В этот жаркий летний день запах серы был особенно насыщенным. Словно густое облако, он окутывал городок, проникая во все поры жителей.

Впрочем, если бы сестра не обратила на это ее внимание, Аннабель Паркер ни за что не заметила бы запаха, поскольку он стал для нее настолько привычным, что она уже не представляла себе свою жизнь без него. Он был такой же неотъемлемой частью местности, как и поблескивающие зеленовато-желтые воды озера, рядом с которым был расположен их небольшой отель, и вонючие облака пара, то и дело поднимавшиеся над цветочными грядками справа и слева от главного входа. Да и к постоянному бульканью в яме с коричневой грязью в саду, и к маленькому прудику с мутной водой, в которую совершенно не хочется заходить, хотя, искупавшись, чувствуешь себя освежившимся и обновленным, — ко всему этому она уже привыкла. Просто она жила на том участке земли, в недрах которого бушевало «адское пламя», как когда-то заявил во время богослужения преподобный — старый отец Алистер.

— Мы просто танцуем на вулкане, — с улыбкой говорила Аннабель, когда постояльцы отеля заговаривали с ней о вулканической активности внутри и вокруг Роторуа.

Оливия стояла в фойе отеля и с отвращением в голосе ныла:

— Как тухлые яйца — тьфу! Страшно даже подумать о том, чтобы провести здесь остаток своей юности, — сразу начинает болеть голова. Милочка, пожалуйста, забери у меня чемодан! Мне дурно. — В ее голосе, как всегда, звучал упрек.

Аннабель не удержалась и тяжело вздохнула. Она не ожидала, что сестра приедет так рано. Поспешно вытерла пальцы о передник, но это не помогло. Она только что потрошила на кухне собственноручно пойманную форель, и все провонялось рыбой. А времени на то, чтобы помыться и переодеться, уже не было. Конечно, Гордон в любую минуту готов был взять разделывание рыбы на себя, но Аннабель очень любила рано утром сплавать на лодке к уединенному пляжику и предаться там своей страсти — нахлысту^[1]. А потом самостоятельно приготовить свою добычу — роскошную форель.

Аннабель притворно улыбнулась, хотя это далось ей непросто. Слишком сильно тяготили ее события предыдущих дней. Сначала трагическое происшествие с матерью, а прошлой ночью вновь один из этих ужасных кошмаров. Она проснулась от собственного крика и заснуть уже не смогла. Ночной отдых перестал существовать, и это продолжалось уже не первую неделю.

Аннабель стряхнула с себя воспоминания о кошмарах, протянула Оливии руку и с подчеркнутой вежливостью произнесла:

— Надеюсь, путешествие прошло хорошо, дорогая?

С тех пор как сестры повзрослели, они перестали обниматься при встрече, но даже это прикосновение показалось младшей слишком фамильярным.

Оливия наморщила свой хорошенький носик, поспешно отдернула руку и вызывающе заявила:

— Эта поездка в Роторуа была сущим кошмаром. Поезд шел почти девять часов. — А затем оглядела старшую сестру с головы до ног.

Аннабель зарделась от стыда. «Такое старое платье мышиного серого цвета Оливия, наверное, не надела бы даже для уборки», — пронеслось у нее в голове, а затем женщина осознала, что ее сестра никогда не опустилась бы до того, чтобы помогать по дому. В конце концов, для этого у леди Гамильтон есть слуги.

Но холодное приветствие было тут же забыто, стоило сыну Оливии, Дункану, обнять тетю и весело закружиться с ней по комнате.

— Дай-ка я посмотрю на тебя, мальчик мой! — радостно воскликнула Аннабель, снова ощутив под ногами пол.

Как же он хорош, как возмужал! Аннабель не могла отвести взгляд. Во время своего прошлого приезда, два года назад, Дункан был неуклюжим долговязым юношей, а теперь он превратился в настоящего мужчину: высокий, стройный, но не худой; черные как смоль волосы; здорового цвета угловатое лицо, на котором выделяются красивой формы губы, но не женственные, а наоборот, подчеркивающие его мужественность. «Он весь в Оливию, — заметила про себя Аннабель, — только вот нос… нос не ее». Нос Дункана гармонично вписывался в его удивительное лицо. Казалось, будто природа пыталась создать истинно привлекательное существо мужского пола и при этом не поскупилась. «Теперь, когда он так возмужал, в нем осталось совсем мало от Алана», — подумала Аннабель. И, несмотря на это, если верить письмам Дункана, он по-прежнему был горячо любимым наследником своего отца.

Аннабель была в таком восторге, что то и дело принималась хихикать:

— Дамы будут в восхищении!

Но потом она снова посерьезнела. Интересно, почему не приехала Хелен?

— Где мама? — резко прервала размышления сестры Оливия, указывая при этом на еще одного незнакомца, только что вошедшего в холл. — Это мистер Харпер, наш сопровождающий! — торопливо пояснила она.

Высокий мужчина с копной рыжеватых волос вежливо поприветствовал Аннабель.

— Я — адвокат семьи Гамильтон! — сказал он, с нажимом произнося каждое слово, словно пытался предотвратить домыслы по поводу их отношений с Оливией.

Однако насмешливо искривившиеся губы Дункана заставили Аннабель предположить, что этот господин, судя по всему, принадлежит к числу множества поклонников его матери, которые считали себя счастливчиками, если им было позволено находиться рядом с объектом своего обожания. «Странно, — подумала Аннабель, — мне кажется, что я его уже где-то видела. Но где? Если бы он останавливался в отеле, я бы его запомнила».

В этот миг подбежала Джейн, правая рука Аннабель, быстро наклонилась, чтобы поднять чемодан Оливии, но Дункан опередил ее.

— Прошу, позвольте мне это сделать.

Джейн с благодарностью улыбнулась юноше и, закряхтев, выпрямилась. Бросив взгляд на ее круглый живот, Аннабель с болью осознала, что скоро ей придется отказаться от помощи молодой женщины, которая вот-вот родит. После рождения малыша Джейн будет заниматься только собственным домашним хозяйством. «Жаль, — с грустью подумала Аннабель, — я к ней так привыкла. И, кроме того, у меня совершенно нет времени обучать новенькую».

Несмотря на то что ее старая повариха Руиа уже привела ей одну из своих соплеменниц, которая должна была заменить Джейн, Аннабель подумывала о том, чтобы подыскать белую девушку из местных. Теперь, когда ей пришлось заниматься опекой «несносной леди из страны Матрасии», как временами, еще до несчастного случая, в шутку называл свою тещу Гордон, Аннабель понимала, что это важно, ибо прекрасно знала, насколько скептически относится к маори ее мать.

— Пожалуйста, покажи мистеру Харперу комнату номер девять, — попросила она Джейн.

— Девять? — вмешалась Оливия. — Это комната с видом на озеро?

— К сожалению, нет, все остальные заняты. У нас полно постояльцев. — Аннабель изо всех сил старалась не смотреть на сестру, прекрасно представляя кислую мину, которая сейчас появится на лице Оливии. Сестра поступала так с самого детства, когда не удавалось настоять на своем.

Но была и другая причина того, почему она избегала смотреть на Оливию. Ей не понравился спутник сестры. Адвокат! Неужели Оливия полагает, что визит к больной матери превратится в прощание на смертном одре? Неужели она привезла с собой адвоката, опасаясь разногласий по поводу наследства?

Но неприятные размышления Аннабель были прерваны, когда с улицы в холл вошел ее муж Гордон, потный, в рубашке с закатанными рукавами, и радостно поприветствовал гостей.

— А где же Алан? — невинно поинтересовался Гордон. Он обнял Дункана, и его широкое добродушное лицо осветилось улыбкой. Выпустив племянника из объятий, он заметил, что тот не ответил ему. — С ним ведь все в порядке? — В его голосе сквозила искренняя тревога.

Аннабель тут же испугалась, что в вопросе зятя сестра может усмотреть злобное намерение, и оказалась права.

Оливия сжала губы и, почти не размыкая их, прошипела:

— Дела!

Гордон кивнул, словно этого объяснения было достаточно, но вопросительно посмотрел на Аннабель. Та взглядом попросила его оставить сестру в покое.

Теперь наконец и спутник Оливии додумался поздороваться с хозяином дома.

— Харпер, адвокат Гамильтонов!

Гордон недоуменно обвел взглядом присутствующих, а затем вперил в Оливию пристальный взгляд.

— Ты ведь не думаешь, что мы станем ссориться из-за наследства матери? Пожилая леди крепка и еще всех нас переживет, — без обиняков заявил он.

— Чушь! — прошипела Оливия. — Мистер Харпер просто давний знакомый, ты должна помнить его, дорогая Аннабель. Он был так добр, что согласился сопровождать нас во время путешествия, поскольку с нами ехало множество ужасных людей и ко мне постоянно приставали какие-то мужланы. Я, конечно, не знаю, что всем этим людям нужно в Роторуа, да и мне, признаться, все равно. Лично я в любом случае не стала бы добровольно ехать сюда, чтобы бродить по вонючей грязи и купаться в горячей воде. И теперь мне хотелось бы знать, что произошло. Ты телеграфировала… — Оливия умолкла, извлекла из сумки сложенный вчетверо листок: — …Мама упала. С тех пор прикована к постели. Выглядит плохо. Пожалуйста, приезжай немедленно! Так что произошло? В конце концов, я хочу знать, в каком она состоянии, прежде чем пойду к ней. Она вообще в сознании?

Аннабель была потрясена безразличием, с которым ее сестра говорила о матери! А ведь Оливия всегда была маминой любимицей. Неужели и здесь она намерена играть леди Гамильтон, которая, несмотря ни на что, должна сохранять невозмутимость? И что скажет сестра, когда узнает, что произошло и кто опять во всем виноват?

Аннабель пыталась подыскать нужные слова, когда ее опередил Гордон.

— Оливия, ты же наверняка помнишь, что мы не можем организовывать вылазки на известковые террасы, поскольку они перестали существовать… — Он снизил голос до шепота и бросил беспомощный взгляд на жену.

Аннабель почувствовала, насколько все это до сих пор пугает его, даже спустя тринадцать лет после того кошмарного несчастья. Он тоже никогда не забудет этот день, когда с катушек слетела, изменившись до неузнаваемости, не только окрестность вокруг горы Таравера, но и вся их жизнь.

— Поэтому после извержения вулкана мы предлагаем постояльцам лишь небольшие вылазки к Похуту, — продолжал Гордон. — Ваша мать ненавидит этот гейзер, но недавно она заявила, что непременно хочет поехать с нами. Аннабель не могла ей в этом отказать и взяла ее с собой в повозку. Я в тот день занимался планировкой нашей бани, поэтому Аннабель была с постояльцами одна. Все они поехали к гейзеру, и в какой-то момент ваша мать поскользнулась и неудачно упала на спину…

— В какой-то момент? Это значит, что ты за ней не смотрела? Ты же знаешь, что ей трудно удерживать равновесие, потому что она постоянно лежала в постели на террасе! — взревела Оливия, с упреком глядя на сестру.

Аннабель залилась краской до самых ушей. Да, да и еще раз да, сестра была права. Она сама упрекала себя с тех пор, как нашла мать, неподвижно лежавшую на мокрых камнях террасы гейзеров.

— Я же не специально, — простонала она.

— Не специально? Ты бросила ее одну! Ее нельзя было оставлять ни на секунду, — продолжала Оливия.

Гордон глубоко вздохнул и повел всех собравшихся в личные комнаты их семьи.

— Постояльцам необязательно слушать наши перебранки, — проворчал он и добавил: — Некоторые из них стали свидетелями несчастного случая, и это было для них достаточно страшно. — Он бросил на жену утешающий взгляд. Аннабель поняла. Остальное рассказать должна была она.

Аннабель нервно откашлялась, а затем неуверенно начала:

— Мы стояли на безопасном расстоянии от Похуту и напряженно ждали следующего фонтана. И тут началось сильное извержение. Выше, чем мне когда-либо доводилось видеть, — до самого неба. Старый гейзер устроил нашим гостям невероятное представление, но посреди этого, как раз в тот самый миг, когда вода достигла наивысшей точки, раздался ее крик. Она полезла на камень и упала. Я сразу же бросилась к ней, но было уже слишком поздно. С тех пор она почти не разговаривает со мной.

Последнюю фразу она адресовала скорее самой себе, но, судя по всему, Оливия услышала ее, поскольку резко заявила:

— Я прекрасно понимаю мать!

Аннабель решила не обращать внимания на злобное замечание сестры. Несколько мгновений все молчали.

— Милая миссис Паркер, кажется, вы не помните, кто я, верно? — вдруг нарушил напряженную тишину адвокат.

— Верно… Я, признаться, даже не представляю, где мы с вами могли встречаться.

— Я подскажу вам: миссис Битон! — И он усмехнулся.

Аннабель пожала плечами, но тут в голове промелькнуло воспоминание. Конечно же, эти холодные синие глаза!

— Мне очень жаль, но я вас действительно не помню, — тем не менее поспешно ответила она.

Когда все собрались за столом в гостиной, Оливия нетерпеливо выпалила:

— Боже мой, Аннабель, не нужно строить из себя подавленную горем дочь! То, что это произошло именно с тобой, вполне предсказуемо!

В этот миг Аннабель почувствовала, как ее руку накрыла мужская ладонь. Сначала она подумала, что это Гордон, но, повернувшись, увидела сочувственный взгляд Дункана.

— Не принимай это слишком близко к сердцу! — прошептал он.

Аннабель кивнула, сжала его руку. Как же сильно она любила своего племянника! Как своего собственного ребенка! При мысли об этом желудок судорожно сжался, ей стало дурно. Разве не она виновата в смерти своей единственной дочери? Разве не она приносит всем людям, которых любит, одни только страдания и даже смерть? Зеленые глаза наполнились слезами, но женщина энергично вытерла их тыльной стороной ладони. Нет смысла плакать. Случившегося уже не исправить, ее ребенка не вернуть.

Тем временем Оливия сжала виски ладонями. То, что у нее, судя по всему, болела голова, не мешало ей продолжать упрекать сестру.

Оливия распалялась все больше и больше, а Аннабель молча разглядывала ее, играя в свою старую игру. Она медленно уплывала на волнах собственных мыслей, пока голос, полный упреков, не превращался в неразличимое бормотание. Аннабель вела себя так с самого детства, когда ее мать, Марианна, отчитывала ее за какую-то мелочь: за то, что у нее на платье пятно, или за то, что она недостаточно тщательно собрала волосы.

Хотя Аннабель не слушала сестру, она видела ее все отчетливее. Как же искажается лицо Оливии, когда она в гневе! Но даже это не умаляло красоту ее младшей сестры.

У Оливии были такие правильные черты, что даже больно было смотреть. Как же она похожа на Марианну! Вот только некогда черные как смоль волосы поседели, размышляла Аннабель. Да, очень хорошо видно, что они из одной семьи: Марианна, Оливия и Дункан. Только у сына Оливии характер совсем не такой, как у матери и бабушки. Он кроткий, чувствительный и сердечный юноша, чего об обеих женщинах Аннабель с уверенностью сказать не могла.

— Абигайль тоже приедет? — неожиданно спросила Оливия.

Эту фразу Аннабель при всем желании не могла пропустить. Она кивнула, прежде чем погрузиться в мир своих размышлений. «Ах, Аби, надеюсь, ты действительно приедешь!» — молча взмолилась она. Ее всегда склонная к шуткам сестра Абигайль наверняка разрядит напряженную атмосферу в доме. Аннабель истово молилась, чтобы Аби пересилила себя, выполнила ее просьбу и вернулась домой хотя бы ради нее.

Непоседливая, жизнерадостная Абигайль тоже была точной копией их матери. При мысли о своей любимой сестре Аннабель вздохнула. Оливия, Абигайль, Дункан и его сестра Хелен — в принципе, всем им досталось немного от легендарной красоты Марианны. За исключением ее, Аннабель. Сама она наверняка была похожа — и в этом Аннабель не сомневалась — на их отца, Уильяма Ч. Брэдли. Он был самым добрым человеком из всех, кого знала Аннабель. Не считая Гордона Паркера. Но красивым он не был. Так же, как и Гордон.

Аннабель судорожно сглотнула. Она едва сумела сдержать слезы, когда на ее руку снова легла ладонь, но на этот раз другая. Грубая ладонь мужчины, который не боялся работы. То был Гордон, который смотрел на жену с некоторой беспомощностью. Однако при взгляде на него женщина тут же почувствовала облегчение. Она любила этого простого человека, когда-то женившегося на ней вопреки явному неудовольствию со стороны ее матери и при откровенном одобрении ее отца. Этот честный и прямодушный человек всегда поддерживал и защищал ее, особенно от обвинений матери. Он никогда не сказал жене ни одного худого слова, ни разу не упрекнул ее. Даже тогда, когда она бросила Элизабет.

— Не грустить! — прошептал он и неловко погладил ее руку.

Но Аннабель грустила, потому что мыслями была с дочерью. В ту ночь, во сне, Элизабет снова отчаянно звала ее, прежде чем ее сдавленный крик «Мама! Мама!» не погребло под жутким дождем из лавы и пепла. В ушах Аннабель еще звучал ее пронзительный голос.

— Да не молчи же ты, Аннабель! — грубо прикрикнула на нее Оливия. — Как мама?

Аннабель вздрогнула, откашлялась, смущенно огляделась по сторонам, в отчаянии подыскивая нужные слова. О нет, в спешке она забыла снять передник. Женщина торопливо исправила досадную оплошность. В нос ударил запах недавно разделанной рыбы. Взгляд уперся в похожее на мешок платье, которое было надето под ним. Оно знавало и лучшие времена. Темная ткань на рукавах уже обтрепалась. Кроме того, женщина не носила корсет. Она знала, что это неприлично, но любила, чтобы было удобно. С тех пор как в английском журнале обнаружилась эта выкройка, она стала шить только такие практичные платья. Впрочем, судя по всему, делает она это слишком редко. Неужели она в последний раз шила два года назад?

По плотно сжатым губам Оливии Аннабель видела, что молчать больше нельзя, нужно поведать сестре грустную правду.

— У нее полная неподвижность ног. Старый доктор Фуллер говорит, что это паралич. Мне очень жаль, — наконец хрипло произнесла Аннабель.

— Парализована? — срывающимся голосом воскликнула Оливия. — Парализована? И ты мне только сейчас об этом говоришь? Почему ты не вызвала другого врача? Доктор Фуллер уже древний старик…

«Каким же чужим и далеким кажется ее голос!» — подумала Аннабель. Казалось, Оливия прибыла откуда-то из другого мира. Сто пятьдесят семь миль — не так уж много, но в глазах Аннабель это было так же далеко, как и Германия, где родилась их мать.

— Я хочу немедленно видеть ее, — требовательно заявила Оливия.

— Она лежит наверху, в своей комнате. Все в порядке, — заверила сестру Аннабель, изо всех сил пытаясь сдерживаться. — Через час будет готов обед. Вы пообедаете с нами? — Этот вопрос был адресован мистеру Харперу, и тот согласно кивнул.

Бросив в сторону Аннабель уничижительный взгляд, Оливия промчалась мимо сестры. Ее изысканное платье из тафты шуршало в такт ее шагам, тоже словно бы упрекая хозяйку дома. На миг она остановилась в дверном проеме и велела Дункану следовать за ней.

Молодой человек в свойственной ему манере спокойно ответил матери, что сейчас ее догонит.

Аннабель сделала вид, будто ей срочно нужно на кухню, и это отчасти было правдой. Она просто хотела побыть одна, потому что понимала: долго сохранять спокойствие ей не удастся. Даже если она постарается не обращать внимания на каждое слово Оливии, обвинения сестры все равно нанесут ей болезненный удар.

Едва за ней закрылась дверь кухни, как тело женщины начало сотрясаться от рыданий. В дверь постучали, и в кухню, не дожидаясь ответа, осторожно вошел Дункан. Аннабель на миг подняла глаза и даже не стала пытаться скрыть слезы. Перед ним она не стыдилась своего горя.

Дункан крепко обнял ее, пытаясь утешить.

— Пожалуйста, тетя Аннабель, не плачь. Только не из-за нее! Пожалуйста! Сейчас она просто невыносима. Со всеми! В последнее время ее мучают ужасные головные боли. Это, конечно, ее не оправдывает, но поверь мне, на самом деле она не хотела тебя обижать!

— Ты прав, мой мальчик, этого она не хотела, — повторила Аннабель, прекрасно зная, что все не так. Зачем говорить мальчику о том, что ей еще в детстве пришлось научиться не отчаиваться из-за придирчивых замечаний сестры и смиряться с тем, что и мать, которая всегда баловала Оливию, и остальные люди откровенно предпочитают ее общество?

Длинный деревянный дом у озера Роторуа был в этот день полностью украшен гирляндами, но Марианна Брэдли по-прежнему была недовольна. Она снова заставила своего мужа Уильяма лезть на стремянку, чтобы развесить еще какие-то украшения. Уильям сделал то, что хотела жена. В принципе, он возражал ей только в том случае, когда она бывала совсем несправедлива по отношению к их старшей дочери. Тогда Уильям Ч. Брэдли мог и голос повысить. В остальном же он был таким же добродушным, каким и казался на вид. Высокий, даже несколько грузноватый, Уильям с возрастом начал страдать от избыточного веса; волосы у него с самой юности были редкими и светлыми; карие глаза на круглом лице излучали теплый свет.

«И почему она не родилась мальчишкой?» — в который раз спрашивал он себя, увидев встревоженную Аннабель, стоящую под лестницей. Тогда, возможно, мать любила бы ее, несмотря на внешность, думалось ему, пока он осторожно спускался по ступенькам. От любви к этой девочке у него таяло сердце. На лице Аннабель читалась тревога за него, потому что он мог свалиться с лестницы. Он буквально чувствовал, как она испуганно упирается в деревянного монстра, чтобы не дать ему опрокинуться. Аннабель боготворила отца и постоянно переживала, что с ним может что-то случиться. Она не разрешала ему даже в лодку сесть самому, всегда стремилась сопровождать его. Девочка постоянно говорила, что должна защищать его. Марианна иногда спрашивала, не раздражает ли его эта привязчивость старшей дочери, но подобная заботливость лишь трогала Уильяма Ч. Брэдли.

Только когда он наконец спустился с лестницы, Аннабель отошла на шаг в сторону. Мужчина быстро провел рукой по ее светло-русым волосам. «Они такие же редкие и непослушные, как у меня, — подумал он. — Что ж, вероятно, она полностью пошла в меня».

— Аннабель, тебе нужно переодеться. Ты же не собираешься идти на праздник в этих лохмотьях? — послышался строгий голос Марианны.

На душе у Уильяма Брэдли стало тоскливо, когда он увидел, как вздрогнула девочка. «Она наверняка уже надела свое лучшее платье, — подумалось ему. — Но поскольку она не обладает такой осиной талией, как мать и сестры, ни одно платье в мире не может создать силуэт, который сейчас предполагается иметь всем юным девушкам».

— Аннабель, времени нет! — Голос Марианны звучал раздраженно.

Порой Уильям втайне жалел, что почти двадцать лет назад проявил упрямство, когда встал вопрос, как назвать дочь. Он настоял на том, чтобы дать ей имя Аннабель, — в надежде на то, что рано или поздно она станет настоящей красавицей. Сейчас, когда девушку звали по имени, это было похоже на насмешку.

Красивой девочка не была никогда, даже будучи маленькой. Марианна хотела назвать ее Хильдегардой, в честь матери, но Уильяму совершенно не нравилось это типично немецкое имя. «Ее наверняка будут дразнить», — подумал он тогда, потому что это имя для англичанина было просто непроизносимым. И потребовал назвать старшую дочь более мелодичным именем. Он до сих пор помнил собственные слова: Разве итальянцы не говорят красивым девушкам «Bella»? Давай просто назовем ее Аннабель. Марианна скептично подняла брови и пробурчала: «Мне все равно!» В конце концов, ей действительно было безразлично. Уильяму до сих пор становилось больно, когда он вспоминал, с каким разочарованием его жена смотрела на сморщенное личико, выглядывающее из свертка. Она даже не хотела укачивать малышку — настолько сильно отталкивала ее некрасивость дочери.

В тот момент Уильям стал опасаться, что Марианна не способна на материнские чувства, но рождение двух младших дочерей доказало ему, что он был не прав. С ними его жена просто захлебывалась от нежности и любви. Конечно, Оливия и Абигайль были несравнимо красивее старшей, но его простое сердце тем больше любило обездоленную дочь. Ее покладистый характер, лишенный тщеславия, ее любовь к природе и открытость были ему гораздо ближе, нежели высокомерие средней дочери. Сказать, какой станет Аби, было пока еще сложно. Та была еще ребенком, причем очень жизнерадостным. Конечно, он любил всех дочерей, но характер Аннабель трогал его до глубины души.

— Аннабель, сколько можно тебя подгонять?

— Лучше сделай так, как велит мать! — заговорщическим тоном прошептал он ей. Дочь ответила ему отчаянной улыбкой.

— Иди, пусть Оливия поможет тебе, — мягко посоветовал он ей, выталкивая девушку из гостиной, а значит, и из поля зрения строгой матери.

Аннабель неторопливо поднялась по скрипучей лестнице в детскую. Ей было все равно, что надеть, поскольку в любом случае она никому не понравится. Она знала, что сегодняшний день очень важен для матери. На восемнадцатый день рождения Оливии Марианна пригласила молодых людей из всех так называемых хороших семей в округе. И так как в этом, по ее мнению, очень отдаленном краю земного шара было недостаточно приличных кандидатов в женихи для дочери, она вытянула щупальца до самого Окленда. Аннабель не уставала восхищаться Марианной. Благодаря своему шарму матери удалось привязать к отелю «Гора Таравера» и их семье постояльцев, имевших сыновей подходящего возраста. Некоторые приехали даже из Окленда. Так же, как и Харперы, сына которых Марианна прочила в мужья ей, Аннабель. «Она хочет избавиться от меня и как можно скорее выдать замуж», — думала девушка, нерешительно входя в комнату.

Перед зеркалом сидела Оливия в восхитительном красном платье, юбка которого была украшена белыми розами из ткани. Марианна сама шила его долгими ночами. Свои черные волосы Оливия собрала в пышную высокую прическу, а на локонах сидела кокетливая красная шляпка, ленты которой были завязаны под подбородком.

— Как я тебе? — сияя, поинтересовалась она у сестры.

— Ты сногсшибательна! — Аннабель действительно была в восхищении.

По сравнению с сестрой сама она казалась похожей на особь из потустороннего мира. Ее темно-коричневое платье не самым удачным образом подчеркивало ее фигуру, но лучшего у нее не было. Оливия же заставила бы засиять даже такое платье. Единственное, что Аннабель нравилось в собственной внешности, так это то, что она была выше всех на голову. Марианна же считала, что рост только мешает старшей. Она безжалостно талдычила девушке с самого детства, что женщина должна быть маленькой и хрупкой, должна доставать мужчине самое большее до плеча. Этому идеалу Аннабель совершенно не соответствовала. Более того, в округе не было ни одного юноши ее возраста, на которого она не могла бы посмотреть свысока.

— Отец сказал, что ты поможешь мне подобрать подходящее платье, — нерешительно произнесла Аннабель, но Оливия, судя по всему, практически не замечала ее присутствия. Она вертелась перед зеркалом, словно упиваясь собственной внешностью. Потом вдруг замерла, прищурившись, поглядела на сестру и простонала:

— Так Джон Харпер никогда не сделает тебе предложение! Ты же похожа на служанку!

Аннабель пожала плечами. Она терпеть не могла этого высокомерного парня. Кроме того, он смотрел только на Оливию. И почему мать вбила себе в голову, что она должна выйти замуж за сына судьи из Окленда?

— Я знаю. Поэтому и прошу тебя помочь, — слабым голосом ответила Аннабель.

— Ох, — простонала Оливия. — Давай посмотрим, что у тебя есть. Превратить тебя в прекрасную лебедушку будет нелегко.

С этими словами она открыла платяной шкаф Аннабель, а затем с видом знатока стала рассматривать скромный гардероб сестры.

— Вот очень миленькое! — пробормотала она, извлекая из шкафа небесно-голубое платье с пышной юбкой. — Если наденешь его, поразишь своим видом всех молодых господ. — Оливия захихикала и вложила платье в руку сестры.

Но та лишь грустно покачала головой.

— Я не могу надеть это. Оно висит в шкафу только затем, чтобы однажды ты унаследовала его от меня.

— Я? Нет! Ничего подобного я в жизни не надену! Но почему ты не хочешь его носить? — задорно поинтересовалась Оливия.

— Это то самое платье, в котором я упала в обморок в прошлом году. На твой семнадцатый день рождения. Забыла?

Оливия закатила глаза. Нет, она прекрасно помнила о случившемся. Было ужасно неловко, когда ее сестра, и без того самая толстая из всех знакомых девушек, вдруг при гостях побледнела и рухнула на пол. Просто потому, что платье было слишком тесным и ей стало нечем дышать. Подружки Оливии ужасно злословили по поводу Аннабель. «Она наверняка беременна, но от кого же?» — шептались они, прикрыв ладошками рты. Оливия энергично засунула платье в шкаф. Нет, Аннабель больше не испортит ей праздник.

— Думаю, дело не в платье, — вздохнула Оливия, и взгляд ее упал на возвышавшийся на комоде шиньон, который казался ей излишне пышным. — Все дело в твоих реденьких волосах. Как насчет этого?

Когда младшая сестра помахала у нее перед носом огромной копной волос, Аннабель пришла в ужас.

Спальня Марианны Брэдли находилась в самом дальнем конце верхнего этажа. Комната была маленькой, в ней помещались только кровать, комод и один стул. Раньше там жила Абигайль, но после смерти Уильяма Марианна передала отель и дом Аннабель и Гордону, а сама устроилась скромно, в бывшей комнате дочери, и ей этого вполне хватало.

— Мама? — дрожащим голосом позвала Оливия, вглядываясь в темноту.

Плотные бархатные шторы были задернуты, и лишь потому, что какой-то лучик света пробился сквозь них, она увидела смутный силуэт матери, лежавшей на постели, словно труп. На глазах Оливии выступили слезы. Она осторожно подошла к стулу, стоявшему у постели. Присела, взяла мать за костлявую руку.

— Мама, — глухо произнесла Оливия и, приникнув губами к холодной руке, в отчаянии поцеловала ее.

Красивое лицо Оливии было перекошено от горя. Еще на ведущей наверх лестнице она сбросила маску высокомерия. Она пожалела, что набросилась на Аннабель с упреками, но видеть, как Дункан поддерживает тетку, было просто невыносимо. «Проклятье, он ведь мой сын, он должен поддерживать меня!» — размышляла Оливия. Чем больше она задумывалась о его поведении, тем больше ее обуревала ревность. «Почему Дункан всегда становится на сторону Аннабель? Это же несправедливо после всего, что я для него сделала! — проносилось в голове у Оливии. — И почему все относятся ко мне так, словно это я виновата в том, что мама упала? Аннабель не смотрела за ней! Это вполне в ее духе! Это просто невыносимо!» Оливия потерла виски. В них с такой силой пульсировала боль, словно голова вот-вот должна была лопнуть. Почему все всегда нападают на нее, на Оливию, хотя она всего лишь говорит правду? Несмотря на это, она решила впредь быть сдержаннее. Только ради того, чтобы избавить себя от созерцания того, как Дункан сочувствует Аннабель.

— Ах, мама! — вздохнула Оливия, с нежностью вглядываясь в лицо спящей. Оно было бледным, почти белым, но правильные черты лица по-прежнему оставались сказочно красивыми.

При мысли о том, что, возможно, мать никогда больше не сможет ходить, ее снова накрыла волна ярости, которую она испытывала к сестре. Аннабель ни на секунду не должна была спускать глаз с матери. По крайней мере точно не на мокрых и скользких камнях вокруг Похуту.

Какие же все-таки Гордон и Аннабель наивные! Неужели они действительно думают, что она заинтересована в тех несчастных деньгах, которые скопила мать? Нет, если у нее и есть что-то в избытке, так это деньги. На самом деле она привезла Джона Харпера по той простой причине, что ей посоветовали взять с собой адвоката, сказав, что будет лучше, если он будет присутствовать в момент смерти матери, а при необходимости делить наследство займется оформлением документов. Она просто не могла оттолкнуть его, хотя, конечно, догадывалась, что он будет заигрывать с ней. В действительности женщине давно осточертел этот поклонник, преданный ей, словно пес. Оливия попыталась отбросить мысль, которая вдруг со всей очевидностью предстала перед ней: в ее жизни был лишь один мужчина, которого она любила по-настоящему, но ей недоставало мужества признаться себе в этом. Женщина вздохнула, вытерла выступившие на глазах слезы.

— Оливия, сокровище мое! — Голос Марианны звучал слабо.

— Мама! — Оливия склонилась над ней, поцеловала в щеку.

— Как хорошо, что ты приехала, дитя мое! Я хочу, чтобы ты была рядом со мной. Ты должна ухаживать за мной, а не она…

Оливия вздрогнула. Ухаживать? При мысли о том, что придется заботиться о парализованной старухе, пусть даже это ее собственная мать, на лбу у нее выступил пот.

— Ты не против, если я немного приоткрою окно? — спросила она, чтобы мать не заметила, что творится у нее в душе. Да еще эта проклятая головная боль. Неужели она никогда не прекратится?

— Конечно, детка. Теперь, когда ты здесь, я и свет смогу переносить. Впусти солнце! — Марианна робко улыбнулась.

Оливия поспешно поднялась, раздвинула шторы, но едва она приоткрыла окно, как с первым же порывом ветра в комнату ворвался запах серы. Женщина задержала дыхание. Нет, этого она больше не вынесет. В голове стучало так же, как колеса экспресса «АРАВА» по рельсам железной дороги, — того самого, что привез ее сюда из Окленда. Она снова задумалась, почему после смерти отца мать не захотела переехать в Окленд. Оливия ни разу не осмелилась попросить мать объясниться — настолько решительной выглядела тогда Аннабель.

С тех пор прошло уже больше десяти лет. Оливия глубоко вздохнула. Ей хотелось наконец получить удовлетворительный ответ на этот вопрос, потому что тогда ей было очень обидно, оттого что мать осталась в Роторуа, с Аннабель.

— Мама! — Оливия резко обернулась и замерла. — Скажи, почему ты тогда, после смерти отца, не переехала ко мне, а окопалась в этой своей комнатке? Почему ты отвергла предложение жить с нами, в «Гамильтон Касл», в приличных условиях?

— Ах, дитя мое, это было так давно. А теперь уже слишком поздно. Я умру там, где провела бóльшую часть своей жизни. В этом проклятом доме, в котором я заработала себе горб, — пробормотала Марианна.

Оливия испугалась. Мать никогда прежде не позволяла себе такой откровенности. Единственное, о чем она всегда твердила, заставив Оливию запомнить навсегда, так это то, что ее дочери заслуживают жить, как принцессы. Она никогда не говорила о том, что недовольна своей жизнью. И эта ее жалоба породила в душе Оливии еще больше загадок. Почему она осталась в Роторуа, если это место было связано для нее с такими мучениями? Должна же быть веская причина для такого решения.

Оливия подошла к кровати и села.

— Почему, мама?

— Из-за Элизабет! — бесцветным голосом прошептала Марианна.

Оливия смотрела на мать, ничего не понимая.

— Из-за Элизабет? Да, я знаю, ты любила ее, но она умерла, когда еще был жив отец. Ты могла приехать к нам потом.

— Я не могла ее бросить, — негромко возразила Марианна.

— Мама, она мертва! Уже целую вечность! — возмутилась Оливия, всплеснув руками.

— Но ее душа живет в этом доме, в этом поселке. Здесь она совсем рядом со мной.

— Мама! Что за глупости ты говоришь? Ты ведь не веришь в духов, правда?

— Маори говорят…

— Мама, я тебя умоляю! Мы, белые, верим в Бога, а не в духов умерших!

Оливия провела по лбу рукавом платья. «Здесь действительно так жарко или же все дело в глупой болтовне, от которой меня бросает в пот?» — устало спросила она себя, чувствуя, как голова буквально раскалывается на части.

— Дитя мое, ты же знаешь, что я не поддерживаю языческую веру маори, но клянусь тебе: здесь Элизабет рядом со мной. Иногда, по ночам, она говорит со мной, и после этих разговоров я становлюсь совсем счастливой.

Оливия сжала кулаки и стиснула зубы с такой силой, что они заскрежетали. Только поэтому ей и удалось не возразить матери. На языке вертелся резкий ответ. Чтобы мать осмелилась заговорить о вере маори! И опять старая песня: Элизабет. Она уже слышать о ней не могла. Оливия глубоко вздохнула. Нужно перевести разговор на другую тему, потому что развивать эту она уже была не в силах.

— Расскажи мне, что произошло у Похуту и как ты себя чувствуешь, — предложила она.

Глаза Марианны наполнились слезами.

— Ночью мне приснился сон. Со мной говорил дух Элизабет, девочка умоляла меня найти ее. Она пообещала мне, что я найду ее у действующего гейзера…

— Мама, я прошу тебя, заканчивай с этой ерундой! Это был не ее дух. Тебе просто приснилась мертвая внучка. И все!

Марианна измученно вздохнула, но Оливия не отступала. Она была твердо намерена покончить с этими бреднями.

— И поэтому ты поехала на Похуту? Потому что во сне тебе велела сделать это Элизабет? Ты шутишь.

— Нет, дитя мое.

— А потом? — Теперь в голосе Оливии явно слышалось раздражение.

— Аннабель взяла меня с собой, подвела к камню и велела сидеть на нем. Но только она отошла, как мне показалось, что наверху, на террасе… — Марианна запнулась и простонала: — Ты все равно мне не поверишь.

— Да говори уже!

— Там была маленькая девочка с черными локонами. Она выглядела совсем как Элизабет, и тогда я забралась на одну из этих скользких террас и… споткнулась.

— Аннабель должна была присматривать за тобой! — Оливия буквально выплюнула эти слова. От охватившей ее ярости она дрожала всем телом. Когда же это закончится! Элизабет то, Элизабет се!

Но Марианна схватила ее за руку.

— Нет, ты не имеешь права упрекать сестру в этом. Только не в этом!

Оливия удивленно поглядела на нее.

— Но она сказала, что со дня трагедии ты с ней практически не разговариваешь. Неужели ты не винишь ее?

— Нет, в этом — нет!

— А в чем тогда?

— Я никогда не прощу ей, что она бросила моего маленького ангелочка на произвол судьбы! — отрезала Марианна и устало закрыла глаза.

— Нет, я понимаю, что ты любила Элизабет. Мы все любили ее, но почему ты никогда не думала о других внуках? Почему не переехала к Дункану и Хелен? Почему бы тебе не выбрать живых? Они были бы рады. И им был бы от тебя какой-то прок!

— А где, кстати, Алан и Дункан? — вопросом на вопрос ответила Марианна.

Вспомнив о муже и сыне, Оливия слабо улыбнулась.

Затем она вскочила со стула, сделала несколько решительных шагов по маленькой комнате, а потом снова села, сопя от возмущения. Она готова была вот-вот полностью выйти из себя. Почему Марианна не спрашивает о ее Хелен, хотя бы из вежливости? Почему не проявляет интереса к своей живой внучке? Оливия глубоко вздохнула. Нужно предпринять еще одну, последнюю попытку. Может быть, мать все же поймет, насколько это обидно.

— Алану пришлось остаться в Окленде, а Хелен не захотела оставлять его одного…

— А Дункан?

Оливия махнула рукой. Все бессмысленно.

— Он сейчас придет. Пошел в кухню к своей любимой тетушке. — В ее голосе слышалась горечь, но женщина ничего не могла с этим поделать.

Она не понимала, что ее сын находит в своей невзрачной тетке, которая вообще ничего из себя не представляет. Единственное, чему Оливия завидовала, так это тому, что лицо ее сестры по-прежнему оставалось на удивление юным. Даже несмотря на то, что Оливия пыталась утешить себя тем, что у полноватых женщин часто бывают кукольные личики, она чувствовала, как ее съедает зависть. «Чего я только не делаю, чтобы сохранить давно миновавшую юность, — думала она. — Быстротечность отражается на моей душе». Внезапно Оливия почувствовала жгучее желание как можно скорее убраться из этой комнаты, где пахло болезнью и смертью, покинуть этот смрадный кусок земли, вернувшись обратно в свой привычный мир.

— Как поживает Алан? — с интересом в голосе спросила Марианна. Стоило ей заговорить о зяте, как в глазах ее появился блеск.

— Хорошо, — коротко ответила Оливия, но по вопросительному взгляду матери поняла, что придется рассказать о доме немного больше, чтобы не вызвать у нее раздражения. Поэтому она принялась говорить о новой мебели, о том, как хорошо идут дела у новой экспортной фирмы Алана. Бизнес мужа действительно развивался наилучшим образом, поскольку цена на янтарную смолу дерева каури сильно возросла. А еще Оливия рассказала о том, что Хелен прилежно учится и старается как можно успешнее окончить школу.

Когда речь зашла о делах Алана, мать принялась настойчиво расспрашивать ее, а вот насчет Хелен не проронила ни слова. Оливии было больно из-за того, что мать даже не пытается скрыть свое равнодушие, когда речь заходила о ее внучке. У Хелен никогда не было ни малейшего шанса завоевать расположение и любовь бабушки. В отличие от недосягаемой Элизабет.

— Ты ведь пока что побудешь здесь, правда? — спросила Марианна, выжидающе глядя на дочь.

Оливия судорожно сглотнула, прекрасно понимая, что не выдержит и дня. Втайне она уже мечтала о том, чтобы завтра вместе с Дунканом и Джоном Харпером отправиться восвояси, и представляла, как будет сидеть в экспрессе, везущем ее в Окленд. Джон Харпер! Она искренне надеялась на то, что никто не скажет матери, что он приехал сюда в качестве ее сопровождающего. Женщина и сама не понимала, зачем привезла его. Она не испытывала к нему никаких чувств. Ни больше, ни меньше, чем в юности. Вообще ничего! И, несмотря на это, она позволила ему убедить себя в том, что ей обязательно нужна поддержка. При этом пришлось еще терпеть недовольство Дункана. Во время путешествия он не скрывал, что присутствие адвоката раздражает его.

— Девочка моя, останься, прошу! Ты нужна мне.

От страха, что мать прочтет на ее лице желание сбежать, Оливия не знала, куда девать глаза. Нервно окинула взглядом комнату. Посмотрела на постель, потом на комод, потом опять на постель.

— Мне кажется, тебе нужно немного поспать! — наконец пробормотала она. Затем с тоской поглядела в окно, словно могла взлететь, как альбатрос, и улететь далеко-далеко отсюда…

— Ты знаешь, что я теперь калека? — раздался голос Марианны в наступившей тишине.

Оливия хотела соврать, сказать, что не знает, о чем говорит мать, но это было бессмысленно. Она кивнула.

— Врач сказал, что надежды нет. Гордон уже делает для меня инвалидную коляску.

— Ах, мама! — вырвалось у Оливии, и она закрыла лицо руками.

— Не плачь, — попыталась утешить ее Марианна. — Я же раньше просто лежала в кровати или сидела на террасе и смотрела на озеро. Главное, что ты со мной. Моя единственная послушная девочка.

— Может быть, Абигайль тоже приедет, — заметила Оливия и испугалась, увидев, как при упоминании о младшей сестре мать тут же ожесточилась.

— Я не хочу слышать ее имени в своей комнате! Ты поняла? И видеть ее больше не хочу. Даже если она приедет посмотреть на мои страдания.

— Да, мама! — С этими словами Оливия вскочила со стула. Она не выдержит больше ни одной минуты. Запах серы, предчувствие смерти и воспоминания о безвозвратно ушедшем детстве. Она уже не принцесса. И очень давно! Да еще эти кошмарные головные боли…

— Мама, мне нужно идти. Я пришлю к тебе Дункана, хорошо?

— Ты ведь побудешь в Роторуа, правда? — снова, уже с отчетливым отчаянием в голосе, спросила Марианна.

— Конечно, мама, — солгала Оливия.

— Ты еще помнишь вашу чудесную свадьбу? — Марианна, заметно расслабившись, мечтательно улыбнулась. — Это был самый чудесный день в твоей жизни, разве не так? — Лицо ее сияло.

— Да, мама, — снова солгала Оливия.

— Ты ведь ни разу не пожалела о том, что вышла за него замуж и можешь вести жизнь, которая полагается такой девушке, как ты, правда?

— Конечно, мама! — леди Оливия Гамильтон солгала в третий раз.

«Гамильтон Касл», как называла семья Гамильтонов свою недавно построенную, выкрашенную в белоснежный цвет деревянную виллу, одиноко стоял на зеленом холме. Многообразие высоких зубцов и башенок определяло вид фасада. Приехав сюда, Марианна не сумела пересчитать их. Игривое великолепие этого дома в английском стиле просто подавило ее. Но наибольшее впечатление произвел на нее вид на залив Хобсон, которым можно было любоваться из всех комнат с тыльной стороны здания. Здесь даже было три балкона, поддерживаемых декорированными коваными колоннами.

«Такой красоты в Роторуа не найдешь», — пронеслось в голове Марианны, когда женщина окинула взглядом окрестности. Если самые смелые ее мечты оправдаются, Оливия в будущем будет жить здесь.

Мечты Марианны невольно отравляла неприязнь Уильяма по отношению к Гамильтонам. Ей не удалось заставить его принять долгожданное приглашение этой семьи и приехать в Окленд. Он сказал, что не может бросить отель, но Марианна не обманывалась на этот счет. Истинная причина была ей известна. Муж чувствовал себя неловко в обществе Питера Д. Гамильтона, его супруги Розалинды и их единственного сына Алана.

Марианна вздохнула. Уильям не скрывал своего отношения к честолюбивым планам своей жены. В ушах у нее по-прежнему звучали его предостерегающие слова: «Они нам не подходят. Ты загоняешь дочь в общество, из которого не вышли ни ты, ни я. Это может плохо кончиться».

Она, в свою очередь, назвала его «мрачным пессимистом» и напомнила, что это женское дело — выдавать дочерей замуж.

— Дочерей? — презрительно пробормотал он в ответ. — Для нашей Аннабель ты до сих пор не нашла мужа. Зачем было прогонять молодого человека, который о ней спрашивал?

Когда Марианна задумывалась над этим, ей приходило в голову, что, наверное, нечестно было скрывать от Аннабель, что о ней спрашивал некий Гордон Паркер, несколько дней назад явившийся к ним в дом. Может быть, это последний шанс ее дочери найти себе мужа. Но такого? В своем потрепанном костюме он совершенно не подходил на роль хорошего зятя. Во всяком случае, в ее представлении. Его даже сравнивать невозможно со всегда элегантным Аланом Гамильтоном.

Марианна вздохнула, вспоминая серьезную ссору с Уильямом, который очень разозлился, узнав, что она прогнала молодого человека. Муж, как всегда, сражался за Аннабель, как лев, и добился победы. Марианне пришлось согласиться с тем, чтобы Уильям рассказал дочери о визите молодого человека, пусть даже через некоторое время. «Но только после того, как я уеду в Окленд», — попросила Марианна. Поэтому оставалось лишь надеяться, что Аннабель не знает, где искать этого крестьянского парня. Он наверняка не станет пытаться увидеть их дочь еще раз, учитывая столь резкое отношение к нему ее матери.

Марианна тщетно пыталась отбросить мысли, не дававшие ей покоя. Достала из шкафа роскошное платье. Но это не отвлекло женщину. Даже в этом раю на каждом шагу ее преследовали воспоминания о жизни в Роторуа, и это приводило ее в ярость.

Она решительно вышла на балкон. Вздохнув, провела рукой по слегка растрепавшимся на ветру волосам, и взгляд ее остановился на собственных руках. Нет, таких рук у леди, живущей на вилле, быть не должно. Ее руки носили следы тяжелого многолетнего труда. Ладно, колесо жизни не повернешь назад, но одного она ни за что не потерпит: нежные, утонченные пальчики Оливии никогда не покроются такими же трещинками и шрамами!

Пристыженная и расстроенная, Марианна спрятала руки за спину, усилием воли заставляя себя сосредоточиться на своем триумфе. В предвкушении этого мгновения она жила уже больше года. С тех пор как мистер Гамильтон впервые привез своего сына в отель «Гора Таравера», она, Марианна, делала все возможное и невозможное для того, чтобы Оливия и Алан познакомились поближе. И сегодня, в этом женщина была совершенно уверена, ее мечте суждено сбыться. Иначе зачем это приглашение в «Гамильтон Касл»? Скорее всего, оно сделано с одной-единственной целью: дети наконец-то обручатся!

Размышляя о будущем своей дочери, Марианна окинула взглядом парк. Сочного зеленого цвета газон выглядел очень ухоженным. Что ж, у Гамильтонов были не только деньги, но и вкус. Это точно. Сад, полностью выдержанный в английском стиле, сильно отличался от дикой природы, которая окружала Марианну дома.

Она еще раз глубоко вдохнула свежий воздух. Прохладный бриз нес с собой волшебные ароматы моря и сочной зелени, а не запах серы, как это было в Роторуа. В принципе, она может быть довольна собой. Лучшей возможности, чем визит Гамильтонов в их отель, выбрать было нельзя. Какая чудесная идея — взять с собой Оливию на экскурсию к горе Таравера! Алан загорелся еще в экипаже, по пути туда, и с тех пор ходил за ее дочерью по пятам. Да, она все сделала самым лучшим образом, как только и можно ожидать от любящей матери. Гамильтоны были не просто богатой, но еще и очень уважаемой семьей. Они состояли в дальнем родстве с капитаном Джоном Чарльзом Фейном Гамильтоном, заслуженным бойцом Королевской армии, погибшим в битве с маори при Гейт Па. Питер Д. Гамильтон, отец Алана, был обязан своим богатством тому, что в его владениях оказались обширные участки с деревьями каури, смола которых пользовалась большим спросом в Европе. Злые языки утверждали, что он завладел своими землями хитростью, поскольку опоил вождя племени, но Марианна считала, что все это слухи. Гамильтон был хорошим бизнесменом, на него работали сотни добытчиков смолы каури, диггеров, выкапывавших из земли дорогую смолу дерева каури. В ужасных условиях. По крайней мере так утверждал Уильям, который не стал скрывать от жены того факта, что считает Питера Д. Гамильтона позором рода человеческого.

Впрочем, Марианна строго запретила ему высказывать свое мнение в присутствии Оливии. Несмотря на то что Уильям сдержал свое слово, Марианна точно знала, что именно это стало причиной его отказа от великодушного приглашения семьи Гамильтон, поэтому ей пришлось приехать в «Гамильтон Касл» без супруга. Наверное, он был бы более счастлив, если бы Оливия вышла замуж за паренька из Роторуа. Лучше всего за Бернарда Смита, сына торговца колониальными товарами. Марианна содрогнулась при одной мысли о том, что ее дочь могла бы стоять за прилавком и продавать муку. Так, как когда-то она сама в Данидине.

Предаваясь размышлениям и задаваясь вопросом, какую отговорку придумает Уильям, когда речь зайдет о свадьбе, она заметила свою дочь, прогуливавшуюся по саду рука об руку с Аланом. Казалось, молодые люди очень сблизились. Марианна улыбнулась про себя и отошла на шаг.

«Как же она красива! — с гордостью подумала она. — И какая они чудесная пара!» Миниатюрная Оливия едва доставала до плеча высокому Алану. Его светлые кудри и ее черные как смоль волосы представляли собой восхитительный контраст. Лучшего для Оливии и желать нельзя. При этом поначалу дочь очень сильно противилась ухаживаниям молодого человека. Марианна уже стала опасаться, что она даст ему от ворот поворот — это притом что в Окленде он мог взять в жены любую девушку, о чем его мать не уставала напоминать. Но Алан был упрям и настойчив.

Вздохнув, Марианна вспомнила несколько серьезных ссор, возникших у нее с дочерью по этому поводу.

— Замужество с ним — это лучшее, что может с тобой случиться, — втолковывала она дочери, но Оливия продолжала упрямиться.

— Он мне не нравится! — отвечала она.

Но теперь, судя по всему, девушка переборола собственное упрямство. Во всяком случае, сейчас Марианна с удовольствием наблюдала, как молодые люди хихикали, склонив головы друг к другу.

«Какие чудесные у меня будут внуки!» — радовалась Марианна, и сердце радостно замирало от мысли, что ее дочь будет жить лучше, чем она сама. Вдохновленная, в прекрасном настроении, женщина вернулась с балкона в комнату, чтобы заняться приготовлениями к вечернему приему. Как бы там ни было, она собиралась произвести настоящий фурор.

— Будет несколько важных людей, милая Марианна, — объявила ей Розалинда со странными нотками в голосе. Как будто не представляла, что Марианна сумеет вести себя прилично в их присутствии.

Это была небольшая колкость в ее адрес, ну да ладно! Марианна отбросила эту мысль. Все равно мать Алана с трудом скрывала то, что хотела для своего сына чего-то большего, чем дочери простого владельца отеля из Роторуа, но, откровенно говоря, Марианне было все равно. Зато отец Алана был в полном восторге от их союза. Он неоднократно говорил об этом во время последнего приезда в Роторуа.

— Если бы я не был занят, я бы… — то и дело повторял он, и Марианна с завидным постоянством отвечала:

— Да уж, но вы-то женаты, мистер Гамильтон!

Похоже, Розалинда догадывалась, что Питер Гамильтон боготворит Марианну, потому что не упускала ни единой возможности отпустить шпильку в адрес Марианны или ее дочери. Вот только все это не принесло ей успеха, поскольку в доме Гамильтонов слово мужа тоже имело вес в отношении выбора невестки.

— Милая Марианна, — недавно сказал он ей, — был бы я моложе, ваша дочь мгновенно покорила бы мое сердце.

Марианна вздохнула. «Может быть, действительно лучше, что Уильям остался дома, — думала она, надевая новое платье, сшитое специально для этого вечера. — Он ужасно старомоден и презирает пустые беседы. Нет, сидеть за столом с мрачным, молчаливым Уильямом было бы ужасно. У него нет ни малейшего желания быть частью этого общества». И действительно, несмотря на то что представители так называемых высших кругов могли всегда остановиться в его отеле, ужинать с ними он избегал. Вполне вероятно, что он не преминул бы высказать свое мнение о торговце, заработавшем свое состояние на тяжелом труде тех, кто добывал для него смолу каури.

— Ах, Уилл! — простонала Марианна, прежде чем отбросить мысли о муже и натереть грубую кожу рук нежным бальзамом.

Оливия поспешно выскользнула из комнаты матери и на дрожащих ногах стала спускаться по лестнице. Первой мыслью было бежать немедленно, но в коридоре стояли, тесно обнявшись и соприкасаясь головами, Аннабель и Дункан, и Оливия, остановившись, резко бросила сыну:

— Она ждет тебя!

— Я сейчас зайду к ней, мама, — спокойно ответил Дункан. И, обращаясь к Аннабель, негромко произнес: — Я твердо верю в то, что ее душа совсем рядом.

Бросив испуганный взгляд на сестру, Аннабель прошептала в ответ:

— Ты потрясающий человек, но теперь иди! Твоя бабушка наверняка очень соскучилась по тебе.

— Ну, ты просто молодец! — прошипела Оливия, зло глядя на сестру, стоило сыну отойти за пределы слышимости. — Теперь ты заразила этим бредом насчет души Элизабет не только маму, но и Дункана.

— С чего ты взяла, что я говорю об этом с мамой? Она запретила мне произносить имя дочери в ее присутствии. — На глазах Аннабель выступили слезы.

— Ах, хватит уже! Она только что несла подобный бред про Элизабет и ее дух. Это ты ей внушила. Точно так же, как убедила ее после смерти отца в том, что будет лучше, если она останется здесь, вместо того чтобы переехать ко мне в Окленд. Дух! Надо же такое придумать!

Теперь Аннабель полностью перестала держать себя в руках. Она громко всхлипнула и, не обращая внимания на катившиеся по щекам слезы, поклялась сестре, что никогда не говорила о духе Элизабет. И что она вообще не верит в духов, только в мучительные сны.

Оливия, скрестив руки на груди, стояла перед Аннабель и раздраженно смотрела на нее.

— А кто же еще мог ей внушить? И почему мой сын, обладающий острым умом, только что сказал о духе твоей дочери?

— Я не хотела говорить ему, но он спросил, что со мной происходит. Мне снова снился этот сон, в котором она зовет меня на помощь, а я ничего не могу сделать. Я не говорила о ее духе…

— Могу посоветовать тебе только одно: заканчивай с этим! Оставь мертвых в покое, черт тебя побери!

— Совсем не изменилась! — донесся от двери веселый женский голос с хрипотцой.

Сестры отпрянули друг от друга, испуганно обернулись. В дверном проеме стояла Абигайль и качала головой.

— Милая Оливия! Ты по-прежнему третируешь свою бедную сестру? Тебе не кажется, что она достаточно настрадалась? Это ведь ее маленькую дочь проглотил вулкан, а не твою, гадкая ты девчонка!

— Аби! Аби! Аби! — вне себя от радости заговорила Аннабель и, всхлипнув, бросилась к младшей сестре и сердечно обняла ее. — Дай-ка я посмотрю на тебя! Отлично выглядишь!

Это было ложью, но Аннабель не любила сыпать соль на раны родных людей. Кроме того, ей нужно было оправиться от ужаса, охватившего ее при виде изменившейся Абигайль. Сестра пополнела, особенно изменилось лицо, казавшееся каким-то распухшим.

— Многовато макияжа и безделушек, как сказали бы в наших кругах, но для актрисы ты вырядилась как раз нормально, — язвительно заметила Оливия, оглядывая младшую сестру с головы до ног. А затем ровным шагом подошла к Абигайль и обняла ее.

— А ты по-прежнему хороша! Все та же изысканная леди Гамильтон, которую не сравнить с нами, — парировала Абигайль и в свою очередь окинула сестру критическим взглядом.

Аннабель тем временем с интересом переводила взгляд с одной сестры на другую. Большего контраста между такими когда-то похожими сестрами трудно было даже вообразить.

На Оливии было простое платье темно-синего цвета, в котором она выглядела прилично и строго, в то время как Абигайль в своем красном платье с кокетливой юбкой клеш и рукавами в сборочку казалась почти ребенком, если не считать ее излишне выбеленного пудрой лица и ярких румян. К броскому платью она надела лихую шляпку того же цвета, украшенную впереди огромным пером, торчавшим вертикально вверх.

«В таком наряде она произведет в нашей пасторальной идиллии тот еще фурор, — с опаской подумала Аннабель. — А мама снова обвинит ее в том, что она одевается, как публичная женщина. Они не виделись одиннадцать лет. Чертовски долго». Вглядевшись внимательнее, Аннабель заметила, что Абигайль кажется усталой. Может быть, у нее какое-то горе? По ее письмам всегда казалось, что она ведет безумно волнующую, легкомысленную жизнь богемы, однако в глазах сестры читалось нечто совершенно другое. В них застыло грустное, почти потерянное выражение.

Аннабель задумалась настолько глубоко, что в реальность ее вернул только громкий голос Гордона:

— Мне это снится? Точно, снится! Маленькая упрямица превратилась в иностранку. Иди сюда, дай, обниму тебя! — И с этими словами он подхватил свою когда-то хрупкую свояченицу и закружил ее по комнате.

— Гордон, старый медведь, сжалься надо мной, поставь на место! — смеялась Абигайль.

В этот миг по лестнице с серьезным лицом спустился Дункан.

— Давайте вести себя немного потише. Бабушка хочет спать, она… — произнес он, но потом умолк и с любопытством уставился на Абигайль.

— Ты так смотришь, словно задаешься вопросом: кто эта веселая дама и откуда она здесь взялась? — захихикала Абигайль.

— Вы не так уж неправы в своем предположении, — вежливо ответил Дункан.

— Значит, у нас мысли сходятся, поскольку я тоже только что спросила себя: кто этот привлекательный молодой человек и что он здесь делает? Впрочем, я уже догадалась, кто ты такой. Позволь напомнить: твоей любимой игрушкой когда-то была лошадь-качалка, которую сделал тебе дядя Гордон, не так ли? И разве в то лето, когда тебе было восемь, ты не бесчинствовал на море со старшей невестой пирата?

— Что? Ты тетя Аби, которая строила нам с ребятами-маори пещеру разбойников на Мокоиа? — недоверчиво переспросил он.

— Да, я была невестой пирата. А ты из озорника превратился в настоящего джентльмена! Иди сюда, дай своей старой тетке обнять тебя. — И, не дожидаясь ответа, Абигайль резко притянула племянника к себе.

Похоже, это немного смутило его.

— А ты не хочешь узнать, как мама? — строго вклинилась в разговор Оливия.

Абигайль отстранилась от юноши.

— Дай мне хотя бы осмотреться. Я ведь даже не знаю, хочет ли она меня видеть.

— Нет, не хочет! — резко ответила Оливия. — Но это не значит, что ты не должна поинтересоваться состоянием ее здоровья. Впрочем, лучше спроси Аннабель о том, что случилось.

— Мама, прошу тебя, прекрати! — прошипел Дункан.

Но Оливия не обращала на сына внимания. Вместо этого она так закричала, что едва не сорвала голос:

— Ладно, если она не хочет говорить тебе, то это сделаю я. Мама…

— Черт тебя побери, Оливия! — возмутился Гордон.

— Мама! — предпринял еще одну попытку Дункан.

— Она не смотрела за мамой, та упала и теперь парализована!

— Парализована? — с ужасом в голосе переспросила Абигайль.

— Да, она больше не может шевелить ногами и, скорее всего, проведет остаток своей жизни в постели или, если повезет, в инвалидной коляске! Беспомощная женщина, за которой нужно будет ухаживать!

— Оливия! — раздался хриплый голос из комнаты наверху. — Оливия!

— Она зовет тебя, — бесцветным голосом произнесла Аннабель, заметив, что сестра не сдвинулась с места.

— А я не пойду. Это твой дом, и это из-за тебя она оказалась в таком положении!

— Оливия, а ты и впрямь мерзкая, — возмутилась Абигайль. Ее любезность как ветром сдуло.

Дункан возмущенно пробормотал:

— Не знаю, что на тебя нашло, мама, но ты словно фурия набросилась на сестру, и я не собираюсь просто стоять и слушать это.

Оливия в недоумении уставилась на сына. Таким тоном он с ней никогда не разговаривал.

— Оливия! — Голос матери звучал жалобно, почти умоляюще.

— Иди уже! — воскликнула Абигайль, но Оливия упрямо скрестила руки на груди и заявила, что больше не войдет в комнату, где пахнет смертью.

Аннабель бросила на нее испуганный взгляд, а затем молча стала подниматься по лестнице.

— Разве я тебя звала? — прохрипела Марианна, когда Аннабель вошла в комнату.

— Что тебе принести? — спросила в ответ Аннабель, изо всех сил стараясь не показать, насколько она растеряна и обижена из-за неслыханного поведения сестры. Оливия всегда была капризной, избалованной и немного высокомерной, но злой — никогда. К сожалению, она изменилась, причем не в лучшую сторону.

— Я хочу стакан молока. Но пусть она принесет. В дальнейшем за мной будет ухаживать она. Я хочу, чтобы за мной ухаживала Оливия.

Аннабель с трудом сдержалась, чтобы не произнести вертевшиеся у нее на языке слова возмущения. Вместо этого она поспешно повернулась на каблуках и молча вышла из комнаты. Слезы застилали глаза. Женщина решительно вытерла с лица их предательские следы. Никто не должен видеть, что она плакала. Впрочем, Аннабель всегда была плаксивой, но после приезда Оливии сдерживаться не получалось совсем.

— Мама недвусмысленно требует тебя, Оливия! — наконец твердым голосом объявила она. Теперь все взгляды были устремлены на среднюю сестру.

Оливия по-прежнему стояла, словно окаменев, даже не пытаясь сдвинуться с места.

— Скажи ей, что с учетом того, как со мной обращаются в этом доме, я не задержусь здесь ни на секунду. А ты, мой милый сын, должен немедленно передо мной извиниться. Мы уходим!

— Ведите себя тише, иначе мама услышит. Оливия, ты не можешь бросить ее сейчас одну, — умоляющим тоном прошептала Аннабель, но Оливия не отреагировала на ее слова, она ждала реакции сына.

— Дункан, пожалуйста, скажи мистеру Харперу, что мы уезжаем немедленно. Пусть узнает, когда уходит ближайший поезд. Если будет необходимо, переедем в другой отель. Слава богу, прошли те времена, когда этот дом был единственным во всей округе.

Дункан не сдвинулся с места.

Оливия сердито сверкнула глазами и подошла вплотную к сыну.

— Ты меня не понял? Мы уезжаем!

— Я понял тебя, мама, — спокойно произнес он. — Понял я и то, что с тех пор как мы приехали сюда, тебя мучит ужасная головная боль, однако это не может быть причиной того, чтобы мучить тетю Аннабель и бросать свою мать…

— Просто чудесно. Это еще вопрос, кто кого бросает! — возмутилась Оливия и нетерпеливо дернула сына за руку, но Дункан осторожно высвободился.

— Я побуду еще пару дней. Мне кажется, что всем нам придется нелегко, когда бабушка узнает, что ты не будешь с ней рядом именно тогда, когда она нуждается в этом больше всего.

Засопев от ярости, но не произнеся больше ни слова, Оливия с гордо поднятой головой направилась к комнате номер девять.

Первой обрела дар речи Аннабель:

— И кто теперь принесет ей стакан молока?

— Тетя Абигайль, — предложил Дункан, но Абигайль уже уселась на свой чемодан и пробормотала:

— Она стала ужасно невыносимой.

— Кто-то должен осторожно сообщить ей, что Оливия ушла, — заметила Аннабель и торопливо добавила: — Я с удовольствием взяла бы это на себя, но сейчас уже пора подавать гостям ужин, и я должна помочь Руие на кухне.

— Руие? — удивленно переспросила Абигайль. — Нашей Руие?

— Да, я наняла ее, когда после смерти отца мама передала нам отель, — почти извиняющимся тоном пояснила Аннабель.

— Но это же чудесно! Мне она всегда нравилась!

— Я пойду к бабушке, — заявил Дункан.

Это был особенно жаркий день, если не самый жаркий за все лето. Воздух словно колоколом висел над городком, а с ним и тяжелый запах серы.

Абигайль мучилась от жары, садясь в весельную лодку. От палящего солнца не спасала даже шляпка. Лучше всего было не двигаться с места, но если Абигайль собиралась воплотить в жизнь свою задумку, ей не оставалось ничего другого, кроме как следует поднапрячься. Чтобы мать ничего не узнала о ее договоренности с Патриком, ей придется сплавать на Мокоиа одной. Она ни в коем случае не должна допустить, чтобы ее застали в лодке с Патриком О’Доннелом. Это повлечет за собой ужасную бурю. Однако еще более неприятным была перспектива, что мать снова под каким-нибудь предлогом пошлет ее за покупками вместе с этим Джеймсом Морганом из Веллингтона. Просто потому, что он — наследник богатого торговца древесиной. Абигайль вздрогнула от отвращения.

«Я даже думать не буду о том, чтобы выйти замуж за такого человека, — упрямо решила она. — Если я вообще выйду замуж, то только за Патрика». У молодого учителя были глаза цвета аквамарина — таких она не видела ни у кого из своих знакомых. А еще у него была сногсшибательная улыбка. Кроме того, он был очень образованным человеком и знал обо всем, что ее интересовало. Она часто казалась себе маленькой и глупой, когда он рассказывал ей истории о большом и необъятном мире. Особенно он любил говорить о ярких зеленых холмах своей родины, Ирландии, хотя уехал оттуда в Новую Зеландию вместе с родителями еще в далеком детстве. Абигайль готова была слушать его часами, а Патрик, что было для нее приятнее всего, — просил ее петь.

Направляя лодку к острову, она вспоминала множество зимних вечеров, когда он подыгрывал ей на фисгармонии в доме своего отца. Он знал наизусть очень много песен и научил ее. «Red Is The Rose», старая ирландская любовная песня, безоговорочно стала ее любимой. Ей всегда казалось, что она написана про нее. Как он сказал в прошлый раз? «Ты могла бы выступать в одном из этих оперных театров». А потом с восторгом рассказал о том, как недавно ходил на представление в Окленде.

Погрузившись в размышления, Абигайль и не заметила, как доплыла до Мокоиа. После того как в детстве она нечаянно упала в воду у самого берега, Абигайль всегда выплывала на мель, где прямо из лодки могла выскочить на песок. Но даже если бы она упала в воду, это уже не было бы такой катастрофой, поскольку недавно Патрик научил ее плавать. Сердце ее застучало немного чаще, когда она увидела у берега его старую лодку. Самого парня нигде не было видно.

— Патрик! — позвала Абигайль, но ответа не последовало.

«Ну погоди! — подумала она. — Я до тебя доберусь!» С тех пор как влюбленные впервые встретились на Мокоиа, они все время играли в эту игру. Кто первым приплывал на остров, прятался в густом девственном лесу, начинавшемся сразу за узкой прибрежной полосой. Найдя друг друга, они боролись, словно дети. Однако в прошлый раз Патрик остановился в самый чудесный момент их возни, серьезно посмотрел на нее и вдруг нежно поцеловал. При мысли об этом Абигайль вздохнула. Это было одновременно прекрасно и страшно. Поцелуй ей понравился и пробудил в ней непривычное желание, но на этом безвозвратно закончилась ее юность. Признаться, Абигайль очень старалась, чтобы ее как можно дольше считали ребенком, дабы избежать попыток Марианны найти ей пару. Ей было противно, когда Марианна — уже не первый год — пыталась толкнуть ее в объятия богатых и неженатых мужчин из хороших семей.

— Патрик! — снова позвала она, оглядываясь по сторонам в поисках молодого человека. Тут его голова внезапно появилась над поверхностью озера, он смеялся и отфыркивался.

— Ты слишком рано приехала, я тебя не ждал! — крикнул ей Патрик.

— Выходи уже! Иди ко мне!

— Это был бы очень компрометирующий вид для воспитанной девушки, — ответил он, но уверенности в его голосе не было.

— Хорошо, тогда я отвернусь, — предложила Абигайль и повернулась к нему спиной.

Услышав, что он выбрался из воды, она не сумела сдержать своего любопытства и обернулась. В первый миг девушка испугалась, поскольку он стоял перед ней обнаженный, каким его создал Господь. Покраснела. Немного вспомнила картинки, которые им показывал на уроке его отец. Изображения греческих статуй.

Патрик остановился, кое-как пытаясь прикрыть срамное место. Беспомощно кивнул в сторону своей лодки.

Только теперь Абигайль увидела, что его одежда была аккуратно сложена и висела на борту лодки. Колени у нее подкашивались, когда она побежала и принесла вещи. Оказавшись перед ним, она уже протянула было ему его одежду, но затем передумала. Лицо ее заметно повеселело, и она кокетливо прошептала:

— Нет, я не отдам тебе твои вещи. Когда еще у меня будет шанс поглядеть на голого мужчину?

С этими словами Абигайль бросила его одежду на песок и безо всякого стыда прижалась к нему. Кожа его была приятной и прохладной после купания. Патрик перестал прикрываться, нежно взял ее голову в ладони и поцеловал. Сердце едва не выпрыгнуло у нее из груди, когда девушка почувствовала его усиливающееся желание.

Как только Аби снова смогла дышать, она прошептала: «Пойдем!» — и, взяв его за руку, потащила за собой в тенистое место под огромным вечнозеленым деревом пурири.

Влюбленные упали на мягкую землю. Абигайль уже не могла держать себя в руках. Ей нужно было прикасаться к нему, чувствовать его кожу. Она нежно провела кончиками пальцев по рукам и груди Патрика. Опуститься ниже девушка не осмелилась.

От ее прикосновений он негромко застонал.

— Ты действительно хочешь этого? — сдавленным голосом прошептал он.

Вместо ответа Абигайль ловко вскочила, чтобы освободиться от одежды, и тут же порадовалась, что на ней не цельнокроеное платье, а розовый пиджачок с юбкой в складочку и нижнее платье в тон.

— Сейчас будет некрасиво. — Она смущенно захихикала, когда осталась перед ним в одном только турнюре, но молодой человек восторженно прошептал:

— Ты прекрасна, любимая!

Абигайль поспешно освободилась от нижнего белья, прежде чем прижаться к Патрику. Абигайль сгорала от желания и с удовольствием, постанывая от страсти, подставляла себя его требовательным рукам. Когда он осторожно вошел в нее, девушку унесла прочь волна счастья. Счастья, которое подарил ей мужчина, с которым она хотела провести остаток своей жизни. Она любила в нем все и радовалась, что его мускулистое тело заставляет ее сердце биться сильнее. Внезапно в животе запульсировал сгусток огня, распространившийся по всему телу с всепоглощающей скоростью, пока жар не залил каждую пору. Девушка задрожала и несколько раз хрипло вскрикнула.

Когда они, усталые и потные, но словно зачарованные, лежали рядом на земле, Патрик спросил незнакомым хриплым голосом:

— Ты знаешь, что Мокоиа — остров любящих?

— Нет, — ответила Абигайль и еще крепче прижалась к нему.

— Хочешь услышать историю Хинемоа и Тутанекаи?

Очарованная Абигайль кивнула.

Нежный голос Патрика звучал теперь у самого ее уха, и душа девушки наполнилась спокойствием, как в детстве, когда отец читал ей сказку на ночь. Она чувствовала себя бесконечно легкой и защищенной.

— Хинемоа была настолько прекрасна, что ее племя объявило девушку святой. Она жила со своей семьей в поселке Овата, на восточном берегу озера Роторуа. Ей нужно было подобрать подходящего мужчину, как только она достаточно созреет для брака. В то время на Мокоиа жил юный Тутанекаи. Он был внебрачным сыном князя другого племени, но муж его матери, вождь, принял мальчика как собственного сына. Все его старшие братья хотели завоевать руку Хинемоа. А Тутанекаи даже не собирался пытать счастья, поскольку, будучи приемным ребенком, был ниже по положению, а значит, не стоил того, чтобы его любила прекрасная принцесса. Однако когда они впервые взглянули в глаза друг другу, молодые люди поняли, что пропали. Они не сказали друг другу ни слова, но безнадежная любовь с каждым днем заставляла их грустить все больше. Соплеменники Хинемоа догадывались, что происходит с принцессой, и на всякий случай убрали все каноэ на берег, чтобы она никогда не могла попасть на Мокоиа. Но девушка так страдала от тоски по любимому, что решила переплыть озеро. Для этого она смастерила себе пояс из полых тыкв. Ночью, когда она плыла по озеру, до нее донеслась музыка, которую сочинял на своей флейте безнадежно влюбленный Тутанекаи. Она нашла своего возлюбленного, они провели ночь вместе, и даже семья Хинемоа, которая пришла на Мокоиа с враждебными намерениями, была настолько потрясена силой этой любви, что не стала объявлять войну и разрешила влюбленным жить своей жизнью.

Патрик склонился над Абигайль и покрыл ее лицо поцелуями.

— Я люблю тебя, — промурлыкала Абигайль, которой казалось, что его голос ласкает ее. И несколько шутливо добавила: — Как думаешь, моя мать могла бы проявить такое же понимание, как семья Хинемоа?

— Если ты будешь так же мужественна, как она, — улыбнулся он.

— А разве я не мужественна? Я, конечно, добралась на Мокоиа не вплавь, а на лодке… Ты бы послушал, что говорит моя сестра Аннабель. Она единственная, кто знает, что мы тайком встречаемся. Она очень переживает и каждый раз предупреждает меня: «Мокоиа опасен. Там живут злые духи. Это дурной знак! Встречайтесь где-нибудь в другом месте!» А ведь она сама не ступала на этот остров никогда, но все равно потеряла ребенка. Бедная малышка Лиззи! Я часто думаю о ней. Сейчас ей было бы шесть.

Патрик нежно провел рукой по щеке девушки, а потом вдруг замер.

— Знаешь что? Я сегодня же попрошу твоей руки у твоей матери.

— Сегодня? — Абигайль испуганно вскочила. — Сегодня неудачный день, потому что…

— Ты всегда так говоришь, но если сегодня неудачный день, то когда же? Представь себе, а вдруг у нашей любви будут последствия…

— Ой, ты хочешь сказать, что у меня может быть ребенок? — От ужаса Абигайль закрыла рот рукой.

Он кивнул.

— Я сегодня же поговорю с ней! Я не боюсь твоей матери, хоть она и запретила мне к тебе приближаться. В конце концов, у тебя есть еще отец, на которого я возлагаю большие надежды.

Абигайль вздохнула.

— Да, мой любимый добрый папочка наверняка был бы за наш союз, но он так ужасно устает в последнее время… Он и раньше никогда особенно не ссорился с мамой, но сейчас вообще не может ей противиться. Я не хотела бы излишне мучить его.

— Аби! — Голос Патрика прозвучал на удивление строго. — Сейчас мы оденемся, поплывем обратно, пойдем к твоей матери и я попрошу твоей руки, если, конечно, ты меня не разлюбила.

— Ты что! Я очень люблю тебя! Но я знаю свою мать. Она постоянно будет попрекать меня. Так же, как Аннабель, потому что та вышла замуж за Гордона. Если ты хочешь сделать это сегодня, то при одном условии: мы уедем из Роторуа.

— Но ведь у меня здесь работа, — слабо возразил Патрик.

— Подумай хорошенько! Я стану твоей женой лишь в том случае, если мы покинем родной поселок и уедем далеко-далеко отсюда.

— Я готов уехать с тобой куда угодно, моя любимая малышка, как только улажу свои дела, — нежно произнес Патрик. — Но давай не будем терять время и постараемся получить согласие твоих родителей! — Он вскочил и потянулся за штанами.

Абигайль сделала то же самое, впрочем, без особого энтузиазма. Девушка собрала свои вещи и принялась с подчеркнутой медлительностью одеваться.

Прежде чем оба сели в свои лодки, Патрик страстно поцеловал Абигайль, и этот поцелуй примирил ее с его планом. В конце концов, он прав. И теперь, когда они решили уехать из родного поселка вместе, Абигайль уже не так боялась своей матери.

— Как ты думаешь, я смогу петь и танцевать, если мы будем жить в городе, где есть театр? И вообще, у меня есть талант к актерской игре? — взволнованно спросила она.

— Конечно, есть! — С этими словами он принялся сильно грести, а она последовала за его лодкой. Они пересекли озеро бок о бок.

Сердце Абигайль едва не выпрыгивало из груди, когда они вошли в дом через веранду. В доме стояла мертвая тишина. Абигайль решила, что мать поехала с постояльцами на Похуту или в Кауанга, чтобы поплавать в естественном бассейне. Она с сожалением пожала плечами и собралась уже сказать Патрику, что дома никого нет, когда в дверях появилась Марианна. Она, как всегда, торопилась, но, увидев молодого учителя, резко остановилась.

— Ах, мистер О’Доннел, я ведь уже неоднократно говорила вам, что не хочу видеть вас рядом со своей дочерью. Или вы здесь по другой причине? Может быть, вы решили завтра заменить своего больного отца и сыграть на фисгармонии на нашем танцевальном вечере?

Абигайль бросила на Патрика вопросительный взгляд.

— Нет, миссис Брэдли, к вам меня привел не этот вопрос. Но, возможно, я вам и сыграю. Все зависит от того, что вы скажете. Дело вот в чем: я люблю вашу дочь и хочу на ней жениться.

Глаза Марианны сузились, превратившись в щелочки.

— Вот как? Значит, вы хотите жениться на моей дочери? Что ж, я и не сомневалась, что вы все сведете к этому. Вы довольно давно за ней увиваетесь. Так вот, я дам вам честный ответ на честный вопрос: моя дочь уже отдана в самые лучшие руки. Поэтому мой вам совет: держитесь от нее подальше! Ее жених не очень обрадуется, если узнает, что за ней ухлестывает один из деревенских парней!

— Мама! — разозлилась Абигайль.

— Ты помолвлена? — недоуменно поинтересовался Патрик.

— Конечно нет! Как ты мог такое про меня подумать?

— А может, ты решила сыграть со мной злую шутку?

— Неужели ты веришь ей больше, чем мне?

— Мистер О’Доннел, мне ужасно жаль, но моя дочь собирается выйти замуж за молодого человека из Веллингтона. Не знаю, что она вам сказала, но из-за ее взбалмошного характера мы часто оказывались в затруднительном положении. Вы ведь не станете сомневаться в словах любящей матери, правда?

Патрик боролся с собой. Он был растерян, но при взгляде на пришедшую в отчаяние Абигайль его чувства победили. Он расправил плечи и твердо заявил:

— Простите, миссис Брэдли, но мне кажется, что правду говорит ваша дочь. Боюсь, что брака между ней и этим мистером из Веллингтона хотите только вы. Поэтому у меня к вам предложение: вы поговорите об этом между собой, а я вернусь завтра. Тогда я по всей форме попрошу руки вашей дочери у вас и вашего мужа.

Марианна Брэдли стояла как громом пораженная, но Патрик О’Доннел решил не обращать на это внимания и, обернувшись к Абигайль, с нежностью произнес:

— Я вернусь завтра, и ты наконец-то станешь моей женой, любимая. Я верю, что этот господин из Веллингтона ничего для тебя не значит.

Абигайль судорожно сглотнула. Она догадывалась, что ее мать обязательно попытается обратить Патрика О’Доннела в бегство, но на этот раз Марианна ошиблась в своих расчетах. Учитель из Роторуа разгадал ее игру. Горячая волна приязни захлестнула Абигайль. Счастливые мгновения этого дня промелькнули у нее перед глазами. Воспоминание об этих наполненных радостью часах примирило ее с тем, что сейчас Патрик оставит ее с матерью.

— Да, любимый. Я стану твоей женой, и ничто не сможет разлучить нас.

Марианна дрожала от ярости. Ей нравился этот высокий красивый ирландец, но он сможет предложить ее «золотку» лишь очень скромную жизнь. Она невольно вспомнила его мать. Жизнь рядом с деревенским учителем — это сущий кошмар! Достаточно лишь посмотреть на руки миссис О’Доннел! Такие же, как у нее самой! Ее младшая дочь не заслужила этого. Ведь Абигайль ни в чем не уступает по красоте Оливии. Скорее наоборот. Ее сверкающие золотом волосы сводят мужчин с ума. Вот и сегодня мистер Морган жаловался ей, что Абигайль равнодушна к нему, и еще раз настойчиво напомнил, что он готов жениться на ней немедленно и увезти в Веллингтон. Там у его семьи было процветающее предприятие по продаже древесины и красивый дом, который Джеймс Морган описал ей во всех подробностях. А еще — роскошный сад…

Помрачневшая от негодования Марианна отвела взгляд, когда эти двое обнялись, словно парочка утопающих. Ей было больно, поскольку, если быть до конца честной, она вынуждена была признать, что Патрик О’Доннел действительно порядочный молодой человек. И все равно, он никогда не сможет предложить Абигайль жизнь, которая сделала бы ее счастливой. Такую, какую мог предложить Оливии Алан!

— Я прошу вас немедленно покинуть мой дом! — резко произнесла она.

Патрик О’Доннел не обратил на нее внимания. Он еще раз крепко обнял Абигайль и пообещал:

— До завтра! — И, не удостоив Марианну даже взглядом, молодой человек вышел из дома Брэдли.

— До завтра! — крикнула Абигайль, с тоской смотревшая ему вслед.

— Деточка, я желаю тебе только добра, — пропела Марианна.

— Хватит решать вместо меня, в чем мое счастье! — громко вскрикнула Абигайль и бросилась бежать.

Она знала, что в такой момент, как сейчас, лишь одно может ее успокоить. Она быстро пересекла сад, пробралась сквозь густо росшие деревья и остановилась перед небольшим деревянным домиком. Там ее отец хранил свои инструменты, по крайней мере так считалось до тех пор, пока мать не увидела Абигайль выходящей оттуда и строго-настрого запретила дочерям входить в домик. Ее сестры без возражений подчинились требованию Марианны. В отличие от Абигайль. Она не понимала, почему нельзя входить в сарай, где полно инструментов. Поэтому сначала она стала изводить мать вопросами, по какой причине ей запрещено бывать там? Мать пыталась втолковать ей, что это слишком опасно, но ее объяснения не удержали Абигайль от посещений домика. Напротив, неубедительная причина лишь раззадорила ее любопытство.

Поэтому она еще раз пошла туда — тайком! — и все-таки выяснила, почему ее не хотели пускать в сарай. В дальнем углу девушка нашла покрытый слоем пыли ящичек! К огромному восхищению Абигайль, это оказался музыкальный инструмент, правда, сначала она не поняла, как им пользоваться, и обратилась за помощью к мистеру О’Доннелу, отцу Патрика. На вопрос, что это за инструмент, похожий на ящичек и имеющий рукоятку, которая, если ее повернуть, заставляет двигаться струны, он ответил: «Шарманка». Абигайль пришла в восторг и попросила, чтобы он научил ее играть. У него была старая шарманка, в тайны которой он с удовольствием посвятил свою прилежную ученицу.

«Сколько раз Патрик садился рядом со мной во время наших уроков!» — вспоминала Абигайль, закрывая за собой дверь в сарайчик. Конечно же, она никому не скажет, что у нее есть собственная шарманка, поскольку тогда мать не просто запретит ей играть, но и наверняка сразу же отберет инструмент. Она ведь и так ругается, когда Абигайль, радостно напевая себе под нос, танцует по дому.

Для Абигайль шарманка стала маленькой верной спутницей. Всякий раз, когда ей было тяжело, она пряталась в сарае и играла на ней. Вот уже шесть лет прошло с тех пор, как она нашла это сокровище. За это время она научилась довольно хорошо играть. «Когда будем с Патриком уезжать, я просто заберу ее с собой», — решила она, принимаясь осторожно вращать рукоятку. Она играла грустный ирландский мотив, звучавший в унисон мелодии ее сердца. Девушка была уверена в том, что мать любит ее больше всего на свете, но не могла понять, как она может быть настолько жестокой, чтобы требовать выйти замуж за нелюбимого мужчину? Матери ее подруг лопнули бы от гордости, если бы у их дочерей появился шанс выйти замуж за молодого учителя. Почему же Марианна с такой настойчивостью пытается найти ей, как она говорит, хорошую пару? Ведь от этого не станешь счастливой, и Оливия — главное тому доказательство. Впрочем, в отношении брака ее сестры с Аланом Гамильтоном мать была глуха и слепа. Зачем Оливии дом и слуги, если ее мужа постоянно нет дома? И зачем ей муж, которого она на самом деле не любит?

Абигайль продолжала играть, но подпевать не стала, поскольку полностью погрузилась в размышления. Интересно, кому принадлежал этот инструмент? Она часто задавалась этим вопросом. В принципе, ответ она и так знала. Ее отец был абсолютно немузыкальным человеком — так же, как и Гордон, — поэтому шарманка не могла принадлежать ему. Должно быть, она принадлежала ее матери, но в таком случае Абигайль совершенно не понимала, почему Марианна запрещает ей музицировать. Накинулась на нее совсем недавно, словно фурия, когда увидела, что Абигайль играла на фисгармонии и пела. Гостям понравилось, но мать тут же отправила дочь в ее комнату. А в остальном — все для развлечения постояльцев… Абигайль вздохнула. Поведение матери оставалось для нее загадкой. Мысль о том, что скоро придется уйти из дома, настраивала ее на грустный лад, но в то же время было в ней и что-то освобождающее. Единственные, за кем она будет ужасно скучать вдали от родины, будут ее отец, Аннабель и Гордон. Абигайль утешала себя мыслью о том, что однажды она вернется в Роторуа вместе со своей семьей. Когда пройдет достаточно времени и ее мать смирится с решением младшей дочери и позволит им спокойно жить с Патриком и детьми неподалеку. Да, она хотела иметь детей. Для начала она немного поработает в театре, и Патрик наверняка поддержит ее в этом. Как ни крути, ей нужно уехать, чтобы иметь возможность вернуться. Иначе она не сумеет убедить мать в правильности выбранного пути.

Незаметно для себя Абигайль прекратила играть. При мысли о будущем она сбилась и теперь принялась беспокойно оглядывать сарай. На стенах рядом с молотками и щипцами висела упряжь для лошадей. Внезапно она увидела в углу запыленный предмет, который тут же пробудил интерес девушки. Это была инкрустированная банка, совершенно не вписывавшаяся в общество всех этих инструментов. Абигайль отложила в сторону шарманку и схватила банку. Сдув с нее пыль, она увидела, что это часы с музыкой, которую девушка никогда прежде не слышала. Но в банке оказались и другие сюрпризы. Открыв крышку, Абигайль с любопытством выудила пожелтевший лист бумаги и развернула его. Это была газетная статья из «Отаго Дейли Таймс» от 11 января 1875 года. Абигайль бросило сначала в жар, затем в холод. Она еще не знала, что ее ждет, но сразу вспомнила, что в тот год ее семья неожиданно уехала из Данидина. Ей было всего пять лет, когда они уехали из своего чудесного дома тайно, под покровом ночи и отправились в хижину в горах, что неподалеку от Лоренса. Тогда она горько плакала, потому что ей не разрешили взять с собой всех своих кукол. Несколько дней они жили в этой уединенной хижине, где когда-то ютились золотоискатели, а затем поехали дальше, в Роторуа. Несмотря на то что подробностей Абигайль не помнила, Аннабель часто рассказывала ей о случившемся.

И все равно Абигайль дрожала, изо всех сил пытаясь разобрать выцветшие буквы:

Аннабель ждала новую служанку и, пользуясь редкой возможностью немного расслабиться, устало опустилась на один из старых стульев в гостиной. Тот угрожающе пошатнулся. «Гордону нужно обязательно сделать новые стулья, — подумала Аннабель. — Эти делал еще отец». С тех пор как ее муж занялся постройкой собственной бани, у него больше ни на что не оставалось времени. Они решили, что если в отеле будет своя баня, то клиентов прибавится. «Но как я буду с этим справляться? — задавалась вопросом Аннабель, чувствуя боль в уставших ногах. — К счастью, меня хотя бы Дункан и Абигайль поддерживают», — утешала она себя. Оба рьяно брались за работу, и это радовало. Племянник, который жил с ними вот уже почти четыре недели, возил постояльцев к гейзеру и после внезапного отъезда Оливии заботился о своей бабушке. Дункан приносил Марианне еду и сидел у ее постели. Правда, мыть себя она позволяла только дочери. Врач еще раз подтвердил, что шансы на то, что она будет ходить, весьма сомнительны. Дункан пытался убедить ее встать, несмотря на прогноз, но инвалидная коляска, которую сделал для нее Гордон, продолжала стоять без дела. Пожилая женщина упрямо отказывалась пересаживаться в это сооружение.

Аннабель глубоко вздохнула, вспомнив, что сегодня Дункан собирался уезжать. Отец прислал ему письмо, полное упреков. Если Дункан хочет помогать, то может делать это на отцовской фирме, написал он и в недвусмысленной форме велел сыну ехать домой.

Из салона отеля доносилась негромкая музыка. Это Абигайль играла для гостей на фисгармонии. Аннабель очень надеялась, что хотя бы сестра останется еще ненадолго. Несмотря на то что Абигайль в своей легкомысленной манере уверяла ее, что обязательно должна играть в новой пьесе, Аннабель подозревала, что на самом деле она вообще не хочет возвращаться в Веллингтон. Казалось, она чувствует себя в своем номере отеля просто замечательно. Это право она себе выпросила:

— Пожалуйста, Аннабель. Я не хочу переезжать в свою старую комнату. Если мама не хочет видеть меня, то и я не смогу жить рядом с ней.

Аннабель уже неоднократно пыталась заставить мать передумать, но тщетно. Марианна упорно отказывалась принимать младшую дочь. Грубо накричала на старшую и сердито велела ей помалкивать.

«Остается надеяться, что новенькая будет работать прилежно», — подумала Аннабель, услышав стук в дверь. Женщина поправила платье и громко крикнула:

— Входите!

Когда вместо старой Руии, которая собиралась привести к ней девушку, в гостиную вошел статный, красивый, поразительно светлокожий маори, она очень удивилась. За ним следовала высокая темноволосая девушка, с первого взгляда на которую нельзя было сказать, белая она или маори. Судя по цвету и ее кудрявым волосам, она, вне всякого сомнения, была маори, но поразительно узкое, совсем не темнокожее лицо с аккуратным носом заставляло усомниться в этом. «Наверняка ребенок европейца и маори», — решила Аннабель, прежде чем пригласить обоих за стол и протянуть руку незнакомцу. У него было сильное и теплое рукопожатие.

— Извините, миссис Паркер, что я врываюсь без предупреждения, но моя тетя Руиа, вернее, это я называю ее тетей, потому что она была подругой моей матери, сказала, что ей непременно нужно быть в кухне. В отеле полно постояльцев. Поэтому я взял на себя обязанность привести к вам свою подопечную.

Он умолк, и девушка тут же воспользовалась этим, чтобы сделать небольшой книксен.

— Меня зовут Пайка, и я хотела бы работать у вас, миссис Паркер.

Аннабель удивилась. Все маори, работавшие у нее, называли ее мисси. Кроме того, была в этой девушке, несмотря на ее вежливость, какая-то неприступность. Она вела себя дружелюбно, но в ее голосе не было подобострастия. Девушка казалась очень серьезной и немного высокомерной.

— Моя фамилия Рангити. От Руии я узнал, что вам нужна помощница в отеле. И я сразу подумал о Пайке. Она… — Он умолк и что-то спросил у девушки на маори. Та кивнула.

Рангити снова повернулся к Аннабель и, извиняясь, заметил:

— Я спросил Пайку, не возражает ли она, чтобы я немного рассказал вам о ее судьбе, и девушка согласилась. Я взял Пайку из приюта, куда девушку поместили примерно лет шесть назад после смерти ее отца. Он копал смолу каури в Даргавиле, вкалывал на Гамильтона.

— Алана Гамильтона?

— Да, он один из самых крупных торговцев смолой каури на всем севере. А почему вы спрашиваете? Вы его знаете? Он у вас бывает?

Аннабель хотела сказать ему правду, признавшись, что он ее зять, но опасный блеск в глазах мистера Рангити удержал ее от этого. И, поскольку ей не хотелось лгать, она сделала вид, что не услышала вопроса.

— Рассказывайте дальше о девушке! Конечно же, я хочу знать, кто она, потому что, если мы поладим, нам придется проводить вместе очень много времени! — Аннабель ободряюще улыбнулась Пайке, которая, впрочем, и бровью не повела.

«На самом деле мне кажется, что мы не поладим. Она слишком замкнутая», — промелькнуло в голове у Аннабель.

— Я знаю, что вы очень доброжелательно относитесь к людям, — заметил мистер Рангити, окидывая Аннабель изучающим взглядом. — Как бы там ни было, вы снова наняли мою тетю, и это вопреки воле вашей матери. Она говорит, что будет вечно вам благодарна. Вы хорошая пакеха, она не устает повторять это!

Аннабель показалось или в его голосе прозвучала скрытая насмешка? Внезапно она почувствовала себя неуютно в присутствии этих двух маори — чужого мужчины, который тоже отличался неким высокомерием, и неприступной, несколько нетипичной девушки-маори, которая совсем не улыбается.

Поэтому она очень обрадовалась, когда в комнату вбежал Дункан.

— Тетушка, вынужден вас покинуть. Поезд в Окленд ждать не будет, и… — Он оборвал фразу, потому что только сейчас заметил обоих посетителей.

— Это мистер Рангити, а это Пайка, она хочет стать моей новой помощницей в отеле.

— У вас есть еще добрый час времени, молодой человек, — спокойно произнес мистер Рангити. — Я еду на том же поезде, так что вы успеете попрощаться.

Но Дункан не слушал его. Он словно завороженный смотрел на девушку.

— Добро пожаловать в этот дом, Пайка, — наконец с улыбкой произнес юноша, не сводя с нее взгляда.

— Спасибо, мистер. — Девушка улыбнулась в ответ.

От удивления Аннабель открыла рот. Казалось, лицо Пайки осветило солнце. Радостная улыбка вдруг затмила собой все. «Как же она красива, когда улыбается!» — подумала Аннабель, но тут же почувствовала, что нужно как можно скорее оборвать столь сердечное приветствие двух молодых людей. Оливия голову ей оторвет, если узнает, что ее сын в доме тетки влюбился в девушку-маори. Поэтому она торопливо обняла племянника и пожелала ему счастливой дороги. Однако Дункан, высвободившись из объятий тети, вовсе не собирался уходить из комнаты.

— Вам наверняка будет очень хорошо в отеле «Похуту», — льстиво произнес он.

— Надеюсь на это, — ответила Пайка. И они снова улыбнулись друг другу.

— Дункан, не забудь попрощаться с дядей Гордоном! Он на улице, занят строительством бани. А тетя Абигайль развлекает постояльцев. И еще бабушка…

— Хорошо, тетя Аннабель! Я сейчас же все сделаю! — Однако Дункан продолжал медлить, а потом подал руку Пайке и удержал ее руку в своей ладони чуть дольше, чем было принято.

Скосив взгляд на мистера Рангити, Аннабель поняла, что ему тоже не нравится эта игра. Мужчина заметно помрачнел.

— Что ж, тогда до свидания, — наконец произнес он, — мы еще наверняка увидимся в поезде, мистер… мистер…

— Гамильтон, — подсказал ничего не подозревающий Дункан.

— Вы, случайно, не родственник Алана Гамильтона? — нарочито приветливо поинтересовался мистер Рангити, бросив на Аннабель, которая поспешно подошла к племяннику, чтобы помешать тому ответить, предупреждающий взгляд.

— Да, конечно, это мой отец! Значит, увидимся в поезде! — Дункан все еще радостно улыбался.

— Поезд большой. Возможно, мы все же не встретимся там, мистер Гамильтон! — В голосе мистера Рангити появилась резкость, но это заметила только Аннабель. Как и легкое подрагивание его век, появившееся после того, как Дункан объявил о своем родстве с Аланом Гамильтоном.

Дункан неохотно отвел взгляд от девушки, еще раз улыбнулся всем остальным и нерешительно вышел из комнаты.

— Хорошо, миссис Паркер, давайте продолжим наш разговор, чтобы я не опоздал на поезд, — произнес мистер Рангити подчеркнуто деловым тоном. На лице его не осталось ни малейшего признака каких бы то ни было чувств. — Что вы хотите знать о Пайке? Дитя, ты и сама можешь рассказать миссис Паркер о себе. К слову, эта девушка прекрасно говорит на вашем языке. Я сам почти не знаю Пайку. Я просто сопровождал девушку, поскольку я ее единственный живой родственник, хоть и очень дальний.

А Пайка мечтательно смотрела на дверь, которую только что прикрыл за собой Дункан. Похоже, она совершенно не слушала мистера Рангити.

«Как хорошо, что мальчик сегодня уезжает!» — с облегчением подумала Аннабель, прислушиваясь к словам мистера Рангити.

— Ее мать, Мере, маори из Те-Вайроа, умерла пару лет назад. Она ушла из Те-Вайроа еще в юности, на севере вышла замуж за отца Пайки, мистера Градича…

— Мистер Градич не был моим отцом, — вдруг перебила его Пайка и нерешительно продолжила: — Мы встретили его, когда мне было уже десять лет. До тех пор мы с матерью жили вдвоем. У иви моей бабушки, в Тауранга. Там она познакомилась с моим отчимом. Он из Далматии, как и многие из тех, кто добывает каури на севере. С ним мы переехали в Даргавиль. Мать сказала мне только, что моим отцом был белый, который бросил ее еще до моего рождения. И не захотела даже имени его назвать.

Теперь и мистер Рангити заинтересованно посмотрел на Пайку.

— А я и не знал, — почти извиняющимся тоном произнес он. — Но и твою мать я лично не знал. Я ничего о ней не знаю.

— Ничего страшного, милый мистер Рангити. Вы были так добры ко мне, совершенно меня не зная. За это я всегда буду вам благодарна.

Аннабель недоуменно смотрела на девушку. Как изысканно она умеет выражаться! И какой у нее низкий и звучный голос, немного похожий на голос Абигайль. Теперь Пайка не казалась такой неприступной, она примирительно улыбалась, словно встреча с Дунканом развязала ей не только язык.

— Почему же вы, милая миссис Паркер, не сказали мне, что мистер Гамильтон — ваш зять? — вдруг спросил мистер Рангити.

— Я… Я почувствовала вашу неприязнь к нему и, если быть до конца честной, не могу сказать, чтобы я так уж гордилась этими родственными связями, — пролепетала Аннабель и в тот же миг прикрыла рот ладонью. Зачем она раскрывает свои чувства перед этим незнакомцем? Может быть, все дело в том, что он смотрит на нее не с упреком, а скорее с симпатией? Более того, он даже улыбается. Женщина не удержалась: его улыбка была убедительной.

— Моя неприязнь к мистеру Гамильтону носит не личный, а скорее профессиональный характер, — пояснил мистер Рангити и поспешно добавил: — Как маори, я работаю с одним судьей в земельном суде Окленда. Я выдаю заключения и знакомлю судью с обычаями нашего племени на различных земельных участках, когда возникают споры между белыми и маори. И то, каким образом мистер Гамильтон заполучил леса каури, не дает мне покоя. В остальном же мне нет дела до этого господина. Я с ним лично даже не знаком. Но давайте поговорим о Пайке. Как уже было сказано, я всего лишь дальний родственник ее матери, Мере. Я вообще узнал о существовании Пайки только потому, что мне сообщили из приюта, что у них живет девушка из племени моей матери. Когда же я навел справки, то выяснилось, что моя мать действительно была двоюродной бабушкой Мере. После этого я предложил Пайке жить у меня, но она захотела вернуться в свою деревню Тауранга. Вождь недвусмысленно дал мне понять, что там ее принять не могут. Когда это не получилось, она решила отправиться к иви своей матери. А потом я узнал от Руии, что вы ищете помощницу. Пайке понравилась перспектива самостоятельно зарабатывать деньги. Возможно, у вас ей будет лучше, чем у меня, закоренелого холостяка, да еще в городе. Я только не знаю, захочет ли она жить у вас. Насколько я понял, она предпочла бы жить в Охинемуту. Но что это я все говорю и говорю? Пайка отлично может рассказать о себе сама. Пайка?

Он позвал ее по имени, но, казалось, девушка спала наяву, и Аннабель даже догадывалась, как зовут принца из ее сна.

Когда Пайка не отреагировала, мистер Ранги снова обернулся к Аннабель:

— Миссис Паркер, еще только одно: будьте добры к ней! Ей довелось пережить много плохого.

— Мистер Ранги! К Джейн, которая живет у нас, мы относимся, как к родной дочери, — поспешила заверить его Аннабель, не без некоторого упрека в голосе.

— Но Джейн белая! — вдруг резко заметил он, и на лице его не осталось и следа тепла, которое еще мгновение назад чувствовала Аннабель. «Какой странный человек! — подумала она. — В нем столько же человеческого тепла, сколько ненависти по отношению к нам, белым».

— Мистер Рангити, вы же сами только что говорили, что Руиа считает меня хорошей пакеха. Если вы не доверяете мне, спросите Руию, обращалась ли я с ней дурно хоть раз, различаю ли я…

— Пожалуйста, простите меня, — с раскаянием в голосе перебил он ее. — Просто я слышал, что ваша мать не самый дружелюбный человек, поэтому позволил себе подобное замечание. — В его голосе снова сквозили тепло и понимание, а в глазах читалось сожаление.

— Моя мать лежит и не встает. С ней произошел несчастный случай, она парализована. Пайке не придется ухаживать за ней. Это мы будем делать силами семьи. Но не волнуйтесь, моя мать будет вести себя по отношению к Пайке как подобает. — Последнюю фразу Аннабель произнесла с нажимом.

Какое этому незнакомцу дело до того, что ее мать никого не щадит, отпуская свои злобные замечания? И что от нее может пострадать эта чужая девочка-маори? Нет, она никогда не оставит Пайку наедине со старой ожесточившейся женщиной.

— Хорошо, Пайка, тогда я буду прощаться. Если возникнут проблемы, доверься Руие или напиши мне. Адрес мой ты знаешь. Но я уверен, — он обернулся к Аннабель, — что тебе понравится у миссис Паркер.

Казалось, девушка очнулась от своих грез и стала слушать его с серьезным лицом. Во взгляде Пайки не было ни страха перед неизвестностью, ни печали. Напротив, она расправила плечи и вежливо протянула руку своему благодетелю.

— До свидания, мистер Рангити. Не беспокойтесь за меня. Я не буду никому докучать и, пока буду жить здесь, в этом доме, а не в деревне своих предков, постараюсь вести себя, как положено служанке, миссис Паркер. Передавайте привет остальным, если увидите их, мистер Рангити. И приезжайте поскорее навестить меня.

Аннабель удивленно слушала. Это было не детское упрашивание, это была просьба взрослой женщины. Гордой женщины, как вдруг подумалось Аннабель. Одна ее прямая осанка чего стоит. «А она высокая, — удивленно отметила она, — почти такого же роста, как я».

Мистер Рангити подошел к Пайке, обнял ее и прошептал:

— Для тебя, дитя мое, я дядя Анару. Ты слышишь?

В этот миг дверь распахнулась. С раскрасневшимися щеками, в дорожной одежде и с чемоданом в руке в комнату ввалился Дункан.

— Ах, милая тетушка, еще один, последний поцелуй на прощание! — С этими словами он поцеловал растерянную Аннабель в щеку, а затем повернулся к Пайке: — А вам я желаю чувствовать себя как дома. Моя тетя — лучший в мире человек. Если она полюбит вас, вы почувствуете себя, как в раю на земле. И я обещаю, что скоро вернусь, — проверю, как тут у вас дела. — И юноша озорно подмигнул Аннабель.

«Гордая девушка-маори даже не краснеет!» — удивленно отметила Аннабель. Похоже, Пайку ни капли не смутило то, что Дункан столь открыто проявляет к ней интерес, — напротив, она одарила его обворожительной улыбкой.

Мгновение молодые люди пристально смотрели друг другу в глаза, пока в комнату не вбежала Абигайль, отвлекшая племянника от столь примечательной встречи и обнявшая его на прощание.

— И передавай привет своей матери! Хотя лично я считаю, что роскошная жизнь в качестве леди Гамильтон немного ударила в голову милой Оливии.

— Оливии? — бесцветным голосом переспросил мистер Рангити, но, кроме Аннабель, этого никто не слышал. И никто, кроме нее, не заметил, что по лицу его промелькнула мрачная тень, а руки предательски задрожали.

В этот дождливый осенний день Аннабель и Пайка были заняты тем, что убирали комнаты постояльцев. На протяжении первых недель после того, как Аннабель наняла юную девушку-маори, она все делала вместе с ней, чтобы поскорее обучить помощницу.

Маори была очень ловка, и это нравилось Аннабель. Ее сомнения насчет того, что Пайка может делать вид, будто слишком горда для работы в отеле, сменились чувством глубокого удовлетворения. Пайка была не только прилежна и быстра, нет, в повседневном общении она все больше и больше утрачивала свою замкнутость. В первые дни девушка молча делала все, что требовала от нее Аннабель. Потом, когда наступила следующая неделя, она постоянно задавала вопросы. И вот с недавних пор Пайка даже соглашалась на личные разговоры.

Аннабель любила эту болтовню, когда они были заняты тем, что застилали постели или натирали полы. Это заметно облегчало ей работу еще с Джейн. С каждым днем привязанность Аннабель к Пайке крепла, поскольку ее слова часто затрагивали сердце женщины.

— Ваш муж любит вас больше всего на свете, — заметила девушка накануне вечером. Аннабель едва не разревелась. Любовь Гордона была для Аннабель величайшим подарком судьбы, и ее тронуло, что девушка почувствовала это, хотя Гордон никогда не выставлял свои чувства напоказ. Внешне он вел себя скорее неуклюже и не умел красиво говорить.

Несмотря на это, Аннабель считала, что девушка слишком серьезна для своего возраста. С тех пор как Пайка улыбнулась Дункану, лицо ее осветилось лишь один-единственный раз. Аннабель предполагала, что у девочки было тяжелое детство.

И вот теперь женщина впервые услышала, что Пайка поет за работой. Голос Пайки и грустная мелодия настолько сильно тронули Аннабель, что по лицу ее побежали слезы. Нахлынули воспоминания о минувшей ночи. Ей снова снилась Элизабет, и женщина в который раз чувствовала себя ужасно беспомощной. Проснувшись, она в страхе приникла к груди Гордона. Когда она рассказала ему о своем сне, он тоже заплакал. Сердце Аннабель едва не разорвалось на куски. Она очень редко рассказывала Гордону о своих кошмарах, поскольку знала, как сильно он страдает из-за этого. Однако вчера вечером она была в таком подавленном состоянии, что рассказала ему все до мельчайших подробностей. В том числе и о полном отчаяния крике «Мама! Мама!». Ей было так больно при виде его слез, что она в конце концов просто сбежала на улицу. И только оказавшись у грязевой ямы в саду, Аннабель успокоилась: стояла неподвижно в лунном свете и глядела на булькающую массу.

«Бедный Гордон!» — думала Аннабель, отставив метлу, чтобы украдкой вытереть слезы. В этот миг она почувствовала, как на ее плечо легла, утешая, тонкая девичья рука.

Женщина попыталась улыбнуться, но Пайка проворковала низким голосом:

— Вы храбрая женщина, но для сердца полезнее поплакать над своей бедой. Я всегда так говорила матери, когда слезы в очередной раз побеждали ее. Если хотите рассказать мне о том, что печалит ваше сердце, я с удовольствием выслушаю вас.

Утешительные слова Пайки тут же высушили слезы Аннабель. Она чувствовала странную привязанность к этой девушке и не знала, стоит ли поделиться с ней своими воспоминаниями об Элизабет. Она избегала говорить о дочери, но сердце подсказывало ей, что маори способна на искреннее сочувствие.

Запинаясь, Аннабель рассказала помощнице, что судьба отняла у нее дочь, которой не было и четырех лет. И что ночью, во сне, она постоянно слышит, как малышка отчаянно зовет ее: «Мама!»

В ответ Пайка промолчала и лишь мягко обняла хозяйку. Аннабель едва не открылась еще больше и не рассказала ей вообще все. О том, как умер ребенок, и о том, что она виновата в этом, но пока женщина боролась с собой, в дверь громко постучали.

От мысли, что она может больше не обременять девушку своими откровениями, Аннабель испытала почти облегчение. А то не дай бог Пайка станет еще более серьезной. «Нужно попросить Абигайль рассмешить Пайку», — твердо решила Аннабель, поспешно спускаясь по лестнице.

— У тебя такое доброе сердце, дитя мое! — успела прошептать она.

— Оно досталось мне от матери, — задумчиво ответила Пайка, но Аннабель уже не слышала этого, поскольку стук стал громче, требовательнее и нетерпеливее.

Открыв дверь, Аннабель увидела перед собой оборванного незнакомца. Он наверняка прибыл из города. Такого грязного воротничка на рубашке, судя по всему, крепко пришитого к дурацкому жилету, и таких смешных цилиндров на голове в Роторуа никто не носил.

— Что вам угодно? — спросила Аннабель несколько резковато, за что тут же сама себя отругала. А вдруг это потенциальный постоялец? Но нет, не похож он на изысканного путешественника. И ведет себя совсем не так. Не представился, не поздоровался как положено. Вместо этого он недовольно оглядел Аннабель и пролаял:

— Мне нужно к мисс Абигайль Брэдли. И пожалуйста, не говорите мне, что ее нет дома. Я все равно не поверю!

Аннабель не поверила своим ушам. Такое она уже однажды слышала, причем буквально дословно. Было, однако, весьма существенное отличие: тогда, много лет назад, в голосе мужчины звучали одновременно отчаяние и любовь. Он был музыкой для ее ушей, в то время как голос незнакомца был холодным, угрожающим и совершенно не вызывал доверия. Тем не менее это «И пожалуйста, не говорите мне, что ее нет дома» так живо всплыло в памяти Аннабель, словно она слышала эти слова только вчера.

В тот чудный день едва начавшегося лета Аннабель была занята по большей части укладыванием последних вещей, необходимых для запланированной поездки на известковые террасы. Она как раз задумалась о том, сколько ей нужно одеял. В этой экскурсии хотели принять участие все восемь постояльцев, живших сейчас в отеле, — из них четверо были европейцами. Поездка на террасы была, если можно так выразиться, кульминацией их путешествия в Роторуа. Эти люди хотели хотя бы раз в жизни увидеть своими глазами розовые и белые террасы у подножия горы Таравера, считавшиеся восьмым чудом света. Каждый год они привлекали сюда сотни путешественников и сделали Роторуа тем, чем поселок был сейчас: аттракционом для посетителей со всех концов света.

Аннабель достала из сундука в гостиной одиннадцать одеял. Восемь для постояльцев и три для отца, себя и младшей сестренки, висевшей на ней, словно репей.

Аннабель решила принять участие в поездке совершенно спонтанно. Ее манило не столько очарование этого чуда природы, сколько перспектива повидаться со своей подругой, Мейбл Вейр. Ее муж Бенджамин всего несколько дней назад был в Роторуа и жаловался, что его жене скучно в Те Вайроа одной с ребенком. Там действительно почти не было белых женщин возраста Мейбл, а у большинства маори были другие заботы, нежели пить с ней чай и болтать о младенцах. По крайней мере так сказал Аннабель Бенджамин, который добавил, что многие маори выпивают и из-за этого рушат свою жизнь и жизнь своих семей. После этого Аннабель пообещала Бенджамину, что примет участие в следующей поездке к горе Таравера, и сразу забронировала у него комнаты для гостей.

У Мейбл и Бенджамина в Те Вайроа, у озера Ротомахана, был небольшой отель под названием «Дом Мейбл». Там ночевали постояльцы, которые хотели посмотреть на чудо, расположенное на другом берегу острова. От отеля «Гора Таравера», так в 1879 году еще назывался отель семьи Брэдли, было слишком далеко до террас, чтобы уложиться в один день. Поэтому они всегда останавливались у Мейбл и Бенджамина на ночь, прежде чем маори перевозили их на каноэ на другой берег озера.

Аннабель предвкушала встречу с подругой. С тех пор как Мейбл переехала из Роторуа в Те Вайроа, они очень редко виделись, поскольку мать Аннабель с большой неохотой позволяла дочери ездить с постояльцами, — в этом случае приходилось отказываться от ее помощи по хозяйству. В то время Марианна с Оливией гостили в Окленде, у Гамильтонов, и Аннабель представилась возможность сопровождать отца.

От размышлений ее оторвал энергичный стук в дверь. Она бросила все и пошла открывать, но отец опередил ее. Девушка уже хотела было снова приняться за работу, когда услышала громкий голос, в котором звучало отчаяние:

— Меня зовут Гордон Паркер. А вы наверняка мистер Брэдли. Я хочу увидеть вашу дочь, Аннабель Брэдли. И пожалуйста, не говорите мне, что ее нет дома. Я все равно не поверю!

Аннабель остановилась как вкопанная. Конечно же, это был голос мистера Паркера, о котором она иногда вспоминала с тоской перед самым сном. Это длилось уже больше года. Девушка даже не смела надеяться, что однажды снова встретится с ним. Сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда она осознала, что молодой человек действительно стоит у дверей, потому что отец вежливо пригласил его войти.

Аннабель едва успела вернуться в гостиную. Было бы очень неловко, если бы он заметил, что она подслушивала. Глядя в мутное стекло серванта, она попыталась пригладить волосы и вытереть пот с разгоряченного лица, но было поздно. Мужчины уже вошли в гостиную. От смущения Аннабель не знала, что и сказать. И, пытаясь найти выход из положения, она просто начала болтать:

— Ах, мистер Паркер, как мило, что вы зашли навестить нас! С вашей стороны было не очень хорошо так неожиданно сбежать с праздника, но вы даже не представляете, как я благодарна вам за то, что вы спасли мою младшую сестренку. Что привело вас сюда? Позволите предложить вам что-нибудь выпить?

Мистер Паркер и ее отец одновременно расхохотались.

— Аннабель, я тебя просто не узнаю, — заметил отец. — Ты изъясняешься так высокопарно, как, наверное, целыми днями разговаривают у Гамильтонов, где гостит твоя мать.

Аннабель тоже рассмеялась, весело и непринужденно. Она была очень наивным человеком, поэтому тут же рассказала незнакомцу, как все было на самом деле:

— Мне просто не хотелось, чтобы вы догадались, что я услышала ваш голос в коридоре и едва не упала в обморок.

Осознав, что именно она сказала, Аннабель испугалась и умолкла, но Гордон Паркер, перестав смеяться, вдруг улыбнулся ей обворожительной улыбкой.

— Что ж, я очень рад, что вы остались такой же естественной, какой запомнились мне. Иначе, возможно, моя длительная поездка оказалась бы напрасной.

— Что же привело вас сюда, молодой человек, кроме желания полюбезничать с моей дочерью? — с лукавой улыбкой на губах поинтересовался Уильям.

— Я здесь, потому что теперь у меня есть место у лесоторговца в Окленде и я могу обеспечивать жену. Поэтому я тогда и сбежал. Ваша мать, милая Аннабель, показалась мне человеком, который любит обращать в бегство мужчин, если им нравятся ее дочери. И на прошлой неделе у нее это почти получилось, — прямодушно заявил Гордон.

Аннабель, сердце которой едва не выскочило из груди, удивилась.

— Вы уже были здесь на прошлой неделе?

Гордон кивнул.

— Да, я ехал в Гамильтон, чтобы повидаться со своей семьей, и хотел спросить вас кое о чем важном. Тогда до моего возвращения у вас была бы неделя времени, чтобы как следует подумать над ответом…

— Вы хотите сказать, что спрашивали обо мне неделю назад?

Гордон вздохнул.

— Да, но ваша мать сказала, что вас нет дома. Я просил у нее позволения заглянуть на обратном пути, но получил весьма недвусмысленный отказ: «Не стоит, молодой человек! Не трудитесь. Моя дочь уже обещана!»

Произнося последние слова, он невольно повторил тон Марианны, и отец с дочерью заулыбались, но уже в следующее мгновение Аннабель возмутилась:

— Отец, что ты на это скажешь? Она ведь прогнала мистера Паркера!

Уильям Ч. Брэдли смущенно откашлялся:

— Позже она призналась мне и заметила, что с ее стороны это был неправильный поступок. Я должен был рассказать тебе о визите мистера Паркера, и… хочешь — верь, хочешь — нет, но я собирался сделать это сегодня, во время поездки к террасам.

— Вы едете на известковые террасы? — с восхищением в голосе спросил Гордон. Глаза его засверкали, и он мечтательно произнес: — Мне говорили о том, что они сногсшибательно прекрасны, но я никогда там не бывал. Это одно из заветных желаний, которое наверняка никогда уже не исполнится.

Аннабель бросила на отца умоляющий взгляд, и Уильям ответил ей одобрительным кивком. Покраснев, она взволнованно сказала, обращаясь к гостю:

— Мистер Гордон, позвольте пригласить вас съездить туда вместе с нами. Мы устраиваем эту поездку для наших постояльцев, и совершенно случайно в повозке есть еще одно свободное место. Это, конечно, не сравнить с путешествием в удобном экипаже, но наши постояльцы любят поездки по зеленым лесам и долинам.

Гордон Паркер смотрел на Аннабель во все глаза.

— Я вас на самом деле не стесню? — недоверчиво переспросил он.

— Только при одном условии! — строго произнес Уильям.

Аннабель вздрогнула, и Гордон бросил на него неуверенный взгляд.

— Если ты потребуешь от него, чтобы за это он больше никогда не появлялся здесь, когда вернется мама, он легко может отказаться от приглашения! — возмутилась Аннабель.

— Пусть он говорит, дитя! Мистер Паркер, на мое условие вы наверняка согласитесь с удовольствием. Просто скажите нам, что вы собирались спросить у моей дочери.

Добродушное лицо Гордона тут же залилось краской. Он глубоко вздохнул и твердо произнес:

— Мой вопрос адресован скорее вам, мистер Брэдли. Я хотел по всей форме просить у вас руки вашей дочери.

Аннабель больше не могла сдерживаться. Она мгновенно оказалась рядом с Гордоном и бросилась ему на шею.

— Да! — ликовала она. — Да, я хочу стать твоей женой!

Уильям с улыбкой наблюдал за происходящим.

— Ну, что я могу сказать на это? Пожалуй, если я откажу вам, это разобьет сердце моей дочери. — И он протянул Гордону руку. Затем достал из серванта бутылку виски и два бокала и торжественно наполнил их. От запаха Аннабель поморщилась.

— Теперь мы одна семья, милый мой Гордон. — С этими словами ее отец поднял бокал, кивнув своему будущему зятю, и оба мужчины, чуть скривившись, выпили дьявольский напиток.

Глаза Гордона светились от радости, но он вдруг встревожился:

— А что скажет ваша жена? Мне кажется, она не обрадуется, узнав эту новость. Мне… мне показалось… что я недостаточно хорош, — пролепетал Гордон.

— Молодой человек, — с подчеркнутой строгостью произнес Уильям. — Как думаешь, кто в этом доме главный? Я или моя жена?

Гордон предпочел промолчать, но, судя по всему, испытал огромное облегчение.

Аннабель прижалась к отцу и прошептала:

— Это твоя месть за Алана Гамильтона, верно?

— Глупости! — шикнул Уильям, но глаза его смеялись. Затем он обернулся к Гордону: — Теперь я твой тесть и готов тебя поддержать. Итак, у тебя есть место у торговца древесиной в Окленде. И ты хочешь забрать мою дочь туда?

Гордон кивнул.

— Так не пойдет, — коротко ответил Уильям. Заметив, что Гордон побледнел, он поспешно добавил: — А что ты умеешь делать, мальчик мой? Можешь работать с древесиной? Делать мебель, домá? Работать руками? Умеешь обрабатывать землю, собирать овощи, фрукты? Ловить рыбу?

Гордон неуверенно поглядел на своего будущего тестя, а затем ответил:

— Я родом с фермы, и мне не чужда работа со скотом и землей. Я даже могу разводить овец. В Окленде я построил небольшой домик с верандой. И всю мебель смастерил сам. Моей жене должно было бы понравиться в Окленде.

Уильям громко вздохнул.

— Я не могу отдать ее тебе, мальчик мой. Мы — я, моя жена и моя дочь — сердце нашего семейного предприятия. Без Аннабель здесь все развалится: мне с возрастом становится все тяжелее обходиться без помощников. Я не справляюсь со всеми этими поездками. Кроме того, я планирую увеличить отель, но одному браться за это страшно. И что, если мы с женой больше не сможем этим заниматься? Моя младшая дочь наверняка не возьмет отель на себя…

Едва он упомянул ее, как в комнату вихрем ворвалась Абигайль, замерла на миг, увидев Гордона, а потом пропела:

— Мистер Паркер, мой спаситель! Как мило, что вы приехали навестить меня.

Аннабель улыбнулась малышке и погладила ее кудри.

— В первую очередь мистер Паркер здесь из-за меня. Мы поженимся. Так что можешь называть его Гордон.

— Это же чудесно, Гордон, значит, ты останешься здесь навсегда?

Гордон Паркер глубоко вздохнул, а потом негромко ответил:

— Да, навсегда! Ваш отец не пускает меня обратно в Окленд, а я ее здесь не оставлю! — И с этими словами он нежно поглядел на Аннабель.

Когда на следующий день Аннабель переступила порог простого отеля на берегу озера Ротомахана, ей показалось, будто она вернулась домой. Мейбл Вейр радостно приветствовала ее.

— Как только я покажу гостям комнаты, ты должна обязательно пойти со мной в кухню и рассказать мне все последние новости из Роторуа, — шепнула она подруге. Затем поприветствовала отца Аннабель и ее сестру Абигайль, которая тут же заинтересовалась малышом. — Если хочешь, можешь немного покатать коляску по берегу озера, — предложила Мейбл Абигайль. Непоседливая кудрявая девочка не заставила себя долго упрашивать. Абигайль еще во время путешествия поняла, что сестра хочет провести побольше времени наедине с мистером Гордоном.

Аннабель с благодарностью подмигнула сестре. Сейчас ей действительно не хотелось возиться с младшей сестрой. Она буквально сгорала от нетерпения, желая поскорее поделиться с Мейбл своим счастьем. Как часто она жаловалась подруге, что хочет выйти замуж за одного-единственного человека, но он просто исчез из ее жизни. Она называла его «спасителем Абигайль». И вот теперь он здесь, а сердце колотится так же, как и при первой встрече.

— Мейбл, представляешь… — взволнованно шептала она, но подруга все еще была целиком поглощена распределением комнат. В конце концов перед ней остался только Гордон Паркер, робко попросивший ключ.

— Вы точно на сегодня записывались? Или я обсчиталась? — пробормотала она про себя.

И, прежде чем Гордон успел ответить, его опередила Аннабель:

— Нет, Мейбл, он не записывался. Гордон приехал сегодня, очень неожиданно. Он наш гость. Я ведь рассказывала тебе о нем. Это спаситель Абигайль! Найдется для него еще одна комната?

Мейбл вдруг просияла и стала перелистывать толстую книгу в кожаном переплете.

— Вам повезло! — сказала она и сняла с крючка последний ключ. — Номер «2» еще свободен. Он находится прямо рядом с твоей комнатой, Белла, — подмигнув подруге, добавила она. Мейбл была единственным человеком, который так называл Аннабель.

Аннабель украдкой пожала Гордону руку и, захихикав, предложила подруге показать ему комнату.

Едва Аннабель открыла дверь второго номера, как Гордон втащил ее за собой в комнату и обнял невесту. Обхватив ее за бедра, он хотел закружить ее по комнате, но поскольку номер был довольно узенький, то лишь крепче притянул Аннабель к себе и робко поцеловал ее. Сначала в лоб, потом в щеки, а затем и в губы.

Аннабель разволновалась. Эта страсть пугала ее. Но разве Оливия не щебетала постоянно, что поцелуй слаще рождественского пудинга? «Как это похоже на Оливию! — подумала Аннабель, поддаваясь на его ласки. — Она-то не полнеет, если думает только о еде». Нет, у поцелуев Гордона был вкус свежего многообещающего летнего утра в Роторуа — правда, без запаха серы.

И тут Гордон резко оборвал это летнее утро.

— Если будем так продолжать и дальше, то первая брачная ночь будет не такой, как положено у добропорядочных молодоженов, — простонал он.

Аннабель покраснела. Неужели он тоже подумал о том, каково было бы просто рухнуть на постель? При одной мысли об этом по спине побежали мурашки. Но она хотела быть благоразумной и радоваться предстоящей брачной ночи. Считать дни, часы, минуты.

— Давай поженимся завтра же! — восхищенно воскликнула она.

— Думаю, нам придется немного подождать. Мне ведь еще нужно съездить в Окленд и уладить свои дела, — без особого энтузиазма возразил Гордон.

Аннабель вздохнула.

— Мама всегда говорила, что приличная девушка должна быть помолвлена по меньшей мере девять месяцев, но я столько ждать не могу. Я не выдержу. И у меня есть причина выйти замуж быстрее остальных. Мне ведь уже двадцать один.

Гордон рассмеялся.

— Ты права. Девять месяцев — это слишком долго, но сейчас тебе лучше уйти. А то я снова тебя поцелую.

Аннабель подставила ему губы для прощального поцелуя, и он не смог устоять. На этот раз сладкий процесс оборвала она.

— Мне нужно пойти на кухню к Мейбл. Вот она удивится, когда узнает, что я все же нашла себе мужа.

— Ты хочешь сказать, что я — твоя последняя надежда? — с наигранной обидой в голосе поинтересовался Гордон.

— Я хочу сказать, что с тех пор, как ты перевозил нас через озеро, а я восхищалась твоей спиной, мне больше всего на свете хотелось, чтобы ты вернулся и больше никогда не исчезал из моей жизни.

Гордон еще раз крепко прижал ее к себе и пристально посмотрел в глаза.

— А я влюбился в тебя, когда этот дурацкий шиньон сполз с твоих волос.

Аннабель рассмеялась. Ей было тяжело расстаться с ним, но в конце концов победило любопытство, подталкивавшее ее к тому, чтобы узнать, как отреагирует на радостную новость Мейбл, и девушка поспешила в кухню.

Когда Аннабель вошла туда, Абигайль как раз рассказывала Мейбл о том, что Гордон Паркер, ее спаситель, теперь станет ей зятем.

— Ты маленький вредный лягушонок! Я же сама хотела рассказать! — вздохнула Аннабель и обняла Абигайль.

— А ты по-прежнему будешь любить меня или теперь будешь любить только своего Гордона? — кокетливо поинтересовалась девочка.

— При условии, что ты будешь хорошо вести себя, — рассмеялась Аннабель.

— Эй, леди, очнитесь! — велел ей неприветливый голос.

Аннабель вздрогнула. Мысленно она унеслась в гораздо более счастливые времена. «Я действительно заработалась, раз уже грежу наяву», — подумала она, пристально вглядываясь в лицо незнакомца. По спине пробежал холодок. Взгляд у него был хитрый. Больше всего ей хотелось отослать его прочь.

— Так что? Проведете меня к мисс Абигайль или мне нужно подойти к вопросу более жестко? — пролаял он.

Аннабель лихорадочно размышляла, как поскорее избавиться от этого неприятного типа. Ее решение ни в коем случае не впускать его в дом не изменилось даже тогда, когда он попытался улыбнуться. Она тут же почувствовала, что его приветливость напускная, и спросила себя, какое отношение этот мерзкий тип может иметь к ее младшей сестре.

В этот миг он дерзко сунул ногу в дверной проем.

— Кажется, вы меня не совсем поняли, милостивая госпожа. Я хочу поговорить со своей невестой. И вы не можете отрицать, что она нашла убежище у вас. Это ведь вы телеграфировали ей, чтобы она немедленно приехала. В глубине души моя Аби любит свою семью больше всего на свете. И если вы не хотите немедленно пустить меня к моей возлюбленной, тогда устройте мне встречу с вашей почтенной матушкой. Ей наверняка будет интересно узнать, какую жизнь вела ее дочь в Веллингтоне…

Сердце Аннабель колотилось словно безумное. Этот человек — жених Абигайль? Невозможно.

— Впусти уже этого малого! — раздался откуда-то резкий голос сестры.

Аннабель испуганно обернулась. За спиной у нее стояла Абигайль, лицо которой было белее мела. Аннабель отошла в сторону.

Мужчина тут же бросился к Абигайль.

— Милая моя, любимая, рада ли ты, что я пустился в столь длительное путешествие, чтобы быть с тобой? — проворковал он с каким-то опасным оттенком в голосе, бросив на Аннабель ликующий взгляд.

— Что вам здесь нужно? — ядовитым тоном поинтересовалась Абигайль.

— Ах, маленькая моя царапка, все еще злишься на меня? Я хотел поговорить с тобой.

— Так проходите. Это необязательно слушать всем, — заявила Абигайль и грубо подтолкнула его к дверям гостиной.

Аннабель колебалась. Неужели она и вправду должна оставить сестру наедине с этим мерзким типом? Нет, она ни в коем случае не станет рисковать! Она быстро догнала их, но незнакомец прошипел:

— Я сказал, наедине!

— Это мой дом, и я решаю, где мне находиться, — твердо произнесла Аннабель. Она надеялась, что он не заметит, что у нее от волнения дрожат руки.

Незнакомец расхохотался.

— Да ради бога, присаживайтесь. Впрочем, я сомневаюсь, что Аби…

— Не называйте меня Аби! Для вас я по-прежнему мисс Брэдли! — зарычала Абигайль, сжимая руки в кулаки.

— Как же я мог забыть? — иронично поинтересовался тот и, обернувшись к Аннабель, продолжил: — Итак, милостивая госпожа, я не знаю, понравится ли мисс Абигайль Брэдли, что свидетелями нашего разговора станут третьи лица. Полагаю, ей есть что скрывать, причем больше, чем мне. Поэтому было бы лучше, если бы вы вышли из комнаты! — Он махнул рукой, словно прогоняя назойливую муху.

Однако Аннабель упрямо не двигалась с места, хотя ей стало нехорошо от тревоги — женщина предчувствовала большую беду. Она попыталась встретиться взглядом с Абигайль, однако от того, что она увидела в глазах сестры, ее сердце едва не разбилось: столько в нем было грусти, подавленности и страха.

Тем не менее Аннабель каждой клеточкой своего тела ощущала, что сейчас сестра нуждалась в ее помощи.

— Аби, малышка, что бы ни сказал этот человек, я клянусь тебе, что это никак не повлияет на мою любовь к тебе. Подумай хорошенько: если тебе нужен человек, который готов помочь тебе, несмотря ни на что, я останусь здесь. Если же ты не нуждаешься ни в ком, кто мог бы поддержать тебя в разговоре с этим ужасным типом, я уйду.

— Ого, да вы человек благородный. Хотите помочь любой ценой, но там помогать не нужно. Это дело касается только мисс Брэдли и меня. Она наверняка не захочет рассказывать вам о своей чудной жизни в Веллингтоне. Разве вы не видите, что мешаете? Я хочу поговорить со своей невестой наедине, ясно вам?

Аннабель задержала дыхание, напряженно наблюдая за сестрой.

— Пожалуйста, не уходи! — прошептала Абигайль, какое-то мгновение стоявшая не двигаясь, будто ее оглушили, а затем набросилась на незнакомца, словно фурия, заколотила кулачками по его груди. — Вы мне не жених! А теперь убирайтесь! Не о чем здесь говорить. Я вас больше видеть не хочу! — Она устало обмякла и закрыла лицо руками.

— Вы слышали, что сказала моя сестра. Убирайтесь! — И в подтверждение своих слов Аннабель вскочила и распахнула дверь гостиной.

Незнакомец снова расхохотался.

— Даже если она не хочет со мной говорить, мне-то есть что ей сказать. — Он обернулся к Аннабель: — А вы, значит, святая сестра этой падшей женщины? Значит, это вам принадлежит отель? Хорошо, тогда предоставьте мне комнату!

— Вы никогда не остановитесь в этом отеле!

Аннабель снова закрыла дверь гостиной изнутри. Она не хотела, чтобы мать услышала, что здесь происходит. «Как жаль, что Гордона нет дома!» — подумала она. Ее муж уехал в Окленд, чтобы проконсультироваться с инженером по поводу строительства бани. Когда он закладывал насосы, которые должны были подавать целебную воду в две купальни, возникли проблемы. Сейчас в отеле было совсем мало постояльцев, поэтому он воспользовался возможностью и остался в городе на весь день. Аннабель лихорадочно размышляла. Как бы поступил в такой ситуации Гордон? Конечно же, он вышвырнул бы этого типа из дома. Если потребовалось бы, пустил бы в ход кулаки. Но она должна справиться своими силами.

Аннабель набрала в легкие побольше воздуха и резко произнесла:

— Немедленно покиньте мой дом! Вам здесь делать нечего. Моей сестре разговаривать с вами неинтересно. Убирайтесь! — И, чтобы придать своим словам вес, Аннабель снова указала гостю на дверь.

В ответ он широко усмехнулся.

— Хорошо, милая моя Абигайль, ты сама напросилась! Значит, твоя сестра станет свидетельницей того, что я хочу тебе сказать. Ты должна мне деньги! В конце концов, у нас с тобой было соглашение. И поэтому я подожду в этом отеле, пока ты не оплатишь свой долг. Если понадобится, то и неделю. А если будешь артачиться, я расскажу всему городу, кто ты на самом деле!

Абигайль вновь бросилась на странного типа, и на этот раз ему досталась звонкая оплеуха.

— Если вы осмелитесь поступить так, вам конец! — закричала она.

Он злобно хмыкнул, затем схватил ее за руки и прошипел:

— Не смей меня бить! Иначе горько об этом пожалеешь. Ты точно знаешь, что я никогда не угрожаю впустую. Маори даже песню могли бы об этом сложить.

Услышав эти слова, Абигайль вздрогнула и посмотрела на сестру, вдруг напомнившую ей затравленного зверька.

Аннабель уже устала смотреть на этот кошмар. Она никогда никого не била, но сейчас была исполнена твердой решимости вышвырнуть этого злодея из дома силой. Как ей всегда с восхищением говорил Гордон: «У тебя силы на двоих хватит!» Подняв руку, она подошла к нему и не стала бы колебаться ни секунды, чтобы ударить его, если бы ее не удержала Абигайль.

— Пожалуйста, не надо, он сильнее нас двоих, вместе взятых. И поверь мне, он не постесняется ударить тебя, если ему в голову не придет что-то похуже.

Сказав это, Абигайль закатала рукав платья и обнажила уродливый шрам.

— Он потушил сигару об мою руку! — бесцветным голосом произнесла она.

— Ты преувеличиваешь, это был несчастный случай! — с ухмылкой возразил незнакомец.

Аннабель испуганно отпрянула. Похоже, мужество оставило ее. Она задрожала всем телом. Никогда прежде ей не доводилось встречать настолько жестокого человека.

— Сколько денег вам нужно? — ледяным тоном поинтересовалась Абигайль.

— Триста фунтов стерлингов.

— Но вы же прекрасно знаете, что я отдала вам все, что у меня было, а на оставшиеся деньги купила билет домой. — В голосе Абигайль звучало отчаяние.

— Вот именно, ты отдала не все, ты сбежала. Поэтому мне, к сожалению, пришлось написать леди письмо, поскольку господин поверенный отказался платить хоть пенни за мое молчание. Она его бросила. Ты просто не представляешь, что творится в Веллингтоне. И в городе тебе больше показываться нельзя. Теперь, чтобы спрятаться, у тебя осталось одно только это место. Ты ведь не хочешь, чтобы здесь все узнали о твоих махинациях? Может быть, тебя поддержит семья. Вы ведь добрый человек, миссис Брэдли. Вы наверняка не захотите, чтобы престиж вашей семьи пострадал от историй, которые я могу рассказать людям о вашей сестре. И подумайте о своей больной матери!

Абигайль не могла произнести ни звука. Колени дрожали так, что она едва держалась на ногах. Она рухнула на стул и уставилась в стену.

В голове Аннабель лихорадочно проносились мысли. Мать никогда не должна узнать, что случилось с Абигайль. Чем бы ни шантажировал ее сестру этот человек, начало не предвещало ничего хорошего.

Внезапно она вспомнила о шкатулке, в которой Гордон хранил деньги, необходимые для строительства бани. Она точно не знала, сколько он отложил, но предполагала, что там несколько сотен фунтов. Может быть, отдать этому омерзительному типу сбережения Гордона, чтобы он навсегда исчез из жизни Абигайль? И сможет ли Абигайль потом спокойно жить с ними в Роторуа? Однако на этот вопрос можно будет ответить только тогда, когда она узнает мрачную тайну своей сестры. Как бы там ни было, возможно, ей придется рискнуть, зная, что добрый Гордон никогда не простит ее. Она разрушит его мечту о бане одним махом, просто запустив руку в его кассу. «Я не могу так поступить, не зная, ради чего я это делаю, — вздохнув, решила Аннабель. — Мне нужно подумать».

— Мистер, — твердо произнесла она, — вы дадите мне слово чести, что исчезнете навеки, если получите деньги?

— Договорились, — хмыкнул он и протянул руку, но Аннабель не обратила внимания на его жест. Ей не хотелось прикасаться к этому человеку. Даже ради того, чтобы скрепить договор.

— Хорошо, значит, я дам вам комнату в отеле. И вы будете вести себя, как нормальный постоялец, и, самое главное, обходить меня и мою сестру десятой дорогой. И уедете сразу же, как только получите деньги.

— Пожалуйста, Аннабель, не нужно, я не хочу, чтобы ты давала ему деньги. Я лучше сама уйду отсюда и… — слабым голосом произнесла Абигайль.

— Замолчи! — грубо перебила ее Аннабель. — Вы готовы выполнить эти условия? — строго спросила она мужчину.

Тот расхохотался.

— С превеликим удовольствием, почтенная госпожа. Мне противны и этот Богом забытый вонючий уголок, и присутствие этой шлюхи.

— Пойдемте! — велела Аннабель.

Он молча пошел за ней к небольшой конторке, где регистрировались постояльцы отеля, но не забыл при этом бросить еще один предупреждающий взгляд на Абигайль.

— Хочу попросить вас как можно больше времени проводить в своем номере, поскольку мне совершенно не улыбается встречаться с вами. Скажите, — Аннабель пристально поглядела на него, — такой человек, как вы, наверняка уже сидел в тюрьме?

И с наслаждением отметила, что лицо его побледнело, — однако длилось это недолго, он тут же нанес ответный удар.

— Этот опыт, возможно, еще предстоит повторить вашей сестре!

Возвращаясь в гостиную, Аннабель дрожала всем телом.

Абигайль сидела с несчастным видом, подперев голову руками и громко всхлипывая.

Вздохнув, старшая сестра села рядом с ней и нежно обняла ее. Еще раньше они с отцом были единственными людьми, кто мог утешить Абигайль.

— Малышка, все будет хорошо, поверь мне, — успокаивающим тоном заговорила она с Абигайль.

Сестра подняла на нее большие заплаканные глаза и наконец пролепетала:

— Мне так жаль. Я даже подумать не могла, что он поедет за мной аж в Роторуа. Я думала, что здесь я буду в безопасности. Аннабель, моя жизнь была далеко не такой безоблачной и беспечной, как я уверяла тебя в письмах. За свою мечту мне пришлось заплатить высокую цену… — Абигайль всхлипнула от отчаяния.

Аннабель нежно провела рукой по ее волосам и прошептала:

— Я знаю, малышка, я сразу все поняла. По твоим глазам я поняла, что письма были обманом. Ну а теперь рассказывай, что произошло. И что бы там ни было, ты все равно останешься моей любимой младшей сестренкой!

Абигайль была тронута до глубины души, но страх, что Аннабель не сможет сдержать обещание, если узнает правду, не оставлял ее.

Абигайль нервничала и бегала взад-вперед по маленькой комнатке в пансионе, в который раз спрашивая себя, действительно ли она может доверять Джеймсу Моргану. Конечно, во время тяжелого пути в столицу он вел себя как истинный джентльмен. Но то, что теперь он хотел помочь ей устроиться в театр, не требуя ничего взамен, настораживало ее. С другой стороны, у него, похоже, действительно были связи, поскольку он так и сыпал именами знаменитых актеров: Луиза Померой, Дэниэл Бэндмен и Блэнд Холт.

Абигайль эти имена знала только потому, что во время своих редких визитов в Роторуа Оливия всегда привозила из Окленда журналы, питавшиеся сплетнями о звездах мировой величины.

«Действительно ли моего таланта будет достаточно, чтобы стать великой актрисой? — спрашивала себя Абигайль. — И не преувеличивает ли Джеймс Морган? Вчера, прощаясь, он пообещал замолвить за нее словечко перед мистером Муром, владельцем местного театра. Хвастает Джеймс или действительно может что-то для нее сделать?»

В пользу Джеймса Моргана свидетельствовало то, что он не предпринял ни единой попытки воспользоваться ситуацией. Даже когда они ночевали на вокзале. Именно он мягко убедил ее сначала попытать счастья в Веллингтоне, нежели одной добираться до Данидина. Послушав ее пение, он заявил, что у нее талант. Абигайль не обиделась, когда он добавил: «По крайней мере вы умеете развлекать людей».

«Бывают места и похуже, чтобы остановиться и попробовать заработать денег на дорогу дальше», — думала она, открывая окно и окидывая взглядом дома Торндона — так назвал эту часть города Джеймс. Ей не терпелось наконец-то пройтись по оживленным улицам, впитывая всеми порами жизнь большого города. Даже звуки, доносившиеся в ее комнату с улицы, были не похожи на те, что можно было услышать дома, в Роторуа.

Роторуа! Абигайль решила, что об этом пока и думать нельзя. Глаза тут же наполнялись слезами, поскольку она жалела, что так поспешно уехала из родного городка, несмотря на то что Веллингтон казался ей чудесным. Уже сидя в карете, она решила, что нужно было все-таки довериться отцу. Уильям Ч. Брэдли никогда не допустил бы, чтобы его любимую младшую дочь вышвырнули из дома. Возможно, он даже объяснил бы ей в своей спокойной манере, что тогда произошло в Данидине.

Абигайль торопливо провела рукавом по глазам. «Только не плакать!» — напомнила она себе. И не думать о Патрике! Каждый раз, представляя свои ладони на его прохладной коже и вспоминая об охватившей ее страсти, с которой они отдались друг другу на белом песке Мокоиа, девушка начинала изнывать от тоски по нему. Не может быть, чтобы они никогда больше не увиделись. Она ведь любит его. «Почему же, черт побери, он просто не поехал со мной?» — в который раз спрашивала она себя.

Джеймсу Моргану она ни словом не обмолвилась о том, что заставило ее уйти из дома, хотя он несколько раз пытался расспросить ее об их отношениях с Патриком О’Доннелом.

Конечно, она то и дело задавалась вопросом, не сесть ли в ближайший экипаж и не вернуться ли обратно, но разве мама не прогнала ее из дома? Кроме того, была еще одна причина, удерживавшая ее здесь: мурашки, которые бежали по коже при мысли о том, что ей, возможно, все-таки удастся найти свое счастье в большом мире театра.

Стук в дверь оторвал ее от размышлений. В комнату нерешительно вошел Джеймс. Девушка осознала, что, если смотреть на него как на милого попутчика, а не как на ненавистного молодого человека, за которого мать непременно хотела выдать ее замуж, он не кажется таким уж ужасным. Среднего роста, с темными волосами и угловатым лицом, Джеймс был вполне привлекательным молодым человеком. Одежда его свидетельствовала о хорошем вкусе, а безупречное поведение все больше и больше поражало Абигайль.

— Добрый день, мисс Брэдли, надеюсь, вы немного отдохнули с дороги. Простите, что я так поспешно поселил вас в этой скромной комнатке. Я постараюсь как можно скорее найти другую, — извиняющимся тоном произнес Джеймс.

— Если вы хотите сказать, что я должна переехать в ваш дом, то вынуждена вас разочаровать. Этого я делать не собираюсь, — упрямо ответила она.

— Не беспокойтесь! Могу вас заверить, что этого не произойдет, — быстро ответил он, и Абигайль удивилась тому, что, говоря это, он улыбался. — У меня для вас хорошие новости. Мне удалось получить для нас с вами приглашение на сегодня в дом мистера Уолтера Мура и его супруги. Мой отец дружит с импресарио. Мистер Мур уже предвкушает встречу с вами. Через час. Однако позвольте спросить: вы собираетесь на ужин в дорожном костюме?

Абигайль залилась краской.

— Конечно нет! — фыркнула она и резко велела ему выйти из комнаты.

Громко хлопнув дверью у него за спиной, она открыла дорожный чемодан и выудила оттуда розовое отрезное платье. Перед глазами сразу же встали воспоминания о том, как она снимала его для Патрика. Как оно беззвучно скользнуло на теплый песок, а она осталась перед ним в одной сорочке. Почувствовала, как кожу обжигает его любящий и в то же время жадный взгляд. Желание быть с ним нахлынуло с такой силой, что стало больно. «Ничего не поделаешь, — подумала она, — другого у меня нет». Девушка переоделась, отбросив в сторону ставшие незабываемыми воспоминания. Оценивающе оглядела себя в полуслепом зеркале и надела шляпку в тон, идеально гармонировавшую с ее светло-русыми волосами.

— Так выглядит восходящая звезда театра, — пропела она, обращаясь к своему отражению в зеркале. «Это начало новой жизни, жизни в большом городе, о которой ты иногда мечтала по ночам в Роторуа», — решив забыть о прошлом, убеждала себя девушка. Но взгляд все равно упрямо останавливался на платье, и по щеке ее скатилась крупная слеза. Тоска по Патрику О’Доннелу была болезненной. Если бы три дня назад она могла предположить, как сильно будет тосковать по нему, то, скорее всего, не пустилась бы в это утомительное путешествие. Сначала экипажем в Гамильтон, потом по железной дороге на юг, а после снова экипажем. «Он наверняка поселил бы меня у себя, если бы я сказала ему правду». Душу Абигайль раздирала боль вкупе с некоторой долей радостного предвкушения того, что ей предстояло. «Покончим с сентиментальными слезами! — велела она себе. — Ты собираешься попытать счастья, так что улыбайся!»

И с сияющей улыбкой она вышла в мрачный коридор, где нетерпеливо расхаживал взад-вперед Джеймс Морган. По его взгляду она поняла, что он слышал, как она всхлипывала за дверью.

— Мисс Брэдли, я…

Но Абигайль резко перебила его:

— Пойдемте, мистер Морган! — И тут же кокетливо прощебетала: — Думаю, в таком виде вы можете показаться со мной на людях.

Абигайль вдруг оборвала свою исповедь и погрузилась в мрачные размышления.

Аннабель не осмеливалась требовать от нее продолжения истории. Конечно же, ей очень хотелось узнать, когда в игру вступил этот незнакомец. В конце концов, должна же она узнать, ради чего принесет в жертву мечту Гордона.

Абигайль вела себя отрешенно, а потом вдруг спросила:

— А, кстати, чем занимается Патрик О’Доннел?

Аннабель ничего не боялась так, как момента, когда однажды сестра спросит о нем. Его судьба потрясла всех в Роторуа.

— У него все хорошо, — солгала она.

— Ах, Аннабель, актриса у нас в семье одна, и это я. Ты никогда не умела притворяться. В твоих глазах написано, что ты лжешь, чтобы защитить меня от неприятной правды. Что с ним? Он… — Абигайль не договорила, не осмеливаясь произнести страшных слов.

— Нет, он жив. Но его жена, она… Она умерла, и он остался один с ребенком на руках.

— У него есть ребенок?

— Да, девочка. Милая малышка. Единственное его утешение, хоть… — Аннабель запнулась.

— Аннабель, скажи мне правду! Что случилось с его женой? Ты ведь явно пытаешься отвлечь меня от чего-то.

Аннабель смущенно уставилась в пол. Абигайль не обманешь. Женщина колебалась. Со дня внезапной смерти Джун О’Доннел по Роторуа бродили самые невероятные слухи. Однажды Абигайль все равно узнает.

— Его жена убила себя! — наконец ответила Абигайль.

— Боже мой. Кто она вообще была?

— Джун Фуллер, дочь нашего доктора. Он женился на ней, когда со времени твоего исчезновения прошел год. Она была моей подругой. Вечером накануне свадьбы она пришла ко мне и попросила совета. Излила мне душу и высказала предположение, что он все еще любит тебя, но не может простить тебе побега. И еще сказала, что Патрик просто хочет иметь семью и только потому собирается жениться на ней, милой Джун. Если бы я знала, что она сойдет с ума от этой неразделенной любви, я никогда не стала бы советовать ей выходить за него замуж.

— Ты думаешь, он не любил ее?

— Он никогда не переставал любить тебя. Джун до последнего надеялась, что однажды он забудет о тебе, но все эти годы ее надежды были напрасны. Патрик всегда был с ней мил, но Джун чувствовала, что место в его сердце занято, несмотря на все годы брака и общую дочь. И не смогла больше жить с этим. Хуже всего было то, что тело матери нашла маленькая Эмили. Джун бросилась в воду неподалеку от нашего отеля.

— Это все я виновата, — измученным голосом произнесла Абигайль.

— Нет, ты ни при чем. Она с самого начала знала, что он никого и никогда больше не любил. Если ты и должна сожалеть, то только о том, что бросила тогда его и нас так внезапно. Отец часто говорил о тебе, мать не проронила ни слова. Было жутко. Она даже от нас пыталась требовать, чтобы мы не произносили твоего имени. Но мы не слушались.

«Она прогнала меня из дома, словно шелудивую дворнягу», — с горечью думала Абигайль. На мгновение ей захотелось рассказать Аннабель всю правду о том страшном дне, но затем мысли ее снова вернулись к Патрику О’Доннелу.

— Может быть, мне навестить его? — спросила Абигайль, обращаясь больше к самой себе.

— Лучше не надо! О семье сейчас заботится сестра Джун, Гвендолин. Она вдова, и мы все надеемся, что она сможет стать матерью девочке и что все снова будет хорошо, — словно выстрелила Аннабель.

От такого ответа Абигайль стало больно, хотя в глубине души она знала, что Аннабель права. Своим визитом к Патрику она лишь разбередит старые раны.

Полный страдания взгляд сестры не ускользнул от внимания Аннабель.

— Аби, прошу, пойми меня. Патрик О’Доннел заслужил свое счастье. Сестра Джун отлично приспособлена к жизни, за все берется с присущей ей практичностью. Ему это наверняка поможет наладить жизнь. А если ты снова напомнишь о себе, кто знает, сумеет ли он пережить это…

— Я знаю, ты хочешь как лучше, — простонала Абигайль. — Я не гожусь ему в жены. Я из другого мира и совершила много ошибок… — Запнувшись, она погрузилась в задумчивое молчание.

«Может быть, стоит сейчас спросить о незнакомце? — вдруг подумала Аннабель. — Я обязательно должна узнать, чем он ее шантажирует. Иначе я не смогу взять деньги Гордона». Додумав эту мысль до конца, она вдруг устыдилась собственной жадности. Что бы ни скрывала от нее Абигайль, она остается ее младшей сестренкой, которая, без сомнения, попала в большую беду. Аннабель должна помочь ей, причем без всяких условий. Так, как поступала всегда. Но нельзя говорить ей, откуда эти деньги. Зная Абигайль, женщина предполагала, что сестра откажется принять их.

— Слушай, Абигайль, я достану деньги, чтобы ты могла оплатить свой долг этому парню.

— Но я ему ничего не должна, — вдруг взволнованно возразила Абигайль. — Он просто дешевый вымогатель, начисто лишенный совести!

— Я кое-что скопила, пусть забирает, — солгала Аннабель, доставая из серванта шкатулку Гордона. Выложила деньги на стол, пересчитала. Там было ровно триста двадцать фунтов. Значит, достаточно, чтобы прогнать этого типа из Роторуа, пока он не наделал беды.

Абигайль с грустью смотрела на сестру.

— Нет, я не могу это принять, во всей этой истории виновата я одна. Ты и раньше всегда помогала мне, но тогда я была ребенком. Сейчас я уже взрослая. И если ты хочешь помочь мне, то лучше выслушай сначала то, что знает обо мне он.

Аннабель страстно возразила ей.

— Что бы ты ни натворила, ты моя сестра! — воскликнула Аннабель. — И я не хочу, чтобы этот человек давил на тебя.

— Я лучше уйду, чем лишу тебя сбережений, — вздохнула Абигайль.

— Аби, я знаю, что у тебя доброе сердце. Что бы ни собирался сделать против тебя этот тип, не может быть, чтобы тебе пришлось стыдиться.

— Не говори так, дорогая сестра! Я совершила нечто непростительное, хотя, если честно, меня вынудили это сделать. И я стала именно той, кем пророчила мне стать мама: падшей женщиной!

Ароха бросила сердитый взгляд на опустевшую наполовину бутылку виски, стоявшую на ночном столике, а затем стала будить Абигайль. Та заворчала и перевернулась на другой бок.

— Мисси, вы велели разбудить вас. Вы забыли, что собирались давать представление в этом цирке? — Судя по тому, как Ароха произносила слово «цирк», она считала эту разновидность театра не очень серьезной.

Постаревшая маори не упускала ни единой возможности продемонстрировать Абигайль, что работала в гораздо более изысканном доме и не уважает жизнь Абигайль в роли любовницы богатого человека. Не упускала она возможности подчеркнуть и то, что предпочла бы работать в доме мистера Джеймса и его супруги Мэри.

Тем не менее у маори, категорически не принимавшей образ жизни мисс Брэдли, было золотое сердце. Она окружала Абигайль вниманием и заботой, хотя управляла домом сурово: заставляла молодую женщину есть три раза в день и постоянно напоминала удобно устроившейся актрисе о других ее обязанностях.

— Мисси, уже пора! — повторила Ароха и потянула за одеяло.

Абигайль постепенно стала приходить в себя и первым делом схватилась за гудевшую с похмелья голову.

— Сами виноваты! — ругалась Ароха. — Это дьявольское зелье однажды убьет вас. Что только ни делали ваши белые сестры, чтобы мужчины не поддавались пьянству, а теперь вот и женщины начали пить!

— Я выпила всего бокал, — возмутилась Абигайль, но Ароха только рукой махнула.

— Вы всегда так говорите. А я вам вот что скажу: если мистер Морган заметит, он будет очень зол.

— Пусть своей жене замечания делает, не мне. Я свободна, милая моя, — упрямо заявила Абигайль и стала медленно сползать с кровати.

Ароха энергично покачала головой.

— Не думайте о себе слишком много! Вы так же зависимы от него, как и бедная миссис Мэри. Она очень добрая женщина. Если бы она знала, что ее муж каждый четверг проводит у вас… Ах, бедняжка! Это наверняка он виноват, что у них нет детей. Это наказание за то, что он ее обманывает!

Абигайль невольно вздрогнула, когда простодушная Ароха заговорила о детях. Несмотря на гудящую голову, воспоминания о кошмаре встали перед глазами так, словно это было вчера. Тогда, пять лет назад, Джеймс заставил ее избавиться от ребенка. В то время он еще думал, что Мэри подарит ему необходимых наследников. И ни в коем случае не хотел иметь бастарда. С тех пор Абигайль не забеременела ни разу. Тогда же она потеряла работу у мистера Мура, поскольку несколько недель провалялась в постели.

— Да, да, милая и добрая миссис Мэри Морган, — усмехнулась Абигайль. — Настоящая леди!

Ее ужасно злило, что Ароха с таким благоговением относится к жене Джеймса. Сам он никогда о жене не упоминал. Этого потребовала от него Абигайль, чтобы защитить свою и без того израненную душу. Для нее миссис Морган просто не существовала. Однако иногда эта женщина прокрадывалась в ее сны и молча стояла над душой с немым укором в глазах: зачем ты так со мной поступаешь?

Один-единственный раз Абигайль видела эту утонченную леди со сцены. Это было на ее первом спектакле, когда она, исполняя роль Джульетты, должна была принять сонное зелье из рук Лоренцо. Она бросила еще один, последний страстный взгляд на публику, уже сжимая в руках бутылочку, когда заметила рядом с Джеймсом его супругу. Она не могла сказать, что эта женщина со светло-русыми, как и у Абигайль, волосами некрасива, но в ее внешности не было ничего особенного. Однако это же можно было сказать и об Абигайль, когда она рухнула на сцене, делая вид, что лишилась чувств.

Актриса вздохнула. Ей не хотелось больше вспоминать о том вечере, да и о потерянных годах в роли любовницы женатого мужчины. Она не хотела этого, но делала. Ее мысли и чувства жили сами по себе, пока она одевалась на прослушивание. Она перестала питать ненависть к Джеймсу, как это было пять лет назад. Нет, теперь он стал ей безразличен. А ведь когда-то она даже полюбила этого человека — узнав, что в ней растет его ребенок. И любила до того самого дня, когда он вынудил ее избавиться от плода. При воспоминании о случившемся Абигайль стало настолько дурно, что ей пришлось опереться на стол. «Только бы не стошнило!» — испугалась она. Однако ей было тяжело удержаться, потому что перед глазами пронеслись картинки, похожие на кошмарный сон. Грязный моряк, которому Джеймс хорошо заплатил, чтобы он отвел ее в тот жуткий дом, его железная хватка, угрозы, вылетавшие из грязного рта, заскорузлая грязь у той отвратительной старухи, внезапная боль, много крови…

Абигайль постепенно пришла в себя, поднялась и глубоко вздохнула, однако прошлое не отпускало ее, и она все больше и больше погружалась в болото воспоминаний. Ей казалось, что все это было только вчера. День, когда она хотела убить Джеймса… Мужество все-таки оставило ее, и она в конце концов открыла для себя виски и его целительное воздействие. Когда спустя много месяцев Джеймс впервые снова влез к ней в постель, она отбивалась руками и ногами. Тогда он взял ее силой. Поначалу она пила только по четвергам. Понемногу, чтобы он не заметил, но достаточно, чтобы можно было переносить его близость. Однако постепенно она стала пить каждый день, и ей уже было все равно, заметит ли это Джеймс.

После той ночи он, видимо терзаясь угрызениями совести, заказал для нее постройку дома побольше. На самой вершине холма, с видом на гавань и огромным садом. Вот только зачем ей вся эта роскошь, если у нее больше не было возможности принимать гостей? К ней давно перестали заходить коллеги по театру. Друзей у нее не было, потому что Джеймс Морган опасался, что она может подружиться с кем-то, кто знаком с ним или его семьей. А с тех пор как Джеймс стал депутатом парламента, опасения, что его отношения станут предметом для сплетен, усилились. И его попытки сохранить тайну, судя по всему, увенчались успехом. Даже у портнихи, в этой веллингтонской кухне слухов, замолкали разговоры, когда туда врывалась Абигайль, чтобы заказать себе новое платье. А это что-то да значило. В салоне мод Абигайль знали как «молчаливую актрису», имевшую склонность к самым дорогим моделям, а не как любовницу мистера Джеймса. В своих роскошных нарядах она прогуливалась потом в саду, попивая шампанское. И только когда шампанского уже не хотелось, женщина принималась за виски.

— Вам нужно еще что-нибудь? — спросила Ароха, отрывая Абигайль от размышлений. И, бросив взгляд на опухшее лицо молодой женщины, добавила: — Мисси, мисси, если вы не перестанете делать это, то разрушите всю свою красоту!

Абигайль предпочла пропустить это предупреждение мимо ушей и ответила с вызовом:

— Да, закажите карету и пошлите ее, пожалуйста, к зданию парламента!

Ароха, уловив в голосе Абигайль опасные нотки, посмотрела на нее вопросительно:

— Вы ведь не собираетесь ехать в парламент, чтобы скомпрометировать мистера Джеймса?

— Хорошая идея! Не смотрите на меня с таким ужасом! Это я приберегу на потом. А пока я всего лишь хочу передать господину депутату письмо с кучером…

— Не делайте этого, — поспешно перебила ее Ароха.

— Ну почему же? Сегодня четверг, — упрямо возразила ей Абигайль. — В письме будет написано, что ему следует отказаться от визита ко мне. Я не хочу принимать гостей. Особенно его. Было бы смешно, если бы у меня была зависимость от него. Ее нет. Я одна буду решать, хочу я его принимать или нет! А мне слишком плохо, чтобы встречаться с ним. Думаю, если он придет, меня просто стошнит!

— Мисси, пожалуйста! Я бы поняла, если бы вы попросили его о том, чтобы он вообще больше не приходил. То, что он делает с вами, просто недостойно.

Абигайль удивленно уставилась на Ароху. Никогда прежде маори не говорила, что сочувствует ей из-за ситуации, в которой она оказалась.

— Деточка, если хотите спастись, уходите. Подальше от него. Вы же хороший человек. У вас большое сердце, мисси, но вы позволили ему соблазнить вас и посадить в золотую клетку. Неужели у вас нет семьи? Неужели вы не можете вернуться домой? Уходите, пока еще молоды, пока это дьявольское зелье не погубило вас. Но ваша задумка с письмом не поможет. Вы не должны так поступить! Если письмо попадет в чужие руки, мистеру Джеймсу, как депутату, придет конец.

— Я его не выбирала! — возмущенно ответила Абигайль, не желая признавать, что маори во всем права. Ей не хотелось смиряться с неудобной правдой.

— Женщинам вообще нельзя давать право голоса, — упорствовала Ароха.

— Вы будете делать то, что я скажу! Я не хочу его сегодня видеть. Ясно? — Абигайль упрямо села за письменный стол и написала записку, которую вручила Арохе со строгим лицом. — И велите кучеру передать его только лично в руки мистеру Джеймсу!

— А я повторю, что вы совершаете большую глупость! Это ничего не изменит! — прорычала Ароха и неохотно взяла письмо.

— И закажите мне вторую карету, Ароха. Мне нужно быть на прослушивании в мюзик-холле!

— О, о! — заметила маори, окинув критическим взглядом сизо-голубое платье, опасно обтягивавшее бедра Абигайль.

— Я же говорила вам, что есть три раза в день для меня слишком много!

— А я думаю, что это трех бокалов виски слишком много, — проворчала Ароха, но у Абигайль был хороший слух.

— Вы хуже Джеймса!

— Надеюсь, что скоро он уничтожит ваши бутылки!

Абигайль решительно открыла початую бутылку, стоявшую на ночном столике, сделала большой глоток, потом еще один и спрятала виски под кроватью.

Аннабель молча пододвинула деньги через весь стол к Абигайль. Глаза ее покраснели от слез, пролитых во время рассказа сестры. Она взяла Абигайль за руку и сочувственно сжала ее.

— А ты иногда еще вспоминаешь этого Джеймса?

Абигайль глубоко вздохнула.

— Если честно, то нет. Может быть, ты не поверишь мне, но мои воспоминания о нем уже настолько расплывчаты, что я с трудом вспоминаю его лицо. И, несмотря на все, что сделал со мной Джеймс Морган, мне жаль, что этот мерзкий демон разрушил его жизнь и жизнь его жены. Бедная женщина не сможет радоваться жизни, зная, что ее брак с самого первого дня был построен на лжи. Теперь мы все трое стали жертвами этой злосчастной связи.

Абигайль энергично передвинула деньги обратно.

— Я поеду в Данидин и попытаюсь чем-то заняться там. Наверняка удастся устроиться в какой-нибудь театр. Я не хочу, чтобы из-за меня ты разрушила мечту Гордона. Думаешь, я не знаю, что это его деньги? Ты писала мне, что он копит на баню. Я очень тронута тем, что ты готова обокрасть его ради меня. Но я должна избавиться от этого шантажиста самостоятельно.

— Нет, я не позволю тебе этого сделать. Тебе не придется снова бежать!

Сестры настолько увлеклись разговором, что не услышали, как хлопнула дверь, и вздрогнули, услышав голос Гордона:

— Бежать? От чего же?

— Гордон? — в один голос воскликнули они.

Взгляд мужчины упал на лежавшие на столе деньги, потом он увидел пустую шкатулку.

— Что это значит? — бесцветным голосом поинтересовался он.

— Ничего! — поспешно ответила Абигайль. — Аннабель просто хотела показать мне, сколько ты скопил, прежде чем я уеду.

— Ты уезжаешь?

Абигайль молча кивнула.

— Это неправда! — энергично возразила Аннабель. — Абигайль шантажирует кошмарный тип, и, если она не даст ему триста фунтов, он расскажет матери и всему городку нехорошие вещи о ее жизни в Веллингтоне…

— Я позволила содержать себя женатому депутату, жена которого… — начала Абигайль.

Гордон резко перебил ее:

— Ничего не хочу знать! Меня не касается, чем он тебя шантажирует. Значит, вы хотите заткнуть рот этому типу заработанными мною в поте лица деньгами?

— Пожалуйста, Гордон, мне очень жаль… Но я не могу допустить, чтобы Аби шантажировали, поэтому, растерявшись и не зная, что делать, взяла твои деньги. Я понимаю, это было неправильно, — подавленным голосом произнесла Аннабель.

— Ты права. Это была плохая идея.

— Гордон, пожалуйста, не упрекай Аннабель! Она сделала это ради меня, но я уже ухожу. Я уйду прежде, чем этот тип поймет, что я сбежала. Я никогда бы не взяла твои деньги. Положи их назад, Гордон!

— Аннабель, ты слышала, что сказала твоя сестра! Пожалуйста, положи деньги на место и как следует закрой шкатулку.

— Но, Гордон, мы ведь не можем бросить ее на произвол судьбы! — в слезах воскликнула Аннабель.

— А кто сказал, что мы бросим ее на произвол судьбы? Конечно, мы поможем, и, конечно же, она никуда не поедет. Но давайте рассуждать здраво! Положишь вымогателю палец в рот — он и руку откусит, и тебя уничтожит. Если ты, Абигайль, подчинишься его требованиям, тебе конец, поверь мне.

— Но что же нам делать? — испуганно спросила Абигайль.

— Прогнать его, да так, чтобы он никогда не вернулся.

— Гордон, он опасен! — С этими словами Абигайль закатала рукав платья и показала ему шрам. — Ты только посмотри, что он мне сделал. Затушил сигару об мою руку.

— Он за это ответит! Сейчас я как раз в таком настроении, чтобы преподать ему урок, который он долго будет помнить! — воскликнул Гордон и решительно добавил: — Где этот тип?

— В седьмом номере, — прошептала Аннабель.

— Пожалуйста, Гордон, не делай этого! — взмолилась Абигайль, но он уже бросился к двери.

Абигайль побледнела и умоляюще посмотрела на сестру.

— Пожалуйста, верни его! — попросила она.

— Но, Аби, он прав. Если кто-то и может обратить этого типа в бегство, так это Гордон.

— Вот именно. Он силен, как медведь, он может раздавить этого червяка. Точно как отец! Я боюсь, что он… Я хочу сказать… А потом с ним будет то же самое, что с отцом, и он будет винить себя…

В этот миг сверху раздался голос матери:

— Долго мне еще звать? Почему никто не идет? Я умираю от жажды! И что там внизу за крики?

Но Аннабель не реагировала, лишь пристально смотрела на сестру.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего!

— Абигайль, что ты хотела этим сказать?

— Пусть немедленно кто-нибудь придет! — снова закричала мать.

— Мама, сейчас! — Аннабель повернулась к сестре и прошептала: — Почему отец винил себя?

В этот миг в коридоре появилась Пайка. Осознав, что сейчас, судя по всему, не самое лучшее время, чтобы узнать у Аннабель о новых распоряжениях, девушка решила поскорее уйти. Но требовательный голос, доносившийся сверху, заставил ее вздрогнуть.

— Черт побери, неужели никто подойти не может?

Аннабель попросила Пайку быстро отнести ее матери стакан воды. Едва девушка бросилась в сторону кухни, как Аннабель снова принялась за сестру. Она поняла, что Абигайль что-то недоговаривает.

Абигайль глубоко вздохнула, потащила сестру обратно в гостиную и неохотно произнесла:

— Судя по всему, в Данидине отец ввязался в какую-то драку и его противник в той драке был убит. Поэтому мы и уехали из города под покровом ночи.

— Боже мой, это было в тот день, когда один жуткий тип очень странно заговорил со мной по дороге к дому. Откуда ты знаешь, что отец убил его?

Абигайль коротко рассказала сестре о шарманке и газетной статье. И о суровых словах матери. Она заставила Аннабель поклясться, что та не скажет о том, что ей известно о родителях, даже Гордону, не говоря уже о матери. А потом поспешно оборвала сама себя и пробормотала:

— Мы должны помешать Гордону, иначе он может случайно раздавить его, как клопа.

И обе тут же бросились к комнате, где Аннабель поселила вымогателя. Еще в коридоре они услышали грохот и крик.

Когда Аннабель распахнула дверь, она едва не лишилась дара речи от представшей перед ее глазами картины. Она успела увидеть, как Гордон разбил стул о голову шантажиста. Худосочный мужчина пошатнулся, обмяк, будто мешок с мукой, и рухнул на пол, где и остался лежать неподвижно. Гордон смеялся, потирая руки.

— Он мертв? — пролепетала Абигайль.

— Еще чего! Просто немного поспит. — Гордон ликующе улыбнулся.

— А если он все же мертв? — испуганно поинтересовалась Аннабель.

В этот миг шантажист негромко застонал и схватился за голову. Гордон встал над ним, широко расставив ноги, и рявкнул:

— Ну что, с тебя уже хватит, воришка, или хочешь еще? — И в подтверждение своих слов поднял кулак.

— Нет, нет, достаточно! — Мужчина поспешно закрыл лицо руками, защищаясь. — Произошло ужасное недоразумение, я не хотел сделать мисс Брэдли ничего плохого, я…

— Ах, вот как, ничего плохого? — прошипел Гордон. — А ожог у нее сам по себе образовался, да?

Сестры испуганно вцепились друг в друга, а шантажист молча поднялся с пола. Он пошатывался и, казалось, вот-вот был готов снова рухнуть на пол, но удержался, схватившись за изголовье кровати. Один глаз у него опух, вокруг него расплывался синяк.

— А теперь вон из моего дома! — прорычал Гордон, с силой наподдав мужчине под зад. Вымогатель налетел на стену, застонал и промчался мимо сестер с максимально возможной в его состоянии скоростью.

Гордон пошел за ним на улицу.

— Исчезни! И не смей больше появляться в долине гейзеров! Если я не дай боже узнаю, что ты говорил здесь с кем-то, то найду тебя быстрее, чем тебе того хотелось бы! — кричал он ему вслед, а затем, довольный, обернулся к сестрам: — И ради этого ничтожества я должен был пожертвовать своей баней? Никогда! Думаю, мы больше не увидим этого типа. Кстати, как его звали-то?

— Герберт Хантер, но, скорее всего, это фальшивое имя, — ответила Абигайль, несказанно удивленная, что с этим кошмаром покончено. — Гордон, чем я могу тебе отплатить?

Тот задумчиво почесал бороду.

— Ты умеешь обращаться с гвоздями и молотком?

Абигайль кивнула, хотя в жизни не держала в руках молотка.

Гордон усмехнулся.

— Лучше не надо. Не женское это дело. Но, возможно, ты смогла бы в день открытия бани сыграть на фисгармонии с Патриком О’Доннелом в четыре руки?

Аннабель тут же укоризненно поглядела на мужа, но тот ничего не заметил. Не обратил он внимания и на то, что у Абигайль покраснели щеки, поскольку все отвлеклись на чудесное пение, доносившееся из открытого окна.

— Боже мой, нужно посмотреть, как там мама! — виновато воскликнула Аннабель. — Я послала к ней Пайку. Мама замучает бедное дитя. Она не любит чужих, особенно маори. И зачем она поет? Мама терпеть не может, когда кто-то поет! Это ни к чему хорошему не приведет! — Аннабель развернулась на каблуках и бросилась в дом.

Пайка пела настолько грустную песню, что Аннабель почувствовала, как в горле появился комок. Она не могла просто ворваться туда и прервать эту проникновенную песню. С каждым словом песня все больше и больше очаровывала Аннабель, и вдруг ей показалось, что она летит над озером Роторуа на крыльях. Все стало маленьким и незначительным. И только этот голос заполнял собой сердце Аннабель. Тихо, очень тихо она начала подпевать, подхватив незнакомую мелодию. И только с последним звуком Аннабель очнулась от оцепенения. Она стояла под дверью комнаты матери и подслушивала. Женщина молча обругала себя за это. Ведь она пришла защитить юную маори!

Женщина, не колеблясь, вошла в комнату и не поверила своим глазам. Пайка гладила по волосам ее спящую мать. Аннабель ужасно испугалась. Если мать проснется, будет невероятный скандал. Если Марианна и ненавидела что-то больше, чем пение в ее присутствии, так это прикосновения незнакомцев.

Увидев хозяйку, Пайка улыбнулась, но Аннабель знаком велела ей немедленно выйти из комнаты. Пайка осторожно убрала руки с головы старой женщины и хотела встать, когда Марианна прошептала:

— Пожалуйста, не уходи! Останься со мной. Ты такое милое дитя! И такая мягкая. Просто фея среди всех этих грубых людей. Скажи моей дочери, что я велела, чтобы с этого дня за мной ухаживала ты! Ты будешь читать мне истории и петь перед сном… — С этими словами женщина открыла глаза и одарила маори Пайку своей самой милой улыбкой.

Аннабель показалось, что ее ударили обухом по голове. Это было просто немыслимо! Она вышла из комнаты, не замеченная матерью. Вообще-то, она нужна была в кухне, но заниматься сейчас повседневной работой не могла. Слишком много всего произошло на протяжении последних нескольких часов. Все казалось слишком невероятным. Ее отец был убийцей? Ее сестра на протяжении многих лет была любовницей женатого мужчины? Мужчины, который отнял у нее ребенка? Аннабель не могла успокоиться, задаваясь вопросом, сколько времени сможет хранить собственную тайну. Руки дрожали. От охватившего ее волнения могло помочь лишь одно: нужно выплыть на середину озера, а потом пристать к одинокому берегу, где можно будет побыть наедине с собой и своими мыслями.

Взяв в кладовой удочку с тяжелой леской, которой она пользовалась для ловли рыбы, Аннабель отправилась к причалу. По пути она сетовала на несправедливую судьбу. Почему ни ей, ни Абигайль не было позволено сохранить детей? И почему Оливии, которая думает только о себе, Бог даровал двоих? Но Аннабель тут же стало стыдно из-за таких злых мыслей.

На причале она встретила Абигайль.

— Можно мне с тобой? — умоляющим голосом поинтересовалась сестра.

— Как хочешь, но смотри, не распугай мне форель!

— Нет, я буду нема как рыба, — пообещала Абигайль, и обе невольно рассмеялись.

— Ты можешь поплыть в сторону острова? — попросила Абигайль. В ее голосе была такая мольба, что Аннабель, изначально направлявшаяся к пляжу, изменила курс и молча погребла в сторону Мокоиа.

— Ты уже ступала на берег острова? — спросила Абигайль.

Аннабель покачала головой.

— Все еще боишься душ умерших?

— Возможно.

Они не произнесли больше ни слова, пока не подплыли к берегу.

Узнав берег и вечнозеленое дерево пурири, Абигайль испугалась. И особенно разволновалась, увидев одинокого мужчину, сидевшего на песке и смотревшего на воду.

— Патрик! — прошептала она. — О, Патрик!

Но прежде чем Абигайль успела подать ему знак, Аннабель быстро принялась грести прочь, пока Патрик не скрылся из виду и не исчезла опасность их встречи.

Роскошная баня отеля «Похуту», которую Гордон выстроил в виде павильона в стиле Тюдоров, была готова как раз к смене столетий. Женщины взяли на себя обстановку обеих купален и массажной комнаты, и оказалось, что фантазия Абигайль не знает границ: здесь — картину на стену, там — статую, чтобы оживить уголок, а тут — еще одну вазу. Аннабель и Пайка очень веселились, глядя на попытки Абигайль обставить ванные комнаты, как гостиные. Но все они провели за работой немало чудесных часов.

Пайка до сих пор улыбалась, вспоминая вчерашний беззаботный день. Мисс Абигайль смешила их забавными историями из жизни веллингтонского театра. Миссис Паркер тоже наконец-то снова смеялась от души. Было бы здорово, если бы и их мать приняла участие в празднике по случаю открытия. Тем более что и третья сестра, миссис Оливия, которую Пайка знала только понаслышке, к всеобщему удивлению, объявила о своем приезде. Уже не первый день сердце Пайки едва не выпрыгивало из груди при мысли, что она вновь встретится с Дунканом.

— Дитя мое, ты о чем-то мечтаешь? — мягко поинтересовалась Марианна.

— Да. Я как раз думала о том, что по случаю такого праздника вы встанете и отметите его вместе с нами.

— В инвалидной коляске? — желчно переспросила Марианна.

Пайка вздохнула.

— Все же лучше, чем лежать здесь, наверху, в склепе из матрацев, — вырвалось у нее. — Ой! — Она испуганно закрыла рот рукой.

— Кто это сказал? Это ведь не твои слова, дитя мое. Это мои дочери так говорят?

Пайка предпочла промолчать; ей не хотелось разрушать добрые отношения с миссис Брэдли. Она от всей души любила пожилую леди. И только отношение леди к дочерям удручало Пайку. Добрая Аннабель ничем не могла угодить своей матери. Но почему Марианна отказывается обнять свою младшую дочь после одиннадцати-то лет? Абигайль жила в отеле вот уже десять месяцев и была самым веселым и приветливым человеком из всех, кого знала Пайка. Конечно, она слышала в кухне от старой Руии, что Абигайль сбежала из дома еще в юности, но разве это повод вести себя настолько непримиримо?

— О чем ты думаешь, дитя мое? — поинтересовалась Марианна, пристально глядя на нее.

— Ах, ни о чем.

— Я ведь чувствую, что тебя что-то заботит. Если я могу помочь тебе, говори прямо.

Пайка помедлила, а затем собрала в кулак все свое мужество.

— Это касается вас, Марианна! — Ей по-прежнему было тяжело называть старую леди по имени, но та сама настаивала на этом. «Оставь это дурацкое «миссис Брэдли»! Мне было бы приятно, если бы ты называла меня бабушкой, но этого я вряд ли могу требовать от тебя. Так что называй меня хотя бы Марианной».

— Тебе неуютно рядом со мной, уже ни на что не годной старухой? — неуверенно поинтересовалась Марианна.

— Нет, нет, Марианна, я люблю проводить время с вами. Мне просто непонятно, как такой милый человек, как вы, может отказываться от собственного ребенка. Я хочу сказать… ведь даже имени ее нельзя произносить. А она такая солнечная и… наверняка страдает…

— Ты говоришь об Абигайль? — резко перебила ее Марианна.

Пайка испуганно кивнула.

— Она тебе нравится? — продолжала спрашивать Марианна.

Пайка снова кивнула.

— Как она выглядит?

Пайка судорожно сглотнула.

— Она очень красивая и с тех пор, как живет с нами, стала еще милее и стройнее. Мне никогда прежде не доводилось видеть таких роскошных золотистых волос.

— Мое золотко! — умиротворенно пробормотала Марианна и добавила, заметив вопросительный взгляд Пайки: — Так я называла ее в детстве.

— А что она вам сделала, раз вы не хотите ее простить?

Глаза Марианны наполнились слезами.

— Это не она поступила со мной непростительно, а я с ней!

Пайке вдруг стало ужасно неловко. Похоже, она зашла слишком далеко. Ей еще не доводилось видеть слезы в глазах Марианны.

— Простите меня, пожалуйста, Марианна, я не хотела вас расстроить.

— Ничего страшного, дитя мое. Мне так хотелось довериться однажды хоть кому-то. И вот этот миг настал. Тебе я доверяю. Видишь ли, я… боюсь с ней встречаться. Ужасно боюсь. Потому что если я и подпущу ее к своей постели, то лишь затем, чтобы попросить у нее прощения за все, что я когда-то ей сделала. А если я попрошу у нее прощения, то придется сказать, какую тайну она чуть было не раскрыла. Но таким образом я нарушу клятву, которую когда-то дала своему мужу…

Марианна устало умолкла и с измученным видом стала глядеть куда-то вдаль, мимо Пайки. Глаза ее влажно поблескивали, но она не заплакала.

— Пожалуйста, дитя мое, ты должна пообещать мне, что никогда не скажешь ни слова о том, что я тебе сейчас сказала. Поверь, легче жить с тем, что Абигайль считает меня старой ведьмой, непримиримой и ожесточившейся, нежели нарушить эту клятву.

Пайка погладила руку Марианны и не стала говорить ей о своих мыслях. Что же это за клятва, которая мешает матери обнять своего ребенка? Но разве ее собственная мать не говорила, что не может назвать имени ее отца, поскольку дала когда-то такую клятву?

Пайка с тоской подумала о своей матери. Если чего и было у нее в избытке, так это любви и нежности. Пайку баловали и холили, как маленькую принцессу. Мере всегда боялась, что с ее дочерью может что-то случиться. Наверное, из-за тех жутких кошмаров, которые иногда мучили Пайку. Когда она просыпалась в поту от собственного крика, мать всегда нежно держала ее за руку и говорила ей утешающие слова.

Они жили в деревне у Тауранга. Соседские дети никогда не дразнили ее из-за того, что она не такая, как все. Но, несмотря на это, она давно заметила, что стоило ей подойти к взрослым, как они тут же прекращали разговоры. Может быть, все дело в том, что она иначе выглядит? Ее кожа была светлее, а нос — ýже, чем у других детей. Впрочем, все это не мешало ей чувствовать себя одной из них. Она была счастлива там, пока мать не познакомилась с этим мистером Градичем. Пайка попыталась отбросить в сторону воспоминания о переезде и горьких слезах, которые она тогда проливала, но было поздно. Одна слезинка уже катилась по ее лицу.

Марианна тут же приняла это на свой счет и предположила, что Пайка плачет из-за нее. Она поспешно заверила юную маори:

— Пайка, я честно обещаю тебе, что однажды переступлю через себя и скажу всю правду своей дочери Абигайль. Самое позднее — в тот день, когда почувствую приближение смерти. Но с тех пор, как ты со мной, я снова чувствую себя чертовски живой. Так что не плачь, иди и празднуй с остальными!

Пайка энергично вытерла слезы с лица и пообещала, что будет весело праздновать наступление нового столетия вместе со всеми.

Марианна сжала узкую руку юной маори и добавила:

— Желаю тебе, дитя мое, чтобы все твои желания исполнились.

«Желания, — задумалась Пайка. — А чего же я хочу на самом деле? Я хочу встретить честного мужчину-маори, выйти за него замуж и пойти за ним в его деревню», — подумала девушка и вдруг затосковала по своему детству, когда она чувствовала себя защищенной и любимой. Она вспомнила простые ритуалы и обычаи своего народа, незатейливые блюда маори, такие, как, например, ханги, блюдо из мяса и овощей, которое готовят в земляной печи. Но уже в следующее мгновение решительно отмела эти воспоминания в сторону.

— Я надеюсь, что ты еще навестишь меня, прежде чем начнется новый век, — серьезно произнесла Марианна. А потом вдруг посмотрела куда-то мимо Пайки, и лицо ее просияло. — Дункан, мальчик мой! Какой сюрприз! Дай-ка я тебя обниму!

Пайка молниеносно обернулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он стал еще более мужественным. Ей показалось или на его лице тоже проступил легкий румянец?

Дункан почтительно склонился перед бабушкой, расцеловал ее в обе щеки.

— Милая бабушка, ты обязательно должна сегодня праздновать с нами! — воскликнул он.

— Пайка тоже так говорит, но мне что-то не хочется.

А Дункан уже обратился к Пайке:

— Очень рад новой встрече с вами, мисс Пайка. Я ведь обещал вам, что вы будете здесь среди очень милых людей.

— Она теперь заботится обо мне и кормит меня маорийскими историями. И петь она тоже умеет так, что сердце радуется, — не без гордости сообщила Марианна.

— Но сегодня вечером у нее выходной, верно, бабушка?

— Конечно, мальчик мой. При условии, что ты время от времени будешь заходить ко мне или, что еще лучше, вы оба. Но скажи-ка мне, где твоя мать?

— Приводит себя в порядок. Ну, ты понимаешь, долгая дорога. Она снова далась ей очень тяжело.

— А твой отец?

— Осматривает баню, но позже обязательно зайдет к тебе.

— И как тебе работается с отцом?

Лицо Дункана заметно омрачилось.

— Не могу сказать, что рожден для торговли смолой каури, — вздохнул он.

— Смола каури? — спросила Пайка.

— Да, мой отец — крупнейший торговец во всем Окленде. Алан Гамильтон. Ему принадлежит большая часть западных лесов, — пояснил Дункан, впрочем, без малейшей гордости в голосе.

— Мне знакомы поселения диггеров. Мой отчим работал на мистера Гамильтона. Я жила там, — сухо произнесла Пайка и вспомнила, что в тот день, когда она приехала к Паркерам, взрослые говорили об Алане Гамильтоне. Но тогда она смотрела только на Дункана и никого не слушала.

Марианна удивленно поглядела на Пайку, а затем снова обратилась к внуку:

— Но, мальчик мой, тебе следовало бы проявлять больше восхищения делами своего отца. Ведь ты однажды унаследуешь все это!

Дункан закатил глаза.

— Мне пора идти. — Пайка поспешно поднялась. — Думаю, я нужна миссис Паркер на кухне.

— Я хотел бы потанцевать с вами, — с улыбкой произнес Дункан.

Лицо Пайки просветлело. Она не удержалась и улыбнулась в ответ, но торопливо попрощалась. Он ни в коем случае не должен был услышать стук ее сердца.

«Если бы он только знал, как часто я думала о нем на протяжении последних месяцев!» — пронеслось у нее в голове, когда она, умиротворенная, спускалась по лестнице. Несмотря на все это, девушка была исполнена твердой решимости не влюбляться в него. Она не хотела выходить замуж за белого мужчину. Ведь ей уже доводилось видеть, каково маори жить среди белых. Кроме того, она клятвенно обещала матери, что не повторит ее ошибки. «А в сына этого человеконенавистника втрескаться нельзя и подавно», — энергично уговаривала она себя, хотя участившееся биение сердца уже напоминало ей о том, что со своими рассуждениями она опоздала.

— Ах, как хорошо, что в этом доме есть хотя бы одна служанка! — оторвал ее от размышлений женский голос.

Перед ней стояла темноволосая девушка, которая энергично сдувала в сторону прядь волос, выбившуюся из-под шляпки. В ее взгляде сквозило высокомерие. Пайка решила, что они с ней ровесницы, а может, она даже младше.

— Чего ты ждешь? — нетерпеливо поинтересовалась у нее хорошо одетая юная особа, протягивая Пайке чемодан.

Та не спешила брать его, поскольку вряд ли эта избалованная девушка могла быть постоялицей отеля. Тогда она взяла бы чемодан в порядке исключения, чтобы этого не пришлось делать миссис Паркер. Но в канун смены веков в отеле никого не было. Мистер Паркер сказал свое веское слово и решил закрыть отель на неделю, чтобы его жена тоже могла попраздновать. По такому случаю ожидался приезд всей семьи. Значит, эта невоспитанная девушка — родственница, решила Пайка.

— Ну, ты долго еще собираешься стоять? — возмущенно поинтересовалась темноволосая девушка.

Пайка спрятала руки за спину и приветливо, но решительно произнесла:

— Извините, но я ухаживаю за миссис Брэдли, отелем я не занимаюсь.

— Какое бесстыдство! Я пожалуюсь на тебя тете Аннабель! — Красивое личико девушки покраснело от гнева.

— Что случилось, сокровище мое? — вмешалась красивая леди постарше.

Пайка с интересом разглядывала ее. «Да это же сестра миссис Абигайль!» — подумала она. Не считая цвета волос, сходство было поразительным.

— Она отказывается нести мой чемодан, — возмущенно заявила девушка.

— Кто вы? — поинтересовалась старшая.

— Я ухаживаю за вашей матерью. — Пайка все еще пыталась сохранять дружелюбный тон.

— А что вам мешает отнести в комнату чемодан моей дочери?

Пайка почувствовала, как кровь прилила к ее лицу. На языке вертелся дерзкий ответ, но она закусила губу. Вместо этого она молча развернулась на каблуках, однако резкий голос, раздавшийся у нее за спиной, не дал ей уйти:

— Стой! Вы что, маори?

Пайка задумалась, не пропустить ли вопрос мимо ушей и не сбежать ли в кухню к миссис Паркер, когда на плечо ей легла рука.

— Потрудитесь ответить, когда я с вами разговариваю! Я спрашиваю, вы маори?

Пайка повернулась и посмотрела на собеседницу, сердито сверкая глазами. Она никогда не думала, что с ней будут так обращаться здесь. До сегодняшнего дня она чувствовала себя в этом доме в безопасности. В Роторуа было больше маори, чем пакеха, и все они жили в мире и согласии.

Теперь старшая женщина требовательно протянула ей чемодан дочери. Пайка проигнорировала его.

— Да, я маори, но не знаю, с какой стати я должна нести в номер чемодан вашей дочери. Я не сильнее юной леди. — Эти слова Пайка просто выплюнула из себя. Сердце едва не выпрыгивало из груди.

— Знаете, кто вы? — произнесла старшая, презрительно разглядывая Пайку.

Пайка молча выдержала ее взгляд.

— Вы дерзкая обманщица. Просто пытаетесь увильнуть от работы. Как это типично для вас! Моя мать никогда не потерпела бы, чтобы за ней ухаживала маори!

— Верно! Бабушка никогда не стерпела бы тебя рядом! — прошипела девушка.

— Хелен! Мама! Вы с ума сошли? Чего это вы набросились на Пайку? Она ничего вам не сделала! — рявкнул Дункан, который спускался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Пайка совсем растерялась.

— Эта маори отказалась отнести мой чемодан, — возмущенно заявила Хелен.

— Вы немедленно извинитесь перед ней, — сердито произнес Дункан, указывая на растерянную Пайку, все еще стоявшую у подножия лестницы. Затем он добавил: — Не слушайте их, Пайка, я возьму чемодан.

Но Пайка уже бросилась прочь.

Она выбежала из дома, ни разу не обернувшись. Воспоминания о том, что она всегда хотела забыть, вдруг поднялись в ней, как Похуту, когда он начинает плеваться пеплом. Девушка думала о клятве, которую дала самой себе много лет назад. «Я больше никогда не буду унижаться перед пакеха», — снова поклялась она себе, быстрым шагом идя по пыльным улицам Роторуа.

Стоял теплый зимний день. Пайка Градич, как ее теперь звали после того, как мать девочки официально вышла замуж за Золтана Градича, быстро-быстро бежала домой из маленькой школы в Даргавиле. Она всегда первой после уроков собирала вещи, стараясь убежать от насмешек остальных. В первый год у нее даже была подруга среди учениц, Люсия, дочь одного из друзей отчима. Но с тех пор как в классе стал командовать Дарко, коренастый парень, старше остальных, Пайка осталась одна. И ничего не менял тот факт, что она была лучше всех в классе и, кроме того, явной любимицей учителя. Наоборот, это еще больше распаляло гнев Дарко и его друзей — они ужасно мучились с английским языком, в то время как Пайке он давался без всякого труда. Из одной только зависти к ее школьным успехам одноклассники не упускали даже малейшей возможности нагнать Пайку по дороге домой и обидеть из-за цвета кожи. По правде говоря, у некоторых ребят-далматов кожа была еще темнее, чем у нее, но это не мешало им кричать ей вслед: «Маори! Маори!»

Поначалу Пайка винила в этих неприятностях только мать.

— Почему у тебя такая темная кожа? — упрекала она ее. Мать с ангельским терпением объясняла ей, что быть маори не стыдно. Но это не приносило Пайке успокоения. Сама она не так бросалась бы в глаза среди белых детей, но все знали ее темнокожую мать Мере.

В отчаянии Пайка как-то сказала Дарко, что она дочь отчима, а не Мере. Некоторое время все шло хорошо, пока Дарко не рассказал об этом своей матери, а та не передала Мере. Последняя прилюдно уличила Пайку во лжи. Впервые в жизни Пайка увидела, как ее обычно кроткая мать дрожит от ярости.

— Это такая же правда, как и то, что я здесь стою: ты моя, плоть от плоти и кровь от крови! — кричала Мере так громко, что слышали все вокруг.

Пайка до сих пор не простила ей того, что она разоблачила ее перед всеми детьми, поскольку после этого девочку стали дразнить еще больше, постоянно напоминая о ее маорийских корнях.

«И почему я — единственный ребенок-маори в этом гнезде?» — снова и снова спрашивала себя Пайка, подбегая с опущенной головой к маленькому деревянному домику, в котором они жили с матерью и отчимом.

Он ничем не отличался от других местных домов. Все они были простыми, построенными из прочной древесины каури. В Даргавиле жили сотни мигрантов из Далмации, решивших разбогатеть на добыче смолы каури. Но богатели не простые диггеры, которые в ужасных условиях выкапывали янтарную смолу из земли, а только торговцы, продававшие драгоценный материал для лаков и полировки мебели, линолеумов и книжных переплетов. По железной дороге, проложенной через лес, а затем на кораблях они переправляли свой товар по реке Ваироа в Окленд и даже в Европу.

Пайка на цыпочках прокралась в душную спальню без окон, где вот уже не первый день лежала мать, мучаясь от болезни. При виде ее Пайка испугалась. Выглядела Мере ужасно. Казалось, она постарела на много лет. Пайка даже немного боялась ее — настолько чужой она вдруг стала ей казаться. Девочке пришлось буквально заставить себя погладить ее шершавую руку. «И куда подевался отчим?» — в отчаянии задавалась вопросом Пайка, но сама прекрасно знала ответ на свой вопрос. Сидит, наверное, в одном из салунов. В лесу каури он не был уже несколько дней. Инструменты стояли без дела в углу.

Пайка вздохнула. Несмотря на то что он вот уже два года был ее отчимом и ни разу не поднял на нее руку, она не испытывала к нему ни капли уважения. Этот непредсказуемый человек часто кричал на мать, если ему не нравилась приготовленная еда, бил ее, если бывал пьян, а Мере едва осмеливалась сказать хоть слово. Однако сейчас Пайке хотелось, чтобы он поскорее пришел домой, потому что матери становилось хуже с каждым часом.

Тело Мере сотрясалось от приступов кашля, женщину непрерывно тошнило, она с трудом дышала, и Пайка чувствовала себя ужасно потерянной. Ей было невыносимо видеть, как страдает мать. Кожа Мере пожелтела, глаза закатились.

— Ведро! — прохрипела Мере, и Пайка бросилась прочь. Едва она успела принести ведро, как изо рта матери извергся фонтан желтоватой рвоты.

Пайке стало дурно. Раздираемая сочувствием и отвращением, она крикнула:

— Я пойду, надо привести отца.

Но мать лишь махнула рукой.

— Нет! Он этого не выносит, — слабо прошептала она.

Пайка старалась дышать глубже. Она тоже едва выносила все это, но выбора у девочки не было. Она должна сидеть у постели матери, хочется ей того или нет.

Ее тоже никто не спрашивал, хочет ли она уехать из Тауранга и переехать в Даргавиль. Она с самого начала не понимала, почему мать бросила родную деревню ради этого грубого мужчины, который почти не говорил по-английски, а маори не знал и подавно. Она еще смутно помнила, что за день до отъезда, накануне ночью, между ее матерью и старейшинами племени произошел спор. И уже на следующий день они ранним утром ушли с белым мужчиной.

— Пожалуйста, останься! — слабым голосом попросила мать, глядя на дочь грустными карими глазами, и негромко добавила: — Дитя мое, я чувствую, что предки забирают меня к себе. И они приказывают мне рассказать тебе правду о том дне, когда разгневался Руо Моко.

— Руо Моко? — испуганно переспросила Пайка. Слова матери привели ее в ужас.

— Руо Моко, бог землетрясений. Однажды он пришел в ярость, потому что пакеха нарушили покой наших предков и навлекли на людей большую беду! — Она умолкла и захрипела.

— Тебе нельзя так много разговаривать! — принялась умолять ее Пайка.

— Я должна. Этого требуют от меня предки! Я ведь ушла из Тауранга только потому, что они потребовали от меня сказать правду, — из последних сил прошептала Мере. Она хотела поднять руку, но у нее не получилось. — Пакеха! — угасающим голосом прошептала она. И снова: — Пакеха!

И она замолчала, взгляд ее стал застывшим, глаза — невидящими.

— Нет, мама, пожалуйста, не оставляй меня! — умоляла парализованная ужасом Пайка.

Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, что произошло. Осознав, что любимая мать ушла навеки, она всхлипнула и принялась трясти умершую. Когда Мере не пошевелилась, девочка закричала и выбежала из дома.

— Ублюдок маори! Ублюдок маори! — крикнул кто-то ей вслед, но впервые в жизни ей не было дела до обидных слов Дарко и его прихлебателей. Была боль — больше всего остального.

Не колеблясь, Пайка вошла в салун. Ее отчим сидел за столом с несколькими мужчинами, они пили и играли в карты.

— Мама! — пролепетала она. — Мама!

Все, что было потом, происходило как в тумане. Золтан поднялся, молча взял ее за руку и потащил к двери. По дороге они встретили Дарко и его приятелей, но те лишь молча смотрели на Пайку и ее отчима.

У постели жены Золтан самым жалким образом разрыдался. Пайка никогда прежде не видела, чтобы он плакал. Громко причитая, он упал на женщину и покрыл ее лицо поцелуями. Раньше Пайке ни разу не довелось видеть, чтобы отчим обнимал и целовал мать.

Взяв себя в руки, Золтан послал падчерицу к католическому священнику, жившему в конце улицы.

— Но мама хотела вернуться к предкам, — осмелилась возразить Пайка, однако отчим лишь бросил ей:

— Делай, что я говорю!

И Пайка, всхлипывая, отправилась в путь.

Аннабель кокетливо вертелась перед зеркалом в своем новом синем платье с белым стоячим воротничком. Она не стала надевать корсет и теперь довольным взглядом окидывала свою талию. На протяжении последних недель было столько работы, что она сильно похудела, причем в особенно ненавистных местах.

Гордон восхищенно присвистнул.

— Ты выглядишь совершенно очаровательно! — произнес он, целуя ее в шею. Рассматривая его в зеркале, Аннабель вынуждена была признать, что он тоже выглядит прекрасно в своем черном костюме, который Гордон заказал для себя в Окленде.

— Ты еще составишь конкуренцию красавцу Алану, — довольно рассмеялась Аннабель.

— Как хорошо, что ты снова смеешься! — произнес Гордон и в шутку добавил: — Но насчет того, чтобы составить конкуренцию свояку, я — пас. Я только что видел его, и мне далеко до жилета из кружев на сине-зеленом атласном фоне.

— Скажи уже, что он вырядился, словно павлин!

— Ну, я бы сказал, что он подстраивается под свою супругу. Твоя сестра тоже не поскупилась на украшения для своей особы: на ней лиловое платье с ярким узором и просто гигантская шляпа.

— Думаешь, мне тоже стоит надеть шляпу? — неуверенно поинтересовалась Аннабель.

Гордон энергично покачал головой.

— Нет, в этом случае слишком плохо видны твои светло-русые локоны. Они так же восхитительны, как и при первой нашей встрече. — Он рассмеялся, и Аннабель тоже не сдержала улыбки. Его звучный смех был слишком заразителен.

Всякий раз, вспоминая о том, как тяжелый шиньон соскользнул у нее с головы, они просто тряслись от смеха.

— Идемте же, милостивая госпожа! — Гордон предложил ей руку, и они величаво прошлись по спальне. Он весело добавил: — Да, я все хотел тебе сказать, что ты, кажется, забыла пригласить Патрика и мне пришлось взять это на себя. Он будет музицировать для нас.

Аннабель резко вырвала у мужа руку и возмущенно уставилась на него.

— Что ты сделал? Ты пригласил Патрика О’Доннела? — Голос ее стал пронзительно-резким.

Теперь настал его черед удивляться.

— Да. А что, не надо было? Ты ведь сама этого хотела, верно?

— Я передумала, — мрачно ответила она.

— Почему? Что он тебе сделал?

Аннабель вздохнула. Нет смысла скрывать что-либо от Гордона. Нужно объяснить ему, почему она намеренно «забыла» пригласить учителя.

— Это не из-за меня. Просто они с Абигайль когда-то любили друг друга.

Гордон удивленно уставился на нее.

— Ну и что? Может быть, они обрадуются, встретившись после стольких лет.

— Но я не хочу, чтобы они встретились в нашем доме, и не хочу, чтобы эта встреча имела продолжение, — упрямо заявила Аннабель.

Гордон закряхтел, упал на кровать и скептически посмотрел на жену.

— Аннабель, не глупи! Они взрослые люди и рано или поздно встретятся. Я очень удивлен, что они до сих пор нигде не столкнулись.

— Мне удавалось не допускать этого!

— Но, Аннабель, если хочешь знать мое мнение, тебя это не касается.

— А я не хочу. Мы все надеемся, что Патрик женится на Гвендолин и будет с ней счастлив. Не время ему сейчас видеться со своей бывшей любовью.

— Сердце мое, ты заходишь слишком далеко. Я прекрасно знаю, что ты любишь играть в судьбу, но ты ничего не сможешь сделать, если эти двое все еще любят друг друга. Могу тебе лишь посоветовать: не лезь в это дело! Они уже давно не дети!

— Ах, да что ты в этом понимаешь! — воскликнула Аннабель. — Абигайль всегда вела себя по-детски. И ей так хочется великой любви, что, возможно, она не будет обращать достаточно внимания на Гвен.

— Ну и что? Может быть, это взаимно. Что плохого, если они все же будут счастливы? Разве она мало лет потратила впустую в роли любовницы… — Гордон умолк.

— Откуда ты знаешь?

Гордон вздохнул.

— Ты же помнишь, как я прогнал этого шантажиста. И Абигайль непременно захотела рассказать мне, чем он ее шантажировал. Я, конечно, затыкал уши, но, к сожалению, все равно услышал про женатого парня. Так что не лезь ты в это дело!

— Гордон, прошу, поверь мне, я хочу как лучше! И не желаю, чтобы снова случилось несчастье!

Еще секунду назад муж смотрел на нее строго, но теперь взгляд его смягчился.

— Аннабель, я знаю, что ты хочешь как лучше. И я верю, что тебе хочется помочь, но думаю, что нам всем следует предоставить Абигайль и Патрика О’Доннела судьбе. Мне он, кстати, очень понравился бы в роли свояка.

— Прекрати, Гордон! Лично я не могу представить Абигайль в роли заботливой матери, а ведь маленькая дочь Патрика с того трагического дня не произнесла ни слова! — раздраженно заявила Аннабель.

Гордон понял, что ничего не сможет сделать с ее упрямством. Поэтому он просто встал и снова протянул ей руку.

— Ну что, вы идете, милостивая госпожа?

— Ты невыносим! — проворчала Аннабель и взяла его под руку.

Оливия нервно бегала взад-вперед по своей комнате. Уже не первый день ее терзала тревога. О своем теле она знала немного, но ей было известно, что если женщина беременна, то ежемесячные кровотечения прекращаются. К настоящему моменту она ждала уже целую неделю, и в душе нарастала тревога. Может быть, это случилось в тот последний вечер, когда она тайно встречалась с Анару у озера? В ту ночь, когда они в очередной раз соединились в страстных объятиях?

При одной мысли о статном Анару по спине у нее побежали мурашки. Она любила его каждой клеточкой своего тела и в этот миг хотела только одного — быть с ним. Сегодня ночью они должны снова встретиться у озера. Так же, как и тогда…

Спустя полгода после того, как ее мать застала их на садовой скамейке, Анару перехватил Оливию у магазина колониальных товаров и велел прийти ночью к озеру. Та надменно ответила: «Я совершенно не собираюсь с тобой встречаться», — а потом пришла точно в назначенное время. Стоя внизу, на мостках, он молча обнял ее и страстно поцеловал, и девушка поняла, что пропала. Она не колебалась ни минуты, отдаваясь ему прямо на песчаном берегу озера. Они любили друг друга вот уже больше года, и никогда ничего не было. Всякий раз, проводя с ним время, она даже мысли не допускала, что придется жить без него. А мать не оставляла попыток преподнести ей в качестве жениха Алана Гамильтона. Он был милым парнем, очень привлекательным, но Оливия не хотела его. Она не могла представить себе, чтобы отдаться кому-то другому, не Анару. Когда она лежала в его объятиях, для нее существовал только он, и девушка мечтала о том, чтобы уйти с ним далеко-далеко.

Однако стоило ей вернуться домой, как рассудок брал верх над сердцем, недвусмысленно давая понять, что это безумие — разочаровывать свою мать и отказывать Алану Гамильтону. В отличие от Анару, Алан жил в белом замке, как в шутку он называл свой дом, имел надежный доход. Несколько недель назад Алан и его отец останавливались в их отеле, и молодой человек сразу же после катания в карете сделал ей предложение. Она попросила его немного потерпеть.

Влюбленный Алан пообещал ждать.

Оливии хотелось прожить жизнь среди богатых людей. Иметь красивый дом с изысканной мебелью, самые лучшие платья, сшитые по последней моде, и признание в обществе… Будущее вместе с маори представлялось ей жалким, особенно если Анару был далеко. Может быть, они будут жить в хижине, перед которой ей придется готовить еду в земляной печи, вытирая пот со лба. Но стоило ей прижаться к груди своего возлюбленного и вслушаться в звуки его голоса, как она готова была поверить каждому его слову и пойти за ним на край света. Он каждый раз обещал ей, что обязательно что-нибудь придумает. Сделает что-то для своего народа, заработает состояние и будет баловать свою принцессу.

Оливия мечтала оказаться в объятиях возлюбленного, представляла себе прикосновения его рук к своей коже, как вдруг ее затошнило. Девушка испугалась. Это подтвердило ее самые худшие опасения. Она прекрасно помнила, как ужасно чувствовала себя мать, когда Абигайль только готовилась появиться на свет.

Девушку вырвало, и она устало рухнула на кровать под балдахином, пытаясь собраться с мыслями. Ясно было одно: ни в коем случае нельзя растить ребенка вместе с Анару! Тогда ее мечты о жизни в белом замке рухнут навеки. Неужели она действительно хочет рискнуть? Когда в голове прояснилось, Оливия придумала единственное возможное решение, которое позволило бы ей произвести на свет дитя любви.

Она быстро вскочила с кровати и, не теряя ни минуты, написала Алану в Окленд томное письмо. Не став ходить вокруг да около, она подсказала ему идею поскорее пригласить их с матерью в Окленд, поскольку ей нужно ему кое-что сказать. Нельзя было ждать ни дня. Передавая на бумаге лживые заверения в своей любви, Оливия стонала. Она закончила послание словом «Тоскую…».

Опасаясь, что передумает, девушка торопливо запечатала письмо.

Может быть, не ходить сегодня к Анару? Но нет, он такой импульсивный, что запросто может явиться к ней домой. А этого ни в коем случае не должно произойти. Если ее мать узнает, что они любят друг друга, будет беда. Ни один человек на свете не должен узнать о том, что она, Оливия Брэдли, отдалась маори.

Пайка уже целую вечность сидела на белом камне на безопасном расстоянии от Похуту. Пока что гейзер еще не извергался, но девушке было все равно. Ей хотелось покоя. Покоя от издевательств со стороны белых и от собственного смятения.

Не считая бульканья воды, здесь стояла абсолютная тишина, хотя днем от чужаков не было прохода. Пайка с тоской вдохнула свежий ночной воздух. Прогнать мысли о Дункане, который ужасно сбивал ее с толку, она не смогла. Молодой человек, не колеблясь, бросился на ее защиту и попытался поставить на место мать и сестру. Несмотря на это, Пайка злилась из-за того, что при воспоминании о нем сердце ее начинало биться быстрее.

Она задумчиво смотрела на маленький гейзер, который как раз в этот миг выплюнул фонтан воды. Это был предвестник высокого извержения Похуту. Ветер дул как раз в сторону Пайки, и девушка в мгновение ока оказалась мокрой с головы до ног. Радостно вскрикнув, она вскочила, обнаружив, что от теплого душа в ней проснулась жизнь.

Стоило маленькому гейзеру успокоиться, как его старший брат выстрелил в небо огромным фонтаном. Теплый туман снова полетел в сторону Пайки, окутав ее влажной пеленой мелких брызг.

— Ты только посмотри, вокруг тебя радуга! — вдруг раздался мужской голос, и Дункан одним прыжком оказался рядом с ней.

Пайка заметила, что он обратился к ней на «ты».

— Дункан, что ты здесь делаешь? — удивленно поинтересовалась она.

— Я искал тебя и нашел. — Он лукаво улыбнулся.

— Чтобы потанцевать?

— Хорошая идея! — Юноша рассмеялся и вдруг без всякого предупреждения закружил ее на месте. — Смотри-ка, твое платье все в белых пятнах из-за воды гейзера.

Пайка наклонилась, подняла подол и окинула его критическим взглядом.

А Дункан, стоявший вплотную к ней, зачарованно смотрел на ее красивую шею, на которой обнаружил крохотное пятнышко.

— Какое чудное родимое пятнышко в форме сердечка, — пробормотал он скорее себе под нос, но, услышав его, Пайка резко обернулась.

— Если ты будешь так пристально разглядывать меня, я заставлю тебя ждать, пока ты тоже станешь мокрым с головы до ног. Кстати, тебе показалось. У меня нет родимого пятна.

Дункан рассмеялся и показал на ее шею.

— Но я же не слепой. А у тебя сзади глаз нет. Поэтому ты про нее не знаешь!

— Но ведь мама сказала бы мне, правда?

Дункан пожал плечами.

— Понятия не имею. В любом случае оно миленькое. — И с этими словами Дункан уселся на один из камней.

— Пойдем! — попросила Пайка. Судя по всему, ей было неприятно, что он излишне внимательно рассматривал ее.

— Нет! — возразил Дункан и улыбнулся. — Теперь я буду сидеть, пока он снова не выстрелит. А потом ты сможешь посмотреть на меня. И если у меня есть родинка, скажешь мне об этом!

— А если гейзер не смилостивится над нами, пока не стемнеет…

— Значит, переночуем здесь и отпразднуем Новый год у Похуту, — ответил он, продолжая посмеиваться.

— Да ты сумасшедший! — Пайка захихикала и села рядом с ним.

— Мне очень жаль, что мои мать и сестра так повели себя по отношению к тебе, — помолчав какое-то время, серьезно заявил он.

Пайка вздохнула.

— Ничего страшного. Я ведь маори, я привыкла, что меня дразнят.

Дункан удивленно поглядел на нее.

— Почему это? Кто еще плохо обошелся с тобой? Это же не здесь, не в Роторуа, правда?

Пайка покачала головой и нерешительно начала рассказывать о времени, прожитом в Даргавиле. Она умолчала только об ужасном происшествии с отцом и сама удивилась, что доверилась этому незнакомцу.

А Дункан слушал ее как завороженный. Ее рассказ взволновал его, а голос девушки, казалось, проникал в самое сердце. Слушая Пайку, он поглядывал на нее со стороны. «Какой у нее красивый профиль!» — думал он, желая обнять и утешить, но опасаясь напугать своим поступком.

Вдруг она прервала свой рассказ и обернулась к нему. Молодой человек почувствовал, что его застали врасплох, слишком уж пристально он смотрел на нее.

— То, что я рассказываю, тебе наверняка совершенно чуждо? — спросила она, пытаясь встретиться с ним взглядом. — Ты ведь не знаешь забот. Или твоя мать когда-нибудь задумывалась о том, как вас накормить?

Дункан смутился.

— Нет, конечно нет. Ей даже готовить самой не приходится, потому что у нее для всякого случая есть слуги. Конечно, еще в детстве она выполняла все мои желания, но мне всегда давали понять, что я должен пойти по стопам отца. И если быть честным до конца, я ненавижу торговлю смолой каури. Вот только у меня нет выбора. Мой отец решает, какую профессию мне выбрать, с какими людьми встречаться и… — Он вдруг умолк.

— …И на ком жениться.

Дункан кивнул.

— Да, а еще где мне жить и о чем думать. А ведь мы такие разные. Я не стремлюсь к наживе. Мне хочется сделать что-то для людей. Я не могу радоваться богатству, созданному на крови других. Видя представителей твоего народа, я испытываю к ним странную тягу. Это у меня еще с детства. Я проводил каникулы здесь, у своей тети. И как-то раз наблюдал в Охинемуту семью, сидевшую за ханги и обедавшую. Представь себе, я присел с ними. Именно в тот день, когда за мной приехали родители. Когда мама увидела, что я сижу там на земле, она очень рассердилась. Я даже подумал, что она изобьет меня до синяков, но она просто расплакалась. «Никогда так больше не делай!» — всхлипывала она. И я пообещал ей.

Пайка слушала, затаив дыхание. Его голос был подобен нежной ласке теплого ветерка, но потом он замолчал и уставился на Похуту, словно ища у гейзера ответы на волнующие его вопросы.

Пайка негромко запела:

— Э па то хау хевини раро, хе хомаи ароха, киа танги ату ау и коней. Хе ароха ки те иви, камомоту ки тавгити ки Паэрау… — И неожиданно оборвала пение, чтобы объяснить ему, что означают эти слова. — Это песня мирных нгати апакура. Они жили рядом с Те-Авамуту и выращивали персики, яблоки и миндаль, чтобы продавать на рынке в Окленде. Несмотря на то что во время войны они вели себя мирно по отношению к белым, после войны в долине Вайкато их прогнали на юг, в Таупо. В переводе эти слова означают примерно следующее: «Меня гладит северный ветер, возвращая воспоминания, и я горюю о своем племени, затерявшемся в тени мира духов».

Дункан вздрогнул и указал на свою грудь.

— Твои слова трогают до глубины души. У тебя такой голос, которым можно очаровывать людей, — взволнованно произнес он и мечтательно поглядел на девушку.

Ему захотелось обнять ее, но в этот момент началось извержение маленького гейзера. Он схватил Пайку за руку и воскликнул:

— Пойдем, встанем в ту сторону, куда ветер понесет брызги Похуту.

Пайка рассмеялась и ответила:

— Нет, нет, меня он уже обрызгал. Теперь твоя очередь! — Но отнимать у него руку не стала.

Повизгивая, как дети, они подошли к горячему источнику. Он уже бурлил и шипел, как будто поторапливал большой гейзер выпустить фонтан.

— Смотри, до самого неба! — с восхищением воскликнула Пайка. И вот уже их окутало влажное облако из мельчайших брызг. И только когда снова воцарилась мертвая тишина, они посмотрели друг на друга. Пайка, хихикая, ткнула пальцем в белые пятна, которые остались на костюме Дункана от воды с высоким содержанием минералов. — Теперь ты такой же забрызганный, как и я.

— Ну погоди, рано еще злорадствовать! — поддразнил ее Дункан и потянулся к девушке, но Пайка поднырнула ему под руку и побежала прочь.

— Поймай! — поманила она его, отбежав достаточно далеко.

Дункан не заставил себя долго упрашивать.

— Я тебя догоню! — весело воскликнул он и побежал. Но Пайка хорошо умела бегать. Уж чему-чему, а этому она в Даргавиле научилась. Она была гораздо проворнее, чем он, и молодой человек догнал ее только потому, что, добежав до отеля, она остановилась и подождала его.

— А теперь я настаиваю на танце, — с наигранной строгостью произнес Дункан.

— Я решила не ходить на праздник, но мы, маори, держим свои обещания. Хорошо, я пойду с тобой, но что скажет твоя семья, если ты будешь танцевать со мной?

— А вот это, милая Пайка, мне совершенно безразлично. Если я позволю отцу и дальше определять свою жизнь, еще чего доброго стану таким же упрямым и несчастным, как он. Иногда мне кажется, что он ожесточился. Для него ничего не значат красота и сила старого дерева каури, если он может забрать его последнюю смолу. А его жена… — Дункан вдруг умолк. Имеет ли он право так говорить об отце, которому хочется видеть своего сына счастливым?

— Твой отец любит ее?

Дункан пожал плечами.

— Не знаю. Может быть, любил когда-то, но, сколько я себя помню, они избегали друг друга. А мама грустит все больше и больше. То, что видела ты, — это внешнее проявление, но я видел ее и в моменты слабости, когда она уже не может скрывать свою грусть. И становится очень мягкой, почти меланхоличной.

Оба настолько были увлечены разговором, что только у входной двери заметили, что уже пришли. Грубая деревянная вывеска «Отель “Похуту”» покачивалась на ветру.

— Давай зайдем в отель, а потом через холл пройдем в жилой дом, — предложил Дункан.

— Ты имеешь в виду, что таким образом мы не столкнемся с ними? — Пайка весело наблюдала, как покраснели его уши, оттого что она его подловила, и с хитрой улыбкой добавила: — Тогда нам следовало бы пробраться через сад, а потом через веранду и на праздник.

— Чудесная идея! — Дункан улыбнулся, взял ее за руку и воинственно заявил: — Это чтобы моя семья сразу поняла, что мы тут вместе не случайно.

И рука об руку они побежали в сторону веранды, когда кто-то, пошатываясь, вышел им навстречу из темноты сада.

— Мама! — испуганно воскликнул Дункан. — Почему ты не в доме?

— Твой отец хотел отправить меня в постель, но я сбежала. Не хочу проспать смену столетий.

Дункан удивился. В ее голосе звучала некоторая обида.

— У тебя опять болит голова? — спросил он и удивился, что мать до сих пор не высказала ему своего неудовольствия по поводу того, что он держит за руку Пайку.

— Это тоже, но отец считает, что я выпила слишком много. Вам тоже кажется, что я пьяна?

Дункан вздрогнул. Она только что сказала «вы»? Пайка тоже в недоумении смотрела на его мать.

— Нет, нет, ты совсем не пьяна, — не слишком убедительно пролепетал Дункан, потому что у его матери явно заплетался язык, — но ведешь себя действительно странно. Я хочу сказать… — Он осторожно отпустил руку Пайки.

Приблизившись к молодым людям пошатывающейся походкой, Оливия смерила Пайку взглядом и протянула девушке руку в знак приветствия, но Пайка не шевельнулась.

— Ах, вот оно что. Ты требуешь, чтобы я извинилась? Понимаю… Пожалуйста. Итак, я по всей форме и правилам прошу прощения, милая… Ты не повторишь мне свое имя?

Пайка судорожно сглотнула. Она не сомневалась ни капли: мать Дункана была сильно пьяна. Язык у миссис Гамильтон заплетался. Пайке стало дурно. Невольно вспомнился отчим.

И она гордо ответила:

— Я Пайка, но вам необязательно извиняться передо мной. Все уже забыто.

Поведение миссис Гамильтон было ей ужасно неприятно. Величественная леди вдруг показалась ей очень ранимой. Но и такие перемены настроения она помнила еще по поведению отчима.

— Мама, может быть, действительно будет лучше, если я отведу тебя в спальню? Кажется, ты заболела. — В голосе юноши звучала мольба.

— Нет, я не хочу, я должна вам кое-что сказать. Милый Дункан, милая Пайка, вы должны знать… Итак, милые дети, если вы любите друг друга, то я ничего не имею… совершенно ничего не имею против свадьбы. Любовь, любовь…

— Свадьбы?

— Да, разве ты не хочешь, чтобы мисс Пайка стала твоей женой? Я просто подумала, что Пайка должна быть рада, если… — пролепетала Оливия, не обращая внимания на смущенные лица молодых людей.

— Мама, пожалуйста, с чего ты взяла… — растерянно пробормотал Дункан.

— Я пойду посмотрю, как там твоя бабушка, — густо покраснев, перебила его Пайка. Зачем эта женщина вгоняет их в краску? И почему она решила, что Дункан хочет жениться?

Пайка хотела только одного: побыстрее выбраться из этой неловкой ситуации. Она повернулась, чтобы уйти, когда к ним вышел мистер Гамильтон, который, сопя от ярости, преградил ей путь и произнес:

— Что все это значит насчет вас и моего сына?

Пайка попыталась молча проскользнуть мимо него в дом, но он схватил ее за руку.

— Отпусти ее, отец! — в отчаянии воскликнул Дункан, пытаясь высвободить девушку из отцовской хватки, но тот уводил ее все глубже и глубже в сад. Когда их уже не было слышно в доме, Алан Гамильтон остановился, отпустил Пайку и рявкнул:

— Что здесь происходит? Вы — любовница моего сына?

— Замолчи, отец! — закричал в ответ Дункан, обнимая мелко дрожащую Пайку, и уже тише произнес: — Я не трогал Пайку, отец, но я женюсь на ней. С твоего согласия или без него. Я полюбил ее с первого взгляда. И я не позволю тебе запретить мне.

Алан Гамильтон схватился за сердце и с умоляющим видом обернулся к Оливии.

— Да скажи же хоть что-нибудь! — прохрипел он.

— Благослови их! — заплетающимся языком заявила та.

— Я же вам говорила! У Дункана слабость к туземцам! — вмешалась следовавшая на некотором расстоянии от Алана Хелен.

Дункан отвесил ей звонкую пощечину.

Девушка взвизгнула, но никто не обратил на нее внимания.

— Ты ведь не думаешь всерьез, что я соглашусь на такой брак, а потом отдам свою фирму в руки маори? Я не для этого всю жизнь вкалывал. Не для того мой двоюродный дед, капитан Фейн Чарльз Гамильтон, пал в битве против этих дикарей. Не для того я назначил тебя своим преемником!

— Лучше привыкай к этой мысли, милый мой Алан. — Голос Оливии звучал насмешливо.

Алан Гамильтон побледнел.

— Отец! — Хелен попыталась обнять его, утешить, но тот грубо оттолкнул дочь в сторону и подошел вплотную к Дункану.

— Завтра рано утром мы уедем и забудем об этом досадном недоразумении, — резко заявил он. — Ты поедешь с нами и по дороге подумаешь о том, что я сделал ради тебя. И не смей больше никогда разговаривать со мной таким непочтительным тоном! Маори никогда не поселится в «Гамильтон Касл» и не сделает меня посмешищем всего Окленда! Если ты хочешь набраться опыта, мы можем устроить ее на кухню, но, как мне кажется, она слишком тщеславна, чтобы оставаться твоей любовницей.

Он еще раз смерил Пайку презрительным взглядом, а затем с гордо поднятой головой прошел мимо нее в дом и исчез на веранде.

Плачущая Хелен пошла за ним.

Пайка стояла, то открывая, то закрывая рот. На лице ее читался ужас. Это было хуже всего, что ей доводилось терпеть от пакеха. Обиднее насмешек детей в Даргавиле и унизительнее, чем поведение отчима… Она почувствовала прикосновение руки Дункана, который мягко обнял ее. «Я хочу уйти отсюда! Уйти!» — стучало у нее в голове, но она, словно окаменев, не могла сдвинуться с места.

Внезапно пронзительно вскрикнула Оливия и без чувств упала на землю.

Алан тут же подбежал к ней, склонился над женой.

— Это все от выпивки, — с упреком пробормотал он.

Дрожащая Хелен тоже бросилась к матери.

— Пожалуйста, очнись, — лепетала она. — Пожалуйста!

— Скорее приведи кого-нибудь на помощь! — попросил Дункан Пайку.

Девушка сразу же помчалась искать Гордона. Она нашла его за столом.

Гордон и Аннабель выбежали в сад, не забыв, впрочем, сказать Абигайль, чтобы она немедленно привела доктора.

Вокруг началась суета, а Пайка думала только об одном: прочь отсюда! Как можно дальше! Нужно только быстренько попрощаться с Марианной.

Аннабель проснулась вся в поту, села на постели. Опять этот кошмарный сон! Вокруг — густая, непроницаемая тьма. Всхлипывания, сначала тихие, потом все громче и громче. Отчаянный крик: «Мама! Мама!»

Сердце Аннабель едва не выпрыгивало из груди. Она надеялась, что Гордон не проснется, но тот сонным голосом поинтересовался:

— Что с тобой? Опять плохой сон приснился?

— Нет, нет. Ничего! — поспешно отмахнулась она. Ей совершенно не хотелось, чтобы он узнал об этом. Тогда он опять расстроится, а этого она терпеть не могла.

— Не обманывай меня! Ты сердишься, потому что наш великий день прошел совсем не так, как мы хотели, да?

Аннабель с благодарностью согласилась.

— Да, это было ужасно, — сказала она. Какое облегчение, что он не догадался! Может быть, потому что он не умел читать мысли по лицу.

— Никто, кроме Алана, не посмотрел баню, — разочарованно произнес Гордон.

— Они наверняка сделают это сегодня.

— Ах, Аннабель, все самое ужасное началось, когда эта Гвендолин принялась плеваться ядом.

— Что-что? То есть ты поощряешь желание Аби отнять у нее мужа?

— Во-первых, он ей не муж, а во-вторых, она не должна была портить нам вечер своей ревностью. Оливия права. Зачем Гвен выходить замуж за мужчину, который любит твою сестру? Этого не видит только слепой!

— Неужели поведение Оливии за столом кажется тебе идеальным?

— Ладно, она была пьяна, и это мне не понравилось. Но я в восхищении от того, какие она подобрала слова. Я не ожидал от нее такого мужества. Она сказала ровно то, что думал я, с виски или без него.

— Думаешь, Оливия часто пьет?

— Понятия не имею, но ясно одно, что брак твоей сестры с этим, по мнению твоей матери, «идеальным зятем» явно не в порядке.

Аннабель глубоко вздохнула.

— Да, мне тоже кажется, что они несчастливы. Но в отношении Гвен я твоего мнения не разделяю. Как Аби могла так открыто демонстрировать свои чувства? Она ведь уже не маленькая хорошенькая Аби, которой все прощается. Я хочу сказать, что она взяла и потребовала от Патрика — при всех! — чтобы тот бросил свою невесту. Это неприлично.

Ответом ей был громкий хохот.

— Да ты уже говоришь в точности как твоя мать. Если я правильно помню, ты совершенно не скрывала своих чувств, когда я появился тогда у вас дома.

— Нельзя сравнивать эти вещи! Я ни у кого тебя не отнимала.

— Но если эти двое любят друг друга! Я считаю, что парень должен перестать жаться и наконец-то признаться Аби!

— Нет, он держится потрясающе. Моя сестра — не та женщина, которая ему нужна. Подумай о маленькой Эмили!

— Аннабель, ты что, осуждаешь свою сестру? Считаешь ее неспособной заменить кому-то мать лишь потому, что она не похожа на остальных твоих знакомых?

Женщина была рада, что в темноте муж не видит, как ее лицо залилось краской. Он все понял. Втайне она осуждала свободный образ жизни Абигайль и действительно не считала, что та сможет стать надежной матерью. Абигайль отличается непостоянством и слишком любит развлечения, чтобы стать хорошей мачехой для девочки, пережившей такую утрату. Аннабель стыдилась своего убеждения, но ничего не могла с этим поделать: она была уверена, что Абигайль следует оставить Патрика О’Доннела в покое.

— Нет, я не осуждаю ее! — наконец ответила она с наигранным возмущением.

— А прозвучало совсем иначе, — с укором заметил муж, а потом добавил, уже мягче: — Мы ведь все ошибаемся. Пожалуйста, не становись похожей на свою мать, которая постоянно упрекает других и, в первую очередь, тебя, потому что… — Он испуганно умолк на полуслове.

Аннабель мрачно договорила за него:

— …потому что я оставила свою маленькую девочку одну в Те-Вайроа. Говори уже откровенно! В глубине души ты тоже винишь меня в этом. Ты постоянно задаешься вопросом, зачем я отдала ребенка на попечение подруги просто ради того, чтобы вылечить расстройство желудка. Признайся же наконец!

— Аннабель, прекрати, пожалуйста! Я ни в чем тебя не обвиняю.

Она вскочила, зажгла газовую лампу, чтобы видеть его лицо. Муж выглядел измученным. Ей показалось, что в его глазах застыл слабый упрек.

— Я точно знаю, о чем ты думаешь! Тебя выдают глаза! Мол, как она могла? Ты ведь действительно винишь меня в том, что я оставила Элизабет, несмотря на предупреждения старика маори! Верно?

— Пожалуйста, перестань меня мучить! Наш ребенок мертв, и никто из нас не виноват, ни ты, ни я. Но боль из-за потери у нас одна на двоих. И вынести ее мы можем только вместе. — По лицу его бежали слезы.

Аннабель побледнела. О чем она только думала? «Это я обманула его, а не он меня! И кто защищал меня все эти годы от упреков матери? Гордон, мой верный, надежный, любимый муж!» — пронеслось у нее в голове. Она взяла его за руку и попросила прощения. Сердце едва не выпрыгивало из груди, когда Аннабель почувствовала каждой клеточкой своего тела, что настал день, которого она так сильно боялась.

Ей давно уже хотелось поведать ему о тайне, потому что с каждым днем она все более тяжким грузом давила на нее.

От страха кружилась голова, но она собрала все свое мужество в кулак и прошептала:

— Гордон, я должна тебе кое-что рассказать!

Известковые террасы по другую сторону озера Ротомохана сверкали в лунном свете, словно тысячи драгоценных камней, — Аннабель никак не могла оторваться от этого невероятного зрелища. Наконец она вспомнила, что невежливо не смотреть на подругу, когда Мейбл разговаривает с ней.

— Ты очень бледная и усталая. Не заболела? — встревоженно поинтересовалась подруга.

— Нет, просто в положении! — Вообще-то, Аннабель никому не хотела говорить об этом, но сейчас слова просто вырвались.

— Боже мой, скажи, что это неправда! — воскликнула Мейбл.

— Это правда.

— Но ты же знаешь, что сказал врач: тебе больше нельзя рожать. В случае с Элизабет тебя едва успели спасти, но второй раз он тебе рожать не велел.

— Я помню, — бесцветным голосом произнесла Аннабель. — Получается, что я бросаю вызов судьбе, но это уже произошло, и я хочу родить этого ребенка. Смотри, то, что Элизабет родилась, тоже казалось чудом. Сначала мы так долго ждали, пока я забеременею, потом эти трудные роды. Ты помнишь, как все говорили, что у меня вообще не будет детей?

— Аннабель, тогда ты едва не истекла кровью. Ты не должна вынашивать этого ребенка. Я знаю одну старую маори, она…

— Нет. Это же часть меня.

— А Гордон что говорит?

Аннабель помедлила.

— Я скажу ему только тогда, когда это уже нельзя будет скрыть.

— Чтобы он не отговорил тебя от этого безумия? Чтобы его не мучили угрызения совести, что он был неосторожен?

Аннабель покачала головой.

— Мейбл, это было не случайно. Я сделала это нарочно. И прошу тебя, он ни за что не должен узнать.

— Боже мой, да ты еще более безумна, чем я думала.

— Мейбл, я люблю Элизабет больше всего на свете и хочу…

— Именно поэтому ты не имеешь права рисковать. Возможно, из-за твоего решения несчастному ребенку придется расти без матери.

— Но мне так хочется, чтобы у нее были сестра или брат!

— И ради этого готова пожертвовать жизнью? Ты ненормальная, Аннабель.

Аннабель промолчала. Она понимала, что подруга права. После рождения Элизабет доктор Фуллер и старая акушерка объяснили ей, чем опасна для нее вторая беременность. Элизабет удалось спасти в последнюю секунду с помощью кесарева сечения, и то лишь потому, что как раз незадолго до ее родов доктор Фуллер кое-что об этом читал. Он никогда прежде не применял эту методику, но Гордон умолял его не дать умереть матери и ребенку, и доктор Фуллер воспользовался скальпелем. Все прошло хорошо, но потом у Аннабель началось ужасное кровотечение, и доктор с трудом успел снова зашить ей живот.

«Вы не должны больше рожать! — услышала она его слова с той же ясностью, словно это было вчера. — Когда ваш живот будет расти, шов разойдется и вы просто-напросто истечете кровью». Аннабель пришлось торжественно пообещать ему, что она будет осторожна. И вот она нарушила свою клятву, но ни капельки не жалела об этом.

Она задумчиво смотрела на озеро. Вдруг на воде показалось каноэ, каноэ маори, которое словно явилось из другого мира.

— Ты только посмотри, каноэ… Этого же не может быть, — пробормотала она, взволнованно махнув рукой в сторону озера.

Мейбл весело покачала головой.

— Вот только не говори, что видишь призраков! Люди в деревне только об этом и говорят. 31 мая они будто бы видели каноэ в тени горы. В тот день поднялись необычайно высокие волны, и все принялись болтать о том, что это знак приближения конца света. — Мейбл рассмеялась. — А поскольку это видели несколько зевак-постояльцев из отеля Маккрэя, то вскоре этой идеей заразились и некоторые белые. Клянусь тебе, это очередная легенда маори. У них богатая фантазия. Возможно, они просто увидели высокую волну, в которой что-то отражалось.

Но Аннабель уже не слушала ее. Она была удивлена. Там, где только что скользило каноэ, блестела спокойная гладь воды. «Мейбл права, — думала она. — Мне показалось. Я заразилась слухами о призрачном каноэ». Слух о бесшумно скользящем по озеру «корабле мертвых» дошел даже до Роторуа. Когда об этом болтали в магазине колониальных товаров, Аннабель сочла это «пустыми слухами». Но можно ли теперь с чистой совестью отбросить эти разговоры?

— Аннабель, что ты так смотришь? Не было там каноэ, — строго произнесла Мейбл.

— Предвестники великой беды, — проскрипел вдруг голос у них за спинами.

Женщины испуганно обернулись. Несмотря на округлившуюся фигуру и совершенно побелевшие волосы, Аннабель узнала старика, который так напугал ее, когда они с Гордоном впервые были на известковых террасах.

— Призрачное каноэ — это предупреждение. Оно появилось десять дней назад. И большая волна, прокатившаяся по озеру. Большая беда для пакеха и маори. Предки бежали с тапу. Нарядились и украсили себя для последнего пути. Перьями птиц гуйя и цапель…

— Убирайся, старик! Не мели чепухи! — грубо прошипела Мейбл.

— Уходите отсюда скорее, скорее, прочь отсюда! — пробормотал он, ковыляя прочь.

Аннабель вспомнились его слова, произнесенные тогда, давным-давно. Не говорил ли он о боге землетрясений? По спине пробежал холодок.

— Каноэ исчезло, словно его поглотило озеро, — прошептала Аннабель и задумчиво добавила: — Мейбл, я действительно видела каноэ, и мне интересно, что все это значит.

— Не слушай старика, он хотел напугать тебя! Он давно уже утопил свой рассудок в вине. А ты всегда неважно видела.

Аннабель поежилась от холода. Поспешно поднялась и пробормотала:

— Пойду посмотрю, как там Лиззи. — Когда она вставала, ей показалось, что земля у нее под ногами вздрогнула. Не сильно, чуть-чуть.

— Мейбл, ты чувствуешь? Земля дрожит, — встревоженно заметила Аннабель.

Но подруга спокойно ответила:

— Нет, тебе просто почудилось. Ты испугалась слов старика. Не обращай внимания на его болтовню! Он уже не первый год бродит по деревне и пытается запугать остальных.

Аннабель очень хотелось поверить ей, но жутковатое предчувствие не оставляло ее. И никакие веселые истории о детях, которыми развлекала ее Мейбл по дороге обратно в отель, не могли избавить от него. Ее старшей дочери, Мэри, было уже семь лет, и она была похожа на веселого гномика, не устававшего играть с младшими девочками. Ее младшая дочь, Ребекка, была на полгода младше Элизабет, но это ни капельки не мешало детской дружбе. Девчушки были неразлучны и делились друг с другом всем. Даже любимой куклой Элизабет, Лилли, которую та обычно не выпускала из рук. «Лиззи — мама Лилли, а Бекки — папа Лилли», — каждый раз с трогательной серьезностью заявляла маленькая Элизабет.

Когда они с Аннабель проходили мимо ярко освещенного отеля «Маккрэй», Мейбл глубоко вздохнула.

— Ты только посмотри, какой у них красивый дом! Гораздо лучше, чем наша хижина. Неудивительно, что чужаки предпочитают останавливаться там. Может быть, они сами и распускают эти слухи, чтобы привлечь к себе больше постояльцев.

— Но мы будем продолжать привозить своих к вам и дальше, — пообещала подруге Аннабель.

У двери «Дома Мейбл» они обнялись и попрощались, и Аннабель на цыпочках прокралась в маленькую комнатку, которую делила с дочерью. На этот раз она приехала в Те-Вайроа одна с маленькой Элизабет, а Гордон остался с постояльцами. «Я хочу, чтобы ты немного отдохнула», — сказал он ей. Все возражения Аннабель были тщетны. Гордон не стал ее слушать. Отмахнулся, даже когда она напомнила о том, что нужна в отеле.

— Твоя мать с удовольствием заменит тебя, только бы ты снова стала румяной, милая моя.

Прощание получилось тяжелым, но Элизабет повизгивала от радости, предвкушая встречу с Ребеккой, с которой она будет играть в течение нескольких дней.

Аннабель вздохнула. Если бы семья знала, что с ней происходит на самом деле! Аби обрадовалась бы племяннице или племяннику и забыла бы об опасности. Гордон и отец стали бы умолять ее не обращаться со своей жизнью столь легкомысленно. А Оливия, поджав губы, наверняка осыпала бы ее упреками, к которым присоединилась бы мать.

Аннабель осторожно склонилась над спящим ребенком. Лунный свет, проникший в маленькое окно, упал на детское личико. «Мой ангел!» — подумала растроганная Аннабель. Ангелочек со светлыми локонами. В точности такими же, как у Абигайль. Станут ли у нее волосы когда-нибудь такими же темными, как у Оливии, или останутся такими же, как у младшей из сестер? Как же она чудесна! Этот ровный цвет несколько темноватой кожи, как у Марианны в юности. Полные губы роскошной формы. Может быть, Марианна именно поэтому обожает Элизабет, что она так похожа на нее? Она предугадывает каждое ее желание и постоянно опасается, что с ней что-то может случиться. Затем ее взгляд упал на спящую Ребекку, делившую постель с Элизабет и любовно прижимавшую к груди тряпичную куклу Лилли. Аннабель считала, что это очень трогательно, поскольку у обеих были куклы получше, чем эта, которую она сама придумала и с любовью сшила для дочери.

— Сладкие мои, — прошептала Аннабель и нежно погладила девочек по щекам.

Они были очень похожи, не считая черных как смоль кудрявых волос Ребекки. Затем женщина разделась и легла в постель, но сразу заснуть не смогла. Не давали покоя слова старого маори. Несмотря на то что она не хотела верить в этот бред, женщина очень испугалась. Да еще и предостерегающие слова Мейбл, от которых она не могла так просто отмахнуться. Действительно ли это была такая уж хорошая идея — рискнуть и забеременеть во второй раз? Что, если она умрет во время родов? Что тогда будет с ее детьми, с Лиззи и новорожденным, если он вообще переживет свое появление на свет?

Когда Аннабель закончила свою исповедь, за окном уже серело.

Гордон долго молчал, пристально глядя на нее.

Аннабель даже представить себе не могла, что творится у него в душе. Взгляд его был пуст. Волна ужасной паники захлестнула женщину с головой. Простит ли он ее когда-нибудь?

Медленно, очень медленно Гордон приходил в себя. Несколько раз откашлялся, но не произнес ни слова.

Аннабель затаила дыхание. Хоть бы сказал что-нибудь! Закричал, стал бы ругаться, плакать — только не это ужасное молчание! Этого она просто не вынесет.

— Знаешь что, Аннабель? — нарушил он невыносимую тишину. — Твое безрассудство спасло тебе жизнь. И за это я благодарю Бога!

— Но ведь я бросила нашу малышку, нашу любимицу на произвол судьбы.

— Аннабель, пожалуйста! Теперь, когда ты наконец-то рассказала мне все, прекращай упрекать себя. Потому что правда в том, что иначе ты была бы мертва. Поверь мне, я видел дом, точнее, то, что от него осталось. Он рухнул и по самую крышу был залит грязью. Люди были застигнуты врасплох, во сне. Поверь, там бы никто не уцелел…

Аннабель вздохнула.

— Ах, я все думаю об Элизабет. А ведь погибли и Мейбл, и Бенджамин, и обе их маленькие дочери. — Она решительно посмотрела на мужа. — Я обещаю тебе, что постараюсь не мучиться так. Может быть, тогда и сны уйдут?

— Ты сегодня снова от кошмара проснулась?

Аннабель кивнула, а затем уютно устроилась в объятиях Гордона.

— Нужно вставать, — пробормотал он через некоторое время. — Перепутали день с ночью, а теперь долг зовет.

Аннабель снова глубоко вздохнула.

— Гордон, я так благодарна тебе, что ты меня простил.

— Ты все, что у меня есть, — прошептал он.

— Не считая бани, — пошутила Аннабель, поцеловала его в лоб и вскочила с постели. Какое облегчение, что Гордон знает правду и не осуждает ее за это! Она чувствовала себя свободной, словно избавилась от тяжеленной ноши. Легко подбежала к платяному шкафу, чтобы надеть что-то светлое и легкое. В конце концов она выбрала светло-зеленое платье, отлично подчеркивавшее ее постройневшую талию.

— Аннабель, в этом и кроется причина того, что ты так поддерживаешь Гвендолин Фуллер?

Аннабель густо покраснела. Мужа не обманешь. Он все понял. Страх, что Гвендолин может выболтать ее тайну, действительно мешал ей отнестись к ситуации с ее сестрой и Патриком без предубеждения. Но стоит ли говорить Гордону, что несколько недель назад Гвендолин осмелилась угрожать ей? В ушах еще звучали ее подчеркнуто вежливые слова: «Я слышала, твоя сестра снова дома. Она ведь не станет приставать к Патрику О’Доннелу? Думаю, я могу рассчитывать на тебя в этом отношении».

— Не думаю, что она настолько подлая. Нет, все дело действительно в том, что Абигайль сама еще ребенок и не тот человек, который может занять место матери наполовину осиротевшей девочки.

Это было правдой лишь отчасти, но, к счастью, Гордон не стал зацикливаться на этом; он был занят тем, что одевался.

Идя в кухню, Аннабель вдруг задумалась, а зачем ей вообще бояться того, что Гвендолин Фуллер разболтает ее тайну? Теперь, когда Гордон и так все знает.

Ответ пришел сам собой, когда она услышала, как звонит в колокольчик мать, — она звала ее, Аннабель. Женщина застонала. Вот он, самый настоящий кошмар. Ее мать не должна узнать о том, что она оставила Элизабет, пытаясь спасти нерожденного ребенка, появления которого нельзя было допускать. Аннабель почувствовала, как из глаз потекли слезы. Впервые за эти годы она могла плакать о не появившемся на свет малыше, которого потеряла в ту ночь. Женщина поспешно вытерла слезы. Марианна не должна заметить, что она плакала.

— Пожалуйста, я хочу поехать в Те-Вайроа, — очнувшись, хрипло простонала Аннабель. Перед ее внутренним взором полыхало адское пламя.

Доктор Фуллер откашлялся.

— Вы не можете сейчас пойти домой, миссис Паркер. Даже перевозка может оказаться для вас слишком опасной. Мне едва удалось остановить кровотечение, а ваш ребенок… — Он запнулся.

Только теперь Аннабель осознала свое положение. Тем не менее ей нужно было домой, как бы опасно это ни было. Ей срочно нужно было отправить Гордона в Те-Вайроа.

— Я знаю, что вы спасли мне жизнь, — слабым, измученным голосом прошептала она и добавила: — Это уже во второй раз, но я просто хочу лечь в постель и попросить мужа как можно скорее съездить в Те-Вайроа. Хотя никто не знает, что там грохочет и извергается, я должна быть уверена. Я хочу, чтобы Гордон привез нашего ребенка домой. Пожалуйста, доктор! Я не могу здесь оставаться. Как я объясню своей семье, где провела эту ночь? Пожалуйста, отвезите меня домой! Клянусь вам, что сразу же лягу в постель и не буду шевелиться.

Врач нахмурился, но в конце концов все же попросил Гвендолин подготовить повозку.

— Я всегда считал вас разумной женщиной, но теперь, узнав, что вы рисковали своей жизнью ради того, чтобы подарить жизнь ребенку… — Он умолк и после паузы, посмотрев на Аннабель, ожидавшую от него нагоняя, закончил: — Это безответственно, но свидетельствует о том, что даже под этой вашей скорлупой разумного человека бурлит кровь темпераментных женщин Брэдли.

Аннабель слабо улыбнулась.

Короткая поездка домой прошла без приключений. Доктор Фуллер хотел проводить пациентку в дом, но Аннабель отказалась.

— Это похоже на расстройство желудка, доктор? Подтвердите мои слова?

Он признал ее правоту, но недвусмысленно дал ей понять, что позже должен будет зайти и проведать ее еще раз.

— Я найду какой-нибудь предлог, — успокоил он ее, когда женщина принялась возражать. А затем строго добавил: — Если я не буду продолжать лечение, милая моя, опасность никуда не денется. Более того, вы можете умереть в объятиях мужа. Вы же не от расстройства желудка страдаете, неразумная вы баба! — Ругаясь, он смахнул набежавшую слезу.

Аннабель была настолько тронута, что крепко обняла доктора, прежде чем с трудом вошла в дом, изо всех сил стараясь идти прямо.

Увидев, что мать спускается по лестнице, она испугалась.

Марианна тоже смотрела на свою дочь, словно на призрак.

— Что ты здесь делаешь? — суровым тоном поинтересовалась она. — И где Элизабет?

Прежде чем Аннабель успела ей ответить, низ живота пронзила ужасная боль.

— Я оставила ее на попечение Мейбл.

— Что ты сделала? — закричала мать.

— У меня разболелся живот, я собиралась завтра с утра сходить к доктору Фуллеру и…

Аннабель пошатнулась. Долго ей не продержаться. Если она срочно не ляжет в постель, то заорет от боли. Она уже почти ничего не видела. Перекошенное от ярости лицо матери было как в тумане.

Аннабель хотела позвать на помощь мужа, но с губ сорвался лишь хрип.

— Гордон поехал спасать вас обеих.

— Мама, что случилось? — из последних сил спросила Аннабель.

— Гора Таравера — это вулкан! Там началось извержение!

— Нет! Боже мой, нет! — прохрипела Аннабель, закатила глаза и потеряла сознание.

Всю вторую половину первого дня нового года Абигайль провела в своей комнате, ей не хотелось видеть даже Аннабель. Она вообще проклинала тот день, когда вернулась в долину гейзеров. Примирения с матерью не произошло, да и душевного спокойствия она здесь не обрела.

Она решила ехать в Данидин и никогда больше не возвращаться в это негостеприимное место. Деньги на дорогу она заняла у Оливии. Сестра сначала ругалась и советовала остаться, показать Гвен, что почем. Но когда Абигайль сказала ей, что в Данидине ее ждет богатый поклонник, с которым она утешится, Оливия подмигнула ей и вручила в качестве стартового капитала довольно внушительную сумму.

— А ты как ванька-встанька — никогда не унываешь, сестренка, — пошутила она. — Умеешь ты жить!

«Не завидует ли она мне? — задумалась Абигайль, положив деньги в дорожную сумку. — Если бы Оливия знала, что случилось на самом деле! — с грустью подумала она. — Алан наверняка был не в восторге, когда жена потребовала денег. Но он не может отказать ей ни в чем».

Абигайль усмехнулась, вспомнив поспешный отъезд Гамильтонов сегодня утром и ожесточенный спор, устроенный Оливией и Аланом на глазах у всей семьи. Сначала Оливия отказалась ехать в Окленд с остальными. «Я должна ухаживать за мамой», — заявила она.

«Ты? Ухаживать? Не смеши меня. Ты не заходишь в спальню, стоит мне подхватить насморк!» — заявил Алан.

Оливия топнула ногой и повторила, что все равно останется в Роторуа, и согласилась ехать только в последний момент, когда Алан пригрозил жене, что ей придется выбирать: либо она остается в Роторуа навсегда, либо немедленно едет с ним. «Не то вам обоим придется в будущем ухаживать еще и за моей склонной к пьянству женой!» — крикнул он, обращаясь к Аннабель и Гордону, с немым ужасом наблюдавшим за происходящим. Дрожа от гнева, добрый Алан Гамильтон даже не попрощался со своей тещей.

Абигайль вздохнула. Она-то думала, что ее сестра ведет беззаботную жизнь, и была потрясена, увидев, каким деспотом может быть утонченный Алан Гамильтон. А еще ее поразил тот факт, насколько предана отцу Хелен. Шестнадцатилетняя девушка тут же встала на сторону Алана, в то время как Дункан открыто продемонстрировал, что этот спор отвратителен ему и что он уезжает с тяжелым сердцем. Юноша казался бледным и больным и за все время не произнес ни слова. И только на прощание, когда его рассерженный отец уже вошел в вагон, который должен был отвезти их в Окленд, он пристально посмотрел Аннабель в глаза и произнес:

— Мы еще увидимся, милая тетушка! Через полгода! Клянусь тебе или не сойти мне с этого места!

— Что у тебя за тайны с моим сыном? — желчно поинтересовалась у сестры Оливия.

— Я сам скажу тебе, мама, в этом нет тайны, — воинственно ответил Дункан. — Через полгода я вернусь сюда и попрошу Пайку стать моей женой. И даже ты нам не помешаешь!

К удивлению Абигайль, Оливия отреагировала на его слова мягкой улыбкой.

«Какая странная семья», — думала Абигайль, беспокойно расхаживая по комнате. Она занималась этим уже не первый час, правда, с небольшими перерывами. Наконец она не выдержала и решила устроить себе последнюю прогулку, чтобы навеки попрощаться со своим любимым озером. Только не думать об острове любви!

Абигайль на цыпочках спустилась по лестнице, стараясь ни с кем не встретиться. Выйдя незамеченной в вечерние сумерки, она с облегчением вздохнула.

Вдыхая свежий воздух, который принес ветерок после небольшого летнего дождя, она спустилась к мосткам. Зачарованно поглядела на весельные лодки. Может, сплавать на Мокоиа еще один раз, последний? Она избегала бывать на острове с того самого дня, как вернулась в Роторуа. Лишь однажды она плавала на лодке вместе с Аннабель, но на берег они не сходили. «Наверное, Аннабель по-прежнему боится душ умерших детей», — рассуждала Абигайль. И вдруг услышала плеск и отчаянные крики о помощи.

Абигайль огляделась по сторонам, но ничего не увидела. Подбежала к краю мостков. На воде плавала пустая лодка, а рядом кто-то барахтался.

— Помогите! Помогите!

В озеро упала маленькая девочка. Ее юбки вздулись на воде.

— Не бойся, я уже иду! — крикнула малышке Абигайль, срывая с себя одежду.

Как хорошо, что Патрик научил ее плавать! Абигайль молилась, чтобы не оказалось, что она уже разучилась делать это, поскольку последний раз плавала еще девушкой, вместе со своим возлюбленным. Она храбро прыгнула в воду ногами вниз. И, смотри-ка, нужные движения вспомнились сами собой, словно она училась только вчера. Два быстрых движения — и она уже рядом с кричащим и колотящим руками по воде ребенком. Вот только как вытащить его на берег?

— Ложись на спину! — крикнула Абигайль, но девочка смотрела на нее широко раскрытыми от ужаса глазами, продолжая барахтаться.

Тогда Абигайль грубо схватила ее и перевернула на спину сама. Малышка закричала, словно ее резали, но Абигайль не обратила на это внимания. Подхватив ее под мышки, она тоже попыталась плыть спиной вперед. Это оказалось нелегко, но только так можно было избежать того, чтобы ребенок нахлебался воды. Под весом девчушки женщина стонала, но в конце концов почувствовала под спиной дно. Переведя дух, она встала и вытащила девочку на берег. Там, продолжая держать спасенную малышку за плечи, она устало рухнула на песок. И только услышав тихие всхлипывания, Абигайль села и наконец-то рассмотрела девочку. Той было лет шесть, у нее были светлые волосы и узкое личико.

— Иди сюда, я тебя обниму. Уже все в порядке, — попыталась утешить ее Абигайль.

Малышка не заставила себя просить дважды. Подобравшись к своей спасительнице вплотную, она, дрожа всем телом, прижалась к ней. Абигайль обняла ее одной рукой, а другой гладила по спине, чтобы малышка не замерзла.

— Я один раз тоже упала в озеро, была тогда чуть старше тебя, а все потому, что не могла спокойно сидеть в лодке. А ты? Как тебя угораздило упасть в воду? — спросила Абигайль, когда девочка перестала всхлипывать.

— Я хотела сплавать на остров, — засопела малышка.

— А что ты собиралась делать там одна?

— Хотела к маме.

— Она что, живет там?

— Да, мне сказали дети-маори, но ты папе не говори. Он всегда говорит, что мама на небе. Но папа врет. Она живет там, мне дети-маори сказали!

Абигайль судорожно сглотнула.

— Твоя мама там? — осторожно спросила она.

Девочка кивнула.

— Я нашла маму. Она лежала на берегу, почти на этом самом месте. Мама упала в воду, как я, но тебя здесь не было, и ты не могла спасти ее.

Девочка еще теснее прижалась к Абигайль, которая задрожала от холода, но не просто от того, что сидела в одном белье, а от предчувствия.

— И ты хотела навестить маму? — спросила Абигайль, пытаясь сдержать дрожь в голосе.

— Да, я сначала хотела принести ей поесть, но корзинка упала в воду, когда я встала. И весло тоже упало… Теперь ей будет нечего есть. — Девочка снова всхлипнула.

Абигайль крепче прижала ее к себе, а потом, помолчав немного, вскочила и сказала:

— Вставай, пойдем скорее в дом, переоденемся в сухое. — И, словно мимоходом, поинтересовалась: — А как тебя зовут, кстати?

— Эмили О’Доннел.

Несмотря на то что Абигайль давно догадалась об этом, она едва заметно вздрогнула.

— А тебя как зовут? — спросила Эмили.

— Я Абигайль Брэдли.

Они уже подошли к дому. Дверь веранды была закрыта, и им пришлось обходить через сад, чтобы войти через главный вход. К этому моменту обе дрожали.

В прихожей они наткнулись на Аннабель, которая вскрикнула, едва увидев их, но сразу взяла себя в руки.

— Идите в гостиную, я сейчас принесу сухую одежду.

Абигайль и Эмили сидели, тесно прижавшись друг к другу. Абигайль круговыми движениями гладила девочку по спине, чтобы согреть. Вскоре прибежала Аннабель с целым ворохом одежды.

— Давай, раздевайся! Совсем! — велела Абигайль, предлагая малышке соревнование. — Кто первый справится, тот и выиграл!

Та засмеялась — впервые с того момента, как Абигайль вытащила девочку из озера. У нее был просто очаровательный смех. Хихикая, Абигайль и Эмили стягивали с себя мокрую одежду и просто бросали ее на пол. Когда открылась дверь и в комнату заглянул Гордон, обе как раз разделись догола. Увидев его, они завизжали.

— Прошу прощения! — пролепетал тот, закрывая дверь.

Хихикая, они хватали первую попавшуюся вещь. Главное, чтобы было тепло. Оглядев друг друга, они убедились, что выглядят очень смешно.

Аннабель с удивлением наблюдала за их возней.

Неверно истолковав вопросительный взгляд сестры, Абигайль прошипела:

— Я не толкала ее в воду, чтобы иметь возможность спасти, милая моя. — А потом добавила: — Расскажи-ка тете Аннабель, что произошло!

Малышка не стала заставлять себя упрашивать. Она весьма ярко живописала Аннабель, как лодка перевернулась, а ее спасла милая тетя. Рассказывая, она украдкой взяла Абигайль за руку и крепко сжала.

Аннабель никак не могла сосредоточиться на словах девочки. Она видела перед собой лишь гармоничную картинку. Ее сестра держит за руку дочь Патрика О’Доннела, которая еще недавно молчала и ходила с вечно хмурым видом, а теперь болтала как ни в чем не бывало. «Неужели я была неправа насчет Аби? — с сожалением подумала женщина. — У нее золотое сердце, и она стала бы чудесной матерью!»

— Но теперь тебе нужно идти домой, — строго произнесла Абигайль. — Думаю, нам стоит попросить дядю Гордона, чтобы он привел твоего отца и тетю Гвен.

— Нет, пусть тетя Гвен не приходит! Я не хочу, чтобы она была моей мамой! — резко возразила девочка.

Сестры переглянулись.

Аннабель громко позвала Гордона. Тот прибежал и, качая головой, сначала выслушал всю историю, а потом отправился за Патриком О’Доннелом.

Абигайль смотрела на хорошенькую девочку, которая все говорила и говорила. «Как будто наверстывает то, что упустила со дня смерти матери», — подумала Абигайль, судорожно пытаясь сосредоточиться на словах малышки. А это было не так-то просто, потому что в мыслях она постоянно возвращалась к Патрику, лихорадочно соображая, как бы сделать так, чтобы исчезнуть до его прихода и чтобы Эмили ничего не заметила.

Когда в дверь постучали и взволнованная Эмили вскочила со стула, чтобы побежать навстречу отцу, Абигайль тоже вскочила, намереваясь выйти из дома через веранду.

— Аби, ты куда? — строго поинтересовалась за ее спиной Аннабель.

— Я хочу побыть одна! — Абигайль даже не обернулась.

— Абигайль, пожалуйста, прости меня. У меня были дурацкие предрассудки по отношению к тебе, и я ужасно сожалею. Ты не можешь уйти сейчас, после того как спасла жизнь его дочери. Он захочет поблагодарить тебя и…

— Мне не нужна его благодарность! — ответила Абигайль и вышла из дома, даже не обернувшись.

На улице она перевела дух и подумала, не спрятаться ли в своей комнате. Но потом рассудила, что комната — место ненадежное. Еще явятся к ней со всеми этими лживыми благодарностями.

«Нужно пойти туда, где меня не найдут!» — сказала она себе и решила прогуляться к Похуту. Никто не догадается, что она пошла к гейзеру.

Чуть позже, когда она сидела на одной из террас, наблюдая за извергающим воду Похуту, по щекам у нее бежали слезы. Она плакала о потерянной любви и от воспоминаний о том, что только что пережила вместе с девочкой. Как чудесно было обнимать малышку! Жаль, что другого раза не будет! Слабым утешением в море бесконечной грусти для Абигайль были извинения Аннабель. Что ж, она хотя бы не уедет из Роторуа навсегда, не помирившись с любимой сестрой.

В свою первую ночь, проведенную в деревне маори, Пайка не могла уснуть, хотя Руиа и ее семья приняли девушку доброжелательно, приготовили в ее честь ханги и даже выделили собственную комнату для сна. И все равно она тревожно переворачивалась с боку на бок. То ей было слишком душно, то слишком холодно. К тому же Пайка снова и снова задавалась вопросом: правильно ли она поступила, убежав от Дункана?

Она постоянно представляла себе его лицо с блестящими карими глазами и задорной улыбкой на губах. Она слышала голос юноши и чувствовала его прикосновение, которое казалось настолько реальным, словно они все еще сидели вблизи Похуту.

В конце концов она вскочила и оделась. Нет смысла пытаться уснуть! Единственное, что могло ей помочь, — это свежий воздух. Пайка тихонько выскользнула из дома, надеясь, что ветер сумеет развеять ее мысли о молодом мистере Гамильтоне, но все было тщетно. Наоборот, тоска и желание увидеть его снова только усиливались. И чем больше она поддавалась тоске, тем больше крепла мысль: она поклялась себе только потому, что ее мать слишком сильно страдала с Золтаном Градиком, а саму ее постоянно дразнили из-за того, что она была единственным ребенком-маори во всей деревне. Но ведь Дункан Гамильтон не такой человек, как ее отчим. Он никогда не обидит ее. В этом она была совершенно уверена.

Незаметно для себя самой Пайка дошла до общинного дома маори, варенуи. В голове мелькнула мысль, что, возможно, стоит спросить предков, что они об этом думают, — так часто поступала ее мать, когда не знала, что делать.

Пайка осторожно надавила на ручку входной двери, которую какой-то умелец украсил причудливыми узорами по дереву, и та, как ей показалось, открылась сама собой.

Исполненная благоговения Пайка вошла в огромную комнату, сверху донизу украшенную резьбой. При виде этого великолепия ей стало немного не по себе. Как смотрят на нее все эти маски! Сердце едва не выпрыгивало из груди, но девушка продолжала идти. По правде говоря, Пайка не испытывала абсолютно никакого чувства защищенности, пронизывавшего ее тогда, когда она приходила в общинный дом Тауранга вместе с матерью.

Но она все равно села на пол и закрыла глаза. Перед внутренним взором тут же возникло лицо Дункана. Смеющееся лицо Дункана.

Пайка вздохнула и попыталась сосредоточиться на вопросе, ради которого и пришла в общинный дом. Имеет ли она право нарушить клятву сейчас, повстречав белого, который, кажется, совсем не похож на тех белых, которые жили в Даргавиле? Снова увидела перед собой его. На этот раз лицо юноши было преисполнено торжественной серьезности и он решительно произнес: «Я не трогал ее, но я женюсь на ней».

На губах Пайки появилась улыбка, но вот в ее воспоминания прокрались слова старшего Гамильтона, и радость тут же померкла. Этот торговец смолой каури жестоко обидел ее. Он отказал своему сыну в праве жениться на ней, но при всех позволил себе обозвать ее шлюхой.

Вся нежность по отношению к Дункану испарилась в мгновение ока. Рассерженная Пайка открыла глаза. Она больше не нуждается в советах предков. Ответ совершенно очевиден. Ей не нужны такие унижения. Кроме того, ее не покидало нехорошее предчувствие, что предки все равно не ответят. Она чувствовала себя в этой комнате чужой.

Да, даже без совета предков она готова принять решение. Нужно придерживаться своей клятвы. Дункан — сын своего отца. Что, если его сердце ослепила ее внешняя красота? Что, если на самом деле он просто хочет ее тело? И даже если он действительно любит ее и намерен сделать своей женой, его отец будет смотреть на своих внуков так же презрительно, как смотрел сегодня на нее!

— Нет, так не пойдет, — пробормотала Пайка, укрепившись в своем решении как можно скорее покинуть это место. Она встала и уже собралась уходить, как вдруг ужасно испугалась. На нее смотрела пара темно-карих глаз, совершенно ей незнакомых.

— Киа ора, — произнес молодой человек, которому эти глаза и принадлежали.

Он был одного с ней роста, мускулистый и хорошо сложенный, с темной кожей и курчавыми волосами, собранными в узел. На нем был маорийский костюм, а босые ноги были обуты в сандалии. Под мышкой у него был плащ из перьев.

— Добрый день, — смущенно ответила Пайка, надеясь, что он поймет.

— Что ты делаешь в общинном доме в такое время? — на безупречном английском поинтересовался он.

— Мне нужны были предки, то есть я хотела у них кое-что спросить, — пробормотала Пайка, испытывая ужасную неловкость.

Молодой человек смотрел на нее с улыбкой.

— Тогда все в порядке. — Казалось, в его голосе прозвучало облегчение.

— Что ты имеешь в виду?

Девушка уже немного расслабилась. Своим приветливым поведением он успокоил ее.

— Сначала я не понял, маори ты или пакеха.

— Мой отец был белым, — почти извиняющимся тоном произнесла она.

— Ах, так вот откуда этот тонкий носик, светлая кожа и узкое личико, — спокойно констатировал он.

Пайке стало неприятно, оттого что он так пристально смотрит на нее.

— А ты, что ты делаешь здесь в такое время?

Он вздохнул и указал на плащ из перьев.

— Нашел в одном из сундуков. Предположительно он принадлежал моему отцу, который давно уже среди предков, и я хотел, чтобы он передал мне плащ с согласия предков. Посмотри, он полностью сделан из перьев киви.

Молодой человек подошел ближе к Пайке, протянул ей плащ, предложил погладить перья.

Та неуверенно провела по ним рукой.

— А ты не скажешь мне, о чем спрашивала предков?

Услышав вопрос, Пайка густо покраснела.

— Я хотела знать, держать ли мне клятву, — уклончиво ответила она, надеясь, что ему будет достаточно такого ответа.

— И что это за клятва?

— Когда-то я поклялась выйти замуж только за маори. И хотела спросить, хорошая ли это была клятва.

— Думаю, да! — рассмеялся молодой человек. — Наверняка у предков были свои причины для того, чтобы свести столь прекрасное существо, как ты, и меня в таком месте. Меня, который ищет невесту, и тебя, которая ищет мужа-маори.

Пайка невольно улыбнулась.

— Кажется, ты не веришь в судьбу? — с шутливой угрозой в голосе поинтересовался он. А затем протянул ей руку и торжественно произнес: — Меня зовут Маака, и я из гордого племени арава.

— Моя мать тоже! — удивленно ответила Пайка. Напряжение вдруг оставило ее.

— Значит, нам нужно обязательно сплавать вместе на Мокоиа. На остров любящих. Ты знаешь историю о Хинемоа и Тутанекаи?

И не успела Пайка ответить, как Маака уже начал рассказ:

— Принцесса настолько сильно влюбилась в принца, жившего на острове Мокоиа, что переплыла озеро, услышав, как он играет на флейте.

Пайка рассмеялась.

— Я знаю эту историю. Мама часто рассказывала мне ее, но ты забыл о самом главном. О тыквах, которыми она обвязала себя, прежде чем плыть, и, в первую очередь, насколько сильно их семьи были против этой любви.

— Это была просто короткая версия для чужаков, которых я вожу на остров.

— Каких чужаков?

— Пока я работаю экскурсоводом, но скоро поеду в Окленд и буду учиться там у судебного эксперта, чтобы потом представлять интересы моего народа в суде. Или буду играть в регби. Конечно, то, чем я сейчас занимаюсь, выглядит по-дурацки, но это приносит деньги. По пути я развлекаю людей легендами маори. А иногда сам их выдумываю. Или сокращаю, когда вижу, что спесивые англичане, сидящие в лодке, заскучали. — Он усмехнулся и добавил, уже серьезнее: — Если хочешь, можем как-нибудь съездить на остров.

Пайка улыбнулась.

— Со спесивыми англичанами?

— Боже упаси! Только вдвоем.

Девушка пожала плечами.

— Не знаю…

— Значит, мне придется убедить тебя, что это будет очень здорово. И где я могу найти тебя?

— Ближайшие несколько дней я буду в доме Руии в Охинемуту. Я там в гостях. А обычно я живу у Брэдли. В отеле «Похуту». Я там работаю.

Пробормотав извинения, она целеустремленно направилась к выходу. Конечно, парень ей понравился. Но, к сожалению, он был не тем человеком, с которым ей хотелось бы съездить на остров любви. Нет, ее сердце уже было отдано другому, хотя рассудок подсказывал, что стоит еще пообщаться с молодым маори.

— Значит, скоро увидимся! — рассмеялся Маака.

Пайка остановилась в дверях и твердо произнесла:

— Вот только в ближайшие недели я занята. Так что даже не пытайся! — И, спотыкаясь, вышла на улицу.

— Значит, отложим поездку. У меня полно времени, в этом можешь не сомневаться! — крикнул он ей вслед, но она уже не слышала его слов.

Абигайль еще раз внимательно оглядела комнату. Так, на всякий случай — вдруг окажется, что она что-то забыла, — но ничего не обнаружила. Решительно подняла чемодан и, покряхтывая, потащила его вниз по лестнице. У стойки администратора замерла. Неужели она и в самом деле уйдет вот так, не попрощавшись со своей семьей? Нет, вскоре она пожалеет об этом. Поэтому она решительно поставила чемодан на пол и направилась к жилому дому. Открыв дверь, ведущую в прихожую, она невольно вспомнила, как ровно два дня назад на этом самом месте впервые за много лет снова увидела Патрика. «Это действительно было только позавчера?» — удивилась она и постучала в дверь гостиной. Ответа не последовало. Тихо отворив дверь, женщина осторожно заглянула внутрь. Разочарованная Абигайль поняла, что в комнате ни души, и удивилась. Обычно в это время завтракал хотя бы Гордон.

Абигайль задумалась. Нет, она не станет подниматься в их спальню. «Может быть, они вообще не хотят меня видеть, — подумала она. — Они же знают, что я сегодня уезжаю». Потом она заглянула в кухню. Что ж, хотя бы Руиа уже за работой. Увидев на пороге Абигайль в дорожном костюме, маори едва не расплакалась.

— Вы правда уезжаете? — спросила она, и, не успела молодая женщина прийти в себя, как Руиа уже прижала ее к своей пышной груди.

Когда Абигайль снова смогла дышать, она хотела было спросить про Аннабель, но промолчала и выбежала из кухни. Выйдя в коридор, она подумала, не попрощаться ли с матерью, но, помедлив, отказалась от этой мысли. «У меня давно уже нет матери! И это правда», — с горечью сказала себе Абигайль. И вдруг почувствовала себя так же ужасно, как и одиннадцать лет назад. Несправедливо обиженной и лишившейся дома.

Вздохнув, она подняла чемодан и потащила его по пыльной улице в сторону вокзала, куда добралась, устав до предела, вся в поту. Конечно, она могла заказать повозку, но если быть до конца честной, ей немного хотелось пострадать. Эти физические усилия хоть чуть-чуть отвлекали от мыслей об отъезде из Роторуа, разбивавших ей сердце. И особенно тяжелой была мысль о том, что она никогда больше не вернется сюда.

Вздохнув, Абигайль поставила чемодан на землю. В ожидании поезда она размышляла над тем, как дальше пойдет ее жизнь. Больших надежд на то, что удастся найти работу в театре в Данидине, у нее не было — по крайней мере в качестве актрисы. Сейчас слишком много молодых девушек, которые хотят сделать карьеру. Возможно, она будет продавать билеты или работать прислугой. Она многому научилась за месяцы, прожитые с Аннабель в Роторуа! Или будет играть на фисгармонии застольные песни в каком-нибудь водевиле. Как-нибудь продержится.

Вдруг плеча Абигайль коснулась нежная рука. Женщина испуганно обернулась. За спиной у нее стояла Эмили О’Доннел. В одной руке она держала букет цветов.

— Что ты здесь делаешь, Эмили? — растерянно спросила Абигайль.

— Хотела сказать спасибо за то, что ты спасла меня. Кроме того, я хотела попросить тебя остаться еще ненадолго.

Слезы побежали по щекам Абигайль.

— Иди сюда, маленькая! — сдавленным голосом прошептала она и взяла девочку на колени. — Я бы с радостью осталась, но, к сожалению, ничего не выйдет. Видишь ли, мне нужно играть в театре. Меня ждут. Я не имею права разочаровывать их.

— Но мы бы хотели, чтобы ты осталась с нами, — умоляющим тоном произнесла малышка.

— О ком ты говоришь, сладкая моя? Кто такие «мы»?

— Папа и… — Эмили махнула рукой куда-то влево. Абигайль повернула голову, и ей показалось, что сердце ее вот-вот остановится, потому что к ней шел улыбающийся Патрик, а за его спиной стояли Гордон и Аннабель. Они тоже улыбались.

— Что все это значит? — хриплым голосом поинтересовалась Абигайль, радуясь, что горло не перехватило от волнения.

Патрик низко склонился к ней и прошептал на ухо:

— Пожалуйста, не бросай нас снова! Хоть я и дурак. Если ты все равно хочешь быть со мной, то скажи «да». Пожалуйста, Абигайль! Я не могу даже представить себе лучшей матери для своей доченьки. Но только если время от времени мы сможем одни плавать на Мокоиа…

Абигайль бросало то в жар, то в холод. Разве не этих слов она ждала с момента встречи?

— Я люблю тебя! — нежно прошептал он.

— Папа, почему ты шепчешься? — с укором произнесла Эмили. — Кто шепчется, тот врет.

— Не переживай, маленькая моя! — тихо произнесла Абигайль. — Он просто попросил меня остаться с вами.

— Но мы же за этим и пришли! Мы тебя просто не отпустим! — с наигранной строгостью произнесла Аннабель.

— Думаешь, что можешь взять и сбежать от меня? А кто будет играть для гостей на фисгармонии с нашим музыкантом в четыре руки? — добавил Гордон и хитро подмигнул свояченице.

— Но… Но я… Так нельзя, я… — лепетала Абигайль, однако ее слова утонули в оглушительном свисте подъехавшего локомотива экспресса «АРАВА».

Дункан Гамильтон чувствовал себя не самым лучшим образом, входя в здание оклендского Земельного суда маори. До сих пор Гамильтонам не доводилось представать перед этим судом, который проверял все сделки, имевшие отношение к владениям маори.

Его отец всегда хвастался, что маори никогда еще не пытались оспорить у него землю, но сегодня судом рассматривалось дело, касавшееся маленькой, но очень важной части леса каури. Дункан категорически отказывался выступать в качестве представителя своего отца, но Алан Гамильтон, которому нужно было срочно съездить в Даргавиль, не оставил сыну выбора.

Дункан вздохнул. Ему это дело совершенно не нравилось. Как он уже успел понять по документам, его деда обвиняли в том, что он завладел частью леса незаконным путем: напоил вождя курики, небольшой общины племени нга-пухи, а уже затем дал ему подписать контракт. Дункан не сомневался, что дед вполне был способен на это. Он помнил его как властного деспота и девять лет назад во время его похорон не проронил ни слезинки. Поэтому Дункан не находил себе места, зная, что ему предстояло обвинить внука старого вождя во лжи.

— Эта банда маори не должна получить ни единого дерева! — наставлял его Алан. — Мы заплатили за них, как положено по закону.

Согласно указаниям отца, именно с такой позиции он и должен был выступать в суде. Однако сам Дункан считал, что уплаченная сумма просто смехотворна. С его точки зрения, было совершенно очевидно, что его дед облапошил вождя и его племя, ободрав их как липку. И вот теперь, напустив на себя серьезность, он должен утверждать обратное?

Дункан задумался настолько глубоко, что едва не столкнулся с мужчиной.

— Вы что, не видите, куда идете? — возмутился тот.

Покраснев до корней волос, Дункан извинился перед незнакомцем в элегантном костюме, а потом просиял:

— Вы, случайно, не мистер Рангити, дядя Пайки? — И протянул удивленному мистеру Рангити руку. — Мы так и не встретились тогда в поезде.

— Ах да, теперь я припоминаю. Вы — молодой мистер Гамильтон! — Похоже, мистер Рангити, в отличие от юноши, не очень-то обрадовался этой встрече.

— Само Небо послало мне вас! — довольно воскликнул Дункан. — Вы не могли бы уделить мне минутку?

— Не знаю, о чем нам с вами говорить до слушания. Или вы хотите добровольно удовлетворить нашу жалобу? — резко ответил мистер Рангити.

Но Дункан толком не слушал его. Он слишком разволновался при мысли о том, что может прямо здесь, в коридоре суда, попросить руки Пайки.

Пока он пытался подобрать нужные слова, к ним подошел невысокий маори в европейской одежде и поздоровался с мистером Рангити.

— Очень жаль, молодой человек, но мне нужно заниматься своими делами, — вежливо и в то же время решительно извинился дядя Пайки и оставил Дункана стоять в коридоре одного.

Тот глубоко вздохнул и задумался. А не побежать ли ему вдогонку за мистером Рангити? Однако взгляд, брошенный на часы, удержал его от этого. Пришла пора отправиться в логово льва.

Когда чуть позже Дункан вошел в зал, он обомлел. За столом, кроме троих судей, сидел и мистер Рангити, а рядом с ним — невысокий маори. Дункан попытался помахать рукой дяде Пайки, но тот демонстративно смотрел прямо перед собой.

Председательствующий судья начал представлять присутствующих друг другу. Когда он дошел до мистера Рангити, Дункан затаил дыхание. «Что ему здесь нужно? И почему он не ответил на мою приветливую улыбку?» — лихорадочно размышлял молодой человек.

— Это мистер Анару Рангити, мой ассистент и эксперт, — пояснил судья.

— И что здесь делает эксперт? — торопливо перебил его Дункан и, увидев удивленные лица присутствующих, поспешно добавил: — Простите, что я перебил вас, но в данном деле я представляю своего отца и не знаком с судебными традициями.

— Мистер Рангити выступает в качестве переводчика и знакомит нас с нравами и обычаями маори, которые могут пострадать от того, что земля перешла во владение белых, — сказал судья и обернулся к мистеру Рангити, поинтересовавшись: — Я все правильно объяснил?

Эксперт коротко кивнул. Невысокий маори вперил взгляд в Дункана и что-то прошептал на ухо мистеру Рангити. Тот снова кивнул.

У Дункана покраснели уши. Чем дольше он здесь сидел, тем неуютнее себя чувствовал. Похоже, заговорщики мгновенно распознали в нем новичка.

— Мистер Ороте, может быть, в таком случае вы представите свой иск? — предложил председатель приземистому маори.

Мистер Ороте поднялся и рассказал обо всем том, что было известно Дункану из бумаг: в 1858 году старый Гамильтон встретился с вождем на церемонии, якобы для того, чтобы вместе с курики почтить бога леса. По случаю этой встречи он напоил вождя и сопровождавших его старейшин, а затем подложил им бумаги на подпись. Гамильтон утверждал, что этот документ запрещает ему валить деревья каури, растущие на территории племени. На самом же деле это был договор купли-продажи на кусок леса, принадлежавший и до сих пор принадлежащий племени курики, поскольку в сердце леса стоит огромное дерево каури по имени Дитя бога леса, священное для маори.

Судья внимательно выслушал представителя племени и теперь с совершенно бесстрастным лицом повернулся к Дункану.

— Что вы можете возразить, мистер Гамильтон? — официальным тоном поинтересовался он.

— Я? Ну, у нас считается, что дедушка не поил вождя. Мы отрицаем это обвинение, поскольку мой дед был человеком чести. Он заключал много сделок с маори, и еще никто не сомневался в его порядочности…

Дункан умолк, увидев, что мистер Ороте что-то прошептал мистеру Рангити, после чего тот вдруг издал короткий смешок.

— И что же дальше? — нетерпеливо поинтересовался судья.

Дункан густо покраснел и начал заикаться.

— Да, так на чем я остановился? Мой дед заплатил причитающуюся сумму, и… да, лес принадлежит нам. — Молодой человек весь вспотел от напряжения и после небольшой паузы воинственным тоном заявил: — При чем тут мы к тому, что вождь продал землю, на которой растет священное дерево? При чем тут мы, если он подписал бумагу, которую не мог прочесть?

Дункана бросало то в жар, то в холод. Какая же это мýка — действовать вопреки собственным убеждениям! Но разве каждый день, проведенный в отцовском доме, не то же самое? Как он ненавидит это дело! И каким же грязным кажется сам себе…

— Мистер Гамильтон, вы закончили? — строго поинтересовался судья.

— Да, я думаю, здесь все ясно и дело может быть решено в нашу пользу, — заявил Дункан, стараясь придать своему голосу побольше убедительности.

— Я абсолютно иного мнения, — возразил мистер Рангити. — Для нашей веры дерево каури вообще имеет огромное значение. А Дитя бога леса считается для племени курики священным. Для курики это дерево — дитя Тане, бога леса. Когда Тане разлучил своих родителей, бога неба Ранги и мать-землю Папа, слившихся в любовном экстазе, чтобы появился свет, стали расти его дети: люди, животные и растения. И это дерево возникло одним из первых. Поэтому для курики оно является символом любви и плодородия. С этим деревом связаны многие ритуалы плодородия, проводимые курики. Однако никакого договора купли-продажи по поводу Дитя бога леса они не заключали. Место вокруг этого дерева — священная для курики земля. Поэтому я не сомневаюсь, что мистер Гамильтон злоупотребил доверием вождя и солгал ему, сказав, что хочет присутствовать на церемонии. А потом принес много виски и опять же солгал, заявив, что гарантирует племени неприкосновенность деревьев, растущих на этом участке. Я полагаю, что нет ни малейших сомнений в том, что данный кусок земли принадлежит курики. Люди мистера Ороте с удовольствием возместят сумму в пару фунтов, которая, при всем уважении, даже близко не соответствует стоимости этой части леса.

Мистер Ороте уважительно кивал в такт словам мистера Рангити.

Дункану вдруг стало дурно. Он не знал, сколько еще сможет держать себя в руках, притворяясь истинным наследником деда и отца, которые были грубыми людьми с менталитетом поселенцев, умеющих настоять на своем. Преисполненные чувством огромного превосходства по отношению к коренному населению и обладающие железной волей, они стремились приумножить свое состояние, чего бы им это ни стоило.

Судья пристально смотрел на молодого Гамильтона. Дункану вдруг захотелось, чтобы земля разверзлась и бесшумно поглотила его. «И что я должен теперь сказать? — в отчаянии спрашивал он себя. — Ведь они правы».

— Мистер Гамильтон, мне искренне хотелось бы услышать из ваших уст, что вы думаете по этому поводу, — сказал судья. — У вас наверняка есть в запасе какие-то аргументы, опровергающие обвинения мистера Ороте. Ведь ваш отец сообщал в письме, что у него имеется куча доказательств тому, что ваш дед не обманывал вождя. Итак, мы слушаем, говорите же. — В его голосе сквозило нетерпение.

Все взгляды были устремлены на Дункана. Он смущенно отвел глаза и стал смотреть на картину маслом, висевшую на стене за спиной почтенного судьи Делмора. На ней был изображен святой Чарльз Хефи, первый судья Земельного суда маори.

— Мистер Гамильтон, мы ждем! — нетерпеливо произнес председатель.

— Да, господа, вы услышите, что лично я могу сказать по поводу этих обвинений. — Дункан помолчал, а затем произнес: — Ничего!

Мистер Ороте и мистер Рангити удивленно переглянулись. Судья тоже скривился, словно ослышавшись.

— Мистер Гамильтон, пожалуйста, при всем уважении к вашей шутке хотелось бы все же выслушать ваши аргументы. У нас не так много времени. В противном случае я буду вынужден вынести решение в пользу курики.

— Именно это я и хотел сказать. Нет никаких доказательств, что мой дед не обманывал вождя. И для меня дело с этим деревом совершенно очевидно. Если маори так почитают его, как утверждает мистер Рангити, то вряд ли они стали бы продавать белым свою святыню, будучи в трезвом уме и памяти.

— Мистер Гамильтон, вы понимаете, что говорите? — натянутым тоном поинтересовался судья.

— Да, Ваша честь. Я за то, чтобы наша торговая компания вернула эту часть леса курики. Мы не разоримся. В противном случае весьма велика опасность того, что люди отца выжмут из Дитя бога леса последние остатки смолы.

И только взглянув на судью, на лице которого читалось явное недоумение, Дункан осознал, что он наделал. Ради священного дерева маори он предал собственного отца и его интересы, последовав зову своего сердца и отбросив деловые принципы. Для Гамильтонов это было тяжким преступлением. Более того, по сути, он обвинил своего отца в жадности — причем перед его явными врагами. Дункан знал, что поступил непростительно, но не испытывал ни малейшего раскаяния.

— Вы знаете, что ваш отец собирался отстаивать свои интересы, чего бы ему это ни стоило? «Я буду драться за каждое дерево, Ваша честь», — недавно говорил он. — Судья Делмор покачал головой.

— Ваша честь, но сюда прислали меня, а я — не мой отец. У меня своя совесть. Речь идет о справедливости и несправедливости. А я не могу отрицать несправедливость, совершенную моим дедом, только ради того, чтобы выиграть суд. Поэтому я вежливо попрошу вас удовлетворить иск мистера Ороте.

Теперь Дункан снова осмелился посмотреть на мистера Рангити. Казалось, дядя Пайки был совершенно растерян. На лице его читалась смесь недоумения и восхищения.

— Хорошо, мистер Гамильтон, в таком случае мы занесем в протокол следующее: «Семья Гамильтон удовлетворяет иск мистера Ороте, вождя курики, относительно возвращения части леса, на которую претендует его племя». Документы о владении будут соответствующим образом изменены. Таким образом, дело объявляю закрытым. Благодарю вас, господа.

Председатель бросил на Дункана уважительный взгляд и повернулся к мистеру Рангити:

— Мы сделаем большой обеденный перерыв, поскольку я предполагал, что для этого дела потребуется гораздо больше времени. Так что, если хотите, можете пойти пообедать.

Мистер Рангити поднялся, Дункан поступил так же. Он ни в коем случае не хотел упустить дядю Пайки. Он непременно должен был рассказать ему о своих намерениях.

— Мистер Рангити, мне нужно срочно поговорить с вами! — крикнул Дункан, выйдя в коридор.

Маори остановился и выжидающе поглядел на Дункана. На этот раз он, казалось, был склонен выслушать молодого человека.

— Вы удивили меня, мистер Гамильтон. Приятно удивили, должен добавить, — заявил он.

Дункан вдруг заметил, что у них с мистером Рангити похожи голоса. Почему он не обратил на это внимание еще во время их первой встречи в Роторуа? При мысли о том, что у них есть нечто общее, молодой человек улыбнулся.

— Спасибо, мистер Рангити, за ваши приветливые слова, но я просто не могу действовать вопреки своей совести. Отец наверняка не разделит моего мнения. Мне придется сообщить ему об этом как можно осторожнее. Да, наверное, я слишком отличаюсь от него, но так бывает даже в самых лучших семьях. — На лице Дункана вновь появилась улыбка.

— Вы милый парень, Гамильтон, — сказал мистер Рангити. — И знаете, что я вам скажу? В вас пропадает судья!

— Думаете? — смутился Дункан.

— Вы никогда не думали о том, чтобы изучать юриспруденцию?

Дункан вздохнул.

— Вообще-то, я мечтал изучать медицину, но мой отец вряд согласился бы на это. Он видит во мне наследника торговли смолой каури. Я не могу разочаровывать его.

— Вы его уже разочаровали. Если ваш отец узнает, что вы сегодня сделали для курики, он сочтет это проявлением обыкновенной слабости. Хотя лично я считаю это истинной силой характера.

— Да, он наверняка будет зол. И, несмотря на это, я должен продолжать дело отца и, соответственно, получить необходимую для этого профессию, чтобы хотя бы в этом оправдать его ожидания.

— А в чем же вы можете не оправдать его надежды? Я считаю, что вы обладаете всем, чем мог бы гордиться отец. — Его голос вдруг зазвучал мягче.

— Мистер Рангити, не буду долго ходить вокруг да около. Моему отцу не нравится мой выбор будущей жены.

— Что он имеет против нее?

— Она маори!

Взгляд мистера Рангити, который еще только что был открытым, мгновенно помрачнел. Глаза его сузились.

— Мистер Гамильтон, в этом вопросе я вынужден согласиться с вашим отцом. Смешанные браки не благословенны, причем для обеих сторон. Два различных мира не соединить любовью. Поверьте мне, я знаю, о чем говорю! Лучше не влезайте в это! Вы сделаете несчастными не только себя и своих близких, но и бедную девушку.

— Но ведь я люблю ее! — с нажимом возразил Дункан.

— Любовь между пакеха и маори подобна красивому сну, который рано или поздно закончится. И тогда окажешься на обломках того, что считал любовью, и больше не будешь верить в это святое чувство. Такая любовь означает страдания. — И он повторил: — Поверьте мне!

Дункан затаил дыхание. Мистер Рангити говорил так страстно, как будто сам пережил нечто подобное.

— Мистер Рангити, может быть, у вас именно так и было, но я твердо верю в то, что мое счастье не станет несчастьем, — осторожно произнес Дункан.

— С чего вы взяли, что я испытал это на собственном опыте? — воскликнул мистер Рангити и добавил: — И все же я настаиваю на том, что такой брак принесет одно только несчастье, как бы вам ни хотелось обратного.

Дункан понял, что подошел к делу не с того конца. Но откуда он мог знать, что у мистера Рангити такие предрассудки в отношении любви между маори и белыми? И что этот деловой человек отреагирует на затронутую им тему столь эмоционально? Тем не менее он должен был сделать это.

— Мистер Рангити, я уважаю ваше мнение, но уверяю вас, что в моем случае дело обстоит совершенно иначе. Я люблю Пайку. Вскоре я собираюсь сделать ей предложение и попросить ее стать моей женой. И поскольку отец грозится лишить меня наследства, если я женюсь на маори, я хотел бы получить хотя бы ваше благословение, потому что вы являетесь ее ближайшим родственником.

— Мистер Гамильтон, хоть я и весьма дальний родственник девушки, но сделаю все, чтобы отговорить Пайку от этого безумия.

— Мистер Рангити, пожалуйста, объяснитесь! Мне показалось, что вы хорошо отнеслись ко мне…

— Молодой человек, вы — богатый пакеха, разумный и сердечный, а таких в этой стране действительно мало. Ваша личная судьба мне интересна даже больше, чем следовало бы. Но моя племянница будет несчастна с вами! Вы, белые, клянетесь нам в великой любви, а когда доходит до дела, женитесь на людях своего круга. Ваша мать, милый мой, наверняка давно уже подыскала вам подходящую партию!

Дункан судорожно сглотнул. Не так давно Оливия действительно предпринимала попытки познакомить его с разными девушками. Но после возвращения из Роторуа недвусмысленно дала ему понять, что в деле с Пайкой она на его стороне.

— Вы ошибаетесь, мистер Рангити, по крайней мере относительно того, что касается моей матери. Она не возражает против этого брака. Наоборот, она говорит, что нужно быть готовым бороться за свою любовь.

Мистер Рангити горько хмыкнул.

— Да, леди Оливии лучше знать. Молодой человек, это просто тяга к экзотике. Когда встанет вопрос о браке, вы удивитесь, насколько быстро леди Оливия изменит свое мнение. Просто немного темной кожи, прежде чем вы женитесь на пакеха. Вот чего она вам желает. Немного удовольствия — и больше ничего.

Дункан разочарованно глядел на собеседника.

— Мистер Рангити, немедленно возьмите свои слова обратно! Вы же совершенно не знаете мою мать. Зачем же так судить о ней? — не сдержавшись, рявкнул он.

— Знаешь одну — знаешь всех, — желчно ответил мистер Рангити. Заметив недоуменный взгляд молодого человека, он добавил, уже мягче: — Вы славный малый, мой мальчик, а я редко говорю так о пакеха, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы предотвратить эту глупость. Я знаю, чем все обычно заканчивается. После великой любви наступает похмелье. Я даже убежден, что вы любите Пайку, но в конце концов все равно не женитесь на ней. Решимости на такое не хватит даже вам. Поэтому я дам добрый совет: женитесь на девушке своего круга, но держитесь подальше от моей племянницы!

— Это угроза, мистер Рангити?

— Я просто хотел сказать, что не буду сидеть сложа руки и наблюдать, как вы разобьете сердце моей племяннице!

— Я справлюсь и без вашей помощи! Должен сказать, что никогда не думал, что вы настолько закоренелый пессимист, мистер Рангити! Да еще и пленник собственных предрассудков! — Не сказав больше ни слова и ни разу не обернувшись, Дункан вышел из здания.

Стоило Пайке войти в комнату, как Марианна тут же заметила перемену в настроении девушки и с любопытством поинтересовалась:

— Ты так сияешь! Хорошие новости?

Пайка улыбнулась и пожала плечами.

— Может быть. Несколько недель назад познакомилась с молодым маори. Только что он заходил и предложил устроить вылазку на Мокоиа.

— На Мокоиа? Только вы вдвоем? Будь осторожна! В этом все мужчины одинаковы — будь они белые или маори, — когда везут девушку на остров любви. Кроме того, сейчас озеро наверняка неспокойно. Даже здесь, в своей теплой постели, я чувствую, с какой силой свистит вокруг дома осенний ветер.

— Я не знаю, приму ли я его приглашение. Я уже трижды отказывала ему. Но, может быть, в этот раз все же уступлю, когда мы встретимся завтра на прогулке.

— Ты влюблена в него?

Пайка густо покраснела.

— Он веселый и привлекательный молодой мужчина, не более того.

— Не тот маори, которого ты ждала?

— Не знаю! — ответила Пайка. Знала она лишь одно: лучшего мужа, чем Маака, она не найдет ни в Охинемуту, ни в Тауранга. Как бы ей хотелось подарить ему место в своем сердце! Но оно уже было занято. Чем дольше не было Дункана, тем сильнее она скучала по нему.

— Можешь ничего больше не говорить, — прошептала Марианна. — Я догадываюсь, что у вас происходит. Ты по-прежнему думаешь о моем внуке, верно?

Пайка решительно покачала головой.

— Нет, абсолютно не думаю.

— Это хорошо, — ответила Марианна, хотя по ее лицу было видно, что она не поверила ни единому слову Пайки. И настороженно добавила: — Тогда ты должна представить мне своего поклонника.

Пайка предпочла не услышать слов Марианны и сменить тему.

— Марианна, можно тебя попросить об огромной услуге?

— Только скажи, чем я могу осчастливить тебя!

Пайка помедлила, а потом все же выпалила:

— Встаньте наконец с постели, сядьте в кресло-каталку, которую сделал для вас мистер Гордон, и снова будьте с нами, вместо того чтобы гнить в этой постели.

— Пайка, это некрасиво!

— А я считаю некрасивым зарываться в матрац на всю оставшуюся жизнь! — возразила Пайка.

— Нет ли у тебя желания, которое легче исполнить? Может быть, ты хочешь какое-нибудь украшение или немного денег?

Пайка наморщила нос.

— Я буду стоять на своем. Я хочу, чтобы вы наконец встали и присутствовали на празднике… — Девушка испуганно закрыла рот ладонью.

— Что за праздник?

— Я не должна была говорить вам об этом. Не знаю, как теперь отреагирует Абигайль.

— Да говори уже! Все-таки она моя дочь. Так к чему она может не так отнестись?

— Что вы узнаете о ее свадьбе. Но я считаю, что это неправильно. Вы должны присутствовать. Вы должны наконец-то помириться.

— А когда же праздник? — насторожилась Марианна.

— Уже через неделю, — вздохнула Пайка.

— И кто же этот счастливчик?

— Патрик. Патрик О’Доннел.

— Учитель? Н-да, тут уже ничего не поделаешь. А ведь у нее могли быть такие мужчины… На ней хотел жениться сын богатого торговца древесиной. Джеймс Морган…

В комнату незаметно вошла Аннабель. Она услышала только имя и сердито прошипела:

— Мама, зачем ты рассказываешь Пайке об этом типе?

— Я говорю правду! Аби отказала этому богатому и образованному мужчине, хотя он готов был носить ее на руках…

— Мама, пожалуйста, прекрати мечтать об этом негодяе!

Марианна и Пайка недоуменно уставились на Аннабель. Обычно она никогда не кричала. И никогда не называла людей «негодяями».

— Что ты имеешь против этого господина? И вообще, как ты со мной разговариваешь? Опять перетрудилась? — язвительно поинтересовалась Марианна.

— Если хочешь узнать правду о мистере Моргане, тебе следует наконец преодолеть собственное упрямство и поговорить с Абигайль. Просто невыносимо наблюдать, как ты продолжаешь ее игнорировать. Мне еще повезло, ведь со мной ты хотя бы разговариваешь, несмотря на то что я тебе никогда не могу угодить.

Во взгляде Марианны смешались восхищение и злость. Она пристальнее вгляделась в лицо старшей дочери. Удивилась огню в глазах Аннабель, которого той всегда недоставало. «Ах, если бы я могла любить ее так, как мою Оливию и «золотко»! — От перспективы снова встретиться с Абигайль сердце ее забилось быстрее. — Хоть бы она не спросила меня о Данидине, — молилась Марианна. Пока что я еще не могу говорить об этом! Даже сейчас! Никогда, пока я жива!»

Аннабель прервала ее размышления:

— Мама, ты не могла бы пока обойтись без Пайки? Она нам очень нужна в кухне. Прибыла целая группа путешественников, и они хотят у нас пообедать.

Марианна слабо кивнула и прошептала Пайке:

— Слушай, деточка, я исполню твое желание, но ч-ш-ш! — Она заговорщически прижала палец к губам, а затем обернулась к Аннабель: — Попроси, пожалуйста, Абигайль навестить меня, — словно между прочим произнесла она.

Аннабель с недоумением уставилась на мать.

— Ты хочешь видеть Абигайль?

— Оставаясь такой непримиримой, я никогда не обрету мира перед смертью, — вздохнула Марианна.

Уже надвигался вечер, когда Абигайль все-таки предприняла попытку переступить через себя. Для начала нужно было оправиться от испуга. Мать хочет видеть ее. Наконец-то! И, несмотря на это, молодая женщина нерешительно топталась под дверью. Когда она задавалась вопросом, что ее там ожидает, у нее от страха перехватывало дыхание. Внезапно перед внутренним взором возник тот страшный день — так ярко, словно это было вчера. Мать выгнала ее из дома, будто шелудивую дворняжку. Может, именно Марианна виновата в том, что ее дочь пошла по кривой дорожке? Может, это мать толкнула ее в объятия Джеймса Моргана? При мысли о нем Абигайль стало дурно. Как часто она представляла момент, когда у нее появится возможность простить мать! И вот это случилось, но Абигайль вдруг поняла, что не готова пойти на примирение. Она просто не могла войти в комнату и притвориться, что годы жизни вдали от дома были сахаром. Ей очень хотелось сказать Марианне, что она стала той самой падшей женщиной, которую мать всегда в ней видела.

Абигайль почувствовала слабость. Перед глазами снова встала картинка: Марианна бьет шарманкой по стене. Один раз, другой, третий…

Абигайль едва успела выбежать на улицу, и ее стошнило рядом с булькающей ямой, наполненной грязью. Женщина устало опустилась на садовую скамейку. Внутренний голос советовал ей простить Марианну и окончательно похоронить прошлое. Но в голове стучали три слова: «Я не могу! Я не могу!» Что, если их встреча станет сплошным разочарованием? Что, если мать не попросит у нее прощения, а просто в очередной раз попытается вмешаться в ее жизнь? Что, если Марианна, прослышав о том, что она выходит замуж, начнет отговаривать ее от брака с «учителем», как она всегда с презрением называла Патрика О’Доннела?

Рассуждая таким образом, Абигайль решила все же не ходить к матери до свадьбы. Может быть, потом, когда у них с Патриком все наладится. А до тех пор она будет заниматься приготовлениями к свадьбе. Нет, мама подождет. Слишком велика вероятность того, что Марианна испортит ей свадьбу.

В прихожей она встретила Аннабель, которая выжидающе смотрела на нее.

— Ну, как все прошло с мамой? Расскажи! — нетерпеливо потребовала сестра.

— Я не могу. Сначала я хочу выйти замуж. И только потом загляну к ней. Кто знает, действительно ли она хочет попросить прощения, — вздохнула Абигайль.

Аннабель обняла ее.

— Как я тебя понимаю, — попыталась она утешить сестру. — Иногда мама ведет себя совершенно бестактно и непредсказуемо. Скорее всего, она уже забыла, что это она выставила тебя из дома, а не ты сбежала в театр, как она рассказывала раньше нашим соседям.

— Значит, ты не осуждаешь мое решение?

— Конечно нет, малышка. Сначала спокойно выйди замуж, не дав ей возможности оскорбить твой выбор. Хотя ей все равно не удастся этого сделать.

— Аннабель, я когда-нибудь говорила, что люблю тебя?

— Раньше довольно часто, в последнее время — реже.

— Я так счастлива, что могу жить рядом с тобой и наконец-то сменю фамилию!

— Да, миссис О’Доннел!

— И особенно, что меня больше никто не будет называть «мисс». Таким настороженным тоном: «Неужели у этой леди нет мужа?» — Она рассмеялась, но тут же снова посерьезнела. — То, что ты все эти годы жила под одной крышей с матерью и не сломалась, для меня просто чудо! Скажи честно, разве не ужасно осознавать, что не можешь угодить ей, как ни старайся?

Аннабель вздохнула.

— Я уже привыкла. В конце концов, ничего другого я не знаю. Кроме того, со мной рядом Гордон, который защищает меня, как раньше всегда делал отец.

Стоило Аннабель упомянуть отца, как обе сестры одновременно расплакались.

— Он был чудесным человеком, — всхлипывала Аннабель.

— И, несмотря на это, я всегда задавалась вопросом, почему мама вышла за него. Именно она, которая так старалась найти нам хорошую партию, — задумчиво произнесла Абигайль.

— Он боготворил ее. — Аннабель примирительно улыбнулась.

— И она его тоже? — с сомнением в голосе произнесла Абигайль.

Аннабель пожала плечами. Казалось, в мыслях она была уже далеко.

— Как думаешь, она расскажет нам когда-нибудь о той статье, которую ты нашла, и что все это значит?

— Я никогда не спрошу ее об этом, — упрямо заявила Абигайль. — Пусть унесет свою проклятую тайну в могилу.

Алан Гамильтон с каменным лицом ходил взад-вперед по большому салону, ужасно ругаясь себе под нос. Он все еще никак не мог поверить в то, что ему только что рассказал судья Делмор, с которым он повстречался на улице. Будто бы Дункан встал на сторону истцов в этой истории с маори. Судья говорил о Дункане с уважением. Назвал его «осмотрительным молодым человеком». «Да он просто наивный глупец!» — в ярости думал Алан, сжимая кулаки. Нет, он по-прежнему не хотел в это верить. Никогда еще Гамильтоны не трусили перед лицом врага. А теперь позорная капитуляция, хотя настоящее сражение еще не началось. Такое Алан Гамильтон мог назвать только одним словом: предательство!

— Отец, нам нужно поговорить, — вежливо произнес Дункан, нерешительно входя в салон.

— Да, милый мой. До меня дошли неслыханные вещи. Будто бы ты, мой сын, швырнул наш лес в пасть туземцам! Надеюсь, ты сможешь опровергнуть эти ужасные обвинения!

— Не наш лес, отец, это лишь небольшой кусочек леса, принадлежащий маори, и никому в пасть я его не швырял. Я просто восстановил совершенную несправедливость.

— Совершенную несправедливость? — ухмыльнулся Алан Гамильтон. — Что за чушь ты несешь? То есть ты при всех признал, что твой дед напоил маори и тем самым сделал их более уступчивыми? Ты совсем спятил? Как ты думаешь, сколько торговцев древесиной в те времена пользовались такими уловками? Я не знаю никого, кто не делал бы подобных вещей. Но именно мой сын вдруг выступает защитником оскорбленных маори! Ты знаешь, как я называю такое? Предательство! — крикнул Алан, срывая голос.

Дункан молча выслушал его упреки. Он готовился к скандалу и теперь ждал, когда отец перестанет орать.

— Дункан, признай хотя бы то, что ты допустил ошибку, которую немедленно нужно исправить. Сейчас ты составишь иск в суд и напишешь, что истец, этот мистер Ранг или как там его, запугал тебя. Он тертый калач. Ты еще молод и неопытен, просто растерялся. Я вполне представляю себе, как он убеждал судью. — Алан Гамильтон остановился напротив Дункана и сердито сверкнул глазами. — Ты понял меня, сын мой? — строго поинтересовался он и снова принялся расхаживать взад-вперед по комнате.

— Нет, отец! — твердо заявил Дункан. — Я никогда больше не пойду в суд, чтобы лгать там. Кроме того, я сегодня же уезжаю в Роторуа.

— Что-что? Я не ослышался? Но на следующей неделе мы едем все вместе на свадьбу Абигайль!

— Нет, я нужен там. Тетя Аннабель просила меня приехать, чтобы помочь ей, — поспешил заверить его Дункан, радуясь, что придумал повод уехать в Роторуа раньше своей семьи. Он ни в коем случае не хотел говорить отцу, что гонит его в Роторуа после сегодняшней встречи с мистером Рангити. Он должен быть там прежде, чем дядя девушки воспользуется своим влиянием, чтобы не подпустить его к Пайке. Вообще-то, он собирался сделать предложение только по случаю свадьбы Абигайль, но понял, что нельзя терять время. Мистер Рангити не тот человек, кто станет угрожать впустую.

Алан устало поглядел на него.

— Ты совсем голову потерял, черт тебя подери? Я сказал: нет. Ты нужен здесь.

— Я обещал ей и сдержу свое слово, — решительно ответил ему сын.

Алан схватился за голову.

— Боже мой, если бы я не знал, что ты плоть от плоти и кровь от крови моей, то усомнился бы в том, что ты Гамильтон. Разве твой дед хоть раз бросил свое дело ради того, чтобы помочь старой тетке? Нет, никогда! И разве жил бы ты в таком достатке, если бы он не думал исключительно о делах?

— Нет, отец! — согласился Дункан и поспешно добавил: — Когда мы вернемся из Роторуа, я сделаю все для бизнеса. Я обещаю. Но, пожалуйста, позволь мне съездить туда.

— Ну ладно, — примирительным тоном проворчал отец. — Ловлю тебя на слове. Сразу же после возвращения ты поедешь в Даргавиль и вразумишь добытчиков каури. Они заявляют, будто бы я недостаточно плачу им. Ты покажешь этим подонкам, кто в доме хозяин.

— Договорились! — пообещал Дункан, хотя мысль о подобном занятии пугала его, — как и все, что имело отношение к бизнесу его отца.

Дункан попрощался, поскольку не хотел терять время. Он твердо был уверен: мистер Рангити не ограничится тем, что письменно предостережет Пайку от вступления в этот брак, нет, он наверняка навестит ее лично. Поэтому Дункану нужно сесть на завтрашний утренний поезд, чтобы приехать в Роторуа раньше мистера Рангити.

Сердце молодого человека гулко стучало при мысли о том, что уже завтра он будет рядом с Пайкой. Интересно, что она скажет по поводу его предложения? Что, если она откажет ему? Об этом Дункану даже думать не хотелось. Он был готов сражаться с отцом и высшим обществом Окленда, но если она не любит его, то с этим он ничего не сможет поделать.

Что ж, хотя бы мама была на его стороне в том, что касалось его планов относительно женитьбы на Пайке, что до сих пор удивляло и радовало Дункана. «Ей тоже нелегко с отцом», — подумал молодой человек. Мысленно он вернулся к своему детству. Сначала смутно, затем все ярче и четче ему вспомнилась ночь, когда из беззаботного и избалованного ребенка он превратился в недоверчивого и подозрительного мальчишку.

В ту ночь Дункан проснулся от сильного удара грома. Мальчик резко сел на постели, а затем бросился к окну и стал наблюдать за тем, как молнии одна за другой вонзают свои трезубцы в залив Хобсона. Гроза приближалась. Отец научил его считать секунды между молнией и раскатом грома и объяснил, что гроза находится на расстоянии в столько миль, сколько секунд проходит между ударом молнии и раскатом грома.

Дункан зачарованно наблюдал за игрой стихии. И только когда огромная молния осветила небо, а вслед за этим сразу же раздался оглушительный грохот, мальчик испуганно вздрогнул. Молния попала в большое дерево в дальнем конце сада. Словно от удара большого меча дерево раскололось на две половинки. Потом на некоторое время все стихло, воцарилась призрачная тишина, как будто природа обессилела, — пока небо не осветила следующая молния. «Гамильтон Касл» содрогнулся от мощного грохота.

И только когда отгремел последний раскат грома, Дункан забрался в постель. В этот миг дверь его комнаты распахнулась и он увидел сестру. Похожая на призрак в своей белой ночной рубашке, она стояла на пороге и плакала.

— Я хотела к маме, но у нее закрыта дверь, — всхлипнула маленькая Хелен.

Дункан подвинулся.

— Можешь остаться у меня. Я буду защищать тебя, — пообещал он ей.

— Но я хочу к маме!

— Хорошо, — согласился Дункан. — Я посмотрю, может быть, получится разбудить ее. А ты пока побудь здесь!

Он знал, что лучше всего будет привести маму, иначе, что вполне возможно, Хелен прохнычет всю ночь.

Дункан надел тапочки и выскользнул из детской. Повернув в коридор, ведущий к спальне матери, он услышал громкий крик. Мальчик пошел дальше на цыпочках и осторожно выглянул из-за угла. То, что он увидел там, напугало его больше самой страшной грозы. В коридоре стоял отец. Он был еще в вечернем костюме и с перекошенным от ярости лицом колотил в дверь спальни жены, при этом страшно ругаясь.

— Немедленно открой дверь, иначе я ее вышибу! Ты дождешься! Я сказал, впусти меня! Считаю до трех! — И он угрожающе начал считать: — Раз, два, три! — Но ничего не произошло. — Ты, ведьма, доведешь меня!

Дункан удивленно потер глаза. Всего лишь несколько часов назад его родители вместе давали званый ужин. Они с Хелен надели свои воскресные наряды и приветствовали гостей. Он отвесил по меньшей мере двадцать низких поклонов, а Хелен вежливо приседала в книксенах.

Дункан испугался. Его отец колотил обеими руками в дверь и кричал, словно обезумев:

— Мое терпение лопнуло!

И вдруг в коридоре стало тихо. Дункан вытянул шею и выглянул из-за угла. Отец исчез. Дункан хотел воспользоваться моментом и побежать к матери, когда вновь вернулся отец. Лицо у него было каменное, а в руках мужчина держал топор. Дункан зажал рот рукой, боясь вскрикнуть, и опять спрятался за углом.

— Ты холодная, расчетливая мерзавка! — кричал отец. — Ты не смеешь отказывать мне в моем праве! Только не ты!

Услышав треск дерева и пронзительный крик матери, Дункан замер. Прислонился спиной к стене и соскользнул на пол. И так, сидя на полу, провел целую вечность. Где-то на заднем фоне он слышал ругань родителей. Они обзывали друг друга грубыми словами, пока крики матери не превратились в мольбы:

— Пожалуйста, не надо, пожалуйста, не делай этого!

Дункан осторожно поднялся и украдкой вернулся в свою комнату. Что же сказать Хелен? Однако, к его огромному облегчению, сестра крепко спала. Он тихонько лег рядом с ней.

Когда занялось утро, Дункан уже не верил в то, что его родители любят друг друга.

Шел дождь. Волны разбивались о берег озера, сильный южный ветер метался по долине больших гейзеров. Мокоиа скрывался за пеленой дождя, время от времени разрываемой налетающим ветром, и тогда взгляду открывалась сочная зелень острова.

Пайка ничего не имела против шторма. В такую погоду Маака наверняка не станет настаивать на том, чтобы плыть на остров любви.

Девушка еще раз окинула себя взглядом в зеркале, и то, что она увидела, понравилось ей. Здесь, в Роторуа, она немного поправилась, что было ей к лицу. И это сияние в темных глазах. Все думают, что она влюбилась в Мааку. Ну и пусть! Ей было бы только на руку, если бы милый парень-маори мог вызвать в ней то, что вызывали одни только воспоминания о Дункане. Не проходило и дня, чтобы перед сном она не думала о нем.

— Пайка, к тебе гости! — крикнула Аннабель, и Пайка быстро набросила на плечи темный плащ.

У подножия лестницы ее уже нетерпеливо ждал Маака. Он нервно переминался с ноги на ногу. Она сразу заметила, что на нем черный костюм, в котором парень выглядел очень торжественно. Пайка ужаснулась. Уж не собирается ли он сделать предложение? Они ведь всего пять месяцев как знакомы!

Несмотря на неприятное предчувствие, она подошла к нему с совершенно беззаботным видом.

— Добрый день, Маака! — с улыбкой на губах произнесла она.

— Киа ора, принцесса! — Маори называл ее так с их второй встречи, пытаясь заверить ее, что она — принцесса его мечтаний.

— Пойдем прогуляемся по берегу, — предложила Пайка.

Он вздохнул.

— К сожалению, сегодня я не могу пригласить тебя кататься на каноэ. Шторм усиливается. Но как только озеро успокоится, я увезу тебя на остров.

Пайка выдавила измученную улыбку. Она чувствовала, что отношения между ними сегодня несколько более натянутые, чем обычно, и что Маака смотрит на нее особенно пристально. «Наверняка мне это просто кажется», — думала она, но напряжение не ослабевало. При этом в молодом человеке не было ничего такого, что бы по-настоящему ей не нравилось. Напротив, этот костюм был ему очень к лицу. Представить себе Мааку в роли блистательного жениха было совсем не трудно.

— Пойдем! — сказал он и вежливо подал ей руку. Когда они вышли за порог, в лицо им ударил колкий южный ветер.

Вечером накануне свадьбы все были заметно напряжены. Аннабель, как всегда, взяла на себя слишком много. Она даже сшила подвенечное платье для Абигайль, настоящую мечту из шелка, которое закончила только прошлой ночью. Кроме того, она чувствовала себя ответственной за порядок перемены блюд и украшение стола.

Однако, несмотря на усталость, Аннабель делала все, чтобы свадьба младшей сестры стала головокружительным праздником для всех, кто был приглашен. А приглашены были почти все жители Роторуа — хотя бы для того, чтобы положить конец сплетням. Гвендолин пустила слух, будто бы бесстыжая Абигайль соблазнила бедного Патрика и только потому ей удалось вернуть его себе. Впрочем, разнесся и другой слух: о том, что Абигайль спасла тонувшую в озере Эмили и сумела разговорить девочку. В результате жители Роторуа разделились на два лагеря: на тех, кто видел в Абигайль дьявольское отродье, и тех, кто называл ее ангелом, совершившим чудо.

Сама же Абигайль хотела лишь одного: чтобы в ней видели счастливую невесту ее любимого Патрика. Кроме того, она надеялась, что если на свадьбу явится весь поселок, то любопытство соседей будет удовлетворено и ее наконец снова будут считать своей.

Гордон уже не первый день занимался уборкой гостиной, чтобы можно было устроить праздник внутри дома. Поскольку на улице почти постоянно шел дождь, он справедливо сомневался в том, что свадебное торжество удастся провести на веранде.

Дункан помогал всем, чем мог, радуясь каждой минуте, которую удавалось провести рядом с Пайкой. Они много смеялись и вели себя непринужденно — с тех самых пор, как Пайка попросила его дать ей время подумать. Конечно, он очень надеялся, что в день праздника она наконец-то даст ему окончательный ответ. Когда он наблюдал за тем, как девушка старательно развешивала гирлянды, его сердце радовалось. И он ни капли не сомневался в том, что она примет его предложение. Она казалась такой счастливой и веселой.

Аннабель и Абигайль тоже краем глаза наблюдали за тем, как непринужденно общаются между собой молодые люди.

— Красивая пара, — прошептала Абигайль на ухо сестре.

Аннабель вздохнула. Да, так и есть, но будет ли достаточно одной любви и нежности, чтобы вынести все те насмешки, которые обрушатся на них? И благословит ли когда-нибудь этот союз могущественный Алан Гамильтон?

— Не кривись ты так! — смеясь, заявила Абигайль старшей сестре. — Я по кончику твоего носа вижу, что тебя тревожит: ты спрашиваешь себя, сколько продлится любовь этих голубков, верно? Поверь мне, если они действительно любят друг друга, то им удастся преодолеть все. И с этим наш изысканный зять ничего не сможет поделать. Иногда я поражаюсь, как яблочко могло упасть настолько далеко от яблоньки. — Она захихикала и весело обняла пробегавшую мимо Эмили, которая тоже помогала украшать салон.

— Кстати, как мне тебя называть? — вдруг спросила малышка и склонила голову набок.

Абигайль задумалась.

— Называй меня просто «тетя Абигайль»!

Эмили просияла.

— Хорошо, тетя Абигайль!

Патрику, услышавшему последние слова дочери, похоже, эта идея не понравилась.

— Но, Эмили, Абигайль теперь твоя мама, поэтому и называть ты ее должна мамой.

Личико Эмили тут же омрачилось, но Абигайль поспешно произнесла:

— Нет, у Эмили уже есть мама. И так будет всегда. Она не может называть меня мамой. Я хочу сказать, что мы будем ужасно беситься и делать такие вещи, которые можно делать только с тетями. Правда, Эмили?

Девочка с благодарностью улыбнулась ей.

Патрик попытался было бросить на невесту строгий взгляд, но ничего не вышло.

— Абигайль Брэдли, тебе уже кто-нибудь говорил, что у тебя золотое сердце?

— Нет, мистер О’Доннел! Раньше такие комплименты говорили только моей сестре Аннабель. Ничего столь приятного я никогда еще не слышала.

Она, смеясь, бросилась Патрику на шею, а Эмили с наигранным возмущением закатила глаза.

— И вы будете продолжать делать так, даже когда поженитесь?

— Нет, только когда будем вместе ездить на остров Мокоиа, — усмехнулся Патрик.

— Но со мной ты тоже как-нибудь съездишь туда, да, тетя Аби, правда? Ты же знаешь, мы должны отвезти туда кое-что. Корзину!

Патрик удивленно посмотрел сначала на свою невесту, затем на дочь.

— Вы ничего не хотите мне сказать?

— Нет, у нас, женщин, тоже должны быть свои маленькие секреты, — поспешила ответить Абигайль, и на душе у нее стало теплее, когда детская ладошка с благодарностью сжала ей руку.

Глядя на уже не совсем молодую пару, Аннабель растрогалась. «Как хорошо, что они все же нашли друг друга», — с облегчением подумала она.

— Господи, какой воздух, какая кошмарная поездка! — послышался недовольный голос Оливии.

Все вздрогнули. Веселое настроение обитателей дома Паркеров тут же пропало, поскольку прибыла семья Гамильтонов из Окленда. Но этим все не закончилось. Хелен принялась возмущаться из-за комнаты, которую выделил ей Гордон, а Алан бросал враждебные взгляды на Пайку.

Тем не менее ужинали все вместе, без ссор.

Однако Абигайль почти физически ощущала висевшее в воздухе напряжение и думала о том, что пусть уж гроза разразится сегодня, нежели завтра, во время праздника. Но надежды ее были тщетны. Алан вел себя вежливо и холодно, хотя Пайка сидела рядом с его сыном и для всех было очевидно, что между ними пробегают искры. Оливия пила вино, как воду, но, похоже, не пьянела.

— Хоть бы завтра все прошло хорошо! — прошептала Абигайль, обращаясь к своему жениху.

— Главное, чтобы завтра ты наконец сказала мне «да», — пошутил Патрик и нежно погладил ее по щеке.

В этот день Анару Рангити вернулся домой совершенно измученный. В суде рассматривалось дело о строительстве дороги, которая согласно проекту пересекала традиционное тапу, священное для маори место. После предоставления довольно длинного списка доказательств ему все-таки удалось убедить судью Делмора удовлетворить иск племени. Теперь дорогу будут строить в другом месте.

Анару жил в небольшом деревянном доме в викторианском стиле на Стивенс-авеню, которую любил так же, как и спокойный пригород Окленда, Парнелл, где жили маори. Его единственный белый друг, Артур Хенсен, молодой учитель, жил по соседству. Он преподавал в школе для девочек-маори. Анару попросил его давать Пайке частные уроки. Он считал ее умной девушкой, которая просто слишком мало ходила в школу.

И молодой учитель через день с радостью приходил в их дом и учил свою любознательную ученицу всему, что было ей интересно. Особенно ей нравились уроки английской и французской литературы. Хотя девушка жила на новом месте вот уже почти четыре месяца, она полностью отгораживалась от окружающего мира. Единственное, что ему иногда удавалось, это убедить ее сходить в воскресенье в Парнелл и прогуляться к гавани.

Вздохнув, Анару открыл дверь и удивился. В доме было очень тихо. И это несмотря на то, что была среда, один из дней, когда его обычно встречала радостная болтовня, поскольку Артур обучал свою ученицу интересным вещам, а та задавала ему кучу вопросов.

Вместо этого он увидел, что Пайка одна. Она сидела в кресле, настолько сильно углубившись в чтение романа, что вскинулась, когда Анару откашлялся.

— Извини, я не слышала, что ты пришел, — виновато произнесла она, захлопнула книгу и вскочила. — Артур сегодня не придет, он отменил урок. И поэтому я взяла книгу, конечно, когда уже закончила домашние дела. — Она улыбнулась и выжидающе посмотрела на него.

Теперь он увидел, что Пайка снова свершила маленькое чудо в его гостиной. Все сверкало чистотой, даже пол казался светлее, а в воздухе витал запах мелкого песка.

— Спасибо, дитя мое! Все это было необязательно. Ты же не моя служанка. Но все равно красиво. — Он еще раз оглядел чистый пол и смутился. — Я пригласил к нам гостя, не поговорив с тобой…

Пайка пожала плечами.

— Ничего страшного, я кое-что приготовила на ужин, но могу пойти к себе в комнату. Еще немного почитаю.

— Нет-нет! Я скорее предполагал, что мы поужинаем втроем. Я кое-что принес. — Анару поспешно положил на стол пакет, который держал под мышкой. — Жаркое из ягнятины. Ничего особенного, — пробормотал он и быстро добавил: — Но на троих хватит.

Лицо Пайки омрачилось. Ведь ее дядя прекрасно знал, что она никого не хотела видеть, кроме него и Артура.

— Я не люблю такое времяпрепровождение, — упрямо ответила она.

— Но тебе ведь нужна компания! И это действительно очень милый парень. Я как раз занимаюсь его обучением. Однажды он станет экспертом и будет работать в Земельном суде маори, как и я, — с нажимом пояснил Анару.

— Мне все равно, — спокойно произнесла Пайка. — Я знаю, что ты хочешь как лучше. Я тоже постараюсь быть не слишком замкнутой. Ты прав. Я не могу прятаться всю жизнь. Иначе однажды стану такой, как Марианна Брэдли. А когда придет этот молодой человек?

Пайка даже не заметила, что при упоминании фамилии Брэдли черты лица Анару ожесточились. Поскольку дядя не ответил, девушка удивленно смотрела на него, но он мысленно был где-то далеко. В последнее время, с тех пор как Пайка поселилась у него, это случалось довольно часто, и она постепенно начинала тревожиться о его здоровье.

— Дядя Анару, ты замечтался?

Тот испуганно вздрогнул.

— Нет, нет, просто думал о своем последнем деле. Очень сложная задача. О чем ты меня спрашивала?

— Когда придет твой гость?

— Около семи. — Он попытался улыбнуться, но у него ничего не получилось.

Пайка многое отдала бы за то, чтобы прочесть его мысли! Обычно он был очень открытым и разговорчивым человеком, но порой настолько погружался в свои размышления, что до него невозможно было достучаться. Выходя из гостиной, она бросила на него еще один встревоженный взгляд, но, казалось, он этого даже не заметил.

Это была знакомая Анару ситуация. Почти каждый день он мысленно возвращался в тот майский день в Роторуа. Видел расстроенное лицо Оливии, слышал ее умоляющий голос, когда она, не контролируя себя, воскликнула: «Сделай это для своего сына!» После этого он бежал, словно раненый зверь, и с тех самых пор мучился, задаваясь вопросом, солгала ему Оливия или же сказала правду. И постепенно склонялся к тому, что эти правдивые слова вырвались у нее невольно.

Иногда Анару испытывал непреодолимое желание навестить славных господ и заставить Оливию признаться в присутствии мужа. Но его удерживала от этого глубокая привязанность к парню. Он никогда не причинит ему боль. Мир для Дункана рухнет, если он узнает, что Оливия холодно и расчетливо бросила любимого человека и заявила другому мужчине, что Дункан — его ребенок. И старший Гамильтон, которого можно было бы обвинить во многом, любил своего сына больше всего на свете — весь город знал об этом.

Вообще-то, он должен был бы ненавидеть Оливию, но не получалось. Разве она сделала это не ради их сына?

Каждый раз, предаваясь размышлениям, которые ни к чему не вели, Анару упирался в вопрос, не должен ли он был все же согласиться на брак Пайки и Дункана. Для счастья обоих это было бы правильно. В этом он не сомневался. Но вынесет ли он, Анару, тот факт, что Пайка, которую он полюбил, как дочь, выйдет замуж за его сына, которого он не имеет права признать? Нет, пожалуй, этого от него требовать нельзя. Достаточно представить себе, что однажды у них будут дети, а он никогда не сможет сказать, что это его внуки, и все будут думать, что это внуки Алана Гамильтона.

Поэтому он питал вполне определенные надежды, пригласив сегодня на ужин привлекательного молодого человека.

Звонок в дверь прервал его размышления, и он пошел открывать.

— Входите, Маака! — пригласил Анару своего ученика.

В это мгновение в прихожую вышла Пайка.

— Когда подавать ужин? — бодро поинтересовалась она и замерла. — Ты? — только и смогла сказать она.

Маака тоже удивился.

— Пайка? — Похоже, он, как и девушка, тоже не мог придумать ничего лучше.

Анару удивленно переводил взгляд с одного на другого.

— Вы знакомы?

Маака первым пришел в себя и, натянуто улыбнувшись, ответил:

— Да, мы как-то встречались. Более того, я хотел жениться на ней, но появился соперник, которому я предложил сразиться на палках. Он держался блестяще. А ведь был пакеха. Где твой муж, Пайка? Я с удовольствием повидался бы с ним.

Пайка густо покраснела.

Анару затаил дыхание. Неужели Маака говорит о Дункане? Мужчина глубоко вздохнул.

— Что ж, милая Пайка, можешь подавать жаркое. Мне уже не нужно представлять вас друг другу. Тем лучше, — попытался пошутить Анару и подмигнул племяннице.

Абигайль О’Доннел держала в руке письмо, написанное красивым витиеватым почерком. Оно было адресовано Марианне Брэдли. «Надеюсь, мама обрадуется», — думала она.

С тех пор как Пайка перестала жить с ними, Марианна больше не выбиралась из своего «матрасного склепа». Что только ни перепробовала Абигайль, пытаясь уговорить ее снова принимать участие в жизни семьи. Но все было тщетно: Марианна тосковала по девушке. Поэтому Абигайль сердилась на Пайку из-за того, что та даже с Марианной не попрощалась и не объяснила, почему так спешно должна была уехать из Роторуа.

«Что ж, сделанного не воротишь», — вздохнула Абигайль и вошла в мрачную комнату. Распахнула окно, впустив в комнату теплый весенний воздух, затем приблизилась к постели матери и встревоженно поглядела на нее.

— Ах, мама, ты только посмотри, как чудесно на улице! Птички поют, солнце улыбается с неба, а свежий ветер…

— Воняет серой, — проворчала Марианна. — Все воняет этой проклятой серой.

— Но, мама, ты же никогда не жаловалась на запах! Ты даже Оливии всегда говоришь, что это здоровый воздух, когда она начинает причитать.

Марианна только пренебрежительно зашипела:

— Что может быть здорового в том, что постоянно воняет тухлыми яйцами? Я с первого дня терпеть этого не могла… — женщина осеклась на полуслове.

— Но нам, детям, ты никогда не давала этого почувствовать, — удивилась Абигайль.

— Я хотела, чтобы вы любили это место, чтобы забыли, как хорошо вам было когда-то…

— Ты имеешь в виду нашу жизнь в Данидине? — нерешительно переспросила Абигайль.

Безжизненное лицо матери вспыхнуло, она сердито сверкнула глазами.

— Я думала, мы договорились никогда больше не говорить о Данидине, — проворчала она.

— Да, конечно, мы решили не говорить об этом, но ведь ты сама начала.

— Не обращай внимания на болтовню старой женщины!

Абигайль судорожно сглотнула. Если мама ведет себя так по отношению к ней, то страшно представить, что она творит с Аннабель.

— Мама, посмотри-ка, это пришло только что. — Она помахала письмом, которое держала в руке.

— Что это? — мрачно поинтересовалась Марианна.

— Письмо тебе!

— Читай! Надеюсь, что это от Оливии и что она наконец-то чувствует себя лучше. Уезжая после твоей свадьбы, она ужасно выглядела.

Абигайль снова вздохнула. Да, это была странная свадьба. Сначала Оливия ушла к себе в комнату с жуткой головной болью, а потом Дункан бегал повсюду в поисках Пайки. Но той нигде не было, и никто не знал, куда она делась. Ясно было одно: девушка забрала с собой вещи. После этого Марианна скисла и настояла на том, чтобы ее немедленно отнесли в спальню. Было совсем нелегко праздновать свадьбу в окружении подавленных родственников.

Абигайль сочла все это дурным знаком, но Патрик отнесся к происходящему со здоровым чувством юмора.

— Я бы сказал, что это неплохое предзнаменование для нашего брака, сокровище мое, — заявил он, когда она заговорила о матери. — Это просто доказательство того, что ты не самая капризная из Брэдли, как утверждают злые языки.

«Ах, как же я люблю этого человека! И жизнь с ним такая мирная!» — размышляла Абигайль. И совсем не скучная. Достаточно вспомнить о вечерах, когда они музицировали вместе или сбегали тайком на остров Мокоиа. Что касается его дочери Эмили, то тут тоже было немало сюрпризов.

— Золотко, ты уснула? Я хочу услышать, как дела у Оливии. Не испытывай мое терпение! Читай!

— Мама, это письмо не от Оливии. Оно от Пайки.

Марианна резко села на постели.

— От Пайки? Скорее! Читай! Чего ты ждешь? Я знала, что она не бросит меня просто так, на произвол судьбы. Наверняка это Аннабель виновата в том, что она сбежала тайком, как воровка.

— Мама, хватит. Что за чушь ты несешь? Аннабель не имеет к этому совершенно никакого отношения. Мы все знаем, что она растерялась из-за Дункана. Почему бы тебе наконец не оставить Аннабель в покое? Она тебе ничего не сделала! Если тебе обязательно нужен козел отпущения, можешь ради разнообразия снова выбрать меня.

С этими словами Абигайль вскочила со стула и воинственно встала у кровати матери, сердито сверкая глазами. Марианна высокомерно поджала губы.

— Да что ты об этом знаешь? У тебя ведь нет детей!

Абигайль незаметно вздрогнула.

Но Марианна, судя по всему, даже не заметила, какую бестактность допустила.

— Я знаю, что говорю. От твоей сестры одни несчастья. Она бросила свою дочь на произвол судьбы, когда началось извержение…

— Мама! Да прекрати же ты наконец! Аннабель не виновата в том, что началось извержение! — воскликнула Абигайль, но мать, казалось, не слышала ее.

— Я предвидела, что Лиззи умрет, если Аннабель бросит ее.

Абигайль содрогнулась.

— Когда мы были в «Гамильтон Касл», во время помолвки Оливии, ко мне подлетела летучая мышь, — продолжала Марианна. — И мне показалось, что меня коснулась смерть. А еще я услышала, как плачет оставленный матерью ребенок. В то время Элизабет еще даже не родилась. Но в день ее рождения я поняла: этот ребенок в опасности. С тех пор я не спускала с нее глаз и постоянно напоминала Аннабель, что она не имеет права оставлять своего ребенка одного. Но она все равно поступила по-своему, и теперь душа маленькой Элизабет плутает по моим снам и подает знаки, которые я не понимаю…

Заметив, что мать вот-вот готова расплакаться, молодая женщина решила, что лучше прекратить этот разговор.

— Мама, сделай одолжение, не говори об этом Аннабель! Слышишь? Так, а теперь я прочту тебе письмо Пайки, — произнесла она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно мягче. — Вот увидишь, Аннабель не виновата в том, что Пайка ушла. Равно как и в смерти своей дочери. В ту ночь она чувствовала себя плохо и не захотела будить малышку. Ее должна была привезти на следующий день ее подруга Мейбл.

— Но она не привезла.

— Мама! — возмутилась Абигайль и начала читать.

Марианна Хайнрики, согнувшись, сидела перед жалкой хижиной на краю деревни. Кожа на правой руке кровоточила. Она поранилась о щепу, но это не должно было ее останавливать. Хотя больше всего на свете девушке хотелось забраться в кровать и встать только тогда, когда мама наконец-то вернется. При этом она прекрасно знала, что мать не вернется никогда. «Нельзя тратить время на это, — напомнила она себе. — Иначе я не сумею наделать достаточно метелок и вееров от мух, прежде чем за ними явится Якоб Зенгер».

Зенгер всегда лично навещал своих «веерщиц», как он называл девушек, работавших на него всю зиму, и раз в год собирал их поделки, которые продавал в Англии. По рынкам он не ездил. Этим занимались его люди. Благодаря своей торговле он заработал некоторое состояние и теперь нанимал на работу соотечественников. Несмотря на то что сам Зенгер был из бедной семьи, жалости он не знал. Если девушке не удавалось сделать заказанное количество, он вообще отказывался платить и находил других людей, готовых делать эту работу. Семьям, которых он тем самым лишал заработка, не оставалось ничего иного, кроме как продавать своих дочерей в качестве дешевой рабочей силы.

Марианна не спала уже несколько дней, работая за троих, — с тех самых пор, как мать и младшая сестра перестали ее поддерживать.

Бросив взгляд на березовые ветки, которые еще предстояло переработать, девушка глубоко вздохнула. Сумеет ли она сделать это? Оставалось надеяться только на то, что в этом году Зенгер явится за товаром чуть позже.

Девушка прекрасно понимала, что нужно действовать как можно быстрее, но сегодня работа шла особенно тяжело. Тоска по семье действовала на нее парализующе, разливаясь по телу, словно отрава, и превращая в мýку каждое движение. Марианна в очередной раз прокляла тот холодный январский день, когда ее мать ушла с четырьмя младшими детьми. Якоб Зенгер устроил Хильдегарду Хайнрики служанкой в богатый дом во Франкфурте. Видимо, ему нравилась спокойная и скромная вдова. В детстве он ходил вместе с ней в школу.

«Да, мать ему нравится, — с грустью подумала Марианна, — а меня он ненавидит, потому что я отбивалась руками и ногами, отказываясь ехать с одним из его земляков в Англию, чтобы на тамошних рынках играть на шарманке, завлекая посетителей. При этом все в деревне знают, что многие девушки, которые согласились на это, исчезли и никто их больше не видел».

Марианне хотелось отделаться от грустных мыслей, но ничего не получалось. Сегодня ее словно заколдовали. В глазах стояли слезы, она уже не видела веток. Девушка вскрикнула. Опять она уколола палец. Если так пойдет и дальше, она не сможет работать. А об этом и думать даже нельзя.

И все равно навязчивые воспоминания никак не шли из головы. Как она радовалась, когда Зенгер предложил ее матери покинуть эту жалкую хижину! В богатом доме наверняка достаточно еды, и ей не приходится страдать от голода. По крайней мере девушка от всей души надеялась на это.

Ей никогда не забыть тот миг, когда все они со своими пожитками стояли у хижины, а Зенгер смотрел на них с лошади. Как презрительно он поглядывал на нее, Марианну! Потом ткнул в нее пальцем. Марианне стало дурно, ей даже показалось, что она слышит уничижительные слова, которые он произнес звучным голосом, обращаясь к ее матери:

— Эту — нет! Ее ты взять с собой не можешь, Хильдегарда!

— Но разве нельзя сделать исключение?

— Радуйся, что можешь взять маленьких! А эта уже слишком большая.

— Но я не могу бросить ее здесь одну, — всхлипнула Хильдегарда.

— Придется. И я тебя об этом предупреждал. Помнится, ты согласилась, что старшая останется, — холодно ответил Зенгер.

Марианна в недоумении слушала этот разговор, но пока еще чувствовала себя в безопасности. Мама наверняка не уйдет без нее.

— Но что ей делать одной в Эспе? На что жить?

— Если летом поедет работать шарманщицей, я позабочусь о том, чтобы она хорошо ела. Нам не нужны тощие куры, это отпугивает покупателей. Ну так что? Ты сдержишь свое слово? Наша сделка в силе?

Марианна видела, как он жадно смотрит на нее, и обернулась к матери. Все, что произошло потом, помнилось ей так же ясно, словно это было вчера.

Зенгер свесился с лошади и протянул руку Хильдегарде.

— Нет, Якоб, я не могу. Я не хочу продавать ее. Дай ей шанс продолжать делать веера и метлы, пожалуйста! Она очень проворная девушка, — взмолилась мать Марианны.

Он нахмурился и проворчал:

— Ну ладно, но это только ради тебя. И при одном условии: она должна делать столько же, сколько делали вы вместе. — И он бросил на Марианну оценивающий взгляд.

А та лишь испуганно смотрела на кончики своих остроносых туфель. В голове кружились мысли, но она не могла произнести ни слова.

— Согласна!

Это слово обожгло душу Марианны огнем. Ее собственная мать торгуется за нее, словно за пучок вееров? И, судя по всему, она твердо решила уйти без старшей дочери.

Марианна подняла голову, недоверчиво посмотрела на мать, но та лишь с сожалением пожала плечами.

— Мама, не уходи без меня! — взмолилась Марианна сдавленным от слез голосом.

Но Хильдегарда резко повернулась к дочери спиной и пошла прочь. Три младших мальчика и девочка, понурившись, нерешительно последовали за ней.

— Мама, нет! — в отчаянии крикнула Марианна, но никто из оборванцев не обернулся. Она подумала, не побежать ли за ними, не вцепиться ли в подол матери, но услышала резкий голос Зенгера:

— Ну, начинай работать! Увидимся весной. Тогда-то и станет ясно, достаточно ли ты сделала или же нужно отдать тебя шарманщицей одному из моих людей.

Но Марианна не удостоила его больше ни единым взглядом, вместо этого она, гордо подняв голову, прошествовала в свою жалкую хижину. Там она бросилась на постель, которую раньше делила с братьями и сестрой. «Что ж, теперь у меня есть своя собственная кровать», — подумала она и твердо решила не пролить ни единой слезинки. Но ничего не вышло. Когда она осознала, что больше никогда не увидит ни мать, ни братьев, ни сестру, по щекам ее побежали слезы. Дрожа, она села, вытерла мокрое лицо и стиснула зубы. «Я справлюсь», — упрямо подумала она и принялась за работу.

Вот уже четыре месяца Марианна держала свое обещание. Она запретила себе проливать слезы по семье, хоть это давалось ей с трудом. И как раз сегодня воспоминания никак не хотели уходить.

Бросив взгляд на израненную руку, Марианна едва не растеряла все свое мужество. Ей никогда не сделать нужное количество метел и вееров! Кроме того, в пустом желудке постоянно урчало. И если девушка вообще хоть что-то ела, то этим она была обязана матери ее лучшей подруги Фриды, Гертруде Райманн. Семья Фриды перебивалась с хлеба на воду, но, несмотря на это, добрая женщина всегда делилась с Марианной какими-то крохами, чтобы та не умерла с голоду. Она делала это тайком, за спиной своего мужа. Если бы он заметил, что она кормит еще одного оборванца, то избил бы ее до синяков.

Марианна как раз представила себе ароматный горячий кусок мяса на тарелке, когда к ней присоединилась подруга Фрида.

— Вот, возьми! Сегодня мама смогла оставить тебе только очистки, но это лучше, чем совсем ничего, — сказала она, протягивая девушке мисочку.

Марианна была настолько голодна, что проглотила очистки в мгновение ока.

Фрида задумчиво смотрела на нее. Затем подняла наполовину сделанный веер и принялась за работу. Ее семья тоже делала зимой метлы и веера и точно так же не могла прожить на это, как и Хайнрики.

— Марианна, — загадочным тоном произнесла Фрида и отложила веер в сторону. Окинула подругу оценивающим взглядом, а затем шепотом добавила: — Я познакомилась кое с кем, кто может вытащить нас отсюда.

— Что ты имеешь в виду?

— Он путешествует по стране, выглядит сногсшибательно и говорит, что я должна пойти с ним.

— В качестве жены? — недоверчиво поинтересовалась Марианна.

— Нет, нет, то есть, может быть, позже. Этот человек предложил мне танцевать на рынках, где он будет продавать метлы. А я буду привлекать покупателей.

— Ты с ума сошла? Ты же знаешь, что говорят люди! Неужели ты не слышала, что многие девушки так и не вернулись в Эспу? Злые языки утверждают, что они мертвы.

Фрида глубоко вздохнула.

— Ах, глупости! Это просто бред, который выдумывают старухи, чтобы было о чем посудачить. Лично у меня больше нет желания голодать. Пожалуйста, пойдем со мной!

— Нет, я даже думать об этом не хочу, иначе давно бы согласилась пойти с людьми Зенгера. Он только того и ждет.

— Зенгер живодер. А Вальдемар совсем не такой.

— Вальдемар? Вы уже настолько близки? Может быть, ты и невинность ему свою уже подарила?

— Марианна! Как ты можешь говорить такое? Я никогда бы так не поступила. Это я храню для первой брачной ночи, — возмутилась Фрида, а потом умоляющим голосом добавила: — Ну же, пожалуйста, пойдем со мной!

— Я не хочу. С чего ты вообще взяла, что он возьмет меня с собой? Ему ведь придется кормить двоих.

— Он сам мне сказал. «Если ты знаешь еще какую-нибудь красивую девушку, убеди ее пойти с нами. Мне нужны как минимум две». А ты самая красивая во всей округе. Было бы жаль, если бы ты изуродовала свои пальчики тяжелой работой. Кроме того, он ищет шарманщицу, а никто не умеет играть так очаровательно, как ты.

— Ах, так я должна аккомпанировать тебе, пока ты будешь танцевать для покупателей? Фрида, я ничего не буду делать, не собираюсь я вкалывать на Вальдемара. Будь разумной девушкой, не ходи!

— Но что мне делать на этом проклятом клочке земли, где нечего есть и нет будущего?

— Твои родители знают?

— Нет, мама меня никогда не отпустила бы, а отец принялся бы за меня торговаться. Он будет только рад, если у него на шее станет одним едоком меньше. Марианна, это наш шанс!

— Пожалуйста, не оставляй хоть ты меня! — взмолилась Марианна. — Тогда я останусь совсем одна.

— Вот именно. Пойми же наконец, что ты никогда больше не увидишь свою семью! Только замучаешься здесь до смерти. Хотя бы познакомься с ним!

— Нет! А теперь не отвлекай меня, до июня мне нужно сделать еще целую кучу вееров.

— Ну и оставайся со своими дурацкими веерами! А я сама буду ковать свое счастье!

— Ха! Счастье! Я бы на твоем месте не была так уверена!

— Ах, делай что хочешь! — не выдержала Фрида. — Прозябай здесь и дальше!

Спор подруг был прерван громким топотом копыт. Марианна испуганно посмотрела в ту сторону, откуда неслись всадники. Их было трое, а впереди — Якоб Зенгер. Марианна задрожала всем телом. «Они же не за товаром? — с тревогой подумала она. — Они ведь всегда забирали его в начале июня!»

По хитрой ухмылке Зенгера девушка поняла, что ее опасения сбылись.

— Завела себе помощницу? — настороженно поинтересовался торговец и пристально оглядел Фриду. Затем по лицу его скользнула улыбка. — Она может пойти с нами. Нам нужна танцовщица. Она, конечно, не такая хорошенькая, как ты, но для наших целей сгодится. — С этими словами он спрыгнул с коня, подошел к Фриде и приказал: — А ну-ка, повернись!

Фрида была слишком напугана, чтобы сопротивляться. Словно марионетка, она медленно повернулась, пританцовывая перед торговцем.

— Что ж, вполне сгодится. Вдвоем вы будете отличной командой. Людям это нравится: темноволосая чертовка и бледная блондинка.

— Я не буду вашей шарманщицей! — воскликнула Марианна, тряхнув черными кудрями. Ее карие глаза сердито сверкнули, угрожающе блеснули белые зубы.

— Да ты даже напугать могла бы, Марианна Хайнрики, — усмехнулся торговец, — если бы я не знал, что ты цыганский подкидыш.

Марианна густо покраснела.

— Мой отец родился здесь, работал здесь и лежит здесь на кладбище, потому что вы, мой господин, выпили из него кровь.

— Ты права. Старый добрый Фриц Хайнрики лежит на кладбище, но кто сказал, что он твой отец? Если тебе так уж нужно знать, то я признаюсь, что когда-то твоя мать очень нравилась мне. Но однажды тут проезжал бродячий народ, и Хильдегарда совершила глупость. Пошла в лес с одним из них, а тот недолго ходил вокруг да около и не спрашивал, готова ли она отдать ему то, что могут дать женщины…

Марианна плюнула ему под ноги и закричала:

— Исчезни, кровопийца! Возвращайся в июне, когда я закончу веера, и заплати все, что мне причитается! А если еще раз скажешь что-то подобное про мою мать, я тебя убью!

Тот презрительно расхохотался.

— Нет, я заберу товар сегодня или не заберу вообще, — произнес он, бросая мимоходом взгляд на готовый товар. — Где остальное?

Марианна судорожно сглотнула. Сопротивляться не было сил. Она больше не могла выдерживать холодный взгляд этого мужчины. Вместо этого она смотрела на подругу широко открытыми от ужаса глазами, словно ожидая от нее спасения, но Фрида только беспомощно развела руками. Марианна пожалела, что связалась с торговцем. Но разве он не разозлил ее до предела?

— Пожалуйста, дайте мне еще две недели. Я клянусь, что к тому времени смогу закончить… — Сейчас она говорила почти льстиво. От гордости не осталось и следа.

— Нет, жабка, ты поедешь в Англию с одним из моих торговцев. Это мое последнее слово.

— А если я откажусь? — поинтересовалась подавленная Марианна.

— Тогда мои товарищи подожгут твою лачугу и заставят тебя сделать это, потому что ты не выполнила свою часть сделки.

Сердце Марианны едва не выпрыгивало из груди. Она снова обернулась к Фриде в поисках поддержки.

Подруга кивнула, и Марианна поняла: она должна притвориться, что согласна, и доказать свое смирение. А когда Якоб Зенгер уедет, можно подумать, что делать дальше. Неплохая идея.

Марианна униженно потупила взгляд.

— Хорошо, я сдаюсь. Но позволите ли вы мне собрать вещи?

Зенгер расхохотался.

— Вещи? А я и не знал, что у такой, как ты, есть что-то, кроме того, что надето. Но я не хочу быть бесчеловечным. Я вернусь завтра. И не забудь шарманку! Платья можешь оставить здесь. Я дам тебе новые. И тебе тоже, Фрида Райманн! Вы же не оборванки какие-то, вы должны быть красивыми, чтобы привлекать покупателей.

Марианна молча кивнула.

Фрида пробормотала:

— Да, господин!

И только когда стук копыт стих вдали, Марианна осмелилась открыть рот:

— Я сейчас соберу вещи. Как думаешь, твой Вальдемар сможет увезти нас отсюда до наступления темноты?

Фрида улыбнулась.

— Не беспокойся! Уже завтра мы будем плыть на корабле, который идет в Англию. И никогда не вернемся сюда. Клянусь тебе!

«Твоими устами да мед пить», — подумала Марианна и быстро бросилась собирать пожитки.

Празднование Рождества в семье Гамильтон в этом году проходило не под счастливой звездой. По крайней мере так казалось Дункану, который обвел оценивающим взглядом немногих собравшихся, которые сейчас стояли вокруг фортепьяно, собираясь петь рождественские песни. Его мать страдала от ужасной головной боли, которую пыталась скрыть от гостей. Лицо ее застыло, словно маска. По настоятельному требованию отца она не прикасалась к алкоголю. Из-за него, кстати, она испортила вчерашний семейный ужин, когда просто встала из-за стола и поковыляла в постель.

Хелен недовольно опустилась на табурет. Дункан удивился, почему хотя бы сегодня его сестра не сияет от счастья. Ведь за ужином было объявлено о ее помолвке с Питером. Хоть Дункан терпеть не мог этого напыщенного болтуна, это была лучшая партия, которую только мог желать его отец. Старый Смит, отец Питера, был самым богатым торговцем в округе. «Сегодня отец наверняка гордится Хелен», — думал Дункан.

С каменным лицом Оливия затянула «Тихую ночь», и все подхватили, вне зависимости от умения.

Дункан пропел вместе со всеми первую строку, но внезапно горло перехватило от грустных воспоминаний. Он невольно вспомнил пение Пайки, и на глаза набежали слезы. Молодой человек в очередной раз задумался, почему она убежала. Он многое отдал бы за то, чтобы девушка стояла под этой елкой! Ладно, все эти изысканные леди наверняка шушукались бы и шептались, но разве это повод так просто отказаться от любви?

От размышлений Дункан очнулся, когда его отец пригласил гостей занять места на диванах и попробовать рождественскую выпечку. Дункан рухнул на диван, мысленно снова переносясь к Пайке. Всякий раз, думая о ней, он задавал себе мучительный вопрос, не было ли в ее жизни другого мужчины. И не выбрала ли она того маори.

— Ты не подашь мне кекс, Дункан? — вернул его к действительности пронзительный голос соседки по столу.

Дункан вздрогнул и презрительно посмотрел на Розу Смит. Хотя, вообще-то, она была довольно миловидна. У нее были большие зеленые глаза, узкое личико с хорошеньким носиком и губы в форме сердечка. Но ее голос и характер действовали ему на нервы. Сможет ли он когда-нибудь забыть о Пайке?

Если бы все было так, как хотелось его отцу, он давно должен был излечиться от своего увлечения девушкой-маори. Алан притворялся, будто сочувствует сыну и понимает, как ему тяжело после того, как от него сбежала невеста. Но со временем отец стал постоянно говорить ему о Розе Смит, этой экзальтированной девушке, которая сейчас выжидающе смотрела на него.

Дункану совершенно не хотелось болтать с ней, и он отвел взгляд, переводя его на Хелен. Он улыбнулся сестре, но та по-прежнему сохраняла непроницаемое выражение лица. Он готов был многое отдать, чтобы узнать, что так огорчает Хелен в день помолвки.

Может быть, все дело в том, что Питер, брат его соседки по столу и свежеиспеченный жених его сестры, проявлял к ней столько же интереса, сколько он к Розе? Вместо того чтобы болтать с Хелен, Питер уселся по другую сторону от Дункана и попытался завести мужской разговор. При этом он курил сигару и пускал в лицо Дункану кольца дыма.

— Было бы неплохо вместе заказать постройку нескольких кораблей. Это позволит сэкономить и…

Дункан не слушал его. Его совершенно не интересовала постройка новых судов для транспортировки смолы каури в Окленд. Он по-прежнему работал на отца, но без удовольствия. И всякий раз, когда Алан пытался послать его в суд, он заявлял о проблемах с бухгалтерией, которые ему срочно необходимо решить. Впрочем, несколько раз Дункан являлся в суд, пытаясь подстеречь мистера Рангити, который, по мнению молодого человека, наверняка знал, где Пайка и почему она сбежала. Однажды он стоял перед зданием до тех пор, пока мужество не оставило его. Он боялся, что мистер Рангити подтвердит то, чего он опасался: что тот силач-маори все же победил!

— Дункан, а что тебе подарили на Рождество? — спросила его Роза, хотя Питер продолжал что-то говорить ему.

Дункан закатил глаза. Почему они просто не могут оставить его в покое?

— Да расскажи же, Дункан! — потребовала теперь и мать Розы.

Роза и ее мать говорили с ним, как с маленьким ребенком, который все еще восторженно мчится к камину, чтобы посмотреть, что положил ему в чулок Санта-Клаус.

Он хотел было проигнорировать вопрос, но тут вмешалась Хелен, которая тоже села за стол.

— Ну, рассказывай уже, что принес тебе добрый Санта-Клаус? — В ее голосе звучали недовольство и зависть. Не дожидаясь ответа, она громко, чтобы слышали все за столом, продолжила: — Отец осчастливил его новомодным автомобилем. Заказал из Англии себе и Дункану. Разве это не чудесно?

— Хелен, но ведь это неважно, — попытался сгладить неловкость Дункан, но Питер, оживившись, уже обратился к своему родителю:

— Отец, а ты что скажешь? Я бы тоже не отказался от такого автомобиля. — И он громко рассмеялся.

— Милый Питер, даже у меня еще нет этой самоубийственной штуки. Давай посмотрим, выживут ли эти водители, — ответил старший Смит и расхохотался так же оглушительно, как его сын.

— Возможно, мой отец сделает нам на свадьбу такой же подарок, если Питер, став моим мужем, тоже будет заниматься нашим бизнесом, — язвительно заметила Хелен.

— Да Питеру и со своим бизнесом дел хватает. Нет нужды заниматься еще и моим. Кроме того, у меня уже есть преемник — мой милый Дункан! — с гордостью произнес Алан.

— Да, для сына — все самое лучшее, — заметила Хелен. Глаза ее сверкали ненавистью.

Дункан испугался. Что на нее нашло?

Марианна с грустью глядела в зеркало. Красивое платье, которое ей купил Вальдемар, не могло развеселить ее. Оно липло к телу, поскольку жара стояла удушающая. Она вдруг вспомнила морозные зимы в Германии, и тоска по дому стала еще сильнее. Здесь же никогда по-настоящему холодно не было. Несмотря на открытое окно, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. В комнате, которую Марианна делила с Фридой, стояла влажная духота, от которой на лбу у Марианны выступал пот. Пока она стенала от жары, воспоминания о детстве в Эспе прояснялись. Она грустила по своей жизни в уютной хижине, пока не вспомнила о том, как ужасно мучилась там от голода и холода, и тут же пришла в себя. Здесь она хорошо питалась, и результат был налицо: костлявое, изголодавшееся существо превратилось в стройную девушку.

Они с Фридой путешествовали с Вальдемаром вот уже почти три года. Сначала он продавал свои товары на рынках, пока обе танцевали, привлекая клиентов. Затем он устроил их в паб, где Фрида каждый вечер танцевала, а Марианна играла на шарманке. Впрочем, это разделение труда давно перестало устраивать Вальдемара, поскольку большинство мужчин предпочитало танцевать с «черной дьяволицей». Но Марианна упорствовала. «Если ко мне прикоснется хоть кто-то из этих пьяных парней, я уйду», — говорила она. И Вальдемар осознавал, что это не пустые угрозы.

А Фриде было все равно, танцевать с мужчинами или не танцевать. Если они начинали слишком приставать, она отшивала их. И, несмотря на это, Марианна тревожилась за подругу, которая кокетничала все больше и больше.

С прошлого лета они оказались в Сандхерсте, на другом конце света. Вальдемар убедил девушек искать счастья в далекой Австралии. Он слышал о сказочном богатстве, которое может заработать каждый, кто рискнет добиться успеха в одном из растущих как грибы после дождя поселков золотоискателей.

В салунах срочно нужны были «hurdy-gurdy girls», как называли здесь танцовщиц и шарманщиц. Марианна согласилась на тяжелое путешествие на судне лишь с одним условием: что ее будут продолжать использовать не как танцовщицу, а как музыканта. Скрепя сердце Вальдемар согласился. Несколько раз пытался убедить ее в том, что, танцуя, она заработает гораздо больше, но девушка не поддалась на провокацию, поскольку прекрасно знала, что он платит Фриде не больше, чем ей.

Впрочем, на заработок девушкам жаловаться не приходилось. В салуне можно было заработать гораздо больше, чем на рынках в Англии, да и Вальдемар фон Клееберг, как он назвался в Сандхерсте, немало повеселив девушек, поскольку на самом деле фамилия его была Шикенданц, был великодушным работодателем. Он платил им настолько хорошо, что они могли покупать достаточно одежды и украшений, а иногда дарил вещи, и Марианна копила деньги, а Фрида транжирила их от души.

— На какие деньги ты собираешься возвращаться в Германию, когда нагуляешься? — часто спрашивала Марианна подругу, напоминая, что нужно экономить. Но Фрида была твердо уверена в том, что однажды Вальдемар женится на ней.

Марианна каждый день пересчитывала свое маленькое состояние, которое неуклонно росло. Еще один год выдержать, а затем она сможет самостоятельно оплатить билет до Германии, где будет жить с матерью, сестрой и братьями. И при этом останется еще достаточно денег, чтобы самой начать торговлю веерами и метлами и накормить всех.

«Тогда мама наконец-то полюбит меня», — решила Марианна, вставляя цветок в черные волосы. Скоро начнется работа внизу, в салуне. И куда только подевалась Фрида? Она ушла больше двух часов назад в своем танцевальном платье и до сих пор не вернулась.

Доктор Грин, врач семьи Гамильтон, выйдя из комнаты Оливии, с сожалением покачал головой. Стоявшие в коридоре Хелен, Алан и Дункан с нетерпением ждали результатов его обследования. О случившемся вчера они не говорили. Тревога за Оливию отодвинула все на второй план. Однако Дункан постоянно чувствовал на себе пристальные взгляды отца. Да и сам он в глубине души задавался вопросом, имеет ли он все еще право называть Алана отцом.

«Пока мама не придет в себя после обморока, все это останется досужим домыслом», — решил Дункан, которому даже не приходило в голову расспросить сестру. Сцена, во время которой она так явно проявила свою ревность, вызывала у него отвращение.

— Как она, доктор? Оливия поправится? Мы можем пойти к ней? — В голосе Алана слышались тревога и отчаяние.

Врач глубоко вздохнул.

— Мистер Гамильтон, нам не следует разговаривать так громко. Ваша жена как раз очнулась и… — прошептал он.

Алан тут же попытался протиснуться мимо него в комнату больной.

Но доктор удержал его.

— Проявите благоразумие, мистер Гамильтон, — тихо произнес он и отвел Алана к двери салона.

Хелен и Дункан молча последовали за ними. Встревоженный взгляд доктора, смотревшего то на одного члена семьи, то на другого, говорил о многом.

— Говорите же! — не вытерпев, воскликнул Алан.

— Ваша жена умирает.

— Это невозможно! — возразил Алан со слезами на глазах. — Неужели она умрет от удара, который вовсе не был таким уж сильным?

— Дело не в ударе. Боюсь, когда она ударилась, в мозгу у нее что-то лопнуло, что рано или поздно все равно привело бы к смерти. Она когда-нибудь жаловалась на головную боль?

— Да, очень часто, — подтвердил Дункан.

Врач задумчиво нахмурился и пробормотал:

— Это подтверждает мой диагноз. Есть еще несколько признаков: она не может разговаривать. Я ужасно огорчен, но то, что она пережила внутреннее кровоизлияние, граничит с чудом. Попрощайтесь с ней! Она не переживет эту ночь. Мне искренне жаль, но не хочу вас обманывать.

Алан закрыл лицо руками, замер, словно окаменев. Хелен схватилась за каминную полку и душераздирающе разрыдалась. Первым пришел в себя Дункан. Словно в трансе, он направился в комнату матери.

Увидев побледневшую, как будто постаревшую сразу на несколько лет мать, он испугался. Оливия широко открыла глаза и умоляюще посмотрела на него. «Она хочет мне что-то сказать, но что?» — подумал Дункан. Возможно, ему удалось бы узнать больше, если бы в комнату не ворвался отец.

Оттолкнув Дункана, Алан взял жену за руку.

— Оливия, любимая моя Оливия, подай знак, что ты меня понимаешь!

Оливия закрыла глаза и быстро открыла их.

— Пожалуйста, не уходи, не сказав мне правду… Ведь Хелен солгала, да?

Оливия измученно смотрела на него.

Он погладил ее руку и в отчаянии повторил:

— Оливия, Хелен солгала?

Дункану показалось, что он прочел признание в глазах матери, но тут в комнату ворвалась Хелен, лицо у нее было заплаканное и опухшее.

— Отец, мама, мне так жаль, — лепетала она, — это я во всем виновата. Я… я сказала неправду, я ничего не слышала, когда мама ссорилась с тем мужчиной в саду. Я так ревновала к Дункану. Я солгала!

Дункан увидел, что мать тщетно пытается сесть. И вдруг понял: да, Хелен солгала, но не позавчера, а только что. Внезапно он догадался, кто был тот маори. Мистер Рангити! Он был той ночью в Роторуа, чтобы помешать Пайке выйти замуж за пакеха…

Дункан вздрогнул. И если это так — он почти не осмеливался додумать эту мысль до конца, — то судебный эксперт — его отец!

Дункан слушал вполуха то, что в этот момент, словно обезумев, продолжал говорить жене Алан:

— Оливия, любимая моя, пожалуйста, прости меня за все зло, которое я тебе причинил. Я всегда любил тебя. Я готов отдать все, лишь бы этого всего не было! И поверь мне, я очень счастлив, что ты подарила мне такого прекрасного сына!

Дункан украдкой бросил взгляд на Хелен. Его сестра стояла, понурившись, будто окаменев. Ему стало жаль ее. Из любви к родителям она отказалась от козыря, на который так рассчитывала. Дункан снова задумался о мистере Рангити. Разве еще во время первой встречи он не почувствовал необъяснимую симпатию к маори? Разве у них не одинаковые голоса? И разве он, Дункан, не дрался на палках с уверенностью, жившей у него в крови?

Тут раздался убийственный крик. Несколько секунд спустя Алан безудержно разрыдался. Он молил Бога, бросался на хрупкую фигуру Оливии, покрывал ее лицо поцелуями. Леди Оливия Гамильтон навеки закрыла глаза.

Дункан как будто оцепенел. Он не мог сдвинуться с места. Он наблюдал за происходящим словно бы издалека, не в силах даже заплакать. Конечно, он понимал, что его мать умерла, и даже чувствовал нахлынувшую на него грусть, но все это происходило на фоне шокового состояния. Он смотрел на мать и осознавал, что между ними все время стоял этот чудовищный обман. Жизнь требовала от него просто нечеловеческих усилий. «И, несмотря на это, я должен простить ей все, — стучало у него в голове, — причем здесь, у ее смертного одра. Не тогда, когда она уйдет навеки. Тогда будет уже слишком поздно». С гулко бьющимся сердцем он дождался, когда отец успокоится, затем нерешительно подошел к постели матери, нежно склонился над ней и поцеловал в лоб. Он хотел еще раз спокойно рассмотреть ее лицо, но не смог.

— Я прощаю тебя, — прошептал он тихо-тихо, чтобы ни отец, ни сестра не услышали его слов, а затем поспешно вышел из комнаты.

Дункан искренне надеялся, что однажды действительно перестанет злиться на мать. Если уж он не может призвать ее к ответу, то нужно хотя бы выплеснуть гнев. И молодой человек даже знал, на кого.

Полумертвая Марианна лежала в своей разворошенной кровати. Кошмарная боль в теле и нежелание вдыхать оставленный ее мучителем запах, въевшийся в простыни, словно грязь, парализовали ее. И только в глубине души не было покоя — там вовсю бушевали отвращение, ненависть и страх.

Она лежала в этом ужасном состоянии не первый час, а страх все не уходил. «Как быть? Что со мной будет, если он сделал мне ребенка?» — думала Марианна. При мысли о внебрачном ребенке ей вспомнилась кошмарная сцена с Якобом Зенгером. Интересно, с мамой произошло что-то подобное? Может быть, Зенгер был тогда прав и я действительно ребенок незнакомца, который взял мою мать силой, точно так же, как меня взял силой Вальдемар? Может быть, поэтому мать любила меня меньше, чем братьев и сестру? «Я готова на все, чтобы не рожать дитя насилия», — думала Марианна.

Только когда кто-то распахнул дверь и вошел без стука, Марианна очнулась от оцепенения. Кто это может быть? Она подняла голову и перевела дух, узнав Джоанну, одну из танцовщиц, которые работали в салуне, подменяя их с Фридой.

— Что привело тебя к нам? — поинтересовалась она у Джоанны, пока та оглядывала комнату.

— Я просто хотела убедиться, что вы обе дома, — взволнованно произнесла она. — Там только что нашли мертвую девушку, и по городу ходят слухи, что это танцовщица…

Марианна резко села на постели. Заподозрив неладное, она ощутила, как гулко застучало сердце. Фрида, милая, добрая Фрида! «Пожалуйста, Боже, пусть это будет не Фрида», — взмолилась она про себя.

— Что с ней произошло? — бесцветным голосом поинтересовалась Марианна.

— Никто не знает. Мы и сами узнали об этом только потому, что мальчик, который нашел ее, пустил слух по городу. Там какие-то мужчины…

— Где? — Марианна вскочила, сорвала с себя остатки разодранной ночной сорочки, надела нижнее белье и танцевальное платье, которое висело на спинке стула.

— Скажи мне, где это? — снова попросила она.

Джоанна огорченно смотрела на нее.

— Джоанна, пожалуйста, говори! Где ее нашли?

— У палаток золотоискателей.

Босиком, как была, Марианна бросилась на пыльную улицу. Она не чувствовала ни боли от камней, вонзавшихся в ступни, ни взглядов прохожих, останавливавшихся и глазевших на нее.

Вскоре городок остался позади. Марианна добежала до дороги, ведущей через прерию. Золотоискатели сделали широкие колеи для повозок, на которых возили в свой лагерь провиант и инструменты из Сандхерста. Жара была невыносимой. По лицу Марианны струился соленый пот, но она не вытирала его. Увидев палатки золотоискателей, она ускорила шаг. «Фрида! — стучало у нее в голове. — Пожалуйста, пусть это будет не Фрида!»

Добежав до лагеря, она увидела группу мужчин, стоявших у густого кустарника.

Марианна, словно обезумев, бросилась к ним.

— Где она? — крикнула она на бегу.

Мужчины отошли в сторону. В пыли лежала Фрида. Красивая как никогда. Казалось, она мирно спит.

Всхлипывая, Марианна бросилась на землю и стала трясти подругу, пытаясь разбудить ее, хотя прекрасно знала, что это бессмысленно. И все равно она умоляла ее:

— Фрида, пойдем! Мы уедем отсюда, вернемся обратно в Эспу!

Внезапно кто-то мягко потянул Марианну за руку и прошептал:

— Пожалуйста, вставайте, мисс! Я отведу вас домой.

Расстроенная девушка подняла голову и увидела знакомое лицо. Это был тот мужчина из салуна, мистер Уильям с хорошими манерами. Он помог ей встать, и она, тяжело вздохнув, оперлась на протянутую руку. Краем глаза заметила удивленные взгляды других мужчин.

— Вы сможете идти или нужно найти повозку? — встревоженно поинтересовался он.

Марианна с благодарностью взглянула на него. Никогда еще ни один мужчина так не заботился о ней.

— Все в порядке. Пожалуйста, расскажите мне, что произошло.

Уильям вздохнул. Он все еще держал Марианну под руку и теперь слегка сжал ее локоть.

— Думаю, ее укусила черная змея. Здесь эти твари кишмя кишат. Возможно, она легла туда нарочно, потому что хотела умереть.

Марианна остановилась и в ужасе зажала рот ладонью. Она не могла поверить, и тем не менее это было похоже на правду. Ситуация прояснялась. Все знали, что в прерии таится смертельная опасность. Золотоискатели постоянно рассказывали в салуне о ядовитых змеях, заползавших в их палатки. Кроме того, она прекрасно помнила, как ее подруга запаниковала, когда к ним в комнату заползла змея. Хозяин салуна поймал ее и убил.

«В каком же отчаянии, наверное, была Фрида! — подумала Марианна, сжав кулаки. — Я убью этого негодяя».

И только голос Уильяма отвлек ее от мрачных мыслей.

— Скажите мне, куда вас отвести?

— Я живу над салуном.

Они молча пошли дальше. Марианне очень хотелось заплакать, но слез уже не осталось. А ведь слезы могли бы принести облегчение. Вместо этого она до боли стиснула зубы.

— Проводить вас наверх? — робко спросил Уильям.

Марианна покачала головой.

— Спасибо, что провели меня. Очень мило с вашей стороны. — Она поглядела на него.

Тот покраснел.

— Надеюсь, мы вскоре встретимся, — пробормотал он.

На прощание Марианна протянула ему руку. Его рукопожатие было крепким, но он быстро выпустил ее ладонь, словно обжегшись.

Отправляясь к мистеру Рангити, Маака облачился в элегантный английский костюм, а к нему надел подходящую шляпу. Когда он позвонил в дверь дома Анару, тот, увидев парня, подумал: «Судя по его виду, он сегодня попросит меня отдать ему Пайку в жены». С тех пор как молодой человек вернулся из тура по Новой Зеландии, он часто ходил гулять с Пайкой. Они прекрасно понимали друг друга, так что, если Пайка не против, нет причин отказывать.

Анару попросил молодого человека подождать в гостиной, а сам пошел к Пайке.

— Только что пришел Маака, — негромко произнес он.

Ему показалось или она слегка покраснела?

— Пайка, не буду ходить вокруг да около. Маака сегодня попросит у меня твоей руки. Я никогда не соглашусь на это, если ты действительно не хочешь выйти за него замуж.

— Почему это я не должна хотеть за него замуж? Он чудесный мужчина! — решительно ответила Пайка. Анару показалось, что слишком решительно.

— Я просто хотел сказать, что я, в свою очередь, размышлял о том, что касается твоего потенциального брака с Дунканом Гамильтоном.

Анару набрал в легкие побольше воздуха. То, что он собирался сейчас сказать, было далеко не в его интересах, но ему не хотелось жить с ощущением вины перед молодыми людьми, счастье которых он может разрушить. Ему даже думать не хотелось о том, как больно будет присутствовать на свадьбе своего сына в качестве дяди невесты, но выбора у него не было.

— Я повел себя неправильно. Я должен был разрешить тебе выйти замуж за мужчину, которого ты любишь. И если твое сердце завоевал Дункан Гамильтон, я благословлю вас. Я должен был сказать тебе это сегодня, чтобы ты в случае чего не приняла решение вопреки голосу своего сердца.

Пайка удивленно поглядела на дядю.

— Нет, нет, вы оба были правы, когда уверяли меня в том, что у этого брака нет будущего, — примирительно произнесла она.

— Кто такие «вы»?

Девушка вздохнула.

— В тот вечер я уже дала Дункану согласие. На мгновение я стала самым счастливым человеком на свете, пока его отец за спиной Дункана не предложил мне деньги, чтобы я исчезла. И в грубых выражениях дал мне понять, что будет означать для меня союз с Дунканом. Поэтому я согласилась уехать с тобой. Я сбежала украдкой, поскольку в противном случае Дункан всеми силами стал бы пытаться убедить меня в том, что его отец неправ. Дункан скорее рассорился бы с отцом, чем бросил бы меня. Я должна была прислушаться к голосу разума, потому что однажды он возненавидел бы меня за то, что я подарила ему темнокожих детей. — Глаза ее предательски заблестели.

Сердце Анару болезненно сжалось. Как ему хотелось сказать девушке, что он отец Дункана и что он от всей души желает только одного: чтобы они были счастливы! Как ему хотелось признаться ей, что Дункан не пакеха! Он с огромным трудом заставил себя проглотить признание, вертевшееся у него на языке. В глубине души мужчина проклинал Оливию и подлый обман, в который она втянула его, своего возлюбленного, а также Дункана и мистера Гамильтона. Но, несмотря на это, он не мог сказать своему сыну правду. Либо Оливия одумается, либо Дункан останется пакеха!

— Какая разница, что говорит его отец. Важно лишь то, что думаешь ты! — с нажимом произнес он.

— Я думаю, что Маака — тот, кто мне нужен. — Пайка поднялась и обняла Анару за шею. — Ты очень добр, дядя Анару, но поверь мне, все будет хорошо. Я буду счастлива с Маакой, а Дункан — с белой женщиной. — Она отпустила его и взяла за руку. — Давай больше не будем мучить Мааку. Один раз я уже разочаровала его. Этого больше не должно повториться.

Кладбище было расположено совсем рядом с морем. Легкий бриз принес с собой соленый воздух с запахом водорослей. В безоблачном небе стального цвета кричали чайки. У Аннабель появилось ощущение, будто она наблюдает за происходящим сквозь пелену тумана. Она никогда еще не была в Окленде и уже сейчас тосковала по знакомому запаху серы. Женщина судорожно сглотнула. Слез не осталось. Она столько пролила их, оплакивая сестру, что теперь глаза жгло, как огнем. И совершенно не думалось о том, что когда-то она ужасно страдала от острого языка Оливии. Ничто не могло утолить тоску. Гордон держал ее за руку, пока священник англиканской церкви превозносил слишком рано почившую леди Гамильтон.

Аннабель украдкой обвела взглядом траурную процессию. Казалось, Алан был сломлен: он стоял согнувшись, с опухшими глазами и бледным лицом. За него цеплялась сотрясаемая судорожными всхлипываниями Хелен. Рядом с безразличным видом стоял Питер, жених Хелен.

Дункан стоял в стороне, совсем один, как будто и не был частью семьи. Он не пролил ни слезинки, по крайней мере на протяжении того времени, что наблюдала за ним Аннабель. Ей показалось, что юношу гложет какая-то навязчивая мысль.

Вчера после прибытия Аннабель попыталась поговорить с ним, но он буквально сбежал к себе в комнату. И поздоровался довольно холодно. С парнем было что-то не так, и дело объяснялось не только тем, что он горюет по матери, — в этом Аннабель не сомневалась. В конце концов, она знала его, как своего собственного ребенка. Разочарованная, женщина вернулась в гостевую комнату размером почти с весь их верхний этаж. Да, у Гамильтонов роскошный дом, но поменяться с ними Аннабель не хотелось бы. От тоски по Роторуа перехватывало дыхание. «Интересно, справляется ли с матерью старая Руиа?» — вдруг подумала она.

Узнав о смерти Оливии, Марианна сдала. Она кричала и плакала, а потом замолчала, спрятавшись в своем горе. Абигайль не отходила от ее постели.

Аннабель попыталась сосредоточиться на словах духовника. Но что он знает о ее сестре? Для него умершая была доброй леди Оливией Гамильтон, супругой торговца смолой каури Алана Гамильтона, хозяйкой «Гамильтон Касл».

Теперь взгляд Аннабель остановился на Абигайль. Добрая Абигайль. Она не сдерживала слез. Патрик крепко обнимал ее. С ними приехала даже маленькая Эмили.

— Похороны — не для маленьких девочек, — говорила Аннабель, но Эмили только улыбалась.

— Но ведь в этом ничего плохого нет. Оливия теперь с ангелами, как и моя мама, — заявила она. Малышка неподвижно смотрела на гроб, который как раз опускали в землю, и крепко держалась за руку Абигайль.

Аннабель захлестнули воспоминания об общем детстве и юности с Оливией. Перед внутренним взором вставало прекрасное лицо сестры, и из глаз вдруг снова хлынули слезы. Гордон обнял жену за плечи и крепко прижал к себе.

Анару Рангити в глубокой задумчивости сидел за своим письменным столом, когда в дверь позвонили. Он скучал по Пайке. Всего пару часов назад он посадил ее в поезд.

— Вы? — вырвалось у него, когда он узнал гостя.

— Можно войти? — поинтересовался Дункан.

— Конечно, конечно. Само собой, — пролепетал такой обычно уверенный в себе маори, впустил молодого человека, взял у него плащ. Молча провел его в гостиную, налил ему бокал портвейна.

Молодой человек с благодарностью принял напиток. Более того, первый бокал он выпил почти залпом. Ни один, ни другой до сих пор не произнес ни слова.

И только осушив второй бокал так же быстро, как и предыдущий, Дункан пристально поглядел на Анару Рангити.

— Значит, вы мой отец? Вы узнали об этом только в саду моей тетки или же знали давно? — настороженно поинтересовался он.

Анару вздрогнул.

— Откуда вам известно, что…

— Моя сестра подслушала ваш разговор с моей матерью.

— Боже мой! Она ведь не рассказала вашему отцу?

— О, почему же, он знает.

— А… а ваша мать? Что она говорит на этот счет?

Дункан сжал губы и глубоко вздохнул. Пока что ему не хотелось говорить этому человеку о том, что произошло в действительности. Сначала он хотел услышать, какие отношения связывали этого человека с его матерью.

— Послушайте, мистер Рангити. Было бы прекрасно, если бы вы ответили на мои вопросы. Вы знали, что я — ваш сын?

Анару резко покачал головой.

— Нет. Ваша мать однажды ушла от меня, чтобы выйти замуж за вашего отца. Тогда я как будто свалился с небес на землю, ведь я собирался сделать ее своей женой…

— Вы хотели жениться на ней? Значит, вы действительно любили ее? — В голосе Дункана звучало искреннее удивление. А потом он вспомнил, как в детстве ему довелось видеть разъяренного отца, отчаянно добивавшегося права войти в спальню Оливии. Может быть, мать любила этого маори и потому избегала мужа? При мысли об этом Дункана прошиб холодный пот, но он все же осмелился попросить: — Мистер Рангити, пожалуйста, расскажите мне о своих отношениях с моей матерью!

— Вы действительно хотите узнать об этом? — неуверенно спросил Анару.

Дункан кивнул.

— Я очень сильно любил ее! Когда она внезапно бросила меня, я был не просто обижен. Я перестал понимать этот мир. С тех пор я больше никогда не влюблялся в женщин. Узнав о том, что вы мой сын, я почувствовал, как в душе вскипела былая ненависть. Но постепенно я начал понимать, что Оливия ушла от меня, потому что думала, что так будет лучше для ее ребенка, для вас. — Анару умолк, но затем не вытерпел и все же полюбопытствовал: — Пожалуйста, скажите мне, как отреагировала Оливия, когда ваша сестра выдала ее тайну?

Дункан судорожно сглотнул. Что ж, больше скрывать правду о случившемся невозможно.

— Мой отец пришел в такую ярость, что толкнул мать. Она упала и…

— Говори, мальчик! — Анару побледнел от ужаса.

— Она неудачно упала и…

— Он убил ее! — в отчаянии простонал Анару.

— Нет! — резко возразил молодой человек. — У нее была опухоль в голове, которая могла лопнуть в любой момент. Рано или поздно она все равно умерла бы от этого. Так что мой отец не виноват.

В этот миг Анару громко всхлипнул. Ослепшими от слез глазами он смотрел на Дункана и плакал у него на плече.

И Дункан не сдержался. Наконец-то он мог погоревать о матери.

— Отец! — сдавленным от слез голосом произнес он. — Отец!

Анару поднял голову и посмотрел на него, словно на чудо.

— Мой сын! Я должен был догадаться! Я полюбил тебя еще в зале суда и не мог понять, с чего вдруг так заинтересовался Гамильтоном.

Мужчины обнимались снова и снова, не желая отпускать друг друга.

Наконец оба рухнули на диван. Внезапно Анару посмотрел на сына с испугом:

— А твой отец, то есть мистер Гамильтон, что он говорит по этому поводу?

— Думаю, он будет рад, что я ушел.

— Что значит «ушел»? — переспросил Анару.

— Отец до сегодняшнего дня верил, что моя сестра солгала ему. Но теперь он знает правду. Поэтому я сказал ему, что хочу покончить с жизнью Гамильтона. Затем я пошел к судье Делмору и попросил твой адрес.

— И что теперь? — растерянно поинтересовался Анару.

— Я буду изучать право в Данидине. Помнишь, что ты сказал мне в коридоре здания суда?

— Что из тебя получился бы отличный судья?

— Именно. Из «Гамильтон Касл» я забрал только свои личные вещи и наличные деньги. Этого будет достаточно, чтобы поехать на юг. Может быть, однажды ты еще будешь мною гордиться.

— Я уже горжусь тобой, — решительно произнес Анару, встал и подошел к письменному столу.

Опустив руку в ящик, он вынул пачку банкнот и положил на стол перед Дунканом. Анару улыбался.

— В детстве у меня было только одно желание: стать богаче всех пакеха. А потом, после смерти матери, я унаследовал состояние отца, о котором понятия не имел. Он продал свою землю пакеха. Я не хотел прикасаться к этим деньгам, думал, что они грязные, но теперь во всем этом появляется смысл. С их помощью я могу обеспечить своему сыну хорошее образование. Дункан, пожалуйста, прими их! Думаю, так хотели предки.

Дункан изумленно смотрел на деньги.

— Но… но это же целое состояние, — пролепетал он. — Я ни в коем случае не могу их принять, — слабо возразил он.

— Я приказываю тебе, сын! — И Анару ободряюще улыбнулся.

— Хорошо, я возьму, — согласился растроганный Дункан. Помолчав какое-то время, он наконец осмелился задать вопрос, который привел его сюда. — Отец, где Пайка?

Анару настолько удивился, что покраснел.

— Она выйдет за Мааку! — слабым голосом ответил он.

— Значит, она поэтому сбежала, ничего не сказав! — огорченно произнес Дункан.

Анару боролся с самим собой. Рассказать ли сыну, что мистер Гамильтон жестоко обидел Пайку и что она уехала в Окленд именно по этой причине? Но какой теперь от этого прок? Вряд ли судьба снова сведет вместе Дункана и Пайку.

— Нет, она подумала, что у вашего брака нет будущего. Поэтому уехала со мной в Окленд. С Маакой они встретились гораздо позже, и то лишь потому, что я пригласил его к нам. Он работал на меня, пока его не забрали в национальную сборную.

— Но почему она не поговорила со мной? Взяла и молча сбежала… Это было так жестоко! — в отчаянии произнес Дункан.

— Она потрясающая девушка. Думаю, она хотела как лучше. Пыталась оградить вас обоих от огромной ошибки.

— А ты боролся против нашего брака, потому что мать бросила тебя. Сплошное невезение!

— Жаль, что я не могу исправить несправедливость, — усталым голосом произнес Анару.

С гулко бьющимся сердцем Пайка сошла с поезда. Во время долгого пути из Окленда в Роторуа у нее было достаточно времени для размышлений, чтобы принять твердое решение. В Охинемуту она начнет все заново и попытается забыть отель «Похуту» и его обитателей. В метаниях между двумя мирами счастья не найти. Нужно выбирать. У ее будущего есть имя: Маака, а вместе с ним и его родные из племени те-арава. К тому же ее мать из тех краев. Умом она понимала, что это единственно верное решение, но сердце магическим образом тянулось к семье Паркер.

«Что же произошло? Почему меня перестало тянуть к своим, как когда-то в Даргавиле, где я была буквально одержима желанием жить в деревне маори?» — спрашивала себя Пайка, вытаскивая чемодан из поезда.

— Вам помочь? — услышала она хорошо знакомый голос.

Обернувшись, девушка увидела мистера Паркера, который удивленно смотрел на нее.

— Пайка, ты?

— Мистер Гордон? Вы тоже ехали этим поездом?

— Да, жаль, что мы не встретились раньше. Это скоротало бы ужасно долгую дорогу. Ну и ну, вот так сюрприз! Представляю, как обрадуется старая дракониха, узнав, что ты вернулась! Она так скучала по тебе. Как жаль, что Аннабель еще в Окленде. Мне пришлось буквально заставить ее остаться там с Абигайль и Патриком. Она непременно хотела вернуться сегодня вместе со мной, но я убедил ее немного отдохнуть и сделать в городе кое-какие покупки.

От радости Гордон не давал сказать Пайке ни слова. Все так скучали по ней. Он поднял ее чемодан, водрузил его в одну из повозок, ожидавших гостей у вокзала, и продолжил:

— Ах, дитя, я все подробно расскажу тебе, когда мы приедем домой. Можешь снова жить в комнате рядом с Марианной. Аннабель ничего в ней не меняла. Она не уставала повторять: «Где же будет жить Пайка, когда вернется?»

И только уже помогая ей сесть в повозку, он заметил, что лицо у девушки было влажным от слез. Он сел рядом с ней, приобнял за плечи и смущенно поинтересовался:

— Ты плачешь от радости… или от горя?

— Пайка, мистер Гордон! — вдруг произнес кто-то.

Это оказалась совершенно запыхавшаяся Руиа, явившаяся на станцию в своем самом лучшем платье.

«Она пришла встретить меня, а я совсем забыла о ней», — подумала Пайка, но Гордон уже помогал женщине сесть в повозку.

— А что ты делаешь в воскресном наряде на вокзале? — поинтересовался ничего не подозревающий Гордон, когда кучер довез их до отеля.

Руиа бросила на Пайку умоляющий взгляд, прося ее объяснить все мистеру Гордону, но та покачала головой и решительно заявила:

— Я так рада, что вернулась домой!

— Домой? — растерянно повторила Руиа.

— Да, конечно, у нас она словно дома. Мы так счастливы, что дитя вернулось к нам! — Гордон рассмеялся и радостно прижал Пайку к своей груди.

Руиа бросила на девушку укоризненный взгляд.

Пайка перевела дух. Она все решила. Рассудок окончательно проиграл внутреннюю борьбу. Судьба послала ей Гордона, и поэтому она пошла с ним туда, куда давно хотело вернуться сердце.

Пайка радостно улыбнулась. Все было таким, каким она себе представляла в воспоминаниях после своего побега: дом, где все собирались, остров любви на озере и запах серы, по-прежнему витавший над Роторуа. Девушка вздохнула. Она действительно дома.

Ей очень хотелось преподнести сюрприз Марианне, но Гордон попросил ее быть осторожнее. А затем рассказал о смерти Оливии и поведал, что только что вернулся с похорон.

— А как поживает Дункан? — встревоженно поинтересовалась Пайка.

— Ах, как он может поживать? Тяжело потерять мать, — уклончиво ответил Гордон.

Он надеялся, что после возвращения Аннабель расскажет девушке об остальном. Он не мог предугадать, как отреагирует Пайка, когда узнает, кто на самом деле родной отец Дункана и как парень ушел из дома в день похорон. Нет, пусть уж лучше ей об этом расскажет Аннабель.

Чуть позже осторожно, на цыпочках войдя в спальню Марианны, Пайка испугалась до глубины души. У спящей Марианны лицо было измученное, как у старухи. Красота исчезла. Потрясенная Пайка опустилась на стул рядом с постелью.

Когда Марианна открыла глаза и увидела гостью, лицо ее изменилось. Глаза засверкали, искривленные от боли губы расслабились, образуя недоверчивую улыбку, а морщинистая кожа разгладилась, словно по мановению волшебной палочки.

— Пайка, детка, это действительно ты? Мои молитвы были услышаны! Я знала, что после смерти Оливии меня может удержать в живых только одно: надежда на твое возвращение. Иди ко мне!

Пайка наклонилась и позволила Марианне обнять себя. Объятия оказались более крепкими, чем можно было ожидать, видя ослабленное состояния Марианны.

— Вы что, опять сбежали в свое логово из матрацев? — рассмеялась Пайка.

— С того самого дня, как ты исчезла, я лежу здесь и ржавею.

— Разве вы не получили мое письмо?

— Конечно, получила, но что такое письмо по сравнению с твоими песнями, теплом и строгостью, когда речь заходит о том, чтобы взять себя в руки?

Пайка нарочито серьезно погрозила Марианне пальцем.

— Хорошо, я останусь с вами, но при одном условии: с завтрашнего дня здесь все будет по-другому. Вы немедленно вылезете из своего логова, — наполовину шутя произнесла девушка, а затем посерьезнела: — Мне очень жаль вашу дочь.

Марианна глубоко вздохнула:

— Да, эти ужасные головные боли. Оливия была смертельно больна. И можешь мне поверить, если мать теряет дочь, это разбивает ей сердце.

— Как хорошо, что у вас еще остались Абигайль и Аннабель!

— Да, да, мое милое золотко, к счастью, она осталась у меня, — пробормотала она.

Услышав ее слова, Пайка вздрогнула. Неужели Марианна не замечает, что говорит?

— Не забывайте об Аннабель, доброй душе! — с нажимом произнесла Пайка.

— Да, Аннабель, добрая душа, — словно говорящий попугай повторила старуха.

«Предубеждения Марианны все те же, — огорченно подумала Пайка, — она по-прежнему не может всем сердцем любить Аннабель».

— Сейчас я оставлю вас одну, Марианна, — негромко произнесла она. — Мне еще нужно написать письмо. А затем я принесу вам ужин.

— Я не голодна…

— Разве я не дала понять, что теперь здесь все будет по-другому? — вновь с деланной строгостью произнесла девушка.

— Ты сказала, с завтрашнего дня, — лукаво улыбнувшись, возразила Марианна.

— Это касается движения, но поесть вы должны сегодня же, чтобы были силы сидеть в коляске. Кроме того, вам совершенно не идет худоба, она вас старит.

— Ты считаешь, что я выгляжу старой? — искренне испугалась Марианна, и Пайка улыбнулась про себя. Как хорошо, что Марианну еще можно поймать на крючок тщеславия.

Со дня похорон Оливии прошло уже четыре месяца, и никто в доме Паркеров ничего не слышал о Дункане. Аннабель и Абигайль решили не говорить Марианне и Пайке об истинном происхождении Дункана. Что изменится, если Марианна узнает, что ее горячо любимый внук наполовину маори? И станет ли легче Пайке, если она узнает, что величайшего препятствия для их брака никогда не существовало? Аннабель втайне надеялась, что Дункан однажды вернется и заберет свою принцессу.

Гордон же был настроен скорее скептически. Он предпочел бы прояснить ситуацию, но когда мнение сестер поддержал и Патрик, он сдался. Ему было довольно того, что Пайка чувствовала себя хорошо. К тому же девушка помогала Аннабель, разгружая ее по мере возможности, и это было очень трогательно.

Пайка постоянно заботилась о Марианне и, можно сказать, сотворила настоящее чудо. Марианна разрешала возить себя повсюду в коляске и даже обедала вместе со всеми. «По отношению к Аннабель она стала более терпимой», — подумал Гордон, когда их взгляды с Марианной пересеклись. Впрочем, «старая дракониха», как любил называть он за глаза свою тещу, смотрела на него отнюдь не дружелюбно.

— Что за кошмарную приправу ты добавила в жаркое из баранины? — рявкнула она через весь стол.

Аннабель покраснела.

— Мне нравится все, что Руиа добавляет в блюда.

— Ты позволяешь ей выбирать приправы? При мне такого никогда не было!

От материнских слов Аннабель вздрогнула.

Не помогло и то, что все сидевшие за столом единогласно подтвердили, что жаркое очень вкусное. Даже маленькая Эмили убежденно заявила:

— Я люблю все, что готовят тетя Аннабель и Руиа.

— Но это отвратительно! — продолжала возмущаться Марианна.

Пайка бросила на нее сердитый взгляд.

— Придержи язык, мама! — зарычал Гордон, понимая, что ошибся. Марианна продолжала терзать Аннабель, как и прежде.

И только Абигайль не принимала участия в разговоре. Она смотрела в тарелку, потом вдруг вскочила, торопливо извинилась и выбежала на улицу.

— Видишь, ей тоже не нравится, — ликующим тоном заметила Марианна.

— Вовсе нет! — возразил Патрик. — Она плохо себя чувствует по другой причине.

— Боже мой, что с ней такое? — испугалась Марианна.

— Пусть она тебе лучше сама скажет, — смутился тот и покраснел.

Когда Абигайль вернулась, вид у нее был измученный. Марианна испуганно уставилась на нее.

— Золотко, ты ведь не заболела? Я не переживу, если умрешь еще и ты. Слышишь?

Ответом ей стал укоризненный взгляд Патрика.

Абигайль окинула смущенным взглядом сидевшую за столом семью и наконец нерешительно произнесла:

— Я жду ребенка!

— Но уже слишком поздно! Тебе ведь за тридцать. В таком возрасте детей не рожают, — вырвалось у Марианны.

— Мама! — возмутились все.

— Я просто хотела сказать, что это очень необычно. Я была моложе, когда была беременна тобой, а ты поздний ребенок.

Абигайль застонала.

— Я так рада за тебя! — Аннабель вскочила со своего места и обняла сестру.

— А ты, ты совсем не рада? — настороженно поинтересовалась Марианна, увидев, что Эмили совершенно не собирается поздравлять мачеху.

— Еще как рада! Надеюсь, у меня будет сестричка. — Девочка улыбнулась и с гордостью посмотрела на Патрика и Абигайль.

— Это нужно отпраздновать, — заявил Гордон, когда все немного успокоились. — У меня в подвале еще осталось шампанское с Нового года. — И он вышел из комнаты.

После обеда Гордон с помощью Пайки отнес Марианну в ее комнату. Вверх и вниз по лестнице ее приходилось носить, что Гордон и делал дважды в день, нисколько не возмущаясь. С тех пор как Марианна оказалась в такой зависимости от своего зятя, она стала вести себя с ним очень мило. Он воспринимал это спокойно. Раньше он не обращал внимания на ее насмешки, а теперь пропускал мимо ушей похвалы.

За что Гордон не мог простить Марианну, так это за постоянные придирки к Аннабель. Как ему хотелось иной раз высказать теще все, что он об этом думает, но Аннабель строго-настрого запретила ему заводить разговор на эту тему.

Марианна крепко держала его за шею, пока он не уложил ее на кровать. «Как хорошо, что она такая легкая», — подумал он, осторожно кладя тещу на одеяло и собираясь выйти из комнаты.

— Спасибо, милый Гордон, ты такой сильный для своего возраста, — пропела та ему вслед.

Пайка с трудом сдержала улыбку. Она раздела Марианну перед сном, укрыла ее одеялом, а затем собралась читать историю. Пайка давно перестала рассказывать легенды маори, перешла на множество книг, которые сама поглощала в огромных количествах. У Патрика была хорошая библиотека, и он разрешил девушке пользоваться ею по своему желанию.

Сегодня Пайка читала «Странную историю доктора Джекилла и мистера Хайда», роман, который, по ее мнению, совсем не годился для чтения на сон грядущий, но Марианне история нравилась. Пайка почитала какое-то время, затем обратила внимание, что сна у Марианны ни в одном глазу, решительно захлопнула книгу и поднялась.

— Спокойных снов, Марианна. Я вернусь ближе к вечеру, и мы прогуляемся к озеру, — заявила она. Женщина заворчала. Было ясно, что она с удовольствием послушала бы еще.

— Как ты думаешь, это нормально, что Абигайль родит в таком возрасте? — вдруг спросила она.

Пайка улыбнулась.

— Конечно, это же чудесно. Она будет отличной матерью! А теперь спи!

Девушка торопливо вышла из спальни Марианны. Как ни радовалась она позднему счастью Абигайль, но с самого обеда ее занимала одна мысль: будут ли у нее когда-нибудь дети. И, самое главное, от кого? Сначала она не захотела пакеха, потом маори. Милый Маака! Она попыталась представить себе его лицо, но ничего не вышло, поскольку перед внутренним взором возникли ровные черты Дункана. Она улыбнулась. Конечно же, она знает, от кого хочет иметь детей…

Внизу, в гостиной, она столкнулась с Аннабель. Та прятала что-то за спиной. Щеки у нее покраснели от волнения.

— Как хорошо, что я тебя встретила, — прошептала женщина. — Я думаю, не подарить ли Абигайль что-нибудь для ребенка. — И она, явно стесняясь, показала девушке маленькую тряпичную куклу.

Пайка огорченно уставилась на нее.

— Да, я знаю, она старая и оборванная. Я не собираюсь дарить именно ее. Просто хочу сделать похожую, — извиняющимся тоном пояснила Аннабель.

А Пайка мысленно унеслась далеко-далеко. В душе всплывали смутные детские воспоминания. Она осторожно протянула руку, любовно погладила куклу и пробормотала:

— У меня тоже была такая кукла. Совсем такая же.

Аннабель замерла.

— Нет, Пайка, эта кукла уникальная, потому что я сама придумала ее и сама сшила. Без выкройки. У нее должно было быть все, как у Элизабет. Большие глаза. Ты только посмотри, какие огромные пуговицы я использовала. И широкая улыбка… — Аннабель умолкла.

— Может быть, я что-то путаю, — торопливо сказала Пайка. — Но точно помню, что у меня была тряпичная кукла, которую я любила больше красиво одетых фарфоровых кукол, которых нельзя было брать с собой в постель, потому что они были холодные и твердые.

— У тебя были фарфоровые куклы? — недоверчиво переспросила Аннабель.

Девушка пожала плечами.

— Наверное, да, но других я не помню. Только тряпичную куклу с двумя коричневыми пуговицами вместо глаз. Она была такая мягонькая.

— Коричневые пуговицы? — Аннабель недоверчиво уставилась на Пайку. — Коричневые пуговицы? — строго повторила она. — Ты уверена?

Пайка была совершенно уверена, но тон Аннабель напугал ее.

— Моя кукла наверняка была другой, — пробормотала она, хотя на самом деле это было не так. Кукла в руках Аннабель была очень похожа на ту, с которой она, будучи маленькой девочкой, никогда не расставалась. И Пайка готова была поклясться, что это та же самая кукла.

— Ты действительно уверена, что у тебя была такая кукла? — еще раз уточнила Аннабель, пристально глядя на Пайку.

Та выдержала взгляд хозяйки.

— Думаешь, я вру, да? Но я не люблю врать. Я уверена, что в детстве у меня была такая кукла. И что однажды она вдруг пропала. Только я не знаю, как потеряла ее. Я вообще ничего не помню из того, что происходило в моей жизни примерно до шестилетнего возраста. Я и про куклу не вспоминала. Пока не увидела твою. И тут я снова вспомнила Лилли.

— Твою куклу звали Лилли? — Голос Аннабель задрожал.

— Думаю, да. Да, точно, ее звали Лилли, я точно помню.

Аннабель громко всхлипнула.

— Извини, я не хотела расстраивать тебя, — извинилась Пайка и обняла женщину.

— Это я должна просить у тебя прощения, — прошептала та. — Ты ведь ничего не сделала. Я наверняка не единственная мать, которая шила своей дочери кукол. Я плачу, потому что вспомнила свою маленькую дочурку.

Пайка прижала Аннабель к себе, пытаясь утешить.

Марианна была довольна жизнью. Счастье для нее было чем-то другим. Понятием для богачей, которые не знают, куда девать деньги. Не девушки из Эспы.

Иногда она вспоминала, как голодала в Эспе. И, думая о том, в какой роскоши живет теперь, женщина испытывала некоторую благодарность. Особенно когда смотрела на двух своих дочерей-красавиц. Им никогда не придется вкалывать так, как ей, в этом она была уверена. Для них будут действовать другие законы, они будут счастливы.

У Марианны и Уильяма был красивый дом в центре города. Жили они на втором этаже, а на первом устроили магазин. Начинали они в свое время с причала для золотоискателей, поскольку расчеты Уильяма оправдались. За несколько лет Данидин превратился в зажиточный город золотоискателей. Золотая лихорадка захлестнула в конце концов и Южный остров Новой Зеландии. Сегодня их покупателями были почтенные граждане со всех концов города. У Брэдли можно было купить все: картофель, фрукты и овощи, крючки для рыбной ловли, рабочие куртки, скобели и другие инструменты.

Обслуживая клиентов, Марианна думала о старшей дочери. Скоро ее нужно будет выдавать замуж, но это было не так-то легко. Ею не интересовался никто из молодых людей, и это было взаимно. За свои почти семнадцать лет Аннабель еще ни разу никем не увлеклась. Зато молодые люди устраивались в очередь за Оливией, но встречаться с ними Уильям дочери не разрешал. В свои пятнадцать лет она была еще слишком юной для замужества. Кроме того, для средней дочери Марианна готовила нечто более значительное. Ее будущий супруг должен был быть из числа богатейших семей города. Для Аннабель Марианна таких строгих рамок не ставила.

Снова подумав о старшей дочери, женщина вздохнула. Просто она не так привлекательна, как Оливия, что поделаешь.

— Вся в меня, — шутил Уильям, и отрадно было видеть, как его любит Аннабель и насколько ее чувства взаимны.

Войдя в комнату матери, чтобы помыть ее, Аннабель испугалась. Марианна плакала во сне.

— Мама? — встревоженно позвала она.

Марианна всхлипнула и закричала:

— Нет, ты ее не получишь. Нет! Никогда!

Аннабель растерялась. Нужно ли потрясти мать за плечо и разбудить или оставить в объятиях кошмара?

Но не успела женщина принять решение, как Марианна села на постели и резко открыла глаза.

— Аннабель! — простонала она. — Моя Аннабель!

Не успела та опомниться, как мать обняла ее и крепко прижала к себе.

— Мне приснилось, что тебя забрали у меня, — хриплым от волнения голосом произнесла Марианна, словно извиняясь.

— Расскажешь мне сон? — осторожно спросила Аннабель.

Марианна покачала головой. Нет, она не могла этого сделать! Во сне Вальдемар отнял у нее Аннабель. Это было ужасно. Он ворвался в ту хижину в горах и просто забрал ее. Уильяма с ними не было, и она не могла спасти девушку, вырвав ее из лап преступника.

Тяжело дыша, женщина пыталась успокоиться. Этот страх, этот ужасный страх потерять ребенка Марианна чувствовала каждой клеточкой своего тела. Вцепившись в Аннабель, она судорожно сглотнула. Аннабель… Она плакала за Аннабель. Сердце захлестнула волна нежности. Никогда прежде она не чувствовала такой любви к старшей дочери. Она схватила Аннабель за руку и крепко сжала ее.

— Я так ужасно боюсь потерять тебя, — простонала Марианна, вглядываясь в лицо дочери. «За последний год она стала стройнее и красивее, — подумала она. — Я не хочу терять ее!» И внезапно ей стало стыдно за то, что она причинила своей девочке. Разве Аннабель не была всегда рядом с ней? Разве не мыла ее, не заботилась о ней, при этом безропотно снося все подлости со стороны матери?

— Прости меня, — всхлипнула Марианна. — Пожалуйста, Аннабель, прости меня!

— Тебе нет нужды извиняться передо мной, — смутилась Аннабель.

— Нет, я должна! — решительно возразила Марианна. — Я не всегда была добра к тебе.

Глядя в растерянное лицо Аннабель, она настойчиво произнесла:

— Девочка моя, мне ужасно жаль. Сон открыл мне глаза. Я так ужасно боялась потерять тебя. Пожалуйста, поверь мне. У меня остались только вы с Абигайль. И я люблю тебя так же, как ее. Ты всегда была такой не похожей на сестер и, в первую очередь, на меня, но всегда была готова помочь. Вспомни, как ты готовила нам, когда была еще совсем юной девушкой, потому что мне приходилось стоять за прилавком… Господи, что бы я без тебя делала? Аннабель, мне так жаль. Я…

— Ах, мама, пожалуйста! — вздохнула Аннабель и невольно провела руками по щекам. Ей было неприятно, что вдруг пришлось присутствовать при всплеске потаенных чувств матери, да и сама она была слишком взволнована. Может быть, рассказать Марианне?

— Мама, недавно со мной произошло нечто странное, и это очень тревожит меня. Не хочешь выслушать меня? — осторожно спросила женщина.

По лицу Марианны промелькнула улыбка.

— Да, я хочу узнать, что тебя волнует.

— Я достала из кладовки Лилли, чтобы сшить для ребенка Абигайль похожую игрушку… — Аннабель вздохнула и умолкла. Внезапно она подумала, что, наверное, не стоит посвящать в это мать.

— Что бы там ни было, расскажи мне, пожалуйста!

Аннабель нерешительно продолжила:

— Пайка увидела куклу и сказала, что у нее тоже была когда-то такая тряпичная кукла. А еще она сказала, что она любила свою тряпичную куклу больше, чем своих фарфоровых.

— Пайка играла фарфоровыми куклами?

— Вот именно, меня это тоже удивило, но что смутило меня еще больше… Говоря о кукле, она назвала ее Лилли.

Марианна резко села на кровати.

— Она действительно называла ее Лилли?

Аннабель кивнула.

— И она утверждает, что потеряла эту куклу. Что я хочу сказать… Это ведь странно, правда?

— Но… Но ведь это может означать только одно… что она… Я имею в виду, что ведь это может знать только Элизабет…

Аннабель вновь кивнула.

— Если бы я не знала наверняка, что Пайка родом из племени маори, я бы подумала, что…

Марианна осторожно взяла Аннабель за руку.

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Я подумала о том же. Что, если бы она оказалась нашей Элизабет…

— Но у Элизабет были светло-русые волосы…

— Такие же, как у Аби! И как у Оливии в детстве, а потом они у нее стали черными как смоль…

— Мама, но ведь этого не может быть. Ее мать была маори. Всему этому должно быть другое объяснение.

— Поэтому я прониклась к ней таким доверием. Поэтому мне перестала сниться Элизабет, когда в доме появилась Пайка.

— Мама, этого не может быть. Слушай, мне уже тоже перестали сниться про нее такие страшные сны, но все это потому, что я призналась во всем Гордону… — Женщина испуганно зажала рот ладонью.

— В чем ты ему призналась?

— Я вернулась тогда без нее, потому что в ту ночь у меня случился выкидыш.

— Боже мой! А я так упрекала тебя. Мне жаль. Мне очень жаль, — лепетала Марианна.

— Ах, мама, это было давно. И я уже привыкла жить с тем, что в одну ночь я потеряла обоих детей.

— Но если окажется, что Лиззи спаслась? Ведь ее тело так и не нашли. Кто же лучше тебя знает, что гроб остался пустым?

Аннабель тяжело вздохнула.

— Я знаю. Но ведь если бы она спаслась, ее привезли бы к нам, ведь по ней явно видно было, что она белая! А тогда все в округе знали, что наша дочь пропала во время извержения вулкана!

— Я спрошу Пайку, помнит ли она свое раннее детство! — Щеки Марианны покраснели от волнения.

— Мама, нет, ни в коем случае. Мы не имеем права приставать к ней со своими домыслами. Что, если мать Пайки тоже сшила ей тряпичную куклу?

— И тоже назвала ее Лилли? Ты и сама не веришь в то, что говоришь!

Аннабель застонала.

— Тем не менее мы не имеем права мучить ее только потому, что… — Она оборвала себя на полуслове. — Нужно поехать с Пайкой в Те-Вайроа, туда, где произошло несчастье… — Она снова запнулась. — Глупости! Ничего нет, ни озера, ни террас, ни деревни…

— Тогда давай поедем вместе к Похуту. Там я в последний раз видела дух Элизабет.

— Ты действительно хочешь поехать к Похуту? — Аннабель не поверила своим ушам.

— Да, Пайка любит гейзер. Пока будем ждать извержения, можем ненавязчиво перевести разговор на вулкан и Элизабет. Кто знает, может быть, она вспомнит еще что-то?

Аннабель с сомнением поглядела на мать.

— Ненавязчиво? Думаю, ни ты, ни я не умеем делать этого. Я же плачу всякий раз, стоит мне упомянуть ее имя.

Марианна серьезно поглядела на дочь.

— Не без этого. Поэтому нам обеим пойдет на пользу, если мы поплачем о нашей малышке вдвоем… — Женщина глубоко вздохнула. — Я знаю, что надежда на то, что Пайка — наше потерянное дитя, очень мала. Прошу тебя, оставь эту соломинку, чтобы мне было за что держаться. И даже если Пайка ничего не вспомнит, потому что для ее тряпичной куклы есть совершенно другое объяснение, мы наконец-то обретем мир. Мир, которого у нас до сих пор не было, потому что я во всем винила тебя.

— Но я же оставила Элизабет, потому что этот второй ребенок был для меня так важен… — простонала Аннабель.

— Нет, нет! В тот вечер ты не могла поступить иначе…

— Нет, я должна была поверить старому маори! — В голосе Аннабель звучало отчаяние.

— Дитя мое, я сделала много ошибок, но умоляю тебя: не терзай себя, как я терзала все это время тебя! Пожалуйста, убеди своего мужа отвезти нас туда. Гордон будет не в восторге, потому что последний отрезок пути ему придется нести меня.

— Кстати, что насчет Гордона? Сказать ему правду?

— Подожди, пока мы не приедем туда. Насколько я знаю твоего мужа, он просто посмотрит на нас сочувственно и скажет, что мы сошли с ума. Я прямо слышу, как он ворчит: «Почему это у Пайки не могло быть куклы по имени Лилли?»

— Ты права.

Внезапно Марианна просияла.

— Значит, Дункан мог бы наконец-то жениться на Пайке. Я хочу сказать, что она, как выяснилось, не маори…

— Мама, прошу тебя, зато Дункан…

— А что с Дунканом? — резко поинтересовалась Марианна.

Аннабель помедлила какое-то время, но затем рассказала матери о том, что произошло в Окленде на похоронах Оливии.

Марианна выслушала ее с каменным лицом, а затем пробормотала:

— Ты посмотри-ка! Значит, Оливия подсунула доброму Алану кукушонка… Теперь мне многое становится понятным…

В дверь негромко постучали. Марианна и Аннабель испуганно переглянулись.

Дверь осторожно открылась, и в комнату вошла Пайка.

— Я не хотела мешать, — извиняющимся тоном произнесла девушка.

— Ты не помешала! — в один голос заявили Аннабель и Марианна.

Первой пришла в себя Марианна.

— Пайка, как насчет того, чтобы в ближайшем будущем устроить вылазку к Похуту?

— Я не против, — ответила девушка и добавила: — Я просто хотела сказать вам, что приехал мой дядя, Анару Рангити. Он остановится в отеле на пару дней, и я бы хотела с ним поболтать. И еще я собиралась спросить, нужно ли одеть вас и отвезти к озеру или…

— Нет, нет, все в порядке, сегодня этим займется Аннабель. Иди к своему дяде, дитя мое! — торопливо перебила ее Марианна.

Аннабель заметила, что слово «дядя» она произнесла несколько язвительнее, чем следовало бы. Едва Пайка вышла из комнаты, как она спросила:

— Мама, а как ты думаешь, может, было бы неплохо пригласить на вылазку и мистера Рангити?

— Того маори, который мою дочь… Никогда!

Аннабель решила не обращать внимания на ядовитое замечание матери.

— Я просто подумала… Может, он что-нибудь знает о детстве Пайки… По крайней мере когда он привел Пайку к нам, то сказал, что мог бы навести справки в той деревне, где жила Пайка с матерью.

— Нет! Ни в коем случае. Я ничем не хочу быть обязанной этому типу. Он обесчестил твою сестру.

— Мама, он сделал это не против ее воли. Наверное, они действительно любили друг друга!

Марианна язвительно хмыкнула.

— Твоя сестра Оливия и маори? Невообразимо! Этот тип соблазнил ее или сделал кое-что похуже! Все мужчины одинаковы!

Пока Аннабель помогала ей надеть платье, Марианна впервые в жизни без горечи вспоминала день, когда ей пришлось бросить все.

И впервые воспоминания об этом не были отравлены немым упреком в адрес Аннабель, которая на самом деле ни в чем не была виновата.

Уильям потрясенно смотрел на мертвого противника. Лишь спустя какое-то время он пришел в себя и решил позвать на помощь. Сделав несколько шагов, он остановился. Не сочтут ли его убийцей? Подумал о семье и повернул назад.

Но что же делать с этим типом? При мысли о том, чтобы избавиться от тела, сердце едва не выпрыгнуло из груди. «Нужно все хорошенько обдумать, — сказал он себе. — Погружу его на повозку и увезу отсюда».

Недолго думая, Уильям начал действовать. Завернув мертвеца в мешковину, он вытащил его из дома и положил в повозку. Затем поехал к воде, решив оставить его на берегу. Но когда он увидел освещенную луной небольшую лодочку, ему в голову пришла другая идея. Стеная и кряхтя, он снял Вальдемара с повозки, положил его в лодку и погреб на середину озера. Стояла спокойная летняя ночь. Воздух был теплым, дул слабый ветерок.

Когда от берега было достаточно далеко, Уильям сбросил тело в воду и как можно быстрее вернулся назад. И только снова усевшись на козлы, мужчина почувствовал, как на него со всей силой навалился весь ужас случившегося. Дрожа от волнения, он отчаянно бормотал:

— Я убил человека. Я убил человека!

Но потом Уильям подумал об Аннабель и о том, что он, по сути, спас ее, и постепенно успокоился. Он уверенно правил лошадью и вскоре подъехал к дому.

Однако едва он открыл дверь, как мысль о том, что рано или поздно труп Вальдемара обнаружат и выйдут на его след, вновь растревожила Уильяма. Он не боялся, что может оказаться в тюрьме, его больше волновало другое. Что будет с Аннабель? Тогда она узнает, кто ее отец, а Уильям не мог и не хотел идти на такой риск. Дрожащими руками он быстро собрал все необходимые вещи, затем отыскал в шкафу Марианны самые красивые платья и побросал их в дорожный сундук. Собрал необходимую одежду и для дочерей. Открыв шкаф Оливии, он невольно усмехнулся. Та уже собрала все, уезжая в глушь.

Погрузив вещи в повозку, он направился в магазин и взял все необходимые продукты. Кто знает, сколько придется прожить в хижине. А потом? Что потом?

Он ломал голову над этим вопросом на протяжении всей долгой дороги до Лоренс. Он ехал всю ночь без остановки, надеясь, что лошадь не подведет. Если поторопиться, то по такой погоде можно проехать все расстояние за семь часов.

Утро уже давно наступило, когда он наконец добрался до хижины. Вокруг было тихо, слышалось лишь пение птиц. Мужчина на цыпочках вошел в дом. Он не хотел будить семью, но Марианна сонным голосом произнесла:

— Уильям, это ты?

— Да, я. Спи, сокровище мое! Я тебе потом все расскажу.

— Нет, пожалуйста, давай выйдем на улицу, чтобы не разбудить девочек. — Марианна быстро вскочила. На ней по-прежнему была та же одежда, в которой она отправилась в путь.

Выйдя на яркий утренний свет, Марианна резко вскрикнула.

— Боже мой, Уильям, что случилось? Он побил тебя! У тебя глаз почти полностью заплыл. Пойдем, я принесу из реки холодной воды.

Уильям едва удержался, схватившись за валун.

— Марианна, он мертв!

— Кто мертв?

— Вальдемар. Мы подрались, и он упал с лестницы и сломал себе шею.

— Господи! И что теперь?

— Теперь мы спокойно подумаем, куда поедем.

— Но почему мы просто не можем вернуться домой, если этот человек больше ничего не сможет нам сделать?

— Потому что однажды его найдут. И если след приведет ко мне, будет суд. И тогда Аннабель узнает, что этот мерзавец был ее отцом.

— Но разве мы можем бросить все из-за этого? Ведь его могут и не найти вовсе…

— Мы должны! Марианна, пожалуйста, поклянись мне, что никогда не скажешь об этом ни единой живой душе! Это разобьет бедняжке сердце. Ты поняла меня?

Жена слабо кивнула.

— Поклянись, прошу!

— Я клянусь тебе, что ни одна живая душа не узнает от меня, что Аннабель не твоя дочь.

— Спасибо, Марианна. А теперь давай подумаем о будущем. Я загрузил повозку самым необходимым, взял все нужные вещи. Кроме того, мы скопили достаточно денег, чтобы открыть магазин где-нибудь в другом месте… — Он не договорил и закрыл лицо руками. — Я забыл взять деньги, — бесцветным голосом произнес он.

Дункан жил в меблированной комнате, которую снимал у шотландки неподалеку от университета Отаго. Сначала он ходил на лекции по праву, а потом решил изучать медицину. Сердцем он всегда тянулся к этому и в конце концов решил пойти своим путем. Его родной отец хотел видеть его судьей, отец, у которого он вырос, — торговцем смолой каури. Теперь он станет тем, кем всегда мечтал быть.

Сделав выбор в пользу медицины, Дункан был доволен жизнью. По крайней мере в отношении того, что касалось выбора профессии. В остальном же он все больше и больше впадал в задумчивость. Если он не сидел над учебниками, то устраивал продолжительные прогулки по длинным городским пляжам. Соленый аромат моря и свежий ветер помогали ему собраться с мыслями. Он долго боролся с самим собой, но все-таки заставил себя написать письмо Алану Гамильтону. Официально он по-прежнему считался его сыном и хотел узнать, согласен ли он с этим. С момента отправки письма прошло уже несколько недель, и Дункан начал опасаться, что ответа никогда не получит.

Ветер был настолько сильным, что волны разбивались о берег со страшным грохотом. «Интересно, где живут Пайка с Маакой?» — размышлял он. В последнем письме отцу, с которым он регулярно переписывался, Дункан наконец-то отважился спросить о ней, но ответа пока не получил. Может быть, однажды Клара сумеет заставить его забыть о Пайке?

Он мало общался с сокурсниками, и свободное время в основном проводил с красивой Кларой из Данидина. Она изучала медицину, как и он. Несмотря на то что женщин в Отаго допускали учиться по всем специальностям, лишь немногие связывали свое будущее с работой, рассчитывая, что в первую очередь будут женами и матерями. Клара была одной из немногих. Ее полностью поддерживал отец, она была его единственным ребенком. И сегодня Дункан был приглашен на обед к доктору Макмеррею и его дочери.

Дункан не знал, стоит ли радоваться этому приглашению, поскольку предполагал, что Клара может неверно истолковать его визит. До сих пор его отношения с Кларой строились на чисто дружеской основе, но он чувствовал, что она надеется на большее с его стороны. Она была самой красивой девушкой в округе, и поклонники не давали ей прохода. В Данидине почти все студенты-медики были влюблены в нее.

Молодой человек внезапно остановился. Но на этот раз у него перехватило дыхание не от резкого южного ветра, а от собственных мыслей. «Я не могу навечно отдать сердце женщине, которая просто исчезла из моей жизни», — сказал он себе, приняв решение. Затем, подняв воротник пальто, Дункан ушел с пустынного пляжа Сент-Клер и, окрыленный, отправился домой.

Настроение у Гордона было плохое. Поясница болела уже несколько дней, и он совершенно не понимал, почему женщины решили ехать к гейзеру в такую плохую погоду. Сильный ветер, непрекращающиеся ливни…

«Семейная поездка к Похуту зимой! Какая дурацкая идея!» — сердито сопя, думал он, когда усаживал тещу в карету и старался как можно бережнее обходиться с ней. В конце концов, она уже какое-то время ведет себя просто идеально по отношению к Аннабель. Мать и дочь стали почти неразлучны.

Марианна была весела, а Аннабель сидела в карете, мучаясь из-за боли в животе.

Не хватало только Пайки.

В этот момент к отелю подошел древний маори. Хотя его покрытое татуировками лицо было испещрено морщинами, а на голове не осталось ни одной волосинки, походка у него была ровной и гордой.

Гордон удивленно оглянулся на Аннабель и Марианну.

— Вы знаете, что ему нужно у нас?

Обе покачали головами и с любопытством стали наблюдать за происходящим.

Вскоре в дверях показались Пайка и Анару. Увидев старика, девушка испуганно схватилась за руку Анару. Вождь, которого она так боялась, спокойно обратился к Анару. Пайка его не понимала. Так бывало и прежде. Но Анару внимательно выслушал его, а затем передал его слова Пайке.

— Ему нужно срочно поговорить с тобой!

— Сейчас? — спросила девушка, бросив взгляд на карету.

Марианна уже делала знаки, что ей пора наконец садиться в карету.

— Да, сейчас! Он проделал путь от Тауранга сюда только ради тебя. Он хочет сообщить тебе кое-что, прежде чем уйдет к предкам.

Пайка переводила взгляд с вождя на Анару и обратно. Дядя смотрел на нее умоляюще.

— Хорошо, я только быстро объясню остальным, в чем дело, — сказала девушка.

Вздохнув, она направилась к карете.

— Мне ужасно жаль! — извиняющимся тоном произнесла Пайка. — Вождь хочет сказать мне что-то важное. И дядя говорит, что я не должна заставлять его ждать.

— Какая разница, что говорит твой дядя! — сердито зашипела Марианна. — Мы так долго мечтали об этой поездке с тобой. Если ты не поедешь с нами, мы вообще все отложим!

— Вот именно. Поговори со стариком спокойно. Поехать к Похуту мы можем и завтра. Может быть, нам повезет с погодой и будет солнце, — произнесла Аннабель.

— Пайка, иди, а мы поедем! — произнес Гордон и обернулся к Аннабель и Марианне: — Вы двое совсем спятили, что ли? Сначала прожужжали мне все уши о том, как вам сегодня срочно хочется поехать к Похуту. Вам все равно, что у меня болит поясница. Вам неважно, что идет дождь. Нет, вы не успокаиваетесь. Я тащу мать от постели в карету, а теперь оказывается, что все было напрасно? Только чтобы завтра я мог все это проделать еще раз? Нет, раньше надо было думать! — Голос его дрожал от гнева.

И не успели женщины оправиться от того, что Гордон разговаривает с ними таким тоном, как экипаж тронулся с места.

Пайка помахала им вслед рукой.

Они пригласили старика в дом, но тот сказал, что хочет разговаривать с ними на природе, и указал на берег озера.

Приблизившись к воде, вождь пригласил их присесть на песок вместе с ним. Казалось, его не пугал холод. Пайка подняла воротник пальто. Вождь пристально глядел на девушку. Ей стало совсем не по себе. Старик уже не внушал ей такого страха, как прежде, однако она напряженно ждала, задаваясь вопросом, что он хочет ей сообщить. Впрочем, в глубине души она догадывалась, о чем пойдет речь. Наверняка он собирался рассказать о том, что пыталась открыть ей мать на смертном одре.

Вождь заговорил мелодичным речитативом, обращаясь к Анару и отчаянно жестикулируя. «Мере» — услышала Пайка несколько раз. «Мере». А еще — «пакеха, пакеха!». Это же были и последние слова ее матери.

Пайка наблюдала за мимикой дяди, надеясь понять, хорошие это новости или плохие. Внезапно лицо Анару омрачилось.

Закончив свою речь, вождь пристально поглядел на Пайку. Во взгляде его читались доброта и любовь.

— Что он сказал, дядя Анару? — прошептала потрясенная Пайка.

Анару глубоко вздохнул, а затем произнес:

— Пайка, вождь скоро уйдет к предкам, но прежде он хотел открыть тайну, которая тяготит его душу. Речь идет о твоем истинном происхождении. Когда твоя мать Мере пришла в его деревню, она сказала, что ты — ее ребенок. Сказала, что твой отец — пакеха. Это объясняло светлую кожу и мелкие черты лица. Черные кудрявые волосы — от нее. Но вождь не поверил ей, поскольку мать Мере когда-то призналась женщинам, что у ее дочери не может быть детей. В конце концов Мере призналась старейшине, что в ночь ужасного извержения вулкана Таравера она нашла на берегу озера в Те-Вайроа маленькую девочку. Никто не знает, пережили ли ее родители стихийное бедствие…

Он помолчал, но Пайка бесцветным голосом произнесла:

— Дальше!

— Когда ты подросла и старейшины племени окончательно убедились в том, что ты не одна из них, вождь потребовал, чтобы Мере поехала в Роторуа и выяснила, не пропал ли у кого-нибудь ребенок. Но Мере отказалась и бежала с мужчиной на север. Это был Золтан Градич, твой отчим.

Пайка смотрела в землю, по спине бежали мурашки.

— Значит, я могла без проблем выходить замуж за Дункана! — истерично расхохоталась она.

Старик что-то бормотал, пытаясь успокоить девушку, но у Пайки не было сил унять волнение. Может быть, поэтому она и не захотела жить с семьей Мааки в Охинемуту? Может быть, поэтому ее тянуло к Паркерам? Потому что она была одной из них? Пакеха!

Анару Рангити встревоженно поглядел на нее.

— Пайка, мне очень жаль, но я ничего не подозревал. Поверь мне. Даже в деревне об этом знали лишь немногие старики, так сказал мне вождь. Но он не хотел умирать, не поведав тебе правду.

Теперь вождь встал легко, словно ласка, и попрощался, сказав, что ему пора возвращаться в Тауранга, поскольку он хочет, чтобы его похоронили в освященном месте его предков.

Пайка поблагодарила маори, стараясь сдержать слезы. Когда старик исчез за береговым уступом, она вздохнула и уже спокойнее повторила:

— Теперь мы с Дунканом можем пожениться, и никто никогда не будет говорить о детях-маори, которые родятся у нас, не будут осыпать нас насмешками и… Ах, дядя Анару… — Она оборвала себя на полуслове и с ужасом обернулась к нему: — Ты ведь останешься моим дядей, правда?

Он кивнул и пробормотал:

— Ну, твоим дядей вряд ли, но…

— Что ты хочешь сказать? И почему ты так странно на меня смотришь? Если остались еще какие-то тайны, то, пожалуйста, скажи мне сейчас же!

— А тебе разве никто не сказал? — удивился мужчина.

— Что?

Анару откашлялся.

— Любовью всей моей жизни была белая девушка. Но однажды она заявила мне, что выйдет замуж за богатого пакеха. Для меня это было как гром среди ясного неба. Все эти годы я думал, что она не любила меня. А сегодня я понимаю, что ей просто не хватило мужества растить ребенка, которого она носила под сердцем, как маори. Она нашла себе пакеха на роль отца и заставила того думать, что ребенок — его сын.

Пайка в недоумении смотрела на него.

— Значит, Дункан…

— Да, мой сын!

Дункан сразу решил, что не будет скрывать от Клары новость, которая так потрясла его. Поэтому, как только она открыла ему дверь, он был настроен на то, чтобы сказать ей правду: его большая любовь еще свободна. Он должен это сделать, ведь Клара настолько честна, искренна и прямодушна…

— Входи, отец пока решил дать нам побыть наедине пару минут, — весело пропела она, с улыбкой принимая у него пальто.

Дункан заметил, что сегодня она выглядит особенно очаровательно. На ней было праздничное платье, словно она собралась на бал. Круглый вырез подчеркивал изящную шею, белый шелк выгодно обрисовывал фигуру, а жемчуг, которым был расшит воротничок, сверкал, пытаясь отвлечь внимание от блестящих глаз девушки.

Она взяла его за руку и провела в гостиную, где на столе стояла бутылка вина и три бокала.

Дункан усилием воли заставил себя успокоиться. Он даже сумел непринужденно поболтать с ней о медицинских проблемах. Тем для разговора было предостаточно. Дункан спрашивал себя, разве он может желать большего — Клара не только красивая, но и умная, с твердым характером, да еще разделяющая его страсть к медицине.

— Позволь предложить тебе бокал вина.

— Спасибо, с удовольствием, — вежливо ответил он, окидывая взглядом ее стройную фигуру. Но желания не возникало. Вместо этого он начал думать о том, чтобы ее отец пришел поскорее и они уже были не одни.

«Как бы гордился Алан Гамильтон, если бы увидел меня сейчас!» — подумал он, когда за спиной у него раздался звучный голос:

— Добрый вечер!

Доктор Макмеррей оделся соответственно случаю, ведь, как бы там ни было, речь шла о помолвке. И, несмотря на это, он не излучал такой открытой приязни, как вчера. Он был гораздо сдержаннее.

Служанка подала закуски к вину. Увидев женщину-маори, Дункан помрачнел. Знает ли доктор, кто станет его зятем? Может быть, в этом причина его отстраненности?

Едва служанка вышла из комнаты, Дункан задал провокационный вопрос:

— Дорогой доктор, вы знаете о моем истинном происхождении?

Лицо доктора Макмеррея застыло.

— Дочь рассказывает мне обо всем, если вы это имеете в виду. Вы говорите о том, что ваша мать когда-то любила маори? Мне это, милый мой, безразлично, но я хочу одного: чтобы вы не причинили боли моему ребенку. Если это произойдет, молодой человек, я вышвырну вас из дома, независимо от того, белый вы или маори!

Голос доктора звучал угрожающе, а лицо его стало похоже на застывшую маску.

«Значит, Клара рассказала ему о Пайке», — подумал Дункан, и от одной этой мысли ему стало неприятно.

— Я не собираюсь причинять боль вашей дочери, — несколько натянутым тоном ответил он.

— Что ж, теперь, когда все самое важное прояснилось, мы можем наконец выпить, — попыталась пошутить Клара.

Однако атмосфера оставалась напряженной. Даже старания Клары поддерживать разговор не могли ничего изменить.

Доктор был мрачен, Дункан чувствовал себя все более неловко в обществе Клары и ее отца. Конечно, он восхищался таким взаимопониманием между отцом и дочерью, какое было у Клары и доктора Макмеррея, но сейчас ему казалось, что это уже слишком. Он даже представил, как Клара после каждой семейной ссоры будет бегать к папочке.

Когда был допит первый бокал, доктор Макмеррей поднялся и проворчал:

— Я пока пойду к себе. Если буду нужен, позовете, но думаю, что в этом нужда не возникнет. — И он бросил на дочь предупреждающий взгляд, словно говоря: не выходи за него!

— Что это сегодня с твоим отцом? — резко спросил Дункан, когда за доктором закрылась дверь.

Клара посмотрела на него и вздохнула.

— Лучше расскажи, что с тобой? Не нужно быть провидцем, чтобы понять, что со вчерашнего дня что-то изменилось. И это что-то явно омрачает наши отношения. Где твой юношеский шарм, где твое чувство юмора? Где теплый взгляд твоих карих глаз? Все это исчезло за ночь?

— Но почему твой отец вмешивается? — Голос Дункана звучал обиженно.

— Как только отец узнал, что у тебя была другая…

— Ах, так ты ему все рассказала? — прошипел Дункан, но ему тут же стало стыдно за свое поведение.

— Я просто намекнула, что до меня ты любил другую женщину, — пояснила Клара, стараясь сдержать слезы.

Заметив печаль в ее глазах, Дункан растрогался. Любящий отец был вправе предупредить дочь о возможной беде. Чувствуя подкативший к горлу комок, молодой человек замолчал.

После довольно продолжительной паузы он все-таки выдавил из себя нужные слова:

— Клара, я не хочу обидеть тебя, поверь мне. И я женюсь на тебе, но прежде должен кое-что сказать.

— Ты все еще любишь ее? — испуганно спросила Клара.

От смущения Дункан не знал, куда девать глаза, и, нервно скользя взглядом по комнате, принялся объяснять ей:

— Сегодня я получил два письма. Одно — от моего родного отца, второе — от Алана Гамильтона. И теперь я знаю, почему Пайка бросила меня тогда… — Он не договорил.

— Почему?

— Мой отец, то есть Алан Гамильтон, предложил ей деньги, чтобы она отказалась от меня. И сказал ей, что однажды я возненавижу ее за этот брак.

Теперь Дункан твердо смотрел Кларе в глаза.

— Ты точно уверена, что не расстроишься, если твои дети, вполне возможно, будут выглядеть совсем не так, как я? Я хочу сказать, что отец у меня не такой уж черный, но его предки, возможно…

— Дункан, прекрати! Если ты сомневаешься в том, что мы должны пожениться, говори, но довольно этих глупостей! — Клара сердито сверкнула глазами.

— Пожалуйста, извини меня, я совершенно запутался. Конечно, я знаю, что ты все хорошо обдумала. Ладно, я скажу тебе всю правду. Пайка не вышла замуж за маори, она по-прежнему живет у моей тети и бабушки в Роторуа.

Он посмотрел Кларе в глаза, пытаясь понять, какие чувства вызвали у нее эти слова, но она и бровью не повела.

— Клара, это ничего не меняет в наших планах. Я женюсь на тебе. Я… я люблю тебя. Ты именно та женщина, с которой я хочу стать счастливым. Просто я немного не в себе, потому что пришлось так внезапно снова столкнуться с прошлым… И поверь мне, Пайка для меня уже не…

Но он не успел отречься от своей великой любви, потому что Клара приложила указательный палец к его губам, чтобы заставить умолкнуть.

— Чего же ты ждешь?

Дункан недоуменно посмотрел на нее.

— Она не вышла замуж за другого мужчину, потому что любит тебя, а ты не можешь жениться на другой женщине, потому что любишь ее. Прочь колебания, Дункан. Скорее поезжай в Роторуа и возвращайся со своей женой!

— Ах, нет, нет, я женюсь на тебе! — слабо возразил он.

— Дункан, пожалуйста, давай не будем усложнять друг другу жизнь! Спроси свое сердце. Оно еще любит Пайку или нет?

Дункан потупил взгляд, надеясь, что она не услышит, как гулко стучит его сердце.

— Ах, Клара! Я люблю… Я все еще люблю ее. И все равно… Ты чудесная женщина… Как мне отблагодарить тебя за сочувствие?

— Дункан, прошу тебя! Я желаю тебе огромного счастья, но теперь уходи. И поскорее. Я хочу побыть одна!

Дункан поспешно поднялся. Возможно, слишком поспешно.

— Думаю, ты сам найдешь выход! — сдавленным голосом произнесла Клара и выбежала из комнаты, не попрощавшись.

Когда они добрались до гейзера, дождь кончился. Гордон посадил тещу на валун и в шутливой форме велел ей не вставать больше, как в прошлый раз. Марианна не обиделась.

Они вместе стали ждать, когда начнет извергаться маленький гейзер, но тот не спешил. Они молча сидели рядом, и каждый предавался своим мыслям. Аннабель вспоминала, как мать упала на этом самом месте, Марианна задавалась вопросом, не появится ли снова призрак Элизабет, а Гордон подумывал о том, чтобы после возвращения обратиться к доктору Фуллеру.

Аннабель и Гордон смотрели только вперед, а Марианна косилась на скалы. На то самое место, где она в прошлый раз видела Элизабет. И вдруг ей показалось, что она видит призрака. «Лиззи!» — обрадовалась она. Но это была не Элизабет, а Уильям.

Марианна закрыла глаза. Теперь Уильям стоял прямо перед ней. Она говорила с ним, но только мысленно.

— Я хочу к тебе, любимый! К тебе и моей Оливии!

Он улыбнулся.

— Скажи это еще раз. Так приятно это слышать!

— Любимый!

— Скоро ты будешь с нами, но пока ты еще нужна на земле. Ведь у Абигайль скоро родится ребенок. В такой момент у дочери появляется тысяча вопросов к матери. У тебя будет долгожданный внук.

— Уильям, скажи мне, Элизабет с вами или здесь, с нами?

Но Уильям уже исчез.

— Мама, ты уснула? — спросила Аннабель. — Смотри, гейзер начинает извергаться.

Когда Похуту выбросил в воздух фонтан, Аннабель и Марианна взялись за руки.

Солнце ярко светило с неба, когда поезд наконец прибыл в Роторуа. Всю дорогу Дункан с нетерпением ждал этого момента, но теперь вдруг почувствовал, как его охватывает страх. Он решил пройтись до отеля пешком, чтобы подыскать нужные слова для встречи с девушкой. Что, если у Пайки давно завелся другой ухажер? Что, если она уже уехала? Что, если она возьмет и прогонит его?

Поравнявшись с общинным домом, Дункан замедлил шаг. Украшенный деревянной резьбой портал магическим образом притягивал его. С тех пор как Дункан узнал о своем происхождении, он не был ни в одном из мест, имевших значение для маори. И сейчас, похоже, настал тот самый момент. Он робко вошел в дом и огляделся по сторонам. На него смотрели глаза резных масок. «Странно, — подумал Дункан. — Все кажется таким чужим и вместе с тем знакомым».

Молодой человек осторожно опустился на пол. Внезапно он успокоился. А затем ему показалось, что он слышит внутренний голос: Дункан, если ты пойдешь своим путем, с тобой ничего не случится! Просто иди своим путем! И снова стало тихо.

Дункан поднялся, хотел на цыпочках выйти из дома, чтобы не тревожить священный покой.

Но тут дверь распахнулась, перед Дунканом возник возмущенный мужчина и мрачно уставился на него.

— Что ты делаешь в нашем варенуи? — Голос Мааки дрожал от гнева.

— Случайно проходил мимо и решил зайти в общинный дом, — спокойно ответил Дункан.

— Мы не любим, когда пакеха бродят здесь, особенно такие, как ты. — С этими словами Маака без предупреждения схватил Дункана за шиворот и потащил на улицу.

— Ты снова отнял у меня невесту, и на этот раз я покажу тебе, что я об этом думаю. Но так, как это делают пакеха. — Он размахнулся и ударил Дункана кулаком в лицо.

— При чем здесь я, если Пайка решила не выходить за тебя? — возмутился Дункан, потирая подбородок и чувствуя, как в душе вскипает ярость. Нет, Маака больше не ударит его безнаказанно.

— Не ври мне, это ты во всем виноват. У нас с Пайкой все было решено. Я ее даже на поезд посадил. Она собиралась ждать меня у моей семьи в Охинемуту. И что она сделала? Сбежала к твоей семье и написала мне глупое письмо, что не имеет права выходить за меня замуж. Это все из-за тебя!

Маака снова размахнулся, собираясь нанести еще один удар, но Дункан оказался проворнее и перехватил кулак противника прежде, чем тот успел нанести удар.

— Если тебе обязательно хочется подраться со мной, давай уладим этот вопрос по традиции наших предков, — тяжело дыша, произнес молодой человек.

— Наших предков? Слушай, у нас с тобой разные предки! А если ты имеешь в виду сражение на палках, я не буду драться палкой против пакеха. Я и тогда не стал бы драться, если бы знал, что ты пакеха. — И в подтверждение своих слов он рывком высвободился из железной хватки Дункана.

— А если я скажу, что в моих жилах течет кровь маори?

— Тогда я скажу, что ты нагло врешь!

— Но я клянусь тебе, мой родной отец — маори.

— Чушь! Все знают, что твой отец — торговец смолой дерева каури.

— Ты ошибаешься. Мой отец маори, как и ты. Анару Рангити.

От возмущения Маака открыл рот.

— Не смей порочить имя моего учителя! Это он учил меня драться на палках. И нет мастера лучше, чем он. Так что прочь с дороги, вонючка! Мне для тебя даже кулаков жалко, — Маака развернулся на каблуках и похромал прочь.

«Должен ли я простить ему это? — задумался Дункан, глядя вслед сопернику. — И почему это маори хромает?»

Молодой человек быстро догнал Мааку.

— Почему ты приволакиваешь ногу? В прошлый раз такого не было.

Маака резко обернулся и прошипел:

— Потому что письмо Пайки пришло перед важным матчем по регби и я был немного невнимателен. В результате я получил настолько сильную травму, что мне пришлось уйти из сборной. В один день рухнули мечты не только о браке, но и о выступлениях за сборную. Вот за это я тебя и ненавижу. Прочь с глаз моих! Иначе я убью тебя!

— Ты оглох, парень? Я тебе сказал: мы будем драться честно. А это значит, что мы решим свой спор на палках, как положено. Если я выиграю, тебе придется признать, что я не отнимал у тебя Пайку. Я не видел ее больше года. И не писал ей.

— И я должен в это поверить? Поклянись!

— Клянусь!

— Тогда поклянись и в том, что ты не сын Анару Рангити!

— И не подумаю. Зачем мне лгать?

Маака зло прищурился, глаза превратились в узкие щелочки.

— В последний раз предупреждаю: клянись! Тогда уйдешь целым и невредимым.

— Слушай, ты все еще не понимаешь? Я намерен драться с тобой.

— Как хочешь. Если я одолею тебя в сражении на палках — и поверь, на этот раз я не буду щадить тебя, — ты поклянешься, что ты не сын Рангити.

— Давай сначала сразимся, парень! — уклончиво ответил Дункан.

Когда они с палками в руках встали друг против друга, Дункан пожалел о своем решении. Маака, корчивший страшные рожи и даже вываливший до подбородка язык, выглядел ужасно и всем своим видом вызывал страх. К тому же он принялся издавать воинственные гортанные звуки.

Но Дункан сумел отразить и первую, и вторую атаки. «Тук! Тук! Тук!» — после третьего подхода стало труднее. «Неужели я переоценил себя?» — испугался молодой человек и решил отказаться от защитной тактики и перейти в атаку. И действительно, у него получилось. Теперь лидировал он. «Тук! Тук! Тук!» Так продолжалось довольно долго. Несмотря на холодный ветер, молодые люди тяжело дышали, тела их были покрыты капельками пота.