Он смотрит на людей и спрашивает:

— Как совершить коммунистическую революцию?

Он смотрит на людей, потрясенных видом родного города, безлюдного, разрушенного войной. И отвечает:

— Первое, что надо сделать, — это уничтожить частную собственность. Но существует материальная и нематериальная частная собственность. Эвакуация городов — это верная стратегия уничтожения частной собственности. Однако нематериальная собственность опаснее, она состоит из всего, что вы считаете «своим», это все, что вы связываете с собой, — ваши родители, ваша семья, ваши жены. Все, что вы называете «своим», является нематериальной собственностью. Рассуждать в терминах «я» и «мое» запрещено. Говорить «моя жена» неверно. Следует говорить «наша семья». Камбоджийская нация — наша большая семья. Именно поэтому вас и разделили: мужчины трудятся с мужчинами, женщины с женщинами, дети с детьми. Вы все под крылом Организации. Каждый из вас — мужчина, женщина, ребенок, является частью нации. Мы все — дети Организации, мужи Организации, жены Организации.

Знания, которые содержатся в ваших головах, ваши идеи также являются нематериальной собственностью. Чтобы стать истинными революционерами, вы должны очистить свои умы. Знания исходят от колониалистов и империалистов и должны быть уничтожены. Вы, вернувшиеся из-за границы интеллектуалы, привезли с собой европейские веянья, назовем их «продолжением колониализма». Поэтому первое, что вы должны сделать, чтобы участвовать в коммунистической революции, это опуститься до уровня простых камбоджийцев, крестьян, и очистить свои чувства.

Уничтожив всю материальную и нематериальную собственность, мы добьемся всеобщего равенства. Если же допустить частную собственность, то один будет иметь больше, а другой меньше, и эти двое уже не будут равны. Истинное равенство — это когда ни у кого ничего нет — ноль у него, и ноль у тебя. Если существует хоть малейшая частная собственность, мы уже не едины, и это уже не коммунизм.

СВОБОДА — ЭТО ОТСУТСТВИЕ ДИСЦИПЛИНЫ, ОТСУТСТВИЕ МОРАЛИ!

Кхиеу Самфан обводит взглядом возвращенцев. Но что он говорит? Какие слова?

Среди собравшихся был тридцатилетний Лонг Висало. Он защитил докторскую диссертацию по картографии в Будапеште. Позднее он станет послом на Кубе и заместителем министра иностранных дел. Не при Пол Поте, а при вьетнамском режиме, установленном в 1979 году. Режиме, снова загнавшем Кхиеу Самфана в джунгли.

Этот человек стал противником Кхиеу Самфана и помнит его слова, сказанные тогда в душном зале института.

С тех пор прошло больше двадцати лет.

Лонг Висало передает то, что помнит, английскому историку, вернее, переводит то, что помнит, на английский. Англичанин рассказывает мне. Я в свою очередь перевожу на шведский.

Что в результате остается?

От голоса?

От смысла?

Все, ничего или хоть что-то?

Так?

Когда наши братья и сестры из революционной армии, сыны и дочери наших рабочих и крестьян захватили Пномпень и другие города, они ужаснулись, увидев длинноволосых мужчин и юнцов в странной одежде, совершенно неотличимых от женщин. Наши национальные особенности, традиционный уклад, обычаи, литература, искусство и культура были полностью уничтожены американским империализмом и его приспешниками. Развлечения, темп и ритм этой музыки — все построено по империалистическому образцу. Ничего не осталось от традиционных, чистых, здоровых души и характера нашего народа, на их место пришли империалистические, порнографические, постыдные, извращенческие и фанатичные нравы.

— Ок Сакхун умер. — Хулио Хельдрес в этом точно уверен. Хулио Хельдрес — официальный биограф короля Сианука и с 1968 года находился очень близко к центру событий.

Сейчас он возглавляет правозащитную организацию в Пномпене. Он часто летает по делам в Бангкок, Париж и Сидней.

Ок Сакхун умер? Вы уверены?

— Я знал его. Он умер от рака в Париже, два года назад.

Я дошел до конца.

Спрашиваю о Сок Риме. Это имя ему ничего не говорит.

ФИЗИЧЕСКАЯ ПРИВЛЕКАТЕЛЬНОСТЬ ПОДРЫВАЕТ ВОЛЮ К БОРЬБЕ!

В канун нового, 1977 года Демократическая Кампучия разорвала дипломатические отношения с Вьетнамом. За неделю до этого Вьетнам оккупировал юг страны. Нападение было задумано в наказание за кровавые набеги красных кхмеров на приграничные вьетнамские села. После разрыва отношений вьетнамские войска быстро отступили.

Вплоть до этого дня противоречия между двумя соседями замалчивались перед международным сообществом. Вьетнам и Камбоджа делали вид, что остаются закадычными друзьями. Поэтому официальный разрыв был непоправимым шагом.

Военное соотношение сторон было однозначным. По численности вьетнамские войска превосходили, пожалуй, все камбоджийское население. У вьетнамцев было полно современного оружия, оставленного США. После многих десятилетий войны вьетнамская армия стала самой подготовленной в Юго-Восточной Азии.

Тем не менее Пол Пот решил играть по-крупному. Исторически уступки Камбоджи никогда не оправдывались. Поэтому он выбрал противоположную стратегию. В открытую противопоставив себя Вьетнаму и угрожая ему войной, он надеялся вселить неуверенность в ханойских лидеров. В случае заострения конфликта он надеялся, что могущественный Китай примет сторону Демократической Кампучии и предоставит ей необходимую военную помощь.

В одной речи Пол Пот сказал:

Однако он понимал, что это будет нелегкая война. Не на жизнь, а на смерть. Одна из двух наций будет уничтожена. Ему понадобится любая помощь.

Первые годы тотальной самоизоляции Демократической Кампучии давали Вьетнаму значительное преимущество в международных отношениях. Демократическая Кампучия должна была очаровать мировое сообщество, и если раньше все запросы о посещении страны категорически отклонялись, то теперь за короткое время Демократическую Кампучию посетило сразу несколько международных делегаций.

Сперва принимали только тех гостей, которые могли положительно высказаться о камбоджийской революции.

Началось все неудачно.

Югославские журналисты, которые приехали весной 1978 года снимать документальный фильм, были из дружественной страны. Но фильм получился не такой, как ожидали красные кхмеры. Детский труд, отчаянные взгляды крестьян, пустые, разрушенные города — эти кадры возмутили иностранных зрителей.

Позже фильм показали партийным чиновникам в Пномпене. Они жили изолированно в городе, и их единственным источником знаний о жизни в стране было «Радио Пномпень». Радиопропаганда плохо соотносилась с тем, что они увидели на пленке. Положение в деревнях вызвало у них шок. Ответственные за кинопоказ были немедленно арестованы тайной полицией.

В апреле 1978 года прибыла делегация от Компартии США. По возвращении домой Дэн Берстейн написал в марксистском издании «The Call»:

Темп нарастал. В начале июля приехала итальянская делегация, в конце того же месяца — группа из Бельгии. 29 июля 1978 года прибыли Петер Бишофф и Свенн Оге Мадсен из Коммунистической партии Дании. 12 августа Кампучия принимала четырех шведов.

В декабре 1978 года был сделан еще один шаг. Пригласили нескольких американских журналистов. Сначала приехала Элизабет Беккер из «Washington Post» и Ричард Дадмен из «Saint Louis Post Dispatch». В январе подобную поездку должен был совершить Стив Хедер из «New York Times».

Однако дело приняло неожиданный оборот. Элизабет Беккер и Ричард Дадмен приехали с Малколмом Колдуэллом, шотландским профессором, придерживающимся левых взглядов. В последний вечер в Пномпене Беккер и Дадмена разбудил шум. Неизвестный, вооруженный пистолетом, проник на виллу, где они жили, и ворвался в комнату Колдуэлла. Колдуэлл был убит тремя выстрелами. Стрелявший покончил с собой.

Официально режим обвинил в случившемся вьетнамских агентов. Но трудно представить себе, что они без посторонней помощи перебрались через границу, попали в усиленно охраняемый Пномпень, нашли нужный дом, нужную комнату и нужного человека. Негласно убийцу искали в рядах партии.

Очевидно, что это происшествие не с лучшей стороны характеризовало режим, который и так уже заклеймили как кровавый и жестокий. А тут еще убит официально приглашенный гость.

Существовало много версий того, кто хотел подпортить репутацию Пол Пота. Кто-то считает, что это был министр обороны Сон Сен, готовивший заговор. Другие утверждают, что убийство заказал Пол Пот после ссоры с Малколмом Колдуэллом. Сам Пол Пот впоследствии утверждал, что Ричард Дадмен был агентом ЦРУ и что в Колдуэлла стрелял именно он.

Смерть Малколма Колдуэлла так и осталась неразгаданной.

После этого Демократическую Кампучию посетила только одна международная делегация — из Канады. Тогда Вьетнам уже начал свою операцию «блицкриг — блицпобеда». 7 января 1979 года, через девять дней после того, как Пол Пот принимал канадцев, был взят Пномпень.

Красные кхмеры, однако, продолжали свою новую политику открытости. Иностранных гостей приглашали теперь посетить партизанские базы в джунглях. Демократическая Кампучия сохранила свое место в ООН, вьетнамское вторжение было осуждено.

В сентябре 1979-го Ян Мюрдаль снова вернулся к своим камбоджийским друзьям.

Делегация от американской компартии, в течение восьми дней гостившая у Пол Пота в апреле 1978 года, позднее напечатала фотоальбом «The New Face of Kampuchea»[17]. Фотографии напоминают снимки из отчета шведской делегации «Кампучия между двух войн». Один из американских делегатов, Дэвид Клайн, в предисловии пишет:

Он не толстый, но черты стали явно круглее. Я сравниваю фотографии партизанского лидера Салот Сара и премьер-министра Пол Пота. Так же и с остальными членами верхушки. Они раздобрели. Это неудивительно. Ведь, в отличие от большинства населения, которое перебивалось рисовой похлебкой, они не голодали.

Отнюдь.

Рассказывали, что министр иностранных дел Иенг Сари во время заграничных поездок не брезговал ассортиментом такс-фри. Гусиная печень, виски, швейцарский сыр.

Принц Сианук в своих мемуарах пишет, что во время домашнего ареста его снабжали японским печеньем, австралийским маслом, багетами и утиными яйцами.

Правда, добавляет он, как-то раз, когда он собирался приготовить блины фламбе, оказалось, что кончился ром.

Они женятся через полгода после знакомства. Анника Андервик и ее камбоджийский бойфренд Сромей. Ей двадцать восемь, он на несколько лет младше. Их свела организованная борьба против войны во Вьетнаме.

Два революционера. Он вот уже пять лет член леворадикальной группы камбоджийских студентов в Париже. Она — одна из тех, кто в 1968 году участвовал в захвате здания студенческого союза в Стокгольме[18].

Через неделю после свадьбы ему дадут новую стипендию и он уедет учиться на агронома в Северную Корею. Анника Андервик останется, не получив разрешения на въезд.

Его не будет два года. Потом он устроится на работу в дипломатическую миссию в Восточном Берлине, и они снова смогут быть вместе. У них родится сын, Пномпень падет, и мальчику дадут имя Серейка. Освобождение.

Два года в Восточном Берлине. Уже через полгода после революции посла, принца Сисоват Метхиви, призывают обратно. После этого никаких планов у миссии не будет. О ней словно забыли. Сромей печатает информационные брошюры о Демократической Кампучии, но у него нет собственных материалов. Он просто перерабатывает официальные отчеты из Пномпеня, делая их более западноевропейскими, более привлекательными.

Мир вокруг. Всё в движении. По ту сторону Берлинской стены идут суды над РАФ. США выводят войска из Индокитая. В июне 1975 года провозглашает свою независимость Мозамбик. В ноябре за ним следуют Ангола, Суринам и Восточный Тимор. Тогда же Испания покидает Западную Сахару, умирает диктатор Франсиско Франко. В январе 1976-го умирает пользовавшийся популярностью премьер-министр Китая Чжоу Эньлай. Через полгода после него умирает председатель Мао.

Не грустно ли было наблюдать за всем этим из застывшего Восточного Берлина? Сопереживать, но оставаться в стороне от всех этих потрясений?

В мае 1977 года миссия закрывается. Гуннар Бергстрём едет в Восточный Берлин помогать. Когда он приезжает, сборы идут полным ходом. То, что нельзя взять с собой, сжигают.

Затем: Анника Андервик с ребенком возвращаются в Швецию. Сромей через Пекин едет в Пномпень и пропадает навсегда.

Свет фар машин и скутеров. Велорикши как большие темные тени. После красных кхмеров правила дорожного движения так и не были введены. Я пробираюсь сквозь вечерний трафик. Правостороннее движение — это, скорее, рекомендация, а так водители обычно придерживаются той стороны, которая в данный момент наиболее благоприятна для проезда. Более или менее работающая анархия.

Улицы не освещены, высоко над крышами домов видны звезды. Прохладная ночь, кажется, что все люди куда-то идут.

Я останавливаюсь у простенького интернет-кафе. Компьютеры старые, соединение очень медленное. На потолке крутятся вентиляторы, я пишу письмо Хедде Экервальд.

Это сообщение о смерти.

Я подбираю слова. Ок Сакхун умер. Эти сведения можно считать проверенными. Революционер, с которым она многие годы поддерживала дружбу. Она потеряла друга. А я — моего самого важного свидетеля.

Из трех имен остается два: Суонг Сикын и Сок Рим.

ТОВАРИЩИ, ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ВЫ РАЗОБЛАЧАЕТЕ ВРАЖЕСКИЕ СЕТИ, ОРГАНИЗАЦИИ НЕТ ДЕЛА ДО ОШИБОК ВАШЕГО ПРОШЛОГО!

Мсье Сем предлагает мне закурить. Я отказываюсь, он констатирует, что настали другие времена.

Мы сидим на табуретках возле остановки такси за рынком Домкор в Пномпене. Перед нами — старый закрытый кинотеатр «Монором», давно пришедший в запустение. Я жду, пока мой шофер усадит пять человек на заднее сиденье. Я купил себе целое пассажирское кресло впереди. Обычно здесь сидят вдвоем. Мы отправляемся, рядом с шофером втиснулся еще один человек. Нас ждет три часа езды по ухабистой дороге.

Мсье Сем из тех мимолетных знакомых, вспоминая которых, невольно приписываешь им что-то экзотическое. Он плохо видит, вышел на пенсию, оставив службу в Министерстве финансов. Пенсии ни на что не хватает, поэтому он работает таксистом, курсирует между Пномпенем и бывшей столицей, Кампотом. Он говорит на безупречном французском, хоть и с небольшим камбоджийским акцентом. Когда я восхищаюсь его познаниями, он между затяжками сипло посмеивается:

— Вы изволите шутить, мсье, я уже сорок лет не говорил по-французски.

В 1975-м он был государственным чиновником в Пномпене. Во время эвакуации он отправился не в Кампот, а на северо-запад, в Пномкраван недалеко от Пурсата.

— Я говорил, что я заводской рабочий. А в Кампоте меня знали. Там бы меня быстро разоблачили.

Он был сильно удивлен, когда после 1979-го впервые увидел портрет Пол Пота.

— Пол Пот был Салот Саром. Понимаете, я учился в Пномпене, а на каникулах посещал дополнительные курсы. Их читали в частной школе, Тямраон Витиа. Я изучал математику и французский. Салот Сар был моим учителем французского. Приятный, но… решительный.

Он снова посмеивается и достает из нагрудного кармана шариковую ручку.

— Смотрите, — говорит он и пишет на ладони «Pol» и «Pot». Потом приписывает несколько букв, так что получается: «Politique» и «Potentate»[19].

Щурясь, улыбается:

— Сами видите, мсье.

Революция отменила не только частную собственность, религию и классовые отличия. Она также отменила случай.

Ничего больше не случалось без повода.

Все, что отрицательно влияло на борьбу, приписывалось заговору. Будь то сломавшийся плуг, лопнувший мешок риса, потерянная мотыга. Презумпция — контрреволюционный саботаж. Последствия — зачастую смерть.

Безликая контрреволюционная Конспирация была почти так же таинственно всемогуща и вездесуща, как сама Организация. Борьба между Конспирацией и Организацией была беспощадна. Все должны быть начеку. Стоит революции на секунду расслабиться, и она проиграет.

Сон Сен, министр обороны и ответственный за внутреннюю безопасность, на частых партийных собраниях постоянно повторял, что даже тривиальные события — это спланированные выпады против революции. Этот худой человек в очках, бывший учитель, приводил примеры: мелкое воровство, кто-то стучится по ночам в двери, кто-то нагадил на дорожке.

Все это — дело рук агентов. Если кто ставил под сомнение его анализ, сам попадал под подозрение.

Такие рассуждения — результат мировоззрения, которое сегодня, в XXI веке, кажется неприемлемым в либеральном западном мире. Оболочкой, разумеется, был коммунизм, но Сон Сен и его товарищи по партии толковали Маркса и Ленина немного по-своему. (Или «Макс-Ленина», как это написано в некоторых документах.). Собственное идейное наследие, национализм и влияние Китая сыграли решающую роль в формировании камбоджийского коммунизма.

Подобно Сталину, Пол Пот был убежден, что ход истории предопределен. Марксистско-ленинские теории рассматривались как научные истины, как законы природы. Революция поэтому была не просто необходима, она была неизбежна. Отсюда одно из любимых высказываний Пол Пота о том, что не стоит хвататься за колесо истории — руки оторвет.

Колесо катилось, и он знал куда, несмотря на то, что все свидетельствовало не в пользу революционного развития. Даже когда в начале 1960-х ему пришлось уйти в джунгли, когда камбоджийские коммунисты полностью зависели от Вьетнама и ряды их были неприлично малочисленны — даже тогда они не сомневались. Перебежчиков можно было пересчитать по пальцам. Борьба продолжалась.

И несмотря на то, что все без исключения отрицали возможность революции в Камбодже, она состоялась.

Пол Пот оказался прав, вопреки прогнозам всех мировых экспертов и аналитиков. Только он смог предугадать историческое развитие.

Это было последнее доказательство того, что он верно понял историю. Он держал сценарий в руках. Он оказался прав, а все остальные ошибались, значит, он не ошибается никогда. Марксистско-ленинская наука приобретала почти религиозные измерения.

Несмотря ни на что, красные кхмеры победили. Революция подчинила себе внешние обстоятельства. Она победит все.

Когда же риса собрали меньше, чем планировали, когда, вместо того чтобы широко шагнуть в современный мир, Камбоджа неловко споткнулась на пороге, виновато было не планирование — революция оставалась непогрешима. А что расчеты основывались на цифрах десятилетней давности и не учитывали ущерб, причиненный стране войной и бомбежками, роли не играло.

Вот тут-то и вступают в дело «загаженные дорожки» Сон Сена.

В осложнениях, должно быть, виноваты враги. Конспирация. Те, кто «копают изнутри». Такое происходит внутри партии, но также внутри каждого индивида.

Граждане должны проверить себя и напрячь свои силы. Виновные должны быть разоблачены и затем уничтожены.

ТВОЯ ЛЮБОВЬ К ОРГАНИЗАЦИИ ДОЛЖНА БЫТЬ БЕЗГРАНИЧНОЙ!

Я не помню выступления Исуп Кантхи на площади Сергельсторг, после того как мы выкрикивали имя Киссинджера. Мои воспоминания на этом обрываются.

Исуп Кантхи работал в камбоджийской дипломатической миссии в Стокгольме. Он был женат на принцессе и имел репутацию плейбоя. В восемнадцать он познакомился с принцем Сиануком, который был на семь лет его старше. Оба увлекались верховой ездой и надолго сдружились.

Двадцать восемь лет спустя, вечером 17 апреля, он выступал на площади Сергельсторг в качестве пресс-секретаря Королевского правительства национального единства Камбоджи. Я не помню его выступления. Мне было два с половиной года, и, вполне вероятно, к тому времени я уже уснул.

Он сказал, что все эти годы борьбы он чувствовал поддержку шведского народа. Он благодарил Швецию от имени принца Сианука и освобожденной Камбоджи.

Полторы тысячи человек на площади ликовали.

Я не помню его голоса. Но я знакомлюсь с ним через двадцать девять лет. 146 рукописных страниц по-французски. Простые, нелинованные страницы. Заголовок гласит: «Признания шпиона Исупа Кантхи». Почерк аккуратный, несмотря на то, что эти 146 страниц написаны меньше, чем за две недели. Две недели — это очень долгий срок для тюрьмы S-21, Сантебал-21, или «специального подразделения» сантесок — тайной полиции.

Объединенные группы НФОЮВ в 1974 году собрали пожертвования в поддержку камбоджийской революции. 25 тысяч крон в два этапа было передано Исуп Кантхи. В 2005 году эта сумма соответствовала бы четверти миллиона крон[21]. После этого пожертвований не поступало. Демократическая Кампучия «рассчитывала на собственные силы» и не принимала никакой благотворительности.

Но до этого к шведам обратился Ок Сакхун, живший в Париже. Он любезно просил их начать сбор пожертвований в пользу революции.

Гуннар Бергстрём вспоминает, что был удивлен: «Ведь мы уже передали довольно большую сумму».

Об этом во французской миссии ничего не знали. Они объяснили, что деньги, вероятно, так и остались в бумажнике Исуп Кантхи. Гуннара Бергстрёма попросили в будущем пересылать возможные пожертвования напрямую в Париж.

В декабре 1975 года Исуп Кантхи получил приказ вернуться в Пномпень на ежегодную «дипломатическую конференцию». После этого он и многие другие вызванные на родину дипломаты бесследно исчезли.

Шведские деньги несколько раз упоминаются на этих 146 страницах признаний. Поначалу Исуп Кантхи настаивает, что он в должном порядке отчитался за них перед Министерством иностранных дел. Но только поначалу.

Когда Исуп Кантхи вернулся в Пномпень, его вместе с другими дипломатами отправили на овощные поля в Пхумтонг.

Его арестовали 9 сентября 1976 года. Именно тогда он и начал писать «признания».

146 страниц написаны между 23 сентября и 4 октября. Они написаны от руки, красивым почерком. На последней странице — подпись следователя, проводившего допрос.

Исуп Кантхи пишет историю своей жизни. Пишет и о своем ближайшем окружении. О жене и шести детях. Называет возможных предателей. Один из них — Ок Сакхун.

Он рассказывает о времени, проведенном в Албании. Потом о Стокгольме. О шведской газете «Aftonbladet» и Ионе Такмане, депутате риксдага от ЛПК (Левая партия — Коммунисты). О роскошных приемах по случаю юбилея Октябрьской революции. О конспиративных встречах с агентами КГБ в отеле «Reisen».

В сантесок применялись «холодный» и «горячий» методы ведения допросов. «Холодный» напоминал обычный полицейский допрос, только с политическим подтекстом.

«Горячий» означал пытки.

Оба метода применялись ко всем узникам без исключения.

Еще существовало особое подразделение, которое допрашивало наиболее стойких и упрямых. Про него говорили, что там «грызут заключенных, как собака грызет кость».

Представляя, как появились «признания» Исуп Кантхи, я с трудом могу заставить себя к ним притронуться. Письменный стол, голые, отражающие звуки стены пустого школьного кабинета Туолсленга, как сейчас называется S-21. Неизвестно, сколько его пытали перед тем, как он взялся за ручку. Сколько его пытали между записями. Я знаю только, что пайки были мизерные. Прикованные к полу тесными рядами, заключенные напоминали скелеты.

По ходу рассказа, от первой записи 23 сентября к последней, 4 октября, тон Исуп Кантхи драматически меняется. Что это, результат «горячего» метода?

В первых записях он изящно описывает свои встречи с дипломатами и политиками. Как он путешествовал по миру и познакомился с Улофом Пальме. Рассказывает о близких отношениях со своим старым другом принцем Сиануком.

На каждом допросе его вынуждают повторять свой рассказ. Акценты смещаются с одного события на другое. Кажется, что слышишь голоса следователей. Что ты хочешь этим сказать, сука? Пиши яснее! Я сказал тебе, пиши яснее, продажная тварь! Хватит ныть, пиши все сначала, предатель! А если снова соврешь, тебе конец!

В последней записи много ошибок. Он зачеркивает, начинает заново и вставляет пропущенные слова.

Но и содержание совсем другое. Он сознается в контрреволюционной деятельности. В том, что действовал за спиной Сианука, что продался СССР и США.

Он пишет, что, пока камбоджийский народ голодал и боролся с империализмом, «[я] тратил деньги народа, его кровь, чтобы ездить со своей семьей за границу, чтобы отдыхать на Адриатическом море, на роскошном автомобиле, заправленном народным бензином».

«Деньги народа» тратились на «хорошие вина», «телевизор» и «слуг». Идет ли речь о шведских пожертвованиях?

Его признания становятся все менее правдоподобными.

Я видел орудия пыток в тюрьме S-21. Оголенные электрические провода, огромные палки и щипцы. В архиве есть фотографии замученных до смерти узников, которые я бы предпочел никогда не видеть.

Исуп Кантхи был казнен 6 декабря 1976 года, через полтора года после того, как он благодарил шведский народ на площади Сергельсторг. Когда от узника добивались нужной информации, его, как правило, быстро казнили.

Последняя запись сделана 4 октября. Документов о двух последующих месяцах его пребывания в тюрьме не сохранилось. Скорее всего, были новые пытки, новые показания и признания.

ОСТАВЛЯЯ ТЕБЯ, МЫ НИЧЕГО НЕ ПРИОБРЕТАЕМ! ТЕРЯЯ ТЕБЯ, МЫ НИЧЕГО НЕ ТЕРЯЕМ!

Ванн Нат сидит возле своей мастерской. Она построена на плоской крыше трехэтажного дома, где он живет с семьей. С первого этажа, где расположен ресторан, раздается грохот посуды.

Ванн Нат — один из семи выживших узников S-21. Его волосы совсем седые, он говорит задумчиво и тихо.

Родом он из Баттамбанга, где работал художником. Он спасся благодаря своему таланту живописца.

В списке арестантов, прибывших вместе с ним в S-21, есть небольшая пометка. Красная черточка рядом с его именем. Благодаря ей его казнь оттягивалась до тех пор, пока он рисовал то, что было угодно коменданту Дутю. В первую очередь портреты Пол Пота, срисованные с фотографий.

Ванн Нат рассказывает о своем первом допросе:

— Что послужило причиной ареста? — спросил следователь.

Я сказал, что не знаю.

— Хочешь обмануть Организацию? — сказал он. — Она никогда не арестовывает невиновных. Так что подумай хорошенько, что ты натворил?

— Я не знаю, — повторил я.

После этого Ванн Ната пытали электрошоком, пока он не потерял сознание.

Школьное здание — как любое другое в Камбодже. Деревья затеняют двор, печет солнце, кругом тишина. Умиротворение.

Сегодня название школы, Туолсленг, является синонимом пыток и смерти. Оно звучит в одном ряду с Освенцимом и ГУЛАГом.

При красных кхмерах школу называли коротко: S-21. Мало кто знал о ее существовании. Она находилась в ведении министра обороны Сон Сена и заместителя премьер-министра Нуон Чеа.

По средним оценкам, сюда было отправлено 14 тысяч человек. Их подвергали пыткам и допрашивали, а потом казнили.

Это заведение не было уникальным в своем роде. В провинции существовало много тюрем, где пытали и убивали менее значительных врагов революции. В S-21 посылали только особо важных заключенных. Как, например, министра информации Ху Нима. Или его друга детства Кой Тхуона, партийного секретаря Северной зоны.

Партийное руководство отрицало существование не только S-21, но и вообще каких-либо других тюрем на территории Демократической Кампучии. Сообщалось, что никакой надобности в них больше нет. С преступностью покончено благодаря революции.

С 1979 года S-21 стала музеем.

Музейное руководство размещается сегодня в том же кабинете, где сидели Дуть и другие начальники S-21. Здание через дорогу — следственный изолятор, где велись допросы и пытки. Сегодня здесь расположился хостел и популярный ресторан. Школьные кабинеты, двадцать пять лет назад набитые умирающими заключенными, сегодня пусты.

В тех кабинетах, которые сегодня превращены в музей, висят увеличенные фотографии арестантов. Снимки похожи на фотографии на паспорт, они прилагались к личным делам заключенных, как своего рода удостоверение личности. На стенах тысячи снимков. Бесконечные ряды. Все заключенные смотрят в объектив и встречают взгляд посетителей. Осуждающие, печальные, испуганные лица. Дети, девушки, мужчины, старики. В основном кхмеры, есть среди них и вьетнамцы и даже несколько человек неазиатской внешности.

Камбоджийский юноша без рубашки. На голой груди — табличка с номером «17». Семнадцатый заключенный на тот день. Я подхожу ближе. Номер прикреплен английской булавкой прямо к телу.

Все они смотрят на меня, и я не знаю, что сказать. Их так много, и все они такие разные. Такие живые. И все понимают, что скоро умрут.

В одном ряду снимков я нахожу мужа Анники Андервик, Сромея. Руки заведены за спину, озлобленный взгляд.

Система строилась на стукачестве. Если трое называли одно и то же имя, этого было достаточно, чтобы арестовать человека. При помощи пыток было нетрудно составить списки контрреволюционеров. Под пытками заключенные сдавали всех своих знакомых. Не справляясь с количеством подозреваемых, тайной полиции пришлось вскоре пересмотреть критерии для ареста, увеличив число «свидетелей» до пяти.

То, что арестовывали таких, как Сромей, неудивительно. Он учился и работал за границей и, по мнению тайной полиции, мог легко продаться иностранным разведкам и другим врагам. Студентов, обучавшихся за границей, было не так много. Все друг друга знали. Под пытками они сдавали своих знакомых, и в списках подозреваемых всплывали одни и те же имена.

Один снимок остается в памяти навсегда. Он до сих пор словно стоит у меня перед глазами. Маленький мальчик. На вид не старше пяти. Маленький враг народа.

Мальчик очень похож на моего младшего брата в детстве. Эта фотография ломает последний защитный механизм моего подсознания. Стирает разделительную черту между «нами» и «ними».

Я сажусь на ступени и плачу.

Отвечай на мои вопросы. Не пытайся уклоняться.

Не пытайся что-либо скрывать, уводя разговор в сторону.

Не смей мне перечить.

Не будь дураком — ты здесь, потому что осмелился саботировать революцию.

Отвечай на мои вопросы незамедлительно, не тратя время на раздумья.

Не смей рассуждать ни о своем аморальном существовании, ни о своем видении революции.

Не смей кричать, когда тебя бьют или пытают электрошоком.

Ничего не делай, сиди неподвижно и жди моего приказа.

Если тебя не спрашивают, молчи. Выполняй приказы быстро, не протестуя.

Не пытайся прикрыть свое предательство отговорками про Кампучию Краом[22].

Если ты не станешь выполнять вышеперечисленные правила, тебя будут пороть электрическим проводом.

Если ты не будешь выполнять мои приказы, то получишь десять ударов хлыстом или пять электрических разрядов.

Посередине железный прут длиной в несколько метров. Матовый кафельный пол: белые, цвета слоновой кости, и медово-желтые клетки. Ставни на окнах закрыты, как ночью. Все заключенные садятся на пол, вытянув ноги. Надзиратели приносят тяжелые металлические скобы — на каждом конце петля. Скобы надевают на лодыжки заключенных, затем в петли, под ногами арестантов, просовывают прут.

Одного за другим узников нанизывают на длинный прут. Они сидят в ряд, вытянув ноги. Когда прут проходит через последние петли, его прикрепляют к полу висячим замком. Прикованы все. Чтобы освободить того, кто сидит посередине, нужно отцепить всех, кто с краю.

В Демократической Кампучии людей не казнили.

Их «давили».

Как любое контрреволюционное сопротивление.

Чистки продолжались с прежней силой, и Организация отбирала все большее число людей для «перевоспитания». Или «продвижения». Проходил день или два, и бывшему товарищу приписывали к имени букву «а». Это означало «достойный презрения», «омерзительный», «отвратительный».

ЛУЧШЕ ПО ОШИБКЕ УБИТЬ НЕВИНОВНОГО, ЧЕМ СОХРАНИТЬ ЖИЗНЬ ВРАГУ!

Товарища Витиа попросили сложить свои вещи. Полная радостных предчувствий, она быстро собралась — она получила неожиданное повышение, удостоилась продвижения на региональный уровень. Уехала, не простившись ни с детьми, ни с друзьями, как того требовал несентиментальный революционный обычай.

Через неделю поступило сообщение, что «достойная презрения предательница Витиа (а’Витиа) была раздавлена вместе со всей своей контрреволюционной сетью».

Я стою у входа в S-21. Территорию окружает высокая стена, увенчанная колючей проволокой. Раньше здесь висел транспарант: «Укрепляй дух революции! Будь бдителен, разоблачая стратегию и тактику врага, чтобы защитить страну, народ и Организацию». Транспаранта больше нет.

Здесь останавливались грузовики. Дверцы откидывали и арестантов, с повязками на глазах и скрученными руками, выталкивали из кузова.

Мгновение перед этим. Возможно, представляется мне, такое же мгновение тишины, как в Освенциме незадолго до остановки поезда. Состав замедлял ход, и все на секунду замирало. Неопределенность длиной в несколько вздохов.

И S-21, и Освенцим были лагерями смерти. Разница лишь в том, что перед казнью из узников S-21 пытались выбить какую-то информацию. Полученные под пытками признания должны были содержать путеводные нити, ведущие, возможно, к самому ядру Заговора.

Люди, которые проходили через ворота S-21, считались активными врагами. Они совершили преступление против революции. В нацистской Германии заключенные в лагерях смерти часто получали какие-то задания. Здесь это было немыслимо. Здесь даже надзиратели были под подозрением. За три года существования тюрьмы многие из них были сами арестованы и казнены. Достаточно было задремать на посту или во время пыток нанести слишком слабый или же слишком сильный удар. Или допустить, чтобы заключенный умер от увечий, прежде чем допрос объявят оконченным.

В нацистской Германии вина заключенного была в его крови. Идентифицировать врагов было относительно просто. Даже самый порядочный и убежденный нацист мог быть депортирован, если он имел еврейское происхождение. Так называемый чистокровный немец мог чувствовать себя в относительной безопасности.

Нацисты объединяли своих врагов в группы. Евреи, цыгане, гомосексуалисты и так далее.

В Демократической Кампучии и во многих других коммунистических диктатурах врагом мог оказаться любой. Преступление сидело не в крови, а в мыслях. Поэтому все были потенциальными контрреволюционерами.

А потому никто не мог чувствовать себя в безопасности.

С другой стороны, существовала теоретическая возможность помилования, которой не было в нацистской Германии. Классовая принадлежность, в отличие от «расы», не дана человеку от природы. Если у богатого отнять его состояние, он больше не сможет угнетать бедных.

Тех, кто не верит в революцию, теоретически можно переубедить. К примеру, во Вьетнаме известны попытки «переучить» неверующих.

Даже в сталинских лагерях уничтожение людей не было самоцелью. Здесь во главу угла ставились работы, производство, а высокая смертность была досадным следствием. Досадным, потому что надо было выполнять план и требовалась рабочая сила.

В тюрьме S-21 все обстояло иначе. Здесь смерть была бескомпромиссной.

Те немногие партийные функционеры, которые работали поблизости и не знали о назначении этой тюрьмы, давали свое лаконичное объяснение:

«Это место, откуда не возвращаются».

У БОЛЬНЫХ ХОРОШИЙ АППЕТИТ!

Идея фотографировать заключенных по прибытии исходила от коменданта. Тридцатилетний Канг Кек Иеу, партийная кличка Дуть, знал, что его ждет, если он допустит хоть одну ошибку. Фотографирование было мерой безопасности на случай, если заключенный сбежит и его придется разыскивать. Однако этого, за очень редкими исключениями, никогда не происходило.

Маленький щупленький Дуть, с оттопыренными ушами и кривыми зубами, был когда-то учителем математики. Он происходил из бедной семьи, но был незаурядно одарен — пропустив один год в гимназии, в 1961-м он окончил школу почти с самыми высокими результатами в стране.

Известный чудак стал всеми любимым педагогом. В рубашке, небрежно выпущенной из брюк, он ездил в школу на велосипеде, а не на машине. Вдохновленный своим первым школьным учителем, Ке Ким Хоутом, он увлекся коммунистической идеологией. Вскоре он стал пламенным революционером с «Цитатником Мао» в кармане.

Радикально настроенный учитель математики привлек, однако, внимание полиции. Без суда и следствия его на два года посадили в пномпеньскую тюрьму для политзаключенных Прейса. Скорее всего, его пытали.

Когда он вышел, полным ходом шла гражданская война. Он примкнул к красным кхмерам и был назначен начальником тюрьмы в джунглях М-13. Это была своеобразная экспериментальная садистская мастерская, где оттачивались разные способы пыток и казни.

После революции он, по иронии судьбы, стал начальником тюрьмы Прейса, в которой сам когда-то сидел. В 1976 году его перевели в S-21. Он был идеальным бюрократом. Дотошный, основательный, аскетичный. В признаниях заключенных повсюду на полях его пометки. По словам надзирателей, он часто ездил на место казни Тинг Аек и, куря одну сигарету за другой, наблюдал, как заключенных оглушали, потом перерезали им глотку и скидывали в яму.

Так же методично и невозмутимо выполнял он свой долг, когда к нему связанным привели его предшественника, бывшего коменданта S-21 Ин Лона. И когда арестовали и убили его покровителя Вон Вета, который способствовал продвижению Дутя в коменданты М-13. Он присутствовал также во время пыток своего старого учителя Ке Ким Хоута.

Он был последним партийным функционером, покинувшим Пномпень, когда вьетнамские элитные войска оккупировали город в январе 1979 года. Он проследил за тем, чтобы все узники были казнены, но уничтожить огромный архив до конца не успел.

Он похож на Иисуса Христа. Длинная, темная борода. Откуда его фотография здесь, на этой стене? Среди снимков в S-21 — лицо молодого белого мужчины. Эдакого красавчика из 1970-х. Я на секунду задерживаюсь, глядя в его грустные глаза. Как он тут оказался? Как его засосало в эту камбоджийскую мясорубку?

В Стокгольме Анника Андервик вступает в Общество шведско-кампучийской дружбы. Когда Общество приглашают посетить Демократическую Кампучию, она — один из кандидатов. Визу выдает делегация красных кхмеров в Пекине. Ее фамилия кажется им знакомой, и они обращаются к Яну Мюрдалю, который уже прибыл в Китай. Он подтверждает: да, это та самая Анника Андервик. Жена Сромея? Да. Хорошо, тогда понятно.

Маленькая делегация принимает решение: они не будут задавать никаких вопросов о людях, пропавших после революции. Негласно это касается также Анники Андервик. Несколько человек обратились к ним и просили разузнать о друзьях, от которых они давно не получали вестей. Но не рискованно ли вот так вот наивно броситься выполнять просьбы этих людей? А что, если пропавшие — представители неких враждебных спецслужб? Агенты, за которыми давно охотились и которых наконец арестовали?

Вывод: спросить о них — значило бы скомпрометировать себя.

Следовательно: никаких вопросов.

После победы очень важно сохранять секретность. К примеру, мы не разглашаем, кто из товарищей избирается на руководящие посты. Не разглашаем, где живут партийные лидеры. Место и время встреч также держится в тайне. И так далее. Отчасти это связано с риском враждебного шпионажа, но отчасти это — наш основной принцип. Пока существует классовая борьба и империализм, мы должны сохранять секретность. Только так мы сможем контролировать ситуацию и бороться с врагом, не позволяя ему вычислить, кто есть кто.

Мы действуем в тени. Кружим по краю, но с каждым кругом радиус сужается. Мы ведем подрывную деятельность и дышим в одном революционном ритме. Скрываем наши лица и намерения… Меняемся масками. Мы до неузнаваемости похожи. Нас невозможно даже точно пересчитать.

А то, что враг не видит, он додумает.

Формы искажаются, воображение рисует свои пропорции.

Но когда я украдкой наблюдаю за вами, товарищи, краем глаза, я думаю: а откуда мне знать? Вы получили те же навыки, что и я. Мы все пришли сюда одним и тем же обманным путем. Откуда мне знать, что вы не пойдете дальше и тайком не ополчитесь против меня?

Откуда мне знать, что ваша ложь — моя?

Цель пыток — получить ответ. Мы делаем это не ради забавы. Узник страдает ради того, чтобы мы получили быстрый ответ. Ты должен сломить его, запугать его, замучить его. Никогда не прибегай к пыткам, чтобы излить свою злость. Ты должен бить его, чтобы запугать, но он не должен умереть. Прежде чем начать, ты должен проверить состояние его здоровья, осмотреть орудие пыток. Не торопись — если он умрет, информация потеряна.

Похожего на Христа юношу на фотографии в S-21 звали Джеймс Кларк.

До того как попасть туда, он был серфером в Америке 1970-х. У него был друг, Дон Биттнер, на несколько лет моложе его.

Сейчас Дон Биттнер сидит на высоком плетеном стуле у простой барной стойки. Скоро девять утра, он открывает первую за день бутылку пива.

В столовой никого. С одного конца она открыта и выходит в сад. Под пальмами еще задержалась ночная прохлада. Вентиляторы пока неподвижны. Я потягиваю свой утренний кофе.

Мы в дешевом хостеле в Кампоте. В колониальную эпоху этот город был самым важным экспортным портом страны. Он живописно расположен за излучиной реки, недалеко от ее устья. Словно брошенный кем-то и давно позабытый.

Дон Биттнер приехал сюда ради Джеймса Кларка. Вернее, скорее ради своего двоюродного брата Лэнса Макнамары.

Джеймс Кларк и Лэнс Макнамара пропали весной 1978 года.

В конце 1970-х тайская марихуана считалась одной из лучших в мире. Лэнс Макнамара и Джеймс Кларк любили приключения. Они построили отличную лодку. Почему бы не переплыть Тихий океан, забить трюм ганжей и разбогатеть?

Недалеко от Кампота их лодку обстреляли. К ним подошел патрульный катер красных кхмеров, и путешественников арестовали. Обвинив в шпионаже, их отправили в S-21, там сфотографировали, потом пытали и убили.

Даты смерти в протоколе нет. Но во время визита шведской делегации американцы еще вполне могли быть живы.

Только в 1980 году Дон Биттнер узнал, что произошло. Лэнс Макнамара был его лучшим другом, и он считал своим долгом приехать сюда, чтобы найти пропавшего кузена. Может, все прояснится. Может, он сможет обрести покой.

Приехав пять лет назад в S-21, он не знал, что его ждет: увидев залитый кровью кафель, орудия пыток, черепа, он пережил тяжелое нервное потрясение. После этого он прошел курс психотерапии.

Теперь он вернулся. Попробовать еще раз.

Переводчик спрашивает Соух Тхи, верно ли, что он — Соух Тхи. Он отвечает «да» и продолжает возиться с кустами перца. Ему явно неловко.

Утреннее солнце уже припекает. У ближнего конца поля стоит простой дом на сваях. Под ним мелькают тени детей.

Переводчик спрашивает, тот ли он Соух Тхи, который служил надзирателем в S-21.

Его молчание значит только одно.

Дон Биттнер протягивает фотографию своего кузена переводчику. Переводчик тихим доброжелательным голосом объясняет, зачем они приехали. Показывает снимок.

Соух Тхи сдерживает импульсивный жест и равнодушно смотрит на черно-белую фотографию. На длинные волосы и улыбку в бороде.

Потом его ноги подкашиваются. Он опускается на землю и так и остается сидеть. Зрачки бегают, он часто моргает, словно больше не контролирует движения своих глаз.

Он говорит едва слышно, что не знает.

Он говорит, что не знает, что случилось с американцами.

Их держали отдельно. Их и других иностранцев.

Переводчик спрашивает что-то еще, но Соух Тхи качает головой.

Он больше не хочет ничего говорить.

Дон Биттнер просит его рассказать о том, что он видел. Когда он видел человека со снимка?

Соух Тхи качает головой.

Кусты с красным перцем. Три мужчины примерно одного возраста, двое стоят, один сидит — на сухой, горячей от солнца земле.

ОРГАНИЗАЦИЯ — ЭТО МОЗГ НАРОДА!

Тяжелая, серая городская жара. В коридоре никого, кроме Анники Андервик. И еще старого друга, товарища ее мужа по Франции. Он бывший математик и теперь работает в Министерстве иностранных дел. Случайность — они наедине.

Запретная тема.

Сромей?

Неловкая пауза. Может, он боится?

Нет, он ничего не знает. Вернее, он слышал, что Сромея послали в провинцию работать. Что-то вроде того. Но это все, больше он ничего не знает.

Гуннару Бергстрёму уже пятьдесят три, но я легко узнаю его по фотографиям.

На снимках он — двадцатисемилетний председатель Общества шведско-кампучийской дружбы. На заднем плане — камбоджийский ландшафт.

Он открывает мне дверь своей квартиры в Валлентуне. Чуть более грузный. Не приветливый, но и не враждебный. Кофе готов, на тарелке покупное печенье.

Из комнат доносятся голоса его близких. Шум попадает на мой диктофон. Я слышу его потом, когда расшифровываю записанное интервью. Голоса, обрывки разговоров, звук телевизора.

Мы сидим за обеденным столом. За окном — темно-зеленое шведское лето, почти осень.

Мы сидим за обеденным столом и говорим о путешествии, которое, как считает Гуннар Бергстрём сегодня, было ошибкой. Во всяком случае, в том виде, в каком оно было предпринято.

Эта поездка осталась в том времени как неуловимый анахронизм. Понятная в тогдашнем контексте, неоднозначная сегодня.

Мы начинаем издалека. Я спрашиваю, были ли у них какие-то особые предписания. Выдвигали ли красные кхмеры какие-то условия?

Он говорит, что никаких ограничений не было: что можно делать, а что нельзя. О чем говорить можно, а о чем — нет. Однако подразумевалось, что они не будут задавать вопросов о муже Анники Андервик Сромее. О человеке, который не мог с ними встретиться, будучи слишком занят «революционными делами».

Он говорит, что они попросили разрешения взять интервью у принца Сианука и у жены Пол Пота Кхиеу Поннари. Они также хотели провести побольше времени в коммуне. Короткие визиты и радостные рукопожатия не позволяют по-настоящему оценить ситуацию в стране.

Их просьбы были отклонены.

Но поездка была далеко не однозначной, и даже сейчас, несколько десятилетий спустя, многое остается непонятным.

Гуннар Бергстрём рассказывает о том, что движение на сельских дорогах казалось таким же оживленным, как раньше. Рассказывает об их первом дне в Пномпене. Как они на двух машинах поехали на юг от столицы. Его как председателя посадили одного в первой машине. Остальные шведы сидели во второй. Они смотрели в окно и видели развалюхи и людей, которые живут прямо на земле, без крыши над головой. Он говорит, его удивило, что от них не скрывают такое бедственное положение. Они тряслись по ухабистым, едва проходимым дорогам между рисовыми полями, непривычные к жаре и незнакомому ландшафту.

Гуннар Бергстрём рассказывает об Аннике Андервик и Хедде Экервальд — как они в первый вечер хотели выйти посмотреть безлюдный Пномпень. И как через несколько минут вернулись, возмущенные тем, что охранники у шлагбаума их не выпустили.

Делегация озвучила свои жалобы. Но при этом ни на что особо не надеясь. Похоже, их опасения оправдались — это был жестко контролируемый визит в целях пропаганды. Но, как ни странно, жалобы возымели желаемый результат. Впоследствии им разрешали ходить где им вздумается в сопровождении безоружного водителя.

Это больше соответствовало их ожиданиям. Камбоджийские революционеры, которых Гуннар Бергстрём знал многие годы, были не похожи на вьетнамских. Они проще в общении и не столь высокомерны. Они всегда подчеркивали, как важно сохранять скромность и помнить о том, в каких условиях живут остальные камбоджийцы.

Кроме того, они больше тяготели к маоизму, нежели к советскому коммунизму. Идеологических разногласий с шведскими друзьями у них почти не было.

Встречаясь с разными людьми во время поездки, Гуннар Бергстрём тоже отметил их непринужденность. Он не почувствовал в них ни страха перед начальством, ни наигранного уважения к партийным чиновникам. Скорее наоборот. Атмосфера была «естественная». При виде иностранцев крестьяне не начинали усердно копать, а, наоборот, расслабленно облокачивались на свои лопаты. Улыбки, дружеские рукопожатия.

Но шведы видели только крестьян. Куда подевалось все городское население? Они предпочитают работать, а не болтать с иностранцами, отвечали гиды. Гуннар Бергстрём качает головой: «Даже тогда я в это не верил».

Однажды красные кхмеры нашли несколько брошенных американских вертолетов. Никто не знал, что с ними делать, потому что все пилоты работали на рисовых полях.

— Не важно, — сказали партийные чиновники. — Революция научит нас летать.

Все по очереди пытались завести вертолет, но безрезультатно. Пропеллеры не двигались.

Наконец самый умный чиновник догадался, что надо сделать. Он сел за штурвал, и вертолет поднялся в воздух.

— Летать просто, — кричал юноша своим товарищам на земле.

Они аплодировали его революционному настрою.

Полетав какое-то время, он решил приземлиться. Это оказалось труднее. Как он ни дергал разные рычаги и ручки, вертолет только поднимался все выше и выше. Когда горючее кончилось, машина рухнула вниз и разбилась.

Остальные чиновники стали совещаться. Они решили доставить с рисового поля одного пилота, чтобы тот показал им, как заводить и сажать вертолет.

Пилота нашли. Он сказал, что согласен научить чиновников.

Они посадили его в кабину, а сами окружили вертолет.

— Смотрите, как надо делать, товарищи, — сказал пилот и завел машину. Поднявшись в небо, он взял курс на Таиланд и улетел прочь.

Неминуемые ежедневные встречи. Всегда безмолвные. Скользящий мимо взгляд. Сен убирает волосы и показывает шрам на макушке. Он рассказывает, что однажды собрал немного листьев, чтобы добавить в рисовую похлебку. Саынг поймал его и ударил по голове прикладом винтовки.

Взмах руки. Удар. Тем же движением Саынг потом раскроит голову отцу Сена. Тело, тяжело падающее рядом с другими телами. Жара. Глухой звук. Ночные шумы.

Они видятся каждый день в деревне недалеко от Такео. Бывший надзиратель Саынг из местной тюрьмы красных кхмеров Краынг Та Тян. И Сен, который добавил в суп листьев и был арестован за «экономический саботаж». За что его били, но, в отличие от отца, оставили в живых.

Они живут в нескольких сотнях метров друг от друга, но друг с другом не разговаривают.

В Краынг Та Тян было уничтожено приблизительно ю тысяч человек. Это одна из тех тюрем, которых официально не существовало.

Мне советуют встретиться с Саынгом в полицейском участке. Если ему напомнить о прошлом, он может вести себя… немного… непредсказуемо…

Саынг сидит в маленьком примитивном полицейском участке и улыбается. Улыбка не сходит с его лица, когда он говорит, что не знает, о чем толкует Сен. Он говорит, что не боится мести спасшихся заключенных. Он никого не убивал. Бил ли он кого-нибудь? Да, возможно. Но ведь он был тюремным надзирателем. Обычным надсмотрщиком, не более того. Все остальные жители деревни, приехавшие сюда после 1979 года, приняли его версию. Если бы он делал такое, в чем его обвиняет Сен, его бы уже давно убили, не так ли?

И вот наконец они встречаются наедине, под большой картиной, изображающей Ангкор-Ват. Там же, где Пол Пот полгода назад принимал шведскую делегацию. Так называемый Дом номер один. Внушительное здание у реки, построенное в эпоху колониализма. Когда-то резиденция французского губернатора.

Именно здесь они и встречаются, в этом бывшем центре колониальной власти. Пол Пот и принц Сианук. Последние три года Сианук просидел под домашним арестом. Изолированный от внешнего мира. Но он ни в чем не испытывал недостатка. Кондиционер работал почти бесперебойно, все брошенные винные погреба в Пномпене были предоставлены в его распоряжение.

Но с Пол Потом ему позволили увидеться только сейчас, за два дня до взятия Пномпеня вьетнамцами. Вдалеке грохочут пушки, Пол Пот с легким поклоном приветствует принца, почтительно сложив ладони у груди.

Он обращается к Сиануку на том особом кхмерском, на котором говорят только при дворе.

Потом Сианук признается, что его очаровал этот человек, последовательно пытавшийся уничтожить все, во что он, Сианук, верил. Его изысканная вежливость, манера речи, тихий и одновременно напряженный голос. Доброжелательная улыбка.

Слуги подают чай, птифур и свежевыжатый апельсиновый сок. Они то и дело незаметно подкладывают угощение и подливают напитки.

Пол Пот своим спокойным и приятным голосом объясняет, что вьетнамцев ждет ловушка. Он сильно не жестикулирует, только подчеркивает некоторые аргументы едва заметным движением правой руки. Может показаться, объясняет он, что камбоджийское сопротивление сломлено, но это часть стратегии. В течение трех месяцев в стране не останется ни одного вьетнамца. Однако Сиануку, возможно, придется на время покинуть город.

Может ли Его Величество допустить мысль о том, чтобы отправиться в ООН и в этот трудный час выступить в защиту своей страны? Может ли он призвать мировое сообщество осудить вьетнамского агрессора?

Представим себе, что Сианук тянется еще за одним пирожным и, смакуя его, предается раздумьям. Или отвечает не раздумывая, сдвинувшись на самый край кресла? Или ни то и ни другое? Беседа длилась несколько часов. Может, ему надоели пирожные, и он поудобнее откинулся на спинку кресла?

Как бы то ни было, он отвечает «да». И вскоре они расстаются, чтобы никогда больше не встретиться. Сианук снова выходит в свой любимый свет рампы. Пол Пот снова уползает в свою любимую тень.

Грохот артиллерии вдали. Во рту вкус апельсинового сока.

Меня прошибает пот. Через минуту капли стекают по лбу.

Вот уже несколько дней в Пномпене перебои с электричеством. Мой вентилятор неожиданно сбрасывает обороты и, несколько раз вяло крутанувшись, замирает. Контраст разительный. Неподвижный воздух кажется вдвое жарче того, чем меня только что обдувал вентилятор. Уж точно жарче сорока градусов, которые показывает термометр.

Тут же налетают быстрые как молния комары. Посадке теперь ничто не мешает, и, не будучи столь задумчивы и нерешительны, как их шведские братья, они стремительно пикируют, даже не притормаживая. Прихлопнуть их почти невозможно. Они всегда успевают взлететь. Поток воздуха от лопастей вентилятора обычно не дает им садиться, но без него я легкая добыча.

Капля пота собирается на носу. Невыносимо зудящих укусов становится все больше. Писать все труднее. Логика разваливается. Словарный запас скудеет.

Я сижу в удушающей жаре и думаю о французских колонистах. О тех, кто служил в Камбодже до того, как электричество начало вращать вентиляторы. О тех, кто прибыл из приятных прохладных мест вроде Нанта или Бреста и годами вынужден был торчать здесь, на задворках колониальной империи.

И как они это выносили?

Потом мне становится стыдно. Как всегда, я думаю о других европейцах.

Ровно в тот же месяц тридцать лет назад население этого города было эвакуировано. Та же невыносимая жара, что и сейчас. Они шли пешком по дорогам, часто без воды и пищи. Ночи под открытым небом, без москитных сеток в малярийных лесах. Для кого-то путь длился несколько дней, для кого-то — недели.

Многие не выдержали. Сколько их было, никто не знает. Мои собеседники, которые сами шли в той пыли под палящим солнцем, говорят, что мертвых сбрасывали в придорожные канавы. Их никто не считал.

В апреле 1975 года на дорогах погибло приблизительно 20 тысяч человек.

ЗОЛОТО, СЕРЕБРО, ОЖЕРЕЛЬЯ И БРАСЛЕТЫ — ЭТО ЦЕПИ, КОТОРЫЕ СВЯЗЫВАЮТ ВАС ПО РУКАМ И НОГАМ! ТОВАРИЩИ, ОНИ СКОВЫВАЮТ РЕВОЛЮЦИЮ! ОНИ ПОЛНОСТЬЮ ЗАПРЕЩЕНЫ!

1981 год подходит к концу. Они согласны друг с другом. Вот уже почти тридцать лет Пол Пот и его ближайший соратник Нуон Чеа трудятся, чтобы приблизить наступление коммунизма. У них было все, и они все потеряли. Теперь они приняли важное решение.

Они сидят в тени горного массива Пномтхом, на базе-131. Это новая база красных кхмеров, созданная для борьбы с вьетнамской оккупационной армией. Простая, но хорошо охраняемая. Продовольствие регулярно поставляется из Таиланда.

База-131 находится в западной Камбодже, у таиландской границы. До таиландского города Трат на побережье Сиамского залива всего тридцать километров. Таиландцы — их новые союзники. За ними стоят США и Китай. Любой союз священен, когда речь идет об ограничении сферы влияния Советского Союза.

Пол Пот и Нуон Чеа решили расформировать Коммунистическую партию Кампучии. Нет больше ни Организации, ни партии. Этот путь они прошли до конца.

Испытывают ли они облегчение?

Два стареющих человека. Обоим под шестьдесят. Но они начинают сначала, освободившись от старой идеологии.

На этот раз никакой политики. Они организуют Национальную армию, единственная задача которой — продолжить партизанскую войну против Вьетнама.

Тишина в джунглях. Чувствуется близость моря. Что-то есть необычное в воздухе. Легкость. И ночи в этих местах прохладные.

Солдаты получили зеленую форму из Китая. Красным кхмерам больше необязательно одеваться в черное.

Через несколько лет в одной беседе Пол Пот объясняет:

Просто точка на карте. Кажется, что к ней не ведут никакие дороги. Малай. Но как же туда добраться, если нет дорог? Точка «Малай» находится непосредственно у таиландской границы в непроходимых горных лесах северо-западной Камбоджи. Может, туда попадают только с таиландской стороны?

В Малае якобы живет Суонг Сикын. Во всяком случае, он был там два года назад, с чужих слов передает мне один журналист. До этого он был в Пайлине, но потом переехал. Вроде бы.

Суонг Сикын — ключевая фигура. Один из ближайших сподвижников министра иностранных дел, ответственный за многие иностранные визиты. Он встречал шведскую делегацию в аэропорту.

Значит, два года назад его видели в Малае?

Мне ничего не остается, как только рискнуть.

Я сажусь в автобус Пномпень — Баттамбанг. Это не первая моя поездка по трассе 5. Но в прошлый раз, два года назад, на этом участке не ходили автобусы. Тогда здесь было больше выбоин, чем асфальта. Под колесами открывались ямы больше самой машины. Иногда было проще ехать по кювету, чем по трассе. Тогда, на старом такси с продавленными сиденьями, я провел в пути одиннадцать мучительных часов.

Недавно трассу починили на деньги, взятые в кредит у Всемирного банка. Автобус легко добирается до Баттамбанга. Путешествие занимает вдвое меньше времени.

Вода в реке Сангке еще высокая после дождей. Вдоль ее мягких излучин медленно ветшает старая колониальная застройка Баттамбанга. Улицы широкие, машин и скутеров здесь все еще мало. Жизнь течет медленно.

Правда, на остановке такси царит сильное оживление.

Меня хотят отвезти в Таиланд.

Или, может быть, обратно в Пномпень?

Но я только что оттуда приехал. Да, но все равно, мистер? Пномпень? Да?

Здесь другой диалект. Даже более понятный, чем пномпеньский, с его беззвучными согласными.

Воодушевление заметно стихает, когда я спрашиваю о Малае.

Можно ли туда добраться? Ну да, можно. Но зачем?

Худощавый мужчина предлагает отвезти меня на восток, в Пайлин. Там у него есть зять, который на скутере довезет меня до Малая. Но это десять часов пути на скутере по тропинкам в джунглях. Десять часов, если не случится ничего непредвиденного.

Другой человек предлагает поехать на северо-запад и свернуть в Сисопхоне. Оттуда идет дорога в Малай. И как дорога? Да ничего.

— «Танцующая» дорога? — спрашиваю я, повторяя подслушанную однажды шутку.

Все смеются. Да, видимо, это танцующая дорога.

— Массажная дорога, — добавляет кто-то.

Я слышу чей-то голос и просыпаюсь. Вокруг совершенно темно. Невозможно определить, звучит ли он где-то рядом или у меня в голове. Голос тихо повторяет: «Кой Тхуон». Но ведь он мертв, судорожно думаю я, он же погиб в S-21. Голос не смолкает, звучит все настойчивее. Тут я чувствую, как кто-то осторожно берет меня за руки и сажает в постели. Я смотрю в окно. Серебристый лунный свет, глубокие тени. Под березой стоят соседи. Они роют большую, но неглубокую яму. Чуть дальше — мертвые тела, беспорядочная груда тел. Вдруг соседи замирают. Мотыги, лопаты застыли в движении. Соседи поворачиваются и смотрят прямо на меня. Большие деревянные марионетки с яркими нарисованными улыбками во весь рот.

На рабочем месте до самой смерти!

Мы покидаем Баттамбанг на рассвете. Мир кажется серым, тенеподобные люди тащат товары с рынка. Или на рынок. Такси старое, судя по правому рулю, из Таиланда. Вместо одного колеса запаска. Кондиционер, как всегда, не работает, все окна открыты. С зеркальца заднего вида свисает купюра, на которой тушью нарисованы магические символы. Она якобы должна притягивать к себе деньги. Гомеопатическая магия.

Здесь не принято ездить медленно. Водитель держит руку на клаксоне. Кружится дорожная гипсовая пыль, за окном простирается плоский ландшафт. Быстро встает солнце, вдоль обочины мелькают знаки ограждения минных полей — белые черепа на красном фоне.

Человек, которого я разыскиваю, Суонг Сикын, был женат на француженке Лоранс Пик. Говорят, она единственная представительница западной цивилизации, которая прожила в Демократической Кампучии все три с половиной года ее существования. Позже она написала об этом книгу «Аи delà du del»[23]. Лоранс Пик упоминает о визите шведской делегации, пишет, что видела их на каком-то танцевальном представлении. Еще она описывает бегство из Пномпеня после вьетнамского вторжения в 1978-м. Как тысячи женщин, мужчин и детей в панике бежали к таиландской границе. Высохшие равнины с жесткими и колючими побегами риса. Обжигающее солнце.

Эти равнины мелькают сейчас у меня за окном.

Малай расположен у подножия одноименной горы. Маленький бедный поселок: низкие одноэтажные дома и рынок. Один из последних оплотов красных кхмеров. Они до сих пор живут здесь, демобилизованные, но едва ли обезоруженные. До таиландской границы два километра. Люди останавливаются и смотрят на белого мужчину на заднем сиденье такси.

Мрачный человек на скутере объясняет, где находится здание коммуны. Такси едет дальше, останавливается у трехэтажного здания. Калитка в стене открыта. С флагштока, торчащего посреди высохшей клумбы, уныло свисает выцветший флаг. Вокруг ни души.

Я поднимаюсь по лестнице. Входная дверь приоткрыта. Внутри пусто — ни мебели, ни людей. Голубые двери, часть из них заперта. Я стучу, никто не отвечает. Этаж за этажом — никого.

С самого верха смотрю на простирающийся ландшафт. Огромной тенью нависает гора, тут и там скопления высоких деревьев с развесистыми кронами. В ста метрах от меня медленно идет женщина, внимательно глядя под ноги. Я набираю воздуха, чтобы окликнуть ее, но что-то меня останавливает — вся эта тишина, неспешность. Я спускаюсь. Шаги отдаются эхом.

На обратном пути к рынку я прохожу мимо небольшого кафе. Включенный на полную громкость таиландский сериал привлекает рассеянное внимание немногочисленных посетителей. Я сажусь за столик с чашкой горького кофе и спрашиваю хозяйку заведения о Суонг Сикыне. Покачав головой, она приводит мужа. Ему это имя тоже незнакомо. Он обращается к посетителям за соседним столиком. Нет — все качают головой. Другой столик. Трое мужчин в форме, уткнувшиеся в телевизор. Да, говорит тот, у которого ранг повыше. Да, он знает Суонг Сикына. Переводит взгляд с владельца кафе на меня. Зачем мне понадобился Суонг Сикын?

Пробую.

Вычеркиваю: злость.

Пишу: отсутствие эмпатии.

Вопрос: понятно более или менее?

Представим себе южную оконечность пляжа Очетель в бухте Кампонгсом. Километры белого песка и теплое море. Небо затянуто облаками. Или ярко-синее? Цвет неба определяет цвет волн.

Представим себе укромную лагуну, где стоит старый прибрежный дворец короля.

И молодого председателя Общества шведско-кампучийской дружбы Гуннара Бергстрёма.

А также Сок Рима, одного из гидов делегации.

Сок Рим угощает своего гостя виски. (Везде во время поездки эти маленькие, набитые до отказа бары-холодильники.) Гуннар Бергстрём вежливо отказывается. Сок Рим наливает себе.

Они говорят о революции. Об успехах и трудностях. Об ухудшающейся репутации Демократической Кампучии в глазах других государств.

Сок Рим спрашивает Гуннара Бергстрёма: как по его мнению, удалось ли камбоджийской революции создать нового человека? Просвещенного и солидарного индивида, плод бесклассового общества. Гуннар Бергстрём осторожно дает понять, что три года, пожалуй, слишком маленький срок.

Сок Рим не вполне удовлетворен ответом.

Он продолжает:

— Ведь мы уже ввели диктатуру партии.

— Вы, наверное, хотите сказать, диктатуру пролетариата?

— Я не понимаю.

— Диктатуру пролетариата. Вы хотите сказать, что ввели диктатуру пролетариата?

— Но, товарищ, я не понимаю, в чем разница.

Обеденный стол у окна. Позднее лето, пустые кофейные чашки.

— Сок Рим был недобросовестным марксистом, — говорит Гуннар Бергстрём и берет с тарелки печенье.

Пол Пот тоже был недобросовестным марксистом. Сегодня Гуннар Бергстрём называет захват власти красными кхмерами «революцией за письменным столом», утопией, выдуманной горсткой людей с «ксенофобским мировоззрением», «совершенно не учитывающей нужды людей».

Но тогда все было иначе. Другая ситуация, другие ожидания.

Гуннар Бергстрём, как ему казалось, заранее понимал необходимость эвакуации городского населения. Но он не предвидел такой жестокости. Ведь революция была революцией народа. Общей необходимостью. Ему и в голову не приходило, что городское население может воспротивиться.

— Я думал, революция — это общее дело, и раз нам говорят, что мы должны уйти из городов, значит, так надо.

Стоит набраться терпения и все объяснить, и сомневающиеся убедятся в рациональности эвакуации.

Одновременно Гуннар Бергстрём осознавал, что идеальная революция невозможна. Такие радикальные преобразования не проходят без сбоев. И если «основная часть удалась», остается просто «закрыть глаза на мелочи».

Переоценка началась по возвращении домой. Хотя всю осень они читали лекции о Демократической Кампучии — 2330 слушателей в тридцати девяти городах, — сомнения уже мучили его. Например, насчет упразднения денег. Это была прекрасная мысль, но на деле люди превращались в пожизненных крепостных. Хоть и считалось, что еды и жилья хватит на всех, крестьяне не могли даже перемещаться из коммуны в коммуну.

— Это подразумевает огромный переизбыток всего и минимальное количество паразитов в обществе.

Осенью 1978 года зазвучало все больше рассказов беженцев. Известные сторонники красных кхмеров отвернулись от них.

— Публиковались новые свидетельства, которые вовсе не отрицали то, что видел я. В них не утверждалось, например, что все голодают, или что-нибудь в этом роде. То, что рассказывали беженцы, не противоречило тому, что я видел. Такое замечаешь, только если долго жил в коммуне. Например, ночные исчезновения людей. И тогда я подумал: больше нас не провести. То, что они говорят, вполне сопоставимо с тем, что мы видели.

Через год Гуннару Бергстрёму предложили работу в южной Лапландии, в так называемом коллективе «Эрттрэск», реабилитационном центре для наркозависимых. Как члену компартии ему требовалось разрешение, чтобы переехать из Стокгольма. Получить такое разрешение было не так-то просто. Стокгольм считался «важным регионом». Но коллектив «Эрттрэск» работал с молодыми наркоманами, а это, в свою очередь, считалось «важной деятельностью». И переезд одобрили.

— Я уже тогда подумывал о выходе из партии и решил, что уеду в любом случае, даже если они мне запретят. Уехать мне разрешили, но из партии потом я все равно вышел.

Он проработал в Лапландии двенадцать лет, и официальный разрыв отношений с красными кхмерами во многом прошел мимо него.

— На самом деле я бы хотел активнее участвовать в тогдашней дискуссии о том, какой урок из этого можно извлечь. Меня интересует и собственно Камбоджа: что это было? Ну и на будущее, как быть, если кто-то так же слепо захочет во что-то поверить.

Разрыв с красными кхмерами Гуннару Бергстрёму пришлось пережить самому.

— Дело было не в идеале, а в рецепте. Рецепт оказался неправильный. С тех пор я ломаю голову над тем, можно ли хоть как-то достичь идеала, избежав таких последствий. Нельзя допускать ни малейших ограничений гражданских прав и свобод, ограничений свободы слова и печати. Где-то между Марксом и Лениным, где-то там уже закрались ошибки, потому что не существует ни одной коммунистической страны, которая не сошла бы с пути. Не все, конечно, зашли так далеко, как Камбоджа, но соскочили все, и это что-нибудь да значит. Я по-прежнему придерживаюсь скорее левых взглядов, но как можно оставаться левым, не рискуя угодить в эту пропасть, в которой мы все оказались? Сейчас я могу только без конца перемалывать это. Я попал в ловушку, но мне, по крайней мере, удалось из нее выбраться.

Он добавляет:

— Я уверен, случись у нас революция, первой жертвой оказался бы сам Мюрдаль. Только вряд ли он это понимает.

Я спрашиваю его, о чем он больше всего жалеет в связи с той поездкой.

— Надо было разузнать все о муже Анники, а не думать: мол, об этом говорить неприлично, как мы рассуждали в то время. Я решил, будто она не хочет говорить о нем, но мне следовало быть внимательнее. Теперь ей не на что больше надеяться, она навела о нем справки, и на ее месте я бы тоже так поступил. Но тогда я об этом особо не задумывался, а она казалась такой мужественной и решительной. И конечно, мы должны были постараться помочь всем, кто просил нас разыскать своих близких.

Между нами повисает пауза. Из-за закрытой двери доносятся звуки телевизора.

— Сделанного уже не воротишь. В то же время понимаешь, что ты занял не ту сторону. И участвовал, очень косвенно, но участвовал, в геноциде. Как сейчас это исправишь?

Скромная свадьба. Никаких церемоний, звучит только один тост. Звон стаканов, наполненных апельсиновым соком.

Жених: Пол Пот, 59 лет.

Невеста: Миех, 22 года.

Остальные присутствующие: главнокомандующий Сон Сен, президент Кхиеу Самфан. Еще один или два человека.

Если бы их брак зарегистрировали, то в документах бы записали: «Трат, 1984».

База в Камбодже потеряна во время последнего нападения вьетнамцев. Эта же база, К-18, расположена в Таиланде, под охраной, а может быть, под наблюдением таиландских спецподразделений.

Через девять месяцев родится дочь Пол Пота. Ее назовут Ситха, в честь героини древнего эпоса «Риемке».

Кто пребывал в неведении о женитьбе Пол Пота, так это его первая жена, Кхиеу Поннари. Та самая Кхиеу Поннари, что получила когда-то высшее образование, а потом, долгие годы в джунглях, пока исход революции оставался неясен, работала так же самозабвенно, как и он, разделяя с ним все лишения. Та самая Кхиеу Поннари — с рябым лицом и напряженным взглядом. Мягкая, собранная, дельная.

Ее стали рано мучить «дурные периоды». Это были дни, вернее ночи, когда она постоянно будила его, убежденная, будто вьетнамские солдаты окружили дом и готовятся расправиться с ними. Время от времени повторялись постыдные сцены, когда она с криком бросалась на охранника, подносившего ее супругу стакан воды, и вырывала стакан из его рук, потому что «вьетнамцы отравили воду».

С годами ее «дурные периоды» случаются все чаще и справляться с ними становится все труднее. То она в ярости поносит все вьетнамское, а то просто молча сидит, не отвечая на вопросы, не ест, не моется и не спит. С тех пор как Пол Пот стал страдать нарушениями сна, Кхиеу Поннари подселяют к кухарке.

На официальных снимках лидеров красных кхмеров ее можно увидеть рядом с ним: невысокого роста, серьезная и совершенно седая.

Когда Пол Пот незаметно входит в «освобожденный» Пномпень, она, конечно, еще занимает несколько ответственных постов, но лишь номинально. Последний раз Кхиеу Поннари появляется на публике в 1978 году — перед ликующей толпой, превозносящей ее как «мать Революции». После чего ее тайно помещают в клинику для душевнобольных в Пекине.

Симптомы ее заболевания смягчаются, когда она общается с детьми. Она очень любит детей. После рака матки, перенесенного в молодости, своих у нее так никогда не было.

Под конец Кхиеу Поннари переезжает к своей сестре Иенг Тхирит и зятю Иенг Сари. Последние годы она уже не помнит, что обожествляемый ею Салот Сар умер. Она не помнит ни революцию, ни то движение, которому посвятила всю свою жизнь. Она не узнаёт даже родную сестру. Первого июля 2003 года сообщается, что она скончалась. Похороны устраивают в тот же день.

Однажды начальник коммуны усыновил мальчика-сироту. Мальчику было двенадцать лет. В коммуне его кормили, одевали и дали велосипед.

Начальник иногда спрашивал мальчика при других членах коммуны:

— Любишь ли ты свой класс? Любишь ли ты свою расу? Любишь ли ты Организацию? Готов ли ты раздавить врага?

Мальчик утвердительно отвечал на каждый вопрос, и приемный отец одобрительно кивал.

Однажды он пришел за мальчиком и отвел его на край деревни. Там их ждали солдат и заключенный. Руки у заключенного были связаны за спиной, он стоял на коленях, худой и грязный.

Начальник коммуны повернулся к мальчику и сказал:

— Это враг. Это он убил твоих родителей.

Мальчик не смел шевельнуться. Он стоял, опустив глаза в землю.

Начальник коммуны сказал:

— Раз ты не смеешь раздавить врага, значит, ты сам — враг. Ты не выполняешь приказ Организации.

Мальчик сделал шаг вперед и дал заключенному пощечину. Потом снял одну сандалию и бил заключенного по лицу, пока у него не пошла кровь.

На следующий день начальник коммуны снова привел мальчика на край деревни.

Он дал ему метровый железный прут и сказал:

— Если ты не убьешь его, будешь врагом Организации.

И мальчик убил заключенного.

Начальник каждый день приводил мальчика на край деревни. В те времена было много заключенных.

Иногда, заскучав, мальчик сам шел к начальнику и спрашивал, не привезли ли новых заключенных.

Суонг Сикын помнит свою первую встречу с Пол Потом. Он не помнит обстоятельств, помнит только, что ему было девятнадцать и он был революционером. Его пригласили на какой-то вечер, потом устроили танцы. Пол Поту около тридцати, он вернулся в Париж и танцевал à l’occidentale[24], то есть обняв партнершу рукой. Суонг Сикын хорошо его помнит: «Очень обаятельный, очень элегантный!»

Сейчас Суонг Сикын живет через дорогу от племянника Пол Пота, но далеко от Парижа и Пекина. Далеко от вершин карьеры.

Он сидит на раскладном стуле в тени, под своим домом на сваях. Пожав мне руку, он первым делом расстегивает рубашку. Лицо его посерело, на груди тянется длинный светло-розовый шрам — благодаря «финансовой поддержке старых друзей» его недавно прооперировали в Пномпене. Сердце бьется с трудом. Перед ним на низком столике «Cambodia Daily» и французская «l’Express».

Вокруг пыльно и бедно. Они все остались здесь. Племянник Пол Пота Хонг, живущий через дорогу. Суонг Сикын со слабеющим сердцем, расположившийся на раскладном стуле под своим домом. Его жена, подающая нам кофе, сваренный на дождевой воде.

Его жизнь — история одаренного и честолюбивого камбоджийца. Он родился в 1937 году. Родительский дом находился недалеко от Кратеха, в восточной Камбодже. Его кузен был предводителем местной фаланги Кхмер Иссарак, вооруженного движения сопротивления, которое сражалось за независимость от Франции.

Скоро стало очевидно, что Сикын — способный ученик. Как первого гимназиста в поселке его послали в интернат в столицу соседней провинции Кампонгчам. Там в свободное время он занимался в танцевальной труппе, которой руководил один из учителей, Ху Ним. Ху Ним, на пять лет старше Сикына, впоследствии стал министром информации у Пол Пота и был казнен в 1977 году. Но они не говорили о политике. Тогда не говорили. Тогда они танцевали.

В гимназии они изучали французскую революцию. Суонг Сикын восхищался Робеспьером. Его бескомпромиссностью. «Иметь свое мнение, не идти на компромиссы. Не делать ничего вполсилы». Он говорит, что такой подход очень привлекал молодых людей. «Это стало моей личной идеологией».

Суонг Сикын признается, что только через сорок лет понял, что такая политика не работает в Камбодже. Однако до этого он беззаветно служил бескомпромиссной революции.

Границы были закрыты. Телефонное сообщение прервано. Телеграф молчал. Что произошло в стране, где народная революция одержала победу?

По сути, было только два источника информации. Первый — государственное радио Демократической Кампучии. Второй — люди, которым удалось бежать в Таиланд.

Проблема заключалась в том, что сведения, поступающие из этих двух источников, расходились.

По официальным данным, стране предстояло пережить суровые испытания, но она быстро шагала вперед.

Беженцы рассказывали о голоде, рабском труде и массовых убийствах.

Мир не знал, кому верить.

Многие ожидали, что завоевание Пномпеня будет кровавым, но оно прошло почти без боев. Это свидетельствовало о том, что красные кхмеры не столь жестоки, как утверждали некоторые. Последовавшие за тем массовые убийства мало кого удивляли. Они были результатом тяжелой гражданской войны. Как только ситуация стабилизируется, все прекратится.

А как же эвакуация городского населения? Как это понимать?

Что это, «марш смерти», как сообщали беженцы? Или хорошо организованная и рациональная операция, как утверждал режим? Возможно, беженцы — просто избалованные городские жители и правительственные солдаты, испугавшиеся справедливой крестьянской революции?

Поскольку иностранным новостным агентствам не позволялось держать собственных корреспондентов в Демократической Кампучии, в мире циркулировали одни и те же скудные сведения. Слухи и предположения часто возводились в разряд истин. Например, «Sydney Morning Herald» в мае 1976 года опубликовала фотографии красных кхмеров, расправляющихся с гражданским населением. Оказалось, однако, что фотографии сфальсифицированы. Появившееся позже в том же году известное итальянское интервью с председателем государственного совета Кхиеу Самфаном тоже оказалось фальшивкой.

Обе стороны напряженно следили за репортажами друг друга. И те, и другие пытались пробить брешь в позиции противника.

Все эти положительные очерки — не приукрашивают ли они коммунистическую диктатуру, которая на самом деле превысила свои полномочия?

А все эти негативные репортажи — не попытка ли это очернить народ, расквитавшийся с капитализмом?

Дискуссии во всем мире подпитывались одними и теми же скудными новостями. Шведские участники дебатов могли черпать аргументы как во Франции, так и в США.

Под конец речь шла уже не столько о том, что сообщалось, сколько о том, кому следует верить.

Известный американский лингвист Ноам Хомский включился в дискуссию о Демократической Кампучии в июне 1977 года. Во время войны во Вьетнаме он выступил с резкой критикой США. Будучи лингвистом и знатоком риторики, он ловко раскритиковал официальную правительственную версию и освещение войны в СМИ.

В статье, написанной в соавторстве с Эдвардом С. Херманом, он проанализировал три книги о камбоджийской революции. Статья называлась «Distortions at Four Hand»[25].

Авторы разбирают следующие работы: «Cambodia: Starvation and Revolution», «Murder of a Gentle Land» и «Cambodge: L’année zéro»[26].

В 1977-м революции было всего два года от роду. Эти три книги были в ряду первых публикаций о Демократической Кампучии. Их значение росло по мере того, как сведения из Камбоджи становились все более скудными. Авторы попытались поместить короткие новостные телеграммы в более широкий контекст.

Эти три работы предлагают два диаметрально противоположных взгляда на Демократическую Кампучию.

«Cambodia: Starvation and Revolution» была написана американскими специалистами по Юго-Восточной Азии Гаретом Портером и Джорджем К. Хильдебрандом и вышла в небольшом марксистском издательстве. На 126 страницах политика красных кхмеров преподносится как в общем рациональная и уместная. Портер и Хильдебранд опираются в основном на сведения из официальных камбоджийских источников.

Авторы «Murder of a Gentle Land» — Джон Бэррон и Энтони Пол, американские журналисты из консервативного журнала «Reader’s Digest», где и был впервые опубликован их текст. Их главным источником служили свидетельства беженцев. Они пишут о геноциде, о нечеловеческих лишениях и маршах смерти, в которые превратилась эвакуация городского населения.

Католический миссионер Франсуа Поншо тоже беседовал с беженцами. «Cambodge: L’année zéro» состоит преимущественно из их рассказов, но, в отличие от американских журналистов из «Reader's Digest», он обошелся без переводчика. Проработав десять лет в Камбодже, он отлично говорил по-кхмерски.

В своем анализе этих трех работ Ноам Хомский и Эдвард С. Херман уделяют основное внимание источникам информации.

Первой они рассматривают книгу Портера и Хильдебранда и делают вывод, что это «документально подтвержденное исследование уничтожения Камбоджи США, того, как камбоджийским революционерам удалось встать на ноги, а также позитивное изображение их программы и политики, основанное на многочисленных источниках».

Затем подходит очередь журналистов «Readers Digest». «Murder of a Gentle Land» расценивается как третьесортная пропаганда. «Reader’s Digest» считался антикоммунистическим, что накладывало отпечаток на все материалы, публикуемые в журнале. Бэррон и Пол, кроме прочего, утверждали, что Кхиеу Самфан был импотентом и что жестокость красных кхмеров может объясняться его сексуальной неудовлетворенностью.

Работа Франсуа Поншо, с точки зрения Хомского и Хермана, заслуживает большего уважения. Однако в ней есть несколько фактических ошибок, что подрывает доверие к автору.

Серьезной проблемой, по их мнению, является то, что две последние книги основаны на рассказах беженцев.

Если и приводить свидетельства очевидцев, то это следует делать с большой осторожностью. Во-первых, у беженцев может быть множество оснований для преувеличения. Ведь, чтобы получить убежище, они должны привести веские аргументы. Во-вторых, их сведения почти невозможно проверить.

Вывод: версия революции Портера и Хильдебранда убедительнее, нежели две вторые книги. Четкая официальная статистика перевешивает расплывчатые и противоречивые показания свидетелей.

Но работа Хомского и Хермана не положила конец дискуссиям. Относительно событий в Камбодже по-прежнему бытовало две точки зрения: одни говорили об успешной крестьянской революции, другие — о коммунистическом государстве террора. Дебаты продолжались, звучали новые мнения и реплики. Дискуссия становилась все более напряженной.

В первом номере газеты «Kampuchea», выпускаемой Обществом шведско-кампучийской дружбы, Хедда Экервальд пишет об изображении красных кхмеров в СМИ. После этой статьи критика западного взгляда на революцию становится излюбленной темой на страницах газеты.

Хедда Экервальд — из тех авторов, кто подписывает статьи своим настоящим именем. Многие предпочитают печататься под псевдонимом. Боятся ли они открыто поддержать самую радикальную из современных революций? Или считают, что тоже участвуют в тайной борьбе Пол Пота, в борьбе, неотъемлемой частью которой являются секретность и партийные клички?

Сторонники красных кхмеров были убеждены, что против них ведется пропагандистская кампания в прессе. Об этом впервые заговорил принц Сианук через несколько недель после революции 1975 года. Тогда, еще будучи лидером победителей, он осудил со страниц «Le Monde» журналистов, распространяющих одностороннюю негативную информацию.

В своей статье Хедда Экервальд объясняет механизмы такой журналистики:

И еще:

Я получил письмо. В конверте — фотокопия рисунка, сделанного сатириком Ларсом Хиллерсбергом. Рисунок называется: «Члены Общества шведско-кампучийской дружбы едут в Кампучию, обновив свое снаряжение». На заднем плане — самолет, на переднем — пять человек с чемоданами. У того, кто впереди, мюрдалевские усики. Пятеро мужчин, среди них нет ни Хедды, ни Анники.

У всех на глазах шоры — надо полагать, это и есть «новое снаряжение».

Отправитель — Бенгт Альбонс. В 1975 году он был корреспондентом газеты «Dagens Nyheter» в Пномпене. За несколько дней до наступления красных кхмеров Альбонс уехал из города. Испугался за свою жизнь.

В последующие годы он много писал о Демократической Кампучии. Главным образом — обычные новостные репортажи, иногда аналитические статьи. Раньше он входил в Объединенные группы НФОЮВ и в шведскую социалистическую организацию «Кларте», был знаком как с Анникой Андервик и Хеддой Экервальд, так и с Яном Мюрдалем и Гуннаром Бергстрёмом.

Мы встречаемся в его кабинете в редакции «Dagens Nyheter». Это маленькая комната, заставленная книгами и заваленная бумагами. Он рассказывает о своих последних днях в Пномпене, об Олимпийском стадионе, битком набитом умирающими от голода беженцами, о том, как ему было страшно.

Потом о возвращении туда через пять лет, в марте 1980-го. О выживших камбоджийцах, перекапывающих массовые захоронения в поисках золотых зубов.

Мы говорим о медийном образе Демократической Кампучии. Который Ноам Хомский и Общество шведско-кампучийской дружбы нашли таким предвзятым и сманипулированным. Бенгт Альбонс вздыхает:

— Я, к сожалению, не могу похвастать, что сам писал исключительно достойные вещи.

И затем, с эмфазой, но обращаясь скорее сам к себе, нежели ко мне:

— Как я мог быть таким идиотом? Это самая большая ошибка в моей карьере — я недостаточно верил рассказам камбоджийских беженцев! Во всем виновато мое провьетнамское прошлое.

В том, как Минг Тенг проходит по комнатам, есть какая-то непринужденность и величие. Ее подруги в разговоре со мной подчеркивают, что когда-то она была красавицей. В первую очередь меня поражает ее прямолинейность. Столь несвойственная камбоджийским женщинам ее возраста.

Мы сидим в каком-то сарайчике в Кампоте. Ей делают маникюр и педикюр. Сейчас она живет в США, но иногда приезжает на родину.

На маленький город у реки, зажатый между горами и морем, опустилась ночь. Улицы безлюдны. В нашем сарайчике на стене светится одинокая люминисцентная лампа.

Она — одна из тех, кого я встречаю в своих путешествиях по разбитым дорогам и маленьким пыльным городкам. Одна из тех, кто предлагает мне рассказать свою историю.

Свидетельства такого рода не имеют большой научной ценности. Эти люди не представляют какую-либо социальную группу, они говорят только за самих себя. Я не выбирал их, исходя из возраста, бэкграунда или того, где они находились в период между 1975 и 1979 годами. Я слушаю этих людей не потому, что хочу прояснить для себя обстоятельства и ход событий.

Я просто встречаю их, и они хотят говорить со мной. Я не задаю наводящих вопросов, я просто молчу.

Минг Тенг рассказывает, что она родилась в Кампонгспы и что родители ее из Китая. Она из так называемых синокхмеров, кхмеров китайского происхождения. Их называют евреями Юго-Восточной Азии. В течение многих столетий они были ростовщиками и торговцами. Считались состоятельной и успешной группой населения.

Синокхмеры, численность которых доходила почти до 435 тысяч человек, стали очевидной мишенью революции. Богатых и бедных, их всех заклеймили как капиталистов. Кроме того, их считали иностранцами, даже тех, чья семья прожила здесь не одно поколение. Им запретили говорить на их языке. С 1975 по 1979 год было уничтожено приблизительно 50 процентов синокамбоджийского населения.

Уже будучи взрослой, Минг Тенг переехала к родственникам в Пномпень. В 1975-м ей было двадцать восемь, она была замужем и воспитывала двух детей.

Она долго сидит молча. Женщина у ее ног красит ей ногти ярко-розовым лаком.

В книге, которая понравилась Хомскому и Херману, «Cambodia: Starvation and Revolution», в частности, говорится:

НЕСМОТРЯ НА УСТАЛОСТЬ, ТЫ ДОЛЖЕН ВСЕГДА ДВИГАТЬСЯ ВПЕРЕД!

Осенью 1976 года на Шведском радио обсуждали развитие Демократической Кампучии. Среди участников передачи была депутат риксдага от социал-демократов Биргитта Даль. Позднее она стала спикером. Тогда, через полтора года после захвата власти красными кхмерами, она сказала:

Я показываю фотографию Сок Рима. Суонг Сикын должен что-то знать. Ведь он все-таки отвечал за иностранные визиты. Он должен знать, кто возил делегации по стране. Смерть Ок Сакхуна для него не новость:

— Он умер в Париже два года назад. Рак.

Фотография Сок Рима есть в газете «Kampuchea», в номере, который посвящен поездке шведов и который я взял с собой. Он стоит вместе с шведской делегацией, с Ок Сакхуном, водителями и поварихами. Тринадцать человек — вся их компания, отмотавшая тысячу километров по Демократической Кампучии, — кроме Анники Андервик, которая их фотографирует.

Сок Риму на вид лет сорок, он в кепке, под козырьком — круглое, жизнерадостное лицо.

— Этот? — спрашивает Суонг Сикын, указывая на смазанную улыбку Сок Рима. — Он качает головой. — Нет, я не знаю, что с ним стало. Мне кажется, он был из Восточной зоны, а значит, маловероятно, что он выжил.

Он криво улыбается.

Потом листает дальше, до следующей страницы после центрального разворота, где приводится интервью шведов с Пол Потом. На фотографии, сопровождающей материал, Пол Пот в сером костюме чиновника. Слева Гуннар Бергстрём в галстуке и рубашке с закатанными рукавами. Потом Ян Мюрдаль в сером пиджаке. В шаге от них — Хедда Экервальд в темном платье и Анника Андервик в белой блузке и клетчатой юбке. Справа — одетый в черное министр иностранных дел Иенг Сари.

На маленьких журнальных столиках расставлены фарфоровые чашки. С чаем? Или кофе?

Под потолком сверкает хрустальная люстра.

За креслом Пол Пота стоит переводчик. Суонг Сикын присматривается.

— Да это же я! Видите? А я и не помню, что переводил шведам. — Он зовет жену и показывает ей газету: — Смотри, это я. Правда же?

Они смотрят на снимок, и потом их взгляды встречаются, его — гордый, ее — полный восхищения.

Весной 2005 года революции во Вьетнаме и Камбодже обсуждались в Стокгольме, в здании ABF — Просветительного общества рабочих. Среди участников встречи была Биргитта Даль. Она сказала: «Это неправда, что мы поддерживали Пол Пота».

Не каждый день услышишь, как католический миссионер превозносит красных кхмеров. Правда, Франсуа Поншо не назовешь типичным католическим миссионером.

— Я бы от всей души хотел поблагодарить Пол Пота за то, что он снес католический собор в Пномпене. Это было очень правильно.

Книга Франсуа Поншо «Cambodge: L’année zéro» вышла в 1977 году. Несмотря на жесткую критику сторонников красных кхмеров на Западе, она стала своего рода поворотным пунктом. В этой небольшой по объему работе Франсуа Поншо кратко описал ситуацию в Камбодже, опираясь на рассказы беженцев и официальные сообщения. Он старается держаться сути. Читая его книгу, понимаешь, что он проделал большую работу. Несмотря на то что она появилась в годы хаоса, несмотря на то что в ней очень мало объективных сведений, она, в принципе, корректно описывает революцию красных кхмеров. Когда она вышла, она имела большой резонанс.

Перед тем как в 1975 году Франсуа Поншо был эвакуирован из Камбоджи с последним конвоем иностранцев, он прожил в стране десять лет. Он в совершенстве владел кхмерским и долго жил в деревне. Он был сыном крестьянина, и ему нравилась такая жизнь.

После выхода книги он невольно стал одним из главных обвинителей режима Пол Пота.

— Я все время надеялся, что революция победит, не по идеологическим причинам, а потому, что режим Лон Нола насквозь прогнил. Он не внушал никаких надежд. Единственной надеждой на будущее была победа красных кхмеров. Мы знали, что революция будет жестокой, но не знали, что настолько. Я думал: да, сейчас они беспощадны, но, победив, они успокоятся.

Мы сидим в здании католической миссии на окраине Пномпеня. Франсуа Поншо уже давно вернулся на свою вторую родину. По сравнению с тем, как было раньше, теперь его церковь еле держится на плаву. В 1960-е в городе было полно церквей. Но большой собор, по мнению Франсуа Поншо, это позор.

— Строить огромный собор напротив Вуат-Пхнома, главной святыни Камбоджи, — идиотизм. Собор был одной с ним высоты. Камбоджийцы его терпеть не могли. К тому же многие из пномпеньских христиан — вьетнамцы. Когда я впервые приехал сюда в шестьдесят пятом году, другие французские священники говорили, что, как только в Камбодже будет националистическое правительство, собор тут же снесут. Понятно, что они снесли именно его — никакие другие французские или европейские здания не пострадали!

Франсуа Поншо говорит, что его книга появилась случайно. Когда всех иностранцев депортировали из страны, он вернулся во Францию. То и дело сталкиваясь с искаженной информацией о Камбодже во французской прессе, он не выдержал и написал рассерженное письмо в газету «Le Monde», указав на очевидные неточности. Через несколько дней ему позвонил главный редактор. Он попросил Франсуа Поншо написать три статьи о своем отношении к красным кхмерам. Осознав глубину его познаний, редакция подключила книжное издательство.

— Я не был активистом, я не имел никаких убеждений, которые бы я пытался таким образом транслировать. Я просто старался быть честным и оставаться на стороне камбоджийского народа. Вот и все.

Через маленький кабинет Поншо то и дело снуют рабочие. На книжной полке — литература о Камбодже и красных кхмерах. Еще здесь стоят папки с корреспонденцией. В них среди прочего — длинные письма Ноама Хомского, проштампованные 1977 и 1978 годами.

— Ноам Хомский написал, что нашел мою книгу «quite interesting»[27], однако обнаружил в ней штук двадцать ошибок. Я ответил ему: мол, да, конечно, я писал ее в семьдесят шестом году, и вполне вероятно, что в ней могут быть неточности. В чем-то я мог заблуждаться. А он истолковал это так, будто я признаю, что погрешил против истины. Но я, между прочим, не допустил ни одной серьезной ошибки по существу. К сожалению. Но ни тогда, ни сейчас я не мог бы сказать, что погрешил против истины. Зато в его собственных работах полно ошибок.

Тактика Ноама Хомского была взята на вооружение сторонниками красных кхмеров на Западе. Если свидетельство содержало какие-то фактические ошибки, то вся работа отвергалась как контрреволюционная пропаганда.

— В семьдесят восьмом меня пригласили принять участие в слушаниях о Демократической Кампучии в Осло. Меня довольно резко раскритиковали, а остальным участникам раздали разгромную статью о моей книге. Потом в интервью Торбену Ретбёллю[28] я повторил, совершенно искренне: да, не исключено, в чем-то я ошибался. Трудно корректно описать революцию в деталях — будь то камбоджийскую или французскую. На следующий день в газетах сообщили: «Поншо признает, что заблуждался». Честно говоря, с этими людьми, с этими маоистами, было бесполезно о чем-либо спорить.

Революция победила и потерпела поражение. Франсуа Поншо продолжает работать в стране — такой, какой революция оставила ее после себя. Он лично участвует в восстановлении километровых оросительных каналов, построенных красными кхмерами. За кубический метр вывезенной земли и ила люди получают несколько килограммов риса.

— Каналы мелковаты и местами запущены. Однажды, когда я приехал туда, они встретили меня старыми рабочими песнями времен красных кхмеров и сказали, что это как при Пол Поте. Я сказал, что мне стыдно. «Вы вкалываете, как рабы, чтобы не умереть с голоду, а вон там стоит экскаватор, который за минуту сделал бы то, что вы делаете целый день. Мне стыдно, что такое возможно в двадцать первом веке». Но они ответили: «Нет-нет, не говори так. Если бы ты нанял экскаватор, деньги пошли бы хозяину, а нам было бы нечего есть». Они копали два месяца и проделали неимоверную работу. Позднее я говорил с другим начальником коммуны и предложил ему экономическую помощь, если он восстановит плотину, построенную красными кхмерами. Он отказался. «Это была идея красных кхмеров, а этим мы сыты по горло». Я ответил: «Конечно, но вода бесцветна — она не красная, не синяя и не белая. Если вы передумаете, имейте в виду, что мое предложение остается в силе». Через некоторое время он нашел меня. Теперь у них четыреста гектаров возделываемой земли, против прежних трехсот.

Он ненадолго замолкает.

— Работа, проделанная красными кхмерами, не была идиотизмом, идиотизм — только их идеология. И то, как они обращались с людьми. Коммунистический бред. Но не все, что они делали, было бессмысленно.

ОРГАНИЗАЦИЯ — ПОВЕЛИТЕЛЬ ВОДЫ, ПОВЕЛИТЕЛЬ ЗЕМЛИ!

Внешне он ничем не отличается от других, но это не так. Одну ногу он занес на небольшой мотоцикл. Машина сверкает чистотой. На левом запястье часы. Он молод, просто одет и слегка улыбается. Рядом другой мужчина — собирается сесть за ним.

В стороне от них проходят люди с велосипедами, одетые в черное. На одном багажнике — канистра с бензином.

Снимок сделала Анника Андервик у паромной переправы в Прек Кдаме. Красиво схваченное движение. Улыбка, садящийся на мотоцикл мужчина.

Это могло происходить где угодно, когда угодно. Переправа, люди, спешащие по своим делам на другой берег. Но есть одна деталь, которая меняет наше отношение к снимку. Наручные часы.

Ключ к пониманию этой фотографии.

В 1978 году простые люди не носили часов. В Демократической Кампучии часы были только у проверенных товарищей и говорили о статусе. Примерно как шариковые ручки. Ранг партийного функционера можно было вычислить по числу шариковых ручек в его нагрудном кармане.

Улыбающийся молодой человек, сверкающий мотоцикл. Он не человек из толпы.

Понимали ли это шведы? Или же думали, что это простой деревенский парень, которому революция доверила мотоцикл?

Фотография Анники Андервик есть в их книге, «Кампучия между двух войн». Она также украшает первую полосу газеты «Kampuchea», номер 3–4, 1978 год. Почти весь номер этой газеты, выпускавшейся Обществом шведско-кампучийской дружбы, посвящен поездке шведской делегации.

В передовице редактор отвечает на уже прозвучавшую и потенциальную критику шведского визита в пол-потовскую Кампучию:

Автор передовицы, предположительно Гуннар Бергстрём, пишет, что им разрешали останавливаться и разговаривать с кем угодно. Что в городах они могли свободно перемещаться. Пагоды, которые якобы были снесены, стояли в целости и сохранности. Люди, вопреки утверждениям, не работали под дулом винтовки.

Тут следует небольшая оговорка:

Затем автор констатирует, что размах достижений действительно велик. Демократическая Кампучия вполне сможет обеспечивать себя сама, «рассчитывать на собственные силы».

Суонг Сикын подносит к губам свой стакан с кофе, сваренным на дождевой воде. По тропинке возле дома проходит сосед. Это пожилой господин, седой и коротко стриженный, в больших очках. На нем черная крестьянская форма, на плече висит сине-белый крестьянский платок. Он словно сошел со страниц пропагандистской брошюрки красных кхмеров.

Как мог Суонг Сикын, тринадцать лет прожив и проучившись во Франции, так слепо довериться революции? Ведь в воспитавшей его образовательной системе вопрос ценился как минимум так же высоко, как ответ.

Он отвечает очень по-французски: читает мне небольшую лекцию, педагогически разделенную на три части.

Во-первых, он и многие другие интеллектуалы — члены партии, сами в войне не участвовали. Они считали, что они в долгу перед теми, кто страдал, боролся и погиб под бомбежками. Поэтому они должны еще сильнее поднапрячься сейчас, когда революция победила. Во-вторых, он со своим французским образованием был потенциальным классовым врагом. Он должен был искупить и эту вину.

Он делает небольшую паузу, просит прощения. Он все еще очень слаб после операции. Все неподвижно в полуденном зное, природа почти бесшумна.

В-третьих, продолжает он, партия продемонстрировала тактическое превосходство, победив режим Лон Нола, поддержанный США. Как ловко она затем использовала доброе имя принца Сианука, чтобы заручиться народной поддержкой, и как потом деревня задушила продовольственное снабжение городов.

— Маоистская теория, но очень конкретная. Переворот тысяча девятьсот семьдесят пятого года был бы невозможен ни с каким другим лидером, кроме Пол Пота. Кстати, Пномпень в конце концов был взят без боя.

Какие могли быть сомнения после такой победы?

Она встает, голова кружится. Сине-белая школьная форма в пыли, ладони разбиты. Прямо над ней навис внедорожник. Переднее колесо велосипеда лежит под бампером.

За тонированными стеклами угадывается лицо водителя. Он следит за девушкой взглядом. А так на его лице — застывшая маска равнодушия. Люди останавливаются и смотрят на аварию. Поток машин на перекрестке медленно течет вперед, но посреди сцены все замерло.

Девушка отходит к тротуару. Она слегка хромает. Кто-то еще останавливается. Никто ничего не говорит.

Внедорожник медленно, медленно двигается с места. Правая сторона немного приподнимается, когда колесо наползает на велосипед, подминая его под себя. Треск лопающихся фонариков, искореженная рама. Водитель смотрит прямо перед собой. Все словно в замедленной съемке, но вскоре машина исчезает в хаосе бульваров.

Девушка остается стоять на тротуаре. Один за другим зрители расходятся.

Пномпень тридцать лет спустя после захвата власти красными кхмерами. Коррупция здесь — одна из самых высоких в мире. Правовая система давно не работает, пропасть между богатыми и бедными — огромная. Те, у кого есть деньги, делают что хотят. Им нечего бояться.

Разозлившись, я думаю, что этому мерзавцу на джипе не помешало бы немного поработать на рисовом поле. Чтобы он просто представил себе, как живет большинство людей в его стране. Что обыкновенный крестьянин, чтобы накопить на такой автомобиль, должен работать 1250 лет. Что стоимость велосипеда этой девушки соответствует месячной зарплате учителя.

Между прошлым и настоящим есть сходства. Очевидное отличие состоит в том, что сегодня политическая оппозиция не может рассчитывать на доверие населения. Нет также и выдающихся интеллектуалов, которые могли бы возглавить сопротивление.

Сегодняшняя молодежь — это дети тех, кто выжил в Демократической Кампучии благодаря тому, что молчал, прятался и не высовывал нос. Те, кто не побоялись и посмели усомниться в правоте Организации, сегодня лежат в одной из бесчисленных братских могил.

Мои собеседники, с которыми я разговариваю о политике, часто критически относятся к правительству. Премьер-министр больше похож на крестного отца, чем на демократа. Но чаще всего разговор сводится к тому, что, дескать, слава богу, хотя бы нет войны. И что даже самый шаткий мир лучше любой войны. А уж они-то знают. Они пережили американские налеты, солдат-насильников Лон Нола, массовые убийства Пол Пота и жестокую вьетнамскую оккупацию.

Они видели, какие силы могут быть задействованы ради того, чтобы проучить богатых.

НЕТ БОЛЬШЕ НИКАКИХ ПРОДАЖ, НИКАКОЙ ТОРГОВЛИ, НИКАКИХ ЖАЛОБ, НИКАКИХ ГРАБЕЖЕЙ, РАЗОРЕНИЙ, НИКАКОЙ ИНДИВИДУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ!

Ян Мюрдаль впервые посетил Камбоджу в 1967 году. Вместе с Гун Кессле он получил частное разрешение на въезд от принца Сианука.

Маршрут напоминал тот, по которому они поедут с Обществом дружбы через одиннадцать лет. Он побывал, например, в Ангкор-Вате, Кампоте и Сиануквиле. После поездки появилась его книга «Лицо из камня» об истории Ангкорского королевства, проиллюстрированная Гун Кессле.

За одиннадцать лет, разделяющих первый и второй визит, произошло многое: свержение Сианука, американские бомбежки, изнуряющая гражданская война и победа революции. В августе 1978-го это была другая страна. Сразу после возвращения Ян Мюрдаль пишет в журнале «Folket i Bild / Kulturfront»:

Через год, в 1979-м, он объезжал приграничные районы, которые еще контролировали красные кхмеры, в качестве корреспондента газеты «Svenska Dagbladet». Изначально он хотел проехать по тому же маршруту, что и в прошлом году, вместе с Обществом дружбы. Но вьетнамские оккупационные власти не дали ему въездную визу. В Ханое хорошо знали о его жесткой позиции относительно вторжения. После поездки он написал книгу «Кампучия осенью 1979-го».

Между поездками он участвовал в разных газетных и журнальных дискуссиях о развитии страны. От старых вырезок до сих пор бьет током. Главные враги, разумеется, США и Католическая церковь. Но по мере того как все больше людей начинает выступать с критикой Пол Пота, Ян Мюрдаль обращает свое копье против сторонников советского коммунизма и других приверженцев левых идей, усомнившихся в крестьянской революции.

Он относительно последователен, хотя времена были такие же неоднозначные и нестабильные, как и сейчас.

Главное — это национальная независимость. Перекроив общество, красные кхмеры хотели раз и навсегда освободить страну от иностранного господства. Население Камбоджи немногочисленно в соотношении с потенциальной площадью пахотных земель и другими природными ресурсами. Большое озеро Тонлесап считается самым богатым по содержанию рыбы в Азии, а при правильном орошении и удобрении земель в год можно было бы собирать по два-три урожая риса. Что, по мнению Яна Мюрдаля, создает исключительно хорошие условия для самообеспечения.

Поэтому, когда красные кхмеры попытались разорвать всякие связи с окружающим миром, это не было безрассудством. Это было скорее логичное, пусть и неожиданное, решение для страны, которая хотела пойти своим путем. Народ захватил власть и будет управлять своей страной сам. Конечно, было бы неплохо поначалу получать помощь извне. Но только помощь безоговорочную. Потому что всегда найдется какая-нибудь задняя мысль, крючок, на который нас могут подцепить. Если мы хотим быть уверены, что народная воля будет править безгранично, следует исключить какое бы то ни было международное влияние. Во всяком случае, до тех пор, пока новая система не окрепнет.

Это была реакция на мир, где правила игры диктовали бывшие колониальные державы и США. Правила, по которым, как считал Ян Мюрдаль, играл даже Советский Союз. Игра за счет бедных стран. И если кто-то из числа самых слабых игроков встал из-за стола и заявил, что ему надоело проигрывать, это достойно восхищения.

Возможность самообеспечения — это не только благодать. По обе стороны от Камбоджи располагались страны, насчитывающие гораздо больше ртов на один квадратный метр риса. Ян Мюрдаль прикладывает историю Камбоджи к длинной оси времени. На протяжении многих веков Вьетнам больше всех любил разжиться за счет соседей. Куда подевалось, риторически спрашивает он, государство Чампа и его народ?

Современная история, на его взгляд, также демонстрирует, что ни великим державам, ни мировому сообществу нет дела до суверенитета Камбоджи. Бомбардировки сошли США с рук, частичное вторжение в 1970-м тоже. А впоследствии никто не помешал Вьетнаму, опиравшемуся на Советский Союз, свергнуть международно признанное правительство Камбоджи и оккупировать страну.

Если все это прошло безнаказанно с Камбоджей, то что может уберечь маленькое государство на краю Европы от подобных прихотей великих мира сего? Камбоджа представляет опасный прецедент для других стран, которые пытаются найти новые решения для старых проблем.

Потом Ян Мюрдаль рассуждает о преступлениях, в которых обвиняют красных кхмеров. Он начинает с обвинений в геноциде:

Камбоджийскую революцию следует поместить в исторический контекст, считает Ян Мюрдаль. По его мнению, революции, свергающие существующий государственный строй, сами по себе часто бывают кровавыми и жестокими. Погибают люди. Это досадные следствия. Он приводит для сравнения расправу над французскими коллаборационистами в конце Второй мировой войны. Сколько их было? Тысячи? Десятки, сотни тысяч? Чаще всего их расстреливали без всякого суда прямо на улице. Об этом не пишут в учебниках истории.

Другой пример — Великая французская революция, закончившаяся кровавым террором Робеспьера. Сегодня мы считаем, что без нее не было бы современной демократии.

Цена свободы, утверждает Ян Мюрдаль, — человеческие жизни. Но когда она становится слишком высока? На этот вопрос я не нахожу ответа в его работах.

Далее: паттерны и механизмы насилия повторяют, как он считает, средневековые крестьянские бунты в Европе.

В предисловии к книге «Кампучия и война, или Сочинение и», вышедшей после поездки шведской делегации в 1978 году, он пишет:

Ян Мюрдаль считает также, что ситуация на местном уровне поначалу вышла из-под контроля красных кхмеров. Только спустя несколько лет им удалось обуздать восставших крестьян, жаждавших мести. Еще он говорит, что Организацию раздирали внутренние противоречия. Например, тайная полиция якобы контролировалась провьетнамской фалангой.

Были и другие причины, по которым не следовало принимать сведения о геноциде за чистую монету. В августе 1979-го Мюрдаль пишет в «Svenska Dagbladet»:

В 2003 году в журнале «Clarté» он возвращается к убийствам двадцатипятилетней давности:

Эвакуация Пномпеня и других городов, считает Ян Мюрдаль, была «мудрой политикой». В книге «Кампучия: войны, политика, дипломатия», вышедшей в 1983 году, он развивает эту мысль. Спешная эвакуация городского населения объяснялась рядом простых причин: риск американской бомбежки, контрреволюционные заговорщики, при поддержке ЦРУ скрывавшиеся в городах, и голодная катастрофа, которая могла наступить, если бы закончились запасы продовольствия. Рис не растет на улицах, пишет Ян Мюрдаль.

Важнее, однако, были идеологические мотивы. Пномпень ничего не производил и был просто бессмысленной опухолью.

Он продолжает:

Ян Мюрдаль считает, что в 1978 году радикальная политика начала приносить положительные результаты. Таков был его вывод после поездки шведской делегации. Он называет это временами просветления. Центральная власть усилила контроль, тем самым подавив самоуправство и насилие на местах. Он пишет:

Вьетнамское вторжение 1979 года разрушило все надежды и начинания. Кстати, потому-то никто и не пытался остановить вьетнамцев, считает Ян Мюрдаль. Демократическая Кампучия воплощала собой угрозу установления справедливого порядка в мире. Красные кхмеры показали, что необязательно идти тем путем, который проложили сверхдержавы. Это делало их опасными. Они на шаг приблизили коллапс существующей системы. Поэтому, полагает Ян Мюрдаль, окружающий мир в основном втайне приветствовал вторжение, хотя официально и осудил его.

ПЛОДЫ РАСТУТ В ДЕРЕВНЕ, НО ЕДЯТ ИХ В ГОРОДАХ!

Жена Суонг Сикына приносит еще кофе. Под столом рядом с нами проходит курица с цыплятами-подростками. Осторожно, не спуская с нас глаз.

Суонг Сикын объясняет, что все решения касательно шведов и их поездки принимал Центральный комитет. Даже пожелания шведов передавались выше, и решение принималось на самом верху. Но подробности ему неизвестны, хотя он занимал очень высокую позицию (четыре шариковые ручки в нагрудном кармане).

Ему было позволено знать только то, что требовалось по работе. Поэтому он также не может подробно объяснить, что можно было видеть шведской делегации и почему.

Он говорит, что понятия не имел, что творится в деревне, хотя сопровождал многих дипломатов в их поездках по стране. Он и представить себе не мог, что все так плохо.

Я перебиваю его. Но, мсье, о чем-то вы, должно быть, догадывались? Ведь вы занимали уникальное положение. В вашем министерстве тоже были масштабные чистки.

Да, отвечает он и продолжает с полузакрытыми глазами:

— Я думаю, что впервые заподозрил что-то в марте семьдесят седьмого, когда поехал в Сиемриеп вместе с шведским послом в Таиланде.

Жан-Кристофом Эбергом?

— Да, я ездил тогда с ним. Со мной был Никан, брат министра обороны Сон Сена и начальник протокольной службы Министерства иностранных дел. Посол хотел посмотреть закат над Ангкором. Это было понятное желание. Это правда величественное зрелище. С ним была его жена, и мы задержались надолго.

Пауза.

— На обратном пути, на трассе 6, одна машина сломалась. К нам подошла девочка лет двенадцати и спросила, нельзя ли ей поехать с нами в Пномпень. Она обращалась к Никану. Он спросил зачем. Она ответила: «У нас здесь так мало еды. Половник бобо, рисовой похлебки, два раза в день». Она заплакала — по ней было видно, что она недоедает. А мы были в провинции Баттамбанг, самой плодородной провинции Камбоджи.

Он тянется за кофе и пьет, задумчиво поднося чашку ко рту.

— Это вызвало мои первые подозрения. А потом — люди продолжали исчезать. Не только интеллектуалы, большей частью обычные функционеры, отвечавшие за работу министерства. Но, — добавляет он, — я всегда думал, что народ поддерживает режим.

В апреле 2005 года, за неделю до тридцатилетия со дня падения Пномпеня, историк Херман Линдквист публикует статью в газете «Aftonbladet». Тогда, 17 апреля 1975-го, он был там, среди иностранных журналистов, искавших укрытия во французском посольстве. В его словах звучит уверенность свидетеля, шведского свидетеля.

Он пишет: «Все образованные люди были уничтожены, все люди в очках забиты насмерть».

Это неожиданное утверждение, потому что это неправда, и Херман Линдквист отлично это знает.

Но таков рассказ о красных кхмерах. Охотники за очковыми кобрами, вышедшие прямиком из джунглей. Непостижимые в своей иррациональности и жестокости.

Несмотря на французское образование своих лидеров, красные кхмеры были антиинтеллектуальным движением. Щеголять грамотностью скорее не стоило. Очки означали, что ты запятнан империалистическим знанием. Но это не было общим смертным приговором. Например, министр обороны Сон Сен носил очки в темной оправе.

Похожие слухи ходили в 1950-е во время освободительной войны против французских колонистов. Говорили, что Кхмер Иссарак, камбоджийские партизаны, убивают всех, кто носит очки и у кого на руках нет мозолей от физической работы. Нежная кожа на ладонях и очки ассоциировались с городскими аристократами, то есть теми, кто сотрудничал с французами.

Но и это не было правилом. Это могло случиться. Могло и не случиться.

Заявления о том, что красные кхмеры казнили всех стариков, что музыку запретили, а у камбоджийских женщин прекратились менструации — неправда. Однако наряду с ними звучали с виду такие же неправдоподобные утверждения вроде того, что пятая часть населения Камбоджи вымерла.

Это позволило сторонникам красных кхмеров на Западе подвергнуть сомнению массовые убийства. Если три из четырех утверждений недостоверны и это доказано, то и четвертое вряд ли может считаться истинным.

Теперь же происходит обратное: когда геноцид во всей своей жестокости стал доказанным фактом, остальные утверждения также признаются истинными.

Черно-белая картинка в конце концов затмевает все.

Как тогда можно чему-то научиться у истории?

Мы никогда не узнаем, сколько людей погибло за те три с половиной года, что Пол Пот был у власти. Массовых захоронений — огромное, несчетное множество. Сейчас их поглощают джунгли. Сколько там погребено людей — навсегда останется неизвестным.

По разным оценкам, число жертв колеблется от 750 тысяч до 3 миллионов человек.

Число казненных — от нескольких сот тысяч до миллиона.

Причина такого разброса — в отсутствии надежной статистики. Оценки основаны на догадках, основанных на предположениях.

Последняя более или менее точная перепись населения была в 1962 году. Тогда в стране насчитывалось 5,7 миллиона жителей. Далее о приросте населения можно рассуждать только умозрительно. 2,2 процента в год?

В 1969-м США начали бомбить Камбоджу. Сколько камбоджийцев было тогда? Сколько погибло во время налетов в последующие годы? Кто-то говорит — 50 тысяч, кто-то — 500.

Гражданская война.

Сколько людей погибло?

Как вычислить прирост населения во время гражданской войны? Сколько обычно рождается детей? Какова детская смертность?

Приход к власти красных кхмеров. Сколько детей родилось в те годы? Какова была средняя продолжительность жизни? Опять же, детская смертность? А казни на местах, совершавшиеся втайне и, вероятно, без всякого контроля со стороны государства?

Вьетнамское вторжение. Сколько человек погибло тогда? И сколько — во время голодной катастрофы, последовавшей за вторжением?

Сколько человек бежали от этих ужасов и оказались в других странах, не будучи никак не зарегистрированы в Камбодже?

750 тысяч или 3 миллиона погибших? Имеет ли значение, какие подсчеты точнее?

Я не хочу сказать, что разница в 2250 000 человек несущественна. Но можно ли считать преступление менее тяжким, если погибло «всего» 750 тысяч человек?

Иенг Сари, министр иностранных дел Демократической Кампучии:

Перед ним расстилается равнина. Солнце опускается за горизонт, он сидит на террасе, у перил. На ветках деревьев развешаны пустые кокосовые орехи. В них растут белые орхидеи.

Он только что получил кислородную ингаляцию, и дышать стало легче. Он смотрит, как солнце садится над страной, которую он завоевал двадцать лет назад.

Пол Поту почти семьдесят. Волосы побелели. У него рак и слабое сердце. Старческие колени укрыты пледом. За горизонтом, в Пномпене, заседает первое избранное народом правительство.

На столе рядом с ним стоит бокал коньяка, привезенного из Таиланда.

Все больше его партизан дезертирует. От него бежал даже секретарь. Остались только самые верные соратники. Иенг Сари. Кхиеу Самфан. Та Мок. Сон Сен. Они финансируют военное сопротивление, продавая тропический лес и драгоценные камни из труднодоступных районов, которые они все еще контролируют.

Почему он не сдается? Может, думает, что это как в начале 1960-х, когда они были на самом дне, и казалось, что все потеряно? Но чего он хочет добиться на этот раз? У него нет больше идеологии, за которую он мог бы сражаться. Что он будет делать, если, вопреки всему, сможет снова захватить власть? На что она ему? Не продолжает ли он борьбу просто по привычке? Потому, что не знает, как быть иначе?

Я получаю мейл от Хедды Экервальд. Она пишет, что не хочет давать интервью. Тон письма вполне доброжелательный, но она говорит, что у нее был неприятный опыт: иногда собеседник скорее пытался доказать свои тезисы, нежели точно передать ее слова.

Она пишет, что поддерживала борьбу красных кхмеров против бомбежек США и революцию. Она видела, как гибнет страна под рукой всесильной военной державы, и поэтому поддержала освободительную народную войну.

Она пишет, что всегда стояла на стороне слабых, the underdog.

Приехав в Кампучию, она не заметила ни сломленных, ни запуганных людей, ни голода, ни разрухи. Она видела школы и фабрики, больницы и недавно отстроенные дома для отдельных семей. Видела и «принудительные коллективные столовые».

За десять лет вьетнамской оккупации она осознала масштаб преступлений красных кхмеров. Она бы не назвала это «этническим геноцидом», это был скорее «сталинский террор со всеми присущими ему чертами: полицейскими агентами, исчезновениями людей, пытками и тайными казнями».

Сейчас она считает, что ни один режим после Второй мировой войны не совершал таких преступлений против собственного народа, как режим красных кхмеров. Этот режим уничтожил даже родственников ее камбоджийских друзей.

Она пишет о раздвоенности. Ей трудно было сопоставить собственные впечатления от поездки 1978 года с тем, что рассказывали другие о творившемся в стране насилии. Трудно представить себе, что и то, и другое могло существовать одновременно.

И, в заключение добавляет она, «печально было осознавать, что люди, пережившие американскую военную агрессию, сами превратились в агрессоров по отношению к своим согражданам».

Мей Мак настаивает, чтобы наша встреча прошла тайно. Он не может публично встречаться с европейцем. Пойдут слухи, разговоры.

Он был секретарем и телохранителем Пол Пота. Сейчас он председатель Пайлинского избирательного округа. Мандат он получил от правящей партии, той самой, против которой почти двадцать лет сражался с оружием в руках.

Все дело в лояльности. Никто ни при каких условиях не должен усомниться в его преданности. А люди любят поговорить.

Поэтому мы встречаемся в ресторане, в глубине пустого зала. На нем серый синтетический костюм без воротничка, любимая форма ведомственных чиновников. Человек его положения должен иметь немалые средства к существованию, однако Мей Мак соглашается встретиться со мной при условии, что я куплю ему телефонную карту, пополнить счет на мобильном. И строго объясняет, что в Камбодже при встрече полагается обмениваться подарками. Вы меня понимаете? — уточняет он.

Потом настаивает, чтобы я угостил его завтраком.

Мей Мак — человек, у которого как бы отсутствует выражение лица. За большими очками не проскальзывает ни одной эмоции. Веки полузакрыты. Только интонация выдает его расположение духа.

В Демократической Кампучии его назначили руководителем полетов. Он ничего не знал о воздушных сообщениях и выучился сам по какой-то старой инструкции. Правда, между 1975 и 1979 годами в пномпеньском аэропорту приземлялось не так уж много самолетов. Единственный регулярный рейс был в Пекин, каждую вторую неделю.

Я спрашиваю о гидах, сопровождавших шведов. Был ли он с ними знаком? Ок Сакхун? Сок Рим? Суонг Сикын?

Да, Сикына он знает. Мей Мак рассказывает о вьетнамском вторжении 1979 года. Он бежал на север и по дороге столкнулся с отрядом красных кхмеров, которые арестовали Суонг Сикына, в последнюю минуту покидавшего Пномпень.

— Я много раз видел Суонг Сикына в аэропорту, когда он встречал иностранные делегации. Сейчас его руки были связаны за спиной: эти идиоты хотели расстрелять его, приняв за вьетнамского агента. Я приказал немедленно его отпустить. Так что да, я его знаю, я спас ему жизнь.

Он оборачивается, смотрит на вошедших посетителей. Они разговаривают и смеются, не обращая на нас внимания.

Он объясняет, что Пол Пота в 1997 году сместили предательским путем. Незадолго до этого он казнил бывшего министра обороны Сон Сена и всю его семью.

В официальной историографии говорится, что Пол Пот велел бросить тело Сон Сена под колеса грузовиков. Главнокомандующий Та Мок не вынес этого и приказал своим солдатам арестовать Пол Пота.

Все это ложь, считает Мей Мак. Пол Пот послал несколько солдат пригласить Сон Сена на встречу. Это все. Прозвучал выстрел, все схватились за оружие. В воцарившемся хаосе Сон Сен, к сожалению, был убит. Пол Пот был подавлен горем, говорит Мей Мак. Подавлен. Та Мок — предатель.

История снова в движении. Кто знает сегодня об истинных причинах случившегося, о том, как на самом деле развивались события? Ни Сон Сена, ни Пол Пота нет в живых. Есть только косвенные сведения и свидетели, которые тщетно пытаются слепить виденные ими фрагменты в одно целое.

Я напоминаю Мей Маку о цели нашей встречи. Он кивает и достает мобильный телефон. Близоруко листает страницы в маленькой записной книжке и набирает номер.

После нескольких преувеличенно радостных и заискивающих приветственных фраз Мей Мак протягивает телефон мне.

— Кхиеу Самфан, — говорит он.

Примерно через год после поездки в Демократическую Кампучию Анника Андервик сменила Гуннара Бергстрёма на посту председателя Общества дружбы. В 1979 году она произносит вступительную речь на большой международной конференции в Стокгольме, призванной осудить вьетнамскую оккупацию и поддержать красных кхмеров. В конференции участвуют представители тридцати четырех стран. Также присутствует Иенг Тхирит — министр соцзащиты Демократической Кампучии, жена Иенг Сари и свояченица Пол Пота.

У микрофона Анника Андервик:

Потом Анника Андервик зачитывает послание президента красных кхмеров, Кхиеу Самфана.

Фотография трибуны, сделанная в тот день. Пятеро мужчин среднего возраста в костюмах — из США, Японии, Южной Африки и Индии. Слева Ян Мюрдаль листает свои бумаги. Слева от него сидит Анника Андервик. С самого края. На ней белая блузка, в руках она держит ручку.

Кто-то из участников, видимо, что-то говорит, потому что трое из членов президиума, включая Аннику Андервик, сосредоточенно смотрят куда-то в центр зала. Правда, ее взгляд скорее задумчивый. Потерянный.

Знает ли она уже тогда, что ее мужа нет в живых, или все еще надеется, что он среди тех, кто «упорно сражается против захватчиков»?

Перед ней сидят Иенг Тхирит и Ок Сакхун, который теперь представляет красных кхмеров в Женеве. Они остановились у нее в Хёгдалене и скоро будут позировать для снимка возле ее дома. Именно эта фотография попадется мне в одной коробке двадцать пять лет спустя.

Аннику Андервик выбирают председателем только что основанного международного секретариата. Секретариат призван поддерживать красных кхмеров в их борьбе против вьетнамских оккупантов. Рубеж 1970-х и 1980-х. Анника Андервик и Ян Мюрдаль на снимках с конференции в Токио.

Когда-то у меня была фотография Кхиеу Самфана, где он, широко улыбаясь, пожимал руку Мао Цзэдуну. Снимок сделан в 1975 году. Как мне казалось, Мао Цзэдун на снимке выглядел гораздо крупнее Самфана. Мао равнодушно нависал над ним, а тот улыбался и жал руку великому вождю.

Но, отыскав эту фотографию, я поражаюсь, как сильно подвела меня память. На снимке Мао Цзэдун и Кхиеу Самфан одного роста.

В остальном мои воспоминания точны. Лицо Мао расслабленно и ничего не выражает, Кхиеу Самфан широко улыбается.

Открывая передо мной дверь своего небольшого дома на окраине Пайлина, Кхиеу Самфан не улыбается. На сей раз он сам равнодушен.

Два мальчика, наверное его внуки, играют в какую-то игру на телеприставке. Увидев меня, они быстро выключают телевизор и исчезают в доме. Правой рукой, той самой, которой он жал руку Мао, Кхиеу Самфан приглашает меня сесть.

Мы сидим в темно-серых креслах из кожзаменителя, какой-то юноша приносит нам воды. Кхиеу Самфан сидит и ждет. Но не меня. Он ждет, какой из незваных гостей придет быстрее: камбоджийское правосудие или смерть.

Кхиеу Самфан рано отличился. Он был одним из немногих, кого отправили на обучение в только что открывшийся колледж в Кампонгчаме. На год старше его учился Салот Сар. Одноклассники считали Кхиеу Самфана очень одаренным. Он продолжил обучение в Пномпене, в престижном лицее Сисовата, и был удостоен стипендии во Францию.

Он снискал себе известность в 1959 году, защитив докторскую диссертацию в Париже. Кхиеу Самфан представил довольно радикальное исследование камбоджийской экономики, подчеркнув значимость самообеспечения. В Париже он входил в группу левых камбоджийских студентов-интеллектуалов и общался с будущими красными кхмерами — Ху Юном, Ху Нимом, Сон Сеном и Иенг Сари.

По возвращении в Пномпень он участвовал в выборах в Национальное собрание и победил, получив большую поддержку избирателей. Его называли Monsieur Propre, Неподкупный. Государственный аппарат Сианука был насквозь коррумпирован, но Кхиеу Самфан был исключением. В то время как остальные народные избранники разъезжали на лимузинах, он ездил на работу на старом голубом мотороллере.

Будучи левым радикалом, он находился под пристальным вниманием тайной полиции. Однажды в центре Пномпеня его окружили какие-то люди. Они избили его и бросили, голого, на тротуаре.

В середине 1960-х Сианук изменил внутриполитический курс и предложил левой оппозиции место в правительстве. Кхиеу Самфан стал госсекретарем, ответственным за экономические реформы. Он с большим энтузиазмом принялся за работу — ведь это была тема его диссертации. Но он отказывался брать взятки у влиятельных людей, и его уволили.

Вскоре, после очередной перетасовки Сианука, правительство стало правоконсервативным. Кхиеу Самфан начал опасаться за свою жизнь. Он ушел в подполье одним из последних, в 1967 году.

Там, в подполье, или, точнее, в джунглях, красные кхмеры ждали его с распростертыми объятьями.

Кхиеу Самфан и его бывшие товарищи по учебе Ху Юн и Ху Ним, социалисты, якобы убитые тайной полицией, стали головной болью принца Сианука, который знал, что эти «три призрака» живы, но которому никто не верил.

После революции Кхиеу Самфан вернулся в Пномпень. В 1976-м был назначен премьер-министром. В своей книге «Cambodia’s Recent History and the Reasons Behind the Decisions I Made»[29] он утверждает, что был лишь номинальным лидером, что Пол Пот просто прикрывался его добрым именем, чтобы повысить репутацию правительства.

Никаких документов, напрямую указывающих на роль Кхиеу Самфана в убийствах красных кхмеров, не обнаружено. Сам он утверждает, что о терроре не догадывался. Конечно, красные кхмеры старательно следили за тем, чтобы каждый знал лишь то, что необходимо для его работы. Но Кхиеу Самфан не мог не слышать о тюрьме S-21. У него на глазах исчезли его друзья Ху Юн и Ху Ним, обвиненные в предательстве. Позднее он читал «признание» Ху Нима. Не говоря уже о том, что в течение как минимум пятнадцати лет он был в числе приближенных Пол Пота.

Может, он и правда думает, что ничего не знал. Но ему никто не верит. Достаточно того факта, что из всех левых интеллектуалов уцелел он один.

Как премьер-министр он отвечал за иностранные государственные визиты. Шведская делегация к ним не относилась, так как она представляла лишь общество дружбы. Но Кхиеу Самфан наверняка слышал о том, как следует обращаться с иностранными гостями. Что им показывать можно, а что нельзя.

БУДЬ ГОТОВ ПОЖЕРТВОВАТЬ ЖИЗНЬЮ, ЧТОБЫ ВЫПОЛНИТЬ ЗАДАНИЕ ОРГАНИЗАЦИИ!

Следует подчеркнуть, что такие радикалы, как Кхиеу Самфан и остальные, не были «левыми теоретиками». Наоборот, они не только отмечали, как важно членам партии заниматься физическим трудом наравне с крестьянами, но и доказали это личным примером. Они отказались от материальных благ и удобств, целиком разделив свое существование с бедными. Пномпень не интересовал их, и после освобождения они перенесли свои конторы в сельскую местность и время от времени выходили работать в поле. Благодаря этому они поняли проблемы крестьян намного лучше, чем западные ученые, которые самовольно и заочно назначили себя их судьями.

Когда красные кхмеры захватили власть, Ленг Бит был двадцатилетним монахом. Как и многих других монахов, в церковь его привели не только религиозные побуждения. Родители Ленг Бита были крестьянами. Они не могли оплачивать образование младшего сына.

Я встречаюсь с ним у нашего общего знакомого в Пномпене. Сегодня Ленг Бит работает в архиве Национального собрания. Отец двоих детей, вдовец, худой, лет пятидесяти на вид. С трудом сохраняет серьезность. Его шутки сопровождаются смехом и энергичным хлопком по бедру или плечу ближайшего слушателя.

Он рассказывает:

Ленг Бит смеется и хлопает меня по ноге. Допивает свою воду и снова становится серьезен.

Через четыре дня после захвата красными кхмерами Пномпеня газета «Dagens Nyheter» опубликовала репортаж с первой пресс-конференции нового правительства. Статья называлась «Победитель, объявленный умершим»:

Сухой период в самом разгаре; солнце подпалило ландшафт в коричневых тонах. Дорога осталась такой, как я ее запомнил. Сломанные мосты, большие ямы. Кое-где цельные куски асфальта длиной в несколько метров, оставшиеся с 1960-х. Остальное — красный латеритный грунт и непроходимый песок. Время от времени машины, подпрыгивая, проносятся мимо в столбах пыли, и мы щуримся и закрываем носы крестьянскими платками в мелкую клетку — такой платок есть у каждого путешествующего кхмера. Растительность у дороги кажется искусственной, так как густо облеплена красной пылью.

Поля, покрытые высохшими рисовыми побегами. Потом горы, когда-то поросшие тропическими лесами, которые были срублены, пошли на финансирование гражданской войны.

Водителя скутера зовут Сокха. Маленький, худой, лет так под пятьдесят. Его французский безупречен, взгляд… хитроват?

Он родом из Пномпеня, где его отец преподавал в университете. Когда население эвакуировали, он попал в Кампонгчам, на восток. Его отец был к тому же известным писателем, автором любовного романа «Роза Пайлина», бестселлера предреволюционных лет. Теперь его сын занимается извозом на скутере, курсируя, по иронии судьбы, между Баттамбангом и тем самым Пайлином.

Сокха сдержанно рассказывает о своих одиннадцати братьях и сестрах. Они все погибли между 1975 и 1979 годами.

Мы проезжаем участок, поросший молодым лесом. Здесь международная гуманитарная организация обезвреживает мины. Кто-то ходит с металлоискателем, кто-то медленно ползает по земле, шаря перед собой длинной металлической проволокой. На всех бронежилеты и защитные маски. Несколько мин уже отмечены флажками. Вдоль дороги расставлены хорошо знакомые таблички с белым черепом на кроваво-красном фоне.

Сокха бывалый водитель. Он ездил по этой разбитой дороге много раз. Но ехать быстрее невозможно. Восемьдесят пять с половиной километров за четыре с лишним часа.

Пайлин был одним из последних оплотов красных кхмеров. Он расположен между вершинами Кардамоновых гор и благодаря драгоценным камням, которые добывали неподалеку, когда-то был центром торговли. Почти все продано теперь в Таиланд, и Пайлин кажется брошенным, насквозь проржавевшим городом у золотого прииска.

Но город не брошен. Здесь живут бывшие солдаты — те, что остались верны Пол Поту и еще двадцать лет сражались ради того, чтобы он мог отвоевать Пномпень.

Канун китайского Нового года. Перед домами и хижинами висят длинные ленточные фейерверки. Они вполне похожи на шведские, только каждый заряд размером с самую большую шведскую петарду и ленты почти двухметровые, увенчанные шариком с особо мощным зарядом. Взрываясь, они разбрасывают вокруг себя дождь из конфетти, а хлопки на расстоянии напоминают автоматную очередь.

Я сижу с Сокхой в простеньком ресторанчике на рынке. От грохота закладывает уши, между столиками вьется пороховой дым.

Мы ждем около двух часов. Условленной встречи с Кхиеу Самфаном.

В телефонном разговоре накануне он был очень любезен. Справился о здоровье своего старого друга Яна Мюрдаля. Судя по голосу, остался доволен, когда я заверил его, что Ян Мюрдаль до сих пор активно участвует в общественной жизни. Я обещал кланяться.

Хлопают петарды, часы показывают два.

Мы встаем.

Найти дом Кхиеу Самфана нетрудно. Проблема только в том, что домов у него несколько. Прежде чем объяснить дорогу, люди на рынке колеблются и подозрительно на нас поглядывают.

Мы проезжаем отель «Пайлин». Он принадлежит бывшему министру иностранных дел красных кхмеров Иенг Сари. Отель закрыт. Вывеска облупилась, зияют оконные проемы, все деревья в саду недавно срублены. Прозрачный символизм.

Первый адрес неверный. Со стены вокруг дома густо свешивается ярко-розовая бугенвиллея. У калитки пустая будка охранника. Мы звоним: нет, Кхиеу Самфан здесь больше не живет.

По второму адресу его тоже нет.

Третий дом — простое двухэтажное здание из светло-голубого бетона. Вокруг — высокий забор из редких досок. Калитка приоткрыта.

Я вхожу во двор. За темным стеклом входной двери чей-то силуэт, рука лежит на ручке двери.

И вот мы сидим в темно-серых креслах из искусственной кожи и пьем воду. Кхиеу Самфан одет в простую белую рубашку. На ногах — шлепанцы. Мы пьем воду. Он просит прощения. Он не сможет ответить на вопросы личного характера. Это распоряжение его французского адвоката.

Я говорю, что понимаю его.

Я говорю, что не буду расспрашивать его о Демократической Кампучии.

Я говорю, что хотел бы узнать о Камбодже 1960-х, когда он был Monsieur Propre на мотороллере. О Пномпене — Париже Юго-Восточной Азии с широкими бульварами и тенистыми аллеями, камбоджийском чуде, посмотреть на которое приезжала делегация из Сингапура.

Он извиняется и говорит, что не может ничего сказать.

Мы пьем воду и беседуем о Мюрдале. Последний раз они виделись в Бангкоке в 1980-е, говорит он. Поездка Мюрдаля с Обществом дружбы? Нет, это он никак прокомментировать не может.

Он старается не смотреть мне в глаза. Только иногда бросает на меня быстрый взгляд. В основном же сидит, уставившись на улицу через большое тонированное стекло в двери. Он кажется усталым. Волосы белые, движения даются ему с некоторым трудом. Он вдруг напоминает мне Пол Пота, когда тот снова появился в 1997 году за несколько месяцев до смерти.

Я говорю: вы столько пережили, вам наверняка есть что рассказать.

Он просит прощения. Никаких личных вопросов.

Мы пьем воду. Взгляд в окно, на горы вдали.

Я спрашиваю, хорошо ли продается его книга. Да, хорошо. Камбоджийское издание, уточняет он, кивнув в мою сторону.

Мы говорим о плохой дороге между Пайлином и Баттамбангом. О жарком солнце и о том, что путь назад займет у меня четыре часа. Четыре часа, кивает он. Да.

Он снова просит прощения, что ничего не может мне сказать, и я понимаю, что мне пора уходить.

Я говорю, что знаю, что он не может ответить, но все равно хочу задать личный вопрос. Один-единственный.

Он отмахивается. Это бессмысленно.

Я настаиваю.

Вы столько всего пережили, говорю я, Париж в 1950-е, политические интриги в Национальном собрании в 1960-е, партизанская война, потом революция. Вы были премьер-министром, потом возобновили борьбу и провели еще двадцать лет в джунглях. Я просто хотел бы знать, продолжаю я, какое время было для вас самым счастливым?

Он замирает. Отводит глаза, и взгляд снова теряется вдали. Секунды бегут, на губах проскальзывает улыбка. Проходит еще несколько секунд, и на его лице снова появляется усталое, отчужденное выражение:

— Нет, я очень прошу извинить меня, мсье, но я не могу отвечать на такие вопросы.

Мы встаем, пожимаем друг другу руки, и он закрывает за мной дверь.

НЕТ НИКАКИХ ВОСКРЕСЕНИЙ, ТОЛЬКО ПОНЕДЕЛЬНИКИ!

Франсуа Бизо пишет о них в своей книге «Le Portail»[31]. Об этих улыбках.

Франсуа Бизо — французский антрополог, до сих пор работающий в Камбодже. В 1971 году он попал в плен к красным кхмерам. Несколько месяцев просидел, прикованный, в партизанском лагере, после чего его неожиданно отпустили на волю.

Начальником лагеря был двадцатидевятилетний Дуть, который потом стал комендантом S-21. Они подолгу беседовали, и Франсуа Бизо говорит, что даже сегодня испытывает какую-то противоестественную симпатию к своему бывшему надзирателю.

Франсуа Бизо рассказывает о последней проверке, которую ему устроили, прежде чем выпустить на свободу. Его привели в дом, где несколько высокопоставленных партийных функционеров собирались угостить его ужином. Один из них был Та Мок, глава Юго-Западной зоны. Незадолго перед тем он с пеной у рта доказывал, что Франсуа Бизо надо казнить.

Ужин был местами очень напряженный. Дуть, поручившийся за французского пленника, не мог скрыть своего волнения.

После того как жизнь Франсуа Бизо, видимо, снова положили на чашу весов, ему доверили пропагандистские материалы для передачи во французское посольство. Люди, которые только что сомневались, можно ли оставить его в живых, стояли перед домом и махали вслед отъезжающей машине.

Бизо пишет, что они все одинаково улыбались. Это была странная манерная улыбка, будто они кого-то копировали. Кого-то более важного — в стране, где все должны были быть одинаково важными. Они немного склоняли голову и, улыбаясь, обнажали только верхний ряд зубов. Такая вот безрадостная усмешка.

Я просматриваю фотографии. Это кажется невероятным, но Бизо, похоже, прав. Пол Пот улыбается. Иенг Сари улыбается. Кхиеу Самфан улыбается. У всех одна и та же чудная улыбка. Кто из них первый начал — Пол Пот? Или это пришло из Китая?

Вот, значит, что такое общность избранных. Подхожу к зеркалу и пробую так же улыбнуться. Ну и вид!

Солнце садится, но торговля у парома не стихает. Я сижу у дороги, скутеры и несколько машин проезжают передо мной и вкатываются на борт. Потом палуба наполняется людьми, тележками, ящиками, мешками. Скоро ржавая посудина в очередной раз совершит переправу через реку.

Среди пассажиров толпятся продавцы с плетеными корзинами, полными жареных насекомых, тонких блинчиков с мелкими речными раками во фритюре, пакетиков мутно-желтого тростникового сока. Мимо проходит женщина. В одной руке она держит штук десять кур со связанными лапами. В другой — пять белых уток. Утки тихо, как будто даже рассеянно, крякают.

За всей этой кишащей суетой ширится огромный, все еще полноводный после периода дождей Меконг.

Я думаю о «Любовнике» Маргерит Дюрас. Действие могло начаться ровно на этом месте. Пятнадцатилетняя Маргерит в своей мужской шляпе встречает богатого китайца вдвое старше ее. А может, это была переправа ниже по течению.

Неаклуонг выглядит как большинство других провинциальных камбоджийских городков. Пыльный и запущенный. Я не вижу никаких следов бомб, сброшенных на город американским «Боингом В-52» 6 августа 1973 года. Сброшенных по ошибке, как сообщили иностранным корреспондентам в Пномпене, которые немедленно ринулись к дымящимся развалинам. Потом это станет знаменитой сценой в фильме Роланда Джоффе «Поля смерти».

Я сижу и смотрю, как садится солнце, как идет торговля, а в наушниках у меня документальная передача, транслировавшаяся на Шведском радио 25 сентября 1999 года. Она называется «Тишина в Пномпене», и я слушаю, как ведущий Буссе Линдквист беседует с Яном Мюрдалем.

Они обсуждают медийный образ Демократической Кампучии. Кампанию, проводимую в международной прессе, которая, по мнению Общества шведско-кампучийской дружбы и многих других, представляла серьезную угрозу революции красных кхмеров.

Ян Мюрдаль совсем охрип и говорит еле слышно, напрягая голос. Но интонация и немного старомодный лексикон знакомы мне по документальному фильму, снятому шведской делегацией в 1978 году.

Буссе Линдквист. Я […] изучил архив радио и некоторые газетные архивы за период с 1975 по 1978, 1979, даже 1980 год, и я не нашел никакой пропагандистской агрессии, о которой пишете вы и многие другие.

Ян Мюрдаль. Нет, у меня нет этих материалов перед глазами, но, раз вы это говорите… если вы говорите, что никакой пропагандистской агрессии не было, я могу лишь ответить, что отчетливо помню, что она была. Я предупреждал — помню, мы были в Кампучии, и я слушал американское радио, которое… как раз тогда они проводили разные кампании — и я предупреждал кампучийцев, что к этому следует отнестись очень серьезно, что эти кампании, они закончатся военным вторжением.

Буссе Линдквист. Затем то, что касается обвинений в геноциде и прочее, в те же годы, — вы пишете в одном из ваших текстов, что Ноам Хомский и Торбен Ретбёлль подробно все описали, и разложили по полочкам, и доказали, так сказать, их ложность или же бездоказательность. И тут мне интересно было бы знать ваше мнение, потому что ведь обвинения эти основаны на работе, опубликованной в «Reader’s Digest», и на книге Поншо, которые сегодня, несмотря ни на что, по большому счету кажутся правдоподобными.

Ян Мюрдаль. Да, когда я писал это, у меня были работы Хомского и Ретбёлля, и написано это не сегодня, а тогда. Мне кажется, что они… Нет, хватит, на самом деле вы просто хотите сказать, что я сознательно пытаюсь обмануть вас!

Буссе Линдквист. Нет, вообще-то…

Ян Мюрдаль (резко перебивает его). Хватит пороть чушь, именно это вы и хотите сказать! Это полная чушь!

Буссе Линдквист. Я хочу сказать следующее, в своих книгах вы пишете, что против Камбоджи красных кхмеров развернута пропагандистская кампания, следов которой лично я в пресс-архивах не нахожу, и отсюда мой вопрос: на чем основаны эти сведения?

[Молчание]

Ян Мюрдаль. О’кей, пусть так, вы ее не находите, а я нахожу. Если бы вы хотели получить на это ответ, вы могли бы спросить меня заранее, и, если бы у меня было время, я бы мог привести вам все аргументы. А вот это все просто пустой разговор.

Буссе Линдквист. Ну хорошо, время-то у нас есть, так что, если вы не против, я был бы вам очень признателен, если бы вы могли это проверить.

[Молчание]

Ян Мюрдаль. Нет. Вы должны были предупредить меня, это так на вас похоже — типичное Шведское радио, дешевка. Если вы хотели задать эти вопросы, вы должны были предупредить меня. Вы говорите, что никакой кампании не было, а я считаю, что была. Вы говорите, что ничего не нашли. О’кей, пусть так.

222. [БЕЛАЯ РЯБЬ]

Пол Пот сидит с бамбуковой палкой в руках. Медленно колышется веер, на плече красно-белый крестьянский платок. Глаза опущены, взгляд устремлен на деревянный пол под ногами. Это зал без стен, по периметру стоят люди, которые шли за ним до последнего. Июль подходит к концу, семидесятидвухлетний лидер предстал перед народным трибуналом.

Он обвиняется в предательстве.

Прошел месяц с тех пор, как он приказал убить Сон Сена, своего предполагаемого преемника. Кроме самого Сон Сена была убита его жена, Юн Ват, — министр культуры красных кхмеров, а также их дети и внуки.

Отношение к Сон Сену всегда было двойственное. Казнь означала победу паранойи над здравым смыслом.

Возможно, ему следовало понять, что нельзя отвергать последних преданных ему людей. Что остальные этого не потерпят. Как они после этого смогут ему доверять?

Возможно, это просто сама машина под конец начала пожирать своих создателей, тех из них, кто еще уцелел. Дошла очередь до последних братьев — номер один, номер два, три и так далее.

Предатель. Неужели он не задумывался об этом? О всех тех, кто сражался за революцию и был казнен за контрреволюционную деятельность, несмотря на то, что отрицал свою вину? Ведь наверняка он думал об этом — что предательство не осознается как таковое самим предателем? Что, возможно, он сам латентный предатель? Или для него такое было немыслимо?

Приговор: пожизненное заключение.

223.

Я пишу письмо в королевский дворец в Пномпень. На дворе 2005 год, прошло шестьдесят четыре года после коронации Сианука, а он по-прежнему обитает в своих золоченых палатах, хотя и отрекся от престола в пользу сына Сиамони.

Я пишу Сиануку и спрашиваю, как это было. В 1950-е, в 1960-е, когда он правил страной и его власть была почти безгранична. Когда Камбоджа еще называлась «островом мира» и не ассоциировалась со смертью, голодом и нищетой.

Через несколько недель я получаю коричневую бандероль. В ней — толстый поблекший фотоальбом и несколько видеокассет. Ни письма, ни комментариев.

На кассетах — три фильма Сианука, снятые в 1960-е. Фотоальбом называется «Photos — souvenirs du Camhodge»[32] с подзаголовком «Sangkum Reastr Niyum 1955–1969». Он пестрит радостными вырезками из иностранной прессы, где перечисляются достижения «социалистического народного дома».

Я листаю фотографии. Сперва города, по порядку. Обустроенные, зеленые, по-модернистски прямолинейные. Блистающий величием Пномпеньский Национальный театр «Преах Сурамарит», или театр «Бассак», теперь сгоревший и разрушенный. Так называемый Страшный дом — когда-то жилой дом в стиле функционализма для государственных служащих, а теперь — трущобы, подлежащие сносу. Фешенебельный Кеп, спортивный центр в Баттамбанге и давно заброшенный город-казино на горе Бокор.

Я смотрю, как строятся новые железные дороги и кладется асфальт. Футуристические здания аэропортов, заводы и больницы.

А еще: радостный Сианук с лопатой на стройке. А еще: радостный Сианук среди коленопреклоненных подданных. А еще: радостный Сианук с Джеки Кеннеди / Хайле Селассие / Шарлем де Голлем / Броз Тито / etc.

Вот как оно было. Вот как Сианук хочет, чтоб оно было.

224.

Я путешествую вместе с ними. Хожу туда, куда ходили они, смотрю то, что видели они. Пальма, склоненная на заднем плане, на групповом снимке перед Ангкор-Ватом, стоит на месте.

Один в один.

Старая автобусная станция в Кампонгчаме, где женщины сушили кукурузу, когда там были шведы, теперь почти затерялась среди рыночных лотков.

Прибрежный дворец Сианука исчез. Говорят, его снес какой-то генерал, но море никуда не делось, и бирюзовые волны все так же накатывают на песчаный берег.

Улицы Кампота все еще довольно безлюдны, однако все же не так пустынны, как на трескучей пленке Яна Мюрдаля.

Многие места и не отличишь. Здания почти не изменились, разве только еще больше состарились от тропического климата.

Я щурюсь от нещадного солнца, и мне кажется, что краем глаза я вижу длинную юбку Хедды Экервальд и Гуннара Бергстрёма в его кепке а-ля Мао. Сейчас мне столько же, сколько им было тогда — плюс-минус два года.

Кажется, стоит лишь повернуть голову, и я их увижу, они все время остаются где-то вне поля моего зрения. Более тысячи километров, которые они проехали по Камбодже, приключения и сдержанное слово. Комиссия по проверке остова, который медленно и мучительно возводился по эскизам мечты.

И что стало сейчас.

Все безвозвратно растворено в океане прошлого.

225. [В ЗЕРКАЛЕ]

Чародей, толкователь. Светлокожий, мужчина. Я встречаю его взгляд, посланный мне с головокружительной высоты, с самой вершины пирамиды. Позиция человека, дающего всему свои имена. Путешественник во времени, которое существует лишь в людях, которые его прожили. По какому праву, спрашиваю я тебя, в зеркале, ты путешествуешь, незваный, по их воспоминаниям? По какому праву ты присваиваешь их себе и тащишь в свою страну чудес? Толкодей? Чарователь? Эй ты? Литератор, диктатор?

226. [ИНТЕРВЬЮ В «TIME», 10 МАРТА 1980 ГОДА]

Репортер. Сколько человек погибло во время вашей революции?

Кхиеу Самфан. Могу сказать только, что их было меньше десяти тысяч.

227. [Я ВИДЕЛ ТО, ЧТО ВИДЕЛ — III]

Тентху Окур рано осиротел. Его отец был местным лидером Кхмер Иссарак, боровшегося против французов. Он погиб в бою, когда Тентху Окуру был год. Через год французы ушли из Камбоджи.

Моя мать умерла от горя, сразу после смерти отца. Его очень любили — когда я был маленький, люди часто вспоминали его. Мы с братом и сестрой, которые старше меня на два года, жили у родственников и у монахов в разных пагодах Кандаля, в нескольких десятках километров от Пномпеня.

В 1975 году я был в Пномпене. Я изучал философию и математику в университете. Я был председателем студенческой организации. Хотел стать учителем. У красных кхмеров тогда была хорошая репутация. Казалось, что коммунизм подходит для нашего общества: против коррупции и за простой народ. Идея была отличная, что надо уменьшить разрыв между богатыми и бедными. Но потом пришел Пол Пот и все испортил.

Когда началась эвакуация, мне приказали возвращаться в мою родную деревню, в провинцию Кандаль. Поскольку на дорогах было полно людей, я прошел эти тридцать пять километров за двадцать дней. Я провел месяц в своей деревне, а потом был направлен в Баттамбанг, в мобильную рабочую бригаду. Я старался сохранять грязный, неопрятный вид, чтобы никто не подумал, что я из города. Я никогда никому не возражал и делал все, что мне говорили. Это в чем-то напоминало жизнь в монастыре. Когда они сказали, что население Пномпеня будет эвакуировано, я не возмущался. Я подумал, что это необходимо, чтобы привести город в порядок. Я предполагал, что со временем все будет как раньше. Я был рад, что война кончилась, и большинство поступило как я — мы сложили оружие и стали размахивать белыми флагами.

При мне все время был небольшой блокнот, куда я записывал или зарисовывал то, что видел. Это было очень опасно, но какая-то сила заставляла меня это делать. Казалось, что я все время иду на шаг впереди красных кхмеров. Блокнот и карандашный огрызок я спрятал в поясе брюк. Исписав в блокноте все страницы, я его закопал. В общей сложности у меня было пять тайников, где я закопал свои записи и зарисовки. Когда я в 1989 году вернулся в Камбоджу, я приехал в Баттамбанг и стал искать свои блокноты. Я нашел один из них. Я никогда не записывал негативные мысли, я писал только то, что видел. Первый год был самый страшный. Я голодал, и психологически жизнь была очень тяжкой. Я не знал, где мой брат. На моих глазах умер мой друг, мне приходилось очень много работать. Я и дальше старался не высовываться и быть послушным. Скоро мне стали доверять. Меня перевели в рабочую группу, где условия были полегче. Там лучше кормили. После этого жизнь стала почти нормальной, и меня назначили своего рода руководителем группы.

В этот первый тяжелый год я узнал цену жизни, именно тогда я узнал все, что знаю теперь о людях и обществе. Я научился терпению, понял, что буддизм действительно помогает в повседневной жизни. Я часто повторяю, что этот год был моим главным университетом.

Я спал под одним из домов, тех, что стоят на сваях. В доме жили солдаты. Через доски пола я слышал, как они перед сном разговаривают друг с другом, рассказывают, как убивали людей. С медицинским хладнокровием, словно речь шла о курах. Они рассказывали, что именно они делали и как люди умирали. Я видел, как, возвращаясь по вечерам, они смывают с ног кровь. Возле дома стоял большой чан с водой, и в нем они мыли ноги. Я видел также, как они убивают людей, но издалека. Связанных по рукам людей проводили один за другим мимо того места, где я находился. Потом я слышал их плач и крики, а потом становилось тихо. Группа солдат, осуществлявшая казни, состояла из тринадцати человек. После 1979 года я никого из них не видел. Некоторые были хорошие парни, они переживали, что им приходится делать такое. Иногда они делились со мной едой. Другие гордились тем, что убивают. Они все были из бедных семей. Те, которые гордились, были очень озлоблены. Они хотели отомстить. Я думаю, что многие из тех преступлений совершались из-за озлобленности. В 1978 году пришли новые солдаты. Они были очень жестокие и убили почти всю первую группу. Благодаря пище я набрался сил. Я должен был таскать мешки с рисом и молоть рис. Жернова были очень тяжелые, но по сравнению с другими кхмерами я довольно крупный, и считалось, что я сильный и могу крутить мельницу.

Когда мы собирали урожай, люди очень радовались. Еды было много. Но через два месяца пайки снова урезали. Скоро в похлебке плавало всего несколько рисинок. Тогда я вообще не думал о будущем. Я просто старался выжить, день за днем, раздобыть себе пищу и остаться в живых.

Не думаю, что люди жаловались бы, если бы не голод и убийства. Камбоджийцы — работящий народ. Вокруг нас полно еды — фрукты, рыба, овощи. Но нам не разрешали ничего собирать самим. Я разговаривал со многими беженцами в США, и они согласны со мной. Хорошо, что исчезли социальные различия в обществе.

Когда пришли вьетнамцы, я бежал в лес. Я ходил по деревням и пытался организовать сопротивление. Вьетнамцы преследовали меня, и мне пришлось бежать к таиландской границе. Там я попал в лагерь беженцев. Потом меня отправили в США. Когда я вернулся в 1989 году, в Пномпене я нашел своего брата. Я очень обрадовался. Моя сестра тоже выжила. Она работает на почте, как и до войны.

228.

КЛАНЯТЬСЯ НЕСОВРЕМЕННО!

229.

Я получаю мейл от Анники Андервик. Она пишет, что не хочет давать интервью. Тон письма вполне доброжелательный. Но оно не предполагает продолжения разговора.

Анника Андервик пишет, что все эти годы пыталась осмыслить поездку в Демократическую Кампучию в 1978-м. Что происходило в Камбодже тогда, что происходит сейчас. Но ее частные размышления не могут быть никому интересны.

Куда важнее — трагедия Камбоджи, пишет она. Американские бомбардировки, потом революция, которая разрушила общественные структуры и уничтожила миллионы людей. Последовавшая за тем нищета.

Это, пишет она, настолько жутко, что понять это почти невозможно.

И с наилучшими пожеланиями.

230. [БЕЛАЯ РЯБЬ]

Это первое интервью западному журналисту за восемнадцать лет. Простая хижина, маленький деревянный столик. Пол Пот говорит слабым голосом. Инсульт частично парализовал левую половину. Левый глаз почти ничего не видит. Взгляд у него то грустный, то умоляющий.

Он говорит:

— Я пришел сражаться, а не убивать людей. Вот сейчас я перед вами, неужели я кажусь вам чудовищем? Моя совесть чиста.

И:

— Я не снимаю с себя ответственности — наше движение совершило ошибку, это могло случиться с любым движением в мире. Но было одно обстоятельство, от нас не зависящее, — нам противостоял враг. Хочу сказать вам, я очень горжусь одним фактом: если бы не наша борьба, после семьдесят пятого года Камбоджа была бы вьетнамской провинцией.

Интервью окончено. Пол Пот просит его извинить: он очень устал. Ему помогают подняться из-за стола, и на лице его снова появляется та самая улыбка. «Engaging smile»[33], — пишет журналист.

После того как он улыбнулся этой своей улыбкой и, опираясь на молодого военного, доковылял до машины, он говорит своему надзирателю:

— Знайте, все, что я делал, я делал для своей страны.

231. [БЕЛАЯ РЯБЬ]

Журналист. Вы бы хотели попросить прощения за страдания, которые вы причинили?

Пол Пот (смущенный, переводчику). Повторите вопрос, пожалуйста.

Переводчик. Он спрашивает, хотели бы вы попросить прощения за страдания, которые вы причинили?

Пол Пот (все еще со смятением на лице). Нет.

232.

Дорога.

Замороженное кружение. Когда я был маленький, я думал, что дорога ведет из одного места в другое.

Что она начинается и заканчивается в определенных местах.

Позднее я понял, что это не так. Дорога ведет к новым дорогам. Все дороги взаимосвязаны. Они образуют большие круги. Круговороты. Если ехать достаточно долго, становится очевидно, что дорога ведет к себе самой.

233.

В ОДНОЙ РУКЕ МОТЫГА, В ДРУГОЙ — ВИНТОВКА!

234.

С балкона я вижу пномпеньский Олимпийский стадион. Спроектированный любимым архитектором Сианука Ванн Моливанном, это один из самых современных архитектурных объектов в Камбодже. Линии. Ритм, все дышит 1960-ми, все устремлено в будущее.

Разумеется, никогда и речи не шло о том, чтобы Камбоджа проводила у себя Олимпийские игры. Стадион построили целиком на собственные средства, без иностранного участия. Ради престижа. Сианук хотел показать миру, на что способна его страна.

Если фундамент держится на гордыне, остальное, пожалуй, можно называть как хочешь.

«Рассчитывай на собственные силы», как позднее выразился Пол Пот.

Вялое дуновение ветра. Жара на мгновение ослабевает. Внизу на улице автомеханики выправляют молотками вмятину на корпусе машины.

Говорят, что сразу после революции на Олимпийском стадионе казнили чиновников из правительства Лон Нола. В одной книге я нахожу фотографию Пол Пота на возвышении у трибун. Какое-то массовое мероприятие, какое именно, непонятно. Ничего подобного во времена Пол Пота почти не проводили. Ничего, что могло бы сравниться размахом с грандиозным открытием стадиона, устроенным Сиануком, с парадом и школьниками с флагами в руках.

Сейчас это место пришло в запустение. Оно оживает утром, с пяти до семи, и вечером, на закате, когда люди приходят сюда бегать по дорожкам и делать гимнастику.

Блестят золоченые украшения стадиона, и я понимаю, что поддался искушению. Образ Демократической Кампучии был так драматичен, так ужасен и сенсационен. Я пытался понять произошедшее, исходя из этого образа. И только все запутал.

Образ такой: коллективизированное общество, принудительный труд и массовые казни. Страна, построенная по коммунистическому образцу. Люди-роботы, бескомпромиссные и не испытывающие сочувствия.

Повсюду одинаковые черные одежды, одинаковые драконовские законы и одинаковые нечеловеческие условия.

Если всё — большой рациональный аппарат, то убийства и голод — это часть расчета. Равнодушие к человеческим страданиям тотально.

Что заставляет нескольких человек проводить такую политику? И как добиться от подчиненных выполнения замысла?

Рассказы, которые я слышу, плохо вписываются в этот трафарет. Они расползаются и противоречат друг другу. Я должен перевести свой взгляд на что-то другое. Ответы не заложены в этом образе, потому что его невозможно постичь. Он отражает ожидания, а не действительность.

235.

Демократическая Кампучия была разделена на семь зон. Во главе каждой зоны стоял человек, который, по крайней мере поначалу, был доверенным лицом Пол Пота: Та Мок, Со Пхим, Ке Паук, Кой Тхуэн, Руэх Ним, Сон Сен и Вон Вет. Начальники зон имели немалую власть. Во время гражданской войны и до нее они почти не взаимодействовали друг с другом. Но имели неограниченные полномочия на местах.

В патерналистском обществе вроде Камбоджи, где личная лояльность считалась намного важнее законов и директив, это имело предсказуемые последствия. Этих людей можно считать местными военачальниками. В некоторых случаях даже предводителями кланов, как, например, Та Мок, который распределял все самые важные должности между своими родственниками.

Начальники зон занимались похожими вещами, но они вовсе не были отлиты по одной форме. Один из них учился в Париже, но большинство были старыми ветеранами Кхмер Иссарак. Уже тогда они прославились своей жестокостью.

Условия в разных частях страны тоже были разные. Жизнь на рисовых полях в центральной Камбодже разительно отличается от жизни в горах, заросших джунглями на востоке и западе. Решения центра в разных регионах воплощались по-разному.

Кроме того, информация искажалась по дороге. Ибо бытовало амбициозное мнение, что необразованные люди могут занимать руководящие должности. Многие из руководителей были неграмотны, и директивы передавались по ступеням иерархии устно. Вроде игры в «испорченный телефон», когда какие-то слова звучат громче, а какие-то выпадают совсем.

Основной революционный принцип заключался в том, что лучше сделать слишком много, чем слишком мало. Приказ «обезвредить богатых» мог от ступени к ступени истолковываться все более буквально.

Информация, поступавшая в центр с мест, тоже была не очень надежная. Существовал план, которого следовало придерживаться. Если план не выполнялся, местным лидерам грозило наказание. Поэтому данные на каждом этапе тщательно причесывались.

Потом они ложились в основу решений, принимаемых региональным или национальным руководством. Своего рода губительная цепная реакция.

Например: по плану коммуна должна произвести 300 тонн риса. Урожай собран, но составляет лишь 200 тонн. Значит, они потерпели неудачу. Признать это перед руководством они не смеют и поэтому сообщают, что урожай, как и ожидалось, составил 300 тонн. По региональным подсчетам, чтобы прокормить своих членов, данной коммуне требуется 150 тонн риса в год. Поскольку заявленный урожай вдвое покрывает личные нужды коммуны, то избыток, 150 тонн, приказывают направить в другие районы. Коммуне ничего не остается, как выполнить распоряжение. В результате на свои нужды у них остается лишь 50 тонн, то есть втрое меньше их реальной потребности. Далее: региональные власти констатируют, что коммуна с легкостью собрала 300 тонн риса, тем самым выполнив производственную задачу первого года. А значит, им есть куда расти. В следующем году им велят собрать 400 тонн. Крестьяне, несмотря на истощение, вынуждены работать еще больше.

Однозначность — это ошибочный путь. Учитывая, как сильны региональные и локальные различия. Северо-западная Камбоджа, вокруг Баттамбанга, считалась одной из самых трудных областей, и сюда были депортированы сотни тысяч людей, чтобы возделывать новые земли. Восточная Камбоджа, вокруг Кратеха, считалась одной из наименее затратных.

Но в Кратехе существовали коммуны, условия в которых были такие же невыносимые, как в Баттамбанге. И наоборот. Большинство моих собеседников рассказывают о голоде, но несколько человек говорят, что еды было предостаточно. Иногда даже работники соседних коммун жили в совершенно разных условиях, и одни голодали, а другие нет.

Восприятие тоже у всех разное. У крестьян конфисковали их семейные аграрные хозяйства, традиционные социальные структуры были уничтожены. Каждодневный труд становился все тяжелее, но по сути своей не изменился. Заметнее изменилась жизнь горожан. Современное урбанистическое общество потребления за одну ночь скатилось чуть ли не в каменный век, а они сами превратились в рабов-землепашцев.

При ближайшем рассмотрении образ распадается на разрозненные, непохожие фрагменты калейдоскопа.

Что же остается от однозначности? Революция, в которой центральная теория важнее местных предпосылок. Бескомпромиссность. Традиционное насилие, подогреваемое жестокостью гражданской войны.

Вот, пожалуй, и все.

Однозначность, двузначность, многозначность. Что есть причина, что следствие?

Как бы там ни было, я могу сказать только то, что Демократическая Кампучия — один из самых страшных, а возможно, самый страшный режим нашего времени. Сочетание немыслимой жестокости и, нередко, поразительной некомпетентности.

236.

ЕСЛИ НАШИ СЕРДЦА НЕ БУДУТ ПОДПИТЫВАТЬСЯ ЧУВСТВАМИ ИЛИ СОСТРАДАНИЕМ, ТО НАШУ БОРЬБУ НИЧТО НЕ ОСТАНОВИТ!

237.

Дом номер один. Старый дворец французского губернатора у реки. Они сидят вокруг массивного стола из темного дерева. Стол украшен цветами и накрыт к ужину.

Премьер-министр Пол Пот, министр иностранных дел Иенг Сари и делегация от Общества шведско-кампучийской дружбы.

Сегодня двенадцатый день поездки. Об ужине им сообщили всего за несколько часов. Поскольку их не предупредили заранее, Хедда Экервальд и Анника Андервик отправились на свою традиционную прогулку в город. Гидам, однако, не составило большого труда их найти.

И вот они сидят за столом. Хозяева встретили их рукопожатием. Никаких поцелуев в щеку, как было с датскими делегатами несколько недель назад. Возможно, это вопрос этикета, чтобы провести грань между серьезными коммунистическими делегациями и всякими обществами дружбы.

Беседа ведется на кхмерском и переводится на французский. Теперь, когда все интервью уже записаны, участники расслабились и ведут себя не столь формально. Пол Пот упростил один момент. И он сам, и министр иностранных дел Иенг Сари отлично понимают французский, поэтому они больше не ждут, что им переведут вопросы и ответы шведов с французского на кхмерский. Сами они продолжают говорить по-кхмерски, и широколобый переводчик переводит.

Обслуживающий персонал работает быстро и бесшумно. Подают дымящийся рис, ставят на стол рыбный соус в маленьких плоских чашках. Дольки лайма, красный перец. Трей домрей — рыба-слон. Очень неудобная для шведов. В белом мясе куча мелких костей. Пол Пот и Иенг Сари, не прерывая беседы, привычно вынимают кости из уголка рта.

Свежие устрицы. Импортные. Но откуда они? Из Китая? Сырые моллюски — не рискованно ли в такую жару? Гуннар Бергстрём колеблется, но председателю Общества дружбы ничего не остается, кроме как отведать их. Краем глаза он видит, что Ян Мюрдаль потихоньку запихивает свое угощение в карман пиджака.

238. [ЧЕТВЕРГ, 24 АВГУСТА 1978 ГОДА]

Хедда Экервальд пишет в своем путевом дневнике:

Посещение коммуны Анг Трасом, затем возвращение в Пномпень. Вечером мы были на ужине у премьер-министра Пол Пота и министра иностранных дел Иенг Сари. […] Странно было их видеть. Мы записали интервью с Пол Потом […] Он использовал длинные многосложные слова, например, «аннексионисты и землезахватчики». Он говорил по-кхмерски, и, возможно, на кхмерском это звучит проще. Но потом он беседовал с нами без диктофона и говорил так естественно и просто. Жаль, что вы не слышали его тогда!

239.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ СПРАВЕДЛИВАЯ И БЕСКОНЕЧНО ПРОНИЦАТЕЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ!

240.

Хуэй? Знакомое имя.

Проверяю. Да, действительно, это человек, который допрашивал Исуп Кантхи в S-21, а потом поставил свою подпись под протоколом. Я встречаю его, но не вживую, а в документальном кино. Кажется, он занимается земледелием где-то недалеко от Пномпеня.

В фильме он предстает обычным человеком, разве что не очень разговорчивым. Серьезный, сдержанный. Я чувствую некоторое напряжение. Словно он захлопнул дверь перед чем-то, что то и дело грозит ворваться и уничтожить его.

На лбу у него три круглых темных пятна — следы от специальных банок, которые используются в камбоджийской традиционной медицине.

Он рассказывает о том, как работал в S-21:

Я был молод. И не особо дальновиден. Я был влюблен в свою работу и делал то, что мне приказывали. Если мне говорили участвовать, я участвовал. Если кого-то надо было увести и убить, я делал это, как того хотела Организация. Когда я думаю об этом сегодня, я понимаю, что это было неправильно. Мне стыдно. Но я об этом не думаю. Когда я об этом думаю, у меня болит голова.

241.

В какой степени отождествляли себя с их борьбой те, что крутили копировальные аппараты и стояли возле шведских универмагов «Думус»? Те, что в свои юные годы открывали мир сквозь призму движения против войны во Вьетнаме?

А общность между активистами, идеологическая и социальная, как она окрасила их мировоззрение? Точнее, какие оттенки сгладила? Достаточно ли этого было для того, чтобы путешествие в общество будущего потеряло некоторые важные смыслы?

Может, они и хотели бы видеть, но не могли? Потому что мешало все то, за что они боролись многие годы?

Потому что тогда бы им пришлось усомниться не только в том, что они видели, но и в собственной идентичности? В себе самих?

242. Киссинджер!                                   Киссинджер! У!                                                     Ца!                        Бий! 243.

В тот день в пномпеньской библиотеке я нахожу не только склеенную скотчем «Кампучию между двух войн». Еще я листаю учебник для гимназии начала 1950-х. В довольно-таки тонкой книжечке излагается вся мировая история.

Последние пожелтевшие страницы посвящены Второй мировой войне. Великие мужи принимают великие решения, армии уничтожают друг друга. Я рассеянно пробегаю глазами сухое, как нюхательный табак, изложение.

И только отложив книжку и проехав пару кварталов на велосипеде, я понимаю, что в ней ни слова не сказано о Холокосте.

244.

ТОТ, КТО ПРОТЕСТУЕТ, — ВРАГ! ТОТ, КТО СОПРОТИВЛЯЕТСЯ, — ТРУП!

245.

Как только я собираюсь уходить, Суонг Сикын останавливает меня. Мой визит, похоже, взбодрил его, и он пытается подняться из полулежачего положения.

Он говорит, что у него есть мечта.

Последние годы, перед операцией на сердце, он преподавал местным ребятишкам английский и географию. Бесплатно, bien sûr[34]. Это важное дело. Но вот книг у них нет, говорит он. Не могу ли я попросить его старых друзей из Общества шведско-кампучийской дружбы пожертвовать немного денег на небольшую библиотеку? Это было бы очень ценно для новых поколений. Они смогли бы приобщиться к классике мировой литературы. Это расширило бы их кругозор.

Я передаю просьбу по электронной почте Хедде Экервальд. Она входит в группу по расформированию полусонного Общества дружбы. Скоро они решат, как поступить со старой кассой — с пожертвованиями, собранными несколько десятилетий назад.

Ответ приходит не сразу. Она пишет, что пожертвования решено передать организации, которая работает с бездомными детьми на курорте Сиануквиль. С детьми на пляже, торгующими фруктами и своим телом.

246.

Стив Хедер приезжает с небольшим опозданием. Он в стрессе и, похоже, лишен всех типичных черт, которые обычно приписывают американцам. Никаких громогласных вопросов о том, как я поживаю, он не улыбается во весь рот и не спрашивает, чем он может быть мне полезен.

Густые усы скрывают губы, но я вполне уверен, что за весь наш разговор он вообще ни разу не улыбнулся.

Стива Хедера пригласили посетить Демократическую Кампучию в январе 1979 года. До революции он был корреспондентом в Пномпене. Сам этот жест — впустить в страну бывалых камбоджийских корреспондентов, должен был спасти репутацию Пол Пота. Приглашение получил даже Генеральный секретарь ООН Курт Вальдхайм.

Стив Хедер сидел и ждал в Пекине, а вьетнамцы тем временем занимали Пномпень. Поездка в Демократическую Кампучию не состоялась. Но он доехал до камбоджийско-таиландской границы. Там он провел интервью с беженцами, опросив полторы тысячи человек о том, как они пережили режим красных кхмеров.

После этого он занялся изучением кхмерской революции, которую поначалу поддерживал. Многие считают, что из тех, кто не входил в партийное руководство, он лучше всех разбирается в эпохе правления красных кхмеров.

На самом деле у меня к нему только один вопрос.

Как мог Суонг Сикын и его приспешники в течение двух недель водить за нос шведскую делегацию? Как они смогли настолько безукоризненно организовать все в стране, где почти ничего не работало? И такой неопытной по части приема иностранных делегаций?

Он задумчиво кивает, потом говорит, что я заблуждаюсь. В этой области они не были новичками — они отлично умели устраивать визиты и городить потемкинские деревни.

Но ведь они, возражаю я, немного сбитый с толку, почти не принимали никаких иностранных делегаций.

Да, вы правы. Но согласитесь, добавляет он, это примерно то же самое, что принимать собственное партийное руководство — те несколько раз, что оно покидало Пномпень.

Партийным руководителям можно было показывать лишь то, что они ожидали увидеть. За последствия их неудачной политики пришлось бы отвечать местным начальникам. В интересах последних было продемонстрировать подправленную версию действительности.

Людям, которые стояли вдоль дорог или встречали гостей в коммунах, было все равно, кто сидит в черных «мерседесах» — политруки из Пномпеня или бледнолицые иностранцы. Они знали, что им грозит, если зрители не поверят увиденному.

Поэтому, считает Стив Хедер, Пол Пот и его товарищи довольно мало знали о жизни в деревне. Результаты и цифры, о которых им докладывали, скорее отражали их ожидания, нежели фактическое положение дел.

Поэтому и попытки реформ, начатые в 1978 году, были обречены на провал. Ведь в их основе лежали выводы, построенные на ошибочных предпосылках.

Это не освобождает их от ответственности. Стив Хедер просто немного смещает акценты. Вина остается.

247.

КАЖДЫЙ ДЕНЬ — ПРАЗДНИК!

248.

За что смогут нас упрекнуть будущие поколения? За то, что мы позволили России беспрепятственно разорить Чечню? Что мы слишком вяло протестовали? За оккупацию Китаем Тибета? Израилем Палестины? За то, что мы, несмотря на новостные репортажи и предупреждения ученых, несмотря на все наши знания, не изменили свой образ жизни, чтобы немного притормозить повышение температуры на нашей планете? За то, что 30 тысяч людей в мире каждый день умирали от голода, в то время как мы выкидывали в помойку третью часть еды, купленной в супермаркетах? Что миллионы детей и женщин были проданы в сексуальное рабство?

Они предъявят нам пожелтевшие газетные вырезки и спросят: ведь здесь же все сказано, как вы можете утверждать, что ничего не понимали?

249. [ВТОРНИК, 15 АВГУСТА 1978 ГОДА]

Хедда Экервальд пишет в своем путевом дневнике:

Удивительно было посетить строительство Плотины 6 января. […] 4 тысячи молодых людей вместе строили ворота, чтобы вода могла поступать во все каналы.

В Швеции редко увидишь, чтобы столько людей трудились вместе. В упсальской Академической больнице примерно пять с половиной тысяч служащих. Но они работают в помещении, в разных кабинетах и коридорах, а здесь, на Плотине 6 января, их видишь всех сразу. И сразу понимаешь, какое они возводят чудо! Эти ирригационные сооружения совершили революцию в кампучийском сельском хозяйстве.

Все молодые люди родом из окрестных деревень и во время работы живут в бараках недалеко от плотины. Интересно, каково им вот так вот жить и работать? Это можно узнать, только познакомившись с ними. Не скучают ли они по дому, ведут ли политические споры, стараются ли держаться вместе, танцуют ли вечером под народную музыку на радио? Многие ли, встретив там свою вторую половину, потом женятся? Мне бы так хотелось остаться и поработать вместе с ними.

250. [БЕЛАЯ РЯБЬ]

15 апреля 1998 года. Пол Пот лежит в простом сарае. Сердце не бьется, дыхание остановилось. Ноздри кто-то заткнул ватой. Волосы темные — это его последнее изменение внешности перед предполагаемым побегом в Таиланд.

Причина смерти неизвестна. Личный врач утверждает, что у него был сердечный приступ. Но уже ходят слухи об отравлении.

Жарко. В сарае душно, пахнет формалином, который использовали при бальзамировании.

Через три дня Пол Пота кремируют — на куче мусора и старых автомобильных покрышек.

Дым в листве.

251.

Насыщенная программа, напряженное расписание. Подобные поездки в коммунистические страны обычно однотипны, пишет американский профессор Пол Холландер в своей книге «Политические пилигримы: путешествия западных интеллектуалов по Советскому Союзу, Китаю и Кубе»[35]. Их задача — потихоньку вымотать гостей и ошеломить положительными впечатлениями.

Красные кхмеры переняли этот принцип, но не смогли до конца овладеть им. Это доказывают внутренние документы, в которых гиды отчитывались перед своими начальниками. В отличие от других стран, делегациям не предоставляли программу визита заранее. Ее составляли импровизированно, за несколько дней. Но зато это позволяло учесть некоторые пожелания гостей.

Журналист Ричард Дадмен, который вместе с Элизабет Беккер и Малколмом Колдуэллом входил в предпоследнюю делегацию, посетившую Демократическую Кампучию, 4 января 1979 года в газете «Dagens Nyheter» пишет:

Однако, по их представлениям, экскурсия иностранного гостя по стране должна заключаться в длинных, быстрых переездах из одной тщательно подготовленной точки в другую. Иногда по просьбе гостей они останавливаются, чтобы те могли сфотографировать какой-нибудь строительный объект или группу сельских тружеников за работой.

Близкое общение с рядовыми кампучийцами не допускалось, если только те не были специально отобраны заранее. Иногда мы сами пытались наобум выбрать людей для интервью и всякий раз убеждались, что они стоят там специально, чтобы их выбрали, и что они уже не впервые дают интервью коммунистическим делегациям.

Члены правления крестьянских кооперативов и фабрик выкладывали готовые факты, рассказывали о деталях производства или же воспевали «верную линию Коммунистической партии Кампучии» в деле восстановления страны и сопротивления вьетнамцам. Когда мы задавали неудобные вопросы вроде того, «Состоите ли вы в коммунистической партии?», местные руководители в ожидании подсказки смотрели на сопровождающих делегацию правительственных чиновников.

Иногда правительственный переводчик переводил длинный и, по всей видимости, подробный ответ на вопрос короткой фразой «Он не знает».

Кампучии предстоит еще долго учиться тому, как подавать себя окружающему миру.

252. [Я ВИДЕ ТО, ЧТО ВИДЕЛ — IV]

Хак Хенг не знает, в каком году родилась. Но она полагает, что ей семьдесят восемь. Она живет в маленькой комнатке в пагоде Вуат Суэнсом Косыл на юго-западе Пномпеня.

Она одета как все старые вдовы или монашенки — белая блузка, плотная черная юбка и клетчатый крестьянский платок через плечо. Редкие зубы, кирпично-красные от жевания бетельного ореха, короткие, в сантиметр длиной, белые волосы. Она ходит, согнувшись в три погибели и хромая от перенесенного ранее перелома шейки бедра.

Комнату она делит с соседкой. Здесь умещаются лишь их кушетки и немного кухонной утвари в углу. Это бедное, но не одинокое существование — в стенах пагоды живет много вдов, вдовцов и монахов.

Мать Хак Хенг была синокхмеркой, отец — китайцем. Она выросла в Кандале, к югу от Пномпеня. Родители были деловыми людьми, особенно Хак Хенг вспоминает мать — деятельную, волевую женщину.

Когда мне было семнадцать, мои родители выдали меня замуж за друга отца. Моему будущему мужу было двадцать лет, и мы никогда не встречались раньше. У него уже был ребенок. Когда родители предложили мне выйти замуж, я не посмела возразить. Тогда все было иначе, не так, как теперь, когда достаточно просто влюбиться. Мой муж был рыбак, но торговал не только рыбой.

Однажды, до независимости, меня похитили Кхмер Иссарак, освободительное движение. Их лидер был другом моего мужа, и он пообещал, что меня не обидят. Но они потребовали от моих родителей большой выкуп. После этого мы переехали в Пномпень, поскольку боялись Кхмер Иссарак.

В городе прокормиться было проще, чем в деревне. Мы покупали вещи на одном рынке, а потом продавали их на другом.

В 1970-м был свергнут Сианук. Нам его не хватало, и мы жалели его. Без короля страна не могла выжить. Но мы были бессильны. После этого я больше не могла ездить к родственникам в Кандаль, потому что он уже был под красными кхмерами, а я оставалась в городе, где заправлял Лон Нол.

Мой муж исчез в 1974-м. Его убили солдаты Лон Нола, обвинившие его в пособничестве красным кхмерам. Они украли его мотороллер. Он не был красным кхмером, все, что он хотел, это чтобы король вернулся.

17 апреля 1975 года нас прогнали из города. Они сказали взять одежду на три дня, но они обманули нас, потому что больше нам не разрешили вернуться. Целую неделю я шла пешком с тринадцатью из моих пятнадцати детей. Нам не разрешили вернуться в мою родную деревню.

Через пять или шесть месяцев нас отправили в Сисопхон. Там мы возделывали землю и сажали рис и овощи. Есть было почти нечего. Я заболела, и мое тело распухло. Потом я так исхудала, что чуть не умерла. Нам давали по два половника водянистой рисовой похлебки два раза в день. Пять человек делили между собой 250 граммов риса в день. Мы старались добавлять в суп листья и все, что могли найти. Одновременно нам приходилось много работать — валить огромные деревья и пахать расчищенные поля. Каждую ночь я плакала. Нам не разрешали готовить самим. Если кто-то разводил огонь, чтобы приготовить себе еду, его убивали.

В 1978 году, когда нас отправили расчищать новые поля, нам пришлось идти, переступая через трупы. Они были закопаны, но не глубоко, и дождь смыл с них землю. Они лежали близко друг к другу, некоторые тела распухли и были мягкие.

Моих детей отправили работать в разные места. Мне разрешили оставить только двух младших. Я не знала, где остальные. Почти никто из них не выжил. Поганый Пол Пот убил десять моих детей.

Когда пришли вьетнамцы, мы радовались. Они дали нам рис и лекарства и не заставляли нас ничего делать. Я вернулась в Пномпень. Это заняло несколько недель. Если бы красные кхмеры не убивали людей и кормили нас, работать было бы легче. Тогда мы были бы довольны.

253. [СРЕДА, 16 АВГУСТА 1978 ГОДА]

Хедда Экервальд пишет в своем путевом дневнике:

Мы ездили в Сиемриеп, где видели крокодиловую ферму, воронку от снаряда 1976 года, плотину времен Ангкора и линию фронта между армией Лон Нола и освободительной армией перед храмами Ангкора. Жили мы в городе в одной из резиденций принца Сианука.

254.

Крокодилы неподвижно лежат на солнце, с другой стороны дороги доносится медленная похоронная музыка. Кожа у рептилий матово-серая, открытые пасти — лимонно-желтые. От них слегка несет гнилой рыбой.

Я единственный посетитель на крокодиловой ферме в Сиемриепе. И неудивительно, что туристы предпочитают Ангкор-Ват.

Несколько огороженных заболоченных полей и тысяча крокодилов. В каждой вольере небольшой бассейн с зеленой водой, заросшей водорослями. Бетонные ограждения разъела эрозия. Все эти сооружения кажутся забытыми и никому не нужными.

Я хожу мимо вольер, тереблю в руках входной билет. На нем надпись: меня благодарят за мой вклад в сохранение диких видов в Камбодже.

16 августа 1978 года шведская делегация стояла ровно на этом месте и наблюдала за тем, как крокодилы «кишат, как змеи в змеиной яме». Позднее в газете «Kampuchea» крокодилам отводится отдельная колонка. Видимо, в качестве альтернативного, более легкого чтения.

У билетной кассы продаются покрытые лаком чучела крокодильих детенышей, застывшие в одинаково угрожающих позах. Продаются также крокодильи зубы, сумки и пояса из крокодиловой кожи, а также, по какой-то неочевидной причине, кукла-блондинка с голубыми глазами.

Я спрашиваю кассиршу, сколько лет самым старым крокодилам. Она говорит, что не знает, но, наверное, лет восемьдесят.

Я возвращаюсь к вольерам и снова смотрю на кучи рептилий. Одна из тварей ползет в мою сторону, поднимает голову и фиксирует меня ничего не выражающим взглядом. Над нами порхают белые и желтые бабочки.

Выходит, кто-то из вас вполне мог ползать тут двадцать пять лет назад? Чего только не произошло, пока вы лежали и смотрели на солнце, которое садилось и снова всходило за бетонной стеной. На силуэты людей, глазевших на вас.

Один особенно крупный и древний экземпляр медленно ползет к пруду. Его голову рассекает уродливый шрам, одного глаза нет.

И что мне делать с этим опытом? Можно констатировать, что революции приходят и уходят — вечен только Крокодил.

255.

Быть может, шведские активисты тоже были введены в заблуждение историей. Или скорее тем, чего они подсознательно от нее ожидали. А также свойственной человечеству любовью к симметрии.

Бабушки и дедушки этого поколения видели, как мир их юности рушится в огне и пепле великой войны, войны, которая должна была положить конец всем войнам.

Их родители пережили Вторую мировую войну.

Раз, и два, и… какую катастрофу предстояло пережить следующему поколению? Что должно было случиться в те десятилетия, чтобы попасть в будущие учебники истории? Если не все-уничтожающая атомная война, то почему бы не коллапс империалистического капитализма? Или, скажем, мировая революция?

Даже мы легко впадаем в заблуждение. Ведь нам дана только эта, одна-единственная, жизнь. Уникальная жизнь. Должно же ради равновесия случиться хоть что-то уникальное за этот уникальный отведенный нам отрезок времени. Что-то великое, где мы сами будем зрителями и действующими лицами.

Другими словами, мы ожидаем, что земля задрожит именно у нас под ногами. Быть может, это будет пандемичная чума, которая уничтожит то существование, которое мы воспринимаем как данность.

Но это обманчивое представление. Почти нарциссичное.

Между строк учебников, излагающих сильно сжатую версию истории тысячелетий, есть необозримое множество эпизодов, не представляющих, скажем так, никакого особенного интереса.

Большинство человеческих жизней воспламенилось и погасло, так и не совпав ни с какими значимыми событиями мировой истории.

256.

Сиемриеп — это новая Камбоджа. Город стал центром быстро растущей туристической индустрии. В нескольких километрах находится Ангкор-Ват, притягивающий путешественников своими громадными храмами. Многие из храмов до сих пор скрыты в непроходимых джунглях.

Всего за несколько лет здесь открылось множество симпатичных ресторанов, баров и отелей. С моей последней поездки прошло четыре года, и я едва узнаю эти места. Но резиденция короля Сианука стоит на месте. Красивое невысокое здание, две античные пушки украшают парадную лестницу с обеих сторон. Я обращаюсь к таксистам, которые сидят на корточках под деревом. Король сюда часто приезжает? Нет. Ответ единодушный. В последний раз он был здесь очень давно.

Я захожу в один из ресторанчиков. После полудня в городе почти не встретишь туристов. Они в храмах. Через несколько часов все заведения наполнятся людьми, улицы — мототакси и моторикшами.

На стене висит неожиданное для ресторана украшение: сиденье для унитаза в рамке. Рядом — подпись. Это трофей из последнего жилища Пот Пота — проще говоря, стульчак Пол Пота.

На самом деле ничего странного тут нет. Камбоджа пытается зарабатывать на всем, что может привлечь туристов. S-21 сегодня — музей, а массовые захоронения в Тинг Аек — обязательная туристическая достопримечательность для всех, кто приезжает в Пномпень. Рядом с S-21 открылось кафе, где официант в форме красного кхмера подаст вам водянистую рисовую похлебку. У дома Та Мока сидят его старые телохранители и берут два доллара за вход.

Я выпиваю свой лаймовый сок и, обойдя квартал, захожу в одно из многочисленных интернет-кафе. Скорость соединения отличная.

Я пишу Яну Мюрдалю.

Я пишу, что у меня еще остались вопросы, хотя я прочел все из его работ, которые мне удалось найти. Что я хотел бы встретиться с ним и поговорить о его поездках в Демократическую Кампучию.

Но я не получаю ответа.

257.

В пятницу 15 сентября 1978 года «Aftonbladet» публикует статью Анники Андервик. Она называется «Репортаж из закрытой страны». Анника Андервик пишет:

Как-то вечером мы сидим на веранде гостевого дома в Кампонгтхоме. Мы слушаем радио. Проработав целый день в поле, крестьяне со своими буйволами только что разошлись по домам. Дети плещутся в пруду, у домов сидят и беседуют пожилые женщины. Все мирно, но через эфир к нам подбирается окружающий мир. На «Голосе Америки» [сенатор] Макговерн требует международного военного участия, чтобы спасти многострадальный кампучийский народ от кровавого режима. На другой частоте Московское радио на английском языке сообщает о восстаниях во многих районах Кампучии.

Я удивленно оглядываюсь по сторонам. Неужели они говорят об этой стране?

258.

Израэль Янг, которого все зовут Иззи, исчезает в подвале. Я остаюсь сидеть в его небольшом офисе на Сёдермальме в Стокгольме. Угловое здание, большие окна на две стороны. Мимо по тротуару проходят люди.

Иззи Янг известен тем, что в 1961 году устроил первый серьезный концерт Боба Дилана, положивший начало карьере музыканта. Вот уже больше тридцати лет Иззи Янг живет в Швеции и считается центральной фигурой в шведском фолке. Дверь в его простенькую контору всегда открыта, и многие останавливаются поболтать. Все это совсем не похоже на Швецию, скорее на Нью-Йорк. По крайней мере, на Нью-Йорк глазами Вуди Аллена.

Иззи Янг поднимается по крутой лестнице с пыльными пакетами и папками в руках. Это часть того, что осталось от вверенного ему архива Общества шведско-кампучийской дружбы. Остальное он передал в Лундский университет. Несколько лет Иззи Янг был членом правления Общества.

В США интерес к камбоджийской революции возник после американских бомбардировок Камбоджи. Тогда Иззи Янг связался с Хуот Самбатом и Хинг Сокхомом, представителями правительства в изгнании принца Сианука.

Копаясь в пакетах, он бормочет на смеси английского и шведского. У меня перед глазами мелькают протоколы, дневники, фотографии. Я не осмеливаюсь спросить, что он ищет. Если он вообще что-то ищет.

В старой коробке он находит стопку фотокопий, переплетенных в небольшую книгу. Я узнаю форзац. Это копии «признаний» из S-21. Из книги выпадает снимок, сделанный там же. На нем изображен мужчина с номером на груди. На лице — выражение отчаянья и покорности, которое я столько раз видел на лицах приговоренных к смерти узников S-21.

— Он был моим лучшим другом, — говорит Иззи Янг и протягивает мне книгу.

Я читаю заглавие на обложке. «Hing Sokhom — FUNK[36] USA 1970–1976». Дата казни та же, что у его шведского коллеги, Исуп Кантхи.

— Он был моим лучшим другом, и я уговорил его вернуться в Кампучию после революции.

Он печально смотрит на меня.

— Я его уговорил.

Потом, в другом документе, я нахожу запрос Иззи Янга, переданный шведской делегации перед ее отъездом. Он просит их разыскать Хинг Сокхома, от которого не было вестей с тех пор, как он в 1976 году вернулся в Демократическую Кампучию.

259. [СУББОТА, 26 ЯНВАРЯ 1978 ГОДА]

Хедда Экервальд пишет в своем путевом дневнике:

В аэропорту Почентонг мы попрощались. Мы взошли на борт самолета. Внизу стояли Ок Сакхун, Сок Рим, Хынг и другие и махали, глядя нам вслед. Они махали нам еще полчаса, пока самолет не взлетел.

260.

Я приезжаю в аэропорт задолго до отправления самолета. Это новый терминал, горчично-желтого цвета, но сохранилось и кое-что от старого здания. Остался даже большой бетонный навес от солнца с зигзагообразной крышей, который я видел на фотографиях времен принца Сианука. Его также можно увидеть на заднем фоне одного снимка, где Пол Пот и члены Центрального комитета встречают международную делегацию, прибывшую с государственным визитом. Теперь навес оказался немного сбоку от новой постройки.

Именно здесь приземлились шведы на своем китайском самолете. Быть может, в зигзагообразной тени их ожидали Ок Сакхун и остальные.

Они приземлились и сошли по трапу, окруженные незнакомой природой, незнакомой культурой.

Жара и запахи. Ярко-зеленые рисовые поля. Высокие прямые сахарные пальмы, их растопыренные кроны на фоне горизонта.

Окруженные всем тем, что раньше видели только на черно-белых фотографиях.

А под навесом их старые парижские знакомые. Те, что несколько лет назад рассуждали о будущем, казавшемся тогда невозможным.

Но вот это будущее наступило, а они приехали в гости к своим друзьям. К бывшим изгнанникам, теперь занявшим высокие посты в обществе, о создании которого они, возможно, даже не смели мечтать.

Я пытаюсь представить себе, как они были поражены. Как они оглядывались, ошеломленные, стараясь впитать в себя все эти впечатления. Повсюду — Кампучия. Дружеские рукопожатия и доброжелательные улыбки. Страна, о которой они пели, писали и читали. Страна, о которой мечтали.

Приглашение Пол Пота пришло в Стокгольм весной 1978 года. Затем последовали месяцы неопределенного, нетерпеливого ожидания. Весна, перевалившая в лето, оборванные страницы календаря. Апрель и май. Июнь и июль. И наконец август.

Перелет через Пекин, где их ждал Ян Мюрдаль. Китай тоже наверняка поразил их. Путешествие в другой мир, в страну, предложившую альтернативу биполярному мировому порядку. Величественная, богатая и необозримая. Самая густонаселенная коммунистическая страна в мире, с живой революцией, не в пример старой, косной, Октябрьской. Разве это Китай вторгся в Чехословакию в 1968 году? Китай отказался от дальнейшего развития? Вместо того чтобы нападать на своих друзей, Мао Цзэдун объявил культурную революцию, расправившись с бюрократией и застывшими структурами.

Вот где борьба продолжалась.

Наконец двенадцатое августа. Незнакомая страна, пересеченная огромной коричневой рекой Меконг. Они вышли из самолета — одни из первых, кому разрешили въехать в Демократическую Кампучию.

Четверо избранных, четверо лучших.

Результат целенаправленной политической кампании, усиленных занятий и неустанного участия в судьбах угнетенных.

The underdog.

Они рукоплескали сокрушительной победе народной революции над американской военщиной. Они поддержали страну, начавшую с белого листа, страну, созидавшую новый общественный порядок. Не по колониальному и устаревшему западному образцу, а опираясь на собственный опыт и собственные потребности. Страну, созидавшую новую демократию и иной экономический порядок.

Как можно было оценить эти радикальные инициативы? Существовали ли какие-то объективные критерии, или им следовало сделать шаг назад и выждать? Дождаться результата?

Или, говоря иначе, всегда ли надо спрашивать: «Почему?» Неужели нельзя спросить: «Почему бы и нет?»

Мне кажется, они приземляются здесь, в этом самом аэропорту, после того, как в течение многих лет пытались мыслить позитивно. Не приукрашивать происходящее, нет, просто относиться доброжелательно. Они внимательно следили за новостями и выискивали положительные тенденции, а не отрицательные. Боролись с новостной машинерией, которая, похоже, окончательно решила сбросить Кампучию со счетов. Которая докладывала почти исключительно о перегибах и рабском труде, несмотря на то, что были и другие свидетельства, другие сведения. Как, например, обстоят дела с производством риса? Разве пномпеньское правительство не сообщило, что страна только что перешла на самообеспечение? Почему об этом никто не пишет?

Путешествие в страну, столь понятную в теории и столь незнакомую на практике. Специально приглашенные члены небольшого сообщества. Они настроены критически, но в то же время открыты попыткам создать что-то кардинально новое после всех несчастий, причиненных войной.

Почти тридцать лет спустя я стою в том же аэропорту. У меня в руках своеобразный сценарий. Я могу оглянуться назад и увидеть закономерности. Я беру блокнот и записываю: «Можно ли было требовать от Гуннара, Анники, Яна и Хедды большей проницательности? Чтобы заглянули за фасад? Чтобы догадались считать знаки?»

Я склонен ответить «да».

Но. Смог бы я сам это сделать, окажись я на их месте в 1978 году? Если бы мне поручили посетить страну, которую, как мне казалось, я так хорошо знаю?

На этот вопрос у меня нет ответа.

Я оглядываюсь по сторонам и записываю: «А какие фасады я нагородил для себя?»

261. [БЕЛАЯ РЯБЬ]

Суонг Сикын присутствовал на кремации Пол Пота.

Видеть, как сжигают тело Пол Пота — среди автомобильных покрышек, не пригласив монахов, его жену и дочь… Я сказал потом его жене: глядя на это, я прослезился. Можно же было устроить похороны, пусть простые, но достойные.

262.

Он коснулся меня своим ослепительным крылом.

263.

12 июля 1979 года новостное агентство AFP опубликовало список камбоджийских дипломатов, вернувшихся после революции на родину. После этого они пропали без вести и, по всей видимости, были казнены. Одно из имен очень похоже на имя супруга Анники Андервик.

Красные кхмеры заявили, что есть свидетели, которые видели людей из этого списка во время хаотичной эвакуации из Пномпеня, перед тем как город заняли вьетнамцы.

Однако, как сообщили они, дальнейшие судьбы этих людей неизвестны.

264. [БЕЛАЯ РЯБЬ]

Лето 1998-го. Остался только Та Мок. Все остальные революционные лидеры умерли или дезертировали. Вскоре правительственные войска найдут его и арестуют. Это конец красных кхмеров.

О смерти Пол Пота он сказал одному камбоджийскому журналисту:

Пол Пот сгнил, как перезрелая папайя. Никто его не убивал, никто его не отравлял. Теперь его нет, у него нет власти, нет прав, он значит не больше, чем коровья лепешка. Коровья лепешка и то важнее, чем он. Мы можем использовать ее как удобрение[37].

265. [ИЗ ГАЗЕТЫ «GNISTAN», 29 ОКТЯБРЯ 1978 ГОДА, ПИШЕТ ГУННАР БЕРГСТРЁМ]

На песке под домом на сваях, где собрались дети лет десяти — двенадцати, я попытался нарисовать карту и объяснить, что я из Швеции. У меня не очень-то получилось, но дети поняли, что мне пришлось долго лететь, чтобы добраться в их страну.