В 1957 году Робер Мартелен попал в серьезную дорожную аварию. После трех месяцев лечения в больнице выяснилось, что его физические и умственные способности уже не восстановятся и он никогда не сможет опять работать страховым агентом. Родные поместили его в санаторий, где он и прожил до самой своей смерти в 1979 году, в возрасте пятидесяти четырех лет.

Черепная травма, которую так и не удалось до конца вылечить, затронула его мозг. Особенно это отразилось на памяти. Нет, Мартелен прекрасно помнил даты, исторические события, имена своих медсестер и карту горных дорог вокруг санатория, где он часто прогуливался с проводником; зато он не мог вспомнить, к примеру, что у него есть семья (как будто появился на свет сам по себе), и главное — то и дело забывал собственное имя, его приходилось напоминать Мартелену каждое утро.

Он был фанатом киносеансов, которые устраивались по четвергам в конференц-зале санатория, прилежно посещал библиотеку. Его память отменно фиксировала сюжеты фильмов и книг — даже, пожалуй, лучше, чем у большинства людей. Вновь открывая книгу, начатую несколько недель назад, он вспоминал уже прочитанные страницы и продолжал чтение, не испытывая необходимости возвращаться назад, как будто и не прерывался. Надо сказать, что самое странное его расстройство касалось не тех книг, которые он читал, а тех, которые писал. Мартелен был неспособен помнить свои собственные произведения больше одного дня. Ночь стирала все в его памяти. В понедельник он набрасывал несколько страниц; во вторник смотрел на них озадаченно, отказываясь признать, что они вышли из-под его пера. Ему достаточно было уснуть, чтобы начисто изгладить память о собственном творении, и он словно видел свою прозу впервые. Бывало даже, что, вздремнув после обеда, он забывал написанное с утра. А писательство, надо сказать, было его любимым занятием, единственным досугом в санатории, почти смыслом его жизни, и поэтому расстройство памяти стало для него личной драмой.

Каждое утро Мартелен находил на письменном столе исписанные накануне листки. Свой почерк он узнавал, но в том, что он автор, — сомневался. Медбрат говорил, что видел его за работой, уверял, что авторство несомненно; Мартелен, однако, качал головой и, перечитывая, находил, что это неплохо, но он бы так не написал: мол, «это не его стиль». После чего комкал листки и брал чистые, чтобы все начать сначала.

Пансионеры насмешливо звали его Рыбкой, намекая на почти полное отсутствие памяти у золотых рыбок, которые без конца кружат в аквариуме, ничего о себе не помня. Но Мартелен, не ведая о своем увечье, не знал устали; каждое утро он заново начинал свою книгу с тем же энтузиазмом и тем же чувством новизны, что и накануне.

Фердье, директор санатория, проникся к нему интересом. Каждый вечер он просил приносить ему страницы, исписанные Мартеленом днем, зная, что тот не потребует их назавтра, так как забудет о них. Через год в руках у Фердье было триста пятьдесят начатых романов, в их числе и весьма занимательные (Мартелен был не лишен таланта), но все безвозвратно брошенные. Нередко Фердье возвращал их Мартелену, просил продолжить; однако автор уверял, что не узнает в них себя, что это написано не им, и предпочитал начать заново.

Жалея, что гений Мартелена растрачивается впустую на эти начала без продолжения, Фердье посоветовал ему заняться более короткими формами, которые позволят уложиться в срок, отведенный его памятью: чтобы Мартелен выдал хоть что-то стоящее, ему требовалось написать это в один день. Фердье дал ему прочесть новеллы Мопассана и По, а также хокку, предложив вдохновиться ими. А чтобы приучить Мартелена к дисциплине, он отобрал у него запас бумаги и стал выдавать по пять листков в день.

Мартелен воспротивился и отказался писать что-либо в таких условиях. Но, побуждаемый внутренней потребностью, в конце концов, скрепя сердце, обратился к малым формам. Умерив амбиции, он стал выдавать тексты на две-три страницы, достаточно короткие, чтобы их можно было придумать, написать и выправить на одном дыхании, за день. А если ему случалось отвлечься, Фердье приказывал санитарам силой удерживать его на стуле, чтобы он закончил свою мысль, зная, что любой текст, не завершенный до ночи, погибнет безвозвратно.

Так у Мартелена появился метод, и впервые за свою карьеру писателя-любителя он дописывал тексты до конца. Через несколько месяцев у Фердье скопилось четыре десятка законченных рассказов весьма достойного литературного уровня, которые он с гордостью давал читать коллегам. Он даже подумывал издать небольшой сборник, но Мартелен выказал так мало энтузиазма, что от этой мысли пришлось отказаться.

И тут произошло странное событие, окончательно озадачившее медицинский персонал. Под нажимом Фердье Мартелен продолжал ежедневно писать короткие рассказы, забывая их через двадцать четыре часа. Но мало-помалу его тексты стали походить один на другой до такой степени, что Фердье задумался, не пишет ли он каждый день один и тот же текст. Он решил было, что Мартелен выздоровел и теперь помнит, что написал накануне. Но нет: Мартелен по-прежнему уверял, что ничего не помнит, и тесты это подтвердили. Однако факт оставался фактом: каждый вечер Фердье сравнивал написанное днем с написанным накануне, и с каждым разом отличий становилось все меньше и меньше. Первые фразы поначалу были разными, но через несколько недель унифицировались, и Мартелен теперь воспроизводил их слово в слово — не помня, что то же самое он написал вчера. (Это, кстати, было видно, так как он много вычеркивал и правил.) Потом стали повторяться целые абзацы, и мало-помалу у Мартелена сложился цельный текст, с едиными длиной, сюжетными поворотами и развязкой. Каждый день он рассказывал одну и ту же историю, все с меньшим количеством вариантов, приближаясь таким образом к идеалу, названному Фердье «окончательным текстом», к которому он шел, сам того не зная, все эти годы.

По мере того как вырисовывался феномен, Фердье проникался все большим восхищением к Мартелену. Раньше он смотрел на него как на пациента; теперь же этот пациент был для него писателем. Более того, писателем абсолютным, который бессознательно ведом текстом, складывающимся в его голове, и обретет покой, лишь написав его как следует. А что, кстати, произойдет тогда? — спрашивал себя Фердье. Прекратит ли Мартелен писать? Или будет переписывать каждый день те же страницы до самой смерти? А может быть, этот идеальный текст так и останется недосягаемым и Мартелен обречен лишь приближаться к нему по асимптоте, так никогда и не достигнув совершенства?

Каждый день Фердье прилежно читал все, что написал Мартелен, ожидая момента, когда сегодняшний текст будет в точности похож на вчерашний. Несколько раз ему казалось, что это наконец-то получилось; но, внимательно сравнив два рассказа, он всегда обнаруживал хоть одно расхождение в слове или в знаке препинания — как в игре «найди семь отличий». И все же он подбадривал Мартелена, говорил ему «вы почти у цели» и призывал не опускать рук. Мартелен, мало что понимавший в словах своего врача, смотрел на него пустым взглядом, после чего отворачивался, чтобы очинить карандаш, и снова принимался за работу.

Фердье скоропостижно скончался в 1975 году; а Мартелен день за днем продолжал писать тексты, слегка отличающиеся один от другого.

Только год спустя больной достиг цели, на которую уповал Фердье. 15 марта 1976 года он выдал тот же текст, что накануне, слово в слово; и 16-го тоже, и 17-го, и так далее до конца месяца. То же начало, тот же конец, те же слова, те же запятые на тех же местах. Калька, точная копия. Обен, сменивший на посту Фердье, с изумлением убедился, что тот был прав. Сдержав данное ему обещание, он написал статью о случае Мартелена в «Неврологический журнал», приложив рассказ Мартелена и многочисленные ссылки на наброски, сделанные в свое время Фердье.

В день выхода статьи Мартелен, как обычно, начал писать свой текст — который он переписывал в точности уже шестьсот восемь раз с 15 марта 1976 года и который был более или менее подготовлен тысячами начатых за много лет романов. Медсестры показали ему «Неврологический журнал» и поздравили его: он стал героем дня! Мартелен рассеянно пробежал глазами статью Обена и свой собственный рассказ, напечатанный следом. Потом, закрыв журнал, он вынес ошеломляющее суждение: «Неплохо, но это не мой стиль. Я написал бы иначе». И взял свои пять ежедневных листков, чтобы написать все тот же текст, который ему суждено было переписывать без конца до самой своей смерти в 1979 году.

На своих лекциях на тему «Писательство и забвение» Пьер Гулд рассказывает эту историю первой. Но у него в запасе есть и другие, которые мы часто уговариваем его опубликовать. Он отвечает, что, согласно теме, и сам все время забывает привести их в надлежащий вид. Эта шутка напоминает ему о новеллисте XIX века Роргане, коммерсанте из Обани. Этот человек мало читал и был почти начисто лишен воображения. Литература его вообще-то не интересовала. Он сторонился артистов и интеллектуалов, предпочитал людей действия и считал литературу лишь претенциозной тратой времени. Однако в тридцать пять лет он внезапно, по какой-то прихоти, написал очаровательный сборник сказок; все его друзья очень удивились, да он и сам недоумевал, что это на него нашло. Он показал рукопись одному журналисту из Марселя, который передал ее парижскому издателю. В 1878 году «Сказки заливов» вышли в свет. Рорган в восторге прожил несколько недель на седьмом небе, видя перед собой писательскую стезю. Он решил, что вскоре сядет за новую книгу, а пока, в ожидании вдохновения, вернулся к обыденным делам.

Дела эти были столь важны, что захватили его целиком. Очень скоро Рорган забыл о своих сказках. Литература в одночасье вылетела у него из головы, он сделал славную карьеру в коммерции и никогда больше не писал.

Когда ему исполнилось семьдесят пять лет, умерла его жена. Он оставил семейный дом сыну и купил себе виллу на побережье, чтобы спокойно доживать там свои дни. Переезжая, он обнаружил десять экземпляров «Сказок заливов», которые дал ему издатель, и только тут с изумлением вспомнил, что был писателем — по крайней мере, хотел им быть. С волнением он открыл свою книгу, прочел две первые сказки, нашел их вполне приличными. Как же он мог забыть о своей писательской карьере? Это открытие потрясло его. Мог ли он наверстать упущенное, создать в тот короткий срок, что был ему отмерен, произведения, которые забывал писать сорок лет? Лихорадочное возбуждение овладело им; он закрылся на своей вилле и принялся усиленно размышлять над сюжетом книги, запретив себе отдыхать, пока не будет готова рукопись. Через два месяца бессонных ночей он умер от изнеможения, оставив лишь бессвязные наброски да коротенький ироничный текст под названием «Совет молодым писателям», который состоит из одной простой фразы: «Самое главное: не забывайте писать».

Матье Манделье, другой экземпляр коллекции Гулда, — случай, противоположный Роргану: он готов был обречь себя на вечное проклятие, лишь бы забыть то, что написал, но это ему так и не удалось. Он родился в Брюсселе в 1910 году и в ранней молодости опубликовал несколько романов, в которых выразил свое презрение к общественным условностям и дал волю сексуальным фантазиям. Они вызвали бурю в критике и общественном мнении; Манделье, очень довольный, лишний раз убедился, что он на верном пути. В 1936 году он отправился в кругосветное путешествие. Оно продолжалось три года и было отмечено целым рядом происшествий: он был ранен на охоте в Конго, попал в тюрьму в Америке после драки и подцепил в Индии кожную болезнь, мучившую его жестоким зудом до конца жизни. Каждый месяц он посылал друзьям письма, в которых живописал свои приключения и излагал весьма крамольные мысли. В 1939 году, вернувшись в Брюссель, он опубликовал свои воспоминания, присовокупив к ним всевозможные вымышленные эротические подвиги. Разразился новый скандал, повлекший за собой судебный процесс за порнографию, который он с трудом, но выиграл.

Испугался ли он, представ перед судом и едва избежав тюрьмы? Как бы то ни было, сразу после этого Манделье исчез. Несколько лет о нем никто ничего не слышал, и даже лучшие друзья не имели от него вестей. Ходили разные слухи. Говорили, что он покинул Европу, пишет картины в Америке, женился на русской наследнице или стал золотоискателем в Южной Африке. На самом деле все было далеко не так живописно: Манделье уверовал в Бога и удалился в религиозную общину на севере Франции. Проведя там шесть лет и дав обет воздержания, он поселился в брабантской деревушке, чтобы благочестиво и скромно жить на лоне природы.

Как правило, он был в ладу с самим собой в своей новой жизни и считал грехи молодости — в том числе, и свои книги — окольными путями к нынешнему просветлению. Но порой у него случались ужасные нервные срывы, когда ему была невыносима мысль, что он написал эти книги, эти грязные и кощунственные романы, имеющие столь мало общего с евангельским идеалом. Тогда он принимался колесить по стране в поисках всех экземпляров своих книг, чтобы уничтожить их. Он горько рыдал в букинистических магазинах, а каждому изумленному букинисту, утешавшему его на своем плече, описывал свою драму: как он был бы счастлив жить аскетом, если б только ему удалось забыть то, что он написал!

Гулд всегда заканчивает свои лекции о забвении случаем Энрике Фольсано, испанского писателя второго ряда, который в конце 30-х годов покончил с собой, когда узнал, что читатели обычно забывают его книги сразу по прочтении.

Его первые романы, в детективном жанре, были неплохо написаны; их забывали, дочитав, через несколько часов, но все-таки не во время чтения. А вот следующие, ближе к социальной драме, забывались по мере того, как их читали, — «забвение непрерывным потоком», как говорит Гулд. На третьей странице читатель не мог вспомнить, что прочел на второй, на четвертой забывал третью и так далее.

«Случай Фольсано не лишен общих черт со случаем Мартелена, — комментирует Гулд. — Первый писал книги, которые читатель забывал страницу за страницей, второй начинал их и забывал сам день за днем. Книги Фольсано умещались в объеме одной страницы в читательской памяти, а мозга Мартелена хватало на один день памяти авторской. Это два варианта одной и той же проблемы. Но тогда как решение проблемы Мартелена подсказал ему Фердье — писать очень короткие тексты, — никто не помог Фольсано, которому тоже следовало бы писать тексты в одну страницу, чтобы не выходить за рамки крайне слабого интереса, которого он только и мог добиться от своего читателя. И он умер, так до этого и не додумавшись».

После недолгого молчания Гулд поделился со мной своим страхом: он очень боится, когда читает лекцию, что его настигнет синдром Фольсано. Он будет говорить, говорить, а слушатели — забывать его слова, по мере того как он их произносит. Но под конец Гулд вновь обретает душевный покой, слыша аплодисменты, с каждым разом все более бурные, которые опровергают его опасения.

В городе Горане говорят на трех языках; все три — производные от польского и очень похожи между собой. Их лексикон на девяносто процентов идентичен, как и все имена собственные; лишь спряжение заметно отличается — и то не у всех глаголов. То есть в принципе все три языка понятны любому поляку, который не обнаружит в них особых различий с исконным польским: в Горане, Варшаве и Катовице говорят grosso modo[1] на одном языке. Жители Горана, однако, друг друга совершенно не понимают. В этом городе все говорится и пишется одинаково на их трех языках, но в силу какой-то ментальной блокады каждый житель говорит только на одном и отказывается понимать другие. Выражаясь языком математики, Горан нарушает закон транзитивности: если Р — субъект, говорящий по-польски, a g₁, g₂ и g₃ — три языка, на которых говорят в Горане, и Р одинаково хорошо понимает как g₁, так и g₂ и g₃ (Р = g₁, Р = g₂ и Р = g₃), то люди, говорящие на этих языках, также должны друг друга понимать (g₁ = g₂ = g₃). Но в Горане это не так. Гулд описал мне кое-какие курьезы, вытекающие из этой абсурдной ситуации, после того как побывал там в прошлом году.

«В Горане все пишется на трех языках — названия улиц, вывески, меню — все. Но поскольку эти три языка почти идентичны, надписи чаще всего бывают одинаковы:

— на фронтоне мэрии можно прочесть «Merostwo, Merostwo, Merostwo», то есть «мэрия», но на трех языках;

— на автобусах, идущих до стадиона, написано: «Stadion, Stadion, Stadion»;

— в меню ресторанов: «Ryba, Ryba, Ryba» (рыба), «Kurczak, Kurczak, Kurczak» (курица), «Szynka, Szynka, Szynka» (ветчина);

— и так далее.

Отличаются слова крайне редко. Но если вдруг на вывеске не хватает слова на одном из трех языков, его носители впадают в панику и уверяют, что не понимают написанного, — хотя то же самое слово могут прочесть дважды! Однажды я повстречал человека, который искал больницу. Он стоял перед табличкой-указателем: «Szpital, Szpital». Казалось бы, все ясно, но увы: недоставало szpital на его языке. И он ничего не понимал, нервничал, лихорадочно листал словарь (в Горане их всегда носят с собой) и умоляюще взирал на прохожих, чтобы узнать, действительно ли «szpital» означает именно «szpital» на его языке.

В этих условиях, не стану скрывать, жизнь в Горане — то еще зрелище. На улице (ulica, ulica, ulica) люди обращаются друг к другу на трех идентичных языках, но при этом друг друга не понимают. На рынке (rynek, rynek, rynek) зазывалы расхваливают свой товар, повторяя трижды одно и то же. По радио (radio, radio, radio) дикторы сменяются, чтобы прочесть новости на трех языках, совершенно одинаковых, разве что с ничтожными отличиями, которых неопытному слуху не воспринять.

Мой друг Ежи рассказывал мне, что его дед, живший с семьей и, как многие старики, знавший все три языка, старался ругаться на том, которого не понимали его внуки. Хотя и бранные слова общие во всех трех, но никто в доме, кроме него самого, не понимал их на чужом языке. Так что Ежи и его братья научились ругательствам, только когда пошли в школу, у одноклассников, не сознавая, что это те же слова, которые они слышали через стену от вспыльчивого деда с самого рождения».

Рассказал мне Гулд и о местной знаменитости Горана, поэте по имени Давид Воеводский (1900−1973). Его книги читают все поляки, легко преодолевая некоторые частности, порой отличающие его язык от их родного. Воеводский воспевает свой город и окружающие его поля, говоря, что хотел бы прожить здесь всю жизнь и остаться призраком после смерти. В Горане Воеводский — признанный герой, обожаемый всеми жителями. Парадокс в том, что две трети не понимают ни слова из его текстов. Только в 1977 году, через четыре года после смерти поэта, антология его стихов была переведена на два других языка. Сегодня его творческое наследие доступно в прекрасной серии трехъязычных сборников с тремя вариантами каждого текста, которые в девяти случаях из десяти совпадают слово в слово.

Странные дела творятся с некоторых пор на нашей планете. Каждый день возникают новые диковины, и с каждой неделей наше общество выглядит все безумнее. Вот хроника некоторых потрясений, изменяющих в данный момент лицо нашего мира:

— массовое воскресение;

— свобода называться как угодно;

— обмен телами во время любовного акта;

— проблематичная стыковка параллельных реальностей;

— необъяснимое расширение поверхности земного шара;

— и открытие эликсира Вечной молодости.

Второго февраля знаменитый комиссар Жамбье скончался в возрасте шестидесяти лет от рака в больнице Сент-Антуан в Париже. Через день его тело предали земле на кладбище йонской деревни, где он провел детство и имел дом. На похоронах присутствовал министр, а из Елисейского дворца прислали цветы. Крайне взволнованные коллеги Жамбье, согласно традиции, воздали ему последние почести выстрелами в воздух, эхо которых разнеслось до самых отдаленных ферм.

Шесть дней спустя Жамбье голосовал на шоссе № 60 между Сансом и Орлеаном. Его подобрал грузовик; он попытался объяснить шоферу, что умер на прошлой неделе, но тот лишь усмехнулся и высадил его в пяти километрах от деревни, где, по его словам, он был похоронен. Остаток пути Жамбье проделал пешком, ломая голову, что сказать жене.

Его возвращение повергло всех в шок. Поднятые на ноги местными жителями жандармы повязали призрака и отвели его в участок, чтобы снять показания, после чего, озадаченные, позвонили префекту, который сказал, что немедленно приедет сам. На месте префект убедился в материальности проблемы и отправился с жандармами на кладбище, чтобы обследовать могилу, которая, разумеется, была пуста. Связавшись с Матиньонским дворцом[2], он срочно собрал пресс-конференцию в Оксерре и сообщил ошеломленным журналистам, что комиссар Жамбье воскрес из мертвых, — эта сенсация в тот же вечер появилась на первых полосах всех газет.

Дело Жамбье стало началом целой серии подобных случаев, настоящей эпидемии воскресений, которая распространилась по всей Франции и шла по нарастающей. По подсчетам министерства, из 6004 умерших в марте 35 воскресли в апреле; из 4065 умерших в апреле около 200 ожили в мае; из 5000 умерших в мае 999 были снова на ногах в июне.

Статистики построили кривые и пришли к выводу, что количество воскресений в ближайшие месяцы резко пойдет вверх и в перспективе сравняется с количеством смертей. Тем временем счастливые избранники были в центре внимания. Население взирало на воскресших с некоторым страхом и восхищением. Большинство людей полагали, что возродиться к жизни — привилегия, дарованная высшими силами с великой целью, и делали вывод, что воскресают личности исключительные, наделенные неким особым даром. Воскресшие же, польщенные и немного смущенные, сами толком не знали, обязаны ли они своим возвращением на землю случаю или необыкновенным свойствам своей личности. Одни говорили, что не сделали ровным счетом ничего, чтобы воскреснуть, и просили оставить их в покое, другие объясняли с деланой скромностью, что воскреснуть легко, надо лишь вести правильную жизнь и побольше спать. Донельзя возбудившись, множество французов переписали завещания, чтобы запретить себя кремировать, логично опасаясь, что уничтожение тела помешает им воскреснуть после смерти.

Не прошло и полугода, как феномен стал делом обычным и люди привыкли к мысли, что после смерти нас ждет вторая жизнь, — сегодня все принимают это как данность.

Так, никто больше не оплакивает близких; в лучшем случае задаются вопросом, когда они вернутся. Мужья после смерти своих половин весело проводят время с коллегами и пошаливают в ожидании их возвращения. Никто больше не ходит на похороны: какой смысл говорить последнее прости другу, с которым, возможно, проведешь следующий отпуск? Бывают там теперь только старики, соблюдая традиции, да и чтобы людей повидать.

Трудоголики, которым врачи рекомендуют отдых, находят новое оправдание: они будут работать до смерти, а поберегут себя в следующий раз. Бонвиваны же, напротив, говорят, что есть одна жизнь для труда, а другая для удовольствий и они имеют право проживать их в том порядке, в каком им удобно. Каждый строит большие планы на это дополнительное время, отпущенное нам природой, идеальное для путешествий, о которых всегда мечтали, но так и не решились совершить, или для книг, которые собирались прочесть десятилетиями. Теперь говорят «я прочту Пруста после смерти», как раньше говорили «на пенсии», и это «после смерти» прочно заменило в наших устах «на старости лет».

В юридическом плане воскресения ставят перед нами весьма щекотливые проблемы. Банкиры тотчас углядели в них свою выгоду, предлагая долгосрочные кредиты на две жизни — сто десять или сто двадцать лет. А вот судьи, нотариусы и правоведы в этом вопросе совершенно теряются. Как быть с юридическими связями, которые воскресшие успели обрести в первой жизни, — аннулируются ли они со смертью или продолжают существовать по факту воскресения? Должны ли воскресшие вновь вступать в брак, возобновлять договора на аренду и коммунальные услуги или все продолжается автоматически, как будто ничего не произошло? Споры идут бурные, с таким обилием аргументов, что в нескольких строках этого не описать. Многие считают вторую жизнь опасной, как некое подобие Иностранного легиона, где все начинают с нуля, отринув прошлое, ибо это побуждает к безответственности. Другие, напротив, полагают, что воскресение — это второй шанс. Так, лига предпринимателей отстаивает точку зрения, что на воскресших собственников не должны возлагаться долги, сделанные в первой жизни. Профсоюзы, со своей стороны, думают, что нет причин воскресшему получать состояние усопшего. В целом, правые склоняются к сохранению приобретенного в первой жизни, левые же — к мысли, что смерть искупает грехи. Например, как заявил на днях представитель партии левого большинства, заключенный, умерший в тюрьме, должен воскреснуть свободным. Правительство дало понять, что поддержит эту идею, и сотни отбывающих срок покончили с собой в камерах, надеясь вернуться свободными людьми.

Встал и вопрос о том, как наказывать убийцу, чья жертва воскресла. Ловкие защитники, пользуясь замешательством судей, утверждают, что нельзя осудить человека за убийство, если жертва сидит здесь же, в зале, и внимательно следит за ходом процесса. В некотором затруднении, Министерство юстиции отвечает, что воскресение ничего не меняет в тяжести преступления и к тому же дает суду замечательную возможность получить свидетельство из первых рук. Судебные репортеры неизменно начинают свои статьи горькими рассуждениями о современных судах, в которых убитые присутствуют живыми и невредимыми перед своими убийцами. Что до полиции, она опасается, что воскресения рано или поздно заставят убийц отказаться от преступлений и скоро таковых не останется вовсе.

Зная, что в их распоряжении отныне два срока, люди теперь смотрят на жизнь другими глазами и иначе осознают ее цену. Стоит ли бояться смерти, если она перестала быть необратимой? Статистика самоубийств резко пошла вверх: депрессивные всех мастей, не задумываясь, пускают себе пулю в лоб, чтобы объявить миру, как тяжело им живется. Родители спокойно отпускают детей одних, не запрещают им опасных игр, не дрожат за них ежечасно. Когда жандармы приводят домой безбашенного подростка, который врезался на мотоцикле в фонарный столб, махнув перед этим стакан алкоголя, отец лишь мягко журит его, говоря, что вот умрет — тогда узнает почем фунт лиха, и грозит не пустить его домой, когда он воскреснет; мать, которая несколько месяцев назад крепко обняла бы сына, возблагодарив Небо, рассеянно отсылает его в свою комнату и предупреждает, что сумму страховки удержит из карманных денег, — «Может, тогда сообразишь приберечь свою вторую жизнь на потом, как твоя сестра».

А вот министр финансов рвет на себе волосы. Каждый день возвращаются старики, вычеркнутые из списков пенсионеров, которым придется снова выплачивать пенсию. Он твердит, что вторая жизнь не дается даром и что воскресениям будет назначена цена. В парламенте спорят о том, кому нести эти расходы: либералы считают, что солидарность имеет границы и живые не должны кормить воскресших; социалисты отвечают, что воскреснуть — право каждого и нельзя требовать от бывших мертвецов вновь приниматься за работу, дабы не убить их второй раз.

Поскольку «новые живые» в большинстве своем пребывают в прекрасной форме, почти бодрячками — даже если были прикованы к постели перед смертью, — врачи заключили, что оптимальный способ лечения многих пациентов — убить их, чтобы они вернулись в лучшем состоянии. Раковый больной, терпящий смертные муки, если прикончить его, воскреснет через неделю-другую с меньшим количеством метастазов и реальными шансами на излечение; горькому пьянице, чей организм разрушен алкоголем, целесообразнее предложить вместо сложной операции с неопределенным исходом чистую и безболезненную смерть, которая вернет ему здоровое сердце. Сегодня смерть пациента перестала быть врачебной неудачей: чтобы жить, надо иной раз умереть.

Среди серьезных последствий феномена следует отметить замешательство священнослужителей: после того как церковники веками проповедовали известные всем доктрины, им пришлось внести поправки в догму с учетом событий. Чтобы не слишком смущать верующих и не переделывать все на скорую руку, в Риме было решено, что воскресения — это что-то вроде льготы, допущенной Создателем на время, и что священникам надлежит призывать свою паству к благоразумию, советуя во второй жизни искупать грехи, совершенные в первой. Большой плюс: миллионы потрясенных неверующих узрели в воскресениях знак существования Бога и устремились в церковь за крещениями и причастиями, — а некоторые даже принимают постриг. На мессах не протолкнуться, монастыри не могут принять всех желающих, а в приходы течет больше денег, чем нужно для ремонта церквей и повышения заработной платы священников.

Еще один весьма немалый эффект воскресений в духовном плане состоит в том, что смерть отчасти утратила ореол тайны, который окружал ее до сих пор, в силу чего она была центральной темой в искусстве и философской мысли на протяжении двух тысячелетий. Мы по-прежнему не представляем себе, что бывает после смерти, но знаем теперь, что за первой жизнью следует вторая; проблема как бы откладывается и теряет свой метафизический приоритет. Философствовать о смерти и размышлять о смысле бытия уже не так насущно. Надо ли этому радоваться? Не факт. Жизнь прежде казалась нам абсурдной; мы думали, что она была бы не столь абсурдна, не будь смерти. На самом же деле все наоборот: мы убедились, что без смерти жизнь еще абсурднее, и уже жалеем о старых добрых временах, когда умирали обязательно, легко и необратимо, — о тех старых добрых временах, когда смерть была, по сути, умиротворением.

На первый взгляд Вольсан — самый обычный американский городок: двадцать тысяч душ населения, две церкви, прямые улицы и один стадион. Однако внимательный турист быстро кое-что заметит. Поначалу, не поняв, будет тревожно озираться; потом закроет глаза и сообразит: здесь нет шума. Это город, но кажется, будто ты в пустыне. Вольсан — город тишины, и тут сделано все, чтобы сохранить это святое достояние.

В Вольсане запрещено ездить на машинах, за исключением электрических, с уровнем шума меньше пятидесяти децибел — как у маленькой стиральной машины. Полицейские патрулируют город на лошадях, копыта которых подбиты фетром, чтобы приглушить стук; они напряженно вслушиваются, улавливая малейший шум, а на поясе носят сонометр, который расчехляют по любому поводу. На улицах, в магазинах и общественных местах никто никогда не повышает голос; люди говорят шепотом. Прищемив пальцы дверью, горожанин инстинктивно прикусывает губы, чтобы не закричать. В Вольсане не обходится без скандалов и семейных сцен, как во всех городах мира, но и ссорятся здесь под сурдинку. По словам Гулда, впечатление от этого только усиливается, ибо все выражает взгляд: «Я видел и совершенно безмолвные стычки, когда люди просто холодно взирали друг на друга, не говоря ни слова, как будто энергия, которую они экономили, воздерживаясь от крика, выплескивалась из глаз». Полы в магазинах устланы ковровым покрытием, стены обиты пробкой; в тех же местах, где ковры не постелить из-за грязи (мясные и рыбные лавки, кафе, парикмахерские), клиентам выдают войлочные тапочки, чтобы они бесшумно скользили по плитке.

В барах и ресторанах царит поистине сверхъестественное спокойствие — особенно для нас, привыкших к гвалту в этих заведениях. Иногда там играет музыка, но тихая; столы покрыты стегаными скатертями, а подставки под пиво велюровые. Дверные косяки оклеены фетром, а выдвижные ящики снабжены скользящими колесиками. Вместе с пивом можно заказать бармену восковые затычки; они стоят двадцать центов пара и позволяют выпить свой стакан в полной тишине, не слыша даже негромкого шепота других клиентов. «Не подумайте, что в этих тавернах скучно, — уточняет Гулд. — Я проводил там чудесные вечера, хоть мне никогда прежде не приходилось так подолгу разговаривать шепотом, — разве что в исповедальне, где я, бывало, не давал роздыху своему кюре довольно продолжительное время». Когда подвыпивший клиент повышает голос, остальные быстро призывают его к порядку выразительными взглядами и неодобрительными покачиваниями головой: в Вольсане общество само поддерживает спокойствие. Указы мэра предусматривают штрафы и тюремные сроки, но, как правило, прибегать к этому не приходится. А если горожанин вздумает предаться какому-нибудь шумному занятию, например пострелять из карабина или поиграть на электрогитаре, он отправляется за черту города, где имеется всевозможное оборудование для этих целей: студии для музыкальных групп, автодромы, многоцелевые залы со звукоизоляцией, которые снимают на время для занятий своими хобби. Так и идет жизнь в Вольсане: все здесь организовано для того, чтобы царила тишина, и каждый старается соблюдать это правило, сплотившее общество; здесь молчание — золото.

В остальном же это самый обычный городок. Его неумеренная любовь к спокойствию не мешает ему процветать. Тишина даже помогла экономическому подъему: скрупулезное регламентирование шума породило целый спектр услуг и соответственно много рабочих мест. Например, с тех пор как запретили пользоваться газонокосилками, в Вольсане создано полтора десятка садоводческих предприятий, которые нанимают немых, чтобы косить лужайки вручную. Сегодня в городе насчитывается около сотни велотакси, пять магазинов, специализирующихся на звуконепроницаемых шлемах, и самый большой на западном побережье завод по производству двойного стекла. Вольсан, однако, не стремится слишком развивать свою экономику, опасаясь, что приток рабочей силы будет сопровождаться пагубными последствиями в плане шумов и станет роковым для его качества жизни. «Это скромный город, туристы в нем почти не бывают, — комментирует Гулд. — Те, кто знает о его существовании, о нем не говорят, — попрошу, кстати, и вас не распространяться. Но там тем не менее есть неплохие отели, в которых я люблю останавливаться, чтобы отдохнуть. Для меня это идеально: наслаждаться всеми прелестями городской жизни и при этом сельской тишиной. Даже лучше, чем сельской: тишина Вольсана особого качества, ибо она намеренна, искусственно создана, завоевана в нелегкой борьбе с врожденной склонностью рода человеческого шуметь. Поэтому каждый, понимая, каких усилий стоило ее добиться, находит в ней тем больше удовольствия. Вот и доказательство: к ней невозможно до конца привыкнуть. В Вольсане я всегда переживаю, проснувшись, момент смятения, не понимая, то ли я оглох, то ли окружающий мир исчез. Потом я начинаю осознавать, что я в городе тишины: этот покой не должен меня тревожить, ведь ради него я сюда и приехал».

«Из всех секций моей библиотеки эта, наверно, самая для меня занимательная, — говорит Гулд об этой изумительной коллекции, которую он показывает лишь избранным посетителям. — Удовольствие мое, впрочем, не лишено парадоксальности: я собрал здесь самые скучные книги на свете».

Могут подумать, что полки этой секции ломятся от томов, — отнюдь. Отбор суров: Гулд допускает сюда только отменно скучные произведения, книги, воплощающие скуку, каждая страница и каждая строчка которых буквально сочится ею; валу заурядных книжонок, которые читают с вежливой скукой и не дочитывают до конца — либо интрига буксует, либо автор плохой рассказчик, — здесь нет места. Чтобы дать представление о своих критериях отбора, Гулд часто прибегает к следующей метафоре: «Скучная литература — как ил, — говорит он, — грязный и малоинтересный; но, если потрясти решето, на дне можно порой найти чистое золото — книгу, которая, в силу вызванного ею количества зевков, превышающих допустимый предел, обретает особое качество».

Я часто осматривал вместе с Гулдом эту удивительную секцию — редкая привилегия, как я уже сказал, потому что он мало кому ее показывает. Не припомню всех книг, о которых он рассказывал, и, разумеется, сам я не прочел ни одной; предлагать мне это было бы абсурдно, ибо все они скучны. Несколько авторов тем не менее мне запомнились; вот они.

— Альбер Мегамназ, художник из Франш-Конте, который в середине 40-х годов захотел осуществить мечту Флобера — написать целый роман ни о чем. Он остановил свой выбор на яйце и сам с собой заключил пари, что напишет на эту тему тысячу страниц. Ему это удалось, без обмана: от первой до последней из тысячи двухсот страниц «Яйцо» (иного названия он себе не представлял) целиком посвящено безмятежному и неизменному созерцанию куриного яйца, стоящего на подставке на его письменном столе и заменяемого каждые две недели свежим яйцом того же размера. Опубликовав этот титанический труд, Мегамназ выпустил вслед брошюру, в которой открыл, что труднее всего было не написать «Яйцо», но перечитать его. «На то, чтобы снести его — да простится мне каламбур, — я потратил год, работая по три часа в день; на то, чтобы перечитать, ушло десять лет, до того это было скучно. Во всех на свете книгах я могу найти какой-никакой интерес, даже если они не переведены, — забавно угадывать смысл слов, искать сходство с родным французским, смаковать экзотику и т. д.; но мое «Яйцо», заявляю это со всей ответственностью, не может привлечь ничем. При всем желании читатель умирает от скуки, одолев десяток строк. Я даже думал, что не смогу перечитать его целиком. Мне удалось себя заставить, но это была такая пытка, что я, кажется, даже немного поглупел».

— Другой поразительный случай: Абдель Аль-Малик, тунисский писатель, который, после череды литературных неудач длиной в жизнь, во Франции и Магрибе, объединил в сборник письма с отказами, полученные им за сорок лет. Не считая типовых отписок, во всех остальных ему разъясняли, что ни один читатель, имевший дело с его рукописями, не смог дочитать их до конца; некоторые уточняли, что сломались на пятидесятой, сороковой, тридцатой странице, — иногда и на первой. Стиль Аль-Малика был ни при чем, равно как и его сюжеты; просто его книги страдали таинственным недугом, который, собственно, нас и занимает: они буквально источали несказанную, колоссальную скуку. «За всю свою жизнь, — объясняет Гулд, — бедняга не написал ни одной книги, которую можно было бы дочитать до конца. Между тем он сокращал свои романы, выбрасывал главы и диалоги, потом перешел на новеллы, которые становились все короче. Но это не помогло: читатель и над ними усыхал, простите за выражение, как усыхал над его романами, и неизменно бросал, не дочитав. Даже пиши он хокку, результат был бы тот же. А жаль, потому что он, по его утверждению, умел придумывать поразительные концовки. Увы, никто никогда так и не смог это проверить».

— Случай еще более крайний: швейцарская поэтесса Жанна де ла Турнери (это псевдоним) держит своеобразный рекорд с книжечкой «Берега и пески», сборником из тридцати стихотворений, вышедшим в 1976 году в Лозанне. «Все они не больше двух четверостиший, — объясняет Гулд, — но до того скучны, что читатель переходит к следующему, ни одного не дочитав до конца». Я позволил себе усомниться, и Гулд предложил мне проверить. Я открыл книжицу и стал читать первое стихотворение со всем вниманием, на какое только был способен; но, дойдя до пятой строчки, машинально перевернул страницу, чтобы перейти к следующему. Осознав задним числом, что я сделал, я с удивлением поднял глаза на Гулда, который едва сдерживал смех. «Если не следить за собой, эти стихи никогда не дочитаешь до конца. А когда пытаешься, приходится так напрягаться, что уже не понимаешь, что читаешь».

Не надо, однако, заблуждаться насчет мнения Гулда обо всех этих скучных писателях: он их любит и считает некоторые их книги подлинными шедеврами, даже говорит, что одну-две непременно взял бы с собой на необитаемый остров. «Скука аристократична, знаете вы это? Великая скука в книгах — утонченное и очень редкое удовольствие, доступное только настоящим знатокам». Его речи в защиту скуки всегда оставляют меня в сомнении, и я всякий раз повторяю ему, что, спросив его, перечитывал ли он недавно хоть одну из этих книг, которыми, по его словам, так восхищается, неизменно слышу в ответ, как нечто само собой разумеющееся: «Конечно же нет!» Этот парадокс кажется мне непреодолимым, однако Гулд, не смущаясь, продолжает нахваливать друзьям эти изумительные романы, которые не стоит и открывать.

В коллекции Гулда я нашел «Как во сне» Анри де Ренье. Удивившись, я спросил Гулда, что эта книга здесь делает, и тот ответил: «Ренье ведь сам сказал об этом сборнике, что “тема его — скука, и скуку он наводит” — я цитирую. Это неправда, но такому человеку перечить не след. Поэтому я оставил эту книгу среди шедевров моей коллекции, хоть ей тут и не место».

Однажды, когда Гулд в очередной раз открыл мне свою библиотеку, листая книги из секции скучных, я наткнулся на детективный роман, который, к моему удивлению, меня не только не усыпил, но захватил. («Захватил», пожалуй, преувеличение, однако для книги, которая, по идее, должна вас усыпить, это было неожиданно.) Он был подписан Э.О. Вудфорд, назывался «Вагоны преступления», и рассказывалось в нем об угоне бандой негодяев поезда, следовавшего из Норвича в Бирмингем. Без претензий, но крепкая книга; я проглотил ее за час — развязка весьма впечатляющая. Если вам встретится эта книжечка у букинистов, купите ее, не пожалеете. Диву даваясь, что прочел эту книгу, которая должна была быть смертельно скучна, я поделился своим открытием с Гулдом. «А! — воскликнул он. — Эта книжица и правда не такая, как все! Она в моей коллекции не потому, что скучна читателю, а потому что над ней скучал Вудфорд, ее автор». И он рассказал мне о случае Э.О. (Эрика Освальда) Вудфорда, для которого писательство было невыносимо скучным занятием; каждый раз, берясь за перо, он глядел на своих друзей глазами приговоренного и тяжко вздыхал при мысли о предстоящих часах добровольных мучений. «Многие писатели с трудом раскачиваются, но в конечном счете работа приносит им удовлетворение и даже наслаждение. Вудфорду же — нет: никогда он не испытывал удовольствия за письменным столом; ему всегда было скучно, с той минуты, когда он снимал колпачок с ручки, до той, когда с облегчением его завинчивал. Но, как ни странно, это не мешало ему писать. Опубликовал он, разумеется, немного, но все же на его счету пять детективных романов и десять новелл: изрядно, учитывая его отношение к работе. Я могу выдвинуть на его счет две гипотезы. Первая — он был, возможно, истинным знатоком скуки и в глубине души просто обожал скучать. В каком-то смысле мазохист, если угодно. Поскольку писательство было ему скучнее всего, что ж! — он и писал; находи он тоскливее математику или бухгалтерию, наверно, проводил бы время, решая уравнения или ведя расчетные книги. Литература была для него не целью, а средством — лучшим средством стопроцентно скучать. Вторая гипотеза противоположна первой: Вудфорд был единственным истинным писателем своего века, единственным, быть может, глубинно, до нутра одержимым бесом писательства, — это была для него ежеминутная пытка, но он ничего не мог с собой поделать. Будь эта мука смертной, он принял бы смерть».

Вудфорд был антиподом своего соотечественника Мэтью Дж. Нила — Гулд достал с полки Complete Works[3] последнего. Умерший в тридцать шесть лет в Ливерпуле, своем родном городе, Нил выпустил десять небольших сборников стихов, которые и по сей день весьма ценят любители «черного» романтизма за их мрачную окраску. Все думают, что Нил был меланхоличным страдальцем, несчастным «проклятым поэтом». Ничего подобного: на самом деле Нил был весельчаком и бонвиваном, любившим радости жизни и женщин. Он немного скучал (семья была богата, так что работать ему не приходилось) и писал стихи, чтобы чем-то заняться. Он творил шедевры, как другие заполняют клеточки кроссвордов, без претензий. Я плохо понимаю по-английски, но Гулд все же прочел мне несколько сонетов; мне нравится их музыкальность, и я верю Гулду на слово, когда он говорит об их глубине. «Я бы дорого заплатил, — вздыхает он, — чтобы скучать в жизни так же, как Нил, и писать такие же, как он, прекрасные стихи».

В коллекции Гулда можно найти и откровенно скучные книги — Гулд зовет их «намеренными», в отличие от «ненамеренных», о которых мы сейчас говорили. Их авторы считали скуку высокой литературной ценностью и старались, как могли, создать, насколько возможно, скучные произведения. Некоторым это вполне удалось. Я запомнил несколько имен: Юбер Малавиль, Клод Виретти, Сидни Бретон, Жан-Батист Сио. Быть может, я попрошу Гулда рассказать нам однажды и о них. Хоть он немало постарался, чтобы собрать книги этих авторов, Гулд говорит, что ценит их не столь высоко, как первых, тех, что скучны невольно. «Намеренные скуки хотели, и это их право. Но вот ведь незадача: можно было бы ожидать, что они будут по меньшей мере так же скучны, как ненамеренные, те, что невольно выдали известные вам перлы, однако... это, увы, не так».

В последние годы некоторые интеллектуалы из самых передовых выдвинули идею, что имя — это препятствие свободе и нашей цивилизации от него одни помехи. Наследие темного прошлого, имена, по их словам, — это бремя, путы и тяжкий фактор неравенства. Сменив пол, один писатель-транссексуал потребовал право сменить и имя по своему желанию в книге, ставшей бестселлером. Десятки других книг в том же духе появились следом, отстаивая идею, что счастье на земле наступит лишь тогда, когда человеку перестанут навязывать имя.

Эти взрывоопасные теории постепенно сделали свое дело и подготовили общественное мнение. Еще два-три года назад за возможность менять имена, как перчатки, высказывалось меньшинство граждан, и лишь горстка изъявляла готовность сделать это, если выйдет разрешение. В наши дни таких подавляющее большинство. Влиятельные политические партии внесли этот пункт в свою предвыборную программу, а новое правительство, приступив к работе, поставило реформу на повестку дня. После бурных дебатов в обеих палатах эта реформа была принята, совершив революцию в гражданском состоянии нашей страны. Теперь каждый по достижении восемнадцати лет (шестнадцати в особых случаях) может свободно поменять имя и фамилию и делать это так часто, как ему вздумается, всего-навсего подав заявление в мэрию. Первыми воспользовались этой свободой те самые интеллектуалы, подготовившие проект в умах: подавая пример, они кинулись выбирать себе новые имена и замелькали на телеэкранах, демонстрируя свое колоссальное удовольствие от этого новшества. Далее настал черед анонимов, которым не нравились их имена, но которые, страшась административных демаршей, никогда не прибегали к сложным процедурам, предусматривавшимся законом прежде. Теперь Мудье, Дурандас и Кретин меняют букву и зовутся отныне Будье, Бурандасом и Кретоном, а Вошь, Дуболом и Болван переименовываются попросту в Дюрана, Лафона и Бернардена.

Но затем, когда эти первые группы сменили имена, ажиотаж упал. Правительство встревожилось: неужели реформу приняли зря? Были проведены опросы общественного мнения, которые показали, что люди по-прежнему за свободу смены имени, однако не видят в этом особой пользы для себя лично и, главное, не знают, какое имя взять на смену старому. Чтобы переломить эту ситуацию и заставить закон работать, организовали рекламную кампанию. На стенах во множестве расцвели афиши, на которых улыбающиеся молодые люди гордо показывали свое удостоверение личности, со следующей подписью: «А как вас зовут сегодня?» По телевизору крутили ролик, в котором некий старичок сообщал в мэрии, что, уступая настояниям внуков, меняет свое имя на другое, более современное. Любезная служащая отвечала ему, что смена имени зарегистрирована и вступает в силу со следующей минуты. Затем на экране возникал слоган: «Пока есть свобода менять имя, надо ею пользоваться».

Раззадоренный таким образом, французский народ в массовом порядке ринулся осуществлять свое право. Первые переименовавшиеся почувствовали себя пионерами; довольные, они всем говорили, как счастливы освободиться от своего имени, — это слово, «освобождение», само собой просилось на язык. Каждое утро в офисах тысячи служащих начинали рабочий день с того, что снимали с двери табличку со своим именем и писали в дирекцию письмо с просьбой выдать новую; изумленным секретаршам они объясняли, что зовутся отныне не Гильоме или Ренувье, а Бонапартом, де Голлем или Талейраном. Проникшись, секретарша тоже, в свою очередь, бежала в мэрию и назавтра сообщала новоиспеченному Бонапарту, что и она теперь не Буде или Лорансон, а Богарне или Монтеспан. Так и пошло: каждый агитировал своих близких, начальники подчиненных, жильцы соседей, торговцы покупателей; не прошло и полугода, как полстраны носило новые имена, а многие французы уже успели сменить по два или три.

Как и следовало ожидать, самыми востребованными оказались аристократические имена и те, что «звучат богато». Люди начинали с малого, жалуя себе дворянскую частицу, мол, пока достаточно, а там можно будет и еще что-нибудь добавить. Аппетит, однако, разыгрывался, и вот уже человек не знал меры: множились фамилии типа Левассер дю Монтан де ла Мотт-Жираде, Лефебр Мориссе дю Шато д’Иф, Шарни д’Антремон дю Рюиссо д’Эспенгле и Лебель дю Вилье де Сегонзак-Шатильон. Некоторые из этих громких фамилий были так длинны, что владельцы сами их не помнили и записывали на бумажке. Настоящая знать, однако, возмутилась: эти люди, из века в век гордившиеся древними именами, вдруг обнаружили, что какие-то простолюдины присваивают их себе сотнями каждый месяц совершенно законным образом и ничего с этим нельзя поделать. Судьи, извиняясь, отказывали им в исках и под шумок записывали эти исторические имена, которые затем, посоветовавшись с женами, сами же и брали себе.

Сегодня все пошло еще быстрее. Хочется новое имя? Достаточно телефонного звонка. В мэриях больших городов горячая линия работает круглосуточно. Можно зваться Никсоном днем и Брежневым ночью, Сваном с утра, Вентейлем в полдень, Шарлюсом в обед и Германтом за ужином. В семьях женщины теперь меняют фамилию, поссорившись с мужьями. Чадо, чтобы досадить отцу, в день совершеннолетия регистрирует в мэрии имя политика, которого тот ненавидит. Простой люд массово принимает имя модного певца и меняет его, когда восходит звезда другого. У молодежи, среди лицеистов, популярны имена поэтов: каждый год среди выпускников насчитывается тридцать тысяч Бодлеров и десять тысяч Гюго, а в сен-жерменских кафе непременно сидит хоть один Сартр, читая современный роман, в котором через каждые десять страниц все герои меняют имена, так что понять ничего невозможно.

На имена теперь существует мода, как на одежду. В прошлом сезоне носили бретонские фамилии, в этом году их сменили китайские. Нам предсказывают возвращение раздельного купальника-бикини, а девушки выбирают красивые итальянские имена с окончанием на «и», например Паганини или Балконетти. Глобалистов радует приток иностранных имен, почвенники же считают, что лучше бы черпать из национальных ресурсов, и опасаются полного исчезновения простых и красивых имен прошлого, таких, как Пти, Легро и Морен. Некоторые обходят сельские кладбища, чтобы создать базу данных, и призывают волонтеров возродить эти старинные, исконно наши имена, сравнивая свои демарши с деятельностью друзей природы, борющихся за сохранение вымирающих видов.

Ставшие внезапно весьма полезными визитные карточки обновляются на злобу дня. Их раздают, чтобы дать знать, как зовутся сегодня, предупреждая, что они действительны до новых указаний. Каждый держит в своей визитнице десятки картонных прямоугольничков с разными именами, которыми он имеет обыкновение пользоваться. Если кто-то видит на карточке понравившееся имя, он сохраняет ее и, стоит владельцу отвернуться, звонит в мэрию, чтобы сообщить, что отныне он будет носить это имя. Ему остается только сунуть карточку в карман, чтобы использовать ее в дальнейшем для себя. Иные карточки переходят из рук в руки по четыре-пять раз за день и мусолятся до полной непрезентабельности; в зависимости от того, насколько дорожат написанными на них именами, их отправляют в типографию, чтобы изготовить копии, или просто выбрасывают.

Труднее всего приходится составителям генеалогических древ, которые опасаются исчезновения своей профессии. Чем дальше, тем труднее: как отыскать предков человека, если он, его отец и дед меняли имя по пятьдесят раз за свою жизнь? Разводы и усыновления уже всё осложняли, но свобода имени профессию просто убивает. Требуются годы изысканий всего на два-три поколения, и создать генеалогическое древо стоит теперь непомерных денег; заказать его — признак богатства.

По тем же причинам рвут на себе волосы нотариусы: зачастую при открытии наследства пятьдесят, а то и сто наследников являются из ниоткуда и требуют свою долю. Поскольку никто уже не может отличить истинных претендентов от фальшивых, ибо все носят разные имена, юристы принимают Соломоново решение, доверяясь чутью. Преимущество в том, что будущие покойники знают все заранее и предпочитают растратить свое состояние, чем оставить его невесть кому. Для экономики это большая выгода.

Когда их профессия окончательно отомрет, все эти нотариусы и специалисты по генеалогии, надо полагать, переквалифицируются в «ономастический совет» — этот вид деятельности сейчас процветает. Всевозможные специализированные агентства подбирают своим клиентам имена на заказ: предложив пройти несколько психологических тестов и заполнить анкету, вам самым серьезным образом сообщают, что ирландское имя и двойная русская фамилия лучше всего отразят вашу личность; и агентство тут же придумает для вас это идеальное имя — как дизайнер убранство для дома. Я с интересом прослушал интервью на эту тему, которое давал на днях по телевидению знаменитый философ, поддерживавший реформу с самого начала: «Того, что еще вчера у нас было наиболее личного, нашего имени, нам сегодня уже недостаточно, и требуется другое, которое бы лучше нам подошло. Наша самооценка более не зависит от имени, наоборот, мы выбираем имя, исходя из нашего представления о себе. На мой взгляд, это замечательно». Ведущий поблагодарил его за блестящее выступление, но, когда хотел произнести название его нового труда, повисло тягостное молчание: бедняга журналист, ерзавший на стуле, бросая на своего гостя умоляющие взгляды, попросту забыл его нынешнее имя, настолько часто тот брал себе новые. К счастью, пошли титры, положив конец его мучению, а заодно избавив философа от необходимости признаться в том, что он столько раз за последние месяцы менял имя, что и сам не помнил, как его звали в тот вечер.

Ороме поражает приезжих своей обветшалостью, змеящимися трещинами на стенах покосившихся домов, осыпающейся черепицей, худыми крышами, разбитыми дорогами и растущими повсюду сорняками. Весь город, кажется, охвачен разрухой, все здесь трескается и рассыпается в пыль. Общественные здания — самые ветхие, например, у полицейского комиссариата обрушились оба крыла; частные дома немногим лучше, и перед развалинами своих жилищ, кое-как подпертыми стальными брусьями, оставшиеся без крова жители курам на смех поставили палатки, в которых перебиваются в ожидании Бог весть чего. А между тем Ороме — город не бедный, отнюдь; по местным меркам он даже богат, залежи цинка обеспечивают ему процветание. Большинство людей едят досыта, а если и есть живущие за чертой бедности, то их куда меньше, чем в других местах. Почему же город пребывает в столь плачевном состоянии?

На этот вопрос, который задавали им тысячу раз, жители отвечают нелюбезно, пожимая плечами с надменной, почти презрительной миной. Фаталисты до мозга костей, они не представляют, что можно воспринимать это иначе: все они убеждены, что город скоро исчезнет с лица земли и ничего тут не поделаешь. Они наблюдают за его постепенным упадком так спокойно и безропотно, что диву даешься. В Ороме отстраивать или чинить что-либо бессмысленно, а препятствовать постоянному разрушению и вовсе нелепо, абсурдно, почти общественно опасно. К чему укреплять стену, если в один прекрасный день она все равно обвалится? Зачем восстанавливать рухнувший дом? Разве сеют семя в бесплодной почве? Вот как думают в Ороме. Города рождаются, живут и умирают, как люди и животные; когда они совсем состарятся, спасти их нет возможности, равно как и желания: надо предоставить свершиться неизбежному без сожалений. Такова глубокая философия этого уникального города, единственного в мире, который медленно и безропотно умирает.

«Ороме поначалу напомнил мне американские города-грибы времен золотой лихорадки, — рассказывает Гулд, — эти городишки возникали на пустом месте в считанные дни и столь же быстро бросались на произвол судьбы. Но на этом сравнение и заканчивается. Города-грибы умирали, потому что их жители уходили, привлеченные слухами о более крупных самородках, взбудораженные открытием новых месторождений. В Ороме, однако, люди живут: сидят и смотрят, как гибнет город, абсолютно ничего не делая. Я видел трехэтажный дом, который рушился на глазах, трещины были так широки, что впору просунуть руку; он грозил, рухнув, увлечь за собой и соседнее здание, более целое. И что же, вы думаете, делали его жители? Ничего! Ничегошеньки. Даже не пытались спасти свой кров, пока не поздно. Они просто вышли на улицу с чемоданами и стояли кружком, как в театре. Когда развалюха рухнула окончательно, обрушив заодно и их дом, они поглазели на это зрелище, кашляя от пыли, а потом отыскали в обломках кое-какие личные вещи. После этого они разбили лагерь прямо на развалинах и продолжали жить, как ни в чем не бывало.

С тех пор как я побывал там в первый раз, десять лет тому назад, — продолжает Гулд, — я мечтаю вернуться в Ороме, посмотреть, как идет своим чередом разрушение и много ли домов еще стоят. Я прогуляюсь по разбитым мостовым, надев каску, в поисках падающего потолка и буду слушать, как трещат несущие балки. Мое лицо будет невозмутимым, даже слегка улыбающимся: я стану делать вид, будто все в порядке, стараясь сравняться в хладнокровии с местными жителями. По дороге я буду подбирать камни и бросать их в окна. А еще я куплю динамитные шашки и украдкой подожгу их у подножия еще стоящих зданий, под покровом ночи, подобно самоотверженной сиделке, которая тайком помогает умереть безнадежному пациенту, читая благодарность в его влажных глазах».

Башковитость Гулда. С противниками, готовыми следовать за ним, Гулд играет в «трансформистские шахматы», вариант игры его собственного изобретения, в котором правила меняются в зависимости от расположения фигур на доске. В начале партии все как обычно, но по достижении определенных простых диспозиций слоны начинают перемещаться по прямой, пешки атакуют назад, ферзь ходит конем и так далее — целый свод дополнительных правил, полностью меняющий представление об игре. Эти параметры влекут за собой немыслимые сложности: надо предвидеть не только свои ходы и ходы противника, но и вытекающие из них изменения правил.

— При таких условиях повороты игры необычайно эффектны, — радуется Гулд, — и партии весьма увлекательны. Плохо только, что они становятся длиннее, так как думать приходится дольше.

Это мягко сказано: ни одна из партий в трансформистские шахматы, которые одновременно играет Гулд, не закончена, самая давняя длится три года и все еще продолжается при игре по восемь часов еженедельно.

— А по сколько ходов сделали противники за три года?

— По шесть.

Гулд-изобретатель. Однажды, поджидая Гулда в его кабинете, я заметил старинную пишущую машинку, в которую был вставлен чистый лист. Стук клавиш мне всегда нравился, и я, не удержавшись, напечатал наобум несколько букв. Удивительное дело: взглянув на результат, я обнаружил, что, сам того не желая, написал два слова: «Мы учимся». Я продолжил, снова наобум, даже зажмурился. Открыв глаза, я прочел еще три слова «здесь мало чему». Тут я понял, что машинка эта непростая и быстро застучал по клавишам как попало; получилась целая фраза со знаками препинания: «Мы учимся здесь мало чему, учителей не хватает».

— А! — воскликнул, входя, Гулд. — Вы нашли мою машинку! — Он радостно потер руки. — Вы переживаете в настоящий момент упоительный опыт написания шедевра. Ну, как вы себя чувствуете?

— Да о чем вы?

И он рассказал мне о своем изобретении.

— Напечатанные вами слова — это начало «Института Бенжамента» Вальзера. Машинка устроена так, что всегда печатает текст шедевра, какие бы клавиши вы ни нажимали. Таким образом, благодаря ей вы можете, усевшись за письменный стол, без малейшей усталости создать шедевр за полдня. И не одного только Вальзера! У меня есть несколько программ!

Гулд нажал какую-то кнопку на машинке; звякнула пружина, и сбоку вывалилась металлическая кассета. Он убрал ее в ящик стола, где лежали другие такие же, и перечислил мне их содержимое:

— Есть Конрад, Монтерлан, два Борхеса, один Шардонн, Бирс и Пруст. Ну-ка, давайте попробуем Пруста, это такая прелесть!

Он вставил в машинку кассету с Прустом и предложил мне приступить к делу. Из духа противоречия я нажимал только клавиши с редко встречающимися буквами — ё, ъ, э. Гулд, заглядывая мне через плечо, медленно прочел:

— «Давно уже я привык укладываться рано...» Ну вот вам и начало шедевра! — И, довольный, рассмеялся. — Однажды, — продолжил он, — я провел за этим столом двадцать семь часов кряду — написал «Комбре» и затем «Любовь Свана». Вы не можете себе представить мое состояние: это было как наркотик. Мне приносили сюда бутерброды, и я ел, не отрываясь от работы.

Сев на мое место, он настучал еще несколько слов, и я заметил, что печатает он всеми десятью пальцами, как профессиональная машинистка. Я догадался, не читая, какие слова появились на бумаге: «Иной раз, едва лишь гасла свеча...»

Гулд поведал мне, как собирается вскоре усовершенствовать свою машинку:

— Конечно же пока она еще довольно примитивна. Результат получается сразу, без черновиков, без поправок, без каторжных трудов, в которых рождается окончательный текст. Приятно, что и говорить, но как-то нереалистично. Я над этим работаю. Разумеется, вы скажете мне, что никакая машинка никогда не воспроизведет все этапы создания текста, такого, как, скажем, «Комбре», — и будете правы; и все же можно посмотреть рукописи и, не пытаясь воспроизвести генезис книги целиком, выработать хотя бы процесс в общих чертах, так сказать, резюме. Да-да, в один прекрасный день моя машинка преспокойно отстучит «Поиски...» примерно так, как написал их Пруст: будут и возвращения назад, и поправки, и сомнения, в общем, вся увлекательная работа сочинителя.

Я задумался, будет ли этот кропотливый поиск истины совместим с сиюминутным удовольствием, лежавшим в основе изобретения Гулда. Его машинка хороша тем, что позволяет без труда почувствовать себя гением; но если придется пройти через те же муки творчества, что и сам автор, захочется ли кому-нибудь на ней писать? Этот вопрос я, однако, оставил при себе и лишь заметил, что Пруст пользовался пером и чернилами, а не пишущей машинкой. Гулд, подмигнув, ответил, что у него есть и другие замыслы. Полагаю, он имел в виду авторучку, которая сама написала бы «Поиски...», не представляя себе, однако, ни ее устройства, ни как она будет действовать. После того разговора, кстати, ничего нового на сей предмет я от него не слышал. Надо бы поинтересоваться, придумал ли он что-нибудь еще.

Безошибочное чутье Гулда. Привычная для тех, кто близко знаком с Гулдом, сцена: прогуливаешься с ним, и вдруг, ни с того ни с сего, он застывает, словно оцепенев. Требуя тишины, водит носом, втягивает воздух, до смешного похожий на гончего пса в стойке. Через несколько секунд выносится приговор: либо он заключает, что взял ложный след, и, разочарованный, продолжает прогулку, либо, просияв, с победоносным видом поднимает вверх палец и восклицает: «Где-то поблизости литература!»

И тогда приходится следовать за ним в его гонке, которая может продолжаться целый час: ведомый своим инстинктом, он бежит вдоль домов, толкает калитки, взбирается по лестницам, осматривает почтовые ящики; наконец, запыхавшись, останавливается перед дверью и выдыхает: «Здесь!»

Он звонит и, когда его впускают (а впускают всегда, ибо он хоть кого уговорит, язык у него так хорошо подвешен, что редко случается, чтобы его отпустили без чашечки кофе), принимается искать предмет, который уловили его радары. Как правило, это бывает книжный раритет в шкафу, завалявшееся в ящике стола письмо или забытая рукопись в комоде. Иногда там просто живет потомок знаменитого писателя, хранящий его неопубликованные фотографии, или женщина, которая знала его когда-то и может поделиться воспоминаниями. Гулд ищет вслепую, задает вопросы, повсюду заглядывает, как заправский сыскарь. Редко бывает, чтобы он не добился своего; случается, что подвергнутый обыску хозяин дает ему уйти с находкой, о которой, возможно, и сам не подозревал.

Заинтригованный этим поразительным даром Гулда, я однажды вздумал поставить опыт, который, увы, не дал ожидаемого результата. На пути наших обычных прогулок я припрятал текст романа, над которым работал много месяцев, — проверить, подействует ли он на детекторы Гулда. Мое сердце учащенно билось всю дорогу и совсем зашлось, когда мы приблизились к тайнику. Я весь извелся, следя за реакцией моего друга и спрашивая себя, в какой момент он замедлит шаг и втянет носом воздух. Но нет! Он прошел в трех метрах от моей книги, ровным счетом ничего не учуяв и продолжая весело болтать! Для меня это было жестокое разочарование, которое я с грехом пополам постарался скрыть. В тот же вечер я забрал из тайника свою рукопись без запаха литературы и бросил ее в огонь.

Неотложная надобность Гулда. Еще одна сценка из жизни: Гулд на званом обеде ерзает на стуле, стиснув зубы, — видно, что ему не по себе; хозяйке дома, которая тихонько предлагает проводить его в ванную, он шепотом отвечает: «Не найдется ли у вас свободной комнаты, карандаша и листка бумаги? Стихотворение просится наружу, долго я его не удержу».

Генеалогия Гулда. У Гулда был предок-француз по имени Никола-Жозеф-Мари, который в XVIII веке работал палачом. В 1789 году он поставил свое умение на службу революции и обезглавил на гильотине многочисленных врагов народа, которых предавало в его руки правосудие.

— Зная политические взгляды Гулда, — сказал я, улыбаясь, — полагаю, что Никола-Жозеф-Мари был паршивой овцой в династии.

— Отнюдь, — ответил Гулд. — Втайне он был ярым приверженцем традиций, почитал короля и остерегался вольнодумцев. Но он по глупости верил, что лучший способ погубить революцию — это поощрять ее бесчинства. Поэтому рьяно помогал санкюлотам и прослыл у новых хозяев Франции пламенным патриотом.

Тут Гулд вспомнил, что у него есть гравюра 1792 года, на которой изображен его предок за работой на Гревской площади. Порывшись в коробках, он нашел ее и протянул мне. Я увидел человека, подталкивающего своего клиента к гильотине в окружении многочисленной толпы, — и одна весьма шокирующая деталь сразу бросилась мне в глаза.

— Но у вашего предка нет головы!

— Он был человеком добросовестным, друг мой, как все в нашем роду. Гильотина тогда была новым изобретением, и никогда Никола-Жозеф-Мари не допустил бы до нее приговоренных, не испытав ее предварительно на себе.

Соседи Гулда. Гулд снимает в Лондоне прелестную квартирку на Ковент-Гардене, маленькую, но так искусно обставленную, что двоим взрослым в ней не тесно. (Теснота, впрочем, имеет свои преимущества, когда дело касается женщин; на его месте, заметил я ему, я бы сделал из этой квартиры неудобную гарсоньерку, в которой наталкиваются друг на друга при малейшем движении. Но Гулд не слушал, демонстрируя мне свою выдвижную кровать, книжный шкаф на колесиках и миниатюрную кухоньку в до смешного крошечной нише.)

Однажды мы, возвращаясь с прогулки по Вест-Энду, где попали под ливень, встретили на лестнице молодого щеголя, который отпустил острое словцо по поводу наших промокших пиджаков. Ему было лет двадцать пять; я заметил дорогой кейс-атташе в его руке и шикарные лаковые туфли, похожие на те, стоившие бешеных денег, что я мечтал купить в обувном бутике, который порекомендовал мне всегда щепетильный в выборе гардероба Гулд.

Я уже не помню, что мы делали в тот день; как бы то ни было, около десяти мы снова вышли, чтобы поиграть в дартс в ближайшем пабе. Вечер затянулся до двух часов ночи. Возвращались мы усталые и слегка под хмельком, и мне не терпелось улечься на удобный раскладной диван, который Гулд предоставляет в мое распоряжение.

Но, подойдя к дому, мы наткнулись на какого-то грязного бродягу, который лежал на тротуаре, как мешок с соломой, судя по запаху, насквозь пропитанный спиртным. Моим первым побуждением — признаю, оно не делает мне чести, — было перешагнуть через пьянчужку, пусть себе лежит. Но Гулд, добрая душа, кинулся ему на выручку:

— Помогите мне, пожалуйста!

Общими усилиями мы подняли его и усадили, как могли, в холле под почтовыми ящиками. Бедолага бормотал что-то невнятное, пуская слюни на воротник.

— Хотя бы в тепле будет, — обронил Гулд.

Я рассмотрел этого человека — разгульная жизнь наложила отпечаток на его облик. Ему было лет пятьдесят, но выглядел он на двадцать старше. Щеки все в красных прожилках, подбородок усыпан прыщами. Губы чудовищно растрескались, синеватые мешки набрякли под глазами. Единственное, что было в нем приличного, — одежда, сшитая из дорогой ткани, но измятая и вся в пятнах. Какому безумцу пришло в голову дать такой хороший костюм пьянице?

Гулд тоже посмотрел на это печальное зрелище и вздохнул.

— Вы его здесь оставите? — встревожился я.

Гулд обернулся:

— А что с ним делать? Пусть проспится. Утром проснется и поднимется к себе.

Я вздрогнул:

— Он живет здесь?

— Конечно. А вы не помните? Мы же встретили его сегодня. Плейбой с шестого этажа, в лаковых башмаках.

Я с сомнением посмотрел на забулдыгу. Давешний красавчик? Не может быть!

— Идемте, я вам все объясню.

Мы поднялись к Гулду, он заварил чай и рассказал мне о необычайной жизни своего соседа.

Его звали Монро; это был очень занятой молодой человек, работал комиссионером у галериста. Он был богат и обладал хорошим вкусом, о чем свидетельствовал его гардероб. В общем, мечта любой тещи — если бы не его пьянство. Пил он каждый день и частенько перебирал. Часов до шести это был юноша трудолюбивый и энергичный, с юмором и отменными манерами. Но едва наступал вечер, как Монро было не узнать: он становился рассеянным, нервным и агрессивным, к тому же начинал сильно потеть. Тогда он направлялся в ближайшую пивную — и ситуация окончательно выходила из-под контроля. Монро напивался методично, забывал поужинать, быстро пьянел и возвращался домой в том состоянии, в каком мы его видели. В хорошие вечера он еще ухитрялся вскарабкаться на четвереньках по лестнице и добраться до своей кровати. Но порой, как сегодня, его находили мертвецки пьяным на улице. Проспавшись к середине ночи, он вставал и брел домой. На следующий день все начиналось сызнова.

— В сущности, обычное дело, ничего особенного, если бы не действие, которое оказывает алкоголь на его организм. Это что-то необычайное. В считанные часы его тело меняется на глазах: он стареет, заболевает, еле дышит. Спиртное разрушает его печень и почки с необыкновенной скоростью. Возраст Монро удваивается, и он превращается в старого забулдыгу со всеми признаками разгульной жизни. Вы сами могли в этом убедиться: с полудня, когда мы встретили его в нормальном состоянии (если можно так сказать, ибо не факт, что норма для него — трезвость, а пьянство — исключение), до этой ночи он совершенно преобразился. А между тем это один и тот же человек. За какие-то полсуток он прошел все стадии деградации, на что обычно уходят десятки лет. Вплоть до жалкого алкаша, которого мы с вами видели.

— Но ведь тот молодой красавчик...

— Не беспокойтесь: завтра он снова будет тут как тут. Это гений алкоголизма Монро: спиртное сражает беднягу наповал в считанные часы, но его пагубные последствия быстро исчезают. У Монро целая жизнь в запое умещается в одну ночь, а десяток лет лечения от алкоголизма и воздержания в пару часов сна. Это ходячая демонстрация того, что такое пить — пить по-настоящему, и уникальный случай ускоренной дезинтоксикации, которая каждое утро возвращает ему молодость и крепкое здоровье.

Гулд задумчиво отхлебнул чаю.

— Я напился с ним однажды, встретив его случайно у паба. И могу сказать, пьет он серьезно.

— Я думаю.

— Поначалу он напоминал мне доктора Джекила и мистера Хайда — плейбой днем, забулдыга ночью. Но вообще-то он больше похож на Дориана Грея. Да, Монро — своего рода многократный Дориан, жертва иного варианта тех же колдовских чар: доказательства его пороков, вместо того чтобы перемещаться на полотно Бэзила Холлуорда, где они, накапливаясь со временем, проявляются каждый вечер на его собственном теле и разрушают его так, будто он пил горькую всю жизнь. Дориан Грей распылял свою гнусность в пространстве, Монро же сжимает свою во времени.

Я нашел этот анализ весьма интересным, но промолчал. Обычно я легковерен, когда выпью, однако в этот вечер спросил себя, уж не смеется ли Гулд надо мной. Мы легли; я еще подумал с недоверием о Монро и его фантастических запоях, потом провалился в сон без сновидений.

Наутро я проснулся около девяти часов. Гулд еще спал, и я, как настоящий друг, вышел купить на завтрак английских пирожных, которые он обожает. На лестнице я встретил вчерашнего молодого щеголя, одетого в прекрасно сшитый серый костюм. Сразу вспомнив всю историю, я так и застыл перед ним столбом. Как поверить, что этот мускулистый парень, одетый с иголочки, был тем опустившимся пьянчугой, которого мы подобрали прошлой ночью? Чувствуя себя полным идиотом, я глупо улыбнулся. Он изящно склонил голову и посторонился, пропуская меня; однако, когда я чуть задел его, вдруг схватил меня за руку и шепнул: «Спасибо», после чего пошел дальше вверх по ступенькам, легким шагом, почти бегом.

Путешествие Гулда. Я встречал Гулда на вокзале. Он выглядел озабоченным и то и дело оглядывался, как будто искал кого-то; в то же время на губах его играла странная улыбка, словно он готовился удачно сострить. Я спросил, что с ним случилось, и вот что он мне рассказал:

«В купе напротив меня сидел маленький лысый человечек, очень возбужденный. Как только поезд тронулся, он достал из своей дорожной сумки блокнот, компас и карту, которую развернул, как мог, на столике между нами. Карта была старинная, почти пергамент. Я узнал на ней Францию. Он внимательно рассматривал ее, время от времени поглядывая на компас. Потом снова порылся в сумке, извлек оттуда циркуль и сделал на карте какие-то замеры; результат, судя по всему, его удовлетворил. Меня так и подмывало спросить, что все это значит, но я постеснялся его беспокоить. А он продолжал свои странные действия: выложил на столик еще один компас, побольше, и еще какой-то замысловатый инструмент, кажется секстант. Интересно, подумал я, есть ли у него с собой также армиллярная сфера, астролябия и волшебная палочка? Так прошло два часа до прибытия поезда. Мы вышли из вагона на перрон; он с недоверием огляделся так, словно высадился с каравеллы на побережье Санто-Доминго. Оставив его, я пошел вам навстречу, но на полпути остановился и оглянулся на него: он стоял на перроне среди толпы и протягивал к пассажирам руки, полные каких-то мелких стеклянных вещичек. Дорого бы я дал, чтобы узнать, откуда он взялся».

Анекдот от Гулда. Однажды утром я застал Гулда за бритьем, лицо его было наполовину покрыто пеной. (У него роскошная опасная бритва с серебряной ручкой и помазок из натурального волоса и рога буйвола.) Он все же впустил меня в дом и, развеселившись, сказал, что ему вспомнился к случаю анекдот, вычитанный у Монтескье, который он тут же и рассказал: «Принцесса Португалии была просватана за Карла Второго, и он послал за нею флот. Ему доложили, что она готова к отплытию и что ее побрили. Он ответил, что ему этого не надо: он не любит бритых передков. Министры, убоявшись, как бы он не отослал ее назад или не проникся к ней отвращением, приказали адмиралу подождать, пока выбритое не отрастет вновь, и подсчитали, во сколько каждый волосок обошелся казне».

Досуг Гулда. Среди клубов, членом которых состоит Гулд, есть своеобразное общество любителей детективной интриги, которое собирается дважды в год во Франции и в Англии. Члены его задают друг другу увлекательнейшие задачи, принцип которых объяснил мне однажды Гулд. Например, тот, кто «водит», описывает придуманную им картину преступления и просит игроков развить интригу; тот, у кого сценарий самый правдоподобный, выигрывает. Или же водящий, выбрав всем известный детективный роман, предлагает переделать сюжет и поменять виновного, изменив при этом как можно меньше слов; побеждает тот, чей текст ближе всего к оригиналу, а развязка при этом сильно от него отличается. У них есть десятки подобных игр, которые доставляют им колоссальное удовольствие.

Однажды, когда я зашел к Гулду без предупреждения, он как раз работал над одной из таких задач. «Условия таковы, — сказал он мне, — синий кит, двадцать восемь метров и сто тридцать тонн, выбросился на берег по неизвестной причине. Его нашли на пляже апрельским утром, мертвого, огромного, в каплях морской воды. Каждый игрок проводит свое расследование и должен выстроить правдоподобный сценарий, чтобы объяснить его гибель». Удивившись простоте задачи, я ответил, что мне это кажется не особенно сложным. «Вы меня не дослушали, — возразил Гулд. — В задаче также указано место происшествия: Нан-су-Сент-Анн в Дубсе[4], в семистах километрах от Атлантики. — Подняв брови, Гулд добавил: — При таких условиях, сами понимаете, найти разумное объяснение — это уже другая история. — Он шмыгнул носом, трубно высморкался и вздохнул: — Вот такая игра...»

Магнетизм Гулда. Однажды, нагрянув к Гулду без предупреждения, я застал его за укладкой чемодана.

— Вы уезжаете?

— Вынужден!

— Вынуждены?

— Да, из-за Эрнана Зуазо. Он приезжает в Париж навестить сестру.

И Гулд объяснил мне, что между ним и упомянутым Зуазо много лет имеет место любопытный феномен, что-то вроде магнетического отталкивания, заставляющего их бежать друг от друга.

— Если нас не разделяет приличное расстояние, мы оба чувствуем себя плохо, недомогаем, слабеем.

— Заболеваете, короче говоря?

— Да, заболеваем. Нас мучают бессонница, жар, расстройство пищеварения, депрессия, апатия. Чем ближе Зуазо, тем хуже я себя чувствую; как только он удаляется, мне становится лучше. С ним происходит та же история. В идеале нам бы следовало жить как можно дальше друг от друга, на разных оконечностях прямой, пересекающей центр Земли. Но это уже крайность; расстояния в тысячу-другую километров нам достаточно, и мы не ощущаем никаких симптомов, пока живем на разных континентах.

— А если вы сближаетесь?

— Как я и говорил: начинаются недомогания и все такое. Мы очень стараемся держаться на расстоянии, но не всегда удается избежать беды. Однажды мы недоглядели и оказались в одной стране — в Испании: я был в Кастилии, а он в Галисии. Мы оба жестоко мучились, не понимая отчего. Только через два дня до меня дошло: он где-то рядом, слишком близко ко мне. И подумать только, мы с ним отправились в Мадрид в один и тот же день!

— И что же произошло?

— К счастью, ничего: мы застряли в пробках, каждый на своем шоссе, как будто магнитное поле отталкивало нас друг от друга, не давая войти в критическую зону.

Гулд сложил рубашку, убрал ее в чемодан и добавил:

— Это очень обидно, потому что Эрнан — милейший человек, и мы с ним прекрасно ладим. Встречаться мы не можем, но часто переписываемся.

Гулд. Некоторые книги куда весомее, чем кажется на первый взгляд. Вы думаете, что у вас в руках роман едва ли в две сотни страниц, который вы прочтете за один вечер. Заблуждение! Книжица с виду тонкая, но это обман зрения — на самом деле вам предстоит прочесть не двести, а две тысячи, двадцать тысяч, двести тысяч страниц! Вы будете читать десять, сто, тысячу вечеров, а может статься, и всю жизнь!

Я. Вы говорите о романах с продолжением?

Гулд. С продолжением? (Срывается на крик.) Да нет же! Нет! Ни романы с продолжением, ни романы-эпопеи, ни саги здесь ни при чем! Книги, о которых я говорю, закончены и в то же время незакончены, с виду они короткие, но на деле огромнейшие. Это многоступенчатые книги, подобные русским матрешкам, которых всегда много в одной. Иные из них вы можете прочесть, не догадываясь об их скрытых богатствах, и закрыть, даже не подозревая, мимо чего прошли. Это лучшие: они до смешного ревностно хранят свою тайну, пока не найдется умный читатель, который их раскусит. Другие многоступенчатые книги, напротив, предпочитают ясность и с первых страниц объявляют масть, указывая на скрытый в них месседж. Есть и золотая середина между этими крайностями: книги не таят своего двойного дна, но и не помогают читателю до него добраться. В общем, как вы уже поняли, мои любимицы — первые, безмолвные, от которых, читая, не дождешься ни словечка подсказки. Разоблачать их — сущее наслаждение и гордость для книголюбов вроде меня.

Я по-прежнему не мог понять, что это за пресловутые «многоступенчатые книги», и Гулд взялся меня просветить.

Для начала он показал мне собрание сочинений некого Поля Ласпальера (1880−1955), тринадцать романов, написанных и опубликованных между 1904 и 1954 годом. «Ровно пятьдесят лет, — подчеркнул Гулд, — это круглое число подтверждает мое убеждение, что он все предусмотрел с самого начала». На первый взгляд Ласпальер прошел обычный литературный путь, начав с банального романчика в манере Флобера, затем продолжив книгами более личными, порой даже оригинальными, и закончив тремя замысловатыми и непонятными сагами, очевидно, под влиянием Нового Романа. И только одно у него всегда оставалось неизменным: все его книги делятся на абзацы в десять строк — ни больше ни меньше. Ласпальер любил также сквозных персонажей: из романа в роман встречаются одни и те же имена, — в этих совпадениях, по его словам, не следовало искать никакого скрытого смысла; сам он списывал их на свою леность. («Уж если у меня есть персонаж, я выжимаю из него все, что могу».)

Однако на самом деле все не так просто с этими сквозными персонажами, как и с абзацами по десять строк. Только после его смерти читатели поняли, что, помимо тринадцати опубликованных романов, Ласпальер написал еще множество других: десятки, сотни, возможно, даже тысячи. Точнее, он их не написал — но все равно создал. Романы Ласпальера комбинируемы: взяв один абзац из одного, другой из другого и так далее, можно составить столько романов, сколько захочется.

«Если тринадцать романов в их видимом состоянии не обессмертили Ласпальера, — продолжал Гулд, — то из потенциальных книг, для которых они дают материал, выстраивается собор поистине головокружительной высоты. Представляете себе? Взявшись за перо, Ласпальер уже держал в уме свой план: год за годом он создавал творческое наследие, способное плодиться: каждый абзац каждой новой книги был одновременно новым абзацем и предыдущих, и последующих сочинений. Ему приходилось следить, чтобы каждое слово точно встраивалось не только в нынешнюю книгу, но и во все другие, прошлые и будущие; хотите, назовите это литературным фокусом, хотите — информационным подвигом».

С тех пор как был раскрыт секрет, группа поклонников — в которую входит и Гулд — занята воспроизведением сотен романов, которые Ласпальер написал, не написав, рассыпанных фрагментами в его изданных книгах. «В сущности, — объясняет Гулд, — его тринадцать книг надо рассматривать не как тринадцать “романов”, но как тринадцать пропозиций из миллионов возможных. Наше дело — воплотить остальные. Мы уже написали двести восемь. Там есть детективы, приключенческие романы, одно философское эссе в диалогах и даже порнографические книжонки, которые я лично составил, позаимствовав из романов Ласпальера самые крутые пассажи. Разумеется, по качеству эти книги неравноценны; некоторые комбинации приблизительны, и из них получаются не вполне складные тексты. Но другие, поверьте мне, дают потрясающие результаты, даже лучше, чем матрицы, иными словами, тринадцать комбинаций, записанных Ласпальером. Это подтверждает мою мысль о том, что, публикуя их, он думал об экспозиции своего материала, а не о конечном результате: то была не цель, а средство».

Гулд посмотрел на меня и прищурился. «Знаю, что вы мне возразите: мы могли бы ввести абзацы Ласпальера в память компьютера, чтобы все возможные комбинации выдала за нас машина. Ей ведь потребуется на это всего несколько минут, тогда как мы, работая вручную, потратим годы. Не так ли?»

Я открестился, как мог, от подобной мысли; но Гулд продолжил:

«Это было бы, разумеется, куда легче и избавило бы нас от многих трудов. Но это, я думаю, означало бы предать замысел Ласпальера. Он дал нам тысячи возможных романов не для того, чтобы мы пропустили их через дробилку компьютера и обработали, как банковские данные. Комбинировать абзацы Ласпальера следует не автомату, но эрудиту и даже, пожалуй, писателю. Это не черная работа — это искусство. Необходимы чутье, такт, чувство текста; вся прелесть нашего предприятия состоит в долгих и кропотливых поисках абзаца, который наилучшим образом подойдет к предыдущему. Компьютер попросту выплюнет вам сто тысяч романов без всякого порядка, даже не сгладив, так сказать, швы, — я говорю о маленьких усовершенствованиях, которые мы вносим в тексты, чтобы они были лучше, к примеру меняем время глагола или убираем повтор. Да, я говорил и повторяю: чтобы комбинировать Ласпальера, надо быть писателем. В таком духе он и замыслил свое творческое наследие: как открытую библиотеку, которой могут пользоваться люди доброй воли, чтобы писать, если у них есть мужество, характер и мало-мальский талант».

Другой пример: «Утренние холода» швейцарца Фердинанда Эркюля, начало 1940-х годов. «На первый взгляд, — объяснял мне Гулд, — в этой книге нет ничего необычного. Дать ее вам на десять минут или даже на час — вы увидите роман, ничем не отличающийся от других. Вы, наверно, прочтете его с удовольствием, потому что стиль хорош и юмор тонок, — так, по крайней мере, думаю я, а, как вы знаете, я имею нескромность полагать, что мое мнение чего-нибудь, да стоит. Короче говоря, эта книга покажется вам ничем не выдающейся, и вы удивитесь, с какой стати она оказалась в моей библиотеке».

Я полистал «Утренние холода» со смутной надеждой проникнуть в тайну книги, прежде чем мне откроет ее Гулд.

«Я тоже, — продолжал Гулд, — как и вы, нашел “Утренние холода” банальными. Один чудак-букинист, которого все звали Бароном, понятия не имею почему, ведь он был незнатного рода — давно умер, царствие ему небесное, — так вот, этот Барон продал мне ее как исключительный экземпляр, однако, не сказав больше ничего: мол, хотел, чтобы я насладился радостью открытия. Поддавшись на уговоры, я купил книгу за бешеные деньги. Чтение заняло два часа. Не найдя ничего особенного, я перечитал ее еще раз. Опять ничего. Третий раз — снова впустую. Тогда я разозлился так, что пошел объясняться с Бароном. Он рассмеялся, довольный шуткой, а потом показал мне, что же в трижды прочитанных “Утренних холодах” я все-таки упустил».

Гулд помедлил, нагнетая напряжение.

«Так вот, этот маленький, с виду обычный роман — на деле самая удивительная многоступенчатая книга из когда-либо написанных; на первый взгляд он впечатляет меньше, чем тринадцать романов Ласпальера, потому что выглядит скромнее, но я думаю, он лучше, как по замыслу, так и по воплощению. На сегодняшний день это жемчужина моей коллекции. Скажу вам больше — я сам не уверен, что постиг его до конца».

История, рассказанная в «Утренних холодах», иными словами, то, что прочтет и почерпнет невнимательный читатель, — лишь видимая поверхность книги, верхушка айсберга. «Как лежат у нас под ногами всевозможные геологические пласты породы и руды, так и в этом романе есть невидимые глазу залежи, до которых можно добраться, если копнуть поглубже». Итак, в этом романе кроются другие романы, повести, эссе, молитвы, стихи, каламбуры, словесные игры, бесчисленное множество незримых текстов — Гулд называет их «подкнижьями», — к которым Эркюль не дал нам ключей, предоставив читателю отыскать их самому. «Первое подкнижье, которое показал мне Барон, найти довольно просто: его можно обнаружить, читая через слово — только каждое второе. Это другая история, с теми же персонажами, но совсем непохожая на первую. Она не столь гладкая по стилю, но, на мой взгляд, более глубокая. Далее Барон показал мне, что первые буквы на четных страницах образуют акростихи. Затем, открыв для меня две эти двери, он предоставил мне самому отыскать остальные».

И с тех пор Гулд без конца перечитывает «Утренние холода» вот уже пятнадцать лет, находя в них каждый раз все новые тайны:

— сонеты (если брать первую и последнюю строчку с каждой страницы, а разделение на главы обозначает их начало и конец);

— липограммы (ни одной буквы n в главе XI, насчитывающей двадцать шесть страниц);

— скрытые тексты, если читать каждую вторую букву или каждую третью, в зависимости от страницы, — иногда на одной и той же странице можно получить несколько вариантов, читая каждую вторую, каждую третью или даже каждую четвертую букву (высший изыск — страница 201: в четырех полученных текстах рассказывается одна и та же история с четырех разных точек зрения);

— эротические рисунки, если соединить карандашом все буквы к на развороте;

— и так далее и тому подобное.

«Только мы, немногие в мире франкофонии — перевести “Утренние холода” на иностранные языки, разумеется, невозможно, — знаем, что стоит за рассказанной историей, и постоянно ищем новые скрытые смыслы. Мы обмениваемся нашими открытиями на ежегодном симпозиуме; тех, кому удается выследить, так сказать, самую крупную дичь, поздравляют как героев. В этой связи не могу удержаться, чтобы не сказать вам, что я как минимум трижды снискал восхищение моих собратьев: первый раз, отыскав маленькое эссе о смерти, спрятанное в предпоследних буквах всех слов книги; второй — обнаружив ошибку одного из наших предшественников, который будто бы распознал новеллу на диагонали север-запад/юг-восток нечетных страниц (что меня не убедило, так как у этой якобы новеллы смазанный финал, в то время как Эркюль требовал от всех своих скрытых текстов полного совершенства); и наконец, третий, которым я особенно горд, — доказав, что Эркюль поместил на тридцати последних страницах свое завещание, которое можно расшифровать, читая первое слово последней строчки, затем второе слово предпоследней, третье предпредпоследней и так далее. Нотариус Эркюля заверил мою находку, чем я горжусь больше, чем всеми моими шахматными победами, вместе взятыми».

Улыбнувшись, Гулд продолжил:

«Ага! Я уже вижу в ваших глазах азарт золотоискателя! Вы умираете от желания добавить новый ключик к этой связке, не так ли? Это по-человечески понятно и не исключено: в “Утренних холодах” скрыто так много, что каждый может, вообразив себя старателем, решить, что достаточно просеять книгу через решето, чтобы добыть самородок. Что ж, я дам вам почитать мой экземпляр. Как знать? Быть может, вам повезет! Но осторожней, не уподобляйтесь иным читателям Эркюля, тем, что, одержимые идеей получить именной ключ (а каждому вновь открытому дают имя первооткрывателя), начинают мудрить и выдумывают алгоритмы, которые якобы помогут им проникнуть в глубинные пласты романа. Некоторые и вовсе ударяются в шарлатанство: вместо поисков ключа, который откроет очередное подкнижье, они сочиняют это подкнижье сами (все на свете истории можно написать, исходя из “Утренних холодов” — знай переставляй буквы), а потом выводят соответствующий ключ, уверяя, что он дан Эркюлем».

Я продолжал машинально вчитываться в первые страницы «Утренних холодов», невольно ища какой-то ключ, — эта книга уже затянула меня, как китайская головоломка, — но тут мой друг мягко взял ее у меня из рук и поставил на полку.

«По зрелом размышлении, — сказал он, — давать ее вам почитать — плохая идея. Вы рискуете кончить, как я, как все мы, читатели Эркюля. С тех пор как я открыл для себя “Утренние холода”, читая что бы то ни было, неизменно спрашиваю себя, не спрятал ли автор подкнижье в своей книге, нет ли в ней подполов и подземелий и не надо ли мне копнуть поглубже. В поисках подкнижий я больше не читаю: я исследую, прощупываю, копаю вдоль и поперек, проклиная Эркюля, который не дает мне просто прочесть историю».

В городе Курмоске есть квартал под названием Горад, жители которого покинули его без видимой причины в конце 1940-х годов. Не сговариваясь, все они перебрались в пригороды, а на их месте так никто и не поселился. Цена на землю резко упала; опустевшие квартиры заняли бомжи. В несколько месяцев Горад стал кварталом темных делишек, потасовок и проституции. Дома без присмотра быстро обветшали. Отключили электричество, потом газ и воду. Мусорщики не решались больше соваться в опасную зону; по грязным улицам стало не пройти от нечистот и крыс. Следом забастовали пожарные, и много домов сгорело. Полицейские же лишь изредка робко заглядывали в Горад, да и то не выходя из машин.

К 1970 году в Курмоске и вовсе не осталось никого, кто бывал бы в Гораде: весь квартал стал чем-то вроде кладбища посреди города, этакой по man’s land[5], которая со временем росла и ширилась.

С 1972 года жители окрестных улиц стали жаловаться на близость нехорошего квартала, недовольные соседством с этим адом. Вскоре они тоже перебрались в дальние пригороды. Как и можно было ожидать, никто не захотел поселиться в опустевших домах, и еще одно кольцо вокруг Горада поглотила черная дыра. Шли годы, эпидемия распространялась волнами, затрагивая все более удаленные от центра кварталы. Пока хоть кто-то проживал ближе их к Гораду, курмосчане были довольны; но стоило им после очередной волны переселения стать ближайшими соседями зоны, как они находили свое положение невыносимым и немедленно съезжали.

Сегодня, в 2012 году, Горад представляет собой гигантский комплекс из нескольких тысяч домов, населенный маргиналами, которых, по утверждению некоторых экспертов, более ста тысяч. Горад продолжает неуклонно расти вширь, подобно пустыне. Данные географов говорят сами за себя:

— в 1967-м Горад занимал 455 квадратных метров;

— 1977 — 1260 квадратных метров;

— 1989 — 3445 квадратных метров;

— 1998 — 8334 квадратных метров;

— на сегодняшний день — 20 706 квадратных метров.

Одновременно разрослись пригороды: по мере расширения центра все больше жителей селилось вдали от него. Выросли, как грибы, огромные жилые кварталы; город поглощает поля, словно туча саранчи. С послевоенных лет, при неизменной численности населения, площадь Курмоска стала больше в сто раз.

Уроженец города писатель Виктор Тесла недавно написал такие строки: «Я живу на улице Мослева, где и родился, но очень скоро я ее покину — как и все наши соседи. Я хотел бы остаться, заклясть злые чары, что заставляют людей бежать все дальше в пригороды, обрекая себя на своего рода внутреннее изгнание. Что произойдет, после того как я уеду? Квартал Горад будет продолжать распространяться по Курмоску и однажды поглотит и мой новый дом. Хватит ли у меня духу снова переехать? И сколько раз я должен буду уносить ноги? Быть может, придется уехать совсем, в Москву, Волгоград, Новосибирск. Жителям стоило бы об этом задуматься. Прежде чем навсегда покинуть эти места, мы построим вокруг Горада высокую бетонную стену, чтобы не дать мертвому городу разрастаться, — как саркофаг над чернобыльским реактором. Иначе заразу не остановить: Горад будет расти, и Курмоск вместе с ним. Придется строить все новые жилые пригороды, еще и еще. А потом однажды Курмоск соприкоснется с соседними городами и поглотит их; через несколько столетий он захватит всю Россию, а затем и Европу. Кончится тем, что человечество окажется вытесненным на узкую периферию вокруг Горада. Все будет поглощено, переварено, уничтожено этой раковой опухолью. Выжившим, если таковые останутся, придется перебраться на другую планету, молясь, чтобы щупальца Курмоска не дотянулись до них и за пределами Земли».

Однажды, возвращаясь с прогулки, Гулд предложил сделать крюк через кладбище. Я находил, что мы уже достаточно нагулялись, но он настаивал. Мы зашли на территорию некрополя и, пройдясь под кипарисами, остановились перед надгробным камнем, на котором я прочел:

Когда я спросил у Гулда, кто сей господин, он с раздражением напомнил мне, что умерших не величают «господами» (сколько раз он мне это повторял!), и попросил минуту помолчать из уважения к покойному. Затем, кашлянув, он удовлетворил мое любопытство:

«Мы с Герардом были хорошо знакомы. Я ему в известной мере симпатизировал, а он меня ненавидел. Жил он в Голландии. Двадцать лет он умолял меня об одной услуге, в которой я ему неизменно отказывал. Он был писателем, средним, наверно, но все же писателем и не лишенным интереса; его романы — не Бог весть что, но рассказы заслуживают прочтения, из-под его пера вышли также две весьма оригинальные пьесы. Он начал совсем молодым, в двадцать лет, и опубликовал в тысяча девятьсот восьмом году небольшой роман, наделавший шуму: “Логово гнили” — я как-нибудь потом объясню вам, что значит это название. Эффект разорвавшейся бомбы создал ему репутацию бешеного пса; шокированная, наша литературная буржуазия отзывалась о нем с восхищением, споря, оправдает ли дебютант ожидания после столь многообещающей первой книги.

Однако в следующие годы Герард ничего не написал. В тысяча девятьсот четырнадцатом ему довелось попасть в мясорубку на Марне. Вернулся он оттуда с культей вместо левой руки и вновь обретенным гуманизмом, в свете которого былые юношеские взгляды посчитал безнравственными. Он забраковал “Логово гнили”, сжег все черновики и начал свой “истинный” литературный путь. Все, что он писал и думал до войны, казалось ему инфантильным, незрелым, постыдным. Да, стыд камнем лежал у него на сердце; ведь “Логово гнили” еще можно было прочесть, и теперь, когда он от него отрекся, это его мучило: он боялся, что новые читатели призовут его к ответу. И вот Герард принялся за поиски, решив собрать все экземпляры “Логова гнили”, чтобы уничтожить их один за другим и стереть таким образом следы грехов своей юности. Он давал объявления под вымышленным именем, предлагая владельцам книги хорошую цену, которую повышал месяц за месяцем. Так он выкупил полсотни томиков и все их старательно сжег. Потом, подумав, что книгу могли купить иностранцы, он разослал свои предложения в бельгийские, немецкие, английские, русские и американские газеты. Его стремление во что бы то ни было приобрести максимум экземпляров “Логова гнили” — в любом состоянии — конечно, заинтересовало библиофилов, и цена на книгу возросла; Герарду приходилось тратить все больше и больше, чтобы выкупить весь тираж».

Гулд саркастически усмехнулся — он часто радуется чужим невзгодам порочной детской радостью — и продолжил:

«Вскоре поиски и уничтожение всех оставшихся в мире экземпляров “Логова гнили” стали для Герарда второй профессией, возобладавшей над писанием книг, — к этому я еще вернусь. Слова “профессия” здесь, пожалуй, недостаточно: речь шла о его чести и его имени. Проклиная букинистов, продававших ему свои экземпляры “Логова гнили” за бешеные деньги, он просил их искать еще и сулил за это огромные вознаграждения. Два-три раза в неделю, все время, пока жил в Париже, он совершал “обход” — наведывался поочередно во все книжные магазины столицы и рылся на полках в поисках экземпляра “Логова гнили”, почему-либо не занесенного в каталог. Он посылал людей в библиотеки всех городов; если они находили в каталогах его книгу, им было приказано украсть ее и уничтожить, — он и сам украл полтора десятка экземпляров во Франции и Бельгии, успокаивая свою совесть анонимными пожертвованиями в пользу пострадавших библиотек. В общем, это стало навязчивой идеей и целью жизни Герарда: изничтожить литературное произведение, подписанное его именем, существования которого он не хотел допустить; “изничтожить” — сильное выражение, но я не думаю, что сам он употребил бы другое.

Он вел учет сожженных книг, подсчитывая, сколько еще осталось от изначального тиража в две с половиной тысячи экземпляров. К сорок пятому году он уничтожил две тысячи четыреста семьдесят. Он пытался убедить себя, что недостающие тридцать экземпляров сгинули в хаосе войны, сгорели под бомбежками или пропали бесследно при исходах; и все же мучился тем, что не довел свои поиски до конца. К счастью, как раз в ту пору он встретил голландку по имени Анна и влюбился в нее; он выучил ее язык, женился и поселился с ней в Гронингене. Началась новая жизнь».

Гулд помолчал; ему оставалось рассказать мне, как он познакомился с Герардом.

«О дальнейшем, я думаю, вы догадываетесь: у меня был экземпляр “Логова гнили”, и Герарду это стало известно. Каким образом книга попала в мою библиотеку, я не помню, как он об этом прознал, понятия не имею. Так или иначе, все тот же бес обуял его снова, и он написал мне, предложив продать ему книгу, причем за вполне достойную цену, — всякий разумный человек тут же согласился бы. Но вы же знаете меня: я не стал спешить. Я не ответил на письмо, предчувствуя, что оно сулит интересное развитие событий. Через месяц он написал мне снова, потом еще раз и еще, всякий раз повышая цену. На четвертое письмо я ответил отказом. Неделю спустя он явился ко мне, специально приехав из Голландии, чтобы попытаться выцарапать у меня мой экземпляр. Я отказал и в этот раз, и в следующий, потом и в третий, и в четвертый — визитов было много, были и еще письма, и телефонные звонки, и телеграммы. Упорство Герарда невольно вызывало восхищение. Конечно, порой, огорченный, он оставлял меня в покое, но потом снова шел на приступ. Даже полгода не получая от него вестей, я точно знал, что скоро он позвонит мне и удвоит цену. Он даже пытался обокрасть меня: однажды я нашел дверь взломанной, а книги разбросанными по полу. Он со своими людьми перерыл мою библиотеку, не зная, что книги у меня хранятся в разных местах и “Логово гнили” находится по другому адресу».

Гулд задумчиво смотрел на могилу человека, которого он мог бы осчастливить, всего-навсего уступив ему книгу. «Вы так и не поддались на его уговоры?» — спросил я. «Нет. Нет и нет. Я отказал ему по двум причинам. Во-первых, “Логово гнили” стало первым томом в новой секции моей библиотеки, “секции отказников”, где собраны произведения, от которых отреклись их авторы, — это очень интересно, я вам ее покажу. Книга Герарда, мой первый экземпляр, имела поэтому для меня особую ценность, — которой, впрочем, не утратила и потом, когда я приобрел другие, составившие ей конкуренцию; она остается жемчужиной моей коллекции, ибо редко писатели столь энергично отвергали написанное ими, и еще реже заходили так далеко, что уничтожали свои книги. Так что, думаю, вы поняли, как нелегко мне было бы расстаться с моим экземпляром, хотя, признаться, над предложениями Герарда мне случалось задумываться, — вы же знаете, что я небескорыстен».

Кашлянув, он продолжил:

«Что касается второй причины, тут дело не во мне, а в самом Герарде: я подначивал в нем писательство. Отказываясь продать “Логово гнили”, я держал его в напряжении, и это чувство неудовлетворенности побуждало его продолжать писать. Найти и уничтожить все на свете экземпляры “Логова гнили” — это стало для него движущей силой и принципом его жизни художника; не преуспев в этом, он не знал покоя, мучился — а стало быть, мог писать и писал. Встреча с Анной на время отвлекла Герарда от его идефикс, и он был готов, уехав с ней, оставить литературу. Узнав, что у меня есть “Логово гнили”, он вновь загорелся тем же пламенем, понимаете? Уступи я ему мой экземпляр, иссяк бы источник его творчества, и больше он не написал бы ни строчки. Так что могу смело утверждать: благодаря мне сохранился, по крайней мере, один писатель, который мог бы угаснуть».

Я открыл было рот, но Гулд не дал мне вставить слова.

«Знаю, знаю, что вы хотите сказать: кто докажет, что Герард не продолжал бы писать? Это верно: я полагаюсь лишь на свою интуицию. Но все же кое-что подтверждает ход моей мысли. Если сравнить творчество Герарда двух периодов — того времени, когда он мирно жил со своей женой в Голландии, и после, когда ему стало известно, что у меня есть “Логово гнили”, с одной стороны, мы видим небольшие текстики, старательно сработанные, но малоинтересные, с другой — вещи уровнем выше, талантливые и чуточку безумные, причудливые стихи, барочные новеллы, написанные единым духом, нацарапанные так, словно дом горел. Так что скажите: стоило отдавать ему книгу, чтобы он писал мало и плохо? Или оставить ее у себя, чтобы писал он много и замечательно? Вот так! Я, быть может, лишил Герарда спокойных радостей семейного очага (у них с Анной родилось трое детей), зато, думаю, я подтолкнул его, помимо его воли, к писательству. Вряд ли он стал бы писателем, не будь у него этого, так сказать, “камешка в ботинке”; так вот, камешек этот — мой отказ, и теперь я горжусь тем, что способствовал продолжению его творчества. Иные осудят меня за эту противоестественную власть над его жизнью и за вмешательство в материи, меня не касающиеся. Но скажите, был ли у меня выбор, если знать мои принципы, — а насколько мне известно, они и ваши тоже?»

Через несколько дней Гулд, как и обещал, показал мне свою «секцию отказников», где на первом месте стоит «Логово гнили». Не все собранные в ней писатели стремились, подобно Герарду, уничтожить свои книги физически; другие подходили к этому вопросу иначе.

Самым амбициозным из отреченцев был, несомненно, Артур Мартелен (1910−1987), тоже отказавшийся от своих первых романов после духовного перелома. Но метода его удивительна: вместо того чтобы оставить эти две книги в тени и объявить, что он не желает о них больше слышать, Мартелен ухитрился внушить читателям, что они написаны не им, а его тезкой, не имеющим к нему никакого отношения. Создав таким образом второго Артура Мартелена, он опубликовал под этим именем все, какие только смог найти в своих закромах, посредственные романы, с единственной целью приписать ему те два, которые забраковал. «Осененный этой гениальной идеей, Мартелен раздвоился, — объяснял мне Гулд. — Он сделал в литературе две параллельные карьеры: свою собственную, начатую якобы году, кажется, в пятидесятом первым романом (на самом деле третьим, иронически названным “Новый старт”), и своего псевдотезки, начатую двадцатью годами раньше теми двумя романами, от которых он так упорно открещивался. В самом деле, если с ним заговаривали об этих книгах, он с презрением отвечал: “Вы ошибаетесь, сударь; это книги Артура Мартелена, моего тезки. Нас часто путают — к моему величайшему сожалению, ибо писатель он скверный”. Чтобы мистификация работала, Мартелену приходилось ее подпитывать; и он регулярно публиковал книги под именем другого Артура Мартелена, которые нарочно писал как можно хуже, чтобы доказать всю его посредственность. Парадокс же этой истории в том, что лже-Мартелен имел куда больше успеха, чем Мартелен настоящий, — до такой степени, что некий издатель предложил ему переиздать под одной обложкой два его первых романа, которые у читателей шли нарасхват».

Случай Эжени Лаваль (1889−1939) представляет не меньший интерес для психоанализа, чем для литературы. Эта поэтесса, близкая к символизму, отреклась в 1930 году от некоторых своих сборников — причем они были не хуже, да и вообще не особенно отличались от других, которыми она гордилась; вероятно, это была всего лишь блажь, причин которой Эжени сама не могла объяснить. Что более странно, хотя, возможно, и связано с иррациональностью этого отказа, — он обернулся забвением: Эжени, решив, что эти сборники должны быть вычеркнуты из ее творческого наследия, убедила себя, что она их вовсе не писала. Когда их упоминали в разговоре с ней, она с удивленным видом отвечала, что, мол, тут какая-то ошибка; а если ей показывали ее имя на обложке, уверяла, что это розыгрыш. Иной раз она с гневом спрашивала, кому лучше знать, что она писала, а что нет. Эжени была искренна: отрекшись от этих текстов, она начисто стерла их из своей головы. Поэтесса отошла в мир иной, уверенная, что написала лишь те книги, которыми была полностью удовлетворена.

Ганс Менухин (1900−1970) тоже был последовательным отреченцем. В тридцать лет этот молодой писатель из Берлина опубликовал блестящее эссе под названием «Теология отступников», ставшее событием в немецкой философии той эпохи. Год спустя, однако, после внезапного озарения он понял, что заблуждался от начала до конца и выводы сделал ложные. Он немедленно написал «Критическое прочтение моей “Теологии отступников”», вышедшее в следующем году. Затем последовали еще тридцать томов, в каждом из которых углублялась критика его первой книги: назовем среди них такие, как «Антитеология отступников» (1936), «Ниспровержение теологии отступников» (1939), «Исправленная теология отступников» (1945), «Фундаментальное заблуждение теологии отступников» (1950), «Теология отступников, сказка для детей» (1951) и «Предательство теологии отступников» (1960).

«В сущности, — пояснил Гулд, — все творчество Ганса Менухина представляет собой отказ, и потому я очень им восхищаюсь. Меня глубоко трогает, что этот человек блестящего ума посвятил лучшую пору своей жизни и всю свою энергию опровержению первой книги, вместо того чтобы открывать новые горизонты. Да, всю жизнь он только и делал, что опровергал свои изначальные идеи. Какая же нужна сила, чтобы так и остаться в первом своем замысле, ни единожды не ощутив потребности в новизне! Внимательный читатель его последующих книг убедится, что Менухин не выдвинул в них ничего, ровным счетом ничего, ни единой идеи, которая не опровергала бы по всем пунктам его знаменитое эссе. Всю свою жизнь он топтался на одном месте. У Менухина, стало быть, нет творческого наследия, ибо все его книги написаны лишь для того, чтобы перечеркнуть первую. Или же если наследие и есть, то искать его надо в этой одержимости отречением».

Среди других чудес этой секции я обнаружил толстую тетрадь с совершенно чистыми листами. «О! — воскликнул Гулд. — Не хотел я вам об этом говорить, но уж коль скоро она попала вам в руки, скажу словечко — и не сочтите за нескромность. Эта тетрадь — мой роман, благодаря которому я вхожу в свою собственную коллекцию. Скажу, не хвалясь, более скорого отказа вы не найдете во всей “отказной” литературе: я разработал в уме сюжет до мельчайших подробностей, выбрал антураж, вывел героев, выстроил диалоги, долго обдумывал первую фразу, равно как и последнюю. Я крутил все это в голове так и этак много недель и наконец был вынужден признать очевидное: роман плох, очень плох. Так плох, что я отрекся от него в зародыше, даже не написав. Чем не рекорд, а?»

В Порт-Лафаре живет человек по имени Мансур Сорур. Бывший шофер такси, он сорок лет водил машину по улицам родного города, который знает как свои пять пальцев. Когда же пришло время уйти на покой, Мансур почувствовал себя потерянным и совсем приуныл. Он скучал. Первое время он каждый день садился за руль своей машины и ездил просто так по Порт-Лафару, тем и лечился. Потом, по совету жены, стал придумывать себе хобби: его видели в бильярдной, за покерным столом, в тире. Но все эти занятия Мансуру быстро наскучили. Как получивший отставку любовник, которому пресна холостяцкая жизнь, он тосковал оттого, что не колесит больше день-деньской по городу, хоть и продолжает в нем жить. И вот, после полугода праздности, когда его врач уже готов был поставить ему диагноз «депрессия», его вдруг осенила идея.

10 октября 1979-го Мансур расчистил свой чердак. Затем, с 11 по 13-е он обшарил все стройки города в поисках строительных отходов. И наконец 14-го принялся делать макет Порт-Лафара в масштабе 1:100. С самого начала эта затея стала для него не просто времяпрепровождением: то была своего рода терапия и к тому же акт любви. Вскоре он забыл обо всем, кроме своего макета, который поглотил его целиком. Через два месяца, работая по десять часов в день, Мансур создал великолепный Порт-Лафар в миниатюре, снискав восторги своей жены и соседей. Но сам он не был доволен. Он решил уничтожить макет и сделать другой, побольше и поточнее. Для этого он снес перегородки на своем чердаке; затем, сочтя, что освободившейся площади все равно маловато, снял пустующий склад и перенес свою мастерскую туда.

Создание макета № 2 было начато в январе 1980-го. Через десять лет он еще не был закончен. Каждый день в семь часов утра Мансур открывал свой склад и принимался за работу. Макет был размером тридцать на двадцать метров; он перемещался над ним, лежа в подвесной люльке, передвигавшейся на шкивах. Мало-помалу уменьшенная копия Порт-Лафара становилась все вернее, все точнее, все больше походила на оригинал. После обеда Мансур покидал склад и вновь и вновь наведывался в разные кварталы города по тщательно разработанному маршруту; он высматривал новые деревья, посаженные муниципалитетом, перекрашенные ставни на домах, снесенные ограды и отмечал все это в блокноте, чтобы потом перенести на макет, заботясь о неукоснительной точности. Порой ему думалось, не сошел ли он и вправду с ума, — этот упрек частенько бросала ему жена. Ей, кстати, так и не довелось увидеть воплощения замысла мужа: она умерла в 1997 году, когда Мансур выстроил Порт-Лафар, по его подсчетам, лишь процентов на семьдесят.

О макете Мансура, хоть и незаконченном, с воодушевлением говорили все его друзья; слухами земля полнится — вскоре о нем уже знал весь город; интерес рос, и Мансур решился раз в неделю открывать двери склада и показывать свое детище публике. Денег с посетителей он не брал, зато просил их осматривать макет как можно внимательнее и указывать ему на возможные неточности. Почуяв рекламные возможности работы Мансура, мэрия взяла на себя оплату аренды склада. Мансур же принялся за дело с удвоенным усердием. Виден ли был конец? Порой он в этом сомневался, ибо настоящий Порт-Лафар менялся непрестанно; в идеале жизнь в нем должна была замереть на несколько недель, чтобы мастер смог перенести на макет все новое и получить наконец уменьшенную копию, полностью соответствующую оригиналу.

Наконец, в день своего восьмидесятилетия Мансур, полуослепший и скрюченный ревматизмом, решил, что его шедевр завершен и больше он к нему не притронется. Работал он, по его подсчетам, двадцать четыре года, семь месяцев и восемь дней и был весьма доволен результатом.

Мэрия организовала торжественное открытие, на которое съехались журналисты со всей страны. Успех был огромный, и Мансур преисполнился гордости, видя, как несметная толпа диву дается, любуясь его макетом с деревянных мостков и одобрительно перешептываясь.

Среди всех этих людей один посетитель привлек его внимание: неподвижный и сосредоточенный, он всматривался в какую-то определенную точку, чему-то улыбаясь. Мансур подумал было, что он заметил ошибку, но потом понял, куда тот смотрел. Мужчина подошел к нему и представился. Его звали Абуль Гейт, и он сразу сказал, что никогда не видел ничего прекраснее. После чего задал вопрос, которого ожидал Мансур: на складе, где они находились, помещался макет, а что же помещалось на складе макета?

Мансур улыбнулся, дивясь его прозорливости. Он предложил ему дождаться конца мероприятия; наконец, когда все посетители разошлись, Мансур и Абуль перешагнули через шнуры ограждения и склонились над миниатюрным складом. Мансур осторожно приподнял крышу — и чудо явилось глазам Абуля, который, хоть и был к этому готов, не смог скрыть восхищения. На складе макета помещался еще один макет, такой же, как первый, только поменьше. Первый макет в точности повторял город, второй в точности повторял первый; Абуль увидел в этот день три Порт-Лафара в разных масштабах.

«Так, значит, вы сделали не один макет Порт-Лафара, а два», — тихо проговорил Абуль. Мансур, просияв, отрицательно покачал пальцем. Он достал из кармана пинцет филателиста и повертел его в руке. Потом, надев очки, присел и снял при помощи пинцета крышу с крошечного склада на втором макете. Под ней оказался третий макет: макет макета макета. Абуль оторопел и даже почувствовал себя немного глупо, словно смотрел выступление иллюзиониста: фокус Мансура сбил его с толку и заворожил так, что он уже не мог сосчитать макеты перед глазами, вставленные один в другой, как на гравюре Эшера[6]. На миг ему даже померещились на втором макете склонившиеся над третьим два крошечных человечка, один из которых походил на него, а другой на Мансура. Но когда он хотел нагнуться, чтобы разглядеть их получше, Мансур одну за другой водворил крыши на место, и они вновь оказались в настоящем реальном мире, в масштабе 1:1.

С первого января плотская любовь дает два совершенно разных результата — один хорошо известный, другой новый. Первый движет миром испокон веков — это оргазм. Второй же — явление нашего времени, встречавшееся прежде лишь в фантастических романах: участники меняются телами. Попросту говоря, мужчина оказывается в женщине и наоборот. Первыми этот ошеломляющий феномен испытали на себе пары, предавшиеся любви в новогодний праздник. Большинство из них, усталые и немного пьяные, сразу после этого уснули, не заметив ничего необычного. Наутро же они в ужасе обнаружили, что живут в телах своих партнеров, совсем как в фильме ужасов. Страну захлестнула паника; год начинался скверно. Весь день любовники осаждали растерянных врачей в больницах, требуя вернуть назад их тела. По распоряжению министра здравоохранения все ученые страны, медики и биологи, были срочно отозваны с новогодних каникул для изучения феномена. Увы! При всех успехах науки, она оказалась бессильна. К третьему января Франция была на грани гражданской войны; президенту пришлось обратиться к населению по телевидению с призывом временно воздержаться от половой жизни. Четвертого, к счастью, пришла добрая весть из парижской больницы Питье-Сальпетриер, где все отделения были мобилизованы на борьбу с новым недугом. Правда, корня зла медики так и не нашли, но, наблюдая за парами «подопытных свинок» — эксгибиционистов, изъявивших готовность совокупляться на глазах персонала, дабы помочь исследованиям, они обнаружили, что обмен обратим: потеряв свое тело в результате полового акта, оказалось достаточно совершить еще один, чтобы обрести его снова, — то было, в каком-то смысле, простое возвратно-поступательное движение. Каждый мог, таким образом, вновь обрести свой пол при условии, что он способен на два акта подряд. Новость с огромным облегчением встретили криками «ура!» во всей стране.

Однако после этого открытия исследователи топчутся на месте, хотя силы и средства на изучение проблемы брошены колоссальные. А жизнь между тем худо-бедно продолжается. Привыкнуть к феномену нелегко; еще и сегодня не у всех срабатывает рефлекс повторного акта, который нужен уже не для удовольствия, а чтобы вернуться в свое тело. В результате происходит немало комичных случаев. Например, вся страна потешалась над депутатом от партии консерваторов, который однажды утром проснулся женщиной легкого поведения — он провел у нее ночь, воздав ей должное лишь один раз, — и с ужасом обнаружил, что она улизнула, воспользовавшись случаем, чтобы произнести в палате скандальную речь о нравах. Множество такого рода историй передаются из уст в уста: рассказывают, как секретарша крупного промышленника председательствовала на совете директоров, как ассистентка успешного журналиста брала вместо него интервью. Все французы боятся, как бы подобная беда не случилась и с ними. Многие стараются не засыпать после любви, опасаясь, как бы партнерша не сбежала до второго акта; они позволяют себе отдохнуть, только вернувшись в свое тело, и принимают огромные дозы стимулирующих препаратов, чтобы во второй раз не случилось осечки. Некоторые, однако, находят, что этот «трепет опасности» добавляет перчика в отношения, и признаются, что никогда не были столь неутомимы в любви, как теперь. Иные же — таковых меньшинство, — решив, что секс связан отныне со слишком большим риском, предпочли вовсе от него отказаться. «Представьте себе, — говорят они, — что, если мне попадется нимфоманка? Смоется такая в моем теле, а потом переспит с целым светом. За полдня я превращусь в проходной двор». В чем-то они правы: каждый день находятся шутники, удирающие в чужих телах. Полиция завалена жалобами, а судьи выносят приговоры наобум, не зная толком, под какую статью уголовного кодекса подвести это правонарушение (сексуальная агрессия? похищение? покушение на частную жизнь? кража и укрывательство краденого? злоупотребление доверием?).

Века не хватит рассказать обо всем, что взаимообмен — так, за неимением лучшего термина, стали называть это явление — перевернул все в нашей жизни. Есть у него и трагические последствия, но большинство их, при наличии чувства юмора, вполне симпатичны. Один лишь пример: обрели вторую жизнь и небывалую популярность два угасающих жанра — водевиль и кино про шпионов. Каждый вечер публика штурмует театры, чтобы посмеяться над переполохами, которые сочиняют ей на потребу наследники Латюлиппа и Фейдо с поправкой на наше время. В современных сценах адюльтера, когда обманутый супруг неожиданно возвращается домой, реплика «О Боже, мой муж!» вкладывается в уста не жены, но незнакомца мужского пола, в теле которого она пребывает; уязвленный рогоносец вынужден заставить любовников снова лечь в постель, ибо, чтобы выпроводить соперника, надо вернуть его и неверную в их тела. Смех в зале гарантирован. В фильмах же взаимообмен дает толчок немыслимым поворотам интриги, а каждая постельная сцена оживляется восхитительными квипрокво.

Взаимообмен стал также модной темой у философов. С самого начала интеллектуалы разделились на два лагеря. Одни полагают, что обмен телами предоставляет каждому качественно новую свободу и предвещает наступление грядущей эры единого сплава, когда мужчины и женщины сольются в одно целое. Люди будут путешествовать по телам, как в метро с пересадками, даже не задумываясь, так сказать, в какой поезд сели, то есть в мужчину попали на сей раз или в женщину[7]. Другие отвечают им, что взаимообмен — это катастрофа для цивилизации, и предвещает он конец человечества. Лидер первых — психоаналитик Жак Малуэн, автор бестселлера «Отдай мне твое тело и возьми мое». Идейный вдохновитель вторых — американец Норман Дж.Бертон, чья книга «Каждый у себя», манифест за собственность человека на свое тело, идет нарасхват.

Что до общественного мнения, оно колеблется между двумя крайностями, так и не определившись, благо это или зло. Недавний опрос показал, что мужчины в большинстве своем более благосклонны к взаимообмену, чем женщины, левые более, чем правые, а преподаватели и творческая интеллигенция более, чем коммерсанты и фермеры, традиционно привязанные к частной собственности. По результатам другого исследования самые ярые сторонники взаимообмена обнаружились в полиции нравов, где процент довольных приближается к ста. На вопрос о столь массовой приверженности полицейские ответили, что их профессия, благодаря взаимообмену, превратилась в синекуру. Раньше по делам об изнасиловании приходилось допрашивать жертву, которая не могла опознать своего насильника, искать свидетелей, которые были уклончивы, и проводить генетические анализы, которые, как правило, ровным счетом ничего не давали. В этих условиях трех преступников из четырех так и не удавалось найти. Сегодня же, чтобы установить личность насильника, достаточно посмотреть на жертву. «Ясное дело, она в его теле!»

Оскар Шнель родился в 1850 году в Мюнхене, а вырос в Лилле, где его отец работал инженером в текстильной промышленности. Посредственно окончив среднюю школу, он поступил в Академию изящных искусств в Париже; учился спустя рукава, бросил через четыре года, не получив диплома, и стал зарабатывать на жизнь, рисуя карикатуры для одной политической газеты. Несмотря ни на что, он продолжал увлекаться живописью и ходил по музеям, изучая мастеров; в своей комнате на Монпарнасе он марал холсты в поисках собственной манеры. С 1875 года он выставлялся в галереях; коллекционеры заинтересовались его картинами, сделав ставку на то, что со временем цена на них вырастет. Они были правы, но поспешили: эти первые полотна Шнеля ничего не стоили — разве что как документы, — и лишь пять лет спустя, когда у художника появился свой стиль, имя его прославилось, а цены взлетели до заоблачных высот.

В 1880 году Шнель выставил в Салоне «Платье» маленькую картину маслом 50x50 см. На ней была изображена женщина в шляпке с цветами и бело-красном платье. Картина была, по правде говоря, скверная, и ее сочли бы мазней, кабы не одна поразительная деталь, делавшая ее шедевром. Рядом с «Платьем» Шнель повесил на цепочке веер; если помахать им перед картиной, ветерок приподнимал платье, открывая колени натурщицы. Зрелище было столь невероятное, что посетители приняли его за оптический обман; но нет — полотно было совершенно обычным, что подтвердили химики, которым его отдали на экспертизу. Никакого подвоха, все чисто. «Платье» было, в сущности, нереальной картиной, чем-то средним между живописью и кино — за пятнадцать лет до первых попыток братьев Люмьер, когда англичанин Мейбридж[9] еще только начинал экспериментировать с покадровой съемкой бегущих лошадок своим зоопраксископом.

Восхищенная этим феноменом, который все сочли очень эстетичным, критика объявила автора гением. Публика повалила валом, и Салон 1880 года побил рекорды посещаемости; в считанные дни имя Оскара Шнеля облетело весь мир.

В следующие годы Шнель написал десятки полотен по тому же принципу, которые оживали при определенных действиях. Назовем самые известные:

— «Кот» (1882, холст, масло, 50x50). Серый кот, самый обыкновенный; когда по выставочному залу проходит собака, шерстка на его спине встает дыбом.

— «Собака» (1884, холст, масло, 50x65). Спаниель; если поднести к полотну косточку, хвост начинает вилять.

— «Пейзаж» (1884, холст, масло, 100x150). Осенний сельский пейзаж. В левом верхнем углу сидящие на дереве птицы взлетают и скрываются, если хлопнуть в ладоши. Обычно назавтра они вновь оказываются на том же месте. Иногда, правда, не возвращаются дольше; картину поместили в звуконепроницаемую камеру, чтобы они не улетели совсем.

— «Бокал» (1886, холст, масло, 50x50). Хрустальный бокал на черном фоне. Если громко запеть высоким голосом, он разбивается вдребезги.

— «Банк» (1886, холст, масло, 50x50). Строгое голое здание с вывеской «Банк». Двери закрыты. Они гостеприимно распахиваются, если пройти мимо с банкнотами в кармане, и захлопываются, стоит только повернуться спиной. Когда денег нет — ничего не происходит.

— «Льдинка» (1887, холст, масло, 20x15). Кубик льда на белом фоне. Если поднести источник тепла, он уменьшается, будто тает.

— «Мужчина» (1887, холст, масло, 200x100). Портрет обнаженного мужчины в полный рост. Женщина, вставшая точно напротив полотна и приподнявшая юбку, вызывает у него эрекцию.

К каждой картине Шнель прилагал подробную инструкцию: какие аксессуары использовать, какие действия производить. Но с 1890 года он больше не давал себе труда это делать и вывешивал картины «сырьем», предоставляя зрителям самим догадаться, как их оживить.

Поначалу это подсказывали названия: нетрудно было понять, что «Щекотку», изображение женской ступни снизу, надо пощекотать пером, чтобы пальцы поджались, а «Магнетизм», черный прямоугольник на белом фоне приходит в движение, если поднести магнит, увеличиваясь или уменьшаясь, в зависимости от полюса. Однако секрет иных картин раскрыть было куда труднее; некоторые представляли собой настоящие головоломки, и каких только домыслов о них не строили любители. Каждый выдвигал свои гипотезы, которые хотел проверить при помощи различных приспособлений; из-за этих гениальных идей в музеях и галереях происходили самые несуразные сцены. Там расхаживали, например, элегантно одетые женщины, делая вид, будто рассматривают итальянские полотна и натюрморты, но, едва подойдя к «Плачущему младенцу» Шнеля (1894), они поспешно расстегивали блузки, уверенные, что написанный художником ребенок перестанет плакать и улыбнется при виде груди. Других привлекал «Акробат» — картина маслом, канатоходец на проволоке: всевозможными ужимками и гримасами они пытались заставить его потерять равновесие. Иные даже хотели вызвать взрыв «Химии», маленькой картины 1898 года, изображающей колбу, из которой поднимается зеленоватое облачко. Целая очередь в выставочном зале выпускала газы в надежде добиться реакции. Ни в одном музее мира не относились столь терпимо к портящим воздух: это делалось по высоким художественным мотивам, и никому в голову не приходило возмущаться. Власти вполне благосклонно смотрели на эти попытки, вмешиваясь лишь в тех случаях, когда применяемые средства представляли опасность. Некоторые хранители были недовольны, боясь превращения музея в балаган, но большинство радовались, ибо популярность Шнеля привлекала на выставки толпы посетителей.

Помимо этого, решение художника выставлять картины без инструкций имело и другое, более неприятное последствие: оно открыло дорогу всевозможным фальсификаторам, которые принялись ваять Шнеля километрами. Его метод анимации оставался тайной; но в остальном его полотна легко было имитировать — даже ребенок, раздобыв краски, мог сделать с них прекрасные копии. Так с 1900 года вошло в оборот множество неподвижных подделок с его подписью честь по чести — как их оживить, никто не знал. Не счесть, сколько простофиль попалось на удочку, купив эту мазню как подлинного Шнеля, за бешеные деньги и отчаянно пытаясь потом привести ее в движение. После тысячи неудач полотна перепродавались другим безумцам, тоже уверенным, что уж они-то легко раскроют их секрет.

Эти расплодившиеся фальшивки стали находкой для снобов и нуворишей, посчитавших их самыми что ни на есть признаками богатства. Купив по сходной цене поддельного Шнеля, они вешали картину в гостиной над буфетом; их друзья неизменно ахали от восторга и завистливо спрашивали, сколько за нее заплачено. Хозяйка отвечала уклончиво, давая понять, что для них это сущий пустяк; а затем, когда гости требовали демонстрации, отвечала, что они не знают, как «запустить» картину! Тут же приводились в пример подобные случаи, произошедшие в высшем обществе: барон Имярек купил три прекрасных полотна Шнеля еще в 1890 году, но с тех пор так и не смог ни одно привести в движение; или, скажем, герцогиня Т*** билась со своим уже два года и писала умоляющие письма художнику. Чтобы барон Имярек и герцогиня Т*** купили фальшивки — это было исключено, поэтому гости верили, что картина хозяев тоже подлинная, и весь вечер изощрялись, пытаясь ее оживить, а хозяйка радовалась успеху мазни, которой красная цена была сто франков.

Так бы все и продолжалось, не окажись вскоре, что волшебные картины Шнеля плохо выдерживают испытание временем и через полтора десятка лет начинают портиться. Первые неприятности появились к 1910 году на самых старых полотнах: лак растрескался, краска пошла пузырями, холсты почернели от плесени и грибка. Их забрали из музеев на реставрацию и с тревогой спросили у художника его мнение на этот счет. Тот ответил, что порча эта — нормальное явление и что век его картин недолог; он поведал это прессе спокойно, простодушно, но с известной долей лукавства.

Скандал был колоссальный, эмоции бурные, и снова во всем мире только и говорили что о Шнеле. Владельцы картин запаниковали, критика возмутилась. Боясь обрушения рынка, все галеристы Парижа и Нью-Йорка заклинали ученых найти средство для спасения картин, но тщетно. В дело вмешались самые высокопоставленные лица, официально ради защиты картин, приобретенных государственными музеями, в действительности же потому, что сами тоже их покупали. Шнель, однако, был непреклонен: ничего не поделаешь, его картины — шедевры скоропортящиеся, они изначально были запрограммированы на гибель. После чего, скрываясь от натиска прессы, он бесследно сгинул; больше его никто никогда не видел.

Цены на него упали с головокружительной скоростью. Видя на своих полотнах роковые пометы, коллекционеры в панике продавали их за бесценок; Шнель, купленный за миллион, стоил теперь не больше тысячи франков. На рынке искусств разыгралась настоящая драма. Все полотна Шнеля в музеях и галереях потихоньку гнили, превращаясь в вонючие лохмотья.

К 1920 году не осталось ни одного следа на Земле от живого творчества художника, заставившего столько говорить о себе в свое время. Целы были лишь тысячи копий — продукция индустрии фальсификаторов. Их простофили-покупатели, легковерные снобы и дамы полусвета, приобретавшие эти копии, чтобы пустить пыль в глаза, теперь любовались своими прекрасно сохранившимися фальшивками, гордо выпячивая грудь, упиваясь реваншем, хвалились своей прозорливостью и говорили друзьям, что в искусстве надо иметь чутье, дабы тратить свои кровные с умом.

Наши читатели наверняка знакомы с теорией, согласно которой, когда человек выбирает между двумя решениями, для него как бы создаются два мира — свой для каждого выбора, того, что он сделал, и того, что мог бы сделать.

Возьмем, к примеру, банковского служащего — по имени, скажем, Ренувье, — которому однажды утром не хочется идти на работу. Он может поддаться лени и снова забыться сном или сделать над собой усилие и встать. Два варианта, две параллельные реальности. Ренувье живет одновременно в той и в другой, не подозревая, что где-то в пространстве-времени есть вторая версия его самого, сделавшая другой выбор. Эта ситуация перепутья повторяется непрестанно. Продолжим. В том мире, в котором он снова уснул, Ренувье просыпается около одиннадцати. Тут он может, устыдившись, решить, что еще не поздно, и помчаться в банк, измыслив какой-нибудь предлог в свое оправдание; а может, сказав себе, что день все равно пропал, позвонить в банк и слабым голосом сообщить, что захворал и не придет сегодня на работу. Так возникают еще два новых мира. А в это же самое время другой Ренувье, вовремя пришедший на работу, идет в обеденный перерыв в ресторан, где всегда обедает; метрдотель подсаживает его за столик к сидящей в одиночестве женщине, которая с первого взгляда нравится Ренувье. Ему предоставляется шанс, которым он сначала пренебрегает, загородившись финансовой газетой и погрузившись в биржевые котировки. Однако после десерта, когда женщина собирается уходить, он предлагает ей выпить кофе; прекрасная мысль, и она соглашается. Это начало любовного приключения. Если бы Ренувье не сделал первый шаг, она ушла бы из ресторана, не заметив его, — что и произойдет в другой реальности, где он больше ее не увидит. Итак, мы имеем двух Ренувье, вышедших из одного ядра, — как делится клетка. Первый волен снова встретиться с этой женщиной и, возможно, сделать ее своей любовницей; второй хранит верность своей супруге (Элизе, которая больше не изменяет ему после известных вам событий[10]).

Не правда ли, отрадно думать об этих раздваивающихся реальностях? Кто из нас хоть раз не размышлял о том, какой была бы наша жизнь, если бы когда-то в прошлом мы сделали бы иной выбор — женились бы на другой женщине, а не на своей жене, рассказали бы сомнительный анекдот, а не промолчали, пошли бы направо, а не налево и так далее. Это головокружительно — миллионы, миллиарды других «я», живущих в параллельных мирах!

Борхес прибегает, описывая все это, к образу «сада расходящихся тропок». Но любители научной фантастики пошли дальше: у некоторых эти параллельные реальности могут пересекаться и даже накладываться друг на друга.

Возьмем теперь богача по имени, к примеру, Сомбрелье, который, унаследовав семейный магазинчик, превратил его в процветающую транснациональную компанию. Однажды на улице он встречается нос к носу с вонючим попрошайкой и почему-то задерживает на нем взгляд; очень быстро он убеждается, что это другой вариант его самого: этим нищим мог бы стать он, если бы, ослушавшись отца, предпочел заняться поэзией. Два мира, рожденные из этого выбора юности, после двадцати лет параллельного развития пересеклись; и Сомбрелье, ошеломленный встречей с самим собой, приходит к выводу, что правильно сделал, послушав отца. Но существует, быть может, и третья реальность (как и четвертая, пятая, сотая и т. д.), в которой тот же Сомбрелье стал бы не бродягой, а великим артистом. И тогда Сомбрелье-бизнесмен не простил бы себе, что излишним благоразумием погубил свою жизнь. Но что его досада в сравнении с досадой бродяги, который увидит, насколько иначе могла бы сложиться его жизнь, реши он вовремя изменить свой стиль, чтобы покорить сердца публики.

Новое в нашу эпоху — наконец-то мы дошли до сути дела, — итак, новое в нашу эпоху состоит в том, что эти самые параллельные реальности сегодня пересекаются, накладываются друг на друга и сливаются, порождая самые невероятные парадоксы. Тропки, выражаясь языком Борхеса, не расходятся, а, напротив, соединяются; реальности больше не множатся, а растворяются одна в другой. Пространство-время напоминало прежде ветвистый дуб — сегодня же все наоборот, как будто дерево перевернули и крона его сужается кверху, заканчиваясь стволом. Бесконечное число реальностей, рожденных нашими былыми выборами, сводится к той, в которой мы живем сейчас. Пространство-время сжимается.

Мы осознаем этот феномен, потому что стыковка реальностей не всегда происходит четко и бывают моменты, когда два сливающихся мира существуют параллельно, — моменты недолгие, но вполне достаточные для восприятия. Тут кажется уместным образ линяющих красок: вместо того чтобы слиться мгновенно и незаметно, реальности неловко сталкиваются с люфтом в несколько секунд. Несколько недавних примеров, почерпнутых из газет и из моих личных наблюдений, помогут яснее понять, о чем идет речь.

1. На днях, проходя через сквер, я увидел сидящего на скамейке однорукого калеку; к нему подходил человек, тоже без одной руки и очень на него похожий. Второй калека сел рядом с первым, и они заговорили. Заинтригованный совпадением, я подошел ближе, чтобы послушать их разговор. Два калеки были незнакомы, но уже через пару минут выяснилось, что их зовут одинаково — Мансиан, — что они родились в один день, в общем, поняв, что они — один и тот же человек, эти двое крепко обнялись, насколько это возможно с одной рукой. Их жизни разошлись после смерти родителей, когда они не поладили с братьями из-за дележа наследства. Первый помирился с ними — все же родные люди, — и они вместе стали управлять семейным магазином; второй покинул Францию и стал лесорубом в Канаде. На десять лет их жизни разошлись, но затем начали сближаться, приводя их разными путями к одному и тому же результату. Мансиан № 1, оставшийся во Франции, никогда не был женат; Мансиан № 2, уехавший в Канаду, женился на американке, с которой развелся восемь лет спустя: теперь оба они холостяки. Мансиан № 1 потерял руку в дорожной аварии, Мансиану № 2 руку отрезало циркулярной пилой на лесозаготовках в Манитобе; у обоих остались культи одинаковой длины. Изумленные, они рассказали друг другу каждый свою жизнь, убедившись, что судьба вела их обоих в одну точку.

Я наблюдал за ними, и мне вдруг показалось, что они сближаются на скамейке, соприкасаются и даже как будто накладываются друг на друга. Я ущипнул себя, но нет, это был не сон: их тела слились, и два Мансиана стали одним. Прожив две жизни в двух реальностях, они в конечном счете встретились, чтобы соединиться. Возможно, и другие однорукие калеки по имени Мансиан появятся через некоторое время из ниоткуда и тоже сольются с этими двумя.

2. Другой пример. Место действия — Манчестерский университет, симпозиум по истории Европы XX века. Когда председатель предложил заслушать доклад профессора Пферсманна, специалиста по политологии и новейшей истории, присутствующие в зале с изумлением увидели на трибуне докладчика в двух экземплярах. Председатель тоже поначалу опешил, но потом, взяв себя в руки, пригласил обоих профессоров, чтобы прояснить ситуацию; оказалось, что оба они — настоящие Пферсманны, но первый приехал с докладом о развале Советского Союза в 1991 году, а второй — с докладом о положении в Советском Союзе в 2010-м; первый был уверен, что «империя зла» рухнула, второй — что она живет и здравствует, ибо жили они в разных реальностях. Крайне удивленные встречей со своим вторым «я», Пферсманны I и II увлеченно беседовали перед ошеломленной аудиторией, пока председатель не призвал их к порядку. В конце концов было решено предоставить слово им обоим, а вопрос очередности решить жребием. Дождавшись конца выступления Пферсманна II — того, который считал, что СССР продолжает существовать, — публика задала ему множество вопросов. И многих участников прений коснулся тот же феномен: их реплики были из той реальности, в которой СССР не развалился в 1991-м. В раздвоившейся аудитории завязался увлекательнейший спор. Минут через пятнадцать клоны начали сливаться, так что контроверза перешла в область ментального, вызвав раздвоение личности у бывших пар, убежденных в двух противоположных вещах одновременно.

Нетрудно вообразить, какими бедами эти явления чреваты для нас. По всему миру появляются так называемые историки, выходцы из далеких реальностей, утверждающие, что Америку открыл португальский мореплаватель в 1544 году, что Мария-Антуанетта умерла от старости в 1840-м, а «Титаник» сто десять раз пересек Атлантику и был в начале войны превращен в военно-транспортное судно. Что тут ответить, кроме того, что они правы со своей точки зрения и неправы с нашей? Пройдет время, эти чудаки сольются со своими двойниками из нашей реальности, и появятся люди, обладающие двумя несовместимыми знаниями. В каждой голове отныне сталкиваются самые противоречивые утверждения, и нам очень трудно признать, что все — правда: казнь Людовика XVI на гильотине и его бегство в Австрию, победа русской революции и ее подавление царем, Линдберг[11], совершивший перелет через Атлантику, и Линдберг, разбившийся в районе Азорских островов, и так далее.

Кое-кто считает, что благоразумнее всего вообще не упоминать больше прошлое, коль скоро договориться по этому поводу нет никакой возможности. Единственной допустимой темой для разговора должно отныне стать будущее и в какой-то мере настоящее, — но только в какой-то мере, ибо, чтобы всем угодить, следует придерживаться чистого описания и не задаваться вопросами об изначальности и конечности. Тот факт, что иные миры приближаются к нашему почти вплотную, не означает, что наше общее настоящее имеет для всех одинаковое объяснение. Возьмем такой пример: в каждой нашей деревне высится колокольня, потому что Франция — страна христианская. Но можно представить себе другую реальность, в которой есть колокольни, но нет христианства. В этой чужой реальности, стало быть, церкви имеют другое значение; быть может, это храмы иной веры? В таком случае при слиянии этого мира с нашим два культа будут спорить за соборы и часовни. Это пример крайний и пока чисто умозрительный, но при том, как развивается интересующий нас феномен, такого рода ситуация может сложиться в недалеком будущем и привести к гражданской войне.

Но где последствия будут ужаснее всего, так это в наших головах, которые превратятся в свалку противоречащих друг другу воспоминаний. Не далее как вчера один человек, которого спросили, когда он женился, не смог дать ответа; скоро ответов у него будет два, три, а то и больше: в нем смешаются воспоминания из разных реальностей, которые столкнутся, вынуждая его тем самым делать невозможный выбор из целой коллекции прошлых событий. Этот человек, жена у которого умерла в одном мире и который в другом вообще ее не встретил, — как объяснит он свое одиночество теперь, когда эти миры слились? А тот, другой, у которого нет ни братьев, ни сестер, — должен ли он повиноваться той части своего мозга, в которой он единственный сын у родителей, или довериться другой памяти, в которой запечатлены пять сестер и братьев, все альпинисты, погибшие под лавиной при восхождении на Монблан? Наиболее философски настроенные из нас мирятся с этим странным изъяном нашего ума, находя, что постоянный приток новых воспоминаний обогащает внутреннюю жизнь. Но большинство людей все же пребывают в смятении и с трудом верят своим врачам, когда те клянутся, что все в порядке и никто не сошел с ума.

Что до писателей, у них уже голова совсем кругом идет. Собственная жизнь стала их излюбленной темой, ведь она у них теперь не одна, и перегруженная память дает им каждый день новый материал. Критикам впору задаться вопросом, не обречена ли на гибель фантазия под напором осаждающих нас реальностей. Если так и будет продолжаться, скоро все на свете истории окажутся в наших головах, которые станут вместилищем бесконечности. Чтобы написать историю, сегодняшнему романисту достаточно извлечь из своей головы воспоминание об одной из возможных реальностей, в которой жил его двойник; завтрашнему будет еще легче, потому что их станет больше, а уж послезавтрашний найдет в своей памяти все. Фантазия тогда станет не только бесполезной, но и невозможной: все истории и так будут под рукой, в наших головах, как корреспонденция до востребования на почте. Не надо будет больше ничего выдумывать — во всяком случае, о прошлом. Единственной новой темой останется будущее, еще неизвестное. Если только — но об этом страшно даже подумать — реальности не начнут сближаться обратным ходом, ведь тогда наш сегмент пространства-времени станет точкой пересечения не только всех прошлых, но и всех будущих. Вот тут-то Истории придет конец. Настоящее вместит все. Пришедшие отовсюду, повсюду идущие и ведающие все о мире и о будущем, мы станем как боги, в недоумении и отчаянии оттого, что не узнаем больше ничего нового, ни завтра, никогда.

Морно расположен на левом берегу реки, которая, как и все реки в Чили, берет начало в Андах. До конца XIX века это был средний по величине город, около четырех тысяч душ населения. Однако после открытия в окрестных горах золотоносных жил население его удвоилось. Чтобы разместить вновь прибывших, пришлось строиться. И тогда город стал расти не на левом, уже заселенном, берегу, а на правом, где прежде были лишь поля; построили три моста, один деревянный, а два других из камня, и сотни домов выросли, как грибы, образовав на правом берегу квартал, который жители стали называть «Новым», в отличие от «Старого квартала» на левом берегу.

Удивительно то, что — совершенно неумышленно — Новый квартал симметрично повторяет старый, с пугающей точностью зеркального отражения. Неужели строителям до такой степени не хватало фантазии, что они попросту бездумно скопировали то, что видели за рекой? Как бы то ни было, у каждой улицы на левом берегу имеется копия на правом; у каждой площади — площадь-двойник такого же размера, обсаженная такими же деревьями; у каждого дома — брат-близнец, выкрашенный в тот же цвет. Морно превратился в двухстороннее зеркало, гранью которого стала река.

Это продолжается до сих пор. И сегодня оба квартала развиваются параллельно, как будто пристально следят друг за другом. Когда какой-нибудь крестьянин, разбогатевший на золотых приисках (они здесь еще есть, хоть жилы заметно истощились), строит себе на правом берегу маленький дворец с помпезными украшениями, точно такой же неминуемо возникает на левом, на симметричной улице. Если на левом берегу сносят старый домишко, чтобы спрямить дорогу, можно держать пари, что вскоре его близнец на правом тоже будет снесен. Эта мания имитации проявляется во всех областях жизни, и Морно вот уже второе столетие живет по системе симметрии, заменяющей ему план городского развития. Нетрудно догадаться, как восхитила эта диковина геометрический ум Гулда, который два года тому назад побывал в Морно со своим чилийским другом Альберто Ламиньо.

«Как ни парадоксально, — рассказывал мне Гулд, — два берега мало общаются между собой. В самом деле, поскольку там все удвоено, жителям каждого берега, собственно, нечего делать на другом, где для них нет ничего нового. Так что и мосты ни к чему; ими пользуются лишь по воскресеньям, когда семьи с обоих берегов выбираются на другой на прогулку, любезно приветствуя друг друга над рекой. Мосты, в сущности, нужны лишь коммивояжерам, которые обожают Морно, ведь магазины там тоже в двух экземплярах, и, стало быть, у них вдвое больше шансов пристроить свой товар».

Когда Гулд посетил Морно, в городе насчитывалось 8260 жителей. По словам Альберто Ламиньо, все официальные переписи населения начиная с 1940-х годов выявляют четное число горожан, потому что в Новом квартале всегда ровно столько же жителей, сколько и в Старом, один в один. «На первый взгляд удивительно, — продолжал Гулд, — но, в сущности, ничего удивительного в этом нет. На двух берегах синхронны даже рождения и смерти, демографическое равновесие всегда идеально. Я попробовал пойти дальше (симметрия Морно дает богатую пищу фантазии и побуждает к очень глубоким размышлениям) и выдвинул следующую гипотезу: если улицы, дома, скверы и фонтаны в этом городе парные, то почему бы каждому жителю не иметь двойника? Если численность населения на двух берегах всегда одинакова, то не потому ли, что и жители на них одни и те же? Да-да! Когда я был на левом берегу, быть может, в это же время на правом Гулд-второй сидел на террасе того же кафе, попивая тот же “писко сур”[12] и размышляя о моем существовании, как я размышлял о его!

Эта мысль сперва позабавила меня, но потом встревожила, да так, что я потерял сон. Накануне отъезда я, решив удостовериться, провел опыт. Если Морно и впрямь город-зеркало, точное отражение своего отражения, то Гулд-второй с другого берега, который должен думать так же, как и я, неизбежно будет ходить теми же путями: если я пойду к реке, он направится туда же. Стало быть, переходя через мост, я столкнусь нос к носу с самим собой? В крайнем возбуждении я отправился в дорогу. Но очень скоро мною овладел страх. Едва переводя дыхание, я остановился, чтобы собраться с мыслями. В общем, дошел я только до пешеходной площади перед мостом. В этот предвечерний час на террасах кафе было много народу. Прислонившись к опоре моста, я всматривался в противоположный берег, где раскинулась точно такая же площадь. Солнце слепило глаза, и я зажмурился. Чего я, собственно, ожидал? Встречи со своим двойником? Хорошенькое дело! Я вытер платком вспотевший лоб и, посмеиваясь, ушел. Но перед тем как покинуть площадь, повинуясь какому-то рефлексу, я оглянулся. И что же? Хотите верьте, хотите нет, я убежден, что увидел на другом берегу мужчину моего сложения, одетого, как и я, в белое и в такой же, как у меня, панаме “монтекристо”, — хотя Альберто говорил мне, что я единственный в этих местах ношу такую».

Эту секцию своей библиотеки Гулд называет dress code, старательно произнося это выражение с безупречным английским выговором. (Он, хоть и бельгиец, всегда питал слабость к Англии и уверяет, что среди его предков был один из герцогов Монтроз, а также библиотекарь Георга II; в его гардеробе много твидовых костюмов, и он с сожалением признается, что предпочитает кофе чаю, ибо кофе, по его словам, напиток «не столь британский».) Перед тем как достать с полки книгу, Гулд подозрительно оглядел меня с головы до ног, словно искал пятно на моей одежде; потом, процедив сквозь зубы «сойдет», попросил прочесть вслух первую страницу.

Автора звали Артур Летруссо дю Лонжан, книга — это был роман — называлась «Холод». Я открыл ее и, глубоко вдохнув, начал. Вернее, хотел начать, но, как ни странно, споткнулся на первой же строчке и не мог разобрать ни слова. Что со мной? Шрифт четкий, буквы мне знакомы — и все же текст не дается, как я ни вчитываюсь. Я перевернул страницу, другую — безуспешно; я, словно неграмотный, не мог прочесть ни строчки.

— Сожалею... — пробормотал я, подняв глаза на Гулда.

Гулд прыснул в ладонь, потом, протянув руку, поправил воротничок моей рубашки.

— Дело в том, что вы недостаточно хорошо одеты, — объяснил он.

— Простите?

— Идемте со мной.

Мы прошли из библиотеки в гостиную, где на кресле лежал взятый напрокат смокинг в чехле.

— Надевайте, — велел мне Гулд и, указав на черную картонную коробку, добавил: — А вот лакированные туфли. Переоденьтесь и приходите. Жду вас в библиотеке.

Он тихонько притворил за собой дверь и ушел, посмеиваясь. Ничего не понимая, я повиновался; туфли оказались мне впору, смокинг тоже. Я вернулся в библиотеку, где Гулд, одобрительно присвистнув, попросил меня повторить давешний опыт. О чудо! Буквы на сей раз сложились в слова, и я с легкостью прочел начало: «Открыв в то утро глаза, Аделина почувствовала пронизывающий холод. Она протянула руку к мужу и, с ужасом ощутив пальцами ледяную кожу, поняла, что он мертв». Успокоившись — слава Богу, я не разучился читать, — я закрыл книгу и посмотрел на Гулда, очень довольного произведенным эффектом.

— Что за чудеса?

— Я же вам сказал! Чтобы читать Летруссо дю Лонжана, надо быть одетым с иголочки.

И Гулд объяснил мне, что Летруссо был рафинированным денди и ярым ревнителем этикета; знаток хороших манер, он ревностно соблюдал их сам и учил им других, никогда не упуская случая сделать замечание — что само по себе не очень этично, но не в этом суть. Больше всего на свете он боялся оплошать прилюдно и скорее бы умер, чем допустил промашку. Говорят, однажды в жаркий день он машинально вытер капельку пота со лба; после этого, подумав, что его могли видеть, он залился краской, убежал стремглав и полгода не показывался на людях, — мы с вами так не мучились бы стыдом, даже если бы брызнули слюной на короля.

— А какая тут связь с его книгой?

— Прямая! Требовательный к себе в жизни, он столь же требователен к нам в своих книгах. Он написал четыре романа, все были опубликованы в восьмидесятых годах девятнадцатого века, — лучший, тот, что вы держите в руках, вышел в тысяча восемьсот восемьдесят пятом. Не знаю, каким образом, но он добился того, что читать их можно только при полном параде (по возможности в смокинге или, на худой конец, в пиджаке и при галстуке). Читателю, одетому «не комильфо», его книги не даются: вы сами видели, слова — вот они, но ничего не понятно, как будто на иностранном языке. Изумительно, не правда ли? Разоденьтесь в пух и прах — и читайте на здоровье. Книга, кстати, превосходная — я дам вам ее почитать, если хотите.

— Костюм, я полагаю, вы тоже мне одолжите?

— Не поверю, что в вашем гардеробе не найдется ничего подходящего! Я нечасто вижу вас при галстуке, но все же. Так что доставайте-ка костюм и ваши лучшие туфли. А еще надо хорошенько побриться и чуть-чуть надушиться одеколоном — только не переборщите, Летруссо не любит сильных запахов. Ну а если у вас ничего этого нет — что ж, придется потратиться. Хорошая одежда всегда пригодится. И потом, может быть, еще войдете во вкус и станете заправским щеголем.

Я заверил Гулда, что конечно же у меня найдется в чем читать Летруссо.

— Я его прочту! — воскликнул я.

— Только смотрите, — предупредил Гулд, — чтобы читать его книги, мало быть хорошо одетым, надо еще и держаться подобающе. Хоть вы нарядитесь, как принц, все равно не прочтете их, если развалитесь на диване. Только в кресле, спина прямая, нога на ногу. Главное — выправка! И никакого шума в комнате, в крайнем случае тихая музыка. Да уж! Читать Летруссо, поверьте, это не каждому дано.

И Гулд поведал мне, что, несмотря на отменные манеры, которые признают за ним все, ему тоже порой случается быть не на высоте.

— Я открываю один из его романов и — о ужас! — не могу понять ни слова. Книга артачится. Тогда, бросив все дела, я спешу в ванную, бреюсь, причесываюсь, меняю рубашку, чищу обувь. Обычно после всего этого строптивый роман покоряется мне. Если же нет, значит, я и вправду неважно выгляжу, несмотря на новенький с иголочки костюм. Тогда остается только хорошенько отдохнуть или показаться врачу, отложив книгу до лучших времен.

Гулд любезно доверил мне свой экземпляр. (Он редко кому дает почитать свои книги.) Я прочел его дважды и могу подтвердить: это действительно превосходный роман. В те вечера, когда мне предстоит выход в свет, я всегда даю себе труд прочесть страницу-другую, прежде чем заказать такси. Если мне это не удается — значит, пиджак помят, на рубашке пятно или галстук плохо завязан, и надо еще разок посмотреться в зеркало перед уходом.

В Альбичии есть местная знаменитость, Рикардо Манчиан, ему воздвигнут памятник на главной площади, и многие улицы названы в его честь. Сказать по правде, все улицы в этом городе носят его имя, равно как и скверы, фонтаны, аллеи, парки и общественные здания. Мы с Гулдом, заехав в Альбичию на обратном пути из Рима, совершили, как называет это Гулд, «круг Манчиана»; если вам случится провести там денек, пройдите по нашему маршруту, руководствуясь нижеследующим в качестве туристического гида.

С главной площади, именуемой «площадь Манчиана», в центре которой стоит статуя Манчиана, ступайте по улице Рикардо Манчиана и не забудьте бросить взгляд на трогательно обветшалый фасад Дома Манчиана, бывшего городского театра. На пересечении улицы Манчиана и авеню 16 Октября (дата рождения Манчиана, в 1899-м) сверните налево к Кампьелло[13] Манчиана, потом направо, на Кампо[14] Гран-Манчиан (не путать с Манчианино, что в северной части города, не столь интересным с точки зрения архитектуры), очаровательную маленькую площадь шестиугольной формы с красивыми симметричными зданиями.

Оттуда пройдите через Фондамента[15] Манчиана-мученика, далее в Фондамента семьи Манчиана; задержитесь на мосту, чтобы послушать журчание Манчианеллы, протекающей под ним речушки. Идите затем по калле[16] Манчиана и полюбуйтесь фасадом бывшей протестантской церкви, превращенной в 1969 году в Дом культуры имени Рикардо Манчиана. Следуйте дальше по калле Любви Манчиана. Сразу за городским парком имени Рикардо Манчиана сверните в первый переулок налево, потом направо и еще дважды направо; вы увидите, что все эти улицы названы по частям тела Манчиана: калле дель Браччио, дельи Окки, делла Панча[17] ди Манчиан и так далее. Затем вы выйдете на аллею Смерти Манчиана, красивую, обсаженную деревьями улицу, по которой приятно прогуляться, несмотря на печальное событие, давшее ей название. В конце ее сверните налево — и вот снова главная площадь, круг завершен.

Если вам встретятся по дороге прохожие и вы немного знаете итальянский, не поленитесь, спросите их, кто такой этот Манчиан, чье имя носят все улицы города. Вы оцените по достоинству пожатие плеч, сокрушенную мимику и единственный ответ «поп so»[18], которого вам никогда не забыть.

С некоторых пор расстояния растут: при прочих равных условиях дома с каждым днем все дальше отстоят друг от друга, улицы становятся длиннее, пригороды удаляются от центральной части городов. Все растягивается в длину и в ширину, подобно резине. Началось с пустяка, и последствия сперва были не очень заметны. Просыпаешься, например, утром, тянешься выключить будильник — и машешь рукой в пустоте: прикроватная тумбочка за ночь отодвинулась сантиметров на десять. От спальни до кухни было десять шагов в понедельник, в субботу — двенадцать, а в следующую среду — пятнадцать. Эти чудеса случались нечасто, порой проходили недели без всяких изменений, а потом вдруг — раз! — и сюрприз: например, войдя однажды февральским утром в свой гараж, я обнаружил, что он стал величиной с теннисный корт. А у моих соседей гостиная выросла до таких размеров, что они выгородили из нее две новые комнаты.

Через год расширение мира набрало крейсерскую скорость. Пройти пешком по Елисейским Полям из конца в конец прежде можно было за двадцать минут, нынче же этот путь занимает три часа. От Национальной ассамблеи до Триумфальной арки теперь добираются на такси или на метро — между «Конкорд» и «Шарль-де-Голль» уже десять станций, и поговаривают об открытии новых. К 480 километрам, отделяющим Париж от Лиона, прибавилось 150. Прежде было 1000 километров от Брюсселя до Марселя, теперь 1500; 670 от Гавра до Страсбурга в прошлом году, сегодня — 1000. Меняется карта Франции: страна больше не походит на шестиугольник — она стала квадратной, потом треугольной, ибо расширение идет толчками в разных регионах. Географы предсказывают, что скоро она превратится в круг. Многие тоскуют по прежней, знакомой нам Франции с изрезанными берегами и «рукой» полуострова Бретань, вытянутой в Атлантику.

Как ни странно, при таких переменах материи остается столько же. Если взглянуть на Землю из космоса, она не растет: это доказывает фотосъемка, да и космонавты клянутся, что не видят ничего необычного из иллюминаторов своих кораблей. Короче говоря, земной шар увеличивается, сохраняя прежний объем. Перед этим нарушающим все законы математики открытием ученые только разводят руками, а младшие школьники веселятся вовсю на уроках геометрии.

Надо ли говорить, какие потрясения проистекают из этого в нашей жизни; каждый приспосабливается, как может.

Резко вырос спрос на топографов; эта профессия востребована повсюду и постоянно. Перед каждым футбольным матчем или спортивным забегом надо заново измерять стадион. Чаще всего достаточно прочертить новые линии, но иной раз вся площадка требует переделки. Клубы давно отказались от привычных трибун и перед каждым матчем устанавливают временные, которые уже через неделю приходится передвигать на десять — двадцать метров, чтобы приблизить их к полю.

Много перемен произошло и в профессиях, связанных с транспортом. Города сегодня так велики, что развозчики пиццы не могут больше ездить на легких мопедах; им пришлось пересесть на грузовики и спешно осваивать вождение на ускоренных курсах. Цены на доставку соответственно растут. В наши дни для дальнобойщиков доехать от Марселя до Седана[19] — целая экспедиция, и сами водители не могут сказать, сколько она продлится. Профсоюзы требуют повышения зарплаты и премий за увеличение расстояний. Само собой разумеется, есть свежую рыбу не на побережье сегодня почти невозможно; у дорогих ресторанов нет иного выхода, как заказывать специальные самолеты для доставки камбалы и мерлузы, значащихся в меню.

Все задаются вопросом, будет ли сей феномен продолжаться, и если да, то в каких масштабах.

Некоторых регионов он почему-то почти не коснулся — например, Ирландии, Японии, Австралии. Жители этих стран находят вполне приемлемым их умеренное расширение, особенно оно нравится молодоженам, которые, покупая домик, знают, что он будет расти вместе с семьей, а клочок лужайки со временем превратится в полноценный сад, где можно будет посадить фруктовые деревья и повесить качели для детей. Другие регионы, такие, как Африка южнее Сахары и Западная Азия, напротив, затронуты особенно сильно. Франция, как и вся Европа, занимает промежуточное положение. Причем Англия и Шотландия, по необъяснимым причинам, находятся в числе стран, расширяющихся медленнее всех в мире. На европейских саммитах их дипломаты, улыбаясь, говорят, что все дело в британском спокойствии.

На днях по телевидению выступал профессор Ренувье. «Если это будет продолжаться, — сказал он, — Франция скоро вырастет с Америку. Добраться из Тьонвиля до Бреста[20] будет все равно что от Севастополя до Берингова пролива. Такие расстояния вернут нас в Средние века. Провинциалы начнут больше обычного негодовать на удаленность парижских офисов, и не без причины; якобинская Франция превратится в федеральное государство. Места будет хоть отбавляй: цены на землю упадут, она станет почти дармовой, в том числе и в городах. Да и можно ли будет еще говорить о городах? Дома, стоящие сегодня впритык, раздвинутся на большие расстояния. Впрочем, раздвинется всё. От Парижа уже отделяются ближние пригороды. Например, Бур-ла-Рен сегодня находится в ста километрах от столицы, Буасси-Сен-Леже в трехстах. А что будет завтра? В городах улицы станут бульварами, скверы парками, а кварталы островками домов на пустырях. Если позволите мне неологизм, на смену агломерации городов приходит дегломерация». Словцо имело успех, и теперь все говорят о дегломерации мира, величайшем феномене нашего века.

Я много размышлял о том, что сказал Ренувье. Если так пойдет и дальше, должно случиться вот что: каждый из нас в конце концов останется один на огромном куске земли, день ото дня все больше удаляясь от других на своих кусках. Можно будет шагать много недель и даже месяцев, не увидев ни одной живой души; даже если население Земли вырастет до двадцати миллиардов человек, вокруг каждого будет достаточно пространства, чтобы никто никогда ни с кем не встретился. Фантазеры думали когда-то, что род человеческий, неуклонно прирастая числом, будет вынужден покинуть Землю и освоить другие планеты. Они ошибались: на самом деле достаточно будет лишь немного пройти, чтобы найти бескрайние девственные просторы и основать свое личное королевство.

Только что появившийся в продаже ремейк романа Жюля Верна пользуется огромным успехом: «Вокруг света за восемьдесят лет». В нем рассказывается о путешествии некоего англичанина, который заключил в своем клубе пари, что он и его семья объедут всю планету за три поколения — отец, сын и внук. Автор, по его словам, хотел поиронизировать над дегломерацией и ее последствиями. Но я не уверен, что это вымысел. При нынешнем развитии событий выйти из дома скоро будет настоящим приключением. Колоссальные расстояния вновь пробудят в нас забытую тягу к открытиям. Ирландцы, скандинавы и португальцы, великие народы-завоеватели, снова сделаются первопроходцами. Великими людьми будущего станут не артисты и политики, как сегодня, но путешественники, кочевники, вечные странники. Набросив доху на плечи и положив в мешок запас вяленого мяса, они отправятся с посохом в руке заново открывать наш обширный мир.

К моему удивлению, в библиотеке Гулда нашлась секция кулинарных книг. Гулд любит хорошо поесть, что правда, то правда, но никто никогда не видел его у плиты; он сам признается, что терпеть не может стряпать, да что там, яйцо сварить неспособен. Но главное, я никак не предполагал, что Гулд сочтет кулинарные книги достойными его коллекции. Неужели он — наконец-то! — попался? Я не без лукавства поделился с ним своими соображениями; он улыбнулся и ответил: «Дело в том, что это не совсем обычные кулинарные книги. Разве вы в этом сомневались? Я не допускаю на мои полки ничего банального, и вам это известно. Возьмем хотя бы эту, — он показал мне толстый том, — “Блюда для бессонных ночей”, сборник бельгийского гастронома Анри Дюмурье. Сто обычных на первый взгляд рецептов, от которых слюнки текут; но, если вы соблюдете указанные автором пропорции, эти блюда вызовут жесточайшие желудочные расстройства, которые не дадут вам сомкнуть глаз, — отсюда и название. Но постойте! Взгляните теперь на эту! — Он достал другую книгу. — Она называется «Гастрономие фациле»[21], иначе говоря, «Простая гастрономия». Фамилия автора Мурлукин; это советский ученый, из тех, что трудились при Сталине, человек многих талантов — немного химик, немного дерматолог, немного биолог и немного гастроном. Он собрал здесь сто десять рецептов собственного изобретения, на основе веществ и растений с сильнейшими побочными эффектами. Эти блюда вызывают всевозможные кожные реакции — удивительные, безобидные и, главное, очень зрелищные: потеря пигментации, геометрические узоры, оранжевое или лиловое лицо, белые губы и так далее. Все это безвредно, уверяю вас, и, как правило, временно: всякий раз, когда я ел эти кушанья сам или угощал ими своих любопытных гостей, все проходило бесследно через пятнадцать минут. Вы не представляете, как это оживляет обед! Вот, смотрите: художник изобразил слева блюда, а справа тех, кто их отведал. Как аппетитны первые и как живописны вторые! Давайте пообедаем вместе на днях, я вас угощу». И Гулд принялся листать книгу, показывая мне сидящих за столом людей с лицами и руками в желто-зеленую клеточку, в серебряную крапинку или в разноцветных прыщах. Шарахнувшись, я ответил, что удовольствуюсь, пожалуй, обычным обедом, но он уже перешел к другим жемчужинам своей коллекции:

«Вот моя любимая. Посмотрите на нее хорошенько, ибо это редкая и очень ценная книга: “Большой трактат о современной кулинарии” Сигизмунда Меноншского. Видите, какая тяжелая, и переплет старый, так что я попрошу вас обращаться с ней бережно. Здесь тысяча рецептов».

Гулд положил книгу на пюпитр и наугад открыл. «Вот, взгляните: крылышки улиток с припущенным шпинатом под ореховой корочкой. Аппетитно, не правда ли? — Он перевернул страницу. — А вот еще: легкое лангустина с желтой долей и зеленой спаржей. — Еще. — Шоколадное фондю с пробковым кремом. — Еще и еще. — Карпаччо из малосольной форели под соусом винегрет с медом черепахи. Седло столетнего барашка из Мексики с фаршированными цветами кабачков. Пресноводный кальмар фламбе с анисовым ликером и сливочное ризотто под чешуйками из пармезана. Бедро краба со свежими овощами под томатным соусом. Тушеный ананас с ванильным мороженым и яблочными бобами. Морской чернослив с красным вином и арманьяком. Цыпленок, фаршированный сладкими раками фламбе с кальвадосом и каштанами...»

Гулд расхохотался.

«Разумеется, любой из этих рецептов невозможен. Даже для самых простых требуются ингредиенты, которых не существует в природе: у улитки нет крылышек, у лангустина легких, и нигде в мире барашки не живут сто лет. Автор предисловия, Лобарчик, пишет, что, отведав блюдо, изобретенное Меноншским, забыть его невозможно. Охотно верю! Но как, спрашивается, он их отведал? Где отыскал бедро краба и сладких раков? А столетнего барашка из Мексики ему доставили на корабле? Знаете, моя мечта — чтобы однажды мне подали блюдо Меноншского. В ресторанах я всегда ищу его имя в меню. Никогда не нахожу, но все же спрашиваю официанта, не знает ли случайно шеф-повар хоть одного из его рецептов. Рецепт Меноншского — все равно какой, за любую цену. Каждый раз — увы: официант уходит в кухню и, вернувшись, говорит, что это невозможно. Или же, если шеф-повар хочет сохранить лицо, простодушно передает мне его ответ, не зная, как этим меня радует: что, мол, они бы с удовольствием, но необходимых ингредиентов сегодня не завезли».

Гулд: «Каори — городишко с населением двенадцать тысяч душ в бразильской глубинке, на берегу Амазонки. Я побывал там однажды и зову этот городок “Фунес-Сити” — вообще-то это словцо моего друга Эрнана Зуазо (не имеющего никакого отношения к его тезке-революционеру). Почему “Фунес-Сити”? Это, разумеется, отсылка к Борхесу, знаете его новеллу “Фунес, чудо памяти”, герой которой не может ничего забыть, ибо наделен колоссальной памятью, вмещающей все, вплоть до мельчайших деталей. Так вот, именно это и происходит в Каори: тот, кто там побывал, никогда ничего не забудет, все, что он там делал, остается запечатленным в его памяти с точностью, его самого удивляющей. Вот я, например: я был там пятнадцать лет назад, но, если хотите, расскажу вам все по минутам, даже по секундам — что я видел, кого встречал, что говорил, что ел и пил, о чем думал, опишу рисунок на обоях в моей комнате, цвет покрывала на кровати, назову номера автобусов, в которые садился, и так далее. Все. Я помню эту поездку лучше, чем вчерашний день или сегодняшнее утро, лучше даже, чем начало нашего разговора. Я могу рассказать обо всем полностью, ничего не упустив, но рассказ мой будет, как рассказы Фунеса, столь же долгим, как и сама поездка.

Моему другу Зуазо было известно об этом свойстве города, но он не знал, появляется ли вызываемая им гипермнезия только у приезжих или у местных жителей тоже. Честно говоря, насчет последних я сомневаюсь. Человек, родившийся в Каори и никогда оттуда не уезжавший, сохранил бы запечатленной в памяти каждую минуту своей жизни: представьте, все прошлое надежно заперто в черепной коробке! Вспомните, впрочем, судьбу Фунеса в новелле... Нет, это решительно невозможно. Наверно, жители Каори, если на них это распространяется, придумали какие-то механизмы защиты от натиска воспоминаний.

Много лет я хотел туда вернуться, чтобы вновь повторить опыт приумноженной памяти. Как полезно мне бы это было в юности, во время экзаменов! Вместо того чтобы зубрить, достаточно было бы слетать в Бразилию с конспектами, сесть в Каори в каком-нибудь кафе и просто перечитать их за стаканчиком гуараны. Вернувшись, я помнил бы каждое слово так отчетливо, как если бы у меня перед глазами были шпаргалки.

Но теперь я спрашиваю себя, хорошая ли это идея — вновь наведаться в Фунес-Сити? Обзавестись неистребимыми воспоминаниями — а, собственно, зачем? That is the question[22]. Я, может быть, взял бы с собой несколько хороших книг, классиков, романы, которые я люблю, чтобы выучить их наизусть. Я мог бы потом пересказывать их с любого места по просьбам слушателей и знал бы тексты, как никто другой. Или взял бы любимые пластинки, чтобы запомнить музыку и потом слушать на досуге, как будто у меня в голове проигрыватель. Можно еще поехать туда с подругой, предаться с ней всем мыслимым утехам и в точности запечатлеть в памяти эти сцены, чтобы тешить свои эротические фантазии на старости лет... Десять лет назад я бы не колебался. Но теперь я нахожу, что все это бесполезно и даже слегка абсурдно. Воспоминания о прекрасной книге, о великой музыке, о женском теле... К чему? Разве от этого я умру более счастливым?

Вообще-то чего мне, наверно, хочется, так это не помнить, а скорее забывать. Да-да, вот именно: забывать. Жить в городе беспамятных, где воспоминания меркнут и стирается прошлая жизнь. Нет, я никогда не вернусь в Каори».

А вот весьма странная секция, которую Гулд показывал мне в тишине, разговаривая вполголоса, будто мы шли мимо логова хищника.

— То, что я хочу вам показать, не особенно зрелищно. Процесс очень медленный, и вы можете решить, что вообще ничего не происходит; придется поверить мне на слово и положиться на сделанные мной замеры, которые я записал в этот блокнот.

Он достал тетрадку и полистал страницы, исчерканные и испещренные сзади выпуклостями, — Гулд, когда пишет шариковой ручкой (с пером он обращается деликатнее), имеет привычку нетерпеливо и сильно нажимать, едва не прорывая бумагу.

— Так вот, авторы, здесь собранные, были одержимы одной идеей: употреблять поменьше слов, чтобы не утяжелять фразы; дать читателю строгий минимум. Это забота всех писателей, скажете вы; но не у всех она превращается в манию, и многие не могут удержаться от излишней подробности, меткого словца, красивости — перед этим искушением нелегко устоять, когда приходит муза, и иные написали лучшие свои страницы, поддавшись ему. У моих же — никаких деталей, ничего, кроме строго необходимого; они бились не на жизнь, а на смерть с, так сказать, «жиром», безжалостно изгоняя лишние слова. Раз за разом перечитывая свои тексты, они вымарывали и вычеркивали без конца, как те атлеты, что по сто раз повторяют один и тот же прыжок, чтобы усовершенствовать его, очистив от ненужных движений, и добиться результата ценой минимальных усилий мускулатуры.

Я перебил Гулда остроумным, на мой взгляд, замечанием, решив, что разгадал секрет этих писателей:

— Их книги, должно быть, очень тоненькие, такие тоненькие, что, может, их и вовсе нет? Верно?

Гулд с сокрушенным видом покачал головой:

— Ничего подобного. Вы путаете простоту и убогость, дисциплину и бессилие. Те, о ком я говорю, были не из философов, что ищут в небытии ответа на вопрос бытия. Они старались не сказать ничего лишнего, это правда, и все же ни одному из них и в голову бы не пришло, что ничего не сказать вообще — тоже выход: это значило бы решить задачу, уничтожив данные.

Гулд задумчиво поджал губы, словно не зная, как мне объяснить. Я, однако, по его отточенной речи догадался, что он играет комедию с целью завладеть моим вниманием.

— Их поиск можно сравнить с тем, что делает женщина перед зеркалом. Макияж, украшения — да, но всего в меру: тени и тушь, но легкими штрихами, серьги или ожерелье, но не то и другое вместе; простой узел волос, который подчеркнет красоту лица, а не вычурная прическа. Понимаете? Как женщина дозирует свои прикрасы, не отказываясь от них совсем, так и мои писатели балансируют между литотой и гиперболой, этими двумя крайностями. Для каждой фразы они искали идеальное равновесие, для каждой книги — свое «золотое число». Они просили своих друзей их читать, чтобы не дать шанса лишним словам; до последнего они выправляли, вычеркивали, сокращали, как могли, свои рукописи — или, реже, добавляли слова, иногда фразы и даже целые абзацы, добиваясь с маниакальной (и у иных патологической) скрупулезностью точнейшей дозировки, совершенного объема, идеального веса своих текстов. Более того, перечитывая уже напечатанную книгу, они находили лишние слова, ненужные подробности; или же, наоборот, чувствовали, что где-то недостает эпитета или детали. Ужаснувшись, они вновь принимались за текст и перекраивали его до тех пор, пока результат их не удовлетворял.

Гулд рассеянно полистал свой блокнот:

— Давайте перейдем к тому, что делает эти книги необыкновенными; ведь, в сущности, все, что я сказал, занятно, но не чудесно. — Он глубоко вздохнул: — Итак, те книги, что я здесь собрал, были тщательно обработаны их авторами, отшлифованы, как бриллианты. Удивительная битва, поединок между писателем и его текстом. И что же? Невероятно, но книги хранят память об этой битве и сами по себе силятся продолжить замысел автора. Если выразиться точнее, они правят себя сами, без вмешательства человека. Они изменяются, они худеют, приняв эстафету у создавшего их писателя.

Я нахмурился; предупреждая мой скептицизм, Гулд открыл блокнот и перешел к записям.

— Возьмем, например, «Оскорбление нравственности», психологический роман Альфреда Бендерса, вышедший в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году. Этот писатель не прославил свое имя и, опубликовав лишь еще один роман, обратился затем к кино, тоже без успеха. Эта книга у меня уже девятнадцать лет. Когда я купил ее, в ней было семьдесят пять тысяч шестьсот семьдесят семь слов, в среднем по триста десять на странице, — по крайней мере, так говорил продавший мне ее букинист, человек прижимистый, который был, могу вас заверить, весьма скрупулезен с цифрами. Пять лет спустя, хотите верьте, хотите нет, слов осталось всего семьдесят четыре тысячи восемьсот восемьдесят шесть. Роман «похудел» на семьсот девяносто одно слово. Это факт. При том что он не покидал этой комнаты! Никакого обмана, никаких подтасовок и манипуляций. Следуя перфекционизму Бендерса, «Оскорбление нравственности» само избавилось от нескольких сотен ненужных вокабул, самостоятельно продолжая путь к своему «идеальному весу». И вправду, когда я перечитал роман, он показался мне лучше; пусть неуловимо, но что-то в нем изменилось, — текст стал ритмичнее, легче. Другие владельцы этой книги подтвердили мои наблюдения: повсюду в мире экземпляры «Оскорбления нравственности» худеют. Посчитайте, если у вас хватит духу: держу пари, что текст уже прошел планку в семьдесят четыре тысячи слов. Невероятно, правда?

Это было и впрямь поразительно, и я пожалел, что процесс слишком медленный, чтобы разглядеть его невооруженным глазом.

— Они худеют месяцами, порой годами, — подтвердил Гулд. — Невозможно увидеть, как они становятся тоньше.

Я заметил, что можно было бы фотографировать ежедневно каждую страницу, а потом смонтировать снимки и посмотреть их в ускоренном темпе, чтобы воочию увидеть метаморфозу. Гулд нашел, что это неплохая идея, но выразил сомнение, что книги поддадутся такого рода наблюдениям.

— Сами понимаете, я много раз пытался застигнуть их врасплох. Но мне это так и не удалось. Одно время это стало у меня манией: каждый день я открывал книгу из этой секции, всегда на одной и той же странице, которую знал наизусть; я ждал момента, когда на ней станет меньше слов, чем накануне. Увы, не дождался. Я пришел к выводу, что ничего не произойдет, пока я буду за ними следить, и что надо дать моим книгам спокойно худеть без свидетелей. Как бродит вино или зреют сыры: нельзя их трогать, пусть природа делает свое дело. Попытки ускорить процесс ничего не дадут, наоборот, есть риск его остановить. Вот почему я попросил вас не разговаривать громко, чтобы не помешать брожению моих книг.

Тем не менее в свой блокнот Гулд заносит ежемесячный баланс слов из нескольких романов, а каждые пять лет подводит общий итог.

— Мы делаем это командой и проводим немало приятных часов за подсчетом слов. Если хотите, присоединяйтесь к нам в следующий раз.

Проглядев выписки Гулда, я убедился, что процесс и вправду идет очень медленно: часто страница месяцами, а то и годами остается неизменной. А потом, в один прекрасный день, она вдруг теряет слово или два: раз — и нет их, словно и не бывало! У Гулда и на это нашлось объяснение:

— Большинство уже сильно похудели (или потолстели, ведь, как я вам говорил, некоторым надо набрать вес, чтобы достичь совершенства, хоть это бывает и реже), и правки, необходимой для достижения идеального веса, все меньше. Так что дело это медленное, кропотливое. Порой я задаюсь вопросом, закончится ли это когда-нибудь. Возможно ли для какой бы то ни было книги по-настоящему достичь пресловутого совершенства? Быть может, все эти улучшения асимптотические: все больше приближаясь к абсолюту, тексты не достигнут его никогда. Они так и будут исчезать, капля по капле, до скончания времен. Через десять лет словом больше на двести тридцать четвертой странице, через двадцать словом меньше на шестьдесят седьмой и так далее.

Листая блокнот, я заметил, что некоторые книги худеют быстрее.

— Смотрите, вот в этой, — сказал я Гулду, — восемьдесят девять тысяч пятьсот пятьдесят шесть слов в семьдесят шестом году, семьдесят пять тысяч восемьдесят девять в семьдесят седьмом, еще через год — семьдесят две тысячи восемьдесят семь...

Гулд улыбнулся.

— Да, есть и такие торопыги. Смотрите, вот эта еще того лучше: она теряет не слова, а целые страницы! Это просто поразительно. В восемьдесят шестом — двести двадцать шесть страниц. В восемьдесят восьмом — вдвое меньше. Когда я открывал ее в последний раз, в ней оставалось всего полтора десятка страничек. Я убрал ее с полки и запер в сейф, как помещают умирающего под кислородную палатку. Не исключено, что сейчас она совсем исчезла.

Я попросил Гулда объяснить мне это чудо, и он в ответ расхохотался.

— Вы не понимаете? Эти романы сами стремятся к совершенству, которого не смог или не сумел добиться автор. Но для некоторых совершенство недостижимо, потому что они изначально слишком плохи. И вот они как бы кончают с собой, укорачиваясь. Это логично: сто пятьдесят плохих страниц лучше, чем двести. А сто лучше, чем сто пятьдесят. И так далее, до титульного листа, до форзаца. Тогда они будут наиболее близки к совершенству, освободившись от всего, что дурно. Лучше для них было бы вовсе не быть написанными; но уж коль скоро они существуют, то постепенно самоуничтожаются.

Я завороженно слушал, и вдруг мне пришла в голову одна мысль.

— Так не похоже ли это на то, что я говорил давеча о писателях, которые, чтобы не написать лишнего, не писали бы вообще?

— Именно так. С той лишь разницей, что это не авторы отрицают себя, а их книги. В сущности, вы правы, и я зря вас осадил: вы попали в самую точку.

Гулд привстал на цыпочки, достал с верхней полки маленькую книжицу и дал ее мне.

— Вот, в порядке извинения. Дарю.

«Разврат в Италии». Представляю себе содержание... Гулд прыснул.

— Поспешите ее прочесть: это подарок скоропортящийся. Очень скверный роман, который сам себя правит, на всех парах стремясь к нулю.

Если бы кто-то вернулся из долгого путешествия, не зная, что недавно открыли способ помолодеть, ему показалось бы, будто он высадился на другую планету. Я, хоть и знаю, что такое эликсир молодости, знаком со многими помолодевшими и не должен бы ничему удивляться, и то, признаться, диву даюсь каждый день.

Поначалу сыворотка стоила очень дорого, и люди ее побаивались. Омолодиться, говорили в провинциях, это хорошо для парижских снобов да для голубых. Но очень скоро цены упали, и население, не в силах устоять перед соблазном, стало молодеть в массовом порядке. Препарат совершенствовался, и стало возможно поточнее выбрать возраст, в который хотелось вернуться; флакончики сыворотки продаются сегодня с дозиметрами, сам наливаешь себе в стакан (сыворотка пьется, как сироп), отмеряя, сколько лет хочешь сбросить, — десять, двадцать или даже пятьдесят, по желанию. Молодеет, правда, только тело — ум остается прежним, и теперь можно обладать мудростью старика в теле юноши. Врачи уверяют, что препарат совершенно безвреден и употреблять его можно даже не единожды. В результате творится столько несуразностей, что все и не описать.

Сидишь, например, в кафе, попивая пиво, и вдруг замечаешь за соседним столиком восьмилетнего пацана за стаканом анисового ликера. Расплачиваясь, он достает из бумажника крупную купюру и протягивает ее официанту с извинениями, мол, нет мелочи. На самом деле ему лет сорок или больше, как ни трудно в это поверить.

По улице расхаживают мальчишки в костюмах-тройках и с кожаными портфелями под мышкой — это банковские служащие или страховые агенты. В метро почтенные старые дамы в телах девчонок стоят в проходе, одетые, как школьницы, с наушниками в ушах, гордясь тем, что им больше не уступают место, и вновь упиваясь взглядами молодых людей.

В театре и кино звезды прошлого делают новые карьеры. Помолодев, они снимаются у популярных режиссеров в новых версиях своих прежних хитов. Этот новый жанр — «ремейк с постоянным кастингом» — быстро вошел в моду.

В школах учителя порой выглядят моложе своих учеников. Многие родители — некоторые из них тоже помолодели, — с прискорбием констатируют утрату ими авторитета. Об этом было много споров. В конце концов, правительству пришлось ограничить употребление сыворотки для некоторых профессий, в частности педагогов, полицейских и судей. Профсоюзы заявили протест, требуя для всех свободы возраста, но власти остались непреклонны. В ответ было предложено запретить сыворотку парламентариям и министрам: политика — дело серьезное, нельзя допустить, чтобы шестидесятилетние старики в обличье мальчишек вершили судьбу страны. Это предложение тоже вызвало бурную полемику и разделило политиков на два лагеря. Председатель сената, в свои восемьдесят сторонник прогресса, решил, дабы повлиять на умы, сбросить сразу семьдесят лет. В одно прекрасное утро он явился в палату в юном теле первого ученика, как ни в чем не бывало. Все сенаторы его лагеря так впечатлились, что решили последовать его примеру, и Люксембургский дворец, это святилище парламентской мудрости, походит сегодня на роскошные ясли. Дабы не обострять ситуацию, от спорного законопроекта решено было отказаться.

В некоторых семьях супруги зачастую делают противоположный выбор: жена молодеет вовсю, тогда как муж хочет заслуженного отдыха на старости лет, — реже наоборот. Так что частенько можно увидеть мужчин за пятьдесят, прогуливающихся с девушками в цвету, или зрелых женщин под ручку с зелеными юнцами. Я был на днях на званом обеде, и один гость пришел в сопровождении двух девиц лет пятнадцати. Думаете, сестры? Отнюдь: это были его жена и дочь. И никого это особо не тронуло. Определить возраст людей стало почти невозможно, и отсюда проистекают презабавные квипрокво. Как узнать, знакомясь с красоткой, четырнадцать ей лет или шестьдесят? Судьи теперь, как правило, закрывают глаза на нарушение закона, и, чтобы избежать обвинения в совращении несовершеннолетних, достаточно сослаться на неведение.

Сыворотка, заметьте, возвращает молодость телу, однако никак не влияет на продолжительность жизни. Прикованный к постели старик, став юношей, не отсрочит свой час; он просто умрет молодым и без мучений в двадцатилетнем теле. Отсюда пошла новая мода: чувствуя приближение смерти, пенсионеры принимают огромную дозу сыворотки, чтобы уйти на тот свет младенцами. Для таких стали делать крошечные гробики, которые успешно решают проблему места на кладбищах и очень веселят могильщиков.

Французы, не захотевшие помолодеть — таких все меньше, — объединились в ассоциацию «Сторонники старости». Ряды ее пополняются в основном за счет католиков, нудистов и вегетарианцев. Есть также снобы, считающие, что в этом помолодевшем мире есть некий изыск в том, чтобы жить в своем возрасте; омоложение они находят «провинциальным». В передовых кругах седые волосы и проблемы с простатой постепенно становятся must[23]. Противники сыворотки ежегодно устраивают шествия на улицах Парижа, отмечая День бабушек. Знаменитый писатель Филипп Миссиль стал их героем: в своем последнем романе «Морщины» он нарисовал будущее, в котором старики, преследуемые помолодевшими, были вынуждены укрываться под землей до тех пор, пока харизматичный лидер не призвал их к бунту.

В семейной жизни сыворотка стала главным яблоком раздора, далеко опередив политику и деньги. Моей родни это тоже коснулось: семья разделилась на фанатов молодости, которые пышут здоровьем и занимаются экстремальными видами спорта, и стариков, надменно утверждающих, что двадцать лет — не самый лучший возраст. У меня с трудом укладывается в голове, что на самом деле они ровесники. Мой дядя Ивон на последнем семейном сборище, как обычно, сделал общий снимок. Из девяти детей в первом ряду пятеро — настоящие; остальные четверо — это тетя Алиса, дядя Эрве и кузены Юбер и Ришар. Девица, которую я обнимаю за плечи во втором ряду, — вовсе не моя невеста, а тетушка Элен. Среди «закоренелых», как теперь говорят, мои родители напоминают двух учителей в окружении учеников; что же до моего деда, непримиримого противника всякой сыворотки, не происходящей из виноградной лозы, он и вовсе выглядит пришельцем из другой эпохи в своем старомодном пиджаке и с толстой тростью.

Старики против помолодевших, битва продолжается. Каждая сторона отстаивает свои позиции. Многие, однако, кажется, втайне жалеют, что приняли сыворотку. Они, конечно, в этом не признаются и уверяют, что прекрасно себя чувствуют, но в глубине души сами себя не узнают, и им от этого очень неуютно. Говорят, в Америке ученые уже изобрели снадобье, от которого стареют. Глоток — и омолодившиеся вновь обретут свои морщины и варикоз. Стало быть, завтра мы сможем, принимая тот или другой эликсир, каждое утро выбирать себе возраст, как выбирают наряд. И все равно, старыми или молодыми, умрем в свой срок.

Как бы то ни было, у зубоскалов есть много поводов посмеяться, с тех пор как сыворотка появилась в свободной продаже. Назову лишь некоторые:

— Лучано Маркотти, всемирно известный лирический тенор, переборщил с дозой и стал ребенком. Теперь, ожидая, пока поломается голос, он был вынужден отменить все свои выступления на пять лет вперед.

— Семидесятидвухлетняя маркиза де Редон-Мазюр была одной из первых принявших сыворотку. После этого она не пропускала ни одного бала, демонстрируя вновь обретенную молодость. Увы, бедняга забыла о неприятностях, случающихся регулярно с девичьим телом, и однажды вечером, когда она танцевала самбу, все увидели стекающую по ее ноге струйку крови.

— В шестьдесят шесть лет актриса Катрин Марлак вернула себе свои двадцать, а также опухоль, которую ей когда-то успешно удалили.

— У актера Брайана Фокса, самого красивого мужчины в мире, теперь неправильный прикус и лицо подростка, усыпанное прыщами.

— Из моих близких — тетя Гислен решила омолодиться, ничего не сказав мужу. Он не узнал ее и принялся за ней волочиться, представившись богатым вдовцом.

— И, если позволите, в заключение два слова о себе: я, урод с детства, давно привыкший к своей наружности, — мне кажется, что с возрастом я становлюсь красивее, — скажу прямо, что не вижу никакой пользы в этом чудесном снадобье, о котором все, кто его пил, говорят, что вкус у него прескверный.

I. Спасители

«В этой секции, — сказал Гулд, — я собрал несколько книг, которые спасли жизни. Случай, согласитесь, небанальный. Почему дают медали людям, которые бросаются в воду, спасая утопающих, но никогда — книгам, совершившим подобный подвиг? Я, на свой лад, исправляю эту несправедливость».

Он достал с полки несколько томов. «Вот эта, например, спасла человека, больного редким недугом, настолько редким, что он считал себя единственным в мире страдающим им. Он родился в тысяча восемьсот пятидесятом году, и звали его Венсан Марсо. Его болезнь — не помню, как она называется, — изуродовала его чудовищными язвами, жаль, что не сохранилось фотографий. Она вызывала также головные боли, рвоту, паралич конечностей, остановила рост волос. Показавшись всем врачам в стране, Марсо смирился с тем, что недуг его неизлечим, и ждал скорой смерти. “Всего ужаснее, — говорил он, — знать, что случай мой уникален и никому на свете неведомо, что я терплю. Один, без надежды на исцеление — нет хуже муки”.

В тысяча девятисотом, когда Марсо было пятьдесят и врачи давали ему не больше полугода жизни, он наткнулся на этот анонимный труд, опубликованный в Париже в тысяча семьсот первом году, под названием “Лекарство от страшного недуга”. В нем описано заболевание, похожее на его случай, с теми же симптомами; и главное — рассказано, как его вылечить при помощи сложного настоя на основе редких растений. Не слишком веря в успех, Марсо все же последовал предписаниям, решив, что терять ему нечего, а отравление в его состоянии будет наименьшим злом. Он заказал снадобье своему аптекарю и стал пить его, точно следуя указанной в книге дозировке. Поверите ли? Через месяц он почувствовал себя лучше и начал ходить; через полгода язвы стали исчезать и остались только на руках. Год спустя он был совершенно здоров. А ведь не попадись ему “Лекарство от страшного недуга”, бедняга бы умер, так что, можно сказать, эта книга его спасла».

Я внимательно рассмотрел томик и погладил потрескавшуюся кожу переплета. (Мне хотелось поднести его к носу и вдохнуть запах старины, но Гулд наверняка не одобрил бы этот жест, и я воздержался.)

«Марсо, сами понимаете, попытался разузнать хоть что-нибудь о книге и ее авторе. Но, увы — ни у одного букиниста, ни в одной библиотеке, ни в одном университете он так ничего и не нашел. Он рассылал письма по всему миру — безуспешно. Единственное, что ему удалось, — датировать свой экземпляр: книга была действительно отпечатана в тысяча семьсот первом году, при Людовике Четырнадцатом. Анри Марсо, сын Венсана, написал интереснейшую статью на эту тему. Вот отрывок из нее: “Насколько нам известно, в тысяча девятисотом году — когда мой отец его обнаружил — оставался единственный экземпляр «Лекарства от страшного недуга» на всей земле и единственный человек страдал болезнью, описанной в этой книге. Самое удивительное — как не поверить в перст судьбы? — что этот уникальный экземпляр и этот уникальный больной встретились. «Лекарство» могло мирно спать в какой-нибудь библиотеке на другом конце света или быть изгрызено мышами среди книжного старья в лавке букиниста. Но нет — по воле Провидения оно попало в руки моего отца, единственного в мире человека, который умер бы, если бы не прочел этот труд”».

Гулд улыбнулся: «Поневоле призадумаешься, правда? Ведь если само Провидение вручило Марсо “Лекарство от страшного недуга”, то по его же воле книга попала и ко мне. Неужели и мне суждено подцепить эту болезнь? А если нет, почему именно я ею владею? — Он снова улыбнулся и добавил: — Быть может, болезнь поразит кого-нибудь из моих близких, друга, которого я смогу вылечить благодаря этой книге и который будет обязан мне жизнью».

Мы рассмеялись — Гулд от души, а я все же с сомнением, — после чего он показал мне другие спасительные книги:

1. «Жизнь в розовом цвете», популярное пособие по психологии, опубликованное в Америке, которое, если верить легенде, удержало сотни людей от самоубийства между 1950 и 1965 годом.

2. «Маски сорваны», шпионский роман, его владелец, банкир Шарль Ренувье, прижимал к груди в тот день, когда некий разорившийся клиент выстрелил в него из пистолета. Пуля до сих пор в книге — она пробила ее до девятьсот пятидесятой страницы; будь автор не столь многословен, Ренувье бы погиб.

3. Библия, «само собой разумеется».

Самоуверенные основатели Ливони заложили город у подножия вулкана, который они считали потухшим.

Однажды вечером, за партией в вист, один друг Гулда рассказал нам эту историю.

«Это произошло лет тридцать тому назад, — может, чуть поменьше, не важно. Я был тогда коммивояжером, колесил по городам, предлагая конторское оборудование. Ездил я, как Бог на душу положит, в отличие от моих коллег, никогда не планируя заранее свои поездки. Но благодаря моему чутью у меня получалось не хуже, чем у них, — иногда и лучше. Ну так вот. Однажды весенним днем (это было тринадцатого мая, поскольку я точно помню, что слушал утром по радио передачу о восстании в Алжире) я приехал в Сент-Эрмье, городок с населением пятнадцать тысяч человек, где собирался пробыть три дня. Я снял номер в гостинице — не помню, как она называлась, — и поужинал там с двумя другими постояльцами — дальнобойщиком, который вез уж не знаю, какой груз, в Испанию и должен был отправиться в путь на рассвете, и неким Леру, жителем Сент-Эрмье, временно проживавшим в гостинице, потому что дом его рухнул. После ужина хозяин угостил нас ликером, и мы попивали его, мирно беседуя.

Номер был старенький и без излишеств, типичный для провинциальных гостиниц. Казалось, я попал в ушедшую эпоху: обои в цветочек, кружевной абажур, допотопный душ. Такое перемещение во времени было даже приятно. Постель оказалась мягкой, и я, прочитав несколько страниц какого-то романа, погасил свет и уснул.

Я проснулся в шесть тридцать пять без будильника — сон мой всегда был отлажен, как часы. Тишина вокруг сразу показалась мне необычной — ведь мое окно выходило на главную улицу городка. Но я не придал этому особого значения. Умывшись, я спустился к завтраку. Внизу не было ни души, ставни закрыты, темно. Я сел в пустом зале, дожидаясь, что кто-нибудь придет; прождал четверть часа. Неужели все еще спят? Я покашлял, скрипнул стулом, посмотрел на часы: без пяти семь. В раздражении я вернулся в номер. Через двадцать минут снова спустился. По-прежнему никого! “Есть тут кто-нибудь?” — крикнул я. Тишина. Я вышел, так и не позавтракав.

На улице тоже было тихо. Слишком тихо. Никакого движения; машины, аккуратно припаркованные у тротуара, выглядели брошенными. Витрины магазинов были зашторены, вывески не горели. Казалось, было воскресенье или день всеобщей забастовки. Я снова посмотрел на часы: восемь утра.

Я прошел немного, встревоженно озираясь: что же случилось? Я строил разные догадки: это розыгрыш, и весь город участвует в заговоре; или, может быть, все население ночью эвакуировали, а я спал и не слышал сирен? Или четырнадцатое мая здесь выходной?

Я шел по безлюдному центру в надежде найти открытое бистро, услышать наконец живой голос. Сколько времени я так шагал? Я вышел на площадь, посреди которой был фонтан, — изо рта каменного ангелочка не лилась вода. Даже фонтаны спали! В растерянности я присел на скамейку. На меня вдруг навалилась сильная усталость. Я сладко зевнул; мне хотелось лечь и уснуть прямо здесь, но лучше было все же вернуться в гостиницу. И я отправился в обратный путь. Как я дошел — почти не помню. Я то и дело давил зевоту, будто не спал трое суток. Может быть, я заболел? Неужели подцепил грипп? Ничего не соображая, я доплелся до гостиницы, по-прежнему пустой и тихой, с трудом поднялся по лестнице. Часы показывали десять минут десятого. Не раздевшись, даже не сняв ботинки, я рухнул на кровать.

Я проспал двадцать два часа. Когда я проснулся, снова было утро, семь часов, за окном рассвело. Собравшись с мыслями, я вспомнил свои вчерашние злоключения. В ванной я умылся холодной водой; вид у меня был больной, одежда помята.

Я спустился вниз. Еще с лестницы я услышал голоса и вздохнул с огромным облегчением: если бы город по-прежнему спал, я бы этого не вынес. Хозяин усадил меня за накрытый к завтраку столик, болтая без умолку: Леру рано утром ушел на работу, газету вот-вот принесут, жарковато сегодня для мая и так далее. Мне подкатили столик на колесах, уставленный выпечкой и фруктами, — это неожиданное для такой скромной гостиницы изобилие порадовало меня, ибо я люблю хорошо поесть.

— А где вы были вчера? — спросил я хозяина.

Тот вздрогнул.

— Вчера? Здесь, где же еще.

— Я хочу сказать, вчера утром. Когда я спустился, все было закрыто. И в городе никого.

— Но... вы же приехали вчера вечером! — Он пожал плечами. — Вы, верно, шутите!

С этими словами он ушел. Я призадумался: возможно ли, что мое вчерашнее приключение было сном? Недоумевая, я съел два круассана и несколько тостов и отправился продавать свое конторское оборудование.

Только позже, у одного клиента, я увидел на календаре сегодняшнюю дату — пятнадцатое мая. Значит, я все-таки приехал позавчера. Я даже пошатнулся: стало быть, все правда, вчера было четырнадцатое мая, и прогулка по пустому городу мне не приснилась. Меня охватила паника, но я все же взял себя в руки. Худо-бедно завершив рабочий день, я вернулся в гостиницу и долго лежал в ванне. Спустившись к ужину, я застал в зале Леру, который подсел ко мне за столик и с забавными подробностями рассказал, как рухнул его дом. Мне хотелось поделиться с ним вчерашней историей, но я боялся, что он поднимет меня на смех. Мы расстались около десяти часов. Мне было по-прежнему тревожно, и я очень устал; у лестницы я встретил жену хозяина, которая чуть заметно улыбнулась, увидев, как я зеваю, едва не сворачивая челюсть. В номере я сразу бросился на кровать. Наверно, я все-таки заболел. С этой мыслью я провалился в сон без сновидений.

— Просыпайтесь. Уже полдень.

Жена хозяина тихонько трясла меня за плечо. Я сел в постели: полдень?

— Но...

— Полдень, — повторила она. — Суббота, полдень.

— Вы хотите сказать, пятница.

— Нет, суббота. В пятницу вы спали. Мы все спали.

— Что, простите?

— Пора вставать. Если вы снова заснете, Бог знает, когда проснетесь.

Хозяйка раздвинула занавески; солнечный свет залил комнату. Она присела на край кровати.

— Сейчас я вам все объясню. — Помедлив, она вздохнула. — В Сент-Эрмье, — начала она, — мы живем через день; каждый второй день уходит в ночь, и мы спим. Мы все спим очень много. Мы просто обожаем спать.

— Но, значит, вчера...

— Позавчера, — поправила она.

— Да, позавчера: я встал, и...

— Вот это очень странно, — перебила она меня. — Обычно это передается и приезжим, они спят столько же, сколько и мы. — Она взглянула в окно. — Иной раз мне думается, не портим ли мы нашу жизнь? Вы все живете вдвое больше нас. А иногда, наоборот, я говорю себе, что нам повезло, ведь мы избавлены от половины жизни. Может быть, еще лучше было бы жить через два дня на третий, а то и вовсе раз в неделю? — Она поднялась, отряхнула юбку. — Теперь вставайте. Берегитесь снотворного действия этого города. Если вы сейчас заснете, мне вас не добудиться.

И она тихонько затворила за собой дверь.

Я покинул Сент-Эрмье в тот же день, ужаснувшись при одной мысли, что могу снова уснуть. Увидев, как я спускаюсь с чемоданом, хозяин хотел было приготовить мне завтрак. Я отказался и попросил счет. Две строчки в нем были вычеркнуты. “Две ночи бесплатно, подарок от заведения”, — объяснил он. Я без лишних слов расплатился».

Друг Гулда несколько мгновений помолчал, задумчиво глядя на свой коньяк.

«Вот такая история. Я уехал из Сент-Эрмье в субботу восемнадцатого мая. Шел дождь. Я включил радио. Поверите ли? Я вновь услышал ту же самую передачу от тринадцатого мая тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года. Ничего не понимая, посмотрел на часы: календарь показывал тринадцатое мая! Я провел в этом городе два дня, превратившиеся затем в пять, и вернулся к отправной точке. Не схожу ли я с ума? Но самое невероятное — на моих часах, прекрасных золотых часах, оказалось сорок восемь делений вместо двенадцати! И, как я заметил в дальнейшем, по ночам они отстают».

И он показал нам на своем запястье эту диковинку, на которой из-за позднего часа секундная стрелка и вправду ползла до странного медленно, отчего вдруг возникало ощущение вечности и очень хотелось спать.

I. Батареи

— Чтобы понять эти книги — я называю их «батареями», — я предлагаю провести короткий опыт, который прольет свет. Прольет свет — это верно сказано! — так говорил Гулд о полке, на которой я не нашел ничего особенного, разве что, приблизившись к ней, ощутил, как слегка повеяло теплом.

Неспешными, чуть наигранными движениями (он всегда так ведет себя, когда говорит о своих коллекциях) Гулд достал маленькую лампочку, из тех, что ввинчивают в карманные фонарики. Улыбаясь, словно фокусник, готовящийся вытащить из шляпы кролика или извлечь невредимую женщину из ящика, ощетинившегося кинжалами, он провел ею над расставленными на полке книгами.

— Смотрите.

И тут, к моему изумлению, волосок покраснел, а когда Гулд приставил цоколь лампочки вплотную к корешку одной из книг, загорелся.

— Что за чудеса? — спросил я, ища глазами спрятанный источник тока.

— Поразительно, правда? — отозвался Гулд, водя лампочкой перед книгами, — свет то тускнел, то становился ярче. — Вот они — «книги-батареи».

Я попросил его рассказать о них побольше; сияя от восторга, он объяснил все.

— «Книги-батареи» — потому что они содержат в себе энергию. С точки зрения физики, согласен, это звучит неправдоподобно; и тем не менее это правда. Объяснение, на мой взгляд, следующее: их авторы вложили в них столько сердечного жара, они с такой энергией отдавались своему творчеству, что их книги ею заряжены. Теперь они возвращают ее, причем по-разному: эти вот — электрические, но у меня есть еще и магнитные, и теплотворные. Некоторые даже фосфоресцируют, но этот зрелищный феномен не возникает по заказу. Я имел бы большой успех у магов-иллюзионистов, если бы мог добиваться его по своему желанию.

Гулд поиграл лампочкой, приставляя ее то к одной, то к другой книге. («День, ночь, день, ночь», — приговаривал он, улыбаясь.)

— Разумеется, энергии моя коллекция производит не так уж много, — продолжал он, — и вряд ли она осветит в обозримом будущем Париж. Но все же я еще надеюсь пополнить ее новыми, более мощными книгами. Нет ничего невозможного: если я нашел книги, от которых загорается лампочка в две десятых ампера, почему бы не найти и другие, способные зажечь новогоднюю гирлянду или фару велосипеда? Я мечтаю со временем сделать мое жилище автономным, и чтобы когда-нибудь, благодаря моему гению и поэтической мощи великих писателей, каждый дом мог бы освещаться и обогреваться от библиотеки с подбором авторов по моему списку. — Гулд задумчиво помолчал. — Как знать? Может быть, есть где-то на свете взрывоопасный роман, заряженный энергией, как атомная бомба? Народы еще будут спорить за самых термоядерных писателей, как когда-то за ученых, и заставят их писать бомбы, которыми вооружат свои войска.

Гулд разглагольствовал еще долго, все больше удаляясь от реальности («бесплатное электричество от литературы»; «программа “нефть против литературы”»; «в четвертом тысячелетии гении будут поставлять топливо для ракет, на которых человечество доберется до Марса и Плутона»; «книга — наше черное золото» и так далее) и размахивая руками в каком-то одержимом упоении. Потом он взял меня за рукав и увел от книг-батарей, сказав, что слишком долго находиться подле них утомительно.

— Они излучают энергию, — добавил он с подозрением, — но порой мне думается, не высасывают ли они ее из читателей.

Когда я вернулся домой, неудержимое научное любопытство повлекло меня в мой рабочий кабинет; там я вывинтил лампочку из настольной лампы и приложил ее к роману, над которым корплю уже много недель. Увы, ничего не произошло, и я едва удержался, чтобы не выбросить рукопись в корзину.