины, пройдя чуть ли не всё село.

Бабка Мальвина, маленькая, старая, долго допытывалась у Тихона, кто он, покуда отперла дверь.

Нина и Женя сидели на печке, забившись, словно мышата, в уголок, за какие-то лохмотья. Увидев Тихона, они стали поспешно слезать с печи, цепляясь босыми пальцами ног за давно не белёные кирпичи. И когда они в одних рубашонках кинулись обнимать Тихона, он не мог сразу узнать, которая из них Нина, которая Женя. Обе беленькие, с чуть приметными веснушками на курносых носиках. У обеих раскиданы по плечам льняные волосы, которые они ещё не научились заплетать в косички. И обе одинаково плакали, его маленькие сестрёнки-двойняшки. Он понимал, как им тяжело жить у чужих людей, чуть не каждый день у других, потому что знал, какие они застенчивые. И даже теперь, увидев его, они ни о чём не спрашивают, только обнимают и шепчут:

— Тиша, Тишечка…

Тихону хотелось сказать им что-нибудь ласковое, чтобы успокоить. Ему, как и им, очень хотелось быть вместе.

— Скоро мы будем вместе. Вот только немного потеплеет. Вот только сойдёт снег. И вы будете с нами, и больше никогда-никогда мы не будем разлучаться! — успокаивал он сестричек.

— А где мама, где папа? Почему они не приходят?

— Не могут. Они в лесу.

— И мама в лесу?

— И мама.

Разве мог им Тихон сказать, что он ничего не знает про маму? Знает только, что она осталась в концлагере. А то, что говорил Павел, провожая его из леса, может, правда, а может, и нет. Павел сам так сказал. А девчонки, они маленькие, пусть думают, что мать уже в лесу, уже со своими.

Тихон снял с плеча торбу, положил на широкую лавку, стоявшую между столом и окном. Достал сухой сыр, хлеб и два серых кусочка сахару. Всё, что осталось после встречи с немцами. Протянул девчонкам:

— Нате сахар, сладкий.

Девочки откусили по крохотке, потом позвали:

— Бабушка Мальвина, посмотрите, что нам Тихон принёс!

Бабка Мальвина вышла на кухню, шаркая ногами по полу. Девочки протянули ей сахар:

— Попробуйте, правда сахар!

— Спасибо, детки. Ешьте сами. Я уже напробовалась за свою жизнь и сладкого и горького. Всего хлебнула. Это у вас ещё всё впереди.

— Куски большие, всем хватит.

— Ладно, спасибо, я своё съела. Только вот бог про меня забыл. Хлопот много у него или что…

Она взяла веник и стала подметать возле печи весь исковырянный земляной пол.

А Тихон протянул девчонкам Павлов подарок — кукол. Как они обрадовались! Забыли про всё. В их глазах было столько счастья, столько восторга.

— Куклы! Какие красивые! — щебетали девочки.

— Завтра мы им платьица сошьём, а то им холодно, — сказал Тихон.

— Сошьём, завтра, — как эхо, повторяли девочки.

— А теперь ложитесь спать, а я сейчас приду.

— Так скоро?! — Нина и Женя готовы были снова заплакать.

— Я только погляжу на нашу хату и сразу вернусь. И мы будем вместе.

— И мы с тобой, и мы с тобой! — в один голос закричали девочки, боясь отпустить Тихона хоть на одну минутку.

— Поздно уже.

— Нет-нет, мы с тобой!

Они понадевали всё, что у них было тёплого. Тихон завязал им крест-накрест на спине чужие платки, и сестрёнки стали похожи на двух маленьких бабушек с худыми бледными личиками.

Известно, день за днём, сколько уже времени прятались, не выходили на улицу, боялись, как бы их не увидели. Хотя все в деревне знали, что они живут где-то здесь, и хотя деревня партизанская, а всё равно лучше не показываться лишний раз на глаза.

На небе луна. На ней серые пятна. Тихон всматривается в пятна, и ему кажется, что на луне нарисовано человеческое лицо: брови страдальчески сдвинуты и рот открыт, будто человек кричит от боли.

Луна озаряет деревья. От них падают на снег чёрные короткие тени. Что там, в тени, — не видно. А потому они кажутся зловещими. И на улице никого нет. Только они, трое малышей, идут в конец деревни.

Вот предпоследняя хата. За нею пустырь — выгон, там летом паслись коровы. Дети торопливо проходят это место. Только девочки сильнее стискивают руки Тихону. За пустырём, на отшибе, их одинокая хата. Всюду снег, снег, снег… Им засыпан двор. И ни одного следа от ноги человека или животного. Белое, чистое, пушистое покрывало. На трубе высокая белая шапка блестит под луной, серебрится. Окна и дверь забиты досками. Пустая, покинутая хата. Словно люди, жившие в ней, нашли себе лучшую. Нет, ничего они не искали. Им всем было хорошо в этой хате. А вернуться сюда они не могут. И не потому, что дверь и окна забиты досками.

Тихон попробовал открыть ворота. Не смог. Завалило снегом. С наступления зимы никто не открывал их. Он прошёл с девочками вдоль плетня, взглянул на сад. И там всё ровно, бело. А прежде к землянке, в которой находилась типография, была проторена тропка. Чтобы никому не бросалось в глаза, зачем она протоптана и куда ведёт, в конце тропки поставили ларь и в него ссыпали пепел.

Сколько раз и Тихон ходил в землянку, носил еду, которую готовила мать. Печь в хате топили день и ночь. Тихон не раз видел, как на ящичек, который смастерил отец, ставили типографский шрифт, намазывали его краской, клали листок бумаги, сверху — доску и прижимали коленом.

Вот и всё. Так просто. А сколько радости приносили людям эти маленькие бумажки, сколько придавали сил и надежды! И какими необыкновенными, особенными казались ему люди, жившие в землянке. Он знал Мирона Емельяновича Криштафовича, Алёшу Дурейко, Руту Руткович, радиста Матвея, машинистку Любу.

Тогда было людно у них в хате. А теперь пусто. И вокруг — только белый снег.

— Скоро мы будем жить в своей хате, — говорит Тихон сестрёнкам. — Соберёмся все, как до войны.

— И мама и папа, — шепчут девочки.

— И мама и папа, — повторяет Тихон.

На небе появились серые, как дым от пожара, облака. Они быстро плыли мимо луны, словно догоняя друг друга. И показалось, будто это луна тронулась с места и летит куда-то, убегает.

— Завтра будет метель, — сказал Тихон.

На печке тепло. Тихон ощущает голыми пятками горячий кирпич. Ноги жжёт, а он продолжает так лежать. Пусть жжёт. Он так намёрзся за эту зиму…

Рядом лежат Нина и Женя. Они не спят, не могут заснуть. Они обнимают Тихона за шею, будто боятся, что он вновь покинет их. Тихон лежит и думает. И печка такая же, как и у них в хате, и тишина, и сестрёнки рядом. И даже где-то в стене несмело подал голос сверчок. И так хочется ему думать, что он дома и нету войны…

А тут ещё Женя неожиданно попросила:

— Тиша, расскажи сказку.

Тихон давно забыл все сказки. Но отказать сестрёнкам не может. Он силится вспомнить хоть какую-нибудь, хоть самую непритязательную — и не может. В голове только то, чем он живёт уже третий год. Однако говорить что-то надо, и он начинает:

— Жили-были две девочки, хорошие, послушные, совсем такие, как вы. И вот однажды пришёл в хату, где жили девочки…

— Фашист? — спрашивает Женя.

— Ага, фашист, — соглашается Тихон.

— С торбой?

— С огромной торбой, — подтверждает Тихон и продолжает уже совсем уверенно, будто это и хотел рассказать сестрёнкам: — Ходил фашист по земле и всё, что видел, запихивал в торбу. Ограбил он все страны, всю землю. Уже торба была полным-полна, тяжела-неподъёмна, а ему всё мало.

Притащился он к хате, где жили маленькие хорошие девочки. Увидел их и захотел взять с собой. Запихнул в торбу, торба стала ещё больше. Захотел фашист стронуть её с места — и не может. Будто приросла она к земле. Тащил-тащил фашист торбу и…

— Лопнул?

— Ага, лопнул.

— А девочки? Куда делись девочки?

— Выскочили и побежали к своей маме. Женя и Нина с облегчением вздохнули:

— К маме… Всё равно страшная сказка.

— Конец хороший, а сказка страшная. Ты такие больше не рассказывай, ладно?

— Ладно, больше не буду. Вы спите.

Девочки замолкли. Тихон повернулся на бок, прислушался.

В хате тихо. Только едва слышно тикает будильник да за стеной ворочается на кровати бабка Мальвина. Не спится Тихону. А может, это ветка старой яблони ему спать не даёт, корябает и корябает стекло в окне? И ветер крутит за хатой снег.

Ворочается Тихон на печи, никак не может заснуть. А может, не ветка, не ветер ему спать не даёт? Может, это мысли его?

Он прислушивается, спят ли Нина и Женя. Они дышат учащённо, словно торопятся. А ему не спится.

Тихон натягивает одеяло на уши, чтобы не слышать, как корябает ветка стекло. Жалко ему их, сестрёнок. А что он может сделать, чтобы им жилось иначе? Ничего. Не остановишь ведь ветер, что шумит за окном…

Может, если думать про что хорошее, тогда заснёшь?

И Тихон заставляет себя думать про хорошее.

Он вспоминает, как перед самой войной принёс домой табель и показал матери.

— Во, смотри, — тыкал он пальцем в бумагу, где стояли отметки, и от нетерпения сам принялся читать не спеша, будто только теперь видит написанное, хотя знал уже на память: — «Переведён в третий класс с отличными успехами и с примерным поведением». И во — пионер! — У него на груди пламенел красный галстук, яркий, как знамя.

Лицо матери светится от счастья. Она берёт в руки табель и осторожно, словно он стеклянный, прячет в коробку, которая стоит на шкафу. Там лежат и метрики детей, и ещё какие-то свидетельства-документы. Тихон видел. Он хочет, чтобы у матери всегда было такое сияющее лицо, и он обещает:

— Я всегда на одни пятёрки буду учиться.

Мать гладит его по голове:

— Ты будешь, — и даёт ему бублик.

Тихон бежит через всё село к Лёньке.

А то однажды нашли они с Лёнькой лисью нору в лесу. Лисицы не было: пошла, должно быть, на охоту. А маленькие лисята, жёлтые и смешные, были похожи на щенков. А когда Тихон захотел погладить одного по гладкой шерсти, лисёнок укусил его за палец. Палец долго болел, и мать обвязывала его листом лопуха.

А то отправились они однажды с Павлом на лодке рыбу ловить.

Выехали рано, солнце ещё не взошло. Над водой склонялись вербы. Пробираешься между ними, словно по туннелю, и такая тишина кругом! Поглядишь в воду, а там такие же вербы растут. И небо в воде такое же, как над головой.

Павел положил вёсла, лодка свободно плывёт по течению. Тихон, сидя на корме, правит рулём, чтобы не прибило лодку туда, куда им не нужно. И всё же зазевался, ткнулась лодка в вербу. От старости, а может, от молнии, ударившей в неё, наклонилась верба, повисла над водой, уцепившись корнями за берег. Здесь и решил остановиться Павел. Привязали они лодку к толстой ветви, и стало им дерево как бы причалом.

Павел размотал удочки. Тихон набрал в ведро воды из речки, чтобы рыбу туда пускать, живую привезти домой. Началась рыбалка.

И не потому она запомнилась Тихону, что наловили они тогда полное ведро пузатых карасей и плоских лещей, а потому, что вокруг было удивительно хорошо. И тишина стояла особенная, какая бывает только на реке, в лесу, покуда не взойдёт солнце. И восход солнца, который разбудил и лес, и всю окрестность, запомнился. И может, потому, что Павел тогда беседовал с Тихоном как с большим, рассказывал ему про дядю Левона.

— Его первый раз арестовали, — говорил Павел, — как раз в тот год, как ты родился. Я тоже ещё маленьким был, чуть больше, чем ты теперь. Приходят ночью к нам жандармы дядю Левона забирать. Я испугался, плачу. А дядя говорит: «Не плачь, Павел, правду в тюрьму не посадят». Повели его. А я думал, думал, как дяде Левону помочь… И придумал: стал в лес ходить, веники вязать, на рынке в Ружанах продавать. А деньги отдавать на помощь политзаключённым. Значит, и дяде Левону тоже…

Обжигают ноги кирпичи. Девчонки разметали руки — им жарко. И кажется Тихону, что это не кирпичи — солнце печёт, а он на лодке. И уже не с Павлом, а с Володей и Василием. И плывут они не по реке, а посередине огромного озера. Вокруг голые берега — ни дерева, ни кустика. И куда они ни повернутся, всюду на них смотрят дула фашистских автоматов. Застрекотали автоматы, забарабанили пули по борту лодки, и стала она, как решето, вся в дырках. Вода бежит в лодку, и опускается лодка на дно озера. А с берега стреляют и стреляют автоматы…

За окном свирепо лаяли собаки. Кто-то колотил в дверь. Уже спешила к двери бабка Мальвина и приговаривала:

— Тише там, тише. Дверь поломаете.

Она отодвинула засов. Влетел полицай, чуть не сбил бабку с ног.

— На сход, быстро!

— Выдумали — сход ни свет ни заря… — заворчала бабушка. — Сами не спят и людям не дают.

— Поговори у меня… Мигом пущу в расход!

— А ты не стращай. «Мигом»! Мне уже никакой твой расход не страшен.

Полицай замахнулся на бабушку, потом заглянул на печь. Увидел детей.

— А вам что, особое приглашение нужно? — закричал он. — А ну вниз!

Девочки торопливо стали слезать с печки. За ними Тихон. В руках он держал одежонку сестрёнок. На холодном полу помог им одеться. Надел платьица, какие-то чужие кофты с длинными рукавами. Хотел надеть чулочки.

— На бал собираетесь?! Может, вам зеркало подать? — завопил полицай.

Девочки всунули голые ноги в валенки. Голову повязали платками. Тихон положил чулочки в карманы штанов и стал помогать сестрёнкам застегнуть пальтишки на все пуговицы. Пальтишки не застёгивались, потому что петли не доходили до пуговиц, — топорщились узлы завязанных платков.

А полицай уже толкал прикладом в плечи.

Над лесом светлело небо. Мороз, как злая собака, хватал за щёки, за руки. Тихон втянул голову в плечи, сильнее прижал к себе сестрёнок. Он помнил всё время, что у них голые колени. Надо где-то остановиться, надеть чулочки. Они ведь у него в карманах. Вот начнётся сход, и он наденет их. А может, удастся до схода где-то остановиться?

Улица была забита людьми. Тихон никогда не думал, что у них в селе ещё так много людей. Ведь все мужчины в партизанах. И что немцы хотят сказать им? Может, какое-нибудь новое распоряжение прочесть? Так могли повесить на любом столбе, все знали бы.

Толпа двигалась в сторону Тихоновой хаты. Где бы остановиться, надеть чулочки сестрёнкам? Вон как посинели их личики! Тихон хотел свернуть в сторону, чтобы остановиться с девочками хоть на минутку, но гитлеровец с собакой вновь загнал их в толчею.

Когда чуть-чуть рассвело, Тихон стал оглядываться, смотреть, с кем идёт. Увидел недалеко Марию Баран. Значит, есть у кого спросить, куда их гонят. Протиснулся к ней, таща за собой сестрёнок. И бабка Мальвина шла за ними, чтобы быть вместе.

Тётка Мария шла с дочкой Валей, обняв её за плечи. Как раз вот так, высоко подняв голову, шёл когда-то в последнюю дорогу её муж.

— А Геня не пришла вчера. Ну, так и лучше, — сказала она Тихону, когда он протиснулся к ней.

— Почему лучше?

— Лучше. — И чтобы подтвердить свои слова, кивнула головой: — Лучше бы и ты не приходил. Да кто же знал?

В её голосе было столько печали и ещё чего-то непонятного, что Тихон не стал расспрашивать, куда их ведут.

— Холодно, Тиша, — прошептала Нина.

Он притянул к себе обеих сестричек.

— Сейчас надену чулочки, и потеплеет, сразу потеплеет, — сказал Тихон и стал осматриваться, искать, куда бы отойти ему с девочками.

Те, что были впереди, уже остановились, а задние ещё шли и шли, и толпа становилась всё более плотной. Люди стояли, уже прижавшись друг к другу, а задних всё подгоняли. А с боков, спереди и сзади были немцы с собаками и полицаи. Собаки лаяли, что-то кричали немцы.

Остановились напротив пустыря, что возле Тихоновой хаты. Рядом с хатой стоял офицер. Он начал что-то говорить. Все повернулись к нему, чтобы услышать, поскорее узнать, зачем их привели сюда. А Тихон смотрел не на немца, а на свою хату, на трубу, покрытую белой, снежной шапкой.

К нему пробрался Лёнька. Тихон стал искать глазами его мать и Марийку.

— Я один, — сказал Лёнька. — Марийка сильно хворает, мама осталась с нею дома.

— Вот бы и мне остаться с ними дома, а то мёрзнут тут, неизвестно сколько. — Тихон показал на сестрёнок.

— Глядишь, скоро отпустят, — сказал Лёнька. — И я не успел тепло одеться.

Полицаи начали выуживать из толпы мужчин. Схватили Игната Гайдука, дядьку с седой бородой и ещё человек шесть, несколько молодых женщин. Тихон видел, как полицай тащил за руку жену Алексея Мальчика.

Всех выволоченных из толчеи повели на пригорок. Тихон пробрался к краю толпы. И Лёнька за ним. Тихон вынул из кармана чулочек, стал на колено, снял с Нины один валеночек, стал надевать чулочек, а Лёнька держал Нину, чтобы она не упала, чтобы не затоптали ногами. Женя стояла рядом и держалась за Тихона.

Кто-то ударил Тихона. Женя заплакала. И ещё кто-то заплакал рядом с Тихоном, и вдруг толпа рванулась с места. Люди закричали, заголосили. Тихон чуть не упал, вскочил.

Женщины хватали детей, бежали к немцам, чтобы вырваться из кольца. Собаки с лаем бросались на людей, сгоняли всех в одно место.

Плач и причитания, выкрики, лай собак — всё слилось, и над толпой стоял жуткий гул.

Бабка Мальвина возвела очи горе, сжала руки в кулаки и, потрясая ими, не молилась, а кричала истошно, изо всей силы:

— Господи! Что ты делаешь? Разве мыслимо такое?..

Нина и Женя прижимались к Тихону, плакали.

Он посмотрел на пригорок. На фоне серого неба ритмично, словно заведённые, сгибались и разгибались с ломами, с лопатами в руках тёмные фигуры людей. На одном краю ямы росла груда земли. И только тогда всё понял Тихон: люди копали себе могилу.

— Они стрелять не будут. За что же стрелять? — успокаивал Тихон девочек и верил, что самое страшное не свершится. До последней минуты он думал, что немцы только постращают, а потом отпустят всех домой.

Запахло бензином. Один из гитлеровцев поливал их хату. Потом поднёс факел под стреху. Хата начала загораться. Пламя ползло вверх, и Тихон увидел, как стала таять снежная шапка на трубе.

Всё остальное было как во сне.

К Тихону подошёл немец и потащил его за плечо. Нина и Женя вцепились в Тихона, а немец отпихнул их. Они упали. И только теперь Тихон увидел, что они отчаянно стискивают в руках куклы, которым сегодня собирались шить платьица, и подумал, что Жене он так и не успел надеть чулочки и что ей холодно. Увидел Лёньку, который не так давно глядел на него широко раскрытыми глазами. В толпе мелькнуло знакомое лицо тёти Саши. Она что-то кричала, словно окликала его. А вот по пустырю, высоко задрав обгорелый хвост, промчался с диким криком серый очумелый кот. Ещё вчера вечером Тихон гладил этого кота.

Тихона подвели и поставили рядом с каким-то фашистским начальником. На шапке у него белел череп. Немец что-то командовал тонким голосом.

Уже недалеко от ямы устраивались гитлеровцы возле пулемёта. Уже вели к яме людей.

Немец командовал. И вдруг Тихон узнал этот голос. Вспомнил круглую, как тарелка, рожу. Вспомнил Волковыск, тюрьму, большую комнату и диван…

Затрещали пулемёты: та-та-та-та, та-та-та-та-та. Тихон закрыл глаза и бессильно опустился на снег. Кто-то встряхнул его и поставил на ноги. У Тихона шумело в голове. Он силился что-нибудь вспомнить. Ага, Лёнькины глаза… Почему Лёнька так смотрел на него? И вдруг догадался: Лёнька подумал, что Тихон привёл немцев, чтобы всех убили. Его ведь не убили, он стоит бок о бок с немцами. Значит, он с ними заодно. Тихону стало страшно, он рванулся туда, к яме, к своим. Он хочет быть с ними.

Гитлеровец схватил его за шиворот, стиснул так, что Тихон чуть не задохнулся, и свалил. Тихон ударился головой о мёрзлую землю и потерял сознание.

В воздухе закружились лёгкие снежинки. Потом их стало больше и больше, и вот уже летят они сплошной белой стеной, словно спешат быстрей покрыть следы злодеяния, содеянного нелюдями.

Очнулся Тихон в помещении. Услышал резкий разговор, похожий на перебранку. Говорили двое. Грубый голос кого-то отчитывал. Тонкий — оправдывался.

Тихон лежал на чём-то мягком и холодном. И на голове у него тоже было что-то холодное. Он с трудом открыл глаза. Увидел обитую чёрной кожей или клеёнкой спинку дивана. Смотреть было больно, и он снова закрыл глаза.

Но фашисты, по-видимому, заметили, что он пришёл в чувство, подошли к нему, склонились. Заговорили что-то с ним, и совсем не сердито. Потом один гитлеровец вышел в соседнюю комнату и возвратился с переводчиком.

— Мальчик, господа офицеры спрашивают у тебя, как ты себя чувствуешь?

Тихон молчал.

— Ты можешь подняться? Помочь тебе?

Он снял с головы Тихона мокрое полотенце.

Тихон не хотел, чтобы ему помогали, и сел сам.

С трудом, но сел.

Прямо со стены напротив дивана на Тихона смотрел Гитлер. На портрете снизу написано: «Гитлер — освободитель!»

Раньше Тихон видел только карикатуры на Гитлера. В партизанских газетах и в «Штыке», который рисовал Василий. Там Гитлер смотрел на горы трупов советских людей. И тоже была подпись: «Гитлер — освободитель». И было ещё написано: «От чего Гитлер освободил этих людей?»

Здесь, на этом портрете, фюрер был такой же, как и на карикатуре.

Тихон отвернулся.

На столе на подносе стоял чайник.

Гитлеровец налил в стакан чаю, положил сахар и стал размешивать ложечкой. Стекло звенело. Тихон снова вспомнил Волковыск, тюрьму и этого фашиста.

Немец протянул стакан Тихону. Тихон проглотил густую слюну. Он хотел пить, но стакана не взял.

— Бери, бери, — сказал переводчик, — не стесняйся. Господин офицер не желает тебе ничего дурного.

— Я не хочу.

— Может, шоколаду, печенья?

Тихон помотал головой.

И чай и тарелку со сладостями всё же поставили около Тихона на кресло.

Один гитлеровец сел за стол и принялся читать какие-то бумаги, а тот, круглорожий, заговорил. Переводчик переводил:

— Я тебя запомнил ещё в тюрьме, когда ты хотел бежать. Уже тогда я догадался, что ты связан с партизанами. Но я знал также, что они тебя принуждали. Сами прячутся в лесу, а таких, как ты, заставляют рисковать своей жизнью. Ты парень сообразительный, всё это и сам понимаешь. Потому я и подарил тебе жизнь и тогда и теперь.

Пока немец говорил, Тихон старался догадаться, что этому выродку с человеческим черепом на шапке нужно от него.

— Ты думаешь, нам не жаль тех людей, что погибли сегодня? — перевёл далее переводчик. — Жаль. Но что мы могли сделать? Село возле самого леса, ворота в пущу. Мы их закрыли. Война!

Фашист развёл руками, будто и впрямь другого выхода у них не было.

— И потом, — не унимался он, — мы тоже отметили ваш скорбный день, день смерти Ленина. Так что нас нельзя обвинять, что у нас плохая память…

Тихон опять ничего не сказал.

На него напало какое-то безразличие, и тонкий голос гитлеровца только неприятно резал слух, а смысл слов переводчика перестал доходить. Тихон думал совсем о другом: здесь была школа, он здесь учился. В этой комнате был класс. Тихон вспомнил, как он первый раз пошёл в школу. Нина и Женя — тогда ещё совсем маленькие — хотели пойти вместе с ним. И никак не могли, не хотели понять, почему Тихону можно, а им — нет. Они ведь всегда были вместе. И они заплакали. Стояли около дома, держались за руки, смотрели ему вслед и плакали.

У Тихона даже сердце заныло: ну почему он тогда не взял их с собой? Им так хотелось в школу…

А теперь здесь немцы. И этот фашист что-то гнусавит и гнусавит. Зачем он столько говорит? Или после расстрелов им всегда хочется поговорить?

— Господин офицер — человек слова, он обещает, что ни один волос с твоей головы не упадёт, — говорил переводчик.

«Что им от меня надо?» — подумал Тихон.

— Так ты согласен?

Тихон молчал. Что-то он пропустил в речи немца, что-то важное!

— Ты согласен провести наш отряд к партизанам? Ты же знаешь дорогу?

Так вон оно что: его хотят сделать предателем! Думают задобрить сладким чаем.

Немец курил сигарету, а Тихону показалось, что в помещении — дым от сгоревшего села и он сейчас задохнётся от дыма. И это не стекло в стакане с чаем звенит — трещат, лопаются стёкла в окнах и кричат люди и куда-то хотят бежать. Он стискивает в кармане Женины чулочки и не знает, что делать, что он может сделать… Только б скорей из этой комнаты куда-нибудь, только б не видеть спокойные морды немцев, пьющих чай, словно ничего не стряслось!..

— Поведёшь? — снова спросил немец.

Тихон кивнул головой.

— Ну, вот и молодчина. Я знал, что ты согласишься.

Поднялся ветер. То он ударял в грудь, то в спину, а то налетал откуда-то сбоку и кидался колючим холодным снегом.

Дорога шла ровным полем. Потом круто поднялась на холм.

Справа от холма темнело кладбище. Ветви деревьев над могилками качались от ветра.

Тихон оглянулся.

Село было окутано чёрным густым дымом. В ясные дни за селом виднелись крыши домов Ружан, а там, дальше, синел лес.

«Так вот почему меня вчера сразу отпустили, когда я сказал, что иду в Байки! Те немцы уже знали, что с рассветом Байков не станет», — думал Тихон.

Вошли в лес. Сосны, сосны слева, справа — высокие и стройные. А по сторонам совсем молоденькие деревца, укрытые снегом. Кое-где над снегом торчали лишь тоненькие бледно-зелёные верхушки.

Ещё вчера Тихон был в отряде. С дядей Иваном, с Колей, с Павлом. Завтра он собирался идти с Павлом в штаб, к отцу. Отец ухаживает за лошадьми и тоже, как и молодые партизаны, ходит на боевые операции. Что ему хотел сказать Тихон? Он силился вспомнить и не мог. Может, ничего? Может, просто захотел повидать — и всё? И сказал Павлу, чтобы подождал его, что пойдут они вместе.

Никуда они теперь не пойдут вместе.

Выла метель, крутила вьюга. Снег летел отовсюду — и сверху и снизу, будто собрали его со всего неба, со всего света, собрали и ссыпают здесь. Серое небо повисло над самой головой. В нём скрывались вершины деревьев. Всё окрест стало серым.

— Ты куда нас ведёшь? — спросил у Тихона офицер, весь засыпанный снегом.

— Куда задумали. К партизанам, — ответил Тихон.

Потемнели деревья. Потемнел снег под деревьями. И казалось, что это с деревьев сползает ночь, что там, где-то вверху, она прячется днём. А придёт время — спустится вниз и гуляет по лесу.

Вот и сосна. Она стоит отдельно. Повернуть около неё налево — придёшь в отряд. А прямо — тропа приведёт в такое болото, в такую топь, которая в самые лютые морозы не замерзает. Летом там тонули коровы.

Тихон пошёл по тропе прямо, прислушиваясь, идут ли за ним гитлеровцы. На какую-то минуту ему стало страшно: а вдруг они догадаются? Вдруг остановятся, не пойдут? И тогда… Нет, Тихон не думал о том, что его убьют. Его всё равно убьют. Но начнётся блокада. Сразу же. Вон сколько фашистов только здесь! Сотня, не меньше. А как вооружены! И пулемёты с собой тащат. Но не-е, не догадались, пошли. Где им догадаться, немцам! Они ведь дороги не знают.

Лес кончился. Впереди был невысокий кустарник, а дальше начиналось словно бы поле. Тихон знает: это не поле. Это болото, засыпанное снегом. Ещё чуть-чуть пройти, ещё… Дальше, в болото. Он не чувствует уже усталости. Пусть скорей темнеет. Пусть крутит вьюга.

Уже один немец провалился в болото. Другой стал его вытаскивать и сам провалился по пояс.

— Мальчик, куда ты нас привёл? — спросил офицер, ещё на что-то надеясь.

Тихон остановился. Всё. Они пришли. Он повернулся, посмотрел немцам в лицо. Первый раз смотрел не опуская глаз.

— Туда, откуда вы никогда не вернётесь.

Офицер неторопливо начал вынимать из кобуры пистолет.

…Выстрел был сухой и короткий. Как будто треснула тонкая ветка, на которую наступили ногой.

Тихон его не услышал…

В хате они живут вдвоём — Дарья Ивановна и Максим Иванович. Хата большая. Теперь это особенно заметно.

Дарья Ивановна встаёт до света. Разводит огонь в печке, ставит чугунки. Прежде чугунки были большие. Теперь — маленькие.

На кровати вздыхает Максим Иванович. Сейчас и он поднимется: спать долго не может, а просто лежать не привык. Прежде не было времени, теперь время есть. На работу в совхоз уже не ходит. А всё равно сейчас поднимется и он.

На стене в комнате висят три портрета. Портреты трёх сыновей. Все трое в чёрных костюмах, все в галстуках, подрисованных фотографом.

Таких галстуков они не носили, не успели.

Из трёх сыновей, что со стены смотрят на мать, остался в живых только Павел. Живёт под Брестом, работает в совхозе. Василия и Володи нету. Один лежит под Косовом в Ружанской пуще, другой — под Братиславой в Чехословакии. Нету девочек-близнецов Жени и Нины, нету Тихона… Разбросаны по земле могилы её детей. От младших даже портретов не осталось.

Только материнское сердце помнит всё: и лес, и фашистов, и тюрьму, и концлагеря. Была в Равенсбрюке, в Грюнаберге…

Никогда не думала, что останется живая. Сколько молодых не выдержали: за колючую проволоку, по которой проходил ток высокого напряжения, руками хватались, потому что не было сил жить.

А Дарья Ивановна всё думала о детях, как они будут без неё, — и выжила.

Приехала после войны — ни детей, ни хаты, ни села…

На горке, рядом с тем местом, где раньше стояла их хата и где теперь стоит такая же, возвышается памятник. На нём написано: «Вечная слава патриотам деревни Байки, зверски расстрелянным немецко-фашистскими захватчиками 22 января 1944 года».

Здесь, под этим памятником, лежат старики, женщины, дети. Здесь похоронены Женя и Нина.

А Тихон? Мальчик вернулся к матери уже из легенды. Говорят, что только одному немцу из того отряда карателей удалось спастись. Он долго блуждал по лесу. Его поймали партизаны. В дневнике немецкого солдата они прочитали такие слова: «Мы никогда не победим русских, потому что даже дети у них воюют и погибают как герои».

Тот немец и рассказал партизанам о мальчике из деревни Байки, маленьком партизанском разведчике Тихоне Баране, который никогда не слышал про Ивана Сусанина… А подвиг его повторил.