Провинциальный театр выразил желание запказать набор стульев для спектакля "Отелло", и Николай Самоваров, приработка ради, отправился в захолустный Ушуйск. И почти сразу пожалел об этом. В театре бушевали страсти; зависть и неудовлетворённое честолюбие подогревались артистическим темпераментом, любовные треугольники накладывались на любовные пятиугольники… Когда одна из главных участниц театральных интриг была найдена задушенной, обстоятельства сложились так, что Самоварову, бывшему милиционеру, а ныне скромному ремесленнику, пришлось стать детективом поневоле.
1.0
Она стала некрасивой. Он предположить даже не мог, что это случится так сразу. Она ведь всегда была — и в болезни! и с насморком! с ячменем во весь глаз! — непобедимо и единственно прекрасна. Всего несколько минут назад она дергалась и билась в его руках, упиралась коленкой, хрипела и терзала его презрительно сдвинутыми ресницами, ненавидящим, шумным дыханием и последними своими словами, полуслышными, в которых не было ни страха, ни мольбы о пощаде, а только злость и животное усилие дышать. Теперь она лежала неподвижно, и вместе с жизнью, с дерганьем и движением мышц, с дыханием и злостью из нее ушло ее могущество и ее красота. Только-то и всего! А ведь сколько лет он мучился…
Он устало сел в кресло, снова взглянул на нее и отвернулся. Противное зрелище. Беспомощно раскинутые ноги (левая согнута так нелепо!) — и лицо ужасное, лицо трупа с этим бессмысленно, в сторону и вверх уставленным взглядом и с приоткрытым ртом. Вся-то ее загадка была в том, что она была живая. Кончилась загадка. Разгадалась. Она теперь стала некрасивая. Про царицу Тамару — вранье (он смутно, из школьных лет, помнил лермонтовские стихи, которые когда-то любил декламировать) — нет у мертвых красоты и быть не может, хоть все цветы снеси в эту комнату. Да какие, к черту, стихи! Сейчас просто уйти надо. Просто с кресла встать хотя бы. Здесь делать нечего.
Он неохотно встал, огляделся. «Хватался я тут за что-нибудь? Ведь будут отпечатки пальцев искать, я знаю, — соображал он. — Вроде бы не брался я ни за что гладкое… До чего быстро все вышло!» Он все-таки достал из кармана мятый, нечистый носовой платок и тщательно вытер спинку кровати, подлокотники кресла, край стола, к которому даже не прикасался — так, на всякий случай. Он не спасал себя, он инстинктивно делал то, что надо, что делают в таких случаях другие. Зажимает же всякий рану, если видит кровь — даже если совсем не больно! Затем он надел перчатки, осторожно вышел и так же осторожно прикрыл за собой дверь. Замок сработал послушно, только чуть слышно глотнул свой железный язык. Все, теперь тишина, страшная квартира заперта. Никто ничего не узнает.
Он бесшумно спустился по лестнице и вышел во двор. Здесь было темно и глухо. Сразу стало легче. Это свет ему мешал, он понял. А сейчас — нырнуть скорее в темноту, как рыба в воду. Освещенное все на виду, а в темноте будто и нет ничего, не существует. И квартиры той нет… А здесь все-таки темнота не полная: в доме напротив, на первом этаже, ярко освещено окно, и даже будто женский силуэт мелькнул. Что там? Вот еще окно, где не спят. Ведь поздно, здесь, в глуши, рано ложатся, ну, может, телевизор посмотрят, уже из-под одеяла… К чему этот яркий свет? Может, вино пьют, может, так сидят. А может, случилось что-то, у кого-то сердце остановилось, «скорую» ждут. Или муж не пришел домой ночевать — и уже не придет никогда. Или ребенок плачет, плачет, плачет. Или кто-то кого-то убил… Он вздрогнул от этой мысли. Надо же, как легко это у него проболталось. Не привык еще, не осознал, что это он и убил. В темноте успокоился — ничего не видно, значит, и не было ничего. Было!.. Проклятое желтое окно, сколько от него свету! И чего торчать битый час под
Он почти побежал, но, сворачивая за угол, оглянулся — и увидел
Художник Кульковский ничего не смыслил в стульях. Эти скверные эскизики! Нарисованы явно между делом, если не под хмельком! Никогда венецианский мавр не сел бы на такую дрянь!
«Занес меня черт в эту тьмутаракань, в эту авантюру, в эти глупости», — скрипел зубами Николай Самоваров, делая с кособокого рисунка Кульковского аккуратный чертежик. Чертежик продвигался плохо. В голову лезли невеселые мысли. Прогадал он, прогадал с этой халтурой! Деньгами и не пахнет. Уехать — и дело с концом. Самоваров потом сам удивлялся: ему захотелось почти сразу уехать, сбежать, исчезнуть. Но неведомая сила (его собственная глупость, как он надеялся) крепко держала, цепляла крючьями и впихнула-таки в котел событий, перевернувших его жизнь.
Поначалу он просто скучал. Это была противная, тяжелая скука витязя на распутье. Чужой город почти не был виден в то утро за перламутрово-немытым окном. Валил густой мартовский снег. Снег тут же таял, и с потолка в большой эмалированный таз падали увесистые капли. Крыша Ушуйского драматического театра протекала, а цех декорационной живописи, где сидел тогда Самоваров, располагался под самой крышей. Было тут страшновато. Гораздо больше, чем утробное бульканье и ёканье капель с потолка, пугал сам потолок. Он нависал над головой громадным брюхом. Этакий купол, только перевернутый наоборот, Самоваров в жизни не видел ничего подобного. Капало как раз оттуда, из центра брюха, из самого пупа, и казалось, что вот-вот обвисший, мокрый свод падет и расплющит Самоварова. в лепешку. Театральные старожилы уверяли, что этот потолок всегда висел пузырем, даже в незапамятные времена, когда тут не театр был, а Купеческий клуб — и никого до сих пор не пришибло. Конечно, все поначалу боятся, но потом привыкают. Это, мол, дело времени.
Самоваров тогда с ужасной выпуклостью потолка еще не сжился, однако и показать, что трусит, не хотел: ясноглазая сшивальщица холстов Лена отважно уселась со своей швейной машинкой прямо рядом с тазом, и строчила себе какие-то черные кулисы. Изящная золоченая головка ее «Зингера» мерно клевала иглой жесткую синтетику. «Сколько этой машинке лет? Много больше восьмидесяти, — вяло размышлял Самоваров. — А ход до сих пор какой мощный, легкий, благородный. Как у «мерседеса»…
Стрекот «Зингера» убаюкивал А тут еще тазик с капелью, а тут еще смутные голоса репетиции «Отелло» внизу, на сцене… Самоваров стал неудержимо клониться к чертежу и даже видеть обрывки быстрых нелепых снов. Один сон оказался довольно шумным. Кто-то неясно кричал, что-то упало, затем раздался дружный многоголосый визг. Самоваров вздрогнул, разнял веки и обнаружил, что он вздремнул за столом в Ушуйском театре. Капли исправно падали в таз, но «Зингер» молчал: сшивальщица Лена поспешно выбиралась из кучи строченных кулис и прислушивалась к шуму. Шум шел снизу, со сцены.
— Бурная репетиция, покачал головой Самоваров. — Шекспир!
Лена не согласилась:
— Какой Шекспир! Дерутся вроде. Пойти глянуть…
На ее лице просияла древняя радость предвкушения зрелищ. И не тех зрелищ, что обманут. Фильм, спектакль могут и не удасться, но пожар! но поимка вора! но прорыв канализации с гейзером удушливого кипятка! но драка! но смертная казнь, наконец. Тут зрителю грозит одна только беда — опоздать. Поэтому Лена прытко выскочила в сумрачный коридор. Самоваров устремился за ней. Не то чтобы он любил поглазеть на мордобой, — скорее, от скуки. Он инстинктивно ринулся за Леной и за вторым или третьим коридорным поворотом пожалел уже о своем глупом порыве. Забежал он довольно-таки далеко, и теперь хотел бы вернуться в декорационный цех, но он только первый день работал в театре и еще не изучил всех закоулков большого старого дома. Плотная фигура швеи маячила впереди и все норовила исчезнуть то в коридорном мраке, то в воронке винтовой лестницы. Самоваров мчался за ней, как прихрамывающая усатая Алиса за кроликом в сатиновом халате.
Когда Самоваров вслед за Леной из темного какого-то прохода вдруг выпрыгнул прямо на сцену, под резкий свет софитов, он был влажен и розов лицом. Смотрелся бы он очень глупо, если кто-нибудь вдруг стал на него смотреть. К счастью, зрители (кучка актеров на сцене, вахтер Бердников и бухгалтерша в кулисах, а также какие-то неразличимые из-за темноты фигуры в зале) жадно наблюдали, как ведущий актер Геннадий Карнаухов, он же Отелло в репетируемой пьесе, терзает художественного руководителя театра и постановщика спектакля Владимира Константиновича Мумозина. Карнаухов был мужчина рослый, крупный, мощно сложенный. Он держал небольшого Владимира Константиновича за грудки, дышал с сипом и спрашивал громовым шепотом:
— Что ты сказал? Кого ты иметь не захотел? Кто тебе предлагался?
На висках актера извивались крупные жилы, лысина ослепительно блестела. Он с невероятной легкостью таскал режиссера из конца в конец сцены, и таскал, видимо, уже давно, потому что кругом валялись перевернутые стулья, а кое-где на полу поблескивали бежевые пуговицы с мумозинского костюма. Отелло все усиливал хватку. Послышался треск бежевых одежд.
— Бандит! Духовный банкрот! — жалко выкрикнул полуудушенный Мумозин. — Вам не место на сцене русского психологического театра! Вам и вашей развратной выскочке!
— Кто развратный? Ты с ней развратничал? — ревел Геннадий и снова тащил Мумозина.
Каждый новый рывок, протаскивание тела режиссера или падение стула вызывали взрыв женского визга. Женщины взвизгивали дружно, хоть и на разные голоса, но в действие вмешиваться не смели и не двигались с места. Они очень напоминали оперный хор, озабоченный чисто вокальными трудностями, когда он стройно голосит в конце первого акта.
Одна актриса в сером не визжала. Она стояла в сторонке и вскоре исчезла.
Как только Мумозин совсем обессилел и подогнул коленки, Карнаухов мощным взмахом поднял его и так затряс, что красивая почвенническая борода режиссера запрыгала из стороны в сторону. Одна немолодая женщина, вся в фиолетовом, не вынесла этого зрелища. Она покинула хор, подскочила к Карнаухову сзади и повисла на его мощной шее. Ведущий актер сразу побурел, ужасно и совсем по-шекспировски выкатил глаза и уронил Мумозина. Упали при этом все трое: снизу Мумозин, на него Карнаухов, сверху фиолетовая. Непрерывно крича, чтобы вызвали милицию и психиатрическую неотложку для Карнаухова, фиолетовая женщина колотила изо всех сил кулаками по широкой бесчувственной спине актера и норовила попасть по затылку.
— Нет, полюбуйтесь! Она вообразила, что хозяйка здесь! Что может кого-то нравственности учить! духовности! — перекрыл оперный визг еще один женский голос, очень сильный и чуть нечистый, явно актерский. В бой вступила высокая блондинка. Она обеими руками вцепилась в волосы первой воительницы, да так, что та завопила новым, животным голосом. Хор тоже наддал звука.
Молодой актер с помятым лицом небрежно бросил:
— Ну и карамбой из-за какой-то дряни!
Актер этот, хотя глаза его так и бегали, наблюдал побоище с кривой усмешкой. Он собрался, наверное, ухмыльнуться еще кривее, но не успел: кто-то в малиновом пиджаке подскочил к нему и тоже схватил за грудки. Помятый сначала попятился от неожиданности, но был настолько выше и сильнее обидчика, что тот тут же отлетел поразительно далеко, будто был не из плоти, а слабо набит тряпками. Малиновый пиджак и ярко начищенные туфли мелькнули в широко качнувшихся кулисах.
— Юрочка! — не в лад взвизгнул хор и наконец преодолел оперное бездействие. Часть хора бросилась в кулису поднимать пострадавшего. «Низость! — орал он оттуда. — Какая низость! Они когда-нибудь добьют ее!»
Другая часть хора разняла дерущихся женщин и стала извлекать из-под них Мумозина с Карнауховым. Вахтер Бердников очень старался и так заломил фиолетовой руку за спину, что она от внезапной боли вскинулась канканом. Белокурая отбежала в сторону и теперь смотрела на соперницу уничтожающе, искоса (конечно, актриса!). При каждом шумном выразительном вдохе ее гладкая белая шея шла мелкими складками и жилками, натягивалась — и вновь распускалась на выдохе.
Карнаухов с Мумозиным разошлись сами. Первый спокойно отправился в сторону буфета. Художественный руководитель тоже вскочил с пола довольно легко. Он был извалян в пыли, истерзан, но выглядел достойно. Удивительно, но никакого хора теперь уже нигде не было. И женщины все куда-то рассосались, и зал был пуст, и вахтер Бердников где-то далеко, у служебного входа, кричал по телефону: «Нет его и не будет сегодня!» Дже сшивальщица холстов Лена успела скрыться за большой, грубо размалеванной фанерой. Только несколько бежевых пуговок лежало на полу да стоял посреди сцены остолбеневший и смущенный Самоваров. Мумозин хотел что-то сказать ему, но не сказал и удалился, небрежно сунув руку в надорванный карман пиджака.
Лена выбралась из-за фанеры и улыбнулась Самоварову:
— Ну вот, кончилось. Вы что же, опять в цех пойдете?
Самоваров мрачно кивнул. Ему все меньше нравился Ушуйский драматический театр. «Надо делать отсюда ноги», — решил он.
Лена повела его к булькающему кошмару под крышей другой дорогой, которая была длиннее, чем коридорные катакомбы. Но спешить было некуда, а осмотр фойе — тоже развлечение.
Фойе Ушуйского театра было великолепно. Бывший Купеческий клуб представал тут во всей красе. Мелькали густые хороводы колонн, сдобная лепнина клубилась на потолке. За опущенными шторами смутно белели непогодой огромные полукруглые окна. Присмотревшись, Самоваров с изумлением заметил вдоль стен множество семейных диван-кроватей с практичной зелененькой обивкой. Одна из стен, как водится, была увешана фотографиями артистов.
— Какие у вас, однако, страсти здесь кипят, — заметил Самоваров, остановился у этой стены и стал разглядывать актерские улыбки.
— Бывает, — гордо подтвердила Лена. — Не каждый день, конечно, дерутся, но бывает…
Портреты на стене висели по чинам. Изображение художественного руководителя В.К. Мумозина было значительно крупнее прочих и обведено толстым багетом. Затем шли снимки звезд, очень давние. Например, Отелло-Карнаухов был тут не лыс, а с дремучими кудрями до плеч. Даже нос, кажется, был другой. Поубавилось кудрей и на воинственной блондинке, которая оказалась А. Карнауховой.
— Ага, — догадался Самоваров. — Так это его жена! Понятно теперь, почему она бросилась на фиолетовую.
Лена хмыкнула:
— Как бы не так! Альбина и сама бы Геннаше глаза выцарапала с радостью. Думаю, ей Мумозиху оттаскать захотелось. И поделом — такая баба противная. А Геннаше она не жена.
— Как это? — удивился Самоваров. — А фамилия? Может, сестра? тетка?
— Была жена, а теперь нет. Вон и сыночек их совместный висит.
Действительно, имелся в галерее еще один Карнаухов, и тоже Г. Это он зашвырнул Юрочку в кулисы. На портрете он был еще помятее, чем в жизни, и Лена сочувственно вздохнула, глянув на его глумливую улыбку.
— Жаль, что мы так и не поняли, из-за чего началась драка, — вздохнул Самоваров.
Лена посмотрела на него, как на слабоумного.
— Чего тут не понять? Вы же там стояли! Слышали, что Глебка сказал? Из-за нее все, из-за кого же еще! Третий год она у нас — и третий год, как на вулкане.
— Какой Глебка?
— Карнаухов Глебка, этот вот сынок совместный ихний. Вы же в самой середке стояли! Не слышали разве? Он еще сказал: сколько шуму из-за дряни.
— Но я не понял, о ком это он.
Лена взяла Самоварова за рукав и направилась вдоль актерской галереи. В самом ее конце, почти там, где по заветам Станиславского начинались уже портреты технических работников, вплоть до вахтера Бердникова и шофера Вити, висела фотография, под которой было написано: «Арт. Т. Пермякова».
— Вот она, Татьяна-красавица, — пояснила Лена, хотя красавицей арт. Т. Пермякова вовсе не была. Самоваров смутно припомнил, что это, кажется, та самая невзрачная Дездемона в сером, которая единственная не визжала во время побоища.
— Она, она это, — подтвердила Лена. — В свитерочке была. Улизнула, как только жарко стало. Улизнуть она мастерица! Отмочит номер, а всех потом лихоманка бьет. Она и Геннашу у Альбины увела.
— Г. Карнаухова у А. Карнауховой? — Самоваров вроде начинал что-то понимать. — Младший, значит, из-за этого ругался? Обидно за мать?
Лена покачала головой:
— Да нет же! Как раз Глебка и привез сюда Татьяну из Нетска. Она его невестой была. Уже и свадьбу назначили, Альбина для молодых комнату очистила, стенку купила. Вышла свадьба, да не та! Татьяна на папашу набросилась. А тот просто одурел! И если б он один! Все как с ума посходили: «Талант! Талант!» В основном, конечно, мужики про талант голосили… Я в этом не разбираюсь — может, у нее еще и талант ко всему придачу есть… Но доиграется когда-нибудь девка. Добром это все не кончится.
Самоваров заново перетасовал ушуйских звезд:
— Так значит, Татьяна — жена Геннадия Карнаухова? За что же он тогда Мумозина трепал?
— Не жена она уже Геннаше, — эпически сообщила Лена. — Не жена. Это сериал целый. А чего вы хотите? Тут театр! Все не как у людей. Я раньше на швейной фабрике работала (она теперь закрылась) — так там триста человек за десять лет столько начудить и наворотить не могли, сколько
— Должно быть, и в самом деле хорошая актриса? — предположил Самоваров. — На вид довольно неприметная девушка. Я, правда, на сцене ее не видел…
— Так поглядите! Сегодня как раз «Последняя жертва» идет. Не помню, чья пьеса, но хорошая, жизненная, второй сезон держится. Не то что «Палата № 6» — та полраза только прошла.
— Как это полраза? — не понял Самоваров.
— А так. Когда Шехтмана нашего инфаркт разбил, прислали из Нетска нового главного. Тот сразу давай «Палату» ставить. И такого наставил, что зритель еще до перерыва домой пошел. А как тут не пойти? Тут и без театра тошно, а такое…
Лена (они были уже в цехе, под устрашающим брюхом потолка) понизила голос и сообщила Самоварову доверительно, как своему человеку:
— Срамотища! Вы не подумайте, что мы деревня, темнота. Эротика — пожалуйста! Это бы на ура прошло. У нас даже Альбина Карнаухова лет десять тому, в «Детях Арбата», четыре раза голая за один акт выходила! Мы тоже кое в чем понимаем. Но здесь! В «Палате» в этой один артист как бы блевал вначале. Долго блевал, минут десять. Понарошку, но все равно неприятно — артист был хороший, и у него очень похоже получалось. Потом он… потом мочился в ведро!.. За тюлем, и тоже понарошку, чайник для этого ставили, чтоб, вроде, струя-то шла. А звук по радио усиливали. Выходило тоже натурально. Вот после ведра зритель домой и потянулся. А чего? Как блюют да мочатся, можно ведь, кто хочет, и без театра посмотреть. И деньги не надо платить. Город у нас маленький, куда еще пойти вечером? На премьерах всегда народу много, все нарядные. Кучумов сам обязательно бывает. А тут блюют… В буфет после такого не потянет. Вот и пошел народ по домам. Главного этого погнали, взяли Мумозина. А артист, что блевал и мочился, съехал через неделю в Кемерово. От сраму, наверное.
«Дурдом какой-то! — затосковал Самоваров. — Глушь, а поди ж ты, тоже новации, скандалы. Как в лучших домах… Романы такие, что не разберешь, кто чей совместный сын. И роковая женщина Таня имеется. Нескучно устроились ребята! Но я-то, я-то, вполне нормальный человек, что здесь делаю? Двенадцать стульев под Отелло? Это химера, бред, причуда сумасшедшего. Разве дождешься нормальной и своевременной оплаты от этих полоумных? Это даже не пилорама. Черт меня занес…»
Чертыхания Самоварова прервал громкий стук в дверь. Тут же, не дожидаясь никакого ответа, в цех ввалился заведующий постановочной частью Ушуйского театра. Завпост был высок: его курчавая шевелюра, похожая на посудную мочалку, практически упиралась в пузырь потолка. У него был такой оглушительный голос и такие разряды энергии насыщали пространство вокруг него, что Самоваров малодушно пожелал, чтобы завпост скорее вышел: казалось, аварийный потолок уже потрескивает и надламывается от одного его присутствия.
— Эдик, ты меня напугал! — простонала Лена. Всюду, где появлялся завпост, кто-нибудь обязательно говорил эту фразу.
Звали завпоста аристократически Эдуардом Сергеевичем Шереметевым.
— Господин Самоваров! — заорал Эдик. — Решилось у вас с жильем! Я в ту сторону как раз еду и вас подброшу! Собирайтесь!
— Юрочкина комната? — осведомилась Лена, не поднимая головы от «Зингера».
— Ну да! — радостно проорал Шереметев и на иной уже ноте, но так же громко пояснил Самоварову:
— Это наша служебная квартира. И комната у вас великолепная! Вот ключи! Соседи тоже отличные! Уксусов и Яцкевич!
— А этот пельмень где? — снова спросила Лена.
— Отселили в восьмую. Нудный очень! Зато эти ребята классные! Идемте! Господин Самоваров!
Господин Самоваров пытался мямлить, что он еще не решил, будет ли делать Отелловы стулья, что ему срочно в Нетск надо, но Эдик, похоже, был глуховат или ничего не пожелал слушать. Он почти снес Самоварова по лестнице в вестибюль. У входа их поджидал шофер Витя. К Вите прислонена была видавшая виды полосатая раскладушка с подозрительным рыжим пятном посередине. У ног Вити лежал огромный нечистый мешок.
— Мебели там никакой нету, — радостно орал Шереметев, — так будет вам где спать. А в мешке — постель! Только расписочку мне подмахните! Вот здесь! И здесь!
Самоваров, чтобы отвязаться, послушно расписался в обладании гнусной раскладушкой. На бумажке аристократической рукой Эдика было начертано: «падушка» и «росклодушка». «Джунгли! — подумал Самоваров. — Целое общество знатоков родного языка! Куда я смотрел? Черт меня занес…»
Халтуру эту в Ушуйске сосватал Самоварову Вовка Кульковский, тот самый, что ни бельмеса не смыслил в стульях. Вовка много лет работал в Нетском музее. Самоваров служил там реставратором мебели, а Вовка писал этикетки, объявления да афиши перед входом. Хороший Вовка был парень, то есть, простой, компанейский и с безалаберной личной жизнью. Считалось, что он вот-вот выберется на хорошую твердую дорогу, а пока чудит, начинает, пробует. В парнях Вовка ходил даже в сорок лет, когда уже и потолстел, и обрюзг, и начал плешиветь. Как всякий хороший парень, он попивал, и все усерднее, так что в конце концов к этикеткам его перестали допускать, благо подоспели компьютеры с принтерами, заенившими шкодливую и трясущуюся Вовкину руку. Но и афиши Кульковского делались все хуже и хуже. И пробил его час. Однажды, в последнюю ночь перед ответственной выставкой, нетвердый в ногах, страдающий, жалкий Вовка на громадной холстине криво навалял пучок редисок (он потом уверял, что изобразил кисти и резцы) и написал «Исскусство нимецкого ринисанса». Тогдашний директор музея Оленьков немедленно изгнал хорошего парня. Сердобольные сотрудники музея очень горевали и были уверены, что Кульковский вскорости умрет под забором.
Но Вовка очутился не под забором, а, напротив, главным художником Ушуйского районного драмтеатра. Конечно, Ушуйск — порядочная дыра в сравнении с блистательным Нетском, но все-таки музейные были поражены Вовкиной метаморфозой. К тому же он остепенился и женился на местной жительнице Лене, этой мудрой и прелестной сшивальщице холстов. Самоваров, в отличие от музейных дам, ничему не удивился. Он знал, что у хороших парней полно столь же хороших друзей. Тогдашний ушуйский художник совсем спился. На его место хороший парень Эдик выписал полуспившегося Вовку. Судя по «росклодушке», они были во всех отношениях родственные души.
Вовка позвонил Самоварову из Ушуйска неделю назад. Он поведал, что тамошний художественный руководитель, некто Мумозин ставит «Отелло» и жаждет, чтобы мавр восседал не менее чем на двенадцати стульях изысканного стиля. Местные столяры Матвеич и Михалыч по дурновкусию годились якобы только дрова рубить, и Вовка обещал сыскать в Нетске самого лучшего мастера. В качестве последнего он разрекламировал Самоварова. Называлась порядочная сумма. На сумму-то Самоваров и клюнул. Он широко халтурил и не только жевал свой кусок хлеба, но и пополнял свою, лучшую в Нетске, коллекцию самоваров. Поэтому в один прекрасный день он и объявился в районном городке Ушуйске.
Совсем не день это был, а утро. И не прекрасное, а такое скверное, что Самоваров сразу понял — дело не заладится. Перво-наперво Вовка не встретил его на вокзале, хотя обещал. Самоваров, ругаясь и меся неуклюжими шагами первопроходца периферийные снега, сам отправился отыскивать жилище Кульковского. Вовка жилище это расписывал как хоромы, где приезжая знаменитость раскинется со всем мыслимым комфортом. На деле хоромы оказались половиной деревянного домишки. Полудомишко принадлежал швее Лене испокон веку, но кособок и кривоват был, будто сделан по нетрезвому эскизу Кульковского. В двух тесных, уютных, страшно натопленных комнатках помещались домовладелица Лена, ее четырнадцатилетний сын от первого брака и сам главный художник Кульковский. Последний возлежал посреди белоснежной, в кружевах и рюшах, супружеской постели с подушкой под поясницей. Накануне его сразил радикулитный прострел. За два года провинциальной семейной жизни Вовка посвежел, побелел, даже покрасивел. И все-таки на него было жалко смотреть. Он боялся пошевелиться, морщился и жаловался тоненьким голосом, приличным, по его мнению, для больного:
— У! Боль адская! Лежишь колодой! И самое подлое, брат: не то что согнуться, даже задницу сам себе подтереть не можешь!
Самоваров призадумался. При таких заботах докучать Лене еще и своим присутствием, своим аппетитом и прочими нуждами было бы неделикатно. У Самоварова мелькнула впервые здравая мысль убраться восвояси.
— Что ты! Что ты! — вскричал Кульковский. Шевелить торсом или конечностями он боялся, поэтому изо всех сил задергал бровями. — Что ты! Мумозин тобой прямо бредит! Луну для тебя достанет! Не хочешь у нас жить — иди в лучшую гостиницу! В «Кучум»! Мумозин денег не пожалеет!
Самоваров хотел денег и заколебался. Взяв под мышку кособокие Вовкины эскизы, он в сопровождении Лены отправился-таки в театр. Белокаменное веселенькое здание ему понравилось, и он с благодушной улыбкой ступил на порог кабинета художественного руководителя.
Владимир Константинович Мумозин сидел за массивным столом под шестью собственными портретами в разных ролях. Он увидел посетителя и тотчас включил настольную лампу с розовым будуарным колпаком. Лампа очень выгодно подсвечивала его приятную внешность и поэтому всегда зажигалась при посторонних, особенно днем.
Самоваров завел речь о стульях и деньгах, но Мумозин встрепенулся, потер пальцем нос и вдруг заговорил о проблемах реалистического театра. Он был хорошо одет, в бежевое, и очень напоминал и лицом, и бородой, и голосом одного известного киноактера., только в его голубых глазах было что-то странное, птичье, дурное. Чем больше Самоваров его слушал, тем больше впадал в столбняк. Либо Вовка Кульковский врал, либо Вовка Кульковский глуп, как пень. Мумозин не только не бредил Самоваровым, но наоборот, возмущался, что к нему вечно являются клянчить работы и денег. При этом Владимир Константинович пощипывал собственное ухо и гневно сверлил гостя зрачками. Иногда он на минуту смолкал и наливался беспричинной осоловелой величавостью, как это бывает у петухов и других представителей отряда куриных. Посреди тирады против капризных нетских варягов Самоваров не выдержал и с острым желанием сказать: «Да пошел ты!..» встал. Владимир Константинович понял, что пересолил с величием, быстро переменился в лице, вскочил из-за стола и вдруг горячо обнял Самоварова. Наверное, даже поцеловал. Во всяком случае, Самоваров ощутил на щеке что-то влажное. От неожиданности он потерял равновесие, упал снова в кресло и получил уверения, что его ждали, о сотрудничестве с ним мечтали, а все его трудности будут немедленно улажены. Озадаченного Самоварова проводили в декорационный цех с дамокловым потолком. Ровно через час Мумозин был бит Карнауховым на сцене.
Теперь, подпрыгивая на неровном и твердом, как базальт, сидении театрального автобуса, Самоваров размышлял, как бы избавиться от радушного Эдика и удрать домой в Нетск. Именно сейчас вырваться было трудно: Шереметев вопил ему на ухо сведения о совершенно неразличимых за окном ушуйских достопримечательностях и навалился так, что дышать стало трудно. Рядом бойко дребезжала и позвякивала раскладушка.
Театральная служебная квартира помещалась во втором этаже обычной пятиэтажки. Это было бы вполне сносное трехкомнатное жилище, если б в нем не живали творческие натуры, причем ни одна натура не держалась здесь более полугода. Самоварову показали и предложили для пользования газовую плиту, густо, как сургучом, залитую супом. В мойке сложилась такая гора посуды, что носик крана пришлось свернуть вбок, и он ронял на пол редкие бахчисарайские слезы. В ванной вместо душа была дыра в стене, заткнутая тряпкой. Сам душ отощавшей змеей покоился в ванне. Тут же носились легконогие орды тараканов, коричневых и крупных, как шоколадные конфеты. При их виде Самоваров решился уехать сегодня же.
— Что же вы к себе не заходите? — послышался приветливый вопль Шереметева, а затем и долгий ржавый стон. Это шофер Витя силился разогнуть самоваровскую раскладушку.
Самоваров вошел «к себе» и обомлел. Он полагал, что все странное и безумное в Ушуйске он уже видел. Он ошибался. Конечно, комнатка была самая обыкновенная, действительно без мебели, оклеенная дешевыми обоями, где цветочек никогда не совпадает с листиком. Но поверх обойных листиков цвели иные цветы. Шершавой густотертой гуашью был изображен сумасшедший лес. Он произрастал от плинтусов, из циклопической гуашевой травы. На толстых, в руку, стеблях на уровне лица располагались розовые гвоздики величиной с хорошее жигулевское колесо, гигантские кривые ромашки и ультрамариновые, полуосыпавшиеся уже васильки. Сверху плыли облака, плавно переходившие в небрежную побелку.
— Красиво? — спросил шофер Витя. Он наслаждался видом открытого рта гостя.
— Очень, — вздохнул Самоваров.
— Юрочки Уксусова работа! — гордо прокричал Эдик. — Он у нас талант: и рисует, и на сцене играет. А резьбу его вы видели?
— Какую резьбу?
— На лестнице. Огромнейшая коряга! Как же вы не заметили?
— Так темно там, носа своего не видно, — иронически вставил Витя.
— Это днем темно! А вечером, под лампочкой, отлично видно!.. Ну, располагайтесь теперь, отдыхайте!
— У раскладушки этой ноги падают, — заботливо предупредил Витя. — Вы лучше чего-нибудь подставьте. И не думайте, что вам специально дрянь подсунули. Нет! Остальные у нас еще хуже: какие погнуты, каким парусину прожгли. Есть еще одна ничего, но у той голова падает.
Астматический сип театрального автобуса затих под окном. Самоваров поспешно оделся, взял дорожную сумку и покинул комнату с ромашками. Он надеялся, что навсегда.
В прихожей не было света, и Самоваров не понял, откуда выскочил Юрочка Уксусов. Смеркалось, но малиновый цвет пиджака еще можно было различить. «Этого Юрочку били сегодня после Мумозина», — вспомнил Самоваров.
— О, это вы! — почему-то удивился Юрочка. — Я думал, Мишка без меня уходит. Значит, спит еще, подлец!
Самоваров холодно пожал плечами и направился к выходу. Привычный к потемкам Юрочкин глаз приметил баул в руках нетского гостя.
— Вы в театр? — удивился Юрочка.
— На вокзал, — ответил Самоваров и приступил к ощупыванию замка.
— Дайте я вам помогу! — вызвался Уксусов. — Здесь надо пипочку нажать и двинуть собачку!
Самоваров мысленно торопил его и уже воображал, как по дороге забежит к Вовке, пошлет к черту его, Отелло и Отеллову меблировку и помчится в хорошем поезде прочь из этого городишки.
— Пожалуйста! — Юрочка распахнул дверь в унылую темь подъезда. — Только вы сегодня не уедете.
— Это еще почему?
— А вряд ли на шамырский поспеете. Ведь пять часов уже! До Мамонтова дизель будет только утром рано. Тупик у нас.
Ну да, ну да! Как это забыл Самоваров популярную легенду: ушуйские купцы давали громадную взятку честному инженеру-путейцу Овце-Овцеховскому, а тот оскорбился и из идейных соображений повел Великий Сибирский путь мимо богатого торгового Ушуйска через захолустный Нетск. В результате инженеровой щепетильности Нетск расцвел и стал мегаполисом, Ушуйск зачах, а Самоваров застрял на ночь в тараканьей квартирке. Мышеловка захлопнулась. Конечно, лучше было бы переночевать на вокзале, кабы знать… Но Самоваров вернулся в комнату с цветником, швырнул баул в угол и включил свет. Ужасные гвоздики запестрели у него перед глазами.
— Красиво? — спросил Юрочка, наивно просунув голову из коридора.
— Очень оригинально. Ваша работа?
— Моя. Это я в прошлом году… — замялся Юрочка и весь втянулся в комнату. Теперь, при электрическом свете, Самоваров мог видеть не только его малиновый пиджак, но и стрижку с челочкой, и глаза-смородины.
— Что ж вы сами не живете в такой красоте? — хмуро поинтересовался Самоваров.
Юрочка уселся на подоконник и серьезно ответил:
— Не могу. Вы ведь из Нетска? Художник?
— Из Нетска. — Это про себя Самоваров знал твердо. — Да, конечно, из Нетска. Художник?.. Можно и так сказать… По мебели.
— Тогда вы меня поймете! Бывают такие минуты… Я здесь жил, когда жена меня выгнала. Из-за театра. Я театром живу, а она считает меня дураком. Но это вам ни к чему… Мы с ней уже чужие люди. Она уже два раза после меня замуж выходила. И это вам ни к чему… Так вот, я тут жил, и однажды…
Он задумался.
— Нет, я все-таки имен называть не буду!.. Одна женщина… девушка… удивительная! Это всякий скажет, что удивительная. Многие говорят, что гениальная даже — но такое слово женщине не идет как-то, тем более молодой девушке, правда? Это больше солидным идет, правда?
Самоваров согласился.
— Она несчастна, — продолжил Юрочка. — Она любила одного человека, а потом увидела, какой он козел. Его фамилию я тоже не назову. Но нельзя жить с таким козлом! И он стал ее бить. Страшно бить.
Уксусов глубоко вздохнул. Самоваров с трудом свел причины со следствиями, и вдруг ему показалось, он понял, о ком речь. Крупные кулаки Карнаухова вообразить было легко. А бил он не Таню ли? Угадал на сей раз или нет?
— У нас в соседнем подъезде другая служебная квартира, там она и жила с этим козлом, — рассказывал Юрочка. — Она прибежала сюда в ноябре, босая, в халатике! Синяк под глазом… Вот здесь, в этой комнате, она ночевала. На раскладушке моей. А я на газетке здесь…
Уксусов показал в угол под ромашкой.
— Я и подумать не мог, чтоб она — такая! — и в моей комнате! Она раньше не говорила даже со мной, не замечала. Оказалось — замечала! Замечала!.. Наутро она ушла, а я вот это все нарисовал. Быстро нарисовал, часа за три! Будто пьяный был. Вы как художник меня понимаете? Я хотел, чтоб красота была вокруг, чтоб цвело! Все расцвело той ночью! В ноябре! Я хотел, чтоб она пришла и удивилась. Ведь красиво?
— Очень красиво, — в очередной раз подтвердил Самоваров. — А ей понравилось?
— Она тут и не была больше. Конечно… Естественно!.. В общем… Вы как художник меня понимаете? Я переживал сильно, даже от этой комнаты отказался. Так было жалко и грустно! Другой квартиры у театра тогда не было. Я мыкался-мыкался, даже с женой было сошелся, а она так театра и не полюбила. Ну и не надо, ушел опять. Вернее, она прогнала. Играю теперь на сцене. А комнаты этой видеть спокойно до сих пор не могу. Вы как художник…
— Понимаю, понимаю! — заторопился Самоваров. — Это очень печально.
— Какое печально! Это все только цветочки были. А теперь что творится! Мумозин со свету сживает, Генка с Глебкой с кулачищами караулят, режиссер московский навонял да уехал… А бабы наши!
Самоваров вспомнил утрешний пролет Юрочки в кулисы и посочувствовал:
— Тяжело! За что же вас так?
— Да не меня! — насупился Юрочка. — Я-то тут причем?
Такой поворот событий сильно удивил Самоварова. Ему захотелось-таки посмотреть на особенную Таню Если до утра из города Ушуйска не выбраться, стоит увидеть диковину, каких и в самой Москве нет.
Самоваров не любил театра. Не то чтобы принципиально отвергал, просто не считал нужным беспокоиться и туда ходить. Зато многие женщины, которые Самоварову попадались, театр любили и желали, чтоб он их туда водил. Он и водил. Женщин. Не более того. Он был не настолько туп, чтоб заснуть по ходу занимательной пьесы, но считал, что актеры на сцене слишком стучат ногами и мебелью, слишком громко кричат, и всегда их голоса, хрипотца, позы и ухватки похожи на голоса и ухватки других актеров, виденных и десять, и двадцать лет назад. Еще Самоварову в театре не нравились гардеробы: после спектакля там слишком густо и нервно толпились зрители. Две женщины Самоварова (в разное время, конечно) потеряли взятые напрокат бинокли. Самоваров возвращался искать, ползал под креслами, один нашел, за другой пришлось заплатить. Не нравился и театральный буфет. Сочетание спиртного со сладким казалось ему вульгарным, нелепым, и он всегда с нутряной тоской и отвращением (он был ранен, много оперирован и потому осторожен в еде) смотрел, как женщины запивают приторные сыпучие безе шампанским. Места в зале Самоварову попадались тоже неудачные. Впереди всегда садился зритель нечеловечески большого роста и закрывал крупной головой как раз то место сцены, где актеры были выучены торчать весь спектакль. Сбоку обычно пристраивался кто-нибудь с приступами кашля и подолгу кашлял, заглушая даже истошные актерские крики и со скрипом сотрясая весь ряд сбитых вместе кресел. Сзади еще один несчастный методически чихал в затылок и шею. Женщины Самоварова со всеми тремя вступали в перепалки, и становилось совсем неуютно.
В Ушуйском театре никто не требовал от Самоварова ни биноклей, ни безе с шампанским. Правда, пришлось все-таки осмотреть резьбу Уксусова. На площадке парадной купеческой лестницы лежала большущая коряга, ошкуренная и покрытая мебельным лаком — Дух Вечности, как уверял Юрочка. Чтобы доказать это, он подлез под корягу, что-то там сделал, и в нескольких извивах дерева вспыхнули крупные новогодние лампочки, зеленые и розовые. Немедленно прибежала билетерша и велела глаза Духа Вечности отключить, не то набегут зрители и лампочки отвинтят. Юрочки подчинился, вырвал у Самоварова обещание поделиться творческими секретами по деревянной части и с этим отправился гримироваться.
Театр заполнялся зрителями. Все люстры сияли. Ярко зеленели диван-кровати. В центре фойе появилось фанерное сооружение на ножках, похожее на пляжную раздевалку. Оно было облеплено снимками сцен из спектаклей. Чаще всего мелькала борода Мумозина в разных ролях. Сам Владимир Константинович, живьем, тоже мелькнул — уже не в бежевом, а в светло-сером. Он обожал мягкие тона.
Самоваров поскучал в фойе и сунулся в дверь с надписью «Служебный вход». Он очутился в одном из бесконечных закулисных коридоров — или все малознакомое кажется бесконечным? Тут почти нос к носу он и столкнулся с
— Это во-о-он там, вниз и налево, — указала она в сторону туалетов. — И не надо так смущаться. Я вас понимаю…
«Как художника! — закончил про себя раздосадованный Самоваров. — Приняла меня за идиота в поисках сортира! Ну что ж, красавица, попробуй, сведи и меня с ума!» И он отправился смотреть спектакль
За неимением более высоких особ его усадили в директорскую ложу. Ни одного из вечных театральных спутников рядом не было. Даже в зале кашляли очень немногие. Самоваров благодушно признал, что Таня играет хорошо. И платье на ней сидит криво, и походка странная, и голос уже надтреснутый, но держится много лучше других. «Я ничего не понимаю в гениальности, — решил Самоваров, — но это очень неплохо, и в сравнении с…»
В эту минуту на сцену выбежал Глеб Карнаухов. Он играл Таниного подлеца-любовника и взялся выпрашивать деньги, потому что проигрался. Самоваров нисколько не сомневался, что Глеб проигрался и что он действительно несчастен. И что где-то за мятыми бязевыми кулисами его настоящая жизнь, в которой он весь, душой и потрохами, но откуда его вышибли. Он набрасывался на Таню с наглостью уличного грабителя и тоскливо озирался на убогие декорации — мол, где он? Почему в этом курятнике? Стены комнаты — вяло натянутые холсты, размалеванные грубой кистью Кульковского, тряслись и вибрировали от его отчаянного голоса. И никак не мог Самоваров понять, как это небольшие Глебовы глаза так блестят, что он и в директорской ложе этот блеск видит. «В гениальности я не разбираюсь, — размышлял Самоваров, — но тогда
— Извините, — услышал Самоваров над ухом деликатный шепот. Престарелая билетерша склонилась над ним. — Извините, но Владимир Константинович просят вас пройти…
Владимир Константинович, несмотря на утреннюю трепку, горделиво восседал в своем кабинете на диван-кровати, высоко закинув ногу за ногу, так что из-под штанины виднелась не только полоса элегантного носка, но и часть бледной худой голени.
— Я имею честь и глубочайшее удовольствие, — начал он и долго представлял Самоварова своей жене, той самой даме в фиолетовом, что утром набросилась на Карнаухова и получила за это от белокурой Альбины. У дамы действительно оказались фиолетовые волосы.
Владимир Константинович считал себя хранителем классических традиций и поэтому любил церемонии, заставлял сотрудников называть друг друга господами и госпожами, употреблял в деловой переписке обороты вроде «почтительно припадаю», а над мусорными корзинами прикрепил таблички «Соблаговолите не сорить» (мало кто соблаговолял). Лицо фиолетовой жены осветилось восторгом, когда Мумозин снова завел речь о психологизме. Самоваров послушал немного мумозинских речей и встал. Тогда Владимир Константинович встрепенулся, потер ухо и заявил:
— Кульковский отпадает! Слышали вы про его постыдную болезнь?
— Нет, — удивленно промямлил Самоваров, — только про радикулит. Ему не хуже? Откуда он отпадает? Что вообще случилось?
— Не знаю, — закинул бороду Мумозин, — но причина его болезни… Это недопустимо в театре, который придерживается высоких моральных требований…
И он опять замер, как петух, поджавший ногу посреди двора. Самоваров обиделся за Вовку:
— Не вижу ничего аморального в том, что человек поскользнулся в бане, и его скрутило радикулитом. А какие болезни, по-вашему, моральны? Коклюш? Заусенцы?
— В какой бане? Разве поскользнулся? — удивился Мумозин. — Слышите, Ирина Прохоровна? А госпожа Андреева что нам наговорила? Вот люди! И это русский психологический театр!
Супруги обменялись кислыми взглядами, и Мумозин продолжил:
— Как бы там ни было, Кульковский отпадает. А дело сугубой важности!
Самоваров насторожился.
— Сугубой, сугубой! Речь пойдет о детях. Мы с супругой, осмелюсь сказать, не жалуем подрастающее поколение. Духовность его слаба! Оно сорит бумагой, дерется в буфете, хнычет во время кульминации, бегает туда-сюда в туалет, не приемлет психологизма… Но что делать! Жестокая необходимость толкает нас… прибегнуть к вашей помощи…
Взгляд Мумозина вновь остекленел. Самоварову почему-то вдруг показалось, что ему предлагают сделать Ирине Прохоровне ребенка, приемлющего психологизм. Он в испуге оглянулся. В самом деле, Ирина Прохоровна придирчиво его рассматривала.
Мумозин в это время потирал лоб. Самоваров как-то видел по телевизору одного известного режиссера, и тот тер лоб точно так же. Другой известный режиссер тер кончик носа, третий щипал мочку уха, четвертый потирал затылок, а пятый забирал бороду в кулак и дергал, будто хотел вырвать с корнем, как репу. Мумозин овладел в совершенстве всеми этими режиссерскими штучками и умело томил ими собеседников.
— На носу весенние каникулы, — ни с того ни с сего заявил Владимир Константинович и попытался вырвать бороду. — Касса пуста, а нужен спектакль. Глубокий, тонкий, целомудренный… Где-то порядка тридцати утренников, а потом и на выезды с Богом… Городские власти очень просят… Через две недели премьера — вы не могли бы? Пьесу нашли, «Принцессу на горошине» Кукельмана. По Андерсену. Шехтман после инфаркта реабилитировался, изъявил любезное согласие поставить. А роли как разошлись! Принцесса — Андреева, Принц — Карнаухов…
— Глеб? — Самоваров вспомнил, как Глеб сверкал глазами в роли подлеца (интересно, чем там, в спектакле, дело кончилось?)
— Зачем Глеб? — не понял Мумозин. — Геннадий, конечно.
Самоваров наивно засомневался:
— Геннадию же лет пятьдесят. Какой он Принц? Он лысый совсем.
Мумозин расхохотался и ущипнул мочку уха.
— Сразу видно, что человек вы нетеатральный! Специфики не чувствуете! Да Геннадий так накладочку пристроит, что не узнаете! И потом, почему Принцу не может быть пятьдесят лет? В тексте возраст не указан, только сказано: «юный», а это понятие растяжимое! Геннадий столько сказок переиграл — никто лучше него юность не сыграет.
— А я причем? Чем могу ему помочь?
— Так ведь Кульковский отпадает! Нет ли у вас в Нетске художника на примете? В нашем городе сценографа не найти. Не Уксусова же звать! И к тому же… Заплатить много не сможем, все силы отданы «Отелло». Одного бархата сто семьдесят восемь метров пришлось закупить. Страусовые перья. С подлинных страусов, без дураков! Мы стоим за истинный, психологический реализм, чтоб поменьше приблизительности! Ваш мебельный гарнитур, например — тоже без дураков. А детишкам ничего этого не надо, не стоит бисер… сору одного от них сколько!.. Не стóит! Костюмы из подбора возьмем… Да, нелегко… Так нет ли у вас на примете какого-нибудь молодого дарования — чтоб недорого взяло?
Самоваров хотел сказать с утра зревшее: «А пошел ты!..» и идти досматривать спектакль, но вдруг понял, что знает одно молодое дарование. И не прочь дарование это повидать — не в смысле поболтать-пообщаться, а именно на него посмотреть. Потому что Настя Порублева очень красивая девушка. Без повода, просто так, пойти на нее посмотреть Самоваров не мог, если не хотел произвести впечатление стареющего дурака с маниями. Нет, влюблен он не был, даже думать забыл об этой Насте, но тут светловолосое видение так отчетливо и недостижимо пронеслось между его внутренним взором и вопросительно вскинутой бородой Мумозина, что сам собою самоваровский рот открылся и произнес:
— Я знаком — случайно! — с одной девушкой, студенткой, она, кажется, оформляет спектакли в какой-то студии…
— О! О! То что нужно! — вскочил Мумозин и прогнал своим вскриком непрошеное мимолетное видение. — Студентке и половину заплатить можно! Пусть еще гордится, что выпало счастье прикоснуться к настоящему, профессиональному искусству психологического направления!
Как же, счастье! Самоваров уже пожалел, что сболтнул лишнее. Мумозина было теперь не унять. Он нетерпеливо подпрыгивал, а Ирина Прохоровна тащила, наступая на шнур, телефон с мумозинского стола. В телефоне что-то громко перекатывалось и брякало.
— Звоните! Звоните сейчас же! — требовал Владимир Константинович и совал телефон Самоварову. Тот отнекивался, что, мол, звонить поздно, и телефон отпихивал.
— Вздор! Восемь часов всего! Еще ни одна студентка не спит! — кипятился Мумозин. — А у нас премьера через две недели. Да тут и минуты терять нельзя!
Самоваров с тяжким вздохом достал записную книжку и набрал Настин номер. Нечестно втягивать бедную девочку в дела этого дурацкого театра. Хоть бы ее дома не было! Хоть бы трубку не взяла! Хоть бы телефон этот чертов оказался неисправен — ведь бренчит же в нем что-то!
Телефон был в порядке. Она была дома. Она взяла трубку. Она согласилась почти сразу. Не дослушав даже!
— Позвоните, когда соберетесь приехать… Не думаю… Постараюсь, да… Постараюсь встретить, — бормотал Самоваров, трубка стреляла ему в ухо щелчками и космическими всхлипами, а он с ужасом сознавал, что тонет в неодолимом и вязком потоке совершенно ему не нужных вещей и планов. Зачем, дурень, пообещал ее встретить? «А как же завтрашний отъезд? — вдруг вспомнил он. — Теперь придется сидеть здесь, пока она не явится! И чем прикажете заниматься все это время? Стульями?»
Проклятый Мумозин торжествующе мял бороду. И ведьма его фиолетовая улыбалась. Самоваров даже вздрогнул от отвращения к себе. Не говоря ни слова, он вышел из кабинета и побрел, куда глаза глядят.
Актерский буфет был неподалеку. Самоваров засел в уголке с чашечкой кофе, отдающего жженым проводом, и попытался обдумать происходящее. Вот влип! Все сошлось — и Кульковский туфту подсунул, и Овца-Овцеховский подгадил!
Успокоиться! Он спокоен. Он завтра утром перезвонит Насте с вокзала, опишет здешний дурдом, жульнические планы Мумозина — и ходу. Забудем про город Ушуйск, будто его и не было!
Самоваров с недовольной гримасой скосил глаз на соседний столик. Оттуда слышался громкий мужской гогот. Гоготали второстепенные герои пьесы, те, что без слов. Среди них мелькал и Юрочкин малиновый пиджак. Хотя пьеса шла из старинной жизни, Юрочка одет был точно так же, как утром, когда летал в кулисы. Он только вместо галстука подвязал желтый капроновый бант да слегка подвел глаза. Игра его была даже хуже, чем декорации Кульковского. Несмотря на это Юрочка сейчас весело гоготал и подмигивал Самоварову. «Веселятся, бездари», — подумал злобно Самоваров. Спиной он чувствовал, что к нему кто-то подходит, собирается подсесть. Он резко обернулся и получил прямо в лоб беззастенчивый вопрос:
— Так вы и есть тот самый художник из Нетска?
Вопрос задала соперница Тани по пьесе: она-то и отбила Глеба-подлеца. Была она сухощава, с хищным профилем и неожиданно большим при такой худобе бюстом. Кульковский обрядил ее в ярко-розовое платье с множеством аляповатых оборок.
Актриса эта, тоже с кофе в руках, привычным движением ноги выдвинула стул, села и уставилась на Самоварова грубо нагримированными для сцены глазами. А глаза у нее были желтоватые, с ядом. Вообще женщина выглядела опасной. Во всяком случае, Самоваров таких сторонился. И густая эта смугловатость, и родинки на шее, и пястье, играющее остренькими косточками, не сулили ничего хорошего. Самоваров не ответил, тот ли он самый, но актриса в розовом нисколько не смутилась и тут же задала другой вопрос:
— Ну, и как вам у нас? Захолустье, да?
Самоваров издал неопределенный звук.
— И сразу с Юрочкой Уксусовым подружились! — не унималась актриса. — До тесноты и откровений? Это чтоб Мумозина позлить?
— Зачем мне его злить?
— Незачем! А хочется, да? Хочется, хочется, я знаю! Я-то видела, как вы глядели, когда Геннаша днем его трепал. И не отпирайтесь! Вы только Юрочку не сильно обижайте.
— Я никого не обижаю и ни с кем тут не дружу, — огрызнулся Самоваров. Ему тошно стало от мысли, что за ним наблюдают, взгляды его толкуют, будто он в самом деле участвует в здешней жизни. — А Юрочки вашего знать не знаю!
Дама в розовом не поверила:
— Это вы серьезно?.. Ну, тогда вас можно извинить, тогда это Юрочкины враки. Он ведь у нас — как бывают городские сумасшедшие — театральный сумасшедший. Шехтман когда-то пригрел, теперь не отвяжешься.
— Так он головой нездоров?
— Здоров, здоров, как все мы! — успокоила актриса («Если как все вы, то плохи его дела», — подумал Самоваров). — Просто Юрочка энтузиаст. Занимался в каком-то драмкружке и решил, что его место в театре. Рабочим сцены был, в столярке что-то строгал, билеты ездил по конторам навязывать. Но главное для него — на сцену выйти. Каждый вечер! И ведь выходит — гостем, лакеем, милиционером в последнем акте.
— Без слов и всегда в малиновом пиджаке?
Актриса расхохоталась, даже кофе раплескала.
— Так вы уже сообразили? Шустрый какой! Ну да, в малиновом. Ему костюмов не шьют, а из подбора он надевать не хочет: красивым быть желает. Который год в своем малиновом выходит. Жена сбежала, денег ни черта, бездарен, как дерево — но каждый вечер на сцене. Чем не сумасшедший? А как Таня наша переспала с ним, так совсем рехнулся. Он, поди, вам рассказывал, что переспала?
— Нет, я понял, что не так было, — не согласился Самоваров. Актриса откуда-то из-под юбочных оборок извлекла пачку сигарет и розовую, в тон платья, зажигалку. Сигарету она вложила себе в губы, сложенные трубочкой, а зажигалку вручила Самоварову. Прикурив, она спрятала зажигалку, сощурилась и снова вцепилась в Самоварова:
— Вы поверили Юрочкиным россказням? Что она прискакала полуголая, он ее в кроватку уложил, а сам провздыхал в уголку? Вы верите, что молодая женщина и молодой мужчина, пусть даже Юрочка, могут ночь в одной комнате провести и не трахнуться?
— Я поверил, — неприязненно ответил Самоваров. Ясно было, что эта вот красавица что днем, что ночью трахнется с кем угодно, не моргнув глазом. Она снова расхохоталась, стряхнула колбаску пепла в свой кофе и сообщила:
— А вот Генка не поверил! Юрочку так отделал, что челюсть в стационаре пришлось вправлять. А уж он-то Таню знает… Кстати, как вам игра нашей звезды?
— Хорошая игра.
— Ну, она органична, конечно… Но ничего особенного!
И дама в розовом выстрелила в Самоварова струей дыма. Он не обиделся — знал, что ничего иного ни одна женщина о другой никогда не скажет. Интересно, что всегда одними и теми же словами!
Он добавил:
— И Глеб Карнаухов хорошо играет.
Веселье актрисы стало буйным, она даже ногами засучила под столом:
— Вы и это заметили? Ну и глаз у вас! Впрочем, ведь вы художник. Нарисуете меня? Почему нет? Эх, вы, художник! Да Глеб совсем не умеет играть! Он просто выпить хочет.
Самоваров не поверил.
— Выпить! Выпить! — задорно твердила актриса. — Кучумов (это кит наш местный, водочный король) ровно в десять после тяжкого трудового дня является в свой ресторан «Кучум» — расслабиться немножко. Он там поит Глебку бесплатно, лично и всласть. Меценат! Вот Глебка туда и бежит со всех ног, потому что в одиннадцать Кучумова там уже не будет, и не поднесет никто. Глебка с обеда уже в узде — глаз горит, копытом бьет. Мумозин у нас, вы знаете, любит пожевать психологические сопли, а Глебка ему спектакли срывает. Такой темп задаст, что не до состояния, не до сверхзадачи, успеть бы все свои реплики оттарабанить! Прямо черт в нем сидит. Зеленый черт! Не дай Бог, к десяти спектакль не кончится — со сцены спрыгнет, сбежит. У нас ведь из-за него «Царь Федор Иоаннович» сдох. Сняли! А почему? Пьеса-то длинная, режиссура мумозинская тягомотная — а как Глебка выскочит, так всё кувырком идет. Реплики путаются, бояре мечутся, шапки роняют, на шубы друг другу наступают, бегают, как зайцы — Мулен-Руж, а не Древняя Русь! Мы угорали со смеху! Не верите?
Дама в розовом рассказывала актерски занятно, с ужимками, но Самоварову действительно не хотелось верить, что Глебов огонь, Глебов затравленный взгляд, снопы эти искр из глаз, эти нетерпеливо трясущиеся руки — всего лишь муки алкоголика. Дама докурила сигарету, утопила ее в кофе, а потом заговорщически нагнулась к Самоварову:
— Не верите? А прислушайтесь! Вот, шум на сцене? Это Глебова сцена кончается. Сюда прибежит — смотрите тогда, что за творческий огонь в нем горит.
Она откинулась на спинку стула и ехидно усмехнулась. Действительно, после каких-то стуков и выкриков со сцены в буфет ворвался Глеб Карнаухов. Он окинул вдохновенным, беспокойным взглядом небольшое помещение, бросился было к стойке, но круто развернулся, налетел на одного из гогочущих и стал выворачивать ему руку. Оказалось, он просто хотел посмотреть, который час.
— Врут они у тебя! Отстают! — вскрикнул Глеб, отшвырнул чужую руку и уставился на свою. — И мои, конечно, отстают. Ч-ч-черт! Не успею!
— Успеешь, еще сорок минут, — утешил его кто-то.
Глеб потряс головой и вдруг бешено заколотил кулаком по стенке.
— Чертова режиссура! Ползают, как сонные мухи! По часу сидят и в потолок пялятся. Ч-чертов Мумозин! Не успею!
— Ну что я вам говорила? — многозначительно промурлыкала актриса в розовом. — А? Вот вам и Мочалов с Качаловым.
Глеб что-то расслышал, быстро обернулся, секунду тяжелым оком впивался в смуглую даму, а потом улыбнулся криво:
— А, Мариночка! Обаяла уже нового художника из Нетска? Мышкуй, мышкуй! Только не засидись, на поклоны выйди. А я не останусь.
— Мумозин будет недоволен, — заметила Мариночка.
— Этого милостивого государя я видал в гробу! С его режиссурой вместе. Моллюск бородатый!
— Почему же моллюск?
— Потому что жижа, слизь беспозвоночная. И дерьмо. Режиссура!.. У, половина уж! Не успею! Пойду Яцкевичу пинка дам. Пускай и не думает этот чертов вальс врубать. На нем минут пять теряется. Сразу финал! А моллюску пусть скажет, что аппаратура заглохла. Ч-черт!
Глеб ринулся вон нетерпеливой рысью, а Мариночка торжествовала:
— Видали? Вот так. Истина в вине! Уж если кто у нас из молодых играет (я своего Андреева не хвалю, не Бог весть что), так это Лео Кыштымов. Вон он сидит! Нет, не мордастый, а тот, что повыше, да!.. Вот он чего-то стóит. Он ведь Щукинское училище закончил.
Самоваров посмотрел в указанном направлении. Воспитанник Щукинского училища с виду был крайне неказист. Мариночка между тем продолжала:
— Конечно, Глебка не всегда такой был. Это Таня его довела. Тут сам Фрейд запил бы. У нас здесь целая толпа чокнутых бегает — всё ее работа. От Гены Карнаухова до шофера Вити. Все мы, женщины, любим помучить да повертеть, но надо же и меру знать! Самой-то от всего этого радости никакой. И выгоды даже! Казалось бы, растаял Мумозин — так бери его, жми повидло. Весь театр твой! Нет! Надо найти какого-то сопляка и ради него… Или вот — побежали бы вы, например, от Генки (пусть плешь, пусть десяток килограммов лишних, но ведь супермужик!) к Юрочке убогому?
— Не знаю. Не был замужем и не собираюсь, — недовольно ответил Самоваров. Он терпеть не мог женских откровенных разговорчиков, но вечно на них нарывался. Мариночка снова захохотала.
— Вот вы всё смеетесь, — наконец сказала она (хотя Самоваров во время всего разговора даже не улыбнулся ни разу), — а попомните мое слово: допрыгается Пермякова. Что-то слишком уж ее заносит в последнее время. Добром не кончится! Допрыгается! Причем очень скоро.
— Как вы мрачно! — не выдержал Самоваров.
— Хотелось бы немрачно, и у меня чутье. Андреев мой меня Кассандрой зовет. Вы, наверное, не знаете — это в Древней Греции. Она все предсказывала, а ей никто не верил. Потом все-все сбылось. Мой Андреев так и говорит: ты — совершенная Кассандра. Я и правда все предчувствую.
Самоварову до смерти надоела ее болтовня, он поднялся и сказал на прощанье:
— Ой, берегитесь большого сходства!
— С кем?
— Да с Кассандрой. Она ведь плохо кончила.
— Как плохо? — не поняла Мариночка.
— Изнасиловали ее. Взвод солдат. Лучше не пророчить. Всего хорошего.
И он отправился прочь служебным ходом.
Наконец-то в сумасшедшем городе Ушуйске стало Самоварову хорошо — на раскладушке, под посвист ветра за окном и плотоядное урчанье батареи. Темнота съела ужасный Юрочкин сад, только самые крупные цветочки все-таки маячили и казались страшными рожами.
«Завтра встаю в восемь — и на вокзал, — думал Самоваров. Он закрыл глаза, чтоб не видеть рож и поскорее заснуть. — Только один день тут пробыл, а будто месяц маялся. Да, кипит у ребят кастрюлька! Это у нас в музее рыбья тишь…»
Между тем в коридоре ходили чьи-то грубые шумные ноги и звучали неприятные мужские голоса. «Скорей бы они угомонились», — поежился в раскладушке Самоваров. Но они не угомонились. Они топтались прямо у его двери, и было их, судя по доносившимся звукам, не менее десяти. Наконец, раздался стук в дверь. Самоваров промолчал. Стук повторился. Затем дверь начала открываться. Чья-то длиннющая рука потянулась к выключателю, зажегся свет, и Самоваров зажмурился, потому что чудовищные ромашки и гвоздики так и прянули ему в глаза. Когда он проморгался, то увидел, что на пороге его комнаты стоят трое — здешние обитатели: Юрочка и радист Яцкевич, а также воспитанник Щукинского училища Лео. Все трое неестественно улыбались. Радист держал в руках большую бутылку вычурной формы. С ее этикетки скалилась какая-то физиономия и поблескивала позолотой надпись «Кучум».
— Николай Алексеевич, мы к вам! — радостно начал Юрочка.
— Познакомиться надо, — гулко и весомо уточнил радист, квадратный крепыш с совершенно неподвижным лицом. Щукинский Лео пока ничего не говорил, только улыбался и сильно клонился к стене.
— Но ребята!.. Я очень рад… Поздно ведь уже! — возразил из-под одеяла Самоваров.
— Нет, — гнул свое крепыш, — надо познакомиться. Мы же по-хорошему!
— Совсем еще не поздно. Мы ненадолго. И все, как видите, люди искусства, — уверил Юрочка.
Самоваров решил не сдаваться:
— Я болен, мне отдыхать надо. Обязательно лежать. Я протез снял.
Юрочка подскочил к Самоварову с сочувственной миной и ласково прижал его несколько раз к раскладушке.
— Разве мы не понимаем? Конечно, конечно! Вы себе лежите, мы вас не побеспокоим. Мы так.
— И угостить вас нечем, — отбивался Самоваров.
— У нас все с собой!
— Познакомиться надо, — гудел Яцкевич.
Пока Самоваров отнекивался, рядом с его ложем появился журнальный столик на двух прямых и одной подогнутой ножке, на столике — бутылка с портретом Кучума, два стакана и две фарфоровые чашки в красненький горошек. Возникло и несколько скрюченных пирожков неизвестно с чем, кусок колбасы, горка хлеба, высохшего уже в нарезанном виде, и баночка шпротного паштета, плоская, как медаль. Гости расположились вокруг на разноплеменных табуретках, Лео даже примостился на детском стульчике с откидной крышкой. Пир пошел горой и очень непринужденно, поскольку был продолжением какого-то неизвестного Самоварову застолья. Радист для пущего веселья врубил музыку на полную мощность — правда, в своей комнате, чтобы не мешала разговору.
Самоваров выпил кучумовки из фарфоровой чашки. «Надеюсь, последняя моя глупость сегодня, — думал он. — Чего я с ними пью? Конечно, такие милые ребята, что все равно от них не отвязаться. Только ушли бы поскорее! Ведь как спать хотелось, а теперь ни в одном глазу. Прогнали сон, негодяи! А мне вставать в восемь».
Он пировал полулежа, как римский патриций. Сходство было бы полное, если б стол не был на уровне его подбородка. Тосты произносил главным образом Юрочка — очень длинные и о святости театра. Радист ласково свинчивал пробки с бутылок, украшенных кучумовской рожей. Лео на своем стульчике клонился то в одну, то в другую сторону. Все дальнейшее, несмотря на полную ясность сознания, раскрошилось в памяти Самоварова на отдельные кусочки и картинки, последовательность же событий пропала. Он, например, прекрасно помнил, что Юрочка снова рассказывал о Тане с синяком, прибежавшей в ноябре в эту комнату, но никак не мог определить, рассказ этот был до или после того, как Юрочка сцепился с Лео, и они катались по полу, вяло душа друг друга. Кажется, Лео нехорошо сказал о Тане? Еще Самоваров помнил, что ему страшно понравился радист Мишка Яцкевич. Судьба у того оказалась романтическая: Мишка был некогда радистом на торговом судне и ходил в разные экзотические моря, вроде Карибского. Но откуда Самоваров взял про моря? Мишка ведь не рассказывал ничего и не был способен рассказать — он только все свинчивал пробки, смотрел в стакан глазами пустыми и мутными, как немытое стекло и повторял: «У нас в Пальмáсе…» Что в Пальмасе? Он никогда не заканчивал этой фразы. Зато Лео Кыштымов (просто, как выяснилось, Ленька) четыре раза рассказал, как он поступал в Щукинское училище, и при этом всякий раз читал басню «Слон и Моська», раскачиваясь на стульчике. Он вообще много говорил. Самоваров помнил, что пошел в туалет, а Лео поплелся за ним и все бормотал без умолку. Когда Самоваров заперся, Лео припал к двери, продолжал рассказывать о Щукинском училище и старался просочиться губами в какую-нибудь щель. Самоваров вышел из туалета в ванную. Шоколадные тараканы прыснули врассыпную. Лео вдруг упал на колени, опустил в пустую ванну длинные руки и налег щекой на ее край. Его перекошенное лицо в этот момент очень напоминало картины Пикассо со смещениями черт и разновеликими глазами. Да и глаза у Лео были вроде Мишкиных, совершенно чумные (на себя Самоваров даже боялся в зеркало глянуть). Однако говорил он очень отчетливо — должно быть, у актеров язык отказывает в последнюю очередь. Он говорил:
— Какая мерзкая ванна! Я в ней никогда не мылся, не мог. Желтая, пятнистая, шершавая. Бог знает, что в ней делали. Может, трупы расчленяли?.. Я ведь раньше тут жил. Недавно в восьмую квартиру перешел — Шереметев устроил.
Ум Самоварова настолько был ясен, что он догадался: ага, ты тот самый, по мнению Лены, пельмень, которого сселили за нудность! А Лео водил по ванне растопыренными пальцами и продолжал:
— Тут жаба живет. Никто мне не верит. Говорят, не бывает жаб в водопроводе. Но я каждое утро ее видел: сидит громадная, вся в пупырях, дышит брюхом и на меня глядит. Глазища у жаб очень противные, а у этой и вовсе кошмар — громадные, навыкате, и все по ним пленочка какая-то ползает. Я приду умываться, а она тут уже сидит. Я пошевелиться не мог, все ждал, что она прыгнет на меня и укусит. Стою, бывало, собираюсь с мыслями. Она все-таки не слишком большая, ну, что она мне сделает?.. Сниму ботинок, швырну, а она вот сюда — шмыг! — Лео засунул палец в сливную дырку. — Ни разу я в нее не попал. Ботинком! Вы мне верите?
«У этого никак белая горячка», — с тоской подумал Самоваров. Его тошнило от кучумовки. Вслух он сказал:
— Верю. Охотно верю. В такой загаженной ванне любая нечисть завестись может.
— А! Все-таки не верите! — заныл Лео и стал хватать за рукав Самоварова, собравшегося выйти из ванной. — А? Самое-то интересное? Однажды иду сюда, еще в коридоре ботинок снял и думаю: «Ну, уже сегодня я тебя внезапно оглоушу и точно попаду». И что же я вижу в ванне? Кого, вернее?
Самоваров оторвал костлявые пальцы Лео от своего пиджака и рявкнул:
— Тараканов!
— Вот и нет! А вот и нет! Кого, а? Прекрасную! Обнаженную! Женщину! Лежит она в ванне вся розовая, со всякими своими штучками, руки протягивает и говорит: «Хочу любить тебя, Кыштымов!»
Самоваров из коридора уже поинтересовался:
— Ну, и что дальше?
— А ничего! — злорадно провыл Лео и свесил голову в ванну.
«До чего в ушах гудит, — поморщился Самоваров. — Из мухоморов эту дрянь кучумовскую варят, что ли? Стал бы я гениально на сцене играть, чтоб бежать опиться такой отравой! Или Глебу Карнаухову Кучумов-король что-то другое в своем ресторане наливает? Господи, Юрочка до сих пор сидит у меня на раскладушке и плачет… Что творится у нас в Пальмáсе! Как бы мне завтра в восемь проснуться?»
Ни в какие восемь он, конечно, не проснулся. Не проснулся и в десять. А вот в два часа дня он уже сидел — не в скором поезде, не на вокзале даже, а в полудомике у Кульковского. Опохмелился он уже, выпил и огуречного, и капустного рассола, говяжьего бульону поел, а все было не по себе. Особенно почему-то воспоминания о Мумозине накатывали приступами дурноты. Самоваров страдал, а вот вчерашние его сотрапезники с утра уже исправно служили делу психологического театра.
— Твоя беда в том, что ты мало пьешь, — вещал Кульковский со своего белоснежного кружевного ложа. — А наши ребята привычные. Хорошие парни!
— Куда уж лучше, — усмехнулась Лена. — Самая дрань в театре.
— Но у Кыштымова Щукинское училище, — уважительно заметил Вовка.
— Хоть расщукинское. Пельмень пельменем. И ролей ему не дают. Все играет каких-то двоюродных, после Глебки и даже Андреева, — стояла на своем Лена.
— А правда, что этот Глеб до того пьет, что спектакли срывает и в ресторан бежит? Даже про царя какого-то постановку из-за него закрыли? — вспомнил Самоваров вчерашнюю болтовню в буфете.
— Кто это вам нарассказал? — возмутилась Лена.
— Какая-то Мариночка.
— У, подколодная! Не слушайте ее. Это она со зла. Сняли «Царя Федора» из-за Мумозина ее разлюбезного. Да вы рассольчику, Коля, попейте!
Коля хлебнул, проглотил с усилием и сказал:
— Как помянете Мумозина, так тошнота подкатывает. Он сам этого «Царя» прикрыл?
Кульковский заерзал в кружевах:
— Еще бы не сам! Он, как к нам приехал, сразу «Федора» стал репетировать. Говорил, мол, это мечта всей моей жизни. Сам же царя и изображает. Ставит пьесу, а мне говорит: «Вы, господин Кульковский (все у него господа), дайте мне подлинную Древнюю Русь. Истиной чтобы дышала». Я, разумеется, из книжек костюмов понасрисовывал, ему несу, а он нос чешет и говорит: «Очень мало меха». Я меху поддал, а он свое: «Вы шубы, шубы рисуйте! И шапки дайте покрупнее, повыразительнее». Я говорю: «Жарко актерам будет в мехах. Тепло у нас от котельной маслозавода идет, духота. Сварятся живьем!» А он: «Ради сценической правды актер может и должен вспотеть». Я уж не бояр, а эскимосов каких-то намалевал. Он в восторге! И побежал по инстанциям. Это у него талант. Заходит к какому-нибудь начальнику гоголем и давай про психологический реализм наяривать. На профанов производит впечатление. Ну, он кое-каких спонсоров наскреб, к мэру пробрался, заставил его нашу звероферму изнасиловать. Меха выделили, нашили гору шуб и шапок. А «Федора Иоанновича» через полтора месяца сняли!
— Через месяц, — поправила Лена.
— Может быть. Недолго музыка играла. Мы «Царем» в сентябре сезон открывали. В пьесе-то сто ролей, а труппа у нас маленькая. Всех на сцену выгнали, даже монтировщиков. Монтировщики еще кое-как держатся, а актеры, что ни месяц, меняются, уезжают — текучка страшная! Роли в стихах не успевают заучить, как уж увольняться надо. Стали, конечно, текст резать, сцены выбрасывать. Из боярской Думы вообще один Юрочка Уксусов остался.
— Боярин в малиновом пиджаке? — не поверил Самоваров.
— Ну нет, тут даже ему шубку сшили. Плохонькую, правда, сатиновую с цигейковым воротником. А текст до того дорезали, что непонятно стало, в чем там дело. Так «Царя» через месяц и закрыли. Мумозин его с репертуара снял, и — дело-то к зиме — стал шубы списывать: себе енотовую, жене песцовую, дочке, что в Нетске на юристку учится, лисью, племяннице — хонориковую полудошку. Всю родню одел. И шапки в ход пошли.
— Да-да-да! — Самоварова снова осенило тошнотворным воспоминанием. — Видел я вчера в театре Мумозина в какой-то очень странной шапке. Я думал, мне померещилось.
— Точно, она, царская шапка, — подтвердил Вовка. — И шубы у Мумозиных обоих царские, до пят. Пуговки под зернь, петли из адъютантского шнура. Психологический театр.
Лена сидела у окошка и сметывала что-то огромное и серое. Она старалась брать работу на дом, чтобы обихаживать беспомощного Вовку. Она очень напоминала тропининскую кружевницу — и шитьем своим, и румяным круглым лицом — хоть сейчас на конфетную коробку. Счастливец Вовка! Сунула она нитку в зубы, чтоб перекусить, да так и замерла, застигнутая внезапной мыслью. Когда эта мысль перемололась и улеглась у нее в голове, она твердо заявила Самоварову:
— Зря вы, Коля, уезжать собрались. Деньги ваши верные.
— Откуда такая убежденность? Мне что-то Мумозин доверия не внушает, — усомнился Самоваров.
— Верное, верное дело! — воскликнула Лена. — Сдается мне, что с этой мебелью Мумозин такой же финт задумал, как с шубами. Он ведь большую квартиру получил: вкрутил мэру, что не может крупный театральный руководитель иначе жить, кроме как в пяти комнатах. Вот захотел даром мебелью обставиться. Да не простой, а резной.
— Это мысль! — согласился Вовка. — Негру шекспировскому и Матвеич с Михалычем стулья срубили бы, но художественному руководителю в шапке Мономаха… Колян, не горюй! Будут, будут спонсоры! Выдавит он деньги из кого-нибудь! Выбил же из мебельной фабрики в поддержку реализма диваны-кровати! Видал, сколько их у нас? То-то! Для своей квартиры он всех на уши поставит! К самому Кучумову пойдет!
— Этого имени не произноси при мне! — взмолился несчастный зеленолицый Самоваров. — Ваш Кучумов меня вчера чуть со свету не сжил своей водкой.
— Рассольчику выпейте! — забеспокоилась Лена.
Кульковский воодушевленно кричал:
— Нет, это мысль! Уехать и завтра успеешь! Сходи еще разок в театр, подуши Мумозина: давай, мол, договор! Я тебе, Самовар, обещал, что заработаешь — и ты заработаешь.
Душить Мумозина Самоваров отправился к вечеру, когда весенний розовый закат стыл уже и серел. Растоптанные тротуары с грязным, похожим на кофейное мороженое снегом, затвердели на ночь. Ушуйский драматический театр как раз воссиял огнями. В служебных его коридорах сновали вечерние люди — появились актеры, костюмерши тащили вороха грубо размалеванных по трафарету юбок. «Судя по диким орнаментам, сегодня дают что-то испанское», — решил Самоваров. Дневные же люди театра запирали свои комнатки и с удовольствием шли домой. Матвеич с Михалычем тащили каждый по оконной раме, сработанной из выписанных под «Отелло» материалов. Где-то в недрах сцены орал вечный Эдик Шереметев.
Кабинет Мумозина был заперт. Самоваров с мстительным задором подергал дверную ручку и уже приготовился нанести пинок дерматиновой обивке, как приоткрылась дверь напротив.
— Вы Самоваров к Мумозину? — спросили из двери. — Заходите сюда, пожалуйста.
Самоваров вошел. В этой комнате, как и у Мумозина, стоял стол, но фотографии на стенах висели женские.
— Я Шехтман, — представился хозяин кабинета. — Буду ставить сказочку — «Принцессу на горошине» — и хочу передать вам текст пьесы для художника.
Он протянул Самоварову пачку листков, испещренных небрежно скачущей машинописью. Самоваров слышал, что Шехтману за шестьдесят, но на вид он дал бы ему все сто. Пышная седина, усы и морщины делали его похожим на популярный портрет Эйнштейна.
— У нас, конечно, не столица, даже не Нетск, — сказал Шехтман, — но мы попытаемся сделать достойный детский спектакль.
Самоваров вздохнул:
— Да, я слышал. Глубокий и целомудренный. Не дороже трех рублей.
— Ну, зачем вы так! — обиженно протянул Шехтман, узнавший, видимо, мумозинские словечки. — Конечно, у нас сейчас специфическое направление, но есть хорошие традиции, есть актеры…
— И принц предпенсионного возраста, — бестактно ляпнул Самоваров. Воспоминания о кучумовке его еще мучили, и он был настроен недружелюбно.
— Как вы зря! — еще больше обиделся Шехтман. — Гена, то есть, Геннадий Петрович, даровит, он справится. Ему сейчас тяжело, семейная драма… и работы очень много … Что вы! У нас есть неплохие актеры! Да вы знаете, что у Леонида Кыштымов Щукинское училище?.. Вы смотрели у нас что-нибудь?
— «Последнюю жертву» вчера. Не до конца, правда.
— Значит, и Танечку Пермякову видели? Чудо в нашей глуши, не так ли?
— По правде сказать, я не театрал, плохо разбираюсь. Так что не слишком потрясся.
Седины Шехтмана стали дыбом, как у дикобраза, и он вскрикнул:
— Как? Вы видели Таню, и..? Да совсем не нужно быть театралом, чтобы… Нет, этого не может быть! Наверное, вы сильно влюблены в кого-то, если Таня вас не поразила.
— Я ничего плохого не хотел сказать, просто…
— Таня — удивительная актриса. У-ди-ви-тель-ная! — Шехтман не только не захотел слушать Самоварова, но даже и смотреть на него. Он сердито, не глядя на страницы, пролистал какую-то книжку. — Это такой талант! Да знаете ли вы, что московский режиссер Горилчанский у нас «Нору» ставил. К сожалению, Мумозин закапризничал, и работа не состоялась… Горилчанский — это авторитет! Он многое повидал! Так он…
— Да, я слышал, он в восторге.
— Вот видите! Разве ей здесь место? Ее большое будущее ждет, ей уезжать надо в Москву, я сто раз говорил и помощь обещал — у меня ведь сын в Москве. Но она все по-своему делает! И себе во вред!
Самоваров поймал паузу и спросил:
— А Мумозин где?
Шехтман накинулся на него:
— К чему вам Мумозин? Что может дать вам Мумозин? Посмотрите его спектакли — это же убожество! Та же «Последняя жертва»! Ему место в жэковской самодеятельности, да и там сантехники перемрут со скуки. Вы говорите, Мумозин? Мумозин — это синоним чудовищного вкуса! И самомнения! Да вы знаете, что он в юбилей тут Пушкина играл в своей бороде?! Вы себе представляете Пушкина с бородой?
— Нет. Но мне сейчас от Мумозина не борода нужна. Он договор должен со мной подписать, а чего-то тянет.
— А! Это на него похоже, — злорадно засиял Шехтман, сообразив, что перед ним не поклонник Мумозина. — Он настоящий жулик! Крепко на руку нечист! Вы видели енотовую шубу с кистями?
Самоваров кивнул.
— Вот-вот! Либо держитесь от него подальше, либо наседайте, наседайте сильней! Не то останетесь с носом!
— А где бы я мог его найти, чтоб насесть? — спросил Самоваров.
— Гримируется он, где же еще. Он ведь Чацкого сегодня играет. В бороде! Он называет это реализмом. Вы видели когда-нибудь Чацкого с бородой?
Самоваров задумался.
— Не видел, — признался он. — Что, тут у вас и Чацкому пятьдесят лет?
— Ну, это не так важно, если актер хороший…
— Не скажите! — не согласился Самоваров. — Я еще из школьных лет вынес, что Чацкий этот Софью девочкой все в какие-то темные уголки завлекал. Если ему пятьдесят, он, выходит, старый педофил? И, будучи застукан, кричит: «А судьи кто?»
У Шехтмана заблестели глаза:
— Скажите, какая у вас трактовка! Провокационная, свежая, оригинальная! Какое созвучие с современными проблемами! Это очень даже может быть! Жаль, что Софью у нас Марина Андреева играет. Не тянет на нимфетку. Жаль, жаль, ведь если бы…
«Не-е-ет!» — послышался извне какой-то рев. Самоваров и Шехтман выглянули за дверь. По коридору прямо на них неслась удивительная Таня. За ней огромными прыжками следовал Геннадий Петрович Карнаухов во фраке, с накладными волосами и синтетическими бакенбардами. Таня была легка и быстра. Она промчалась мимо, обдав Самоварова и Шехтмана холодом вихря. Но Геннадий Петрович брал ростом и мощью. Он скоро настиг беглянку, прижал к стене, заломил ей локти и заревел:
— Никуда ты не поедешь! Поняла? Незачем! Не поедешь! Не-е-ет!
Таня ничего не отвечала, только выгибала набок шею, отворачиваясь от Геннаши. На ее лице не было ни боли, ни раздражения, ни злости. Он просто пережидала бурю А Геннадий Петрович все свирепел, тряс ее и потихонечку начал уже стучать ею о стену.
— Геннаша! Геннаша! — проговорил Шехтман так тихо и вкрадчиво, будто перед ним не здоровенный мужик трепал даму, а малыш-ползунок с бессмысленной улыбкой и слюнявым пузырем на устах подбирался к горячей печке. Карнаухов обернулся на этот ласковый голос.
— А, здравствуйте, Ефим Исаевич! Как ваше здоровье? — спросил он, тяжело дыша и не выпуская Таню.
— Мне лучше, спасибо, Геннаша. Только тише! Оставь Таню. Как ты сейчас на сцену выйдешь? Ты «Отелло» репетируешь, там и успеешь Таню задушить, а пока иди, иди…
Карнаухов выпустил было Таню, и она хотела уйти, но в последний момент Отелло передумал, и серый тонкий свитерок потянулся и затрещал в его железном кулаке. Таня пощадила свитерок и осталась стоять, спокойно глядя в сторону.
— Ефим Исаевич, она ведь задумала в Москву ехать! — жалобно захрипел Геннаша. — К этому кобелю Горилчанскому! Он ей и письмо прислал, зовет. Я сам конверт видел! А кому она в Москве нужна? Сколько там таких? Потаскает ее этот кобель и бросит. Знаем, «Чайку» играли!
Шехтман шумно вздохнул, но поддержал Таню:
— Все верно. Все верно! Таня, уезжай. Нельзя тут закисать. Геннаша, пойми, у Тани редкий, изумительный талант, который здесь погибнет. Она не таскаться едет в Москву, а самореализовываться.
— Как же! Не таскаться! В стриптиз он ее сдаст, этот кобель! Я не пущу!
— Таня! — воскликнул Шехтман. Он, наверное, хотел, чтобы она защищалась, оправдывалась. Она и защитилась — сказала своим спокойным надтреснутым голосом:
— Пусть он отстанет. Это мое дело, моя жизнь. Он мне никто.
— Как никто? Как никто? — взревел снова Геннадий Петрович. — Мы, между прочим, еще не разведены! Я тебе муж, и я отвечаю!..
Он захлебнулся гневом и встряхнул Таню.
— Отпусти, рукав порвешь, — брезгливо подернулась она. — Я сама знаю, ты мне кто или никто.
— А это мы посмотрим!
Карнаухов изо всех сил скрутил в кулаке Танин свитер и снова схватил ее за локоть.
— Что тут происходит? — раздался хозяйский голос Мумозина. Он, тоже во фраке, с веселыми румянами, нанесенными повыше бороды, спешил по коридору к месту событий. Спешил не один, а во главе целой толпы в диких одеяниях от Кульковского. Мелькнула и смуглая Марина, и Альбина Карнаухова в чепце, похожем на подушку, и Юрочка Уксусов в неизменном малиновом пиджаке.
— В чем дело? — властно переспросил Мумозин.
— Это дело как раз не ваше! Посторонних не звали! — буркнул Карнаухов, еще держась за Танин свитер, но явно уже желая переключиться на жабо Мумозина или его бороду.
— Как вы со мной разговариваете? — возмутился Владимир Константинович.
— Не разговариваю я с тобой, не разговариваю! Вон пошел! — хрипел Карнаухов.
Таня холодно посмотрела на Мумозина. Свитерок ее так был перекошен и задран Геннашиной лапой, что обнажились полоса белого живота и английская булавка, которой вместо оторванной пуговицы были застегнуты ее брюки.
— Я, Владимир Константинович, уезжаю в Москву. Скоро, — сказала она.
Брови Мумозина, карандашом нарисованные вразлет, встали вертикально:
— Как это? Кто вам позволил?
— Ну вот, еще один не позволяет, — равнодушно отвернулась Таня.
— Я не один какой-то! Я художественный руководитель! Вы плотно заняты в репертуаре. Билеты проданы! Репетируется «Отелло»! У вас, в конце концов, есть обязательства, есть контракт, и я принудю… принужу… вынужден принудить вас к выполнению вами взятых вами… — Мумозин вконец запутался.
— А пошел ты! — вставил Геннаша.
«Наконец-то! Я не посмело этого сказать, хотя на языке вертелось», — отметил про себя Самоваров. Он все еще выглядывал из двери Шехтмана. От криков и непокоя у него снова разболелась голова и стало подташнивать. Проклятый Кучум!
— Это неслыханно! — снова завелся Мумозин. — Послезавтра «Последняя жертва»! Да я вас за срыв спектакля! В приказе!
— Тугину послезавтра я могла бы сыграть, — подала голос Мариночка.
— Кто на тебя, облезлую, смотреть станет! — не удержалась белокурая Альбина. Во все время скандала она не сводила тоскливых синих глаз с могучей фигуры Геннадия Петровича. Тот тяжело дышал, но, кажется, уже отходил и на глазах скучнел. Владимир Константинович приободрился:
— Предательство отвратительно! Вы, Татьяна Васильевна, предаете театр, предаете искусство. Мы сквозь пальцы смотрели на многие ваши деяния — на недисциплинированность, на опоздания, на неуважение принципов психологического… А, Ефим Исаевич! — он наконец заметил Шехтмана. — Добрый вечер! Вот, полюбуйтесь на плоды вашего попустительства. Посреди сезона, в напряженный для театра момент избалованная вами госпожа Пермякова вздумала устраивать свои личные делишки…
— Что личное? Как ты сказал? — вскричал унявшийся было Геннаша и мигом схватил Владимира Константиновича за грудки — точь-в-точь как вчера утром на репетиции. Снова раздался дружный оперный визг. Нездорового Самоварова даже замутило от такого дежа-вю.
В толпе вместе с любопытными некоторое время уже толкалась престарелая билетерша в синем пиджаке. Она дотолкалась до первых рядов, выбрала момент, когда хор загружал легкие воздухом и на мгновение смолк, и пронзительно закричала:
— Здесь какой-то Самосвалов есть? Есть тут Самосвалов?
Тряска Мумозина приостановилась. Все посмотрели друг на друга. Самоваров густо покраснел. Владимир Константинович из объятий Карнаухова скосил глаз в его сторону и официально произнес:
— Вот господин Самоваров, если вы его имели в виду. А в чем дело?
Старуха с интересом оглядела Самоварова-Самосвалова с головы до пят.
— Так это вы и есть? Пришли там к вам. К служебному спуститесь. К вахтеру.
Самоваров понуро проследовал сквозь строй любопытных глаз. От смущения, от неожиданности и непонятности этого вызова вдоль его позвоночника пронесся колючий сквознячок мурашек. Взбунтовались в крови угомонившиеся было кучумовские яды, и на втором марше служебной лестницы его настиг приступ мучительной икоты. «Кого там черт принес? Кульковский к постели прикован, Лена не стала бы ждать у входа, она тут у себя дома. Ведь не знаю я здесь никого, кроме театральных. Что за странный город!» — размышлял по дороге Самоваров.
На вахтерском посту вместо бойкого Бердникова воссел какой-то дед, на редкость тупой на вид. И еще кто-то стоял там, у облезлой служебной двери. От неожиданности Самоваров громко икнул — это была Настя Порублева. Настя в серой дубленке с капюшоном, совсем такая же, как в позапрошлом ноябре, когда она приходила к Самоварову и просила помочь одному нелепому парню. Такая или еще краше? Красивые девушки, когда их долго не видишь, кажутся при встрече красивее, чем их представляли. Вот и Настя явно была красивее. Убедившись в этом, Самоваров не испытал никакой радости.
— Николай Алексеевич! Вот и я! — весело заулыбалась Настя. В ее хрустальных глазах вспыхнули и тут же погрузились в тень голубоватые глубины. Красивая…
— Здравствуйте, — ответил Самоваров. Он все не хотел смириться с тем, что она явилась. Вот если бы моргнуть, и этот бред рассеялся бы! — Не ждали, не ждали! Как вы добрались? Вечером ведь поездов нет.
Он старался придерживать дыхание, но не угадывал и безобразнейше дважды икнул, пока произносил эту недлинную фразу. Настя все улыбалась.
— А я автобусом, проходящим. Что, быстро собралась?.. Какой тут театрик симпатичный, с колоннами!
Самоваров в ответ икнул. Тупой дед-вахтер с любопытством поглядывал на Настю и на грунтованные картонки, привязанные к ее сумке. Однако икота Самоварова занимала его еще больше.
— Ты выпей воды и потом не дыши, — надменно и зычно посоветовал он.
— А вот и пьеса у меня, «Принцесса на горошине», — Самоваров стал совать Насте полученные от Шехтмана листки. — Можете сразу и приступать… через две недели премьера.
— Воды выпей и не дыши! — гаркнул дед. Он, видимо, решил, что Самоваров, как и он сам, туг на ухо и не расслышал полезного совета. Самоваров только страдальчески повел плечами. Неловкое молчание наконец было нарушено его иканием, а также донесшимися со сцены звуками вальса Хачатуряна. Мишка Яцкевич на посту!
— Там что, спектакль? — прислушалась Настя.
— Угу. «Горе от ума», — подтвердил Самоваров. — Хотите посмотреть?
Он отвел Настю, прямо в дубленке и с картонками, в свою директорскую ложу, а сам отправился в туалет пить воду и не дышать. С ужасом взирал он на свое зеленое, несчастное, икающее лицо в зеркале. А Настя, однако, скоро приехала! Это к лучшему — завтра можно делать ноги. И с плеч долой. Лена говорит, дело верное. А Мумозин слегка ненормальный. Но жулик… Она такая красивая! Старый дурак. Зачем пил? К черту стулья! Уже ничего не поделаешь.
Избавившись от икоты, Самоваров почувствовал себя посвежевшим и вполне приличным. Он вернулся в директорскую ложу, называл Насте актеров, смешно рассказывал про потолок в декорационном цехе и даже повел за кулисы. Оттуда они наблюдали выразительный профиль Мумозина. Владимир Константинович растопырил руки и закричал навзрыд: «Ве-ли-ко-лепные соорудя па-ла-ты!..»
— Чего он орет-то так? — шепотом спросил юный монтировщик, который изготовился выкатить на сцену фанерную колонну на колесиках.
— Климакс у него, — ответил Лео Кыштымов гадким голосом. Он ждал своего выхода и уставился бесстыдно на Настю выпуклыми глазами, еще розовыми после вчерашнего. Хотя, возможно, они всегда у него розовые? Самоваров поспешил увести Настю подальше от разнузданного Лео.
Они вернулись в ложу и оттуда полюбовались Юрочкой, который в малиновом пиджаке присутствовал на балу у Фамусова в числе четырех гостей (текучка! больше гостей наскрести не удалось). Юрочка даже вальсировал под Хачатуряна, только дамы ему не досталось, и он кружился, подняв руки веночком над головой, и все норовил поддать бедром уворачивавшегося и скалившего зубы Кыштымова. Мумозин-Чацкий кричал монологи, высоко вздымал к потолку бороду и показывал поросшую шерстью шею.
— Согласен, Чацкий бесится перед пенсией, — злословил Самоваров, сидя в золоченой пасти директорской ложи. — А вот и Фамусов! Это Геннадий Петрович Карнаухов. Ему, как и Чацкому, пятьдесят, но накладочка на лысине здорово его молодит. Во всяком случае, меня уверяли, что молодит. Он и будет у вас принцем на горошине.
Настя смеялась. Ей почему-то спектакль нравился. Нравилась Альбина, которая падала на кушетку, высоко задирала ноги и показывала залу очень стоптанные, пыльные подошвы. Нравилось, как добросовестно плясала четверка гостей. Вскоре Владимир Константинович потребовал карету, побегал немного на месте, потряс бязевым плащом и шаркающей трусцой двинулся вон из Москвы.
— До чего все-таки весело всегда в театре! Даже когда спектакль ужасный, — заключила Настя. — А где тут эти служебные комнаты? Вы ведь прямо тут живете, в театре?
— Я тут не живу, — ответил Самоваров.
— А я так поняла по телефону… и рассчитывала, что…
Вот те раз! В самом деле, куда ее теперь девать? Ночь уже на дворе. Что же, к Кульковскому? В его клетушки, под кружевную кровать?
— Не волнуйтесь, сейчас все устроим! — с фальшивой бодростью заявил Самоваров и отправился искать начальство. Мумозин как сквозь землю провалился. Самоваров уже вообразил Настю на своей раскладушке под сенью гвоздик и ромашек, а себя, как Юрочку, в уголку, на газетке. Черт знает что такое! Зачем он пялился на спектакль, когда у самого горе, и не от ума!
Вдруг со сцены, где монтировщики с грохотом разбирали Вовкины конструкции, донесся пронзительный ор Шереметева.
— Что? Художник? Какие проблемы! — обрадовал Эдик Самоварова. — Мы его к Кыштымову подселим, в восьмую! Там есть комната.
— Художник — это молодая девушка, очень интеллигентная. Кыштымов как-то не очень подходит, — объяснил Самоваров. Он припомнил и рассказ про жабу, и алчные розовые взгляды Лео на Настю.
— Да, Кыштымов довольно похабный, — согласился Эдик. — Может, его к вам отселим? Нет, он не пойдет, ему там что-то мерещится… Что же делать? А если ее тут поместим, в моем кабинете? Диван-кровать здесь зеленая, постель какую-нибудь подберем, а? А завтра видно будет. А?
Настя на зеленый диван согласилась. Но когда Самоваров и Эдик пожелали ей спокойной ночи, она забеспокоилась.
— Как же это? Я что, одна буду в целом театре? Таком огромном и пустом?
Ее голос задрожал.
— А чего бояться? — не понял Шереметев. — Мы же вас запрем тут! А внизу будет сторож Мироныч. Он, правда, глухой, как чурбан, и дрыхнет всегда, но так и спокойнее! Чего бояться?
На глаза Насти навернулись крупные слезы.
Самоварову стало ее жалко. И стыдно: ведь, по сути дела, именно он заманил ее в этот дурацкий театр, а теперь бросает на произвол судьбы, под охрану глухого Мироныча (не того ли, что давал советы пить и не дышать?).
— Может, и мне остаться… — начал было он.
— Ну да! Великолепно! — заорал Эдик. — Да здесь год можно прожить, не выходя! Диванов-кроватей — до хрена! Любой выбирайте! Вы можете здесь, а вы — в предбаннике, почти рядом. И страшно не будет!
Он тут же выскочил за дверь и с грохотом разложил тамошний диван-кровать, даже прыгнул на него и опробовал, высоко подскакивая на пружинах и крича:
— Глядите, как отлично! Диван-кровать что надо! Какая крепкая!
«Вот тебе и отоспался после кучумовки!» — с досадой подумал Самоваров. Он потушил настольную лампу (такие были во всех кабинетах — наверное, тоже подарок каких-то спонсоров — любителей психологизма). Зеленый диван оказался неровным и неудобным. Под голову Самоварову Эдик выдал подушку-думку из какого-то исторического спектакля. Думка была плюшевая, лысоватая и пахла тленом. Самоваров безуспешно пытался ее взбить. Он досадовал, что заварил такую кашу, и надо теперь возиться с Настей, совершать глупейшие рыцарские подвиги вроде этой ночевки. «Дурак из дураков», — самокритично повторял он. Голова его гудела, перед глазами все вальсировал Юрочка и орал Мумозин во фраке. Самоваров вздохнул, помял еще подушку и собрался снимать протез.
Тихо скрипнула дверь. Самоваров повернулся и увидел что-то белое.
— Мне страшно. Там кто-то ходит, — раздался тихий Настин голос.
— Кто ходит? Где? Это, наверное. Мироныч, — проворчал Самоваров и включил лампу. Он увидел рядом с собой Настю в белой ночной рубашке с атласным бантиком на груди.
— Мироныч — это внизу. Это дед. А здесь другое! Небольшой кто-то, — шепотом объяснила она.
— Что за ерунда! Никого здесь нет.
— Есть! И ходит. Небольшой. Там!
Самоваров нехотя покинул зеленое ложе и прошел в кабинет Эдика. Он включил свет. Никого не было.
— Значит, это в коридоре, — настаивала Настя, дрожа все больше и больше.
Зажгли свет и в коридоре. Настя приоткрыла дверь в фойе, где тускло белел лес колонн. На исхоженном, исцарапанном паркете лежали полосы бледного света.
— Смотрите, какая луна! Огромная и синяя. И капает где-то — слышите? Кап-кап… А! И ходят! Вот! Вот! Слышите? А-а-а!
Настя вцепилась в локоть Самоварова, и он протащил ее к выключателю, чтобы убедить — кроме диванов-кроватей в фойе нет ничего устрашающего. Настя прошлась по огромному пустому залу, заметила стенку с портретами:
— Вот они! Все актеры. И художественный руководитель в рамочке. Чацкий из него кошмарный, правда?
Самоваров согласился и тут же излил всю желчь, накопившуюся у него на Мумозина за последние два дня. Настя смеялась, приседая от хохота, смешно натягивая рубашку на коленки. Потом она бесстрашно заявила:
— Но мы-то ему не дадимся, да? Мы не дадимся! Мы перевернем этот театр вверх дном!
Она разбежалась, хотела прокатиться по паркету, но не удержалась и свалилась на диван-кровать.
— Глядите! Здесь всюду диваны-кровати! — засмеялась она. — Тридцать тысяч диванов-кроватей! И все раскладные?
Она попыталась разложить одно из этих неуклюжих зеленых сооружений и, давясь от смеха, позвала Самоварова:
— Да помогите же, Николай Алексеевич!
Он помог. Ей тут же захотелось разложить другой диван. Самоваров плелся за нею, раскладывал диваны и раздраженно думал: «Что это на нее нашло? Распрыгалась! Развеселилась! То страшно ей, то смешно. А я-то думал, она серьезная девица. Чего ради я-то вожусь с этими диванами? Дурак дураком. Приехал в Ушуйск и одурел — диваны раскладываю. Наверное, кучумовка сказывается — отрава первостатейная. Господи, еще диван?.. А она до чего хорошенькая. Надето у нее что-нибудь под рубашкой или нет?»
Настя весело оглядела фойе и осталась довольна: все диваны вдоль стен стали кроватями. Она тут же устремилась в очередную дверь:
— А там у нас что? Ага, сцена — я знаю, такие выходы только на сцену бывают.
И она весело затопотала по железной лесенке. Когда и Самоваров добрался до сцены, Настя уже орудовала у пульта, зажигая и гася лампы освещения. У него зарябило в глазах: мелькали цветные огни и взбесившаяся девчонка в ночной рубашке.
— Я всегда об этом мечтала! Я на свободе! — кричала Настя. — Эх, еще бы музыку!
Самоваров испугался.
— Вы там не сломайте чего-нибудь. Вдруг короткое замыкание выйдет… пожар…
— Тогда вы меня спасете! Да не бойтесь, Николай Алексеевич, я знаю, что делать. Я какой-никакой, а сценограф. Я все знаю. Вот, глядите! И-и-эх!
Сверху на Самоварова стремительно поползло какое-то железное бревно. Он отскочил, бревно остановилось, а Настя засмеялась. Через минуту она пронеслась над сценой по-тарзаньи, ухватившись за какой-то висячий канат. В пролете своем только на долю секунды она попала в луч самого мощного прожектора, но и этого было довольно, чтоб Самоваров уяснил — под рубашкой у нее ничего нет…
— Настя, — сказал он деревянным голосом, — вы так расшалились, что, пожалуй, и глухой Мироныч забеспокоится. Вызовет еще пожарных. Или милицию. Был у нас в музее такой случай. Не стоит попадать в дурацкие истории!
«Уже попал! Уже попал!» — шумел в ушах Самоварова какой-то горячий прибой. Безобразная выходка прожектора доконала его. Он медленно повернулся и побрел к своему дивану, к прелой Эдиковой подушке. Он понимал, что идет в пропасть, к черту в горло, а за ним бежит Настя и выключает на ходу лампочки.
Самоваров решительно вырубил свет у Эдика в предбаннике, прикрыл дверь и бросился на подушку. Его глаза жег горячий песок, просыпанный кучумовкой и бессонницей, а сквозь песок бельмом сиял проклятый прожектор, который разоблачил Настю. Призраки Юрочки, Мумозина, танцующего Кыштымова рассеялись и забылись, только в огне прожектора, зеленеющем от бешеного накала, взад и вперед качалась тонконогая беззащитная тень. Ничего нет под рубашкой!
Было тихо, только отчетливо где-то капало — протекала драная ушуйская крыша. «Пропал! Пропал! Пропал! Пропал!» — шуршал в ушах кровавый прибой в такт частому пульсу.
Снова скрипнула дверь. Самоваров даже не повернулся. Наоборот, он только теснее прильнул к лысому плюшу подушки.
— Николай Алексеевич! — шептала Настя. — Там кто-то ходит! Небольшой. Мне страшно…
Самоваров не шевельнулся.
— Мне страшно! Мне страшно! Мне страшно! — шептала она уже над его ухом. Тонкие прохладные руки обхватили его, отодрали от подушки, тонкие пальцы поворачивали его жесткую, горящую, как от пощечины, щеку к губам, бессмысленно шептавшим:
— Мне страшно! Мне страшно! Мне страшно!
— Пропал! Пропал! Пропал! — накатывал прибой.
Утром, довольно поздним, когда уже все волшебства обязаны рассеяться и сгинуть, Самоваров проснулся. В Эдиковом предбаннике действительно ничего волшебного не обнаружилось. Предметы приобрели свой дневной вульгарный вид: и облезлый шкаф, и рваные куски картона в углу, и стол с кучей бумаг и с глубокой тарелкой, полной окурков. Самоваров проснулся, увидел все это и понял, что вряд ли можно проснуться более иным, чем был накануне. На его груди спала обнимающая Настина рука с коротко остриженными детскими ноготками. Под ее головой, под сетью спутанных пепельных волос, виднелась безобразная плюшевая подушка. Сам же Самоваров почивал на какой-то промасленной Эдиковой куртке, шея его затекла — собственно, оттого он и проснулся. «Мать честная», — чуть не вслух простонал он, когда увидел спящую Настю и одновременно ощутил общее их сладостное тепло под засаленным одеялом, которым укрывался, верно, сам царь Федор Иоаннович. «Зачем я вчера не уехал? — продолжил Самоваров беззвучные стоны. — Или позавчера? Хотел ведь! Это все Овца-Овцеховский! А теперь коготок увяз — всей птичке пропасть!» Он сравнил себя с птичкой, потому что сумасшедшей этой ночью (вот что значит полная луна! сомнамбулы падают с крыш, а здравомыслящие люди делают глупости) под царским одеялом было у них говорено: они будут отныне вместе, вместе, вместе; они давно друг друга безумно любят! Настя домой, к родителям, ни за что не вернется, а сразу поселится в Нетске у Самоварова!.. а тут, в Ушуйске, они будут вместе, вместе, вместе! среди Юрочкиного цветника! Нет, это должно было случиться! рано или поздно! они знали, знали!..
Все это говорила, разумеется, Настя. Самоваров вздыхал и сомневался. Он нажимал и на разницу в возрасте, и на свою инвалидность, и на то, что нрав у него нудноватый. Не забыл он сообщить, что в служебной квартире, помимо Юрочки и Мишки, водится пропасть тараканов. Но все-таки выходило по Настиному. И вот теперь, держа в затекших объятиях эту прелесть — прелестная ведь девочка! — Самоваров не мог понять, рад он или не рад.
Скорее, не рад. Не собирался он обзаводиться никакой прелестью! Он любил свою привычную и спокойную жизнь, свою спартанскую квартиру с коллекцией самоваров. Не противны ли ей самовары? Хотя согласилась же она на тараканов… Нет, с Настей не обойдешься так попросту, как с теми бывавшими у него нетребовательными женщинами, бесследно забытыми. Одна надежда: вот она сейчас проснется — и слетит вчерашний дурман. Особенно, когда увидит его истинную утреннюю физиономию. Не обрадуется! Во всяком случае, сам Самоваров, даже свыкшись со своей наружностью, никогда не радовался ее отражению в разных блестящих предметах.
Нетерпение тотчас же убедиться, что она действительно не обрадуется, и он снова будет свободен настолько овладело Самоваровым, что он довольно резко пошевелился и стал высвобождать свою руку из-под Настиного плеча. Настя вздрогнула. Ожили ее ресницы. Самоваров нарочно разместил свою небритую физиономию в поле ее зрения. Настя приоткрыла глаза, медленно и блаженно улыбнулась, будто увидела не небритое помятое лицо, а нечто невыразимо прекрасное, и потянулась к нему губами. Самоваров свалился в нелепую сладострастную бездну, из которой не было никакого исхода. «Черт дернул меня…» — привычно подумал он, погибая и увязая окончательно.
К полудню они явились в театр уже привычно в обнимку. Они успели побродить по слякотному, серо-бурому Ушуйску, поесть в какой-то пельменной, порадоваться, как прекрасна их внезапно соединившаяся жизнь, придумать, как они вместе теперь будут душить Мумозина. Они насмерть исцеловались, и у Самоварова с непривычки заныли и губы, и зубы. И хотя его обдавало иногда холодным потом здравомыслия (чего она на меня набросилась? нет ли какого подвоха? уж не смеется ли надо мной?), все-таки он не бунтовал, а только кивал и целовался.
Знакомые лица, встреченные в театре, показались Самоварову странноватыми, но он приписал это собственной нелепости в роли бой-френда. Только в декорационном цехе он заподозрил неладное. Кружевница с конфетной коробки, прекрасная Лена сидела привычно за своим «Зингером» под сочившимся брюхом потолка. Она не улыбнулась и не проявила ожидаемого любопытства по отношению к Насте, а только сказала настороженно:
— Слышали уже?
— А что такое? — легкомысленно бросил Самоваров. Он решил, что Геннадий Петрович снова, по своему обыкновению, хватал за грудки Владимира Константиновича.
— Не знаете, стало быть. Таню нашу убили.
— Как? Когда?
— Задушили. Дома у нее. Нынче ночью.
— Господи! Наверное, шпана какая-нибудь. Столько сейчас квартирных грабежей…
— У нее ничего не взяли. Пришли, задушили и дверь прихлопнули, — пояснила Лена. — Сегодня утром стали репетировать, а ее нет. Мумозин разорался, грозил уволить за прогулы. В конце концов послал Витю с Эдькой Шереметевым за ней. Приезжают — дверь заперта. Соседи говорят, вроде, не выходила. За дверью тихо. А главное, белый день — а у нее во всех комнатах свет горит. И люстра, и на кухне. Эдька с Витей, конечно, звонили, стучали, а потом замок и сломали. Ребята они туповатые, но деловые — договорились, если спит она или вышла, то замок починят, извинятся. Да вот не пришлось извиняться. Влезли они, а она лежит уже холодная. На постели. Вот такие дела.
Настя испуганно задергала самоваровский рукав:
— И что же теперь? Моего спектакля не будет?
— Почему же не будет? — успокоила ее Лена. — Театр-то не сгорел. Так, заминка на пару дней.
Владимир Константинович Мумозин не забыл включить розовую лампу и проделать перед Настей несколько шикарных режиссерских почесываний. Но они на сей раз неважно ему удались. Художественный руководитель был выбит из колеи случившимся. Ирина Прохоровна безмолвно возвышалась в углу.
— Как же, как же, сказку надо делать! — повторял Мумозин. — Жизнь продолжается: каникулы на носу, касса пуста, нужен глубокий и целомудренный… Но с этим — к Шехтману, к Шехтману! Деньги?.. Нет, не могу сегодня об этом. Я не в силах, господа!
Смертью Тани Владимир Константинович был не столько потрясен или огорчен, сколько обижен. Он нервно двигал бородой и вздыхал:
— Подумать только! И это в русском реалистическом театре! Невероятно… Хотя… Должно, должно было этим кончиться!
Он быстро оглянулся — очевидно, чтобы убедиться, нет ли поблизости бешеного Геннадия Петровича — и продолжал тихонько:
— Увы, должно было чем-то подобным кончиться, ибо она… — он снова оглянулся, — была глубоко аморальна. Ее бесчисленные любовники… Увидите, это кто-то из них! Не хочу ни на кого бросать тень, но вчерашняя выходка господина Карнаухова — я имею в виду Геннадия Петровича — ясно свидетельствует о крайней неуравновешенности. Не так ли, Ирина Прохоровна?
Та кивнула фиолетовой головой. Самоваров вгляделся в ее лицо, тоже фиолетовое и без малейших следов былой красоты, и поразился, как вообще кто-то когда-то мог на ней жениться, не говоря уже о миловидном Мумозине. Сам Самоваров сильно уступал Владимиру Константиновичу в красоте, но со вчерашнего вечера обладал такой прелестью, как Настя, которая и в сто лет не уподобится груболицей Ирине Прохоровне. «Это я, урод, должен был жениться на такой фиолетовой», — с тоской подумал Самоваров и вдруг вспомнил вчерашнюю драку Геннадия Петровича, его страдальчески блиставшую лысину, его обиды, его бессильный рев над молодой, прекрасной, равнодушной Таней. Ужас объял его. «Что я делаю!» — ахнул он и, не дослушав Мумозина, потащил Настю в коридор, где совсем по-карнауховски прижал ее локтем к стенке.
— Настя, оставь меня! — зашептал он. — Ты слишком молода, а я старый, я урод, я умру, когда ты наконец рассмотришь и бросишь меня!
Настя беспомощно заморгала:
— Ты что, с ума сошел? У тебя есть другая?
— Нету никого.
— Зачем же ты тогда говоришь всякие ужасные вещи? Как я могу тебя бросить? И потом, я не такая молодая, как ты воображаешь. Мне двадцать четвертый год. И я старая дева. Ты что, не сообразил, что первый? И я люблю тебя целых четыре года! Еще с Афонина!
Это последнее было, конечно, ерундой. Не то что она, а даже сам он, урод, до позавчерашнего дня и думать забыл о ней и об Афонине, но нынче ночью она придумала про эти четыре года и теперь сама в это поверила. Или изо всех сил хотела поверить. Она заплакала, повисла у него на шее, и он понял, что она может бросить его в любую минуту, а он ее — никогда.
За их спинами послышалось возмущенное покашливание. Они оглянулись и увидели вчерашнего деда, который советовал Самоварову пить воду и не дышать. Дед нес из фойе улыбающийся портрет Тани, снятый с актерской стенки, наверное, для того, чтобы приспособить его для траурных целей.
— Сраму нет совсем, — внушительно и брезгливо пробурчал дед. Самоваров покраснел. Может, лучше пока в Юрочкином цветнике укрыться? В театре теперь плач и скрежет зубовный.
Но и в цветнике оказалось не легче. Лео Кыштымов, вместо того, чтобы пребывать в своей восьмой квартире, нетрезвый, с розовыми глазами, сидел на чужой кухне и исполнял вилкой на батарее гаммы. Увидев Настю, он заулыбался, зачмокал губами, стал слать воздушные поцелуи и делать Самоварову знаки большим пальцем, мол, первый сорт. Едва Настя переступила порог цветника и уставилась на ромашки, как ввалился и автор бессмертной росписи.
Юрочка плакал, как ребенок. Он хотел что-то сказать, но не смог и уткнулся лицом в куртку Самоварова, висевшую на гвозде. Послышались глубокие, смягченные тканью рыдания. «Только бы в подкладку не высморкался», — подумал жестокосердый от счастья Самоваров. Он подошел, обнял Юрочку за плечи и попытался оттащить его от своих одежд. Юрочка только мотал головой и еще глубже засовывал лицо в складки куртки.
— Ну же, успокойтесь! — взывал Самоваров. — Это нехорошо. Надо держать себя в руках. Вы же мужчина!
Наконец Уксусова удалось усадить на раскладушку. Он вытер лицо рукавами.
— Не знаю, чего я так расклеился. Это все Кыштымов, — объяснил Юрочка. — Сидит, водку пьет и посмеивается. Довыступалась, говорит, Таня. За упокой души пьет — и смеется.
Он теперь только заметил Настю.
— Здравствуйте, — сказал он смущенно и застегнул какую-то пуговицу на животе. — Я тут…
— Ничего, ничего! Выпейте воды!
Настя оглянулась вокруг, схватила с подоконника чашку в красненький горошек, еще пахнувшую кучумовкой, и умчалась в ванную.
— Это моя девушка, — пояснил Самоваров.
Уксусов кивнул.
— Я, собственно, к вам не плакать шел, извините, — сказал он. — Я только что от Кульковского. До чего человек хороший! Он совсем убит.
Самоваров представил откормленного румяного Вовку среди белизны и кружев и усомнился насчет его убитости. Но кто знает, Таня эта такая резвая была!
— Как там Кульковский? — спросил Самоваров.
— Лучше ему, — ответил Юрочка. — До чего хороший, душевный человек! Я ему банку меда снес (дядька привез из деревни), так он сразу целую тарелку съел… Хороший, душевный, переживает. Как узнал, что никого не арестовали, тут же сказал: «Это дело темное. Самоварова надо звать».
— Меня-то зачем? — не понял Самоваров.
— Я знаю всё, — значительно заявил Юрочка и подмигнул опухшим мокрым глазом. — Все про вас знаю!
— Что все? — Настя вернулась с чашкой воды и забеспокоилась, что сама не знает о Самоварове чего-то главного.
— Я ваши все дела знаю. Про убийство банкира. И про то, как в музее картины воровали, а вы стреляли в мафиозов и прыгали с крыши.
— Ниоткуда я не прыгал, — поморщился Самоваров. Но Юрочка не поверил:
— Кульковский не соврет! Он сам видел, как вы прыгали прямо на бандита и сбили с ног приемом.
— Кульковский тогда тут, в Ушуйске, сидел. Что он мог видеть? Ничего такого я не совершал, вранье все это.
— Нет, не вранье! Как же не совершал? — возмутилась Настя. — Если даже не прыгал с крыши, какая разница. Вы знаете, — повернулась она к Юрочке, — Николай Алексеевич удивительный, это правда! На моих глазах он за сутки раскрыл два убийства! В Афонине! И там как раз стреляли. Страшно было невозможно!
Она с гордостью собственника обняла Самоварова. «Батюшки! да не считает ли она меня героем, способным на стрельбу, кикбоксинг и прочие ужимки и прыжки? Не думает ли, что супермена подцепила? Что мне же тогда делать? Как соответствовать?» — подумал он.
— Вот видите! — обрадовался Юрочка. — Нет, вы не думайте, я знаю, как это делается. Книжки-то читаю.
Он вынул из кармана несколько десятирублевых бумажек и даже немного мелких монеток и положил все это на розовое казенное одеяло, покрывавшее самоваровскую раскладушку.
— Что это? — округлил глаза Самоваров.
— Аванс. Задаток. Потом я смогу больше, с зарплаты! Вы знаете, чем… кем была для меня Таня. А этот козел!.. Там, в квартире, говорят, никаких следов, только Витя с Эдиком понатоптали. Говорят, прорабатывается сколько-то версий. Да разве у нас кого когда находят? А мне надо, чтобы его посадили!
— Кого?
— Козла этого, Карнаухова. Надо, чтоб его посадили! Сделайте это для меня!
И Юрочка двинул по розовому одеялу задаток. Самоваров взорвался:
— Да вы что, белены объелись? Уберите ваши деньги! Что за чушь! Выкиньте это из головы! С чего вы взяли, что это Карнаухов? С чего вы взяли, что милиция не разберется? С чего вы взяли, что я крутой Уокер и могу кого-то сажать? Я понимаю, вы расстроены, плакали и все такое… Но всему есть мера!
— Так вы отказываетесь проводить расследование?
— Господи, какое расследование! Заберите ваши деньги!
— А может, возьмете все-таки? Я вам и меду принесу. Вы подумайте, немножко подумайте сперва! А я — все, что имею… Лишь бы его посадили! Все, что имею…
«Сейчас пиджак малиновый предлагать начнет», — с тоской подумал Самоваров, а вслух сказал:
— Хорошо, хорошо! Возьмите пока деньги, а там видно будет. Ну вот, слезы опять! Фи! Идите к себе, поспите. Выпейте, что ли! А там видно будет…
— Вы оставляете надежду? — всхлипнул Юрочка.
— Если вы сейчас уйдете, оставляю.
Юрочка собрал деньги
— Вон еще возле подушкидесять копеек! идите, идите… На кухне Кыштымов сидит — вот и выпейте с ним, — торопил Самоваров.
Когда удалось наконец вытолкать Уксусова, Настя задумчиво сказала:
— А мне его жалко. Переживает. Видно, что очень ее любил.
— Ее все любили.
— А какая она была? Красивая? Жалко, я ее не видела.
Самоваров рассказал про давешние потасовки и про Таню — все, что знал.
— Надо же! — изумилась Настя. — Она, конечно, была необыкновенная.
— И допрыгалась, как верно заметили скорбящие. А нас к трем Шехтман в театре ждет. Касса пуста, премьера через две недели.
Шехтман тосковал в своем кабинете. И прежде гримаса у него на лице была несколько понурая, а сейчас гримаса эта настолько прорисовалась, что жалко было смотреть. «Еще инфаркт его снова хватит», — подумалось Самоварову, когда режиссер едва слышно излагал Насте свои соображения про накладки для принцев и марлю для роскошного дворца. Старческие веки Шехтмана тяжело лежали на неподвижных глазах, седины поникли, плечи горбились под вязаной кофточкой, на которой сплошь висели затяжки. Он со вздохом отмахнулся от принцесс и горошин, обхватил виски руками:
— Безмерное горе для меня! Такое злодейство, так неожиданно! Я не знаю, как дальше жить.
Самоваров заикнулся о неизбежности потерь и о том, что надо держаться.
— Э! — застонал Шехтман. — Вы так мало, должно быть, видели потерь! Я последние годы жил только потому, что была Таня. Одинокая старость — это неприятно. Нет, у меня есть родственники, даже здесь, в Ушуйске, две племянницы. Не в этом смысле, не подумайте! У меня сын в Москве, чудесный одаренный ребенок, он сценограф, с самим Кельцевичем работает. Второй сын, тоже одаренный ребенок, в Израиле. Он, как и я, режиссер. Все хорошо! Все великолепно!.. Нет, я не в этом смысле… Я-то вполне еще живой! Я с трех лет на сцене! Я шестьдесят лет в театре — и вдруг откуда ни возьмись Мумозин… Впрочем нет, Мумозин позже появился, после смерти Лилечки (Лиля — это моя жена)… А до него был тот юноша, что ставил «Палату № 6»… Или этот тоже после Лилечки?.. Не в этом дело! Да, я болею, я всегда на больничном, но разве это значит, что меня надо кем-то заменять? Где подобное видано в творческих кругах? Здесь театр или свиноферма? Душой-то я в театре! А эти злодеи гонят меня на инвалидность, приглашают каких-то невежественных самозванцев, и те насаждают здесь дурной вкус, клюкву! Да, я на больничном. Но мои спектакли держатся годами! Они профессиональны! Я в превосходной творческой форме! Неважно, где бьется моя беспокойная творческая мысль — здесь или на больничном!
Шехтман ожил, раскочегарился, в тусклых глазах заметались искры.
— А Таня? — вдруг пискнула Настя.
— Да, Таня! — охотно подхватил Шехтман. — Я в театре шестьдесят лет, я с трех лет на сцене, и такой актрисы я не видел! Она появилась, и ко мне пришло второе дыхание. Я забыл про больничные! Я ставил, ставил и ставил, как никогда в жизни. По две премьеры в месяц! «Гроза», «Мария Стюарт», «Ушуй — река шальная», «Двое под мостом»… Таня, Таня! Она ведь была актриса трагическая — сюда, сюда смотрите!
Он постучал по стене так энергично, что на хлипкой книжной полке покосились и запрыгали какие-то томики. Самоваров сейчас только понял, что у Шехтмана вся стена — в Таниных фотографиях. Всюду была она — в грубом сценическом гриме, малоузнаваемая, но — она.
— Поглядите! Трагическая актриса по природе. Поглядите — а? Лицо какое: уголки губ вниз, нос прямой идеально — профиль, профиль! — а глаза маленькие, но огненные. Узнаете лицо? Нет? Ну же! Екатерина Семенова (Пушкина помните — «сама трагедия»)! Мария Ермолова! Вот такие суховатые лица, такой чеканки, да? То-то! — клокотал Шехтман. — А играла! С полуслова брала! Возбуждалась мгновенно! Что-то невероятное. Здесь никто и не понимал, с чем дело имеет — играет хорошо, и все. А она-то в ином измерении жила, когда душа улетучивается, и в тело вместо нее нисходит другая. Это ведь страшное напряжение, медиумическое почти, после которого нет сил — а тут вокруг черствые ремесленники, у которых только глотки и конечности. И мужчины не того сорта…
— Вы имеете в виду ее брак? — спросил Самоваров и застеснялся: вышел вопрос сплетника. А с другой-то стороны, все ведь думают, что ее Геннаша-Отелло задушил!
Шехтман и глазом не моргнул.
— И брак, и все прочее. Они ведь все от нее не того требовали: кто клятв каких-то, кто щей да котлет с пюрешкой. Пигмеи! Этот рептильный Мумозин в «Воровке» велел, чтобы она на сцене резала настоящий салат оливье и по-настоящему его съедала. Это его реализм! И при этом самым пошлым образом приставал. А этот Владислав! А этот даровитый, но низкий Кыштымов! А Глеб, тоже даровитый, но… Непереносимо! Как ей разобраться было в этом кишении инфузорий?! Не берегли ее, а наоборот, эксплуатировали, терзали, требовали щей, а не получили — и вот… Конец.
Шехтман откинулся на спинку стула, пошарил в кармане и быстро сунул что-то в рот. Он сидел, стянув губы колечком, тяжело, всей шеей, глотал, и из его глаз лучиками по морщинкам сочилась слезная влага. «Не хватил бы инфаркт старика», — снова подумал Самоваров.
— Вы думаете, я сейчас умру? — угадал Шехтман его мысли. Плача, он подглядывал из-под толстых лиловых век. — Нет! Я уже умирал, и я уже выжил. Я берегу себя! И у меня хорошие лекарства и врачи. Но сегодня я умер как художник. Я не хочу больше ставить спектаклей. Эту «Горошину» как-нибудь дотяну, а больше не хочу. Смысла нет.
Он шумно задышал:
— Все! Я уезжаю в Израиль. Володя зовет, я уезжаю. Девочка, не надо делать такое кислое лицо. Вы же не собираетесь постоянно проживать в Ушуйске? Ну, и хорошо. Значит, и у вас все может неплохо сложиться.
Настя вежливо вздохнула, попрощалась и отправилась в декорационный цех сочинять королевский дворец из ограниченных запасов фанеры и марли. Самоваров двинулся было за ней, но Шехтман ловко ухватил его за рукав:
— Чего ж вы вчера отпирались? Ах, как я угадал!
— Не помню… Что такое?
— Я ведь, когда вы Таню весьма прохладно характеризовали, сразу сказал: вы сильно в кого-то влюблены. Что? А?
— Я не был вчера влюблен. Я и сегодня не…
— Не надо, не надо скрытничать! О, в ваших глазах вчера прямо-таки клокотала страсть. Клокотала, клокотала, не отпирайтесь! Вот сегодня вы побледнее, и мешочки под глазами, и желтизна, и то, и сё, но вчера… Вчера вы горели! У, как горели! Тани не заметили! Молодость, молодость…
«И в самом деле не заметил, — согласился про себя Самоваров. — Приходил специально на нее посмотреть, а сам дурака провалял. Теперь даже лица этой Тани вспомнить не могу, в пьесе она такая намазанная была. А потом еще кучумовка… Если бы знать…»
— Ну что, верно я напророчила? Так где же ваш взвод солдат? Жду с нетерпением, — услышал Самоваров насмешливый голос. — Э-эй, художник из Нетска!
Мариночка сидела на подоконнике, одну ногу свесив, а другую обхватив руками. Была она в чем-то темно-зеленом — то ли по поводу траура в театре, то ли чтоб стройность подчеркнуть. Пожалуй, последнее — юбка прекоротенькая, какой уж тут траур. Да и нетолстые черные колготки явно выставляли напоказ длину и худобу ее ног — и коленные чашечки соблазнительно выступали сложным своим анатомическим рисунком, и сухощавые икры.
Самоваров поздоровался и хотел пройти мимо, зато Мариночка этого не хотела. Она вызывающе вскинула обе ноги на подоконник, достала сигарету, зажигалку — теперь зеленую — и поманила ими Самоварова.
— Присядьте-ка, дайте огоньку, — потребовала она. — Ну, что? Верите теперь женской интуиции?
— В нашем случае довольно было бы и интуиции бегемота. Я здесь третий день, а уже успел увидеть две потасовки из-за покойной. Нечему удивляться.
— Так не пойдет! Трясли Мумозина, а задушили Пермякову. Да у нас таски и тряски все три года, что она в театре, мы уже привыкли. А я вам именно накануне сказала, что что-то будет.
Ей очень хотелось признания своих сверхъестественных способностей. Самоваров решил не затягивать ненужного спора.
— Хорошо, ваша взяла. Вы действительно угадали.
— Да не угадала я. Я знала! Именно так она должна была кончить. Вы верите в возмездие? Это как раз оно. Ей воздалось. Жалко вам ее, поди?
— Я не знал ее, но жалко.
— А мне нет. Конечно, я не прыгаю от радости, но и плакать не буду. Ей этого самой хотелось, иначе бы она не делала того, что делала. Тут уж каждый выбирает!
Мариночка была брюнеткой. Может быть, крашеной. На сцене Самоваров видел ее один раз в рыжем парике, другой — в ярко-лимонном. Оба парика были изрядно свалявшиеся. Их дикость Самоваров приписал дикарской любви Кульковского к ярким краскам. Мариночка, сбивая пепел, постукивала по сигаретке жестким загнутым ногтем. В ее глазах стояла едкая бледная желтизна и немного зелени вокруг зрачков. Самоваров подумал о зеленом яде (даже и остаточные осадки кучумовки на миг шумнули в висках) и холодно заметил:
— Вам что, очень хотелось играть ее роли?
— Ее роли?.. А почему бы и нет? Пожалуй. Трепета во мне, конечно, поменьше, но я бы справилась. А вы что, уязвить меня хотите, что ли? Так мне не больно. Вы слишком правильный, чтоб уметь меня уязвить. Вы никогда не догадаетесь, как это делается. С правильными я, как повар с картошкой… И мне не стыдно и не жалко. Пусть другие голосят по бедной Тане — те, что только и делают, что врут. А я скажу: она была милым трепетным чудовищем, которое столько жизней передавило… Новенький, ничего вы не знаете! Или вы тоже поклонник таланта, которому все можно?
— Не поклонник. Но судя по всему, ей тут было плохо. И ее убили. А вы ерничаете! О покойных либо хорошо, либо…
— Ах, все мы будем покойниками! Может быть, довольно скоро. Не надо обо мне ни теперь, ни потом хорошо говорить. Я разрешаю говорить плохо, — усмехнулась Мариночка.
«Сколько ей лет? — ломал голову Самоваров. — Ведь явно сильно старше Насти, а лицо до чего гладкое! Или сейчас такая замазка косметическая есть, и не врет реклама по телевизору? Нет, вроде физиономия настоящая — с порами, с точечками, с родинками — только гладкая-гладкая. А сама ведь вся прожженая, пережженая, обожженая. Может, это, наоборот, Настя — дурочка не по летам? Да нет, и Настя совсем не дурочка. В женщинах ни за что не разобраться!»
— Плохо ей было! — продолжала в это время Мариночка. — Ехала бы куда-нибудь. В столицы! Да ведь туда-то никто не звал! Небось, когда у нас появился Горилчанский — москвич, «Нору» месяца два назад ставил — так звезда наша сразу в стойку стала. Вот Горилчанский и наобещал с три короба: куда-то вызвать, кому-то рекомендовать. Все бы вздохнули с облегчением, да не тут-то было, все пошло кувырком. Даже после смерти давит!
— Я что-то не понимаю… — начал Самоваров.
— Что Горилчанский ее таки вызвал? Я сама сначала не поверила. Ведь сам он так, третьестепенный нырок. У нас в глуши всякий москвич — суперчеловек, диво дивное. А в Москве все москвичи, и этот — третий сорт. Куда он ее мог устроить? Это во-первых. А во-вторых, этот Горилчанский вечно во всяких дырах ставит спектакли, в качестве москвича и суперчеловека. А в каждом городишке, где он их ставит, есть своя Таня, то есть непонятый талант с неплохой фигуркой и с большими аппетитами в смысле карьеры. Всюду по захолустным театрам три сестры скулят: в Москву! В Москву! В Москву! И их не три, а три тыщи! На век нырка хватит. Это у нас ему не слишком повезло — Мумозин взбрыкнул. И я думала, сгинул нырок бесследно. Нет, оказывается.
— То есть?
— Вы что, не в курсе? У звезды ведь билет нашли на московский поезд. На сегодня, на утро. И покатилась бы звезда — и слава Богу! Хорошо бы! Вот видите, я тоже жалею, что так все кончилось прискорбно. Теперь ведь мы виноваты — ах, недоглядели! Недоглядели! Надо было под белы руки в поезд посадить да пирожков дать на дорожку.
— Был билет, — подтвердила и Лена, когда Самоваров поднялся под кошмарный свод декорационного цеха. Лена всегда все знала. — В Москву билет, на утро. У нее в сумочке нашли. И еще в сумочке — почему и поняли, что не ограбление — три тысячи долларов денег. Ничего не тронули! Ценного у ней особо ничего и не было. Одна шуба песцовая из «Федора Иоанновича», Мумозин дал, когда к ней подъезжал! Шуба эта в скольких-то местах попачкана и порвана — ничего девка не берегла. Висит себе и шуба, и на стуле сумочка с этими долларами. Не тронуто ничего! Теперь ищут на бытовой почве, так Витя-шофер говорит. Его все в милицию таскают. Ну, а на бытовой почве кто угодно шею сломает.
Самоваров разглядывал свой подробный, с размерами уже, чертеж стула Отелло. Надо бы хоть за чертеж с Мумозина содрать! Зря, что ли он, художник из Нетска, приперся в эту глушь? Чертеж вышел впечатляющий, переплюнувший Вовкины нетрезвые фантазии: со спинки стула скалилась, вывалив язык, рогатая рожа фавна, от ушей фавна ветвились виноградные лозы, ножки были закручены штопором. Получите-ка эпоху Возрождения! Самоварова грела мысль вечно этими рожами показывать язык Мумозину — каждую минуту, и сразу двенадцать раз! А к резьбе рож можно привлечь и Юрочку Уксусова, пусть избудет в ней свое горе. Труд лечит!
— …и уедет теперь в Израиль, — поймал Самоваров ухом тихий разговор Лены и Насти. Это они о Шехтмане, что ли?
— Уедет, как пить дать, — вещала Лена. Она собиралась уже домой, и застегивала сапоги. — Он-то, может быть, до самого конца надеялся. Он-то, когда Геннаша ее по всему Первомайскому микрорайону в тапочках гонял, так и сказал: «Таня, твой талант гибнет. Бросай Геннадия! Актер он хороший, но больно скор на руку. Он и Альбину поколачивал, да та крепкая и сама может скалкой ответить, а твой талант пропадет. Бросай Геннашу, выходи за меня. Я твой талант сберегу». В репетиционном зале это было, при мне — я там стояла, потому что Геннаша сначала шумел — ну, как не пойти не посмотреть! А Таня ему: «Что вы, что вы, Ефим Исаич, вы мне вместо отца. У меня никогда отца не было, и я страдала. Но люблю я Геннадия. Пусть бьет». А Ефим Исаич: «И никогда?» А она: «Никогда и ни за что». Ефим Исаич посинел, рот раскрыл да так и сел на пол. Схватили его, конечно, на диван потащили, «скорую» вызвали. Оказалось, инфаркт разбил. А Таня от Геннаши вскорости и ушла.
— Говорят, Геннадий Петрович ее задушил, — влез в разговор Самоваров.
— Не знаю, — неопределенно протянула Лена уже в дверях. — Он что-то тихий сегодня. Уксусов в драку кидался, так Геннаша его просто в узелок какой-то смял и за дверь толкнул. И все! Может, и он… Вы, Настя, раскладушку свою не забудьте!.. Да, тихий Геннаша что-то. А Глебка все пьет.
«Вот любовь! — вздохнул Самоваров, наращивая витые рога фавну со стула Отелло. — Просто край безумных любовников, периферийная Бразилия. Даже я в любовники вышел. Никому не отвертеться».
И этот день уходил. Он уходил из весны в зиму. Над Ушуйском повисла туча — пузырем, совсем как потолок в театре. Засеялся мелкий снежок, все застыло и побелело. Самоваров и Настя втащили в городской автобус раскладушку (ту, наверное, у которой голова падает), еще одну «падушку» и прочие постельные причиндалы, завернутые в потрепанную кулису.
Старый Ушуйск был красиво выстроен, на холмах. Горсти небольших, столетнего уюта домиков лепились вдоль древних ручьевых стоков, разрезавших обрыв, как пирог Самоваров и Настя сидели, обнявшись и придерживая раскладушку, и глядели на чужие игрушечные домики над белой глазурью нового снега.
— Городок такой хороший! — шептала Настя и засовывала тонкие пальцы в горячий кулак Самоварова.
Новый Ушуйск, где и была знаменитая квартира с ромашками, туземные градостроители почему-то разместили на отшибе, в чистом поле. Когда автобус перестал по-лошадиному взбрыкивать на холмах среди деревянных домков-сундучков, за окнами вдруг потянулась скучная равнина, недалеко видная из-за густого мелкого снега. Можно было подумать, что городской автобус взбесился и ни с того ни с сего свернул прогуляться по деревенскому бездорожью. Унылый серенький пейзаж, так любимый передвижниками, дополняли кривоствольные, будто с перебитыми коленками, березнячки.
Вдруг среди мутной белизны и мелькания снега возникли на обочине три черные согбенные фигуры. Фигуры понуро брели вдоль дороги. На плечах у них торчали лопаты.
— Господи, они же из театра! — опознал фигуры Самоваров. — Уксусов, шофер Витя и один монтировщик. Куда это они?
— Могилу копать, — зловещим испуганным шепотом откликнулась Настя.
В самом деле, за одним из березнячков показалось городское кладбище, заснеженное и такое унылое, что даже у Самоварова захолодело внутри. Кресты и призмы надгробий частоколом высовывались из высокого загородного снега. Эта пустыня с жалкими знаками над несчастными зарытыми телами выглядела космически ужасной. Еще вчера живая Таня будет тоже отнесена сюда. Самоваров вспомнил: Таня, в голубом, косо сидящем платье, с расширенными глазами на разрисованном лице бродила (вчера? нет, позавчера!) по казенному коридору, не видя ничего вокруг, будто перед чем-то страшным и важным. Самоваров еще вспомнил, что показалась она ему раненой. Или свидетелем, которого хотят убить. Интересно, актрисы всегда такие перед выходом на сцену? Или она тогда уже к другому ужасу готовилась, не из пьесы?
— Как в какой-то страшной пьесе, — вдруг сказала Настя, и Самоваров вздрогнул. — Я имею в виду, будто мы пьесу смотрим. Ведь у Шекспира были могильщики?..
— Ладно смотреть, только бы в этой пьесе не участвовать, — мрачно вздохнул Самоваров.
За окном исчезло и кладбище, и березнячки. Пошли вкривь и вкось пятиэтажки, тоже унылые, но по-живому. Мелькнула даже веселая желтая вывеска «Версаль». Вот и приехали. Вот и новая жизнь. Вот и покажи, Самоваров, свое несравненное мастерство в варке макарон и супчиков. Пугай теперь тараканов, гни подагрические суставы раскладушки (так и есть, голова у нее падает!) и застилай ее жидким одеяльцем, чтоб потом — под него, в незаслуженную страсть, в сладость! Все-таки странные случаются вещи — не только вообще, но и лично с ним, Самоваровым. Он устал удивляться.
Ночью, показавшейся глубокой от безмерной и утомительной любви (а всего-то было около десяти часов) Самоваров всплыл из глухого сна от толчков в плечо. Еще и свет голой лампочки больно продирался сквозь веки.
— Что такое? — невнятно пробурчал он. — Кто там?
Наконец он сумел открыть глаза и увидел перед собой свой ушуйский кошмар: Юрочку, Кыштымова, Яцкевича и бутылку со свирепой физиономией хана Кучума. На второй раскладушке сидел его второй ушуйский кошмар, рассосавшийся было во сне и снова настигший — нагая Настя Порублева. Она спросонья незряче моргала на кучумовский портрет и небрежно прикрывалась спереди одеяльным комом. Самоваров не привык пока, просыпаясь, ее видеть, и смутился.
— Ребята! — взмолился он и спрятался под одеяло. — Ну, что вы!.. Некстати…
— Мы понимаем, — двусмысленно оскалился Лео. Он очень разглядывал ошарашенную Настю. — Однако…
— За покойную надо бы, — резюмировал Яцкевич.
— Может, завтра? Утро вечера мудренее? — сопротивлялся Самоваров, и ужасное видение стола-самобранки с подогнутой ногой накрыло его волной тошноты.
— По одной, — невозмутимо настаивал радист.
Самоваров сдался:
— Но только по одной! И ради Бога, стола не надо!
Он с отвращением выпил и глядел украдкой, как рядом пьет Настя, которая уже совсем проснулась и, к явному огорчению Кыштымова, вся подобралась под одеяло. Она глотала кучумовку, затаив дыхание. Когда чашка опустела, она жадно хватила ртом воздух и заплакала густыми физиологическими слезами. Какая милая девочка! Яцкевич сунул ей в рот, как дрессированному тюленю, кусочек соленого огурца, она послушно жевала и все поглядывала на Самоварова — правильно ли она делает? Милая!
— Ну, все! — решительно заявил Самоваров. Он не мог больше травить Настю кучумовкой. — Спокойной ночи и приятных сновидений.
— Я не помешаю? — вдруг спросил Юрочка вежливо, таким тоном, будто он только что ступил на порог, и опустился в самоваровскую раскладушку. Он был под нехорошим, сосредоточенным хмельком, опух и растрепался. Смородинки глядели решительно.
— Вы хоть в сторону подвиньтесь, — недовольно проворчал Самоваров, потому что Юрочка лег ему поперек живота, и он спиной, сквозь продавленный брезент ощутил неприятный холод и твердость пола. — Лучше на подоконник сядьте, а то раскладушка дохлая.
Юрочка любезно ссунулся Самоварову в ноги и достал из-за пазухи мятую тетрадку — тоненькую, школьную, в желтой обложке, с таблицей умножения на задней сторонке.
— Ну-ка, догадайтесь, что это такое? — он загадочно потряс тетрадкой.
Самоваров сообразил сходу:
— Это ваши стихи! Вы разносторонне одарены, я слышал.
— Нет, не стихи! Стихи тоже есть, но в другой тетради. А это? Догадайтесь? Досье!
— Какое досье?
— Я ведь был у следователя сегодня, — начал Юрочка. — Такой там козел сидит, Мошкин. Мальчишка противно смазливый, вроде нашего Андреева. И тоже глуп, как пробка. Я показание написал, что этот козел — нет, не Мошкин, а Генка — ее бил. Бил ведь? Вы сами вчера видели. И вас тоже, наверное, вызовут. Так вот…
Он потерял нить. Его глаза-смородинки заволоклись слезами, он скривил рот и забормотал:
— А ведь в этой комнате!.. Вот здесь, где сумка ваша стоит,
И он снова заплакал. Яцкевич поднес ему кучумовки, а Лео без всякой деликатности крикнул:
— Да не тяни ты кота за хвост! Шестой раз уже за сегодня ревешь. Начал ведь про следователя рассказывать!
Юрочка растер слезы по лицу и волосам:
— Я написал показания, — продолжил он сырым голосом. — Этот козел Мошкин сказал, что ничего нового в них нет. Я ему говорю: «Арестуйте же наконец Карнаухова! Почему этот козел на свободе?» А он смеется. Нету пока, говорит, оснований. Когда надо — арестуем, причем кого надо. Смеется, козел, надо мной! «Да вы дурака валяете!» — не выдержал я. А он: «Все версии проверяем, всех подозреваемых». Я тут и скандалить перестал, замолчал…
Юрочка действительно замер, и Кыштымову снова пришлось его понукать:
— Здесь-то не молчи, не в прокуратуре! Мишка, налей ему, что ли.
Юрочка подался вперед, восторженно вглядываясь в Самоварова, одной рукой обнял его ноги, а другой ткнул ему под одеяло желтую тетрадку:
— Вот ведь козел Мошкин, а тут дело сказал! Я сразу вспомнил. Я ведь в книжках читал — ну да, ну да! Всегда бывает много версий, на всех падает тень. Так и надо: всех подозревать и отбрасывать, пока один Карнаухов не останется. А тут и доказательства должны появиться, да?
— Как же! — скептически усмехнулся Лео. — Откуда они появятся? Из писанины из твоей? Где
— А тут неважно
И Юрочка почтительно погладил самоваровское одеяло.
— По-моему, им не до тебя, — похабно подмигнул розовоглазый Лео. — Вы что, в самом деле подрядились?
Самоваров издал неопределенный звук. Желтая тетрадка покоилась у него под носом на одеяле.
— А что вы здесь написали? — вдруг робким детским голосом спросила Настя.
— Это досье! Понимаете, досье! — оживился Юрочка. — Тут у меня все факты, все подозреваемые.
— Какие такие подозреваемые? Ну-ка, дай! — заинтересовался и Кыштымов. Юрочка моментально схватил тетрадку и засунул ее глубоко под Самоварова. Тот, чтобы совсем уж не выглядеть идиотом, тетрадку достал и рассеянно перелистал. Она была сплошь исписана невнятным почерком троечника и пестрела как именами, Самоварову уже знакомыми, так и совершенно ему неизвестными.
— Э! Э! Ты и меня сюда сунул! — воскликнул Лео. Он сидел на корточках у самоваровского изголовья и заглядывал в тетрадку злыми пьяными глазами. — Я-то тут к чему?
— Так надо, — пояснил Юрочка. — Я себя тоже вписал.
— Ты — ладно. Всем известно, что ты на Пермяковой помешался, ночевал тут даже с нею нетрадиционным способом — да не вскидывайся! я не видал, потому так и говорю… Но я!!? Я в поклонниках у нее не значился, в любовниках тоже…
— А в туалете за ней кто подглядывал? — не согласился Уксусов. — В дощатом, на пляже? А кто ей в карман картинки порнографические подкладывал? Кто гадости о ней говорил?
— Это же все — на пляже и остальное — шутки! Нечего тут подозревать. Каюсь, я ее терпеть не мог и не понимал, какого черта вы все с ума сходите, Какой же я подозреваемый?
— Терпеть не мог! Ври больше, — неожиданно встрял в беседу немногословный Яцкевич. — Уж если кто тут и помешался…
— Заговорила Валаамова ослица! — прошипел Лео и грозно поднялся с корточек, треща суставами. — Ну, ты! У нас в Пальмáсе!
Самоваров не мог предположить, что Лео так быстро нальется злобой и бурой кровью, и ничего не предпринял, чтобы помешать ему сцепиться с Мишкой. Через мгновение оба они уже катались по полу, кряхтели и ругались. Настя с головой ушла под одеяло. Самоварову припомнилось, что в прошлые посиделки Лео уже катался с кем-то по полу точно так же. Тогда все закончилось благополучно, победила дружба, компания мирно провела остаток вечера. Однако в трезвом виде смотреть на это катание было тягостно, да и длилось оно, кажется, подольше, чем в прошлый раз. В конце концов оба бойца все-таки поднялись с пола и стали стряхивать с себя пыль.
— Вычеркни меня! — потребовал запыхавшийся Лео у Юрочки.
— Ни за что! — твердо ответил тот. — Все там быть должны. Я себя даже вписал! У меня еще Карнауховых трое, двое Андреевых, двое Мумозиных, господин Кучумов, Шехтман Ефим Исаевич…
— И Бердников вахтер, и Витя шофер, — издевался Кыштымов. — А Мишка там есть? Или пропустил по дружбе?
— Как же! Есть, конечно! Что, Мишка, и ты, как Ленька, будешь требовать, чтоб я тебя вычеркнул?
— Не-а, — равнодушно отозвался радист. — Плевал я на твою тетрадочку.
— Вот видишь, Ленька! Менее подозрительные лица не возражают, — торжествовал Уксусов.
— Не лица, а рожи!
Схамив, Лео выскочил из комнаты и победно щелкнул шпингалетом сортирной двери.
— Переживает, — вздохнул ему вслед Юрочка. — Я-то поначалу не понял, обижался, что он веселый. А потом дошло: он так переживает. Он гордый! Шутка ли: Щукинское училище, а застрял тут, у нас. И
Самоварову трудно было оценить такие странные формы переживания. Вроде и нету никакой разницы между Лео сегодняшним и Лео позавчерашним, при живой Тане… Но Юрочке виднее.
— Вы досье себе оставите? — поинтересовался Уксусов.
— Если вы не возражаете, я бы прямо сейчас и просмотрел, — ответил Самоваров. Он решил таким способом избавиться от докучных гостей. — Только желательно в более спокойной обстановке.
— Конечно! Конечно! — Уксусов обрадовался и подхватил Мишку под руку. — Пошли! А это вам оставить?
Он имел в виду зелье Кучума.
— Нет, нет! Вам нужнее! — горячо отказался Самоваров и с глубокомысленным видом уткнулся в тетрадь. Когда Юрочка с Мишкой на цыпочках вышли, нагая Настя из своей раскладушки скользнула к Самоварову и тоже заглянула в тетрадку:
— Что тут такое?
— Да чушь собачья.
— Скажи, ты в самом деле хочешь найти убийцу актрисы?
— Угу. И содрать за это с Уксусова тридцать рублей шестьдесят восемь копеек… Ну, что ты! Зачем? Я эту писанину взял, чтобы они ушли поскорей.
— А ты бы мог?
— Что?
— Убийцу найти.
— К чему? На мой взгляд, так называемый козел Мошкин сам справится.
— Но у тебя-то вышло бы лучше! — убежденно воскликнула Настя, обнимая шею Самоварова. — Вдруг этот Мошкин не сообразит…
— Не хуже меня сообразит, уверяю тебя. Я даже места преступления не видел, а у него и осмотр был, и заключение медэксперта на руках.
— Но в Афонине тоже не было никаких экспертов, а ты…
— В Афонине я всех знал, как облупленных. И в музее тоже. А здесь я, наоборот, никого не знаю, всех вижу в первый раз. Признаться, мне кажется, что все тут какие-то ненормальные. Сюда бы психоаналитика, фрейдиста…
— Но ведь если у Мошкина не выйдет, все равно тебе придется!
Самоваров вздохнул. Ему стало ясно, что он гений сыска и вообще супергерой, вот за кого его принимают! И кто? Такая умная, рассудительная девушка, какой он до сего времени знал Настю. Она мчится к нему в Ушуйск, предается душой и телом — не странно ли? Впрочем, она с фантазиями. Ездила, например, в Афонино предаваться гению живописи Кузнецову. Тогда не вышло (не к тому шла?), зато теперь…
Она еще теснее к нему прижалась, он чувствовал ее жар и — спиной — холод пола, до которого провисала ветхая перегруженная раскладушка. И еще, и еще теснее. И вдруг у раскладушки «упали ноги». Самоваров потянулся было поправлять, но Настя оплела его тонкими руками и зашептала в ухо:
— Я хочу спросить: когда ты сказал, что тебе захотелось, чтобы эти с бутылкой ушли поскорей, ты?.. Хотел снова заснуть?.. Или?..
Самоваров обреченно вздохнул:
— Конечно, или…
— Неплохо, неплохо! С чувством стиля! У нас бы никто не смог подняться до такого уровня.
Владимир Константинович Мумозин сильно откинулся назад, вздыбил брови и стал, не моргая, разглядывать изображение стула для Отелло. Это был самоваровский чертеж, Настя очень удачно подкрасила его акварелью. Только кажущие языки рожи все-таки смущали, и Владимир Константинович начал тереть то нос, то ухо, попробовал бороду на прочность и наконец заметил:
— Нет, я уверен!.. Эти вот, с рогами… Это явно сбой вкуса! Языки будят ненужные ассоциации, не характерные для русского самосознания. Не так ли, Ирина Прохоровна?
Фиолетовая голова согласно кивнула.
— Что вы! — вскинулась Настя. — Это типичные ренессансные маскароны. Это образно! И отвечает эстетике Шекспира. Змеящееся зло! Химеры, вызванные Яго — лживые, несуществующие — оказались способными и погубить, и низвергнуть! Зверообразные личины страсти! «Чудовище с зелеными глазами»!
Она говорила быстро и так трясла чертежом перед Мумозиным, что однажды даже мазнула бумагой по правильному носу Владимира Константиновича.
— Какое чудовище? — не понял он.
— С зелеными глазами. Ревность! Так Отелло говорит. Вы что, забыли? Не читали?
Мумозин устыдился и взялся гулко кашлять, подбирая, что бы ответить. Настин напор его смутил, но видеть рогатые рожи в своей гостиной ему, очевидно, совсем не хотелось. Он сказал небрежно:
— Как же, я помню, конечно. Ладно, ладно! Пусть будут макароны.
Настя ехидно поправила:
— Маскароны!
— А я как сказал? Наверное, оговорился. Вы что, думаете, я маскаронов никогда не видал? Просто события последних дней выбили меня из колеи. Хлопоты, касса пуста, похороны… Оказалось, у Пермяковой нет родственников, и мы сами все должны… Голова кругом!
— Похороны сегодня? — спросил Самоваров.
— Труп еще в морге.
Эта мрачная фраза была первой, услышанной Самоваровым из уст фиолетовой Ирины Прохоровны, если, конечно, не считать визгов во время боя с Геннашей.
— Да, ведь это убийство! Какие-то экспертизы, какие-то задержки, — горевал Мумозин. — А нам бы, конечно, хотелось побыстрей все это кончить. В труппе разброд, спектакли отменяются… Поголовное пьянство!.. И это в русском реалистическом театре!
Поголовное пьянство не показалось Самоварову чем-то чужеродным для реалистического театра, но он не стал ввязываться в споры и по-английски, пригнувшись, под жаркие речи Владимира Константиновича протиснулся за дверь. Настя устремилась за ним и уже занесла руку обнять, как прямо на них от противоположной стены коридора шагнула крупная женщина.
— Самоваров? Наконец-то, — недовольно проговорила она. — Я уж думала, что Мумозин до вечера будет свою бодягу разводить.
Крупная женщина — Самоваров присмотрелся и узнал — оказалась Альбиной Карнауховой, с которой он не был знаком, никогда не говорил и поэтому никак не мог рассчитывать на такой фамильярный тон. Он хотел было возмутиться, но не успел. Альбина заявила:
— Время дорого. Пойдемте сейчас ко мне. А это кто?
Она пристально воззрилась на Настю глазами крупными и синими, как сливы.
Настя фыркнула. Альбина еще раз оглядела ее, уже плотно обнявшую Самоварова, подумала и сказала:
— Ладно. Идемте.
— Куда это? — начал было сопротивляться Самоваров.
— Ко мне. Это очень важно.
Они в интригующем безмолвии прошли по закулисному коридору и оказались в одной из гримерных. Здесь было три столика с зеркалами. Альбина подалась к своему, где больше было баночек, чашек и ваток, а в уголке зеркала улыбался с маленькой фотографии мальчик лет пяти.
— Дело серьезное, — предупредила Альбина и придвинула собеседникам старые, потертые, будто зубами погрыженные стулья. — Времени нет совсем!
— Позвольте, с кем имею честь?..
— Да что вы в самом деле! — с досадой вскрикнула Альбина. — Чего вы ломаетесь? Вы что, Мумозин? Знаете вы прекрасно, кто я и что тут у нас творится. Простите, я, может, невежлива с вами сейчас, но не могу я заниматься пустяками, кривляться, терять время. Мне помощь ваша нужна. Очень нужна.
Самоваров онемел.
— Дело в том, — сообщила Альбина, — что Геннадий арестован. Я так же удивлена, как и вы, но это факт. Нелепый факт!
Самоваров таким фактом совсем не был удивлен. Альбина продолжила:
— Он арестован, а за что? На каком основании? Все этот мальчишка следователь! Он вызвал Гену вчера, как я поняла, в качестве свидетеля. Я ничего не знала. Мы сейчас с Геннадием временно врозь, и мне поздно сказали… Так вот, он пошел, его там о чем-то спрашивали… Он, конечно, не сдержался… Наверняка были какие-то гнусные намеки, и он не сдержался. Он возражал следователю. Может, и ударил… Он ведь был так расстроен! Оскорблен!
Самоваров живо представил себе могучего Геннадия Петровича: держит он за грудки неведомого Мошкина и хрипит: «Что ты сказал?» Альбина продолжала возмущаться:
— И вот он арестован! За что? Он не убивал
Она взяла баночку с ядовито-розовой, до конца почти вымазанной краской, повертела в руках и снова со стуком швырнула на столик:
— Это дикость! Он мухи не обидит! Что же вы молчите?
Она не плакала, но вся дрожала.
— Что я могу сказать? — неохотно отозвался Самоваров. — Судя по всему, ваш муж («Какой, к черту, муж? Он Танин муж не разведенный, теперь вдовец», — подумал он.) не арестован, а задержан. Скорее всего, за хулиганство, за препятствование работникам правоохранительных органов в их деятельности… Что-то в этом духе. Или ему предъявлено обвинение?
— Ах, я не знаю! Собственно, поэтому я и обратилась к вам. Вот про вас я знаю все!
— Что все? — не понял Самоваров.
— Знаю, что у вас колоссальные связи в этих самых правоохранительных органах. Нет, не в нашей дыре, а на областном уровне. Да оттуда только разок звякнуть, приструнить ничтожного Мошкина — и все! Вся местная шушера в струнку вытянется! А то посмотрите, как они распоясались, чинят произвол! Арестован известный актер! Бога ради, вызволите, верните Геннадия!
Казалось, безысходное отчаяние вот-вот ее разорвет. Она и дышала уже прерывисто, взахлеб.
— Успокойтесь, нет причин для паники, — попытался умерить ее натиск Самоваров. — Наверное, сам Геннадий смотрит на эти вещи проще.
— Проще? Ведь он арестован! Он гибнет! — возопила Альбина. — Да он три года уже гибнет! Удивляетесь, чего я хлопочу? Я, я его жена, а не эта… которую удавили. Я с ним двадцать пять лет, а эти последние три года — так, затмение, болезнь. Ну, натворил мужик глупостей. Это бывает сплошь и рядом! Все мужчины в этом возрасте чудят, хотят себя уверить, что они еще жеребцы хоть куда, молоденьких ищут. И ведь находят! Всегда найдется жадная тварь, которая клещом присосется к состоявшемуся и немолодому!
Тут Альбина внезапно так глянула на примолкшую Настю, что Самоваров жарко покраснел. «Чего она меня туда же, в немолодые, записывает?» — внутренне возмутился он. Настя тоже покраснела, будто именно она и есть тварь, присосавшаяся к жеребцу.
— И все эти твари, — не отводя глаз и свирепея, продолжала Альбина, — твердят, что влюблены. Все в койку тянут! А идиоты-то лысые и рады верить. Но всему приходит конец. Я никогда не переставала бороться за семью, за Геннадия — и не перестану! Никогда!
В доказательство того, что она готова бороться за Геннадия, Альбина стиснула руку Самоварова пониже локтя. Тот от неожиданности едва не ойкнул, хотя был не из слабых. «Железная хватка! А если эдак да за горло? Да, парочка была с Геннашей. Былинная! подумал он. — Два трактора. Полная гармония».
Love story. Альбина
Самоваров не предполагал даже, насколько он близок к истине. Пара эта всем и долго казалась нерушимой и безмятежной. Карнауховы появились в Ушуйском драматическом театре… да никто и не помнит, когда. Все прочие лица сменились уже множество раз, но не они. Откуда они прибыли, тоже никто теперь не знал, но явились уже готовой супружеской парой — оба высокие, громкоголосые, статные, из такого прочного материала слепленные, какой обычно не расходуется на нервное актерское племя. Одно слово — фактура! И где только отыскали друг друга два эти редких экземпляра монументальной породы? Здесь, в Ушуйске, выигрышно мужественный Геннаша сразу получил роли душевных и цельных рабочих парней в тогдашних модных пьесах. За этой цельностью особенно гонялись в те времена, хотя никто не понимал, что же это такое. Геннаша Павлом Власовым вздымал знамя, Павлом Корчагиным врубался в циклопические глыбы из проклеенных тряпок, плечистым Ромео (цельным, но не рабочим парнем) перемахивал через балконные перила. И Альбина, несмотря на скульптурные формы, выбилась в лирические героини. Оба они были долго и молоды, и моложавы, и прекрасны. Совсем незаметно было, что Ромео перевалило за сорок — Геннадий Петрович, как известно, слыл виртуозом накладочек. Разве фамилия Ромео могла быть не Карнаухов?
Оба Карнауховы вросли в ушуйскую почву. В те романтические времена актеры в массе своей сохраняли тысячелетние богемные замашки. Из-за склонности к кочевью мало кто задерживался в Ушуйске надолго. Как же иначе: а творческая неудовлетворенность? а невостребованность? неистовые свары в труппе? режиссер — свинья в ермолке? Оседлы были разве что столичные актеры, прочие места не слишком годились для постоянных обустроенных гнездовий. Никчемная зарплата заслуживала проклятий, однако можно было жить, как птицы небесные живут. Творчески ищущие актеры устраивались в неказистых квартирках вроде той, которая так смутила Самоварова, имели по паре немарких, не требующих ежемесячной стирки черных водолазок, легко и страстно меняли жен, испытывали взлеты и прозрения, любили просидеть ночку в прокуренной до всеобщего кашля комнатке, где наигрывают на гитаре, поют подсиплыми голосами на один мотив что-то трогательное и глубокомысленное, где преферансик, где!.. да, где в соседней, без окон, каморке вопьются какие-то двое друг в друга жаркими нетрезвыми губами, и уже тащит обоих за край, в привычное головокружение, легко поутру забываемое.
Так вот, Карнауховы были не из этих. Они вросли. Творческие-то прозрения случались, и на гитаре Геннаша играл, и Альбина могла Цветаеву читать сутками, но все-таки легкость на подъем они утратили, житьем в тараканьих квартирках побрезговали. После того, как Геннаша изобразил на местной сцене десятка полтора цельных рабочих парней, ему пожаловали премию Ушуйского комсомола. Вскоре Карнауховы жили уже в коренном ушуйском доме из благородного лиственничного кругляка. Дом не наемный был — собственный! За ним курчаво зеленел огород и пышной колючей стеной стоял малинник. В самом доме такая была глубокая, настоянная тишина, какая возможна только в настоящем толстостенном срубе. Прохладно сияли полы, и ходили по ним не в тапочках, а в белоснежных шерстяных носках. Совсем бы получился старосветский заповедник, если бы не камин красного кирпича, устроенный по тогдашней моде Альбиной. На камине возвышались прибалтийские подсвечники из мятой жести с толстыми красными свечами.
Театральные подруги, более легкокрылые, подбитые куражом и табачным дымом, смеялись за глаза над Альбининым теремом. Сгорая и дыша театром, такого дома нельзя иметь: «Ну, когда? когда это? надо быть выше!..» Свободного времени у актрис не меньше, чем у учительниц или кондукторш, но театральные ушуйские языки злословили, что хозяйственная Альбина даже корову держит, огромную, в пятнах; встречались видевшие и корову, и пятна эти, якобы напоминающие карту западного полушария, и саму Альбину с подойником. Но это враки: коровы никакой не было.
Несмотря на заглазные насмешки над белоснежными носками и над мифической коровой, Карнауховы незыблемо царили в Ушуйском театре. Труппа здесь ежегодно, с треском, взаимными обвинениями и взаимообразным обменом женами распадалась, чтоб к сезону снова собраться из полузнакомых, незнакомых и подзабытых лиц. Одни лишь Карнауховы, исполнители главных ролей, были неизменны, как те могучие великолепные срубы, что стоят веками и все плачут благовонной смолой — лесной, юной, из корней взятой силой. Кстати, подхалимы лиственничный дом объясняли Альбиниными генами — якобы, была она из семьи староверов.
Все рухнуло, когда появилась Таня. Ничто не предвещало беды: Глебка — любимец, баловень, подающий большие надежды играть плечистых положительных героев — привез из Нетска сокурсницу — невесту. Молодая пара должна была занять то место в репертуаре, что уже утомило старших Карнауховых. Альбине надоели девушки-энтузиастки, хотелось сыграть что-нибудь возрастное, вроде Анны Карениной, а Геннаше осточертел Ромео с его прыжками на сто раз чиненный, навек обшарпанный балкон.
Как и всякая мать, Альбина Глебкиной невестой осталась недовольна: длинненькая, плосконькая девочка, бледная и рассеянная, хотя, по словам Глебки, очень талантливая. Альбине она показалась совершенно бездарной. Самоварову она убежденно так и сказала: бездарна на редкость… Это ее, Альбинина, несчастная судьба так вознесла и испортила девчонку.
Глебка сильно был влюблен. Альбина ломала голову, как получше и без периферийной вульгарности устроить свадьбу, у кого занять стулья и посуду, какую комнату отдать молодым — ту, что окнами в сад (но там слишком виден неромантический сортир) или окнами на улицу (там днем, а пуще ночью тарахтит и пылит мотоцикл соседского идиота-подростка). В это время Геннадий вдруг раздумал бросать роль Ромео, а на балконе уже стояла молодая трепетная Таня и тянула к нему тонкие длиннопалые руки. Геннадий Петрович неистово лез на этот балкон и с такой страстью перекидывал через его перила свое статное зрелое тело, что шатались хлипкие фанерки и бруски декорации, и гуашь сыпалась с нее удушливой ультрамариновой пудрой.
Накануне свадьбы Геннадий Петрович и Таня исчезли. Они не явились на репетицию. Они не явились к Альбине обедать. Вообще никуда не явились! Зато Мариночке Андреевой дозарезу понадобился рецепт картофельных оладий. Якобы за ним она забежала к Альбине, ехидно покосилась на пустые тарелки и с рассчитанным садистским торжеством объявила, что Геннадий Петрович к обеду не придет, не придет к ужину — и не придет, очевидно, никогда, потому что уже полтора месяца живет с Таней на частной квартире в Новом городе.
Альбина Мариночку вытолкала, даже запустила вслед (и попала между лопаток!) оброненной обидчицей туфлей с тяжелым пластмассовым копытом-платформой. Мариночка врала! Это невозможно! Как это Геннадий Петрович живет где-то с Таней, когда он живет здесь, с нею, обедает, ужинает, ложится в ее постель! А Таня не расстается с Глебкой. Да они вечно за ручку ходят, целуются на всех углах! Бред! Бред!
Не бред. Альбина знала, что не бред. И это настолько было невероятно, ужасно, кровосмесительно, что она не смела и про себя проговорить страшную правду. Но видела же она этого Ромео и эту Джульетту, и этот бесстыдно трясущийся балкон, и Геннашины прыжки, и Танин горячий немигающий взгляд!.. Но это ничего. Это наладится. После свадьбы утрясется. Водились и прежде за Геннашей грешки, но все всегда проходило. Уйдет, улетучится и это.
А Глебка как же?
Свадьбы не было, ничего не улетучилось. Геннаша жил с Таней, Глебка стал пить и играть не простых цельных парней, а психопатов и неврастеников. Альбина пыталась скандалить, стыдить Таню, однажды пришла даже на проклятую квартиру в Новом городе. Геннаша там схватил ее за плечо и отшвырнул спокойно, с холодной ненавистью правоты, не глядя в лицо. Альбина прошибла головой дверцу шкафа. Крови было совсем немного, только потом головные боли стали донимать. Геннаша раньше, случалось, бивал ее — и под настроение, и за грешки (у обоих, у обоих водились мелкие грешки, богема все-таки), но никогда ничем битье не отзывалось, она только краше делалась. Тогда любил. Теперь не любил — и покалечил.
Но Таню он тоже бил! Даже сильней, чем Альбину — или Таня громче и явственней кричала? Таня бегала по Новому городу взлохмаченная, вся в синяках, в полузастегнутом халатике, сверкая белыми тонкими ногами. А вечером им предстояло играть вместе. Ромео-Геннадий Петрович ловко и тяжко перемахивал через балкон, и они на сцене долго стояли, стянутые глубоким, долгим, настоящим, марающим помадой поцелуем, чтоб после спектакля, спотыкаясь и ничего кругом не видя от восторга, вместе брести в убогую, Таней прокуренную квартирку. Глебка-Меркуцио, убитый еще в первом акте, криво усмехался им вслед. Он с утра был пьян.
Когда Таня бегала с синяками вдоль панельных пятиэтажек Нового города уже ежедневно и забегала к знакомым ночевать и жаловаться, Геннаша развелся с Альбиной. Ничего-то он не взял из своей прежней жизни в новую — ни тряпочки, ни табуреточки. Ни на что не позарился, даже на английские свои костюмы, которые с тех самых пор, с Мариночкиного визита, висели в Альбинином шкафу бестелесными уродливыми привидениями. Сделалось так, будто никогда он не жил в этом дивном срубе, не носил этих костюмов, этих джинсов, скульптурно отпечатавших его могучие ляжки и поливаемых теперь злыми Альбиниными слезами. Будто никогда он не был мужем Альбины и отцом Глебки. Он даже глаз при встречах не отводил. Просто не знал их никогда! Энергичная Альбина отошла немного от первоначального остолбенения и с жаром взялась за Глебку. Она пыталась тащить его к докторам, экстрасенсам, бабкам, пыталась его заговаривать, иглоукалывать, поить мочой — но Глебка тоже стал другой. И он тоже будто не жил в ее тихом сияющем доме, не объедал ее знаменитый темноягодный малинник, не зевал ребенком в кулисах, когда мама с балкона тянула к папе руки. Всему конец!
Геннадий Петрович и Таня поженились, в церкви даже перевенчались, на три дня, счастливые, заперлись безвыходно в своей квартирке, а потом Таня ушла. Насовсем. Альбина порадовалась: «Получи же, лысая сволочь! Ко мне теперь приползешь! А я уж покуражусь, посмотрю еще, брать тебя, потасканного, назад или нет!»
Конечно, брать его назад она собиралась, но хотелось и подсластить свою унизительную победу.
Однако лысая сволочь не ползла. Она предавалась тупой тоске, играла из рук вон плохо, набекрень пялила накладочки, задиралась, трясла встречных и поперечных за грудки, но не ползла! Альбина ничего не понимала: Таня-то уже стала прошлым, Геннадий Петрович Тане не слишком и докучал, хотя еще тяжело и злобно долюбливал. Но Альбину мог смотреть только пустыми глазами прохожего дядьки. Как же это могло быть? Допустим, Таня молода, но Альбина — она про себя это совершенно точно знала — просто красавица. И сохранилась отлично! Всего только семь лет назад она выходила в «Детях Арбата» в одних трусах, и зал зажмуривался от стыда и восторга. Фигура-то бесподобная! Она охотно декольтировалась на сцене, высовывала из всяческих разрезов большую белую ногу, очень стройную. Презренный Мумозин, конечно, пытался вытолкнуть ее на старушечьи роли, минуя даже Анн Карениных, но она еще уверенно играла кое-какие прежние молодые роли. Да и привыкли все, что главная ушуйская секс-бомба — это она.
Назло Геннаше Альбина стала попадаться ему на глаза в эротичнейших своих туалетах (дело было весной, можно было чуть померзнуть) — то с глубоким вырезом, то с оголенной спиной, белой и гладкой, как свежий сугроб, то в юбке с боковым разрезом, сеявшем сомнения, не забыла ли она надеть трусики. Геннадий Петрович глядел на эти прелести скучными рыбьими глазами. Альбина с горечью осознала, что все то великолепное, упругое, шарообразное, что составляло неизменно предмет ее гордости, Геннаше совсем не нравится, если не противно. А нравится ему, наоборот, Танино — молодое и невнятное. Альбина вошла уже во вкус борьбы. Неудача не обескуражила ее, а только раззадорила. Она повесила в шкаф с Геннашиными праздничными костюмами свои ударно-сексуальные наряды, которые жалко и уныло обвисли на вешалках мешками бюстов и веревочками завлекательных лямок. Альбина отправилась в Нетск.
Довольно скоро вернулась В Ушуйск другая Альбина. Это было непосредственное, победно-раскованное существо в легких брючках жидковатых весенних тонов. Пышный бюст неброско таился в тени распахнутых спортивных курточек, под забавными рубашечками вместо того, чтоб лезть всем на глаза и провозглашать, что он так спел, что вот-вот треснет. Тяжелее всего было расстаться с роскошными белокурыми кудрями, напоминавшими парик Исаака Ньютона. Но Альбина пошла на эту жертву. Теперь ее голову украшала коротенькая стрижечка — последний шанс зрелой женщины убедить себя, что она помолодела. Такая прическа бывает у сельского школьника к первому сентября, если его тщательно обрили в начале июня.
Процесс преображения доставил Альбине много радостей. Метаморфоза потрясла всех, кроме Геннадия Петровича. Он, правда, тоже не узнал сперва Альбины, но когда рассмотрел, что это она, посерел и брезгливо сморщился. Альбина никак не могла поверить в свой новый провал. Наконец стала она подозревать, что причина всех ее несчастий, ее крушения, причина невыносимой, убивающей маяты и мужа, и сына — не дурь, не гормоны, не возрастное затмение. Причина — сама Таня. Пока есть Таня — любая, пусть забывшая, пусть равнодушная, пусть нелюбящая — все будет по-прежнему, так же ужасно и невозможно. Как бы расколдовать все назад, как бы обрызгать и себя, и их двоих любимых, и стылый дом какой-нибудь живой водой? Да, ведь еще и мертвая вода бывает…
— Я понимаю, конечно, меру вашего отчаяния, — холодно отшатнулся Самоваров от несчастной Альбины, — но не могу уяснить…
— Верните его! — твердила Альбина, как заведенная. — Ваши связи! Ваше влияние! Он ни в чем не виноват.
Самоваров отмахнулся:
— Что вы в самом деле!
Альбину вдруг осенило. Она рванула застежку сумочки так, что молния взвизгнула, быстро порылась и пошуршала чем-то и наконец зажала в кулаке какие-то бумажки. Однако кулака из сумочки она не вынимала.
— Сколько вы берете? — твердо и деловито спросила она. — Я знаю, что много. Но сколько? У меня сейчас с собой только полтораста, но потом…
Самоваров побелел и вскочил, вздернув за собой и Настю.
— Что вы себе позволяете! — вскрикнул он не своим, тонким голосом. — Я? Много беру?
— Если на порядок больше, чем полтораста — я понимаю, много больше! — я постараюсь к вечеру, — невозмутимо заявила Альбина. — Но мне нужны определенные гарантии. Чего вы так всполошились? Нас никто не слышит и не видит. Вы что, не хотите помочь?
Самоваров совсем вышел из себя:
— Не хочу! Не хочу! Хоть я и знаменитый взяточник! Я беру много — но не хочу! Какая сволочь вам про меня все это наплела?
— Кульковский Владимир Николаевич. Вы же не станете спорить, что это порядочный и надежный человек. Я понимаю, вы меня не знаете, опасаетесь доверять, но деньги я достану! А меня могут рекомендовать… тот же Кульковский, в высшей степени порядочный…
— Какой подлец! — вскричал вновь Самоваров и страшным усилием воли остановил на выходе слова, совсем негодные для женских розовых ушей.
— До чего подлец! — кипятился Самоваров, хромая по коридору и пытаясь объяснить Насте только что пережитую стыдную сцену. — Дурит в своей кровати со скуки! Сначала Юрочке этому ненормальному наврал, что я сыщик. А теперь до того обнаглел, что я и из КПЗ извлекаю. И большие деньги за это беру! Большие! Аппетиты растут! Юрочка мне все какие-то гривенники совал, а тут полтораста… Но как несдвижимый с койки мерзавец сумел поспеть всюду?
— Есть такая удобная штука, как телефон, — предположила Настя.
— Пора укротить телефонного хулигана! Он, говорят, поправляется, вставать стал — пусть снова сляжет, но предварительно проглотит свой блудливый язык!
— Так ты женился? А ведь молчал, поросенок! Бутылку хотел зажилить? Признайся, жалко бутылку? Не выйдет!
Хороший парень Кульковский, быть может, и вставал уже, но Самоварова принял на своем великолепном кружевном ложе. Был он румян, как пирог, и улыбался совершенно невинно.
— Кто женился? — накинулся на него Самоваров. — Что ты несешь? Еще одну сплетню про меня пустил? Очередную гадость выдумал?
Кульковский обиделся:
— Как я мог такую ерунду выдумать? Это твоя жена моей сказала. Я еще удивился, что ты от меня скрыл — надо же, думаю, какой поганец: четыре года живете, теперь вот и официально оформились, а ты ни слова…
Ошеломленный Самоваров вяло опустился на скрипучий стул рядом с кроватью.
— Чего это у тебя челюсть отвисла? Ты что, сам не знал? Я первый просветил тебя, что ли? — взвыл блаженно Вовка и закатился долгим визгливым смехом. Одеяло на нем мелко сотрясалось, кружева вздрагивали, по сытому бородатому лицу текли счастливые слезы. Он смеялся, пока не устал, но хотел все-таки выжать побольше из редкой возможности повеселиться, и еще долго хмыкал, силился хохотнуть, растравляя в себе смех. Он кидал при этом виноватые взгляды на Самоварова и взвизгивал:
— Видел бы ты себя сейчас!
«Какой подлец, — скрипел зубами Самоваров. — Еще говорят, что улыбка украшает человека! А у этого до чего отвратительное рыло… Нет, это его сплетня — не может быть, чтобы Настя такой чуши нагородила! Не похоже это на нее… Или похоже? И она вот так со мной разделалась?..»
Открытие было такое внезапное, что Самоваров позабыл и про Юрочку, и про Альбинины гнусные предложения. Вовка уже отсмеялся, к нему возвращались понемногу и человеческий облик, и дружеское участие.
— Так ты в самом деле ничего не подозревал? Что тебя ловят? Что окрутили?
— Да ничего не окрутили! Просто я…
И Самоваров изложил совершенно безобидную историю знакомства с Настей, ее приезд в Ушуйск и внезапное сближение. Кульковский слушал с интересом и тоже недоумевал:
— Да, дело тут нечисто! Чего ей надо от тебя, а? Жена говорит, что девочка молоденькая и красивая, как картинка. Зачем бы ты ей? И говорит, что любит?
— Говорит, — уныло подтвердил Самоваров. — Вот скажи, положа руку на сердце, можно ли ни с того ни с сего в меня безумно влюбиться?
Кульковский послушно вынул из-под одеяла пухлую руку, возложил ее на круглый, как таз, живот и вгляделся в бледно-желтое лицо Самоварова. Он долго молчал.
— Не знаю я, — наконец заявил он. — Вроде нет. Не слишком ты видный. Я, правда, давно тебя знаю, и мне ты вполне миленьким кажешься. Но скажем прямо: красотой не поражаешь. Вот лет десять назад ты вроде бы получше был… Да и то… Не очень. Нет, вряд ли из-за красоты она тебя любит. Тогда почему? Ты не бизнесмен, вообще не денежный, и это ей, судя по всему, известно?
— Конечно, — сказал Самоваров. — Сам подумай: я ее год целый не видел, даже на улице не встречал, а она вдруг прилетает и… В старое время я бы заподозрил, что она институт кончает и не желает по распределению ехать — так сейчас же никуда не распределяют! И квартира у меня неважная, однокомнатная. Санузел совмещенный… Главное, девчонка не охальная, не из тех, кто из койки в койку прыгает…
— Слушай! — просиял вдруг Кульковский. — Может она беременная от кого, и на тебя повесить хочет? Знаешь, есть ведь такие: срок зашкалило — дурака надо искать…
— Что за глупости! — возмутился Самоваров, и бледное Настино личико укоризненно нарисовалось перед ним. Все-таки пошляк Кульковский!
— Не скажи, — не согласился Вовка. — Тихони-то как раз и залетают. Бывалые дело знают! Ты лучше присмотрись, может, рыбка с икрой? Сам ведь понимаешь: раз ловят тебя, значит, дело нечисто. Не мальчик, должен соображать. Присмотрись к ней! Титьки у них делаются такие, — Кульковский показал на себе, — живот еще… Жрут селедку, огурцы соленые… Да чего я тебя учу! Не маленький!
Самоваров с брезгливой гримасой отвернулся, но мысленно исследовал Настю. Нет, и грудь у нее маленькая и нежная, и живот обнадеживающе плоский… Правда, огурец соленый из рук Яцкевича приняла, но чего только трое из тараканьей квартирки не заставили принять самого Самоварова… Нет, врешь, Кульковский!
— Смотри, не влипни, — предостерегал тем временем Вовка. — Есть еще психологический прием: наболтай ей, что деток, мол, любишь, давно завести мечтаешь, да так, что сам бы родил, кабы мог. Тут она тебя и осчастливит: ваши мечты сбываются, мой Самоварчик. А ты ее — коленом под зад! Под зад!
— Прекрати! — не вынес Самоваров, вдруг представив, как он отвешивает пинки милой, изящной Насте. — Она совершенно не такая, как те халды, к каким ты привык!
— У всех у них устройство одинаковое, — мудро изрек Кульковский. — А ты раз влюблен, как цуцик — женись, и нечего тут оскорбленную невинность изображать. Разобиделся! Сидишь, губки узелком! Как будто я ее тебе подложил… Мнительный ты, как…
— Прикуси свой паршивый язык! — воскликнул вдруг Самоваров нетвердым, непривычным к воплям голосом. (Он разом вспомнил поползновения Юрочки и Альбины). Кульковский изумленно приподнялся в подушках.
— Ты меня идиотом каким-то ославил в этом паршивом городишке! Я и сыщик наемный, я из каталажек вызволяю, как Генри Резник! Я и взятки беру! Стоит якобы мне в Нетск звякнуть, как тут все в струнку вытянутся! Зачем ты все это придумал? Зачем разнес? — бушевал Самоваров. — Вот ходи теперь всюду и сам опровергай всю эту чушь! Я заставлю тебя отвечать за свои слова!
Кульковский понял, в чем дело, и облегченно возвратил голову в подушки.
— А, ты про это! Ну, чего кричишь? Это не я. Я был нем, как рыба. Я же к постели прикован! Тебе на меня наговорили.
В Вовкиных лазурных глазах светилась младенческая лживость. Самоваров махнул рукой, встал, но из дверей погрозил пальцем:
— Только пикни еще про меня — вот этой подушкой беленькой удушу!
— Ты не Отелло, а я не Таня Пермякова, — беззаботно оскалился Кульковский. — Вопи, душитель, поосторожней, не то повесят на тебя всех собак, какие сдохли в Ушуйске за последние шестнадцать лет. Таниного-то душителя так и не нашли. И не найдут!
— Ты почем знаешь? Карнаухова ведь задержали!
— Задержали. Но за насилие над следователем. В смысле, не изнасиловал он следователя, а чуть потряс. Этот и до смерти затрясет. Горячий юноша!
— Юноша? Ты про которого это Карнаухова?
— Про какого ж еще? Один у нас юноша, вечный Ромео — Геннадий Петрович.
— И Таню — он?
— Кто знает? Болтают все, что он — больно уж Дездемону свою бывшую поколачивал. Но это давно было. И улик нет. Нет отпечатков пальцев, плевков, следов кровавых ног. Ничего! Не нашли. Может, не особенно и искали. Следователь всех уверяет, что заезжий кто-то заехал, задушил и уехал. У нас в городе таких извергов нету!
— Как это ты, в своей постели лежа, все подробности знаешь? — удивился Самоваров.
— А город у нас небольшой, и я довольно давно тут живу, — самодовольно пояснил Вовка. — Мы все свои.
— Так вот, если и дальше тут жить хочешь, — сделал Самоваров строгое лицо, — обо мне больше ни слова. Даже правды не надо, не то чтобы врак. Смотри у меня!
Он показал кулак улыбке Кульковского и вышел на улицу. На душе его лежал теперь камень — еще безымянный, просто серый, просто тяжелый, но ясно было, что не все с ним, Самоваровым, ладно, и даже убитая Таня играет тут какую-то непонятную роль, и другие ушуйские странные лица тоже. Да нет же, дело в Насте! Он что, женат на ней? Или она в самом деле этого хочет? Не может быть. Это продукт шкодливого ума Кульковского. Лена не могла такого сказать — такая умная, такая проницательная во всем житейском. Но все, что Кульковский про него врет, не вполне вранье, а скорее дико вывороченная наизнанку правда, искаженная до полной неузнаваемости. Так неужто и про Настю правда, и он уже и влюблен, и женат? Спит же он с ней — да и влюблен отчасти… Как может тип, не поражающий красотой даже Кульковского, тип, которому катит-таки к сорока, не быть отчасти влюбленным в молодую и прелестную девочку, которая так странно и неожиданно далась ему в руки? А вдруг Вовка прав, и она от кого-то беременна? Некстати тут и вспомнились всяческие сластолюбивые бородатые физиономии, виданные им прежде вокруг Насти. Нет, вздор, сальные измышления Кульковского! Отчего бы ей и не влюбиться? Любовь зла. В конце концов, он далеко не так немолод, как Геннаша, а влюбилась же в того молодая Таня! Или не влюбилась? Просто хотела ролей? Верховодить хотела в этой дурацкой труппе? Водить на веревочке самого высокочтимого жеребца, как считает Альбина? Любила, видно, водить на веревочке, даже бедного Юрочку не брезговала с ума сводить, даже Кыштымова дразнила. Вот и доигралась, как говорит Мариночка, которая так ее ненавидела. А почему ненавидела? Потому что сама хотела бы всех водить на веревочке. А не выходило. Где замешлись женщины — ничего не понять…
Рассуждая так, Самоваров добрел по свежему душистому снежку до пузатоколонного здания театра. Смеркалось, сумерки щекотали душу, хотелось себя жалеть и получать подарки судьбы. Последнее в некотором роде осуществилось: неподалеку от театрального подъезда его тронул за рукав какой-то молодой человек. В полупотемках бесстрастно улыбнулось красивое, будто напудренное лицо.
— Господин Самоваров?
— Господин Самоваров.
Молодой человек протянул Самоварову визитную карточку. В свете слабенького, как болотный сполох, фонаря засияло золото, аккуратное и густое (такое бывает на дорогом фарфоре):
КУЧУМОВ
Андрей Андреевич
Предприниматель
Так значилось на карточке. Маленькие буковки, какой-то гербик — его нельзя было разобрать в потемках. С обратной стороны та же надпись, только по-английски. Поперек и наискосок этой красоты шло неловким мужским почерком: «Жду. Очень важно», а ниже — большая, кудрявая, неразборчивая подпись, похожая на спиральный провод, которым поиграл нервный мальчик.
Самоваров снова глянул на непроницаемого красавца-слугу (пудреность щек и шея гладиатора — кто он? лакей? телохранитель? порученец?) и медленно кивнул. «А почему бы не посмотреть в глаза тому, кто меня чуть не отравил? — решил Самоваров. — Любопытно. Никогда не видел водочных королей».
Слуга чуть отступил. Ого, какая огромная прислана за Самоваровым иномарка — неразличимого впотьмах цвета и неизвестной Самоварову модели — он не был силен в подобных вещах. Он понял только, что очень красивая машина, плавных линий, совершенная по форме, как обсосанная карамель. На крыше поблескивал тонкий слой бриллиантовой пороши. Ждал его красавец, раз даже снежком присыпало. «И повезут меня на роскошную виллу с золотыми унитазами, привяжут там к батарее, а в трубы дадут кипяток. Знаем, кина смотрим!» — весело подумал Самоваров и опустился в объятия автомобильного кресла.
Ехали они не на виллу и совсем недолго. Ресторан «Кучум» встретил их веселыми разноцветными огнями. У входа призывно-отталкивающе светилось сильно увеличенное изображение хана с водочной этикетки. Автор портрета вложил в него столько чувства, что можно было простить ему некоторые нелады с анатомией.
Дизайн зала тоже был очень симпатичный — кровавые потемки, на стенах рога и шкуры, на столиках что-то вроде коптилок. Танцовщица, вся в кусочках меха, кое-как связанных веревочками, стала как раз задорно кидаться на стриптизный столб — или как там у них эта штука называется? Самоваров до того засмотрелся на нее, что наткнулся на большой, умеренно твердый предмет и едва не вскрикнул: над ним скалилась пластмассовыми челюстями какая-то страшная черная морда. В рубиново-красных глазах морды застыла пуговичная невозмутимость. Это было чучело медведя, установленное дизайнером в центре зала для сгущения местного колорита. Самоварову повезло застать диковинку: чучело готовилось к реставрации. Бедный медведь сильно страдал от фамильярности посетителей, даже руки об него вытиравших. Было решено перенести его на сцену, и одна из девушек-стриптизерш стала репетировать с ним нечто волнующее.
Прекрасный слуга Кучума терпеливо подождал, пока Самоваров разобрался с медведем, приподнял на стене шкуру (за ней оказалась обыденная белая дверь) и по скромной лестнице свел куда-то наверх. Самоваров ожидал увидеть контору, кабинет, но они оказались в помещении, еще более экзотическом, чем все другие в «Кучуме». Периферийный ресторан имел, оказывается, второй ярус, что-то вроде той директорской ложи в театре, к которой так привык за последние дни Самоваров. Дизайнер еще гуще, чем прочие, увешал этот уютный уголок рогами и шкурами. Сверху отлично виден был весь зал. Танцовщица к этому времени уже скинула с себя часть меховых нашлепок и теперь пыталась довольно негигиенично защемить столб тренированными ягодицами, малиновыми от зловещего освещения. А в директорской ложе, за столом, на котором тускло горела фальшивая коптилка и поблескивали тарелки и бокалы, сидел сам Андрей Андреевич Кучумов.
Самоваров наивно полагал, что портрет звероподобного Кучума для водочной этикетки делался с хозяина предприятия. Тем приятней было вместо злобного и криворожего хана увидеть довольно приличного господина в хорошем костюме, с толстым носом и толстым, будто накладным, животом. Господин приветливо подвинул Самоварову стул. Пришлось засесть за тарелки.
— Вот захотелось с вами познакомиться, — начал Кучумов. — Я о вас много слышал.
«Неужто Кульковский, эта свинья в кружевах, со своими сплетнями и до таких лиц добирается?» — изумился Самоваров.
— Давайте-ка слегка покушаем и поговорим. Обычно я ужинаю позже, но сегодня новая программа, надо было глянуть. Я вижу, вам нравится? — улыбнулся Кучумов.
Самоваров спохватился и наконец отвернулся от стриптиза.
— У меня к вам маленькая просьба будет, — продолжал Кучумов, поднимая наполненную крохотную хрустальную стопочку и жестом приглашая гостя сделать то же самое. — Нет, не пугайтесь, ничего серьезного! Кушайте!
Самоваров махом, чтобы скорее избавиться, опрокинул в себя водку. Со страхом ожидал он мерзкого ощущения, какое испытывал всякий раз, когда имел дело с кучумовкой. Но сейчас, напротив, почувствовал только приятное тепло, легко растекавшееся в груди. Кучумов же, медленно выцедив содержимое стопки, подержал его во рту и, проглотив, удовлетворенно причмокнул.
Тепло переместилось уже в желудок, и Самоваров стал усердно поглощать какое-то темневшее перед ним на тарелке мясо (оказалось, это лосятина под брусничным соусом). Кучумов тоже жевал и поглядывал на Самоварова небольшими медленными глазками.
— Хорошая у вас здесь кухня. И интерьер красивый, — наконец решился Самоваров на светский комплимент, потому что с ужасом обнаружил: он съел все мясо! Ему несли уже что-то другое.
— Дизайнера из Москвы привозил, — самодовольно отметил Кучумов. — Думаете, у нас такая глушь, что на стенах известка, а подают в мятых мисках?
— Я сам не из столиц. Знаю, что глушь теперь понятие относительное. Где дело, там не глушь. Вот у вас жизнь кипит, водка варится.
— И превосходная водка! — нажал Кучумов. — Превосходная!
Самоваров не стал возражать, потому что мясо было отменное, да и водка, против ожидания, не вызывала в нем давешнего отвращения. Непонятно к тому же, что от него нужно этому винокуру.
Винокур несколько склонил широкую, ничуть не ýже головы, шею. «К делу переходит», — предвкусил Самоваров.
— Дело у меня к вам такое, — действительно начал без затей Андрей Андреевич. — Я слышал о вас как о человеке умном и не болтливом. Умеете вы в некоторых делах разобраться. Про банкира, про Семенова, знаю, про оленьковские штучки наслышан.
«О, это не Кульковского работа!» — понял Самоваров.
— Надо помочь одному человеку. Слегка помочь, — Кучумов покряхтел и позвякал вилкой по бутылке кучумовки. — Вы сейчас работаете в театре. А там нехорошее дело случилось, слыхали?
Самоваров кивнул с набитым ртом. «Перестань, быдло, жевать», — приказывал он себе, но не мог остановиться и совал в рот кусок за куском.
— Надо потихонечку там покопошиться, разузнать, что к чему. Потому что хороший человек пострадать может, — весомо проговорил Кучумов.
— Какой хороший?
— Карнаухов. Геннадий.
— Да, я слышал, его задержали, — снова закивал Самоваров.
— Выпустили уже! Он чего-то там в прокуратуре нашумел. Следователь — парень неглупый, понял: расстроен человек смертью жены. Они ведь женаты были с Таней, знаете?
— Угу.
— Но не в этом дело! То плохо, что алиби у него нету. Вернее, вообще неизвестно, где он той ночью был, что делал. Сам никому не говорит ничего. А почему — не знаю.
— Возможно, он и…
— Нет! — отрезал Кучумов. — Не он это. Я с ним виделся, и он сказал: «Не я». А мне он не соврет.
— Да-да. Я знаю, вас уважает творческая интеллигенция. Вы любите театр… — светски улыбался Самоваров, борясь с губительным ароматом следующего блюда.
— Плевая я на театр! Ты пойми: мы с Генкой со школы дружим. Оба ведь из Прокопьевска, и дома рядом были, и все такое прочее… Потом как-то разбрелись, разъехались. В восемьдесят восьмом я в Ушуйск приезжаю — а он тоже тут. Артист! Опять сошлись. Мужик он классный. Хороший мужик. Рыбак. Вот и стал я спонсором, только слово другое есть, на «мэ»…
— Меценатом?
«Так-так! Ну, понятно теперь, чего это Мумозин, гордый, как тетерев, терпит Геннашины трепки. Денежки-то отсюда! Царские шубы, гарнитур «Отелло»!» — позабавился Самоваров. Ему вдруг симпатичен стал толстошеий водочный хан, и сделалось интересно. Даже то, что Кучумов перешел с ним на «ты», не обижало. Видимо, ему так привычнее.
— А, собственно, я вам зачем? — спросил Самоваров. — Вы большой человек, все у вас здесь в руках. Стоит слово сказать, и — не знаю уж, приятно вам это слышать или из деликатности неприятно — все встанут навытяжку.
— Не могу я. Не то время.
Андрей Андреевич испустил шумный пневматический вздох, наполнил свою стопочку и, даже не предложив Самоварову, выпил залпом.
— Не могу я сейчас! Свои дела, свои заботы… Вот ты сейчас хорошо про глушь сказал. Этот город
— Да, да, да! — оживился Самоваров. — Мне как раз такая дрянь попадалась.
— Вот видишь! А где покупал?
— Соседи по квартире угощали. Я узнаю, где они берут.
— Узнай! Мои ребята разберутся. Война! Навоз мне в Пайду, в речку, откуда воду берем, по ночам спускают Народец больше теперь продажный, на все готов. Дело на меня «зеленые» открыли — иск от имени мхов и лишайников. Э-э-эх!
Андрей Андреевич снова вздохнул, опять налил и аккуратно сглотнул кучумовки. Пил он благородно, это Самоваров уже отметил, а мог бы, судя по комплекции, стаканами глушить.
— И вот особо суетиться насчет Генки мне сейчас не с руки. Конечно, есть у меня своя служба безопасности, и неплохая. Но ребята по нашим, по коммерческим делам специализируются. А тут театр! Это же дурдом — извини, если обидел. Нормальному человеку не подступиться. Да ты не волнуйся, ничего особенного мне не надо.
— Я не волнуюсь, просто не понимаю пока, чем могу быть полезен, — уточнил Самоваров.
— Дело нехитрое. Конечно, если до суда дойдет, дам адвоката хорошего — я уж и предлагал сегодня Генке. Но пока не надо. Главное вот что: не Генка это сделал. А кто? Театральные это делишки. Вечно у них страсти-мордасти. Ты сейчас там идишь, а изнутри видней — народ театральный болтливый. Может, кто что знает, кто видел чего, слышал. Мы-то не знаем даже, к кому подступиться. Следователю ни один ни фига не скажет, а своему человеку… Помышкуй! А я хорошо заплачу. Не в рублях, конечно.
Опять! У Самоварова от изумления грибок булыжником застрял в горле.
— Только намек дай, в чем там дело, и — главное, кто. Потом уж мы сами раскатаем, — гудел Кучумов. Он еще ниже пригнул шею и заговорил на полном, не терпящем возражений серьезе:
— На театр я плевал, Генку жалко! Да и мой интерес тут есть. Болтают, что у меня было что-то с ней, с Таней. Развозят теперь, что это я ее грохнул. У журналистов мозги тараканьи, чего только не наврут, если им заплатят. А сейчас желающих меня в дерьме утопить полно. И вот пожалуйста: пишут, что Таню по моему приказу убрали. Как Мерилин Монро. Вроде знала она много про мои якобы махинации да про дома на Лазурном берегу. Шантажировала она, видишь ли, меня. Вот я и велел ее загасить. Уже в двух газетенках это читал! Так и называется — «Ушуйская Мерилин Монро». И фото ее. И мое рядом! Сволочи!
Самоваров сочувственно вздохнул:
— Четвертая власть!.. Или пятая? Как-то так они себя называют.
— Давить их надо, — выдохнул Кучумов после очередной стопочки. — Вот ты и помышкуй. Не Генка это. И не я. Вот это точно известно. А кто? Найди его.
Самоваров тупо смотрел на вазочку с икрой. Ему вдруг невыносимо захотелось спать. Скверные впечатления последних дней и бессонные ночи с Настей вконец истомили его. Теперь, набив живот, в полутьме, под звуки музыки, которая не смолкала ни на минуту и поддавала глухими ударами откуда-то снизу, из зала, в пятки, он поплыл в нежную пустоту сна. Чтобы совсем в ней не утонуть, он откидывал назад голову и до предела округлял глаза в потолок. Это ненадолго помогало, и он включался в беседу. Вот и теперь он заметил довольно внятно:
— Что-то такое раскопали, раз статьи пишут. Только переврали, истолковали неверно…
— Да не было ничего! — проскрежетал Кучумов. — Вот деньги, доллары, что у нее нашли, — те точно мои. Приходила ко мне три дня назад: «Дядя Андрей, уезжать хочу, дайте на билет!» Я на радостях и отвалил ей эти три тысячи. Не деньги ведь! Больше бы дал — не взяла. И как обрадовался я, что она наконец куда-нибудь уберется отсюда! На Генку ведь смотреть невозможно. Уж молчу про Глебку. Он ведь каждый день тут у меня. Я приглядываю, чтоб все прилично было. Врач-нарколог здесь у меня дежурит — народ гуляет все уважаемый, если что… Укольчик, промывание… Домой — в лучшем виде. Так Сергей Иванович все Глебку лечиться уговаривает, а тот кричит: «Не хочу лечиться от жизни!» Да он что, он молодой, он отойдет. А Генка?
Андрей Андреевич горестно вскинул маленькие глазки.
— Да, не повезло Генке с Татьяной, — вздохнул он философски. — И Альбину жалко. Хорошая баба Альбина. Нет, я Генку не осуждаю, сам женат третьим браком на молоденькой. Но я-то свою в руках держу. Тряпки всякие, побрякушки — сколько угодно. Зато попробовала бы она у меня номера выкручивать!..
— Какие же такие номера Таня выкручивала? — полюбопытствовал Самоваров.
— Это и не рассказать нормальному человеку. Черт ее знает, — попытался ответить Андрей Андреевич. — Странная она была какая-то… Генке трудно пришлось. Он хотел, чтоб она вроде Альбины была, только свеженькая. Чтоб любила, чтоб щей тарелку налила, чтоб следила, как там у него пиджак, не в каше ли. Не знаешь чего по молодости — учись! Так нет, она все в театре торчит, домой не спешит, а мужичье вокруг нее так и вьется… Он, конечно, ее поколачивал. И Альбину бил (зря, я считаю, таких баб поискать!) — но Альбина понимала, Альбина и сама, бывало, так ему сковородником залепит, что он неделю косой ходит. Помирятся, и любовь слаще ему, косому. Татьяна — не то… Татьяна сразу за дверь — кричать, жаловаться. Все по знакомым бегала, по актерам, ночевала даже у них. Ухожу, Геннаше говорит, к такому-то от тебя… Ну, кто такое выдержит?
Кучумов задумался. Его посетили воспоминания:
— Последний раз, как она от Генки уходила, насовсем уже, ко мне прибежала. «Дядя Андрей, не могу больше с этим садистом жить», — говорит. «А зачем раньше жила?» «Любила. А теперь не люблю». «Какая еще такая любовь? — говорю. — Он тебе в отцы годится. Известно, чего вам, малявкам, от нас надо. Прилепилась, пристроилась, ну и живи». А она: «Ах, дядя Андрей, жить надо для любви. И я сто раз любить хочу — это значит сто раз жизнь прожить. Разлюблю — умираю. И снова жить начинаю, когда полюблю». Вот откуда битье Генкино! Понятно? Она, конечно, интересная была, Таня… Придумать такое! И собой симпатичная… Не поймешь, чем приманивает — и покрасивее есть, и побойчее даже, а все-таки она больше нравится. Я ведь тогда, когда она прибежала про любовь рассказывать, вполне мог с ней сойтись. Она, вроде, и готова была, руку только протяни. Но разве я подложу Генке такую свинью! Да и связываться лень стало — хлопот потом с ней не оберешься. А мне голову надо крепкую на плечах иметь.
И голова, и шея Кучумова, донельзя крепкие, поникли совсем.
— И вот теперь сволочи эти газетные пишут, что я ее на Лазурный берег возил, про махинации свои рассказывал. Да нужны ей махинации! А теперь и вовсе не нужно ничего… Почему Генка молчит, как баран? Что-то не так тут. Что? Ведь не он же это! Кто? Найди, а?
— Андрей Андреевич, — пробормотал вконец осоловевший Самоваров, — вы поймите: то, что вы слышали про меня, было стечение обстоятельств. Я не сыщик. Я наблюдатель.
— Вот! Вот! И наблюдай, наблюдай, — обрадовался Андрей Андреевич. — Может, это как раз то, что нужно.
Самоваров ступал осторожно. На ощупь. Он хватался за шершавые стены и шаг за шагом пробирался к комнате, расписанной ромашками и васильками. Его мучили совесть, сытость и неизвестность. Где сейчас Настя? Может, уехала? Ведь он бессовестно бросил ее еще днем, в театре. Он болтался Бог знает где до ночи. Она, перебивавшаяся бутербродами, чаем и макаронами, свернулась теперь где-то голодным котенком, а он набил себе брюхо икрой, лосятиной, даже каким-то ананасным мороженым и до сих пор чувствует все эти яства, неподвижно стоящие в нем на уровне горла и ноздрей. Его, как дорогую шлюху, привезли сюда на той самой неопознанной длиннющей иномарке; он полулежал в машине, ощущая в себе съеденное и лениво провожал глазами немногие тусклые огни ночного Ушуйска. Она, конечно, на него обиделась, уехала назад в Нетск — навсегда, навсегда, навсегда…
— Это ты? — донесся ее голос со стороны раскладушек, когда Самоваров наконец вполз в комнату и начал воровато расстегивать куртку.
— Я, — растроганно (она здесь!) отозвался он. — Спи, спи…
— Включи свет. Я соскучилась.
Он послушно отыскал выключатель, и они оба зажмурились. Ожили и запестрели Юрочкины цветы.
— Как ты поздно! Ты избил Кульковского?
— Нет. Лежачего не бьют, а он в койке как раз развалился. Я у Кучумова был, того, что на водке нарисован. Впрочем, это не он. Нанять меня хочет.
— Стулья делать?
— Нет. Найти убийцу актрисы Пермяковой.
Настя в своей раскладушке даже запрыгала, заскрипела пружинами и в ладоши захлопала.
— Я знала! Я знала! Я говорила! Только ты это сделаешь, ты один! Ты удивительный!
— Да, я удивительный. И слух обо мне прошел, оказывается, по всей Руси великой. Только вот зачем мне эта актриса? И этот водочный Кучум… Не хочу об этом, лучше скажи, как ты, что делала? Как сюда добралась?
— Я написала уже один эскиз для «Принцессы». И все-все придумала. Еще я посмотрела дурацкую пьесу какого-то Саймона Шипса.
— Как пьесу? Они же отменили спектакли?
— Нет, одумались. Дали благотворительный. Часть денег пойдет Тане на памятник. А играли ужасно. И муж ее играл, такой лысый — ты знаешь, что его из милиции выпустили? Да, играли ужасно, у брюнетки, такой загорелой, худой (она еще Софью в «Горе от ума» играла, только тогда была рыжая) голос невыносимо скрипучий… А потом Уксусов меня сюда привез, хотя я и сама автобус запомнила. И остановку… Нет, ты не вздумай отказываться, потому что кроме тебя этого сделать никто не сможет!
Она с гордостью взирала на его усталое, сытое лицо. Врет, врет Кульковский! Разве она его ловит? Если и ловит, то совсем не его, а воображаемого супермена, который радостно нарывается на приключения. Супермен разве не клюнул бы на кучумовские посулы?
— Хорошо, туши свет! Я соскучилась…
В тот бесконечно краткий миг, когда огненный волосок лампочки потускнел и истаял, а темнота, сплошная, как слепота, еще не закрыла открытые глаза, он увидел, что Настя снимает свою рубашку с атласным бантиком. Тонкие руки, вся тонкая. Считается, что он на ней женат.
Тотчас же вовне загрохотали чьи-то гигантские заплетающиеся ноги, кто-то заметался по коридору и наконец забарабанил в их дверь.
— Чертова квартира, — прошипел Самоваров. — Ни одной ночи спокойной. Опять кто-то выпить хочет. Войдите!
В комнату в очередной раз ввалился Юрочка Уксусов. Сегодня на лице его не было никакой улыбки. Он был с перекошенным ртом и всклокочен, как никогда.
— Там, там… — залепетал он, хватая воздух и не умея справиться с языком.
— Говорите же толком! — недовольно сказал Самоваров из кольца обнимающих Настиных голых рук. — Подумайте, а потом скажите. Что случилось?
Юрочка бессмысленно уставился на Самоварова и Настю. Раскладушка под ними провисла, как авоська. Юрочка наконец отдышался и смог проговорить:
— Там! Кыштымов… в ванной. Он, кажется, мертвый. Мы «скорую» вызвали, а она не едет…
Он страдальчески всхлипнул.
— Что? В нашей ванной? — вскочил Самоваров.
— Нет… Не у нас. В восьмой квартире, у себя. Это в соседнем подъезде…
Кучумовские яства содрогнулись в Самоварове. Боже, никогда эта ночь не кончится!
— Понимаете, мы у него сидели. Выпили, конечно, но немного… Совсем немного, — лепетал Юрочка. Они с Самоваровым уже спускались по лестнице, к нему вернулся дар речи, он подскакивал вокруг Самоварова и говорил без умолку. — Немного так выпили, сидим, а он, Ленька, какой-то дурной… Допустим, согласен, он и всегда дурной, но тут особенно… беспокойный такой! Все выбегал куда-то. И вот вышел… Мы ничего, сидим. Мало ли куда надо человеку?.. Нет и нет его. Мишка выглянул: в ванной свет. Мы ничего… Еще если б он в нашей ванной — тогда да, тогда б мы беспокоиться начали, ведь он в нашей ванне жабу видел… А в своей вроде нет! Или думал, что она по трубам может?..
— Вы хоть адрес свой «скорой» правильно сказали? — сварливо осведомился Самоваров. Он подумал: не приняли ли Юрочкин вызов за пьяную шутку, особенно если он и диспетчеру упомянул про жабу.
— Правильно, правильно! Там еще переспросили и адрес повторили — все верно. Вот ждем. Да сколько можно-то! Мертвый человек лежит!
— Ну, если мертвый, спешить им некуда. Вы хоть не ляпнули, что он мертвый?
— Я не помню, — захныкал Юрочка. — Но я просил побыстрее. Там же кровища! Он ведь вену перерезал!
В грязной, растрескавшейся ванне, точь-в-точь такой, как в Юрочкиной квартире (и квартира была такая же, донельзя обжитая, только о двух комнатах), сидел Лео Кыштымов, склонив на бок белое неподвижное лицо. Он был без ботинок и рубашки, но в брюках и носках. До его неприятно белой и худой груди плескалась кровавая, начавшая рыжеть вода. Его резаную руку обхватил сосредоточенный Яцкевич.
— Я вену держу. Жму. Надо жгут, ничего под рукой нету, а этот дурак убежал. Аж у самого пальцы свело, — пожаловался он.
— Молодец моряк, — одобрил Самоваров и только было взялся рвать и вить в жгут висевшую на колышке грязную тряпку, как в прихожей зазудел звонок. Юрочка спешно бросился открывать, валя по дороге какие-то гремучие предметы, ведра, что ли.
— Где больной? — раздался молодой голос.
— Он вроде мертвый, — возразил голос Юрочки, и еще что-то опрокинулось.
— Это я решу, мертвый он или больной, — самоуверенно заявил голос, — суицид не всегда кончается летальным… что у вас тут набросано?.. и если вовремя…
В ванную наконец пробрался молодой доктор в кожаном пальто поверх белого халата. Из ворота его рубашки торчала такая неимоверно тонкая шейка, что было страшно, когда он поворачивал голову слишком энергично. А это был энергичный молодой человек. Лет ему Самоваров дал бы шестнадцать с половиной, чего, разумеется, быть не могло, просто такой попался моложавый молодой человек, и солидность его повадок тоже была шестнадцатилетняя. За доктором втиснулась и заполнила остатки пространства ванной толстая медсестра.
— Посторонних прошу выйти, — строго потребовал юный доктор. Самоваров двинулся вдоль запятнанной ржавчиной, колючей стены, но, минуя медсестру, застрял.
— Проходите, проходите, — поторопила она, поколыхав могучим торсом, что, по ее мнению, должно было облегчить прохождение Самоварова. Он набрал воздуху, втянул набитый кучумовскими угощеньями живот и с усилием вырвался наружу. «Вот это, наверное, и ощущают те, кого душат подушками», — подумал он (подушкой сам он обещал удушить Кульковского!), расправился и в отместку бросил в ванную:
— Что ехали-то так долго?
— Бензину не было, — беспечно ответила медсестра. Доктор присел у ванны, рядом со скрюченным Яцкевичем. Самоварову мало что было видно из-за шерстяной спины медсестры (она тоже прибыла в пальто).
— Живой он! — радостно, непритворным школьным голосом взвизгнул доктор. — Быстренько сейчас в стационар!
Самоваров вбежал в комнату. Там недавно еще проходило привычное пиршество при участии неизменного хана Кучума и пирожков с ливером. Онстащил с кровати одеяло. Бедный актер, оказалось, почивал без постельного белья, зато одеяло у него было из хороших, чуть ли не верблюжье, только свалявшееся и грязное. Когда Самоваров с этим одеялом, предусмотрительно распростертым, вышел навстречу процессии, которая тащила мокрого, окровавленного рыжей водицей Лео, он заслужил одобрительный взгляд молодого доктора. Самоваров принял Лео в одеяло. Он оказался страшно длинным и тяжелым.
— Кто с ним поедет? — спросил доктор.
— Яцкевич, — ответил Самоваров, чтоб бедные друзья Кыштымова, совершенно одурелые и потрясенные, хоть на такие вопросы не тратили остатки рассудка. Моряк из Пальмáса показался Самоварову более надежным.
Лео снесли в машину, и Юрочка с Самоваровым вернулись в квартиру. Уксусов вопросительно глянул на Самоварова:
— А это, наверное, можно и…
Он кивнул на бурую жижу в ванне. Теперь, без Лео, воды оказалось не так уж много.
— Конечно. Спускайте.
Юрочка с брезгливым ужасом сунул руку в страшную жидкость и еле выдернул тряпку, заменявшую Лео пробку. Моментально трубу отозвались зловещим всхлипом, и завертелась прядями струй привычная ванная воронка. Смотреть на нее было неприятно. Обоим — и Самоварову, и Юрочке — сразу вспомнилась кыштымовская жаба-оборотень. Попыталась-таки высосать она у Лео жизнь и заглатывает теперь с бульканьем его разбавленную коричневую кровь.
— Глядите-ка! — вдруг вскрикнул Уксусов. — Записка?
Клочок бумаги торчал из-под детской ванны, оставленной лет десять назад давно забытыми постояльцами. Ванночка висела в головах умиравшего Кыштымова, и он вполне мог дотянуться до нее своей длинной рукой.
Самоваров взял записку. Это был неровно оборванный кусок серой бумаги со следами сгибов — наверное, в нее заворачивали мыло. Было на бумажке всего два слова — коротких, криво разъехавшихся, расплывшихся. Чем Лео писал? Ага, вот: зубная щетка лежит на краю ванны. Лео писал обратным концом зубной щетки — и (о ужас! Юрочка задрожал, когда тоже это сообразил) кровью!
А слова были такие: «Прости, Таня!»
— Прости, Таня, — прочитал и Уксусов. — Что же это такое? Что же это значит?
— Самоубийцы обычно оставляют записки, — пояснил Самоваров, присев на край ванны. — Они либо просят никого не винить, либо, напротив, кого-то винят…
— Но здесь совсем не то! — закричал Юрочка. — Тани-то нет. Чего же он извиняется перед ней? Как это? Как?
Записка ходуном ходила в Юрочкиных руках. Самоваров спокойно отобрал ее и сунул в карман.
— Отдайте! Отдайте! — впился вдруг Юрочка обеими руками в Самоварова. — Я понял! Все понял: это он! Это он ее! За что же еще просить прощения? Совесть замучила, и он… Это же ясно! Помните, что я вам говорил, когда мы у вас выпивали?
— Помню. Главное, выпивать вашей компании следует поменьше и пореже.
Юрочка не слушал его. Он носился по коротенькому коридорчику, опрокидывая и вновь ставя на место табуретку, и останавливался только для того, чтоб постучать кулаком по боку платяного шкафа, который отзывался на удары глухим эхом пустого нутра.
— Это он, он, этот мерзавец, этот извращенец! Это он!.. Он в туалете на пляже подглядывал! — вопил Юрочка. — А я? Я с ним водился! Пил с ним! Каждый день виделся и не догадывался. Нет, хуже: догадывался (я же вам говорил!) и все равно пил! Подлец я! Я с ним пил, а он пошел и убил ее!
Юрочка перестал бегать и бурно разрыдался, уткнувшись в дверцу многотерпеливого шкафа. Вид женских слез был Самоварову невыносим — и потому только, что до знакомства с Юрочкой он мало сталкивался со слезами мужскими. Это зрелище оказалось много хуже и неэстетичнее. Он послушал немного громкие всхлипы и посмаркивания Уксусова и не выдержал — подошел и изо всех сил потряс Юрочку за плечи:
— Прекратите сейчас же! Вы хуже бабы! Чего вы мажете соплями этот несчастный шкаф? Пить надо меньше, а думать больше.
Юрочка отнял от шкафа мокрое лицо, робко, из-за плеча, глянул на Самоварова и попробовал было завести свое:
— Это он! Это же он! Ясно, он!
— Ничего не ясно. У самоубийц помутненное сознание. Все им представляется в диком и неверном свете. Ничего не ясно! А вы поносите почем свет своего товарища. Он страдает сейчас. Возможно, умирает! И вам потом будет стыдно. Уже сейчас должно быть стыдно за безобразные истерики. Пойдемте домой. У вас есть ключ от этой квартиры?
— Не-а, — сказал Юрочка. — Да тут замок захлопывается. Если что, потом Витя откроет, шофер наш. Он любой замок открыть может.
Порадовавшись полезным свойствам Вити, Самоваров сгреб еще плачущего носом Юрочку и потащил его из страшной квартиры.
— А вы сильный, — одобрительно заметил Юрочка и повел смятыми плечами. — Прямо как наш Геннаша Карнаухов.
Это был серьезный комплимент.
Дома Юрочка долго порывался что-то рассказывать и снова плакать. Самоварову стоило большого труда заставить его угомониться. Наконец, Юрочка затих на своей кровати, прямо в пиджаке и ботинках (Самоваров счел излишним собственноручно его раздевать). Можно было надеяться, что он не будет сегодня больше врываться без стука и пугать Настю.
— Наш договор остается в силе? Вы мое досье прочитали? — умоляюще вопрошал Уксусов с кровати, когда Самоваров был уже в дверях.
— Конечно, конечно! Спокойной ночи.
Настя терпеливо ждала установления тишины. Когда Самоваров вернулся, она, уже снова в рубашке, совершенной Аленушкой сидела в своей раскладушке — так же коленки обхватила руками и так же волосы рассыпала. Только Аленушка с картины, несмотря на прославленность, всегда казалась Самоварову на лицо страшноватой. Настя была куда милее.
— Он больше не придет? — с надеждой спросила она.
— Не должен. Если что, я его выкину. Силу тут уважают. Геннадий Петрович — эталон изящного обхождения.
— Ты удивительный! — без всякой связи с предыдущим воскликнула Настя. — Когда я в Афонине к тебе пришла — ты помнишь? — то сказала, что мне всюду страшно, а с тобой не страшно… Вот тогда все и решилось! Ты почувствовал это? Тогда?
Самоваров делано согласился. Этот афонинский приход был теперь любимой сказочкой Насти. Она уже сама поверила, что именно тогда, четыре года назад, и влюбилась безумно в Самоварова. По ее мнению, много было и других знаков и мистических примет того, что они суждены друг другу. Главное, она всегда знала, что им быть вместе! Самоваров слушал эти бредни и не пытался выяснить, почему же она так мало интересовалась им все эти четыре года, зато, по его наблюдениям, охотно общалась с какими-то бородатыми румяными юношами. Еще менее он пытался узнать, что случилось с ней теперь. Вдруг ответ будет для него неутешительным? И болтовню Кульковского он проверять не стал. Если она считает себя замужем, пусть. Будь что будет. В конце концов, такая молодая, милая и вся его.
— Спи, — тихо сказал он.
— А ты?
— Я посмотрю на кухне этот желтенький документ Уксусова. Оценю в свете происходящего.
— И мне любопытно. Иди сюда.
Они уселись в скрипучей раскладушке, Настя положила голову на плечо Самоварова, и желтая тетрадь была раскрыта.
Ничего дельного в этой тетради не нашлось, зря Самоваров надеялся. Почерк у Юрочки был ужасный, он еще, наверное, и плакал, когда писал, настолько страницы покоробились и пожелтели. Мелькало много ошибок во вкусе Кульковского и Шереметева — даже по этому признаку Юрочку следовало признать хорошим парнем. Зато запятых было множество, а также восклицательных знаков, многоточий и кудрявых рамочек вокруг имен и дат. После изучения неразборчивой уксусовской писанины Самоваров знал, что Юрочка Таню не убивал, «потому что это я и я это знаю», что в «Горе от ума» он вальсировал в роли Московского Барина (в малиновом-то пиджаке!) и что их дом стоит на улице Володарского. Всего-то! Правда, среди подозреваемых попался какой-то Владислав Шухлядкин, судя по всему, последнее Танино увлечение — а в театре Самоваров никакого Шухлядкина не встречал и даже не слышал о таком. Вся Танина история представлялась столь же невразумительной, как Юрочкин почерк. Ну и пусть! Не в самом же деле Самоваров взялся спасать драчливого Геннашу или хана, губителя мхов и лишайников! А вот кыштымовская записка все-таки что-то да значит. Кто такой Кыштымов? Просто неприятный тип с комплексом питомца Щукинского училища? Или?.. А кто такая Таня? Беззаконный талант? Истеричная нимфоманка? Девочка, смятая неприветливой жизнью? В женщинах уж точно никогда не разобраться.
Гудел Ушуйский драматический театр. Даже капели не было слышно, хотя с крыши вовсю лило. Теперь заметны стали только громкие звуки. События каждый день происходили громкие. Лео Кыштымов, вскрывший вены, был героем дня. Его предсмертную записку наизусть обнародовал Юрочка, и она шумно истолковывалась на всех углах. Репетиции «Отелло» прекратились: Геннадий Петрович отказался душить кого бы то ни было, даже Мариночку Андрееву, наименее из всех ушуйских актрис способную к роли жертвы (мудрая, всезнающая Лена утверждала, что Мариночка сама, не охнув, передушит десяток-другой мавров). Владимир Константинович Мумозин изнемог от проблем. Он и сам бы теперь хотел избавиться от неприятной пьесы с негром, но уже завезена была на склад дубовая древесина, и он привык к мысли о резном гостином гарнитуре. Вот если бы успели дать хоть пару премьерных спектаклей до начала этой свистопляски! Тогда можно было бы смело снимать «Отелло» с репертуара и везти стулья домой. А теперь не было ни спектакля, ни стульев. Владимир Константинович ломал голову, как быть. Сначала он хотел взять на себя главную роль и саморучно душить Мариночку, однако половина лица занята была у него выразительной русой бородой, и, попробовав грим, он нашел, что придется выбирать между бородой и стульями. Без бороды он был как без рук и стал искать другой выход. А что, если мавром станет Кыштымов? Все уши прожужжали его Щукинским училищем, так пусть же сломает зубы на классической роли! А душит пусть склочную эту Альбину Карнаухову!
Самоубийство Лео совсем выбило художественного руководителя из колеи: все рушилось, оазис традиций, духовности и психологизма продували неприличные сквозняки. Следователь прокуратуры Мошкин посетил его нынче утром и принялся выспрашивать о моральном климате в коллективе. Климат этот явно не в порядке, если каждый день случаются ужасные происшествия? Какие-то завистники наболтали следователю, что Владимир Константинович некогда приставал к покойной Тане Пермяковой и для усиленного развития ее таланта предлагал совместные выезды на уик-энд в профилакторий «Газосварщик». Таня отказалась, а Владимир Константинович стал обходить ее ролями, жучить за опоздания и отмечать в приказах как не обеспечивающую художественный уровень спектакля. Также завистники донесли: москвич Горилчанский, приглашенный ставить «Нору», режиссировал и при этом двигал Таню по сцене, обхватив за бедра, отчего Мумозин, по словам завистников, от этого белел, заикался, хватался за поджелудочную железу и бесился до тех пор, пока не согнал с глаз долой Горилчанского, заплатив ему за срыв постановки внушительного отступного. Уезжая, Горилчанский, на редкость экспансивный и с голосом громким, турбинного тембра, на весь театр кричал Мумозину, что Таню он отсюда все равно увезет, что театр Ушуйский паршивый, что спектакли Мумозина бездарные, а сам он настолько слаб по мужской части, что для мало-мальского оживления этой части бедным начинающим актрисам приходится прыгать перед ним нагишом, предварительно намазавшись смородинным вареньем. Откуда это к Горилчанскому просочилось? Таня жаловалась? Но Таня ведь не поехала в проклятый «Газосварщик» и ничего про смородину знать не могла (директор «Газосварщика» был приятелем Владимира Константиновича и разделял его заботы о развитии юных талантов). Мумозин теперь мучительно комбинировал в уме и вычислял, которая же из стервоз посмела бросить на него тень. Ведь следователь Мошкин спрашивал и про «Газосварщик», и про варенье!
Ничего не придумав, Владимир Константинович оделся царем Федором Иоанновичем и устремился за помощью и поддержкой к видным городским лицам, которым, по его мнению, была небезразлична судьба русского психологического театра. В дверях, на выходе, он столкнулся с Самоваровым. Бородатое лицо режиссера под огромной дремучей шапкой того так поразило, что он не сразу узнал Мумозина, и удивленно спросил:
— Вы что, роль Робинзона Крузо репетируете?
— Как вы можете шутить в такую минуту? — возмутился Мумозин и постарался сдвинуть шапку более по-царски. — В ту минуту, когда надо положить конец этой кровавой вакханалии! Правоохранительные органы превышают свои полномочия… Художественного руководителя пытались обвинить Бог знает в чем — огульно, бездоказательно. Это верх бездуховности! Это аморально!
Владимир Константинович разволновался, царский мех на его груди волнами ходил от прерывистого горячего дыхания. Наконец, он сфокусировал взгляд на желтом лице Самоварова, несколько раз расширил гневно ноздри и вышел вон, тяжко хлопнув массивной купеческой дверью.
Дверной залп был покрыт дружным гомоном, в котором выделялись сипловатые ноты Мариночки Андреевой, уже знакомые Самоварову. Это значило, что актеры избавились от репетиции и разбредались теперь кто куда. Мариночка заметила Самоварова. Она отделилась от актерской группы и направилась к нему. Была на ней все та же коротенькая юбчонка и те же черные колготки, и теперь, на ходу, стало заметно, что ее ноги, хоть и длинные и худощавые, не вполне идеальны. Зато непропорциональный худобе бюст при каждом шаге проделывал колыхания такой причудливой траектории и настолько сладострастные, что даже у постороннего Самоварова дух перехватило. «Она что-то веселая сегодня», — недовольно подумал он.
— А вас тут ищут! — объявила Мариночка, сияя улыбкой. — Никогда не догадаетесь, кто. Вернее, догадаетесь, но вряд ли обрадуетесь. Ага, вот и вас затянуло! В самую гущу! Что я говорила?
— Вы ничего такого не говорили.
— Значит, думала. Быть не может, думала, чтоб таинственный художник из Нетска в стороне остался. У нас ведь эпидемия сумасшествия, я предупреждала. Но сейчас эпидемия кончается — ничего, переживем. Помучаемся еще чуть-чуть, зато потом спокойнее станет.
— Это моя жена, — вдруг огрызнулся Самоваров.
— У-у! Тогда, наверное, вы мужичок состоятельный и только прикидываетесь скромняшкой. Что-то такое фальшивое я в вас и предполагала, а я чувствую, я не ошибаюсь, вы знаете… Вот и со звездой сгинувшей в точку попала. Но кто бы мог подумать, что Лео!.. Бедняга. Такой способный, в Щукинском учился… Как бы там ни было, конец — делу венец. Слава Богу, все разъяснилось. Лео так Лео. Я так рада, так рада!
— Чему же вы рады? — удивился Самоваров. Мариночка не врала: Самоваров ни разу еще не видел ее такой веселой и сияющей. И яды ее черно-зеленые будто куда-то отступили, и лицо посветлело. Не казалось уже, что она не по возрасту гладколица — нет, она в самом деле очень молодая. Кто же ее расколдовал?
— Чему я рада? Я же сказала: это конец! Долгожданный. И не смотрите на меня своим учительским взглядом — ну да, вы на учителя черчения смахиваете! — вам меня не устыдить. Я рада. Ведь когда неясно было, кто ее душил, могли подозревать многих из нас. А теперь все свободны!
— Но Кыштымов? Вы вроде ему симпатизировали, талантом признавали?
Мариночка не перестала улыбаться и показывать мелкие зубы, которые все же казались чересчур остренькими, ядовитыми.
— Что, я, по-вашему, черствая? Вот и нет! Лео-то наш явно «того». Вы про видения его слыхали? Про жабу? Ничего ему не будет, разве что невменяемым признают. А это не смертельно, особенно если ты и вправду «того», как Лео. Укольчики, таблеточки… Не смертельно! А
— Мариночка, домой идем? — окликнул мужской голос. Самоваров обернулся и увидел, как он полагал, Мариночкиного мужа. Он уже слышал о редкой смазливости этого мужа. В красоте мужей Самоваров разбирался еще меньше, чем в актерских талантах, но не мог не признать, что господин Андреев сильно смахивает на признанных красавцев, артистов и певцов: у него имелись значительный рост, плечистость и пристальный бессовестный взгляд, от которого женщинам нет спасенья.
— Ну что ты орешь! Иду, — небрежно ответила красавцу Мариночка и на прощанье зачем-то так выгнула в сторону Самоварова позвоночник и выдвинула и без того выдающийся бюст, что художник из Нетска растерялся и не сразу спросил то, что должен был спросить.
— Постойте! — крикнул он вдогонку. Мариночка снова полуобернулась плечом и бюстом. — Постойте, вы же говорили, что меня кто-то ищет?
— Ах, да! — ядовито улыбнулась она. — Вы к Мумозину в кабинет поднимитесь. Там сейчас следователь. Вот он очень-очень хочет вас видеть.
«Ага, Мошкин-козел, как Юрочка выражается. И чего ему надо? Я-то ему зачем?» — удивился Самоваров и пошел в цех с потолком-брюхом. Там Настя уже мазала что-то сказочное гуашью по марле, расстеленной на полу, со стены, с пришпиленного чертежика дразнили языками и рогами несбыточные стулья венецианского мавра. «Не пойду ни в какой кабинет, — решил Самоваров. — Кто такой этот Мошкин, чтоб меня в кабинет вызывать? Там наверняка и сова эта фиолетовая сидит. Вот уж кто мог бы задушить в темном углу! Ну их всех к черту, не видал я никакой Мариночки, не слышал ни про каких следователей… А Мариночка сегодня какая-то не такая, чересчур веселая. Даже посветлела, будто камень с души упал. Она всерьез, что ли, боялась, что ее заподозрят? Или этого ее роскошного мужа? Нелепость! Боялась — и на всех углах звонила, что Таню терпеть не могла? и чуть ли не радовалась ее смерти? Тут что-то не так!»
В цехе под крышей Самоваров застал и Настю, и Лену, которая лихо рвала бязь сильными руками. С треском разрываемой бязи соперничало сочное бульканье капели в таз. Капель падала мерно, как само время, которое никуда не торопится, особенно когда начинаешь его наблюдать и считать. Самоваров с раздражением глянул на свой чертеж: в связи с трагическими событиями последних дней и общей неразберихой никак не удавалось прояснить мебельные дела. Он принялся помогать Насте мешать краски.
— Что-то ваша Андреева нынче такая веселая, — заметил он между прочим. — Рада до смерти, что именно Кыштымов Таню задушил. Она что, боялась, что ее обвинят? Или ее красавца мужа?
— Дурака этого? — своим эпическим голосом отозвалась Лена. — Вот уж нет. Лешенька у нее ягненок. Это сама она Тане дорогу все время перебегала: то на Глебку вешалась, то Геннашу утешать пробовала. А как вокруг Мумозина крутилась! Не пойму я этих артистов, ту же Мариночку: зарплата ей идет, каждый вечер почти играет, а все-таки неймется — подавай ей именно Танины роли.
— Это самолюбие. В искусстве самолюбие…
— Честолюбие, — подсказала Настя.
— Да, честолюбие, много значит, — поправился Самоваров. — Зарплата зарплатой, а звезда-то не она, а Таня.
— Это точно. Но когда Мумозин Таню с ролей поснимал, Мариночка чуть в звезды не вышла. Даже «Последнюю жертву» играла, и платье голубое ей пошили. Это сразу после баржи, — сказала Лена.
— Какой баржи? — не понял Самоваров.
— Прошлым летом нам пароходство баржу выделило, и пошли мы по Ушую. По деревням, по клубам спектакли давали, а где нет клуба — прямо на барже. Клубы ведь сейчас позакрывали. Я тоже ездила, костюмершей. У нашей костюмерши хозяйство — корова, овцы, кабан. Без нее дети не управились бы, и я согласилась подменить. Ну, и насмотрелась я! Не баржа — Содом плавучий. Не просыхали! Конечно, подзаработали, больше сорока спектаклей дали — но не просыхали! Тогда-то Мариночка к Мумозину и подъехала.
— А как же Ирина Прохоровна? Она такая грозная, — удивился Самоваров.
— Мумозиху что-то по женской части прихватило, она тут осталась, в Ушуйске. А Мариночка сразу к Мумозину в каюту повадилась. Он, бедный, даже с лица тогда спал. Бывало, остановимся где-нибудь у красивого бережка… Удивительные места есть: лес, песочек на берегу белый, как сахар, елки, сосны, малина! Тут кто что — кто рыбу ловит, кто костерок городит, а Мариночка хвать Мумозина и волочит в кусты. У того только ноги заплетаются. Отойдут чуть подальше — и в кусты, только хохот ее за километр слыхать. А потом слышно: бух в воду. Кое-кто ходил из наших посмотреть, так говорят, лежит наш главный на песке, как лещик снулый, а Мариночка перед ним в воду бух да бух, и, срамница, в одних только трусах! Говорят, теперь в Нетске и на пляже некоторые в таком виде выходят. Неужели правда?
— Да, — подтвердила Настя. — Топлес называется. А как же ее муж?
— Дурак этот? А ему что! Он парень красивый, скучать не пришлось. Говорю же, Содом плавучий. Не просыхали! Я уж и не знала, как до дому дотерпеть. Запрусь в каюте с реквизитом от греха и сижу. Правда, Мариночки в трусах я сама не видела — гадюк боюсь, а в лесу их полно. И комары там донимают, и букашек всяких пропасть — ни за что больше не поеду!
— И что же, Мумозин вывел Мариночку в первые актрисы? — спросил Самоваров.
— Еще как! Таня ведь на барже не поехала, у нее свои дела были. Даже заявление подавала, что уходит. Но не ушла. А Мариночка сразу после баржи и стала Танины роли играть. Долго играла, месяца два.
— Всего-то? — подивился Самоваров краткости Мариночкиного царствования.
— Да, быстро ее на место поставили. С одной стороны Мумозиха прижала — ведь Мариночка до того обнаглела, что грубить ей начала и в кабинет мумозинский бегать, как на барже в каюту. Уж не знаю, чего она, Мумозиха, с Мумозиным сделала, только он быстро на Мариночку даже глядеть перестал. Как бабка пошептала. С другой стороны, Геннаша за Таню принялся из Мумозина душу вытрясать. Каждый день трепал. Да вы сами видели! А уж когда Кучумов (есть тут такой, главный по водке, нам деньги на постановки дает) сказал: «Раз не видит публика любимой актрисы Пермяковой, денег больше не дам» и вовсе пришлось на попятный идти. Мумозин попробовал было ерепениться: не вижу, мол, Таню в новой роли, вижу госпожу Андрееву. Но как они налегли на него все трое, сразу увидал все, как надо. Мариночка с тех пор и бесится. Позеленела вся.
— А муж ее? — снова поинтересовалась Настя.
— Дурак этот? А чего ему сделается? Конечно, когда Мариночка заправлять начала, ему тоже перепало. Для него у многих роли поотбирали, даже у Геннаши кое-что. Лешка и Ромео играл! Но его быстро поперли, с Мариночкой вместе. Артист он не ахти, а уж если Геннаше кто дорогу перейдет, тот добра не жди — затопчет за роль. Зато Геннаша — артист!
— Что, Мариночкин муж, такой красавец — и плохой актер? — не поверил Самоваров.
— Дурак этот? Да не плохой он, — пояснила Лена. — И с лица красивый, и рост, и голос у него громкий. Только вот руки у него как-то не действуют. Не справляется, не может! Висят они, как плети, чуть не до колен, а уж если пересилит себя и размахивать ими начнет, так либо декорацию сшибет, либо толканет кого не надо. А тот ведь не ждет и упасть может! Бывали такие случаи.
— Да, руки актера! Важное дело, — согласился Самоваров.
— Еще бы! Если пьеса современная, он, Лешка, руки в карманы кладет — либо в штаны, либо в пиджак. Потому считается он у нас — современный герой. А как Ромео начал играть, так караул! Не вынимает Ромео руки из карманов целый спектакль, и все тут! И умерши лежит, а руки в карманах. Мы все со смеху помирали. Тогда Мариночка велела девчонкам портнихам карманы у Ромео зашить. И что вы думаете? Лешка сунулся — нет карманов, да сам себе дыры продрал, где карманов вовсе и не положено. Лохмотья, нитки висят, а он таки руки пристроил. И рад! И умер довольный. Лежит в склепе и улыбается. Что интересно: в жизни он руками владеет. И незаметно, чтоб висели, и сует их куда положено — от баб отбою нет. Он парень хороший — незлой, нежадный, зато Мариночка…
— Тут, тут декорационный цех! Лампочки нет, так вы за стенку держитесь! — загремел недалеко, на лестнице, голос Эдика Шереметева. Через минуту и его высоченная фигура вдвинулась боком в дверь, пропустив вперед гостя. Надо полагать, это был следователь прокуратуры, тот самый, что разочаровал Юрочку Уксусова бездействием, тот самый, что обидел ужасными подозрениями Владимира Константиновича Мумозина — Мошкин собственной персоной. Самоваров не понял, отчего Юрочке он показался пошлым красавчиком. Вероятно с горя. Никакой красоты в следователе не было видно — ни роста, ни особенных плеч. Так себе, средний молодой человек, коротко стриженный, но по природе курчавый, так что голова его была покрыта как бы черным каракулем. Он деловито познакомился с Самоваровым, не слушая криков Эдика о том, что потолок в форме пуза такой давно и никого не зашиб, потом быстро огляделся и без всяких церемоний обратился к дамам:
— Девчонки, вы бы в буфет сходили, что ли.
Бойкий оказался молодой человек! Девчонки, наверное, по фильмам воображали себе следователей деликатными, вдумчивыми джентльменами с усталыми глазами. Они несколько опешили.
— Давайте, давайте, — поторопил их Мошкин и нетерпеливо постучал ботинком. — Мы тут поговорим немножко.
Когда девчонки удалились, Мошкин так же беззастенчиво сплавил и Шереметева. А ведь не стал обижать его при девчонках! Девчонок, судя по всему, он считал людьми второго сорта.
— Итак, Самоваров Николай Алексеевич… Слышал, слышал! — начал Мошкин. Самоваров уже привык, что все в Ушуйске про него слышали, и не удивился.
— Сказать, от кого слышал? — подмигнул Мошкин. У него были необыкновенно живые, бойкие, пронзительно серые глаза. — От Кучумова Андрея Андреевича!
Самоваров промолчал.
— Серьезный мужик, — продолжал Мошкин. — Жалко, что конченный.
— Как это конченный?
— А так: либо сам кончится, либо его кончат. Лучше бы сам мотал отсюда. Намекните при случае. Вовремя поймешь, что к чему — и жив будешь, и здоров, и нос в табаке. Но он понять не хочет.
— А если и не захочет?
— Мир жесток, — весело заявил следователь Мошкин. — Ну, а как у вас дела? В этом-то храме муз кто такой жестокий, что актриску задушил? Они тут все, кажется, на мужа грешат, на Карнаухова-лысого. Мол, чересчур горячий. Он мог?
Самоваров не стал спорить. Почему не мог? Сколько он ни видал Геннадия Петровича, тот всегда держал кого-то за грудки.
— Я ведь слухи собираю, сплетни, — продолжил Мошкин. Самоваров глядел-глядел на него и вдруг понял, что похож он, негодяй, на Пушкина — курчавый, светлоглазый и быстрый, как секундная стрелка. — Собираю слухи! Знаю, что не положено, но и полезная вещь. К делу не пришьешь, юридически ничтожная — зато может верно направить. А здесь такие слухи! Ни в какие ворота… Не просто пьянки-гулянки, как у людей, а хитросплетения какие-то, и всё вокруг Премяковой. Я женских романов не читаю, но там, наверное, все именно так: крутая эротика и турниры рыцарские с мордобоями из-за прекрасной дамы. Неужели правда?
— Какая разница, — равнодушно ответил Самоваров. — Записка Кыштымова всех, кажется утешила и все объяснила.
— А! Сами заговорили! — обрадовался Мошкин-Пушкин. Он сидел теперь верхом на стуле и при этих словах проскакал на нем шага два в сторону Самоварова. — У вас ведь эта записка? Давайте-ка ее мне! С собой?
Самоваров неопределенно кивнул.
— Давайте, давайте! Знаете ведь, что обязаны! Да вам она и ни к чему. Вы же для Кучумова стараетесь, Карнаухова хотите выгородить — так что это лыко только в строку. Я вообще-то официальной спеси не имею. Помогайте! Нароете чего — спасибо. Помощь населения! Вы-то, что, не верите, что Кыштымов душил?
Самоваров таинственно повел бровями, что очень позабавило веселого следователя:
— Вот-вот! Тут черт знает, чего намешано — театр! Все может быть. А в газетках на папу Кучумова что лепят? Дал, мол, деньги актрисе, чтоб она молчала — и тут же замочил. Ерунда какая! Вот денег на дорогу дал — верю. Сентиментальный он у нас, сам все женится-разводится, а тут друг детства на жилетке вечно висит. Что, не мог он разве помочь другу красавицу пристроить? Хоть и в Москву? А может, меценатствовать надоело? Она ведь последнее время у него регулярно деньгами разживалась.
— Неужели?
— Да. Она в деньгах нуждалась. Про Шухлядкина ведь слышали? Нет? Ну, это вы сами поразузнайте, любопытная историйка. Мне недосуг. Девчонки пусть вам пострекочут.
— Она все-таки собиралась в Москву? — спросил Самоваров. — Все про эту Москву говорят.
Мошкин подскочил на своем стуле:
— В Москву! Конечно, собиралась в Москву! Два бегемота (ваши, театральные), что двери вскрыли и труп нашли, наткнулись на собранный чемодан и на сумочку с долларами и билетом до Москвы. Только вот зачем она туда собиралась?
— Было какое-то письмо, — вспомнил Самоваров. — От кого-то вызов…
Мошкин еще больше обрадовался, черти прыгнули в его бойких глазах, и сам он снова подпрыгнул на стуле.
— Какой вы молодец! И про письмо знаете. Откуда? От кого?
— Случайно слышал. От кого, не помню.
— Здесь приврали! Если помните, что слышали — помните и от кого. Давайте, давайте, не жмитесь! От бегемотов слышали? Они письмо читали, но не поняли ни черта. Плохо у них с грамотой. Вы-то хотите письмо почитать, а? Вот оно. А вы мне свое, кыштымовское. Так пойдет?
«Проходимец какой-то», — подумал Самоваров и достал совершенно ненужную ему записку Кыштымова. Мошкин тоже вынул из кармана какую-то бумажку. Они обменялись бумажками, как двойные агенты компрометирующими друг друга документами. Мошкин явно наслаждался процессом обмена. «Проходимец! Жулик просто! Все комедию ломает — противно даже участвовать серьезному человеку. Неужели теперь и такие в прокуратуре водятся? Из выбравших пепси, что ли? По тяге к пепси их и отбирают?» — недовольно засопел Самоваров, но когда Мошкин уставился в порыжелые письмена Лео, полученную бумажку развернул. Разумеется, это не подлинник, а сделанная на плохом ксероксе грязная копия. Письмо было начертано на бланке театральной ассоциации «Три сестры». Бланк украшало подобие герба, где мешались венки, свечи, похожие на сосиски складки занавеса и три кургузые фигуры, скрюченные каким-то неведомым театральным катаклизмом. Сразу под фигурами начинались размашистые строки: «Милая Т.! Как мне тяжело все забыть! Но надо забыть. Я в Ижевске, ставлю «Федру». Я болен. Ко мне в Москву приезжать не надо — я меняю квартиру. И не звони, это невероятно дорого по нашим временам. Телефон я тоже меняю. Оставить все, как есть — и забыть, забыть!! Знаю, будет больно тебе и мне, но так надо. Безумно трудно привыкать к мысли, что мы больше не увидимся. Никогда!.. вот самое страшное слово. Прости, Таня. На ассоциацию не пиши, я из нее выхожу. Прости. И я тебя когда-нибудь прощу за то, что ты такая необыкновенная. Будем помнить и наши дни, и наши ночи. Невероятные дни и ночи!! Как это ни парадоксально, всегда и искренне твой…» Подпись была издевательски неразборчива.
Так к кому же Таня ехала в Москву? И зачем? По дрянному письму Горилчанского видно, что он здоров, что ниоткуда не выезжает и не выходит, а поменял ушуйскую Нору на ижевскую Федру. Разве могла Таня этого не понять? И все-таки собралась в Москву искать счастья, или — как его там Мариночка называет? — московского нырка?
— Милое письмецо? — ослепительно осклабился Мошкин. — Вот как надо бросать женщин! Главное, ничего эта бумажка не проясняет. Как, впрочем, и ваш документ на туалетной бумаге. Вот фокус: тут «Таня, прости» и там «Таня, прости». А? Найдите десять отличий!
Он бодро вскочил, направился к двери и бросил:
— Ну, я вас внизу жду.
— Это еще зачем? — не понял Самоваров.
— Надо. Чего, думаете, я к вам пристал? Надо. Едем, не пожалеете! В больницу едем, к Кыштымову!
— Я пока не собирался…
— Соберетесь и вприпрыжку побежите, когда узнаете, зачем. Наш самоубийца вас требует, хочет что-то важное сказать. Признаться хочет, я думаю, не иначе. Меня не воспринял — надулся, как верблюд, и возлежит. А что я сделаю? Записка эта в самом деле ерунда — он и говорит, что чувства свои выразил. Я ведь его допросил, подозреваемый как-никак. Он, изволите видеть, всего лишь чувства выразил! А, может, и впрямьон не делал ничего противозаконного? За что мне его ухватить? Кончать с собой закон не воспрещает. Но он отвергает меня, а заодно и диетическую пищу. Он психиатру на живот жаловался. Действительно, обнаружилась язва желудка. Лечат его теперь и от нее тоже, а он стонет, губу оттопыривает и меня видеть не желает. Зато вас зовет. Очень, говорит, важное скажу, а не то, говорит, поздно будет. Ну, что, заинтриговал?
Самоваров помялся:
— Пожалуй, я съезжу… Только вот схожу жену предупредить, в буфет. Вы ведь туда ее послали?
Мошкин подбежал к Самоварову и весело и пристально заглянул в лицо:
— А которая ваша жена? Светленькая или?.. Черт, они обе светленькие были… Та, что потолще, да?
— Не дождетесь! Самая красивая.
Мошкин расхохотался, а Самоваров неприязненно поморщился, потому что вспомнил Пушкина. «Дьявольщина какая-то! До чего похож — а ведь дрянь. Полна чудес великая природа», — подумал он.
— Уважаю, — хохотал Мошкин. — Вы хват! Самая красивая! Не спорю, красивая. Ну, теперь мы с вами в два счета местного Отеллу вычислим. Тут ведь женские дела, секс без границ, — значит, женская психология нужна, чтоб разобраться. Я даже консультанта из вендиспансера привлечь хотел, есть там секс-психолог Маркарян. Сейчас, вижу, до вендиспансера дело не дойдет — готовый специалист под рукой!
— Какой секс? какой специалист? что вы городите? — не выдержал Самоваров.
Мошкин продолжал предаваться дурацкому веселью:
— Как какой специалист? Как какой? По части красоток. Будете меня консультировать, как они устроены, какими средствами орудуют. Почему красавица Пермякова целый табун деятелей культуры с ума свела? Будете консультировать? Нет? А кто будет? Кто сможет? Кто на красавицах женат? Пушкин?
Лео в самом деле возлежал. Не зря было за плечами Щукинское училище — он выглядел страдальчески величаво даже в глубоко продавленной больничной кровати, на латаном сером бельеце. Природный узор из цветочков пополам со словом «Минздрав» с бельеца почти состирался, зато ярче проступили там и сям угольно-черные крупные печати «Ушуйская горбольница». Лео возлежал на подушке плоской, как тетрадь, и скучливо разглядывал в приоткрытую дверь других больных, шаркавших по коридору. Больные были пестро одеты в свое, домашнее. Лео же поступил в больницу мокрым и голым. Его облачили здесь в бледную казенную пижаму, еще при советском режиме изношенную до нежности марли, и с ломаными наволочными пуговицами. Среди этого больничного убожества вдруг проступили в Лео незаметные прежде стать и порода. Длинные его костлявые руки лежали вдоль тела выразительно, выразительно запрокинулась шея, а невзрачное лицо стало похоже на трагическую маску. Судя по выигрышной позе, Лео был не так плох, как хотел казаться.
Когда Самоваров вступил в палату (сосед Лео, тоже язвенник, хлопотами Мошкина куда-то был временно удален — то ли просто по коридору промяться, то ли на внеочередную клизму), Лео только слегка двинул веками и испустил неестественный переливчатый стон. Самоваров прибыл в палату со своим стулом. Сидеть на провисшей кровати Кыштымова было невозможно, если не лежать в его объятиях, и Мошкин посоветовал взять стул с собой. Усевшись, Самоваров участливо спросил:
— Как вы чувствуете себя? Вам лучше?
Кыштымов совсем закрыл глаза и ответил трагическим скрежетом кроватной сетки.
— Вы мне хотели что-то сказать. Что же? Я здесь, я вас слушаю. Вы можете говорить, — продолжал Самоваров.
Лео снова поскрипел сеткой и застонал. Самоварову начинала надоедать эта комедия, зато Лео явно ею наслаждался. Он неровно и шумно дышал, слабо подергивал перевязанной рукой, вздрагивал и кряхтел. Так прошло несколько минут, и Самоваров вышел из себя.
— Лео, не валяйте дурака! — злым шепотом проговорил он прямо в бледное ухо больного. — Я же вижу, что вы не живой труп, вы по-настоящему живой и гоните мне сцену… где вы эдак играете? в «Ромео», где вас шпагой проткнули? видел, видел! Если б я в восьмом ряду сидел, вы бы меня, может, и провели бы, но я тут близко и вижу, что вы надо мной издеваетесь. Зачем?
Лео моментально открыл глаза и скосил их на Самоварова.
— Ага, и вы шепчете! Тоже поняли, что
— Кто
— Тише, тише! Вы ведь сами поняли:
Кыштымов сделал страшные глаза и указал ими куда-то на стену. Самоваров пожал плечами. Конечно, несчастный Лео мог навоображать сверхъестественного, вроде ванной жабы, однако мог иметь в виду и следователя Мошкина.
— Нас обязательно будут подслушивать! Но ничего у них не выйдет, — тихонечко сипел Лео. — Вы только говорите потише. И я шепотом буду. Тут наверняка натыканы всякие устройства.
Самоваров принялся уверять Лео, что средства прослушивания против них могут быть применены только самые домашние, примитивные — стояние под дверью да стакан, приложенный к стенке в соседней палате. Это нестрашно и вполне преодолимо. Но Лео упросил-таки поискать жучков. Самоваров, чтоб успокоить больного и поскорее перейти к делу, для видимости заглянул под обе кровати, за шторы и даже пошарил рукой в тумбочке кыштымовского соседа, о чем тут же пожалел, так как попал в банку с каким-то супом и потом, сколько ни тер руку полотенцем Лео, никак не мог избавиться от супного запаха.
Наконец, Лео угомонился, устроился поудобнее в углублении кровати и зашептал:
— Вы нашли убийцу Тани? У вас ведь контракт с Уксусовым? Мошкин не найдет. Потому что ему все равно… Вы слыхали, как Мошкин хохочет? Он тут у меня все хохотал, и я понял, что ему наплевать… Я ведь хотел ему все рассказать, но когда увидел его отвратительную рожу… она напоминает кого-то, не могу вспомнить, кого… вам никого не напоминает?.. когда рожу увидел, почувствовал, что такому ни слова сказать не смогу. С такими я не разговариваю!
Лео насупился в потолок. Какие-то нехорошие воспоминания посетили его, потому что он дернулся лицом, фыркнул, напрягся, но так и не смог оторвать глаз от потолка. Глядя туда, он вдруг совершенно твердо и ясно сказал:
— Я ведь был в последний день у нее. У Тани. Я знаю, кого она к себе звала. Он пришел и убил ее.
— Имя, — потребовал Самоваров. Ему сразу надо было выманить имя, чтоб потом Лео уже не вилял, не отпирался, не ломал комедий и не тянул резину. Потом вздохами уже не отделаться — договаривать надо.
— Имени не знаю. Ничего не знаю…
— Э, так не пойдет! Что за штучки! — недовольно зашипел Самоваров. — То знаете, то не знаете! Цену себе набиваете, что ли? Говорите, раз взялись. Или я уйду!
Он пошевелился было на стуле, но Лео проворно схватил его за бок большой костлявой рукой.
— Нет, вы не так меня поняли! Я в самом деле имени не знаю, не знаю точно, кто это, но я слышал… Я подозреваю, что… Или нет? Ах, я не знаю! Попробуйте-ка сами понять, что к чему, может, у вас получится…
Он еще раз с отвращением глянул в потолок, собрался с духом и нашептал Самоварову свою историю.
Love story. Лео
В тот слякотный мартовский вечер Лео Кыштымов твердо решил уехать из Ушуйска. Он в своей жизни не раз уже вот так внезапно срывался с места и уносился прочь. Ощущение того, что он может по своей воле или по своему капризу исчезнуть в одном месте и возникнуть потом в другом, наполняло его существо ядовитой гордостью. Никто нигде не любил Лео до такой степени, чтоб ждать или жалеть о его отсутствии — и никто настолько не ненавидел, чтоб радоваться его исчезновению. Иногда где-нибудь в поезде, на скользкой плацкартной полке, под сопение и храп чужих тел, под колесный стук его вдруг посещало странное чувство невесомости. Он видел себя случайным куском материи, несущимся в бесконечном пространстве, и до ближайшего такого же куска, холодно и невозмутимо крутящегося в черной бездне, было страшно далеко; зато много было черноты и холодного ветра ниоткуда, и светящихся вдали точек, не было только ни конца, ни остановки. Кто завел, завертел, толкнул его в проклятое это пространство, он не понимал. Перст судьбы он ощущал, жесткий перст, как ни хотелось думать, что это он сам так завертел свою жизнь. Но все-таки именно по воле судьбы родной город Кыштымова прославился множеством церквей, чрезвычайно живописных издали, а вблизи обшарпанных и неприбранных. В городе этом иногда снимали кино. Когда известный режиссер Сумкин там снимал уже третий свой фильм, среди массовки, без всякого одушевления изображавшей купальный обряд славян-язычников, плескался и юный Леонид Кыштымов. Участники купания ежились в речке и ожидали с нетерпением появления известной актрисы Тамары Федченко. Времена тогда стояли раннеперстроечные, фильмов без женского раздевания не делали. Ходили слухи, что даже запретили фильмы без раздевания делать, чтоб не поощрять ханжество и тоталитаризм, и в сцене купального обряда Федченко должна была видом нагой язычницы ударить по тоталитаризму.
Лео терпеливо стоял в толпе славян и по отмашке некоего небритого мужика со всеми вместе подпрыгивал в якобы в оргиастическом порыве. Больше, чем подпрыгиваний, было пауз, во время которых Лео отгонял упорно плывший к нему пластиковый пакет с какими-то объедками. Ждали Федченко. Наконец, когда язычники покрылись уже кирзовой гусиной кожей, из гущи кинематографических фигур и из пляжного халатика вон побежала по бережку актриса Федченко в чем мать родила. Она добежала почти до мостков, под которыми якобы поджидал ее сластолюбивый верховный жрец в исполнении артиста Анатолия Погудина. Сам Анатолий в это время сидел поодаль на травке, попивал из термоска и кушал что-то из сумочки, потому что снимался пока лишь пробег Федченко на фоне ликующих язычников. Верховный жрец предполагался к купанию часа через полтора.
— Стоп! — раздался вдруг властный голос. Благодаря мегафону этот голос имел дикую мощь и жестокий жестяной насморк. — Темп! Где темп? Это прогулочка, шлянье, а не экстатический порыв. Тома, еще раз!
Тома остановилась и вразвалочку направилась к исходной позиции. Потом она побежала снова.
— Выше, выше колени! Экстатичнее! — гудел владыка-насморк.
Лео, тупо прыгавший с братьями-славянами в речке, вдруг понял, что он страшно озяб. Челюсти его ходили ходуном, а забытый кулек с объедками давно уже ласково тыкался в его живот. Зато каждый пробег знаменитой Тамары Федченко обливал его мгновенным кипятком. Он никогда еще не видел женщины нагишом, тем более нагишом перед двумя сотнями посторонних лиц.
— Ну, никуда это не годится! Отдышись, Тома, и попробуй осмыслить. Твоя Неява не спортсменка, а прекрасное и бесстыдное дитя природы! — недовольно хрипел жестяной голос.
Актриса Федченко бежала снова и снова и успела до смерти надоесть застрявшим в реке язычникам. Даже Лео ничего уже не чувствовал, кроме предобморочного озноба, и бессмысленно, машинально топил теперь объедки, которые все всплывали, дразня и пузырясь.
Возвращался Лео домой на закате — он мок вместе с языческой толпой еще и при съемках купания жреца. «Что за удивительный мир! — размышлял он, громко и неритмично стуча зубами. — Вот что значит искусство! Сумкин держал нас в вонючей речке целый день. А кто такой Сумкин? Пузатый кривоносый мужичишко в засаленной жилетке. Слова без матерка не скажет, плюется поминутно — и вот этот пузатый заставляет саму Тамару Федченко, прекраснейшую в мире женщину, все с себя скинуть и бегать туда-сюда перед целым городом. Откуда такая власть? Такая сила? Какое чудо позволяет людям делать всевозможные подобные глупости, да еще и считать это важным делом, необходимым человечеству? Вот это жизнь! Какое счастье этим заниматься! Не тупым заколачиванием денег, а святой этой дурью!»
Скоро фильм вышел на экраны. Лео смотрел его двадцать восемь раз. Двадцать восемь раз Тамара Федченко бежала, экстатически подбрасывая колени. Затем на экран ползла панорама языческих игрищ в воде, и Лео видел сам себя на краю подпрыгивающей толпы. Навеки, навеки мелькал на экране его прошлогодний летний, выцветший чубчик, навеки отгоняли машинально пакет с объедками прошлогодние озябшие руки.
Мог ли Лео не стать актером?
Он стал! Если это судьба, то все само собой катится. Что-то покажется небывалым чудом (он сходу поступил в Щукинское училище), а что-то — черной несправедливостью. Несправедливостью считалось мыканье Лео по театрам Саранска, Казани и Брянска. И ведь вроде признавали всюду, что Лео умный, сдержанный актер, и Щукинское училище — не кот начхал, но не складывалось, не складывалось! Всюду он натыкался на готовые какие-то сплетения и общности, всюду были какие-то чужие, косные, самодовольные лица. Тогда-то он приучился мчаться куда угодно, без направления, когда только пустота над головой и под ногами. Он приучился не принимать всерьез проблескивавшие мимолетом тела и светила.
Ушуйск был самым захолустным из пристанищ Лео. Где-то слышал он про актерский голод в Ушуйске. Глупый, пустой слух, однако в глубине души Лео оставался еще комочек наивности — тот изначальный комочек, вокруг которого понакрутилось в пространстве пролета столько пыли и дряни. Лео уверил себя, что займет в Ушуйске ведущее положение, что облагородит и увлечет труппу, сыграет свои лучшие роли, будет замечен, приглашен оттуда в Москву — а дальше шли уже неприлично несбыточные мечтания. Он прибыл в Ушуйск и тут же, в первые же дни, увидел знакомое и безотрадное: в труппе имелись свои замшелые авторитеты в лице разветвленного семейства Карнауховых (Геннаша — цельный герой, и Глебка — неуравновешенный герой) и булькал свой котел интриг и сплетен. В несколько дней Лео соскучился, поблек, получил роль Репетилова в готовившемся «Горе от ума» и с тоской наблюдал, как Геннадий Петрович ладит на лысине накладочку с пышным коком Чацкого и рисует червеобразные романтические брови на немолодом лице (это потом появился Мумозин, и Чацкий оброс густой нарядной бородой). «И отсюда уеду, — решил Лео — Поиграю сезон и уеду. В Саранск вернусь».
Однажды после репетиции неприкаянный Лео задержался в театре. Было там пусто и тихо, сезон еще не начался. Лео побродил по скучным коридорам, прошел на сцену, включил боковой свет. Грязная выгородка обозначала место страданий не находящего себе места Чацкого. «Вон из Москвы!» — разве не это должен он, Лео, играть! Вон отовсюду! Камнем — мимо силы тяготения, без остановок, в бездну! Он начал читать застрявший в памяти со школьных времен монолог, постепенно наливаясь мукой и силой. Когда он закончил, из зала донеслись два хлопка и два слова: «Браво, браво!» И на сцену вышла актриса, которой он здесь еще не видел. Он вообще никогда ничего подобного не видел! Ее улыбка выплыла ему навстречу из темноты зала и из космического кишенья холодных тел. Впервые что-то надвигалось не мимо, а к нему.
— Я слышала, вы Щукинское кончали? — спросила эта единственная в мире улыбка, и Лео в ответ без колебаний выложил вдруг все самое заветное. Он стал рассказывать, как он в Щукинское училище поступал, и про Саранск, и про Сумкина, и что-то даже из детства. Она смеялась, огорчалась, улыбалась и удивлялась — никогда не видел он подобного лица. Оно то и дело менялось — то освещалось, то меркло, а вообще-то было правильным, но неярким. Зато глаза смотрели прямо в него, в Лео, внутрь — сквозь его зрачки прямо, должно быть, в душу. Он даже ощущал прикосновение к душе, несколько болезненное. Это впервые случилось, что кто-то прямо в него, в душу, глянул — оттого и больно; так бывает больно глазам, когда из темноты выходишь на свет. Казалось, что они сто лет знакомы и разговаривают будто после ста этих лет приязни и приверженности друг другу.
— Чего мы тут в потемках сидим? Пойдемте на Ушуй, — предложила она.
Был солнечный, неестественно жаркий сентябрь. Сухо, но еще густо шелестели зеленые деревья, синело небо и несколько темнее, холодно уже синел Ушуй. Она знала скрытую скамейку в кустах сорной, мелколистой акации и повела туда Лео. Они шли по твердой, как камень, тропинке. Потом тропинка кончилась, и пришлось пробираться в пыльной траве, усыпанной бумажками и растоптанными пластиковыми бутылками. Она шла впереди, и Лео дивился ее стройности, ее длинной ровной фигурке, в которой не было ни костлявости, ни намека на зовущие формы — только совершенство, совершенство!
Скамейка нашлась, они сели. Теперь, на солнце, Лео мог рассмотреть, что глаза, заглянувшие впервые в самую середку его души, серые. А волосы у нее тонкие, русые, плохо подстриженные — совершенство, совершенство! Лео говорил что-то, шутил, показывал преподавателей Щукинского училища и чуть не свалился при этом с обрыва в Ушуй. Он все больше приникал к совершенству, все больше таял, ронял с себя тяжелую, годами налипавшую космическую грязь и верил уже, что никогда ничего нехорошего с ним не было, и черной бездны тоже нет. Все у него блистательно начнется в этом прекрасном Ушуйске — потому что прекрасный город. Река вон какая синяя! высокий берег! деревянное зодчество! классический репертуар в театре!
Она ничего о себе не рассказывала. Лео даже не помнил, назвала ли она свое имя?.. Нет, не назвала, он бы не забыл. Но она сидела очень близко и слушала внимательно, и смеялась его рассказам, как никто ни в Брянске, ни в Казани, ни в Саранске. И это она подставила губы, когда он был близко — он бы сам не решился ее поцеловать. Он целовал и в Брянске, и в Саранске, но там всё были существа некрасивые и жестокие. Тут же совершенство целовало его так, так обняло, что с него знакомым ветром полета унесло и тяжесть тела, и представления о пространстве, и они вместе рухнули со скамейки в грязную траву. В бок Кыштымову с треском вонзился какой-то острый сучок. И пусть, не больно! Обрыв здесь был крутой, и они вот так, вдвоем, обнявшись, покатились вниз, хохоча, давя друг друга, обдирая локти, пока не уткнулись в сырой пахучий ивнячок у самой воды. Здесь ребрами намыло твердый серый песок, и подлизывала его робкая речная волна. Здесь они еще и еще до боли целовались, песок скрипел на зубах, они целовались и отплевывались, и глазели на них мальчишки, во множестве ловившие рыбу неподалеку.
На другой день Кыштымов узнал, что целовавшееся с ним вчера совершенство есть ни кто иная, как та самая, очень противная ему по рассказам Таня Пермякова, что променяла Глебку на зрелого и вульгарного, по понятиям Лео, Геннашу. Глебку не было жалко, но папа не нравился больше. Еще ужаснее было то, что Таня пересказала всей презираемой Лео ушуйской труппе его все вчерашнее, про Сумкина и Саранск, а завидев его, в первую же минуту захлопала в ладоши и, поддержанная общим гоготом, закричала: «Ах, ну покажите, покажите нам всем, ради Бога, Этуша!» Это было так неожиданно и вероломно, что Лео окончательно онемел и сник. Потом считалось, с Таней у него вражда. Он действительно ненавидел ее, называл не иначе, как шалавой, говорил о ней всякие неправдоподобные гадости и нисколько не жалел, когда Геннаша украшал ее синяками. Сам Лео почему-то никакого особого положения в труппе не занял, наоборот, закрепился на самом дне, да еще и сдружился с Юрочкой и Мишкой Яцкевичем, которых никто за стоящих людей не считал. Карнауховы и даже всевозможные заезжие и проходимцы играли в Ушуйском театре заметные роли, а он был так, мастер эпизода, актер серого, малоразличимого третьего плана. При этом приходилось еще вечно выслушивать ехидные соболезнования: вон, мол, со Щукинским училищем, а всякую дребедень играет.
Уехать бы Лео. Хотя бы в Саранск. Но он не ехал. И Таня знала, почему. Она его и дразнила, и жалела, и приманивала, и отталкивала — он ведь все носил тот песок на губах, вдавленный ее поцелуями. Она смеялась над его ругательствами, предлагала и отнимала дружбу, задирала, но он был ей совершенно не нужен. В нем же страшное что-то появилось, и начались разговоры про жабу из водопровода. Лео действительно эту жабу видел. И голую женщину видел, непонятным образом связанную и с Таней, и с голой Тамарой Федченко, виденной сначала бессчетно над мостками, а потом двадцать восемь раз в кино. Даже Сумкин был каким-то боком здесь замешан, как повелитель красавиц.
Последней зимой Лео совсем посмурнел. Он маялся, но никак не мог отодрать от себя тот день на обрыве, тот прицелованный песок. Вдруг все само собой разрешилось: Таня собралась в Москву. Лео услышал это мельком, когда Геннаша во фраке Фамусова, огромный, несчастный, нелепый мчался за Таней по театральному коридору и грозил не пустить. Значит, едет-таки! Ну и слава Богу! Лео понял, что для него теперь главное — продержаться. Только немного продержаться! Только бы не броситься вслед за ней! Вот тогда конец, тогда все пропало!
Именно в этот слякотный вечер он и решил: пусть будет, как будет. Она уедет в Москву, а он совсем в другую сторону, в Благовещенск. Там давний его полуприятель свой театришко открыл. Пересидеть сезон в Благовещенске — и все, и отпустит, и кончится эта позорная история. Да он и ждать не будет, сам уедет! Плюнув предварительно Мумозину прямо на бороду и сказав все, что о нем думает. Почему нет? Сказал же все, что думает, эта московская сволочь Горилчанский, которого
В Танином подъезде было почти совсем темно — лампочка горела только на первом этаже. Некогда Геннаша с Кучумовым купили Тане эту квартиру в Старом городе. Так себе квартира — высокие потолки, но сырые стены. Еще в подъезде Лео услышал Танин голос. Так и есть: дверь открыта. Безалаберная Таня не очень-то возилась с замками, невзирая на криминальную эпоху. Однажды она со смехом рассказывала, что ночью проснулась от страшного сквозняка, от того, что озябла. Оказалось, забыла, придя, захлопнуть дверь. И ведь разделась, и спать легла, и заснула!
Теперь дело было не в безалаберности — Таня говорила по телефону. Должно быть, только что пришла, за дверью услышала звонок и поторопилась открыть и схватить трубку. Из прихожей в темный подъезд тянулся желтый половичок света. Лео заглянул с лестницы в прихожую и увидел, что Таня, не прерывая разговора, расстегивает песцовую шубку из «Федора Иоанновича». Перекладывая трубку из одной руки в другую, она постепенно сдвигала шубу то с одного, то с другого плеча, пока царский подарок комом не упал к ее ногам. Тогда она спокойно переступила мумозинские меха и с телефоном ушла в комнату, к дивану. Теперь Лео не мог видеть ничего, кроме кончика разутой ноги в колготках, сквозь тонкую сетку которых смутно угадывались пять подогнутых пальчиков. Лео тупо уставился на эти пальчика и слушал, что Таня говорит. Он презирал ее, мучился, но слушал.
— Ну, нет!.. Завтра, утренним. У меня уже и билет есть, — она щелкнула замком сумочки, зашуршала бумажками, что-то вывалилось у нее из рук, покатилось. — Вот: вагон двенадцать, место двадцать три. Нижнее. И никто уже ничего не сделает!.. И ты в том числе!
Теперь Таня долго слушала того, кто был на другом конце провода. Она шарила ногой в поисках тапочек, которые валялись у дивана вверх подошвами, далеко один от другого. Таня не хотела сходить с дивана и смешно, вытягивая тонкую ногу, пыталась придвинуть тапочки к себе, а те все норовили отпрыгнуть. Эту игру Лео настолько хорошо запомнил, что потом, закрывая глаза, мог все мелочи повторить в уме — и повторял. Повторял и тут, на больничной койке. Он в последний раз видел Таню именно такой, а теперь никогда…
— Да, ты прав, ты прав! Только для себя прав. А я не могу больше. Все тут выедено и выпито — задыхаюсь… Тяжело! Будто я восьмидесятилетняя, будто я уже состарилась, и все меня тут помнят и такой, и этакой — вплоть до моих восьмидесяти лет. И я всех сто лет помню! И ничего меня не ждет… Да не в Горилчанском дело! Совсем он ни при чем. Какой ты грубый, все к одному сводишь… Но как я могла не замечать его? Человек из Москвы приехал, с другой планеты!.. Да, пришлось его получше узнать, да, да, да! Ну и что? Я не виновата, что все вы так устроены — в постель! в постель! сразу в постель, а если иначе — мигом такие скучненькие делаетесь… Любовь — это другое. Если хочешь знать… Если ты пообещаешь больше не звонить, не приезжать ни сюда, ни на вокзал завтра — пообещай! вот так! самому противно меня видеть? вот и славно, вот и хорошо! — тогда знай: я, кроме тебя, никогда никого не любила. Никогда. Никого. Уезжаю отсюда — и помнить буду одного тебя. А других не было! Хочу сейчас вот других вспомнить, а не могу — одни розовые пятна вместо лиц, и ничего больше. Ты тоже меня помни. Недобрым? Ладно, недобрым поминай, я виновата — но все-таки не забывай… Ты же…
Таня снова замолчала и долго слушала. Видимый Лео кончик ноги подбрасывал тапочек не нервно, а беспечно.
— Нет, нет, раз ты уже пообещал… Я свои слова назад не заберу — и ты свои не бери… Ни за что! Зачем? Я ненавижу подобные церемонии. Сцен натянутых не люблю! И не запугивай меня, ничего с собой ты не сделаешь. Ты не Кыштымов какой-нибудь полоумный!
Лео вздрогнул за дверью. Танины тапочки весело покачивались на тонких ее, перекрещенных ногах.
— Этот бы смог! От неудовлетворенности… Откуда, думаешь, эта извращенческая жаба в ванне?.. Да ну тебя! Кто говорит? С ним? Целовалась? Ни-ког-да! Да я бы уж его жабу предпочла поцеловать! Ты еще Уксусова приплети, взревнуй, как Отелло. Ты, такой умненький, ты, который так меня знаешь…
Она молчала, слушала, уже без игры тапочками. Глухое, серьезное молчание.
— Я помню, помню, — совсем другим голосом вдруг заговорила она. — И это тоже помню. Нет, не надо, все само собой решилось и кончилось — так тому и быть… Ну, не надо, прошу, ты знаешь, какая я слабая. Низко пользоваться теперь тем, что я тебе сказала. А сказала потому, что мы больше не увидимся. Чтоб ты знал, что ты единственный… Нет, нет, нет!.. Хорошо. Приходи. Последний раз! И учти, в двенадцать я тебя уже вытолкаю, не хочу размазывать проводы и прочее! И еще: раз так, ты тоже сделаешься очередным розовым пятном. Согласен? Отлично. Тогда приходи. И скорей. Скорей, скорей, скорей! Пока я не передумала, иначе тебе не открою… А сейчас? Сейчас открою. Я безумно хочу тебя видеть. Скорей!
Она бросила трубку и вскочила на ноги. Лео едва успел отпрянуть в темноту и вдавиться в стену на лестнице. Но беспечная Таня не стала выглядывать наружу, только захлопнула дверь. Лео в растерянности потоптался на лестничной площадке. Он тупо и неотрывно смотрел на жестяной ящик на стене, сквозь дыры в котором видны были электрические счетчики и даже было видно, как беззвучно, с усилием вращаются в счетчиках тоненькие блюдечки с красной капелькой на боку. Внутри у Лео проснулась противная едкая боль. Он изо всех сил ненавидел Таню — не оттого, что она его осмеяла, а оттого, что призналась в вечной любви к какому-то единственному. И никогда еще не казалась она ему так жалка и убога в своей слабости. Шалава! Такая же, как все те в Казани и Саранске! А сам он? Ждал два года, что она вспомнит свою сентябрьскую слабость и еще когда-нибудь поведет его на какую-нибудь скамейку! Какая глупость!
Лео решительно спустился по лестнице и вышел. Вечер из слякотного сделался стылым. Снег кончился, пустой ветер свистел в уши. Лео столько раз в тот вечер плакал от этого проклятого ветра, столько раз позорно, унизительно поскальзывался на мостовой, пока добрался до автобусной остановки, столько раз в автобусе был мят, обруган, задет чужими локтями и ножищами, что ненависть у него быстро скукожилась в плаксивость, в жалость к себе, гонимому и нелюбимому пуще жабы. А какие роли в театре ему дают! Лео не пошел по привычке в Юрочкину квартиру скоротать вечерок, а поднялся к себе, выпил кучумовки, захмелел и тут же заснул.
Обиженные дети быстро засыпают, но спят плохо, беспокойно. Лео проснулся около часу ночи. В комнате было тихо и синё. После минуты первой оторопи пробуждения все вчерашние обиды и унижения тоже проснулись — отдохнувшие! — чтоб с новой силой впиться в бедного Лео. Она даже не смог лежать, он мычал, бегал по комнате, отбиваясь от себя самого, обиженного. Наконец, он поразительно быстро и ладно оделся и побежал на автобусную остановку. Последний автобус, бренча и дребезжа какими-то разболтавшимися железками, отвез его в Старый город.
Лео твердо шел в темноте и почти не поскальзывался. Совершенно темный куб Таниного дома — старого трехэтажного здания — казался не спящим, а необитаемым. Зато в
Лео на ватных ногах спустился по лестнице. Что все это значит? Только одно: она ушла к единственному! Ничего не хотелось, и было досадно, зачем он сюда притащился.
В Новый город Лео шел пешком, с упорством опытного странника. Он уже включился в свой привычный полет в пустоте. Можно было даже зажмурить глаза: все равно только черное всюду — сверху, снизу, по сторонам. Как всегда.
— Сами теперь судите, могу ли я имя назвать? — совершенно осипшим шепотом закончил Лео Кыштымов. — Угадайте сами, кого она так любила. Шалава…
— Одного я понять не могу, — сказал Самоваров, — зачем же вы записку писали, вену резали?
— Чего непонятного? Я ведь один знал, что к ней кто-то придет! Я ведь сначала и подкараулить хотел, посмотреть, что это за счастливец такой. Наскандалить даже. И если б сделал так, ничего бы и не было, уехала бы она в Москву — и всё. А я загордился, водку пить пошел. Теперь же мне от
Он с отвращением уставился в пыльный потолок, откуда, очевидно, и глядела на него его странная совесть.
— Когда вы были у нее в первый раз, когда разговор слышали? — не унимался Самоваров. Он хотел мелкими вопросами успокоить несчастного и дрожащего Лео.
— После девяти уже. Отыграл Горича в «Горе» — ну, да, от ума — и туда. Я видел,
— А по телефону она когда говорила?
— Говорю же вам, после девяти. Недолго она говорила. Я сразу домой вернулся.
— А второй раз когда ездили туда?
— Последний автобус в час. Значит, около часу.
Самоваров озадаченно рассматривал Лео. Странный он. Может, сам и задушил? На сцене Отелло сыграть не дают, так отчего же не сыграть в жизни? Много ведь всего накопилось в этом невзрачном малом. Тогда зачем это признание? Он и Мошкину намекал, что нечто знает. Молчал бы себе!
— Послушайте, Лео, — поинтересовался еще Самоваров, — вы мне это все зачем рассказали?
— Как зачем? Как зачем? — задергался Кыштымов, и запрыгали на нем черные больничные печати. — Найдите его! Ведь нельзя же, чтоб он после этого жил припеваючи. Представьте,
— Кто-кто ходит гоголем? — захотел поймать его на слове Самоваров.
— Да все кобели ее! Любого выбирайте — все гоголем ходят, как один. Только вы найдите того самого, кто убил.
— Лео, мой совет: все, что я сейчас слышал, повторите следователю Мошкину, — посоветовал Самоваров. — Он как раз его сможет найти, он шустрый, с возможностями, весь аппарат свой задействует…
— Ему я ничего не скажу, — капризно заявил Кыштымов.
«Дурачок, — подумал Самоваров, — куда ты денешься? Рассказать ему, что ли, об уголовной ответственности за отказ от дачи свидетелем показаний?.. А, собственно, какого черта? Пусть Мошкин и рассказывает!» Вслух он сказал:
— А если я частным порядком ваши сведения следователю передам?
— Как хотите. Пожалуйста. Но ему я ничего не скажу и подтверждать ничего не буду. И не подпишу ничего.
— Последнее: вы-то сами как думаете, кто был этот единственный?
Кыштымов задумался:
— Не знаю. Казалось бы, речь о Геннаше шла. Все-таки самая ее шумная и долгая любовь. Только (если вы заметили!) Геннаша туп, а она говорила не с тупым, а главное, совсем не таким голосом, каким обычно с Геннашей разговаривала. Знаю этот голос… Конечно, могу и ошибиться, может, запоздалая нежность ее одолела, может, и с Геннашей… А вы слыхали такую фамилию — Шухлядкин?
— Ну что? — нетерпеливо взвился Мошкин. Крепко взявши Самоварова под руку, он поволок его в больничный вестибюль, дотащил до деревянной скамейки с четырьмя откидными сидениями, какие раньше бывали в захолустных клубах и окраинных кинотеатрах, и упругим движением усадил рядом с собой.
— Чего он наболтал? — нетерпеливо выпытывал Мошкин, предупрежденный, что ничего ему рассказывать и подписывать Лео не намерен. — Мы посмотрим, насколько его сведения ценные. Прижмем, так и расскажет, и подпишет!
— Боюсь, ничего конкретного он не знает, — предупредил Самоваров и тусклым голосом кратко пересказал похождения Лео в роковую ночь.
— Вот досада! Так это был он! — крикнул раздосадованный Мошкин и привычно подпрыгнул на скамейке, отчего она со скрипом сдвинулась с места и выехала из-за аптечного киоска, за которым пряталась. В это время в вестибюле было много как больных в халатах и спортивных штанах, так и навещавших их родственников в шубах и шапках. При скрипе и появлении из-за киоска скамейки больные и посетители разом обернулись и судорожно прижали к груди кульки с передачами. Однако Мошкин ничуть не смутился, энергично вдвинул скамейку на прежнее место и продолжил сокрушаться:
— Так вот кто это был, черт его возьми! Ведь соседи этажом ниже слышали, как поздно ночью кто-то долго к Пермяковой звонил, а она так и не открыла. По их показаниям и время смерти уточняли — не позднее ноля часов пятидесяти минут. Раз она не открывала, стало быть, мертвая лежала. Ай-яй-яй! Вот жалко, если самоубийца наш не врет. А не врет, похоже. Около десяти у собственного дома его видели — домой он возвращался. Пацан во дворе торчал. Во всяком дворе в любое время дня и ночи торчит какой-нибудь поганый пацан и все видит. Этот видел, что артист домой явился. Эх, вот если бы артист еще разок в Старый город съездил — съездил и задушил! Возможно? Почему нет! А еще потом третий разок подъехал, под дверью потрезвонить.
— Разве он сразу, в первый приезд, около десяти, не мог ее задушить? Чего ему туда-сюда сто раз кататься? — недоумевал Самоваров.
— Сразу не мог. Актриса Пермякова в начале одиннадцатого была у соседей и цветок в горшке им принесла. Ванька мокрый называется, бордовенький такой. Просила обильно поливать каждый день, а она, мол, отлучится на некоторое время. Совпадение! Смешно ведь?
Мошкин радостно оскалился, а Самоваров пожал плечами:
— Ничего смешного не вижу.
— Так Ванька-то мокрый! И дело мокрое! С юмором у вас туго… Ладно. Итак, самоубийца Кыштымов должен был три раза побывать у Пермяковой в тот вечер…
— Ерунда какая! Два раза он там был!
— Сам вижу, что ерунда, но версию отработаем. Кондукторшу последнего автобуса найдем. Автобус этот смену возит с химзавода. Народу немного, работяги всегда одни и те же, кондукторше известные. Должна она была запомнить несимпатичное рыло нашего артиста. Есть недоброе предчувствие, что артист не врет.
— Почему вам так хочется видеть душителем этого беднягу? — спросил Самоваров.
— А записка «Прости, Таня»? Так бы все хорошо сложилось, одно к одному! И все бы довольны… Нет, этот романтический герой в час ночи поехал под дверью дурить, да еще нам возлюбленного неизвестного подсунул. Опять придется Карнаухова трясти, а этот припадочный сразу с кулаками полезет и орать начнет, что Таню свою любил и себя бы скорее задушил, чем ее.
— Может, и правда? Он ее любил.
— Любил. И бил, как сидорову козу. Я тут заодно в больнице и справочки про эту любовь взял. Вот, полюбуйтесь: «обширная гематома»… вот еще — «контузия левого глаза». А «множественные кровоподтеки и ссадины» — не желаете? Садюга. Вот какая у него любовь!
— Лучше скажите, кто такой Шухлядкин? — поинтересовался Самоваров.
— А! Обнаружили! Это сокровище, впрочем, на видном месте лежало. Адресок хотите?
Мошкин достал нетолстую записную книжку и похвастал, что у него имеется пронумерованный список Таниных любовников, а также охотников до нее. Владислав Шухлядкин значился под четырнадцатым, предпоследним, номером.
— Будете записывать? — Мошкин продиктовал адрес. — Может, в приватной беседе из него и выжмете что — алиби-то отсутствует. Хотя, по-моему, жидковат паренек, да и мотива особого нет… Однако, если он тот самый единственный, тогда пожалуй!.. Сходите к нему и мне звякните, а я Карнауховым займусь, помучаюсь.
— Я так и не понял, Шухлядкин — это кто?
— Пермяковой последняя страсть. Альфонс. Много ее моложе.
Самоваров изумился:
— Как много моложе? Она ведь сама молодая!
— Ей двадцать седьмой годок шел, а нашему красавчику уже после отставки двадцать стукнуло. К тому времени он успел овладеть профессией — содержанки? содержанца? Это для него она у Кучумова деньги брала. Детке на красивую жизнь.
— Невероятно!
— Невероятно, что некоторые любят красивую жизнь?
— Да нет, просто она мне другой представлялась.
— Ну вот еще! — загоготал Мошкин. — Не разочаровывайте меня! А я вас еще в консультанты по красавицам звал. Нет, эта женщина умела любить. По-всякому. И такая любовь — с альфонсом, за деньги — была ей по зубам… Мальчик деньги брал, очень брал — а три тыщи никому не ведомых долларов в сумочке остались. Птенец этот умом не блещет — и не позарился? Или умнее он, чем кажется? Сходите к нему сами, не пожалеете. Таких надо знать в лицо. У вас ведь тоже жена красавица.
Самоварову не понравился намек, он встал, хлопнув сиденьем, и стал прощаться.
— Позванивайте чаще, — как ни в чем не бывало блеснул глазами и зубами Мошкин. — И Андрею Андреевичу потолковее разъясните, какие люди есть — не нам, периферийникам, чета. Жалко, хороший ведь мужик…
— Почему вы вчера на похороны не пришли? — накинулся на Самоварова Юрочка Уксусов.
— Занят был, — неохотно отозвался Самоваров. Он варил на кухне себе и Насте высокополезную утреннюю овсянку и мучительно решался оборвать свою карьеру неудачливого специалиста по стульям. Жалко было оставлять Настю, но и торчать без толку в чужом городе тоже не годилось. А Мумозин безмолвствовал, сделался неуловим, и все в Ушуйском театре забыли о венецианском мавре.
— Я вас не понимаю! Как вы могли! — сказал Юрочка и бросил гневный взгляд на кастрюльку с овсяной кашей (кастрюльку эту, местную, Самоваров с Настей отчищали весь прошлый вечер). — Ведь я отлично знаю, как важно побывать на похоронах и приглядеться, кто там ведет себя подозрительно и неадекватно. Я читал…
— Ну и кто же был неадекватен? Раз знаете, что надо приглядеться, то, конечно, сами пригляделись? Или нет? Плакали!
Юрочка насупился и уселся на тот журнальный столик с подогнутой ногой, что некогда вносился в комнату к Самоварову и уставлялся яствами и напитками. На кухне, оказывается, он служил стулом.
— Конечно, я посмотрел, — угрюмо признался Юрочка. — Как увидел, что вас нет, так сразу понял: мне смотреть придется. Не до слез было, только и делал, что головой вертел по сторонам.
— И как? Не томите меня длинными предисловиями, — подыграл ему Самоваров.
— Сами бы пришли со своим проницательным взглядом, так, может, и был бы толк. У меня ведь опыта никакого… Если б еще вы мне объяснили, как смотреть и что подмечать. А так — ну, никто подозрительно себя не вел! Каменные морды! Им это легко: все-таки актеры, театральные деятели. На сцене перевоплощаться лень, а здесь ради сокрытия могли и поднатужиться, сыграть неплохо. Из подозрительного… один Урванцев разве. Как свинья напился!.. Так он часто напивается, на халяву особенно. А здесь халява! Подозреваемые зато очень приличные были: и Геннаша, и Глебка. Альбина даже шляпку черную напялила. Да, еще Мумозины присутствовали в шубах своих!
— Несомненно, — подтвердил Самоваров.
— Я тоже так решил, — обрадовался Юрочка. — Все больше его подозреваю. Он абсолютный подлец. Он
— Как будто Геннаша ваш не сделал!
— Это не то! Геннаша ее как муж бил. Это подло, низко, но часто в супружестве бывает. А сопляк этот жил за ее счет!
— Говорят, они расстались.
— Она его выгнала! Ну и что? Он от этого подлецом быть перестал?
— Если и не перестал, то все-таки не слышно, чтоб он ее преследовал.
— Да, он смылся. Ему теперь другую искать надо, чтоб кормиться. Но чего вы его защищаете? Чем он вам так мил?
— Не мил, не мил, успокойтесь! Я его и в глаза не видел. Будете с нами кашу есть?
— Не хочу вашей каши!
Юрочкины глаза снова оказались на мокром месте. «До чего достали меня эти требования детективной активности», — пожаловался Самоваров Насте. Они ели овсянку, поставив тарелки на подоконник в комнате с ромашками. На кухне был стол, но его занял Юрочка, чтобы плакать.
— Как ты можешь не жалеть несчастных влюбленных! — воскликнула Настя, пробуя овсянку. — До чего каша вкусная!.. И потом, разве ты не распутываешь это убийство? Я так в тебя верю!
С кухни доносились всхлипы Уксусова. «Чего хотят от меня эти младенцы? — думал Самоваров. — Почему они Мошкина так не донимают?»
— Это дело сугубо психологическое, — важно заявила Настя. — Если б были всякие улики, то по горячим следам уже кого-нибудь арестовали бы. Но не арестовали! И ты отказываешься во всем разобраться! Когда кроме тебя некому! Ведь тут надо, как в Афонине, всех перебрать, чтоб остался только один — тот, кто не мог этого не сделать. Это осилишь только ты! Я ведь пробовала, — она даже чуть порозовела, признавшись, — я ведь и тетрадку желтую вдоль и поперек изучила. Ничего не вышло! Например, когда я смотрела на ту актрису — белокурую, в возрасте, что деньги тебе совала — то мне показалось, что она запросто задушила бы кого-нибудь. Она так любит своего огромного Геннашу! А он ее бросил.
— Заметь, три года назад бросил! Чего ж она ждала так долго?
Настя задумалась.
— Значит, это не она? А Геннаша? А эта брюнетка, Андреева, которая всюду кричит, что Таня была дрянь? — наморщив лоб, перечисляла она. Самоваров умилился:
— Вот кто здесь супердетектив! Не знают эти валенки ушуйские, к кому обращаться!
Настины хрустальные глаза блеснули, и она так молниеносно бросилась на шею Самоварову, что тот едва успел вернуть ложку с кашей назад в тарелку.
— Пусть это смешно, пусть! Но раз мы вместе, я не могу не быть с тобой, тебе не помогать. Я буду доктором Ватсоном, ладно? Я знаю, ты найдешь убийцу. Как всегда. А я? — горячо шептала Настя. — Можно, я тоже что-нибудь буду делать? Ужасно хочется!
Самоваров убийцу не искал, но от доктора Ватсона уже не отказывался. Должно быть, поглупел в Ушуйске. Или в самом деле он четыре года готов был в Настю влюбиться, только не доходил до той точки или черточки, за которой начинается размягчение, а затем и кипение. Теперь вот перешел — вместе с ней, слава Богу. Вместе размягчение легче снести. Повезло ему, как теперь это понятно: вон Лео сгорел в одиночку.
— Дай мне какое-нибудь задание, — потребовала Настя, льстиво заглядывая в суровое от смущение лицо Самоварова. Он не привык прикидываться перед девушками загадочным и всемогущим, даже когда они вынуждали и требовали. И что же, теперь внушать прелестной такой девочке, что он всего лишь реставратор мебели?
— Отгадай, супердетектив, — начал он, — такую загадку: Таню убил тот, кого она больше всех любила. Вернее сказать, она кого-то одного изо всех любила, а прочих — нет.
— Ой, сложно, — испугалась Настя, — я что-то ничего не поняла… И Таню плохо себе представляю. Откуда ты такую загадку взял?
— Тайна следствия. Свидетель нашелся.
— Свидетель убийства?
— Да нет, просто был подслушан один телефонный разговор, из которого следует, что единственного и неповторимого своего возлюбленного Таня той ночью пригласила к себе. Он пришел и, очевидно, убил ее.
Настя уставилась на кастрюльку с овсянкой и теперь по-настоящему задумалась. Самоваров хладнокровно доел кашу и попытался развеселить Настю рассказами об ужимках и прыжках следователя Мошкина. Насте смеяться не захотелось.
— Это все так загадочно! Нельзя сидеть, сложа руки, надо искать возлюбленного. Знаешь, у кого я спрошу? У Шехтмана. Я ему сегодня в три часа показываю эскизы костюмов. Вот заодно и спрошу. Он всех театральных знает, как облупленных, Таню же просто обожал! Говорят, он ей даже предложение делал. Что-то не верится — уж очень старый. Ему лет двести!
— Всего шестьдесят четыре. Самый расцвет для режиссера.
— Тем более я спрошу. Если б двести, он бы из ума выжил, а коли расцвет — он должен мне все-все рассказать. Сейчас же собираюсь и еду. Бедный, тебе придется тащиться к Шухлядкину! Вдруг он и есть убийца? Ты удивительный, ты так умеешь человека насквозь увидеть, что иногда страшно становится… Сейчас ни минуты терять нельзя! Мы в театре встретимся, и ты мне все про Шухлядкина расскажешь. У, какая фамилия зловещая!
Самоваров убедился, что Настя, чем-то одушевившись, начинает сходу и со страшной безоглядной скоростью двигаться к цели. Вот и сейчас она вскочила, как ужаленная, и бросилась собираться в театр.
— Еще рано, до трех далеко, — попытался урезонить ее Самоваров.
Настя слушать ничего не хотела:
— Я не могу здесь сидеть и томиться, я побыстрее должна разузнать, кто этот единственный и неповторимый. Шехтман уже в театре, репетирует, и я сразу на него наброшусь. Только приходи поскорей! Сразу после Шухлядкина приходи!
— Чего к нему днем идти? Можно и не застать, — засомневался Самоваров.
— Если это такой любитель красивой жизни, как ты рассказывал, то сейчас самое время его посетить. Вечером уж точно его не будет. Золотая молодежь ведет ночной образ жизни, а днем отсыпается. Вспомни Евгения Онегина! И сейчас ничего не изменилось, только пляшут немного по-другому. Теперь поцелуй меня — бегу.
«Еще не хватало мне к Шухлядкиным ходить! — подумал Самоваров в тот момент, когда за Настей захлопнулась дверь. — Меня что, в самом деле Уксусов нанял? Или отравитель Кучумов? Ни за что! Никаких Шухлядкиных!»
Шехтман, оказывается, тоже не был вчера на душераздирающих Таниных похоронах. Насте он обрадовался и, когда она разложила перед ним свои эскизы, одобрительно промычал:
— Это хорошо, очень хорошо. Много лучше Кульковского.
— Ну и комплимент, — обиделась Настя, — уж лучше никакого!
Шехтман улыбнулся через силу:
— Тогда вот вам, дитя, другой комплимент: я с вами сейчас собираюсь работать, а должен быть на больничном. Тяжелое для меня время, на лекарствах живу. И
— Она была хорошая актриса? — не к месту спросила Настя. Но она боялась, что Шехтман с Тани перейдет на Кульковского.
— И-зу-мительная! — воспрянул Шехтман. Даже лиловатые и голубоватые мешочки, из которых состояло его лицо, как-то перегруппировались, переместились и выложились энергичными складками. И глаза очистились от мути! — Изумительная… Она всегда на сцене делала больше, чем собиралась сделать, чем даже понимала — вы улавливаете? Главное выходило как бы помимо нее — свыше. Нет, не подумайте, умна она была чрезвычайно! Недавно вот заявила этому примитивному, вторичному Мумозину, что не хочет играть Дездемону голубицей. Как не голубицей? Ведь это чистота, это нежность, это совершенство! «Ничего подобного, — говорит Таня. — Совершенство совершенством, а Дездемона ужасно упрямая, глухая, нечуткая. Рядом Отелло мучается, страдает, кипит, а она пристает к нему со своими дурацкими хлопотами за Кассио. Разве не глупость? Разве можно любить и не чувствовать, что любимому плохо — с тобой, от тебя же плохо? Значит, Дездемона больше собой занята». А? Какова Таня? Я уж Дездемон повидал, я с трех лет на сцене — и все Дездемоны были голубицы. А Таня иначе поняла — потому, что она сама немножко такой была, как Дездемона. Не то чтобы тупой, а как-то слишком собой захлестнутой. И любила, и мучалась, и радовалась отчаянно — где уж тут вокруг что-то замечать…
— А правду говорят, — спросила Настя, — что актрисы всегда играют? И в жизни?
— Ни боже мой! — Шехтман замахал руками. — Это нелепая выдумка профанов. Актеры скорее приигрывают — всегда фрагментами, фрагментами! Роль — это только роль, часа на три, не больше. Больше не вынести. И то как выматывает! Как со временем одно и то же надоедает! Старые роли бывают ужасные — хоть на Ромео, Геннадия Петровича нашего, посмотрите. Нет, и смотреть нельзя! А спектакль идет, публика его любит, опять же школы просят тематические просмотры… Геннаша — профессионал, но смотреть не него нельзя!.. В жизни актеры приигрывают. Но ненадолго хватает пороху: глядь — и чего-то другого захочется. Игра есть игра.
— Но ведь есть неутомимые игроки, картежники, например, — возразила Настя. Она все рассматривала Танины фотографии на стенах. Невзрачное, мутноватое от сильного увеличения лицо на портретах ничего не говорило Насте ни о редкостном таланте, ни о том опущении уголков губ, что положено трагической актрисе, ни о магической власти над сердцами. Зато женским глазом она сразу распознала в Тане бывшую скромницу. А в бровях, в складе якобы трагических губ что-то такое было простонародное, не умеющее притворяться и украшаться. Настя сразу вспомнила: Мумозин печалился, что у Тани нет родни, а похороны вышли слишком дорогие для бюджета реалистического театра. И, кажется, Таня — дочка какой-то уборщицы-алкоголички? И отца вроде у нее отродясь не было? Что-то такое говорили. Откуда же тогда небывалая актриса? И шалая пожирательница мужчин?
— Картежники?.. Я понимаю, понимаю, о чем вы, — затряс головой Шехтман. — Азарт! Но ведь опять выходит по-моему: карты всякий раз сдаются наново. Интрига! Реванш можно взять! Фрагменты, фрагменты…
— И Таня тоже приигрывала?
— О! Очень! Она, такая молодая, одаренная сказочно была не вполне, как бы это сказать… окультурена. Со временем, конечно, соответствующая среда смогла бы сформировать… Ах, как жаль! Знаете, я совсем не так воспитывал своих детей. Талант в себе надо лелеять, культивировать. Надо ему во всем уступать! Жертвовать ему надо, носиться с ним, как с писаной торбой, как с больной печенью! Хлопотно бывает, не спорю, даже скучновато, но!! Потом, потом от него все сполна получишь — в зрелые годы. Именно так воспитывают в культурных семьях. Там знают, что делается с человеком в зрелые годы. Что обязательно эти зрелые годы бывают, и это лучшая пора жизни. Тридцатилетние никогда не завидуют двадцатилетним. Даже женщины! И иные пятидесятилетние, если стóящие, тоже. А Таня ни к чему не была подготовлена. Она жила, будто она вообще самая первая на свете женщина, только что из ребра, и все, с нею происходящее, невероятно ново и важно… Она не такая, как все! Дивный, дивный талант, но она не носилась с ним, как с любимой болезнью, хотя должна была! Все было ей легко и нипочем, любая ерунда — всерьез и во всю мощь… Ее брак…
Шехтман смолк, дрогнул мешочками, снова состарился. Настя подумала — он до сих пор жалеет, что Таня не пошла за него — шлифовать свой талант, окультуриваться, готовиться к зрелым годам.
— Ее брак, — подсказала Настя тоненьким голосом. Она испугалась, что разговор оборвется на самом нужном месте.
— Ее брак? А как вы полагаете? Катастрофа. Одна из ее катастроф.
Настя видела, что Шехтман огорчен, устал, и если она сейчас не задаст главного своего вопроса, нескромного, но необходимого, другого случая не представится. А ей уже сегодня нужно знать разгадку! Она откашлялась и фальшиво-небрежно начала:
— Ефим Исаевич, как вы думаете, кого Таня больше всех любила? Вот если допустить, что был самый главный, единственный любимый?
— Не думаю, чтобы был такой, — горячо возразил Шехтман. — Много ролей! Много сюжетов! Много героев! Играть всю жизнь одно и то же? Никогда! А вы, дитя? Неужели вы верите в единственную любовь? Если б она была, и род человеческий пресекся бы. А Таня! Только что из ребра! Ей воздуху мало было, она металась, загоралась, меркла — сама жизнь! — а вы говорите: единственный. Это понятие из книжки. Таня — из жизни.
— Ну, а все-таки? — не сдавалась Настя. — Из всех самый-самый?
Шехтман наконец задумался.
— Я не знаю, что там у них с Глебушкой было — должно быть, очень что-то молодое и зеленое. А вот Геннаша… Это ведь на моих глазах прямо случилось, на вводе в «Ромео». Прямо как у Бунина — солнечный удар. Вы даже вообразить это не можете!
Настя, само внимание, приготовилась слушать, даже не моргать старалась. Ей действительно трудно было вообразить солнечный удар по поводу Геннадия Петровича.
— Она ведь только накануне приехала, — рассказывал Шехтман. — Они с Геннашей второпях друг друга, кажется, и не рассмотрели, как следует. Глебка огорошил нас всех предполагаемой женитьбой. «Я вам звезду привез», — сказал мне. Очень гордился своей звездой… А Таня только скромно спросила: «Джульетта? Текст я знаю». Ах, память была феноменальная!.. Глебка побежал в зал и сел там. Очень был мальчик счастлив. Прошли мы кое-какие сцены вполголоса, а тут и Геннаша жалует, извиняется, что опоздал. Я пошутил еще: «У Шекспира Ромео повсюду спешит, а ты задерживаешься. Интрига насмарку, так не трагедия, а хэппи-энд выйдет». И вижу вдруг — девочка вся побелела. Побелела, как этот вот листок, — Шехтман взял со стола и продемонстрировал какую-то программку. — А Геннадий набычился. Он сангвиник у нас, нутряной темперамент — в глаза ей прямо говорит со значением: «Я
— А Таня? — снова в ту же точку свернула разговор Настя. — Она его жалела?
— О нет! Она себя не жалела, стало быть, имела право других не жалеть. И права, не так ли? Или вам кажется, надо жалеть? А самому тогда как выплывать? Таня не такая, как все, ничем ее нельзя было опутать. Она — мне кажется! мне кажется! — любовь любила больше, чем всех этих конкретных мужчин. Солнечный удар любила, с ног сшибающий! Геннаша колотил ее, а она с синяком под глазом так и светилась вся. Прошел солнечный удар — даже слушать Геннашу не хотела, не то что жалеть. И с Новиковым тоже, и с Цапом… Это у нас такие актеры были, теперь разъехались. Они все ничего в ее жизни не значили. Любовь значила, но не они — понимаете? И с Шелудяковым то же…
— С каким Шелудяковым? — удивилась Настя. — Вы Шухлядкина, может, имеете в виду?
— Его. Это же был какой-то кошмар! Будто всем назло! Демонстративно! Она едва из театра не ушла. Мумозин — он ревнив невероятно — чуть с ума не сошел. А я за нее спокоен был. Она ни в ком не растворялась. Мумозин полагал, что она просто легкодоступна. Ничуть не бывало! Она, когда удар проходил, оставалась сама собой, чтоб отдышаться и еще глубже нырнуть. И при этом играла все лучше и лучше! Разочарования и радости собственные (не в сыром виде, конечно) у всех творцов обязательно в ход идут. Актеры из всей этой мути своих жизней и лепят свои чудеса — такое странное ремесло. Таня инстинктивно чувствовала, где копи, где залежи, откуда черпать. Ей казалось, она вся в любви, а выходило — вся в театре. Ее ничто поглотить не могло, только смерть. Но не любовь!.. А ведь у женщин часто бывает, что любовь целиком съест и косточек не оставит. На Ирочку Пантелееву посмотрите — ужас!
Настя никакой Ирочки не знала. Шехтман улыбнулся:
— Что, не поняли, о ком речь? То-то! Потому что и косточек не осталось! Я ведь про Ирину Прохоровну, теперешнюю Мумозину, говорю. Вот где метаморфоза!
— Это завлит? Такая вся фиолетовая и злющая? — изумилась Настя.
— Именно! Именно! — подтвердил Шехтман. — Я в Улан-Удэ знал ее как Ирочку Пантелееву. Прелестная была девочка и актриса отличная. До Тани далеко, конечно, но… Хорошо начинала как лирическая героиня — Валентина, Рита, Нина Заречная. И красива была очень: губастенькая такая, как тогда модно было. Я уехал потом в Челябинск, а ее в Ярославль пригласили. Очень запомнилось: едет наша губастенькая к счастью, к триумфу! Но потом что-то ничего не было слышно про Пантелееву; впрочем, я не следил. И вот два года назад приезжает сюда новый главный режиссер — и здравствуйте: Ирочка! Где она Мумозина откопала? Говорят, был свое время очень красив и на киноактера Тычкова, как две капли воды, похож. Это противно, что похож, вы не находите? А он ведь и манеры Тычкова скопировал, и голос. Стыдно смотреть! Ирочка влюбилась и вбила себе в голову, что этот поддельный Тычков — гениален. Она мне как-то о себе рассказала — это же не жизнь! Это кошмар! Это ад!
Настя пожала плечами:
— Мне она показалась не несчастной, скорее, амазонкой, из тех, что постоят за себя, в обиду не дадут.
— А любовь ваша единственная? К тому, кто вздорен и бодлив? К имитатору Тычкова с маниакальным самомнением. И вкусом тети Моти! Они вдвоем потаскались по всей стране, поссорились в ста пятнадцати местах, а уж как он режиссером заделался… Не в нем, впрочем, дело. Она, она! Она ведь превратилась в жрицу этого бездарного истукана. Встает и ложится с заклинаниями, что Вовик гениален. Она и меня в этом убеждала, а у самой глаза пустые, картонные — совершенно нечеловеческие глаза. Она перестала играть, все его дела устаивает: труппы школит, подглядывает, подслушивает, выискивает недовольных. Кто в гениальности Вовика засомневался — тому конец. Вы знаете, что у нас труппа меняется раз в полгода?
Шехтман вновь осветился желчным огнем и не слушал больше ни вопросов, ни возражений:
— Нет, вы подумайте! Ирочка Пантелеева — Нина Заречная — инквизитор! И ведь вы ее видели. Где красота? Где грация? Где, в конце концов, губастость? Где губастость, я вас спрашиваю? Это же щель какая-то вместо рта! И откуда эти уши, которых раньше не было? То есть, имелись, конечно, какие-то уши, но вполне симпатичные, раз незаметны были. А теперь у нее не уши, а пироги! Откуда пироги? Все ваша единственная любовь!
Шехтман перехватил недоуменный взгляд Насти.
— Знаю, знаю, что вы скажете! — замахал он руками. — Я учитываю возраст. Я допускаю, что всякого может настигнуть ожирение. Или себорея. Или плоскостопие. Даже склероз! Но делаться умственным уродом, шаманихой какой-то!.. Я понимаю, она многое пережила. Она двенадцать лет пыталась родить ему ребенка. Это мука, это убивает — она все мне рассказала. Попытки кончились, когда к ним в Якутск приехала из Архангельска его дочь от первого брака, чудовище четырнадцати лет. Видите ли, детка поссорилась с матерью, стащила деньги — и в поезд. Мать обрадовалась страшно, препоручила дочку папе — то есть Ирочке — и пустилась устраивать собственную личную жизнь. А Ирочка с тех пор двум божествам служит. Дочка копия папы, только что без бороды. Но нрав кошмарный! Она сейчас в Нетске. Учится. Во всех институтах там за восемь лет переучилась и все бросила. Себя ищет… Три привода в милицию, даже сюда звонили! За что могут привести в милицию молодую девицу? Вы понимаете? Вы догадываетесь?
Шехтман откинулся на спинку кресла, саркастически скривился:
— Вот вам и вся единственная любовь. Что это такое? Я скажу! Это паук. Вы по телевизору видели? Паук вводит в жертву, в мошку какую-нибудь, свой яд, растворяет им все внутренности — и выпивает. Только оболочка, шкурка остается, скукоженная, с обломанными лапками, вроде мумии. Нет, Таня не такая! Ирочка же мумия, и все неживыми лапками шевелит, всех мучает. А ему льстит! При этом ревнует страшно — льстя и угождая. Оба они ревнивцы, недаром за «Отелло» взялись. Только он, Тычков поддельный, других ревнует — а она его. Вот где у нас единственный! Вот где самый-самый! Только причем тут Таня?
Самоваров звонил в дверь Владислава Шухлядкина. Он хотел было остаться дома, поваляться на раскладушке, но не улежал. Во-первых, таинственный красавец проживал почти рядом с театральной братией — почему бы и не сходить к нему, если надо пройти всего пару кварталов? Минимум усилий. Настя, во-вторых, была твердо уверена, что Самоваров так и рвется к Шухлядкину, и ждала рассказа об этом визите. Самоварову не хотелось выглядеть в ее глазах героем-суперсыщиком — зачем обманывать ребенка? — но чтобы она считала его вялым трусливым байбаком? Никогда! В-третьих, взглянуть на Владислава и самому хотелось. Неправдоподобная история — неужели Таня была
Самоварову открыл дверь не юный соблазнитель, а красивая молодая женщина в чересчур обтягивающих оранжевых штанишках и с недомашней раскраской на лице. Это еще кто? Самоваров смутился, напустил на себя официальной хмури и строго спросил Владислава Шухлядкина.
— Кто там, мама? — донесся из глубины квартиры мужской голос.
— Это, Владик, к тебе из прокуратуры, — безмятежно ответила мама.
Самоваров покосился в большое зеркало в прихожей: действительно ли есть что-то в его физиономии неотразимо карательное и правоохранительное? Отражение в зеркале, как всегда, его мало обрадовало.
Мама заботливо помогла Самоварову раздеться и, дразня оранжевым, повела в комнату таинственного Владислава. Комната оказалась самая банальная, вся облепленная плакатами, с пестрой тахтой и неизбежным музыкальным центром. Обращали на себя внимание только зиявшие среди плакатов две необыкновенно топорные авангардные картины да крупные фотографии хозяина комнаты (Самоварову сразу вспомнился Мумозин). Владислав был который уже ушуйский красавец, показанный Самоварову за последние дни? И на фотографиях, и наяву очень приятный паренек. Свежесть он имел еще цветочную, зато взгляд вполне твердый, совсем как у Лешки Андреева, красавца с руками в карманах. Немигающий взгляд покорителя женщин.
— Вы от Мошкина? — осведомился прекрасный Владислав.
— Не вполне. Я от Кучумова, — ляпнул Самоваров наугад, не соврав, впрочем, ничуть.
Красота Владислава подернулась нервной рябью.
— Меня берут? — спросил он нетерпеливо.
— Куда? — не понял Самоваров.
— Как куда? В «Кучум», в шоу-группу. Я же у вас просматривался на прошлой неделе!
— Да, да, припоминаю, — соврал Самоваров. — Вы ведь танцуете?
Владислав призадумался.
— Не то чтобы танцую, — ответил он. — Скорее, я движусь… дви… двигаюсь, да! Вообще-то моя мечта — подиум, но у нас мало возможностей… Другое дело в Нетске!
— Я как раз из Нетска. Нет, не в том смысле, я не с подиума, но…
На Самоварова снизошло вдохновение лжи. Он нес ерунду и сам удивлялся, насколько каждое слово оборачивалось правдой.
— Видите ли, Владислав, мне Андрей Андреевич поручил выяснить некоторые обстоятельства вашего знакомства с Татьяной Васильевной Пермяковой.
— Понимаю, — кивнул Владислав. — Только скажите, берут меня в шоу-группу? Я, конечно, все расскажу, мне нечего скрывать. Если надо…
— Надо, молодой человек, очень надо, — подтвердил Самоваров. — У нас в «Кучуме» все солидно, и танцуют только люди с чистой совестью. Во всем разобраться надо, прежде чем на подиум шагать.
— Да я понимаю, — повторил Шухлядкин. — Я сам, когда про ее смерть узнал, прямо сел — ужас какой-то! Но я ни при чем. Ваш Мошкин согласился, что ни при чем. Ой, извините, не ваш! Конечно! Я все расскажу, раз такие люди заинтересовались. Мне скрывать нечего!
Love story. Владислав
Жаркий месяц в Ушуйске один — июнь. Июль и август уже не лето. Тогда уж если идут дожди, то ледяные, если солнышко, то с синим холодным ветерком. Спешно зреет ягода, дошумливает листва, ребятишки по-летнему галдят еще до полуночи во дворах, но жар и сладость летние уже сходят, блекнут на глазах; и пахнет землей — осенью. Зато июнь — месяц трудно переносимого знойного рая. Ушуйцы вдруг смуглеют поголовно и до черноты. На ушуйских же пляжах, нешироких, но белоснежных и рассыпчатых, как в каком-нибудь Акапулько, загореть можно субтропически. Самоваров ушуйские загары мог оценить на Мариночке Андреевой.
Прошлый июнь был самым великолепным, самым знойным и безоблачным из всех, когда-либо наблюдавшихся искателями загара. Пляжи кишели телами. Телами кишел и Ушуй. Утонуло тогда восемнадцать человек, хотя обычно за сезон набиралось не более четырех-пяти утопленников. Таня Пермякова тоже загорала на песочке, рядом с компанией театральных парий вроде Уксусова и Лео. Корифеи психологизма, все эти Мумозины, Карнауховы, Андреевы, в жару предпочитали дачи, пикнички, выезды на интимные островки и плесы. Таня с корифеями давно уже не ладила и довольствовалась городским пляжем. Ей было очень скучно. Грядущие гастроли на барже будоражили ушуйскую труппу, но Таню баржа нисколько не занимала. Она смотрела вечерами по телевизору всякие «Театральные понедельники» из Москвы и горько оплакивала свою долю захолустной суперзвезды. Днем приходилось скучать на пляже. Злобное июньское солнце кружило голову. Загар ей, несмуглой, не очень давался, но делать все равно было нечего, и она загорала.
Как-то, очнувшись от полуденной пляжной дремы, она открыла глаза и прямо перед собой, на фоне знойной синевы небес и блесток речной воды, увидела некое тело. Тело было до неправдоподобия прекрасно, блестяще и коричнево — горячий шоколад! и на нем белые, полярно белые плавки! просто сказочное что-то. Слишком сказочное, так что она не удержалась и швырнула в это тело свое платьице, комом лежавшее рядом: сгинь, рассыпься! Она закрыла глаза, зеленые круги снизу вверх поплыли под веками — до чего морила жара. Что угодно могло примерещиться! Однако она почувствовала, как ей стало тут же еще жарче, будто поставили рядом с нею еще и электрокамин, и он пышет теперь в бок всеми своими огненными загогулинами. Она снова открыла глаза. Никакого камина рядом не было. Горяче-шоколадное тело разлеглось рядом и чуть ли не над ней, улыбаясь сахарными зубами. Какая-то свисающая с тела цепочка легла ей на ключицы. Тело держало в руке ее платьице. Она потянулась за платьицем, но встретила горячую мокрую ладонь и впилась в нее своими тонкими пальцами. Самое страшное было теперь пальцы разжать и тем самым отпустить, лишиться… Владислав Шухлядкин уверял, что тоже мгновенно потерял голову, причем тоже не вглядываясь особенно в Танино лицо, которое он потом еще несколько дней не мог запомнить. Зато длинное тело и ноги в особенности, совершенно бесконечные, его заворожили. Он якобы в тот день долго вокруг этих ног бродил и принимал самые выигрышные позы, покуда эти ноги его не заметили и не бросили платьице.
Таня и Владислав, как оглушенные, пролежали на песке рядом целую вечность, не смея даже сбегать окунуться в Ушуй. С закатом они как-то сами собой переместились в Танину квартиру, откуда не выходили четыре дня. Таким образом Таня безбожно пропустила четыре репетиции и была снята Мумозиным с роли Инкен Петерс за прогулы. С тех самых пор он стал посылать за нею домой при всяком опоздании, благодаря чему Эдик с Витей и обнаружили ее бездыханное тело.
Таня узнала о снятии с роли лишь месяц спустя и с полнейшим равнодушием. Владислава Шухлядкина потеряли и мама, и работодатель — владелец бара «Ольстер» (Владислав пытался там натрясывать коктейли). Двое ошалевших друг от друга влюбленных могли бы удалиться от мира не на три дня, а на три, по крайней мере, месяца, если б запасы в Танином холодильнике не были так скудны. К тому же райский июнь продолжался, и Владиславово тело нуждалось в ежедневной обливке солнечным шоколадом.
Они снова стали бывать на городском пляже. Их взаимное самозабвение было замечено. Ушуйский драматический театр забурлил. Психологические реалисты громко возмущались бесстыдством и распущенностью зарвавшейся звезды. Взяв в гардеробе казенные бинокли, они разглядывали прекрасную обнаженную пару из-за дощатого прикрытия спасательной станции. Гнев вызывали и минимальные, полярно белые плавки Владислава, и Таня, недвусмысленно обнимавшая эти плавки. Геннадий Петрович долго крепился и не шел на пляж, но однажды не вытерпел, взял театральный бинокль и засел даже не на спасательной станции, а совсем неподалеку, за пирожковым киоском. Зрелище влюбленной пары было таким душераздирающим, что Геннадий Петрович тут же отбросил бинокль в затоптанный песок и рванул на груди рубашку. Он даже скинул зачем-то зеленоватые парусиновые шорты, молодежностью которых он хотел убедить Таню вернуться к себе, неувядаемому (он потерпел с шортами то же фиаско, что и Альбина со своей стрижечкой).
Широким нервным шагом двинулся он по пляжу, переступая через лежащие тела. Чем больше он приближался к бесстыдной паре, тем быстрее шел, и в конце концов побежал. Он подскочил к Владиславу и схватил того за грудки. Однако нагие Владиславовы грудки оказались настолько упруги и к тому же скользки от косметического загарного масла, что у Геннадия Петровича что-то не получилось. Что именно — плохо было видно от спасательной станции. Некоторые утверждали, что Владислав первым успел лягнуть Карнаухова. Во всяком случае, Геннадий Петрович пошатнулся и рухнул на песок, на чьи-то ноги, на чье-то мороженое. Владислав не стал терять времени и помчался вдоль берега, по кромке воды, в сторону речного вокзала. В эту минуту он очень напоминал древнего грека с известной чернофигурной вазы.
Геннадий Петрович медленно поднялся — униженный, весь в песке, с мороженым на седеющей груди. Он даже не посмотрел на Таню, которая тут же сидела на коврике и зачем-то прикрывалась халатиком. Когда Геннадий Петрович понуро двинулся к пирожковому киоску, Таня подхватила вещички и быстро пошла вслед за своим юным божеством.
На следующий день отплывала знаменитая баржа. Таня утром явилась в театр впервые после своего скандального исчезновения. Пришла она спокойная и веселая и тут же заявила, что никуда на барже не поедет. Мумозин по обыкновению заголосил об этике и психологизме. Таня улыбнулась и корявым от любви почерком написала заявление о собственном желании. Мумозин вспылил, скомкал Танино заявление и забросил его за кадку с пластмассовым фикусом, оживлявшим его кабинет. Таня попыталась сбежать без заявления. Мумозин схватил ее за платьице, вернул на стул и после полуторачасового монолога на свои излюбленные темы разрешил-таки уйти в отпуск. Благодарная Таня ни с того ни с сего вдруг отпустила Владимиру Константиновичу один из тех ненасытных поцелуев, к каким она с Владиславом пристрастилась в последние дни. Этим поцелуем сердце художественного руководителя было окончательно разбито. Разум его дотлел и естество настолько взбаламутилось, что вскоре, на барже, он стал легкой добычей бессовестной Мариночки.
А для Тани начался после райского июня еще и райский июль. Это было, как она сама говорила, химически чистое блаженство. После облучения на пляже ежедневно к трем часам дня она оказывалась в зашторенной тьме своей прохладной квартиры. Там, на простынях, пылало и фосфоресцировало раскаленное солнцем Владиславово тело и изливало в нее свой бесконечный девятнадцатилетний жар. Иногда Тане казалось, что это все продолжается один счастливый день (все тот же, первый!), а иногда — что дней уже прошло пятьсот, как у Явлинского. «Так не бывает! Это не может кончиться даже со смертью!» — шептала она фразу из какой-то пьесы, растекаясь счастливо по Владиславу. Владислав таких слов не говорил, он вообще говорил мало, он весь изошел в любовных ритмах и только тяжело дышал.
Потом надвинулись тучи — самые обыкновенные, небесные. Пошли дожди. Пляж посерел и забылся. Владислав начал говорить, и оказалось, что, кроме загара, ему еще необходимо и наращивать мышечную массу. Он стал отлучаться в тренажерный зал и принес однажды оттуда баснословный счет. Таня впервые узнала нужду. Раньше не случалось. Она только на сцене попадала в подобные ситуации, в той же «Последней жертве», но думала, что это драматургические натяжки, что так бывало только сто лет назад. Однако сидел теперь перед нею прекрасный шоколадный Владислав с явными слезами в глазах и в голосе, а у нее совсем не было денег! Таня выбежала в ужасе на улицу, под дождь, и долго дергала зонтик, пока тот не раскрылся, продрав кривой голой спицей ткань. В дырку потекло, и Таня расплакалась. У нее не было подруг в Ушуйске. Вообще не было подруг. Ни одной. Она села в автобус, в Новом городе долго бродила по улице Володарского, решая, в какую из служебных квартир позвонить. Позвонила к Лео, но того не было дома. Зато он отыскался в Юрочкиной квартире за кучумовкой, и все три друга, еще не спустившие гастрольные гонорары, насовали ей полную сумочку мелких купюр.
Удивительно, но назавтра денег снова не было! Их потом не было никогда. Владислав совершенствовал свой торс, а по дороге заходил в супермаркет «Кучум» и приносил оттуда гору шелестящих пакетов. Ел он все красивое и красиво нарезанное кем-то где-то далеко. Таня, дочь уборщицы-алкоголички и черт знает кого, никогда не покупала таких цивилизованных продуктов, и пришлось объяснять ей, как это выгодно и удобно брать нарезанный хлеб в красивой пленочке. Ведь не придется тратить время на резку ужасной магазинной буханки! Очень дорого было Владиславово время. И он не ел ни картошечки с килькой, ни цыганского супа из всего, что осталось и попалось под руку. Зато он пил много и пива, и тоников, и соков, и всяких очищающих организм вод. Он любил держать в руке какую-нибудь красивую бутылочку и попивать из нее потихоньку. Особенно когда смотрел телевизор. А телевизор он смотрел всегда.
Таня от любви и отчаяния сходила с ума. Давно уже начался сезон, Таня вовсю играла в театре, читала всякую муру по радио, на местном телевидении рекламировала какие-то силикатные кирпичи и оконные рамы, но денег все равно не было. Каждый день не было денег. Никак не заводились! В ванной росли ряды благоухающих Владиславовых снадобий, количество и тонкость предназначения которых ввергали Таню в священный ужас. Она прекрасно помнила, что образец театральной элегантности Геннадий Петрович Карнаухов весело и быстро соскребал с мужественного лица мощную щетину, обильно обливался одеколоном — и все! Владислав же, чтоб одолеть свою недавнюю, молочную еще бородку, прибегал к помощи восьми флаконов, банок и туб, каждая из которых была чудом стиля и дизайна. Чем больше и элегантней был флакон, тем почему-то меньше, по чайной ложечке, помещали в него производители своего драгоценного зелья. Флаконы моментально пустели и заменялись полными. Особенно Тане запомнился один крем с дивным запахом горького бурьяна. Этот крем, несмотря на вполне безобидный вид, чудодейственным образом растворял всякий волосочек, портивший красоту на Владиславовом теле. Растворял, кажется, немного и саму кожу, потому что Владислав с головы до пят был гладок, будто полированный. Крем после растворения волосьев следовало соскребать стильной особой ложечкой. Владислав проделывал это с тщанием и даже доверял Тане скрести крестец, потому что не мог, выворачивая руку, добиться должной идеальности крестца. Таня любовалась завороженно и флаконами, и крестцом, а мысли ее неуклюже и непривычно скакали вокруг проклятых денег. Владислав ничего не требовал, не скандалил, но при критическом поредении шеренги туб в ванной или при угрозе скатывания к цыганскому супу и кильке — исчезал. Тане невыносим был вид постели, в которой нет шоколадного и атласного Владислава. Она тогда рыдала часами и билась головой о кресло, в котором он обычно со своей бутылочкой сидел, смотрел телевизор и вставал каждые двадцать минут, чтоб отлить бесконечно циркулировавшую в нем, свершавшую круговорот жидкость.
Таня поняла, что заработать достаточно не может. Она собралась с духом и явилась к «дяде Андрею» Кучумову. Там ей удалось что-то неловко соврать и получить хорошую сумму. В тот вечер Таня душераздирающе играла «Последнюю жертву», а Владислав водворился в свое кресло. Но унижение у Кучумова потрясло Таню. Она впервые заявила, что пришла пора применить в дело бесчисленные таланты, которые она усматривала у Владислава. Ведь он может все, все! Надо покорять мир! У Владислава был прекрасный мягкий характер. Под руководством Тани он начал петь. Прослушавшие его местные, довольно убогие, музыканты в один голос заявили, что петь ему не надо, раз нет слуха. Танцы у Владислава, несмотря на загар и идеальный крестец, тоже неважно получались — он был лишен чувства ритма. Тогда Таня купила коробку гуаши, выпросила у Кульковского два холста, и Владислав намарал те картины, что украшали сейчас его комнату. Таня знала, что к абстрактной живописи способны все. Она видела по телевизору слона, который мазал по холсту хоботом; а следы на холсте кота Бориса из рекламы известны всем! Но Владислав, в отличие от Бориса, и холсты умудрился испачкать крайне неудачно, после чего с чистой совестью угнездился наконец в своем кресле, с бутылочкой. Он утешал Таню тем, что его призвание подиум, которого в Ушуйске и помину не было, стало быть, и красавцы-модели не требовались. Обнаруженная Владиславом полная бездарность странным образом еще больше воспалила Танину страсть к его телу в простынях. Она вся горела желанием, самоуничижением и безнадежностью. Никакого выхода не было, кроме как ходить и ходить к Кучумову, врать и врать, получать и получать деньги. Дядя Андрей однажды посоветовал ей уехать и не смешить людей. Уехать от Владислава! Это все равно, что умереть. Умереть же она собиралась от любви, а не от разлуки. И она почти уже умерла, так любила!
Дальнейшее странно и невероятно. Во всяком случае, Владислав ничего ни понять, ни объяснить не мог. Четырнадцатого ноября прошлого года Таня вернулась домой после спектакля. Она своим ключом открыла дверь квартиры, сняла пальто. Владислав сидел в кресле с бутылочкой кока-колы и отхлебывал. На экране телевизора в эту минуту как раз появилась какая-то американская нога, затем длинное, из пульверизатора обрызганное масляное лицо и наконец рука с пистолетом. Другое лицо, также обрызганное, что-то сказало. «А, это ты, говнюк!» — скучливо перевел за кадром переводчик, и раздался выстрел.
— А, это ты! — воскликнул Владислав, не обернувшись. Он вздохнул, встал и прошел мимо Тани в туалет. Она стояла у притолоки и видела за неприкрытой дверью широкую шоколадную спину в белой, любимой ею маечке, видела гладкий голый зад и слышала водопроводный шум долгой и сильной струи.
На обратном пути к креслу Таня остановила Владислава.
— Убирайся, — тихо сказала она.
Владислав не понял и продолжал двигаться к телевизору, вглядываясь в экран.
— Убирайся! — повторила Таня и выключила телевизор.
— Куда? — глупо спросил Владислав.
— Куда хочешь. Я не знаю, откуда ты пришел.
От неожиданности Владислав чуть не заревел. Таня была старше его, а от любви сделалась еще старше. От любви и от мучений последних этих месяцев. Он только теперь это понял. Он раньше думал, что она просто девочка с длинными ногами, а оказалось, нет, это совсем незнакомая взрослая женщина. И она говорила: «Убирайся».
— Поздно уже, — попробовал он упрямиться и кивнул в сторону окон. Окна и в самом деле были черные — ничегошеньки в них не видно, кроме ослепительного пятна люстры и отражения комнаты.
— Ничего, — спокойно ответила Таня. У нее совершенно каменное лицо, он теперь только заметил! Раньше ее лицо совсем его не занимало. У нее много было другого занимательного. Теперь он пожалел, почему в лицо никогда не смотрел. Он ничего в ней не понимал!
Таня все так же стояла у притолоки и невозмутимо смотрела, как Владислав собирает свои вещи. Сборы не ладились. Сначала он опрокинул и пролил в пакете, среди лучших своих одежд, пенку для волос, а потом еще и выронил в ванной флакон туалетной воды. Флакон разбился, и густой знакомый одеколонный запах поплыл, напоминая об их общем жарком безумии. У бедного Владислава затряслись руки.
— В конце концов, что случилось? — догадался он спросить и попробовал даже заглянуть в ее серые, нерассмотренные раньше глаза.
— Я не знаю, — печально вздохнула она. — Я шла сюда и очень любила тебя. А потом сделалось в одну минуту… Как тогда, на пляже, только наоборот. Больше никогда сюда не ходи. Не приближайся ко мне!
— Но я не смогу! — воскликнул он щенячьим голосом, о котором жалел потом всегда. — Я тебя люблю!
— Нет. Не любишь. И не вздумай ко мне приходить! Я дяде Андрею скажу — и тебя отвадят.
Несчастный Владислав вышел в холод и ночь, волоча пухлые пакеты. На полпути к остановке один пакет разорвался, оттуда посыпались тубы, какие-то тряпки и в том числе знаменитые белые плавки. Они показались Владиславу страшно противными и были чуть ли не причиной сегодняшнего унижения. Он долго их втаптывал в пыльный ноябрьский снег. Пытался топтать и пластиковые тубы, но те задорно отскакивали, и он разразился совершенно детским плачем, бесслезным и безудержным. Он побежал было дальше, но вернулся и собрал недодавленные тубы.
Больше с Таней Владислав не встречался, однако нельзя сказать, что не виделся. Через неделю он купил билет и пошел в театр. До этого он никогда не видел Таню на сцене и теперь даже не узнал — лицо было загримировано, а платье длинное, так что и знакомых ног не видно. И голос такой громкий… В антракте он ушел. Он и в самом деле никогда ее не знал.
— Ведь я ни при чем? — повторял Владислав. С него до сих пор не сошел еще загар, приставший в июне, когда Таня бросила в него платьицем. Теперь не было ни солнца, ни безумия, ни Тани. — Я ведь ее любил? И почему так вышло? Может, тогда фильм этот дурацкий подгадил, что по телевизору шел? Там все было «говнюк» да «говнюк». А я ее любил. Я и в театр пошел, чтоб сказать, что я ничего такого… ну, не знаю, даже и не выговоришь… Я еще думал, может, это случайный бзик у нее случился, настроение плохое?.. В театре она совсем другая была. Я вообще-то театры не очень… Постеснялся даже подойти к кому-нибудь из ихних, к бабкам этим в халатах, и спросить, где мне ее найти… Не вышло… А скажите, в шоу-группе у меня есть шанс? Теперь боюсь, что косо будут на меня смотреть… из-за нее. Подозрительно все улыбались, когда я показывался (это кастинг называется). По-вашему, есть шанс?
— Зайдите и спросите, — ответил Самоваров. — Вы к танцорам хотите?
— Нет, — ответил Владислав. — Просто под музыку двигаться. Сначала в костюме, потом в плавках. Этюд такой под музыку.
«Ага, в стриптиз навострился! — догадался Самоваров. — Там-то ему и место. В белых плавках. Может, даже талант наконец хоть какой отыщется».
— Понимаете, мне очень на работу надо, — вздохнул Владислав. — Но не хочется заниматься чем-то нудным, неинтересным. Надо, чтоб хоть чуть-чуть нравилось… А в «Кучуме» классно!.. Мама замуж выходит и мне обещает квартиру снять, если я где-нибудь задержусь в приличном месте.
— В «Кучуме» очень прилично, — согласился Самоваров. — И шоу впечатляет. Кстати, вы мне телефон не дадите?
— Мой? Два — сорок четыре — тридцать.
— Да нет, Таниной квартиры, — невинным голосом перебил его Самоваров. — Там сейчас наши ребята работают, мне связаться надо.
Владислав засуетился:
— Я не знаю… Она сама всегда сюда звонила. Мне не приходилось! Господи, как же вам помочь? В театр позвонить? Может, там скажут? Или у них рабочий день уже кончился? Даже не знаю, как помочь… Вы Андрею Андреевичу про меня что скажете? Я ни при чем ведь?
Самоваров важно промолчал и глянул на часы. Около пяти. Спектакль в полседьмого. Да, прекрасный возлюбленный звезды Ушуйского театра ни черта не смыслил в театральной жизни. Рабочий день в театре кончился! Никакой актрисы он действительно не знал.
— Мы так ничего и не добились, — сокрушалась Настя, когда они обменялись полученными сведениями на слякотном тротуаре в ожидании автобуса. — Ничего! Я уяснила лишь одно: скоро у меня сделаются уши пирогами, раз я так тебя люблю.
— Еще не поздно позаботиться об имидже и… — начал Самоваров.
— Поздно, поздно! Ничего уже не поделаешь. Придется изменить прическу.
— Не стоит. У меня будут пироги похлеще.
Они в тысячный раз за сегодня поцеловались — счастливые среди стольких несчастных. В Ушуйске на тротуарах обычно не целуются, и нечастые прохожие без интереса, но их рассматривали, а какая-то бабка с гроздью кошелок в каждой руке даже густо плюнула в их сторону. Они не обиделись. Сейчас их трудно было обидеть — счастье обезболивает. Это так знала мертвая теперь Таня, которую чье-то несчастье убило, чья-то, может быть, страсть, которая не смогла так скоро и бесследно выгореть, как страсть выгорать обязана.
— О ней думаешь? — спросила Настя.
— Не столько о ней, сколько о том, до чего трудно разобраться, что к чему.
— Трудно. Но ты, по-моему, убедился, что альфонс в плавках ей не звонил. Значит, единственный возлюбленный — не он. Он даже номера ее телефона не знает… Или такой хитрый?
— На вид глупый. Непритворно глупый. Все ушло в красоту, — подтвердил Самоваров.
— Вот видишь! Шехтман думает, что это был Геннадий Петрович. Зато Кыштымов уверен, что с Геннашей Таня говорила совсем другим голосом… А! Я вдруг подумала, что фиолетовая женщина ее убила! Она такая страшная, фанатичка! Фанатики легко убивают, это известно, да?
Самоваров рассмеялся:
— Ирина Прохоровна говорила по телефону мужским голосом? И Таня признала ее единственным возлюбленным? Это уже извращение какое-то, а Таня была нормальной ориентации — на мужиков.
— Ах, ты не понял! — глаза у Насти заблестели восторгом догадки. — Тут такая сложная комбинация! Если представить, что возлюбленный это Мумозин… Да погоди, не смейся, послушай! Мне он тоже страшно не нравится, такой бодливый, противный, но ведь он на Тычкова похож? Похож. Тычков же любимец женщин. Моя мама от него в восторге, и если Таня… Не смейся! Он ее любил! Ревновал так, что жирного есть не мог — ты же сам слышал. И вот Тане вдруг показалось, что Мумозин и есть единственный… Он к ней приходит. За ним крадется эта фиолетовая фурия. Она и телефонный разговор могла подслушать, только не с того конца, что Лео. И вот, когда художественный руководитель от Тани уходит, ведьма врывается в квартиру и душит соперницу. Что, страшно?
— Страшно-то страшно, но неправдоподобно.
— Почему это? Ты разве знаешь, где они оба были той ночью?
— Классического алиби ни у кого нет. Муж говорит, что жена была дома — и наоборот. Две любящие пары, Мумозины и Андреевы, провели роковую ночь в законных супружеских объятиях.
— Как, ты Андреевых подозреваешь? — удивилась Настя.
— Мне не нравится актриса Мариночка, — подтвердил Самоваров. — Вернее, не нравится ее радость по поводу покаянной записки Лео Кыштымова. Она ведь вся сияла и призналась сама, что камень с души упал. Почему? Ведь никто и не заикался, что она в чем-то виновата. А ведь она ничуть не совестлива и не мнительна.
— Так ты думаешь, это она? А зачем? Из зависти? Из самолюбия?
— Черт ее знает. Да я и не говорю, что она душила. Просто странно себя ведет. Знаешь, у меня у самого совесть нечиста — стоим мы тут уже битый час, дурацкий автобус ждем, а ведь за мной должок. Я хочу пригласить тебя в «Кучум»! Ты должна отдохнуть от моих макарон. Хочешь?
— Посетить гнездо местного разврата? — обрадовалась Настя. — Кто же этого не хочет!
Быть может, спиртовая империя Андрея Андреевича Кучумова и пошатнулась. Быть может, сместилось что-то в ее основах, надломилось в глубинах, и яды разрушения заструились уже в тончайших и отдаленнейших ее капиллярах, но внешнее великолепие ее ничуть не потускнело. Ни одна лампочка еще не померкла в развеселой гирлянде вокруг портрета несимпатичного хана. Недоставало только чучела медведя в зале — оно, должно быть, уже участвовало в стриптизе. Самого стриптиза за ранним часом тоже не было видно: на сцене танцевали девушки, одетые легко в меха, но ничего сбрасывать с себя они не стали. Давешний официант узнал Самоварова и подскочил.
— Андрей Андреевич в десять будет. Пройдемте, — интимным сдавленным голосом проговорил он и ловко потек между столиков. Самоваров почувствовал себя важной птицей. Они с Настей уселись за указанный официантом столик в хорошем глухом уголке. В эту минуту нескончаемо плясавшие девушки на сцене вдруг оказались певицами и громко затянули что-то англоязычное. Стало весело. Начало ресторанного вечера обычно веселит. Музыка, легонько барабанами своими встряхивающая внутренности, звяканье чужих вилок и чужой смех, предвкушение, несвязные разговоры над пустыми тарелками, неопределенные взгляды, улыбающаяся неловкость — все это обещает нечто замечательное. «Будет легкость в кошельке и тяжесть в желудке. Возможно, пятно как на пиджаке, так и на совести», — говорил в таких случаях железный Стас Новиков, старинный приятель Самоварова. Фразу эту Стас выучил с отрывного календаря на 1989 год. Этот календарь висел у Стаса на кухне, весь пожелтел, но упорно держался на 4 февраля — дальше почему-то никто не стал срывать листочки.
Самоваров пятен на совести не боялся. Рядом с ним сидела внезапно свалившаяся ему на голову — жена? не жена? — Настя и изящно ковырялась в салате, а им несли уже блюда, нарядно политые чем-то темным.
— Здесь симпатично, — оглядев шкуры, рога и коптилки, похвалила Настя. Самоваров с трудом соизмерил свои финансовые возможности с ценами в меню, вздохнул и уже было собрался рассказать про московский дизайн, но вдруг в темноте перед ними возникло круглое незнакомое лицо.
— Разрешите пригласить вашу девушку, — попросило лицо и погрузило обширный, затканный персидскими огурцами галстук в соус на самоваровской тарелке.
— Я не танцую, — быстро сказала Настя и сделала строгую гримаску.
— Почему? — удивилось лицо. — Такая красивая девушка, и?..
Галстук с огурцами чертил по скатерти коричневые соусные арабески. Самоваров раздраженно фыркнул. В ту же минуту откуда-то из воздуха волшебно шагнул хорошо одетый молодой человек мощного сложения и с неподвижным слоновьим загривком. Молодой человек спокойно вгляделся в круглое лицо. Лицо вздрогнуло, удивленно проглотило слюну и попятилось в кровавую полутьму веселого зала. Сгинул и молодой человек.
— Неплохо, — одобрила Настя. — Здесь вполне цивилизованно.
— К тому же я считаюсь здесь нужным лицом, — добавил Самоваров.
— Так ты согласился! Ты для этого Кучума будешь распутывать это убийство?
— Почему для Кучума? Почему распутывать? Ты представить себе не можешь, как тяготят меня эти всеобщие ожидания. Ну что я могу сделать? Бедный Мошкин бьется изо всех сил, а без толку — нет ничего матерьяльного, годного для суда. Сплошная психология! Убийцу этого надо ловить на испуг или на совесть. Припрешь — он признается. Только не ошибиться надо, припирать, кого следует. Он — или она — теперь явно мучается, а убежать никуда не может, чтоб подозрений не вызвать. Среда-то некриминальная, слабонервная — театр! Корыстных мотивов не было: помимо долларов в сумочке и облезлой этой царской шубы, которых не тронули, из ценностей у покойной осталась одна квартира. Так представь, теперь это выморочное имущество. Никакой родни у Прекрасной Тани нету — мама-алкоголичка умерла, но мама была детдомовкой. Папа — неизвестно что, воображаемый летчик-испытатель. Мошкин узнавал: аферисты квартирой не интересовались, не заставляли продавать или дарить. Да и кто подступится при живом Кучумове! Так что модный ныне квартирный мотив тоже отпадает. Что остается? Страсти. Любовь, ревность. Шекспир. Что-то этакое. Отелло какой-то это устроил — а как его ловить?
— Так значит, пусть он и дальше душит Дездемон?
— Так вопрос не стоит. Но, насколько я помню и из репетиции понял, даже у Шекспира и свидетели были, и улики — платочек этот в клеточку.
— Это у Мумозина в клеточку. У Шекспира был с земляничками.
— Тем более с земляничками! Вещдок. А тут надо Отелло вычислить и какую-нибудь ему ловушку придумать, провокацию устроить. Мошкин, конечно, этого делать не будет. Тем более Отелло наш хитер.
— Ловушку! — оживилась Настя. — Давай вместе придумывать ловушку! Только для кого? Давай для фиолетовой женщины!
— Она, конечно, довольно мрачная на вид, но меня нисколько не вдохновляет. Зачем бы ей Таню душить?
— Как зачем? Я же тебе говорила только что! Мумозин влюбился, решил бросить жену…
— Ерунда это. Ничего он не решил, и Таня его терпеть не могла. Ирочка-волкодав ни при чем.
— Как жалко! А мне она больше всех не нравится. Ты что же, считаешь, что преступник обязательно симпатичный? Я думала, это только в книжках и кино…
— Конечно, в кино. Убийцы чаще довольно противные — вспомни афонинского Покатаева, к примеру. А если и попадаются симпатичные, то как узнаешь, что они натворили, сразу вся симпатия пропадает. С другой стороны, вполне законопослушные граждане бывают очень противными и…
— Ну, что ты меня путаешь! — обиженно вскрикнула Настя. — Я же вижу, что ты про себя уже что-то надумал, а мне не говоришь. Это нечестно! Если бы ты не считал меня дурочкой, я бы могла… Куда ты смотришь?
— Это телепатия!
Самоваров сначала не верил своим глазам. Давно он ловил в мигающей красной полутьме некий призрак, не дававший ему покоя. Мерещилось? Призрак вселялся во всевозможные посторонние веселящиеся фигуры, обманывал, снова выныривал из незнакомых лиц, прятался, таял — короче, присутствовал. «Врешь, врешь, — говорил ему Самоваров. — Понакрутил тут московский дизайнер — ни зги не видно! Нет его тут! Не бывает он тут! А где бывает? Не знаю. Алиби у него нет. И ничего никому рассказывать не хочет».
— Это он! — прошептала Настя, проследив направление взгляда Самоварова.
— Да, Геннадий Петрович Карнаухов, — облегченно поименовал Самоваров свой призрак. Значит, призрака и не было? Просто ведущий актер Ушуйского драматического театра сидит во плоти за таким же, как у них, укромным блатным столиком, подальше от шума и сквозняков — жарких и чадных с кухни и ледяных с улицы. А почему бы ему здесь не закусывать? Как никак дружок Андрея Андреевича, хана Кучума. Вот и закусывает. На сверкающем куполе голой головы Геннадия Петровича поочередно вспыхивали и лоснились то красные, то зеленые блики от лампочек, но глаза его были в тени, в черных ямах глазниц, и непонятно было, куда он смотрит и что видит.
— Так вот же он, Отелло! — зашептала Настя. — Это он! Он! Ведь он всегда на всех кидается! И не хочет говорить, где он был той ночью. Все рассказали, где были (пусть даже и соврал кое-кто), а он — нет.
Вряд ли в звоне, грохоте и пении мог Геннадий Петрович расслышать Настин шепот, но он вдруг замер и перестал жевать. Настя с Самоваровым тоже завороженно уставились на него. Со сцены тяжело и мерно ухало. Все здание, внутри которого был красный мрак, мягко и мерно содрогалось — такой расчетливо веселящий применялся ритм. Вокруг сцены подпрыгивали и повизгивали довольные клиенты. Но Геннадию Петровичу не было весело. Он застыл с вилкой в руках и непрожеванным комом за щекой, посидел так немного, встал и двинулся в сторону самоваровского столика. Настя задрожала, как осиновый лист. Она приникла к Самоварову и сжала под столом его руку.
— Позвольте? — Карнаухов отодвинул стул и сел, глядя перед собой. Тут только вспомнил он про ком за щекой, глотнул как было, не жуя, и задал Самоварову странный вопрос:
— Вы ведь не случайно тут, а?
— Совершенно случайно. Мы зашли поужинать, — сухо ответил Самоваров.
— Да бросьте! Вас Андрюха нанял, и вы теперь ходите за мной. Чего вы добиваетесь? Нарветесь ведь!
Самоваров пожал плечами:
— Я не знаю, о чем это вы. Следить за вами? Зачем?
— Не отпирайтесь. Андрюха выгородить меня хочет, вот и мудрит. Это лишнее. Своими делами пусть лучше займется. Мне ничего не нужно. Мне ничего не грозит. У меня все нормально.
— Допустим. Зачем тогда скрывать, где вы были той ночью?
— А! Вот! — взревел Карнаухов. — Чего же говорите, что не следили? Нанял! Нанял Андрюха! Но лучше катитесь подобру-поздорову. Пока целы.
Геннаша навалился на стол и тяжко глядел на Самоварова больными тусклыми глазами. По его блестящему лбу перебегали красные и зеленые отсветы огней. Что-то напряглось и забилось в нем: сидел он неподвижно, а фужеры на столике дрожали и звякали друг о друга. Самоваров передвинул их, чтоб не действовали на нервы и спокойно сказал:
— Уймитесь, Геннадий Петрович! Не надо сцен. И не вздумайте хватать меня за грудки. Со стороны это очень глупо смотрится. Если б вы видели себя со стороны (а вы актер, вам это должно быть важно!). Поверьте, картина не из лучших. Поэтому не надо портить нам ужин. Я совсем не ожидал вас тут встретить, а уж следить за вами!.. Так что давайте вернемся к исходной позиции — мы здесь, а вы — во-о-он там, за тем столиком, где у вас котлета стынет. И забудем — ничего не было.
Геннадий Петрович глядел все так же свирепо и, похоже, не слышал ничего из речей Самоварова. Он боролся с желанием схватить кого-то, что-то сломать, что-то сделать шумное и окончательное, но не находил повода. При этом он был совершенно трезв, а на столике у него стояла лишь бутылка с минеральной водой. Самоваров пригляделся, и на этикетке померещилась ему все та же хищная ханская физиономия. Так и есть, минеральная вода «Кучум». Могучая фирма!
Прошла минута, но Геннаша так и не тронулся с места. Самоварову это надоело, и он прервал затянувшуюся паузу:
— Геннадий Петрович, мы с женой, конечно, благодарим вас за приятное общество…
— С женой? — вдруг быстро и с интересом спросил Карнаухов. — Это что, твоя жена?
— Отчего же «твоя»? — поморщился Самоваров. — Мы с вами в Прокопьевске в чику не играли. Извольте на «вы»!
— И ты тоже на молоденькой женился? — как ни в чем ни бывало продолжал Геннадий Петрович и с саркастической улыбкой воззрился на Настю. Та попыталась отпрянуть в темноту и исчезнуть за плечом Самоварова, но Геннадий Петрович накренился набок и за плечом достал ее и улыбкой, и злобным торжествующим взглядом. — Женился на молоденькой? И как? Говорит, конечно, что любит?
— Вы опять, Геннадий Петрович, — попытался урезонить его Самоваров, прикрывая плечом Настю. — Ну, зачем вам это все?
— И ты! — скрежетал Карнаухов. — А старую куда дел?
— Что старое? — не понял Самоваров.
— Жену старую, грымзу свою. Бросил, да? Получил по башке сковородником, но таки бросил? К молоденькой побежал?
— Я не был женат, на грымзах тем более, и сковородником меня не били. Не валите с больной головы на здоровую. Пора кончать этот нелепый разговор, — сказал Самоваров и с досадой отвернулся к сцене, где подпрыгивали не очень в лад четверо молодых людей в меховых шортах. Должно быть, именно к этой группе планировал присоединиться прекрасный Владислав. Геннадий Петрович продолжал всматриваться в Настю, а она из-за плеча Самоварова испуганно, одним глазом, тоже разглядывала большого и страшного человека, который тяжело навалился на стол и заставлял дребезжать посуду биением своей тоски.
— Так она первая у тебя, да? — спросил Геннадий Петрович и облился ядовитой зеленью, ударившей в этот миг со сцены. — Стало быть, ты не знаешь: она нескоро еще станет грымзой, чтобы бегать за тобой и цепляться всеми когтями, лишь бы ты с ней был. Это тебе побегать за ней придется. За ней — по лестницам, по снегу, по знакомым — а она будет кричать тебе: «Пошел вон, старый! Примитивный! Лысый! Тупой!» А ты…
— Чего это вы тут за всех говорите? — вдруг тоненьким голосом воскликнула Настя и вынырнула из-за спасительного плеча. — Если вам не повезло, если вас не любили, обижали, нельзя всех дрянными считать! Это вам,
Карнаухов опешил.
— Ого! Какая девчонка! — крякнул он. — Она у тебя что, декабристка? Мне, говорит, не повезло. А тебе повезло, значит? Да? Ну, поглядим, поглядим! Может, уже через месяц от нее взвоешь. Я ведь сейчас вою. Горе мыкаю, как написано у Островского. Размыкаю — может, ничего дела пойдут. Все забуду. Я про ту ночь не говорю, потому что забыть хочу, понял? Если расскажешь — это насовсем: что на самом деле было забудешь, а что говорил, запомнишь. Слова, слова, слова!.. Будут вечно в мозгах торчать. Замечал такой эффект? Нет? А у меня память профессиональная, полный чердак текстов. — Он звонко хлопнул большой ладонью по своему блестящему лбу. — «Колом ее оттудова не вышибешь» — тоже цитата, только откуда? Меньше бы помнить! Склероз бы скорей, что ли?
— А по-моему, легче все рассказать и разом от всего избавиться, — не согласился Самоваров.
— Не скажи! От чего мне избавляться? Я ни в чем не виноват. Это не я! Ее, стервозу, задушить бы надо давно — и задушил бы, если б мог. Но я не мог! Маялся. Да еще жалел великую актрису. Она ведь собиралась стать великой актрисой — Шехтман этим все уши ей прожужжал, а потом чучело это психологическое, Мумозин. Она, конечно, очень способная была, не поспоришь. Но бывают ли великие актрисы такими стервозами?
Его лицо было теперь все в малиновом электричестве, и глаза кровью посверкивали, как у Дракулы. Но гримаса была жалкая.
— Ты скажи Андрюхе: пусть уймется, — сказал он. — Разве не ясно, что это лишнее? Уезжай в свой Нетск, не твое это дело. Я понимаю, тебе деньги нужны, жена молодая, да еще куколка — да не вскакивай ты! вот смешная девчонка! бешеная! — отмахнулся он от возмущенной Насти. — Я же не сказал ничего! Куколка и есть — разве обидно? Смазливая ведь на мордашку. Да твой сам ведь не захочет, чтоб ты в лохмотьях ходила!
Он опять наклонился к Самоварову:
— Не лезь, брат, в это дело, строгай свои стулья. Мальчик кучерявый, следователь, подрыгается и тоже успокоится. Все уляжется. Пройдет и это. А ты не старайся, не мелькай, уезжай лучше.
— Я не мелькаю и к вам не лезу, — возразил Самоваров. — Но что делать и куда ехать, я буду решать сам.
— Тогда не обижайся, если получишь в рыло. От меня и очень скоро. Потому что мне некогда. На мне репертуар. Я ведь и сам скоро уеду. Нет, не сбегу, не бойся — я ни в чем не виноват. Мне Глебку лечить надо. Есть в Николаеве, говорят, такой доктор, что наверняка лечит, насовсем. Вот посмотрите вы все тогда, какой Глебка на самом деле!
— А я и так знаю, что он очень талантлив, — не мог не сказать Самоваров. — Все тут у вас говорят, что это только водка, но вы не верьте! Я, конечно, по театру не специалист, зато алкоголиков видел тьму. Алкаши и есть алкаши. Никаких талантов это не придает. А здесь… конечно, в актерском мастерстве я не разбираюсь… но все же видно — не знаю, как это сказать? — видно что-то особенное. Мороз по коже!
— Правда? Правда? — рявкнул счастливо Геннадий Петрович и через стол, через тарелки обхватил Самоварова своими ручищами. — Ты тоже так думаешь?
— Я не специалист, — повторил Самоваров. — Но видно невооруженным глазом.
Геннадий Петрович отпустил Самоварова, откинулся на спинку стула. Его могучая шея так и ходила спазмами.
— Он настоящий! Талант! Не купишь!.. Я не душил никого, пускай Андрюха не переживает по этому поводу. Только я во всем виноват, — сказал он наконец.
Настя и Самоваров вздрогнули от неожиданности.
— Чего смотрите? Я виноват. Вернее, моя блажь. Да, талант у Глебки. Да, она была молодая и прелестная. Да, мы с Альбиной — загляденье, а не пара. Если б не моя блажь! Все были бы счастливы. И живы. И ничего бы не было. И
Он тупо уставился в стол, прямо в самоваровскую тарелку. Юноши в меховых шортах все еще мелькали по сцене, то зеленые, то красные от бессмысленно мигающих огней. Геннадий Петрович посидел, посопел, ни на кого не глядя, поднялся и медленно пошел к своему столу.
— Ну, как тебе Отелло? — спросил Самоваров.
— Это не он, — серьезно ответила Настя. — В том смысле, что не он — единственный возлюбленный. Ну, что в нем такого единственного? Раздавленный совсем. Я бы с
И это говорит пылкая Настя, вздумавшая выйти за ничем не примечательного инвалида, далеко не артиста, не слишком свежих лет? Самоваров почувствовал, как больно съежилось его неромантическое сердце. Настя мигом это поняла.
— Ну что ты! — вскрикнула она и привычно вся обвилась вокруг него. — Что ты такое подумал? Это не то, не то! Как тебе объяснить?.. Я другая. И ты совсем, совсем другой! Ты единственный. Я как раз тебе сама позвонила, я к тебе сама приехала!
А вот и нет, звонил он, от Мумозина, подработать пригласил — неужели забыла? Пожалуйста, новую сказочку придумала и сама верит. А вот и старая сказочка, Самоваров ее в тысячный раз услышал:
— Вообще же все еще в Афонине решилось. Стало быть, не нами. Судьба. И не будем, не будем про Отелло. Ты удивительный.
— Ешь мороженое, — тихо ответил удивительный. — Сейчас будет обещанный стриптиз.
Самоваров объявил стриптиз, потому что узнал плясунью в меховых кусочках на ремешках. Наверное, гимнастка бывшая — в шпагат садится с явным удовольствием. Сладострастию же, видимо, учили здесь, в «Кучуме». Настя послушно смотрела на сцену, но поминутно чмокала Самоварова в щеку холодными, ананасными от мороженого губами.
— Поедем скорей домой, туда, где цветы на стенке, — виновато шептала она. — Мне здесь надоело. До чего дурацкий стриптиз! И глаза у меня болят от красного.
Чего она так расстроилась? Она ни в чем не виновата. Как раз она — удивительная. Не такая, как все. Декабристка — прав Геннаша!
Самоваров поискал глазами официанта, тот подошел, наклонился почтительно.
— Счет? Андрей Андреевич дал указание: вас обслуживать за счет заведения.
Самоваров пожал плечами, но спорить не стал. Он поднялся и они начали пробираться к выходу. Вдруг тяжелый, дубовый, эксклюзивного дизайна стул пролетел над их головами и обрушился на чей-то стол. Грохнуло битой посудой. Клиенты «Кучума», оглушительно визжа, вскочили с насиженных мест и бросились бежать в самых разных и ненужных направлениях. Музыка гремела, танцовщица без особого воодушевления, кое-как перекатывала намасленные мячи уже освобожденного от мехов бюста. Она больше вглядывалась в толпу, склубившуюся мигом. Самоваров отодвинул назад и закрыл собой Настю — из шума и неразберихи едва ли не к их ногам вылетел кто-то в хорошем темно-сером костюме, помахал напоследок руками и рухнул навзничь. В тот же миг из толпы продрался еще один боец и, яростно пнув темно-серое тело, с бульдожьим хрипом пал на него, будто хотел разорвать прямо руками.
— Держите его! — кричали вокруг.
— Не смейте его трогать! — перекрыл общий шум женский голос, будто знакомый.
— Ах, Боже мой! Саша! За что?
— Это сумасшедший!
Толпа нахлынула густая. Самоваров чувствовал, как изо всех сил цепляется за него сзади перепуганная Настя. Но выбраться теперь отсюда, даже сшибив какой-нибудь стол, стало невозможно. Огромный детина, из клиентов, толстой круглой рукой раздвинул толпу и за волосы отодрал от темно-серого лежачего его обидчика. Самоваров глянул на страшную, будто гильотинированную голову в руке детины. С удивлением он узнал в злом лице с гневно вывороченными белками Глеба Карнаухова. Детина швырнул Глеба прямо на руки протиснувшимся наконец сквозь толпу охранникам. Они заломили Глебу руки — несильно, только чтоб не рвался. Но он и схваченный, в истерзанной одежде, мокрый, жалкий, полоумный, все рвался к темно-серому, которого поднимали, и норовил достать его носком непослушной пьяной ноги.
— Вы не смеете! Отпустите! — звенел тот же женский голос. Его обладательница билась в толпе, беспомощно подпрыгивала из-за спин, метались ее длинные спутанные волосы, худые кулачки молотили по несокрушимым плечам и спинам. «Господи, да не Мариночка ли это?» — забрезжило у Самоварова. Лица кричавшей он так и не смог разглядеть, сколько ни силился: их с Настей оттеснили назад. Огромным снарядом пронесся мимо, колыхнул толпу и смел всех с пути Геннадий Петрович Карнаухов.
— Глебка! Держись! — знаменитым своим густым голосом выкрикнул Геннадий Петрович. Он мигом разбросал попавшихся под руку зевак, кинулся к Глебу, схватил за руки. Кучумовские молодцы, знавшие, видимо, и отца, и сына, ослабили хватку. Но Глеб, вместо того, чтобы ринуться в родительские объятия, изо всей своей подбитой, неверной силы ударил Геннадия Петровича по мощной груди.
— Ненавижу! Сволочь! — животно и хрипло прокричал он и замахнулся еще раз. Геннадий Петрович перехватил удар и сгреб сына в охапку.
— Что ты, Глебка, что ты! — бормотал Карнаухов-старший. Глебка же, дергаясь и извиваясь, вывернулся и укусил мясистую руку Геннадия Петровича. По Глебкиному лицу катился мутный пьяный пот, казавшийся слезами. Ни одной человеческой, обычной, обнадеживающей черты не было теперь в нем, жалком и ужасном.
— Глядите, Карнаухов! Артист! — ахнул кто-то сзади.
— Так это Карнаухова сын? Вот стыдобушка!
— Допился до соплей!
— А этот того за что?
Публика еще волновалась — уже не страхом, а любопытством. Танцовщица, совсем было забросившая работу, снова заколыхала масленым бюстом. Человек в темно-сером костюме, несмотря на побитие, уже сидел за столом и что-то ел дрожащими руками. Толпа совсем разбрелась. К месту событий добралась и Мариночка — это все-таки была она, с черными распущенными волосами, в чем-то узком и пятнистом. Она уже не кричала и не прыгала, но к Карнауховым подойти не захотела — показалось даже, что не решилась. Это наглая-то Мариночка! Она скромно осталась в тени огромных лосиных рогов и разглядывала отца и сына блестящими глазами. «То-то завтра будет, о чем сплетничать», — покачал головой Самоваров. Он подхватил Настю и быстро повел ее к выходу. Последнее, что он увидел, оглянувшись, — массивную фигуру водочного императора в проеме служебной двери. «Андрюха Кучум — вот так и звали его в Прокопьевске когда-то! — хороший парень, — подумал Самоваров. — Но лучше уносить отсюда ноги, а то еще отчета затребует, чего я нарыл-нашпионил для спасения его дружка». Дружок Геннаша, совершенно убитый, побрел к той же служебной двери. Оба парня из Прокопьевска скрылись в заповедных глубинах заведения. Ни Глеба, ни Мариночки видно не было.
— Ну, и как вам Шухлядкин? Противное насекомое? — весело поинтересовался следователь Мошкин у Самоварова. Они повстречались в театре на лестнице, у Юрочкиной коряги.
— Ужасная штука, — охарактеризовал Мошкин корягу, но все-таки оседлал ее, попытался накренить произведение Уксусова или сломать какой-нибудь сучок. Надо сказать, что коряга совершенно не гармонировала с веселеньким ампиром бывшего Купеческого клуба. Она выглядела следом нашествия неведомых варваров. Вдруг Мошкин вскрикнул:
— Ой! Тут что-то хрустнуло!
— Это лампочка. Там лампочек полно, — пояснил Самоваров.
— И точно, лампочка! Еще хорошо, что я ее ногой раздавил. А если б рукой? Было бы худо. Черт знает что, понаставили всякой дряни, а свет на лестнице не горит.
Мошкин слез с коряги и стряхнул с себя мохнатую пыль.
— Так что же Шухлядкин? — повторил он свой вопрос, но, неугомонный, еще немного потряс корягу. Самоваров пожал плечами:
— Шухлядкин как Шухлядкин. Собирается стать звездой стриптиза. Семимильными шагами идет вперед ушуйский стриптиз.
Мошкин расхохотался. Сверкнули в коридорных сумерках его молодые зубы:
— И вы заметили прогресс в этом деле? А не частите, не частите в «Кучум» — пропадете! Вот и вчера вечером опять там были. Откуда знаю? Маленький город Ушуйск, маленький, хоть и со стриптизом. Все про всех всё знают. Так как по-вашему, не Шухлядкин — наш единственный?
— Не думаю. Он, конечно, красоты неземной и, может, единственный в своем роде поганец, но это не тот! У актрисы Пермяковой случались периодически солнечные удары, но если проходили, то проходили. Не душил ее Шухлядкин.
— Почему вы так уверены?
— Он до сих пор удивлен, что его выгнали в бурю и ночь, и он бежал по улице Розы Люксембург, роняя хрустальные туфельки. Не обижен он даже, а именно удивлен. Если вы уже задушили за что-то человека, станете ли удивляться так? Вряд ли. Избалованный, но вполне послушный ребенок. Если вы психоанализом интересуетесь, то я и маму его видал: русалка в оранжевых штанах. Такие мамы одной рукой балуют, другой отпускают затрещины. Мальчик ленивый и послушный. Ничего, конечно, доказать не могу, но уверен — не он это. Главное, он совсем не боится. Не отпирается, не загромождается кучей подробностей, не сыплет хитроумными выдумками. Вы ведь знаете: чем складней и многословней рассказ, тем он подозрительнее. Мозги со страху изощряются даже у самых тупых. А Шухлядкин не боится. Миленький такой глупыш. Не он.
— Похоже, — весело согласился Мошкин. — А мне все Карнаухов покою не дает. До чего упрямый дядя! Я его пробовал прессовать — молчит.
— Это он забыть все хочет и жить начать заново. Очень сожалеет, что Таню свою с толку сбил.
— Так пусть расскажет мне все, а потом и новую жизнь начинает, с чистой совестью. Ведь знает что-то, потому и молчит, как пень! Чего, казалось бы, проще, скажи: мол, лежал той ночью в собственной постельке, видел третий сон — и гуляй! Так нет же, напустил таинственности. Я с него подписку о невыезде взял, а он в Николаев вдруг запросился. Странно.
— Он хочет сына лечить. Это и есть его новая жизнь.
— А, этого алкаша… Тоже лицо сомнительное. Зато алиби: соседка, Андреева, подтвердила, что после спектакля и «Кучума» он прибыл домой. Там хрущоба, слышимость великолепная, ни один чих соседа не пропустишь. Так вот, с пол-одиннадцатого алкаш Глеб Карнаухов был у Андреевых как на ладони. Отлично прослушивалось — или подслушивалось? — как он смотрел телевизор, как в ванной плескался, на кухне холодильник открывал и закрывал — дверцей хлопал (хотя зачем? в «Кучуме» не дали закусить?). Потом опять засел за телевизор и окончательно угомонился около двух. Такое алиби, что железнее не бывает.
— А если это не он холодильник открывал? И телевизор не он смотрел? Перегородки тонкие, но все-таки не прозрачные.
— Он, он! Соседи слышали, как он пел под душем. Причем он всегда, оказывается, поет под душем. И тот вечер не был исключением. Пел Карнаухов. Своим нетрезвым дурным голосом.
— Голос можно на магнитофон записать.
Мошкин расхохотался:
— Да бросьте вы! Так только в кино бывает. Чтоб в Ушуйске алкаш записал свое пенье под душем? Только в кино! И даже там выглядит глупо и неправдоподобно. Это ж нечеловеческая хитрость. Только авторы детективов додумываются до такой чуши — но что не сделаешь за деньги!
— А что, и красавец-супруг Андреев соседа в ванной подслушивал? — поинтересовался Самоваров.
— Да нет, конечно. Вы ведь эту парочку знаете? Супруг, может, и подслушивал бы, если б за стеной баба мылась. Но не мылась там баба, и он преспокойно заснул в кресле, наблюдая матч английской премьер-лиги. Зато жена! Язва первостатейная, все видит и слышит. Такого мне про всех здешних наговорила, что мороз по коже. И знаете, какую версию выдвигает? Что этот, с бородой, художественный руководитель, тоже домогался Пермяковой, но получил по лбу. Ревновал ее бешено. Андреева уверена, что он мог и придушить в порыве страсти.
Тут уж Самоварову пришлось рассмеяться.
— Ерунда какая! А ведь актриса Андреева совсем не похожа на дуру…
Он прикусил язык — вспомнил про Мариночкины поползновения на барже, про мимолетный триумф и быстрое падение. Вот, оказывается, до чего мстительная особа Мариночка! Получи теперь, Мумозин! Самоваров продолжил:
— Ерунда, ерунда! Владимир Константинович только себя любит бешено.
— Пожалуй, — согласился Мошкин. — Кстати, он гневается, что вы по утрам к нему на поклон в кабинет не заглядываете вместе со всякой шушерой. Возмущался, кричал!
— Пусть хоть треснет.
Лживый Мумозин зачем-то разыграл перед Мошкиным возмущение, тогда как на самом деле малодушно прятался от Самоварова и не желал заводить речь о стульях и деньгах.
— Ну-с, и ладушки, — завершая разговор, сказал Мошкин. — Да, кстати, вы вообще-то надолго к нам?
— А что, надоел уже? — усмехнулся Самоваров. — Не переживайте, скоро уеду. Сегодня как раз на вокзал собрался за билетами.
— Закончили, да?
— Жена, — произносить это слово было все-таки непривычно, — почти все сделала, а стулья мои… видимо, не судьба.
Самоваров поднялся в декорационный цех и осведомился, не искал ли его Мумозин. Конечно же, не искал! Владимир Константинович и не стал бы карабкаться под крышу. Он никогда не посещал цеха — то ли это марало его величие, то ли не хотелось представать перед подвластными ему кадрами при непроверенном освещении и в непредвиденных, невыигрышных мизансценах. Он был незначительного роста, но ловко это скрывал. Самоваров махнул на Мумозина рукой. Он смотрел на Настю.
Настя расположилась со своими красками под брюхом потолка, заметно взмокшего в последние дни. Помимо извечного таза, пришлось установить в цехе дополнительно еще два ведра. Мерное, но разновременное падение трех капель рождало терпкие созвучия, способные привести в экстаз или довести до белого каления утонченную натуру. Такой натурой Самоваров не был. Таз и два ведра говорили ему одно — это весна крепнет, это снега тронулись, потяжелели, это солнце печет — весна, весна! Такая могучая и дружная весна, что потекло уже и в буфете (пришлось списать много вкусного и недешевого), и в пошивочной, и даже в зрительном зале, где тоже поставили тазы и корыта. Опасные мокрые места там огородили веревочками. Доходы от тридцати с лишним полновесных билетов — псу под хвост! Во время спектаклей звучное бульканье воды напоминало о вечном, бушующем за стенами театра, о непонятном и несбывшемся, и вносило в реалистически-психологическое действо авангардную ноту.
Настей Самоваров не зря залюбовался: в несколько дней она с помощью Лены умудрилась из марли, лоскутов и обрезков соорудить нечто столь же сказочное, сколь и недорогое. Шехтман был в восторге. Настораживало то, что Настя рьяно принялась собирать сведения о Тане Пермяковой. Очень уже обязывала Самоварова такая усердная помощь. Основным источником Настиной информации была, конечно, Лена Кульковская. Настя находила ее на диво мудрой и проницательной. Под музыку таза и ведер они обе часами и так, и эдак обсуждали ужасную смерть многообещающей актрисы.
— Чего тут рядить, — говорила Лена своим ровным эпическим тоном. — Все ведь ясно, как божий день. Беспутная она была. А что значит беспутная? Значит — без пути. Сбилась. Чего бы ей не жить да роли свои не играть? Ведь носились с ней, как с писаной торбой. Кабы не мужики, играла бы до сих пор. Я так скажу: Геннаша ее погубил.
Самоваров, пропускавший дедуктивные беседы дам обычно мимо ушей, даже вздрогнул при последних словах. Геннашино массивное несчастное лицо, облитое красными и зелеными огнями, так и вынырнуло из вчерашнего. Неужто это общее мнение, что Геннаша погубил?
— Как погубил? — спросила и Настя.
— А не погубил разве? С пути сбил. Сошлась — живи, а не виляй — не так разве?
Самоваров не уловил логики этой фразы. Лена очень удивилась, что он ничего не понял:
— Как же? А свадьба! Свадьба-то тогда с Глебкой расстроилась. Да если б только свадьба! Она ведь тут же побежала и аборт сделала. От Глебки. Видите ли, любовь накатила! А будь и свадьба, и дитё… Что, по-людски она это сделала? И кто, как не Геннаша, ее подбил? Любовь! Только, пень лысый, сначала жить не начнешь. А она? Замстило, и пустилась во все тяжкие. Грех один.
— А, Лена, так вы в Бога верите? — догадался Самоваров. Лена задумалась.
— Не знаю я. В церковь не хожу. Яйца крашу, но кто сейчас не красит?.. Не знаю. Что, обязательно креститься, чтоб такое понять? Дитё при чем? С Геннашей валандаться захотелось безо всяких препятствий… И где она теперь?.. Мне вон как пришлось плохо — Настя уже знает — в десятом еще классе сошлась со своим. И дитё сразу! Отец и брат на него насели — женись! Поженились. Намучалась я. Сейчас он с такой же пропащей, как сам, живет. Ну, и пусть пьют. А у меня дитё.
Дитё это Самоваров видел — оно, очень румяное и плечистое, рубило во дворе дрова. Как раз тогда рубило, когда Самоваров выскочил из полудомика после предложения Вовки прогнать Настю коленом под зад. Сто лет назад это было!
— Что, трудно разве было мне вильнуть, куда не надо? — поучительно вещала Лена. — Но вот все по-людски, все ладно, и дитё у меня, и Вовка хороший какой попался. А шалайся я — тоже, поди, давно бы спилась. Либо топором кто по башке… Либо удавил. Вон как бывает!
Лена так все округлила, что Самоваров не нашелся, что возразить.
— Но кто же тогда убил ее, Лена? — в сотый раз спросила Настя. Самоваров с изумлением увидел в ее руках желтую тетрадочку с таблицей умножения. Труд Юрия Уксусова! Досье! Настя открыла тетрадочку и наморщила лоб:
— Вот, например, Карнаухова Альбина. Таня сломала ей всю жизнь, лишила и мужа, и сына. А ведь какая женщина! Леди Макбет Ушуйского театра!
— Зачем Альбине? — не согласилась Лена. — Она, конечно, боевая, и рука у нее тяжелая, но она в последнее время радовалась, что Таня в Москву собралась. Это же с глаз долой! И тогда куда Геннаше деваться? Да так ведь и вышло. Вы знаете, где Геннаша наш сегодня ночевал?
Лена ничуть не сомневалась, что это должен знать каждый. Особенно если сложилось все как надо, по-людски. А оно было именно так!
— У Альбины, — с торжеством в голосе объявила Лена. Она была уверена в точности своих сведений, будто при этой ночевке присутствовала лично. — У Альбины ночевал! Явился наконец-то! А куда ему еще идти? Он ведь до последнего все рассчитывал, что Таня к нему вернется. Все бегал за ней и орал: «Ты мне жена! Ты со мной должна!» А чего она ему должна? Сам научил, что не должна никому и ничего. А Альбина все-таки с ним двадцать пять лет оттрубила. Даже морды у них одинаковые стали, и жил с ней хорошо. А с Таней неладно, хотя молодился, от полу отжимался для стройности, на лето штанишек себе накупил коротеньких, модных. А они, штанишки эти, все равно на нем сидят, как семейные. И морда, как у Альбины — точь-в-точь…
«Ладно, — решил про себя Самоваров, — тут уже начались бабьи разговоры, поеду-ка я. Нечего время терять!»
Настя посмотрела на него умоляюще, ей казалось, что вот-вот — и откроется устами всеведущей Лены истина. «Что за напасть!» — привычно уже подивился Самоваров. Настя отшвырнула в сторону желтую тетрадку, налетела на него и зашептала на ухо:
— Не уходи никуда, слышишь? Разве не видишь, сейчас она
Молодые всегда беззаботны, но, Самоваров, человек старой закалки, предпочитал синицу в руке — и билет в кармане. Накануне, вернувшись из «Кучума», они долго обсуждали этот вопрос, мнения разделились, и Самоваров сумел настоять на своем.
— Вот ты мне все и расскажешь, — так же шепотом ответил он. — Только внимательно слушай, в этом деле главное — нюансы, стоит что-то забыть — и каюк!
— Ты надо мной смеешься! — возмутилась Настя. — Я серьезно…
— Ну, ладно, дружок, не обижайся, — примирительно сказал Самоваров. — Не сердись. Я скоро вернусь, и мы с тобой хорошенько все обсудим. Идет?
Настя принужденно кивнула.
Вокзал города Ушуйска выглядел менее привлекательно, чем театр: к изящному приземистому зданьицу времен инженера Овцы-Овцеховского был пристроен большой и неуклюжий бетонный куб — типичная халтура времен застоя. Кассы помещались в кубе. Самоваров почти простил этому сооружению его архитектурные пороки, до того здесь было малолюдно. Единственный плюс железнодорожного тупика! Зато касса не работала. В окошечке красовалась записка женским почерком: «Обед с 13.30 до 14.30». Самоваров подоспел как раз к обеду. Он уныло поинтересовался, есть ли очередь в кассу, и на его клич отозвалась суровая старуха. Она посоветовала держаться пока за ней, а потом еще подойдут женщина в желтой шапочке и мужчина, наряд которого старуха не запомнила. Самоваров чертыхнулся про себя, но решил не отступать. Если у него будет билет в кармане, то ничто уже не удержит его в ненавистном городе. Стулья Отелло явно накрылись медным тазом, Настя работу закончила, убийца Тани… Зачем ему Таня?
Самоваров купил местную газету и устроился в первом ряду железных кресел для ожидающих. Кресла были новенькие, продвинутого дизайна, но страшно неудобные. «Точно на унитазе сидишь, — сморщился Самоваров. — И дыра даже сделана посередине. И спину холодит. Чего доброго, посижу тут и слягу, как Кульковский». Газета тоже попалась неинтересная. Самоваров надеялся почитать жареные враки по ушуйскую Мерилин Монро и про лишайники, попорченные Кучумовым, но в газете не нашлось ничего, кроме объявлений и перепечатки громаднейшего интервью с малоизвестной голливудской звездой. Лицо у звезды было такое же незапоминающееся, как одежда мужчины из очереди в кассу. Почему эта особа оказалась в центре внимания районной прессы, осталось неясным: уроженкой Ушуйска она была вряд ли. Самоваров скучливо читал объявления о продаже подержанных машин и шуб и почти задремал. Сну помешала какая-то вокзальная служащая, которая не спеша пересекала зал, держа в руке тарелочку с сосисками. Она вдруг увидела знакомую. Знакомая сидела через кресло от Самоварова и, как выяснилось, ожидала электричку на Савостино. У служащей с сосисками в Савостине жила тетка, и родня мужа жила там же, и глубоко пьющий двоюродный брат. Минут за шесть оживленного разговора двух женщин Самоваров узнал всю савостинскую подноготную, все тамошние новости про похороны и рождения, а также много замечательных подробностей личной жизни обеих собеседниц. Он хотел было встать и пойти поискать место поспокойнее. Однако перспектива обживать и греть своим телом еще одну железяку, прикидывающуюся креслом, показалась ему вредной для здоровья, и он решил немного потерпеть. Не будет же эта беседа продолжаться вечно! Сосиски совсем остынут.
Он заслонился от ненужной информации развернутой газетой и зевнул. Женщины все стрекотали. Теперь речь шла о тяготах непосильного труда дежурной по вокзальным комнатам отдыха — дама с сосисками оказалась именно такой дежурной. Она жаловалась то на отсутствие постояльцев, то на их усиленный наплыв и рассказывала про каких-то экзотических восточных торговцев. Торговцы, все на одно лицо, жили на вокзале три дня, страшно шумели и целыми днями перебирали содержимое громаднейших своих баулов, туго набитых колготками, бюстгальтерами и пиротехникой. Зубы у них были золотые все до одного.
— Чего не насмотрелась ты, Анна, — завистливо вздохнула савостинская жительница.
— Не говори! — согласилась Анна. — Кого-кого не перевидала! Вон в прошлый четверг артист у меня ночевал.
— Какой артист? Кино?
— Зачем кино? Нашего театра. Но известный, все главные роли играет.
Самоваров чуть не выронил из рук газету и не показал дамам свое ошарашенное лицо. Ведь ночь прошлого четверга — это как раз ночь Таниного убийства! А кто главные роли у нас играет?..
— Прибежал в одиннадцатом часу, — беспечно продолжала Анна, — и с порога сразу: «Разбуди меня в пять!» Стало быть, к московскому поезду ему надо, что в шесть десять. «Пожалуйста, — говорю, — давайте ваш билет». А билета-то у него никакого и нет. Я ему: «Не могу никак в наши комнаты вас пустить. Вот если б у вас билет был, или застряли по транзиту… А так не положено: у нас не гостиница». Он побурел весь и заявляет: «Я ведущий артист драматического театра. Завтра мне очень надо одного человека в Москву проводить, на тот поезд, что из Иркутска идет. А я устал, как собака. День такой трудный выдался! Сейчас только роль отбарабанил — даже в боку колет. Мне рано утром провожать надо, а дома сам я не встану, не проснусь. Сплю страшно крепко». Я в него вгляделась — вроде знакомое лицо — и спрашиваю: «Извините, а это не вы Ромео играли в восемьдесят первом году? Я тогда в восьмом классе училась, нас водили на постановку, и мне так понравилось!» «Я», — отвечает. — «Я вас узнала, хоть и сдали вы сильно: поправились, да и лицо у вас такое морщавое. До чего все-таки у вас, у артистов, работа трудная!» Ну, повела я его, конечно, в комнаты, оформила, как следует, койку показала — он упал тут же, чуть не в шапке, и захрапел. Так и храпел всю ночь, пока я его к поезду не растолкала.
Вот оно что! Вот где Геннаша ту ночь провел! Знал ведь, что Таня утром в Москву уезжает — она сама его билетом дразнила. Решил подкараулить ее, в поезд не пустить — это на него похоже. Придумывать хитрые штуки он не мастер: дал бы кому-нибудь на перроне в глаз, билет бы Танин порвал, наскандалил бы. Что-то в этом духе он задумал и побежал еще вечером на вокзал. Но ведь это значит, что у Геннаши алиби! Тогда какого же черта он напускает туману?.. Драгоценная Анна, тащить ее надо к Мошкину или Мошкина сюда тащить!
Самоварова даже в жар бросило от очевидности истины, прямо перед носом вынырнувшей из путаницы и мрака. Вот оно, вот оно!.. Если Геннаша на вокзале ночевал, а признаваться не хочет, это значит… Что значит? Нет, успеем к Мошкину! Самоваров выглянул из-за газеты. Что это за Анна? Нестарая, румяная, вполне сметливая на вид… Вот бы влезть невзначай в эту бабью беседу, порасспросить! А можно и вспугнуть. Наконец, Самоваров решился, опустил газету и спросил:
— Извините, а у вас в самом деле переночевать здесь можно? Я имею в виду, в кровати, по-людски, а не на этих жестяных сковородках… Видите ли, я тоже из театра…
Самоваров произнес все это так невпопад и таким неубедительным развязным тоном, что обе собеседницы разинули рты, а у Анны сосиски угрожающе поползли с тарелки. Первой нашлась подруга из Савостина.
— Вы тоже артист? — пискнула она.
— Нет, я дизайнер. Художник по мебели, — объяснил Самоваров. Он уже вполне овладел ситуацией, и голос пошел теплый, располагающий. Он наплел что-то про свой завтрашний отъезд, про то, как трудно живется творческим работникам (почти как дежурным по вокзальной ночлежке) и добрался наконец до ночевки Карнаухова.
— Значит, Геннадий Петрович у вас в прошлый четверг был? — сказал он загадочным, приглушенным голосом. — А ведь в ту ночь жену его убили.
— Да вы что! — разом вскрикнули обе дамы.
— Разве вы не слышали ничего? Газет, что ли, не читаете, радио не включаете? Столько шуму было!
— Я слышала, — припомнила Анна. — Задушили актрису. Только фамилия другая. Не Карнаухова.
— Так артистки фамилии никогда не меняют! Завсегда на девичьей. Они замуж по пятнадцать раз выходят, не угонишься документы выправлять, — пояснила савостинская специалистка по артистам. — Ты, Анна, меня удивляешь, это же все знают. А про задушенную я читала. Страх! Вот вы в театре работаете, скажите: правду пишут, что она с лица была вылитая Мерилин Монро?
Самоваров, чтоб не отклоняться от темы, важно кивнул, хотя Таня с лица не больше напоминала Мерилин Монро, чем он сам. Он снова обратился к Анне:
— Вы представить себе не можете, как важно, что Геннадий Петрович, муж убитой, тут у вас ночевал! Его ведь подозревают в убийстве.
— Да вы что! — снова в один голос удивились подруги.
— Именно! А он, выходит, просто не мог этого сделать. Это называется алиби. Вы ведь можете спасти от тюрьмы человека. Замечательного притом артиста. Вы ведь можете подтвердить, что той ночью он был на вокзале? У вас, наверное, и квитанция есть?
— А как же! Под копирку делается. Там даже время стоит, когда он оформился. Кажется, двадцать два сорок. Это чтобы плату за сутки брать — на другой день в двадцать два сорок либо выметайся, либо плати. Все как положено.
— И Карнаухов всю ночь так и проспал? — не унимался Самоваров. — Он ведь выйти мог, а потом вернуться.
— В том-то и дело, что не мог! Я ж говорю: не заснул он, а захрапел. В голос. Я прямо спать не могла, так храпел. Ночью у нас поездов нет, на вокзале тихо — так его даже в камере хранения, в подвале, приемщик слышал. Приходил, интересовался, что за рев такой — может, что неисправно, вентилятор там или труба какая. Двое других постояльцев тоже выходили, мне жаловались, что заснуть невозможно. Один посоветовал его пошевелить, тогда, мол, перестанет. Пошевелили, а он все равно храпит, только на другой мотив. На каждом боку мотив свой, а громкость одна. Как отбойный молоток! Мы и трясли его, и в ухо дули, а он никак храпеть не переставал и даже не просыпался. Я уж и пожалела, грешным делом, что пустила его…
— А те двое, другие, они где сейчас? — Самоваров мысленно потирал руки: еще свидетели!
— Ну, те разъехались давно, одни корешки от квитанций остались. А приемщик в камере хранения на месте. Только он через двое суток на третьи работает, а так — здесь. В городе, в смысле… Ну, и я сама…
Самоваров стал шарить по карманам.
— Я вам сейчас дам телефон следователя прокуратуры, дело это Мошкин ведет, Александр Сергеевич, и вы…
— Ой, да нет, что вы! — испугалась Анна. — Не буду я звонить! Что скажу? Как скажу? А он скажет: «А что раньше молчала?» Нет-нет-нет!
— Как же не пойдете? Дело-то серьезное. Ваши показания — я ведь говорил! — от тюрьмы человека могут спасти, — строго сказал Самоваров. — Между прочим, сокрытие фактов от следствия — это и вовсе статья. Так что придется вам все, что мне сейчас рассказали, повторить в прокуратуре…
Самоваров поглядел на враз окаменевшие, серые лица таких веселых недавно подружек и пожалел бедняг.
— Хорошо. Сделаем так: я следователю Мошкину сам вновь открывшиеся факты изложу, а он вызовет вас повесткой или сам к вам сюда придет и побеседует. Да не пугайтесь вы так! Надо помочь артисту. Вам же Ромео в восемьдесят первом году понравился!
Следователя Мошкина не было на месте, не было вообще в Ушуйске: он отправился на два дня в Савостино, к тестю, колоть кабанчика. «Черт знает что! Все уехали в Савостино!» — бормотал про себя Самоваров, тащась к театру по размякшему тротуару. Он сделался глух для капели и весны. Теперь-то он знал все. Теперь что-то надо было делать.
Настя стояла у окна и тихо постукивала пальцем по стеклу, отчего голуби, гревшиеся на карнизе, начинали пугаться, пятиться, оступаться и срываться вниз, в полет. Порхнув, они снова возвращались на нагретую жесть, недовольно топтались и поглядывали на Настю сумасшедшими оранжевыми глазами. Настя не видела ни голубей, ни слякотной площади за окном. Она решалась.
— Лена… — наконец она отважилась задать всезнающей Лене главный вопрос. — Вот если бы вы узнали, что из всех ваших здешних красавцев Таня любила только одного, а все прочие были просто мимолетными увлечениями, о каких не жалеешь потом… И перед этим единственным она виновата… Можете вы такое представить?
— Очень даже могу, — невозмутимо отвечала Лена.
— И кто же это может быть?
Лена, в отличие от всех других опрошенных, не задумалась даже на минуту:
— Да ты что, сама не понимаешь? Это же ясно, как божий день!
Настя замерла. Неужели существует простой и единственный ответ? Лена откусила нитку, которой она ловко сметывала фиолетовую марлю, и продолжила как ни в чем ни бывало:
— Это тебе кучерявый из прокуратуры наговорил, что был такой разлюбимый? А я ведь и сама догадывалась. Смотрю, бывало, как она с ума сходит, мечется, и думаю: есть у тебя, голубка, такое на душе, что долго ты не успокоишься!
— Да не томите же, Лена! — взмолилась Настя. — Кто же это? Если хотите знать, Таня в свою последнюю ночь с единственным своим по телефону говорила, в любви признавалась и… — Настя засомневалась, одобрит ли Самоваров такую ее самодеятельность: откровения Лео он сообщил только ей да Мошкину, а она теперь все Лене рассказывает — значит, всему свету. Ах, все равно теперь, все равно! Она почувствовала, что вот-вот для нее все в этой истории на свои места встанет. Будь что будет!
— Лена, миленькая, с кем же она тогда говорила? Как вы думаете?
— С кем же, как не с Глебкой, — спокойно отвечала Лена. — Чего удивляешься, что тут такого странного? Я же и раньше толковала: перед ним одним она по-настоящему виновата. Остальные хахали ее уже тертые калачи, у них все наладится. Да и ладится уже! А Глебка — вы же видели — вряд ли выкарабкается теперь. Ничего он в жизни не видал — и сразу в омут.
— Ну-у, разве это любовь! — не согласилась Настя. Она была явно разачарована. — Это жалость скорее. Таня его жалела…
— Хотя бы и жалость! На нем на первом она училась никого не жалеть. А если не жалеть его не вышло? Откуда ты знаешь, что там раньше у них было? Может, и представить нельзя, как хорошо? Первая любовь! Когда все наперекосяк, все плохо, как у нее в последнее время — как раз, знаешь ли, такое и вспоминается. Ведь она где ни искала, ничего не нашла, только попустила себя — то она с одним, то другого подавай. До непотребства. Она ведь — не знаю, слышала ты? — даже парнишку одного содержала. Нашей закройщицы из Дома быта сынок. Сидел он у ней дома и только на кровати обслуживал. Потом и его прогнала. Что же, эту ей любовь вспоминать? Или синяки Геннашины? Как бы не так. Чего удивляешься? Это же ясно, как божий день!
— Наконец-то ты пришел! Я уж боялась недотерпеть! — зашептала Настя, оглядываясь по сторонам, не слушает ли кто. Никто не слушал, кроме голубей за окном. — Я же говорила, чтоб ты не уходил! Лена мне все растолковала!
— Что ты говоришь? — подыграл Самоваров. Он положительно не мог налюбоваться Настей.
— Она мне сказала, кто у Тани был самый единственный!
— Это Таня сама ей сказала?
— Нет, что ты! — замахала Настя руками. — Но Лена, ты же знаешь ее, она мудрая женщина, она всех насквозь видит…
— И она догадалась, что это Глеб Карнаухов? — спросил Самоваров.
Настя как будто с разбега налетела на стену.
— А ты откуда знаешь? — спросила она испуганно.
«Какова премудрая Елена! Ей бы в розыске работать, с ее-то здравым смыслом и оперативным чутьем! Раскрыла тяжкое преступление! Только алиби Глеба куда девать?»
Самоваров предавался размышлениям, сидя в засаде. Он выслеживал Владимира Константиновича Мумозина. Мысль о возможном, хотя и маловероятном, повороте в судьбе венецианских стульев сидела-таки в голове, и Самоваров решил расставить таки все точки над i. Зловредный художественный руководитель скрывался от художника из Нетска очень искусно. Время между тем шло, Настя успела из марли смастерить сказочный дворец, Геннаша Карнаухов давно репетировал юного принца в коротеньких штанах из подбора и в белокурой накладочке на лысине. А про «Отелло» никто ни слова, как будто Шекспира никогда и на свете не было. Самоваров горячо желал выбить из Мумозина деньги хотя бы за свой бессмысленный приезд в Ушуйск и зря потерянное время. Он, конечно, сознавал, что получил здесь приз, на который и не рассчитывал — Настю. Ему вроде бы и не нужно было так много счастья сразу, но частями не давали. Однако при чем тут Мумозин? Где он, жулик? Ирина Прохоровна все так же восседала за столом и с утра до вечера тупо твердила, что Владимира Константиновича нет и не будет. Но Владимир Константинович был, существовал, даже мелькал, только оказывался проворнее бедного инвалида. В конце концов Самоваров организовал засаду на зеленом диване-кровати недалеко от мумозинского кабинета: величественные двери святилища психологизма просматривались отсюда отлично, зато наблюдатель был почти не виден в глубокой тени ампирной полукруглой ниши. В купеческие времена стояла в этой нише какая-нибудь Венера гипсовая, а то и мраморная, сейчас же сидел на диване Самоваров.
Он, как заправский агент-наблюдатель, вооружился прескучной купленной на вокзале местной газетой и совершенно скрылся за развернутым листом, испещренным мелкими объявлениями о продаже муки и мыла. Наблюдение не очень давалось ему. Настроение было скверное. Надежд застукать Мумозина было мало. Танина история… Может быть, возлюбленный и убийца — вовсе не одно и то же лицо? И вовсе не Глеб, как независимо друг от друга решили они с Леной? Глеб был у Тани той ночью или нет? Кто тогда пел за Мариночкиной стеной? И пел ли вообще? Кого еще мог выгораживать Геннадий Петрович? Вопросы отпочковывались друг от друга с бешеной скоростью. Все смешалось в мыслях Самоварова, и иногда ему казалось, что высунулся-таки рядом, подразнил среди бестолковой мешанины тот именно хвостик, за который потянуть… и в эту как раз минуту он вдруг обнаруживал себя свернувшимся калачиком на зеленой тверди проклятого дивана. Пах диван пылью и плесенным подземельем, на нем виднелись имена, адреса и изречения зрителей, нанесенные шариковой ручкой. Черт, неужели заснул? Хорош Штирлиц! Он же сидел, газету читал — почему лежит? Самоваров снова садился и снова скоро падал и замирал калачиком, будто опившийся сонной травой. Но однажды сквозь дремоту и одурь до его сознания добрался долгожданный сигнал — знакомые очертания царско-робинзоновской шапки. Владимир Константинович Мумозин собственной персоной подошел к кабинету, взялся за дверную ручку, оглянулся по-птичьи быстро и исчез за дверью. Самоваров воспрял с дивана: «Попался! Теперь не отвертишься!»
Войдя в кабинет, он увидел уже сидящего в гостевых креслах взъерошенного завпоста Шереметева. Эдик выпучил глаза в сторону Самоварова, прижал толстый палец к толстым губам и кивнул в глубину кабинета. Оттуда доносилось бормотание телевизора. Владимир Константинович приник к экрану. Рядом виднелись квадратные плечи и фиолетовая голова Ирины Прохоровны. Самоваров фыркнул и демонстративно громко шаркнул ногой.
— Здравствуйте! — внятно сказал он. Ирина Прохоровна возмущенно содрогнулась и прошипела:
— Тише! Никита Сергеевич говорит!
— Хрущев? — удивился не вполне проснувшийся Самоваров.
— Нет, — пояснил громовым шепотом Эдик из своих кресел. — Этот… Забыл его фамилию… Тот, у которого всегда полотенце на шее.
Самоваров догадался:
— А, так это КВН идет! Есть такая команда, с полотенцами…
Ирина Прохоровна бросила в его сторону взгляд, тяжелый, как кирпич. Самоваров прокрался к Эдикову креслу и только оттуда увидел в телевизоре Никиту Михалкова. Тот действительно был в смокинге и в кашне и обучал народ национальной гордости. Мумозин впивал изображение режиссера и лихорадочно почесывал то нос, то ухо. К счастью, сюжет оказался коротеньким. Мумозин выключил телевизор, вернулся к действительности и шумно вздохнул:
— Да! Духовность России под угрозой. Истинное искусство оплевано — наше, родное, реалистическое. Бал правит бесовщина. Но здесь! — Владимир Константинович хлопнул небольшим кулаком по столику с чайным прибором. — Здесь бесовщины быть не должно! Это напрямую вас касается, господин Шереметев! Если вы сдадитесь, чужебесие зальет всё!.. Ваше сообщение убило меня. И это в русском реалистическом театре!
Из дальнейшего прояснился сам факт чужебесия. Оказывается, два актера, крепкие реалисты, прибывшие в прошлом месяце из Абакана и органично влившиеся было в труппу (оба безобразно запойные), внезапно вчера вечером выехали неизвестно куда из Ушуйска и прихватили с собой настольную лампу, две подушки и два матраса со служебной квартиры. Самоваров узнал, что таких квартир у театра целых пять, и они регулярно загаживаются и обкрадываются кочевыми мастерами психологизма. Однако такого наглого воровства, как нынче ночью, не было уже года полтора. Эдик долго томился под градом упреков Мумозина, но затем вскочил и стал орать, что он не может один за всех работать, что за матрасами и артистами должны следить завхоз и директор, а эти двое давно завязли в Москве, разыскивая брюссельские кружева для бедолаги Отелло.
— Вы сами, господин Мумозин, должны были предполагать! Они же вчера по пьянке чуть не сорвали представление! — вопил Эдик.
— Спектакль, господин Шереметев, спектакль, а не представление! — зарыдал Владимир Константинович. — Когда же вы научитесь верно говорить!
От вульгарных терминов Эдика Мумозина скорчило, как от кишечной колики. Но Эдик был прав: двое из Абакана еще вчера могли бы попасть под подозрение, потому что явили свою бесовскую сущность. Они отодрали со стены приказ за подписью художественного руководителя, где порицалась их малохудожественная игра в пьяном виде, и не только всенародно порвали его, но и долго топтали ногами, ненормативно бранясь. Почему бы тогда не насторожиться? Сейчас же было нельзя вернуть ни лампу, ни матрасы, ни фраки из «Последней жертвы», в которых и бежали негодяи.
— Если заместо них вы кого вводить в «Жертву» захотите, — посоветовал Эдик, — то от «Дурочки» хорошие костюмы остались! Неношеные почти!
— Там же Лопе де Вега! А тут Островский! — снова закатил глаза Мумозин. — Когда же вы…
Эдик махнул рукой:
— Какая разница? Один хрен!
На такую неделикатность отозвался даже, тоненько звякнув, кофейный сервиз для почетных гостей, запертый в мумозинском шкафу. Сам Мумозин и Ирина Прохоровна сделали гневные вздохи, и, не дожидаясь их реплик, Эдик выскочил из кабинета. Жаркие речи о реализме и бесовщине обрушились на Самоварова.
— Послушайте, — прервал Владимира Константиновича Самоваров, — вы мне надоели! Чего вы мне тут плетете про Вампилова, матрасы и Немировича-Данченко? Я не хочу говорить про Немировича, я хочу про Шекспира. И про стулья. Где мой договор? Где аванс?
Владимир Константинович мигом померк и ухватился за свою бороду, как утопающий хватается за соломинку. Несколько минут сидел он так, собирался с силами и мыслями, и наконец из глубин его существа стала дыбиться и катить привычная волна горделивого величия. Он выпустил смятую бороду и надменно заявил:
— Так, понятно! Деньги!.. Да как вы можете говорить о деньгах, когда…
Пока Владимир Константинович придумывал, что «когда», он громко свистел ноздрями, и выглядело это, будто он волнуется.
— … Когда театр содрогается, — наконец вывернулся он, — когда талантливая актриса ушла из жизни, и ничто не может… денег мало! денег нет! сказка на носу… похищено имущество…
— Два матраса? Вы опять? — возмутился Самоваров. — Нет уж, говорите прямо: будет Отелло сидеть на моих стульях или нет? Я у вас уже вторую неделю торчу. Потрудитесь оплатить хотя бы издержки этого моего нелепого визита.
Мумозин снова впился в спасительную бороду и так задышал, что Ирина Прохоровна пришла ему на помощь.
— Вы отдаете себе отчет? — начала она глубоким, скрипучим, виолончельного тембра голосом. — Вы отдаете себе отчет, что вы разговариваете с
— Черта с два, — ответил Самоваров.
«Вон отсюда — больше ни ногой, — решил он. — И Настю надо забирать. Надуют, поганцы». Ему захотелось схватить Владимира Константиновича за грудки, как делал это Геннаша Карнаухов. Хорошо еще было бы бросить в него чем-нибудь чувствительно тяжелым. Самоваров даже во время беседы присмотрел для этой цели на полке какой-то черненький бюстик. Остановило только внезапное недоумение: а бюстик-то чей? Вроде с бородой. Для Чехова борода широка, для Островского слишком козловата. Вот для Шекспира в самый раз, но Шекспир должен быть плешивый, а у этого что-то надо лбом топорщится. И на носу неровность какая-то, похоже на кусочек очков. Все-таки Чехов? Нет, борода широка… А с незначительных персон, кажется, бюстиков не делают. Может быть, это сам Мумозин? Он свои изображения любит. Тогда почему бюстик на полке, а не на видном месте? Или Немирович-Данченко был с козловатой бородой? Утонув в тине дедукции, Самоваров позорно капитулировал и в ответ на очередную тираду Ирины Прохоровны внезапно спросил:
— А бюстик чей? Вон там у вас?
— Гоголя, — удивленно ответила она.
— Нет, Гоголя я вижу. Пониже Гоголя, поменьше, темненький такой.
— А! Это Грибоедов!
Ирина Прохоровна сняла с полки бюстик и стерла с него пыль своей крупной шершавой рукой.
— Как Грибоедов? Он же с бородой! — не поверил Самоваров.
— Почему с бородой? Просто скульптура сделана в экспрессивной манере. Грибоедов, он самый! Посмотрите, вот и очки намечены — тут, где нос.
Самоваров взял бюстик и нашел на носу бороздку, напоминающую укус. Козловатой бороды вблизи действительно не нашлось, просто подбородок был тяжелый и энергично корявый. На плече бюстика было награвировано: «Вовка! Попутный ветер в спину! 1979 г.»
— Это Владимиру Константиновичу в Находке подарили. Там его чрезвычайно ценили, — пояснила Ирина Прохоровна.
Самоваров всмотрелся в непроглядно черное лицо чугунного незнакомца и ничего не нашел лучшего, как сказать:
— В самом деле Грибоедов!
Он рассеянно поставил бюстик среди немытых чайных чашек и вышел, не попрощавшись. На него накатила тяжелая тоска. «Зачем я не уехал отсюда в первый же день, как только психологизмом запахло? Одни убытки, одна головная боль! — рассуждал он. — Сумасшедший город, сумасшедший театр. Настя там, в Нетске, захочет ли в самом деле выходить за меня? Или это просто ушуйское наваждение — здесь ведь все сумасшедшие. Если не захочет, что я буду делать? И зачем мне вся эта путаница непролазная? Зачем Отелло? Зачем Таня?»
Он дошел до конца коридора и стал открывать дверь, через которую обычно попадал на лестницу и затем в свой цех под крышей. Но сегодня дверь была почему-то заперта. Самоваров подергал ее так остервенело, что даже ручка ее ослабла на ржавых гвоздях и стала отделяться от доски. «Ну вот, все сговорились», — злобно пробормотал он. Дверь смеялась над ним всеми своими сморщенными окаменелыми потеками, оставшимися от давних покрасок. За дверью, в неведомой глубине гудел неблаговоспитанным матом далекий голос Эдика Шереметева: завпост сожалел, что беглые абаканцы не прихватили вместо вонючих матрасов выдающиеся шубы царственной четы. Серый день вовсю разливался печалью и жалобами. Со всех сторон подавали голоса тазы, корыта и ведра, которые принимали на себя удар дружной весны. Самоваров послушал минутку Эдика и тазы, круто развернулся и пошел другим путем, к парадной лестнице. Пришлось миновать фойе. В ряду тамошних улыбок зияли целых три дыры — там, где были прежде портреты несчастной Тани и двух сегодняшних беглецов с матрасами. На сцене шла репетиция «Принцессы на горошине», Самоваров расслышал вдохновенные вскрики Шехтмана. Перекатывался матерый баритон вечно юного Геннаши. В пустых зрительских креслах кое-где сидели актеры, не занятые в сцене, а по фойе с сигареткой (Шехтман после болезни не терпел табачного дыма) прохаживалась Мариночка Андреева со своим бюстом и жилистыми ногами. Она устремила на Самоварова желтый, жестокий взгляд и весело окликнула:
— Эй, художник из Нетска! Почему хмурый? Не идут делишки?
Самоваров тотчас пожалел, что не захватил с собой от Мумозина бюст Грибоедова. «Чертова сколопендра! — поморщился он. — Как они мне все надоели! Хорошо, что билеты взял — уеду и Настю увезу!» Вид Мариночки, то, как она чесала ногу о ногу, как улыбалась ядовито, раздражили его до крайности.
— Привет, Кассандра! — сказал он зло и внятно. — Ваши-то делишки разве идут? По-моему, ерунда одна. Например, дача ложных показаний. Это чревато, знаете ли…
Самоваров и сам не знал, как выскочили из него эти «ложные показания» — должно быть, вместе с фонтанчиком желчи; от одной ухмылки ядовитой Мариночки вся муть неудачного дня в нем взбурлила, скользкий, не дающийся хвостик истины снова мелькнул, и сама Мариночка мелькнула — совсем другая, визжащая, та, что была в «Кучуме» во время драки. А уж эффект его слов вышел поразительный — Мариночка поперхнулась на вдохе. С ее лица сбежал субтропический загар и оставил только сумеречную зелень.
— Что? Кому? Какие показания? — пролепетала она, изображая удивление. А Самоваров понял уже, что в точку попал, хоть не метил специально. Теперь бы только не потерять инициативу!
Сигаретка вывалилась из Мариночкиных пальцев. Актриса стиснула руку Самоварова костлявыми пальцами и потащила в угол фойе, туда, куда сдвинуты были днем подобия пляжных раздевалок с фотографиями Мумозина в разных ролях. За раздевалками скрывался диван-кровать, более других пострадавший от зрителей, с крестообразным хулиганским разрезом на боку. Из разреза висели нитки и выглядывала мешковина. Мариночка толкнула Самоварова на диван и спросила бессильным голосом:
— Что вы такое сейчас сказали?
Самоваров до этой минуты не был вполне уверен, что Мариночка врала Мошкину, а главное, его умственные построения относительно единственного возлюбленного были весьма шатким. Лена тоже вполне могла ошибаться, невзирая на свой ум, интуицию и здравый смысл. Но теперь, когда он видел такую беспомощную Мариночку, когда он узнал эту вялую дрожь страха! Она боится! И она кричала в «Кучуме»: «Не троньте его!» И значит… «Ай да Кульковский! Откопал себе сокровище — ай да Лена!.. Ну да, это же элементарно, стоит вычислить или угадать правильно — потом все само собой наружу пойдет, — соображал Самоваров. — По-настоящему следы путать и прятаться эти дети Мельпомены не умеют — да и не прячутся. Не знает только никто, где искать. Ай да Лена! Со своей периферийной ветхозаветной моралью ловко умудрилась в самую душку попасть. Да и я, в общем, не подкачал… Значит, Глеб? Как жалко… Но стервозочка эта здесь при чем?»
Стервозочка, вся зеленая, нервно ежилась.
— Мошкину ты наврала, — сказал Самоваров, вдруг легко почему-то перейдя на «ты», — что Глеб Карнаухов в ту ночь был дома. А он уходил. Ведь хорошая слышимость в хрущобах?
Мариночка сощурилась и на его «ты» мигом среагировала:
— Все говорят, что тебя Кучумов нанял — Геннашу отмазать хочет. Ну, и что? Докопался? Обрадуется Кучумов?
Никакого
— Как ты противно выражаешься, — покачал головой Самоваров. — Нанял, продавать! Тебе не приходит в голову, что есть такие понятия, как истина, справедливость…
— Справедливость! — взвилась Мариночка. — Где ты видел справедливость? Все нанимаются и продаются, и ты в том числе. А слов любых вагон намолоть можно!
— Конечно. Ты и намолола вагон. Наврала Мошкину. Тебя-то кто нанял? Зачем? Просто так ты врать бы не стала. Так какие ко мне претензии?
Мариночка лихорадочно зашарила по карманам — оказывается, где-то и карманы помещались в той тесной шкурке, что была ее платьем. Извлекла она только зеленую зажигалку.
— Курить у тебя есть? — сварливо спросила она.
— Не курю.
— Ах да, конечно! Ты правильный и справедливый. Не куришь, не пьешь, спишь только с женой. По понедельникам и пятницам. Бережешь себя дорогого.
— Я не курю, потому что некогда в меня стреляли, и довольно успешно. Я нездоров. Теперь и самому противно, что курил.
Мариночка удивилась:
— Правда стреляли? В тебя? А я думала — так, болтают. Сказки Кульковского. Он ведь всегда врет. Ну, если ты такой справедливый и героический, тогда скажи: «Меня
— Ни те, ни эти. Меня нанять нельзя. А ты теперь скажи, зачем врала.
Она поиграла зажигалкой, облизала губы. Зелень на ее щеках начала заливаться смуглотой.
— И меня не наняли, — сказала она. — Лучше б наняли! Но я сама. Пусть, пусть, пусть
— Потому что ты уже играешь ее роли?
— Играю. Но это просто кстати. Главное, ее нет.
Самоваров с удивлением разглядывал Мариночку. Он всегда предполагал, что женская ненависть помельче.
— Если не роли, чем же она так тебе мешала? — спросил он.
— Мешала! Мешала! — огрызнулась Мариночка. — Любишь справедливость, а спрашиваешь! Почему вдруг все ей? С какой стати? Мы ведь вместе учились в Нетске, только мы с Лешкой тремя годами раньше кончили. Она серенькая была, никакая совсем. Ее даже отчислять собирались на первом курсе. И вдруг является звезда, и все — кто тихо, кто громко — сходят с ума: «Ах, Таня!» Все укладываются у ее ног неопрятной кучей. Да не хотела, не хотела я ее ролей! Я своих хотела! Но куда там: «репертуар строится с учетом дарования Татьяны Пермяковой». Идиот Шехтман! Мумозин идиот! И меня вечно на ее роли во второй состав назначали. Я рядом с ней быть не хотела, но приходилось. И очередной идиот: «Мягче, мягче тон, Мариночка! Вот Таня…» Я должна была быть, как Таня! Мы ведь с ней очень похожи были.
Самоваров изумленно стал присматриваться к смугло-смолистой Мариночке.
— Что смотришь? Не похожа? — улыбнулась она. — Значит, не зря старалась. Похожи, похожи — рост, фигура — как сестры, со сцены особенно! Я даже волосы перекрасила, чтоб на нее не походить — вот, гляди! У нее были такие же точь-в-точь.
Мариночка наклонила к Самоварову угольно-черную голову, раздвинула пряди, и стала видна светлая русая полоса у пробора. Самоваров знал: женщины жаждут всегда подблондиниться. Такая окраска — наоборот, назло — его поразила.
— Да что роли! Ерунда! — Мариночка снова спутала черные волосья. — Я ведь могла куда-нибудь уехать и звездить почище Тани.
— Но не уехала же — почему?
— Не уехала. И не уеду. Теперь уж точно ни за что не уеду. Почему? Потому!.. Когда та свадьба треклятая расстроилась, ты знаешь, что Глебка со мной жил? Я даже Лешку тогда выгнала. Лешка не пропадет, Лешка зайчиком по койкам скачет. Это у меня он смирный. Насколько я захочу.
— Ну, и?
— Ну и жил Глеб со мной. Три месяца. А потом пошел
«Собственница оголтелая. Задело, что и здесь Таня ее обошла. Не влюбилась же она в этого Глебку на самом деле?» — недоумевал Самоваров, хотя подозревал, что никаких закономерностей для влюбленных женщин, даже таких ядовитых, как Мариночка, быть не может.
— Я тебя видел вчера в «Кучуме», когда драка была, — сказал он наконец. — И, кажется, начинаю понимать, зачем ты Мошкину врала.
— Ага, сообразил, кто меня нанял? Прекрасно. И не лезь.
— А не боишься, что твое вранье не поможет?
— Боюсь. Но больше я для него ничего не могу сделать. Могла бы — сделала.
— Значит, Глеб уходил той ночью?
— Значит. Только никто, кроме меня, этого не знает. И тебе я ничего не говорила, запомни! Вот так. Все на Геннашу думают — и пусть. Он и сам понимает, что подлец. Всем нагадил со своей Таней. Пускай его посадят!
— Почему же надо сажать невиновного!
— Потому что я так хочу. И так сделаю. И Глебка никуда не денется.
У нее сделалось упрямое и злое лицо. Нет, нельзя в такое влюбиться, особенно тому, кто любил беспечную и странную Таню. Но зато как же кричала Мариночка вчера в «Кучуме», как билась, протискиваясь к пьяному, мокрому, растерзанному чудовищу, которого чудовищем сделала та, другая русая. И ведь будет врать и запираться, даже драться будет Мариночка. И наверняка попусту. Ничего у нее не выйдет…
— Геннашу не посадят, — невозмутимо заметил Самоваров. Мариночка насторожилась. — Нет, не посадят. У него есть алиби. Просто он Глеба спасает: я понял теперь. Хочет хоть кого-то из этой трясины вытащить. Только правда всегда лучше. Всем будет легче, если сделать по справедливости.
— Какое это такое у Геннаши алиби? — не поверила Мариночка. — Что-то я не слышала ничего.
— Этого еще никто не знает. Зато я знаю.
— И скажешь? Мошкину?
— Скажу. Или самого Геннадия Петровича сказать заставлю. Если он в самом деле хочет сына спасти, то скажет.
Мариночка испуганно заморгала и лизнула бледным языком губную помаду.
— Нет! Это невозможно! Этого нельзя! — выдохнула она сипло и вдруг метнулась с дивана к ногам Самоварова. «Что за театральщина!» — простонал он внутренне. Он не сомневался, что Мариночка примется сейчас умолять его молчать про Геннашино алиби. Станет ломать руки, плакать и припадать к его стопам. Но Мариночка к стопам Самоварова не проявила ни малейшего интереса, зато ловко выложила ему на колени свой знаменитый бюст, оказавшийся не таким тяжелым, каким представлялся на вид. Затем она обхватила цепкими руками его ребра.
— Ради Бога, молчи! — шептала она, гладила его ребра и тянулась к нему губами. — Не надо никому ничего говорить. Не было у Геннаши никакого алиби и нет! Сам дуралей того же хочет. Пусть все будет, как есть! Боже! Какой ты!
Должно быть, последнее восклицание относилось к ребрам Самоварова. Мариночка сладко прикрыла темные веки:
— Ты классный! Меня все время тянет к тебе. Я видела, как ты на меня смотрел… Иди ко мне! Ты ведь Мошкину не скажешь ничего? Как я прошу? Ты ведь хочешь, хочешь со мной? И сделаешь, как я прошу? А я сделаю все, что ты захочешь. Да? Сейчас?
— Вот еще, — проскрипел Самоваров, но Мариночка уже оплела его руками и сладострастно приоткрыла рот. Такие дурацкие сцены Самоваров видел только заполночь по местному телеканалу, если нарывался на эротическую передачу «Ай лав ю». Он немного растерялся, а Мариночка все напирала на него бюстом, пыталась пристроить в вырез платья его ладонь. Пока Самоваров вырывал руку из декольте, она бойко расстегнула ему штаны.
— Да ты что, офонарела?! — в голос воскликнул он и попытался оторвать от штанов Мариночкины пальцы. Но пальцы были крепкие, с твердыми коготками, сладить с ними никак не удавалось. К тому же Мариночка, низко наклонившись вперед, мешала ему своей головой и распущенными волосами. Завязалась нешуточная борьба, даже отлетела и покатилась с веселым цоканьем чья-то пуговка.
— А? Что же это? — раздался рядом испуганный, заячий Настин голосок. Самоваров, тяжело дыша, весь красный от борьбы и конфуза, поднял глаза и увидел ее. Бледная, обескураженная Настя прислонилась к фотораздевалке. Она держала в руках большую картонную корону с бомбошками на ниточках — должно быть, несла ее примерить кому-то из актеров. К глазам ее уже подступило море слез, нижняя губа дрожала. Прямо с короной бросилась она вверх по лестнице, а Самоваров в эту минуту понял, что летит, напротив, вниз. Все вниз и вниз, прямо в пропасть, сквозь театральные этажи, сквозь твердь земную, ранясь по пути обломками воздвигнутого и рухнувшего счастья, а там внизу, где ему отныне предстояло гореть, ни спасенья нет, ни надежды.
Люстры засияли. Появились первые зрители и смущенно засели в буфете. Рекламные ширмы, похожие на пляжные раздевалки, были развернуты и пестрели бородой Мумозина. Сегодня шел спектакль по пьесе «Как важно быть серьезным», и можно было догадываться, как ужасны декорации Кульковского к Уайльду.
У Самоварова в кармане лежал билет на утренний поезд, как и у Тани в свое время. Он решил не возвращаться больше в квартиру к уксусовским цветочкам. «Заночую лучше на вокзале, у Анны, — решил он. — Довольно! Все, что здесь было — только обман зрения, иллюзия, сон. Значит, и не было ничего, и жалеть не о чем».
Он бродил по фойе, нырял в служебные ходы, снова оказывался на публике, но нигде, нигде не было Насти! Он обманывался иногда каким-нибудь тонким силуэтом или синей похожей кофточкой, но все было не то, к силуэту прилагалось несусветное уродство, или крашеные волосья, или глупая улыбка, и оставалось только бродить, все жарче уговаривая себя плюнуть и забыть, и все больше и больше унывая.
Насти не было в служебной квартире. Там сидели только Юрочка, который бредил Таней и отглаживал малиновый пиджак к вечернему спектаклю, да Лео Кыштымов, оперативно сплавленный местными эскулапами на излечение в домашних условиях и слонявшийся, что-то бормоча себе под нос, по комнатам. Насти не было на вокзале, куда Самоваров помчался сменить билет, когда понял, что оставаться дальше в Ушуйске просто физически не может. А если Настя уже успела уехать в Нетск? Кассирша на его вопрос презрительно ответила, что не разглядывала девушек, которые покупали билеты. Самоваров пошел к Кульковским. Даже Лена не знала, куда подевалась Настя. Кульковский был уже на ногах и беду Самоварова принял близко к сердцу. Он долго думал, что делать, и за это время успел съесть целую, с горкой, тарелку толстых оладий, тщательно купая их в сметане перед отправлением в рот.
— Знаешь, — задумчиво изрек он наконец, — может, она и не беременная. Беременная прилепилась бы к тебе, как банный лист к заднице — никаким случайным минетом не спугнешь!
— Да не было, не было никакого минета! Хотя от этого не легче, — вздохнул Самоваров. — Настя не такая пошлячка, как ты вообразил. Она декабристка.
— Тогда чего ты скулишь? Если девушка любит трудности, то скоро нарисуется. Ешь лучше оладьи, а то противно рядом с кислятиной вроде тебя сидеть. Держи хвост морковкой! Прибежит! А уж если беременная…
С такими неутешительными итогами Самоваров прибыл смотреть последний спектакль в Ушуйском драматическом театре. Он почему-то надеялся, что и Настя окажется здесь. Почему бы ей не поглядеть на ушуйского Уайльда? Может, она не доделала что-нибудь в своей сказочке про горошину и сидит сейчас наверху, под вздувшимся потолком, среди ведер и капелей, и красит марлю жесткой растопыренной кисточкой. А тут входит он с объяснениями… Если бы так! Все выглядело, как он и хотел: и сумерки, и капель, и пыльная лампочка. Только
Где он все это уже видел? Ведь это было, было! Где? Во сне? Геннаша, в гриме, в нарисованных червеобразных бровях, во фраке, мощно шагает по коридору, похожему на больничный. А навстречу ему, тоже во фраке, семенит Владимир Константинович Мумозин. Ведь было уже это? Самоваров даже зажмурился от досады.
— Уезжаете? А матрас и раскладушку вы сдали? — гневно вопросил Владимир Константинович, и на его груди затряслись картонные, обклеенные фольгой ордена. Самоваров не ответил и пошел вперед по коридору, вдоль дверей гримерок. Он увидел, как Альбина Карнаухова подмазывала что-то на лице. Она вглядывалась то в свое отражение, то в пришпиленную к зеркалу фотографию мальчика лет пяти. Когда она полуобернулась на проходившего мимо Самоварова, в ее крупных синих глазах воспламенилась такая ненависть, что она вскочила и захлопнула дверь. Зато другая дверь стояла нараспашку. За ней Мариночка Андреева, чертыхаясь, выколачивала тараканов из корзины с жирными поролоновыми розами. Тараканы разбегались по щелям с немыслимой скоростью, будто таяли. Голубое платье сидело на Мариночке куда лучше, чем на Тане.
Поодаль стояла группа английских лордов — ведь Уайльд писал из жизни английских лордов? Это косвенно подтверждало присутствие малинового пиджака и желтого капронового банта среди фраков. Малиновый лорд явно должен был выходить в последнем акте и не произносить ни слова. Другой лорд, во фраке, был необыкновенно красив, а руки держал все время глубоко в карманах.
— Чего ты томишься? Выпей! — тепло советовал этот лорд третьему лорду, тоже во фраке.
— Не пью, — отвечал третий лорд. — Не пью я больше, Лешка. Даже к Кучуму сегодня не пойду.
— Ну и дурак. Играешь ведь черт знает как! Текст не помнишь, спишь на ходу, коленки не гнутся. Хуже Уксусова! А хуже Уксусова не бывает.
— Я хуже. И пусть.
— Да брось ты кукситься! Это позор просто — так беситься из-за баб. Все они зверушки. И у всех у них одинаковая…
Тут Самоваров услышал глухой удар. Так и есть, наследственные ухватки! Это Глеб Карнаухов схватил красивого Лешку Андреева и изо всех сил стучал им о пожарный щит. С грохотом обрушилась красная лопата, а красное ведро беспокойно качалось из стороны в сторону. Но если Геннаша (во всяком случае, на памяти Самоварова) тряс свои жертвы понарошку, для острастки, то Глеб всерьез терзал Лешку. Красивая Лешкина голова со странным звонким стуком билась о красный щит. Лешка еще и потому был абсолютно беззащитен, что не успел выпутать руки из карманов.
Самоваров бросился к дерущимся и оторвал Глеба от Лешки. Глеб обернулся и замахнулся было кулаком, но Самоваров перехватил удар и заломил Глебову руку за спину. На шум уже сбегались ушуйцы-реалисты, костюмированные английскими аристократами. Первой подоспела Мариночка и с размаху стукнула Самоварова по голове корзиной с розами.
— Вот дура! — хмыкнул ее прекрасный супруг и сам получил точно такой же удар. При этом из корзины вывалился последний, недужный таракан и тихо, устало, не обращая внимания на шум и крики, побрел под плинтус.
— Боже! Что он сделал с тобой! — крикнула подбежавшая сзади Альбина. Она попыталась отнять Глеба и сильным бедром отпихивала от него Самоварова.
— Господа! Господа! Это неуважение к зрителю! Дан второй звонок! Геннадий Петрович уже на сцене, в гамаке! И ваше место на сцене, госпожа Андреева!.. А, господин Самоваров, и вы тут! Может быть, ответите наконец на мой вопрос о матрасе и раскладушке? Мы, видите ли, не можем больше слепо доверять недостаточно зарекомендовавшим себя лицам! — поддал жару и Мумозин.
Самоваров в упор смотрел на злое, взмокшее под гримом лицо Глеба. Он никогда не видел его так близко. Глеб не походил ни на мать, ни на отца, но такой же был мускулистый и крупный, той же нездешней буйной породы.
Меж Глебом и Самоваровым, кроме Альбины, пыталась втиснуться и совершенно обезумевшая Мариночка.
— Он подкупленный, он подкупленный! — вопила она уже совершенную ерунду и пыталась расцарапать щеку Самоварова. Мумозин попробовал ее урезонить:
— Госпожа Андреева! Ваше место в гамаке, на сцене!
— Пошел вон! — взвизгнула Мариночка, ткнула острым локтем в его картонно-орденоносную грудь и снова накинулась на Самоварова. — Не слушайте его! Купленный, купленный! Глеб, я знаю! Он ведь подъехать хочет, разнюхать все! Но я не дам! Я на своем стоять буду. Только помни, Глеб! Ничего с тобой не случится, пока я на своем стою!
Глеб рванулся к Мариночке:
— Чего орешь: «купленный»? Чего я должен помнить? Может, и ты меня купила? Думаешь, на крючок поймала? Не выйдет! Никто, больше никто! И никогда! Я сам по себе! И не прошу меня выручать, потому что не задаром! Нет, не надо! Мне все равно. Может, я как раз и хочу, чтобы все знали…
Мариночка, спасая его, перекрыла последние слова совсем уж нечеловеческим визгом. Самоваров устал держать Глеба и шепнул ему на ухо:
— Не дергайся так! Слышал третий звонок? Надо кончать эту массовую сцену. Успокойся, не кричи, не надо скандала. Чего теперь кричать?
«Вот уже и словечки Лены Кульковской полезли, — удивился себе Самоваров. — Ну, все, теперь успокоится герой. Только по-людски ли?» Глеб действительно на минуту замер, и взгляд его немигающих глаз остановился. По восковому от грима лбу со взмокших волос сползала капля пота. «Как в Голливуде!» — только и успел подумать Самоваров, потому что Глеб вырвался, разбросал в стороны английских лордов и побежал по коридору, крича:
— Ленька! Где Кыштымов? Ведь здесь же терся где-то! Ленька, надевай фрак! Я сегодня не играю! Заболел! Острый живот! Идите все к черту!
Самоваров не поспевал за ним, да и хитросплетения закулисных коридоров знал не так хорошо. Он только успел одеться и бросился к служебному входу.
— Карнаухов Глеб не выходил? — спросил он на ходу.
— Выскочил недавно, накрашенный весь. Прямо со сцены, что ли? Без шапки! Как угорелый бежал. Вроде, еще десяти нету; он в десять часов всегда несется, уже умытый. В десять его не удержишь! Чего сегодня так рано рванул? До десяти еще, как до Луны…
Самоваров не дослушал разглагольствований вахтера Бердникова и вышел на улицу. Что делать теперь? И зачем что-то делать? Разве он купленный, нанятый, как вопила только что Мариночка?
Сумерки серели, тускло поблескивал гололед. Гололед все и решил. Если бы Глеб исчез, сбежал, растворился, Самоваров, наверное, оставил бы все, как есть. Мариночка все равно, как обещала, будет стоять на своем. Ее можно уличить во лжи, но кто будет этим заниматься? Мошкин, похоже, не особенно-то и хочет найти и покарать убийцу. И все же куда девать уверенность, что вот он, убийца Тани Пермяковой, промчался только что мимо веселых театральных колонн?
Гололед все решил. Если бы не гололед, Глеб давно был бы уже далеко, и Самоварову ничего не оставалось бы, как брести ночевать на вокзал. Но сейчас он увидел Глеба — крошечную фигурку, карабкающуюся на огромную, пестро-черную от деревянных особнячков ушуйскую гору. Не так далеко ушел, вон он, как на ладони. Ушуйские улицы не блещут освещением, зато малолюдны. С театрального крылечка далеко видно, полгорода. И фигурка эта спешащая видна. Куда он? Самоваров уже представлял себе расположение ушуйских улиц и понял, что спешит Глеб не домой и не к вокзалу спасаться бегством. Куда же еще, как не к Кучуму! Все равно, к дяде ли Андрею, к спасительной ли отраве — но туда…
Самоваров на обочине, за краем натоптанной ледяной дорожки нашел-таки полоску снега, похожего видом и шорохом на грязный мокрый сахар. По этой сахарной полоске можно было одолеть подъем, не рискуя расшибиться на льду. Самоваров со своим протезом не смог бы взбежать на скользкую гору с такой ненормальной легкостью, с какой бежал Глеб. Наверное, и сам Глеб так не смог бы при других обстоятельствах, но сейчас бешеная бессознательная сила толкала его в спину — слишком хотелось выпрыгнуть из своей шкуры, из этого вечера, из этого мира, где все так плохо устроено. Только движение давало спасение и иллюзию, что он что-то делает со всем этим, что-то меняет по своей воле, и Глеб продвигался огромными прыгающими шагами, нисколько не боясь упасть. И не падал!
В «Кучуме» Самоваров подошел к первому попавшемуся молодому человеку из челяди (их лица все казались знакомыми, а кто из них какого был ранга, он не вникал):
— Мне нужен Глеб Карнаухов. Он ведь у вас?
Молодой человек пожал плечами и повел Самоварова в красные грохочущие потемки. Только бы Глеб был здесь! Иначе что делать Самоварову с тем, что знает он один? Кое-кто, возможно, догадывается (Геннаша? Лена? Мариночка?), зато Самоваров точно знает: это Глеб убил Таню. Самоваров дал убийце понять, что знает, кто убийца. И убийца, которому так невтерпеж было таскать в себе свою тайну, что он криком готов был кричать (и закричал!) о ней, вдруг испугался. Самоваров этого и хотел — окончательно хотел убедиться, что нет никакой ошибки. Сам вспугнул — самому теперь и делать что-то надо. Глеб мертвой хваткой вцепился в жизнь. Он опасен. Он и раньше был опасен, давно опасен — раненый зверь с привычно гниющей раной. Он и привык, кажется, к ране, но только тронь, только неловко двинуться заставь — боль зальет ему глаза, и пойдет он крушить не глядя. Теперь же, наново израненый и закапканенный, он все может. Примется еще с перепугу свидетелей убирать, Мариночку ту же. Все сейчас детективов начитались, знают, что надо делать… Самоваров поежился, когда вспомнил, как стучал неживо и громко Лешкин череп по пожарному щиту. Кто раз убил, тому больше не страшно. Больной, безжалостный зверь.
Кучумовский молодой человек вел Самоварова в тот самый угол, где вчера сидел с котлеткой Геннаша, злой и несчастный, а цветные огни заливали его попеременно то зеленым, то малиновым светом. И Глеб был здесь. Семейное местечко, что ли? Самоваров остановил официанта за рукав. Тот понимающе исчез. До Глебова столика было шагов десять. Глеб Самоварова заметил, даже качнулся было к выходу, в сторону, но все-таки усидел, застыл неподвижно и ждал. «Вот, нашел я его, вычислил, как и хотел, — подумал Самоваров. — По следу за ним шел, по снегу, след в след, как Мухтар какой-нибудь; высматривал его спину впереди, старался угадать его желания и порывы, — и угадал! Я самое главное про него знаю. Но я ведь даже с ним не знаком! Еще вчера мне от него ничего не было нужно. А сегодня, как железный капитан Стас выражается, он — мой клиент…»
Самоваров медленно пошел к столику. Главное — осторожность: помнить, что зверь больной, что отрава в нем бродит и хмель, а за ними ничего не видно. Неужели он таким и «Последнюю жертву» тогда играл — метался по сцене, фосфоресцировал воспаленными зрачками и поразил даже равнодушного к театру Самоварова? А на другой день взял и позвонил Тане, а та — Дездемона, глухая ко всему, что не она — наболтала ему обычной своей головокружительной чуши, запутала, заманила. Ей всегда такое сходило с рук. Откуда ей было знать, что делать этого нельзя? Она так привыкла никого не жалеть!
— Добрый вечер.
Глупое приветствие, Самоваров тут же сообразил это, но твердо уселся за столик, где уже стояла початая бутылка кучумовки — наилучшей, беспримесной. Глеб в ответ только криво усмехнулся. Умел он особенно, глумливо усмехаться. И на фотографии в фойе запечатлена та же гадкая улыбочка. Когда, интересно, у него она появилась? Тогда ли, когда обожаемый папочка отобрал у него невесту? Или раньше?
Самоваров знал, что теперь нельзя теряться и фальшивить. Надо сходу показать, кто здесь главный.
— Что ты теперь собираешься делать? — в лоб спросил он. Хотя улыбочка Глеба застыла, остановилась, сам он, по всему чувствовалось, готов к бою. Он смыл грим в кучумовском туалете, сидел теперь собранный, трезвый еще, со следами расчески на влажных волосах. Пай-мальчик. Отпираться будет.
— Ничего, — ответил Глеб и подержал еще улыбочку на лице.
— Надеешься, что Андреева по-прежнему будет врать? — снова быстро сказал Самоваров. Только бы не дать ему пьесу какую-нибудь затеять, пустую болтовню; лучше уж пусть отпирается.
Но Глеб хорошо подготовился.
— Это вы о чем, простите?
Актер! Что ему стоит сыграть искреннее удивление!
— О том, что твое алиби, дружок, держится на показаниях Мариночки. А она врет. И, кстати, это может ей самой выйти боком. Не говоря уже о тебе.
— Какое алиби, гражданин начальник? — осклабился Глеб. — Что вы такое рассказываете?
— Не паясничай, — спокойно продолжил Самоваров. — Той ночью ты ездил к Тане. Мариночка тебя покрывает, но это дело временное, поверь мне. Как думаешь, долго она продержится со своим враньем, если ее, к примеру, посадят в камеру к уголовницам? Есть, знаешь ли, такие камеры… Пресс-хаты называются…
Зверь был совсем больной: участливый тон сработал вернее, чем жестко-обвинительный.
— Какое мне дело? — снова скривился, но уже без давешнего превосходства Глеб. Вероятно, прикинул и на себя возможность оказаться в кутузке. — Она ничего не знает. Пусть врет. Мне не надо, я не просил. Это ее дело. Ее и спрашивайте. Только не надо меня брать на испуг. Никто ничего не знает!
— А тут ты ошибаешься! Все про тебя известно! И как ты вечером Татьяне звонил, и о чем говорил, и как она тебя к себе позвала, и как ты пришел, и как…
Больше Самоваров ничего не знал. Только понизил голос на последнем «как», чтоб ясно стало: самое страшное тоже известно.
Глеб перестал улыбаться.
— Круто, — сказал он одобрительно. — Вы точно — специалист. Дядя Андрей говорил, что вы супер, а я не верил. Слишком вы неказисты. Вот я дурак был! Чего ждать от казистых? Лешка у нас казистый, лучше не надо, а толку? Да, все правильно… Только чего вам от меня надо? Я видел, вы шли за мной. От «Кучума» оглянулся и увидел — идете. И раньше чувствовал, в театре еще, что не отпустите. Вам все эти допросы для чего понадобились? Думаете, дяде Андрею все это нужно? Меня топить? Он этого от вас хотел?
— Этого. Правды.
Глеб задумался.
— Вот как, значит. И он! Ну, да, конечно — в наших газетках вонючих пишут, что это он ее придушил. Как Кеннеди Мерилин Монро. Кретины! А он, значит, выкрутиться хочет, на меня свалить? Не ожидал.
— Почему же свалить? — возразил Самоваров. — Он ведь никого не убивал. Почему бы ему не узнать, кто же убил на самом деле?
— Не докажете! Чем? Чем?
Глеб твердил это, как заклинание и улыбался криво, и столик подталкивал на Самоварова, но уже совсем растерялся, потянулся к спасительной кучумовке. Самоваров ловко схватил бутылку и поставил рядом с собой под стул.
— Так я тебе и сказал, чем докажу, — спокойно ответил он. — Не пей при мне, противно. Я не люблю.
— Да ничего у вас нету! — не сдавался Глеб. — Все равно никто ничего не знает! Если я и дома не ночевал, как, может, Маринка соизволит вспомнить, то что из этого? Не помню я, где ночевал. Пьяный был. У женщины ночевал. Не помню, у какой. Мало ли их? Не помню. И так далее.
— Я так и думал, что ты трус, запираться начнешь, юлить, хлыздить… — вздохнул Самоваров. — Только ерунда все это, ты же и сам понимаешь. Даже папа твой знает, где ты в ту ночь был и что делал. Точнее, сделал.
У Глеба вытянулось лицо:
— Ну это вряд ли!
— Знает, знает! — подтвердил Самоваров. — Затрудняюсь сказать, откуда. Может, просто почувствовал, сложил два и два… Иначе почему он, по-твоему, следствие путает? Скрывает, где он сам тогда ночевал? По секрету тебе скажу: алиби у него железное. Так что это он от тебя следствие отвлекает! Как перепелка хищника от гнезда ведет, отманивает, даже прихрамывать начинает. Вот Геннадий Петрович и прихрамывает. Вероятно, вину за собой знает и…
— Зачем это
— Тогда это тогда, — рассудительно возразил Самоваров. — Ничего ведь не вернешь. К примеру, если бы в
— Не-е-ет! — протянул тоскливо Глеб. — Все было бы так же. Рано или поздно… Я не жалею, если хотите знать. Только противно очень. Ну, да мне не привыкать! Мне давно уже все противно! Почему, думаете, пью? Кайф ловлю, блаженство неземное? Или кураж? Или облегчения, думаете, ищу? Как бы не так! Плохо мне от водки, тошнит, все нутро выворачивает. У меня ведь тоже язву нашли, как у Леньки Кыштымова. Удивляться нечему — у всех психов обязательно язва. И болит эта штука невыносимо, жутко. Называется кинжальная боль, медицинский термин такой красивый. Меня отсюда на «скорой» увозили! А я все равно пью. Мне тошно, противно жить, и я пью, чтобы противность эту другой противностью перекрыть. Как только скрутит по-настоящему, так сразу главную боль и противность забываешь. Клин клином! Каждый вечер выпил — забыл! Меня тошнит просто! Язва! И все!
«Он таки на Геннашу больше похож, — решил про себя Самоваров, разглядывая Глеба. — На больного, помятого Геннашу в молодой накладочке». Красные и зеленые лампочки замигали — должно быть, на сцену выпрыгнул давешний мужской балет. От этих перемигиваний прояснилось фамильное сходство. Только Глеб был острей, бледнее и бессмысленней Геннаши.
— Вы дяде Андрею доложили уже? — вдруг спросил Глеб. — Нет, ничего у вас не выйдет. Он покроет, он не допустит…
— Не в том дело, — переход был неожиданным, но Самоваров гнул свою линию. — Тебе надо следователю сдаваться. Если хочешь, могу поспособствовать…
— Это с какой же стати? — снова взвился Глеб, чего Самоваров от него никак не ожидал.
— Опять за рыбу деньги! — возмутился он. — Да ты что, в самом-то деле? Ты понимаешь, что ты человека убил?! Жизнь у него отнял! Ты вообще-то хоть что-то соображаешь, или напрочь все мозги пропил?! Как ты с этим дальше жить собираешься?!
— А мне — по барабану все, понятно? — взъярился и Глеб. — Мне все тошно и противно, а я все равно жить буду, ясно вам?! И пить буду водку эту поганую. И драться буду — с этими рожами мерзкими! Я ничего не чувствую, понятно вам?! Даже боли! Даже страха! Пусть меня насмерть забьют!..
Его надо быстренько успокоить, понял Самоваров, иначе он своими криками толпу вокруг себя соберет.
— Слушай, жертва обстоятельств! — повысил голос Самоваров и даже ладонью по столу прихлопнул. — Заткнись, быстро! Смотреть противно! Папа, видите ли мальчика обидел!.. Э-эх… Талантливый человек, а на такие пошлости и глупости растратился!
— Ага, талант! Талантище! Я — Чайка! — Глеб шутовски захлопал руками, изображая крылья. — Кому только все это надо? Каким придуркам? В этой глуши? Все здесь уверены, что я бездарен, и только пьяный кураж меня на сцене вывозит. Я уж и сам не знаю, что вывозит… Но вывозит! На сцене я бог!.. Я — Чайка!.. А, может, и алкаш, и это водка за меня играет, как за Чехова чахотка писала — все эти сиреневые сумерки и охи сереньких людей. Я ничего не понимаю, и мне все равно.
«А в тюрьму ему обязательно нужно, — подумал Самоваров. — Оторвется там от пьянки, может, мозги на место встанут». Вслух же сказал другое:
— Лечиться тебе надо…
— Да бросьте вы! Все испорчено, и ничего не надо! Идите к дяде Андрею, или еще куда — на кого вы там еще работаете? Делайте доклад, тащите кандалы! Я ни о чем не жалею! Я ее задушил! Не мне, конечно, Отелло играть — папина роль. Он любит сложные гримы! А я… Нет, не жалею! Так нельзя с людьми!
— Не понял, — насторожился Самоваров. — Как нельзя?
— Как она. Она кто? Птичка серенькая. Особого рода существо. Сердечко колотится часто-часто, тысячу раз в минуту, и нормальная температура — сорок два градуса. Так, кажется, у них, у пернатых? Человек с таким сердцебиением помирает, а птичка скачет себе… Жила птичка в Нетске. Серенькая! И любила меня страшно — именно страшно становилось, что так не бывает. Серенькая птичка от любви похорошела — все диву давались. И играть вдруг начала, как никто, а ее чуть с первого курса не отчислили. Считалась бездарной! И как я мог подумать, что вдруг за одну минуту с нею такое сделается! Она другая сделалась за минуту, прямо на моих глазах — на сцене, между двух реплик, пусть и шекспировских реплик! И она бросила меня, она увела отца, она убила моего ребенка и стала той вдохновенной и неуправляемой потаскушкой, какой потом ее все знали. Понеслась душа в рай! Зачем она все это делала? Ведь глупо, глупо, без расчета и всяких чувств, я вас уверяю! Я один теперь знаю, кто она. Невзрачная девочка, которая страшно любит меня. А все эти извилистые выкрутасы… что это такое?! Я ей все время, все эти три года доказывал, что мне на нее наплевать. И наплевать!.. Вру, конечно… Но в определенном смысле все-таки наплевать. И она ведь тоже кому-то что-то все время доказывала. Не пойму, что и кому. Шехтман говорит, это у нее творческий процесс так проходил. Бред!
Глеб схватил пустой стакан, с раздражением повертел его в руках и поставил обратно. Как ни убеждал он Самоварова и себя, что ни о чем не жалеет, покоя ему не было, и только кучумовка и язва могли перебить эту боль.
В принципе, все было сказано, но Самоварову не хотелось так заканчивать разговор, потому что за последним словом должно было последовать какое-то действие, а как поступить, он еще не знал. Не вязать же ему Глеба на самом деле? Бежать, звонить 02? Или все же сначала рассказать Кучумову? Во всяком случае, нужно продолжать разговор, может, что-то по ходу и придумается. Да и Глеб пусть спустит пар, — пусть расходует энергию на слова. И Самоваров спросил первое, что пришло в голову:
— Я не понимаю, зачем ты это сделал. Понимаю, как, но — зачем? Неужели из ревности?
Глеб озадаченно посмотрел на Самоварова и пожал плечами:
— Низачем. Пьяный был. Не в стельку, конечно. Я в тот вечер пить начал только и решил позвонить. Она ведь уезжать собралась, билет свой всем в нос тыкала. Вот и захотелось сказать ей на прощание, на дорожку, какую-нибудь из ряда вон гадость. Отсюда, из «Кучума», я и звонил, и гадость говорить уже начал, а она вдруг своим свирельным голосочком (свирели немного сиплые, вы замечали? самый нежный звук — сипловатый!) заявляет то, что я всегда знал: она меня одного только и любила. Всегда! А эти кривлянья… Да не помню уже, что говорила! Меня как кипятком обдало. Я ведь с ней года два до этого не разговаривал. Конечно, репетиции, какие-то общие собрания, именины Мумозина — это было, но чтоб вот так… Ведь она к себе меня позвала! И я помчался! Чумной такой, уже немного набекрень, уже и язва в брюхо тычется — но все-таки меньше выпил, чем обычно. Бегу злой, ненавижу ее изо всех сил, думаю, трахну ее и гадость доскажу. Хотя, если б она сделалась хоть на минутку такой, как тогда в Нетске… Нет, не знаю…
Кривая улыбка сама собой возникала, раздвигалась на его лице. Никаких поводов улыбаться не было, поэтому улыбка похожа была на судорогу, на тик, а в глазах стояла пьяная и еще какая-то муть. На Самоварова он уже не смотрел, кажется, даже не замечал.
— За что? А вот представьте: прихожу к ней полусумасшедший от неожиданности и радости (да! сдуру и обрадовался — моя взяла). А она! Никакая нетская девочка меня не ждала — сидит на диване та же стервища в рваных колготках — к вечеру вечно у нее где-нибудь дырка или петля! Нога на ногу. Оказывается, это очередные ее выкрутасы! Фантазия ей такая пришла — вызвать меня и поглумиться. Дурь наглая во всей физиономии разлита… Нога на ногу… На шею мне виснет и заявляет: «Все, уезжаю из вашего поганого болота. Прощай, милый! В Москву! Нет, не к Горилчанскому, Горилчанский прошлое, но, мол, пробьюсь, пробьюсь, силы в себе чувствую — получится! Почему нет? Спать буду со всеми подряд, если понадобится, но пробьюсь! И так я три года потеряла. В Москве, поди, не знают, что есть такой город Ушуйск. Да и нету такого города! И вас всех нету!» Да она и раньше про это говорила. Станет у окошка, заведет: «И тьма покрыла ненавистный город…» Не то чтоб она дразнилась той ночью, просто в голову ударило поиграть со мной, поманить. Я так понял: победить захотела ненавистный город!.. И меня заодно. Или вместо. Я плохо помню, как все сделал. Пьянь, язва, обида — все в одном флаконе — и все от нее! Когда увидел, что она мертвая, испугался, конечно. Ручки дверные все обтер. Я и не хватался-то ни за что, так, на диван присел, на кровать потом, когда она в спальню пошла. Я ее не трахнул даже, как хотел… Не сказал ей даже ни слова. Как сдурел!.. Да все равно. Не жалко. Мне ни хуже, ни лучше. Три года назад было так же плохо. Она не существует уже три года. И дело с концом.
Самоваров не знал, что сказать. Собственно, он собирался как-то направить это темное дело в законное и человеческое русло, к каким-то удобопонятным берегам. Но ничего человеческого и удобопонятного не находил он в Глебе — ни раскаяния, ни даже страха за себя. Вернее, страх-то у него был, но исходил от организма, от мышц, кожи, остатка молодых сил. Но сознание на страх этот не откликалось. Серым кольцом текли привычные выученные мысли, потерявшие смысл обиды, стершиеся воспоминания — дремучий лес из трех сосен.
— Все это понятно, — сказал Самоваров, после некоторого раздумья. — Но это, увы, ничего не отменяет. Жертва остается жертвой. А убийца остается убийцей. Однако то, что ты рассказал, суд может истолковать как преступление, совершенное в состоянии аффекта, вызванного действиями самой жертвы. Есть, знаешь ли, такая юридическая тонкость… Дядя Андрей наймет тебе хорошего адвоката или двух, проведут судебно-психиатрическую экспертизу…
— Вы что-то совсем не туда заплыли! — откинулся на своем стуле Глеб. Видно было, что нарисованная Самоваровым перспектива вселяет в него ужас. — В психушку меня засунуть? Ни за что!
— Да брось ты, честное слово, ломаться! — презрительно сказал Самоваров. — Никто тебя в психушку не засунет. Наоборот, я думаю, Кучумов большие деньги отвалит за нужный, нужный — понимаешь? — диагноз. Думаю, они все сделают, чтобы тебя отмазать.
— Кто это — они?
— Да кто — клан ваш многочисленный. Папа, мама, дядя Андрей — они ж все тебя любят, как безумные. Еще и Мариночка Андреева. Видел я, как она вчера бесновалась, когда тебя били. А сегодня и меня самого чуть не зашибла…
— Любят? Меня? Они? — Самоваров тут же наткнулся на знакомую кривую ухмылочку. — Не смешите! Отца у меня нет. Он сам чудесно дал это понять. Он ушел, перестал здороваться, узнавать или даже делать вид, что узнает. А мать только и знает, что бегает за этим подлецом, завлекает, перекрашивается и молодится. Вот так! Я русский Гамлет! Я черт знает кто! Впрочем, уже представлялся: я — Чайка!
«Господи, да не творческий ли это у него процесс, как у Тани? — ужаснулся Самоваров. — Все, все они ненормальные!»
— Теперешние сопли дома Карнауховых не в счет, — продолжал Глеб. — Влюбленные воссоединились — папа с мамой — после всех этих гадостей. И счастливы! Но я здесь ни при чем Воссоединяться с этим проклятым святым семейством — никогда! А Мариночка тут к чему? Эта кобра? Я ведь имел глупость с ней даже сойтись. Великолепная женщина! Незабываемая! С вами когда-нибудь случалось такое: едите малину, кладете ягоду в рот, а в ней клоп малиновый сидит. И сладко, и проглотить противно. Лучше выплюнуть! Вот ваша Мариночка и есть клоп в малине. Впрочем, мне ничто не сладко. Все горько и противно, кроме… Слушайте, отдайте мою бутылку! Я за нее деньги платил. Дяди-то Андрея еще нет. Или есть? Заболтался я тут с вами… Вон стриптиз начинается, значит, десять, и хозяин тут. Бутылку!
Самоваров поставил бутылку на стол. Ему было противно и тошно. Глеб тут же налил в стакан, какие в заведении «Кучум» полагались для минеральной воды, и с отвращением, меленькими глоточками, выпил. На блюдце рядом с бутылкой темнели какие-то огурчики, но Глеб на них даже не посмотрел, а налил снова. «Без закуски. Голливуд, Голливуд, — подумал Самоваров. — Теперь от него толку не будет». Стало очень скучно.
— Это он?
Теперь Самоварову задали вопрос в лоб. А он ни на какие вопросы отвечать не собирался. Он-то уже устремился душою домой, к привычной своей и такой уютной жизни, к своему музею, к своим самоварам, которые вторую неделю пылятся в пустой квартире и отражают пузатыми и ребристыми бочками не умиленное хозяйское лицо, а только раздутый или поломанный серебром или медью (в каждом боку свой) прямоугольник окошка. Где это все? Зачем он застрял в этом дрянном городишке? Хотя бы до вокзала, до Анниной комнаты с кроватью добраться поскорее! Но нет, только он направился к выходу из красного кучумовского зала, провожаемый камланием группы в мехах и энергичным стриптизом, как высунулись откуда-то кучумовские вежливые атлеты и тихими конторскими голосами попросили пройти к Андрею Андреевичу. Самоваров остановился и подумал. Не драться же с атлетами! Но и отчитываться перед ханом (он ведь наверняка отчета ждет!) не хотелось. Нет, он не нанимался! Он вольный мебельщик! Впрочем, поговорить можно. Свинья Мумозин ведь ничего так и не заплатил; так пусть хоть Кучумов на него надавит!
Самоваров приготовился к продолжительной дипломатической беседе, но Андрей Андреевич — он так же, как и в прошлый раз, посиживал за ужином в своей директорской (ханской) ложе — сразу спросил в лоб:
— Это он?
И кивнул вниз, в зал. Самоваров не знал, там ли до сих пор Глеб или нет, но понял, что именно его имеет в виду господин Кучумов. Хан, как всегда, был спокоен и весом, но Самоварову показалось, что потемнел он лицом, поскучнел, и даже галстук вроде съехал немного набок, и пиджак не слишком элегантно расстегнут — обрисовывается круглыми складочками могучее ханское брюхо.
— Он, значит…
Андрей Андреевич шумно вздохнул и пропустил стопочку. В его маленьких, широко поставленных глазах — нечеловечески умных, такие бывают у слонов или у китов — слезилась застарелая грусть.
Ниоткуда возникший официант ловко поставил на стоявший перед Самоваровым прибор тарелку с мясом, налил в стопочку на две трети водки из графина и исчез.
— Я вчера еще это понял, — пояснил Кучумов. — Видел, что ты здесь терся, видел, как ты во время драки на него смотрел — и сам сразу вспомнил, что он не такой был какой-то последние дни. То не ходит совсем, пропустит вечер или два, то напьется вдрызг.
— Он говорил в театре, что неделю здесь не был, а забыл, что вчера дрался, — вспомнил Самоваров.
— Путается все у него в мозгах. Он ведь ненормальный почти. Генка его в Николаев везти собрался, к доктору какому-то — докторов много теперь, чудеса творят. Или врут. Но только к Глебке на кривой козе не подъедешь. Сам не согласится. Ничего! Раз такое дело, можно и силком. Принудительное лечение алкоголизма — знаем, проходили в советское время!
— Вы что, насильно его увезти хотите? — удивился Самоваров.
— А что ж делать? Теперь другой дороги нет. Я Генку не брошу. Давай выкладывай, что есть против Глебки? Менты докопаются?
— Не думаю, — честно ответил Самоваров. — Они, по-моему, и не горят особенно… А у Глеба есть алиби, хотя и ложное. Дама одна обеспечила, наврала, что он дома был всю ночь. Зато у Геннаши вашего алиби самое что ни на есть настоящее. Свидетели, документы…
Хан Кучум одобрительно хмыкнул:
— Дело. А ложное-то? Что, не годится?
— Пока годится. Если дама не передумает. От любви до ненависти, как известно, один шаг.
— Ничего, не передумает. Это я на себя беру. Это не проблема. А Глебку скрутим — и в Николаев.
— Послушайте, — не выдержал Самоваров, — вы собираетесь Глеба отмазывать, прятать, а это вряд ли получится! Он ведь сорваться может. Уже сейчас ему невмоготу — сегодня вечером он чуть было прилюдно не признался! Это же пытка для него. Он субъект нездоровый, с причудами — как бы чего не натворил еще!
— Ничего, ничего. Утихнет. Ко всему человек привыкает.
— Но не привык же он к Таниной измене! И вон как закончилось…
— Теперь присмиреет.
— Вряд ли! Он опасен. Он кидается на всех, он себя не помнит. Надо же людей оградить от его припадков!
Кучумов сосредоточенно жевал, набычив шею.
— Ты мне Генкино алиби давай, — отрезал он. — За это спасибо. А насчет людей свои заботы брось. Это мы сами. Знаем, каким людям что причитается. Про даму Глебкину я слышал. Тоже сгодится. Ложное алиби — не ложное, это без разницы… Ай, как плохо, что Глебка это! Чертовы журналисты про Мерилин Монро пока подзаткнулись, теперь про дом мой на Кипре верещат, но все-таки хорошо бы какого-нибудь маньяка приискать для Тани. Сейчас ведь маньяков всюду пруд пруди, а у нас что-то глухо. Надо бы, чтоб маньяк завелся, чтоб еще пару баб задушенных нашли…
У Самоварова по макушке ветерок пробежал, волосы шевельнул. Уж не собирался ли хан?..
— Да нет! — усмехнулся Кучумов. — Чего ты пугаешься? Я имею в виду, в морге неопознанных перебрать — много ведь мертвяков всяких находят, весна началась, тает, трупы из-под снега лезут… Господи, еще этим всем заниматься! И без них не оберешься…
От водки ли, от перспективы ли подыскивания подходящих мертвяков, от своих ли бед помрачнел Андрей Андреевич Кучумов. И Самоварову было невесело, и есть не хотелось на этот раз. Он так и не притронулся ни к тарелке, ни к рюмке.
— Да, неприятная история, — вздохнул он. — Когда все ясно, еще неприятней стало.
— Жалко Татьяну, — согласился Кучумов. — По глупости, по глупости! Жизнь человеческая — копейка. И не стоит ничего, и не помнит никто. Я-то знаю. Если б еще мать у нее была, а так… Кто поплачет? Кобели эти? Вряд ли. Сейчас уже кажется, что давным-давно все это было. Вот как: сам за себя стой, жалей себя, береги. Ушуйск еще хороший город, маленький, тут дольше судачить будут — значит, будут помнить. Выпьем.
Самоваров не ожидал такой концовки и не сразу сообразил поднять стопку за упокой. Закусив грибком, хан Кучум свесил голову и скучливо покосился в зал. Там гомонила публика, сверкало красным, топорщилось рогами и шкурами его заведение, отплясывал его стриптиз. Интересно, прав ли Мошкин, что скоро все это великолепие слопает кто-то другой?
— Ты куда? — спросил Андрей Андреевич, когда Самоваров поднялся и недвусмысленно подвинул свой стул.
— Надо мне, я спешу. Собственно, все ясно. А мне пора.
Кучумов вынул из бокового кармана пачку денег и не глядя протянул Самоварову. Тот удивился:
— Что это?
— Бери. Заработал. Все сделал, как надо. Бери.
Самоваров поколебался — за что деньги? Нет, он не нанимался! А дает-то как: без всякой, главное, благодарности, без спасиба. С другой стороны, глупо стоять сейчас и отнекиваться, ломаться. Мумозинский вопрос, оставленный на закуску, как-то не всплыл, не пришелся к слову. Что же, сойдет и эта пачка. Тем более, что Самоваров разглядел на верхней бумажке, в овальчике, брюзгливое бабье лицо президента Бенджамина Франклина. Пусть будет Бенджамин. И пусть хан сует не глядя, как кассирше в платном сортире. Все равно.
— Подвезти куда? — поинтересовался Андрей Андреевич.
— Спасибо, не надо. До свидания.
Оказывается, пошел снег. Снег возникал, юлил вокруг фонарей и исчезал в потемках, только мокрым тыкался в лицо. Город Ушуйск не слишком ярко освещался, и снег мог ночью прокрасться незаметно. Только с рассветом становилось ясно: он уже в городе, и стало бело, несмотря на весну. Но это будет завтра. Сейчас же Самоваров брел на вокзал. Вокзал был недалеко, совсем рядом посвистывал каким-то неугомонным осипшим тепловозиком. «Он ушел в ночь, — подумал о себе Самоваров. — Как в глупой пьесе».
Вокзал был пуст, огни в нем тусклы — всё приготовилось к сонной ночи без поездов и тревог. И Анна в своих комнатах для проезжающих устроилась вздремнуть на кушетке, под желтым клетчатым одеялом.
— Вы ко мне? — удивилась она Самоварову. — Что случилось?
— Случилось то, что я у вас ночую сегодня, а завтра прошу разбудить к московскому поезду. Вот мой билет, — добавил он, вспомнив утренний разговор.
— Понятно…
Спросонья Анна никак не могла прийти в себя и мучительно пыталась догадаться, что здесь понадобилось ночью этому человеку, и не таит ли его визит какую-нибудь опасность.
— Много у вас народу? — поинтересовался Самоваров, пока Анна списывала данные его паспорта в свои амбарные книги.
— Двое только, до Иркутска едут. Да еще в женской комнате девушка одна.
Дрема тут же слетела с Самоварова. Так-то, дружок, не ушел ты в ночь! Ничего ты не забыл! И не забудешь!
— И зовут ее Порублева Анастасия? — спросил он строго.
Анна потрясенно замерла на вдохе.
— Да… — пролепетала она. — Господи! Это что же? Как вы угадали-то?
— Ну-у, — рассеянно протянул Самоваров, — тут и угадывать нечего.
— Ну расскажите, а? — попросила Анна. — Как вы это делаете?
Очевидно, она решила, что Самоваров фокус ей показал, тем более, что он вонзил остановившийся взгляд в стопку наволочек в шкафу и выглядел очень загадочно. Это даже не лысый Ромео Карнаухов. Такой гость покруче будет!
— Я сама видела в цирке, как один мужик фамилии и номера паспортов угадывал. Правда, при нем была баба с баяном, и сестра говорила, что они как-то через баян номера передают. Разве это возможно? — завороженно шептала Анна. — А вы еще что-нибудь можете? Вот я по телевизору видела: один из Америки, чернявый такой, вроде армянина, часы с башней куда-то девал и еще какой-то экспресс… Господи!
— Вы что, испугались, что я поезд московский себе в карман положу и унесу? — улыбнулся Самоваров. — Нет, это все обман зрения. И у Дэвида Копперфильда, который вроде армянина, тоже обман. Иллюзия. Гипноз! Ничего спрятать нельзя, что есть на самом деле. Ничего! Все становится явным, все всегда на своих местах. Как вот этот у вас цветочек бордовенький. Как он называется?
— Ванька мокрый, — ошарашенно прошептала Анна. — Так вы и гипноз можете?
— Нет, нет, нет, я не выступаю в клубах и домах культуры, не лечу бородавок и энуреза, не ворую поездов и даже чемоданов. Я наблюдатель.
Анна понимающе закивала головой:
— Да, да, я, конечно, сразу должна была понять… Вы из органов! А эту… — она листнула книгу, нашла нужное, — Порублеву… вам, может, разбудить сейчас? Не надо? Тогда, может, не выпускать без вас? Я запереть могу, на окошках у нас решетки… Не надо? Ну, ладно, если что, попросите. Удивительно! Какой только швали у нас раньше не ночевало, а теперь всё выдающиеся люди пошли. Вы из Москвы, наверное? Фамилия ваша настоящая другая, конечно, потому что вы на задании. Надо же! Пошли одни выдающиеся люди у нас ночевать.
Самоваров вздохнул:
— Что поделать, наверное, я выдающийся. Суперстар. Супермен. Может быть, даже гений.
— Ты представить себе не можешь, что я тебе расскажу, — прерывисто задышал в трубку голос Насти. Самоваров привык уже к этому телефонному голосу. Уже не ухало, как совсем недавно, и не охлаждалось блаженно что-то под ложечкой (душа, должно быть?) при первых его звуках, при вздохах, усиленных расстоянием и несовершенством телефонной связи. Теперь Настя часто ему звонила. Причем звонила из его квартиры — их квартиры, что самое диковинное. Она именно там сидела сейчас, в передней, на табуретке. Она теребила и раскручивала провод. Эта привычка, конечно, милая, но негодная: уже булавочками стреляли в ухе помехи. Провод надо заменять!..
— Ты супу поела? — поинтересовался Самоваров строго.
— Да, немного. И вчерашнюю котлету. Супу тоже, я не вру! Я знаю, что суп необходим, но не будь занудой, лучше послушай, что было! Сначала помучайся любопытством… — она торжествующе помолчала, — и слушай!! Иду я в институте из скульптурной, думаю о своем — вдруг откуда-то сбоку кидается ко мне какой-то громаднейший мужчина. И со всего размаху падает на колени. Передо мной! Грохот от колен ужасный, штукатурка со стен посыпалась. Все вокруг замерли с открытыми ртами. А он стоит передо мной, коленями топочет и протягивает руки. В мольбе! Представляешь?
Самоваров уставился на вазочку с окурками. Вазочка, как и телефон, помещались на столе Галины Ивановны Проскурняк, хранителя отдела прикладного искусства Нетского музея. Своего телефона у Самоварова не было, звонили ему сюда, а Галина Ивановна деликатно перемещалась в другой угол. Самоваров считался молодоженом, музейные дамы поэтому относились к нему с особенной чуткостью, как если бы он тяжело заболел. Вот и сейчас суровый профиль Галины Ивановны, подчеркнуто уткнувшейся в книгу, выражал столько такта и отстраненности, что делалось неловко.
— Ты представил? — весело метался и потрескивал в трубке Настин голос. Картинка с неизвестным поклонником, гремящим коленками вокруг Насти, Самоварову показалась довольно противной. Он промычал в ответ что-то неясное.
— Теперь догадайся, кто это был!! — не унималась Настя.
— Жорж Дантес, надо полагать, — ответил Самоваров вялым голосом.
— Не очень угадал… но тепло. Действительно, это был аристократ. Шереметев его фамилия.
— Эдик?
— Он самый! Такой же громогласный и весь в опилках.
— Такой же? А почему бы он изменился? За два-то месяца? Хотя, если он на колени стал падать…
В Эдике прежде не замечалось ничего романтического. Может, крыша поехала? В Ушуйском театре это обычное дело. Только Настя-то чему так радуется?
— Теперь угадай, зачем он на колени падал? — последовал новый вопрос.
— Настя, детка, я не силен в угадайках. И вообще не на тахте лежу. Это солидное учреждение культуры… — начал Самоваров, имея в виду тактичный профиль Галины Ивановны и ее проникновенную, все понимающую улыбку.
— А, музейные ваши все вокруг сидят? — догадалась Настя. — Бедняжка, ты не хочешь выглядеть глупеньким в их глазах. Ладно, я постараюсь побыстрее. Тут такое, что я до вечера не дотерплю! Я взорвусь, до того рассказать хочется! Угадай!.. Ладно, не буду! Это пусть считается риторическим вопросом, раз ты не станешь отвечать. Угадай все-таки, зачем Шереметев на колени упал? Пошевелись как-нибудь, покашляй, чтоб я поняла — ты пытаешься угадать.
Самоваров покашлял.
— Никогда не догадаешься! — засмеялась Настя. — Он приехал пригласить меня делать сказку!
— Сказку?
— Да. «Принцессу на горошине»!
— Опять? Что за бред? — не выдержал Самоваров.
— Опять! Ту же самую! Спектакль пользовался успехом, и надо его возобновить. Вернее, декорации возобновить.
— А что с декорациями? — удивился Самоваров. — Марля протерлась, что ли?
— Марля была в полном порядке. Зато театр сгорел.
Самоваров даже присвистнул:
— Вот это да! Я думал, такое только в анекдотах бывает. И что, совсем сгорел, до основания?
— Нет, конечно, раз меня приглашают новую марлю красить. Но полтеатра сгорело, и в том числе столярка и все декорации. Вся живопись Кульковского! Все эти колбасные колонны из Грибоедова, стенка с цветочками из «Последней жертвы», балкон знаменитый из «Ромео и Джульетты» — вся нечисть! Жалко только, что Кульковский все быстро наново намажет. А так бы славно было, если б все это сгинуло навеки. Это же был позор, пятно на мировом театре! А пожар — знак судьбы. Никто ведь не знает, где и отчего у них загорелось. Не иначе небесный огонь.
— Представляю себе горе Мумозина, — заметил Самоваров. — Такой конфуз в реалистическом театре…
— Мумозина там больше нет.
— Как, и он сгорел вместе с твоей марлей? — не поверил Самоваров.
— Он не горит и не тонет, — ответила Настя. — Мумозин теперь в Омске. Наверное, ставит «Федора Иоанновича», шапки шьет. А в Ушуйске новый режиссер и полная, как видишь, смена декораций. В прямом и переносном смысле И балкон сгорел, и Шехтман уехал в Израиль, хотя и обещал, и Лео Кыштымов, и даже Андреевы.
— Да, эта группа поставит Израиль на уши, — посочувствовал Самоваров.
— Ты не понял! В Израиль один только Шехтман уехал, а Кыштымов, наоборот, в Санкт-Петербург. А почему бы и нет? Со Щукинским-то училищем! Андреевы — не знает Эдик, куда уехали. Кажется, в Хабаровск. Их Карнауховы таки выдавили. Наверное, Геннаша снова Ромео играть будет. И вообще всех-всех-всех. Они с Альбиной дружнее прежнего стали, так что никто перед ними теперь не устоит.
— Ну да! Геннаша за грудки хватает, а Альбина тут же сковородником, — вообразил Самоваров знакомую сцену. — Главное, им сейчас не возразишь, не посопротивляешься. Горе у людей. Им все можно.
Самоваров вздохнул. Господи, эти ушуйские гастроли, такие неудачные, никак не кончатся! Неужто Настя поедет снова красить дурацкую марлю? Он-то думал, что из Ушуйска новостей больше не будет, что тогда, в марте, все и закончилось, растаяло вместе с последним черным снегом.
Он уехал из Ушуйска московским поездом. Настю будить Анне не разрешил. Настя каким-то непостижимым образом проскользнула утром на перрон — Самоваров и сам не заметил. Он потом несколько раз прошелся вдоль всего состава, заглядывал в купе и на полки. Поезд пошел быстро, швыряя идущего Самоварова о двери и поручни, и колесами так стучал, будто дразнил. Самоваров все-таки в конце концов Настю нашел. Она сидела в купе вместе с какими-то толстыми тетками и явно их игнорировала, но, завидев Самоварова, фыркнула, отвернулась и начала нарочно что-то теткам говорить. Не хотела видеть его и слушать его объяснения!
Самоваров вернулся к себе в купе, лег и принялся разглядывать мелкие вентиляционные дырочки в потолке. В его груди медленно расползалось горячее и едкое пятно досады. Досадно было, что Настя им потеряна, досадно, что две недели пропали зря в этом глупом Ушуйском театре. Пачка зеленоликих Бенджаминов Франклинов, упрятанная здесь же, в кармане на груди, тоже была досадна. Ни за что получена пачка, а главное, он, Самоваров, как-то странно и двусмысленно выглядел в этой истории. Он поворочался с боку на бок и вдруг сел полке. «Фу! Досадно, противно! — повторил он сам себе, обладателю зеленой пачки, неудавшемуся любовнику, сыщику-кустарю без определенных целей. — Ведь с самого начала ни городок, ни театр не внушали доверия! Я и сам там несколько ополоумел. До того, что взялся покрывать убийцу?! Да никогда! Неправ Кучум, что говорит: нельзя в камеру этого глубоко пьющего душегуба, там ему конец. А куда его можно? И где не конец? И почему нельзя? Это женщин убивать нельзя, даже если они тебя и бросили. Вот пойду, скажем, и сейчас задушу Настю. А с какой стати?.. Нет, что-то делать надо. Не возвращаться в Ушуйск, конечно, но что-то делать! Мошкину можно и по телефону позвонить. Они там Кучумова теперь не сильно празднуют, нажмут на Мариночку… Да и Глеба только тронь — сам все выложит! И все, и нет алиби».
Успокоенный Самоваров снова опустился на подушку, сырую, с вмятиной посередине от чьих-то чужих неведомых голов, и закачался снова, глядя на дырочки, в такт дороге, в такт мыслям, которые наконец стали укладываться в нужном порядке. Но только через неделю он нашел время навестить своего друга, железного Стаса Новикова. Неделя была потрачена не на метания и муки совести, а на Настю, которая вдруг явилась в музей с гневной миной и такими блестящими глазами, будто Самоваров только сию минуту вырвал из цепких лап Мариночки свои высоконравственные штаны. Последовало объяснение, в результате которого Настя радостно и привычно бросилась Самоварову на шею. Как раз подоспел и обеденный перерыв, они отправились есть суп-рассольник в квартирку с самоварами, и Настя тут же водворилась в этой квартирке «навсегда-навсегда» — она знала, она давно знала, что это судьба! тогда в Афонине все и решилось! и ничего нельзя сделать!
Через несколько дней Самоваров пришел в себя и снова почувствовал досаду и противность, которые настигли его в поезде. Настя, сама участница событий, согласилась, что вышло довольно противно. Как раз пачка Бенджаменов ее нисколько не смутила, зато не понравилось, что расследование ушуйской тайны само осталось тайной, что истины никто не знает, убийца разгуливает на свободе, а Самоваров так и не прославлен в должной мере.
Железный Стас, известный работник областного уголовного розыска, друг Самоварова еще с тех баснословных времен, когда реставратор мебели сам был сыщиком, идеально подходил для исправления положения. Стас согласился встретиться. Настя очень хотела при этом присутствовать, но удалось дать ей понять, что разговор будет строгий, профессиональный, даже формальный, а вот потом, когда понадобятся всяческие показания, она возникнет и окажет посильную помощь. Кажется, она собралась и впредь распутывать все головоломные тайны с Самоваровым на пару.
— А если начнет Кучум про свои деньги говорить — швырни ему их! — напутствовала она Самоварова.
Но встреча едва не сорвалась. Самоваров уже бодро шел по коридору в направлении Стасова кабинета, однако Стас его не ждал. Стас, в куртке и кепочке, несся навстречу с решимостью, которая так и играла в его стальных сощуренных глазах. Решимостью дышали Стасовы насупленные брови и глубокие мужественные впадины на щеках, которые анатомы почему-то именуют собачьими ямками.
— Колян, старик, извини, — сказал Стас, сжимая ладонь Самоварова крупной жесткой рукой, — на сегодня отбой. Такая вышла ерунда — срочно в командировку еду. Поди слышал уже, что в Ушуйске?..
— Так ты в Ушуйск? А я только что оттуда, — удивился Самоваров. — И что же там произошло?
— Радио уже орет и телевизор, а ты не в курсе? Тамошний водочный бог Кучумов — кучумовку-то хоть пил? — застрелен у своей виллы при выходе из машины. Банальная заказуха. Как водится, киллер скрылся на краденых «Жигулях», «Жигули» нашли на выезде из города. И, как водится, план «Перехват» ни черта не дал. Тухлятина! Лучшие силы угрозыска в лице меня посланы тухлятину нюхать. Все знают, что это московские. И ни черта не выйдет…
— Бедный хан Кучум! — вздохнул Самоваров. — Не уберегся. Не слушался, не верил, что с ним так будет…
— Да ты уж не знал ли его? — насторожился Стас и перестал увлекать за собою Самоварова к выходу. Самоваров понял, что минута самая подходящая, чтобы избавиться, наконец, от досады, которая все ела его совесть с ушуйских времен.
— Еще как знал! — значительно ответил он. — Не далее как неделю назад я сказал ему, кто задушил актрису тамошнего театра. На него ведь вроде вешали…
— Актрису? Постой, постой, да, было что-то такое в сводках, — оживился Стас. — Тоже вроде тухлятина, только бытовая. Ты что же, на Кучумова работал?
— Нет. Так, стечение обстоятельств…
— Ты точно тот пострел, что везде успел! — поразился Стас. — Как сенсационная мокруха, так Самоваров где-то поблизости! Чего тебя в Ушуйск-то занесло?
— Я, собственно, за этим к тебе и шел. Хоть ты и спешишь, а все-таки дай мне минут десять. Не пожалеешь. С заказухой ничего не выйдет — так убийство актрисы раскроешь. Играючи! Все не зря съездишь. Пусть в глухомани знают наших!
Стас потер кулаком небольшой мужественный лоб, круто развернулся и двинулся по коридору в обратном направлении. Он отпер ключом дверь своего кабинета и усадил Самоварова на почетный бордовый стул. На этом стуле сиживали обычно самые нервные подопечные Стаса — стул под ними слегка кренился то в одну, то в другую сторону и внушал ощущение непрочности их положения. Опасливые свидетели и рефлектирующие подозреваемые цеплялись за исцарапанный Стасов стол, как за островок надежности, и облегченно кололись.
— Чаю не дам, — сразу заявил Стас. — Времени нет.
Самоваров помнил Стасовы желтые, на ниточках, пакетики с отвратительной трухой внутри, дававшие при погружении в кипяток гадкий бурый цвет и запах рыбьей чешуи. Поэтому он даже порадовался, что не придется огорчать друга отказом. Впрочем, не до чаев было теперь — свалить бы на Стаса тягостное ушуйское хозяйство. А Стас явно заинтересовался:
— Нет, ты скажи, как это ты на Кучумова вышел?
— Очень просто, — начал Самоваров. — Дело в том, что венецианский мавр Отелло должен был сидеть на двенадцати резных стульях хорошего стиля…
Когда Стас из Ушуйска вернулся, снег уже растаял. Весной такое бывает — в неделю белое станет черным, и покажется, что прошла вечность. Именно такая вечность прошла, когда Самоваров снова встретился со Стасом, и встреча была наконец-то с чаем — с самоваровским, не с трухой. В большом фарфоровом чайнике разбухали, раскручивались, как побеги весной, смуглые чайные листочки. На хорошем столике-бобике сияли пообтертой еще в позапрошлом веке позолотой чашки. Стас с Самоваровым занимали полу-антикварный диван. В мастерской у Самоварова сладко и благородно пахло деревом, лаком, еще чем-то пленительным и таинственным.
— Тихо у тебя, — изрек наконец Стас. Это было его главное впечатление от музейной идиллии. — Бегаешь, как собака, в разных антисанитарных местах, орешь, в дерьме копаешься, а некоторые завели себе такой вот уютик. И мебель у них из дворца.
— Мебель не моя, мебель на реставрации, — стал отпираться Самоваров.
— Ты ее сто тринадцатый год реставрируешь. Этот диван я уже лет восемь давлю.
— Он не представляет художественной ценности. Его пионеры с помойки принесли и музею подарили к какой-то годовщине Октября. Еще до меня. Неважный диван — ни гармонии пропорций, ни чистоты линий. Ширпотреб эпохи позднего модерна. Да ты к дивану не цепляйся, лучше расскажи, как съездил.
Стас вздохнул и отхлебнул чаю.
— Съездил, как и думал, так себе. Тухлятина. Приезжие какие-то Кучумова прихлопнули и отбыли в сторону Томска. Главное, не видел их никто. Бирюк этот дворец себе на отшибе выстроил — ни соседей, ни прохожих. Жены дома не было. Охранника вместе с ним пристрелили. И водителя. В общем, все умерли. Никто ничего не видел, а те трое киллеров — трое их было, хоть «Жигули» бросили, хоть чем-то нам заняться дали! — пересели на другую машину, и — адью! Вкусный у тебя чай! А чего он такой красный?
— Хороших кровей. А с актрисой как?
Стас ухмыльнулся:
— С актрисой как по-писаному. Местные лапти только рты поразевали. Раскрыто дело! Ты все верно вычислил. Прищучил я ту чернявую актрисочку, что соседу алиби делала — как миленькая призналась, что врала. Якобы с испугу перепутала. И не смотрел телевизор ее сосед, и не пел в ванной, а наоборот, явился домой во втором часу, сам с собой кричал что-то и хохотал. Может, роль учил, может, и нет… Самое смешное, что и свидетели нашлись потом, которые видели парня в кожаной куртке, в ночь-полночь выходившего из нужного подъезда. В доме напротив мамашка всю ночь в окно выглядывала: сын-восьмиклассник на дискотеке оттягивался, а она ждала-тряслась. Всякую мужскую фигуру, естественно, фиксировала, и видела, как наш герой вышел из подъезда. Еще на крылечке постоял малость, под лампочкой. Она хорошо его разглядела. И второго артиста видела, в длиннополом пальто, который потом себе вены резал. Тот зашел и сразу почти вышел. Только это много позже было.
— Глеба взяли?
— А некого было брать. Уже некого. Наш алкаш к тому времени уже Богу душу отдать успел — попал под поезд. Под московский! Утром. Он ведь пил — не просыхал, причем в последнее время повадился в вокзальный буфет. Раньше-то, говорят, он в кучумовском клубе набирался, а тут на вокзале терся! Наш психолог говорит, что это его к актрисе тянуло покойной. Что он ее провожать ходил, как будто она живая — ведь он ей уехать не дал и хотел вроде все вспять повернуть, будто он ее не душил. Какая-то такая дребедень. Я психологам не очень верю. Сочинялки это. Скорее, его из клуба турнули — непотребен слишком стал или не при деньгах. Кучум вон сам в ящик сыграл, кому же артист-алкаш был в клубе этом нужен? Вот и болтался артист по вокзалу. Пьяный, как зюзя, попал под поезд — не услышал, не увидел.
«Какой конец! — подумал Самоваров. — Ничто даром не проходит. Может, лучше бы все-таки в камеру? Геннашу с Альбиной жалко. Кучумова жалко. Таню жалко. Гора трупов. Как у Шекспира».
— Все, закрыто дело, утерли нос деревне, — продолжал Стас. — Всего-то было на пару дней работы — по окрестным домам прошлись, актриску чернявую к стенке приперли. Стервозная особа… Не пойму я баб!
— Почему это? — поинтересовался Самоваров.
— Ты мужа ее видел?
— Видел.
— Ну и как? Ведь Бред Питт (или как его там?) — отдыхает! Морда — просто из рекламы. И, по данным очевидцев, замечательно с бабами ловок. Секс-машина! Так на кой же ляд ей нужен был этот алкаш синемордый?
— Любовь зла, — философски заметил Самоваров.
— Неужели? Это радует. Тогда и у нас с тобой появляются шансы. Забьем Бред-Питту баки! Ты, я слышал, уже и женился, пострел?
И Самоваров в сто первый раз изложил старому другу историю появлении Насти в его жизни. Это была тяжкая обязанность последнего времени. Рассказывал он всегда кратко, но правду, хотя самому казалось, что он врет, что такого в жизни не бывает — и с ним тоже не было. Что же тогда такое — эти три месяца сумасшедшей весны, и суп-рассольник на двоих, и ежедневный веселый голос в трубке?..
— … Господин Шереметев, хотя господ у них уже отменили, Мумозин-то съехал… В общем, Эдик сказал, что не встанет с колен, пока я не скажу «да», — самодовольно сообщил веселый Настин голос.
— И ты сказала «да»? Или он до сих пор на коленках где-то мается? — спросил Самоваров.
— Я ответила неопределенно. Я ведь должна с тобой посоветоваться. Эдик согласился, что должна. Кстати, тебе прегорячий привет от Уксусова — помнишь такого, в малиновом пиджаке? И от Кульковского, разумеется, привет. Ты знаешь, они с Леной ждут ребенка. Правда, чудесно? Ты рад?
— Да. Я горжусь Кульковским. Лучше скажи, ты хочешь ехать?
Настя вздохнула с телефонным треском — конечно, это она в задумчивости провод крутит. Провод надо менять…
— Я не знаю, — наконец неуверенно сказала она. — Я бы хотела… было бы хорошо
— Так все и закончилось в апреле: и поезд московский, что Глеба переехал, и пожар… Мосты сожжены. Марля тоже сожжена. Настя, это судьба! Не надо никуда ехать!
— Хорошо, — кротко согласилась Настя. — Это будет справедливо. Хорошо то, что хорошо кончается. Или вообще кончается. Не еду! Тем более сегодня нам нужно в Ботанический сад.
— Зачем?
— Ты что, не слышал?
— Нет, — забеспокоился Самоваров. — Что там-то произошло? Пальму в кадке украли? Нашли труп в зарослях рододендрона?
— Не слышал и говоришь всякие гадости. Подумай!
— Не могу. Не умею. Ну, что же все-таки случилось?
— Зацвела сирень.