Был у меня в школьные годы приятель Борька – Борис Бобров. Да-да, читатель правильно подумал – брат знаменитейшего Всеволода Михайловича Боброва. Правда, с Всеволодом я так и не познакомилась. А Борис учился в Ленинграде в Нахимовском училище и на лето приезжал в Москву – к брату. А мой отец после войны (это были 1949–1950 годы) учился в Академии Генерального штаба.

Квартиры у нас тогда не было, и мы жили в гостинице ЦСКА. Тогда, впрочем, не ЦСКА, а ЦДКА – армейское спортивное общество так называлось. В той же гостинице были сборы у армейских футболистов. Так что мы частенько видели их в определённом, непрезентабельном состоянии. Понятно, в каком. Игроки были всемирно известны, обожаемы, любимы, им поклонялись и… наливали.

Тем летом мы с Борисом, познакомившись в этой самой гостинице, ходили в театр, в цирк – встречались, в общем. Были мы ровесниками, общий язык нашли как-то сразу, и нам было друг с другом интересно.

Прошло какое-то время, мой отец получил новое назначение – военным атташе в Болгарию. Тут же ему дали квартиру на Новопесчаной улице. Большую квартиру в доме, на котором Песчаная улица заканчивалась и начинался лес.

Родители уехали в Болгарию, а меня отдали в интернат, где были дети, чьи родители работали за рубежом. В те времена за границей не было советских школ, и дети-школьники не могли поехать с родителями.

Наша школа-интернат была на Петровско-Разумовской аллее, около стадиона «Динамо». Кстати, лес, который вырос там, сажали мы. Нас, школьников, водили туда, и мы с удовольствием копали ямки, располагали в них саженцы, присыпали землёй, ухаживали… После того, как я окончила десятый класс, ничто уже не держало меня в этом интернате, и я стала жить одна в четырехкомнатной квартире.

Естественно, тем же летом я поступала в институт. Столь же естественно – в юридический. Но… Попытка оказалась неудачной. Хорошо, что ещё можно было перебросить документы в пединститут, что я и сделала, сдав экзамены на факультет иностранных языков, испанское отделение. Весь первый курс училась вполне добросовестно и институт этот вспоминала с благодарностью, когда ездила в Испанию вместе с Виктором. Конечно, еле-еле, но я всё-таки говорила по-испански, во всяком случае, могла примитивно объясниться.

Так вот, на следующий год я решила сделать вторую попытку стать юристом. В пединституте слукавила, написала заявление, что уезжаю в другой город, чтобы мне выдали аттестат. И поступила в Московский юридический институт. Сама, без родителей.

Борис приезжал в Москву нередко, мы встречались, опять куда-то ходили. Но отношения были сугубо товарищеские. И вот однажды, в сентябре 1953 года, мы побывали в цирке, а после представления Борис провожает меня до дома. Едем в троллейбусе, и тут заходит в салон парочка, причём молодой человек Борису хорошо знаком. Они радостно здороваются, знакомят друг друга со своими девушками, да и нас, девиц, друг с другом. Это была наша первая встреча с Виктором Тихоновым.

Кстати, девушка, как быстро выяснилось, училась со мной на площади Коммуны, в восьмом классе. Её звали Эльвира. Она потом вышла замуж за хоккеиста (судьба!) Павла Жибуртовича.

Боря меня проводил, и я ему сказала: «Слушай, какой хороший мальчик, как он мне понравился». Спустя несколько дней – звонок в дверь. Открываю – на пороге Борис, а за его спиной – улыбающийся Виктор. Вот молодец, нет чтобы предупредить заранее. А то я как раз собиралась куда-то на свидание. Ну, раз уж пришли, сели, поболтали несколько минут, и я им: «Ребята, мне некогда, я должна идти». Всегда не любила опаздывать. Тогда Тихонов попросил у меня книжку почитать, название не помню.

Конечно же, книжка была поводом для продолжения знакомства. Если его так уж эта книжка заинтересовала, вполне мог бы в библиотеке почитать! Я это, мне кажется, сразу поняла и с удовольствием ему книжку вручила. Через пару дней он её вернул, а через три месяца мы поженились. Быстро? Но, видимо, судьба распорядилась так, что мы должны быть вместе. За многие события в жизни могу сказать судьбе «спасибо»!

Или я должна благодарить Бориса? Ведь исполнителем воли судьбы был именно он. И я ещё продолжала с ним дружить. Мы перезванивались, но не встречались так часто. Он всё реже бывал в Москве, был даже период, когда я его несколько лет не видела. Зато – опять же судьба – мы встретились, когда он женился. Случайно встретились, около метро «Сокол». Он меня немедленно с женой познакомил. Такая красивая женщина, что я не могла глаз отвести. Потрясающей красоты! А ведь сам он мальчик некрасивый, вот просто совсем некрасивый. Но, я считаю, это вышло по справедливости.

Борис потом работал во Внешторге, Виктор иногда его встречал за границей, передавал мне приветы. С Эльвирой, вышедшей замуж за Жибуртовича, мы могли увидеться на хоккее. Но тогда игры проходили на открытых площадках – там особенно не поговоришь. На Восточной трибуне холод, погреться негде. Встретимся там – привет, привет, как дела, ничего? Вот и всё. Жёны хоккеистов, высыпающих на лёд, болельщиков не привлекали. А мне интересно было бы знать: считала ли Эльвира, что я у неё Виктора увела?

Впрочем, в те времена спортсмены ещё не стали желанными женихами. Их не превозносили. Это сейчас, насколько я знаю, за игроками девушки гоняются. Ужасно это всё – расчёт, выгода! А тогда больше военные как-то были на виду.

Здесь замечу, что по тем временам мы с Виктором были словно в разных весовых категориях. Я всё-таки генеральская дочка, а он – парень с семью классами образования. Были люди, которые говорили, что он выгодно женился. А я не хотела ничего и никого слушать. Я и сейчас такая. Даже в магазин, когда покупаю вещи, не люблю, чтобы со мной кто-то шёл. Должна сама выбрать, и потом, если мне не понравится, знаю, что сама виновата. Не люблю советы. Могу выслушать, но в серьёзных жизненных ситуациях должна всё решать сама.

У нас с Виктором была настоящая любовь. Любовь и судьба! Я, кстати, верю в любовь с первого взгляда. Поэтому со своими родителями я разговаривала решительно. Мой отец, политработник, в людях разбирался, он прекрасно всё понял сразу после знакомства с Виктором. А мама ещё немножко покряхтела.

Это, конечно, смешно вспоминать, но её всегда поражало, что Тихонов ест много конфет. А я и говорю: «Тогда не клади полную вазу». Сколько бы ни лежало в вазе, пока он сидел и разговаривал, обязательно всё съедал. Видимо, потребность такая была. Я потом даже стала бояться, думала – перебор! Но у него всё сгорало в организме, ему это необходимо было. В последние лет десять-пятнадцать он как-то притормозил… Нет, по-прежнему любил сладкое, но я ему стала подсовывать фрукты.

А сейчас у нас в семье сладкоежка – внук Витя. Но он со своею любовью к сладкому борется. У него даже есть способ – убрать сладкое подальше. Чтобы не видеть. Тогда и соблазна не будет.

Три месяца знакомства – и свадьба…

Если кто-то думает, что за эти три месяца мы хорошо узнали друг друга, то он ошибается. Наверное, половину этого времени Виктор провел на сборах и в поездках. Кажется, что могло нас так быстро объединить? Ведь у нас даже не было времени куда-то пойти – в кино или в театр. Я училась, он играл, сборы бесконечные…

А может быть, именно его отъезды нас и связали. Нам хорошо было вместе и плохо врозь. Мы оба с нетерпением отсчитывали оставшиеся до его возвращения дни. Мы в этих разлуках особенно остро чувствовали, как нам друг друга не хватает. Мы поняли, что – половинки одного целого, которые непременно нужно соединить.

А вот как состоялась наша свадьба. 24 декабря 1953 года мы с ним зашли в ЗАГС, одетые в зимние пальто, – никакой торжественности. Нас посадили за столик и тут же зарегистрировали, выдали свидетельства о браке. Мы сказали: «До свидания» – и ушли.

И ничего не отмечали?! – воскликнет читатель XXI века. Да, в тот день (замечу: за неделю до Нового года) – ничего. Это уже потом, в Новом году, мои родители возвратились из Болгарии, и мы встретились в кругу семьи. Отца перевели в Южно-Уральский военный округ, назначив членом Военного совета. На тот момент мы с Виктором уже месяц в браке.

Не скажу, что, вернувшись в Москву, родители получили сюрприз в виде бракосочетания дочери. Нет, я, конечно, им в Софию писала, что – познакомилась, что – вот, влюбилась, наконец, что – идём в ЗАГС. Так что сюрприз они получили ещё там, в Болгарии. Причём, когда они узнали, что речь идёт о хоккеисте, то пришли в ужас. За хоккеиста?!

Читатель помнит, что перед тем, как нам дали квартиру, мы жили в гостинице ЦСКА. И частенько наблюдали «закулисную» жизнь наших спортсменов. Естественно, им было совершенно очевидно, что спортсмен – абсолютно неподходящий человек для дочери. Так что ещё в письмах они мне, можете себе представить, какие возражения высказывали. Но я написала просто: «Не согласитесь – я уйду из дома». Они вынуждены были смириться.

Так вот, в январе я сдаю экзамен, а гости уже сидят и ждут за столом. Виктор привел маму – Анну Ивановну – для знакомства со своей женой. Она меня до этого не видела. Ещё была тетя Виктора – Татьяна Ивановна. С моей стороны – папа и мама и ещё их старинные друзья. Сидят шесть человек – знакомятся, ждут новобрачных.

А невеста (жена уж давно!) в это время сдает экзамены в институте. Жених (муж!) сидит в машине, которую тесть дал, ждёт невесту. Виктор мне потом уж рассказывал, что он целый час по улицам гулял около дома, боялся подняться для знакомства с родителями. В итоге, конечно, поднялся, познакомились. И – чудо! – у них с моим отцом сразу сложились прекрасные отношения, просто-таки замечательные. Такими они и были до смерти отца, а умер он очень молодым – в пятьдесят семь лет. Облучился, присутствовал на испытаниях атомной бомбы. Но это особая тема…

И вот мы приезжаем… Я в тёмном платье, без фаты – без всего, что полагается. Понятное дело – мы же месяц уже как женаты. Вот так состоялось знакомство.

А вместе с родителями мы даже толком не пожили. Довольно скоро отец уехал в Оренбург на новую работу. С ним, естественно, мама и мой брат. Тогда брату моему было всего-то шесть лет, совсем крошка…

Вот и вся наша свадьба-женитьба!

Может быть, это и к лучшему. А то я смотрю, как теперь женятся, приглашают тысячу гостей, тратят немереные деньги, а через год поругаются и расстаются. Может, нам так хорошо было потому, что мы редко виделись. Вся наша жизнь – это встречи-расставания.

Конечно, мы ссорились, конечно, я могла взбрыкнуть – девушка я такая была… вся из себя. Но – вот она, сила любви. Мы как-то быстро оттаивали. И к тому же он не мог меня послать куда подальше. Он просто этого не умел, и поэтому приходилось очень быстро мириться. Такое у нас в жизни стечение обстоятельств. Счастливых обстоятельств!

И началась совершенно сумасшедшая жизнь! Он поступил в школу – в восьмой класс. У него же было всего семь классов образования. Ведь мы – дети войны! Он с 1942-го, с двенадцати лет, – на заводе. До знакомства со мной Виктор несколько раз возобновлял учёбу, и всякий раз приходилось бросать, потому что – поездки на сборы, на матчи.

Но на этот раз он четко решил меня догнать. И догнал, и перегнал во всех отношениях. Виктор закончил восьмой, девятый и десятый классы, затем поступил в институт физкультуры и его закончил.

В то время он уже работал в «Динамо» помощником у Аркадия Ивановича Чернышёва. Когда мы поженились, у него уже было три золотых медали чемпиона СССР, заслуженных в составе легендарной команды ВВС. Ещё одну он получил в 1954 году, уже будучи динамовцем. Были потом и ещё медали: серебряные, бронзовые – по четыре. Это всё в «Динамо».

Вообще-то, Виктор ещё и в футбол играл. Любимая игра! До самых последних дней. Он уже еле передвигался, но на все футбольные матчи ЦСКА ездил. Его друг Валерий Иванович Гущин сопровождал – сажал в машину, помогал вылезти, следил и ухаживал за ним на стадионе.

В юности Виктор прекрасно играл в футбол и в хоккей с мячом, так называемый русский хоккей. Но в 1950-м в авиакатастрофе погибли ведущие игроки команды ВВС, которой покровительствовал Василий Сталин. И тогда всех, кто умел играть в хоккей, собрали в новую команду. Ставшую трижды чемпионом страны.

Закрытых дворцов с искусственным льдом тогда не было, на сборы игроки уезжали в Сибирь ранней осенью – туда, где уже лёд был. И поэтому жизнь у нас была такая – нам некогда было ругаться и ссориться, делить что-то. Жили мы так, потихонечку. Родители мне на первых порах материально помогали, поэтому с финансовой стороны всё было нормально. Мы никогда не нуждались. Как-то всего хватало…

Я училась в Московском юридическом институте, через пару лет нас слили с Московским университетом. Юрфак располагался тогда на улице Герцена. Училась, в принципе, вполне нормально. Но именно тогда, когда моей группе надо было сдавать госэкзамены, я оказалась в родильном доме. На свет появился наш сын Василий. Группа вся распределилась, все мои однокурсники разъехались по направлениям на работу, а я осталась с малышом. И только через два года смогла получить диплом.

Диплом мне пришлось защищать уже во Всесоюзном заочном юридическом институте. Меня направили туда. В тот жизненный период всё тяжело давалось. Василий родился, а молока нет – грудница несколько раз была. Я – одна, с ребёнком на руках. Мама Виктора помочь не могла – она работала в кузнечном цеху военного завода на «Динамо». Отец Виктора погиб под Сталинградом во время войны. Мои мама с папой уехали в Оренбург. А Виктор в разъездах. Он, конечно, когда появлялось время, помогал мне. Но первый год получился очень тяжёлым.

Затем всё стало как-то налаживаться. И, когда я получила диплом, у меня сразу такое счастье!.. Что всё-таки, как говорится, не «профукала» все эти годы учёбы. Сумела-таки и ребёнка выкормить, и образование получить. А потом я стала думать о работе.

И ещё надо было найти детский сад. В детский сад устроить ребёнка – проблема большая. И тогда, и сейчас.

С работой мне помогли знакомые, я очутилась на Московском хладокомбинате № 7 на Хорошевском шоссе – в должности юрисконсульта. Там был отдел из трех человек. И тут началось следующее жизненное испытание.

Училась я легко и с удовольствием, но оказалось, что всё это не совсем то… И всё надо постигать заново. Но мне очень повезло с начальником юридического отдела. Леонид Андреевич Иванов – небольшого роста мужчина, неброской внешности. Но сила духа определяется не шириной плеч. Этот человек несколько раз бежал из фашистского плена. Настоящий мужчина! Именно – не мужик, а мужчина. Как же он меня учил! Я рыдала, я плакала, а он меня заставлял писать с красной строки исковые заявления, которых набиралось тысяча двести в год!

Всё сначала казалось сложным и непонятным. Все эти простыни, полотенца, недостачи, пересортица продуктов… Пока я поняла, что, куда, где и почему… А он заставил меня печатать на машинке одним пальцем исковые заявления. Но я очень благодарна моему начальнику за ту школу.

Зато сын Васька был рядом – в детском саду, который принадлежал хладокомбинату. И это счастье. Утром соберу ребёнка, жуя по ходу какую-нибудь баранку, выскакиваем на троллейбус, несколько остановок, и – мы на месте. Оба. Он – в детском саду, где и завтрак, и обед, и полдник. А я – на рабочем месте, в здании через забор от детсада. И я всегда могла сбегать и посмотреть, что он делает. Как-то полегче стало.

Конечно, материально было непросто, потому что Виктор получал тогда 1400 старыми рублями. Пересчитать их на современные деньги трудно, буханка чёрного хлеба, помню, стоила рубль шестьдесят… Килограмм мяса – где-то двадцать-тридцать рублей… В общем, заработок Виктора большим никак не назовёшь. А я получала чуть не вдвое меньше – 750 рублей. Да ещё вычеты были, у него 100 рублей и 50 рублей у меня. Вот так мы на 2000 рублей и жили. Никогда не голодали, всегда были сыты, ребёнок ел фрукты.

Постепенно всё наладилось в жизни. Но каких-то ярких впечатлений и историй не случалось. Мы практически никуда не ходили – ну, в кино, может быть, очень редко в театр. Потому что времени свободного не было.

Я сейчас иногда общаюсь на улице с людьми, которые с собаками гуляют. Они вспоминают: молодость – такое, мол, замечательное время, везде ходили, много всего посмотрели, развлекались, встречались. Я им на это говорю: «А у меня не получилось, у меня был сплошной труд».

Причём то один болеет, то другой сломан и с синяками. Виктор иногда играл с выбитым плечом. Ему обкалывали больное место, перевязывали, и он выходил на лёд. Ну, очень много травм у него было, очень много! Да и технологии тогда были иные. Другая медицина, другое восстановление – не сравнить с нынешними. И, в общем-то, Виктор играть закончил из-за травмы. Он хотел ещё поиграть, но получил перелом большой берцовой кости на тренировке, играя в футбол. Был такой защитник с ним в одной команде – Михаил Орехов. Вот он-то и дал ему бутсой по ноге так, что сломал большую берцовую.

Лечился Виктор долго, и тогда было очевидно, насколько он мужественный человек. Я никогда не забуду, как он на костылях с перебитой ногой дошёл до «Динамо» и вернулся обратно. У игроков тогда машин не было. Разве что у самых выдающихся уже стали появляться. А нам и мечтать нечего было.

Я сама ломала ногу и сама ходила на костылях – знаю, что это такое. Мужество в Викторе заложено с детства.

Детство у Виктора было тяжелейшим. Началась война, и он никуда из Москвы не уехал. Когда мой отец отправился на фронт, нас с матерью эвакуировал в Кутаиси – к сестре отца. А в Москве голод был, холод, мама Виктора Анна Ивановна проявляла чудеса героизма, чтобы его прокормить. Он рассказывал, что у него случались помутнения рассудка – галлюцинации от голода.

Ему одиннадцать лет – совсем маленький. Мать уезжала менять вещи на картошку. Вернулась с мешком, а у него уже всякие бзики в глазах.

Ему пришлось пойти работать слесарем в автопарк, чтоб получить рабочую карточку. Он рассказывал мне, как на автокомбинате, где он трудился с двенадцати лет, ему подставляли специальную тумбочку, чтобы повыше, чтобы доставать до тисков на верстаке. И мастер ему говорил, когда появлялся какой-то просвет в работе: «Ложись под верстак, поспи немножко».

Вот такие у него воспоминания. Поэтому День Победы для нас – и для его семьи, и для моей – это самый большой праздник.

Все остальные праздники – хороший повод отдохнуть, но День Победы особый случай. Когда мы жили в Москве, Виктор всякий раз шёл на Красную площадь, обязательно к Большому театру, потом – Парк культуры. Шёл туда, где собирались ветераны. И так каждый год! Сохранилось много фотографий, где он встречается с людьми, с фронтовиками. И каждый раз приходил и говорил мне – такой-то уже не приехал… Там со всей России собирались участники войны. Это, конечно, для него был самый большой праздник.

Я старалась обставить так День Победы, чтобы и дома было торжественно. Следила, чтобы Виктор уходил хорошо одетым. И чтобы, когда вернется, был накрыт стол и его ждал хороший обед. Потому что и для меня это тоже самый большой праздник. И даже сейчас, когда уже столько лет минуло, и когда всякие пертурбации, пересмотры исторических позиций случались. Меня всегда зло берёт, когда начинают умалять Победу. Я всегда говорила: «Идея? Нужна государственная идея? Вот вам идея – борьба с фашизмом».

Мы с Виктором – дети войны! Я всегда буду это повторять и всегда буду этим гордиться.

Конечно, двор тогда оказывал огромное влияние на формирование любого человека. Но что бы мы были без родителей!.. Поэтому хочу рассказать здесь немножко о родителях Виктора.

Его мать Анна Ивановна была малограмотной женщиной. Всю жизнь проработала в кузнечном цеху. Тяжелейший труд! Она и глохнуть стала от постоянного шума. Но чистюля неимоверная! Когда к ней ни придёшь, она стирает. И всё у неё идеально выглядит – подушки с узором, скатерти, вещи. Всё белоснежное.

Если она зайдёт к нам, обязательно выстирает мне всё. Даже, случалось, испортит что-то. Есть ведь вещи, которые нельзя стирать или кипятить, а она возьмет и прокипятит – на всякий случай.

Мы никогда с ней не ссорились. Особой близости, дружбы у нас не было. Наверное, такие же отношения, как у меня с невесткой. Я, конечно, с уважением к ней отношусь, но сказать, чтоб с любовью… Нет, не могу. Внуки – да, это понятно. Это, наверное, чисто женский вариант взаимоотношений.

А теперь про отца Виктора… Василий Прохорович погиб во время войны в 1942 году. Говорят, под Сталинградом. Виктор очень много занимался этим вопросом, хотел узнать всю правду об отце. Через военкомат разыскивал информацию, но нам толком ничего не сказали.

Недавно позвонил внук Виктор из Санкт-Петербурга и сказал, что его кто-то разыскал… То ли услышал, то ли прочитал о том, что Виктор Васильевич интересуется судьбой отца, погибшего на войне. Говорил что-то о корнях его в Тульской области. То есть что-то начинает складываться, жду теперь от Витьки новостей о Василии Прохоровиче. Втайне ещё думаю: может быть, и кому-либо из читателей этой книги что-нибудь известно…

Двор, воспитавший Виктора, – это двор Мещанских улиц, где раньше был кинотеатр «Форум». Сейчас, кстати, кинотеатр собираются восстанавливать. Двор у Виктора был бандитский. Много там шаталось всякого хулиганья. А ещё там почему-то жило много ассирийцев – айсоров, как у нас их называли. И все они с Виктором дружили, видели его чистоту и преданность спорту, поэтому… оберегали. По-другому не могу сказать. Именно так – оберегали. И мать ему всегда говорила: «Витя, только не воруй, только не воруй». Она ведь знала, в каком окружении они живут.

Виктора во дворе не втягивали ни в какие авантюры. Он вырос светлым парнем. Спорт из него сделал такого человека. Если б не было спорта, неизвестно, как бы всё повернулось. Он потом встречался со своими бывшими товарищами. Меня на эти встречи не приглашал. Но я и не напрашивалась. Такие встречи – это его личные воспоминания. Ему интересно, а я – непонятно, что там буду делать.

Спорт тогда был единственным делом, перед которым преклонялись. Телевидения в общепринятом смысле слова не существовало. А остальные развлечения были малодоступны для простых людей. Разве что кино. Поэтому Виктору повезло, что он прожил долго и что сохранил себя. Именно тогда он понял, что нельзя заниматься чем-то ещё, кроме своего любимого дела.

Когда отец уехал с семьёй в Оренбург, мы с Виктором остались в четырехкомнатной квартире. Папа сразу сказал, что мы там можем жить. Мы располагались в двух комнатах, а на другую половину квартиры даже не заходили, нам двух комнат вполне хватало. Там стояла казенная мебель, выданная отцу. Никакой собственной мебели у нас не было. Да и не задумывались тогда об этом, так как не возникало необходимости.

А потом отец вернулся в Москву и получил довольно высокую должность. Мама решила, что мы должны жить отдельно. Согласна с ней – всё-таки взрослые дети должны жить самостоятельно.

И тогда отец эту четырехкомнатную квартиру разменял на две. Одну – двухкомнатную на Ленинском проспекте – себе, маме и моему младшему брату. А нам – двухкомнатную на Ленинградском проспекте, дом 11. Этот дом Мосгоргеотрест для своих строил, а по правилам тех времен десять процентов отдавал армии. Очень хорошая квартира с высокими потолками.

Виктору, впрочем, уже тоже обещали квартиру от «Динамо», в котором он оказался после того, как расформировали команду ВВС. И ему её в итоге дали – однокомнатную. Туда Виктор свою маму переселил – из коммуналки.

Вот так у нас всё положительно решилось с жилищным вопросом.

Наши друзья считали, что мы просто-таки шикарно живём. Тогда все жили или с родителями, или в коммунальных квартирах. Поэтому большие праздники, вроде Нового года, отмечали у нас.

Стас Петухов с женой приходил к нам. Это из хоккеистов. А вообще мы больше дружили с волейболистами. Юра Чесноков с женой был в нашей компании. Ещё друг Виктора Борис Уронов – журналист ТАСС. И, конечно, эксплуатировали меня кто как мог – я и готовила, и посуду мыла потом. Все приходили веселые, а я устала и уже поспать готова.

И всё равно – хорошо было. В складчину всё делалось. Сбрасывались, затем решали, кто покупает, а кто приносит – разделение полномочий. Но всё по-простому. Тогда спортивная элита только-только начала формироваться.

Стас Петухов уже попал в сборную, и у него появилась машина. Для нас это было нечто вообще недосягаемое. Мы на троллейбусе, на метро. Но тот же Всеволод Михайлович Бобров, понятно, жил по-другому. И первая плеяда звёзд – Уколов, Сидоренков, Сологубов, Трегубов. Это великие – Виктор перед ними преклонялся.

У него была прекрасная способность – он всегда учился, он не стеснялся учиться ни у кого. У Тарасова, у Чернышёва, у Эпштейна. Поэтому, наверное, ему было так легко развиваться, совершенствоваться и расти. И он отсеивал, отбирал – реализовывал на практике только то, что ему подходит. Он умел анализировать. И сохранил это умение до конца жизни. Он даже художественную книгу читал с карандашом. С обязательными пометками, выписками.

У него были интересы, помимо хоккея. Всегда занимался самообразованием. Но об этом я ещё обязательно расскажу.

Эта книга, конечно, о Викторе. О его боях и победах. В меньшей степени о неудачах. Тридцать килограммов медалей, которые он завоевал, перевешивают все неудачи даже на самых критических весах. Но мне также хотелось бы, чтобы книга рассказала о ценностях той эпохи, в которой мы выросли.

Люди моего поколения, читая это, поностальгируют – воспоминания согреют их сердца. Молодежь извлечет для себя полезный опыт. Возможно, станет уважительнее относиться к людям старшего поколения. Нам никогда не следует пренебрегать тем, что хорошего было в прошлом. Ведь любому поколению есть чем гордиться. Поэтому хочу рассказать ещё и о своём отце, который мгновенно понял, что Виктор замечательный человек и что дочь будет с ним счастлива.

1930 год – год рождения Виктора. И это именно тот год, когда отец был награждён орденом Ленина – номер 101. Среди первых красноармейцев, награждённых высшим орденом страны, был и он. Тогда ещё – командир отделения сапёрной роты. Они отличились при тушении в Майкопе нефтяного огненного фонтана, который полыхал несколько дней. Никак не могли остановить пожар, унять факел. У меня сохранилась заметка из газеты. Там рассказывается о награждении пятерых. И один из них – мой отец, командир отделения Василий Нестерович Емельянов.

Отец был сапером, а потом стал политработником. В Москве оказался уже в пятидесятые годы, а в молодые годы часто менял города. По службе прошёл Кемерово, Ачинск, Куйбышевку-Восточную, Читу… Я маленькая была, но по разговорам помню эти названия. Он всю Сибирь проехал. А я родилась в Красноярске. Я – настоящая сибирячка. И мать у меня тоже родилась в Красноярске, а отец – из Майкопа. Так что пожар он тушил в родном городе…

Уже после он оказался в Сибири, там женился, и в 1933 году родилась я. Он уже был орденоносцем.

Перед войной учился в Академии имени Фрунзе. Мы снимали комнату в коммунальной квартире. Точный адрес не помню – Касьянский переулок, в районе Сретенки. Там ещё был телеграф. Картинка из детства – чертили классики на асфальте, прыгали и вот так играли около дома.

Во время войны он отправил нас в эвакуацию. В Грузию – в город Кутаиси, где жили его сестры. А сам – на фронт. Пришлось ему и на Северном Кавказе воевать, тогда уже в звании бригадного комиссара, члена Военного совета 46-й армии. Именно на эту армию была возложена обязанность обороны перевалов Главного Кавказского хребта. В 1943 году, в период затишья, отец прислал машину в Кутаиси, и мы с матерью приехали к нему – в станицу Красноармейская. В памяти всё такое большое-пребольшое – гигантский сад, персики, абрикосы… Километры фруктов в воспоминаниях. То ли я маленькая была, то ли, действительно, меня окружал огромный вкусный и сочный мир.

Было такое понятие – сын полка. А вот меня приняли как дочь полка. Обули, одели во всё военное. Маленький размер? Так сшили мне военную форму – там даже мастерские были. Целая армия стояла, а я – её всеобщая любимица!

Пробыли мы там приблизительно месяц.

Позже отправились с отцом в Красноярск. А из Красноярска в конце войны, в 1944 году, отца перевели в Монголию. Формировалась армия для войны с Японией. В городе Чойбалсан на востоке Монголии стояли советские войска. Жили кто где. Даже в землянках доводилось. Но нам повезло – у нас был дом.

Воспоминания невероятные: выйдешь – и степь кругом. Сколько ни смотришь – только степь. И хоть судьба занесла нас в такое глухое место, а всё-таки учиться-то надо. Я ходила в школу при торгпредстве. Нас, детишек, на машине собирали и отвозили в школу. А потом, после учёбы, развозили обратно. Город хоть и маленький – чуть побольше деревни, – но дети всё равно находились под контролем. Между прочим, в этом городе родился Юрий Сенкевич, знаменитый ведущий телевизионной программы «Клуб путешествий»…

Интересная жизнь была. Тяжёлая, потому что на колесах, но столько впечатлений! И учителя были очень хорошие. До сих пор помню то, что проходили на уроках истории и географии. Когда смотрю передачи, где задаются вопросы на эрудицию, мимоходом всё отгадываю. На том, школьном запасе. Задел, культурный и интеллектуальный, получила замечательный – на всю жизнь! А ведь училась отнюдь не в столичной спецшколе. Вот какой тогда был уровень образования!

С другой стороны, и у детей имелось желание получить знания. Какой бы замечательный ни был учитель, у него ничего не получится, если дети не хотят воспринимать информацию.

И тогда я не только с интересом училась, но и пристрастилась к чтению. В военном городке была большая библиотека, которая меня буквально поглотила. А я потом с ремнем учила сына Ваську читать, когда он никак не хотел. Говорила ему: «Если не прочитаешь, в кино с нами не пойдешь. Хоть две страницы ты должен прочесть». А спустя какое-то время я его поймала на том, что он под одеялом с фонариком читает, – вот такая традиция!

После окончания войны мы с отцом редко виделись, потому что он – то в одной, то в другой стране. Он участвовал 14 сентября 1954 года в ядерных испытаниях. На Тоцком военном полигоне в Оренбургской области впервые в Советском Союзе прошли войсковые учения в условиях реального взрыва атомной бомбы. Сорок три тысячи солдат участвовало. Естественно, были меры предосторожности и спецодежда. Но, несмотря на это, он облучился и получил рак легкого. Потом – метастазы в голову.

Сам главный хирург Министерства обороны СССР профессор Александр Александрович Вишневский делал операцию. Но и это не спасло. Отец умер, когда ему было всего пятьдесят семь лет. Не пил лишнего, не курил, работал – всё в порядке, всё в норме, а тут такое…

Тогда весь мир готовился к ядерной войне. И в США, и в Китае проходили подобные испытания с участием войск и с маневрами на месте взрыва. Французы в начале шестидесятых взрывали бомбы в пустыне Сахара. И тоже солдаты шли в заражённые радиацией места. Ужасно! Тогда никто не понимал масштабов и последствий этих испытаний.

Отец рассказывал, что после взрыва был жуткий порыв ветра, и у него даже фуражку сдуло с головы. Я запомнила на всю жизнь…

Когда мы поженились с Виктором, отец был вполне здоров. И он одобрил мой выбор. И отец, и Виктор быстро оценили друг друга – почувствовали незаурядные человеческие качества. Для Виктора, конечно, было важно, что мой отец всю войну прошёл. У Виктора же отец погиб! Поэтому для него фронтовик – особенный человек. Но – судьба…

Когда мы познакомились, Виктор мне рассказал, что во дворе у него была кличка Кыра. Я поинтересовалась, а почему Кыра? Оказывается, картавил очень сильно. Но в 1953 году он уже безо всяких дефектов говорил – никакой картавости. Виктор обладал такой целеустремленностью, что сумел сам, без врача-логопеда исправить недостаток. В команде кто-то по старой памяти мог его назвать Кырой – наверное, тот, кто знал его подростком.

Виктор умел исправлять в жизни то, что ему не нравилось. Умел преодолевать. А в прозвище ничего такого страшного нет. В Латвии он был Тишка (от фамилии, наверное), теперь его внук носит то же прозвище, по наследству.

А вот кого называли по имени-отчеству даже тогда, когда он ещё играл, так это Всеволода Михайловича Боброва. С ним Виктор выступал за команду ВВС, когда мы ещё и знакомы не были. Всегда и везде он говорил о Боброве только в превосходной степени. А я со Всеволодом так и не познакомилась, хотя дружила с братом его.

Об этом хоккеисте (и футболисте!) ходило необычайно много легенд и баек. Можно сказать, герой фольклора. Видимо, Бобров был очень коммуникабельным человеком. Мог наладить связь с кем угодно – все его просто обожали.

Мой Виктор пересекался со Всеволодом Михайловичем только по игровым делам. Особой дружбы между ними не было, общались лишь, что называется, по работе. У Боброва всё-таки существовал свой круг, Виктор тогда до этого круга ещё не дорос. Впрочем, они и по своим интересам совсем разные люди.

Вокруг Боброва всегда артисты и знаменитые люди – весь бомонд того времени. И он с ними хорошо сочетался и смотрелся. А Виктор всегда любил одиночество, уединение. На работе уставал, поэтому тянуло домой. Дома он записывал всё, что за день происходило. Боброва за таким занятием трудно себе представить.

Было бы неверно назвать записи Виктора дневником. Потому что он записывал рабочие моменты, а не личные впечатления. Всё, что связано с командой, сначала записывал на листочках, а потом переносил красивым почерком (прямо-таки каллиграфическим) в тетрадку. Позже записи перекочевали в папки, в большие альбомы. Виктор мог туда заглянуть и сказать, в каком году и о чём говорили. И чем разговор закончился. Против таких фактов, спустя несколько лет, тяжело было возражать игроку, который начинал с ним спорить.

Такая кропотливая работа, видимо, не доставляла ему никаких затруднений. Подозреваю, он отдыхал, записывая, и заодно делал анализ.

А в Латвии я ему посоветовала брать объяснительные записки. Чтобы потом игроку невозможно было отвертеться. На все случаи нарушения режима и дисциплины – объяснительная. У нас сохранилось много смешных записок – кто что выпил, когда, где и почему, от радости или с горя. С обязательным указанием причин. Целая летопись человеческих прегрешений. Впрочем, такой способ поддержания порядка актуален на любом предприятии – если нарушил, с тебя требуют объяснения.

Виктор проделывал титаническую работу со всеми этими бумажками. У меня бы никогда не хватило терпения на такой системный труд. Я более легкомысленная, что ли.

Когда матч на стадионе заканчивался, у выходов толпились близкие и знакомые, ожидая своих. Как правило, я ждала дольше всех. Когда же он выйдет из раздевалки! А стал тренером – то же самое. Он мылся, тщательно складывал вещи в баул. Потом мы ехали домой, а дома что – телевизор, ужин.

Да, да, у нас уже был телевизор. С маленьким экраном и большой линзой. Отец дал деньги, а Виктор его где-то достал (по блату, как тогда говорили). В магазине купить невозможно было, а у него свои связи. У известных спортсменов бывают связи – знакомые, болельщики.

«Клуб кинопутешествий», кстати, одна из любимых передач с 1960 года, с самого начала. Тогда её вёл Владимир Шнейдеров, это уже в 70-е его сменил Юрий Сенкевич. Мы эту программу всегда вместе смотрели.

После игры мы ни в какие рестораны не ходили. Всегда дома. Он же уставал после матчей – ну, куда идти-то? Только домой.

Поскольку машины у нас не было, то добирались мы на троллейбусе. От стадиона «Динамо» троллейбус номер 12 шёл прямо до нашего дома на Ленинградском проспекте. Минут десять – и мы на месте.

Дома надо было развесить экипировку, форму, чтоб сохло. Виктор всегда сам – я ему никогда не стирала хоккейную амуницию. Только сам!

В троллейбусе его не узнавали. Узнавать на улицах его стали в Риге. Может, кто-то и узнавал в Москве, но тогда народ себя по-другому вел. Это сейчас могли бы спросить: «Ты Тихонов?».

Он, конечно, был очень хорошим защитником – надёжным. Таким же, каким он был в жизни человеком, – стабильным. Не случайно его и в первую сборную приглашали. Но, к сожалению, в Олимпийских играх в Кортина д’Ампеццо в 1956 году ему участвовать не пришлось, хотя в первоначальном составе сборной он туда поехал. Их вместе с Константином Локтевым отправили домой в последний момент.

Помню, переживал он по этому поводу страшно. Наверное, это так застряло в его памяти, что, уже работая тренером сборной, он страшно мучился, когда приходилось в последний момент кого-то отцеплять. Он раз десять со мной об этом говорил. Не обсуждал, не совета просил, а просто выговаривался. А я ему: «Вить, ну, я ж тебе ничего не могу сказать… Раз уж должен это делать – делай». Очень близко принимал к сердцу.

Они вдвоем с Локтевым вернулись в Москву, а команда потом Олимпиаду с блеском выиграла.

Тут, раз уж зашла речь о первом серьёзном поражении Виктора, не могу не сказать об удивительных переплетениях судьбы. Главной фигурой в нашей команде на Олимпиаде был Всеволод Бобров, с которым я так и не была знакома. А вот с его женой, артисткой Театра оперетты Татьяной Саниной, я познакомилась именно тогда. Виктор, вернувшись из расположения сборной, привёз из Италии купленный для неё мужем подарок – очень красивые туфли. Виктор их привёз, и я позвонила Саниной. Договорились о встрече. Бобров и Санина жили на Соколе, в угловом доме, недалеко от нас. Так я познакомилась с этой знаменитой, тогда безусловной примадонной Театра оперетты.

Вернёмся, однако, к Виктору. В тот момент ему было трудно, он вообще тяжело переживал неудачи. Но уже тогда анализировал причины. Ему изначально это было присуще. Записывал что-то. Мне кажется, он с блокнотом вообще не расставался, все наши совместные годы. Свои ошибки он всегда признавал – всегда подмечал, что не так делал. Иногда он и мне об ошибках рассказывал, но я в то время ничего не понимала. Просто его выслушивала и сочувствовала.

Никогда в жизни Виктор не срывал на мне злость из-за поражений, никогда! То есть случалось, конечно – в каких-то других ситуациях, – что я своими шуточками могла его, что называется, «достать», и он начинал злиться, высказывал мне разное… Но – подбирал слова.

Мне кажется, он и на других редко срывался. Мог не любить человека, не уважать, но никогда не скажет ему. Наверное, в игре приходилось выговаривать хоккеистам, но ведь игра – это особое состояние.

И с болельщиками Виктор вел себя точно так же – всегда с уважением и терпением. Всем после матча оставит автографы, сфотографируется. А я стою неподалеку, вся из себя замерзшая. И даже в его письме латвийским болельщикам, которое он опубликовал в 1977 году после ухода в ЦСКА, – даже в этом письме чувствуется ответственное отношение к ним. Такому не научишься, это в человеке или есть, или нет.

Когда он был игроком, никто из болельщиков после матчей его не останавливал. Как бы он ни сыграл – хорошо ли, плохо ли… Но для него это не имело значения, всё должен был сам проанализировать. Придём домой, я быстренько поделаю что-то и – на боковую. А Виктор долго сидел – не мог заснуть после игр. Ещё и ещё раз проигрывал в голове все эпизоды, что-то записывал. Меня всегда поражало, что он помнит, какая игра где проходила, в каком периоде кто забил, кто допустил ошибку, он помнит всё… И только после того, как всё проанализировал, Виктор ложился и быстро засыпал. У него был такой дар.

Записи его хранятся. Целый шкаф – начиная с семидесятых годов. Всё подобрано, всё подшито, всё в альбомах – последние два года жизни ему захотелось привести все записи в порядок. Он, видимо, проживал всё это как бы заново.

Врожденная страсть к анализу помогла ему стать тренером. И к работе тренера он себя внутренне готовил. Уже тогда он вел разговоры не частного, а глобального порядка – сколько в хоккее игроков спилось, сколько погибло.

Хотя профессии «хоккеист» тогда не существовало. Руководители утверждали, что хоккеист – это не профессия. Один игрок – пекарь, другой – токарь, третий – слесарь. Но это же неправда. Я всегда, как молодой юрист, спорила с этим. Мое мнение – если человек живет на деньги, которые он получил за игру в хоккей, то, значит, он профессионал в данном деле.

Виктор числился военнослужащим. Когда он ушёл в Ригу, его лет десять, если не больше, держали на капитанских погонах. И только потом, в Москве, когда ЦСКА и сборная СССР стали выигрывать, ему присвоили звание полковника.

Аркадия Ивановича помню очень хорошо. Для меня он тогда был и царь, и бог, и начальник мужа. Один раз мы побывали у него в гостях. Знала его жену – Велту Мартыновну, латышку. Они мне оба нравились. Хотя Аркадий Иванович всё-таки был довольно жестким человеком. По словам Виктора, Чернышёв не часто кричал, но мог.

У Аркадия Ивановича он учился – сначала стал играющим тренером, а потом помощником. Когда Виктор сломал большую берцовую кость, то уже не мог вернуться на лёд. А играющим тренером он стал, потому что всегда помогал чем-то Чернышёву. Наверное, он среди игроков был наиболее образованным. Хотя… формально образование у него было самое обычное. Но Чернышёв, наверное, видел, что он думающий и – непьющий. Это обстоятельство уже само по себе играло большую роль. Виктор мне рассказывал, как игроки после бани заходили пообедать: каждый по пол-литра выпивал. Для них бутылка водки была, как для нас грамм пятьдесят…

В какой-то степени Виктор был среди игроков изгоем. Пусть читатель извинит мне столь резкое слово, но, по сути, – так… Когда он стал играющим тренером, всякие заслуженные-перезаслуженные игроки его за своего никак не держали. Он мне не жаловался, но я чувствовала. Знаю наверняка: если бы он с ними выпивал, то отношение стало бы иным.

Уезжая в сборную, Аркадий Иванович оставлял за себя Виктора. Когда Чернышёв уезжал, Виктор давал игрокам свои нагрузки. Повыше, чем у Аркадия Ивановича. Не всем это нравилось. Но он уже пытался сделать что-то своё – то, что считал нужным. Не знаю, убеждал ли он Аркадия Ивановича в необходимости что-то поменять. Думаю, что нет. Он не тот человек, который придёт к старшему тренеру и скажет: «Ты неправильно тренируешь, давай-ка сделаем по-моему». Но он пытался, пробовал что-то своё.

Когда Аркадий Иванович возвращался, команда была в отличном состоянии. Может быть, это обстоятельство намекало Чернышёву, что надо отправить Виктора на самостоятельную работу. Здесь различные могут быть соображения. С одной стороны – если проявляется у человека некоторая способность, нужно дать ему возможность развиваться дальше. С другой – когда у главного появляется помощник с собственными идеями и с перспективой, то его не остановить. И что будет дальше? Главный тренер должен думать о сохранении своих позиций. Чтобы никто не дышал за спиной и не претендовал на его место.

Мне в какой-то момент уже было понятно – Виктору надо самому работать. То, что дал Аркадий Иванович, он впитал в себя. Но ему хотелось чего-то такого, на что он не имел разрешения. Второй тренер – это всегда второй, он всю жизнь может быть прекрасным вторым.

Есть такое высокое понятие: момент перелома в карьере. Я этот момент хорошо помню, потому что моя инициатива была. Видела, что у него муки, что самостоятельная тренерская работа – его стезя. И однажды говорю мужу: «Знаешь что, давай поедем куда-нибудь». Хотя и у меня стала уже складываться некая карьера – хорошая зарплата пошла.

Предложения поступили из трех городов: Горький, Рига и Ленинград. Я говорю: «Решай, поеду в любой, куда хочешь». Все варианты были с командами из второй группы чемпионата СССР, не из первой. Он выбрал Ригу. Может, исходил из того, что это всё-таки Европа. В Риге он много раз бывал – играл там, когда рижская команда ещё выступала в первом дивизионе чемпионата. А может, всё то же – судьба ему покровительствовала? Нет, читатель, не сочтите меня суеверной, а всё же я вот думаю: ведь мог бы выбрать Горький или Ленинград и тогда – получилось бы там или нет? Наверное, могло сложиться всё по-другому.

Когда мы отправлялись в Ригу, нам говорили: «Куда вы едете к фашистам?». Были и такие люди…

Из Риги приехала к нам целая делегация. А я как раз в это время вступала в партию. Пока я решала свои партийные вопросы, пришла к нам мама Виктора, Анна Ивановна. Она пожарила мясо, стол накрыла, чтобы принять гостей, А Виктор встречал их.

Возглавлял эту делегацию Альфонс Фрицевич Егерс – бывший футболист. Он был начальником команды. И с ним впоследствии Виктору прекрасно работалось. Тот хорошо знал спорт. И к тому же был необычайно популярен в Латвии. Как Харламов в Союзе.

Прибыл на встречу также председатель латвийского республиканского совета «Динамо» Виктор Робертович Земмерс. Я у него потом работала. Правда, не сразу после того, как переехала в Ригу.

Третьим был Вальдемар Шульманис – чуть ли не лучший игрок рижского «Динамо» пятидесятых, брат знаменитого Роберта Шульманиса, погибшего с командой ВВС в той трагической авиакатастрофе.

Они переговорили с Виктором. Виктор сформулировал им свои условия. Причём не просто выдвинул требования, а объяснил, зачем ему всё это нужно – по пунктам.

Ударили по рукам, договорились и, когда я пришла, уже всё было решено. В общем, в партию меня приняли, мясо зажарилось, а Виктор стал тренером рижского «Динамо». Посидели, выпили бутылку шампанского, и они уехали. Виктор стал собираться.

Приняли его там замечательно. Правда, свой переезд к нему мне пришлось отложить на целый год. Держала работа в Москве, да и переезжать к Виктору было пока некуда. Он жил в гостинице, в разных гостиницах. Подолгу нельзя было жить в одной и той же – вот его и перевозили. Я к нему дважды прилетала посмотреть. Хотя в детстве гостила на каникулах у родителей в Болгарии, видела не только жизнь в СССР, но всё равно – Рига поразила тем, что это была Европа.

Последний год в Москве я работала уже в вышестоящей организации, которая руководила всеми хладокомбинатами Москвы. Называлась она «Росмясорыбторг», очень большая, солидная организация. И с начальниками мне опять везло. Я благодарна первому, на хладокомбинате № 7, Леониду Андреевичу Иванову, который всему меня учил. А здесь я попала к парню по фамилии Сокол. Михаил Вуколович Сокол. Во время войны танк переехал ему ногу, пришлось ампутировать. Окончил юридический институт, семья, двое детей, и всё – на костылях.

Он-то и зазвал меня в главк, взял к себе в отдел. А там – совсем другая работа. На хладокомбинате – недостачи, утруска, усушка при поставках продуктов, а здесь – договоры о поставках. И я научилась тому, что потом пригодилось в Риге. Кстати, именно Сокол настоял на том, чтобы я вступала в партию, и дал рекомендацию. Я сопротивлялась – не стремилась делать карьеру. Всё-таки главным для меня всегда был дом.

А в Риге через год нам дали что-то вроде общежития на первом этаже – двухкомнатная квартира, совмещённый санузел, проходные комнаты. Забрали мы сына Ваську из московской школы и подались туда. И самое счастливое время было у нас в Риге. Да и Виктор, судя по его записям, так считал.

Он становился настоящим тренером, у него был простор для реализации своих идей, планов, задумок. К нему замечательно относилось руководство – первые лица республики, первый секретарь, предсовмина. Ему сказали – делайте всё, что считаете нужным. Конечно, не обходилось без разговоров – латышей берёт-не берёт. Но у него были и местные, и русские ребята, которых он привёз. Совсем ещё молодых пацанов. В том числе, и Валерия Ивановича Гущина, с которым его потом судьба связала.

У Виктора был в команде жесткий закон – когда все вместе, то говорить нужно только по-русски. Потому что этот язык понимает вся команда. А когда игроки отдельно, в компании, то можно говорить, как угодно. Я тоже со своими знакомыми латышами шутила: «Говорите, как хотите. Я азы схватила и всегда пойму, что вы меня ругаете».

У меня много было друзей латышей, очень много. С ними и отношения какие-то другие – европейские, уважительные. И пресса местная всегда о Викторе хорошо высказывалась. Нет, конечно, критиковали в меру, но такого хамства, как здесь, быть не могло. Поэтому он работал с упоением. И работал, как принято говорить в таких случаях, двадцать четыре часа в сутки. Потому что уже там он ввел обязательные сборы как элемент подготовки к матчам. Он объездил все рижские пригороды, чуть ли не всю Латвию. И наконец они с Егерсом нашли идеальное место для так называемой предсезонки – базы подготовки команды к чемпионату.

Фактически базой для рижского «Динамо» стал небольшой городок Кандава – девяносто пять километров от Риги. Там располагался сельхозтехникум. Учащихся летом не было – территория пустовала, никто не мешал. При сельхозтехникуме имелись громадное футбольное поле, тренажёрный зал – всё, что нужно для занятий спортом. Столовой не было, в столовую надо было минут десять идти. Что-то вроде придорожной харчевни. До сих пор вспоминаю, как вкусно там кормили – команда три раза в день там питалась. И была река, где можно после тренировок поплавать. И был шикарный, весь усеянный ягодами, лес, по которому игроки бегали, Вот такое заповедное место.

Потом Виктор там устроил свои тренажёры. Всё ему сделали, поставили. Все годы работы мужа в Риге местом летних сборов была Кандава. И Виктор бежал кроссы впереди команды. Он их так готовил, что они ещё долгие годы оказывались, что называется, профпригодными. Благодаря заложенному фундаменту физподготовки. Сопротивлялись они, конечно, – мол, зачем это надо! Точно так же и в Москве потом были похожие разговоры – мы и так чемпионы, мы всё-всё выиграли, а тут какие-то новые нагрузки…

А потом все ворчавшие корифеи уехали за океан и в Европу и выяснилось, что, благодаря этой подготовке, они там ещё много лет на хорошем уровне продержались. Можно сказать, на старых запасах. Все эти нагрузки себя оправдали.

Между прочим, и мне жёны хоккеистов, а порой и сами они жаловались на усталость. Так я всегда говорила: «Ребята, не нравится – собирайтесь, уходите и занимайтесь другой деятельностью. Становитесь директорами завода или ещё кем-нибудь – пожалуйста. Ведь начальство не выбирают. Если мне не нравится начальник, я пишу заявление, ухожу, ищу себе другую работу. Разве не так?».

Мы никогда с ним тему везения-невезения не обсуждали. Он не хотел, а я и не спрашивала. Хотя всегда говорила ему: «Виктор, тебе судьба помогает здорово». Так складывались обстоятельства… Он не сыграл на Олимпиаде в Кортина д’Ампеццо, но всё-таки до последнего был в составе – это уже показатель уровня его мастерства. Не попал на олимпийский лёд, зато узнал, каково это – быть отчисленным. И этот отрицательный опыт помог ему впоследствии с ребятами, которых нужно было отцеплять. Виктор понимал, как это больно и обидно.

С одной стороны, Виктор четыре раза выигрывал чемпионат Советского Союза, с другой стороны, у него было много травм, много повреждений, поэтому рано закончил.

Да, рано закончил – в тридцать два года. Во всяком случае, если мерять по сегодняшним представлениям. По тем временам – пенсионный возраст. Тогда тридцать лет – и всё, готовься на выход!

Конечно, он хотел ещё поиграть. И если бы не та страшная травма… Но судьба распорядилась так, и она распорядилась правильно. Если бы он ещё поиграл, то, может, и не стал бы таким тренером.

Ведь тренер – это совсем другая профессия. Заблуждаются те, кто думает, что из профессии игрока можно легко перейти в профессию тренера. Что одно вытекает из другого.

В Латвии я со многими хоккеистами приятельствовала, и они мне говорили: «Вот закончим играть, будем тренерами». А я возражала: «Ребята, не заблуждайтесь! Это другая работа, другая профессия – не каждый её выдержит, не каждый имеет задатки».

Ещё будучи хоккеистом, к ней готовился Петя Воробьёв. Всё время что-то записывал. Я с его женой Ниной разговаривала на эту тему. Он не просто хотел – он знал, что после хоккея останется в спорте. Петя всегда в себе сомневался и, я знаю, был очень благодарен Виктору за то, что тот подтянул его в первое звено. Петя был прекрасным центральным нападающим – с ним звено преображалось. Так вот, он всерьёз готовился к тренерской деятельности уже тогда, а большинству было наплевать.

Неслучайно на поминках у Виктора выступали ребята, ставшие впоследствии тренерами, и говорили, что с возрастом переменили свои взгляды на многие хоккейные вещи. Всё правильно – игрок отвечает только за себя, он должен быть готов выполнить то, что ему сказали. Может, конечно, проявить инициативу, а может и не проявлять – это уже другой вопрос. Но тренер отвечает за всех. И это – совсем другой труд.

Плюс организационная работа. Со всеми надо найти общий язык. Если ты игрок, то ты озабочен поиском взаимопонимания со своим звеном, причём – в процессе игры. Отыграли и разошлись – кто выпил, кто закусил, кто чай попил, кому что. А тренер должен за всех решать – кому ремень, кому конфетку. Я так всегда считала и в любом разговоре эту позицию отстаивала. Как и своё убеждение в том, что все советские спортсмены мирового уровня – (даже с юридической точки зрения) профессионалы, а не любители.

Пока я не переехала в Ригу, по телефону практически каждый день говорили с Виктором. То я ему звонила, то он мне – мобильных-то тогда не было, надо было ещё дома застать. Виктор занят – весь в деле. Я потихоньку готовила сотрудников и начальство на работе к тому, что мне придётся уехать к мужу. Но сначала не всё так радужно было – Виктор говорил: «Ужас, что здесь».

Надо было всё перелопачивать, ведь команда была в бедственном положении. Хорошо, что меня тогда там не было – он не отвлекался. Только дело! Ему очень помогал Альфонс Егерс, начальник команды – настоящий латыш, но к русским относился с большим уважением. А Виктора он просто любил. Повезло и с администратором команды по фамилии Салцевич. Был в «Динамо» хороший доктор – Янис Квепс. Сразу сложился коллектив единомышленников.

Очень жалко помощника Виктора – он утонул. Ян Шульберг – здоровый такой парень, отличный специалист. Купался летом, нырнул – и всё. Рост у него – метра два. Когда «Динамо» выигрывало, а я в коридоре проходила, то он меня всегда подбрасывал и ловил.

В общем, опять же – повезло Виктору. Приехал – и сразу такой замечательный коллектив! А ведь мог попасться какой-нибудь подонок, и начались бы трудности. А так они все вместе девять лет проработали. И никогда я не сталкивалась с тем, чтобы кто-то из них сказал: «Виктор не то делает». Они все по-деловому, по-человечески были ему очень преданы. Егерс мог приструнить латышей по своим каналам, если возникала необходимость.

Команда подчинялась министру МВД Латвийской ССР Владимиру Альфредовичу Сея. Это удивительный человек! Когда в Латвии после войны партизанили «лесные братья», он служил оперуполномоченным. На велосипеде объезжал свои участки, а в кармане лежала граната… С ним тоже сложились отличные отношения.

За все годы, что я в Латвии прожила, меня ни разу никто не обидел, не оскорбил – никакого национализма! И друзья остались. Когда Виктор умер, кажется, вся Латвия звонила – выражала соболезнования.

Конечно, Виктору пришлось ребят тасовать, выбирать-перебирать, отчислять. Было, между прочим, и немало парней из талантливых, кто спился. Виктор Хатулев – громадный, шкаф настоящий, очень сильный игрок – был лучшим бомбардиром молодежного чемпионата мира. В итоге спился.

Сначала игроки страдали от пьянства, а потом стали появляться наркотики, но это уже значительно позже. В связи с темой нарушения режима хочу добрым словом вспомнить водителя клубного автобуса. Виктор сменил нескольких, а последним оказался такой сухопарый латыш – Янис, фамилию, к сожалению, не помню. Во-первых, он ребятам никогда никаких бутылок не подвозил, как делали это другие водители (даже в ЦСКА). Во-вторых, заставлял выметать всю шелуху, весь мусор. Так и сказал: «Кто сыпет шелуху от семечек на пол, будет её сам убирать». Навел порядок – чистый красивый автобус, со шторками. В общем, держал игроков в узде. И никакого алкоголя!

А нарушения режима все были на виду. Город ведь небольшой. Да ведь и пили не где-нибудь на кухне, всем надо было в ресторан – девушки туда тянули. Засветились – и сразу звонок! Но не Виктору, а Егерсу или Салцевичу докладывали – мол, сидят там-то ваши ребята, пьянствуют. Так что информация поставлялась отлично. Болельщики команду обожали и переживали за неё.

Каждый год после завершения чемпионата обязательно проходила встреча с командой. Полный дворец собирался! Отчёт о том, как играли, оценка всем игрокам, звеньям. А затем вопросы-ответы. И обязательно концерт – это было просто замечательно!

Виктор ещё ничего мне про Хелмута Балдериса не рассказывал, а я сама увидела, что появился весьма необычный парень. Невероятно видный! И у него были знаменитые папа с мамой. Так их и звали – папа Балдерис и мама. Маму он называл Маруся. Папа Балдерис был водителем – такой тучный. Мама тоже полненькая. По-моему, она подторговывала. У неё всегда можно было приобрести красивую вещь – тогда ведь с этим были проблемы. Она часто что-то мне предлагала: «Татьяна, не хотите костюмчик кримпленовый?». В те времена люди крутились кто как мог.

Балдерисы, конечно, очень гордились своим сыном. А у сына был характер! Честно скажу, не очень хороший. Изначально Хелмут занимался фигурным катанием, поэтому Виктору говорили – переучивай его, хоккеисту так нельзя кататься! А Виктор не стал прислушиваться, оставил всё, как есть. В итоге Балдерис пробился и показал себя.

Хелмут с гонором большим. Оно и понятно – все им восхищались, лучшим называли, на пьедестал возносили. Но Виктор шерстил его хорошенько. Он обижался и отругивался, хотя и выполнял требования тренера. Правда, в Москве прижиться-освоиться он не смог – вернулся в Ригу. Ему здесь сложно было, хотя и Борис Михайлов его уговаривал, и все остальные. Чтобы остался…

Когда говорят, что Виктор забрал всех, кого только можно было в армию призвать, то вот же, есть обратный пример. Хелмут Балдерис, отслужив срочную, ушёл в запас. Так что – не захотел оставаться в ЦСКА – ушёл. Сергей Капустин – то же самое: поиграл в ЦСКА и перешёл в «Спартак». Тогда и забирать-то в армию не надо было, все хоккеисты стремились в ЦСКА, потому что оттуда проще было попасть в сборную СССР. Не силком их тащили, люди сами хотели.

Виктор мне иногда рассказывал про конфликты с Балдерисом. Но всё равно надо было с ним находить общий язык и работать, потому что он – выдающийся хоккеист. Виктор уделял ему очень много внимания и видел перспективы роста. Но тот был капризным. Вот с Петей Воробьёвым всё было просто, Пете сказали – Петя сделал. А Хелмут себя чувствовал звездой. Тем более, когда женился.

Тесть Балдериса возглавлял республиканский спорткомитет, то есть большим был начальником. Впрочем, и тесть ни при чём, Хелмут сам по себе был трудным – по характеру такой. Хотя собственный папа его отчитывал и ругал. Впрочем, ругал, наверное, чтобы Виктор слышал, при нём ругал. Виктор много и с папой беседовал, да и с мамой – требовал, чтоб они влияли на Хелмута. Но он и родителям доставлял много хлопот. Что тут поделаешь, в масштабах Латвии он стал звездой, и все культивировали это.

Виктор умел противостоять. С хоккеистами у него не было близких отношений, игроков он к себе не приближал. С тем же Петром Воробьевым они стали больше общаться, когда тот завершил игровую карьеру и стал тренером.

Однако Виктор был к своим игрокам очень внимателен, умел входить в положение людей. Если действительно случалось что-то серьёзное. Бывший президент Федерации хоккея России Александр Яковлевич Стеблин тоже играл в рижском «Динамо». И ему пришлось уехать из-за семейных обстоятельств. У него умер отец, через неделю после этого родилась дочка, да ещё, ко всему прочему, на нём – младший брат, которого надо было ставить на ноги. Поэтому Виктор его отпустил. А другие ребята, приехавшие из России, практически все вписались. Более того, все, кто приехал, олатышились – так им понравилось.

У меня были хорошие отношения со всеми жёнами. Я, что называется, собирала информацию. У каждого и у каждой свои заморочки. У капитана команды Вячеслава Назарова жена была настоящая оторва – вроде Нины Крутовой. Это я не в ругательном смысле слова. Боря Пономарев – вообще отдельный разговор! Хороший игрок, но такой азартный. Очень популярен был, пользовался этим – и срывался, естественно.

В дом я никого не звала, но с ними охотно встречалась – в кафе, перед хоккеем, после хоккея, на улице… Привилегий ни у кого не было – со всеми ровные отношения. Но Петя Воробьев уже тогда обращал на себя внимание. После тренировок обязательно что-то записывал. Планировал стать тренером и готовился к этому поприщу. И стал!

Когда «Динамо» поднялось из второй лиги в первую, Виктор почувствовал, что может добиться чего-то значимого. Он ведь на первых порах сомневался. Почему я целый год жила в Москве и только потом в Ригу перебралась? Потому что он мне говорил: «Посмотрю, как получится, – может, не справлюсь и вернусь».

Он принял середняка второй лиги. Закончило тот сезон «Динамо» на первом месте, оторвавшись от ближайшего преследователя на 19 очков. И надо учитывать, что тогда за победу давали 2 очка, а не 3, как сейчас.

Через год после повышения в классе третье место в первой лиге, а через два уже первое. И переход в элиту. Причём, опять же, отрыв от второго места 18 очков!

Мне кажется, года через два в Риге Виктор почувствовал себя очень уверенно. Начались эксперименты. Сначала он, естественно, думал о том, как выбраться из ямы, в которой находилась команда. А потом, когда всё уже было налажено, задумался о творчестве. Он стал необычайно увлеченным человеком. И мне эта увлеченность нравилась, потому что он напоминал режиссера, который всё время обсуждает нюансы.

Он уже тогда перешёл на игру в четыре звена. В разговорах со мной на эту тему не пытался представить себя гением, которого озарило. Говорил, что жизнь заставляет так играть. В третьем и четвёртом звеньях – игроки равного класса, выделить никого нельзя. И те, и другие выходят на лёд, но на более короткий промежуток и для более интенсивной игры. В результате и первое, и второе звенья стали играть так же динамично.

Это дало результат уже во второй группе. То есть революция в мировом хоккее произошла в низшем дивизионе и не от хорошей жизни! Виктор до этого решения дошёл в процессе работы, через труд.

Нововведение дало плоды – он продолжил опыт. А его чехвостили почём зря, критиковали известные специалисты. Даже сам (!) Анатолий Тарасов.

Виктор в Риге потом всё время играл в четыре звена. Бывали и случаи, когда он снимал четвёртое звено – переходил на три. Он видел специфику ситуации и не был заложником собственной идеи. Исходил из целесообразности, смотрел на игру, не хватался за догму.

Его клевали, журналисты задавались вопросом – а зачем это нужно? Причём задавали вопрос так, будто ответ очевиден: не нужно. Понятно, они советовались с известными хоккеистами из других клубов, а те боялись за своё игровое время. Они исходили из личных интересов – их можно понять. Если захотеть…

Не хочу, чтобы у читателя этой книги создавалось впечатление, что на Виктора ополчились злобные журналисты. Журналисты разные бывают. И Виктор прессу уважал. Сохранял понравившиеся ему статьи. Старался не отказывать в общении, в интервью. Говорил даже с теми, кто его критиковал нещадно.

В Латвии о нём – как о перспективном тренере – стали говорить практически сразу. Как только команда начала подниматься наверх. Во многом это заслуга Виктора Резника-Мартова, работавшего в необычайно популярной латвийской газете «Советская молодежь». Виктор ездил с ним на чемпионаты мира. Они вместе писали аналитические материалы. Виктор был на турнирах как аккредитованный журналист. Он отправлялся туда не от клуба и не от спортивных организаций, а от газеты.

Сейчас уже не помню, как так получилось, но в Гренобле корреспондент газеты «Советская молодёжь» Виктор Тихонов жил не в гостинице, а в какой-то французской семье. Виктор поехал туда на Олимпиаду. И в качестве подарка для семьи, которая его приняла, захватил фигурку зубра. А ему во Франции подарили стеклянную собаку. Эта изящная такса до сих пор цела и невредима – стоит в шкафу.

Я нашла недавно несколько статей. Виктор так доходчиво всё объяснял, что любому болельщику, даже неискушенному, становилось понятно происходящее на соревнованиях. Резник-Мартов выступал соавтором, красиво излагал наблюдения Виктора. И вообще, он всё это затеял, потому что почувствовал новизну в таком освещении мирового первенства.

А для Виктора важно было видеть воочию всё новое, что происходит в мировом хоккее. Хотя его команда даже близко не стояла с этим уровнем – уровнем чемпионата мира, но у него уже были мысли об изменениях, усовершенствованиях. Он уже видел перспективу.

Сейчас просмотр видео до и после игр – такая же обязательная процедура для тренера и команды, как чистка зубов утром и вечером. Допускаю, что и сейчас находятся тренеры, которые все пускают на самотёк и ничего не объясняют игрокам на конкретных примерах, но ведь и в повседневной жизни есть неряхи, пренебрегающие личной гигиеной. Таких, правда, не пускают в приличное общество. Впрочем, и тренерам, пренебрегающим современными технологиями, нечего делать в хороших командах.

А вот в конце шестидесятых не было никаких технологий. Макет, фишки, которые двигает тренер, – вот и все технологии.

Виктора эта скудость тренерского арсенала никак не устраивала. Он купил кинокамеру. Причём за собственные деньги. Ещё когда рижское «Динамо» выступало во второй группе. Наверное, на второй год работы с командой.

Он ездил с камерой и сам снимал на пленку игру будущих соперников. Вообще-то, Виктор с техникой был не в ладах. И не любил, и не разбирался. А тут ради дела он всё освоил на высшем уровне. Можно сказать, стал тренером-кинооператором.

А потом он понял, что съёмки, конечно, важный и нужный элемент подготовки, но!.. Но ему самому сложно и смотреть, и снимать, и обрабатывать отснятые фрагменты. Поэтому в клубе появилась новая штатная должность – оператор. Началась профессиональная киносъёмка игр. Виктору предоставлялись отчёты – он всегда ими пользовался.

Оператор снимал не только соперников, но и собственные игры рижского «Динамо». Виктор обязательно на следующий день просматривал и отмечал ошибки. Потом проводил собрания и объяснял игрокам. Когда кто-то не соглашался с тренерской оценкой, он на экране показывал, что именно сделано не так, куда надо было бежать. Анализ получался предметным.

В ледовом дворце у него был кабинет, в котором на специальном стеллаже находились пронумерованные катушки с пленкой. И дома что-то тоже было. Но в основном на работе. Его кабинет во дворце – небольшая комнатка, в которой находилось всё, вплоть до диванчика. Он мог в любую минуту отдохнуть.

У Виктора была удивительная способность: он мог спать когда угодно и где угодно – в машине, в самолете, в троллейбусе. Засыпал, если в данную секунду нет дел и работы. Организм, видимо, требовал отключаться. Я ему всегда говорила: «На работе, если есть у тебя двадцать минут, ложись и хотя бы просто отдохни». Очень хорошее свойство – умение быстро расслабиться и освободить мозг от текущих дел. До последнего момента он мог спать в машине, на ходу.

Но при этом он никогда не оставался ночевать во дворце. Теоретически мог бы пристроиться на диванчике – и так до утра. Он иногда поздно приходил. Когда работа поздно заканчивалась, его, как правило, подвозили до дома. Хотя там всего десять минут пешком от дворца – можно и прогуляться.

Но при всей своей загруженности Виктор воспринимал дом как единственное место, где он по-настоящему отдыхает. Наверное, поэтому дома он предпочитал не говорить о хоккее. И кинокадры с играми – тоже на работе.

А в ЦСКА у Виктора уже появился видеомагнитофон. Конец семидесятых – за границей можно было купить. Поэтому по его просьбе видеомагнитофон приобрели и разместили в рабочем кабинете.

Он мог часами просматривать игру сильного соперника, чтобы найти противоядие. В частности, Виктор долго изучал игру Уэйна Гретцки, чтобы нейтрализовать его. Гретцки имел излюбленный маневр – уходил за ворота соперника. И там останавливался – делал паузу. Если на него шёл защитник, то он выезжал с другой стороны ворот – и либо обострял ситуацию, либо сам забивал. Если два защитника катили за ворота на Гретцки, то он делал передачу своим неприкрытым партнерам. В общем, никто не мог с ним сладить. Та зона за воротами называлась «офис Гретцки». Настолько вольготно он там себя чувствовал.

Но Виктор досконально изучил видео и нашёл способы борьбы с великим игроком. Сборная СССР победила Канаду в 1981 году со счетом 8:1, а потом дважды на чемпионате мира 1982 года в Финляндии. Туда, в Финляндию, в первый и последний раз на мировое первенство приехал Гретцки. И не только он, но и ещё несколько звёзд НХЛ. И, тем не менее, сборная Советского Союза тогда взяла золото. Канада довольствовалась лишь бронзой.

А начиналось всё с маленькой любительской камеры, которую Виктор приобрёл за собственные деньги.

Дело полностью занимало Виктора, поэтому на комфорт и материальные блага он не обращал никакого внимания. Не придавал значения тому, что сейчас зачастую выходит на первое место, когда ведут переговоры по контракту.

Жили мы сначала, можно сказать, в спартанских условиях. Нам дали двухкомнатную квартиру с проходными комнатами. Хлопала дверь, казенная мебель – всё как в общежитии. Но мы считали – ничего страшного, нормально.

Сын Васька учился через дорогу, а я начала работать в мужской колонии строгого режима. Другой работы для меня не нашлось – языка же я не знала. Работала по четыре часа в день. Отводила Ваську в школу – и в свою колонию. Возвращалась с работы – Василий как раз приходит из школы. И он уже начинал кататься, тренироваться.

Всё у нас было подчинено работе Виктора. И я всегда в Риге ходила на игры. Сначала там был открытый стадион «Даугава». Народ, чтобы купить билеты, мог всю ночь стоять-дежурить. Жгли костры, жарили сосиски, грелись. Отношение к хоккею там было удивительное.

Потом построили закрытый дворец. Небольшой. Но по тем временам шикарный. И чтобы достать абонемент на все матчи «Динамо», нужно было иметь очень большой блат, то есть связи.

Болельщики прониклись к Виктору симпатией и уважением. И я шутила, что скоро по популярности он сравнится с латышскими стрелками.

Даже меня стали узнавать во многих местах. На улице Ленина располагались хорошие магазинчики – там продавались сыр, булочки, пирожные. Так вот, когда я туда приходила и становилась в очередь, то мне кричали: «Мадам Тихонова, подойдите, пожалуйста, к нам – мы вас обслужим без очереди». А я им отвечаю: «Нет, спасибо – у вас тут такие вкусные запахи, лучше я ещё постою». Так и обращались – мадам. Там все так обращались друг к другу. Не товарищ, как было принято в Советском Союзе, не женщина, не гражданка, а мадам. Я всегда смеялась и вспоминала песню Александра Вертинского: «Мадам, уже падают листья».

И вот при всём при этом мы жили в небольшой квартирке. И может, ещё долго бы мы там жили, если бы не один случай.

Министр внутренних дел Латвии Владимир Сея принимал участие во всех делах команды и постоянно бывал на матчах. И после одной игры он нас на своей служебной машине до дома подвез. А я возьми и предложи: «Владимир Альфредович, а не хотите к нам зайти и попить кофе?». Он отвечает: «С большим удовольствием». Виктор на меня взглянул довольно сурово. Он готов был общаться с начальством по делу, но искать расположения руководителей никогда не стремился – сохранял дистанцию и субординацию. А тут получается, что я словно затаскиваю министра к нам. Но я видела, что тому интересно, он хочет продолжить общение, поэтому и согласился на мое приглашение.

И вот Владимир Альфредович зашёл, огляделся и удивился: «Как же вы живете?». А отвечаю, искренне отвечаю: «Да хорошо живём – всё нормально».

Но министра мои слова нисколько не убедили. Попил он у нас кофе, посидели. А потом через какое-то время Виктора вызывают в ЦК партии и везут показывать квартиру. А она громадная – 300 или 400 квадратных метров! На улице Кирова, в самом центре, старинный дом, фундаментальный такой. И там столько комнат! Мне даже как-то нехорошо сразу стало. Я Виктору сказала: «Лучше я у нас останусь жить, а то я даже вымыть не смогу эту квартиру – её же нужно как-то убирать». Уборщиц ведь тогда не было – иные времена.

А Виктору на его отказ в ЦК партии иронично отвечают: «Ну, правильно, председатель совета министров Латвии жил там когда-то, а вот Тихонову квартира не подходит». Он отвечает: «Да не нужно нам такое огромное жилье – у нас в семье всего три человека».

И тогда нам предложили квартиру в хорошем доме на улице Вейденбаума. Рядом – Театр русской драмы, маленький рыночек, центральные магазины, гостиница «Латвия», красивый костел. А главное – это жилье отвечало важному запросу Виктора. Он хотел, чтобы оно располагалось поблизости от дворца – минут десять пешком.

По всем статьям эта потрясающая квартира была лучше той – огромной. Кстати, в том же доме на улице Вейденбаума поселился и замечательный композитор Раймонд Паулс. Мы на втором этаже, а он на шестом.

Квартира была довольно большой, и мы обставляли её сами. У Васьки своя комната, у нас собственная спальня, гостиная, кухня, лоджия громадная – все с видом на центр. Потом, когда я переехала в Москву в 1982 году, Виктор пошёл к руководству и попросил квартиру переписать на сына Василия. И они согласились. А когда Василий поработал в Америке тренером, то у него появились деньги, чтобы выкупить эту квартиру и приватизировать. Так что она стоит теперь – обустроенная, с евроремонтом, но никто там не живет.

Контрастов в нашей с Виктором жизни всегда хватало. Перебравшись в Латвию, я оказалась юрисконсультом в мужской колонии строгого режима. Конечно, когда я зашла туда в первый раз, у меня были рыдания и смятение, просто-таки шок…

Один только досмотр чего стоил – это не для тонких и чувствительных натур. Небольшой пропускной пункт, заходишь – открываются решетки, потом закрываются… Затем сдаешь документы – открывается решетка, проходишь дальше. И снова решетка опускается – и перед тобой дверь. А за ней солдатики с автоматами и собачки на поводке.

Я в административном здании занималась своей работой. При колонии производство – делали мебель для учреждений. Как сказали бы теперь, мебель для офисов. Занималась я примерно тем же, чем занималась в Москве. Готовила документы, когда присылали древесину с недостатками, пересортица и прочее – вот круг моих обязанностей. За полдня всё завершала – мне такой график нравился.

Колония находилась на окраине Риги – пешком надо пройти. Но я любила пешком ходить. Здорово, что у меня получился такой жизненный опыт. Посмотрела на заключенных – узнала, что это за люди. Хотя мне с ними общаться практически не приходилось.

Правда, у меня был весьма интересный подопечный – некто Гурецкий. Замечательный художник, но воришка! Раз семь или восемь сидел. Причём ловили его при курьезных обстоятельствах. Однажды у него голова где-то в церкви застряла, когда он вылезал оттуда. В другой раз он украл часы у сына председателя совета министров Латвии. То есть он не просто воровал и попадался, а всё с какими-то историями и приключениями. Но зато он был знающим, эрудированным, много читал. И большой талант!

Меня поразило в колонии, что заключенные получали деньги. Пусть и небольшие, но на них в ларьке можно было приобрести чай, сахар, конфеты. Впрочем, начальство колонии заботилось не только об их материальной жизни, но и о духовной. Заключенные могли выписать столько литературы, сколько я, наверное, на всю свою зарплату не могла накупить. К нам приходили учителя из общеобразовательной школы. Человек мог закончить десятилетку, если не получилось это сделать на свободе. И самое удивительное – в колонии заключенные имели возможность выучить иностранный язык! Преподаватели приходили – занимались с желающими. Всё было налажено идеально. Я говорила: «Ребята, да вам одно удовольствие здесь сидеть – и образование получить можно».

С работой в колонии связаны и другие курьезные моменты. Мы с Виктором гуляли около моря. Вдруг подходит такая протокольная морда и – «Здрасьте, вы меня помните?». Я, смутившись: «Нет, не помню». А он мне: «Да мы с вами в пятой были вместе». Пятая – это колония ОЦ 78/5. Значит, он там отбывал наказание, а я там работала. И вот, получается, мы вместе в заключении. Хорошенькое дельце!

Виктор часто выступал перед заключенными. И ребят из команды с собой приводил. Всё-таки просветительская деятельность – большое дело! Сейчас трудно такое вообразить, но и артисты приезжали, и кино заключенным показывали. Причём не абы какие актеры приезжали, а звёзды той поры, знаменитости – такие артисты, как Гунар Цилинский, Вия Артмане.

Воспитательная работа тогда была на высоком уровне. Она велась не формально, а реально. И люди, находящиеся в колонии, не считались отбросами общества. Они много читали, много знали. Иногда даже слишком много…

Вызывает меня как-то начальник колонии. Через неделю или дней через десять после того, как я устроилась. Спрашивает:

– Татьяна Васильевна, почему не сказали, что ваш муж – тренер «Динамо»?

– Во-первых, я свою фамилию не скрывала, и по ней можно было догадаться, – отвечаю я. – А во-вторых, меня никто не спрашивал. Меня на работу сюда направили, вот я и пришла.

Он говорит:

– Зэки уже все знают, а я узнаю последним.

Посмеялись.

Люди в замкнутом пространстве, в отрыве от повседневной действительности стремились получить максимум информации, смотрели игры по телевизору, были необычайно пытливыми. Я не присутствовала на встречах Виктора и игроков команды с заключенными, но Виктор всегда говорил, что всё прошло на хорошем уровне.

На встречи я не ходила, зато я там стала редактором газеты. Да, в колонии делалась собственная газета! Мы с художником Гурецким готовили её и, между прочим, среди колоний занимали первые места. Был такой конкурс среди исправительных учреждений.

Но случались и у меня проколы… Получила выговор от начальника. Колоссальный! Мне нужно было пройти на территорию. По инструкции я могла идти только с автоматчиком, а я о ней и не вспомнила, пошла одна. И когда я стала подниматься по строительной лестнице, то внизу все заключенные собрались и стали смотреть мне под юбку. И мне жуткий втык сделали за то, что я вскарабкалась!

Смешно вспоминать, как я оправдывалась. Дескать, вовсе не собиралась покрасоваться перед зэками, полезла посмотреть, какая недостача, какой привезли материал. Мол, инициативу проявила! Ну, да у нас ведь очень нередко инициатива наказуема.

Сейчас я немного подразню тех, кто выставлял Виктора в прессе эдаким тираном. У нас в квартире – династия Неронов!

Нет, наши Нероны не кровавые деспоты. Всего их было три. Очень похожие – коричневые пудели. Третий как раз сейчас лежит рядом со мной – не лает и не отвлекает от работы над этой книгой. Виктор Второго и Третьего Неронов просто обожал, а Первого он терпел… терпел из-за меня.

К Нерону Первому у него особых чувств не было. Он считал его моей игрушкой. Так и было. Он с ним не гулял, да и времени на это у него не было. Можно сказать, что привязанность к нашим псам у Виктора вырабатывалась постепенно. С Нероном Вторым он уже гулял и даже бегал кроссы.

В первые годы совместной жизни у нас не было домашних животных. Олег Спасский в своей книге рассказывает, как Виктор (будучи игроком московского «Динамо») столкнулся с Чернышёвым и Тарасовым у кафе-стекляшки, когда гулял с собакой. Но он что-то напутал. Тогда домашних животных в доме не водилось.

Первого пса я купила в Латвии. Хотя нет, неправда… Первую собаку мне в Ригу привезла мама. Щенок эрдельтерьера. Но когда он подрос, то выяснилось, что это крупная собака. Она стала неуправляемой – один раз, когда мы ходили гулять, так лягнула, что я упала. Сотрясение! Такая сильная собака – и плохо слушалась. Поэтому решили от греха подальше избавиться от неё. Подарили её знакомому журналисту.

Но через какое-то время я загрустила – всё-таки оказалось, что собака мне нужна. И купила Нерона Первого. Тогда как раз пудели стали модными. Но я, конечно, выбрала не только поэтому. Во-первых, мне нравилось, что пудели красивые. Во-вторых, я достала специальные книги и узнала, что, оказывается, у них удивительный характер. И третье! Пудели – единственная порода, которая не линяет. Для меня определяющий момент. Я записалась в очередь, и мне дали коричневого пуделя.

Надо было его обязательно назвать на букву Н. И, конечно, что-то громкое, звучное, историческое. Нерон или Наполеон – больше я ничего придумать не смогла. Виктор в выборе имени участия не принимал. А в дальнейшем я не меняла кличку, потому что мне казалось: другие псы – это тот же самый Нерон. Первый.

Я с ним в школу тренеров ходила и окончила её. Помню, даже сдавала экзамены. Зато потом получила за своего пуделя много медалей. Причём все медали золотые! Целый иконостас. Прожив у нас шестнадцать лет, Нерон умер. Шестнадцать лет для пуделя – это много. Хороший возраст.

В Москве я купила второго Нерона. Долго искали, чтобы он тоже был коричневым. И вот нашли пуделя – вылитый Нерон Первый. Виктор с ним бегал иногда, обязательно утром ходил гулять. Нерон приносил газеты. Была даже обложка «Советского спорта» с трогательным фото. Виктор, Нерон – и в зубах у него как раз «Советский спорт». Номер вышел в День рождения Виктора и, конечно, был запоминающимся.

С Нероном Вторым произошла драматическая история. Он у Виктора сбежал во время прогулки. Я всегда предупреждала: «Вить, Нерона с поводка не спускай. Если переходишь дорогу – обязательно держи на поводке». А он к моим словам отнесся несерьёзно и пошёл без поводка. Стал переходить проезжую часть – загудела машина, и Нерон рванул в сторону от испуга.

Мы заплатили двадцать пять тысяч рублей для розыска пса. По тем тяжёлым временам приличные деньги для нас. Моя приятельница распечатала нам объявления. Мы с Виктором расклеивали объявления по всему району. И нашлась собака! Позвонил мужчина и говорит: «Мы вашего пса нашли. Он лежал на газоне несчастный, голодный и грязный». Он нам привел Нерона, и это было такое счастье! Нерон, когда увидел Виктора, тут же описался. От восторга. С собаками такое случается – хозяева знают.

Мы хотели отдать мужчине, который привел Нерона, деньги. Подобрал, можно сказать, спас пса. Да и нас вместе с ним спас. А он говорит: «Нет, денег не нужно. Пусть Виктор Васильевич устроит меня на работу в ЦСКА». Виктор сказал, что подумает. А тот делать ничего толком не умеет – у него нет профессии. То водителем, то ещё кем-то подрабатывал, хотя ему за сорок. Я всё-таки всучила деньги потом, когда он второй раз с женой пришёл. И деньги, и корм для их собаки. Виктор ничем ему помочь не смог – он и своих-то не пристраивал.

И после всего случившегося Виктор, конечно, чувствовал себя виноватым. И всегда вел Нерона на поводке. И когда бегал, тоже держал на поводке.

Нерона Второго Виктор уважал, и тот тоже шестнадцать лет прожил. Как и Первый. А вот в Нерона Третьего Виктор был просто-таки влюблен. Души в нём не чаял. Не разлей вода.

Самое удивительное, что приобрести коричневого пуделя оказалось делом непростым. Во-первых, пудели давно вышли из моды. Теперь все умиляются собаками с набитыми мордами. Не знаю, как эти породы называются, но у них нос приплюснутый. Надеюсь, читатели этой книги – хозяева собак – не обидятся, но представители многих современных карликовых пород отнюдь не кажутся мне олицетворением собачьего интеллекта.

А вот пудель – одна из самых умных собак. На первом месте – овчарка, а уже на втором – пудель. Он такой сообразительный, что, когда я гуляю с другими собачниками, они удивляются. Если он заплел поводок, то я ему говорю: «Ты неправильно пошёл». И он возвращается назад – распутывается.

Нерону Третьему пятый год. Перед тем, как его завести, я долго сомневалась. Всё-таки Виктору уже восемьдесят на тот момент было, да и мне далеко за семьдесят. Думала, выдержим ли мы такую нагрузку. Справимся ли. Но мы посоветовались и в итоге решили, что пес нам нужен. Это же счастье, что у нас он был тогда, когда погиб сын Вася. Мы бы вдвоем просто с ума сошли без Нерона. Потому что говорить после такой трагедии тяжело. Активная работа у Виктора фактически закончилась. Остались только организационные дела. И как тут жить! Вот пес и помог. Хорошо, что Нерон рядом находился.

Мы его вместе выбирали. Поехали на окраину Москвы. Там трехкомнатная квартира, и везде стоят клетки с собаками. А на кухне маленький журнальный столик и детский загон-манеж. И в манеже две собачки, два коричневых пуделя – один маленький, а второй побольше. Я Виктору сказала: «Хочу маленького, чтобы могла его поднять, чтоб можно было в сумку положить и пойти куда-нибудь с ним». А будущий Нерон Третий встал в манеже и стоял, словно говоря: «Возьмите меня, возьмите меня!». И вот так он стоял и настоял на своём. В общем, вынудил меня повторить: «Только этого». Он простоял, пока мы там сидели и разговаривали с хозяевами, минут сорок. А другой пудель в манеже лежал и отдыхал. Нами совсем не интересовался. Так что у Нерона есть вторая кличка. Как раньше говорилось, партийная кличка «Возьмитеменя».

Виктор его настолько любил, что спали мы все вместе – втроем. Нерон обязательно уляжется между нами и мордой повернется к Виктору, а задницей – ко мне.

Если Виктор звонил домой, то первое, что он спрашивал: «Как мальчик?». И в больнице, когда уже с трудом переворачивался, всегда одно и то же: «Как там мальчик?». А я говорю: «Мальчик в порядке – ждёт тебя».

Но Виктор больше «мальчика» не увидел. Мы всё подготовили дома, кровать купили специальную за сто двадцать тысяч рублей. Ждали Виктора – он должен был выписываться. В квартире навели порядок. Хотелось, чтобы ему было комфортно.

И вот день, который должен был стать радостным для нашей семьи – день возвращения, стал самым ужасным. Виктор умер. Сердце не выдержало. И внук Витька последний с ним виделся – уже в реанимации. А я не успела. И Катя не успела. И Валерий Иванович Гущин не успел.

Нерон до сих пор спит на Витином месте. Ложится на его подушку. Вот такая у нас собачья жизнь…

Сейчас какой-то немыслимый ажиотаж вызывают хоккейные драки. По-моему, их обсуждают даже больше, чем голы. Виктор тоже однажды подрался в Риге. А дело было так…

К нам в гости заехал Григорий Мкртычан. Вряд ли его имя известно молодым болельщикам. А вратарём он был знаменитым.

Они с Виктором играли вместе, выступали за команду ВВС. В первых официальных матчах сборной СССР Григорий защищал её ворота. Он – олимпийский чемпион 1956 года и двукратный чемпион мира, многократный чемпион Советского Союза. Аркадий Иванович Чернышёв в своих мемуарах дал Мкртычану очень высокую оценку. Он считал, что Григорий играл на международном уровне и стал родоначальником советской вратарской школы. В начале шестидесятых Мкртычан работал старшим тренером московского «Локомотива». И при нём железнодорожники завоевали бронзу. В общем, он был человеком заслуженным. И наверняка самым титулованным армянином в хоккее!

И вот Григорий Мкртычан находился в Риге. Позвонил. Мы его пригласили в гости. Посидели, поужинали, немножко выпили. И пошли его провожать на троллейбусную остановку. Ему до гостиницы ехать недалеко. Вышли мы на улицу Ленина, встали. А уже за полночь. Зима, морозно. Ждем на остановке троллейбуса, подпрыгиваем, согреваемся. И вдруг мы видим, что на противоположной стороне три человека бьют четвёртого.

И это на улице Ленина – в самом центре города! Тот, которого бьют, уже лежит, не двигается, а его всё равно лупят вовсю. Ногами! Словно до смерти забить хотят. Я посмотрела на Мкртычана и на Виктора. Они посмотрели на меня. И мы втроем побежали через дорогу. Спасать! Машин нет, никого нет, ночь – и только мы втроем да дерущаяся компания.

Эффект неожиданности – мы налетели, наподдали тем, которые втроем на одного. У меня шляпа меховая на голове и не самая удобная одежда для драки, но я размахнулась и как треснула одного из них сумкой по голове. И вдруг – милиция! Проезжала машина, остановилась. Нас разняли, а потом забрали в отделение. Мы объяснили ситуацию – рассказали, как на наших глазах избивали человека, а мы заступились. Идёт разбирательство – насилу уговорили отпустить Мкртычана в гостиницу. А с нами составили протокол. Чета Тихоновых, стало быть, драку устроила на центральной улице.

Рига – город маленький, поэтому все узнали о случившемся. На работе, насколько я знаю, Виктора пожурили – слегка. А общественность неофициально одобрила – молодцы, мол, всё хорошо, всё правильно сделали.

Федерация хоккея обратила внимание на работу Виктора и сделала интересное предложение в 1974 году… Возглавить вторую сборную. К совмещению постов тогда относились как к рабочему моменту – не то, что сейчас. Когда-то он был капитаном второй сборной, а через некоторое время стал тренером.

В семидесятых вторая сборная имела серьёзный статус. А в 1976 году она получила название экспериментальной и отправилась на Кубок Канады. Стала там третьей, что в СССР расценили как большой успех.

Виктор с большим удовольствием занимался с этой командой. Помощником у него был Борис Майоров, но потом он отказался. Виктор огорчился, полагая, что причины где-то там, на льду, а я говорю: «Виктор, это же адская работа, а Майоров – человек, который любит дом, рыбалку. Любит жизнь во всех её проявлениях, а не только хоккей».

Анатолий Владимирович Тарасов критически писал о Тихонове. Дескать, не готов к такой работе – всё не так, всё не то. Какой-то уже навязчивый мотив! Конечно, Виктор к Тарасову тоже относился, мягко говоря, негативно. Хотя учился он у всех. Ко многим тренерам ходил на тренировки – сядет где-нибудь на зрительской трибуне, наблюдает, записывает, анализирует, перенимает, отвергает. Он корректировал увиденное под себя и для себя. Был он и у Николая Семеновича Эпштейна, и у того же Тарасова.

Я читала, что Анатолий Владимирович однажды буквально выгнал Виктора с трибуны. Причём сделал это в очень некрасивой форме. Не знаю, как было на самом деле, Виктор мне не рассказывал. Видимо, меня оберегал – не хотел, чтобы я расстраивалась. Он мне о подобных вещах не сообщал. Зачастую узнавала о каких-то неприятностях от третьих лиц.

Думаю, не было здесь личной неприязни. Просто Тарасов увидел потенциал Виктора, и у него появилась ревность. Он всегда любил пиар (как и его дочка, кстати). В то же время про Аркадия Ивановича Чернышёва он никогда особенно не распространялся. Так, при случае обронит: «Мы с Адиком». Но это ж ерунда! Все победы сборной СССР связаны только с Чернышёвым. Да, Тарасов был у него помощником в тех турнирах, но почему-то эти победы связывают только с его именем, а о Чернышёве просто забыли. И эту забывчивость организовали журналисты и в том числе Тарасов, который умел воздействовать на прессу, внушать определённые мысли.

Может быть, читателю покажется, что я чересчур резка. Но таково моё убеждение: если ты работаешь ассистентом, то должен признать заслуги первого. Тарасов работал старшим тренером сборной СССР три года, ни мирового, ни олимпийского золота сборная под его прямым руководством не выигрывала. Я, конечно, не специалист, но изучила справочник Константина Есенина. Там всё описано – годы работы, с кем из игроков работал, как работал, что завоевал. А ничего не завоевал Тарасов!

Но критиковать он любил и критиковал всегда зло, обидно. Не только Виктора, он мог о любом сказать: «Это не тренер».

А вот Виктор о нём говорил по-другому. Я его несколько раз вызывала на откровенный разговор, и он считал, что Тарасов – очень хороший клубный тренер, но для сборной не годится. Эту оценку я запомнила.

Поездка за границу для советского человека – это путешествие в рай. Что-то невероятное, фантастическое. Туда простых граждан не особенно-то пускали. Максимум – туристическая поездка в страны социалистического блока, которая, кстати, стоила дорого. «Железный занавес» – понятие устоявшееся. Хотя, если бы Виктор обратился в соответствующие органы с просьбой, ему бы, конечно, не отказали. Но я никогда не просила Виктора взять меня с собой в какое-нибудь турне или на чемпионат мира. Ни разу с ним не выезжала. Сама пришла к выводу, что не нужно его сопровождать, что буду ему там мешать.

Впрочем, впоследствии я объездила много стран вместе с Виктором. Но – только как туристка, не во время его работы.

У него две-три недели высочайшего напряжения – как морального, так и физического. Нельзя его в такие минуты отвлекать. Какая-то мелочь может всё погубить. И вся работа, вся подготовка насмарку! Это – сугубо мое мнение, моя позиция. Сам Виктор не возразил бы, если бы я попросилась.

Не могу, однако, здесь не вспомнить о том, что любое турне, крупный турнир для хоккеистов и тренеров – это возможность купить дефицитные вещи. Премиальные давали в валюте. Так что возвращались спортсмены домой с пакетами, с покупками, с подарками. Я никаких специальных заказов Виктору не делала, потому что не хотела его отвлекать. Да и деньги на руки им давали не такие уж большие… А ещё я знала, что Виктор обязательно купит не то. То есть выбор-то сделает от души, но это будет не то, что я хотела.

Иногда ему картинку показывала – вот, если увидишь такую блузку, привези. Но он намекал, что ему проще зайти в ювелирный магазин и купить маленькую коробочку, чем искать по магазинам нужную вещь. Поэтому он всегда привозил мне украшения. Вещи тоже привозил, но очень редко.

А потом (он уже работал в ЦСКА) практиковались выездные сессии. И тогда можно было купить всё, что угодно. Я не стремилась одеваться лучше всех и пускать пыль в глаза, но у меня был нормальный гардероб с хорошими вещами. И мне нравилось самой выбирать, примерять. Не хотелось переделывать. Ведь если Виктор купит на глазок, то никуда не денешься – придётся подгонять по фигуре. Или меняться.

В Латвии я одевалась изящно, потому что там всё можно было заказать. Ателье – пожалуйста, зашла, выбрала модель, материал… Потом примерка, подгонка – и в свет. Европа! А тем более ко мне как к жене Тихонова было особое отношение – необычайно доброжелательное. Туфли нужны? Сделаем! Шубку, если надо, сошьем. Поскольку до 1982 года я сидела в Латвии, то там и одевалась, и обувалась – в Москве по магазинам не ходила. А Виктору я просьбами не докучала. Понимала, он небольшой специалист в области женской моды.

Но иногда он привозил необычайно интересные вещи. В Японии, помню, купил изящные белые блузки – знал, что я люблю белые. Подошло. Понравилось! Может, там страна такая, что плохого не найдешь?

И всё-таки ходить по магазинам он не любил, и я не хотела его напрягать.

Зона, где я трудилась, это, конечно, замечательно. Отличный жизненный опыт, встречи с интересными людьми. Но место работы очень уж… экзотическое. Поэтому я через некоторое время нашла другой вариант. Перебралась в Латвийский республиканский совет «Динамо». Юрисконсультом. У меня под контролем оказались две фабрики, которые я должна была курировать. Одна фабрика делала клюшки, другая занималась баулами.

У меня был ненормированный день – могла прийти и в девять, и десять, и в одиннадцать. Главное – сделать свою работу, и можно уходить. Возможность не быть привязанной к строгому графику для меня была важнее всего. Появилось время на сына Ваську. Там мне работалось очень легко, так что даже и не думала оттуда уходить, не искала другие варианты трудоустройства. И до самого отъезда из Риги оставалась там.

На фабриках в ходу и латышский, и русский. Я разговорный язык уже понимала, в троллейбусе могла ответить: выхожу – не выхожу, могла общаться в магазине и объяснить, что мне хочется купить. А на фабриках, когда возникала необходимость, мне всегда могли перевести.

Повезло опять с коллективом. Виктор Робертович Земмерс занимал должность председателя Латвийского республиканского совета «Динамо», который курировал все виды спорта. Мягким человеком был Виктор Робертович, дурного слова от него не слышала. Хотя и требовательным. Подчинялся он только министру МВД Латвии. Так я и стала динамовцем, как и мой муж.

Болельщики в Риге восприняли Виктора хорошо, если не сказать с восторгом. И мне кажется, дело не только в улучшении результатов команды, а в том, что людям важно было отношение к делу. Виктор показал пример того, как нужно наладить дисциплину.

И ещё болельщикам надоело, что в «Динамо» чехарда с тренерами. За десять лет в «Динамо» сменилось десять тренеров. Последним до Виктора вообще был чех – Станислав Мотл. Как туда чеха занесло в советские времена – непонятно.

Виктор там всегда работал с удовольствием. Даже тогда, когда случались неудачи и поражения. Для него поражение – не конец света, проанализировал, выявил ошибки и – снова вперед. Он всегда получал удовольствие от процесса.

Вот вам знаменательный диалог. Выхожу я недавно прогулять Нерона Третьего. Подходят ко мне двое соседей. С сочувствием произносят:

– Мы приносим вам соболезнования. Знаем, что Виктор Васильевич сгорел на работе…

– Неправда! – отвечаю я. – Он не сгорел. Он был счастлив на своей работе. А сгорел от болячек и от возраста. Работа для него всегда была великим благом. Если бы не было работы, он, может, столько и не прожил.

Он сам в себе с юности наладил дисциплину и то же самое делал в команде. Он знал: если не будет порядка – не на что рассчитывать. И всегда говорил, что дисциплина для всех одна. И это правильно. Почему одному разрешено прогулять, а другому нет? Иностранцы называли Виктора «Мистер дисциплина». Они же любят давать всякие прозвища. Поскольку ЦСКА и сборная часто отправлялись за океан, он там быстро стал узнаваемым человеком и олицетворением советской хоккейной системы.

Впрочем, не стану скрывать. Даже при таком строгом отношении у него были любимчики. Например, Хелмут Балдерис. Необычный человек со сложным характером, но всё равно Виктор с ним возился, много работал. И надо помнить, что в тройке Хелмута большую роль играл Петя Воробьев – он центральный, он питал Хелмута. А крайний нападающий в этом звене менялся. То Эдмунд Васильев, то Соколовский, то Емельяненко, то Денисов, то Абалмасов, то Хатулев, то Жеребцов.

Я сейчас, может, ошибусь и всех не вспомню, но одно точно: связка Балдерис-Воробьев сохранялась, а третий нападающий у них варьировался. Варьировался по сезонам, а не от матча к матчу. И то, что при Тихонове в «Динамо» заиграли звёзды всесоюзного масштаба, местных любителей хоккея тоже необычайно радовало и наполняло чувством признательности к Виктору.

И вот ещё о чувстве признательности… Во дворце спорта был так называемый Чёрный бар. Там можно было выпить кофе, булочку съесть, перекусить. И когда у Виктора случался перерыв в работе, он старался не сидеть в кабинете. Кабинет был маленький и, возможно, не очень-то удобный. Виктор садился в баре с журналистами или со своими помощниками. Пообщаться, что-то обсудить.

Во время очередного разговора он увлекся и не заметил, как у него утащили портфель. А там все документы и денег рублей двести. По тем временам – весьма приличная сумма. Восстановление документов – это всегда дикие хлопоты. А для тренера, у которого нет ни минуты свободной, можно сказать, смерть.

По ходу ближайшей игры во дворце спорта сделали объявление: «Товарищи! У тренера «Динамо» Виктора Тихонова пропал портфель. Просим помочь в поиске документов, находившихся в этом портфеле». И на следующий день нашли портфель. Кроме денег, там всё было. Мы счастливы. Чёрт с ними, с деньгами, зато даже ворьё продемонстрировало своё уважение к Виктору.

Кстати, была у нас ещё одна история с кражей. На этот раз со мной. И опять же – сколько вокруг хороших людей!

Мы с Виктором отдыхали в Испании. Завершился отпуск, и мы едем с группой в аэропорт. Как правило, я проявляю инициативу там, где не надо. И вот и билеты, и паспорта, и деньги собрала – они у меня в маленькой сумочке. Плюс хозяйственная сумка с сувенирами.

Выходим из автобуса, идем оформляться. И вдруг я чувствую – хозяйственная сумка в руке, а маленькой нет. Периферическим зрением увидела, как мелькнула мужская фигура, и я побежала за ним и крикнула: «Полиция»! Тут два парня из нашей группы бросились за ним, и воришка рванул по эскалатору, а сумку кинул. Ребята подобрали сумку и принесли мне. А Виктор на скамеечке сидит с чемоданом и никак не может понять, куда я пропала.

Вот так мы спаслись. Вернее, нас спасли эти парни. А иначе мы бы остались в Испании. И пока документы выправят, пока все формальности решат… Да ещё без денег! А Виктору буквально через два дня уже надо на тренировке быть.

Потом, в самолете уже, я подошла к двум мужчинам, которые нас спасли, а они говорят: «Да мы милиционеры». Получается, и на отдыхе выполнили свой долг. В статистику раскрытых преступлений это им, понятно, не зачтется, но – окончательный ли это учёт?

Прилетели мы в Москву счастливые, а я опять про судьбу… Помогла судьба Виктору – ему надо было на его любимую работу, вот всё и сложилось удачно.

В советское время достаток человека определялся не только его заработной платой, но ещё и какими-то дополнительными благами, которые он мог получить. Виктор, естественно, стремился к тому, чтобы его команда чувствовала себя комфортно в быту. И чтобы никто не нуждался. Поэтому выбивание у начальства машин, квартир, дач и прочего – это тоже задача главного тренера в СССР.

Авторитет тренера основывался не только на умении управлять игроками, но и на умении добиваться житейских благ для них. И это тоже входило в обязанности тренера – Виктор не был одинок, так поступали все. Но он не просто просил – он обосновывал. Он объяснял, почему именно этому игроку надо дать, скажем, квартиру. Мол, жена к нему жить приезжает. Или – машину…

Да, как раз в те времена у ребят появились машины. Зарабатывали они прилично по тогдашним меркам. Не сравнить, конечно, с тем, что сейчас, но всё равно они были более состоятельными, нежели обычные граждане.

Когда наш сын Василий стал играть во второй команде «Латвияс Берзс» и поступил учиться в институт, он уже зарабатывал. И приносил деньги домой. Не все, конечно, но часть я у него брала. Брала и откладывала. Когда он захотел купить машину, я достала сбережения и отдала.

Денежный вопрос остро не стоял. Я получала довольно прилично, муж с зарплаты давал мне определённую сумму – на неё мы жили. Я знала, что должна уложиться. Уже в Москве, в девяностые годы, когда случился настоящий обвал, когда рухнула экономика, мы жили скромно, на какие-то копейки. Тогда похуже питались, но всё равно мало в чём себе отказывали.

В любом месте, в любое время, в любых ситуациях, при переездах, в разлуке и в одной квартире – всегда вместе с Виктором я чувствовала себя, как за каменной стеной.

Но тогда, в семидесятых, конечно, всё было благополучно, и не было такого разрыва в заработках, как сейчас. Мы все получали приблизительно одинаково. Я недавно нашла в бумагах штатное расписание «Динамо» (Виктор же все документы хранил), у него самого зарплата была двести рублей, у начальника команды столько же. Помощники – сто восемьдесят рублей. Поменьше, чем у главного, но, как видим, не намного. Наверное, были ещё какие-то премиальные. Они в ведомости не указаны. Наверняка были – это логика подсказывает, потому что мы жили довольно вольготно. Да и ребята-хоккеисты нормально жили, получая в среднем по сто пятьдесят рублей. Сумасшедших денег в хоккее не вертелось. Миллионами только сейчас оперируют.

В жизни современного мужчины автомобили играют огромную роль, занимают важное место в жизни. Марка машины, на которой ездишь, – вопрос престижа, статуса. Издаётся много журналов про автомобили, про гонки. В компаниях говорят про машины. Игроки друг перед другом хвастаются, у кого машина лучше и, как нынче модно говорить, навороченнее. А вот в нашей семье такой любви к автомобилям не было.

Мы с Виктором сдавали на права в Риге. Первая сдала я в конце 1974 года. Я окончила автошколу, посещала все занятия – теорию и практику. Но в душе я уже тогда осознавала – по натуре я не водитель.

После того, как у меня появились права, Виктор тоже загорелся. Я его подготовила, потому что он не посещал автошколу – времени-то не было свободного. Два вечера от него не отходила и натаскала его по правилам так, что от зубов отскакивало. Пошёл он на экзамен и, конечно, сразу получил права.

После этого мы купили «Волгу».

И вот Виктор сел за руль в первый раз, выехал из дома и на повороте врезался в автобус. Он вышел из машины, посмотрел на вмятины… Все живы-здоровы, никто не пострадал, но… Больше он никогда не садился за руль. У него всегда была служебная машина с водителем.

А мне очень нравилось ходить пешком. Рига сама по себе небольшая. Всё необходимое – в шаговой доступности.

В Москве, конечно, всё по-другому. Служебной машиной Виктора с этической точки зрения было пользоваться просто, потому что водитель Максим Алексеев стал нам фактически родным. И даже по дому помогал, когда нам уже стало тяжело лампочки выкручивать-вкручивать или покупать-менять батарейки.

А сама я на машине не ездила. В Риге я на той «Волге», на которой Виктор врезался в автобус, ещё несколько раз выбиралась, но чувствовала, что устаю от напряжения. Хотя инструктор мне говорил обнадёживающие слова – мол, ты будешь здорово водить. Не получилось. Я тоже не стала водителем. Как и Виктор.

И машину продали. Больше никаких машин! Впрочем, зарок в Москве нарушили, ещё одну купили. Но – не надолго. Чего ей стоять без толку? Опять же – Виктора возили, а не сам он управлял. Хотя права и у него, и у меня сохранились. Как и партийные билеты. Мы их не выбрасывали, что было модно в начале девяностых. Даже до последнего платили партвзносы. Права и партийные билеты у меня вместе лежат – в одном ящике.

Как водители мы с Виктором так и не состоялись. Есть объяснение – ему это просто было не нужно, всегда имелась служебная машина. Раньше – «Волга», самая престижная машина советских времен. И лишь в последние лет десять пересел на «Мерседес».

Когда ЦСКА оказался под крылом «Роснефти», Виктору предоставили машину другой марки, не помню, какой. Для меня все машины одинаковые. Да и для Виктора машина была исключительно средством передвижения – не более того. Ни разу в жизни ни с кем он не обсуждал машины – такой темы для него не существовало. Ему было всё равно, на чём ехать.

Зато существовала другая важная тема – машины для игроков! Он ребятам пробивал машины у руководства после выигрышей крупных турниров. Они просили машины, чтобы получить новые, а старые продать по коммерческий цене. Тогда же нельзя было просто прийти в магазин и купить машину, автомобили распределялись по предприятиям. А вот на авторынке можно было приобрести. Но нужно было сверх выставленной официальной цены добавить бывшему владельцу энную сумму (чаще всего – двойную цену).

Получалось, можно поездить на машине год-два, продать и получить денег столько, что и на новую «Волгу» хватит, и на шубу для жены. Хоккеисты именно так и поступали.

Точно так же Виктор квартиры выбивал, места в детском садике, в поликлиниках – всем этим он постоянно занимался. Причём занимался с удовольствием. Может, «удовольствие» – не совсем верное слово, но, во всяком случае, он ни разу мне не пожаловался: мол, опять идти, опять просить. И не только игрокам помогал, но и коллегам. Помню, даже журналисты обращались к нему за содействием. В таких вопросах он был каким-то безотказным, что меня всегда поражало. Времени нет, а он обязательно или позвонит, или съездит – похлопочет, замолвит словечко.

Точно так же он помогал своим игрокам выкарабкиваться изо всяких сомнительных, а иногда и просто криминальных историй. Другой бы плюнул – пусть сами выкручиваются, как хотят. А он их спасал. Но не все ему отплатили за это добром…

С одной стороны, Виктор к 1977 году был успешным клубным тренером. И три года руководил второй сборной. С другой стороны, тогда все корифеи жили и работали в Москве. И некоторые столичные корифеи, вроде Анатолия Владимировича Тарасова, ещё и критиковали Тихонова частенько. Поэтому не уверена, что Виктора можно было считать человеком, находящимся в обойме.

Было такое понятие – в обойме. В обойме – это на виду, в столице, рядом с центральной прессой. Тогда всё происходило в Москве. Жизнь страны была центростремительной. Да и сейчас во многом она осталась такой же.

Так вот, в 1977 году Виктору дали знать, что председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов хочет с ним поговорить. До этого они никогда не общались и не пересекались. Понятно было, что Виктора намереваются перевести в Москву. До него доходили такие разговоры. Но – ничего конкретного. А вот Андропов выразился четко. Разговор получился серьёзным.

Виктор приехал и рассказал мне, что побывал у Андропова, и ему поступило предложение принять сборную и ЦСКА.

Дело в том, что сборная СССР не смогла добиться побед на двух подряд чемпионатах мира. В Вене довольствовалась бронзой. Перед этим в Катовице завоевали серебро, но при этом ухитрились уступить полякам 4:6. По тем временам неслыханное дело. Жутчайший негативный фон. Требовались перемены.

ЦСКА в 1974 и 1976 годах тоже остался без побед в чемпионате Союза. Первыми становились «Крылья Советов», потом «Спартак». Но в 1977 году ЦСКА вернул себе золото. Поэтому Виктор резонно заметил Андропову, что с главным тренером Константином Локтевым армейцы стали первыми, так что если он придёт на его место – получится некрасиво. Ему казалось неудобным подвинуть специалиста, который только что добился положительного результата.

Андропов ему возразил: «Мы это делаем не для ЦСКА, мы это делаем для сборной. Костяк команды – это всегда ЦСКА. Мы хотим, чтобы вы навели там порядок. Мы знаем, что там делается».

Это многозначительное «мы» не только намек на могущественный КГБ, но и на первых людей государства. Андропов дал понять, что кандидатура Тихонова согласована с генеральным секретарем ЦК КПСС Леонидом Ильичом Брежневым. Поддержка получалась хорошей, но Виктор всё равно отказался. Рига стала для него во всех смыслах родной.

Виктор свёл свой отказ к решению семейному:

– Моя жена не хочет покидать Ригу, да и я сомневаюсь…

И тут Андропов произнес сакраментальную фразу:

– В этом кабинете даже министры не отказываются.

Получается, Виктор сумел себя поставить покруче всяких министров. Но отказ его не был принят. Не знаю, сколько прошло бесед с Андроповым – две или три, – но это и неважно. Важно то, что Виктор получил невероятный кредит доверия. Юрий Владимирович выразился так:

– Мы вам даем карт-бланш. Вы можете убирать кого угодно – любых ведущих игроков. Надо наводить порядок.

Это ж КГБ – там знали, что на сборах творится, что нет никакой дисциплины, что началась вольница. А отсюда и плачевные результаты. Руководству рижского «Динамо» дали команду из Москвы искать замену. Но Виктор, вынужденный в конце концов согласиться, со мной высказался осторожнее:

– Я пока поеду на год – посмотрю. А вдруг у меня не выйдет, и придётся вернуться…

Точно так же он говорил, когда уезжал из Москвы в Ригу.

Через год оказалось, что судьба опять за него. Судьба помогла ему, и он сразу выиграл чемпионат мира в Праге. Причём победа получилась невероятно сложной. Чемпионат мира проводился позже обычного, поэтому за сборную Канады играли хоккеисты, освободившиеся после первого раунда Кубка Стэнли. То есть Канада считалась безусловным фаворитом. В итоге, однако, Канада взяла бронзу. Хотя легендарный Марсель Дионн стал лучшим нападающим турнира, сборная СССР обыграла канадцев дважды: 4:2 и 5:1.

Второй фаворит – хозяева, чехословацкие хоккеисты – выиграл два предыдущих чемпионата мира и добился победы над нашей сборной в первом матче турнира: 6:4. За них, естественно, сумасшедшая поддержка трибун. И политическая составляющая тоже мотивировала – пражскую весну там никто не забыл, прошло ведь всего десять лет. Настрой у них был совершенно невероятный.

Сборная Чехословакии перед заключительными двумя турами имела преимущество в два очка и преимущество по общей разности шайб. Да ещё и по личной встрече. Но в предпоследнем туре сборная СССР победила с крупным счетом шведов 7:1, а сборная Чехословакии одолела канадцев с разницей всего в одну шайбу 3:2. Поэтому сборной СССР надо было победить Чехословакию в заключительном матче с разницей в две шайбы. Тогда была круговая система с двумя раундами. Последний матч стал, по сути, финальным. Правда, с форой для чехословаков. Но сборная СССР победила с нужным счетом – 3:1. И стала чемпионом по разнице шайб! По очкам было равенство. Между прочим, первую шайбу в той игре с Чехословакией забросил Хелмут Балдерис, которого директивно перевели вместе с Виктором из рижского «Динамо» в ЦСКА. Это был триумф!

И тогда вопрос о том, стоит ли Тихонову продолжать работу со сборной, окончательно закрылся. Хотя изначально неприятных разговоров было много. Дескать, не тот тренер, не готов, он не подходит. Рижское «Динамо», мол, чуть ли не дворовая команда, здесь совсем другой уровень. Вот вам и другой уровень!

А начиналось всё так… Когда мы его провожали летом из Риги в Москву на предсезонную подготовку, то выкупили целое четырёхместное купе. И полностью забили его всяким инвентарём – покрышки, резина какая-то, железки. Виктор скромненько на одной полке, а всё остальное пространство купе – это залог будущих успехов. Вот так он и приехал в ЦСКА – на покрышках и железках, которые пришлось потом таскать хоккеистам – в качестве нагрузки на тренировках.

Тяжело ему было на первых порах. Я приезжала к нему раз в две недели, чтобы постирать-погладить вещи. И чтобы привести в порядок квартиру. Тогда ещё мы жили на Ленинградском проспекте, совсем рядом с ЦСКА.

Приезжала всего на два дня и обратно – мне же на работу!

Конечно, ему было неимоверно тяжело в первый год. Там авторитеты – с игроками такого уровня он никогда не работал. В Риге был один Балдерис. И то – сколько с ним мороки. А здесь все по характеру балдерисы, а по мастерству некоторые и повыше. В общем, куда ни плюнь, попадешь в звезду. Но характер у Виктора был такой, что он умел не обижаться на все эти разговорчики, на недомолвки, на взгляды. Просто не принимал их во внимание. Он знал, что главное – работа. Ради дела он будет общаться с самым несимпатичным человеком. Даже с тем, кто его предал.

Всю жизнь удивлялась его характеру. Я бы так не смогла. Он ради дела мог легко пойти на любые компромиссы – и промолчать, и по морде не дать в ситуациях, в которых я бы уж точно не сдержалась. Мог всё негативное о себе прочитать, проанализировать, найти, где правда, где неправда, и сделать для себя выводы. Это потрясающе! Полное отсутствие злопамятности. Вот качество, которое он в себе воспитал. Он же не родился с ним!

Мы почти каждый день созванивались. Муж старался не огорчать меня сетованиями на то, как ему тяжело. По окончании чемпионата Союза у них была командная встреча, на которой я не присутствовала. И там выступила жена Бориса Михайлова. Выступила с критикой. И обычно сдержанный Виктор мне сказал по телефону: «Почти что до слез довела меня». Вот единственную фразу я запомнила, где он дал понять, с каким противодействием ему приходится сталкиваться.

Он старался мне не рассказывать, потому что представлял, как я начинаю прыгать через себя, злиться и угрожать, что пойду и всем наподдам.

Правда, как бы он ни охранял меня от негативной информации, что-то я всё равно узнавала из прессы. А не из прессы, так от знакомых журналистов.

Кстати, по поводу моей осведомленности… Я читала всё, что касалось хоккея. И не просто читала, а ещё и вырезала, ставила дату, подшивала – в общем, помогала Виктору чисто секретарской работой.

В первый год доставалось ему. Били его здорово, хотя он давал результат. Тогда было много авторитетных журналистов – Владимир Дворцов, Дмитрий Рыжков, Евгений Рубин. Они, как мне кажется, не всегда справедливо оценивали. Но, с другой стороны, они знали хоккей, понимали игру. Не то, что сейчас.

Когда в наше время я смотрю трансляцию и слышу, что говорят некоторые комментаторы, то иногда просто выключаю звук и смотрю картинку. Потому что не репортаж, а байки и сказки. И не хочется раздражаться.

А что касается тяжёлой жизни Виктора, то, наверное, даже не год, а больше ему приходилось сталкиваться с настороженным, а то и просто критичным отношением к себе. На него же накопились обиды! Я вот недавно нашла книгу Константина Локтева, которого после того, как он привёл ЦСКА к золотым медалям в 1977 году, отправили в отставку. И вместо которого назначили Виктора. Книгу Локтеву помог написать Владимир Пахомов, был такой журналист в «Вечерней Москве». И вот в этой книге говорится о том, что Тихонов ходит на все тусовки, – даже на те, которые не связаны с хоккеем, – и иногда приводит с собой жену. Да я ни разу нигде не появлялась, я не публичный человек! Я всё читаю, я все знаю, мне интересно всё, что происходит в хоккейном сообществе.

Но я не была любительницей ходить за Виктором, стоять рядом с ним, когда его окружает народ. Людям же интересно поговорить именно с ним, мне там просто нечего делать.

Конечно, муж перенес много всего тяжёлого и неприятного. Но это его и закалило. Поэтому в набросках к своей так и не написанной книге он делает анализ. После того, как его оплевали ученики, он всё-таки пытался разумно разложить всё по полочкам. В чём-то и себя обвинял. Всё правильно – так и надо, это нормально.

Он был критичен к себе и тогда, когда его вызывали наверх. А вызывали регулярно. Он готовил детальные отчёты о проделанной работе. По чемпионатам мира и другим турнирам. Причём его доскональный анализ олимпийского цикла в 1984 году был опубликован в специальной брошюре, с ним могли ознакомиться не только тренеры, но и болельщики. Ответственность перед обществом, а не только перед чиновниками – красиво звучит, но ведь так и было.

Виктор выступал с лекциями и отчётами в институтах. Он научился хорошо говорить без бумажки. Впрочем, к тому, чтобы правильно изъясняться на публике, он стремился всегда. Ещё до работы в ЦСКА и сборной.

Он научился говорить ещё в московском «Динамо», потому что его стали приглашать на выступления. Лекция в кинотеатре, в Доме культуры – тогда подобные формы досуга для граждан были в порядке вещей. И ещё напомню об очень любопытном факте.

В 1964 году на экраны вышел фильм «Хоккеисты». Спортивных фильмов в принципе не так уж много – это вам не фильмы про любовь. А в этой ленте интересный сюжет и много знаменитых актеров – Николай Рыбников, Вячеслав Шалевич, Георгий Жжёнов, Михаил Глузский. Комментатора, то есть самого себя, сыграл Николай Озеров. А знаменитый нападающий «Крыльев Советов», олимпийский чемпион Алексей Гурышев там отметился в первом звене команды «Ракета». Вместе с актерами играет – для правдоподобия и достоверности. Да ещё в массовке на трибуне сидит первый космонавт Юрий Гагарин!

Сюжет этого кинофильма – актуальный для того времени… Тренер хочет поскорее отправить на пенсию звено ветеранов. И не дает ему играть. Но в решающем матче ситуация, как говорится, подпирает. Поэтому приходится выпустить звено на лёд. А главному ветерану, в роли которого Шалевич, по сюжету фильма – тридцать лет. Вот какие тогда были представления: тридцать лет – и на выход!

Виктор был консультантом фильма, его фамилия фигурирует в титрах. Изначально хотели пригласить консультантом Аркадия Ивановича Чернышёва, но у того не нашлось времени.

Так вот, Виктор делал все раскадровки при съёмках. И даже режиссёр Рафаил Гольдин похвалил его и отметил, что точно такие же детальные раскадровки делают профессиональные кинорежиссёры.

Всё-таки Виктор привыкал к публичности и работе на большую аудиторию. Когда намечалось выступление, я ему на всякий случай напоминала: «Готовься к выступлению, напиши себе тезисы. Чтобы в бумажку постоянно не заглядывать». Ужасно удручает, когда так себя ведут докладчики.

В Риге Виктор почувствовал, что может держать внимание аудитории. Если в Москве он ещё побаивался, то в Риге почувствовал, что его слушают, уважают, и у него всё получается.

Считается, что тренер каждые пять лет должен менять клуб. Обоснование? – «Замыливается» взгляд, теряется мотивация, нет настоящего спортивного вызова. Доводилось слышать такую точку зрения. У Виктора в Риге не было ощущения исчерпанности и опустошенности после девяти лет работы. Он хотел продолжать с «Динамо», и у него были планы.

Когда председатель Андропов вызывал его на переговоры по поводу сборной и ЦСКА, Виктор отказывался. Отвечал: «Не уверен, что справлюсь». Андропов вызвал его в следующий раз. И снова Виктор отказывался – не хотел.

Если бы он чувствовал, что в Риге достиг творческого потолка, то наверняка быстро согласился бы на вариант с ЦСКА – это же такой взлет карьеры! Тем более, ему обещали карт-бланш. Но он не завершил своё дело в «Динамо».

Мало того, он всерьёз думал, что года три проработает со сборной и вернется в Ригу. Предлагал тому же Андропову и секретарю ЦК Михаилу Зимянину уже потом: «Я могу взять и рижское «Динамо», и сборную – буду совмещать». У него действительно были замечательные помощники. Коллектив сложился великолепный. Он так планировал. Он не исчерпал себя в Риге.

Ему казалось, что рижское «Динамо» должно подняться на самый высокий уровень. Конечно, я не могла прочитать его мысли, но есть у меня такая догадка. Он мне не говорил, что хочет занять с «Динамо» первое место, но вполне возможно, что он видел у команды потенциал, и поэтому хотел работать, чтобы забраться выше четвёртого места, которое он занял в 1977 году.

И тут его полет прервал товарищ Андропов. Так и висит у нас в кабинете портрет Юрия Владимировича…

В Латвии после Виктора работало несколько талантливых и успешных специалистов. Юрзинов, Воробьев, Знарок с Витолиньшем. По-моему, это школа Тихонова, его подход к хоккею, его отношение к делу. Он заложил основу, и не было смысла глобально менять что-либо. Был задан высокий стандарт, проторен путь.

Естественно, все эти тренеры вносили что-то своё. Но успех через труд, через мощную предсезонную подготовку, через дисциплину – всё это осталось. Тихонов заложил традиции. Традиции поддерживались местными руководителями, поддерживались латышами – они приглашали тех людей, которые не собирались ничего ломать и строить заново… Которые продолжили тихоновскую линию.

Он много усилий вложил в то, что было создано в Риге. Между прочим, впоследствии Виктор не мог столько же вложить в Москве, потому что здесь уже были свои традиции. И он их в каком-то смысле ломал. Он столкнулся с колоссальным сопротивлением, с недовольными, которых устраивал уже сложившийся до Тихонова порядок вещей.

В первые годы работы в Москве я видела, что он необыкновенно уставал. Но в то же время ему было интересно. Не столько с ЦСКА, как мне кажется, сколько со сборной. Но ЦСКА – это необходимость! Там ведь наигрывался костяк для сборной.

Первое достижение в карьере Виктора, которое вызвало восторг в Северной Америке, – это победа в Кубке Вызова в 1979 году. В особенности важен для истории отечественного хоккея решающий, третий матч, который сборная СССР выиграла у сборной НХЛ со счетом 6:0.

Сборную НХЛ, составленную из лучших хоккеистов Канады и Швеции, возглавлял легендарный тренер Скотти Боумэн. На ту пору трехкратный обладатель Кубка Стэнли. Часто вспоминают неожиданное решение Виктора поставить в ворота Владимира Мышкина вместо Владислава Третьяка. И Мышкин тогда отыграл насухо, хотя до этого он провел всего один матч за сборную.

Именно тогда, после выигрыша Кубка Вызова в Северной Америке, прозвучали слова о преимуществе советской системы подготовки. А чья это система? Система, которую через десять лет начали критиковать и всячески поносить, но не за океаном, а – у нас в стране. Правильно – система Тихонова.

Видео той встречи доступно, репортаж сохранился в архивах отечественного телевидения. С комментариями Евгения Майорова и Николая Озерова. Это тогда Озеров протяжно кричал «Гоооооооооол»! Подобные эмоции были совершенно нехарактерны для советских комментаторов. Но тут особый случай.

У всех – эйфория, а у меня такие достижения, такие яркие матчи связаны со своеобразным карантином на общение с Виктором. Он же уезжал ненадолго, и мы с ним договаривались – без звонков! Я ему сказала: «Не отвлекайся, занимайся своим делом». У него, видимо, не было серьёзной потребности делиться ощущениями, эмоциями во время такой важной серии. Да и потом – что я ему скажу: «Давай работай, старайся»? Ну, смешно ведь.

Прилетел он сюда – в Союз, бросил вещи и отправился в Ригу. Потому что только там он мог отдохнуть, в семье. Мы его там встретили в аэропорту, прямо у самолета. Отоспался, немножко развлёкся – и всё. Снова за работу.

А вообще после серьёзных побед на турнирах у нас был ритуал. Выигрывает чемпионат мира – мы устраиваем дома торжественный ужин. Брали огромный бокал (который сохранился до сих пор), заливали туда две бутылки шампанского. И макали в бокал новую медаль. Обмывали. Это у нас такой ритуал на двоих. Должны же быть и радости – не только одна работа!

Но всё-таки Виктор долго не мог принять Москву как среду обитания. Он при всяком удобном случае прилетал в Ригу хоть на сутки. И отдыхал там за эти сутки больше, чем в Москве за неделю. В Москве какие-то посторонние люди возникали, когда он выигрывал. Всем что-то надо. Обязательно кто-то крутился рядом. А для него это уже не отдых.

В Риге он знал: хочет поспать – спит, хочет куда-то пойти вечером – пожалуйста. И ещё в Латвии настолько доброжелательно относилась к нему публика, что Виктор никогда не сталкивался с хамством. Не было и назойливости, типа: «Во, смотри, Тихонов пошёл». Никогда ничего подобного… Европа.

Он приезжал в Ригу до 1982 года. Приезжал после побед и когда возникали паузы в рабочем графике – на день-два. Приезжал, пока я не перебралась в Москву. Целых шесть лет! Летом мы, конечно, отправлялись отдыхать на юг.

Каким бы Виктор ни был трудоголиком, но всё-таки и ему необходимо переключаться. К тому же при работе с ЦСКА и сборной совсем другой уровень ответственности, другой уровень популярности… Да ещё и большие руководители вызывают. Впрочем, муж считал, что это – такая же работа, только ступенька другая. Он никогда не боялся пойти к министру или куда-то наверх, не делал из этого трагедию. Даже тогда, когда у него случались проигрыши. Наверное, уверенности придавало то обстоятельство, что он сразу же выиграл чемпионат мира в 1978 году, а через год – Кубок Вызова.

Победы и поражения никак не повлияли на его взаимоотношения с людьми, не заставили его стать злее и циничнее. Меня всегда поражало, что он остается таким же, каким был в начале своей карьеры в Риге.

Возможно, чаще стали возникать ситуации, когда он уставал, и ему нужно было просто заползти в нору и отдохнуть. Такой норой пять лет служила наша квартира в Риге. Я и в в Москве потом, когда он приезжал домой после игр, была Цербер при этой пещере, подходила к телефону и никого не подпускала. Чтобы не мешали Виктору отдыхать.

И он не любил, когда домой приходил народ. Редко бывало, чтобы мы устраивали вечеринки, праздники. У нас не принято, чтобы кто-то позвонил: «Привет, я сейчас зайду». Даже Владимир Владимирович Юрзинов у нас был нечастым гостем. Достаточно того, что они общались во время работы. Не возникало, видимо, потребности продолжить общение. Причём у Виктора тем более, потому что Володя – более коммуникабельный. Всё-таки они больше коллеги, чем друзья. Такая, наверное, специфика работы.

Когда Юрзинов возглавил сборную России на Олимпиаде в Нагано в 1998 году, то не взял Виктора в качестве консультанта. Я его понимаю как человека. Он хотел выиграть! А до этого в сборной исторически он оказывался вторым (как Тарасов у Чернышёва). Володя, наверное, понимал, что в их паре всё равно Тихонов рассматривался как главный. И многие подумали бы по привычке, что и в Нагано Тихонов доминирует. А после Олимпиады Володя сказал Виктору: «Я сделал ошибку, что тебя не пригласил».

Кстати, Юрзинов был ассистентом Виктора на Кубке Вызова. Они через многое вместе прошли. И много вместе выиграли. Жаль, что в Нагано не получилось. Не получилось выиграть. И не получилось вместе.

Виктор никогда не был рыбаком, в отличие от Бориса Майорова. Он о Боре говорил, что тот взахлеб рассказывает – как поехал на рыбалку, кого поймал и какого размера. Но когда мы отдыхали в поселке Фрунзенское в военном санатории для офицеров стран Варшавского договора, там нам устраивали рыбалку. Виктор, правда, не хотел. Потому что надо в пять утра вставать. А вот я была готова на такие жертвы. Ловили мы пикшу и камбалу. Причём ловишь на дурака – забрасываешь «дурочку», на которой много крючков и никаких червей. А рыба всё равно ловится.

Сначала Виктор возражал. Ну, а когда отправились на рыбалку, то увлёкся. Всё-таки спортсмен по духу. Появился азарт. Мне стало удаваться поднимать его ни свет ни заря – мы удили рыбу, катались на катере, а к завтраку возвращались в санаторий. Часам к девяти-десяти. Он с удовольствием занимался этим делом. А я не могла пережить, если он ловил больше меня. Каждый из нас смотрел, сколько вытянул другой. Мы стояли по разным бортам катера. И с увлечением соревновались.

Но в другое время – вне крымского отдыха – у него не возникало желания посидеть с удочкой. Для многих людей рыбалка – это возможность провести день в одиночестве, отдохнуть от окружающих, от забот и хлопот. Я бы, кстати, поняла, если бы Виктор мне однажды сказал, что собирается на рыбалку. Более того, я бы за ним не увязалась – каждый должен иногда побыть один. Но радость рыбалки была чужда Виктору. Это не его досуг.

И ни разу в жизни он не был на охоте. Тоже, вроде бы, любимое мужское занятие… Комизм в том, что у нас дома есть ружья. Одно ружье – уникальное. Такое ружье было подарено всего двум людям – первому президенту России Борису Ельцину и Виктору. Ружье инкрустировано золотом, серебром, слоновой костью. Так красиво на ружье всякие звери вырезаны – можно залюбоваться, даже если сам не охотишься. Ружье висит на стене, и никто из него ни разу не выстрелил.

Ружья в разное время дарили олигархи, богатые люди. Как сувенир, как дорогой подарок, как красивую вещь. Без практического применения. А с другой стороны, они ж не знали, чем Виктор интересуется. Или полагали – раз ружье появилось, то Тихонов пойдет на охоту.

Пытаюсь вспомнить, видела ли Виктора стреляющим. Он же военнослужащий – должен уметь стрелять! Может, он проходил какую-то подготовку, когда был совсем юным – не знаю. Но если даже я его в форме видела раза четыре – не больше, то понятно, что стреляющим застать его не посчастливилось. А форма у него висела во дворце ЦСКА. На случай, если министр вызовет. Или замминистра. Надел – и поехал. Но табельного оружия у него не было. Ни дома, ни во дворце.

А вот я, между прочим, стреляла в колонии строгого режима! Всех сотрудников заставляли стрельбами заниматься.

После серебра на Олимпиаде 1980 года Виктор приехал измочаленный – видимо, очень сильно себя винил. Так же сильно он переживал, когда в первый раз сборная играла под его руководством на Приз газеты «Известия» в 1977 году. Наши проиграли чехам 3:8, и ему стало плохо с сердцем. Виктору оказывали медицинскую помощь. То есть не просто подержался за сердце – и всё, отлегло. Настоящий приступ! До того четверть века вместе прожили, и никогда у него с сердцем не было проблем, а тут этот жуткий матч с чехами… Но руководство посоветовало не обращать внимания, потому что главное – чемпионат мира.

После неудачи на Олимпиаде в Лейк-Плэсиде Виктор был удручен, но не позволил своему организму отреагировать так же, как в декабре 1977 года. Он был эмоционально сильным человеком и выдержал этот страшный удар. Анализировал и долго сомневался – ошибка или нет то, что он поменял Владислава Третьяка после двух пропущенных от американцев шайб. Потом всё-таки подвёл черту: «Наверное, я ошибся – не надо было Владика менять».

Сомнения были у него, но это естественно. В наше время серебро взяли бы на Олимпиаде, и то счастье. Но тогда другое время было.

Виктор не только ту неудачную Олимпиаду так тяжело через себя пропустил. Он любую игру осмыслял, переживал. За матч мог потерять два килограмма веса. Обычная игра чемпионата Советского Союза – и потерять полтора-два килограмма, стоя на одном месте, – это кажется невероятным!.

Критики, естественно, после той неудачи навалилось много. Но руководство ему сказало: «Виктор Васильевич, работайте». Сам он был готов к тому, что услышит: «Чао, бамбино, сорри». Была такая песня у француженки Мирей Матье, как раз в те времена все её слушали. И Виктор был готов, что ему помашут ручкой.

Но ему сказали: «Работайте». И у него отлегло. Он взялся с новыми силами. Именно тогда наступил период, когда напрашивалась смена поколений. Молодая смена буквально подпирала.

Он даже со мной начинал внезапные разговоры на эту тему. Что всё надо сделать вовремя. Не передержать – чтобы плавно и ровно. Он думал постоянно, но смену поколений сложно осуществить, когда уходить должны великие. Да, великие игроки, и все – с характерами. Я убеждена: у великих хорошего характера не бывает. В любом деле. Если человек достиг каких-то высот – значит, у него характер нелегкий. Иначе давно затолкали бы…

И тогда ведь большие таланты играли не только в ЦСКА. Виктор отслеживал всех кандидатов сам – на матчи в Москве ходил (если, конечно, армейцы не играли в этот день). Меня всегда удивляло, как у него хватало сил и энтузиазма. Твоя команда отдыхает, тебе-то что неймётся? А для него пойти на хоккей – необходимость. Он получал и моральное, и даже физическое удовлетворение, потому что всякое посещение хоккея добавляло ему бодрости. Делал выводы и понимал, что находится на верном пути.

Иногда он делился своей внутренней кухней. Рассказывал, как многие выступали против Игоря Ларионова. Самое простое для тех, кто не отвечает за результат, сказать – не бери. Точно так же в своё время ему о Балдерисе напевали: «Не бери, он – с плохим характером, да и катается как фигурист». Почему-то именно на Ларионова из всех его молодых кандидатов особенно нападали. Наверное, потому, что он небольшой, субтильный. Знатоки-специалисты вообще сомневались в эффективности и целесообразности соединения молодых игроков в первую пятерку.

Вот Фетисова не трогали, в нём не сомневались – понятно, он вырос в ЦСКА, свой воспитанник, вопросов не возникало.

Алексея Касатонова из Ленинграда Виктор забрал в конце семидесятых. Хорошо, что вовремя. Хорошо, что успел остановить. Там, в СКА, дикое пьянство было. Когда ты уже на излете – ладно, твое дело. Хочешь сгубить свою жизнь – спивайся. Но чтобы молодой губил себя…

Виктор оценивал потенциальных новичков не только по игровым параметрам, но наводил справки об их чисто человеческих качествах. Он мне говорил, что у тех, кто приходит из Челябинска, почему-то скверный характер. С проблемами личного свойства часто приходилось сталкиваться. Команда – коллектив, где полно молодых людей, которые срывались, могли набедокурить, могли попасть в совершенно неожиданный переплет.

Ларионов почему-то оказался в списке невыездных. Уже в перестроечные годы. И считал, что это Виктор его воспитывает и интригует. Глупость какая! Виктор думал только о результате, а отсутствие ведущего игрока подрывало боеспособность команды. Ему приходилось обращаться по этому поводу даже к министру иностранных дел СССР Эдуарду Шеварднадзе. Цепочка привела к нему.

Почему Ларионов оказался невыездным – не знаю. Что за дела там были – неясно. Какая-то дамская история, говорили, но кто ж теперь проверит – правда ли. Виктор ходил по высоким кабинетам и добился того, чтобы Ларионова выпускали за границу. Игорь лучше всех соблюдал режим, меньше других выпивал, но… Девки на самом деле одолевали. Это было иной раз похуже пьянства.

Конечно, над молодыми нужен контроль. А контроль – это сборы. Потому что тренер не может регулировать жизнь игроков, когда они домой ушли. Когда приходит жена хоккеиста и жалуется – он может что-то предпринять, но в других случаях он бессилен. А если игрок ещё и не женат?

Сборы были необходимостью исключительно из-за пьянства. Столько лет прошло, а никто из корифеев не выступил и не сказал – это счастье, что никто не погиб… Такие нагрузки – да ещё и пьянство, никакой организм не выдержит!

И ещё очень важный аспект – питание. Ведь дома не у всех был регулярный и правильный стол. Между тем, для профессионального спортсмена это чрезвычайно важно. И отдыхать тоже необходимо. Если бы всё соблюдалось, зачем Тихонову выколачивать колоссальные деньги на сборы и самому сидеть с ними на базе? Некоторые, впрочем, умудрялись даже на сборы бутылку-другую привезти – голь на выдумки хитра.

Я как-то раз впросак попала… Был случай, когда я уже перебралась в Москву, – значит, уже после 1982 года это произошло. Наверное, 1983-й. Была я как-то на матче. Обычный матч – ЦСКА победил. Не помню, правда, кого. (Вот Виктор, кстати, всегда помнил, с кем и когда играли, помнил счет и кто забил. Я удивлялась, что всю эту информацию можно удержать в голове.) Так вот, после той победы ЦСКА со мной произошла неприятная история.

Сижу в машине, жду Виктора. Он же, как обычно, выходит самым последним. И вот до его прихода открывается дверь «Волги» и заглядывает Фетисов: «Татьяна Васильевна, пожалуйста, очень прошу, попросите Виктора Васильевича, чтоб нас отпустили домой». Я сдуру пошла на поводу – тем более, выиграли, у всех хорошее настроение: «Витя, ну, отпусти ребят, они так хорошо играли, всё нормально, заслужили».

Он в итоге поддался на наши уговоры – отпустил. И вот на следующую тренировку половина команды приходит в буквально разобранном состоянии. Что называется, никакие! Виктор уже дома мне говорит:

– Вот, уважил твою просьбу, смотри, что получилось.

И тогда я сказала:

– Всё, Витя. Никогда в жизни я больше к тебе из-за игроков, из-за их просьб не обращусь.

К сожалению, у большинства хоккеистов не принято после игры ехать домой. Рвутся на люди. Их дамы хотят показать себя, им всё подносят бесплатно – «от нашего стола вашему столу».

Вот поэтому и были сборы. Потому и требовал Виктор строжайшего соблюдения режима. Ну, нельзя игроку упустить драгоценное время подготовки. А я недавно прочитала в интервью Вячеслава Быкова, что это вообще личное дело игроков – пить или курить. Для каждого, может, и личное, но хоккей – игра коллективная. Может быть, стоит об этом подумать?

Я не была знакома с Валерием Харламовым так близко, как, допустим, с Хелмутом Балдерисом. Но много о нём слышала и много о нём читала. Из всей ведущей тройки ЦСКА – Михайлов, Петров, Харламов – он был самым порядочным человеком. С необычным, русско-испанским характером. Добрейший человек, по отзывам. И очень талантливый – добавил бы Виктор. Хотя, насколько мне известно, Анатолий Тарасов его сначала не признавал – он сослал его в Чебаркуль. И даже такая присказка была – дескать, Тарасов говорил: «Этот конек-горбунок не будет играть».

Меня поражало, что Харламов два раза попадал в аварии. И что за рулем была жена, которая, во-первых, носила очки и у которой, во-вторых, в то роковое утро не было прав.

Виктор не взял Харламова на Кубок Канады-1981. И его чуть ли не виновным в смерти Харламова назначили. Чуть ли не убийцей называли. Дескать, если бы Тихонов его взял, то Валерий остался бы жив. Но это абсолютно неверный посыл. Он же его не взял не по личной прихоти. Не из-за конфликта какого-нибудь. Только и единственно потому, что Валерий был не готов.

У него в карьере было несколько тяжелейших травм. После первой аварии врачи даже рекомендовали ему закончить с хоккеем. У него голеностоп болтался, и именно это стало причиной того, что Виктор не взял его на турнир. Причём он не просто его поставил перед фактом. Он объяснил своё решение – у них состоялся разговор перед отлётом сборной. Виктор мне потом рассказал, что Харламов выслушал и претензий не высказал: «Виктор Васильевич, я всё понимаю». Никаких обид. Но потом трагедию повернули так, что чуть ли не Тихонов погубил Харламова.

На момент гибели Валерию шёл тридцать четвёртый год. По тем временам это уже абсолютно ветеранский возраст. В принципе, сезон 1981–1982 годов должен был стать для него последним в ЦСКА. Да и в сборной происходило стремительное омоложение состава. И не искусственное – в связи с неудачей на Олимпиаде в Лейк-Плэсиде, – а вполне естественное. В ЦСКА и в сборную пришла необычайно талантливая плеяда.

Вот Володя Крутов считал, что его взяли в Канаду вместо Харламова. Но ведь он попал в сборную по вполне объективным показателям. И на Кубке Канады Крутов стал одним из лучших. Уточнила его статистику: восемь очков в семи матчах.

Если бы Виктор отцепил Харламова, но при этом заменил его какой-то посредственностью, то справедливы были бы упреки в отсутствии тренерской интуиции. Можно было бы говорить о том, что Тихонов не по спортивному принципу меняет старую гвардию. Но ведь сборная выиграла тогда Кубок Канады! В первый и последний раз. Мир увидел знаменитую пятерку «Крутов – Ларионов – Макаров – Фетисов – Касатонов». А тот же Крутов великолепно играл впоследствии за сборную на протяжении целых десяти лет. Нельзя игнорировать факты!

Я, понятное дело, жена, у меня, конечно, личное отношение, но здесь, на мой взгляд, очевидно: все эти разговоры и статьи о том, что якобы Тихонов виноват в смерти Харламова, – это верх цинизма. А ведь они доходили до Виктора, ему было ужасно неприятно. Он очень переживал. Мы говорили с ним на эту тему.

Между тем с родными Харламова у него остались нормальные отношения. И они много лет звонили, мы виделись и общались. Никаких упреков с их стороны. Видимо, Валерий накануне катастрофы рассказывал дома, как он пообщался с Виктором, объяснил причины, почему он не полетел со сборной. Настоящий хоккеист отлично понимает: если не абсолютно здоров, ехать на крупный турнир нельзя.

Конечно, Виктор считал его замечательным игроком и очень хорошим человеком. В отличие, скажем, от Михайлова.

А сборная выиграла Кубок Канады в память о Харламове. Все его любили и играли за него!

Человек, который выполняет важное общественное дело, лишается многих житейских радостей. Он вообще многого лишается в жизни. Словно расплачивается за славу. Все видят его в минуты триумфа, ощущают свою сопричастность. Кто-то завидует, кто-то восхищается, но вряд ли и те, и другие задумываются о том, что человек на вершине успеха практически лишен возможности дружить. У него нет времени на дружбу – он всё время занят делом. Он не может сесть, выпить, поболтать, посплетничать. Всё расписано в жизненном графике вплоть до минуты. К тому же вокруг него много тех, кто хотел бы выгодным образом использовать знакомство. Поэтому возникает необходимость отсекать людей от себя, сужать круг общения до необходимого.

У Виктора была долгая и счастливая жизнь, но, пожалуй, только два человека могут считаться друзьями. В полном смысле этого слова.

Валерий Иванович Гущин прошёл с нами все испытания и во всех радостях тоже был с нашей семьёй. Играл когда-то у Виктора. Сначала Москва, потом Рига.

В московском «Динамо» Виктор был ассистентом Аркадия Ивановича Чернышёва. И также отвечал за молодежный состав. И вот в молодежке у него как раз начинал Гущин. Затем Гущин выступал за «Крылья Советов», и уже оттуда Виктор пригласил его в рижское «Динамо» в 1972 году. Потом судьба их разбросала – Гущин долгое время работал в Тольятти тренером. Поднимал там команду. И за десять лет – с 1976-го по 1986-й – «Лада» вышла на новый уровень. Потом – четыре года в воскресенском «Химике».

И вот в 1990 году Виктор пригласил Валерия Ивановича себе в помощники. А позже уговорил его перейти на административную работу. Гущин стал директором, генеральным менеджером ЦСКА. Вместе воевали за команду в девяностых. Пятьдесят лет дружбы, верности.

Второй человек, с которым жизнь связала даже больше, чем на пятьдесят лет, – Борис Уронов, корреспондент ТАСС, который почти всё время проработал на Ближнем Востоке, а в Москве бывал наездами. Борис до сих пор мне звонит. Он тоже, как и Виктор, еле ходит – они ровесники.

С другими у Виктора были хорошие, ровные профессиональные отношения. И с Володей Юрзиновым, и с Игорем Дмитриевым. Но не припомню, чтобы у кого-либо из них возникло желание встретиться вне работы. Полагаю, они в совместной работе проводили столько времени, что им надо было друг от друга отдыхать.

А ведь они вместе находились под таким страшным давлением! Володю Юрзинова пытались разделить с Виктором – этим, кстати, занимался Тарасов. Принцип «разделяй и властвуй». Но они ведь играли вместе за «Динамо», ещё до того, как Виктор сломал ногу, до его отъезда в Ригу. Может, поэтому Виктор и пригласил его для совместной работы – хорошо знал его как человека. Всё-таки через многое вместе прошли в юные годы. И между ними не такая уж большая разница в возрасте – всего десять лет.

Читателю может показаться странным, что я всё это пишу. Но надо же объяснить, насколько сложно людям жить и не потерять привычные связи. Очень многие пытались разрушить их союз. Замечательный профессиональный союз Виктора и Володи.

В 1987 году сборная СССР заняла второе место на чемпионате мира в Вене. Причём добилась стопроцентного результата на предварительном этапе – семь побед в семи встречах. А в турнире первой четверки не проиграла, но дважды сыграла вничью: с Канадой 0:0 и Швецией 2:2. В итоге у сборной Союза четыре очка – столько же, сколько и у шведов. Но шведы разгромили канадцев 9:0. И завоевали золото по разнице шайб.

Естественно, наши спортивные чиновники жаждали крови. Нужно было кого-то наказать. Виктора они убрать, понятное дело, не могли. Решили назначить виноватым Юрзинова. Его отстранили от сборной. И потребовали от Виктора, чтобы он взял себе другого помощника. Даже указали адрес: из московского «Динамо». Но Виктор категорически отказался. Сказал, что они с Игорем Дмитриевым справятся, и никого вместо Юрзинова не надо. И в прессе выступал против этого отстранения. Закончилось дело тем, что Юрзинова вернули в национальную команду. И золото Олимпиады 1988 года в Калгари они выиграли вместе. Они друг за друга стояли горой.

А в быту… не помню даже, бывал ли Юрзинов у нас на московской квартире. Мы, конечно, встречались, проводили время вместе. Нашу с Виктором серебряную свадьбу отмечали в Латвии. Это был момент, когда Виктор уже работал в Москве, а в Риге подумывали о том, чтобы пригласить на его место Юрзинова. Мы отмечали на яхте. Помню, Володя лежал с биноклем – слегка укачанный…

И Игорь Дмитриев к нам домой не приходил. Все мы где-то встречались, но без тяги продолжить общение. Как сказал Александр Ширвиндт: «Домами мы не дружили». (Кстати, Ширвиндт у нас тоже ни разу не был, и мы у него не были, и я вообще с ним не знакома. Шутка.)

Виктор, Володя и Игорь отлично соперничали в чемпионате, каждый со своим клубом. И вот они встречались в сборной и на время забывали про свои команды. Дружно работали вместе. Так скажу: работа иногда выше дружбы.

Жизнь серьёзно изменилась, когда я в 1982 году перебралась к Виктору в Москву. Уехала из Москвы и вернулась в Москву, но вернулась другим человеком. Видимо, долгие годы в Латвии крепко подействовали на меня. Никак не могла привыкнуть к московской жизни.

Вроде всё необходимое имелось. Дали нам новую квартиру на Большой Грузинской, начала её обставлять. Почти сразу купила мебельную стенку. Тогда красивая мебель была дефицитом, продавалась «по записи», людям приходилось годами ждать своей очереди. Или – доставать по знакомству. Ну, жене Тихонова, понятное дело, долго ждать не пришлось. Так эта прелестная стенка и стоит у меня до сих пор, уж более 30 лет. Да и многое другое. В общем, после возвращения я налаживала быт.

И, наверное, Виктору стало как-то полегче. Он знал, что придёт домой – я его и накормлю, и поговорю, и об отдыхе его позабочусь. Хотя он многое держал в себе, но ведь любому человеку хочется иной раз поделиться чем-то сокровенным. Даже просто необходимо поговорить, высказаться. При этом муж крайне редко негативно оценивал людей. Услышать из его уст определение «этот подонок» было всегда неожиданно. Представляю себе, как нужно было его «достать», как ему напакостить, чтобы он такое сказал! И, напротив, об интересных людях отзывался с большим уважением. Например, о том же Юрии Владимировиче Андропове.

Постепенно после возвращения в Москву я поймала темп столичной жизни и нашла работу. Никто из знакомых чиновников Виктора мне не помог, потому что он, я уверена, и не просил за меня. Он просил за игроков, за команду, а я сама нашла себе место по тому же профилю, по которому работала в Риге. Там и работала до самой пенсии.

Наш сын Василий к тому времени уж почти пять лет трудился хоккейным тренером, по стопам отца пошёл. Отпускать его не хотели, да он и сам хотел продолжать в том же рижском «Динамо», так что остался в Латвии, женился. Потом, когда наступила смутная пора, подписал контракт и уехал работать в Финляндию.

В Риге я постоянно ходила на хоккей и со многими в команде общалась. Но в Москве изменила манеру поведения. Ни с кем из ЦСКА отношения не поддерживала. В Латвии я поняла, что женсовет, придуманный в своё время Анатолием Тарасовым, – это страшная вещь! Тарасов собирал жён игроков и через них пытался воздействовать на мужей. Рассказывал, кем недоволен, угрожал, что с такой игрой не будет поездок за границу, новых шмоток и так далее. Я, наоборот, Виктору советовала – никаких женсоветов. Кому надо, та сама придёт. Вон девушки Ларионова постоянно приходили со своими вопросами. Вплоть до решения интимных проблем. Я не шучу.

Виктор фиксировал в своих блокнотах, кто к нему приходил, кто жаловался, по какому поводу. Но чтобы, подобно Тарасову, собрать всех жён, вынести проблемы на их суд – такого он не допускал и даже вообразить себе не мог. Я-то ещё в Латвии увидела эту особенность жён игроков – каждая считает, что её муж самый хороший, самый трезвый, самый дисциплинированный, а все остальные похуже или вообще чудовища. При этом все они в одной компании выпивали, жёны своих мужей не останавливали.

У Виктора хватало терпения выслушивать и вникать в суть житейских проблем, если таковые были, но идти на поводу он не собирался. И поэтому тоже его потом полоскали в прессе и называли бездушным человеком системы. Но где бы были все эти люди и их жёны, если бы Виктор не наводил порядок в команде и не удерживал их от непоправимого?

Виктор никогда не скрывал, что он человек неверующий. Но в то же время он без скепсиса относился к необычным, можно даже сказать, паранормальным явлениям.

После Олимпиады в Лейк-Плэсиде, где сборной СССР досталось лишь серебро, он мне рассказывал про своё ужасное самочувствие: «У меня было такое впечатление, что я или болен, или меня чем-то облучили. Чувствовал, что я – как бы не я». То есть Виктор, с его любовью к кроссам, физическим упражнениям, чувствовал себя вялым и не в своей тарелке. Он никогда не пытался только этим обстоятельством оправдать ту неудачу 1980 года, но в то же время допускал, что в ход пошли необычные средства.

Вообще-то, тема непознанного всегда, во все времена будоражила человека. В СССР, стране, можно сказать, сплошного атеизма, борьбы с суеверием, трудно было отыскать какой-либо коллектив, где так или иначе не обсуждали бы экстрасенсов, телепатов и тому подобное. Да ведь читатель наверняка заметил, что и я в этой книге частенько объясняю что-либо одним словом: судьба… А что это такое с точки зрения материалиста?

Виктор Васильевич интересовался всем, что связано с особенностями психики человека. Он подключал психологов к работе, но потом отказался от этой затеи. Отказался совершенно осознанно. Виктор сказал, что психологи мешают его работе, потому что самый лучший психолог – это тренер, который понимает своих хоккеистов.

Был такой случай: Владислав Третьяк, с которым как раз и работал персонально какой-то психолог, пропустил в ближайшем матче неимоверное количество шайб. Участь этого «специалиста» была решена немедленно – Виктор его убрал подальше от команды. Но в спорте как раз в семидесятые годы стали доверять психологам – особенно в индивидуальных видах спорта. Рудольф Загайнов был обсуждаемой фигурой. Наверное, многие тренеры прошли через подобные эксперименты.

Да что там психологи! И экстрасенсов приглашали в ЦСКА. До сих пор помню одну даму. Многое говорило за то, что у неё действительно были сверхспособности. Виктор руководствовался принципом: если рекомендуют, то почему бы не попробовать? Но в то же время он никогда не заморачивался на том, что экстрасенсы помогут и обеспечат результат. Он всегда считал, что за всё отвечает сам, а вовсе не экстрасенс. Это был опыт – и не более того.

Думаю, он не отрицал экстрасенсорики, потому что сам был очень сильным в моральном плане человеком. Его свернуть, уговорить было невозможно – гнул свою линию. Упертый! Не упрямый, а именно упертый.

Но лично я всегда боялась людей с необычными способностями. Никогда не пойду к гадалке. Что мне положено в жизни, то я получу. И не хочу я знать, что у меня впереди будет. Когда умру, тогда умру, зачем любопытствовать?

Может, ещё и поэтому нам с Виктором удобно было – мы солидарны в этом вопросе. Вот, знаю, Валерий Иванович Гущин ездил к каким-то гадалкам. Предложил моему мужу составить компанию, а Виктор ответил твёрдо: «Никогда в жизни».

На советском телевидении, да и то в последнее десятилетие, было всего четыре канала. И по-настоящему интересными передачами не баловали. Но зато те, что выходили в эфир, имели огромную аудиторию и пользовались безумной популярностью.

Мы с Виктором всегда смотрели программу «От всей души» с Валентиной Леонтьевой. Конечно, не могли пропустить «КВН», когда он только появился. «Клуб путешествий» сначала назывался «Клуб кинопутешественников». Это было поистине окно в другой мир. А наше поколение было очень пытливым, любознательным. К тому же эта передача рассказывала о других странах совершенно без политики, что в те времена было большой редкостью.

Смотрели мы и юмористические программы. Тогда даже генеральный секретарь ЦК (по-нынешнему – президент) Леонид Ильич Брежнев не мог пропустить программу «Кабачок 13 стульев». И мы от генсека не отставали.

В «Кабачке» не только шутили, там ещё звучали зарубежные эстрадные песни, которые в других передачах невозможно было услышать. Актеры модно одевались. Виктор был очень высокого мнения о Наталье Селезнёвой как об актрисе. Она играла в этом первом советском сериале по польским сюжетам. Её героиню звали пани Катарина. Она появлялась в каждом выпуске «Кабачка» и вызывала восторг у мужчин. Действительно необычайно красивая женщина. Но главное – она ещё и ярая болельщица ЦСКА.

Виктор с ней постоянно встречался на футболе и, мне кажется, был немножко влюблен в неё. Но я не ревную, а горжусь, потому что Селезнёва – очаровательный человек. У них наладился хороший контакт. Я чувствовала, что ему нравилось общение с ней, потому что он приходил и рассказывал о беседах на футболе. Я даже нашла у него в портмоне её фотографию. Вот так! И она приглашала Виктора на спектакли. А в те времена, до появления видеомагнитофонов, театр и кино были основным развлечением.

С актерами Виктор общался, ведь они часто приезжали выступать перед командой. В особенности перед крупными турнирами. Из артистов иногда формировали бригаду поддержки на соревнованиях где-нибудь за рубежом – на Олимпиадах или чемпионатах мира. Так Виктор и познакомился с Александром Фатюшиным, сыгравшим спившегося хоккеиста Сергея Гурина в фильме «Москва слезам не верит».

Артистов и певцов привозили на базу ЦСКА в Архангельском. Да-да, ту самую, которая, с легкой руки очернителей ассоциируется с колючей проволокой. Сколько жалоб на сборы мы слышали, на то, что несчастным хоккеистам приходится сидеть на базе. А Виктор все эти концерты и встречи приветствовал, организовывал постоянно. Он и вообще старался, чтобы команда ходила на спектакли – туда, куда трудно было достать билеты. Всемирно известный ансамбль народного танца Моисеева тоже очень уважал. Для него хорошо организованный досуг хоккеистов – важная составная часть спортивного успеха.

К сожалению, никак не могу найти дома фотографию Виктора с другим Тихоновым – Вячеславом. На снимке двое – полковник Советской Армии Виктор Тихонов (правда, в штатском одеянии) и полковник КГБ СССР Максим Исаев (правда, в форме штурмбанфюрера СС Штирлица). Стоят они вдвоём с рюмками в руках. Занятная фотография, жаль, пропала – наверное, кто-то её у нас заиграл.

А Вячеслав Тихонов необычайно любил хоккей, дружил с игроками, тренерами. Не только с Виктором, но ещё и с братьями Майоровыми, насколько я знаю.

О культурной жизни мы никогда не забывали. В Латвии дворец спорта ассоциируется не только с хоккеем. Там всегда проходили концерты. И в Риге мы познакомились с Аллой Пугачевой. Она же дружила с Паулсами, жившими в нашем доме. Начало восьмидесятых – как раз период бурного сотрудничества Паулса и Пугачевой. У них было много невероятно популярных песен, которые обожал весь Советский Союз. Раймонд Паулс тогда считался самым известным композитором.

В общем, хоккейная слава Виктора дала нам много запоминающихся знакомств. Это всё – интересное общение, приятные встречи. Но мы никогда не стремились к тому, чтобы стать частью богемы. Богема, элита – это совершенно не про Виктора.

В 1984 году Виктор стал писателем. В библиотеке журнала «Советский воин» у него вышла книжка «Надежды, разочарования, мечты». И вот ведь какой скрытный… Мне он ничего не говорил о том, что задумал написать книгу. Они с его другом журналистом Олегом Спасским потихоньку где-то встречались. Но не дома. Я-то уже жила в Москве, занималась обустройством. Обо всём мы с мужем говорили, практически всё обсуждали вместе (я упоминала уже мебельную стенку – и о ней тоже). Но при этом – никакого намека на то, что готовится такое издание.

Была голая квартира – надо добывать мебель, расставлять, наводить порядок, уют. И когда, наконец, мы с комфортом зажили, мне сюрприз: «Мы с Олегом написали книгу».

Да, сюрприз получился. Впрочем, сюрпризом эту книгу считала, пожалуй, я одна. Когда она вышла, он мне принёс и подарил. Коллегам и знакомым раздарил оставшиеся экземпляры, что у него имелись. Как-то очень быстро он пропустил эту историю через себя. Даже можно сказать, мимо себя.

Он не считал, что выход книги – повод для гордости. Ему и в голову не приходило дарить её всем, кого встречал. Так же и с визитками. У него хранились визитки в портмоне, но он их забывал отдать. В отличие от своего сына. Василий всегда пользовался визитками, был очень оперативен и коммуникабелен с людьми. А вот Виктор – нет.

И вообще, издание книги – необычно и неожиданно для него. Мне кажется, Олег Спасский его уговорил. Если бы не желание Олега написать… Виктор сам никогда бы не стал искать для себя приключения такого рода. А Спасский писал о многих спортсменах и – вместе со многими спортсменами. У него уже был удачный опыт подобных изданий. Наверное, Виктору нужен был какой-то толчок, предложение. Я бы тоже не стала сама искать спонсора или издателя для этой книги – книги, которую вы сейчас читаете. Просто мне предложили, а я, конечно, сразу вцепилась в такую возможность.

Книгу Виктора все хвалили за откровенность, за то, что не сглаживал острые углы. Состоялись встречи с читателями. Несмотря на то что Виктор был абсолютно самодостаточным, он всегда был готов выслушивать чужие мнения (даже мое!). Но решения принимал сам. Уважал других, но никогда не шёл на поводу. Болельщиков не игнорировал – у нас дома целая папка с письмами, которые ему присылали. И те же встречи с читателями, на которых я, правда, не присутствовала, – тоже обратная связь.

А Олег Спасский значительно позже, в 2002 году, написал уже свою собственную книгу о Тихонове. Там нет чернухи. Можно читать и можно и разобраться, что к чему. Он попытался показать отнюдь не только достоинства Виктора, но и его недостатки. Конечно, главное в его книге – хоккей, но меня не оставляет мысль, что хоккей там – лишь повод. Чтобы рассказать о человеке по фамилии Тихонов. А кто из нас без недостатков?

У Виктора всё-таки был прирожденный хороший вкус. Ведь ясно, что в его семье вкус не воспитывался, не прививался – возник из ниоткуда. Во времена нашего детства и юности невероятно сложно было красиво одеваться, поэтому научить, показать Виктору никто из его окружения не мог. И, опять же, война – тут не до воспитания вкуса…

Да и когда мы поженились, тоже. Но мне всегда хотелось, чтобы он выглядел элегантно. Ещё при первой встрече, в троллейбусе, мне его внешность очень приглянулась, и, хотя одет он был очень просто, чувствовалось, что некоторыми правилами он не пренебрегает. Я презирала женщин, которые сами ярко и модно одеты, а рядом с ними – ребёнок в чём-нибудь драном, да и мужчина какой-то неопрятный, немытый. Всё-таки мужчина должен быть хорошо одет.

Но на Виктора в подборе одежды я не влияла – за границей он ходил по магазинам без меня. Он сам выбрал себе довольно строгий стиль. Мне больше нравилось, когда он выглядел по-домашнему – в свитере и в брюках. Ему очень шло – он же спортивный такой, подтянутый. Но он привык быть в галстуке – цивильный, респектабельный стиль.

У него никогда не было пуза, он очень хорошо сложен – пропорционально и атлетично. Поэтому ему одинаково шли и костюм с галстуком, и более домашний вид – свитер и рубашка.

В манере одеваться Виктор никого никогда не копировал. Я могу, например, увидев на теле– или киноэкране, сказать: «Ой, какая красива блузка!». И продолжить, как в песне Высоцкого: «Я, Вить, такую же хочу». А он ничего подобного не говорил. Во всяком случае, мы никогда не обсуждали вещи, увиденные на другом мужчине – актере или певце.

В семидесятые многое по знакомству покупалось. Помню, был у него очень красивый французский костюм и брюки-клеш – тогда носили, была мода на клеш. И, когда он спускается с трапа самолета после победы на чемпионате мира 1978 года, на нем как раз брюки с раструбами внизу и туфли на высокой платформе, которые носили только самые стильные люди.

Всё куплено ещё в Риге. Там можно было и заказать, и приобрести – Рига уже тогда во всех отношениях могла считаться Европой.

На нескольких фотографиях у него необычайно модные рубашки, в цветочек. С длинными уголками воротника. В СССР никто такие не носил, потому что в магазинах, в открытой продаже их просто не было. Он привёз их из Канады. Две или три. Как тогда говорили, последний писк моды. И я агитировала его именно за такие рубашки. Они удобнее – не надо галстук надевать, можно без этой постоянной удавки на шее обойтись. Но ему всё равно больше нравилось быть при галстуке.

Были у Виктора и кожаные пиджаки, как же без них! Один я здесь заказывала. У меня был замечательный мастер, который потом эмигрировал в Канаду. Сначала я себе заказывала, а потом и Виктора приобщила. А когда отдыхали в Испании, купили ему кожаное пальто. Но рукава были длинны, и опять же мастер укоротил. До сих пор пальто цело.

В последние годы мы в магазине «Хендерсон» покупали ему пиджаки. Из-за границы он кое-что привозил, когда какие-то деньги появлялись. В девяностых вообще ничего не было – тогда надо было клуб спасать.

Одежду он сам покупал, сам выбирал. Но, конечно, со мной советовался по поводу того, что подойдет в данный конкретный день. Иногда я даже шипела на него в последние годы. Он спрашивает: «Ну, что мне надеть?». А я ему отвечаю: «Вон у тебя – целый шкаф. То, что в руке держишь, не стоит надевать».

У него не было избытка в гардеробе. Но всегда покупались только хорошие вещи. Ни в коем случае не дешёвка, которую раз надел и выбрасывай. И он умел вещи носить. Так, чтобы они смотрелись на нём.

Ко всему прочему он был невероятный чистюля. Из-за этого (когда он ещё играл) я его так долго ждала после матчей – подолгу мылся. Эта привычка сохранилась на всю жизнь. Он всё время мылся – такой вот чистый был человек. Здесь замечу: во всех смыслах этого слова.

Когда он уже болел и лежал в клинике, я говорила, зная о его любви к свежести и опрятности: «Вить, тебе тяжело – давай я тебя мокрым полотенцем протру в постели». И каждый день обтирала его, чтобы ему было удобно и комфортно. Чтобы он чувствовал себя так, как привык – чистым. А Виктор шутил: «Э! – да что там… Я за свою жизнь так намылся».

Действительно, хоккейная жизнь – это игра – мытье, тренировка – мытье. Виктор белье с рубашками менял каждый день. Рубашки глаженые, костюмы чищеные – я следила за этим и хотела, чтобы он хорошо выглядел.

Вот вспоминаю комментатора Николая Озерова – вечно он был засыпан перхотью. Известный, публичный человек, а так выглядел – некрасиво. Подобные вещи остаются в памяти…

Отдельная тема – прическа. Волосы у Виктора были плохими – мягкими. Но мы нашли хорошего мастера, она ему делала приличную стрижку. Довольно короткую стрижку – он же всё время выглядел, как петушок. Волосы торчат, он их поправлять забывает, да и некогда – игра идёт! Я всегда говорила – чем короче стрижка, тем лучше.

А вот джинсы Виктор не носил никогда, категорически был против! Он в своё время привёз из-за границы, но – валялись они в шкафу без применения, не носил, так что мы их кому-то подарили. Потом ещё были джинсы – та же история, ни разу не надел. Говорил: «Не хочу, мне не нравится». То ли жестко ему было в них, то ли казалось, что носить джинсы несолидно, – не знаю почему.

На работе у него имелся военный мундир с полковничьими погонами и орденскими планками. Это для какой-нибудь официальной встречи. Он знал, что в любой момент его могут вызвать на самый верх, и приехать домой переодеться он не сможет – просто не будет времени. В военной форме я видела его за шестьдесят лет, может быть, раза четыре. А форма висела себе в тренерской до особого случая. Если надо было к министру, то надевал.

В памяти многих болельщиков он остался не только тренером, но и полковником Тихоновым – олицетворением армейского духа. Поэтому 27 ноября 2014 года в морозной Москве его хоронили с воинскими почестями!..

Эпистолярный жанр популярен на Руси. Переписка царя Ивана Грозного с князем Андреем Курбским – для тех, кто любит политику и историю. Письма Александра Сергеевича Пушкина к своей невесте Наталье Николаевне Гончаровой – для тех, кому подавай сильные чувства. Центральный нападающий первой пятерки ЦСКА и сборной Советского Союза Игорь Ларионов решил примкнуть к великим русским литературным традициям. Взял и опубликовал в октябре 1988 года открытое письмо в «Огоньке» – самом популярном журнале того времени.

Ларионов в первом же абзаце пишет, что он никак не мог встретиться и поговорить с Тихоновым, хотя жили они на одной базе в Архангельском. Поэтому он решил высказаться публично. Шесть лет он не мог пообщаться с главным тренером – это же смешно! Смешно и нелепо.

Значит, Ларионов просто уклонялся от встречи и от разговора, потому что Виктору было, что ему сказать.

Виктор пробивал ему выезд за границу, когда Ларионов оказался на подозрении у КГБ. Понимаю, что не из любви к Ларионову, а потому, что тот был игроком ведущего звена. Оказалось, и дел-то на две копейки, что-то там с девицами, а вот так всё завертелось-закрутилось. Может, с тех пор комплекс неполноценности у Ларионова и появился. Снаружи Игорь – просто-таки красавец, а вот, поди ж ты, – с гнильцой внутри. По поводу него без конца к Виктору приходили девушки, что-то просили, что-то требовали, жаловались… И так без конца – замучил этот гендерный вопрос. Пока он не женился. И вот с тех пор, как он стал невыездным, у него затаилась обида. Как так – он великий, его на руках носят, а выехать не может.

В советские годы у игроков была конкуренция, кто первый получит звёздочку на погоны со всеми вытекающими отсюда последствиями. Они были младшими лейтенантами, старшими лейтенантами, капитанами.

А потом у них началась другая конкуренция – кто первым уедет за рубеж.

На самом деле, тогда Виктор уже повлиять на ситуацию никак не мог – граница открылась. Он готов был всех отпустить, но постепенно. Чтобы место каждого уехавшего опытного игрока занял молодой, чтобы не развалилась команда. Но им надо было всем уехать. Всем и сразу! И они пошли на всё.

Вот ситуация с Фетисовым. Он, можно сказать, взбунтовался. Его пригласили в Америку, и он заявил, что всё равно уедет. Дескать, хоккеист такого уровня должен сам распоряжаться своей карьерой.

Но ведь не Тихонов принимал окончательное решение, а руководство ЦСКА и высшее руководство армии. Ведь все хоккеисты ЦСКА были военнослужащими, бросить клуб и уехать значило: дезертировать из армии! Надо знать, что первым, кому Тихонов подписал («не возражаю») рапорт на увольнение из армии, был его, можно сказать, любимчик – Вячеслав Фетисов. И что? Виктор должен был ещё бегать и просить: отпустите Фетисова, пожалуйста, заберите его у меня? Конечно, нет.

Скажем прямо: бунтарям просто нужно было срочно уехать за деньгами.

Тогда Фетисов говорил, что борется с коммунистическим режимом. Но это же чистейший популизм! Недавно, осенью 2013 года он прямым текстом сказал, что его на тот момент интересовали только деньги. Он встречался с журналистами в Деловом клубе на Тверской под эгидой РИА «Новости». Вот цитата из газеты «Советский спорт»:

«Приехал выступать в 1989 году в Америку. Кубок Стэнли мне был до лампочки! И тот же «Нью-Джерси Дэвилз» – ещё больше. Я приехал заработать. Прикинул, что один доллар – это 10 рублей. Я – двукратный олимпийский чемпион, семикратный чемпион мира. Ну и на хрен мне нужна эта НХЛ с их приоритетами».

Ни о каком спортивном интересе, чести, патриотизме, идеалах свободы и демократии, новом вызове и новой мотивации речи не идёт – только деньги, очень большие деньги! В меньшей степени всё это касалось Алексея Касатонова и Владимира Крутова. Зато прямо относилось к двоим основным зачинщикам бунта – Игорю Ларионову и Вячеславу Фетисову.

Конечно, им в этом плане здорово помог тогдашний главный редактор «Огонька» Виталий Коротич. Он поместил открытое письмо Ларионова в журнале. Хотя никакое это не письмо Ларионова. Писал не он, а, если не ошибаюсь, журналист Анатолий Головков. Виктор потом с ним встречался. Он ему объяснил: «А мне дали редакционное задание, я и написал». Для любознательного читателя я эту публикацию привожу в приложении. Человек в хоккее ни бельмеса не смыслил, но бучу заварил. Получил задание, что надо Тихонову дать как следует по заднице. Вот и выполнил задание.

Я долгие годы мечтала встретить Коротича и сказать ему в глаза, что о нём думаю. Как мог руководитель такого популярного журнала не проверить, что на самом деле стоит за всеми этими «разоблачениями»? Как он мог опубликовать все эти рыдания и стоны? Дескать, они, бедные, вынуждены сидеть на сборах и терпеть, когда Тихонов ломает их через колено.

Ломает через колено! Да они именно благодаря этой «ломке» ещё столько лет в НХЛ играли. И столького там добились! И стали, между прочим, богатыми людьми благодаря тому, что Тихонов их готовил и тренировал.

А как же их не ломать, если пьянки регулярные – это чуть ли не норма жизни? В октябре 1988 года в Киеве Фетисов попадает в милицию из-за пьяного дебоша. Вызволяет его из отделения «тиран и деспот» Тихонов. Буквально вытаскивает и не дает ход уголовному делу. Каким-то образом Виктор ещё и протокол задержания ухитряется забрать. И ни разу не предъявил его общественности, потому что это было бы неэтично по отношению к игроку своей команды.

Виктору советовали (в том числе и я) ответить на обвинения в прессе. Потом и я поняла, что это было бы серьёзной ошибкой, хорошо, что он не дал. Он, правда, написал ответ, подготовил два варианта. Мы оба этих варианта с ним обсуждали. Но потом какой-то умный человек его остановил. Возможно, Олег Спасский. Логика такая – лучше не встревать в это дело, потому что, если дать ответ, то будут ещё открытые письма и интервью. Начнётся цепная реакция.

А вот ответить «разоблачителю» по всем пунктам обвинения прямо в глаза у мужа не получилось. Ларионов после этого Виктора избегал. Это потом, когда в российском спорте появились огромные деньги, они стали возвращаться. Их носили на руках как триумфаторов, а они говорили, что «приехали поднимать отечественный хоккей». Что же они раньше не приезжали, когда тут денег не было? Почему раньше ничего не вкладывали в детско-юношеский хоккей?

Что же до Фетисова, я скажу так… Ему судьба послала большой подарок. Он всё в руках держал – был прекрасным хоккеистом, хорошим парнем, стал министром спорта. Мог бы до сих пор руководить всем российским спортом. И что получилось? Получилось, что, кроме своего тщеславия, кроме денег он ничего не видел. У него было столько проектов, и ни один из них не увенчался настоящим успехом. А клуб ЦСКА при нём обнищал и очутился на краю пропасти.

Скажу, быть может, по-женски: мерзко всё это и противно. И один пиар! Включаешь телевизор, а там передачи – про песни ли, про танцы, – но в любом случае Фетисов там сидит. Если ток-шоу, Фетисов обязательно говорит.

А недавно Фетисов выступил по телевизору с новым предложением. Разговор о допинге у легкоатлетов, так он предложил: отнять у них квартиры, машины и премиальные, которые они получали за победы. Ну, как можно так рубить сплеча? Ты ещё не знаешь, что произошло на самом деле, – так хотя бы разберись для начала! Нет, ему бы только выступить, попиариться. Ему бы только найти жертву – козла отпущения…

Между прочим, когда мой Виктор общался с некоторыми высокими чиновниками от спорта, они почти все говорили: «Виктор Васильевич, с этим человеком – поаккуратнее».

Виктор общался с ним в последние годы, так как ради дела отбрасывал всё личное. Тринадцать лет до отъезда за океан он был ближе всех к Виктору, был самым близким к нему игроком, поэтому он дважды его от тюрьмы спасал. И хоть понимал, что закон для всех должен был одинаковым, но ради Славы готов был поступиться принципами. А Слава…

Забавно, что уже после всего, уже в последние годы во время застолий в VIP-ложах и на крупных мероприятиях Фетисов первую рюмку поднимал за учителя. Виктор приходил домой и хихикал. А как ещё реагировать, когда ученики предают, а потом пытаются выглядеть красиво?

Если у меня спросить, какие эмоции вызывает во мне Фетисов, я ведь могу и не сдержаться, гадостей наговорю. Он, наверное, это чувствует. На похоронах Виктора одним из последних подошёл ко мне. В правой руке держит цветы, а левую протянул мне, будто для поцелуя. Словно епископ, благословляющий прихожан. Непонятный жест…

Вообще-то, никто не знает, по каким местам расставит время те или иные события. К Ларионову, как мне кажется, у Виктора до последнего осталось чувство брезгливости. Фетисова он мог осуждать, обсуждать, встречаться с ним, то есть испытывать гамму эмоций. А вот с Ларионовым никогда не хотел встретиться.

Тем не менее судьба их столкнула, когда в 2006 году на Красной площади проводилась встреча между сборной СССР и сборной мира. Фетисов попросил, чтоб тренером сборной СССР, как в прежние времена, был Виктор Тихонов. Фетисов уже здесь, в России, работал, и никто бы его не понял, если бы он Тихонова проигнорировал и не пригласил. Писали в газетах, что Ларионов обнял тогда Виктора Васильевича и сказал, что он отлично выглядит. Но можно целоваться, восхищаться, а пятно-то осталось на всю жизнь. И смыть его очень сложно. Если вообще возможно.

Разные люди – замечу ещё, в разное время – по-разному вспоминают бунт на корабле ЦСКА. Фетисов красиво говорил, что в 1989 году не мог себе позволить просто сбежать, надо было пробивать систему. Получается, Тихонов система, а Фетисов человек. И ничего, что первый подписанный Тихоновым рапорт был от Фетисова? Кто и какую систему ломал тогда?

Тихонов точно такой же человек, и они в одной системе функционировали. Когда Тихонов угоден был, они обнимались, а когда стал для них неудобным, то тут же превратился в олицетворение порочной системы.

Виктор с ними был в одной упряжке – он сам мог пробежать с командой кросс, когда здоровье позволяло. Он до последнего поднимал гантели и занимался физическими упражнениями. А когда закрывал игроков на базе, то сам с ними оставался. И если кто-то считает, что стал великим сам по себе, благодаря лишь природному таланту, то это говорит о его слабости. Учитель – всегда учитель, на все времена. Ты можешь не любить его, но уважать должен.

Из-за Фетисова Виктор переживал всё это время. У него к Вячеславу были какие-то чисто отцовские чувства, он сыну Ваське столько не помогал. И в дневниках Виктор ставит себе в упрек как раз это, что слишком сильно приблизил Фетисова.

Ничего, время всё расставляет. Вот уехал тогда вместе с Фетисовым замечательный защитник Сергей Стариков. Его жена Ирина критически (мягко говоря) высказалась о Тихонове в прессе как раз, когда против Виктора шла кампания. А потом Стариковы вернулись в Россию, и им нужна была работа в ЦСКА. И Виктор мгновенно забыл всё плохое. А Сергей Стариков относительно недавно в интервью газете «Спорт-экспресс» сказал следующее:

«Когда говорят о тихоновской диктатуре, о методах его воздействия на игроков, причём исключительно в негативном свете, то сильно упрощают. Прекрасно отдаю себе отчёт в том, что, если бы нас тогда палкой по мягкому месту не били, мы бы не бегали. Это сейчас у молодых ребят, играющих в НХЛ, совсем другой менталитет».

С годами приходит мудрость.

Виктор предчувствовал, что в нашем хоккее всё начнёт рушиться. Как только у игроков возник интерес к НХЛ. Когда Сергей Пряхин из «Крыльев Советов» первым отправился за океан, стало очевидно – это сигнал. Кажется, Вячеслав Колосков содействовал этому отъезду. Или давал санкцию на него. А другие игроки сразу засуетились-заволновались: как же, кто-то поехал, а мы все здесь сидим… Виктор чувствовал атмосферу нездорового ажиотажа.

Мы с ним обсуждали случившееся. Он говорил, что все будто с ума посходили. Но он сначала не осознавал масштабы бедствия. А потом, когда на него пошла в бой пресса, когда вдруг появились заголовки, вроде «Я не хочу играть в команде Тихонова», спасти ситуацию не представлялось возможным.

Эти слова (не хочу играть у Тихонова) традиционно приписываются Вячеславу Фетисову. Но потом выяснилось, что журналист Петр Спектор ему подсказал такую формулировку. Это не собственное высказывание Фетисова, спустя время Спектор сам раскрыл подробности того скандального интервью и написал об этом. Он опубликовал статью, в которой рассказал, что неправ, что нельзя было так делать. То есть не только оправдал Виктора – для меня это очень важно, – но публично признал свою ошибку. Это дорогого стоит. А если речь идёт о журналисте, то ещё дороже. Я Спектора уже за это уважаю.

Виктор после всех этих нападок тревоги не испытывал – он всегда знал, что у него будет работа. Поступали и предложения из-за рубежа, без какой-либо команды он бы не остался. Но он уже жил интересами ЦСКА – его невозможно было оторвать от армейского клуба. Он ощущал, что начинается развал – причём преуспели в этом деле его ученики, что больнее всего перенести. И он прекрасно понимал, что они едут не учиться, дабы потом вернуться и научить российский хоккей. Они тривиально ехали за деньгами.

Тревоги Виктор не испытывал, но из-за критики переживал, потому что, с его точки зрения, она получалась необоснованной. Но он боец – не позволял себе раскисать, унывать. К тому же после отъезда первой пятерки ЦСКА и сборной СССР, после отъезда всех ведущих хоккеистов у него появилась большая цель. Новый вызов! Олимпиада 1992 года во французском Альбервиле.

Нужно было собрать новую команду. Что ж, он набрал. Называлась команда сборной СНГ, выступала в Альбервиле без гимна, без флага. Критики обозвали команду «киндергартен» – детский сад. И с этим детским садом Виктор победил. При том, что за месяц до начала Игр огромная страна – со всеми её устоями и ценностями – прекратила своё существование.

Тут проявилась его натура. Я, например, могу впасть в уныние – не хочу ничего, мне противно всё. Да ведь случается подобное состояние, наверное, у любого. А вот у Виктора – никогда! Или он умел это состояние тщательно скрывать – так, что даже я не видела. Но не думаю. Всё-таки он должен был дома отдыхать: не мог же он, даже расслабившись, носить маску. Впрочем, у него такая натура… Он многое в себе хранил.

Мы болезненно пережили распад Советского Союза – он тоже плевался, как и многие. Но у него на всё это был один ответ: «Надо работать».

Для нас, детей войны, страна – это всё! Самое главное, основа основ. У нас не было никакого личного антагонизма ни с Грузией, ни с Прибалтикой. Никакого внутреннего неприятия. Тем более, что Виктора во всех советских республиках любили и уважали. Все прекрасно знали, что он бескорыстный человек. Ситуация с дачей показательна – он десять раз мог её попросить! И ему бы или предложили купить, или подарили… Но он даже не обращался.

Он очень ценил свою независимость. Я ему часто повторяла, – мол, независимых людей вообще не существует. Один от рюмки зависит, другой от жены, третий от собаки – обязательно какая-то зависимость есть. Но он берег свою независимость, как он её понимал. Необычайно берег.

Вот вам история про его понимание независимости… Она произошла незадолго до его ухода из жизни. Ему уже нельзя было ходить. Я отправляюсь с нашим псом утром погулять, а он на костылях ковыляет по коридору, открывает дверь – и до лифта меня провожает. А ему вообще нельзя напрягать ноги! На мои возражения отвечает: «Ничего, я тренируюсь». То есть ему и в передвижении хотелось оставаться независимым. Несмотря на болезнь, несмотря на возраст, несмотря на желание окружающих – родных и близких – помогать ему.

В каком-то смысле это – фанатизм. Подтверждающий мои слова о зависимости всех – ведь фанаты зависят от своего фетиша. Так что Виктор был зависим от своей работы. И фанатизм помог ему добиться победы в Альбервиле.

У него не было ощущения, что это – лебединая песня, последний успех отечественного хоккея на Олимпиадах. Он всегда нацеливал свои команды на победу, поэтому не мог, не имел права предаваться сомнениям, пессимизму и рефлексии. Думаю, он из последних сил мотивировал и настраивал. И, конечно, тренерское видение помогало. Он просто в очередной раз показал, что является выдающимся тренером.

А я опять по-женски внушала ему: «Виктор, это судьба тебя отметила и помогает! Ты с командой, у которой ни гимна, ни флага, завоевываешь золото. Ведь уникальное явление, никогда такого больше не повторится. Все корифеи улетели за деньгами, ты поехал с детским садом и смог что-то им сказать, объяснить, что-то внушить, чему-то научить»…

Нужно, впрочем, отметить, что в сборную пришли фантастически талантливые ребята. Практически все себя проявили чуть позже в НХЛ. Так что, можно сказать, в детском саду у Виктора Васильевича оказались акселераты. Акселераты по хоккейным меркам.

Несмотря на развал страны, всем заплатили премиальные. Наверное, для молодых игроков – существенные деньги. У них же только начиналась карьера, и никаких сбережений ещё не было. А я, как обычно, премиальные деньги положила на книжку, на банковский счет. И они вскоре абсолютно обесценились. Но мы спокойно восприняли – с ума не сошли. Как-то заглянула я на счет после всех дефолтов и девальваций, а у меня там денег – на два набора столового серебра. Купила ложки, ножи и вилки. Один набор подарила сыну, другой принесла домой. Так и ушли, сгорели всякие премиальные и накопления на покупку дачи.

Может, потому, что у нас никогда не было больших запросов, мы всё это перенесли легко. Нам хватало, нам достаточно было, мы счастливыми себя чувствовали. Да, денег за победу уже нет, но ведь саму победу в Альбервиле никто не отнимет, не забудет, не аннулирует.

После неё Виктора опять начали превозносить. Оказалось, что он очень хороший тренер. Оказалось! А за пару лет до этого те же самые люди кричали, что «он ломает всех через колено».

Многие умеют перестраиваться на удивление быстро. Когда читаю старые статьи, то удивляюсь – вчера писали одно, сегодня другое, а завтра будут и вовсе противоположное? Ну, может, это и правильно. Так удобнее жить.

Удобнее жить, но с такой философией невозможно выигрывать. Побеждает только тот, кто идёт к цели, не отступая от своих принципов и не боясь критики.

Катя (читатель помнит? – это юрист Тихонова, помогавшая ему до самого конца) мне рассказывала, что в Сочи после проигрыша сборной России к Виктору постоянно подходили болельщики и благодарили за ту, последнюю победу отечественного хоккея на Олимпиадах.

Виктор перед поездкой в Сочи заготовил карточки со своими автографами, чтобы не останавливаться для подписи и передавать на ходу, если кто-то попросит. Но останавливаться пришлось не раз, выяснилось, что в наше время ценны не автографы, а совместные фото на телефон. Это удивило Виктора, однако он никому не отказывал – и на арене, и во время прогулок. Сотни людей получили фотографии, хорошее настроение и замечательную память на всю жизнь.

Когда в конце восьмидесятых годов в обществе начали меняться ценности и трактовка исторических событий, то и Виктору досталось. Продукт системы, человек системы! Какое нелепое сочетание слов, за которым, по сути, ничего не стоит. Нет за ними конкретного человека. Да, Виктор был коммунистом. И партбилет не выбросил, хотя многие это весьма демонстративно делали из популистских соображений. Но при этом он никогда не был политизирован. Перемены в обществе его интересовали лишь настолько, насколько они касались сборной и ЦСКА.

Он никогда не восхищался Михаилом Горбачевым или Борисом Ельциным. С Ельциным у нас в семье даже связана шутка: если говорят, с документами пошёл работать, то, значит, надо выпить.

Виктор целиком и полностью был в своей работе, поэтому тратить время и энергию ещё на какие-то споры и дискуссии не считал нужным.

Трудно объяснить, как в политизированном советском обществе ему удавалось держаться в стороне от идеологических вопросов, накачек, пропаганды. Да, его вызывали на ковер, он отчитывался. Но Виктор знал свою работу, что называется, от и до, поэтому мог не волноваться. И ему, чтобы сохранять свою должность, не нужно было демонстрировать верность линии партии, ленинским принципам и тому подобные вещи.

Его вызывали к Сергею Павлову, председателю Комитета по физической культуре и спорту при Совмине СССР – так тогда назывался министр спорта. Приглашал к себе Михаил Зимянин, секретарь ЦК партии – очень высокий уровень, по нынешним меркам считайте вице-премьер. Он к ним шёл и говорил, что делает, – мог дать ответ на любой вопрос. По сути, без высокопарных слов. Без цитат из классиков марксизма-ленинизма.

При этом он не использовал свои знакомства и связи в высших эшелонах власти для себя. А вот ради команды подобное случалось. Начинал обзвон инстанций с военного руководства – с начальника ЦСКА Станислава Лаговского. Армейская дисциплина специфичная – есть определённый порядок, субординация. Он мог переступить через себя в интересах команды. Мог позвонить и министру обороны – попроситься на прием. И там документально доказывал, что нужно сделать для ЦСКА или для сборной.

Профессия превалировала над чувствами, эмоциями, политикой и идеологией. А в повседневной жизни он был очень добрым человеком. Если надо для дела, то он заставит всех. Но ведь для дела, не для себя же.

Виктор своей успешной работой минимизировал влияние политики и политиков на себя и на команду. Это тоже достижение! По тем-то временам…

Наверное, у него формировалось отношение к тем или иным политическим событиям, но открытой реакции даже в кругу семьи я не помню. В начале девяностых взглянешь на площадь перед нашим домом, а там торговля идёт страшная. Тяжёлое время, как вспомню, так не по себе делается. Но Виктор ничего не говорил – ему неинтересно болтать, критиковать, возмущаться, паниковать.

Конечно, люди в Советском Союзе жили довольно политизированно, но мы не обсуждали, что писали в газетах или что показывали в новостях. Он был в курсе событий, мог реплику бросить, когда что-то прочитывал. Но на этом его интерес ограничивался. Я, например, если натыкалась на какую-то важную информацию, то искала другие источники, другие газеты. А вдруг там по-другому пишут! Виктор не такой.

Вспоминаю историю, которая характеризует его отношение к идеологии и к людям… Он много общался с журналистом Евгением Рубиным. А потом тот уехал в США. Естественно, эмигранты сразу становились чуть ли не врагами советского народа. Вступать с ними в какой-либо контакт было строжайше запрещено, могли быть серьёзные неприятности. Все это прекрасно знали, потому что с командами – со сборной или ЦСКА – в заграничные турне летали сотрудники КГБ, которые любые связи и контакты отслеживали. Так вот, Виктор легко общался с Рубиным и в США, когда тот подходил к нему, не думал ни о каких последствиях. Он мне сам об этом потом рассказывал. Для Виктора существовали человеческие отношения, а запреты партийных чиновников не волновали. Он не боялся опалы, не делил людей на своих и чужих.

Противники часто обвиняли его в том, что он – человек системы. Но Виктору идеология вообще не была интересна. Разве мог человек, порабощенный тогдашней идеологией, общаться с эмигрантом? Да никогда! А у Виктора своя идеология была – это хоккей.

Когда Виктор умер, мы некоторое время ломали голову над тем, как назвать его фонд. Фонд Виктора Тихонова – это понятно. Но нам сказали – нужно ещё и что-то вроде дополнения, уточнения. Звонила друзьям, приятелям за советом, а в итоге придумала сама. По-моему, подходяще получилось: фонд Виктора Тихонова «Преданность хоккею».

Предельно ясно, чем он будет заниматься. Мы будем заниматься хоккеем, творческим наследием Виктора – изучать то, что он оставил. Надо найти людей, которым это будет интересно, которые этим займутся. Надо сделать учебник для хоккейных школ. У Виктора в записях есть всё, что нужно тренеру. Просто открыл и прочитал – по дням расписано четко, по минутам, по количеству нагрузок.

Я ему не раз говорила: «Вить, надо, чтобы кто-то обработал, занимался этим – ну, пропадает же добро». Вон Анатолий Тарасов диссертацию защитил, стал кандидатом педагогических наук, но он и вообще был более оперативным человеком. А Виктор начал обобщать, систематизировать только в последнее время, до этого был постоянно занят…

В общем, если называть Виктора Тихонова человеком системы, то я каждому пожелаю жить в такой системе. И систему создал он сам, а не подстраивался под чужую систему или идеологию.

С одной стороны, Виктор был аполитичен. Но это вовсе не значит, что на него никакого впечатления не производили политики. Как личности производили. Ведь со многими он общался. Он мне говорил, какое сильное воздействие на него оказал Юрий Владимирович Андропов. Своей манерой поведения, уверенностью, спокойствием – абсолютно всем. Когда они познакомились, Андропов возглавлял КГБ СССР. Они неоднократно общались и встречались.

С главным человеком той эпохи, страстно любившим хоккей, Виктор так и не познакомился. Хотя Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев смотрел чуть ли не все матчи, которые транслировались по телевизору. И на стадион приходил. Даже мог себе позволить покурить прямо во время игры, хотя диктор по стадиону всегда объявлял, что курение на арене строжайше запрещено. Брежнева это ограничение, естественно, не касалось.

Однажды, в 1981 году, в перерыве игры на Приз «Известий», когда Леонид Ильич сидел в правительственной ложе, хоккеисты отнесли ему туда клюшку с автографами, перчатки и шлем. Это было 16 декабря (с финнами играли), а через три дня, 19 декабря, предстоял день рожденья генсека, 75 лет ему исполнялось, юбилей. Вот и понесли ему подарки. И Виктор поднялся к Брежневу вместе с игроками – Владиславом Третьяком, Валерием Васильевым и Сергеем Макаровым. Брежнев обрадовался, хотел налить игрокам шампанского, чтобы вместе с ними выпить и отметить. Но Виктор категорически воспротивился. Для него в вопросах дисциплины не существовало исключений. Даже генсек не мог его заставить пойти на компромисс.

Насколько мне известно, Леонид Ильич к нему относился доброжелательно. Наверняка помощники Брежнева и помощники Андропова навели справки о Викторе. Непьющий, работящий человек, ежегодный прогресс… Не думаю, что кто-то мог дать Виктору отрицательную характеристику. А ответственность при любой власти ценится.

В девяностые годы жизнь свела Виктора с людьми, управляющими огромными корпорациями. И он был в восторге от профессора, члена Российской академии наук Анатолия Фёдоровича Дьякова, возглавлявшего РАО ЕЭС. Тот помогал Российской хоккейной лиге, и армейцам в самый сложный период тоже оказывал содействие.

А о первом президенте России Борисе Ельцине Виктор как-то и не хотел особо говорить – очень уж много негативной информации появлялось о нём. Поскольку он с ним за одним столом не сидел, лично не общался, то по материалам прессы у него сформировалось неприязненное отношение к президенту. Как и в случае с первым (и единственным) президентом СССР Михаилом Горбачевым. Я всегда говорила Виктору: «Ну, смотри, как у нас получается – то тракторист управляет громадной страной, то прораб-строитель. Вот мы в итоге и пришли».

Инициатором разговоров о политике и о политиках всегда была я. До сих пор всё читаю, изучаю – мне всё интересно, что в мире происходит и с нашей страной. Осознаю, в моём возрасте это даже смешно. Но я хочу понять и разобраться.

Мне нравится Владимир Путин. У него есть характер, он не делает резких движений, но он идёт в одном, строго определённом направлении. Так же и Виктор был очень высокого мнения о Путине. Несколько раз с ним встречался и сумел пообщаться как раз в тот момент, когда решался вопрос – погибать команде или её можно спасти. Виктору уже надоело ходить с протянутой рукой к олигархам и просить деньги на содержание команды.

Вячеслав Фетисов заявлял, что нужно найти спонсора, а остальное, дескать, сами сделаем. Ну, что спонсор? Спонсор сегодня увлекается хоккеем и дает деньги – может быть, даже хорошие деньги. А завтра ему понравился балет. И он свои деньги отнес в балет. И всё – деньги уже чужие.

Я считаю, Виктор не просто осуществил большое дело. Глобальное, судьбоносное для армейского хоккея дело – вот, что он сделал!

То, что он создал хорошую команду в семидесятых-восьмидесятых годах, что он прекрасный тренер, – все и так знали, и многие с этим согласны. Но найти государственную поддержку в наше время – это нечто особенное. Мы же видели, что случилось со «Спартаком»… Что со многими командами и в футболе, и в хоккее, и в других видах спорта происходит.

Добиваться побед – это успех, достижение. Но сохранить команду – это подвиг. Не за один день всё сделалось – много лет он ходил, просил, умолял. Разных людей просил. И, в конце концов, сумел переговорить с Путиным.

Даже дома Виктор был олицетворением стабильности. Никаких серьёзных перепадов настроения. Я уж не говорю про депрессии. Депрессии – это сейчас модно, а тогда и слова такого не знали. Он не мог сорваться на меня, выплеснуть досаду за то, что произошло на работе. Чтобы он бросил какую-то вещь на пол от злости – нет, это исключено, невозможно представить.

Иногда я видела, что у него неспокойно на душе, и спрашивала: «Вить, что-то случилось?». Он всегда лаконичен: «Да неприятности там всякие». И всё! Не хотел рассказывать. Только по каким-то особым случаям раскрывался – берёг меня от негативной информации.

Он анализировал, всё время проигрывал в голове случившееся. А что я могу сделать в такой ситуации? Чем я способна помочь? Ну, посочувствую или поругаю кого-нибудь, мешающего Виктору… Но это же не помощь. Это так… сопереживание. А у него все события прошедшего дня оставались внутри. Внутри всё осмыслялось, боролось, горело.

Так, по-моему, тяжелее. Я вот, например, могу выговориться, и мне становится легче. А он не умел, он просто не умел. Всё в себе.

Но, с другой стороны, это ещё и проявление любви. Он заботился о том, чтобы не испортить мне настроение, не хотел огорчать. Оставлял моё жизненное пространство нетронутым. Хоккей – вечные конфликты. И если постоянно жить ими, то никакого здоровья не хватит.

Но в то же время Виктор иногда проговаривался о том, что происходит в команде. Не смаковал подробности, не сплетничал, а просто к слову приходилось. Мог рассказать, что жена игрока с какой-то просьбой приходила. Например, пристроить ребёнка в хороший детский сад – это тоже сфера забот и хлопот Виктора как главного тренера.

Что-то я узнавала и без Виктора. Из общеизвестного. Например, что Лада, жена Фетисова, раньше была женой футболиста Вагиза Хидиятуллина. Или что Касатонов женился на Жанне, а она его старше. Но это ведь их личное… Вот внук Витька женился на девушке, которая на шесть лет старше его. И мне кажется, это хорошо. Будь у него свистушка юная, ещё неизвестно, что бы получилось из такого брака. А Евгения – стабильная девочка, серьёзная.

Некоторые вещи от мужа я узнавала не сразу, а спустя время. Даже когда у Фетисова в автокатастрофе погиб его брат Анатолий. Жуткая трагедия! И вот не сразу, но всё-таки Виктор мне впоследствии рассказал, как ему в тот роковой день позвонил Слава и буквально выдохнул в телефонную трубку: «Васильич, выручай». Он и поехал выручать. Или случай с Ларионовым… Когда он задавил человека. ЦСКА два года пострадавшего лечил. ЦСКА, то есть клуб, – не он сам. А Ларионову, похоже, было наплевать, он к пострадавшему не приезжал, не навещал. Тоже показатель человеческих качеств…

Так что Виктору приходилось решать не только житейские и бытовые вопросы, но и посерьёзнее. И он помогал, потому что был настолько в фаворе, что имел серьёзное влияние и большие возможности.

Не только Виктор – весь персонал команды стремился к тому, чтобы у хоккеистов голова ни о чём не болела. В ЦСКА был доктор, его звали Игорь (он умер уже). Так вот, Игорю, по поручению Виктора, необходимо было пристраивать жён и детей, чтобы показать хорошему врачу. Чтобы полечить или проконсультировать.

Но вся эта помощь не мешала тренировочному процессу. Тренировочный процесс – святое. И Виктор никогда не занимался делами в ущерб спортивной работе. У него на всё, буквально на всё хватало энтузиазма и энергии. Невозможно себе представить, чтобы Виктор пришёл домой и сказал: «Как же я устал».

Удивительно, но даже в последние годы, когда он уже болел и еле ходил, я его не видела в состоянии опустошения. Вот спрашиваю:

– Вить, ты не устал?

Он улыбнется:

– Да нет, ничего.

Никогда не жаловался. Уж как я приставала, буквально допытывалась:

– Вить, ну, скажи, где у тебя болит? Может, я тебе дам какое-нибудь лекарство…

Но жаловаться, привлекать к себе внимание, страдать и тяжело вздыхать – не его.

Распад Союза. Отъезд первых российских игроков в НХЛ. Наступили смутные времена. Деньги обесценились. Сбережения, которые у нас были, превратились в копейки.

Но Виктор сразу для себя решил, что останется на Родине. Мы с ним эту тему обсуждали. У него даже никаких сомнений не было, терзаний, размышлений.

Хотя начали поступать заманчивые предложения. Хозяин «Квебек Нордикс» миллионер Марсель Абу в 1991 году пытался воздействовать на Тихонова через Валерия Гущина. Валерий Иванович к тому времени уже год трудился в ЦСКА, и Виктор Васильевич ему полностью доверял ведение клубных дел. Да и вообще у них были замечательные отношения – не только профессиональные, но и человеческие. Именно поэтому владелец энхаэловского клуба начал разговор не с Тихоновым, а с Гущиным. Предлагал два миллиона долларов в год.

Были и другие варианты. И в контрактах тоже фигурировали миллионы.

Виктора всё это совершенно не увлекало. И дело не только в незнании языка. Язык бы он выучил. Вон сын Вася за полгода освоил сложнейший финский язык и давал на нём интервью телевидению, когда тренировал в Пори. Не в языке дело. Полагаю, внимательный читатель понимает, в чём.

Да, читатель, правильно. Виктор не мог бросить ЦСКА.

А ситуация в клубе была совершенно катастрофическая. В 1992 году команду покинуло восемнадцать игроков. Можно сказать, вся команда. Большинство – в НХЛ, другие – в Европу. Ехали куда угодно, лишь бы уехать. Даже в нехоккейную Италию отправлялись – в клуб «Больцано».

Все писали однотипные заявления об уходе, которые сохранились у Виктора в отдельной папке. По пунктам перечисляли, что клуб не выполнил перед ними обязательства – по премиальным, машинам и другим жизненным благам. Удержать их было невозможно.

Надо было искать деньги, чтобы собирать новую команду.

В то лихое время у ЦСКА на короткий промежуток времени – около полутора лет – появился президент Нугзар Начкебия. Этакий лихой менеджер, был до этого даже заместителем министра лесного хозяйства. Виктор рассказывал, что Начкебия отправился в США с полномочиями вести финансовые дела по судам и трансферам игроков. ЦСКА пытался получить деньги за уезжавших в НХЛ игроков. Тогда не было фиксированных сумм за переход – всё решали клубы между собой – либо путем переговоров, либо в суде. Так вот, по рассказам, Начкебия получил за игроков ЦСКА 400 тысяч долларов. По тем временам – деньги огромные, с их помощью армейцы могли продержаться целый сезон. Но – Начкебия, получив деньги клуба, «исчез». Просто пропал в Америке…

Между тем, в той же Америке возник необычный вариант. На волне интереса к нашей стране в целом и к русским игрокам, в частности. К тому же фамилия Тихонова была гарантом. Сотрудничество предложил владелец «Питтсбург Пингвинз» Ховард Болдуин. Его клуб был на тот момент самым успешным в НХЛ, он дважды завоевывал Кубок Стэнли.

Речь шла о партнёрстве. Школу ЦСКА знали и уважали за океаном. Рассчитывали, что она будет готовить игроков для НХЛ, для «Питтсбурга». Во-первых, ЦСКА в этом партнёрстве должен был получить юридическую поддержку: чтобы ему за пришедших в НХЛ игроков выплачивались компенсации (клубу, а не в карман какого-нибудь «менеджера»). Во-вторых, предлагалось привлечение спонсоров. В-третьих, семинары с участием представителей клубов НХЛ. В-четвёртых, различные обучающие лагеря для детей. От ЦСКА пока требовалось лишь одно: на его логотипе появлялся пингвин.

Идея была такая. Первый год – пионерский. Американцы вкладывают деньги и не ждут никакой отдачи. Второй – стабилизационный. А на третий год уже рассчитывали получать прибыль.

Ко всей этой затее захотел присоединиться ещё и владелец «Анахайм Майти Дакс». Перспективы открывались невероятные.

В Москве над реализацией проекта «Русские пингвины» работало восемь человек. Среди них, кстати, известный телевизионный комментатор Виктор Гусев (со своей супругой). А ещё – бывший игрок ЦСКА Сергей Стариков, вернувшийся из США (и жена Ирина с ним работала).

Кстати, Виктор мой прекрасно помнил, как за четыре года до этого Ирина Старикова раскритиковала его в газете «Советская культура», выступив на стороне Фетисова. Теперь именно от него зависело, возьмут или не возьмут её на эту работу. Он не возражал. Простил все распри.

Сотрудничество с американцами сделало ЦСКА новатором. Было много интересных задумок. Впервые в России под своды арены были подняты фамильные свитеры великих хоккеистов прошлого, по арене ходил и развлекал публику пингвин-маскот.

И только всё стало налаживаться, как возник чёрный полковник. Барановский! Наступило самое противное, самое грязное время.

Американские партнеры из «Питтсбурга» и «Анахайма» просили Виктора, чтобы к проекту имел отношение только хоккейный клуб – без общества ЦСКА. Общение и контакты напрямую. Но Виктор был против. Как же так – без основного ЦСКА!

И вот в Москве состоялась встреча. Главный финансист «Майти Дакс», хозяин «Питтсбурга» и его партнер прилетают на частном самолете, который попросили у владельца «Филадельфии Флайерс». Мой Виктор и Валерий Иванович Гущин встречают их во Внуково и везут на совещание к новому начальнику спортивного ЦСКА полковнику Александру Барановскому. Комментатор Виктор Гусев там был в качестве переводчика.

Главным на том совещании был заместитель министра обороны Григорий Кондратьев. Во главе стола, рядом с собой, он посадил Барановского. И обратился к американцам с такой речью, что все деньги для хоккейной команды должны идти в клуб через Барановского. Те сразу всё поняли. Когда после этого разговора владелец «Питтсбурга» увидел, как Виктор приуныл, он ему сказал, чтобы тот не расстраивался, – мол, мы к чему-то подобному были готовы.

Но с того момента сотрудничество стало потихоньку затухать. Хотя американцы уже сделали форму для команды, новую эмблему…

У Барановского только деньги были на уме. Он создал теннисный клуб для высокопоставленных чиновников. Тогда теннис был на подъёме, считался видом спорта для элиты. Сразу после партий всем этим приходящим чиновникам предлагалась закуска, выпивка. И нередко за столом заводился разговор о том, что пора Тихонова снимать. А Виктору потом знакомые, присутствовавшие на этих попойках, рассказывали, как Барановский строит коварные планы. Так что он был в курсе.

Барановский когда-то служил в Казахстане с Кондратьевым. Он тогда был в чине лейтенанта (фактически выполнял роль банщика), а его покровитель Кондратьев – командующим войсками Туркестанского военного округа. Потом Барановского переместили на должность председателя спорткомитета в Самаре. С этого начался его взлёт по служебной лестнице.

До прихода Барановского в ЦСКА хоккейному клубу всё-таки помогали. Тот же Кондратьев. Например, могли дать армейский самолет для отправки команды на выездные матчи. Предыдущий начальник ЦСКА, Станислав Лаговский, тоже, чем мог, содействовал. Управляющий делами президента Павел Павлович Бородин тепло относился и лично к Виктору, и к клубу. А иногда даже деньги доставал, когда надо было срочно расплатиться с игроками.

Анатолий Фёдорович Дьяков, возглавлявший не только РАО ЕЭС, но и Российскую хоккейную лигу, был среди тех, чья помощь дала возможность армейцам хоть как-то продержаться в то сложное время. В общем, были неравнодушные к ЦСКА люди. Команда потихоньку стала выправляться, подниматься.

И тут появляется этот Барановский. Создаёт альтернативную команду ЦСКА и начинает с ней выступление в высшей лиге. Причём санкция на борьбу с Тихоновым, по-видимому, была дана сверху. Думаю, что заместитель министра обороны, который пришёл после того, как Кондратьева отстранил министр Павел Грачёв за отказ воевать в Чечне, поощрял эту борьбу. Потому что вряд ли Барановский, только заняв свою должность, сразу начал бороться с Тихоновым, которого толком не знал. Этого прямого начальника Барановского звали Владимир Михайлович Топоров. Он отвечал за развитие спорта в армии. Виктор неоднократно к нему на приём записывался, но тот так и не принял. Здесь замечу, что и значительно позже так же проигнорировал Тихонова министр Анатолий Сердюков.

Барановский чувствовал высокое покровительство и, как передавали Виктору, говорил: «Я куплю всех! Скажите мне, сколько». И, имея в виду сумму, он цифр не называл, показывал большим и указательным пальцами толщину пачки денег – кому какую давать. Территория ЦСКА при нём превратилась в барахолку. И каждый нёс ему мзду. И всех он держал в страхе – методы, по слухам, у него были бандитские.

Конфликт разгорелся из-за того, что ледовый дворец отдали в аренду хоккейному клубу на сорок девять лет. Ещё в 1992 году, всё по закону, имелся договор. Но Барановский летом 1996 года привёл военных – выставил кордон, и команду Тихонова перестали пускать во дворец. Война – в буквальном смысле слова война – длилась несколько недель.

Виктор и Валерий Иванович Гущин наняли на последние деньги двух адвокатов. Этих дам мы называли «пиявки». Они знали об этих прозвищах и не обижались. Их так прозвали потому, что они буквально впивались в дело и не отпускали. По-настоящему хваткие! Одна очень культурная, а другая говорила исключительно матом, заводила всех и призывала к борьбе.

Наняли не только «пиявок», но ещё и частное охранное предприятие – человек двадцать, с оружием, с дубинками. Они зашли во дворец через чёрный ход. И вот в семь часов утра солдатики по приказу Барановского примаршировали во дворец, а им говорят: «Свободны, кругом марш!».

Барановский так разозлился, что обещал прислать караульную роту с автоматами. Но «пиявки» начали звонить по всем инстанциям – и в прокуратуру, и в министерство обороны, и, кажется, в контрразведку. Видимо, Барановский оттуда получил нагоняй – осадили его как следует.

Команда в итоге получила возможность выходить на лёд и тренироваться. Но начались суды. Настоящий поток дел! Исполнительные листы – пачками. Дела по принадлежности дворца, по названию, по эмблеме, по товарному знаку – по всему, что только можно вообразить. Воду отключали, телефоны отключали. До смешного доходило: однажды конский навоз в контейнеры положили и бетонные плиты перед дверями поставили, чтобы невозможно было войти. Виктор каждый вечер приходил домой, словно после боя.

Спасение наступило, когда министром стал Игорь Дмитриевич Сергеев. Он прислал проверку, и с Барановским разобрались. Новый начальник ЦСКА Михаил Мамиашвили был полностью на стороне Виктора. И уже Мамиашвили познакомил его с Евгением Гинером.

А потом произошло долгожданное объединение команд. Совместная пресс-конференция генерального директора «Норильского никеля» Михаила Прохорова и Евгения Гинера расставила всё по местам. Они оба взялись за финансирование. Гинер на пресс-конференции в ледовом дворце сразу взял микрофон и сказал, что президентом клуба будет Тихонов.

Виктор в итоге как тренер вернул ЦСКА в элиту. Он спас ЦСКА и в спортивном, и в экономическом аспекте. Но, как впоследствии оказалось, экономически ЦСКА потребуется спасти ещё раз.

Чего только в жизни не происходило – особенно в начале девяностых. Виктор всегда стремился к системе, к тому, чтобы всё шло по плану. Однако и приключений – неожиданных – выпало на его долю немало.

Дело было лет двадцать назад, как раз в эпоху «Русских пингвинов». Когда к нам Америка пришла со своим уставом и нам нужно было делать то, к чему мы не совсем ещё привыкли.

Виктор как-то рассказал, что ему предложили сняться в рекламе. Вообще, он рекламу не очень-то уважал. Случалось, увидит на телеэкране известного человека, рекламирующего ерунду, и обронит как бы про себя: что, ему не хватает на жизнь? Теперь-то все привыкли, что популярная личность рекламирует какой-то продукт, но ведь это ещё и вопрос самоуважения. Да и последствия бывают непредвиденные. Помнится, крутился по телевизору ролик с известным – и многими любимым – певцом, рекламировавшим средство от перхоти. Так сколько лет после этого фамилия этого неплохого музыканта прочно связывалась с перхотью!

Виктор долго не соглашался, но его убедили. Сказали, что это необходимо для команды, что это – в интересах сотрудничества с американцами. Только тогда он согласился.

Сюжет ролика простой… Виктор простыл, у него сел голос, и поэтому его подсказки во время матча не слышны Александру Харламову – сыну Валерия Харламова. Игра не идёт. Тогда Виктор кладёт на язык подушечку-леденец Halls, и у него сразу исчезают простудные симптомы. Он даёт со скамейки громкое указание, когда накатывает атака на чужие ворота, и ЦСКА забивает.

В ролике, между прочим, был использован фирменный жест Виктора – ладонь, вертикально прислонённая к уголку губ. Для подсказки игроку!

В итоге получилось всё вполне пристойно и спокойно. Лично мне ролик понравился. Виктор не алкоголь рекламировал, не какие-то пустышки, а лекарственное средство, полезный продукт, который вреда здоровью не причиняет. Наоборот, действительно помогает при простуде.

Я, конечно, не рассчитывала на какие-то деньги (хотя мы все жили трудно). И была права. Виктор за эту рекламу не получил ни одного рубля. Он согласился на съёмки потому, что всё пошло в бюджет команды. Этим его и заманили. Интересами команды. Ради такого он готов был на всё.

И всё же мы от этого проекта кое-что получили. Да, читатель, вы вновь угадали – леденцы. Дома большая кубышечка стояла с леденцами «Halls», к которым, кстати, мы так и не привыкли. Попробовали, но не пристрастились.

Сейчас модны всякие диеты и рестораны с экзотической едой. А вот Виктор любил простую русскую кухню. И очень мало ел. Приучен был к каше – ещё со сборов в Латвии. Утром каша для него – это всё. Даже в последние месяцы в больнице просил меня, чтобы я после возвращения сделала манную кашу. Хотя любимыми были – рисовая и пшенная.

Я давно ещё поинтересовалась, как варили кашу повара на базе ЦСКА в Архангельском. Они мне дали рецепт, по которому я и делала каши. Вкусные получались, Виктор частенько хвалил. После его ухода я два месяца не могла приготовить себе кашу. И только потом как-то переступила через себя – сварила.

Ещё я обожаю солёное и всегда старалась Виктору подсунуть кусочек селёдки или другой хорошей рыбки. У нас было принято, чтобы за столом всё имелось – закуска, первое, второе, третье. Ну, и, конечно, сладкое он очень любил. Пирожные, торты, конфеты…

Последние лет десять-пятнадцать я испугалась за него, стала его тормозить на предмет сладкого. И в итоге перешёл на фрукты.

Честно говоря, не уверена, что читателям-мужчинам будет интересно узнать меню тренера. Действительно, какое это имеет отношение к хоккею? Но я не случайно отдаю несколько страничек под его описание. Во-первых, надеюсь, что у этой книжки будут и читательницы – ведь и у хоккеистов, и у их тренеров и болельщиков есть любящие их жёны. Во-вторых, когда идёт рассказ о человеке – я уж скажу, как думаю, – великом, интересны все стороны его жизни, разве не так?

Вернёмся в нашу столовую. Вечером Виктор обязательно или чай пьёт, или ест яблоки, либо какие-то другие фрукты. Сейчас многие переходят на сухомятку, но Виктор без первого не мог себе представить обед – супчик обязательно. Любил борщ, любил бульон с пирожками. Когда мне лень было их делать, могла купить в «Бахетле» (супермаркет домашней еды) хорошие пирожки с мясом, сделать бульон, и он принимал это с удовольствием.

Вообще-то, в еде он не был требовательным и придирчивым. Я всегда хотела разнообразия за столом и чтобы ему всё понравилось. Но он хвалил лаконично: «У тебя всё вкусно».

И всё-таки у него были блюда, которые выделял особо. Например, тефтели. Тут уж я старалась вовсю, делала такие вкусные тефтели! Сверху ещё сметанки подкладывала – ему очень нравилось.

По утрам я ему частенько делала пару бутербродов. Делала, не спрашивая, с какой начинкой он хочет. А так, знаете ли, буднично, спиной от него загораживая разделочную доску, накладывала на хлеб с маслом икру. Он съедал их с удовольствием, но не было такого, чтобы он сказал: «Дай мне ещё бутерброд с икрой». Когда он болел, я и чёрную, и красную покупала. Готовила ему в больницу кашу и два маленьких бутерброда – с красной икрой и с чёрной. Всё-таки витамины!

Вообще, Виктор очень мало ел. Поэтому и был всегда в потрясающей форме. Сухой, подтянутый, никакого лишнего веса! И так всю жизнь.

Он себя ограничивал, но, с другой стороны, не обременял запретами. Ему это было не в тягость. Он просто брал маленькие порции. Только и слышишь от него: «Хватит, хватит, мне достаточно».

Хотя он, конечно же, знал, как должно быть в идеале выстроено питание спортсмена – какие продукты вредны, а какие нет, – но сам никаких диет не соблюдал, никаких калорий не подсчитывал. Обычное, нормальное питание.

Утром был горячий завтрак – обязательно. Кофе он не пил, только чай. Одно время я ему чай с молоком делала, потом как-то на нет сошла такая практика. В обед – закуска, потом маленькая чашечка первого. У меня есть даже не креманки, а креманочки с ручками, бульонницы. И второе… Гарнира совсем немного – по его просьбе.

Лично я в еде непривередлива, поэтому у нас никогда не случалось противоречий и конфликтов на кулинарные темы. И я тоже с удовольствием ела кашу. Когда считала, что за два-три дня каша приелась, могла сделать яйцо всмятку. Второе яйцо всмятку он себе уже не позволял. И парой бутербродов закусывал – маленьких таких бутербродов.

На ночь – только фрукты. Ничего тяжёлого. Он или телевизор смотрит, или бумажками шелестит. А я ему вазочку с фруктами обязательно ставлю, и он, не отрываясь от дела, подкрепляется.

Мог чаю попить. Соки тоже – я ему черносмородиновый и брусничный покупала. Но два дня подряд соки пить за обедом не любил. Нравился ему обычный компот. Я покупала хорошие сухофрукты. Не набор, а сама подбирала состав: курага, чернослив, вишня, изюм двух сортов без косточек – чёрный, белый… Ну, пожалуй, и всё.

Читательницам – рецепт. Сухофрукты, небольшое количество воды – закипание дошло, и я выключаю. Постоит-постоит, а потом добавляю или немножко сахара или мёд. Вот такой компот он любил, и ещё ему нравилось доставать оттуда фрукты. Не все разбухали – чернослив, курагу я покупала высшего сорта, а не просто компот в пакете.

А вот газировку – ни в какую!

Раз уж речь о напитках зашла, умолчать об отношении к алкоголю было бы просто неприлично. Конечно, весьма необычно, что Виктор, отдавший всю жизнь спорту, выпивать не любил. Спортивная среда-то у нас такая была, что не выпить в честь победы, не выпить с горя от поражения вроде как и нельзя, не полагается. Однако эта среда затянуть его не смогла. Сколько его помню, он мог с одной рюмкой водки долго-долго сидеть. Я его спрашиваю: «Вить, ну, неужели у тебя нет потребности с горя, или от радости, или ещё по какой-то причине прийти и выпить – просто так, чуть-чуть?». Нет, у него не было такой потребности вообще.

На праздники он со мной вместе пил шампанское. Последние десять лет, когда у меня ноги стали болеть, я перестала пить шампанское. Перешла на красное сухое вино, которое мне порекомендовали врачи для расширения сосудов. Он мог отпить у меня. Вечером я никогда не пила, обычно в обед. Или перед обедом могла налить себе бокал и выпить. И Виктор мог в таком случае мой бокал пригубить. Отпить глоток – и всё. У него просто не было желания.

Правда, мне рассказывали, что он мог в самолёте после какого-нибудь напряжённого матча выпить рюмку-другую коньяка. Сама я этого не видела, но рассказам верю. Стресс, значит, как-то влиял на его привычки.

Дома наш мини-бар всегда был полон. При этом муж никогда не говорил: «Ну-ка, налей мне там рюмочку». С такими предложениями обычно выступала я. Спрашивала его, потому как сама хотела что-нибудь выпить. А его втягивала – за компанию.

Напитков у нас в мини-баре всегда хранилось много. Сами никогда не покупали – только подарки. Причём всем известно, что Виктор не поклонник алкоголя. Но ведь бутылка – это всё равно универсальный подарок. И люди дарили от души – всем хотелось сделать Виктору что-то приятное. И хотя я очень часто эти подарки, что называется, передаривала, но и сейчас в мини-баре ещё много того, что люди приносили Виктору. А сколько у него оказалось бутылок в кабинете! Когда мы зашли туда, я сказала Кате и Максу: «Возьмите, что хотите». Но всё равно осталось много вина. Я врачам бутылки отправляла…

Вот довольно типичная история, как Виктору доставались все эти подарки.

Катя рассказывала, что, когда они улетали из Минска после чемпионата мира, в аэропорту проходили мимо большой компании. Сидят здоровенные дядьки, размахивают руками, выпивают, шумят. А увидели Виктора Васильевича и как-то сразу притихли. Потом подошли к Виктору, поговорили. И вдруг один из них приносит ему громадную бутыль – «Беловежская пуща», то ли настойка, то ли водка. Необычайно красиво упакованная бутылка. Он привёз. А я ему: «Поедешь в больницу – возьми эту бутылку, врачу отдай».

Столько лет мы прожили, а я каждый раз удивлялась… Удивлялась, как он всё умеет держать под контролем. Вот у меня вполне возможно такое: если расстроена, могу, придя домой, и выпить немножко (по крайней мере, раньше так было, сейчас уже позволить себе не могу – ноги болят). А ему, если я предложу и у него есть соответствующее настроение, достаточно рюмки крохотной – на 25 грамм, не больше.

За шестьдесят один год, что мы были вместе, видела Виктора пьяным всего два раза. В первый раз – когда он познакомился с моим отцом, который его «накачал» шампанским. Второй – уже в самом начале нулевых. Он встречался с каким-то высоким руководством на приеме – видимо, с представителями власти, бизнесменами обсуждал важные для клуба финансовые вопросы. Вернулся, и ему стало нехорошо. Видимо, попал в такую компанию, откуда его не отпускали и всё время подливали. Он приехал, лёг на диван в большой комнате и даже не сказал, а прошептал: «Мне так нехорошо, у меня всё кружится».

Поэтому он и контролировал себя всю жизнь – организм, видимо, с трудом переносил алкоголь. Даже в этом Виктор был удивительным человеком.

Я его хвалила не только за то, что он хороший тренер и хороший, как выяснилось, дипломат – судя по тому, как он сумел найти нового владельца для ЦСКА. Я ему всегда говорила: «Вот ты очень хороший тренер, но ты был бы и отличным лесничим». Для того, чтобы это понять, потребовалось построить дачу. Уговаривала я его много лет.

Во время перестройки была такая вакханалия, словно в мутной воде люди купались и решали свои меркантильные вопросы. Многие обращались – им давали дачи. В армии, в том числе, хотя армия уже разваливалась. Виктор никак не соглашался у кого-то просить.

А я собирала деньги – откладывала премиальные за Олимпиады, чемпионаты мира. У меня накопилась на сберкнижке большая сумма на дачу. Думала купить готовую – строить тогда невозможно было. И вот все накопленные деньги пропали. Из-за денежной реформы, повышения цен. Дача улетучилась! Как в фокусах Дэвида Копперфильда. У него железнодорожный вагон под покровом ткани поднимается в воздух, а потом иллюзионист сдергивает ткань – и нет вагона. Один воздух остался – пустота. Вот так же и с дачей дело обстояло – улетучилась.

Только потом, когда Виктору уже исполнилось семьдесят лет, наш приятель Саша Кондаранцев буквально заставил нас купить дачу.

А познакомились мы в Крыму. Саша был заместителем директора военного санатория во Фрунзенском, мы там отдыхали. Хороший санаторий, с одной стороны – Артек, а через гору – Фрунзенское. Это был санаторий для военнослужащих стран Варшавского договора – четыре высотные башни, замечательные условия проживания. Мы там долгие годы отдыхали – когда Виктор перешёл работать в ЦСКА.

Знакомство наше затем продолжилось, одно время Саша был директором дворца спорта в Одинцове. И вот он буквально заставил нас купить дачу у одного генерала. Саша к тому времени уже демобилизовался, но связи у него сохранились обширные. Ведь во Фрунзенском у него даже министры отдыхали.

Дача, которую мы приобрели, была маленькая. Даже не дача, а дачка – двенадцать соток. И мы с упоением стали там работать. Появилось место, куда в выходные поехать.

Раньше нам на выходные некуда было податься. Мы с Нероном Вторым ездили гулять на базу ЦСКА в Архангельское. Уезжали на целый день, потому что там прекрасно. Во-первых, нас могли покормить, во-вторых, мы могли погулять, в-третьих, могли отдохнуть в номере. Виктор, кстати, разрешал хоккеистам привозить и жён, и девушек – никаких запретов не существовало. Я шутила, что на базе можно два института окончить. Так, мимоходом – все условия для обучения, образования. Во всяком случае, мы с Виктором на базе ещё и отдыхали.

А когда появилась дача, то все свободные дни стали проводить там.

Однако настоящая, солидная дача появилась, когда Виктору исполнилось восемьдесят лет. До этого десять лет жили в курином домике. Там комфортно можно было только летом находиться – в другое время года всё протекало. Видимо, строили солдатики, а они, известно, те ещё строители…

Всё наладилось, когда сын Василий перебрался в Москву и стал работать. Он настоял на том, чтобы мы построили красивую баню. Такую: три комнаты, туалет с удобствами, ну, и банный отсек. В общем, всё, что нужно, там имелось, так что мы в этой бане и жили, нам этого было довольно. Но Василий сказал: «Нет, в этой бане я буду жить, а вам построим дом». И снесли наш домик на курьих ножках, который остался от предыдущего владельца – генерала. Перед тем, как его стали сносить, строитель говорит: «Мы продадим этот дом на материалы». Когда стали сносить, выяснилось, что там одно гнильё. Всё понятно – солдатики строили. В то время так было принято в армии.

Напротив нас другой генерал жил, и я всё время наблюдала, как бедные солдаты работают с землёй – копошатся, прополку делают. Вот и подначивала Виктора: «Слушай, а ты бы мог привести свою хоккейную команду – она бы нам всё прополола». Шуточки такие я любила.

У нас солдатиков в распоряжении не было. Мы случайно нашли строителей, искавших работу. Белорусы. Они отделали дачу так, что мне хотелось подоконник лизнуть языком. Настолько всё смотрелось красиво и приятно. Вкусно смотрелось. У нас всё из дерева – работа потрясающая!

Дом они построили качественно. Сын наш подсуетился и подрезал ещё земли – стало 30 соток. Теперь не только дом, но ещё и обширный участок!

Вот тогда и раскрылся в Викторе талант лесничего. Так же тщательно, как он работал с командой, занялся дачными делами. Работал с удовольствием. Там около ста деревьев – ели и сосны, поэтому ничего посадить нельзя. Так он дорожку придумал – калитка, начинается лес… Выходишь туда – и сразу дорожка. Виктор все корни прорубил, глиной заложил, засыпал песком, укатал. Сам, один в течение нескольких лет занимался дорожкой. От души всё делал!

А раньше ни в какую не хотел просить дачу у начальства. Хотя мы могли и заплатить за неё, когда деньги были накоплены. Я много раз ему намекала, но он меня обрывал: «Нет и всё, не хочу».

Наверное, он считал, что это будет некрасиво, неэтично. Это его стиль жизни. Чуть ли не все игроки имели дачи, машины, которые он им выбивал у руководителей. А у самого дачи не было. И машина – только служебная.

Виктор любил читать книги про итальянских оперных певцов. Ему их судьбы казались необычайно интересными. Читал о них и слушал их. Он очень любил хорошую классическую музыку. Мог, правда, и шансон послушать.

В последние дни, незадолго до его ухода, я ему купила приемничек и отнесла в госпиталь. Говорю: «Последние известия можешь послушать». Я-то политизирована – мне обязательно надо знать, что и где случилось, кто на кого наехал. А он настроил на музыкальную радиостанцию.

Он слушал музыку всё время. Фоном! Он любил всё перед собой разложить – бумаги, документы, – а потом включить музыку и в её сопровождении заниматься своими делами. Я уже ему не мешаю, я – в своём кабинете. Или на кухне.

Современную резкую, шумную музыку он не любил. А вот итальянского баритона Тито Гобби ещё с послевоенных времен ценил. И романсами наслаждался.

По телевизору Виктор смотрел только спортивные трансляции. Но если я находила в программе интересные концерты, то обязательно предупреждала его: мол, в такое-то время нужно включить. И мы обязательно с ним смотрели. Он был фанатиком своего дела, тем не менее, весьма многие вещи его интересовали и доставляли удовольствие. И книги, и музыка.

Детективы не принимал. Я ему подсовывала книги Чингиза Абдуллаева – человека, долго работавшего в разведке и разбиравшегося в том, о чём пишет. Виктор мог одну-две книги с моей подачи прочесть летом, но его это никак не увлекало. Как-то я ему посоветовала книгу о выдающемся сербском изобретателе – о Николе Тесле. Тоже с карандашом читал. В последние годы я ему рекомендовала Игоря Прокопенко. Я сама и программы его смотрю с большим удовольствием, и книги все его покупаю. Виктору тоже понравилось.

Самое любопытное, что у него были свои полки, свои книги, свой уголок в кабинете. Мне кажется, ему хотелось определённой автономии для того, чтобы чётко представлять себе, где нужная книга. Чтобы взять её в любую минуту, не мешая мне. Всё это казалось мне довольно смешным. Но Виктору так было удобнее.

На его полках – книги разных жанров. Художественная литература, мемуары, исторические книги. Просто перечислю некоторые названия, чтобы было понятно, насколько широк диапазон его литературных интересов.

«Моя профессия» Сергея Образцова, «Раймонд Паулс» Яниса Петерса, «Наполеон Бонапарт» Манфреда, «Алла Пугачёва» Ильи Резника, «Моя жизнь в искусстве» Константина Станиславского, «Москва и москвичи» Владимира Гиляровского, «Мои воспоминания» Сергея Капицы, «Мир без России?» Евгения Примакова. Много книг Александра Проханова. Есть, конечно, и спортивные издания – например, Александр Нилин. И на особом месте – книги, которые подарил Виктору президент страны Владимир Путин. Необычайно красивые тома в великолепных обложках – об истории Кремля и об истории России. Монументальные исследования. Виктор уважительно относился к президенту. И это чувство было взаимным.

Началось всё со сломанной руки. Как в комедии Леонида Гайдая. И так же, как в «Бриллиантовой руке», был счастливый конец.

Виктор в 2011 году поехал в красном гипсе на чемпионат мира в Словакии. Он уже плохо ходил, но всё-таки не мог со своим фанатизмом оставаться дома. И тогда же в Братиславу прилетел Владимир Путин. Прилетел на выборы страны – хозяйки чемпионата мира 2016 года. Своим личным присутствием он хотел повлиять на ситуацию. Стал гарантом того, что государство поддерживает и контролирует этот проект. И, конечно, выборы после его появления стали практически безальтернативными, Россия получила мировое первенство.

Виктор после церемонии выбора страны, принимающей чемпионат мира, встретил Владимира Владимировича на хоккее. И попросил у него аудиенцию.

Дело в том, что к Виктору очень хорошо относилась охрана Путина, другого бы близко не подпустили. А когда Владимир Владимирович увидел его, то сразу весело обратился к нему по имени-отчеству. Поэтому дорогу открыли, и они пообщались на арене во время игры. Виктор попросил его принять.

Путин согласился, и Виктор рассказал о бедственном положении, в котором оказался ЦСКА.

И тут всё завертелось-закрутилось. А завершилось подписанием бумаг с «Роснефтью». Виктор попросил Путина, чтобы он назначил Игоря Сечина Председателем наблюдательного совета. Владимир Владимирович возразил, что Игорь Иванович и так очень занят, а тут такой сложный, требующий внимания и контроля спортивный проект – ему будет сложно. Тогда Виктор предложил, чтобы Сечин выделил от себя доверенного менеджера, который будет присматривать.

Виктор хотел, чтобы ЦСКА породнился с «Роснефтью», потому что с этой организацией никто уже не будет бороться, никто не станет палки в колеса ставить. И Сечин в конце концов приехал в ледовый дворец. Туда же пригласили тогдашнего министра обороны Анатолия Сердюкова. Читатель помнит, конечно, что Тихонов не один раз просился на приём к нему, но всякий раз получал отказ. Тут ситуация изменилась, и этого министра туда не попросили, не пригласили, а вызвали. Пришлось ему приехать.

Прибыла комиссия, они осмотрели весь дворец. Виктор даже в подвалы их завёл. И на крышу с ними залез. И стало понятно, в каком бедственном состоянии арена – всё разваливается. Тогда и приняли решение: «Роснефть» взяла ЦСКА под свою опеку.

Когда подписывались документы, Путин спросил: «Виктор Васильевич, ну, теперь-то вы довольны?». Виктор ответил: «Я безмерно счастлив».

Он часто потом вспоминал этот диалог.

Раньше я, чтобы поднять Виктору настроение, говорила: «Вот надо же, как вы хорошо играли там-то и с тем-то, сколько народу пришло, какой ты молодец!». Помогало, знаете ли. А после прихода «Роснефти» в ЦСКА, чтобы похвалить его, я уже по-другому высказывалась: «Виктор, какую же ты проделал большую работу, какой же ты молодец».

Ему было приятно, когда я хвалила. Он, разумеется, прекрасно знал, насколько я разбираюсь в хоккее. В Риге я ходила на все игры, но всё равно я – дилетант. Можно считать, что я «продвинутая» болельщица, да ещё порой обладающая такой информацией, которой у других болельщиков быть не может (хотя они-то считают себя знатоками). А всё равно ему было приятно…

Возрождение ЦСКА для меня – тема и радостная, и в то же время очень тяжёлая. Тяжёлая из-за сына Васи…

Мы с Виктором поженились в декабре 1953 года, а в следующем году я уже была беременна. Но у меня случился такой страшный токсикоз, что я даже не могла в институт ходить. Ужасное состояние! И я решила сделать аборт.

Тогда аборты были запрещены, поэтому пришлось делать подпольно. Доктор был вроде бы хороший, опытный, но почему-то у меня началось общее заражение крови. Лечили меня всем, чем только можно. На ноги я поднялась, но в течение четырёх лет не могла думать о ребёнке. Когда меня осмотрели врачи, вынесли ужасный приговор: «У вас никогда не будет детей». Из-за аборта и заражения крови.

Но в 1957 году, несмотря на этот вердикт, я благополучно забеременела. И на следующий год родила Ваську. В мае месяце, да ещё и тринадцатого числа. Вопреки всем страхам, которые нагоняли врачи, сын получился богатырем – 4200 граммов веса и 53 сантиметра роста.

Занятная история, как я попала в родильный дом на Лесной улице… Это там, где кондитерская фабрика «Большевик». Наш-то дом рядом. И вот мы бежали с Виктором в роддом. Я пробегу немножко, присяду на барьерчик, отдышусь, потом опять бежим, скамейку на проспекте найдём, отдых – и снова бежим…

И вот я легла в роддоме, а родить не получается. Долго рожала. Принимали роды молодые парни – стажёры. А я за сутки, что рожала, так наголодалась, что первым делом сказала: «Дайте что-нибудь поесть». И мне принесли холодную манную кашу. Я её проглотила с невероятным удовольствием, не меньшим, пожалуй, чем удовольствие взять новорожденного на руки. А потом говорю: «Скажите Виктору: сын».

Тогда УЗИ не было, заранее не определяли пол ребёнка в животе у матери. И я, кстати, и тогда, и сейчас считаю, что лучше не знать, кто родится. Кто бы ни родился – всё хорошо, всё счастье!

Когда меня привезли через неделю домой, родители были в Москве. Так всё совпало, они как раз вернулись из Оренбурга. Дома, когда я вошла, оказалось столько цветов, сколько у меня никогда в жизни в квартире не стояло. Даже в тазах, в которых стирали, – цветы. Даже в туалете – всё заставлено цветами.

Тогда считалось, если сын у спортсмена родился, это замечательно. Виктор, конечно, на седьмом небе. Но через пару дней начались проблемы. Я почувствовала необычайную слабость. Всего сорок восемь килограммов весила после родов. И молока у меня было мало. Хотя я кормила Ваську до десяти месяцев. Восемь раз болела грудницей. С кровью, с высокой температурой!

Нашли женщину, которая нам сцеживала и продавала молоко. Но она оказалась выпивающей. И Васька не спал, кричал из-за этого. Когда он стал взрослым, я ему об этом рассказала и спросила: «Ну, что ты орал по ночам-то? Выпивка не по душе пришлась?». А днём он спал. И, конечно, получалось, что Виктор жил совершенно без отдыха.

Помощи никакой – родители живут отдельно. Мама Виктора Анна Ивановна до самой пенсии работала. Учёба моя полетела под откос. Все сокурсники сдали госэкзамены, а я – с ребёночком. Но постепенно всё выправилось. И тут новое испытание!

Виктор иногда брал Ваську на хоккей. А он ведь совсем маленький – три годика. И застудил его. У сына начались невероятные отиты – боли в ушах. И так, и сяк лечили – на море мы его возили. Но всё повторялось, как только он переохлаждался. И только после того, как нашли врача в кремлёвской поликлинике и показали Василия, наступило избавление – удалили аденоиды.

Три года мук – сделали операцию, и всё встало на свои места. Потом я с грехом пополам сдала экзамены, но уже в ВЮЗИ – заочном институте. Никакого распределения у меня, естественно, не было, сама стала искать работу – материально нам тогда приходилось тяжеловато. Родители ведь нам сначала помогали, а потом, когда Васька в сад пошёл, прекратили. Это правильно, завела семью – привыкай к самостоятельности.

А сын рос – упрямый, с большущими щеками. Здоровый парень! И очень любил строить. Я всем говорила: «У меня строитель растет». Тогда же игрушек практически не было, но ему деревянные кубики разных цветов заменяли и машинки, и солдатиков. Я в кухне готовлю и слышу, как в комнате Васька мелодии выпевает, что-то мурлыкает. Прихожу – у него слюни висят от восторга: построены такие красивые здания из кубиков. Всегда удивлялась, настолько Васька творческий человек.

В три с половиной года его отдали в детский сад. Я – при деле. Появились какие-то дополнительные деньги. Пусть и небольшие, но всё-таки.

Правда, одно время приходил домой зарёванный. Его били. Виктор тогда был на сборах или в поездке, поэтому пришлось мне учить сына мужеству: «Сейчас я тебе покажу, как драться, и чтобы больше ко мне со слезами не приходил. Если к тебе кто-то лезет, если тебя обижают, берёшь ручку в кулак и ударяешь в нос».

Через пару дней ко мне – делегация родителей с плачущими детьми. Их всех Васька побил. Стыдно, конечно, зато с тех пор у нас никогда никаких проблем со слезами не возникало. Я его всё-таки пыталась воспитывать как мужика, без сантиментов, говорила: «Защищайся, давай сдачи, дерись».

Со школой тоже повезло. Виктор был как-то раз у Васьки на уроке в первом классе. У него преподавала заслуженная учительница, так у неё весь класс работал – все сорок пять минут внимательно, ни один дурака не валял. А домой она ничего не задавала, потому что в школе все успевали выполнять необходимые задания. Виктор в восторге вернулся с того урока – говорит: «Там все тянут руку, все хотят отвечать».

Васька однажды ответил… Пришёл домой с первой отметкой – принёс двойку. Но был такой счастливый! Как же – первая отметка. А потом всё хорошо пошло в учёбе.

Он гулял с ключом на шее. Пока я на работе, из школы возвращался, открывал дверь и чувствовал себя взрослым и самостоятельным. Конечно, я иногда пыталась сбежать пораньше с работы и помочь. Когда перешли на рабочую пятидневку, стало вообще полегче.

В те времена мы ездили отдыхать в Сочи, Старшему лейтенанту Тихонову давали путёвку, но – всего одну, чтобы, наверное, и от семьи отдохнул. Поэтому он с ребятами как-то договаривался: продавал путёвку, покупал билеты – и мы ехали втроём. Чтобы, как Виктор говорил, «Васька промыл нос на море». Снимали там хибару и шли на пляж. Рано утром надо было занимать места, днём приходилось долго стоять в очереди, чтобы поесть. Вспоминаю с таким удовольствием!

Когда Виктор уже работал в Риге, мы, по обыкновению, поехали летом в Сочи, и там Васька, играя с подружкой, упал с дерева – сломал ногу. В Ригу привезли сына с загипсованной ногой.

Васька пошёл в русскоязычную школу. Быстро попал в колею, освоился на новом месте. И хотя я работала на полставки и могла с ним проводить время, ему этого уже было не надо. Он подрос и пристроился к Виктору и к команде. Ходил на все тренировки – дворец-то построили неподалёку от нашего дома.

Виктор не заставлял его заниматься хоккеем, потому что видел – большого хоккеиста из него не получится. Василий тоже не заблуждался относительно своего уровня. Он даже и не мечтал о том, чтобы стать звездой.

Ему было лет двенадцать. Он всё время находился с хоккеистами. Виктор подпускал его к тренировкам – не только на льду, но и на земле. Поэтому он был такой здоровый, рано возмужавший. Вася рано полюбил хоккей, но не бредил им. Правильно оценивал свои возможности.

После школы сын поступил в институт физкультуры – там же, в Риге. Окончил его, да так, что привлекли в аспирантуру. Но – не пошло у него. И не готов был, и, видимо, не хотел. Как раз в это время он выступал за вторую команду – за «Латвияс Берзс». Получал там деньги – большие, побольше, чем я получала как юрисконсульт.

С аспирантурой у него не сложилось, и возник повод для серьёзного разговора. Разговор состоялся без Виктора. Я сказала примерно следующее: «Вася, вот ты окончил институт – ты преподаватель физкультуры. Ты можешь или в школе преподавать, или тренировать какую-нибудь детскую команду. Но как тренер ты пока никто. И вообще никто, потому что ничего не умеешь делать из того, что умеет делать твой отец. Отец добился успеха, но это вовсе не значит, что ты станешь таким же тренером. Успех родителей в спорте, как правило, не повторяется. Поэтому выбирай, чем тебе заниматься – или ты в школе, или ты на тренерской работе. Но тогда начинать нужно с самого маленького возраста».

Моё выступление на него подействовало. Я в довольно резких тонах говорила, не жалея сына. И он стал тренером во второй команде. Помогал сначала, потом получил должность старшего тренера. То есть пошло дело, всё у него складывалось хорошо.

Виктор никакого влияния не оказывал, потому что уже работал в Москве, с ЦСКА и со сборной. Меня не забывал – приезжал, когда у него был день-другой свободный, присылал мне деньги, звонил чуть ли не каждый день. Но ни разу не сказал что-нибудь типа: «Тань, знаешь, хватит, давай приезжай». А Васька мне со своей стороны говорил: «Я из Латвии никуда не поеду». И я ждала, пока он не женится.

И вот, когда Вася женился, я готова была вернуться в Москву. А ведь Виктор не зовёт. И я придумала, как сделать, чтобы позвал.

Я немножко загуляла. У меня поклонников было много. И я умышленно сделала так, чтобы Виктор получил настораживающую информацию. Думаю: должен же он как-то отреагировать. Ну, не могла я ему сказать: «Хочу к тебе переехать». Не желала напрашиваться, раз не зовёт.

До него информация, действительно, дошла – постарались друзья. Не зря я на это рассчитывала. Виктор тут же примчался и сказал: «Немедленно собирайся!». Так вопрос был решен. А Василий остался в Риге с женой.

Я приехала в новую пустую квартиру. Кругом ходят пьяные строители, которые работают только за бутылку. За бутылку можно обои поменять, двери переставить, окна подправить. Всё за бутылку. И, наверное, полгода эта пьянка вперемешку с благоустройством продолжалась.

Одновременно с ремонтом я искала себе работу. Просила Виктора помочь, потому что мне до пенсии оставалось всего ничего. Но – не помог. Вообще-то, я думаю, что он и не очень-то хлопотал. С его точки зрения, я вполне могла бы дома посидеть до пенсии. Тогда уже средств хватало. А помогла мне женщина, жившая в нашем доме, в соседнем подъезде. Мы гуляли с собаками, и я ей пожаловалась на то, что никак не устроюсь в Москве. По её протекции пошла работать на базу, которая снабжала продуктами рестораны Москвы.

У Василия в Риге пошла абсолютно самостоятельная жизнь. Жена – наполовину латышка, наполовину белоруска, ощущающая себя полной латышкой. У них сразу родилась дочка, а через четыре года – Витька.

Тут политика сильно вмешалась в его жизнь. Начал разваливаться Союз, республики потребовали независимости. Рижане тоже стояли в цепях – за демократию. За демократию – это всё замечательно, а жить-то на что-то было надо. Между тем спорт в Латвии оказался в ужасающем состоянии. И тут Василию предложили уехать работать в Финляндию. Город Пори был побратимом Риги. Ему там предложили работать тренером.

Надо сказать, Василий позвонил нам, родителям, – посоветоваться. По мнению Виктора, Васе надо было в Латвии продолжать работать. А у меня простая мысль: «Вася, где предлагают работу, туда и езжай». Даже мне, юристу, тяжело было найти работу, а уж у него такая специфическая сфера деятельности.

В итоге Василий уехал в Финляндию, за полгода выучил сложнейший финский язык, давал интервью и почувствовал свою профессиональную востребованность. Причина успеха, наверное, в том, что Васька был очень коммуникабельным парнем, в отличие от Виктора. Он мог за себя попросить, мог умело показать свою работу – в общем, у него была способность правильно подать себя. Виктор этого совершенно был лишен.

После карьерного этапа в Финляндии Ваську пригласили работать в Америку. В Калифорнии есть город Сан-Хосе, где играет команда НХЛ «Шаркс» – «акулы». Сын трудился там в клубной системе около семи лет. В «Шаркс» вторым тренером. А в фарм-клубе «Канзас-сити Блейдс» – главным. В НХЛ иностранцы – только на подхвате, они не подпускают чужих. Если Васька там на семь лет задержался, то значит, хорошо свои обязанности выполнял. Иначе его бы держать не стали.

Поскольку Васька проработал там долго, жена и дочка быстро стали американками. Рабочая виза, «гринкард» – всё необходимое.

Виделись мы редко. Виктор попадал в Америку по делам – тогда они пересекались. А я… Один раз летала к ним в гости, но – на второй раз меня уже не хватило, тяжело лететь тринадцать часов через Северный полюс в Сан-Франциско. Зато они всей семьёй летом приезжали отдыхать в Европу, тогда уж встречались.

Потом ему там, видимо, уже осточертело, и он вернулся в Европу. Пару сезонов возглавлял в Финляндии клуб «Лукко» из Раумы. Годик потренировал в Швейцарии «Лангнау».

Я к нему ездила туда. Он был весь поглощён работой, но при этом умел получать радость от жизни. Умение, которого Виктору не хватало. Васька любил хорошую компанию, был хорошим рассказчиком. Постоянные шуточки-прибауточки – всегда с улыбкой. С ним было комфортно, он тонко чувствовал людей и умел организовать жизнь так, чтобы и с людьми пообщаться, и делом заняться. У Виктора такого баланса не было.

Васька, кстати, в отличие от отца своего, мог выпить – иногда больше, чем надо. Но на работе это не сказывалось. Никаких запоев и дебошей, наутро иногда говорил: «Зря я вчера выпил так много». Только и всего.

В общем, у Василия были и талант, и работоспособность, и человеческие качества. Он – молодец, пробился без помощи отца, достиг успеха в чужих странах, в необычайно конкурентной среде. Получал приличные деньги, раз смог приватизировать нашу квартиру в Латвии.

Там, конечно, очень хорошая квартира – сто квадратных метров, евроремонт. И – десять лет стоит пустая. Я говорю: «Вась, надо сдавать». А его жена: «Нет, она такая красивая». В общем, противоречие. Так у них там ещё одна квартира потом появилась – трёхкомнатная, прямо на берегу моря. Или жить там нужно, или сдавать – ну, что простаивает помещение!

Васька нас с невесткой не подпускал друг к другу близко. Видимо, понимал, что в чём-то мы с нею очень разные люди. Но всё равно мы с Татьяной созванивались и обсуждали дела. Я могла на чём-то настаивать, спорить, способна была и что-нибудь довольно резко выразить. Но в принципе старалась не лезть в их дела. Он работал в России в разных клубах, она в это время жила в Америке. Если им так удобно, то зачем я буду вмешиваться? Он жил и работал в Москве, потом – Омск, Казань. А в 2012 году вернулся в столицу.

Самая трудная ситуация в карьере Василия сложилась, когда в ЦСКА пришла «Роснефть». Ему сказали, что он будет тренером. С главным менеджером клуба Сергеем Фёдоровым он был в очень хороших отношениях. Васька ощущал себя на подъёме. Мы купили шикарную четырёхкомнатную квартиру на Новом Арбате, всё выплатили за неё. И тут начинается…

Сергей Фёдоров увольняет всех – вплоть до точильщиков коньков. Клуб освобождается от тех, кто работал в ЦСКА много лет. Васька нервничает, потому что ему сначала говорят, что он будет тренером, а потом – помощником менеджера. Нет никакой ясности! Тут Сергей Фёдоров привозит своих американцев – Джона Торчетти с помощниками. И для Василия уже места нет. Хотя с Игорем Сечиным разговор шёл о том, что он останется в клубе именно в качестве тренера.

Мне кажется, в тот период ЦСКА оставлял за бортом людей, которые были близки к Виктору. Почему так поступали? Наверное, потому, что Виктор – единственный, кто мог сказать руководству, что он думает, абсолютно не таясь.

Начало августа 2013 года. Дом Васи на Новом Арбате ремонтировался. Сугубо внешний ремонт, фасад. Вокруг – строительные леса, монтажные сетки. Однажды сработала сигнализация – квартиру обворовали. Васю быстро нашли, он приехал, разобрался. Воры вынести ничего не успели, потому что милиция приехала оперативно. Пропала мелочёвка – часы какие-то взяли, ничего существенного.

Но Василий стал опасаться, что преступники попытаются залезть ещё раз. А за окнами – сетки, вроде штор, по которым, как ему казалось, легко забраться в любое окно. В общем, он был во взвинченном состоянии. Взял нож, вырезал кусок строительной ткани напротив его квартиры и… сорвался. Четвёртый этаж. Оказался сын наш мёртвым на земле…

Однозначного ответа, что случилось, нам никто не дал. Это было страшное потрясение. Я никогда не думала, что Виктор может так рыдать. За шестьдесят лет никогда не видела его плачущим. А он не мог остановиться и после похорон. Даже на приёме у Игоря Сечина не сдержал слёзы.

А я в себе горе держу. Не могу прорыдать, прокричать, не умею выплакать свою скорбь!.. Только боль, боль без конца…

Такая трагедия в нашей семье. Нет Василия. А теперь и Виктора нет…

Одна радость – Виктор успел увидеть правнука нашего – Льва Виктора Тихонова. Он родился в Америке, американец, вот и получил непривычное для нас двойное имя. Успел Виктор и внука поздравить со званием чемпиона мира…

А был наш Вася человеком необычайно заботливым. Знал, где жене купить шубу. Знал, какие украшения мне подойдут. В Америке для меня заказал изящное кольцо. Обращал внимание на дизайн моих сережек. Обязательно отмечал, если дизайн интересный. Виктор-то вообще не замечал, какие серьги надеты. Я могла надеть разные серьги, и он бы не заметил.

Вот такие разные были отец и сын.

Трагедия необычайно подкосила Виктора. Я понимала – изменить ничего нельзя, поэтому старалась не говорить с ним о том, как Васька переживал из-за работы. Сам Василий с отцом рабочие темы не очень-то обсуждал. Во всяком случае, никогда не жаловался и не докладывал ему, что не так.

Сергей Фёдоров – великолепный в прошлом хоккеист, но как организатору я ему не верю. Что за чистку он затеял? Если не справляется человек – увольняй. Но увольнять просто потому, что работник – давно в клубе, по меньшей мере, странно.

Может, от Васьки тоже хотели избавиться. Наверное, думали, что он будет приходить и Виктору наговаривать. А на самом деле было наоборот. Когда они вместе тренировали в ЦСКА, Виктор в основном с ним делился и советовался.

Сергей Фёдоров много лет прожил в США, сделал там карьеру, сделал деньги, и родители перебрались к нему туда. Наверное, поэтому он избрал американский вектор развития.

Да, не надолго отец пережил своего сына. Всего-то на год с небольшим. Тяжелейший год. Хотя и на Сочинскую Олимпиаду съездил, и на чемпионат мира в Минск. Держался до последнего…

На похоронах я передала письмо Игорю Сечину. В нём было несколько предложений по поводу создания фонда имени Виктора Тихонова.

Осталось много материалов, которые могут быть полезны для отечественного хоккея. Я просила, чтобы мне оказали помощь в этом деле. Хотела, чтоб сохранили должность водителя и должность помощника. Ведь Максим Алексеев – не просто водитель, а человек, девятнадцать лет проработавший с Виктором. Он во всём поможет – не только с машиной, но и с другими делами фонда.

Член Наблюдательного совета ЦСКА Владимир Петров сказал, что клуб будет платить мне пенсию – тридцать тысяч рублей, как всем. Я поблагодарила.

Надеялась, что кабинет Виктора оставят нам для нужд фонда. Но потом поняла, что затея неразумная. Чтобы попасть в кабинет, нужно пройти пост охраны. А мало ли кто захочет прийти в фонд. К тому же, на этот кабинет в клубе уже рассчитывают…

Поэтому когда Алексей Касатонов сказал, что кабинет Тихонова хотят воссоздать в Зале хоккейной славы, я обрадовалась. На Арене легенд будет музейная экспозиция, посвященная Виктору. И как её составная часть – полностью реконструированный кабинет Виктора с реальной мебелью. История оживёт!

Вроде бы это штамп такой – сказать про великого человека, что он опередил время. Так про всех говорят. Получается пафосно. Я не хочу так. У Виктора всё – через труд, через будничную изнурительную работу, никакой помпезности. Хочу ещё раз объяснить, что революция в хоккее – переход на игру в четыре звена – это всё не сразу сложилось. Это не мечта, не план, который вынашивался, а потом реализовался, когда он перебрался в Ригу.

В этой революции – его отношение к тренерской профессии. Он готовился к ней, ещё будучи игроком. И он понимал: чтобы стать настоящим, профессиональным тренером, нужно получить образование. Не только специальное, с институтским дипломом. Необходимо иметь ещё и определённый уровень культуры. Он тогда не опережал время, а как бы догонял его.

Виктор добросовестно учился. Уже взрослым человеком он заканчивал школу. Были такие вечера, когда я его совращала в кино сходить: «Вить, давай, ты завтра в школу не пойдёшь, давай в кино». А он: «Нет, я должен в школу». Я опять ною: «Так хочется в кино…». Через полчаса он мне говорит: «Знаешь что, не пойду я в школу – идём в кино». Но я за эти полчаса тоже передумала, возражаю: «Нет, школу пропускать нельзя». Вот такие у нас были высокие отношения.

Виктор опередил время работоспособностью и влюбленностью в спорт. И заложено всё это было с детства, с конца войны. Он так вспоминал то время: «Приду из школы, портфель брошу, кусок хлеба с маслом обмокну в сахарный песок, и – нет для меня лучшего пирожного в мире. Самое вкусное, что я когда-либо ел! Коньки надеваю и до вечера на Петровке».

Петровка – это у них каток поблизости. И, видимо, интерес к спорту, вовлеченность в спорт дали ему возможность почувствовать в себе силы. Он обрёл себя и поверил в себя.

И судьба его хранила: он мог стать воришкой, бандитом – да кем угодно мог стать в то тяжёлое время. Но его берегли – все уркаганы были болельщиками, понимали, что он – человек необычный, незаурядный. Его берегли и не подпускали ко всякому криминалу. И к нему криминал не пускали.

Конечно, у него была невероятная работоспособность, но одним усердием таких результатов не добьёшься. Всё-таки Виктор – большой талант. Может, поэтому я его так и поддерживала всегда – чтобы работал, учился, добивался чего-то. Наверное, ещё и нюх, и интуиция сработали.

И он совершенно не походил на консерватора, каким его пытались выставить недоброжелатели. Он сам предлагал и готов был принять новое. Даже в мелочах.

Например, в Риге после матчей с подачи Виктора проводились пресс-конференции с участием тренеров. И это в советское время, когда специалисты и спортсмены крайне редко давали интервью! Тогда подобная открытость казалась удивительной, но Виктор и в Северной Америке давал много интервью. Местные журналисты ставили его в пример тренерам НХЛ, когда он отправлялся за океан в новогодние турне. Выдержки из восторженных отзывов канадской и американской прессы можно прочитать в книге Виктора Тихонова «Надежды, разочарования, мечты», которую написал (с помощью Олега Спасского) в 1984 году.

Виктор ещё в семидесятых стал использовать видео при тактическом разборе – при подготовке к матчам. Сначала снимал сам на плёнку и показывал фрагменты на кинопроекторе, потом у «Динамо» появился оператор в штате команды. А когда он работал в ЦСКА и сборной, то купил за границей видеомагнитофон.

Ничего подобного до Виктора в советском хоккее не применялось. Для наглядности использовались макеты. Но с помощью видео можно было и на ошибки указать и продемонстрировать своим игрокам, как играет соперник.

В те времена телевидение мало матчей показывало. В основном – игры с участием столичных команд. А про игры команд первой и второй лиги даже и разговор не шёл. Информации было мало, противника практически не изучали. Виктор опередил время, потому что уже в начале семидесятых он включал в подготовку к игре то, что включают все современные тренеры. Он использовал любые нюансы для улучшения игры.

Конечно, обретению себя, раскрепощённости научила Рига, помогла Рига. Там у нас было самое счастливое время – и для него, и для меня. Да и для сына Васьки тоже. Потому что всё наладилось, всё пошло: появились какие-то деньги, появилось уважение окружающих, появилась квартира. Там не надо было ни у кого ничего просить. Вокруг народ приветствовал, уважал и целовал-обнимал. А такое всегда нравится, всегда приятно. И пошли успехи, и он уже понимал, чего он добился своим трудом.

И именно там добился. Ведь, когда он отправлялся туда из московского «Динамо», его характеризовали примерно так: да, профессионален, хоккей знает, но есть большой недостаток: неуживчив с начальством, стоит на своём. Отдадим должное тогдашнему первому секретарю ЦК КП Латвии Августу Эдуардовичу Воссу, которого познакомили с этой характеристикой, на что он воскликнул: «Такой нам и нужен!».

Да, был Виктор таким упрямым, даже упёртым иногда – это правда. И в этом он тоже опережал время. Независимость и свободолюбие стали цениться значительно позже.

Кто-то признаёт его новаторство в области хоккея, кто-то не готов признать Тихонова. Но победы ведь говорят сами за себя. Как говорится, смотрите на табло! Победы, медали, титулы – от них никуда не денешься. В спорте других критериев оценки не существует.

Сколько угодно можно говорить, что Иванов лучше Петрова, но! Если Иванов второй, это не имеет смысла. Так же и в тренерской профессии – первый отвечает за всё. И я очень боялась – если мы останемся в Москве, то и он останется вторым. Может, самым лучшим вторым, но таких высот он бы тогда не достиг.

Я на отъезд сразу согласилась – едем, куда хочешь! Правда, тогда не думала, что мы так надолго уедем. Думала, проявит себя, и года через три пригласят в Москву. А получилось, девять лет он проработал в Риге. А я так ещё больше там прожила – до тех пор, пока Василий не подрос, пока в Москве всё не сложилось, не нормализовалось. Но это были самые счастливые годы.

В ЦСКА и в сборной Виктор добился самых выдающихся достижений. И именно тогда все его наработки увидел хоккейный мир – Канада, США, Европа.

А Виктор опередил время, потому что не тратил его, это самое время, на пустые дела, на ерунду. И жил игрой, и всего себя отдал игре.

Виктор умер… Это был день, когда Виктор умер: 24 ноября 2014 года. В Москве именно в этот день должен был состояться матч петербургского СКА, в котором играет наш внук Виктор, с ЦСКА. Известие об уходе великого Тихонова быстро распространилось среди хоккеистов. И главный тренер СКА Вячеслав Быков сказал нашему внуку, что он сам должен решить – играть ему или не играть, готов он или не готов.

И Виктор-младший сыграл… Сыграл, да ещё как! Сделал дубль и отдал передачу. Он стал героем встречи, хотя СКА и проиграл (3:5). Драма? Нет, это Тихоновский путь. Путь максималиста! Когда человек отдаёт себя, забывает себя во имя результата.

Вообще внук Витя принёс в последний год столько радости. Конечно, победа на чемпионате мира в Минске – это нечто особенное. Мой Виктор поехал туда совершенно больным, а вернулся довольным и счастливым. Витька наш стал не только чемпионом мира, но ещё и лучшим бомбардиром, вошёл в символическую сборную турнира. В раздевалке после победы он в благодарность повесил золотую медаль на грудь деду. Это был шок, радостный шок.

А потом всю команду собрали в Москве. Ребят провезли по улицам города в открытых автобусах. На улицах – ликование. Я смотрела прямую трансляцию на канале «Москва-24», от начала и до конца. А Виктор Васильевич на своей машине сзади ехал – за автобусом с российской сборной. Виктор рассказывал, что люди его узнавали и тоже кричали «ура». А внук Витька был в восторге. Ну, как ребёнок, в телячьем восторге. Их всех затем приняли в Кремле, а после этого праздника два Виктора приехали домой. Уставшие, но счастливые.

Я всё думала, чем их покормить. Чтобы было и вкусно, и торжественно. Сделала окрошку. И шампанское выставила на стол. Сидели мы втроем на кухне, обмывали золотую медаль. Витька, конечно, в эйфории. Таких мгновений он ещё не переживал. Никакая Америка не может дать таких сильных эмоций – радости вместе с народом от победы. Здесь – стержень русского человека, его характер. И внук говорит за столом: «Я всё думал, чего же я хочу, а я хотел окрошки!».

Но – радость радостью, а только надо знать Виктора Васильевича. У него даже в минуты веселья и триумфа мысли о деле, об игре. Пошёл у тёзок важный разговор. Виктор Васильевич говорит Виктору Васильевичу: «Учти, у тебя начинается самое тяжёлое время. Смотри, чтоб после победы тебя не занесло. Чтобы сохранить свой статус, подтвердить свой уровень, тренироваться надо теперь гораздо больше».

Я ему потом напоминала: «А ты помнишь, что тебе дед говорил?»

К сожалению, прошедший регулярный сезон у него был не такой выразительный. Что естественно – после восхождения почти никто не может выдержать бремя всеобщих высоких ожиданий. Виктор Васильевич всегда говорил: «Выиграть – это одно, второй раз добиться успеха гораздо сложнее. А повторять и повторять свои достижения – так это просто подвиг. Надо всё время искать новую мотивацию – заставлять себя, переступать через не могу. А ведь не хочется, ведь – уже великий».

Хорошо, что Витька всё понял. Он мне звонит довольно часто – два раза в неделю обязательно. Жалко, что у него пошли травмы. Они и раньше случались – он на чемпионат мира 2013 года не попал из-за повреждения.

А в прошлом сезоне – настоящие жизненные качели… Лучший бомбардир на чемпионате мира, а в Кубке Гагарина – всего три набранных очка. Попал в состав олимпийской сборной, но игрового времени практически не получал. Хотя при этом всё-таки отметился голевой передачей. Хороший был в Сочи урок. И ему, и всем нам.

Вот опять же история о том, что вслед за мужем на крупный турнир не стоит ехать… Перед Олимпиадой звонила жена внука – Евгения: «Татьяна Васильевна, мы хотим поехать и поддержать Витю». Я отвечаю: «Жень, твоё дело, конечно, но я считаю, лучше не надо. Тем более, маленький ребёнок на руках – всего-то годик. А там столько людей со всего мира – не надо рисковать».

Не послушалась, поехала. В итоге ребёнок заболел, всё пошло сикось-накось, и они раньше срока уехали. Ну, я уж знаю: если ставится большая задача, себя надо придушить, не лезть.

Единственное, что меня после Олимпиады порадовало, так это то, что внук после неудачи нашей сборной в Сочи публично, в СМИ, поддержал главного тренера Зинэтулу Билялетдинова. Мог бы, наверное, обидеться, ведь почти не играл в Сочи. И вообще, хоккеисты редко вступаются за отставленного тренера, они должны работать с любым специалистом и не распространяться на предмет того, кто нравится, а кто нет. Но у Витьки заложено – это было и у его отца Василия, и у деда – чувство справедливости. Уж мы, Тихоновы, должны выступить обязательно.

Мне кажется, Витька по натуре очень хороший человек. Но я его мало знаю. Читатель удивится? – как это так, бабушка плохо знает внука. Но ведь я его увидела, когда ему было три года. В три года он встал на коньки, которые я ему привезла. Виктор Васильевич приобрёл эти крохотные, словно игрушечные, конёчки в Чехии. И вот я помню, как Витька на горшок ходил в этих коньках, так они ему понравились. Он думал, что легко поедет, но – пошёл на лёд и сразу упал. Однако не сдался и вот – до сих пор катается.

А потом они всей семьёй уехали за границу. Василий работал в Финляндии, США, Швеции. И Витьку я почти не видела. Только когда он вернулся в Россию, мы стали общаться.

Здесь подчеркну: внук – необычайно порядочный человек. У меня такое ощущение, что к нему в Питере очень хорошо относятся. Есть у меня приятель-собачник, ему 46 лет, мы вместе своих любимцев выгуливаем. Так вот, он безумный болельщик – отслеживает всё, что пишут о хоккее. И он рассказывает, как доброжелательно пишут про Витькину жену, про него самого. Отмечают, что она – спортивная женщина. Мой знакомый передаёт Витькины интервью, про которые я не знаю, которые упустила. Так что у меня есть картина происходящего. И сложилось впечатление, что им с Женей там хорошо.

Когда сезон завершится, нужно будет принимать решение. Предложений чемпиону мира, лучшему бомбардиру чемпионата поступает немало. Когда ещё был Виктор жив, мы ему говорили: «Витя, выбирай, ты отвечаешь за семью. Не смотри на нас – делай так, как ты считаешь нужным. Думай о будущем».

Мне бы хотелось, чтобы он ещё хотя бы годик поиграл в России. Но сейчас общее поветрие… Здесь ему, конечно, сложно, потому что приходится играть и за клуб, и за фамилию на спине.

С одной стороны, у него своя фамилия. С другой, эта фамилия – Тихонов, Виктор Тихонов. Но ведь он и сам уже что-то сделал в хоккее, болельщики за него переживают не как за внука Тихонова, а как за игрока Тихонова. Хотя, возможно, в обиходе ему вредит то, что он из хоккейной династии.

Первое время говорили так же, как и про Ваську: «Ну, всё правильно, всё понятно – по блату там». Но по блату в нашей семье ничего не было. Всего добивались сами. Я даже обижалась – мне же Виктор не помогал с поиском работы.

Наверное, Витьку можно было изначально в ЦСКА как-нибудь пристроить. Но и Виктор, и Василий решили, что ему лучше пройти свой путь – пообтереться, пока он молодой, в «Дмитрове». Затем была «Северсталь», когда подрос. В 2008 году выиграл бронзу молодёжного чемпионата мира. И его признали лучшим нападающим турнира, он пять шайб забросил.

Приехал из аэропорта с медалью и на диване в нашей квартире их вдвоём с дедом фотографировали журналисты. Вот так он начал свой путь. И хорошо, что вначале всё было неброско, без шума, без пафоса.

Это уж потом, после успеха на молодёжном чемпионате мира, он перебрался в НХЛ – в «Финикс Койотис».

У Витьки образования – средняя школа. Я его маме Татьяне всегда говорю: «Если есть возможность учиться, надо повышать своё образование. Диплом не повредит в дальнейшей жизни». И очень просила, чтобы она заставляла его читать, потому что теперь многие живут в компьютере. И вот недавно спрашиваю: «Вить, ты что-нибудь читаешь?». А он отвечает: «Читаю, но на английском». Ну, что тут скажешь!

Когда он появляется в Москве, всегда ко мне приезжает. Я стараюсь что-нибудь вкусное приготовить, и он всегда говорит: «Ой, как хорошо накормила». У нас с ним нормальные отношения. Я ему говорю всё, что думаю. Иногда даже неприятные вещи. А кто ему ещё скажет? Я ему не резко говорю – не в лоб. Могу напомнить, как мы окрошку под шампанское ели-пили, как дед предупреждал о том, что победа обязывает, что легко всё растерять.

Муж мой в начале сезона ещё съездил в Санкт-Петербург на матч Вити. А вскоре попал в больницу. И так получилось, что 24 ноября его должны были выписать домой. Я купила специальную кровать, на которой ему было бы легче лежать, на которой за ним было бы легче присматривать, ухаживать. Всё мы устроили, вымыли квартиру – готовились к его возвращению домой.

Я была у Виктора Васильевича в пятницу, 22 ноября. Сказала ему:

– Витя, больше не приеду к тебе, в понедельник жду тебя дома.

Он меня погладил по руке и говорит:

– Тебе будет очень сложно.

А я успокаиваю:

– Да что ты, я уже договорилась с сестричками, они будут дежурить.

А потом рассказала ему про кровать:

– Она такая, что тебя не надо будет переворачивать, она сама переворачивает.

В общем, мы поговорили, но ему было уже так плохо, так плохо…

А в воскресенье Витька прилетел в Москву на игру против ЦСКА. И сказал: «Поеду деда проведать». Мы на тот момент ещё не знали, что он уже в реанимации. И так получилось, что Витька его видел последним.

Он потом рассказал: «Дед меня еле обнял». Силы оставляли его, сердце останавливалось. Витя был последним там из родных и близких. Конечно, он после этого ко мне не заезжал – сразу поехал в расположение команды, на игру. И всё это неслучайно – у них с дедом была какая-то особенная мужская солидарность.

И я вижу у Витьки настоящий мужской характер. И тот матч против ЦСКА, тот надрыв, то горе – всё это разом, всё это закалило Витьку. Когда проходишь через такие вещи, когда преодолеваешь – это с тобой навсегда остаётся. На всю жизнь.

Верю, что Витька сможет всё в жизни сделать достойно.

Конечно, побаиваюсь… Как у него завершится сезон, как всё впоследствии сложится, что ему будут предлагать в СКА или за океаном, как будут его домашние на это реагировать? Я всегда и его жене Евгении, и маме Татьяне говорю: «Учтите, это его работа. Пока он жив и здоров, должен и заработать, и получить удовольствие, потому что другой профессии у него нет. Где гарантия, что он станет тренером? Тренер – это совсем другая профессия».

Витьку словно ведёт судьба. Почему там, в больнице, в реанимации не я оказалась, а Витька? Значит, так надо было. Я ждала дома в тот день, а он оказался там. И Виктор его узнал, хотя был совсем плох. Наверное, внук, склонившийся к нему, это последнее, что он увидел, что он воспринял перед смертью.

Не могу назвать себя очень уж суеверной, но… Всё-таки верю, что это неслучайно. Какой-то знак. Знак судьбы!

Я необычайно рада, что так всё сложилось! Что выиграла команда, за которую Виктор боролся. Он был против засилья американцев в ЦСКА. Говорил об этом на всех уровнях. И вот, к счастью, пришёл нормальный российский тренер, и армейцы завоевали золотые медали. Словно в память о Тихонове. Словно отдали ему своей игрой дань уважения!

Первое чемпионство ЦСКА после 1989 года! После того, самого трудного сезона, когда всякие открытые письма, интервью и скандалы для многих игроков стали выше хоккея.

С тех пор прошло двадцать шесть лет. А с момента первого чемпионства Виктора – тридцать семь. Целая вечность. Это даже не эпоха. Это несколько эпох и в жизни страны, и в хоккейной жизни. Но есть и общее…

Я совсем не знаю нынешнего главного тренера ЦСКА Дмитрия Квартального, поэтому мне трудно сравнивать. Но он выиграл своё первое золото в том же возрасте, что и Виктор.

Когда Квартального приглашали в ЦСКА, у него ещё не было титулов, медалей и трофеев. Опять же сопоставлю: когда в ЦСКА пришёл Виктор, его последним достижением было четвёртое место рижского «Динамо». Высокое место для команды, но всё-таки не призовое. Тоже сходство.

Сейчас в ЦСКА, насколько мне известно, необычайно высокие требования к дисциплине, армейцы играют очень короткими сменами. Это же – наследие Тихонова! Его путь и его стиль.

ЦСКА в этом сезоне установил множество рекордов. То есть выкладывался в каждом матче. У команды не было двух подряд поражений в основное время матча, а ведь это – тоже черты того, золотого ЦСКА восьмидесятых. Команда может себе позволить ошибку, неудачу, но не спад.

В нынешней Континентальной хоккейной лиге Кубок Гагарина, вручаемый победителю серии плей-офф, важнее всего. Тренеры говорят, что специально готовятся к нему. Даже в ущерб регулярному чемпионату. Но болельщик-то покупает билеты и приходит на хоккей не для того, чтобы смотреть на разминку перед решающими матчами. Ему хочется зрелища. Ценность и значимость регулярного чемпионата понизились, но во времена Виктора такой опасности не существовало. Он всегда был максималистом, и его ЦСКА уважал зрителей.

Был сезон, когда армейцы проиграли всего один матч в чемпионате. В 1984 году. Они все уже мысленно повесили золотые медали на грудь, их даже теоретически не могли догнать конкуренты, но команда не могла себе позволить халтуры. Нынешний ЦСКА оказался таким же.

Были поражения, но не было расслабленности, пренебрежения к результату в отдельно взятой встрече. Это очень ценное качество! Тихоновское качество!

И я очень рада не только чемпионству ЦСКА, но ещё и письму, которое мне пришло от нового президента КХЛ Дмитрия Чернышенко. Он просил дать юридические права называть Кубок Континента Кубком Тихонова. За победу в регулярном чемпионате теперь будет вручаться трофей имени Виктора. Ну, как я могла отказать – конечно, согласилась!

Оказывается, Председатель попечительского совета Федерации хоккея России Рашид Нургалиев сделал обращение, выступил с такой инициативой. Мне понравилось, что это – не просто желание увековечить имя Виктора. Всё со смыслом! Виктор всегда выступал за то, чтобы формула любого турнира была справедливой, он был против того, чтобы добытые командой очки сгорали.

В 1987 году он дал интервью своему хорошему знакомому Виктору Резнику-Мартову для латвийской газеты «Советская молодёжь». И он как раз высказался на эту тему. В том, олимпийском сезоне почему-то все очки, добытые на первом этапе, аннулировали перед вторым. И чемпиона экспериментально определяли в плей-офф. Но всё равно ЦСКА оказался сильнее всех. И на первом, и на втором этапах. И в матчах навылет. В финале друг против друга стояли тренеры Виктор Тихонов (ЦСКА) и Володя Юрзинов (рижское «Динамо»). Виктор той победой показал, что он нисколько не боится плей-офф. В следующем году он ещё и Кубок СССР у столичного «Динамо» выиграл по системе плей-офф. Он просто был против того, чтобы труд и победы хоккеистов девальвировались. Разве плохо, что Виктор ценил старания своих игроков?

Хорошо, если название «Кубок Тихонова» поднимет престижность победы в регулярном чемпионате. Я не заблуждаюсь относительно акцентов – всё равно плей-офф будет значимее. Таковы реалии современного хоккея. И не только у нас, но и во всём мире. Но одно дело выиграть Кубок Континента с довольно абстрактным названием, и совсем другое дело – добыть именной трофей. Кубок Тихонова! Команда как бы приобщается к великому прошлому, к истории советского хоккея. Может, наивно так думать, но мне бы очень хотелось, чтобы всё было именно так.

Я рада, что Виктора не забывают. И хоккейные руководители, и болельщики. Я видела баннеры на матчах ЦСКА с портретом Виктора. Перед началом плей-офф на целую трибуну сделали – огромный стяг.

Рада за Виктора как за друга. Ведь мы были не только мужем и женой, но ещё и друзьями. И даже не знаю, что важнее. Не всякая жена поймёт своего мужа-тренера. В семье у каждого своё эго. А у тренера во главе всего не своё эго, а интересы команды. И надо быть другом, чтобы понять это.

У нас это получилось – понять друг друга. Получилось сразу. Мы и поженились уже через три месяца после знакомства. Судьба такая. Судьба – это не покорность обстоятельствам. Судьба – это понимание того, что всё неслучайно, что во всём есть смысл. И в испытаниях, и в горе, и в радостях.

А радостей и побед в боях Виктора было всё-таки значительно больше!

Уважаемый Виктор Васильевич!

За последние шесть лет, с того самого дня, когда нашу сугубо личную, интимную беседу вы предали гласности на общем собрании команды, обвинив меня в «слабой игре», нам с вами никак не удавалось поговорить по душам. Случая не представлялось, хотя работали рядом. Теперь же, думаю, не грех поделиться кое-какими соображениями, которые наверняка будут интересны нашим болельщикам, читателям «Огонька».

Для этого придется немного вспомнить о том, как все начиналось… В конце семидесятых годов вы принялись формировать команду Центрального Спортивного Клуба Армии, но в нарушение традиций, не за счет игроков армейской молодежи, а за счет сбора под знамена ЦСКА способной молодежи со всех клубных команд Союза. В 1981 году вы обратили благосклонный взор и на меня, в ту пору игрока подмосковного «Химика». В Финляндии я впервые играл в составе своего будущего звена, с Макаровым и Крутовым, забил гол… А перед первенством мира в апреле вы без обиняков заявили: «Пиши рапорт, переходи к нам в ЦСКА, иначе путь в сборную для тебя закрыт!» Я в ту пору отказался, поскольку уже был наслышан о методах вербовки игроков. До чемпионата мира оставалось две недели. Мне вручили билет до Ленинграда… Мой отказ был не правилом – скорее исключением. Мечта каждого мальчишки – поиграть в составе сборной. На даже для очень талантливого хоккеиста реальный путь осуществления – переход в ЦСКА. И вы заставляли ребят делать это, понимая, что тем самым ослабляете другие клубы, принижаете авторитет тренеров. Что же было дальше? Меня призвали на срочную службу, попал я в ЦСКА, а потом присвоили офицерское звание…

Похоже, товарищ полковник, что чем больше в сборной военнослужащих (для команды ЦСКА это естественно!), тем вам спокойнее: незачем утруждать себя воспитательной работой, легче просто приказывать младшему по званию и должности. А приказы, как известно, не обсуждаются. Подчиненный фактически не имеет права голоса, а собрания команды превращаются в фарс, когда никто не может вам возразить. Потому что хоккеисты, их спортивная судьба, их будущее и, чего уж скрывать, материальное благополучие их семей – все целиком находится под вашим неусыпным контролем. Так вы, Виктор Васильевич, превратились за последние годы в этакого хоккейного монарха: захотите – накажете, захотите – помилуете! Как вы поступили с Сашей Могильным, самым молодым игроком, когда он не пожелал стать офицером Советской Армии? Старым, казачьим способом: припугнув, не взяли его на коммерческие игры в Японию. Поразмысли, мол, что с тобой будет… И Саша послушно написал рапорт.

Те, кто работает с вами не один год, хорошо изучили вашу методику. Десять месяцев в году мы находимся в отрыве от дома: бесконечные поездки, игры, а нет игр – сборы… Режим суров. Легче сказать, что нам можно, чем о том, что нельзя. Можно есть до отвала, кормят нас на славу, можно сыграть в шахматы или нарды, можно поспать. Остальное – тренировки. Например, летом в подготовительный период, с 10 утра до полудня занятия со штангой, до 24 тонн железа приходится ворочать в день, потом спортигры, с 17 часов беговая программа – фортлек, то есть бег по кругу с несколькими ускорениями, до десяти километров, 6–8 километров кросса. Втягиваемся. Следим за весом. Ибо лишние килограммы – это дополнительная нагрузка на тренировках… После игры – в автобус. Машут вслед наши жены и детишки: «До свиданья!» Они – домой, мы – на спортбазу. Соскучился – можешь позвонить. Семейная жизнь по телефону – к этому мы давно привыкли благодаря вам, Виктор Васильевич! Остается лишь удивляться, как жены наши от нас детей рожают: ведь нормальные взаимоотношения хоккеиста с женой тоже «не вписываются» в вашу «программу».

Судя по всему, хоккеист для вас просто игрок. Функционирующая единица, которой отведена не только профессиональная (вратарь, защитник, нападающий), но и социальная роль. Не справляешься с ней – убирайся на все четыре стороны! Вон сколько парней мечтает в сборную попасть – только свистни! Незаменимых нет! Нет ли?

Спортивная жизнь в советском хоккее коротка. Накануне очередного турнира или чемпионата в газетах объявляют состав сборной страны, и болельщики пишут письма: а где же прославленные наши звёзды? Неужели так уж безнадёжно состарились, что не в состоянии выйти на лед? В тридцать два ушел Владислав Третьяк, пожалуй, самый популярный игрок мира. Почему? Ответ прост. Третьяку вы не разрешили, даже в виде исключения, готовиться к играм самостоятельно дома… А где другие наши звёзды, которые выросли при вас, Виктор Васильевич? Где Сергей Бабинов, Ирек и Сергей Гимаевы, Виктор Жлуктов, Николай Дроздецкий, Александр Тыжных, Владимир Зубков?.. Они покинули команду, не в силах противостоять вашему стилю, а точнее – произволу, едва достигнув тридцати лет… Большинство из них, конечно, неплохо устроены. Но игровой-то наш хоккей, в конечном счете, от этого не выиграл – потерял!

Складывается впечатление, что вы просто не заинтересованы, чтобы команда состояла из ярких индивидуальностей. Что вам будто бы проще иметь средних три-четыре звена, этакое рижское «Динамо» образца 1974 года… Такую команду легче удерживать под гнетом жесточайшей дисциплины, в обстановке постоянного страха за будущее в атмосфере, когда становятся выгодными доносы… Дело-то дошло до того, Виктор Васильевич, что уже и в раздевалке лишнего слова не скажешь, не то что на собрании, в ваш адрес, потому что в тот же день вы будете иметь самую полную информацию и, выждав время, отомстите… Молодые хоккеисты, и те уже привыкли: пропустил пас во время обычной товарищеской встречи, замешкался на льду (во время игры, когда нервы на пределе, всякое бывает!) – оправдываться бесполезно, только хуже себе…

И вот стоит перед вами взрослый человек, хоккеист с мировым именем, будучи вынужден молча слушать, как вы кричите на него, унижая перед остальными! Это собственные честь и достоинство вы бдительно оберегаете, а чужие для вас – ничто! А уж следующий раз игрок, памятуя об «ошибке», всеми силами постарается угодить вам, старшему тренеру. Он уже и не пытается играть с выдумкой, творчески, следуя своему стилю, не импровизирует на льду, старается брать на себя как можно меньше ответственности в острых ситуациях. Не отсюда ли начинается деградация, путь к вашему идеалу – «усредненному игроку»?»

Так год за годом вы приучили людей к тому, что они пешки в ваших руках. Думается, что в Госкомспорте СССР тоже не слишком ломают голову над психологической подготовкой спортсменов; вы, Виктор Васильевич, пользуетесь там влиянием и безмерным уважением, поскольку время от времени даете Госкомспорту результаты. Выигран очередной чемпионат мира – спасибо вам, товарищ Тихонов, за ваш труд! Ведь какой ценой достигнута победа, начальство, как правило, не интересуется! «Физика» в порядке? – рассуждаете вы перед игроками. – А ваши эмоции мало интересуют!» Точка! «Физика» тоже иногда бывает не в «порядке», тогда в ход идут биостимуляторы.

Вспомните, какой поднялся шум, когда я отказался от инъекций перед чемпионатом мира в Хельсинки, даже в Госкомспорт доложили… К чести нашей пятерки, ни я, ни Крутов, ни Фетисов, ни Макаров, ни Касатонов не пожелали «выходить на новый уровень игры» таким образом, не давали инъецировать себе ни плаценту, ни глюкозу, ни прочее…

Я взял на себя смелость сказать, что в стиле руководства командой ЦСКА и сборной страны вы ничего нового не придумали. Ведь если приглядеться, климат, который вы создали для хоккеистов, весьма напоминает обстановку культа личности, только культа бескровного, тихого, культа в миниатюре, где «коллективистский дух» означает солдафонщину, где демократия подменена беспрекословным подчинением, где любимая всеми нами игра в хоккей поставлена на службу вам, нашему тренеру. Вы, товарищ полковник, наказываете всю команду, если даже один игрок нарушил режим: так вы невольно заставляете людей расправляться со своим товарищем «силами коллектива»…

Это благодаря вам даже знаменитые хоккеисты сборной страны предпочитают помалкивать о закулисной жизни перед журналистами, отказываются от искреннего разговора, а в спортивной прессе уже сложился некий стереотип, следуя которому читателю ничего другого не остается, как предположить, что все победы нашей сборной – это ваши победы, все достижения последних лет на мировой спортивной арене – исключительно благодаря вам, лично вам, Виктор Васильевич, и больше никому. Команда тут в расчет не принимается!

Когда мы выиграли Олимпийские игры в Калгари, журналисты поинтересовались: как объяснить эту победу после проигрыша на турнире на приз газеты «Известия», после провала на чемпионате мира в Вене? Может быть, победа в Калгари – случайность? Нет, с усмешкой ответили вы, так, дескать, было мною, как старшим тренером, задумано: мы, как шахматисты, иногда позволяем себе проиграть маленькое сражение, чтобы выиграть большое, сборная СССР – команда максималистов! Но мы-то, игроки, прекрасно понимали, что вы кривите душой. Вспомним Вену: мы уже вышли в финал, стали чемпионами Европы; надо было беречь силы, оставались-то всего три встречи, а наша тройка выходит на необязательные для победы матчи с командами Швеции и Канады. Победы над этими командами, к чему вы нас призывали, не влияли на исход дела, нас бы устроили и ничьи… Так мы в итоге проиграли первенство мира в Вене! И это называется «стратегией»?

Худо проигрывать: переживают члены команды, расстраиваются болельщики по всей стране – ученые подсчитали, что производительность труда после наших хоккейных неудач падает… Но куда хуже то, что после поражения следует начальственный разнос, которому предшествует, как летчики говорят, «разбор полетов» – еще и еще раз смотрим видеозапись: когда и по чьей вине была пропущена шайба. Заметьте: не по какой причине – а именно по чьей вине! А возразить не моги! Что с того, что в Советском Союзе уже давно развивается гласность? Особенно сурово хоккейное начальство относится к тому, кто, так сказать, выносит сор из избы, пренебрегает заведенными вами правилами.

Я это испытал на себе два года назад. Находясь в Канаде, дал интервью местным журналистам, высказался за обмен игроками между нашими странами. Выражал при этом личную точку зрения. Но если рассуждать объективно, прогресс и в отечественном, и в мировом хоккее без этого обмена дальше просто невозможен. Ну, дал я это интервью и уже было стал о нем забывать. Но вы-то, Виктор Васильевич, не забыли. За день до окончания матча на приз «Известий» от знакомого тренера узнаю, что у меня «сложности с выездом в Северную Америку на суперсерию…». Декабрь провел в Москве. В феврале предстояли товарищеские матчи ЦСКА в Италии. Вся команда уже знает, что я туда не еду. Старший тренер молчит. Лишь в день отлета, в 5 часов утра, когда я уже завязывал перед зеркалом галстук, один из тренеров мне сказал: «Извини, но ты остаешься… Вот вернемся из Италии – поедешь на товарищеские матчи со сборной в Швецию». Накануне отъезда открываю «Правду», где опубликован состав сборной страны и не нахожу своей фамилии. Но этим дело не кончилось.

Вызвали меня в Главпур (Главное политическое управление Советской Армии и Военно-Морского Флота. – Прим. ред.) и выдвинули целый ряд нелепейших обвинений. «Знали ли вы, капитан Ларионов, – говорят, – что в вашем доме готовилась провокация?» Я опешил. Оказывается, речь шла о визите в дом моих родителей представительницы общества дружбы «Канада – СССР», которая была гостьей Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве – он проходил летом 1985 года. Канадка была обеспокоена моим отсутствием на важнейших матчах. Полчаса пробыла. Родители, по законам русского гостеприимства, напоили ее чаем… Потом главпуровские чины стали нести какую-то чушь про то, что якобы мои родственники спекулируют видеоаппаратурой и другое в том же роде: к ним в Главпур, видите ли, поступила анонимка… Ну, и, наконец, вспомнили про злополучное интервью в Канаде. Вынуждали покаяться: мол, сказано же, что мы, советские офицеры, не имеем права находиться в двух шагах от иностранца. Так я стал на целый год «невыездным» – «покаяния» не состоялось…

Перед первенством мира в Москве, где мне все же оказали честь участвовать, Владимир Владимирович Юрзинов, второй тренер, помнится, сказал: «Выиграем чемпионат – будешь ездить». Выиграли. А после удачных матчей в ФРГ, где я играл в составе команды ЦСКА, поздравляли дома, в Москве, не с победой, а с тем, что я «вернулся в СССР»… Мог ли я эти слова воспринять по-иному, чем жестокое оскорбление?

Но шила, как говорится, в мешке не утаишь: сама жизнь показывает, доказывает, что ваш тренерский стиль, который, возможно, давал положительные результаты в прошлом, обнаруживает сбои, перестает себя оправдывать, трещит по всем швам, как и сама административно-командная система, сложившаяся в стране. Уже ни от кого не скроешь, всем видно, даже Госкомспорту, который пока молчаливо выжидает, какой еще турнир мы завалим, что вы допускаете ошибку за ошибкой.

На прошлогоднем чемпионате мира в Вене вы хвастливо заявляли, что шведы – это «мертвая» команда. Шведские игроки, вопреки вашей аскетической теории подготовки к играм, гуляли по Вене в обнимку с женами. А мы – гурьбой, показывая, какой, дескать, дружный у нас советский коллектив. В итоге «мертвой» команде вручили золотые медали. Стыдно, что мы порой лишены необходимого. Это надо было видеть (по телевизору такое не покажут!), как мы во время августовского турнира в ФРГ выменивали клюшки со своими автографами на новые тренировочные майки взамен своих старых… Суперзвёзды советского хоккея суетились, как маклеры на одесской толкучке…

За эти же шесть лет я помню только два случая, когда вы, Виктор Васильевич, обратились за советом к игрокам. В обоих – вы это вынуждены были сделать, поскольку после проигрыша ваша должность оказывалась под вопросом. Первый раз это было на Московском чемпионате мира. Второй – в Калгари. А человеческих отношений между вами и хоккеистами так и нет по сей день. Есть другие – должностные, служебные, материальные, уставные и неуставные. А отношения между тренером и командой не могут не отражаться на профессиональном уровне игры.

Вам, Виктор Васильевич, никогда не приходила в голову мысль о том, за счет чего мы все-таки побеждаем? Никто не собирался ставить под сомнения ваши, несомненно, большие заслуги перед советским спортом, но если, как говаривают в армии, положа руку на голенище, попытаться ответить на этот вопрос правдиво, то ребята из команды ЦСКА, из сборной СССР в решающих встречах думают не о разносах за ошибки, не о наградах или наказаниях; равно как не занимают их в этот момент нюансы взаимоотношений со старшим тренером. Все сосредоточены лишь на одном: за хоккейными баталиями на льду следят миллионы соотечественников, и надо сделать все для того, чтоб не было перед ними стыдно. Нужна победа не во имя того, чтобы украсили грудь очередные награды, а лицевой счет – гонорары. Она необходима, чтоб не потерять в мире престиж советского хоккея, с которым мы связали свою судьбу.

Именно поэтому наша пятерка, независимо от ваших указаний, еще на скамейке, перед выходом на лед моделирует предстоящую игру. Корректирует задания. Меняет тактику по ходу встречи. Без всего этого вряд ли было бы возможно показывать хоккей столь высокого класса десять лет подряд. И вы сами вряд ли станете спорить на сей счет. Но в таком случае стоит ли громогласно заявлять, что, предположим, Крутова признали лучшим хоккеистом мирового чемпионата исключительно потому, что вы подготовили его, как тренер, всего за две недели…

Когда-то мальчишек приводили в хоккей Бобров, Третьяк, братья Майоровы, Фирсов, Харламов, Михайлов… Каждое имя было легендой и как магнит притягивало ребят. Так пришел в хоккей и я, в этом году исполнилось десять лет работы в большом спорте. Оглядываюсь назад, прислушиваюсь к себе, и не покидает ощущение, что я в долгу перед хоккеем. Последние годы мы выигрывали за счет хорошей физической подготовки. Но сегодня и другие команды мира выходят на лед, показывая выносливость, держат навязанный им высокий темп игры, словом, одними бицепсами уже никого не удивишь. На первый план выступает яркая, индивидуальная игра, хоккей личностей, хоккей, в котором своеобразный почерк каждого игрока рождает гармонию команды. Это-то и дает впечатление зрелищности, без чего наш спорт трудно себе представить. Страна учится мыслить по-новому. Пора бы заняться этим и нам, спортсменам!

В блокнотах Тихонова тезисы о базовых принципах тренерской деятельности.

Что лежит в основе победы:

– техническое мастерство (выдающаяся личность игрока)

– атлетические кондиции (спортивная форма)

– тактическая оснащенность

– воля (психологический заряд)

– коллектив

– черты характера

– ТРЕНЕРСКИЕ КАДРЫ

Непонятно, все эти составляющие успеха представлены в порядке значимости или в произвольном порядке. Последний пункт написан заглавными буквами. Можно сделать вывод, что Тихонов придавал тренерскому мастерству особое значение и как бы выносил за скобки.

Большая победа приходит через большой труд и через суровые испытания!

Тренировочный процесс:

– это катализатор (ускоритель) мастерства

– воспитывает человека через атлетизм

– сделать любую команду мы можем

– тренироваться трудно – играть легко!!! (1250–1350 тренировочных часов в год).

Хоккей – самая боевая, эмоциональная игра двадцатого века. Хоккей – это спортивная битва, а молодежь – ее бойцы.

Российская суровость – надо ее проявлять.