В эту ночь спать было просто безрассудно. Тревожно здесь было всегда, мусульманин-чернокнижник среди неверных собак не может чувствовать себя спокойно, но предстоящая ночь была особенной. Убийство Колиньи, эти взгляды папистов, провожающие любого, кто не принадлежит к ним, злобный шепот за спиной…

Я стоял у окна, когда раздался набат и стали слышны крики. Сжимая и разжимая рукоять сабли я вглядывался в наступающие сумерки. Кто-то пробежал в белом, за ним с криками пробежали еще, раздался визг и вслед за ним пьяный гогот. На улице как-то вдруг появилось много народа- начиналась бойня.

Резко повернувшись к двум своим мюридам, я сказал:

— Абдулла и Саид, наша жизнь в руках Аллаха, но мы дорого отдадим жизнь во славу его, готовы ли вы?

— Готовы господин, пистолеты заряжены, сабли наши только и ждут крови этих собак папистов.

— Хорошо, хозяин гостиницы папист, начнем с него и будем держать оборону у дверей. Спустимся вниз друзья мои.

Неслышно ступая, держа наготове сабли и пистолеты, мы спустились вниз в трактир.

Трактирщик был совершенно пьян.

— А эмир, присоединяйся к нам, мы сегодня пьем кровь гугенотов.

В руках этой свиньи был ржавый меч и на нем была кровь. Приглядевшись я увидел, что он и стоит в крови — стоит над трупом своего соседа, лежащего широко раскинув ноги, с широкой раной на спине.

Я знал мертвеца, это был еще не старый человек, но уже ригорист, знаток Библии и Аристотеля, мы с ним часто спорили и я бывал у него дома.

У него были две приемные дочери, вернее, дочери его покойного брата, они всегда участвовали в наших беседах, старшая, Элен, обладала острым независимым умом, ей было двадцать пять, она была крупным знатоком еврейских текстов, пятнадцатилетняя Жанна больше жадно слушала, вставляя иногда уместные замечания.

Его можно было бы назвать и достойным человеком, если это вообще можно сказать про неверную собаку, но он, на мой взгляд, был излишне строг к своим подопечным: бедные платья, молитвы, бесконечные посты. Если говорить прямо, то он был излишне жесток и скуп. Но он уже был…

— Он думал, что честный лигист ему поможет, ха! Притащил своих голодных блядей, вот мы и позабавимся.

Трактирщик осовело посмотрел в угол. Там, неподвижные, как изваяния на Нотр Дам, стояли девушки.

— Щас придут соседи, мясник и сапожник, ик, ну мы щас блядей растелим, пройдемся, а уж потом вставим им в пизды колы, вырежем матки. Бляди гугенотские, попробуете наших хуев во все дырки перед смертью!

Он покачнулся и поставил ногу на голову трупа.

— Щасс…

Моя сабля сверкнула, и он, хрипя и обливаясь кровью, упал рядом со своей жертвой.

— Тихо! — я задавил начинающийся шум у женщин и на носках подбежал к двери — там приближались.

Пушечным ударом дверь отворилась.

— Хде бляди! — в комнату, крутясь юлой, заскочил боров-мясник с уже приспущенными штанами. Сразу за ним, в грязном колпаке и с алебардой, головой вперед, ввалился совершенно пьяный сапожник.

Мы втроем с Абдуллой и Саидом лишь по паре раз тягуче взмахнули саблями, и все было кончено. Вкусно запахло парной кровью и стало тихо, лишь в углу рвало младшую из девушек. На улице крики сместились дальше.

Я приказал:

— Стойте на страже, если их будет много стреляйте, я спущусь. Но одиночек рубите без звука, запускайте и рубите.

Подойдя к женщинам я сказал:

— За мной, наверх, быстро!

Они косясь на трупы, семеня, начали подниматься по лестнице.

В комнате я задернул шторы, зажег несколько свечей и повернулся к девицам, крепко держащимся за руки.

— Есть ли у вас родственники или друзья, которым вы можете довериться?

— Нет, у нас никого нет, — отвечала Элен.

— Тогда у меня для вас есть два пути, первый — я быстро и безболезненно вас убиваю, второй — я беру вас обеих в жены и вы едете со мной в Африку и дальше в Аравию и… Шамбалу. Решайте, только быстро.

— Как в жены? Кто вы такой, чтобы решать за нас? Почему вы нас просто не оставите в покое?

— Я не оставлю достойных и образованных женщин на растерзание толпе скотов, и лучше я убью вас. Если же я буду отвечать за вас, то слушаться вы должны меня беспрекословно. А это возможно только тогда, когда я буду хозяином над вашими телами и душами. Любое мое слово для вас должно быть законом.

— Я готова умереть, но моя сестра…

— Я не хочу, не хочу, не хочу!! — Жанна вцепилась в сестру и стала ее трясти.

— Если ты хочешь, чтобы твоя сестра осталась живой, соглашайся и ты, — меня забавляла «трагичность» сцены, но больше я прислушивался к улице. — Или обе, или ни одной. Решайтесь.

— Вы мерзавец, но мне придется согласиться, — Элен тряхнула головой.

— Итак, перед Аллахом и перед лицом смерти, объявляю вас, Элен и Жанна, своими женами, обязуюсь кормить, защищать и заботиться о вас и ваших детях. Я все сказал.

Элен неопределенно хмыкнула, она уже пришла в себя и старалась обеспечить себе главенствующую роль. Я остро взглянул на нее и заявил:

— Женщина, ты уже дважды оскорбила меня, первый раз назвав меня мерзавцем, второй раз посмеявшись над моей клятвой Аллаху. Тебе придется расплатиться.

— Как, ты меня выстегаешь, муж? — она устало улыбнулась. — Или убьешь?

— И это тоже возможно, но сперва я привяжу тебя и займусь на твоих глазах твоей сестрой, как вы франки говорите, надругаюсь над ней.

— Нет, ты шутишь!

— Ты уже видела, как мне легко убить человека, и я не христианин, мне нет дела до ваших предрассудков.

— Элен, он это сделает, не надо, не возражай ему!

— Зачем, мусульманин, ты мучаешь нас? — Элен гордо смотрела мне в глаза.

— У нас женщина не смеет быть гордой рядом со своим мужем, и я не мучаю тебя, я учу.

Я подошел к ней и произнес:

— Клянусь Аллахом, если ты сейчас же не разденешься и не отдашься мне на это самом месте, то я выполню все то, что я сказал! Причем, ты как жена моя, выполнишь все мои пожелания и прихоти.

Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

— Я вижу, ты сделаешь это… Но как? Здесь, при моей сестре? Нет, это невозможно!

— Что возможно или невозможно, решаю здесь только я. Вы мои жены, непокорных жен я наказываю. Я жду, раздевайся!

— Потушите хотя бы свечи…

— Зачем я буду лишать себя удовольствия? Быстрее!

Негнущимися пальцами она начала рвать свои завязки, не переставая глядеть мне в глаза.

Кофточка, штопанное белье, которого она застеснялась больше, чем наступающей наготы, показались руки, светлые в полутемной комнате, нижняя юбка…

— Нет, я не могу…

— Подумай, на одной чаше весов лежит твоя неспособность снять юбку перед мужчиной, а на другой — мучения твоей сестры.

— Не учи меня!

Она решительно скинула юбку и неверными руками ухватилась за лиф. Собравшись с духом, она сорвала его и обнажила большие груди. Стараясь как-то прикрыть их, она повернулась ко мне боком и начала снимать последнее.

— Вот и все, — сквозь трясущиеся губы тихо произнесла она.

Она стояла полубоком ко мне, уже раздетая, изо всех сил сжимая ноги, наполовину прикрывая, наполовину поддерживая свои полные молочно-белые груди. Глаза ее, еще гордые и полные ненависти ко мне, уже чуть-чуть налились слезами, шея и верхняя часть груди пошли багровыми пятнами.

Я подошел к ней и с грубой прямотой взялся рукой за ее низ, прямо глядя ей в глаза, начал мять и лезть пальцами в промежность. «НЕ-ЕТ…» — со стоном вырвалось у нее, я убрал руку, и что-то наподобие благодарности промелькнуло у нее в глазах. Медленно-медленно я зашел к ней за спину, как бы случайно задевая пальцами ее полные бедра. Зад у нее был широкий, но для девицы ее возраста выглядел он просто прекрасно. Я положил ладонь на скат ее спины, туда, где она переходила в зад, она задрожала и, не поворачивая ко мне голову, глубоко вздохнула и нервно переступила, как породистая лошадь. Я быстро скинул с себя все и начал осторожно прижиматься к ней. Ее била крупная дрожь, дыхание стало прерывистым, и она, подняв подбородок, стремилась как бы улететь от позора.

Я обнял ее сзади и начал целовать шею, которая после каждого поцелуя покрывалась красными пятнами, обхватил ее руками и начал бороться с ней за право на грудь.

— НЕТ, НЕТ… — но мои руки уже полностью овладели ее грудями, пальцы ласкали соски, то раздвигая груди, то собирая их в один кулак. Там было чем поиграть!

— О-о-ох… — ноги ее подкосились, и мне пришлось поддержать ее. С силой всунув колено между ее ног, я почти посадил ее. Голова Элен запрокинулась, и она попыталась вырваться, но после того, как я ее сильно сдавил, попытка прекратилась.

— Отпустите меня сударь, сжальтесь… — но я начал по очереди целовать ее ушки, покусывая и пуская слюну в ушные раковины и натирая ее на своей ноге.

— Иди к стене, — внезапно жестко приказал ей я, но она или не поняла меня, или снова решила проявить непокорность. Тогда я сильно пихнул ее по направлению к стене. Пробежав по инерции несколько шагов и стараясь даже сейчас не разжимать колен и не выпускать грудей, она вжалась в стену и повернула голову ко мне.

На ее лице появился внезапный испуг, только сейчас она увидела меня обнаженным. Зрачки ее стали расширяться, конечно, ее поразил вид моего дергающегося члена. В ее культуре было естественным не видеть таких вещей. Так, даже замужние женщины из высших и средних слоев в большинстве своем только ощущали, не присматриваясь. Что и говорить о девице, прожившей всю свою жизнь в строгой религиозной семье пастора!

Стараясь не спугнуть, я тихо подобрался к ней. Она уткнулась щекой в стену и зажмурилась. Прижавшись и вдавив ее в стену, я продолжил поцелуи, оглаживая руками бедра и стараясь залезть в промежность. Наконец, спереди и сзади я взял ее за низ и начал мять, почти поднимая на ладонях. Она задергалась, пытаясь слезть с неожиданно появившейся для нее перекладины, но безуспешно.

— Отпустите меня, милорд, я сделаю для вас все что угодно, то, что вы делаете, постыдно, это позор, она смотрит на нас, пусть хоть отвернется, ОХ, НЕ МОГУ! — она забилась у меня в руках, и я еле удержал ее. (Молоденькая девушка в ступоре стояла у другой стены, прижав руки к вороту, рот ее был широко раскрыт, она была белой как мел.)

После этой попытки освобождения, она сникла в моих руках и стала безропотной. Впервые ее мышцы несколько расслабились, и, прижавшись щекой к стене, она косилась на меня своим влажным глазом, как лань, ожидая неизбежного продолжения «процедуры». Я отпустил ее и начал целовать спину, бедра, ягодицы, любовно действуя языком и зубами.

Мои покусывания отдавались негромким «Ах!» и попытками еще больше вжаться в стену.

— Раздвинь ноги, — неожиданно для меня она, не споря, подчинилась.

— Шире, шире, — сказал я ей тем же жестяным тоном и легонько шлепнул по заду. Она неловко переступая расставила ноги шире, и я опустился к ее заду. Он снизу мелко дрожал. Плюнув на пальцы, я засунул их между губок и начал нежно массировать.

— О-О-О… — ее зад непроизвольно выпятился, она оперлась о стену и посмотрела вниз на меня. На кончике ее рта уже показалась слюнка, глаза были в тумане — я видел, мои старания на пропадали даром. Продолжая гладить губки и напрягшийся клитор, я встал и начал крепко целовать ее лицо в сжатые губы и глаза, она опять зажмурилась. Я обхватил ее за живот и торсом заставил наклониться вперед, отступая одновременно от стены. Она не сопротивлялась, но и не понимала, чего от нее хотят, ее девичье тело было еще совершенно деревянным.

— Ниже, — сказал я и надавил на спину одной рукой, другой поддерживая ее живот, чтобы она не встала на четвереньки. Упираясь о стену, она наклонялась все больше и больше. Я присел, мы смотрели друг на друга молча, она — наклонившись и широко раздвинув ноги, я на корточках, безлично улыбаясь, оглаживая ее зад и играя ее клитором. Смотря ей в глаза, набрал полный рот слюны и плюнул ей на щель, она дернулась и громко сглотнула. Наконец, я залез и языком, от ее задницы, как и от задниц всех вечно немытых христианок Франции, сильно воняло, но я уже привык к этому. Она, вытянувшись, встала на цыпочки.

— И-И-И-ИЙ… — из-за неожиданного, тонкого визга и одновременно начавшихся рыданий ее сестры я чуть было не кончил. Сделав пару глубоких вздохов, успокоился и поднялся, она завозилась, пытаясь тоже встать, но я звучно шлепнул ее по заду.

— Стоять!

Она замерла, тяжело дыша. Повернувшись к ее сестре, я увидел зареванную мордочку, глаза, с ужасом наблюдающие за мной, и руки, локтями вперед, прижатые к лицу.

— Иди сюда ближе, будешь смотреть, — сказал я. Она мелко-мелко закивала и, шатаясь, подошла к нам.

— Опустись и смотри на него, — я положил руки ей на плечи и заставил присесть. Она со страхом смотрела на бурый от прилившей крови член, дергающийся и уже смоченный.

— Сейчас я засуну его в твою сестру, а через некоторое время и в тебя, потому смотри и не бойся, здесь нет ничего страшного, — она завороженно переводила взгляд от члена к уже готовому, мокрому вместилищу своей сестры, смотрела на меня и снова на член. Я ткнул членом ей в лицо, она отшатнулась, и, смеясь, я повернулся к Элен.

Расправив губки, я приставил член и медленно, но сильно надавил. Она под мной завозилась, вынужденно упираясь о стену, я ослабил нажим, затем надавил сильнее и сильнее, она упиралась, стараясь не встать на голову. Наконец я надавил что есть силы, и она заорала, чуть ли не басом: «ОЙА-А-А-А!» Мой член пошел глубоко и свободно, она задергалась, попыталась выскочить из-под меня, но я фиксировал ее зад крепко и не дал свободы. Она внизу горько и жалобно заплакала, а я начал накачивать ее, сначала медленно и нежно, затем все сильнее и сильнее. У нее было там глубоко, но я доставал до самого донышка и ощущал, что ее как бы чуть пробивает всякий раз, как я достаю. Наконец я почувствовал и отдачу — она начала неосознанно поддавать, ее животная суть сама включилась в игру тел. Одной рукой невесомо лаская клитор, другой лаская спину от шеи к заду, я качал и качал ее. Она же сначала неумело, затем уже приноровившись, подмахивала в такт, не переставая громко рыдать.

Казалось, что время остановилось, был ритм, она, ее плач…

Но сильно сожалея, я все-таки решил сильно не затягивать на первый раз и перестав контролировать себя, дал волю — после нескольких мощных фрикций я весь в нее излился.

Со стоном и обессиленный, я опустился у ее пузырящегося зада и неожиданно встретился со змеино-внимательным взглядом ее младшей сестры, которая, как я уже заметил, была в трансе и чуть ли не носом сопровождала все наши движения.

Элен, опираясь о стену, медленно разогнулась и начала рыдать уже совсем не сдерживаясь, широко открывая рот и как-то по детски беспомощно махая на меня рукой.

На ее опушенном коричневым треугольнике маленькими рубинами блестели несколько капелек крови, пленка спермы и смазки лоснилась и спереди. Она была прекрасна, как надломленная роза: щеки ее горели от стыда и горя, разметавшиеся волосы в зыбком свете свеч и ее искренние, такие милые родные глаза в слезах…

Я наконец нашел! Я снова уловил это миг!

Только что она была для меня не более чем приятным куском мяса, долгом и, если честно говорить, простым средством отвлечения от страха, но этот миг все изменил — я должен был теперь видеть ее, без ее глаз, без ее голоса, не было мне жизни!

…Десять лет назад, на холодном утреннем подъеме каравана, следующего в Китай, среди суеты, лая собак и ругани я неожиданно столкнулся с девушкой-рабыней, несшей кизяк для костра, и она только один раз доверчиво взглянула на меня…

Не могу точно описать, что я делал в течении следующих нескольких дней: поссорился с друзьями, которые пытались меня удержать, за большие деньги выкупил ее и отправился обратно, без сменных лошадей и даже без достаточного количества воды. Она умерла в пути…

Я выкопал ножом могилу в глине такыра, потом сидел и засыпал ее прахом, а сильнейший ветер все сдувал и сдувал с нее эту рыжую пыль, и она вновь проступала, со скрещенными руками…

…Но милосердие Аллаха бесконечно, он дал мне сегодня другую девушку — Элен, в мою полную власть и, самое главное, во искупление — под мою защиту.

Я обнял Элен и, крепко прижав, начал нежно целовать мокрое от слез лицо, губы, голову.

— Обидел, милая, милая, милая… Любимая моя, не отпущу никуда, я люблю тебя…

Она постепенно успокаивалась и уже только хлюпала носом где-то у моего плеча, доверчиво прижимаясь ко мне.

Так мы и стояли посреди комнаты, слившись друг с другом, а на улице опять пьяно кричали…