Южный ветер ударил в створки купола, когда развернулись на Единорог. Сразу захотелось обратно в кунг, к печке, к чаю.

Толя поднял голову от пульта управления. Телескоп еле заметно кренился вниз. Из створок мерцал размытый глаз Акубенса.

— Хорош! — сказал Сакен. — Есть.

— Крайнюю слева, — крикнул Толя. Он сунул задубевшие руки под теплую струю вентилятора, обдувающего перья самописцев.

— Фильтры «эр» и «джи», — сказал Сакен, поворачивая ручку фотометра. Верхнее перекрестье. — Он помолчал и добавил: — Изображения плохие. Звезды, как блямбы.

— Опять «козлы», — сказал Толя. — Ну как пишет!

Перо самописца кинулось влево, принялось чертить дугу, затем упало к нулю.

— Иссяк сигнал, — сказал Толя. — Погасла, родная. Что делать будем?

— Покурим, — предложил Сакен. — О! Без четверти двенадцать.

Толя остановил протяжку лент, нажал кнопку на пульте. С жужжанием опустились лепестки, защищающие зеркало телескопа. Закрылись створки купола. Слезший с лестницы Сакен поставил на пульт коробку с фильтрами и выключил часовое ведение телескопа.

Они спустились по лестнице. Толя посмотрел на юг. Небо словно подернулось дымкой. Растопыренный четырехугольник Ориона, опоясанный ярким мечом, светил слабо, звезды раскинули неровные ореолы.

— Славное небо, — сказал Толя.

Свежий предновогодний снег хрустел под валенками. Южный ветер вскидывал снежные хлопья, крутил их в свете висящего над дизельной фонаря. Тускло отсвечивали тридцатиметровые опоры недостроенного телескопа. Рядом дремал подъемный кран, уткнув решетчатый хобот в гору железной арматуры. Также недоделанная гостиница совсем терялась рядом с чудовищем нового телескопа. Только темные стекла поблескивали в узких окнах-бойницах.

— Колется морозец, — сказал Толя, надвигая шлем на лоб. — В столовую пойдем?

— Скоро Новый Год, — сказал Сакен. — Клем уже там.

Они ввалились в прихожую, когда до Нового Года осталось меньше пяти минут.

— Дверь закройте! — закричала Ирка.

— Ну што, нет неба? — спросил Клем.

— Ме-е-е, — сказал Толя, скидывая полушубок.

— И правильно, — сказала Ирка. Она появилась из кухни с двумя чайниками в руках. — Новый Год надо под елкой встречать.

— Вот пришли, — сказал Сакен.

— Телевизор не работает? — спросил Толя.

— Не-а, — сказал Толик-дизелист и засмеялся, — ты у нас будешь заместо телевизора.

— Шестаков! — сказала Ирка. — Ты кисель разлил?

— Разлил, разлил, Семеновна, — сказал Толик-дизелист. — Вон — на полу под елкой.

Клем уселся за стол и сказал:

— Сейчас ударит… ой, ударит…

— Да, давайте скорее, — сказала Ирка.

Погасили свет, зажгли свечу. Часы на стене затрещали и выдали первый удар. Толя поднял свою кружку с киселем. Напротив Ирка беспокойно переводила выпуклые глаза с часов на свечу. Клем нюхал кисель. Толик-дизелист ждал двенадцатого удара, с присвистом затягиваясь сигаретой, воткнутой в длинный мундштук. Сакен откинулся на стуле, поставив кружку на колено. Часы ухнули последний раз.

— С Новым Годом, — сказал Клем.

— С Новым Годом! — сказала Ирка.

Забрякали жестяные кружки.

— Ух, пробирает! — сказал Толик-дизелист и засмеялся. Мундштук вскинулся вверх и задрожал.

— Ну что, Толя, — сказала Ирка, — у вас в Ленинграде небось не так Новый Год встречают? С «Шампанским»?

— Мы под Новый Год в лес уходим, — сказал Толя. Он постучал по кружке, вытряхивая последние капли киселя. — А там — крутой чай, да картошка с тушенкой.

— Ну это мы тебе обеспечим, — сказала Ирка.

— Плюс гитара.

— А гитарой ты нас обеспечишь, — сказал Клем.

— Ира, я чаю налью? — спросил Сакен.

Ирка взялась разливать чай:

— В первый раз так Новый Год встречаю: при свече, с гитарой и чаем. У нас в поселке — ого-го! — так навеселишься, что утром номер года не вспомнить.

Толя покрутил инструмент за кривые колки, подергал за струны и спросил:

— Что происходит на свете?

— Вот, — сказал Клем. — Давай что-нибудь блатное.

— Клем, — сказал Сакен, — я твою книжку почитаю.

Он взял из-под елки «Все чудеса в одной книге» и ушел в соседнюю комнату.

— Чего это он? — спросил Клем.

— Ну, не любит человек, — сказал Толик-дизелист.

— Тихо вы, мужики, — сказала Ирка. — Давай, Толя.

Толя спел «Диалог».

— Когда я на Целине был, — сказал Толик-дизелист, — у нас тоже парень здорово пел. Но то больше военные были. «Темная ночь», «В далекий край…»

— Можно и военные, — сказал Толя. — Но Новый Год все-таки. — Он опять подергал струны. — Споем и военные.

Клем оторвал кусок лепешки и макнул его в сахар.

— Правильно, — сказал он, — у вас в Ленинграде какой-то товарищ появился. У него песни есть хорошие.

— Розенбаум? — спросил Толя.

— Не знаю, — сказал Клем, глотая, — наверное.

— Кстати, хотите, случай расскажу, — сказал Толик-дизелист. Он всадил в мундштук новую сигарету. — Это тоже, когда я на Целине был. Я в ночь на бульдозере работал, а днем спал. Ну вот, просыпаюсь — кто-то ведром брякает. А это уборщица — молодая такая баба, лет двадцати пяти…

— Ну, поехал Шестаков! — сказала Ирка.

— …и шасть ко мне в кровать. Ты, говорит, парень, не бойся, я на тебя претендовать не буду.

— Ну и как? — с интересом спросил Толя.

— Меня комендантша спасла, — захохотал Толик-дизелист, — в дверь застучала, а потом все расспрашивала: «Что это вы запираетесь?» — Он улыбнулся. — Пацан был, мальчишка. Я из-за этой Целины на год позже в армию пошел. А знаешь, как по душе дерет, когда твой год в дембель, а ты остался?

— Не служил, — сказал Толя. — Военная кафедра.

— Мужики, еще киселя? — спросила Ирка.

— Эх, Семеновна, — сказал Толик-дизелист, — как приятно смотреть, когда ты в платье, а не в штанах.

— Ты меня утешаешь, — сказала Ирка.

Резко брякнуло оконное стекло.

— О! Гости, — сказала Ирка.

— Дед Мороз это… дед Мороз, — сказал Клем вставая, — или гуманоид какой-нибудь.

Он открыл окно. Ветер плеснул в столовую холодом. Из белого снежного дыма вылезла длинная рука, отпихнула Клема, и что-то мохнатое перевалилось через подоконник. Толя со звоном отбросил гитару и вскочил.

— Е… — только и сказал Толик-дизелист. Он стряхнул с рубашки кисель и встал.

Гость был одет в блестящий диско-костюм и обут в босоножки поверх толстых онучей. Единственным мохнатым местом у него был затылок, заросший сальными черными волосами. Гость подтянул расползающиеся колени, выставив затянутый глянцевой тканью зад.

— Вы к кому? — спросила Ирка. Она выпучила глаза и часто моргала, словно увидала мышь в борще.

Гость наконец сгреб конечности и встал. Правой рукой он сжимал ручку черного автомата с непомерно длинным магазином.

— Я ни к кому, — сказал гость. Он оглянулся. Тонкогубый рот вычертил на лице улыбку. — Я от кого… — Он отвернулся и захлопнул окно.

— А, собственно говоря… — сказал Клем и замолчал.

— Можно я где-нибудь посплю? — спросил гость. — А то от усталости вот это роняю. — Он потряс оружием.

— Может, поедите? — сказала Ирка. Она встала и махнула в сторону стола. — Супа или плюшек?

— Не-не-не… — сказал гость. — Спать… мне спать… мы сплю… черт побери: я еще и язык расцарапал. — Гость запустил в рот палец.

— Кровать в комнате, — сказал Клем, — но там Сакен читает.

— Книга — источник… — сказал гость. Он вытащил палец и перехватил автомат за антабку. — Я не помешаю. Я тихо.

Покачиваясь и трогая дверную раму, проковылял в коридор. «Спят усталые игрушки…» — запел он за стенкой.

— Веселый мужик, — сказал Клем, возвращаясь за стол. — Гуманоид.

— Да, — сказал Толя, — на деда Мороза не тянет.

— Он шо, — сказала Ирка, — в тапочках и джинсах в гору шел?

— Нет, — сказал Толик-дизелист, — он их в руках нес, а под окном одел.

— Может, он с метеостанции?

— Ага, — сказал Толик-дизелист, — из автомата они ветер делают и от снежных мужиков отстреливаются.

— А может, он сам — снежный мужик, — сказала Ирка. — Ой, чего-то выпить захотелось!

— Кисель трескай, Семеновна, — озабоченно сказал Толик-дизелист.

— А что, — сказал Клем, — нормально: Тянь-Шань, три тысячи метров над морем. Все условия для йети.

— В горах все бывает, — мудро сказал Толя. — Когда я летом приезжал, к нам в кунг чабан ввалился. Толстый такой, мощный и пьяный в дупель. И что-то мне втолковывает. А я — ни слова. А он: «кгб… кгб… кгб…» Я думал, слово какое-то по-казахски, к Сакену его свел. Тот и объяснил: у чабанов — праздник, ну а один вроде как перехватил лишнего, ружье взял, сообщает: «У меня — двести тысяч! Да я…» — и в людей палить. Двоих ранил. Так наш чабан на коня и к нам: в КГБ спросить, откуда у людей такие деньги…

Ирка коротко хохотнула:

— Значит, он из КГБ.

— Это точно, — сказал Толик-дизелист и с шорохом надкусил плюшку. — Он так торопился, что только автомат взял, а штаны переодеть не успел.

— Джеймс-Бондов ловит, — поддержал Толя. — У нас есть Джеймс-Бонды?

Клем улыбнулся:

— Ничего, проспится парень и все расскажет.

В коридоре хлопнула дверь, и кто-то нежным голоском спросил:

— Тук-тук, можно к вам?

— Можна-а, — протянула Ирка.

Толя вскочил и выглянул в коридор. Там толклись двое — миловидная невысокая женщина вытряхивала из коротких волос снег, а лысоватый, плотный, как кирпич, военный вышагивал из шинели. Женщина подняла голову и улыбнулась:

— Здравствуйте, милый, с Новым Годом!

— Здрассте, вас так же, — сказал Толя, ошеломленно разглядывая гостью.

Мороз успел только наярить ей щеки и уши да ущипнуть до синевы кончик носа. В остальном проблема холода ее не затрагивала: свободное красное платье открывало руки до плеч и ноги до колен. На ногах — кроссовки, на голове — элегантный пепельный кавардак с коричневым панк-пятном под «Сикрет-Сервис». В неглубоком вырезе платья висел крошечный кубик Рубика. Завершала конструкцию перетянутая проволокой безобразно большая коробка в руках.

Женщина подошла к Толе и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в щеку, окончательно выводя из строя ударной волной загадочных ароматов. Она прошла в столовую и сказала:

— Здравствуйте, с Новым Годом!

Клем с Толиком-дизелистом загудели что-то в ответ.

Военный наконец выбрался из валенок. Он сунул нос в умывальник и, убедившись, что воды достаточно, с видимым удовольствием принялся мылить руки, насвистывая развеселый фоке.

Толя оглянулся. Женщина с улыбкой что-то втолковывала Ирке, развязывая проволоку на коробке. Вот она подняла крышку, и из-под картонки показался шоколадный торт размером с мини-мотороллер.

— Герман Олегович, — сказали над ухом у Толи.

Он испуганно оглянулся и пожал упругую, как ветчина в оболочке, руку военного. Регалии на его плечах и груди Толе были незнакомы. Что-то типа кубинских знаков отличия. Или британских.

— Пойдемте есть торт, — предложил военный, потирая руки. — Наша Лика самый крупный тортовый специалист. — Он засмеялся, побрякивая то ли деньгами, то ли ключами в карманах.

— Ребята, — сказала Лика, — Толя, Герман, мы уже начинаем.

После четвертой кружки чая Толик-дизелист спохватился:

— Ладно, надо бы дизель посмотреть.

Он вытер крем со щек и вышел.

Ирка сидела насупившись и хмуро сосала потухшую «Астру».

— Герман, а сюда, на Аманжол, вы как попали? На машине?

Военный перестал облизывать пальцы.

— На машине. Правда, пурга разгулялась, но добрались хорошо. Верно, Лика?

Лика кивнула.

— А «Аманжол» — это что? — спросил военный.

— Пожелание какое-то по-казахски, — сказала Лика.

— В добрый путь, — сказал Толя.

— Ага, — сказал военный.

Лика отложила ложку и, отодвинувшись от стола, вытащила из сумки пачку длинных, как коктейльные трубочки, сигарет.

— С фильтром? — обрадовалась Ирка.

Лика протянула ей пачку. Они задымили.

— Это просто прекрасно, — сказала Лика. — Так хорошо мне никогда не было.

Ветер за окном с треском влепил снежок прямо в стекло. Лика зябко повела плечами.

— Всюду холод, — сказала она, — а здесь — тепло.

— Лика, — сказала Ирка, — может, вы пирожков с картошкой хотите?

— А есть? — жадно спросила гостья. — Несите, Ирочка!

Ирка потопала в кухню.

— Лика, — сказал Толя, — а этот, в тапочках, с тобой приехал?

— В тапочках? — удивилась Лика.

— Такой грубиян и с автоматом, — сказал Клем, разрабатывая торт.

— Ох-ты-бох, — сказала Лика, — Герман, похоже, Пулеметчика тоже сюда принесло.

Военный махнул рукой.

— Лапушки вы мои, — сказал из двери заспанный голос, — вот не ожидал!

Пулеметчик ввалился в столовую и рухнул на стул. Автомат был при нем.

— С вашего позволения, — Пулеметчик отправил в рот часть праздничного угощения. — Это просто здорово, что вы здесь. Нет, ну просто обалдеть.

Лика усмехнулась. Герман довольно засмеялся и расстегнул китель. Ирка принесла блюдо с пирожками.

— Премного… премного… — прожевал Пулеметчик. — Замечательная картошка.

Он отодвинул кружку и, бубукая под нос песенку, начал разбирать автомат и раскладывать части на столе.

Опять бухнула дверь.

— Это я, — сказал Толик-дизелист. — Но чего я принес!

— Чего? — спросила Лика.

— Вот, смотрите, — сказал Толик-дизелист, — сидело возле дизеля и просило солярки.

Все, кроме Пулеметчика, вытиснулись в коридор. В ведре с соляркой плавал блестящий фиолетовый каравай с ямкой на макушке, вероятно, для солонки.

— Так это же Клякса, — сказал военный, — делов-то.

— Клякса, а солярку любит, — сказал Толя.

Лика засмеялась:

— Ну, от нашего торта она, думаю, не откажется.

Толя взглянул на Лику и сказал:

— Колокольчик зазвучал, переливом трогая…

Лика хитро посмотрела на него.

Клякса перевалилась через край ведра, плюхнулась на пол и, мягко шлепая ложноножками, потекла в столовую.

— Давай-давай, красавица, — сказал Толик-дизелист, подгребая ее кирзовым сапогом. — Вы уж ей тогда и чаю налейте.

— Клякса, борщ будешь? — спросила Ирка из кухни.

— Будет, — сказал Герман. — Славный ты человек, Ирка. — Он двинулся в кухню. — Давай мы с тобой омлет заделаем. По-нашенски.

— Давай-давай, Герман, — сказала Ирка, — вот — плита, вон — сковородка.

— Экая ты неловкая, — сказал из столовой Пулеметчик, — ну, сейчас подсажу. Ложку крепче держи… и хлебай, хлебай.

— Черт тебя задери, — шипел Толик-дизелист, заливая солярку в печь, — фильтр засорился — вонь будет.

— Как нету венчика?! — шумел на кухне Герман.

— Слушайте, комета такой бублик выпустила, — втолковывал Клем то ли Пулеметчику, то ли Кляксе. — И — нет гидроксила!

Лика стояла в коридоре, прижав руки к груди. Она повернулась к Толе. Зеленые глаза потемнели. Губы вздрагивали.

— Чудо, — сказала она, — просто чудо. Такого не бывает! Не может быть.

Она обхватила Толю за шею и уткнулась лицом в свитер. Толя неловко повернулся и осторожно обнял ее за плечи. Лика подняла лицо и, приставив пальцы к бровям, сказала:

— Вот тут болит. Говорят, здесь у людей слезные железы.

— Что? — сказал Толя.

Лика промолчала. Толя почувствовал, как свитер на груди нагрелся от ее дыхания.

— Не хулиганьте, молодой человек, — пробубнила она, — отпустите меня, в конце концов.

Толя сунул руки в карманы.

— Герман! Хочу омлет! — капризно закричала Лика.

— Несу, мой генерал, — сказал Герман, выталкивая из кухонной двери сковороду со шкворчащим омлетом. — Съедите сразу? Или успеем донести до стола?

— Донести, — томно сказала Лика, закатывая глаза. — Ты — ее, — она показала Герману на сковородку. — А ты — меня…

Толя улыбнулся, протер пальцем усы и, ухнув, взвалил Лику на плечо.

— Толя, это неприлично, — заорала Лика.

— Зато чертовски удобно, — сказал Толя, выгружая ее на стул под елкой.

Ирка разрубила омлет, все загремели ложками, пошучивая в Толин адрес. Только Клякса устало растеклась по стулу, свесив прозрачные ложноножки вниз. С одной из них закапали фиолетовые чернила, источая карамельный запах.

— А Кляксы — это кто? — тихо спросила Ирка у Германа.

— Да парни как парни, — сказал тот. — В пехоту не годятся: ленивы, нерасторопны, неряшливы. Животные там всякие заводятся сразу. Запахи. А вот в электронике — смыслят. И бой рассчитать, групповой ракетный удар подготовить. Тут они незаменимы.

Лика нахмурилась. Она отодвинула недоеденный омлет и закурила.

— Потом, пишут хорошо, — сказал Герман, вытирая руки носовым платком, стихи там, романы. Играют неплохо на этом, как его…

— Терменвоксе, — сказала Лика. Голос ее звучал очень недружелюбно.

— Ну да, — сказал Герман. — И уж кто-кто, а Кляксы знают, что почем. Прохиндеистые, к деньгам жадные. Умеют пристроиться на непыльную денежную работенку: писать, рисовать, седалищную ложноножку развивать на научном стуле. Друг за друга горой — соорганизовались… — Он развеселился. — Я такой анекдот знаю! Приходит муж домой, а жена — вся фиолетовая…

— Ирка, — сказала Лика, — ты что, ему выпить дала?

— Не-а, — сказала Ирка. Она испуганно посмотрела на Лику.

— Я дал, — сказал из угла Толик-дизелист, язык у него за что-то слегка цеплялся. — Мы лежневский прибор разобрали. У него там в трубке всегда спирт натекает.

— Кретин, — сказала Лика. От злости у нее покраснели белки глаз. — Оба кретины. Заткнись, Герман!

— С чего бы это? — Военный откинулся на стуле, выпятив живот, туго вбитый в зеленую корзину брюк. — Чтобы этот трепанг не расстраивался? Чтобы его мозги не гнили от переживаний?

— Замолчи, — тихо сказала Лика.

Герман выкатил нижнюю губу:

— Ага. Жалеешь ее. Мне всегда казалось, что какое-то яблочко на твоем родословном древе пахнет карамелью.

Лика с остервенением бросила в него пустую кружку. Кружка ударилась в стену и с грохотом проскакала по полу.

— Вы что, ребята? — сказал Толя, вставая.

— Да ничего, — сказал Пулеметчик.

Он выбрался из-за стола, подошел к Герману и залепил ему оплеуху. Стул жалко крякнул, и военный развалился на полу.

— Ты что делаешь! — Лика вцепилась в рукав Пулеметчика. — Уйди, падаль!

Пулеметчик молча начал отрывать ее руки от куртки.

— Правильно, Ликуша, — сказал Герман, поднимаясь. — Знай свою конуру. У меня подстилка всегда теплее будет. — Он подошел и врезал Лике по щеке. Лика упала на Ирку.

— Сволочь, — сказал Герман Пулеметчику.

Тот деловито отщелкнул предохранитель.

— Кто сволочь? — деловито спросил он. — Не ты ли, бурдюк, и есть та самая сволочь? А? Ведь это ты, Герман, — сволочь! Ты трясешь военным пугалом и имеешь с этого большие деньги. Не так ли? Так кто сволочь?

Очередь прошелестела по стене, зацепив елку. Вниз посыпались украшавшие ее пробки от «пепси-колы». Из дыр в стене потянуло холодом.

— Да ты что! — Ирка запоздало пригнула голову к столу.

Герман с каменным лицом принялся застегивать пуговицы на кителе.

— Сам хорош, — сказала Лика, закрывая ладонью синяк. — Ты-то, Пулеметчик, на тот свет больше, чем Герман, народу отправил.

Пулеметчик засмеялся:

— Молчи, пододеяльное сокровище. У меня есть цель. Достаточно светлая: выскоблить жизнь от такого смрада, как ты и этот пузырь во френче.

— Пододеяльное… — спокойно сказала Лика. — Но это же мне плохо. Только мне. Понял? А ты? Вспомни «Эребус-6». Летающий остров. Там вы со светлой идеей на пару сколько народу перестреляли? Как ты там делал, к трапу — и в затылок?

Пулеметчик замахнулся, Лика отпрыгнула, но не устояла и ударилась спиной о край стола. Пулеметчик подскочил к упавшей Лике, занес ногу.

— Стой! — заорал Клем. — Она же женщина!

— Назад! — сказал Пулеметчик, проводя стволом автомата вокруг.

Клем сел. Дизелист, похоже, совсем протрезвел. Толя затосковал. Ноги размякли и дрожали.

— Смрад, — сказал Пулеметчик. — Такие вот германы уперлись и не отменили высшую для 62-го, а я виноват?

— Да пошел ты, — сказала Ирка. Она приподняла Лику за плечи.

— Кажется, кровь пошла, — жалобно сказала Лика. — Ирка, ну почему они такие кретины? Почему нельзя, чтобы хоть сегодня все было хорошо?

— Не знаю, — сказала Ирка, — озверевшие все какие-то.

— Да-да, — сказал Герман, — все злые, только Кляксы добрые.

— Молчать! — Пулеметчик грохнул автоматом по столу. — Кляксы отличные парни. Боевики!

— Вот ты и проговорился, Пулеметчик, — тихо сказал Герман. — У инсургентов есть активированные Кляксы, или даже неактивированные, но есть! А циркуляр II-73? Ваш 62-ой ни хрена ни соображает? Он что, будет менять мотивировки сложившейся ситуации? Значит, трепангов на пьедестал, фиолетовый колер на флагшток, а виноваты кто? Рыжие? Боженька? А может быть…

— Все может быть, Гермуля, плевал я на все, — сказал Пулеметчик и плюнул. — А…

Лика вскрикнула. Все обернулись к ней. Она бледнела на глазах. Рот кривился. Щека нервно вздрагивала.

— Сейчас выключит… — в ужасе сказала Лика, глядя Толе через плечо.

Толя судорожно обернулся. Клякса почти втекла на стол. Она пожелтела, сжалась. На дне раскрывшейся солонки горел красный треугольник.

— Зараза, — сказал Пулеметчик, — она же активированная.

Он схватился за виски. Толя почувствовал, как жуткий, холодный страх начал выворачивать внутренности. Ему захотелось вопить, рвать, кусаться, ломать все, лишь бы убежать, исчезнуть, зарыться куда-нибудь, хоть под одеяло.

В центре треугольника блеснуло белое пятно.