Летом 1942 года Германия добилась величайших за всю войну успехов на фронтах. Солдаты в серых мундирах и выкрашенная серой краской бронетехника продолжали свой победный марш на востоке Советского Союза и углубились в английские владения в Египте. В это время под властью Германии находилась самая большая территория за всю ее историю. На Ближнем Востоке германским частям противостояли всего несколько десятков британских танков; пал Тобрук с тридцатитысячным гарнизоном, 8-я британская армия отступала. Началась эвакуация людей и ценностей из самого большого в этих краях порта — города Александрии. В начале июля 1942 года в Каире вспыхнула паника; в британском посольстве и военных штабах приступили к уничтожению секретных документов, а на вокзалах толпились беженцы, желавшие любой ценой покинуть столицу Египта.

В первые дни четвертой недели июня 1942 года немцы начали крупнейшее летнее наступление на территории Советского Союза, прорвали линию фронта и устремились в сторону Волги и на Кавказ. Именно в это время член парламента от консервативной партии на одном из заседаний выразил неудовлетворение действиями Уинстона Черчилля, усомнившись в правильности его методов ведения войны. Во время дебатов по этому вопросу, которые имели место 1 июля 1942 года, сэр Арчибалд Саутби, член консервативной партии из Эпсома, выступил против участия союзных кораблей в Арктических конвоях, направлявшихся в Россию, мотивируя это чрезмерными потерями со стороны союзников. «Не погрешив против истины, мы можем сказать, что наши надежды на победу и освобождение захваченных и порабощенных нацистами стран опираются в значительной степени на эффективность действий союзного торгового флота, доблесть офицеров и моряков которого трудно переоценить, — сказал он и добавил: — Если, принимая все это во внимание, мы и впредь будем проводить глупейшую стратегию, которая ведет к военным поражениям и расточению нашего морского могущества, то в один прекрасный день выяснится, что мы не в силах обеспечить охрану и безопасность торговых судов, от регулярных рейсов которых мы все так зависим»[1]¹.

Несмотря на многочисленные предупреждения такого рода, Британское адмиралтейство приняло роковое решение об отправке в Россию очередного конвоя, который во время исполнения своей миссии лишился двух третей входивших в его состав кораблей. Необходимо отметить, что конвой PQ-17 никогда не был бы направлен в Россию, если бы на этом не настоял лично премьер-министр. Однако причиной беспрецедентных потерь, которые понес конвой PQ-17 в этом плавании, явилась не только «глупейшая стратегия», но и целый ряд других факторов².

«Русские конвои, — писал контр-адмирал Гамильтон, — всегда представлялись мне весьма сомнительными в военном отношении операциями»³. Первый конвой отплыл из Британии в Россию в августе 1941 года — через два месяца после того, как германские войска перешли границу Советского Союза. К весне 1942 года из 103 судов, отправленных в Россию, было потеряно только одно. За это время к северным берегам России ушли 12 конвоев. Единственное потерянное в январе 1942 года судно пало жертвой атаки германской субмарины. Это был первый официально зафиксированный случай боевого применения германских подводных лодок в Арктике. Появление германских субмарин в этом районе несло угрозу крейсерским силам сопровождения, вынужденным двигаться со скоростью в 8 узлов, которая соответствовала средней скорости конвоя. В будущем крейсерам было велено оставлять конвои между 14-м и 26-м градусами восточной долготы, так как это была наиболее вероятная зона операций германского подводного флота. После этого, резко увеличив скорость, крейсера должны были миновать опасный участок и встретить конвой на выходе из него. Тогда считалось, что немцы вряд ли станут использовать против конвоев тяжелые надводные корабли, и подобная тактика представлялась вполне разумной.

Конвой PQ-8[2]⁴ подвергся атаке субмарин к северо-востоку от Кольского залива, на берегу которого расположен порт Мурманск. 18 января один из двух эсминцев эскорта — «Матабеле» — был торпедирован и пошел на дно почти со всем своим экипажем. Нападения на конвои особенно тревожили Британское адмиралтейство в связи с приближающейся весной, так как начинавшаяся подвижка льдов заставляла корабли огибать северную оконечность Норвегии на небольшом, сравнительно, удалении от берега, где находились германские авиабазы. При этом хорошая погода и удлиняющийся день создавали врагу дополнительные преимущества при нападении.

Принимая во внимание все эти обстоятельства, обеспечение безопасности конвоев становилось одной из главнейших забот командующего флотом метрополии адмирала сэра Джона Товея. На совещании в Адмиралтействе он подчеркнул, что весной вражеские атаки достигнут такого размаха и накала, что сил сопровождения, которые в состоянии выделить флот метрополии, для безопасной проводки конвоев может и не хватить. По этой причине он предложил для противодействия подводным лодкам задействовать в Кольском заливе силы русского Северного флота. Кроме того, русские должны были обеспечить в этом районе и барражирование истребителей. По мнению Товея, в этих кишевших субмаринами водах глупо было рисковать крейсерами, используя их для обеспечения воздушного прикрытия. К сожалению, предупреждению Товея в то время значения не придали.

Триумфальным успехам немцев летом 1942 года предшествовали неудачи зимней кампании 1941/42 года, когда они были остановлены у ворот Москвы. Примерно в это же время англичане начали наступление в Северной Африке, и немцы были вынуждены перейти к обороне.

Той же зимой возникла угроза оголенным северным флангам немцев в арктических водах: только что вступившие в войну Соединенные Штаты поторопились высадить свои войска в Исландии⁵. К Рождеству 1941 года германское Верховное главнокомандование (ОКВ) получило сведения относительно того, что Британия и Соединенные Штаты планируют крупную операцию в Скандинавии. Германский генштаб провел изыскания на предмет возможной высадки союзников в Норвегии и пришел к выводу, что последствия такой акции могут оказаться для немецкого гарнизона весьма плачевными⁶.

По странному совпадению двумя днями позже авиация Королевского Военно-морского флота осуществила налет на Лофотенские острова у северо-западного побережья Норвегии. Хотя эта операция никак не была связана с планами высадки союзников в Скандинавии, она способствовала усилению озабоченности немцев судьбой своих северных флангов. Глаза германских генералов как по команде воткнулись в очертания северной Норвегии на карте Европы — должно быть, еще и по той причине, что фюрер был искренне убежден в возможности высадки союзников именно в этом районе. Чтобы встретить такого рода опасность во всеоружии, фюрер потребовал от своих генералов и адмиралов немедленных действий по укреплению обороны норвежского побережья и перевода крупнейших надводных кораблей германского флота на северный театр военных действий. Кроме того, он считал, что оборону северного фланга смогут значительно усилить самолеты-торпедоносцы.

«Германский флот должен использовать для обороны Норвегии все свои силы (по некоторым сведениям, фюрер произнес эти слова 29 декабря 1941 года. — Д.И.). В этой связи необходимо перевести на этот театр военных действий наши линкоры. Их с успехом можно использовать также и для нападения на конвои союзников»⁷.

Главнокомандующий германскими военно-морскими силами гросс-адмирал Эрих Рёдер позволил себе усомниться в способности крупных кораблей активно действовать на северном театре в роли «убийц транспортов». Однако, несмотря на его возражения, в середине января 1942 года новейший германский линкор «Тирпиц» был переведен на базу в Тронхейме. Кое-кто из морских штабистов подумывал об этом еще в ноябре прошлого года; у моряков существовало мнение, что пребывание «Тирпица» в этих водах способно сковать все тяжелые силы флота метрополии⁸. Линкор прибыл в Тронхейм 16 января 1942 года. Эта плавучая крепость, которой командовал капитан Толп, превосходила все находившиеся тогда в строю корабли аналогичного класса. Один из офицеров Британской морской разведки по этому поводу писал: «Считаю, что „Бисмарк“ и однотипный с ним „Тирпиц“ являются лучшими линейными кораблями в мире»⁹. И в самом деле, имевший водоизмещение более 42000 тонн и вооруженный восемью 15-дюймовыми орудиями «Тирпиц» по праву считался опаснейшим противником любого корабля, который только могли выставить против него союзники. Уже самый факт его перевода в Норвежское море имел важное стратегическое значение. Мистер Черчилль полагал, что уничтожение одного этого линкора способно изменить к лучшему положение флотов союзников на всех морских театрах, в том числе и на Тихом океане¹⁰.

Через несколько недель после перевода «Тирпица» на север в том же направлении отплыли и другие крупные корабли Германских ВМФ. К тому времени Гитлер осознал, что уничтожить союзное судоходство в Атлантическом океане посредством базировавшейся на Бресте ударной группы не удастся. Брест являлся единственной находившейся в руках у немцев базой на побережье Атлантики, где стояли на якоре такие корабли, как линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау», имевшие водоизмещение 31000 тонн и именовавшиеся иногда «линейными крейсерами», а также тяжелый крейсер «Принц Ойген» с водоизмещением 14000 тонн. По той причине, что Брест находился в радиусе действия самолетов Британского бомбардировочного командования, существовала реальная опасность, что рано или поздно эти корабли будут повреждены британскими бомбами и в дальнейшем принимать участие в боевых действиях не смогут. По приказу Гитлера в начале второй недели февраля 1942 года ударное соединение вышло из Бреста и двинулось на восток через Английский пролив. При отходе оба линкора были повреждены минами; уже потом, оказавшись в Киле, линкор «Гнейзенау» получил еще ряд повреждений во время налета английских бомбардировщиков на доки. Таким образом, 20 февраля на север ушли только «Принц Ойген» и тяжелый крейсер «Адмирал Шеер» (этот корабль имел водоизмещение 11000 тонн и иногда именовался «карманным линкором»). Во время этого перехода германские суда продолжали преследовать неудачи. Так, неподалеку от побережья Норвегии крейсер «Принц Ойген» был торпедирован британской подводной лодкой, получил повреждение кормовой части и руля, в результате чего был вынужден вернуться в Германию и встать на ремонт. Хотя в то время чаяниям немцев иметь в Норвежском море ударную группу из трех крупных кораблей — «Тирпица», «Адмирала Шеера» и «Принца Ойгена» — не суждено было осуществиться, силы, находившиеся в их распоряжении в Норвегии, были, тем не менее, весьма значительными.

Между тем командующему флотом метрополии адмиралу Товею предстояло решить две важнейшие проблемы: как помешать возможному прорыву германских кораблей с севера на просторы Атлантики и при этом охранять двигавшиеся в Россию в обход Норвегии союзные конвои. По этому поводу он заявил, что даже самая удачная диспозиция флота метрополии не в состоянии адекватно разрешить две эти задачи одновременно¹¹. Относительно торговых караванов Товей заметил, что если базирующиеся на Тронхейме тяжелые корабли германского флота атакуют суда конвоя к западу от острова Медвежий, а подводные лодки и бомбардировщики нанесут по ним торпедно-бомбовый удар на восточном отрезке пути, то судьба конвоя может сложиться трагически. Приняв все это к сведению, британские морские штабы принялись разрабатывать планы прикрытия весенних арктических конвоев.

В это же самое время Германский морской штаб пришел к выводу, что одного только присутствия тяжелых кораблей в Норвегии для того, чтобы сковать на севере основные силы флота метрополии, недостаточно, и решил в случае проводки на восток нового союзного конвоя бросить против него свой самый могучий корабль — «Тирпиц». Этот план следует иметь в виду, чтобы лучше понимать последующие действия германских военно-морских сил, особенно когда они начали операции против PQ-17.

Очередной британский конвой PQ-12 отплыл в Россию в первой неделе марта — примерно в то же время, когда конвой QP-8 отправлялся из Мурманска в обратный путь на запад. Линейный корабль «Тирпиц» под вымпелом вице-адмирала Цилиакса (флаг-офицера группы линкоров) вышел в море в сопровождении трех эсминцев из 5-й миноносной флотилии, чтобы атаковать конвой¹². Согласно полученному приказу, они должны были, «избегая сражения с превосходящими силами», принимать бой с равным или слабейшим противником — но только в том случае, если это не помешает выполнению главной задачи: уничтожению кораблей конвоя. Ради сохранения фактора внезапности топить одиночные транспорты запрещалось.

Адмиралу Цилиаксу приказ в той его части, где говорилось о необходимости вступить в бой с равным по силе противником, не нравился. Дуэль с линейным кораблем типа «Кинг Георг V» грозила его кораблю серьезными повреждениями, а это в планы Цилиакса никак не входило, пусть даже ему и представилась бы возможность повредить или потопить один из многочисленных союзных линкоров. Позже Главный морской штаб в Берлине поддержал его точку зрения.

Даже очень хорошие планы дают сбои. Шедшие на всех парах эсминцы обнаружили одиночное российское судно, догонявшее двигавшийся на запад конвой, и, вопреки полученному приказу, открыли огонь. Прежде чем попавший в беду русский корабль затонул, его радист успел послать в эфир сообщение о нападении и дал свои координаты. Через короткое время служба радиоперехвата «Тирпица» перехватила сигнал радиостанции в Клиторпе, подтверждавший получение поданного русскими сигнала бедствия.

После трехдневного плавания, когда «Тирпицу» так и не удалось встретить корабли двигавшегося на восток конвоя PQ-12, которые по приказу из Лондона изменили курс, германским кораблям было велено возвращаться на базу. Погода ухудшилась, но на рассвете 9 марта небо неожиданно стало расчищаться, и в восемь часов наблюдатели с «Тирпица» неожиданно увидели сквозь разрывы в облаках несколько самолетов, которые определенно следовали за линкором. Серьезность положения стала очевидной, так как над «Тирпицем» кружили морские торпедоносцы типа «Альбакор», а это означало, что где-то в море находится авианосец союзников. Адмирал Цилиакс немедленно отослал радиограмму на аэродром в Бодё, требуя присылки истребителей прикрытия. Однако радиостанция на аэродроме не работала, и воздушное прикрытие так и не было послано. Немецкие морские офицеры осознали, что «Тирпиц» находится в таком же примерно опасном положении, в каком оказался «Бисмарк» в мае 1941 года. Несколько месяцев спустя в точно таком же положении оказались британские линкоры «Принс оф Уэльс» и «Рипалс». Помимо всего прочего, из трех сопровождавших «Тирпиц» эсминцев два отправились на дозаправку, а единственный оставшийся в строю находился в плачевном состоянии, так как сильно обледенел и пострадал от шторма. Итак, «Тирпиц», не имевший воздушного прикрытия, остался практически один на один с торпедоносцами, поднявшимися со взлетной палубы авианосца союзников, шедшего на небольшом, сравнительно, удалении от германского корабля. Но почему в таком случае радиостанции «Тирпица» не удалось засечь радиообмен между тяжелыми неприятельскими кораблями? — задавался вопросом Цилиакс. Ведь ясно как день, что союзный авианосец не мог оказаться в Норвежском море без соответствующего прикрытия. Но если союзная эскадра и впрямь находится рядом, то это означает, что «Тирпиц» попался!

Цилиакс сделал резкий разворот и поспешил в сторону Лофотенских островов, где его корабль мог найти укрытие. Одновременно катапульта линкора вытолкнула в воздух бортовой гидросамолет, пилот которого получил задание увести «Апьбакоры» союзников подальше от корабля. Однако у пилота ничего не получилось. Буквально через минуту он оказался в самой гуще пикировавших на линкор «Альбакоров». В продолжавшейся девять минут атаке принимали участие в общей сложности двадцать пять торпедоносцев. Эти девять минут моряки с «Тирпица» наверняка будут вспоминать до конца своих дней: британские торпедоносцы пикировали на линкор тройками и шестерками со всех направлений, заставляя огромный корабль резко отворачивать, совершать циркуляции, постоянно маневрировать, то замедляя, то ускоряя ход, то есть делать то, для чего корабль такого класса отнюдь не предназначался. Но, как коротко заметили впоследствии немцы, «удача была на нашей стороне». И в самом деле, огромный корабль настолько ловко маневрировал, что все торпеды прошли мимо. Единственными жертвами атаки стали три офицера, стоявшие на мостике. Их ранили выпущенные из британских авиационных пулеметов пули.

Однако психологическое воздействие атаки торпедоносцев на корабль было велико. Хотя союзники этого поначалу не осознали, у немецких моряков после этого возник так называемый «комплекс авианосца» — другими словами, страх перед неожиданным нападением с воздуха, сказавшийся позже на всех операциях крупных немецких надводных кораблей.

Гитлер искренне верил, что победа Германии над союзниками зависит от количества уничтоженных его военно-морскими и военно-воздушными силами принадлежащих американцам и англичанам торговых судов. Последовательное сокращение тоннажа курсировавших между Соединенными Штатами, Британией и Россией транспортов не могло не сказаться на способности союзников проводить крупные наступательные операции. По мнению фюрера, посредством решительных действий в этом направлении и при благоприятном стечении обстоятельств наступательные возможности союзников вообще можно свести к нулю. В этой связи он в середине апреля²¹ подтвердил свое прежнее заявление относительно того, что «атаки на мурманские конвои представляют в данный момент задачу первостепенной важности»[5].

Хотя гросс-адмирал Рёдер считал, что тактические условия для полномасштабного использования надводных кораблей против конвоев PQ пока еще не самые благоприятные, он, тем не менее, 1 мая 1942 года ввел в дело легкие корабли — главным образом для того, чтобы добить крейсер «Эдинбург», поврежденный подводной лодкой во время проводки на восток конвоя PQ-15. Адмирал Губерт Шмундт, командовавший Германским арктическим флотом (флот Нордмеер), выслал с этой целью три эсминца, включая большой эсминец «Герман Шеманн» (капитан Шульце-Хинрикс). После случайной перестрелки с четырьмя эсминцами охранения, двигавшимися в сторону Исландии в составе конвоя QP-11, тройка немецких эсминцев обнаружила-таки качавшийся на волнах неспособный к передвижению «Эдинбург», окруженный четырьмя корветами, которые ходили около него кругами. Немцы подошли к крейсеру на дистанцию торпедного залпа, но, вопреки их предположениям, главный калибр крейсера все еще функционировал. Башни «Эдинбурга» развернулись в сторону немецких эсминцев и открыли огонь. Со второго залпа снаряды крейсера накрыли лидера германской флотилии «Германа Шеманна». У него заклинило турбины и сорвало дымовую трубу. Команда была вынуждена оставить потерявший ход эсминец; уцелевших моряков подобрали один из эсминцев флотилии и субмарина U-88 (капитан-лейтенант Хейно Бохманн). Попытки британцев спасти крейсер, получивший к тому времени вторую торпеду в борт, ни к чему не привели; «Эдинбург» был затоплен командой, которая открыла кингстоны²².

Тем временем крейсер «Тринидад», поврежденный взрывом собственной торпеды, проходил косметический ремонт в Мурманске. 13 мая он вышел из Мурманска и направился на капитальный ремонт в Соединенные Штаты. На следующий день он был замечен немецкими самолетами, подвергся бомбардировке, потерял ход и был оставлен командой.

После операций легких надводных германских сил в Баренцевом море (23 марта и 2 мая) германское командование пришло к выводу, что флотилиям эсминцев трудно бороться с кораблями охранения союзных конвоев, в состав которых входили крейсеры. Между тем тяжелые надводные корабли после достопамятного мартовского выхода в море «Тирпица» в операциях против русских конвоев не участвовали. Как признавали в то время сами немцы, их воздушная разведка все еще оставляла желать лучшего и была не в состоянии обеспечивать операции, проводившиеся на огромных водных просторах. Кроме того, немцам не хватало определенных видов топлива. К примеру, во время одного-единственного короткого выхода в море «Тирпица», который сопровождали три эсминца, германские военно-морские силы израсходовали 7500 тонн нефти. Между тем в северной Норвегии у немцев больших запасов нефти не было, по причине чего крупные операции надводного флота, не обеспеченные точными разведданными о местонахождении кораблей противника, даже не обсуждались²⁶. Нехватка нефти однако не сказывалось на операциях, проводившихся подводным флотом, поскольку субмарины заправлялись дизельным топливом, которого было в избытке.

К началу мая постоянно увеличивавшийся в соответствии с приказом Гитлера Арктический флот в северной Норвегии состоял из крупнейшего линкора, двух тяжелых крейсеров, восьми эсминцев и двадцати субмарин, базировавшихся на Тронхейме, Нарвик и Киркенес. Из двадцати субмарин двенадцать должны были использоваться против конвоев, восемь же предназначались для обороны баз. Равным образом, в этом районе была усилена авиация. Так, пилоты сбитых торпедоносцев, захваченные союзниками во время проводки конвоя PQ-17, на допросе показали, что прежде базировались в Гроссето в Италии, но «в конце марта поступил приказ о переводе части торпедоносцев в Норвегию»; в начале мая в северную Норвегию были переведены первые 12 торпедоносцев, недавно переоборудованных из стандартных средних бомбардировщиков «Хейнкель-111»²⁷. Девять торпедоносцев Хе-111 из первой эскадрильи авиагруппы КГ-26, оказавшиеся в Норвегии, приняли участие в атаке на конвой PQ-15 уже 2 мая 1942 года. Тогда они потопили три союзных транспорта.

Во второй половине мая германский флот в Норвегии был усилен тяжелым крейсером «Лютцов», который именовался также «карманным линкором» и имел водоизмещение 11000 тонн. Теперь в распоряжении немцев имелось достаточно сил, чтобы начать широкомасштабные атаки на двигавшиеся на восток конвои союзников.

Короткий отпуск, который Гитлер запланировал провести у себя дома в Берхтесгадене в начале мая, был прерван по причине неожиданно начавшегося в горах снегопада. Гитлер снег не любил, а потому снова вернулся к работе. Однако 11 июня, когда погода установилась, он сел в Мюнхене на собственный поезд и уехал в горы¹.

Четыре дня спустя гросс-адмирал Рёдер отправился из Берлина в Берхтесгаден, чтобы довести до сведения фюрера план атаки на конвой PQ-17. Он в деталях описал, как германские морские силы, включая тяжелые корабли, будут осуществлять операцию «Рыцарский удар», стараясь привлечь внимание фюрера к тому неоспоримому факту, что погодные условия в июне будут как нельзя лучше способствовать реализации плана разгрома союзнического каравана². Рёдер заверил Гитлера, что надводный флот выйдет из фьордов только в том случае, если ему не будет угрожать опасность вступить в бой с превосходящими силами врага. Гитлер сказал, что один аспект операции все еще вызывает у него сомнения; позже Рёдер писал: «Фюрер считал авианосцы самой большой угрозой для крупных надводных кораблей. По его мнению, авианосцы должны быть обнаружены и выведены германской авиацией из строя еще до начала операции».

Единственной альтернативой этого могло быть нахождение авианосцев на таком большом удалении от места атаки, чтобы они не успели вступить в дело до того, как операция будет закончена. Рёдер в разговоре с Гитлером еще раз высказал соображение относительно первостепенной важности воздушной разведки, от которой напрямую зависел флот, и предложил ВВС сосредоточить усилия именно в этой сфере, пусть и в ущерб непосредственным боевым действиям против конвоя. Принимая во внимание то обстоятельство, что флот готовился уничтожить конвой в основном своими силами, считать подобное предложение нелогичным или абсурдным никак нельзя (в данном случае воздушная разведка и впрямь представлялась слабейшим звеном всей операции, так как ВВС собирались сконцентрировать усилия на бомбардировочных рейдах). Гитлер, в общем, согласился с доводами Рёдера и одобрил перевод первой и второй линейных групп на передовые базы на севере после обнаружения воздушной разведкой кораблей конвоя.

Рёдер отдельно оговорил тот пункт, что приказ на выход в море надводных кораблей будет отдан «только с одобрения фюрера».

В течение июня в портах Исландии скопилось множество транспортов. В одном только Рейкьявике стояли несколько дюжин дожидавшихся отправки судов. Затянувшееся ожидание увеличивало нервозность у составлявших команды союзнических транспортов моряков, которых перспектива путешествия в Мурманск отнюдь не прельщала. Команды вернувшихся в порт конвоев рассказывали о походе к Мурманску всякие ужасы, дебоширили, устраивали в заведениях драки, используя в качестве метательных снарядов драгоценные в военное время куриные яйца, и прогуливались с местными женщинами, возбуждая неприязнь у исландского населения. Дошло до того, что у матросов отменили увольнения на берег.

Две трети конвоя PQ-17 состояли из американских судов. Америка находилась в войне только шесть месяцев, и экипажи ее торговых кораблей представляли собой пеструю смесь из высокооплачиваемых (500 долларов в месяц плюс надбавка «за страх») профессиональных моряков, матросов, завербовавшихся на заграничные рейсы исключительно из-за денег, и собравшихся со всего света головорезов, имевших склонность к страннической жизни. К каждому кораблю была прикреплена небольшая группа военных моряков — так называемая «военная охрана», — в чьи обязанности входило стрелять из зенитных пушек и поддерживать на борту дисциплину. Типичным грузовым судном того периода можно назвать «Трубадур», имевший водоизмещение 5808 тонн. Он был построен двадцать два года назад британской кораблестроительной компанией и уже успел послужить на бельгийских и итальянских пароходных линиях. Потом этот пароход перешел в собственность американцев, но носил на флагштоке панамский флаг. В сущности, это было ржавое корыто, которое в день вступления Америки в войну стояло в Джэксонвилле. После того как известие о начале войны получило распространение, команда парохода разбежалась. Теперь на борту находилась новая команда, состоявшая из свежеиспеченных матросов 17 различных национальностей — по преимуществу бывших заключенных и обитателей американских лагерей по депортации. Когда пароход стоял на якорю в гавани Нью-Йорка, офицерам перед отплытием вручили восемь автоматических пистолетов «кольт» «для поддержания на борту необходимого порядка».

20 июня в Исландии двадцать членов команды «Трубадура» подняли мятеж, когда узнали, что корабль направляется в составе конвоя в Россию. Матросы послали депутацию к мастеру — норвежскому капитану Георгу Салвесену — и заявили, что ноги их больше не будет на борту корабля. Директор порта Рейкьявика приказал Салвесену подавить мятеж, воспользовавшись услугами находившейся на борту военной охраны. Американские морские пехотинцы и артиллеристы арестовали дюжину бунтовщиков и посадили их в носовой трюм, где «сильно воняло и условия для обитания были ужасные». Матросы продержались в трюме часов пятьдесят, после чего запросили пощады и дали согласие на участие в рейсе. «Теперь с этими людьми у нас не будет забот вплоть до самой России», — сообщил энсин морской охраны Говард Е. Каррауэй своему начальству[9]¹⁰.

Дни шли за днем, но торговые корабли продолжали стоять на якоре. В начале июня начальник морских операций в Вашингтоне по совету Британского Адмиралтейства отложил выход кораблей конвоя до 24 июня. Но число кораблей в этом и следующих конвоях не уменьшили, и оно осталось неизменным. Неделей позже англичане снова посоветовали Вашингтону отложить отправку конвоя до 24 июня; этот день наступил и прошел, но корабли конвоя по-прежнему оставались на месте. Примерно в это же время американское морское руководство сделало неприятное для себя открытие, что правило относительно того, что спасательные шлюпки на кораблях, причем с каждой стороны судна, должны вмещать в себя экипаж полностью, постоянно нарушалось Британским министерством по военным поставкам. Последнее считало, что недостаток шлюпок можно восполнить спасательными плотами и надувными лодками. Впрочем, такое отступление от правил не предвещало ничего особенно зловещего — в том, разумеется, случае, если корабль находился в строю конвоя¹¹.

В Исландии американским морякам запрещалось слушать радио. По этой причине они пользовались самодельными приемниками, которые частенько настраивали на «немецкую» волну, когда по германскому радио выступал предатель английского народа мистер Уильям Джойс (лорд Хау-Хау). Незадолго до отплытия конвоя PQ-17 Джойс обратился непосредственно к американским морякам, предложив им держаться подальше от Баренцева моря. Это вызвало у американских моряков удивление, поскольку рассказы лорда Хау-Хау об ужасах северного морского пути шли вразрез с оптимистическими бюллетенями Би-би-си о положении на морях. «Только много позже мы узнали, сколь беззастенчиво скрывала Би-би-си от нас истину», — сказал офицер с американского транспорта «Беллингхэм»¹².

Суббота 27 июня 1942 года была для опытных моряков с крейсеров, в общем, не особенно примечательным днем; не то что для команд транспортов и торговых судов. После нескольких месяцев ожидания 27 июня стало для них днем «зеро». Утром на «Вишите» состоялась капитанская проверка; на борту играл показавший себя во всем блеске корабельный оркестр. После этого бейсбольная команда крейсера съехала на берег, чтобы принять участие в матче с командами других кораблей. Между тем по всему каравану стали взлетать в небо сигнальные ракеты, созывая мастеров и старших офицеров торговых судов на общую конференцию, которая должна была состояться в час пополудни.

Конференция имела место в большом зале Христианского союза молодежи, построенном Королевским морским инженерным корпусом в Хвал-фьорде. Неудобный и грязноватый зал был оцеплен по периметру морскими пехотинцами. Когда мастеры и старшие офицеры вошли в помещение, там находился главный адмирал Исландии с капитанами и старшими офицерами с крейсерской эскадры, а также с кораблей эскорта коммандера Бруми (Гамильтон считал, что офицерам ВМФ будет полезно побеседовать с мастерами перед отплытием). «Длинный зал скоро наполнился табачным дымом от более чем двухсот трубок и сигарет, — записал впоследствии лейтенант Фербэнкс. — Особенного оживления среди собравшихся не наблюдалось. Они сидели за столами и на длинных скамейках вдоль стен и негромко переговаривались, отчего в зале стоял ровный неумолчный гул». В дальнем конце зала сидели за столом морские офицеры. Перед ними лежала стопка больших конвертов, на которых было отпечатано: «Курьерская служба его величества». Конверты содержали секретные инструкции для командиров транспортов и коды для каждого судна²⁴.

Мастеры с британских пароходов были одеты в темные костюмы и носили котелки; во время конференции они вели записи. Американцы носили джинсы, свитеры и яркие тартановые рубашки и ничего не записывали. После того как к собравшимся обратился коммодор конвоя Дж. С.К. Даудинг («После выхода в море вы, парни, будете снова общаться с миром только в порту прибытия…») и коммандер Бруми, пообещавший мастерам, что эсминцы эскорта окажут им всю возможную помощь, с места поднялся контр-адмирал Гамильтон и сообщил капитанам торговых кораблей об операциях, связанных с проводкой конвоя.

Сначала Гамильтон сказал, что поход «легкой прогулкой быть не обещает», но потом заверил мастеров в том, что у них будет сильное прикрытие, включающее в себя два судна ПВО и один корабль типа КАМ²⁵. Он не проинформировал собравшихся о том, что, по сведениям разведки, противник собирается нанести по их конвою сильный удар, использовав все имеющиеся в его распоряжении силы, но моряки сразу почуяли неладное. Уж больно много собралось в зале важных морских офицеров с шитыми золотом шевронами на рукавах и слишком сильное прикрытие им обещали. Кроме того, мастеров нисколько не вдохновило знакомство с капитанами спасательных судов, которых в конвое оказалось целых три единицы (капитаны Макгован, Моррис и Бэннинг). Корабли Морриса и Бэннинга, именовавшиеся «Замалек» и «Ратлин», появились на рейде совсем недавно. Их перебросили в Исландию неожиданно и даже не успели смонтировать необходимое для этого похода дополнительное вооружение. К примеру, на борту «Замалека» все еще трудились рабочие, устанавливавшие на судне тяжелые зенитные пушки, зенитные автоматы «Эрликон», трубы для запуска неуправляемых ракет и параваны. Эти два спасательных судна на всем пути от верфей на Клайде, где они проходили модернизацию, до Хвал-фьорда имели наивысший приоритет²⁶. Мастеры смекнули, что их ожидает далеко не рядовой и отнюдь не безопасный рейс.

Гамильтон поведал мастерам о том, что в дополнение к эскорту они получат прикрытие в виде первой крейсерской эскадры, и добавил, что проводку конвоя будет обеспечивать дальнее прикрытие, имеющее в своем составе британские и американские линкоры. «Возможно, вы не видели всех этих кораблей, когда шли сюда, — сказал Гамильтон, — но заверяю вас, что они существуют и будут сопровождать вас вплоть до порта назначения». Он также сказал, что для охраны конвоя будут задействованы русские и британские субмарины, а немецкие аэродромы в Норвегии — для снижения активности германской авиации — будут подвергаться ударам с воздуха со стороны бомбардировщиков Королевских воздушных сил. Далее Гамильтон сказал, что, принимая все это во внимание, шансы провести конвой до места назначения «практически без потерь» достаточно велики. Мастеры приветствовали слова Гамильтона рукоплесканиями. Позже Гамильтон замечал, что та роль, которую ему выпало сыграть 4 июля, со временем придала этим словам «зловещий оттенок»[12]²⁷.

Потом Гамильтон сообщил командирам торговых кораблей, что главную опасность для конвоя представляют атаки германских бомбардировщиков, и посоветовал им экономнее расходовать патроны к зенитным автоматам. «Скажите вашим людям, чтобы экономили боеприпасы. Опыт учит нас, что стрелять по самолетам после того, как они сбросили бомбу или торпеду, в общем, бессмысленно». Гамильтон также рассказал о тактике немецкой авиации. К примеру, о том, что первыми над конвоем появляются «Юнкерсы-88». Они кружат над кораблями, отвлекая внимание зенитчиков от низколетящих торпедоносцев. «Так что следите за торпедоносцами, парни. А когда будете открывать по ним огонь, стреляйте так, чтобы не поразить корабли конвоя».

После конференции Гамильтон перемолвился несколькими словами с коммодором и вице-коммодором конвоя, а также с мастером, командовавшим судном типа КАМ «Эмпайр Тайд». Они обсудили с мастером и пилотом стоявшего на катапульте «си-харрикейна» вопрос, когда лучше всего посылать в воздух бортовой истребитель — при появлении самолета-разведчика или эскадрильи бомбардировщиков. Офицеры пришли к выводу, что вместо одного самолета-разведчика немцы сразу же пришлют другой, тогда как атака истребителя на бомбардировщики может принести действенную помощь конвою. Гамильтон посоветовал катапультировать в воздух истребитель «си-харрикейн» только к востоку от острова Медвежий, когда атаки вражеской авиации должны участиться. Гамильтон также распорядился изготовить деревянный макет истребителя, чтобы установить его на катапульту после того, как «си-харрикейн» взмоет в воздух.

Под конец Гамильтон сказал то, что осталось в памяти всех присутствующих: «Проводка этого конвоя может стать причиной активных действий всех сил противоборствующих флотов — вполне возможно, нас даже ожидает новое Ютландское сражение».

Подумать только, Ютландское сражение! С этими словами, которые эхом отзывались в их ушах, мастера вышли из зала Христианского союза молодежи на улицу, где накрапывал дождь, и направились к пирсу, где их дожидались катера, чтобы доставить на пароходы, которые сквозь пелену дождя представлялись серыми и неприглядными. Когда подошла очередь усаживаться в катера шкиперам с противолодочного тральщика «Айршир» и двух танкеров, капитан танкера «Грей Рейнджер» Гансден повернулся к командиру тральщика и спросил: «Ну и что ты вынес из речи адмирала?» Командир тральщика лейтенант Градвелл ответил: «То, что плавание нам предстоит беспокойное. Но мне что-то не хочется принимать участие в активных действиях флота. Моя задача — довести конвой до места назначения». Тремя часами позже флагманский корабль Гамильтона крейсер «Лондон» выбрал якоря и в сопровождении трех конвойных эсминцев отправился в сторону Сейдис-фьорда. Гамильтон хотел лично проследить за выходом в море кораблей эскорта, которым командовал коммандер «Джек» Бруми.

Коммандер Бруми — огромный широкоплечий мужчина раблезианского склада — пользовался на флоте большой популярностью за свои сочные шутки и умение иллюстрировать их карикатурами. Офицеры были без ума от его коллекции определенного сорта картинок, которые не прошли бы цензуру ни в одном из союзнических портов. Так, на одной из них был изображен легкоузнаваемый адмирал, который, сидя в ванной с некоей также узнаваемой леди, говорил ей следующее: «Теперь, дорогая мисс Снодграсс, вы имеете представление о том, как действует торпеда». Упомянутый адмирал, узнав о существовании подобной карикатуры, оскорбился. Впрочем, Бруми удалось обелить себя в высших сферах, нарисовав карикатуру, посвященную походу PQ-17, которая, как говорят, была одной из самых любимых у мистера Черчилля. На ней было изображено одинокое, отбившееся от конвоя торговое судно, к которому со всех сторон подбирались немецкие бомбардировщики и подводные лодки. Сверху было написано: «Клуб капитанов отставших от конвоя судов». Зловещая подпись внизу гласила: «Пожалуйста, заплатите членские взносы заранее».

После ланча капитан Хилл и коммандер Орем с «Виши-ты» проинспектировали несколько стоявших на якорях торговых кораблей конвоя. Побеседовав на борту британского корабля типа КАМ «Эмпайр Тайд» с двумя пилотами самолетов «Си-Харрикейн», офицеры поднялись на палубу новенького американского транспорта «Уильям Хупер» — четвертого из новейшей серии «Либерти», построенного всего за 90 дней (корабли этого класса так и назывались: «90-дневное чудо»). Транспорт только что прибыл из Северной Каролины, и это было его первое плавание. «Уильям Хупер» отплыл из США в начале апреля и имел на борту груз, состоявший из боеприпасов и танков. «Резина на танках под воздействием соленой воды уже начала разлагаться, — записал лейтенант Фербэнкс. — Мы также разговаривали с молодым англичанином, который командовал группой морских артиллеристов из 15 человек. Более всего его беспокоила неопытность его людей. Они стали моряками лишь по необходимости и мало что понимали в морском деле. Кроме того, выяснилось, что на борту очень мало боеприпасов к зенитным орудиям. К примеру, на каждое четырехдюймовое орудие приходилось всего по 90 снарядов…» За два часа до отплытия конвоя на «Уильям Хупер» все еще не подвезли запасные части для зенитных орудий. Капитан Хилл как мог ободрил экипаж и морских артиллеристов²⁸.

В четыре часа дня 27 июня корабли конвоя PQ-17, самого неудачливого каравана за всю историю войны, стали выходить из Хвал-фьорда. «Подобно стае грязных серых уток, — записал в своем дневнике лейтенант Фербэнкс, — они выходили из-за боновых заграждений порта и устремились к большой воде. При выходе не играли оркестры и не салютовали пушки — потому что это были не военные корабли. Но все те, кто стоял в этот момент на берегу и наблюдал за их отплытием, желали про себя конвою удачного плавания и возносили молитвы за его благополучное возвращение». Тридцать пять торговых кораблей, у которых трюмы были забиты боеприпасами и амуницией, а палубы прогибались под тяжестью танков, артиллерийских орудий и запакованных в контейнеры самолетов, двинулись в сторону России. За ними шли три спасательных судна, из которых одно не вернулось, и два танкера, заполненных нефтью для эсминцев. В общей сложности этот груз стоил 700 миллионов долларов и состоял из 297 самолетов, 594 танков, 4246 грузовиков и артиллерийских тягачей, а также 156000 тонн боеприпасов и других военных грузов. Этого было достаточно, чтобы укомплектовать армию из пятидесяти дивизий — в том, разумеется, случае, если бы эти корабли дошли до русских портов²⁹.

В условиях плохой видимости корабли, выстроившись в две колонны, направились на север в обход Исландии и прошли через минные поля Датского пролива. Двадцать семь из тридцати пяти кораблей шли к Архангельску, и только восемь — все американские — должны были в конце путешествия отделиться от колонны и во главе с транспортом типа «Либерти» «Кристофер Ньюпорт» двинуться к Мурманску³⁰. Танкер «Грей Рэнджер» должен был двигаться вместе с караваном до порта назначения, в то время как танкеру «Алдерсдейл» предстояло 2 июля отделиться от конвоя и ждать у острова Ян-Майен идущий в западном направлении конвой QP-13.

Вскоре после того, как корабли выстроились в две колонны, конвой потерял свое первое судно: в густом тумане транспорт типа «Либерти» «Ричард Блэнд» налетел на скалы у побережья Исландии и распорол себе днище. Корабль оттранспортировали обратно в порт, но только после того, как он необдуманно подал по радио сигнал бедствия. У мыса Стромнесс караван перестроился в походный ордер, состоявший из девяти колонн, по четыре корабля в каждой. В таком порядке конвой двинулся в северо-западном направлении в сторону острова Ян-Майен. На этом участке пути конвой сопровождали три минных и три противолодочных тральщика, во главе которых шел тральщик «Хэлкион». Корабль эскорта под командой коммандера Бруми должен был присоединиться к конвою 30 июня во второй половине дня.

До сих пор в контакт с противником конвой не вступал, однако моряки многих пароходов и транспортов отдавали себе отчет в том, что их корабли для сопротивления врагу приспособлены плохо. Совокупная огневая мощь всего конвоя была велика, но отдельные корабли имели слабое вооружение и похвастать избытком снарядов, в особенности крупных калибров, не могли. В Исландии старший офицер КСШ «Мелвилл» — судна-депо, перевозившего в Хвал-фьорде припасы с берега на корабли — в частной беседе продемонстрировал офицерам военной охраны меморандум, в которой разрешалось при необходимости использовать для защиты корабля снаряды, предназначавшиеся для России. В воскресенье 28 июня энсин (мичман) Каррауэй обсудил вопрос нехватки боеприпасов с мастером и старшим офицером «Трубадура», после чего они решили вскрыть пломбы на одном из трех стоявших на палубе американских танков М-3 и выяснить, не подходит ли его 37-миллиметровая пушка для стрельбы по самолетам. Кроме того, они решили забраться в трюм и достать несколько ящиков бронебойных и трассирующих снарядов. Два человека из команды должны были научиться стрелять из танковой пушки. На следующий день офицеры сорвали пломбы на втором танке М-3 и подготовили к стрельбе его пушку. Все это, конечно, было против правил, но они решили, что русские предпочтут получить груз без пломб, нежели не получить его вовсе³¹.

В 5 утра[13] 29 июня конвой, шедший со средней скоростью 8 узлов в густом тумане, ограничивавшем видимость до 50 ярдов, наткнулся на мощное ледяное поле; четыре торговых судна получили серьезные повреждения. Американский транспорт «Эксфорд» передал на военные корабли радиограмму о том, что не может продолжать путь. Коммодор конвоя дал ему разрешение вернуться в порт. Из-за пробоины в носу танкер «Грей Рейнджер» не мог развивать более 8 узлов, поэтому было решено оставить его у острова Ян-Майен. Теперь вместо «Грей Рейнджера» следовать с конвоем до Архангельска должен был танкер «Алдерсдейл».

В 8 утра две тихоходные британские субмарины, которым было приказано сопровождать конвой, отошли от берегов Исландии в компании со своим базовым судном корветом «Дианелла» класса Флауэр. Двумя часами позже в Сейдис-фьорде коммандер Бруми собрал совещание командиров кораблей эскорта на борту флагманского крейсера «Лондон». Надо сказать, эскорт конвоя PQ-17 представлял собой довольно пестрое собрание разнотипных кораблей разного года постройки и был, что называется, слеплен на скорую руку. Коммандер Бруми жаловался на то, что офицеры эскорта никогда прежде не встречались друг с другом, опыта совместной работы не имели и подготовку для плавания в составе конвоя не проходили. Интересно, что в составе эскорта было одно судно, ходившее под флагом «свободной Франции», хотя и имевшее стопроцентно британский экипаж. Кроме того, в это пестрое собрание кораблей и судов входили два так называемых «крейсера ПВО», представлявшие собой переделанные для нужд противовоздушной обороны «банановозы», чьи палубы и мостики были заставлены многочисленными зенитными орудиями всех возможных калибров.

На совещании, которое созвал Бруми, выступил контр-адмирал Гамильтон, сообщивший офицерам некоторые конфиденциальные детали плана проводки конвоя. В частности, рассказал им о возможных маневрах линейного флота и крейсерской эскадры прикрытия. Именно на этом совещании Гамильтон сказал в открытую о возможном нападении на конвой крупных германских надводных кораблей, включая «Тирпиц»[14]³².

После того как эсминцы завершили многосложную процедуру заправки с одного из находившихся в Сейдис-фьорде танкера, корабли эскорта под командованием коммандера Бруми вышли в открытое море. Это произошло 29 июня в 3 часа 30 минут дня.

Когда корабли эскорта спешили к точке рандеву с конвоем, командующий флотом метрополии, находясь в Скапа-Флоу, разговаривал по телефону с Первым морским лордом. Товей и Паунд обсуждали вопрос о целесообразности посылки тяжелых крейсеров для прикрытия конвоя в Баренцево море к востоку от острова Медвежий, где крейсера могли стать легкой добычей германских подводных лодок и самолетов люфтваффе. Адмиралтейство считало, что крейсерское прикрытие необходимо — ведь в прибрежных водах Норвегии находились как минимум десять германских эсминцев. Товей однако в большей степени, нежели Адмиралтейство, опасался за судьбу крейсеров. Кроме того, как бы ни был велик эскорт непосредственной поддержки, находившийся под командованием коммандера Бруми, Товей все равно считал его недостаточным для прикрытия такого большого конвоя как PQ-17, особенно в благоприятствовавших противнику условиях. Паунд тем не менее на основании этих аргументов прервать проводку конвоя не решился³³.

По Товею, именно во время этого разговора Первый морской лорд впервые высказал мнение относительно возможного рассредоточения конвоя в случае большой опасности — имеется в виду вероятность атаки со стороны крупных сил германского флота. Подобная тактика при проводке конвоя считалась приемлемой; это был бы не первый раз, когда конвои в случае подобной угрозы рассредоточивались. Процедура рассредоточения правилами проводки конвоя предусматривалась, и в книге военно-морских кодов набор соответствующих сигналов имелся. Товей, по его словам, был категорически против подобной тактики, хотя Паунд в тот момент рассматривал это лишь как один из возможных вариантов развития событий.

В пять часов дня, поговорив по телефону с Паундом, адмирал Товей вывел из Скапа-Флоу линейные корабли «Дьюк оф Йорк» и «Вашингтон», которые сопровождал авианосец «Викториэс» — тот самый, чьи самолеты четыре месяца назад атаковали «Тирпиц». Вместе с этими тяжелыми кораблями в море вышли два крейсера и восемь эсминцев. Все они взяли курс на восток, имитируя участие в проводке «Группы X» — фальшивого конвоя, который вышел из Скапа-Флоу в тот же день. Он должен был изображать группу вторжения, двигавшуюся к югу Норвегии³⁴. В течение двух дней германские воздушные разведчики не появлялись ни над одним из конвоев. Было, однако, ясно, что долго водить за нос немцев, знавших о том, что PQ-17 в один из этих дней обязательно выйдет в море, союзникам не удастся.

Половина первой крейсерской эскадры в составе двух американских крейсеров была переведена из Хвал-фьорда в Сейдис-фьорд. По пути в Сейдис-фьорд американцы перехватили радиограмму из Мурманска, сообщавшую о том, что германская воздушная разведка засекла движущийся на запад конвой QP-13 на следующий день после того, как он вышел в море. Это должно было навести немцев на мысль, что долго ждать появления конвоя PQ-17 им не придется[15]. На следующий день, 30 июня, незадолго до полудня два американских крейсера и три эсминца входили в узкий канал, который вел в Сейдис-фьорд. Стоявшие на палубе американские моряки рассматривали возвышавшиеся по обеим сторонам канала огромные скалы. Потом их взгляду предстал порт. «Город, казалось, съехал в низину по струям окружавших его со всех сторон сотен водопадов, низвергавшихся с вершин гор» — так описал Сбербанке порт. Американские корабли вошли в гавань, обменявшись артиллерийскими салютами со стоявшими там английскими крейсерами «Норфолк» и «Лондон». Когда они встали на якорь, к ним подошли танкеры и стали перекачивать в их вместительные топливные цистерны нефть. Команды отправились в моторных лодках и катерах на берег, хотя, сказать по правде, смотреть там было особенно нечего. Более всего бросались в глаза черные свастики, которые негостеприимные исландцы намалевали на стенах некоторых домов.

Все офицеры крейсерской эскадры собрались на ланч на борту крейсера «Лондон». После того как ланч был съеден, контр-адмирал Гамильтон обратился к офицерам с напутственным словом, рассказав о системе сигнализации и тому подобных вещах. На «Вишите» с речью к команде обратился старший офицер, собрав моряков в пустом авиационном ангаре. Он сообщил им о предстоящих операциях крейсерской эскадры. Моряки слушали его с «мрачными, напряженными лицами».

После обеда капитан Хилл собрал офицеров в кают-компании, вывесив на месте киноэкрана огромную карту Баренцева моря. Он объявил, что они выйдут в море в 2 часа ночи и будут прикрывать конвой вплоть до 25° восточной долготы — самой дальней точки на востоке, которой когда-либо достигали крейсерские силы прикрытия. Потом он напомнил офицерам о важном военном значении конвоя PQ-17: «Груз, который мы сопровождаем, стоит около 700 миллионов долларов». Под конец он сказал, что, вероятнее всего, им придется вступить в бой с надводными кораблями немцев, но когда и где это произойдет, он не знает; но знает, что в критической ситуации всегда может положиться на опытность и умение своих офицеров. Он также подчеркнул, что на борту следует соблюдать строгую дисциплину, поскольку она важна как в бою, так и во время похода. Пока что поход проходит без осложнений, добавил он, так как, насколько ему известно, немцы до сих пор конвоя не обнаружили. Потом, как заметил лейтенант Фербэнкс, капитан Хилл облокотился на стол, окинул своих офицеров пристальным взглядом и улыбнулся: «Вы когда-нибудь думали о том, что я начинал служить в военно-морском флоте еще до того, как вы родились? — Он блеснул глазами и продолжил: — Всю свою жизнь я учился, тренировался и готовился к такому вот моменту в жизни. И он, похоже, настает! — Хилл вздохнул, покачал головой и, взмахнув рукой, прибавил: — Желаю вам всем удачи, джентльмены!»³⁵

Весь вечер военные капелланы принимали у моряков исповеди. Молодые матросы и офицеры с Библиями в руках дожидались своей очереди исповедаться, сидя у дверей офисов священнослужителей. В 2 часа ночи крейсерская эскадра Гамильтона под прикрытием эсминцев «Вэйнрайт», «Сомали» и «Рована» вышла из Сейдис-фьорда и двинулась в северо-восточном направлении со скоростью 18 узлов, чтобы занять свою позицию рядом с конвоем.

Теперь в открытом море находились все союзные корабли.

В комитете по обороне при Кабинете министров, в комнате Первого морского лорда в Адмиралтействе и за большим квадратным столом в зале слежения за субмаринами в «Цитадели» за Уайтхоллом люди склонились над морскими картами. По мере поступления информации они наносили на карты линии, тянувшиеся из шести различных точек на северном побережье Европы к Арктическому океану. Одна из линий — самая жирная — обозначала продвижение на 8-узловой скорости большого конвоя PQ-17, который четыре дня назад вышел из Хвал-фьорда; следующие две линии обозначали продвижение на северо-восток эскортных кораблей коммандера Бруми и крейсерской эскадры контр-адмирала Гамильтона, торопившихся согласно диспозиции занять свои места в походном ордере конвоя. Четвертая линия демонстрировала путь кораблей флота метрополии адмирала Товея, а пятая, которая, впрочем, довольно быстро обрывалась, — движение фальшивого конвоя «Группа X». Наконец, шестая линия обозначала путь конвоя QP-13, отошедшего от российского побережья и двигавшегося в западном направлении.

Если бы мы в это же самое время смогли перенестись в оперативные центры немцев в Киле, Нарвике, Кеми и Берлине, то заметили бы, что на аналогичных германских картах пока что нет никаких отметок — за исключением нескольких флажков в районе острова Ян-Майен, где крейсировали субмарины адмирала Шмундта из «Стаи ледяных дьяволов». До сих пор немцы не обнаружили никаких следов движения кораблей союзников.

30 июня в 3 часа 15 минут дня, когда затянутое туманом небо расчистилось, моряки с эскорта Бруми заметили суда конвоя; через полтора часа эсминцы Бруми охватили по периметру колонны каравана, которые, несмотря на плохую видимость, шли почти в идеальном порядке, строго выдерживая заданное расстояние между кораблями. Было довольно холодно.

Немцы начали подумывать о том, что конвой готовится выйти в море, несколько дней назад, когда радиообмен между стоявшими на якоре судами в Исландии неожиданно прекратился, в то время как в Мурманске он многократно усилился. Кроме того, они обратили внимание на то, что разведывательные полеты англичан над Тронхеймом, где стоял «Тирпиц», участились; равным образом они участились над всей территорией северной Норвегии. 28 июня и на следующий день в немецкие штабы стали поступать сведения от воздушной разведки люфтваффе об обнаружении кораблей английского флота за пределами территориальных вод Исландии. Плохие погодные условия не позволяли немцам провести основательную разведку водного пространства между Исландией и островом Ян-Майен, а также пространства Кольского залива и побережья у Мурманска. По этой причине они засекли двигавшийся на запад конвой QP-13 только 30 июня — когда он уже почти достиг острова Медвежий и находился в 180 милях от мыса Нордкап. Немцы решили предоставить возможность расправиться с QP-бомбардировочной авиации, а затаившиеся в фьордах надводные корабли использовать для уничтожения более ценной добычи — каравана PQ-17, который, как они были убеждены, уже отошел от побережья Исландии и двинулся в сторону России. По прошлому опыту они знали, что конвои серии PQ и QP встречаются и расходятся курсами к востоку от острова Ян-Майен. Эту точку ветераны союзнических конвоев называли «смертельным перекрестком»¹.

Таким образом, германские надводные корабли должны были оставаться на своих базах еще как минимум сутки. В первой половине дня 1 июля по телетайпу состоялся активный обмен мнениями между адмиралом Шмундтом и генерал-адмиралом Карлсом, в результате чего адмирал Шмундт получил «карт-бланш» на использование подводных лодок для операций против конвоя PQ-17 — до подхода надводных сил флота. В распоряжении Шмундта находились 10 субмарин, готовых атаковать корабли конвоя PQ-17, как только они подойдут к острову Ян-Майен[16]².

Адмирал Губерт Шмундт, изучавший положение вещей, находясь на борту своей плавучей штаб-квартиры, пришел к выводу, что необходимо приложить все усилия, чтобы его субмарины не отстали от конвоя, который уже так далеко продвинулся в восточном направлении⁷. В этой связи он отослал распоряжение подводным лодкам из своей «Стаи ледяных дьяволов». Оно гласило:

«Всем субмаринам, которые еще не вошли в контакт с неприятелем, двигаться на 50° со скоростью 10 узлов».

Погода в зоне действия субмарин все еще не благоприятствовала проведению торпедной атаки. Море было спокойное; ветра не наблюдалось. Хотя небо было затянуто облаками, а над водой стлался туман, он не был сплошным, и видимость местами превышала 15 миль. Командиры субмарин считали, что нападение в подобных условиях равносильно самоубийству, — прежде чем они успели бы выйти на дистанцию торпедного залпа, эсминцы атаковали бы их, заставили погрузиться, после чего забросали бы глубинными бомбами.

В середине дня командир U-408 капитан-лейтенант, фон Гиммен доложил, что, когда погода ненадолго улучшилась, он заметил конвой, но вынужден был погрузиться, так как его атаковали два эсминца. Рапорт фон Гиммена свидетельствовал, что в непосредственной близости от конвоя находятся как минимум две подводные лодки. Шмундт дал команду сообщившим ему о контакте с врагом субмаринам и двум другим следовать за конвоем; остальные должны были двигаться наперехват и встретить конвой между островами Ян-Майен и Медвежий. Одиннадцатая приписанная к «Ледяной стае» подводная лодка вышла на короткий контакт со Шмундтом и сообщила, что проходит широту 67° и движется в сторону Баренцева моря. В четверть восьмого вечера Шмундт вышел с этой подводной лодкой (U-703 капитан-лейтенанта Бельфельда) на связь, чтобы удостовериться, что она тоже идет на полной скорости к месту рандеву.

Теперь адмирал знал примерное расположение всех своих лодок и в 9 часов вечера передал общий для всех приказ:

«В соответствии с сообщением службы радиоперехвата и доклада Рехе PQ-17 в 4 часа вечера находился в пункте АВ.7166. Курс, предположительно, северо-восточный. Скорость — 9 узлов.

Рехе, фон Гиммену, Тейхерту — следовать за конвоем.

Тимму, Ла Бауме, Гёльницу, Бохманну, Бранденбургу и Марксу: выйти к 2 часам дня 2 июля на линию патрулирования между пунктами АВ.5155 и АВ.5515».

К этому времени немецкие разведывательные самолеты потеряли из виду конвой QP, двигавшийся на запад. Через два часа после того, как Шмундт отдал своим субмаринам приказ, он просчитал, что конвой QP-13 будет пересекать их зону патрулирования в самое ближайшее время. Шмундт снова связался со своими подводными лодками и велел его пропустить. «Запомните, ваша цель — PQ-17».

Подобно немцам, британская радиоразведка также обладала широкой сетью приемопередающих и пеленгующих станций. При Адмиралтействе также работала криптографическая секция, читавшая отдельные немецкие радиосообщения (в том числе определенной степени секретности). Некоторые сигналы даже не требовалось расшифровывать — об их содержании говорила стандартная форма. К примеру, к числу таких радиограмм относились сообщения подводных лодок об обнаружении противника. В 6.30 вечера контр-адмирал Гамильтон получил сообщение из Уайтхолла о том, что вражеские субмарины засекли PQ-17, сообщили своим штабам о его местонахождении и теперь концентрируются на пути его следования на востоке⁸.

В это время флот адмирала Товея крейсировал на северо-востоке от Исландии, двигаясь попеременно то на северо-запад, то одерживая южнее⁹. В 6 часов вечера, когда часть эсминцев вернулась в Сейдис-фьорд, чтобы заправиться, с линкоров заметили дальний немецкий воздушный разведчик; вскоре после этого, присоединив к флоту заправившиеся эсминцы, командующий велел кораблям двигаться северо-восточным курсом и занять позиции к югу от того места, где пролегал путь конвоя.

Немцы впервые увидели англо-американский флот, составлявший дальнее прикрытие PQ-17. Пилоты разведчика «Фокке-Вульф-200» немедленно радировали германскому северо-западному авиационному командованию в Тронхейм об обнаружении мощной неприятельской эскадры; авиаторы с некоторой задержкой передали эти сведения морякам¹⁰. Согласно сведениям авиаторов, союзный флот насчитывал три линкора, авианосец, шесть крейсеров, шесть эсминцев, три противолодочных корвета и находился в 120 милях от побережья Исландии — другими словами, в трехстах милях от того места, где немцы видели конвой в последний раз, — и крейсировал со скоростью в 10–15 узлов в юго-западном направлении. Так как погода ухудшилась, самолет-разведчик в 9 часов вечера потерял флот из виду. Как видим, летчики допустили в своем рапорте ряд ошибок, но в общем указали диспозицию эскадры правильно. По мнению немцев, подобная удаленность от конвоя свидетельствовала, что эскадра должна обеспечивать не только дальнее прикрытие конвоя, но и следить за тем, чтобы «карманные линкоры» «Шеер» и «Лютцов» не вырвались на просторы Атлантики. Генерал-адмирал Карлс заключил, что «британцы придерживаются обычной в таких случаях тактики»¹¹.

В тот момент не было ничего, что могло бы задержать развитие первой фазы операции «Рыцарский удар» — переход германских надводных кораблей на передовые базы. 1 — й линейной группе из Тронхейма было приказано находиться в трехчасовой готовности к отплытию. К 9 часам утра 2 июля две субмарины из четырех подводных лодок адмирала Шмундта, следовавших за конвоем, продолжали находиться в зоне визуального контакта с его порядками. Остальные шесть спешили занять свое место согласно данной им адмиралом Шмундтом диспозиции. Для запланированного германским флотом удара надводных сил было чрезвычайно важно, чтобы конвой постоянно находился в поле зрения немцев.

Обнаружение конвоя PQ-17 было главной темой дискуссии на проводившемся утром 2 июля совещании представителей военно-морских сил в Берлине, которое созвал гросс-адмирал Рёдер. Германский морской штаб пришел к выводу, что союзники намеренно оттягивали отправку конвоев — как восточного, так и западного — до начала сезона туманов в июле. И вот июль наступил. Немцы, естественно, задавались вопросом, как это может отразиться на их шансах на успех?

«В плане погодных условий мы находимся в худшем положении по сравнению с июнем (вывод представителей Германского морского штаба). Но даже в этом случае мы не отказываемся от планов нанесения мощного удара с использованием надводных сил. В этой связи представляется целесообразным перевод двух линейных групп на северные передовые базы, даже несмотря на то, что план действий дальних сил прикрытия союзников до конца не выяснен. Впрочем, мы надеемся получить исчерпывающие сведения по этому вопросу в самое ближайшее время»¹².

Рёдер обратился к командованию морской группы «Норд» в Киле с тем, чтобы там поторопились с изданием соответствующих приказов. Кодированная радиограмма была отослана примерно в час дня. Тронхеймская группа («Тирпиц» и «Хиппер») должна была выйти в море 8 часов вечера; группа из Нарвика, имевшая в своем составе «Шеер» и «Лютцов», должна была выбрать якоря четырьмя часами позже. Рёдер обязал также штаб морской группы «Норд» снабжать новейшей информацией о ходе операции постоянного представителя Рёдера в ставке Гитлера в Восточной Пруссии адмирала Кранке, чтобы тот имел возможность дать фюреру исчерпывающий ответ о перемещениях союзных сил и ответных действиях немцев, если бы Гитлер поднял этот вопрос.

К тому времени адмирал Губерт Шмундт получил, наконец, сильно запоздавший рапорт военно-воздушных сил об обнаружении каравана днем 1 июля, а также рапорт капитан-лейтенанта Тейхерта о составе эскорта и численности кораблей конвоя. Несколько позже Тейхерт снова вышел на связь и сообщил, что конвой следует в северо-восточном направлении на скорости в 7 узлов и что поверхность моря по-прежнему частично затянута туманом. Потом он сказал, что его атакуют эсминцы конвоя, и ушел на погружение. Так как видимость составляла всего 500 ярдов, следовавшему за конвоем капитан-лейтенанту Рехе вести за ним наблюдение через перископ было трудно; поэтому в этом вопросе он полагался почти исключительно на данные своего гидроакустика. Шмундт испугался, что при сложившихся обстоятельствах его субмарины потеряют конвой из виду, и потребовал от представителей ВВС резко увеличить количество разведывательных полетов в первой половине дня 2 июля. Пилоты люфтваффе снова засекли конвой около двух дня; по их мнению, он состоял из 38 торговых кораблей и 10 эсминцев сопровождения, которые следовали курсом на север. Через девять минут после этого Бруми радировал в Лондон о появлении над конвоем немецкого разведывательного самолета[18].

Несмотря на точность, с какой немецкие ВВС и подводные лодки определяли положение конвоев QP-13 и PQ-17, засечь положение тяжелых кораблей союзников после того, как «Фокке-Вульф-200» впервые обнаружил их с воздуха 1 июля, ни немецким подводным лодкам, ни разведывательным самолетам не удавалось¹³. Однако свежая информация о продвижении конвоя PQ-17 поступала в Киль чуть ли не каждый час¹⁴. Субмарина U-456 капитан-лейтенанта Тейхерта упорно шла за конвоем, регулярно сообщая о его положении, курсе и скорости хода; в 2.30 дня U-457 капитан-лейтенанта Бранденбурга тоже обнаружила торговые суда конвоя. Сразу же после трех дня субмарина U-255 выпустила по эскорту две торпеды, вынудив американский транспорт «Биллингхэм» сделать резкий поворот вправо на 45¹. По счастью, торпеды повреждений кораблю не нанесли[19]¹⁵. Противолодочные корабли стали сбрасывать глубинные бомбы, и грохот их взрывов не давал покоя подводникам до конца дня. Патрулировавшие далее на востоке подлодки также демонстрировали активность. Так, U-88 радировала на базу, что ведет преследование конвоя QP-13, но вынуждена уйти на глубину из-за угрозы атаки со стороны собственной авиации, появившейся в это время над конвоем. Когда подлодка снова вынырнула на поверхность, подводники обнаружили, что конвой уже ушел. Адмирал Шмундт по радио им сказал, чтобы они забыли про QP и шли наперехват PQ-17. При следующем радиообмене он снова обратился к командирам всех подводных лодок, потребовав от них оставить конвой QP в покое. «Ваша цель, — повторил он, — конвой PQ-17. Его необходимо уничтожить полностью». До сих пор, однако, ни один из кораблей конвоя еще не был потоплен.

Большую часть дня 2 июля Нордкап окутывал густой туман, так что базировавшаяся на мысе германская авиации испытывала затруднения со взлетом и посадкой. Из всех аэродромов действовала только база на Киркенесе, где оперировала эскадрилья I./ 406, имевшая на вооружении поплавковые торпедоносцы-бомбардировщики «Хейнкель-115». Штаб 5-й воздушной армии в Осло и оперативный штаб в Кеми считали, что, пока погода не улучшится, для атаки на конвой следует задействовать именно это подразделение¹⁶. В 2.38 дня адмирал Шмундт передал по радио на свои подводные лодки результаты авиаразведки и рассказал о запланированной летчиками атаке на конвой силами семи Хе-115. Через полчаса он вышел на контакт с подводной лодкой капитан-лейтенанта Тейхерта, приказал ему следовать за конвоем и наводить на него по радио самолеты эскадрильи I. /406.

В радиорубке на крейсере «Лондон» отлично слышали переговоры немецкого разведывательного самолета с базой. Немцы передавали серии кодированных сигналов, начинавшихся с литеры «А» — то есть давали координаты конвоя. Поэтому контр-адмирал Гамильтон нисколько не удивился, когда получил радиограмму из Адмиралтейства, где говорилось, что немцы собираются нанести по конвою удар примерно в 9 часов вечера «силами торпедно-бомбардировочной эскадрильи». После этого Гамильтон отправил к конвою американский эсминец «Рован», чтобы предупредить коммандера Бруми о готовящемся воздушном нападении. Эсминец, кроме того, должен был заправиться с танкера «Алдерсдейл» и остаться при конвое для усиления прикрытия. В тот же день Гамильтону пришла новая радиограмма из Лондона, где говорилось о невозможности аэрофотосъемки немецких морских баз из-за дурной погоды¹⁷. Впрочем, немецкие корабли в любом случае продолжали стоять на якорях. Между тем над кораблями конвоя PQ-17 и союзническими крейсерами на высоте менее двухсот футов нависли облака — это была идеальная погода для атаки со стороны низколетящих торпедоносцев.

Немецкие моряки весьма ревниво следили за тем интересом, который проявляли ВВС к использованию во время налетов торпед, так как считали торпедное оружие прерогативой флота. Когда в начале войны было принято решение о создании эскадрилий торпедоносцев, специальных воздушных торпед на вооружении и в серийном производстве не было, а испытания опытных образцов долгое время заканчивались неудачей. Морские штабы старались к информации о новых разработках морского торпедного оружия авиаторов не допускать и своим опытом в этой области с люфтваффе не делились. Более того, моряки противились попыткам авиаторов заказать воздушные торпеды у частных фирм — разработчиков оружия. Только в январе 1942 года Геринг добился права на создание собственной экспериментальной базы авиационного торпедного оружия, как, равным образом, тренировочных центров по его применению. К концу апреля 1942 года воздушными торпедами были вооружены не только Хе-115 так называемого Берегового командования, но и 12 самолетов Хе-111 из авиагруппы КГ-26, базировавшихся на вновь созданных аэродромах в Банаке и Бардуфоссе в северной Норвегии. К тому времени, когда конвой PQ-17 вышел в море, Береговое командование располагало 15 поплавковыми торпедоносцами Хе-115 и 42 торпедоносцами типа Хе-111 из авиагруппы КГ-26¹⁸.

В 12.20 дня 2 июля немецкий разведывательный самолет «Блом & Фосс-138» завис над конвоем. Через час или полтора к нему присоединились еще два самолета. Сквозь мощную оптику морских биноклей можно было заметить, что это не разведчики, а торпедоносцы. Эти три самолета кружили над конвоем примерно час, правда, стараясь держаться на почтительном расстоянии от зенитных орудий кораблей союзников. Через некоторое время командир субмарины U-456 капитан-лейтенант Тейхерт радировал в Нарвик, что корабли конвоя начинают поднимать аэростаты воздушного заграждения⁶. Зенитчики находились при орудиях и в ожидании воздушного нападения два часа всматривались до рези в глазах в силуэты самолетов над головой. Коммандер Бруми, чей радист перехватил сигналы с круживших над конвоем самолетов, передал на другие корабли сообщение о том, что немецкие пилоты, скорее всего, занимаются наведением на караван новой группы торпедоносцев. Разведка боем началась после шести тридцати вечера, когда два висевших над караваном торпедоносца неожиданно пошли на снижение и, находясь на высоте нескольких футов над поверхностью воды, устремились в атаку на корабли. Завыли сирены боевой тревоги.

6.36 вечера. Зенитчики открыли огонь. От самолета отделилась торпеда.

6.40 вечера. Руль на 105°.

6.47 вечера. Сообщение с «Кеппела»: торпеды приближаются к конвою.

6.50 вечера. «Красный» на 160°. Два самолета. Руль на 100°.

6.51 вечера. «Красный» на 90°. Самолет приближается. «Зеленый» на 140°.

6.52 вечера. «Кеппел» открыл огонь по головному самолету¹⁹.

Атака прекратилась так же неожиданно, как началась. Оба торпедоносца «скрылись в густом тумане»²⁰. Следовало однако иметь в виду то обстоятельство, что самолеты, начав атаку, возможно, пытались отвлечь внимание моряков от следовавших за конвоем субмарин. Но в 6.56 вечера «Лимингтон» уже предупреждал по радио о новом нападении: «Вражеские самолеты выходят в атаку на 160°»⁵.

На этот раз в атаке принимали участие не менее семи торпедоносцев, которые надвигались на конвой с правого борта. Четыре самолета отделились от прочих, снизились чуть ли не до поверхности моря и открыли огонь из пулеметов; корабли конвоя, отчаянно паля из зенитных автоматов, отгородились от самолетов огневой завесой. Один самолет, как казалось, устремился к русскому танкеру «Азербайджан». Три спасательных корабля, двигавшиеся в тылу конвоя — «Ратхлин», «Заафаран» и «Замалек», — также засверкали от вспышек выстрелов. Один из снарядов 4-дюймовой пушки с «Заафарана» взорвался прямо под носом у атакующего самолета²¹. «Замалек» угодил под длинную очередь с подбитого торпедоносца; пули вдребезги разнесли стекла его рулевой рубки и ранили трех морских артиллеристов — стрелка зенитного автомата «Бофорс» и двух стрелков с зенитной установки в центре судна. У стрелка «Бофорса» осколком был выбит глаз. Хирург-лейтенант Маккаллум — корабельный врач — и страдавший от морской болезни санитар вынесли артиллеристов с палубы и отнесли в госпиталь, находившийся в одном из переоборудованных трюмов. Там они стали готовить раненых к операции, чтобы приступить к делу сразу же после того, как окончится налет²².

Самолеты Хе-115 были очень прочными машинами и выдерживали множество попаданий. Офицер с одного из американских транспортов впоследствии заметил: «Казалось, наши пулеметы 50-го калибра почти не причиняли этим самолетам вреда. Мы видели, как пули дырявили их обшивку, но они продолжали лететь»²³. Только один из торпедоносцев получил смертельную рану — возможно, от разорвавшегося у него под носом тяжелого снаряда с «Заафарана». Самолет, пилотируемый командиром немецкой эскадрильи, выдерживал множество попаданий из зенитных автоматов, пролетая между двумя рядами поливавших его свинцом кораблей. Но потом он начал терять высоту и неожиданно для всех зарылся носом в волны — на виду у сотен моряков с конвоя.

Жаждавшие крови военные корабли из эскорта Бруми устремились к рухнувшему в воду самолету. Коммандер Бруми просигналил на эсминец класса «Хант» «Уилтон»: «Германский самолет сбит и упал в воду. Срочно выясните, что там происходит!»⁵ Офицеры эсминца наблюдали сквозь бинокли за тем, как люди с Хе-115 вылезали из кабины на крыло и спускали в воду оранжевый надувной плотик. Многие моряки с кораблей конвоя впервые видели врагов во плоти. Надо сказать, положение их было отчаянным: со всех сторон к ним спешили корабли охранения, наводя на них свои пушки.

А потом произошло такое, о чем моряки конвоя до сих пор вспоминают с изумлением, недоверчиво покачивая головами. Второй «хейнкель» опустил нос и стал быстро терять высоту. Было очевидно, что он хочет совершить посадку рядом со своим поверженным собратом прямо на пути эсминцев охранения. Командир «Уилтона» лейтенант Адриан Нортей повернулся к своему артиллерийскому офицеру и спросил, не желает ли он немного пострелять. «Противно, конечно, палить по людям, оказавшимся в затруднительном положении, но если мы позволим им удрать, завтра они снова атакуют конвой и, возможно, потопят наши корабли. Так что извольте открыть огонь!» Эсминец начал стрелять из главного калибра по поверженному самолету врага, двигаясь в его сторону на полном ходу. Снаряды взрывались вокруг подбитого самолета, поднимая вверх фонтаны воды. Приближавшийся с противоположной стороны второй эсминец тоже открыл огонь.

«Хейнкель» опустился на воду и помчался на поплавках по направлению к оранжевому плотику. Когда он остановился рядом с плотом среди взметавшихся к небу столбов воды, три пилота с разбитого торпедоносца в мгновение ока вскарабкались на борт самолета, где сидели их товарищи по оружию. Потом его пилот дал полный газ; торпедоносец некоторое время бежал по морю, потом отделился от поверхности воды, взмыл в воздух и исчез в облаках.

Все произошло очень быстро. Чтобы сесть на воду, подобрать своих коллег и снова подняться в воздух, немцам потребовалось всего несколько минут. «Уилтон» прекратил огонь. Люди с эсминца разочарованно вздохнули — так бывает с охотниками, упустившими верную добычу. Потом «Уилтон» отвернул и снова занял свое место в походном ордере. Разбитый самолет и пустой плотик безжизненно болтались на свинцовых волнах. Как бы то ни было, первое столкновение между немцами и конвоем PQ-17 завершилось в пользу последнего: немцы потеряли торпедоносец, не сумев поразить ни одного корабля союзников. Субмаринам также не удалось прорваться к конвою сквозь цепочку кораблей эскорта. Когда гул моторов торпедоносцев затих, зенитчики принялись собирать засыпавшие мостики и палубы драгоценные латунные гильзы. Суда конвоя снова построились в походный ордер и пошли прежним курсом. Однако над головами у моряков продолжал висеть немецкий самолет-разведчик.

В тот же вечер обе линейные группы вышли из Тронхейма и Нарвика и перебрались на передовые базы в Вест-фьорде и Альтен-фьорде. Ровно через полчаса после того, как немцы спасли своих авиаторов с подбитого самолета, «Тирпиц» двинулся на свою передовую базу. Немцы использовали для передвижения узкие, хорошо охраняемые каналы между фьордами и прибрежными островами²⁴. «Тирпиц», «Адмирал Хиппер» и сопровождавшие их эсминцы пробирались в густом тумане сквозь извилистый проход Нёрёй Зунд. При этом они не воспользовались услугами буксиров, что говорит о высоких достоинствах капитана Топпа как флотоводца.

В полпервого ночи начали поднимать якоря корабли в Нарвике. Туман все сгущался и почти полностью скрыл от взглядов пролив Тьельд Зунд²⁵. Без четверти три, когда флагман эскадры адмирала Кумметца «Лютцов» проходил самое узкое место канала, острые донные камни прорезали ему корпус, в результате чего несколько водонепроницаемых секций оказались затопленными. Многие моряки считают, что если судно меняет название, то оно обречено на неудачи; так что поклонники морских суеверий могли торжествовать: с «Лютцовым» имел место именно такой случай. Этот «карманный линкор» при спуске на воду был окрещен «Дойчланд», однако по прошествии некоторого времени Гитлер решил, что потеря корабля с таким названием может оказать на флот тяжелое психологическое воздействие[20]²⁶. По этой причине корабль был переименован в «Лютцов»; как видим, его судьба сложилась не лучшим образом, так как он повредил днище и участвовать в операции «Рыцарский удар» не мог. Адмирал Кумметц перенес свой флаг на «Шеер», что же касается несчастливого «Лютцова», то его отвели назад в залив Боген-Бей в Нарвике.

С тронхеймской группой судьба обошлась лучше — но не намного. Когда корабли входили в узости Вест-фьорда, сопровождавшие «Тирпиц» три эсминца один за другим налетели на прибрежные камни и повредили гребные винты, так что от участия в операции их тоже пришлось отстранить. Но «Тирпицу» и «Хипперу», шедшим точно по центру канала, удалось преодолеть узкие проходы без повреждений. Интересно, что по этим каналам десятилетиями без страха ходили норвежские почтовые суда и даже норвежские военные корабли береговой обороны, но они, разумеется, такой глубокой осадки, как немецкие океанские эсминцы, не имели — это не говоря уже о такой гигантской плавучей крепости, как «Тирпиц».

У адмирала Шнивинда, германского командующего надводным флотом, державшего свой флаг на «Тирпице», отсутствие условного сигнала на выход в море вызывало сильнейшее раздражение. Не имея представления об оживленном обмене телефонограммами между Килем и Берлином, а также между Берлином и штаб-квартирой Гитлера, он никак не мог взять в толк, почему оттягивается начало атаки на конвой. Обе линейные группы уже бросили якоря и отстаивались на своих передовых базах: «Тирпиц» и «Хиппер» в Вест-фьорде, а «Шеер» и эсминцы — в Альтен-фьорде⁴¹. Все эсминцы сопровождения прошли дозаправку.

В пять часов вечера самолет, поднявшийся с борта «Тирпица», приземлился в Нарвике. Его пилот привез с собой три радиограммы, которые Шнивинд хотел отправить на корабли линейного флота и в Киль, воспользовавшись радиостанцией штаб-квартиры адмирала Шмундта. Прочитав первую радиограмму, Шмундт оторопел: адмирал Шнивинд собирался начать операцию «Рыцарский удар» на следующий день в 10 часов утра. По этому поводу Шмундт писал:

«Совершенно очевидно, что флот допустил ошибку, так как морская группа „Норд“ кодированного приказа о начале атаки не передавала».

Шмундт, естественно, ничего о намерениях Шнивинда на другие корабли линейного флота сообщать не стал. Зато сообщил о них по телетайпу генерал-адмиралу Карлсу. Кроме того, он переслал Карлсу две другие радиограммы Шнивинда. В одной из них Шнивинд просил сообщить ему о перемещениях противника, а во второй — информировал о повреждениях, полученных его эсминцами «Ридель», «Галстер» и «Лоди». Карлс одобрил действия Шмундта и пообещал сразу же поставить его в известность, как только появится хоть какая-то ясность относительно времени начала атаки.

Адмиралу Шнивинду было отправлено следующее сообщение: «Ждите возвращения своего самолета».

Несмотря на это, Шнивинд стал выбирать якоря. В 6.00 вечера «Тирпиц» и сопровождавшие его суда вышли из Вест-фьорда в море.

Для германского морского командования делом первостепенной важности было выяснить дальнейшие намерения союзников, чтобы знать, когда выводить в море свой линейный флот. Адмирал Карлс обратился в штаб 5-й воздушной армии с тем, чтобы авиаторы увеличили количество разведывательных полетов над морем и исследовали подозрительные квадраты — те, где, по словам вылетавших ранее на разведку летчиков, были обнаружены крупные надводные корабли союзников. Карлс рассчитывал получить от летчиков новую информацию по интересовавшему его вопросу во время дополнительных вылетов в 5.00 и в 9.00 утра 4 июля¹. В середине утра 4 июля, однако, выяснилось, что воздушная разведка не смогла найти конвой; равным образом флот не получил никаких известий относительно замеченных ранее крупных военных кораблей противника — фактически, эскадры контр-адмирала Гамильтона. По этой причине германский линейный флот продолжал отстаиваться в Альтен-фьорде.

Конвой был обнаружен авиационной разведкой только около половины восьмого утра. По словам пилотов, он двигался на восток «пятью колоннами по семи кораблей в каждой» и обладал сильным эскортом из эсминцев и корветов.

Немцы удивлялись тому, что в составе эскорта находился какой-то «странный биплан». Это был «Валрус» с эскадры Гамильтона, который шел на буксире за одним из тральщиков конвоя. Адмирал Шмунд считал, что, пока немецкие линейные силы стоят на якоре, его субмарины должны использовать эту ситуацию к своему преимуществу. В 11.20 утра он обратился из Нарвика по радио ко всем подлодкам из своей «Стаи ледяных дьяволов»:

«В оперативной зоне нет ни одного нашего надводного корабля. Местонахождение тяжелых кораблей неприятельского флота в настоящее время неизвестно. Помните, это ваша цель номер один. Но пока они не появились в вашем квадрате, продолжайте следовать за конвоем»².

Нет сомнений, что крейсера из эскадры Гамильтона находились вблизи опасной зоны. Между тем в основе передвижений эскадры Гамильтона лежали инструкции Адмиралтейства недельной давности, требовавшие от крейсеров нахождения в скрытной по отношению к конвою позиции, а по достижении 25° восточной долготы отвернуть и следовать в западном направлении. До 25-го меридиана крейсерам оставалось идти совсем немного. Через двадцать минут после того, как Шмундт обозначил тяжелые корабли как цель номер один, Гамильтон решил, что наступила пора снова продемонстрировать свою эскадру немцам. Он изменил курс и пошел на сближение с конвоем. Не прошло и часа, как в небе над крейсерами снова завис немецкий самолет-разведчик.

Гамильтон, исходя из несколько подправленного с благословения Адмиралтейства курса конвоя, рассчитывал настичь караван минут через тридцать, однако, как выяснилось, Бруми пошел южнее, чем от него ожидалось, — другими словами, находился ближе миль на тридцать к побережью и к расположенным на нем немецким аэродромам. В этой связи Гамильтону понадобилось не менее полутора часов, чтобы разыскать караван. К тому времени, когда Гамильтон увидел на горизонте его мачты, караван находился уже на 24° восточной долготы. Гамильтон построил свои крейсера и эсминцы во главе конвоя и пошел противолодочным зигзагом на удалении 20 миль от транспортов³. «Видеть крейсера, которые шли впереди нас, — записал офицер корвета в своем дневнике, — было для нас немалым моральным подспорьем»⁴.

Тяжелые корабли адмирала Товея в это время шли в восточном направлении значительно севернее конвоя, стараясь выдерживать безопасное расстояние от норвежских береговых аэродромов. На эскадре каждую минуту ожидали известия о выходе в море немецких линейных сил.

В 10.30 утра 4 июля, примерно в то время, когда линкор «Тирпиц» бросал якорь в Альтен-фьорде, а капитан Аллен отвечал на вопросы адмирала Паунда в Лондоне, Германский морской штаб проинформировал адмирала Кранке — постоянного представителя Рёдера в ставке фюрера — и оперативный штаб верховного командования о том, что присутствие рядом с конвоем PQ-17 тяжелых кораблей союзников мешает осуществлению плана «Рыцарский удар». По мнению Морского штаба, такое положение будет продолжаться до тех пор, пока германские субмарины и военно-воздушные силы не выведут эти корабли из строя¹⁰. Между тем конвой продолжал следовать курсом на восток, преследуемый немецкими воздушными разведчиками и подводными лодками.

В эти утренние часы адмирал Шмундт сообщил Морскому штабу в Берлине, что его подводная лодка U-457 потопила первый транспорт из конвоя PQ-17 — «Кристофер Ньюпорт». Шмундт, правда, не упомянул, что этот американский транспорт первоначально был поврежден сброшенной с самолета торпедой и оставлен командой задолго до атаки подводников.

Выполняя пожелания адмирала Карлса, немецкие военно-воздушные силы продолжали вести активное наблюдение за водами к западу от Норвегии, добираясь до широт мыса Норд и Альтен-фьорда (71° северной широты), но никаких следов присутствия в этих водах неприятельских кораблей не обнаружили. Но территории севернее указанной широты воздушная разведка вниманием не баловала. В военных дневниках морской группы «Норд» по этому поводу было сказано следующее:

«Поверхность в квадрате, где летчики обнаружили авианосное соединение союзников, была тщательно обследована, но никаких следов нахождения в этих водах тяжелых кораблей союзников найдено не было. Существует вероятность, что указанное соединение проследовало к северу и находится где-то на 71° северной широты. Подобная дислокация сил союзников не позволяет нам в настоящее время приступить к осуществлению операции „Рыцарский удар“»¹¹.

Проинформировав о настоящем положении вещей Германский морской штаб, командование группы «Норд», чтобы подсластить пилюлю, сообщило, что обе линейные группы готовы выйти в море через три часа после получения приказа о начале атаки.

В полдень пилот немецкого самолета-разведчика обнаружил корабли Гамильтона — и совершенно правильно идентифицировал эту группу тяжелых кораблей как эскадру, состоявшую из четырех крейсеров и трех эсминцев, хотя и допустил ряд ошибок, устанавливая национальную принадлежность судов. О линейных кораблях летчик не сказал ни слова. В Германском морском штабе сразу решили, что это корабли крейсерского прикрытия конвоя. Какое-то время на немецком линейном флоте царило оживление: все ожидали скорого приказа на выход в море. Но потом комедия ошибок началась снова. В 1.27 дня U-457 заметила шедшие на восток корабли Гамильтона, а получасом позже капитан-лейтенант Бранденбург идентифицировал их как «линкор, два крейсера и три эсминца». Шмундт передал эти сведения командованию группы «Норд». Таким образом слухи о мифическом линкоре снова получили распространение².

И это еще не все. Хотя немцам до сих пор не удалось засечь ни одного авианосца, немецкие разведывательные самолеты сообщили о «двух неизвестных торпедоносцах», шедших в восточном направлении вблизи конвоя в 6.30 вечера. Германский морской штаб, естественно, заподозрил неладное и некоторое время пребывал в уверенности, что на небольшом, сравнительно, удалении от каравана находится неприятельский авианосец с базирующимися у него на борту торпедоносцами. На самом же деле этими так называемыми «торпедоносцами» были вооруженные глубинными бомбами гидропланы с «Вишиты», которые в соответствии с приказом Гамильтона отпугивали от конвоя немецкие подводные лодки.

Пока германские военно-морские силы выжидали, германская авиация начала действовать.

Немецкие летчики не могли больше оттягивать начало большого налета на конвой, хотя и осознавали, что из-за непогоды объединенная операция торпедоносцев и бомбардировщиков могла и сорваться. Штаб 5-й воздушной армии пришел к выводу, что, пока моряки будут решать, использовать им надводные корабли против конвоя или нет, пилоты успеют осуществить массированную атаку против транспортных кораблей противника, тем более что они могли в любой момент выйти из зоны действия германской авиации¹².

Утром экипажи трех эскадрилий торпедоносцев Хе-111, базировавшихся на аэродроме Бардуфосс, прошли стандартный предполетный инструктаж. Хе-111 были хорошо знакомы жителям Лондона, так как именно эти самолеты являлись основной «рабочей лошадкой» люфтваффе при проведении воздушного наступления на Англию в 1940 году. Ныне, переделанные из бомбардировщиков в торпедоносцы, эти самолеты должны были нанести по конвою торпедный удар, двигаясь в нескольких футах над поверхностью воды — это облегчало прицеливание и позволяло уклоняться от огня корабельной зенитной артиллерии.

Экипажам торпедоносцев Хе-111 сообщили, что конвой насчитывает 38 кораблей, которые разделены на колонны, двигающиеся параллельно друг другу. Спереди, в тылу и по бокам транспортов следуют суда эскорта — эсминцы, корветы и тральщики. Крейсерское прикрытие, состоящее из двух британских и двух американских кораблей, идет на расстоянии пары десятков миль к западу. Половина самолетов должна была наносить удар по конвою с правого борта, а другая половина — с тыла. Бомбардировщики Ю-88 из авиагруппы КГ-30 под командой майора Эриха Бледорна согласно плану предваряли нападение торпедоносцев бомбовым ударом с высоты. Эта тактика была разработана для отвлечения внимания зенитчиков от низколетящих «хейнкелей». Группа КГ-30 также предоставляла один Ю-88 в качестве лидера, вокруг которого должны были сплотиться самолеты перед атакой[28]¹³. В начале вечера «хейнкели» поднялись с аэродрома Бардуфосс и направились на север, оставляя под крылом просторы Арктического океана.

Когда они пропали из виду, германская приемопередающая станция перехватила радиограмму союзников, предупреждавшую корабли конвоя о начале воздушного нападения. Впрочем, это предупреждение не относилось к только что поднявшимся в воздух торпедоносцам, но касалось выходивших в этот момент в атаку гидросамолетов Хе-115 из эскадрильи 906, приписанной к Германскому береговому командованию. Как только Хе-115 появились на горизонте — примерно без четверти пять, — они были замечены с тральщика охранения. Коммандер Бруми, получив сигнал об атаке, немедленно радировал на корабли эскорта: «Двигаться к конвою на максимальной скорости, чтобы совместным сосредоточенным огнем отразить налет». Через три минуты на кораблях эскорта взвыли сирены воздушной тревоги. Коммодор конвоя велел морякам торговых судов занять места у зенитных установок и подготовиться к решительным действиям. На мачтах кораблей эскорта пополз вверх сигнальный флаг «Q», что означало: «воздушное нападение неминуемо». Корабли эскорта, следовавшие на удалении 3000 ярдов от конвоя, сблизились с торговыми судами на дистанцию до 1000 ярдов.

В течение двух следующих часов немецкие гидропланы кружили над конвоем, заходя на него с разных направлений. Немцы старались выйти на дистанцию торпедной атаки и, посредством постоянного маневрирования, сбить зенитчиков конвоя с прицела. Однако зенитчики с эскорта Бруми были на высоте и отогнали гидропланы немцев. Некоторые из них, чтобы облегчить свои самолеты, сбросили торпеды на значительном расстоянии от кораблей. Потом в течение часа или двух моряки с конвоя слышали над головой завывание авиационных моторов. Примерно в 8.30 вечера густую облачность пронизали три бомбы, упавшие в 150 ярдах от левого борта американского эсминца «Вэйнрайт», двигавшегося к танкеру «Алдерсдейл» на дозаправку. Когда «Вэйнрайт» шел сквозь ряды кораблей, капитан Мун видел, как застывшие у своих орудий артиллеристы конвоя с посуровевшими лицами всматривались в небо, ожидая возобновления налета. Эсминец «Кеппел» в это время ходил вокруг конвоя кругами, прослушивая с помощью аппаратуры «Асдик» морские глубины. При этом его артиллеристы продолжали следить за небом. Хотя на мачтах судов эскорта развевались сигнальные флаги «Q», а в вышине над головами моряков гудели моторы, не следовало упускать из виду и подводные лодки, шум винтов которых все явственнее доносился до гидроакустиков. Радисты с кораблей слышали оживленный радиообмен между разведывательными самолетами, висевшими над конвоем, и немецкими береговыми базами: разведчики наводили на конвой немецкие бомбардировщики. Это свидетельствовало о скором начале новой воздушной атаки — куда более массированной. Видимость в квадрате, где находился конвой, увеличилась до максимума. Впереди, по ходу каравана, облачность начинала редеть; через несколько миль открывалось чистое голубое небо, простиравшееся вплоть до самого горизонта¹⁴.

С трех часов дня подлодка U-457 капитан-лейтенанта Бранденбурга постоянно давала радиопеленг на конвой, продолжая вести за ним наблюдение. Через некоторое время Бранденбург вышел в эфир и передал сообщение о замеченной им на горизонте крейсерской эскадре, которая держалась на северо-востоке от каравана, время от времени направляя к нему эсминцы для «дозаправки и передачи распоряжений». Довольно скоро в эфир вышли подводные лодки капитан-лейтенантов Бельфельда, Бохманна и Симона; все они подошли к конвою, воспользовавшись передаваемым Бранденбургом пеленгом, и теперь один за другим рапортовали о том, что находятся в зоне видимости конвоя. Шмундт передал из Нарвика своей «Стае ледяных дьяволов» распоряжение, на основании которого Бельфельд и Бохманн должны были следовать за караваном, стараясь не терять его из поля видимости, в то время как Бранденбургу предлагалось наводить остальные лодки на «группу кораблей во главе с линкором» — так Шмундт ошибочно именовал крейсерскую эскадру Гамильтона. В 4.12 дня Бранденбург сообщил Шмундту, что тяжелые корабли противника идут в пятидесяти милях севернее конвоя, постоянно совершая противолодочный маневр¹⁵.

Между тем Бохманн на своей U-88 обогнал конвой и нанес по нему торпедный удар с фронта. Это происходило следующим образом: оказавшись впереди конвоя, он погрузился, пропустил корабли эскорта над собой, после чего подвсплыл на глубину перископа. Поверхность моря была гладкой, туман рассеялся, и Бохманн хорошо видел корабли конвоя. Когда в перекрестье его перископа оказались перекрывавшие друг друга силуэты трех транспортов, он выпустил по ним четыре торпеды, используя как ориентир высокую мачту третьего судна. Но ничего не произошло. Тогда Бохманн развернулся к конвою кормой и через двадцать минут ударил по поверхности торпедами из кормовых аппаратов, целясь в центр этой группы. И снова торпеды прошли мимо. Тогда Бохманн погрузился и пропустил над собой весь конвой¹⁶.

Капитан-лейтенант Бранденбург шел за крейсерской эскадрой до позднего вечера; следовавший в тылу конвоя Бельфельд несколько раз выходил в эфир, сообщая о его курсе и скорости. Бельфельду так и не удалось провести атаку на корабли конвоя — уж слишком ярко светило солнце, обеспечивая наблюдателям с эскорта отличный обзор водной поверхности. По этому поводу Шмундт заметил, что Бохманну повезло больше: «Очевидно, он сумел найти более выгодную позицию для атаки». В 10.00 часов вечера U-456 (Тейхерт) неожиданно вышла в эфир с сообщением, что находится впереди по курсу двигающихся на восток крейсеров эскадры Гамильтона и собирается выйти на них в атаку.

Когда поврежденные зенитками торпедоносцы Хе-111 возвращались после налета на свои базы в Норвегии, а спасательные суда догоняли конвой, продолжавший идти вперед, выстроившись в восемь колонн, в Германский морской штаб в Берлине пришла радиограмма с приемо-передающей станции в Киркенесе. Немецкие радиоразведчики перехватили несколько британских «оперативных сообщений», передававшихся между семью и десятью часами вечера из Скапа-Флоу и Клиторпа. Они были адресованы командующему британским флотом метрополии адмиралу Товею, а также командирам других соединений тяжелых кораблей союзников¹⁰.

Содержание первой радиограммы, переданной сразу после 7 вечера, мы уже знаем. Адмиралтейство сообщало Гамильтону и Товею о том, что «дальнейшая информация» относительно положения надводных кораблей противника может быть получена в самое ближайшее время. До получения новых инструкций крейсерам Гамильтона предлагалось следовать вместе с конвоем. После этого Гамильтон решил послать гидросамолет «Валрус» с крейсера «Норфолк» на двухчасовую разведку ледяных полей. Однако, когда самолет готовился к вылету, из Уайтхолла была получена новая радиограмма с пометкой «срочно». Эту шифрограмму немцы тоже перехватили. Командир крейсера «Норфолк» Беллерс попросил у Гамильтона отсрочить вылет гидросамолета до тех пор, пока радиограмма не будет расшифрована. Гамильтон отказался, и катапульта крейсера вытолкнула самолет в воздух⁴². Буквально через минуту радиограмма была расшифрована и доставлена на мостики всех крейсеров эскадры адмирала Гамильтона, а также на флагманский корабль адмирала Товея, находившийся за сотни миль от конвоя.

Отправленная в 9.11 вечера, радиограмма гласила:

«Секретно. Чрезвычайно срочно.

Крейсерам предлагается отойти на запад на большой скорости…»

Радиостанция гидросамолета «Валрус» работала только на передачу, поэтому отдать ему приказ на возвращение не было никакой возможности. Не помогли и световые сигналы. С самолета их просто-напросто не заметили. Моряки высыпали на палубу, провожая взглядами устремившийся к северу маленький самолет. Его пилотам было невдомек, что, когда они вернутся к эскадре, крейсеров в этом квадрате уже не будет.

Через несколько минут пришла еще одна радиограмма из Адмиралтейства; ее содержание, словно бомба, поразило всех, кто стоял на капитанском мостике крейсера «Лондон». Она была отправлена в 9.23 и предназначалась в первую очередь командиру эскорта конвоя PQ-17.

«Секретно. Чрезвычайно срочно.

Из-за угрозы нападения со стороны надводных сил противника кораблям конвоя предлагается рассредоточиться и следовать в русские порты самостоятельно».

Через несколько минут пришла еще одна радиограмма, подтверждавшая предыдущую и еще более категоричная.

«Секретно. Чрезвычайно срочно.

Приложение к радиограмме от 21.23 вечера 4 июля. По получении этой радиограммы конвою немедленно рассеяться».

Для адмиралов Гамильтона и Товея это могло означать только одно: германский флот находится в непосредственной близости от конвоя и готовится его атаковать.

В 8.43 вечера коммандер Бруми получил от Гамильтона первое предупреждение относительно возможного нахождения немецких кораблей в непосредственной близости от конвоя. Бруми, соответственно, принял это к сведению и стал готовиться к отражению возможного наступления немцев. В 9.47, за двадцать три минуты до того, как роковые радиограммы от Адмиралтейства достигли конвоя, коммандер Бруми получил зловещий рапорт с корабля ПВО «Позарика», который обшаривал своим радаром просторы моря в тылу конвоя. «Подозрительная группа целей на 230 градусах; расстояние около 29 миль»⁵⁰. По мнению Бруми, это могли быть немецкие корабли, двигавшиеся к конвою со стороны Норвегии.

Получив приказ о рассредоточении конвоя, изложенный в чрезвычайно решительных терминах, Бруми, не дожидаясь дополнительных разъяснений, начал принимать меры. В 10.15 вечера он просигналил на корвет «Дианелла»: «Предайте на субмарины П-614 и П-615, чтобы действовали самостоятельно и атаковали противника при первой возможности»⁵⁰. Когда корвет переадресовал этот сигнал на субмарины, лейтенант Ньюстед, командир П-615 спросил: «А кого атаковать-то? Где, черт возьми, враг?» — «Бог знает»⁵¹, — просигналили в ответ. Лейтенант Бекли, командир П-614, радировал, что «намеревается оставаться на поверхности». На это коммандер Бруми холодно заметил: «Я тоже»⁵². После этого обмена любезностями с эскортом британские субмарины стали патрулировать квадрат в тылу конвоя, каждую минуту ожидая появления немецких кораблей[36].

Коммодор конвоя, находившийся на транспорте «Ривер Афтон», отказывался верить в то, что пришла команда о роспуске его великолепного каравана — тем более, что противника нигде не было видно. Когда Бруми отослал приказ Адмиралтейства Даудингу, последний решил, что произошла какая-то ошибка, и поначалу даже не стал передавать этот приказ на корабли конвоя, которые, отразив воздушное нападение неприятеля, продолжали двигаться стройными колоннами на восток. По этой причине Бруми пришлось подойти на своем эсминце «Кеппел» к кораблю Даудинга чуть ли не вплотную и повторить приказ о рассредоточении через мегафон. Только после этого, в 10.15 вечера, пораженный известием коммодор велел поднять на мачте красный сигнальный флаг с белым крестом. Это был так называемый сигнальный флаг номер восемь. Находившиеся на мостиках вахтенные офицеры судов конвоя начали лихорадочно листать сигнальные книги. В соответствии с принятой на конвое системой кодов появление этого флага на мачте «Ривер Афтон» следовало толковать так: «Кораблям конвоя рассеяться и добираться до места назначения самостоятельно и на максимальной скорости». По идее, после получения этого сигнала, корабли конвоя должны были разойтись в разные стороны и двигаться дальше на свой страх и риск по собственному маршруту, заранее установленному для каждого корабля в отдельности. Однако корабли продолжали идти все вместе. Казалось, никто не решался первым выйти из строя. Правду сказать, капитанов этих кораблей можно было понять, поскольку судьба их ожидала незавидная. Большинство из судов конвоя были снабжены только магнитными компасами, который для плавания в этих широтах не годились. Что же касается вооружения, то оно состояло по преимуществу из нескольких устаревших мелкокалиберных пулеметов. Над каждым кораблем конвоя нависла почти неминуемая угроза уничтожения. Наконец, после того как корабль коммодора поднял на мачте сигнал к немедленному исполнению приказа, транспорты стали неохотно расползаться в разные стороны. Один из мастеров записал в своем дневнике, что суда конвоя более всего напоминали в эту минуту «побитых собак с поджатыми между задними ногами хвостами»²⁸. Один только «Ривер Афтон» сразу развил полный ход и обогнал другие пароходы, так как коммодор Даудинг считал, что за ними и впрямь гонится немецкий надводный флот. Он даже пообещал старшему инженеру корабля две сигары, если тому удастся выжать из двигателей всю возможную мощность и увеличить ход еще на пару узлов⁵³. Бедняга «Ривер Афтон»! Через двадцать четыре часа он встретил-таки свой конец, и обстоятельства его гибели были куда ужаснее, нежели у других неудачливых судов конвоя.

Было ли распоряжение Первого морского лорда относительно отхода крейсеров мотивировано тем, что половина эскадры адмирала Гамильтона состояла из американских кораблей? Трудно сказать… По крайней мере, мистер Черчилль в своих послевоенных мемуарах, впервые увидевших свет в 1950 году в газете «Дейли телеграф», высказывал именно такую точку зрения. Тем не менее, в анналах флота нет никаких документов или записей, которые бы это подтверждали. Мистеру Черчиллю в описании превратностей морской войны, в частности, эпизода с PQ-17, в числе многих и многих других людей «помогал» капитан Г.Р.Г. Аллен. Так вот, капитан Аллен мне говорил, что подобное не слишком удобоваримое объяснение действиям Первого лорда мистер Черчилль привел в своих мемуарах только потому, что «пытался обелить своего старого друга в глазах общественности»⁶⁴. Он также сказал, что мистер Черчилль вообще имел обыкновение преуменьшать ошибки своих приятелей или протеже и всегда находил те или иные оправдания их поступкам.

В противоположность тому, что пишут официальные историки, вовсе не факт, что мистер Черчилль знал о решающей роли адмирала Паунда в принятии рокового решения о судьбе конвоя PQ-17. Аллен сказал: «Когда в одно прекрасное утро 1949 года я сообщил ему (мистеру Черчиллю), что, согласно проведенным мной изысканиям, ответственным за рассредоточение конвоя PQ-17 является адмирал Паунд, я заметил, как на лице у него проступила глубокая печаль; похоже, он ничего об этом не знал». В мемуарах «Черчилля» рукой Аллена были записаны такие слова: «Приказы по конвою PQ-17, изданные Первым морским лордом, обладали такой высокой степенью секретности, и Адмиралтейство так ревниво эти секреты охраняло, что я узнал о них только после войны»⁶⁵.

Что бы потом официальные историки ни писали о принятых тогда Адмиралтейством решениях, их последствия были катастрофическими, и это неоспоримый факт. Адмирал Гамильтон впоследствии по этому поводу говорил:

«Хотя у меня не было намерений вступать в схватку с „Тирпицем“, тогда представлялось вполне вероятным, что избежать этого не удастся. Очевидно, что Бруми оценивал ситуацию подобным же образом, и его намерение присоединиться к моей эскадре было основано именно на этом. В самом деле, рассредоточение конвоя в водах, где кишели подводные лодки противника, а над головой кружили вражеские самолеты, могло быть оправдано только в том случае, если бы ожидалась атака тяжелых вражеских кораблей. А при таких условиях эсминцам разумнее всего было находиться при эскадре, которой, вполне вероятно, предстояло вступить с этими кораблями в бой. Тем более что оказать действенную помощь рассеявшимся по поверхности моря судам конвоя они не могли»⁹.

Гамильтон замечал, что предлагал двенадцати противолодочным кораблям остаться при судах конвоя, вопреки намерению Бруми их распустить. «Но относительно правомерности присоединения эсминцев к моей эскадре сомнений у меня не было».

Адмирал Товей в своем рапорте Адмиралтейству указывал, что действия Гамильтона и эсминцев являлись следствием неверной оценки обстановки со стороны вышестоящих начальников. «Таковы были тон и буква приказа, что адмиралу (Гамильтону) ничего не оставалось, как увериться в неминуемом нападении „Тирпица“». Далее Товей добавлял, что при таких обстоятельствах его решение присоединить к своей эскадре эсминцы выглядит вполне логично.

«Однако, когда подтверждений относительно выхода „Тирпица“ в море не поступило, ему (Гамильтону) следовало вернуть эсминцы эскорту. Так как даже в случае рассредоточения конвоя они могли принести существенную пользу отдельным судам, отгоняя от них немецкие подводные лодки. Даже при условии появления вражеских кораблей, эсминцы могли сыграть роль сил сдерживания, особенно в условиях плохой видимости»⁶⁶.

Мистер Черчилль в своих мемуарах тоже критикует действия Гамильтона и Бруми, правда, довольно мягко: «К сожалению, — пишет он, — эсминцы из эскорта тоже покинули конвой». Коммандер Бруми, которому представляется, что всю вину за отход эсминцев пытаются свалить на него, по этому поводу пишет следующее:

«После такого рода заявлений может сложиться мнение, что эсминцам было предоставлено право выбора. Дескать, хочешь, оставайся с конвоем, а хочешь — уходи с крейсерами эскадры — но это не так. Отход эсминцев, которыми я командовал, явился результатом полученного из Адмиралтейства приказа о рассредоточении конвоя. Этот приказ мог быть оправдан только близостью неприятеля, а при таких условиях мне ничего не оставалось, как присоединиться к крейсерской эскадре»[38]⁶⁷.

Когда Бруми окончательно осознал, какая ужасная ошибка была допущена флотом, то впал в депрессию, в каковом состоянии и находился весь обратный путь до Лондондерри.

Но в то время Гамильтон и его офицеры свято верили, что «Тирпиц» вышел в море и движется наперерез конвою. По этой причине боеготовность на кораблях не отменяли; они мчались на запад на полном ходу, «рискуя напороться в непроницаемой туманной мгле на льды или айсберги». События нескольких последних часов сказались на людях не лучшим образом: по их мнению, в тот момент, когда немцы готовились обрушить на конвой всю мощь своих орудий, они уходили от врага на «большой скорости»³ — как им было велено в радиограмме адмирала Паунда. До получения приказа из Адмиралтейства Гамильтон считал, что «Тирпиц» не сможет атаковать конвой ранее полуночи, а если бы с ним шел более медлительный «Шеер», то не раньше 2 ночи 5 июля. «Когда же мы получили радиограммы с пометкой „Чрезвычайно срочно“, то подумали, что Адмиралтейство получило наконец ту самую „дополнительную информацию“, на которую оно намекало в радиограмме, полученной нами за два часа до этого, и что „Тирпиц“ давно уже вышел в море и находится в непосредственной близости от конвоя⁹. Исходя из этого соображения я и действовал»³. Другими словами, если бы не это, адмирал не торопился бы так с отводом крейсерских сил и находился бы при конвое как минимум до двух часов ночи, как ранее и намеревался. «Полагаю, — говорил он два дня спустя Товею, — наш поспешный отход самым ужасным образом сказался на моральном духе моряков»³⁵.

Так оно и было. Офицер плохо вооруженного американского транспорта «Джон Уитерспун» в ту ночь написал в своем дневнике следующие строки: «Получили приказ о роспуске конвоя. Невероятно, что они бросили нас на произвол судьбы — ведь на некоторых кораблях нет вообще никакого вооружения. Корабли один за другим скрываются за горизонтом. Некоторые идут группами — по два, по три судна. Мы пойдем в одиночестве…»⁶⁸

По мере того как корабли Гамильтона удалялись от распавшегося конвоя, моральный дух экипажей все больше падал. В течение ночи с 4 на 5 июля на эскадре превалировало недоумение: хотя поспешный отход крейсеров и эсминцев продолжали еще увязывать с возможным нападением надводных кораблей противника, но, так как время шло, а враг все не появлялся, многие моряки стали задаваться вопросом, почему эскадра не возвращается к конвою. Между тем крейсера и эсминцы продолжали нестись на запад со скоростью 25 узлов в час. Когда корабли вырвались наконец из стены тумана, с крейсера «Норфолк» увидели немецкую субмарину, находившуюся в надводном положении на пути следования эскадры. Капитан Беллерс попытался ее таранить, но она, включив ревун «срочного погружения», ушла под воду прямо перед острым форштевнем его крейсера⁴². Эти субмарины — хотя Гамильтон пока об этом не знал — были единственной причиной, заставившей Паунда отдать приказ об отходе «на большой скорости».

На конвое начали циркулировать слухи о том, что Королевским военно-морским силам было приказано спасаться от неприятеля бегством. Они распространялись подобно лесному пожару — особенно на нижних палубах, где обитали матросы и старшины. Капитан крейсера «Лондон» позднее писал:

«Отчетливо вспоминается одна деталь. Во время операции я находился на мостике крейсера чуть ли не круглосуточно, и даже ел там. Ночью ко мне пришел мой старый стюард и, расставляя на столике тарелки, шепнул: „Очень жаль, сэр, что нам пришлось бросить этот конвой…“ Я знал, что подобные разговоры ведутся сейчас на корабле в каждом закоулке, и подумал, что необходимо срочно что-то предпринять, чтобы поднять боевой дух людей»⁷⁶.

Капитан Беллерс сказал Гамильтону, что для того, чтобы пресечь распространение позорящих флот слухов, необходимо рассказать людям правду о том, что происходит. Гамильтон пообещал это сделать в ближайшее же время.

В 11.15 утра Гамильтон, чтобы покончить с недоразумениями, передал на корабли своей эскадры сообщение, в котором дал объяснение сложившейся ситуации, как он ее тогда понимал.

«Совершенно понятно, что вы испытываете такое же, как и я, неприятное чувство в связи с тем, что нам пришлось оставить этот великолепный конвой без прикрытия, предоставив его кораблям добираться до портов назначения самостоятельно. Но дело в том, что неприятель под прикрытием своей авиации сумел сконцентрировать в этом районе силы, которые значительно превосходят наши. По этой причине нам было приказано отойти. Мы все сожалеем, что нам не позволили закончить работу, которую мы столь удачно до сих пор выполняли. Но я надеюсь, что в скором времени нам представится шанс расквитаться за это с гуннами»⁷⁷.

На это капитан американского крейсера «Вишита» ответил: «Благодарю за разъяснение. Я испытываю аналогичные с вами чувства». Из слов Гамильтона следует, что он все еще верил в присутствие на море тяжелых немецких кораблей. Это впечатление рассеялось двумя часами позже. В 3.22 утра крейсерская эскадра получила сообщение из Адмиралтейства, где говорилось, что, согласно полученным от воздушной разведки данным, тяжелые немецкие корабли ушли из Тронхейма и Нарвика и сейчас, «вероятно», находятся в Альтен-фьорде[41]⁷⁸. Признаться, для адмирала Гамильтона это был настоящий шок.

Какими бы мотивами ни руководствовалось Адмиралтейство, распуская конвой, Гамильтон после получения этого сообщения сразу осознал, что присутствие шести эсминцев Бруми в составе его эскадры с этого момента лишено всякого смысла.

Однако вопрос об отсылке эсминцев к каравану на повестке дня не стоял. К этому времени корабли конвоя давно уже разошлись в разные стороны и рассеялись по морской поверхности площадью свыше 7500 квадратных миль. Эсминцы Бруми никакой пользы конвою как цельному образованию принести уже не могли. Максимум, на что они были способны при сложившихся обстоятельствах, — это эскортировать отдельные транспорты. В том, разумеется, случае, если бы им удалось их найти. Но сложность заключалась в том, что топливо у эсминцев уже было на исходе. Гамильтон решил, что, поскольку вероятность сражения флота адмирала Товея с линейным немецким флотом все еще существует, эсминцы Бруми правильнее всего держать наготове именно для такого случая. По этой причине Гамильтон приступил в 11.30 к длительной процедуре дозаправки эсминцев с крейсеров. В течение нескольких часов четыре эсминца из шести были заправлены «под завязку»³.

Коммандер Бруми также имел представление о сложностях, которые возникли в связи с уходом его эсминцев от конвоя, и ранним утром 5 июля поделился владевшими им неприятными чувствами с Гамильтоном.

«Перед уходом я дал конвою PQ-17 и кораблям эскорта следующие инструкции: „Конвой распущен. Судам добираться до русских портов самостоятельно. Кораблям эскорта, за исключением эсминцев, также самостоятельно следовать в Архангельск. Субмаринам оставаться на полициях и атаковать противника в случае его появления до рассредоточения кораблей конвоя. В дальнейшем исполнять приказания старшего офицера конвоя с корабля ПВО „Паломарес“, который с этого момента становится головным кораблем эскорта“. При всем том, я чувствую, что, лишив эскорт эсминцев, оставил его в затруднительном положении, а данные мной инструкции слишком поверхностны и, возможно, неадекватны».

Но в Баренцевом море в это время уже не было ни старших, ни младших. За некоторыми исключениями, о которых мы упомянули, корабли были предоставлены сами себе. Большие транспорты, грузовые суда поменьше и корабли конвоя шли каждый своим путем, развив максимальную скорость и думая только о собственном спасении. Испытывая сходное с Бруми чувство глубокой неудовлетворенности, Гамильтон в скором времени снова связался с Бруми.

«У вас были особые инструкции относительно судьбы эскорта в случае рассредоточения конвоя? Если нет, то вы вели себя правильно, и я лично ваши действия одобряю»⁸⁰.

Последняя фраза адмирала несколько подняла у Бруми настроение. Он ответил:

«Никаких особых инструкций у меня не было, и я присоединился со своими эсминцами к вашей эскадре по собственной инициативе. Исходя из тех немногих сведений, которые имелись в моем распоряжении, я считал, что мои эсминцы в случае столкновения с врагом принесут больше пользы вам, нежели рассеявшемуся по огромному пространству моря конвою».

Закончил он свое сообщение следующей фразой:

«Решение оставить корабли эскорта на произвол судьбы одно из самых неприятных, какие мне только приходилось принимать в своей жизни, и я всегда готов вернуться и попытаться их собрать»[42]⁸¹.

На американских моряков это «тактическое отступление» флота произвело особенно тяжелое впечатление. Они с горечью говорили друг другу: «Ну и командование у нас! Столько кораблей, столько пушек — а мы сматываемся без боя». Лейтенант Фербэнкс задавался аналогичными вопросами. «Какой стыд! Англичане что — разучились стрелять? Разве войны так выигрываются?» — записал он в своем дневнике. Подобные настроения царили в то утро на всех американских кораблях. Капитан Хилл, стоявший на мостике «Вишиты» и всматривавшийся в море по ходу движения корабля, ощущал это всем своим существом. Типография крейсера выпустила по этому случаю специальное издание корабельной газеты, где вкратце излагались события предыдущего дня. Редакционная статья взывала к реваншу и отмщению.

«Никто не может обвинить нас в трусости, но и об англичанах того, что у них „кишка тонка“, тоже не скажешь. Как-никак, они воюют с немцами вот уже третий год; целый год они воевали с ними один на один, без союзников. Всякий, кто бывал в Лондоне, Ливерпуле, Ковентри или Саутгемптоне и разговаривал с их жителями, может это подтвердить. То же самое может сказать всякий, кто видел в бою части „коммандос“ или побывал в Дюнкерке. Мы участвуем в этой игре только семь месяцев, и у нас будет еще время себя показать. Пусть сейчас дело не выгорело, но не сомневайтесь: новый шанс скоро представится. Так скоро, что вы и глазом моргнуть не успеете. Как сказал один наш сигнальщик 2-го класса: „Мы достанем, вас, ублюдки, клянусь Богом!“ Что ж, он прав — мы и в самом деле их достанем. Обязательно!»²⁵

Таков был бесславный конец первой совместной англо-американской морской операции.

Прошло некоторое время, прежде чем немцы осознали, что, собственно, происходит с конвоем PQ-17. Поначалу в радиограммах, которые приходили с подводных лодок в штаб немецкого Арктического флота, проскальзывали некоторое удивление и даже недоумение. 5 июля в час ночи адмирал Шмундт передал на свои субмарины результаты последней авиаразведки:

«Представители ВВС в 12.30 доложили: конвой растянулся на поверхности моря на расстояние около 25 миль»¹.

Часом раньше Шмундт получил шифрограмму с U-456 Тейхерта, где говорилось, что союзная крейсерская эскадра — четыре крейсера с эсминцами на флангах — неожиданно изменила курс и направилась в юго-западном направлении. Потом Шмундт получил еще одну озадачившую его радиограмму от Тейхерта. Там было сказано, что начиная с 11.15 вечера корабли конвоя стали держаться северного направления, в то время как ушедшая к югу крейсерская эскадра снова резко изменила направление. Капитан-лейтенант Хилмар Симон, командир субмарины U-334, которая долгое время шла в хвосте конвоя, стал свидетелем большого немецкого авианалета, а примерно в половине первого ночи наткнулся на два торпедированных немцами корабля — транспорты «Наварино» и «Уильям Хупер». В 12.45 ночи U-334 с расстояния тысячи ярдов выпустила торпеду в первый транспорт, но корабль перевернулся и затонул еще до того, как торпеда его настигла². В час ночи она выпустила две торпеды по «Уильяму Хуперу», который, на первый взгляд, отлично держался на воде, но после взрыва затонул за каких-нибудь пять минут.

Через некоторое время субмарины из «Стаи ледяных дьяволов» снова потеряли конвой «из-за густого тумана». Однако в 2 часа ночи Тейхерт сообщил, что обнаружил шедшие вне строя корабли конвоя, которые стали собираться в группу на некотором удалении от его лодки. Вскоре после этого капитан-лейтенант Бранденбург (U-457) сообщил на базу, что потерял из виду крейсерскую эскадру, за которой должен был следовать, и спросил, не может ли он в этой связи переключиться на транспорты, находящиеся в поле его зрения? Офис Шмундта заметил на это, что, судя по радиограмме Тейхерта, крейсеры повернули на запад. В 3.15 пришли новые сведения от Северо-восточного воздушного командования. Самолет, следовавший за конвоем, заметил, что конвой начал распадаться на две части: на северную группу, как назвал ее летчик, состоявшую из 19 транспортов, трех «эсминцев» и двух корветов, и южную — из 12 транспортов и «легкого крейсера». Судя по всему, летчик принял за крейсер один из хорошо вооруженных кораблей ПВО. Пилот разведывательного самолета уверял свое начальство, что ни одного крупного военного корабля рядом с транспортами не обнаружил.

Осознав, что происходит нечто экстраординарное, командиры подводных лодок стали комментировать происходящее по радио чуть ли не открытым текстом, хотя в обычное время нарушали радиомолчание только в случае крайней необходимости. Им было от чего прийти в возбуждение: перед ними находились беззащитные, шедшие вне строя транспорты — настоящий «рай» для подводников. В 3.35 утра U-456 (Тейхерт) радировала о том, что эскорт рассредоточился, вследствие чего в море появилось «множество торговых кораблей, не имеющих никакой охраны», двигающихся курсами на северо-восток и юго-восток. Через пять минут Шмундт получил радиограмму от U-334 капитан-лейтенанта Симона, который доложил о потоплении поврежденного транспорта «Уильям Хупер» и сообщил, что видит еще три тонущих корабля, включая судно, напоминающее по очертаниям тяжелый крейсер[43]. Еще через пять минут вышла с докладом U-457 капитан-лейтенанта Бранденбурга, сообщившая о том, что ведет преследование одинокого транспорта, и назвала свои координаты. Такого рода радиограммы буквально захлестывали Нарвик на протяжении всей ночи.

В 7.45 утра Тейхерт радировал в Нарвик, что конвой рассеялся на огромной территории и направляется в юго-восточном направлении. Так как видимость улучшилась, было заметно, что некоторые корабли объединились в группы по два или три судна в каждой. Адмирал Шмундт приказал субмаринам из «Стаи ледяных дьяволов» сконцентрировать усилия на атаках именно таких маленьких «конвоев», но и не пренебрегать одинокими транспортами. Однако в случае появления крейсеров противника субмарины были обязаны переключиться на них.

К этому времени в штаб морской группы «Норд» (генерал-адмирал Карлс) тоже стали поступать сообщения от субмарин о том, что крейсерская эскадра союзников отошла «в западном направлении на большой скорости». Правда, никаких сведений об «авианосной группе» по-прежнему не было. Упоминалось лишь о небольших военных кораблях, все еще остававшихся с конвоем, который, по словам подводников, стал все больше растягиваться по поверхности моря¹².

Как только эти рапорты достигли Киля, Карлс решил использовать складывавшуюся благоприятную ситуацию к своему преимуществу и немедленно задействовать крупные надводные корабли. Штаб морской группы «Норд» предложил срочно вывести в море линейную группу во главе с «Тирпицем», тем более что ни воздушная разведка, ни подводные лодки до сих пор не обнаружили никаких следов союзнического авианосца, что же касается находившегося неподалеку от конвоя «линкора» (ошибочное представление), то его Карлс надеялся «нейтрализовать» силами авиации к полудню. Карлс подчеркивал, что союзники вряд ли отважатся бросить в бой авианосец, даже если он и имеется у них в этих водах, так как конвой вошел в район, где у немцев подавляющее преимущество в авиации. При таких условиях союзному авианосцу придется держаться от места сражения на максимальном удалении, вследствие чего поднявшиеся с его палубы самолеты смогут оперировать лишь на пределе дальности. Штаб морской группы «Норд» предупредил, что откладывать операцию «Рыцарский удар» более нельзя, и определил один час пополудни 5 июля как крайний срок для ее начала¹³.

Гросс-адмирал Рёдер, памятуя установку фюрера о необходимости «нейтрализации» авианосца перед началом крупной морской операции, этого предложения не одобрил и предложил ждать «дальнейшего развития событий», о чем в 9.00 утра поставил штаб морской группы «Норд» в известность. К тому времени обстановка на морских театрах изменилась еще более радикально: в 6.55 утра немецкая воздушная разведка в разрывах тумана обнаружила английский тяжелый флот, отходивший в юго-западном направлении. Среди кораблей был замечен тот самый авианосец, которого так опасались немцы и который находился теперь на расстоянии 220 миль к северо-западу от острова Медвежий[45]¹⁴. Теперь авианосец отделяло от Альтен-фьорда, где стояли немецкие линейные корабли, более 400 миль, а от того места, где, согласно новой диспозиции, немецкие линкоры должны были завязать сражение с конвоем, до 800 миль.

Немецкий Морской штаб в связи с этим пришел к совершенно правильным выводам, что Адмиралтейство рисковать своими тяжелыми кораблями не намерено и вследствие этого посылать их в воды, где существует реальная угроза нападения немецкой торпедоносной авиации, не будет. Кроме того, немцы знали, что тяжелый союзнический флот находится в море по меньшей мере с 1 июля, ну а коли так, то Адмиралтейство или вообще вернет свои корабли на базы из-за недостатка топлива[46], или предложит им маневрировать на максимально удаленной позиции от мыса Нордкап в ожидании дозаправки с танкеров. Морской штаб заключил, что «ожидать активных действий со стороны авианосной группы неприятеля в настоящее время не приходится»¹⁵. Вскоре после 10.00 утра — примерно в то время, когда был торпедирован «Карлтон», — Воздушное командование Лофотенских островов подтвердило, что между 14 и 26° восточной долготы (вплоть до ледяных полей) никаких следов тяжелых вражеских кораблей не обнаружено. Это еще больше увеличило растущую уверенность Берлина в своем полном преимуществе на этом морском театре.

Командование морской группы «Норд» воспрянуло духом и отдало приказ тяжелым немецким кораблям находиться в часовой готовности к отплытию; в 10.52 утра корабли получили приказ быть готовыми к выходу в море по первому уведомлению. В Альтен-фьорде началась суета: огромные корабли разводили пары, готовясь выйти наперехват транспортам. Поступившие в штаб морской группы «Норд» надежные сведения относительно отхода на запад эскадр Гамильтона и Товея устранили последние препятствия, мешавшие осуществлению плана «Рыцарский удар». Генерал-адмирал Карлс позвонил из Киля в морской оперативный штаб, а потом лично гросс-адмиралу Рёдеру и повторил свое предложение относительно немедленного начала реализации плана «Рыцарский удар», несмотря на «эфемерную угрозу» противодействия со стороны вражеских авианосцев. На этот раз Рёдеру ничего не оставалось, как согласиться с Карлсом. Представитель гросс-адмирала в ставке Гитлера должен был проинформировать фюрера об изменении ситуации на северном морском театре и заручиться его согласием на проведение операции.

Примерно в 11.30 утра вице-адмирал Кранке телефонировал Рёдеру об «успешном завершении» своей миссии. Оперативный штаб в Берлине передал эту радостную новость в штаб-квартиру морской группы «Норд» в Киле через 10 минут. При этом группу «Норд» поставили в известность, что всякие действия надводных немецких кораблей могут быть приостановлены в случае «преждевременного» обнаружения их выхода из Альтен-фьорда со стороны вражеской воздушной разведки или в случае непредвиденных маневров авианосной группы союзников. Минутой позже, ровно за час до установленного морской группой «Норд» крайнего срока выхода линкоров из Альтен-фьорда, генерал-адмирал Карлс передал в эфир кодовое слово о начале операции[47]¹⁶.

Перспективы для действий германского надводного флота в это время представлялись блестящими. До такой степени, что командующий немецким линейным флотом адмирал Шнивинд не стал дожидаться кодового слова и, чтобы сэкономить время, вскоре после 11 часов утра вышел из Альтен-фьорда. Закодированный приказ о подъеме якорей догнал его, когда корабли уже двигались по каналам (Лидсам) в сторону моря. Несмотря на то что в приказе содержалось требование выйти в море в районе мыса Нордкин — то есть в самой восточной точке от Альтен-фьорда, — Шнивинд придерживался собственного плана и шел к более западному выходу из этой системы каналов, находившемуся неподалеку от Рольвсёй, — считал, что там меньше угроза нападения со стороны вражеских подводных лодок¹⁷.

На время проведения надводной операции генерал-адмирал Карлс принял на себя общее руководство над субмаринами из «Стаи ледяных дьяволов». В этой связи он послал Шмундту радиограмму:

«Атака наших надводных сил на корабли конвоя запланирована на полдень завтрашнего дня. Когда операция начнется, в эфир будет передано кодовое слово „Конкорд“. В случае обнаружения подводными лодками вражеских линкоров, авианосцев или самолетов морской авиации немедленно докладывать лично мне»¹.

Без четверти час Киль передал адмиралу Шнивинду, находившемуся на борту линкора, последние данные о передвижениях вражеского флота. Согласно этим данным, крейсерская эскадра союзников отходила «на запад на большой скорости»; что же касается линейно-авианосной группы, то она двигалась средним ходом в том же направлении и находилась на расстоянии около 400 миль к северо-западу от Альтен-фьорда. Никаких других крупных военных кораблей противника в этом районе вплоть до кромки ледяных полей замечено не было. Конвой, согласно немецким разведданным, охранялся только легкими кораблями эскорта; он распался на две шедшие без всякого строя группы, в хвосте которых плелись поврежденные транспорты. Немецкая разведка также считала, что союзники о нахождении тяжелых немецких кораблей в Альтен-фьорде не подозревают. Кроме того, из района следования немецких кораблей во избежание каких-либо эксцессов убрали все германские подводные лодки. Так что предстоящее плавание представлялось немецким морякам легкой прогулкой.

При всем том немцам предстояло рискнуть своими лучшими и новейшими кораблями, и гросс-адмирал Рёдер понимал это, как никто. Даже после того, как решение о выходе кораблей в море было принято, Рёдер позвонил адмиралу Карлсу и высказал ему свои опасения. По этой причине Карлс, связавшись со Шнивиндом, стал взывать к его благоразумию и настаивать на соблюдении с его стороны максимальной осторожности. Все эти призывы и наставления, должно быть, повергли храброго Шнивинда в уныние.

«Короткая операция, принесшая частичный успех, важнее полной победы, если она достигнута за счет больших материальных и временных затрат. Поэтому докладывайте мне о каждом пролетевшем над вами вражеском самолете. Не колеблясь, приостанавливайте проведение операции, если ситуация представляется вам сомнительной. И ни при каких условиях не рискуйте лучшими силами нашего флота, даже если риск кажется вам минимальным»¹².

В немецком линейном флоте никто, однако, в успехе не сомневался. По мнению подавляющего большинства офицеров, лучших условий для проведения операции «Рыцарский удар» и представить было нельзя. В три часа дня «Тирпиц», «Хиппер», «Шеер», семь эсминцев охранения и два торпедных катера вышли, наконец, из каналов и устремились в открытое море.

Информация на 5 часов вечера 5 июля 1942 года: из тридцати пяти торговых кораблей, вышедших из Исландии, три вернулись назад, а восемь потоплены германской авиацией и субмаринами. Погибло сорок семь моряков торгового и военного флота. Но это было только начало разгрома конвоя PQ-17. Через полчаса атаке с воздуха подверглись еще шесть транспортов и танкер конвоя «Алдерсдейл». В результате все эти корабли были потоплены или оставлены экипажами. В указанное время американский транспорт «Питер Керр» уже полыхал от носа до кормы, а спущенные с транспорта спасательные шлюпки отходили от него по залитой нефтью поверхности моря.

Этот корабль оказался для немцев «твердым орешком». Двумя часами раньше он был атакован как минимум семью торпедоносцами, выпустившими в него в общей сложности 13 торпед, но ухитрился тогда избежать уничтожения[55].

Мастер «Питера Керра» капитан Батлер знал, что для спасения корабля при подобных обстоятельствах необходимо осуществлять противоторпедный маневр. Поэтому он, двигаясь в общем направлении на юг со средней скоростью 11 узлов, постоянно менял ход и направление — то есть шел зигзагами. Через два часа атака торпедоносцев завершилась. Но вскоре после этого с юго-востока появились четыре пикирующих бомбардировщика Ю-88 и атаковали транспорт с высоты 4000 футов, что значительно превышало досягаемость имевшихся в его распоряжении зенитных орудий. Это были бомбардировщики из эскадрильи V./ КГ-30 Вилли Флехнера. В общей сложности они сбросили на транспорт 36 бомб, три из которых попали в транспорт, вызвав пожары в районе трюма № 3, в радиорубке и на палубе, где стояли танки. Остальные бомбы взорвались в воде в непосредственной близости от судна, повредив рулевое управление и разорвав обшивку в носу, что вызвало затопление носовых отсеков. Когда пожар вышел из-под контроля, Батлер приказал команде оставить судно. Команда на двух шлюпках отошла от горящего корабля. Корабль полыхал еще некоторое время, а потом взорвался и затонул. Главный инженер корабля, у которого был деревянный ножной протез, сказал: «Слава богу, моя деревянная нога не сгорела!»¹

Нависавший над аэродромами в Северной Норвегии туман как раз в это время рассеялся, и Ю-88 получили наконец возможность начать массированные атаки. В воздух поднялись все шестьдесят девять самолетов Ю-88 из трех эскадрилий авиагруппы КГ-30. Они понеслись над морем, отыскивая рассеявшиеся по водной поверхности суда конвоя и атакуя их одно за другим[56]². Летчики в своих докладах говорили о том, что суда растянулись с севера на юг на протяжении 130 миль. Некоторые из них шли прижимаясь к ледяным полям. О сколько-нибудь действенной противовоздушной обороне с их стороны не могло быть и речи³.

Далеко не все мастера согласились с приказом о рассредоточении конвоя или восприняли его буквально. К примеру, мастер Джей Холмгрен, капитан транспорта «Хусиер», вскрыл выданный ему перед отплытием запечатанный конверт и отправился к указанному на такой случай месту рандеву. Он искренне верил, что обнаружит в этом месте весь конвой, собравшийся там словно по волшебству⁴. Но магнитные компасы в этих широтах функционируют плохо; смекнув, что место рандеву ему обнаружить не удастся, капитан Холмгрен устремился на всех парах на северо-запад в сторону Новой Земли. Мастер Джон Паско, капитан парохода «Болтон Кастл», водоизмещением в 5203 тонны, двигался на северо-восток, чтобы оказаться как можно дальше от немецких авиабаз в Северной Норвегии. Из инстинктивного страха перед Арктикой и нежелания противостоять ее суровым условиям в одиночестве за «англичанином» потянулись еще два транспорта — голландский «Паулус Поттер» и американский «Вашингтон», имевший водоизмещение 5564 тонны и уже поврежденный бомбами во время предыдущих налетов. Мастер «Вашингтона», наблюдавший за совместным отходом тральщиков и кораблей ПВО, полагал, что безопасность судов напрямую связана с их количеством⁵. Мастер Сиссинг, капитан голландского судна, познакомился с капитаном Паско в Глазго, когда их суда стояли под загрузкой, и они подружились. Теперь, следуя за кораблем приятеля, он с уважением посматривал на установленные у него на палубе и мостиках пушки. «Болтон Кастл» по сравнению с другими транспортами и вправду был вооружен весьма основательно. Помимо 4-дюймовой пушки, предназначавшейся для стрельбы по подводным лодкам, на английском пароходе имелись зенитная установка «Бофорс», счетверенная зенитная установка «Эрликон» и четыре легких зенитных пулемета.

Было и четвертое судно — американский транспорт «Олопана», — двигавшееся поначалу за этими тремя пароходами. Этот старичок с трудом развивал 9 узлов в час и, так как первые три транспорта не захотели сбросить ход, чтобы позволить ему с ними поравняться, скоро отстал и скрылся за горизонтом. Под утро путь кораблям преградили ледяные торосы, тянувшиеся по обеим сторонам от маленького конвоя сколько хватал глаз и сверкавшие в лучах незаходящего арктического солнца. Капитан Паско решил идти вдоль края торосов в восточном направлении, но через несколько часов хода наткнулся на новую ледяную стену, перекрывавшую трем кораблям путь на восток. По этой причине корабли были вынуждены изменить курс и двинуться в юго-восточном направлении, с каждым часом все ближе подходя к северному побережью Норвегии. «Мы продолжали получать по радио сигналы бедствия с атакованных авиацией и подводными лодками кораблей. Также мы перехватывали немецкие радиосообщения с самолетов и субмарин, многие из которых давали свои координаты открытым текстом. Выводы были неутешительные: немцы находились у нас прямо по курсу», — писал офицер вооруженной охраны с «Вашингтона»⁵. Слева по борту в трюмах номер один и два помещались 350 тонн тринитротолуола, поэтому офицер охраны посоветовал капитану идти левым бортом впритирку к ледяной стене, чтобы обезопасить эту сторону от торпедного залпа субмарины.

В пять утра впередсмотрящие заметили одиночный Ю-88, пролетавший над ними на высоте около 13000 футов. Артиллеристы на «Болтон Кастл» приготовили к стрельбе зенитный автомат «Бофорс», но открывать огонь не стали, так как им показалось, что немец их не заметил. Но потом «юнкерс» неожиданно для всех свалился в пике и устремился к «Вашингтону», открыв огонь из бортового оружия. Пули немецких авиационных пулеметов во многих местах пронизали надстройки судна; одна угодила в металлический ящик аптечки «первой помощи», висевший над головой у офицера вооруженной охраны. Потом «немец» сбросил бомбы, которые упали в воду справа по ходу корабля на расстоянии каких-нибудь пятнадцати ярдов от борта. Взрыв сотряс корабль от киля до клотика, но обшивка выдержала. Сразу же после этого «Вашингтон» передал в эфир сигнал о воздушном нападении и указал свои координаты.

Паско знал, что в скором времени в небе появятся и другие бомбардировщики врага. Можно было не сомневаться, что первый «немец» вызвал по радио подкрепления. По этой причине мастер приказал приготовить четыре спасательные шлюпки к спуску: если бы корабль получил сильное повреждение, счет пошел бы на минуты, а разместить в шлюпках семьдесят человек команды и морских артиллеристов было не так-то просто. Потом Паско вызвал к себе боцмана и корабельного плотника и сообщил им, что, по его мнению, корабль будет потоплен через несколько часов. Боцман и плотник должны были проследить, чтобы в шлюпках был достаточный для длительного плавания запас провианта и пресной воды⁶.

Через полчаса стало ясно, что дурное предчувствие мастера не обмануло. Сигнальщики заметили несколько «юнкерсов» с правого борта. Эти самолеты принадлежали знаменитой третьей эскадрилье авиагруппы КГ-30, которой командовал капитан Хайо Херманн. Третью эскадрилью перебросили с аэродрома Бардуфосс на авиабазу Банак — самую северную авиабазу в Европе — для усиления находившихся там бомбардировочных соединений. Ведущий самолет сразу спикировал на «Вашингтон»; от взрывов его бомб корму судна подбросило. Вслед за ведущим сбросили бомбы и другие бомбардировщики. Матросы с «Вашингтона» насчитали двадцать один разрыв в непосредственной близости от их корабля. Рулевое управление вышло из строя, обшивку корпуса разорвало, и корабль стал набирать воду. Капитан Ричерт отдал приказ оставить судно. Перед этим радист послал в эфир сигнал бедствия и указал координаты «Вашингтона».

Капитан Паско был фаталистом. Когда немецкие самолеты атаковали его корабль, он положился на волю судьбы и даже не пытался маневрировать, чтобы уклониться от бомб. Впрочем, это было сделать трудно: немецкие бомбардировщики атаковали его с разных направлений и с разных высот. Один из «юнкерсов» спикировал на корабль со стороны солнца и сбросил свои бомбы прямо на палубу. Вторая бомба пронизала перекрытия и угодила в трюм номер два, в котором находились тонны кордита. Еще секунду «Болтон Кастл» шел вперед, как если бы бомбы угодили не в него, а в какое-нибудь другое судно. Корабль даже не вздрогнул, а Паско не услышал взрыва в глубине трюма. Но когда он выглянул в окно рубки, весь мир вокруг неожиданно окрасился в зеленый цвет; ярчайшее изумрудное пламя ослепило капитана, а потом он услышал рев, подобный реву ураганного ветра. Кордит воспламенился, но этот процесс не сопровождался грохотом и колебаниями атмосферы, как это бывает при взрыве обыкновенного взрывчатого вещества; все это скорее напоминало гигантскую вспышку магния. Сидевшие в шлюпках люди с «Вашингтона» увидели, как там, где только что стоял «Болтон Кастл», в небо взметнулось гигантское грибовидное облако. Моряки подняли руки, чтобы перекреститься, да так и застыли: когда ветер отнес облако в сторону, британский корабль все еще находился на прежнем месте. «Жар был такой, что даже стекла в рубке оплавились». Паско вышел на палубу и увидел огромное дымящееся отверстие над тем местом, где хранился кордит. Капитан наклонился над отверстием. Трюм был пуст, но снизу доносился шум заполнявшей его воды.

Примерно в это же время немецкие бомбардировщики добились попадания в третий корабль — «Паулус Поттер», имевший водоизмещение 7168 тонн, — и повредили его рулевые машины⁷. Команда покинула транспорт в спасательных шлюпках. Команда «Болтон Кастла» тоже оставила свое судно. В течение нескольких минут было потеряно три корабля. Удивительное дело: жертв среди их команд не было.

Восемь Ю-88 снизились до нескольких десятков футов над поверхностью воды, после чего сделали круг над поверженными кораблями, полив их из пулеметов зажигательными пулями. В это время немецкий военный оператор Бенно Вундсхаммер, приникнув к застекленному носу бомбардировщика, снимал эту сцену на пленку⁸. Когда самолеты наконец улетели, «Вашингтон» заполыхал, а «Болтон Кастл» медленно встал на корму и вертикально, свечой ушел под воду. «Паулус Поттер» выглядел так, словно не получил никаких повреждений.

В течение дня операции «Стаи ледяных дьяволов» контролировались морской группой «Норд». Она предложила адмиралу Шмундту направить три прошедшие дозаправку субмарины — U-251, U-376 и U-408 — на север от мыса Нордкап для атак на поврежденные авиабомбами корабли, которые находились вне предполагаемой оперативной зоны немецкого надводного флота. Ближе к вечеру несколько подводных лодок, включая U-703 капитан-лейтенанта Бельфельда, радировали в Нарвик о том, что они преследуют одиночные торговые суда²². Вскоре после того, как выход «Тирпица» был прерван, контроль над субмаринами снова перешел к Шмундту.

Далеко на севере пробирались вдоль льдов и торосов в восточном направлении корабли эскорта. В составе этой маленькой эскадры шли корабль ПВО «Позарика», три корвета и спасательное судно; они двигались так близко к ледяным полям, что на мостиках был слышен треск, сопровождавший подвижки льдов. На расстоянии нескольких миль от кораблей эскорта вне зоны их видимости шел американский транспорт «Беллингхэм». Радиостанции кораблей эскорта были почти уже не в состоянии принимать напрямую радиограммы из Адмиралтейства, зато пропагандистские передачи германского радио британские моряки слышали хорошо.

Как бы то ни было, радиограммы об обнаружении немецкого линейного флота и семи эсминцев приняли все эскортные корабли и суда конвоя; в скором времени моряки конвоя также узнали, что немецкие линкоры находятся на расстоянии 350 миль к юго-востоку и продолжают двигаться в их сторону²³. Впрочем, эфир и без того был полон тревожных сигналов. «Радист с ног сбился, нося на мостик одну за другой радиограммы с призывами о помощи, которые посылали корабли, находившиеся от нас к югу», — записал в своем дневнике второй офицер с «Беллингхэма»²⁴. «Корабль коммодора („Ривер Афтон“) сообщил, что поражен тремя торпедами, взрывы которых вызвали большие потери среди личного состава. Оставшиеся в живых члены команды погрузились в шлюпки и находились от нас в 35 милях». Каждые несколько минут радисты союзников принимали сообщения об атаке субмарин или о воздушном нападении. Казалось, спасения нет и союзные корабли будут уничтожены все до единого.

Радист на корвете «Ла Малоуин» принял последовательно сигналы бедствия с пароходов «Эрлстон», «Дэниел Морган» и «Силвер Сворд», а также с трех других кораблей, которые не успели или в силу тех или иных причин не смогли себя идентифицировать. Тревожная обстановка подхлестывала корабли эскорта — они продолжали уходить на восток на предельной скорости. На «Ла Малоуине» подсчитали, что если они и дальше будут идти 14-узловым ходом, то топлива им хватит всего на три дня. «Немецкие торпедоносцы сняли обильную жатву, атакуя рассредоточенные корабли конвоя, находившиеся от нас в ста милях», — записал в ту ночь офицер с «Ла Малоуина». «Немцы поставили перед собой цель уничтожить конвой полностью; между тем мы могли бы помочь кое-каким транспортам, если бы не выполняли нелепую миссию по охране хорошо вооруженного корабля ПВО. Это всех нас здорово задевало»²³.

В Арктике снова вступила в свои права ночь, но, как это всегда бывает в этих широтах в июле, она практически не отличалась от дня. Невысокое северное солнце озаряло своими лучами американский транспорт «Олопана», который медленно двигался вдоль ледяных торосов в восточном направлении, сильно отстав от своего американского собрата транспорта «Беллингхэм». «Рано утром 6 июля, — записал капитан „Олопаны“ Марвин Стоун, — мы стали свидетелями незабываемого зрелища: во льдах горел „Пэнкрафт“ — корабль, который шел в составе ордера конвоя впереди нас. Пламя охватило его надстройки и бушевало в районе люков трюма номер четыре»⁹. Обе спасательные шлюпки находились во льдах на расстоянии полумили от корабля. Они были пусты. Но где же в таком случае экипаж «Пэнкрафта»?

Груженный тринитротолуолом, авиазапчастями и бомбардировщиками, которые стояли на палубе в деревянных контейнерах, «Пэнкрафт», огибая ледяные поля, двигался на восток в шести милях позади «Беллингхэма». В 5 часов вечера 5 июля он был атакован с высоты 4000 футов тремя Ю-88, входившими в состав небольшой авиагруппы, которую наводил на корабли конвоя дальний немецкий воздушный разведчик «Фокке-Вульф 200». Транспорт, имевший водоизмещение 5644 тонны, был виден издалека из-за вырывавшихся из его трубы огромных клубов черного дыма. «Пэнкрафт» допустил большую ошибку, так как, спасаясь от самолетов, устремился во льды, где у него не было никаких возможностей для маневра. Между тем солнце светило вовсю, и видимость была отличная. После того как у борта парохода взорвалась третья серия бомб, капитан Джейкоб Джейкобсон решил оставить судно. Согласно показаниям команды, он не отдал на этот счет никаких распоряжений и вместе со своим старшим офицером одним из первых устремился к шлюпкам. Фактически, спасением людей руководил второй офицер, который остался на борту и наблюдал за спуском на воду спасательных шлюпок и плотиков. Радист успел послать в эфир сообщение о воздушной атаке, дал свои координаты и прибавил: «Корабль поврежден бомбами»²⁷. Потом он помчался к шлюпкам, забыв в спешке уничтожить секретные документы. Один из немецких бомбардировщиков с небольшой высоты обстрелял транспорт зажигательными пулями из своих бортовых пулеметов. Храбрый второй офицер был убит прежде, чем успел добежать до шлюпки²⁸.

Потом немецкие самолеты устремились в сторону «Беллингхэма» и еще одного транспорта — «Уинстон-Салем», который шел от него в полутора милях справа по борту. По счастью, «Беллингхэм» в этот момент вошел в зону тумана, так что сброшенные на него почти вслепую бомбы не причинили ему никакого вреда. Моряки слышали, как они взорвались где-то в районе ледяных полей. Однако, когда «Беллингхэм» через час вышел из тумана, он снова был атакован одиночным немецким самолетом. «Беллингхэм» стал стрелять из своей полевой 4-дюймовой пушки по поверхности моря по ходу самолета. Фонтаны воды, поднимавшиеся после каждого выстрела, похоже, отпугнули шедший на бреющем полете самолет, и он улетел. На «Беллингхэме» увеличили ход до максимума; в результате транспорт развил 15 узлов, хотя и содрогался при этом всеми своими сочленениями, а манометры в двигательном отделении у него зашкаливало. Интересно, что в списке кораблей конвоя было указано, что ход «Беллингхэма» не превышает 12 узлов. Через некоторое время с «американца» увидели спасательное судно «Ратхлин», к которому «Беллингхэм» с радостью и присоединился²⁴.

Далеко на востоке радист корабля ПВО «Позарика» принял сигнал бедствия с «Пэнкрафта» и отнес радиограмму капитану Лоуфорду. Капитану не хотелось возвращаться, тем более что «Позарикой» были перехвачены радиограммы об обнаружении немецкого линейного флота, двигавшегося в северо-восточном направлении — то есть в их сторону. Лоуфорд же считал, что его долг — сохранить корабли эскорта. Так как же быть: идти на помощь команде «Пэнкрафта» — или нет? Офицеры с корветов, шедших вместе с «Позарикой», в своем большинстве склонялись к тому, чтобы вернуться и подобрать людей с «Пэнкрафта», но капитан корвета «Ла Малоуин», несмотря на это, заявил, что его место рядом с капитаном Лоуфордом[59]. Итак, «Ла Малоуин» остался с кораблем ПВО, тогда как корвет «Лотус» развернулся и направился в ту сторону, откуда по радио взывали о помощи. На прощание капитан «Лотуса» лейтенант Генри Холл просигналил, что идет прочесывать указанный в радиограмме квадрат вне зависимости от того, что капитан Лоуфорд по этому поводу думает.

Известие о приближении немецкого линейного флота вызвало оживленную дискуссию среди офицеров «Позарики»; в результате было решено держать к Новой Земле. В 8 часов вечера три корабля эскорта изменили курс и направились в сторону Адмиралтейского полуострова, находившегося от них на расстоянии 220 миль. Однако полученные по радио новые данные о передвижениях немецкого линейного флота говорили о том, что тяжелые немецкие корабли находятся от них в каких-нибудь 260 милях. Чтобы немцы не перехватили их еще на подходах к острову, британцы решили снова изменить курс и идти южнее — в сторону пролива Маточкин Шар. В скором времени «Позарика» и шедшие вместе с ней корабли эскорта наткнулись на американский транспорт «Сэмюэль Чейси», команда которого, увидев хорошо вооруженный корабль ПВО и противолодочные корветы, с облегчением перевела дух. Однако радость от встречи была недолгой, так как капитан Лоуфорд отреагировал на появление американцев довольно сдержанно. Прежде всего, он посредством семафора приказал «Сэмюэлю Чейси» придерживаться режима радиомолчания. Американцы тоже прибегли к семафору и просигналили: «Сегодня нас трижды атаковали вражеские самолеты — пока мы не вошли в полосу тумана. Вы позволите к вам присоединиться?» Капитан Лоуфорд глянул в список кораблей конвоя и установил, что скорость «Сэмюэля Чейси» равняется всего лишь 10 узлам. После этого семафор «Позарики» заработал снова: «Я двигаюсь к проливу Маточкин Шар на Новой Земле. Предлагаю вам идти туда же, развив максимальный ход. „Фон Тирпиц“, „Хиппер“ и шесть эсминцев движутся от мыса Нордкап на 0,60° со скоростью 22 узла». Американцы понять намека не захотели и опять спросили: «Мы можем к вам присоединиться?» Лоуфорд просемафорил: «Мой курс 102°, скорость — 14 узлов». — «Спасибо за информацию», — ответили с «Сэмюэля Чейси»²⁹.

Офицер вооруженной охраны транспорта указал в своем рапорте следующее: «Капитан сообщил нам, что движется к Новой Земле на максимальной скорости. Через несколько минут он уточнил, что идет к проливу Маточкин Шар, и посоветовал нам сделать то же самое. Но так как ход у него был много больше нашего, мы скоро потеряли его из виду»³⁰. К счастью для американцев, морскую гладь стал постепенно затягивать густой туман. «Позарика» же продолжала идти вперед, не сбавляя скорости. Через некоторое время на корвете «Лотус» получили радиограмму, в которой капитан Лоуфорд уведомлял лейтенанта Холла, что направляется к проливу Маточкин Шар, и предложил ему — как только он закончит поиск моряков с американского транспорта — присоединиться к «Позарике»²³.

В полседьмого вечера, через полтора часа после того, как германский линейный флот был замечен в открытом море, Британское адмиралтейство радировало сэру Джону Товею, что если его флот двинется в восточном направлении и немцы это заметят, то, вполне вероятно, они не станут слишком далеко уходить от своих баз, чтобы не рисковать своими тяжелыми кораблями. Товей, получивший радиограмму от Адмиралтейства около семи вечера, не выразил никакого энтузиазма по поводу задуманной демонстрации, так как считал необходимым и далее двигаться к юго-западу, чтобы иметь возможность заправить свои эсминцы. Тем не менее, он отдал приказ «обозначить» движение в восточном направлении в том случае, если поблизости будут замечены разведывательные самолеты немцев³⁹. Тем временем крейсерская эскадра Гамильтона была обнаружена дальним немецким разведчиком «Фокке-Вульф-200». В скором времени Адмиралтейство поставило Гамильтона в известность о том, что немцы сообщили в Берлин о его местонахождении, указав с большой точностью его дислокацию. В этой связи Гамильтон решил, что поддерживать режим радиомолчания бессмысленно, и передал Товею по радио свои координаты, а также состав своих сил⁴⁰. Только тогда Товей узнал, что все эсминцы коммандера Бруми находятся вместе с крейсерской эскадрой, а также о том, что у большинства кораблей из эскадры Гамильтона запас топлива не превышает 75 процентов от необходимого.

Около восьми вечера Адмиралтейство передало довольно-таки пессимистическое сообщение относительно возможного развития событий.

«Весьма вероятно, что немцы атакуют суда конвоя в ночь с 5-го на 6-е июля или рано утром 6-го июля. Враг может нанести удар в направлении 0,65° от мыса Нордкап»⁴¹.

Вскоре после этого британцы узнали, что капитан русской субмарины К-21 объявил о торпедировании «Тирпица». Немедленно двум эскадрильям королевских военно-воздушных сил был дан приказ любой ценой найти «Тирпиц». Адмиралтейство дважды (в 8.45 и в 9.06 вечера) выходило на контакт с Товеем, предлагая ему ответить на вопрос, сможет ли он атаковать «Тирпиц» — в случае, если линкор и в самом деле поврежден, — силами торпедоносцев, находившихся на борту авианосца «Викториэс».

Это предложение также не слишком обрадовало Товея. Он лично никаких возможностей для атаки по якобы поврежденному «Тирпицу» не видел. Последний мог в любой момент вернуться в сопровождении эскорта на свои базы, тогда как у немцев на северном побережье Норвегии имелось достаточно дальних истребителей, чтобы разделаться с торпедоносцами типа «Альбакор», когда они будут находиться на пути к цели. Кроме того, было весьма сомнительно, чтобы «Тирпиц» — в том случае, если он и впрямь получил повреждение, — продолжал движение в сторону рассредоточенных кораблей конвоя.

Конечно, сейчас, когда стало известно, что возможности германских военно-воздушных сил в районе Арктики сильно преувеличивались, особенно в плане обеспечения воздушного прикрытия надводных судов и ведения воздушной разведки, легко критиковать продемонстрированную тогда Товеем нерешительность. Критикам, тем не менее, следует иметь в виду такой весьма весомый аргумент, что на флагманском корабле Товея линкоре «Дьюк оф Йорк» подходило к концу топливо, так что возможности для маневра были у адмирала весьма ограниченные. Кроме того, ему не хотелось дробить свои силы — то есть направлять авианосец «Викториэс» при отсутствии дальних истребителей прикрытия в северные воды, где безраздельно царили немецкие подводные лодки и авиация. Неожиданно немцы без всякого давления со стороны союзников в 10.00 вечера кардинально изменили курс и вернулись на базу во главе с неповрежденным «Тирпицем», который ранним утром 6 июля вновь бросил якорь в Альтен-фьорде.

Первые две разведывательные эскадрильи, поднятые в воздух по распоряжению Адмиралтейства, никаких следов поврежденного «Тирпица» не обнаружили. Тогда в воздух была поднята третья эскадрилья разведчиков, которым было предложено исследовать тот же квадрат. Германский Морской штаб, получивший перехваченные и расшифрованные радиограммы Британского адмиралтейства к авиаторам, никак не мог взять в толк, о каком «поврежденном тяжелом корабле», чье название в радиограммах не упоминалось, идет речь. Тем более что к тому времени все тяжелые германские корабли были отозваны на свои базы. Потом, однако, немецкие штабисты пришли к парадоксальному выводу, что союзники продолжают разыскивать свой тяжелый крейсер, который, согласно полученным от подводников сведениям, был потоплен во время воздушного налета вечером 4 июля. Придя к такому заключению, немецкие штабисты с облегчением вздохнули и сдали дело о «поврежденном тяжелом корабле» в архив[61].

Около десяти вечера контр-адмирал Гамильтон получил сообщение о том, что линкор «Тирпиц», возможно, получил повреждение и что авианосец «Викториэс», вероятно, предпримет попытку его атаковать. Гамильтон решил, что в этом случае его крейсера «Лондон» и «Норфолк» следует использовать в качестве танкеров для дозаправки эсминцев, которые могли бы войти в состав прикрытия авианосца. Его флагманский крейсер «Лондон» начал дозаправку эсминцев «Сомали» и «Фьюри», в то время как американский эсминец «Вэйнрайт» заправлялся с «Норфолка»⁴³. Но никакой пользы делу эта дозаправка впоследствии не принесла[62].

Был ли поврежден «Тирпиц» при выходе в море или нет, этого со всей уверенностью Британское адмиралтейство сказать не могло. Оно было уверено в одном: три разных, не связанных между собой источника подтвердили известие о выходе тяжелых немецких кораблей в море. Были замечены как минимум два немецких линкора, двигавшихся в северо-восточном направлении курсом 65° в сторону Баренцева моря, где рано утром 6 июля немцы, по мнению Адмиралтейства, должны были приступить к уничтожению рассредоточенных кораблей конвоя, расстреливая их одно за другим.

В этой связи Адмиралтейство отправило радиограммы адмиралу Бивэну, главе службы проводки конвоев на севере России, адмиралу Майлсу в Москву и капитану Г.О. Маунду в Архангельск, предупредив их о возможности уничтожения безоружных транспортных судов немцами и предложив им приступить к розыску и спасению команд потопленных судов, используя для этого все имеющиеся в их распоряжении средства. В состав поисковых и спасательных партий было предложено включить даже самолеты дальней воздушной разведки типа «Каталина» — в том, разумеется, случае, если они в тот момент не участвовали в исполнении важных разведывательных миссий⁴⁴.

Примерно в это же время Британское адмиралтейство отправило на корабли эскорта, пожалуй, самую отчаянную радиограмму из всех, какие оно когда-либо за годы войны отправляло британским судам. Полагая, что корабли эскорта все еще охраняют некоторые транспорты конвоя, Адмиралтейство радировало:

«Весьма срочно. В течение ближайших нескольких часов возможны атаки надводных кораблей врага на транспорты. Ваш долг — избежать уничтожения, чтобы после отхода врага вернуться к месту нападения и подобрать с воды всех, кто выжил»⁴⁵.

Пятнадцать минут спустя Адмиралтейство сделало еще одну попытку предотвратить или хотя бы отстрочить бедствие. В 2.45 ночи адмирал Товей получил радиограмму, где ему предлагалось «держать восточнее», чтобы создать у немцев иллюзию, что их могут отрезать от норвежских баз. Это могло бы иметь определенный эффект, если бы эскадру Товея во время этой демонстрации обнаружили немецкие самолеты-разведчики. Товей не видел в этом особого смысла, тем более что небо было обложено тучами и вероятность того, что немцы засекут его флот во время исполнения этого маневра, была мала. Но как бы ему ни хотелось избежать этого маневра, в 6.45 утра он изменил-таки курс и стал забирать на северо-восток; одновременно он приказал эскадре контр-адмирала Гамильтона к нему присоединиться. В 7.45 утра над флотом появился одиночный немецкий самолет, который шел в облаках, в связи с чем с кораблей его было видно плохо. Товей, чтобы привлечь внимание немца, отдал зенитчикам приказ открыть по нему огонь и даже собирался поднять с борта авианосца «Викториэс» истребители — чтобы немного попугать немца и заставить его сообщить своим об обнаружении большой эскадры британских кораблей, двигавшейся в северо-восточном направлении. Однако немецкий самолет исчез так же неожиданно, как появился.

В 10 часов утра в пятнадцати милях от острова Ян-Майен крейсеры Гамильтона были замечены с эскадры адмирала Товея, а в 10.40 Гамильтон присоединился к Товею. После четырех часов продвижения на северо-восток в дурную погоду, когда шансы быть замеченными немецким самолетом-разведчиком практически равнялись нулю, адмирал Товей снова изменил курс своего флота. Теперь союзный надводный флот, как и флот немцев, шел на свои базы⁴⁶.

Контр-адмирал Гамильтон, присоединившийся на короткое время со своими крейсерами к эскадре Товея, получил от последнего распоряжение двигаться в сторону Исландии. Потом, правда, приказ был несколько изменен.

Гамильтону предлагалось направиться на своем флагманском крейсере «Лондон» в Скапа-Флоу и присоединиться к флоту метрополии, предоставив остальным своим крейсерам продолжить движение в сторону Исландии без него⁴³.

Прежде чем расстаться со своими спутниками, Гамильтон передал на крейсера сообщение, в котором говорилось с его, Гамильтона, личном понимании причин происшедшее неудачи — тем более, что официального объяснения из Уайтхолла пока не последовало. Поначалу Гамильтон собирался встретиться с командой каждого крейсера в отдельности — до того его волновало моральное состояние экипажей кораблей. По некотором размышлении, однако, он от этой мысли отказался и перепоручил эту миссию капитанам крейсеров которым, собственно, и было адресовано его послание.

«Мы предприняли отход на высокой скорости, чтобы избежать столкновения с превосходящими силами противника. К этому следует добавить, что мы действовали в зоне, где у немцев имелось подавляющее воздушное превосходство из-за близости их наземных авиационных баз Мы же обеспечить воздушное прикрытие тяжелых кораблей не могли, так как авиации наземного базирования е этом районе у нас практически нет»⁵².

Капитан Беллерс с «Норфолка» просемафорил: «Надеюсь, в следующий раз нам будет сопутствовать удача»⁵³ Капитан Хилл с американского крейсера «Вишита» присоединился к «Норфолку» и на прощание просигналил: «Находиться под вашим командованием большая честь для все> нас»⁵⁴. Гамильтон ответил Беллерсу: «К сожалению, обсудить происшедшее за столом нам сегодня не удастся, так как меня отзывают. Убежден в одном: опыт, который мы получили, скажется самым благотворным образом на судьбе следующего конвоя — PQ-18»⁵⁵. Американские корабли Гамильтон тоже не оставил без внимания. «Жаль, что нам так и не довелось вступить в сражение, — просемафорит он. — Надеюсь, при проводке конвоя PQ-18 нам повезет больше. Впрочем, конвой PQ-17, насколько я знаю, тяжелых потерь пока не понес»⁵⁶.

«Нью Лэнд» — Новая Земля — два арктических острова, имеющие протяженность в шестьсот миль и отделенные друг от друга узким каналом, или проливом, именуемым проливом Маточкин Шар. Новая Земля расположена на восточной границе Баренцева моря.

Пролив Маточкин Шар почти на всем его протяжении окружают с обеих сторон высокие скалистые горы. Из-за утесов, скал и песчаных отмелей судоходная часть пролива местами суживается до семисот ярдов. На берегах пятидесятимильного пролива в 1942 году находились всего три удаленных друг от друга небольших поселения: поселок Лагерный на западе; Полярная географическая станция и поселок при радиостанции «Матшар» в северо-восточной части¹. Именно к этому неприютному проливу, который соединяет Баренцево и Карское моря, устремились многие из транспортов и кораблей эскорта после рассредоточения конвоя. Казалось невероятным, чтобы германские линкоры или даже эсминцы отважились преследовать корабли конвоя в узостях этого пролива.

Первыми судами, с которых заприметили суровые очертания этого острова, были эскортные корабли «Паломарес», «Бритомарт», «Халкион», «Саламандер» и спасательное судно «Замалек», на борту которого находилось около 150 подобранных с воды моряков с потопленных немцами судов. Из всех кораблей конвоя развил высокую скорость и был в состоянии следовать за военными судами один только транспорт «Оушн Фридом». В 11 часов утра 6 июля экипажи всех этих кораблей и судов увидели наконец желанную землю. Капитан Дженси приказал «Брито-марту», чей шкипер хорошо знал эти воды, выдвинуться вперед, исследовать море по ходу движения маленького каравана гидролокатором «Асдик» и выяснить, нет ли поблизости затаившихся в засаде подводных лодок. После этого суда должны были на самом малом ходу втянуться в узкий и крайне неудобный вход в пролив Маточкин Шар. Позже капитан «Бритомарта» писал:

«Я прошел мыс Столбовой и, продвигаясь вперед на семи узлах, вошел в пролив и скоро оказался в виду поселка Лагерный. От берега отчалила моторная лодка с русским военно-морским представителем. Я остановился. На лодке находился всего один человек, целившийся в мое судно из стоявшего на носу суденышка пулемета. По-английски он не разговаривал, но мне все-таки удалось убедить его, что я не немец и захватывать поселок не собираюсь. Потом я попросил его показать место, где наши корабли могут бросить якорь. Русский вскочил в свою лодку и отправился на берег. Я же радировал о сложившейся ситуации на „Паломарес“»².

Примерно в 2.30 дня за тральщиком последовали остальные корабли маленького каравана, которые, войдя гуськом в пролив, бросили якоря неподалеку от поселка Лагерный в крохотном заливе, имевшем глубину около пяти фатомов (девять метров). Двумя часами позже капитан Дженси собрал на борту «Паломареса» совещание. Моряки должны были решить, прорываться ли им в Карское море или, дождавшись лучших времен, пройти к Архангельску прежним, более коротким путем через Белое море. Командир тральщика «Бритомарт» лейтенант Стаммвиц, знавший здешний климат, сказал, что пролив в восточной части может быть перегорожен льдами и что погодные условия там не в пример хуже, чем у западного входа, где они находятся. Дженси велел подготовить к полету гидросамолет «Валрус», который они взяли на буксир два дня назад. Гидросамолет взлетел, чтобы исследовать состояние вод пролива; по возвращении пилот доложил, что пролив и в самом деле перегорожен льдами и что пройти в Карское море по нему невозможно³.

Первым кораблем конвоя, который достиг севера России, был не транспорт, а один из кораблей эскорта — корвет «Дианелла»²⁶. Корвет бросил якорь в гавани Архангельска рано утром 7 июля. Командир корвета лейтенант Рэнкин был немедленно доставлен на военном катере в так называемый «Норвежский дом» к капитану Г.О. Маунду. Старший офицер британского военно-морского флота в Архангельске желал из первых уст услышать о том, что произошло с конвоем PQ-17.

До сих пор Маунд слышал по радио только сигналы SOS, передаваемые судами конвоя, а также получил целую кучу радиограмм от Адмиралтейства, последняя из которых требовала от Маунда и адмирала Бивэна — главы службы проводки конвоев на севере России — организовать поиск спасшихся с потопленных кораблей людей. Лейтенант Рэнкин сразу заметил на столе Маунда пачку расшифрованных радиограмм с пометкой «секретно». Маунд объяснил ему, что, по сведениям разведки и согласно полученной из Уайтхолла информации, в восточной части Баренцева моря находится около десяти транспортов конвоя, но вдвое больше потоплено, и он, Маунд, должен организовать спасение их команд, хотя не очень-то представляет себе, как это сделать. Он обратился было к капитану Дж. Х.Ф. Кромби, чтобы последний отправил на поиски спасшихся и конвоирование уцелевших транспортов суда из своей флотилии минных тральщиков, но Кромби отказался, сославшись на то, что у его флотилии на севере России совсем другие задачи — тралить фарватер и заминированные немцами воды, обеспечивая безопасный проход кораблей. Так как Маунд и по званию и по должности был ничуть не старше Кромби, ему ничего не оставалось, как принять отказ командира флотилии тральщиков к сведению.

Маунд потребовал от лейтенанта Рэнкина вернуться в море и вести поиск спасшихся людей в одиночестве. Рэнкин согласился приступить к поискам после дозаправки и устранения дефекта в его бортовой радиостанции.

В поселке Полярное, где находился центр службы проводки конвоев на севере России, у пирса стоял один-единственный тральщик, переделанный из рыболовного траулера. Им командовал капитан Дрейк из вспомогательных сил военно-морского флота. Адмирал Бивэн попросил помощи по спасению экипажей погибших кораблей у русских, но русские ответили, что для подобных операций свободных судов у них нет. Тогда капитан Дрейк предложил задействовать для спасения экипажей транспортов свой невооруженный тральщик. Бивэн мог сообщить ему место поисков лишь приблизительно. Несмотря на это, храбрый шкипер в компании с молодым военным врачом, взяв на борт недельный запас провизии, отвалил от пирса и вышел в открытое море²⁷. В полночь вышел в море и корвет «Дианелла», приняв в танки 235 тонн топлива, которых ему должно было хватить на 11 дней экономического хода. Таким образом, на поиски спасшихся с потопленных транспортов людей отправились всего два маленьких судна, которые должны были прочесать тысячи квадратных миль водной поверхности.

Следя за развитием событий, связанных с разгромом конвоя PQ-17, читая списки потопленных судов, узнавая об их тоннаже и тех грузах, которые они везли, мы подчас забываем, что все это — свидетельства огромной человеческой трагедии. Ведь при уничтожении судов испытывают страдания не металлы и механизмы, но люди. В своем большинстве это простые моряки, составлявшие экипажи торговых кораблей и транспортов, шедших северным путем в Россию. Но это не однородная безликая масса, но индивидуальности, личности с присущими только им чертами характера, достоинствами и недостатками. Среди них были люди умные и недалекие, самоотверженные и эгоистичные, храбрые и не очень. Но кем бы они ни были, их смерть среди льдов и свинцовых вод Баренцева моря причинила огромную боль их близким и родственникам, дожидавшихся их возвращения в Англии, Америке, Панаме или на Ямайке. В этом смысле судьба транспорта «Хартлбери» ничем не отличается от судьбы других торпедированных или разбомбленных судов.

Капитан Джордж Стефенсон, мастер «Хартлбери», не был новичком в деле проводки конвоев и знал об ужасах войны на море не понаслышке. Он был награжден Орденом Британской империи за таранный удар, который несколько месяцев назад нанес форштевнем своего корабля вражеской субмарине во время проводки одного из конвоев в Атлантике. Стефенсон не остановился, чтобы подобрать бултыхавшихся в воде немцев, и, когда на обратном пути немецкая субмарина торпедировала его корабль, шедший в середине походного ордера и со всех сторон окруженный другими транспортами, он с мрачной ухмылкой заметил, что это месть немецких подводников за то, что он не захотел спасти их товарищей.

Капитан-лейтенант Ла Бауме видел, как две его торпеды одна за другой поразили транспорт, после чего судно стало клониться на правый борт и резко замедлило ход. Третий офицер транспорта, который был свидетелем трагедии и вел дневник, позже писал:

«7 июля. 7.40 вечера. Мы торпедированы. Я только что сменил с вахты второго помощника, который отправился пить чай, поднялся на мостик и в буквальном смысле наступил на торпеду — она взорвалась прямо подо мной. Послышался страшный грохот, все заволокло черным дымом, а потом на рубку обрушилась стена воды. Я сильно ударился о какой-то предмет головой, но, по счастью, сознания не потерял. Помню, что в тот момент мной владела только одна мысль — поскорей выскочить из рубки и перебежать на другой борт — пока в корабль не ударила еще одна торпеда. Должно быть, это то, что называется „сохранять присутствие духа“. Выбравшись из рулевой рубки, где не было ни единой живой души и кругом плескалась вода, я успел добежать до левого борта, когда взорвалась вторая торпеда. Меня подбросило в воздух, после чего я рухнул на палубу, основательно соприкоснувшись с ней спиной»³⁶.

Первого офицера мистера Гордона при взрыве тоже швырнуло на палубу, при этом у него неловко подогнулась рука, но он по крайней мере остался в живых. Радиста при взрыве оглушило свалившимся на него тяжелым радиоусилителем, и он на минуту потерял сознание. Нечего и говорить, что радио было разбито и передать в эфир сигнал SOS было невозможно.

Первая торпеда сделала огромную пробоину в корпусе в районе жилых помещений. Выбежавшие из кубрика стюарды один за другим попадали в провал, образовавшийся посреди коридора. Взрыв второй торпеды поднял большую волну, которая обрушилась на мостик и стоявшую наверху надстройки счетверенную зенитную установку «Эрликон», смыв за борт пять артиллеристов. Сама платформа, на которой находилась установка, рухнула прямо на капитана Стефенсона, выбежавшего после взрыва на крыло мостика.

С помощью капрала морской пехоты из вооруженной охраны корабля, первый офицер вытащил мастера из-под искореженных взрывом металлических конструкций и обломков бетонных блоков, окружавших установку. На удивление, Стефенсон — плотный, небольшого роста выходец из Йоркшира — остался в живых и, если не считать глубокого пореза на голове, даже не слишком пострадал. Ругаясь последними словами, Стефенсон сорвал с себя промокшее насквозь офицерское пальто и надел чей-то черный бушлат.

Корабль сильно накренился, оба его двигателя остановились. Взрывом во многих местах искорежило и приподняло палубы; котлы сорвало с фундаментов, и из всех вентиляторов били струи пара. Пронзительный свист, который издавали поврежденные паропроводы, перекрывал все другие звуки. Прежде чем капитан Стефенсон успел отдать команде приказ «оставить судно», люди бросились к шлюпкам. Изначально их было две, и каждая могла вместить до тридцати шести человек. Между тем экипаж судна насчитывал пятьдесят девять моряков, включая морских артиллеристов и сигнальщиков военно-морского флота («Хартлбери» в составе PQ-17 был назначен вице-коммодорским судном). Однако шлюпка правого борта была повреждена при взрыве второй торпеды, вследствие чего все моряки, вне зависимости от того, кто к какой шлюпке был приписан, сгрудились у шлюпки на левом борту судна. Несколько особенно активных парней начали приводить в действие лебедку.

Капитан Стефенсон бросился к спасательным плотикам у грот-мачты, чтобы проследить за их спуском. Первый офицер с той же целью поспешил к разрушенным надстройкам у фок-мачты, где тоже крепились спасательные плотики. Действуя одной рукой — другая была ушиблена при взрыве, — Гордон попытался освободить плотик левого борта; несколько человек занялись плотиками, которые крепились справа. Гордону было неудобно работать одной рукой, поэтому свой плотик он не удержал, и тот упал в воду. Гордон бросился в море, подплыл к плотику и вскарабкался на него. Так как за плотиком все еще тянулся канат, Гордон достал складной нож, перерезал канат и освободил плотик³⁷.

Поскольку судно все еще двигалось по инерции вперед, первый офицер скоро оказался на своем плотике рядом с местом, где находилась исправная шлюпка, и был свидетелем того, как моряки пытались спустить ее на воду — к сожалению, неудачно. Она опрокинулась при спуске, и заполнивших ее моряков выбросило в море. Шлюпку продолжало тащить за кораблем по поверхности, а вокруг плавали выброшенные в море люди. Дело было так: третий офицер Нидхэм Форт, поспешивший к шлюпке левого борта, приказал находившемуся на судне морскому кадету постепенно опускать на шлюпбалке фалы, но, как писал впоследствии Форт, «кадет С. опустил только носовой фал, в результате чего шлюпка рухнула вниз носом, и несколько глупцов, которые успели в нее вскочить, полетели в воду. Началась паника».

Ничего бы не случилось, если бы были исправными обе шлюпки или если бы на воду спускали пустую шлюпку. Но теперь людьми владело только одно чувство — желание выжить. Поэтому за первым инцидентом сразу же последовал второй — почти аналогичный. Кучка стюардов и кочегаров стала спускать на воду маленькую шлюпку-четверку, и это им удалось. Другое дело, что они, не будучи моряками, забыли вставить пробки в отверстия для стока воды, и шлюпка мгновенно ушла на глубину. Люди остались на поверхности моря; шлюпку же, так как она была не из металла, а из дерева и утонуть не могла, несколькими днями позже прибило волной к побережью Новой Земли[68]. Во время имевших место печальных инцидентов наряду с другими моряками погиб двадцатилетний третий радист, который сменился с вахты как раз в тот момент, когда в корабль ударила торпеда. Этого радиста звали Джордж Стори. Во время одного из воздушных налетов на Шеффилд он потерял отца. Перед тем как он уходил в рейс в составе конвоя PQ-17, его мать просила первого радиста «Хартлбери» мистера Ричарда Фернсайда «позаботиться о Джордже», поскольку у нее «никого, кроме этого мальчика, не осталось»³⁸.

«Хартлбери» погружался в воду, одновременно кренясь на правый борт. Первый радист Фернсайд выскочил из разбитой радиорубки и побежал к правому борту, где моряки ухитрились спустить на воду чудом уцелевший спасательный плотик. На плотик, который был рассчитан на восемь или девять человек, забралось не меньше тринадцати. По этой причине плотик сильно просел, и люди находились в нем по грудь в воде. Когда Фернсайд попытался отыскать себе на нем местечко, чтобы присесть, такового не нашлось, и ему вместе с тремя такими же, как он, бедолагами, пришлось всю ночь стоять. Но это спасло им жизнь.

Плотик, на котором находился первый офицер Гордон, постепенно отнесло к тащившейся за кораблем на фале наполненной водой шлюпке, которая, словно норовистая лошадь, сбросила усевшихся в нее людей. Несколько моряков, продемонстрировав прямо-таки цирковую сноровку, спустились по фалу с борта корабля на корму полузатопленной шлюпки и перешли с нее на плотик Гордона, практически не замочив ног. Когда на плотике оказался полный комплект из девяти человек, Гордон оттолкнулся от кормы шлюпки и стал отходить от тонущего корабля в море.

Второй и третий офицеры «Хартлбери» появились у ограждения борта в тот момент, когда плотик удалялся от судна. На «Хартлбери» еще оставались люди, не нашедшие себе места на плотах. Их единственной надеждой была полузатопленная большая шлюпка, которую тонущий корабль продолжал буксировать за собой. В надежде, что ее еще можно использовать, моряки один за другим стали соскальзывать на нее по канату. Вместе с ними был и третий офицер, который вел дневник.

«Другого средства спасения, кроме этой полузатопленной шлюпки, у меня и у дюжины остававшихся на корабле или плававших в море людей не было. Когда мы забрались в нее, то оказались по пояс в ледяной воде».

Через десять минут после того, как U-355 выпустила по «Хартлбери» четыре торпеды, Ла Бауме с расстояния в тысячу ярдов ударил по нему пятой торпедой из кормового аппарата. При взрыве с транспорта сбило трубу, а пламя и дым взметнулись вверх на четыреста футов. У корабля, что называется, переломился хребет; если раньше он имел крен на правый борт, то теперь стал быстро заваливаться влево.

«Когда взорвалась третья торпеда и корабль стал крениться на левый борт, мы решили, что его туша вот-вот нас накроет. Старший матрос Диксон — ничтожный себялюбец и индивидуалист — запаниковал и стал орать, что всем нам пришел конец».

Третий офицер Нидхэм Форт спустился на борт полузатопленной шлюпки последним. Те, кто уже находился в ней, кричали, что судно тонет и чтобы он поторапливался, и ему под конец пришлось прыгать. Второй офицер Харолд Спенс последовал было за ним, но сидевший в лодке восемнадцатилетний помощник стюарда Артур Спалер схватил топор и перерубил фал, соединявший шлюпку с кораблем, после чего шлюпку сразу же отбросило волной в сторону. Несчастный Харолд Спенс, не успевший спуститься в шлюпку, повис на канате над морской бездной.

Число судов конвоя PQ-17, потопленных немецкими субмаринами, 7 июля достигло тринадцати, а их общее водоизмещение превысило 94000 тонн. Но вечером 7 июля погода резко ухудшилась, и над морем упал туман. Три немецкие субмарины — Тимма, Маркса и фон Гиммена, — патрулировавшие воды на подходах к Белому морю, передали на свои базы известие о застилавшей обзор густой мгле. В этой связи охота за уцелевшими кораблями конвоя, пробиравшимися в Архангельск, представлялась делом малоперспективным. Адмирал Шмундт в любом случае предполагал отозвать свои лодки не позднее середины дня 9 июля. Но пока 9 июля не настало, он решил установить вторую линию патрулирования у горловины Белого моря, задействовав для этого субмарины, ранее оперировавшие у берегов Новой Земли. За полчаса до полуночи Шмундт приказал своим командирам Бранденбургу, Бельфельду, Рехе и Ла Бауме занять район патрулирования южнее расположения первых трех лодок — при условии, что упомянутым офицерам так и не удастся обнаружить транспорты противника у Новой Земли. U-88 Бохманна, в танках которой оставалось мало топлива, было велено вернуться на базу⁴³.

Если разобраться, зоны патрулирования, отведенные этим четырем лодкам, занять было практически невозможно — по той простой причине, что они совпадали с районами расположения паковых льдов, запиравших восточную часть горловины Белого моря. В любом случае одна подлодка из этой четверки уже преследовала новую жертву. Потеряв из виду в первой половине дня 7 июля британский транспорт «Эмпайр Тайд», капитан-лейтенант Рехе продолжал двигаться на север вдоль побережья Новой Земли и ближе к вечеру заметил двигавшийся на юг другой транспорт. Рехе тоже повернул на юг и устремился в погоню. По этой причине он не увидел вышедший несколько часов назад из пролива Маточкин Шар конвой из 17 судов.

Весь остаток вечера Рехе догонял судно. За час до полуночи он послал в Нарвик радиограмму, где сообщил, что ведет преследование одиночного транспорта, который движется к югу, прижимаясь к юго-западному побережью Новой Земли. Обходя ничего не подозревающий транспорт по широкой дуге, Рехе еще два часа шел за ним в надежде выйти на дистанцию торпедного залпа. Наконец догнав и обогнав транспорт, Рехе погрузился и, расположившись у него на пути, приготовил к бою торпедные аппараты. Его жертвой должно было стать принадлежавшее пароходной компании «Мэтсон Нэвигейшн Кампани» 6069-тонное торговое судно «Олопана». Скоро настал момент, который двумя днями раньше пережили сотни моряков с транспортов «Вашингтон», «Паулус Поттер» и «Болтон Кастл». Находясь на перископной глубине, Рехе с расстояния менее семисот ярдов выпустил по средней секции судна торпеду из аппарата номер три¹⁴. В пять минут второго хорошо нацеленная торпеда взорвалась у борта судна в районе машинного отделения. Удар оказался смертельным. На этом существование «Олопаны», ходившей по морям и океанам более двадцати двух лет, закончилось.

Когда взорвалась торпеда, мастер корабля капитан Мервин Стоун только что закончил совещание со своим главным инженером и вторым офицером. Торпеда взорвалась с «задержкой» — гидроакустик субмарины уже было решил, что боеголовка не сработала; но стоило ему только об этом подумать, как раздался взрыв, после чего корабль зримо осел в воде. Рехе не сомневался, что торпеда угодила в жизненно важный узел корабля, так как из всех его вентиляторов стали вырываться струи пара, а ход сильно замедлился. При всем том корабль оставался на ровном киле. Рехе не мог себе позволить выпустить по транспорту еще одну торпеду, так как боезапас у него подошел к концу. По этой причине он отдал приказ на всплытие и велел артиллеристам готовиться к бою.

«Корабль содрогнулся от киля до клотика (писал Стоун в отчете Морской комиссии в Архангельске), как если бы почувствовав, что ему нанесен смертельный удар. Впрочем, так оно и было. Сразу же погасло электрическое освещение, а вода стала заливать отсеки. Я бросился к правому борту и поднялся на надстройку, где располагались шлюпки. Шлюпка правого борта была сильно повреждена при взрыве; шлюпку левого борта спускали в такой спешке, что она пошла вперед носом и основательно зачерпнула воды. Я отдал приказ спускать на воду спасательные плотики, после чего бросился в радиорубку — мне необходимо было лично удостовериться, что сигнал SOS послан. Радист военно-морского флота Чарлз Шульц (первый выход в море) повел себя как настоящий герой. Несмотря на угрозу личной безопасности, он несколько раз передал в эфир сообщение о нападении вражеской субмарины, а также передал наши координаты. Это было тем более необходимо, что находившаяся на шлюпке левого борта портативная рация была повреждена»¹⁰.

Субмарина всплыла на поверхность на расстоянии двухсот ярдов от судна. К этому времени экипаж успел спустить спасательные плотики и отойти от судна. При взрыве в двигательном отделении было убито трое кочегаров. Один моряк бросился в воду, чтобы догнать плотики, и утонул. Британского артиллериста смыло за борт поднявшейся при взрыве волной. Еще шесть человек из команды пропали при невыясненных обстоятельствах.

Капитан-лейтенант Рехе приказал своим артиллеристам открыть огонь из установленного на борту субмарины 88-миллиметрового орудия. В общей сложности по левому борту транспорта было выпущено 20 снарядов. И еще 20 — по его правой стороне. Рехе стремился разделаться с судном поскорее, чтобы оно не успело предупредить другие транспорты о нападении. «Олопана» в скором времени ушла носом под воду и исчезла из виду⁴⁴. Рехе сразу же отправил в Нарвик радиограмму об уничтожении «Олопаны», но в тот момент он уже знал от своего радиста, что транспорт успел передать в эфир сигнал SOS, а также сообщить свои координаты.

После того как «Олопана» утонула, U-255 «на большой скорости» направилась в отведенный ей район патрулирования на подходах к Белому морю. О команде транспорта Рехе не позаботился, предоставив ее своей судьбе.

Сигнал бедствия с «Олопаны» вместе с другими судами принял 6223-тонный «Уинстон-Салем». Для его мастера капитана Ловгрена, который, получив координаты, понял, что нападение немецкой подводной лодки имело место на расстоянии нескольких миль от его судна, это было уже слишком¹⁰. Он повернул в сторону ближайшего залива — Обсидия-бей — и пошел сквозь туманную дымку в сторону берега. Прямо по курсу его корабля находилась песчаная отмель, на которую он и напоролся на полном ходу. Убедившись, что его корабль засел на мели весьма основательно, капитан Ловгрен велел выбросить в море затворы от артиллерийских орудий и лично сжег всю секретную документацию. Потом команда спустила на мелководье шлюпки, погрузила в них сигареты и продукты из находившихся в трюме контейнеров и направилась к берегу, где обосновалась в помещении старого заброшенного маяка. Интересно, что «Уинстон-Салем» и был тем самым загадочным американским кораблем, который увидели британские моряки, спасшиеся с «Хартлбери»[70].

Казалось, что в этих ледяных пустынных водах транспортам нет спасения. Чем ближе подходили уцелевшие корабли к Белому морю, к которому все они так стремились, тем целеустремленнее и яростнее становились атаки врага. В каждом человеке боролись два сильнейших чувства — желание выжить и желание победить, достичь своей цели любой ценой. В два тридцать утра одиночный «Фокке-Вульф-200» обнаружил в море 5345-тонный транспорт «Беллингхэм», который шел прямым ходом в Архангельск в компании со спасательным судном «Ратхлин», опережавшим его примерно на милю. Морякам оставалось идти до Архангельска всего 12 часов, когда они увидели в небе справа по борту огромный 4-моторный немецкий самолет. От хронического недосыпания и постоянного созерцания сверкающей поверхности воды, искрящихся льдов и висевшего над головами круглые сутки желтого диска солнца у моряков воспалились и слезились глаза, и в первую минуту им показалось, что в небе над ними появилась какая-то большая морская птица. В скором времени, однако, моряки поняли свою ошибку: уж слишком твердо выдерживала «птица» курс и слишком явно демонстрировала свои агрессивные намерения.

На плохо вооруженном транспорте взвыла сирена боевой тревоги. Между тем тяжелый немецкий самолет сделал над транспортом один круг со снижением, потом отвернул и исчез за кормой в клубившемся над морем тумане.

Но немец довольно скоро вернулся. На этот раз кругов он не делал и шел к транспорту со стороны левого борта по прямой. Стоявший на мостике второй офицер стал стрелять по «Фокке-Вульфу» из ручного пулемета «Льюис», который, впрочем, почти сразу заклинило. После этого офицер поторопился укрыться от возможного обстрела с самолета в стальной рулевой рубке. На «Беллингхеме» открыли по самолету огонь из трех пулеметов 0.5 калибра и единственного имевшегося на борту «Браунинга». Но огромному самолету, имевшему размах крыла более 115 футов, пульки, выпущенные из этих пулеметов, не причиняли, казалось, никакого вреда, и он, закрывая море своей гигантской тенью, продолжал мчаться к транспорту на высоте каких-нибудь пятидесяти футов. При этом самолет тоже вел огонь из своих 20-миллиметровых орудий, стремясь отогнать зенитчиков транспорта от своих пулеметов. А потом случилось нечто подобное чуду. Должно быть, маленький зенитный снаряд с транспорта все-таки поразил какой-то важный узел на борту гигантского самолета — скорее всего, бензонасос, — так как оба двигателя его правого крыла начали дымиться, а из фюзеляжа стало вырываться пламя. При всем том «немец» сумел сбросить три бомбы, которые взорвались в двадцати ярдах от носовой части корабля; взрывной волной был выброшен на палубу из сиденья зенитной установки один из артиллеристов.

Находившийся в рулевой рубке второй офицер видел, как горящий самолет пронесся над транспортом на высоте нескольких футов. При этом сидевший в закрытой плексигласом кормовой пулеметной установке воздушный стрелок с азартом поливал транспорт огнем из своих пулеметов, по-видимому, не имея представления о том, что моторы и средняя часть «Фокке-Вульфа» объяты пламенем. А потом стрельба с транспорта как по команде прекратилась: пораженные американцы, приоткрыв от изумления рты, наблюдали за тем, как громадный самолет, пролетев еще немного вперед, неожиданно потерял высоту и рухнул в море на расстоянии двухсот ярдов с левого борта по ходу «Беллингхэма». При ударе о воду самолет переломился, и из его фюзеляжа вырвались черные клубы дыма⁴⁵.

Американские зенитчики восторженно завопили, как малыши на детском утреннике, — определенно, на такой грандиозный успех они не рассчитывали. Впрочем, на «Беллингхэме» тоже были повреждения и потери: от попаданий 20-миллиметровых снарядов с «Фокке-Вульфа» взорвался бак с аммонием в двигательном отсеке. Через минуту там стало совершенно нечем дышать, и обслуживавшие машины люди, ругаясь и отчаянно кашляя, полезли на палубу. Образовавшийся в результате взрыва ядовитый газ вызвал сильный ожог слизистой оболочки глаз у двух кочегаров. Моряки с шедшего впереди спасательного судна «Замалек», заметив вырывавшийся из машинного отсека «американца» дым, стали было к нему поворачивать, но капитан американского транспорта просигналил им, чтобы они не беспокоились, после чего послал в заполненное аммонием машинное отделение группу кочегаров в противогазах. Тем временем «Ратхлин» подошел к колыхавшимся на поверхности воды обломкам гигантского немецкого самолета, чтобы взять на борт его пилотов, но все шесть человек из его экипажа погибли при ударе фюзеляжа о воду⁴⁶. Через пятнадцать минут походный ордер был восстановлен, и оба корабля продолжили движение. Теперь от мыса Святой Нос, который находился при входе в Белое море, их отделяло всего 160 миль.

На союзной крейсерской эскадре перехватили обмен радиограммами между Главным адмиралом Исландии и следовавшим на запад из России конвоем QP-13, который неделю назад разошелся курсами с конвоем PQ-17. Из радиограмм следовало, что половина конвоя QP-13 направлялась в Англию, а другая половина — к западному побережью Исландии. Из радиограмм также явствовало, что 5 июля, когда на море стоял густой туман, в течение трех минут неожиданно взлетели на воздух четыре торговых корабля, а еще два были серьезно повреждены. Как позже выяснилось, конвой по ошибке напоролся на поставленные союзниками минные заграждения. У американцев это вызвало взрыв негодования. «Наши офицеры расценили это как очередное проявление тупости со стороны руководства. И туман здесь совершенно ни при чем, — писал лейтенант Фербэнкс. — Складывается такое впечатление, что грубые ошибки, которые допускаются при проводке конвоев, — это скорее правило, нежели исключение»⁴⁸.

Далеко к югу британский крейсер «Лондон» следовал за флагманским кораблем адмирала Товея в сторону главной базы Королевского флота Скапа-Флоу. Во время этого путешествия контр-адмирал Гамильтон написал, пожалуй, самые горькие за всю свою карьеру строки, адресованные командующему флотом. «Должен признать, — писал Гамильтон, — что мне ужасно не хотелось оставлять без сопровождения огромный конвой, который мы сопровождали. Тем более, что его должны были атаковать тяжелые корабли германского флота». В свете вновь открывшихся обстоятельств принятое Адмиралтейством решение об отходе крейсерской эскадры и рассредоточении транспортов представлялось ему все более сомнительным⁴⁹.

Кроме того, Гамильтон не мог не знать, что в результате разгрома конвоя гнев общественности и критика со стороны Адмиралтейства обрушатся и на его голову. Особенно принимая во внимание тот факт, что эсминцы Бруми ушли вместе с ним, лишив конвой последней защиты. Но Гамильтон критики в свой адрес не боялся. «Я полагал, что эсминцы пригодятся мне куда больше, нежели рассредоточенному конвою, — писал он. — Ведь если бы эсминцы остались, немцы легко уничтожили бы их по одиночке». Потом Гамильтон добавил: «При сложившихся обстоятельствах суровой критики мне, конечно, не избежать, но в тот момент, действуя на основании имевшейся в моем распоряжении информации о приближении превосходящих сил неприятеля, я считал, что, сохранив при себе эсминцы, принял правильное решение».

Тяжелые корабли адмирала Товея пришли в Скапа-Флоу в первой половине дня 8 июля. Нет никаких сомнений, что капитаны крейсеров из союзной эскадры полностью поддерживали своего командира. В тот же день, когда «Норфолк» в компании с американскими крейсерами пришел в Хвалфьорд, капитан Беллерс написал Гамильтону большое, исполненное человеческого тепла письмо, где выразил аналогичные с ним чувства относительно событий 4 июля, а также высоко оценил его послание от 6 июля, которое Беллерс, по его словам, «положил в основу своего выступления перед командой»⁵⁰. Впрочем, Гамильтон и без того не сомневался в необходимости подбодрить команды крейсеров, исходя из чувств, которые владели людьми, обитавшими на нижних палубах «Лондона». В своем докладе Товею он писал: «Моряки необычайно удручены отходом крейсерской эскадры от конвоя на „большой скорости“». Как только «Лондон» бросил якорь на рейде Скапа-Флоу, Гамильтон отправился с визитом к командующему флотом, не сомневаясь, что ему предстоит нечто вроде судилища, но надеясь, тем не менее, что ему удастся убедить вышестоящих в своей правоте.

Когда Гамильтон появился у Товея, последний сообщил ему об ужасных последствиях рассредоточения конвоя, о которых командир крейсерской эскадры еще не знал. Только после этого Гамильтон осознал в полном объеме катастрофичность допущенной Адмиралтейством ошибки.

После этого он вписал в свой доклад командующему флотом несколько исполненных скрытого упрека строк:

«Мне бы очень помогло, если бы я с самого начала знал, что Адмиралтейство не обладает информацией о передвижениях неприятельского линейного флота сверх той, которую я получил от него прежде»⁵¹.

Вечером того же дня Гамильтон и его флаг-офицер капитан P.M. Сервес отправились на прогулку по холмам, окружавших со всех сторон бухту Скапа-Флоу. Взобравшись на самый высокий в округе холм, они полюбовались величественным видом стоявшего в гавани на якорях флота метрополии. Потом Гамильтон сказал: «Я бы очень хотел, чтобы мне, подобно адмиралу Нельсону, хватило духу противиться решениям Адмиралтейства». Капитан Сервес покачал головой и ответил, что даже Нельсону не удалось бы отвертеться от выполнения приказов, столь недвусмысленно сформулированных Адмиралтейством⁵².

Незадолго до полуночи на кораблях маленького конвоя впервые за несколько дней взвыли сирены боевой тревоги. На расстоянии семидесяти миль от конвоя в небе появились немецкие бомбардировщики. На мачтах кораблей эскорта поползли вверх и заплескались на ветру ненавидимые всеми моряками сигнальные флаги с изображением литеры «Q» — «воздушная атака неминуема». Теперь уже все моряки, даже самые «зеленые», знали, какую огромную угрозу представляют для кораблей конвоя пикирующие бомбардировщики — тем более, что конвой находился на небольшом, сравнительно, удалении от немецкого аэродрома. В картинном освещении лучей незаходящего северного солнца первые пять «юнкерсов» из авиагруппы II./ КГ-30 пошли в атаку. Моряки быстро поняли, что им придется иметь дело не с торпедоносцами, как они полагали, а с пикировщиками. Набрав высоту около тысячи футов, немецкие самолеты, завывая моторами, устремились к своей цели⁶⁶.

Все пять самолетов шли по крутой дуге с правого борта, направляясь к центру конвоя. Первая серия бомб прошла мимо, вызвав огромные всплески воды между судами. Все корабли открыли огонь; шум стоял оглушительный. Хотя большинство моряков заткнули уши войлоком или резиновыми пробками, пронзительный вой, исходивший от сваливавшихся в пике бомбардировщиков, проникал даже сквозь эту искусственную преграду. «Нашу проклятую скорострелку „пом-пом“ заклинило после первых же выстрелов», — писал Карадус. Хотя первые пять самолетов дали промах, в небе уже появилась вторая волна бомбардировщиков. Они разбились на группы и заходили на конвой с разных направлений и высот. При этом они атаковали не только транспорты, но и корабли эскорта. Головной самолет стал пикировать на американский транспорт «Хусиер» находившийся в центре конвоя. Вот что писал об этом офицер вооруженной охраны транспорта:

«Немцы заходили в пике, обрушиваясь на нас с высоты три тысячи футов. Зенитчики открыли огонь из своих тяжелых пулеметов 50-го калибра, хотя сразу стало ясно, что стрельба под крутым углом по быстролетящим целям будет неэффективной. Но они все равно стреляли и за какую-нибудь минуту ухитрились выпустить до 3500 крупнокалиберных пуль.

Первая серия из трех бомб разорвалась слева по носу на расстоянии пятидесяти ярдов от судна, не причинив нам никаких повреждений. Вторая серия упала в море на расстоянии каких-нибудь пяти футов от правого борта рядом с надстройкой, где стояли шлюпки. Взрывы этих бомб причинили судну значительный ущерб. Кроме того, взрывной волной выбросило из-за ограждения зенитных установок несколько артиллеристов.

Третья серия бомб обрушилась в воду с левого траверза на расстоянии двадцати ярдов от борта. При взрыве кое-где разошлись сварные швы. Главный инженер спустился в машинное отделение, чтобы выяснить, насколько велики повреждения. Поднявшись на палубу, он заявил, что оба двигателя, похоже, накрылись и судно вряд ли сможет развить ход. Между тем самолеты продолжали на нас пикировать, а на расстоянии 15000 ярдов от корабля на поверхности моря появилась вражеская подводная лодка.

Так как конвой продолжал двигаться вперед, потерявший ход беспомощный транспорт остался в одиночестве. Приняв все это во внимание, капитан приказал оставить судно»⁶⁷.

«Хусиер» стоял на ровном киле и со стороны вовсе не выглядел поврежденным. На него спикировал еще один «юнкерс», но добиться прямого попадания тоже не смог. К сожалению, «Хусиер» был очень старым судном, и ему могли причинить повреждения даже близкие разрывы. На помощь «Хусиеру» были отправлены корветы «Поппи» и «Ла Малоуин». «Ла Малоуин» остановился рядом со шлюпками и принял американских моряков на борт. Теперь на корвете находилось 129 спасенных моряков с двух транспортов.

Командир «Ла Малоуина» Бидвелл пришел в военный флот из резерва; в прошлом он ходил на торговых судах и знал, что такое «буксировка». Подойдя к «Хусиеру» вплотную, он окинул взглядом опустевшую палубу транспорта и сказал своему старшему офицеру: «Знаешь что, „номер первый“? Пожалуй, я смогу взять его на буксир». На палубу «Хусиера» была высажена ремонтная партия, состоявшая из первого офицера корвета и инженеров с «Хусиера» и «Джона Уитерспуна». Они получили приказ попробовать запустить двигатели. К сожалению, из этой попытки ничего не вышло. Но первый офицер доложил Бидвеллу, что течь в трюмах незначительная и корабль будет держаться на воде. Эта новость вызвала среди моряков радостное оживление; на корвете начали готовить буксирный трос, который потом прицепили к носу «Хусиера». Пока шли приготовления к транспортировке, вокруг обоих кораблей на случай нападения подводной лодки ходил кругами корвет «Поппи».

В скором времени сигнальщики доложили, что в четырех милях за кормой транспорта просматривается силуэт подводной лодки, которая идет на сближение. Буксир мигом отцепили, а ремонтную партию приняли на борт корвета. Бидвелл хотел было атаковать подлодку, но топлива у него было мало, и развить максимальный ход он не мог. Субмарина же в надводном положении превосходила его в скорости, а противолодочного самолета из Берегового командования, который бы заставил ее погрузиться, поблизости не было. Впрочем, что бы там ни думал Бидвелл, все его сомнения разрешила радиограмма с корабля ПВО «Паломарес». Капитан требовал, чтобы «Ла Малоуин» потопил «Хусиер» и присоединился к конвою. Бидвелл отошел от транспорта на небольшое расстояние и открыл по нему огонь из своей 4-дюймовой пушки. Корвет стрелял по транспорту до тех пор, пока «купца» не охватило пламя. Но, даже охваченный огнем, «Хусиер» тонуть отказывался. Некоторые моряки из команды транспорта, наблюдавшие этот печальное действо, вытирали глаза. Другие горевали только по той причине, что уничтожение транспорта должно было отдалить день их возвращения в Соединенные Штаты. Капитан-лейтенант Рейнхард Рехе, который, стоя в отдалении, тоже наблюдал за уничтожением транспорта, немедленно передал в Нарвик: «Вижу пылающий транспорт. Рядом с ним два эскортных корвета. Остальные корабли конвоя скрылись за горизонтом. За ними следуют три самолета».

При отличной видимости немцы час за часом продолжали атаковать остатки конвоя с воздуха. В этой операции принимали участие в общей сложности 38 самолетов из двух «штаффелей» авиагруппы КГ-30, поднявшихся с аэродрома Банак. Теперь бомбардировщики заходили со стороны солнца, чтобы сбить артиллеристов с прицела.

Надо сказать, что кораблям, входившим в это маленькое соединение, прежде не приходилось сталкиваться со столь упорными атаками пикировщиков, и они произвели на моряков тягостное впечатление. На одном из корветов матрос, считавшийся «отличным служакой», неожиданно повредился в уме и был заперт в каюте до конца атаки. Капитан «Паломареса» связался с Архангельском и во второй уже раз попросил прислать воздушное прикрытие[74]⁶⁸. Всего два или три скоростных истребителя могли сорвать немецкие атаки. В конце концов, транспорты и корабли эскорта находились не так уж далеко от российских портов. В 1.50 ночи одиночный «юнкерс» сбросил серию из трех бомб, взорвавшихся в каких-нибудь сорока футах от кормы «Эль Капитана». Пострадал ахтерпик, куда начала поступать вода; волной накрыло зенитные установки, но единственный оставшийся в конвое транспорт все еще хорошо держался на воде⁶⁹. На спасательном судне «Замалек» на палубе лежал, всматриваясь в небо, раненый офицер военно-воздушных сил. Когда немцы устремлялись в атаку, он громким голосом выкрикивал указания, куда поворачивать, чтобы не попасть под удар. Капитан Моррис передавал команды летчика рулевому, и тот, вращая штурвал, менял направление движения судна. Так, толчками, то ускоряя, то замедляя ход, ежеминутно сворачивая то влево, то вправо, шло среди сплошных разрывов и взлетавших вверх фонтанов воды маленькое, но отважное спасательное судно.

Оба корабля ПВО довольно быстро расстреляли большую часть боезапаса и поддерживать сплошную стену заградительного огня не могли. Один из кораблей выпустил за это время 1200 снарядов из своей 4-дюймовой зенитной пушки. Не было сбито ни одного самолета врага, но некоторые из них получили повреждения. Но бомбардировщики продолжали один за другим пикировать на корабли. Они четко выдерживали строй и заходили на цель спокойно, как на учениях. Скоро стало очевидно, что более всего они старались поразить транспорт «Эль Капитан» и спасательное судно «Замалек». Далеко на линии горизонта появился патрульный самолет Берегового командования «Каталина», но, заметив немецкие бомбардировщики, отвернул и поторопился скрыться с места сражения. Когда немецкие самолеты сбрасывали бомбы и улетали, на их месте появлялись новые, поднявшиеся с аэродрома Банак. На «Замалеке» непрерывно стреляли все зенитные орудия и ракетные установки. Моряки едва успевали выбрасывать пустые патронные ленты и вставлять новые. Как было уже сказано, корабль непрерывно маневрировал и двигался то на полном ходу, то на самом малом. Капитан Моррис знал, что старые двигатели его посудины такой нагрузки долго не выдержат.

Тяжелая бомба взорвалась по ходу корабля в двадцати футах перед носом. На полубак обрушился огромный столб воды. Удар был такой сильный, что у готовившейся окотиться кошки — любимицы всего экипажа — от испуга раньше времени начались роды. Двух котят, которые появились на свет при столь чрезвычайных обстоятельствах, моряки сразу же окрестили «Блом & Фосс». На мгновение всем показалось, что тонны воды, обрушившиеся на полубак, потопят судно. От сильнейшего удара вышли из строя навигационные инструменты. Вода сквозь открытые люки хлынула во внутренние помещения.

У восьми русских моряков, подобранных с воды 4 июля, не выдержали нервы. Они бросились к принайтовленному к носовой надстройке спасательному плотику и сделали попытку спустить его на воду. Когда плотик плюхнулся в воду, русские хотели было перелезть через леера и прыгнуть за ним в море. Зачинщиком паники был русский офицер, каким-то чудом оказавшийся среди матросов. «Пристрелите этого психа! — в сердцах крикнул капитан Моррис. — Ведь никаких причин для паники нет. Корабль отлично держится на воде».

Второй офицер «Замалека» помчался на полубак и, размахивая пистолетом, оттеснил русских от ограждений, после чего заставил их спуститься во внутренние помещения корабля. Паника, однако, нарастала. Спасшиеся с американских транспортов моряки числом до 150 человек заблаговременно собрались у надстройки, где стояли шлюпки, и теперь бросились к лебедкам, чтобы спустить их на воду. Старший офицер «Замалека» мистер Макдоналд схватил лежавший в одной из шлюпок топор и, угрожая им, заставил толпу отступить. В течение нескольких минут кризис был преодолен, и корабль продолжил бешеное маневрирование, уклоняясь от падающих со всех сторон бомб. В один момент «Замалек» оказался в непосредственной близости от корабля ПВО «Позарика»; тот шарахнулся от него, как от зачумленного, после чего просигналил, чтобы капитан Моррис не смел к нему приближаться, так как «скученность кораблей привлекает повышенное внимание противника».

Незадолго до трех часов ночи 10 июля «Замалек» стал замедлять ход. Тяжелая бомба взорвалась в двадцати футах от его правого борта, и капитан Моррис понял, что кораблю приходит конец — исходившая от работавших двигателей вибрация, которую он чувствовал, стоя на стальной палубе, неожиданно прекратилась. Пройдя еще какое-то расстояние по инерции, «Замалек» стал вываливаться из строя, превращаясь в легкую мишень для бомбардировщиков противника. Схватив ручку машинного телеграфа обеими руками, Моррис четыре раза крутанул ее на «полный вперед» и четыре раза — на «полный назад». Это был условный сигнал для кочегаров и главного инженера судна срочно подняться на палубу.

По счастью, именно в это время немецкие самолеты, отбомбившись, улетели, и наступила непривычная тишина. Сражение продолжалось четыре часа и вот, наконец, закончилось. Во всяком случае, у многих сложилось именно такое впечатление. Неожиданно впередсмотрящий крикнул, что с «Паломареса» подают семафором какие-то сигналы. Моррис вскинул к глазам бинокль: «Паломарес» сигнализировал о том, что ввиду отчаянного положения конвоя прийти на помощь «Замалеку» не сможет.

Для Морриса это было уже слишком. Он, черт возьми, покажет этому «Паломаресу», чего он, капитан Моррис, и его корабль стоят! Устремив яростный взгляд на своего второго офицера, Моррис гаркнул: «Передайте мои благодарности главному инженеру — до сих пор он отлично управлялся с судном. Спросите у него также, не сможет ли он снова завести двигатели?» Так как второй офицер считал, что настало время покинуть судно, он ответил Моррису недоумевающим взглядом — должно быть, предположил, что капитан повредился в уме. Чтобы избавить второго офицера от столь пагубного заблуждения и вывести из ступора, Моррис отвесил ему здоровенную оплеуху и приказал пошевеливаться. Моррис знал, конечно, что их может спасти только чудо, но не хотел пренебрегать даже малейшим шансом на спасение. Расхаживая по мостику в ожидании ответа главного инженера, он время от времени подносил к глазам бинокль и озирал пустынное пространство моря, задаваясь вопросом, не затаилась ли где-нибудь поблизости немецкая подводная лодка.

В двигательном отсеке царил хаос. За четыре часа боя рядом с корпусом «Замалека» взорвалось столько тяжелых авиабомб, что от постоянных сотрясений в трюмах и моторном отделении с кронштейнов и креплений сорвало все, что только могло сорвать. Под палубой разлетелись на мелкие осколки почти все электрические лампочки, а у динамомашины треснула станина. Кроме того, полопались паропроводы, а также трубы, подававшие в топку нефть. Помимо всего прочего, в нижних помещениях потрескались все ванны и унитазы. С другой стороны, на «Замалеке» теперь было целых три главных инженера — его собственный, а также инженеры с «Кристофера Ньюпорта» и со спасательного судна-близнеца «Заафаран». Все они в сопровождении механиков спустились в темное двигательное отделение и, включив аварийное освещение, стали осматривать двигатели, хотя и понимали, что если сейчас на судно нападет субмарина и в районе этого отсека взорвется торпеда, то им выбраться на палубу, скорее всего, не удастся.

В 3.04 ночи 10 июля капитан-лейтенант Бранденбург радировал в Нарвик, что наблюдал за атаками бомбардировщиков на конвой и что с тех пор, как самолеты улетели, его U-457 безостановочно преследует уцелевшие корабли⁷⁰. Казалось, что потерявшему ход «Замалеку» уже не спастись, но в двадцать минут четвертого на мостик поднялся с ног до головы измазанный мазутом главный инженер спасательного судна и доложил капитану Моррису, что ему в компании с его коллегами удалось привести в порядок динамомашину и заменить лопнувшие трубы, подававшие в топку нефть. Хотя в корпусе от сильнейших сотрясений и динамических ударов разошлись швы и в трюмах открылась течь, оба двигателя снова заработали, и поврежденный корабль получил возможность развить ход. Выжав из моторов все, что они могли дать, — то есть примерно 10 узлов, капитан Моррис повел свое судно в южном направлении — туда, где за горизонтом скрылись корабли конвоя. Он еще не знал, что немцы вновь обнаружили ушедший вперед конвой и возобновили атаки с воздуха.

В Баренцевом море все еще оставалось много спасательных шлюпок и плотиков. Некоторые из них находились в сотнях миль от ближайшей земли. 10 июля, через пять дней после того, как был потоплен «Карлтон», спасшиеся заметили на горизонте одиночную «летающую лодку» типа «Каталина» из Берегового командования, которая, судя по всему, проводила поисковые операции. Ветра почти не было, и поверхность моря сверкала, как зеркало. Поэтому американцы выразили осторожную надежду, что самолет приводнится рядом и возьмет на борт кого-нибудь из них. Самолет сделал над шлюпкой несколько кругов и сбросил в море контейнер. В нем оказались жестянки с тушеной говядиной и бисквитами, а также записка, где было сказано: «Держитесь. Помощь идет». К сожалению, спасшиеся моряки восприняли эти слова слишком буквально. В последующие несколько часов они, в надежде на скорый приход помощи, выпили почти всю пресную воду и умяли большую часть имевшихся у них продовольственных запасов. Напившись и наевшись, они замерли в приятном оцепенении и стали ждать, когда их подберут. Но так и не дождались⁸².

Представители германских ВВС считали, что операция по уничтожению конвоя завершилась. Генерал-полковник Штумпф, командующий 5-й воздушной армией, 12 июля телеграфировал Герингу:

«Герр рейхсмаршал!

Довожу до вашего сведения, что конвой PQ-17 полностью разгромлен. Во время имевших место 12 июля разведывательных полетов над Белым морем, западным коридором, территорией Кольского полуострова и прибрежными водами летчики не обнаружили ни одного транспорта союзников.

На фотоснимках порта Йоканка, сделанных с воздуха, также не замечено ни одного корабля, который мог бы иметь отношение к конвою PQ-17. Докладываю, что в результате действий авиагрупп 5-й воздушной армии всего потоплено: крейсер, эсминец, два эскортных судна, а также 22 транспорта, общим водоизмещением 142216 тонн»⁸³.

Львиная доля потопленных кораблей, которые летчики записали на свой счет, приходилась на пикировщики Ю-88. Цена этих побед была до смешного низкой. Пилоты Ю-88 совершили только 130 боевых вылетов и сбросили всего 212 тонн бомб. Торпедоносцы Хе-111 совершили в общей сложности сорок три вылета и сбросили только 46 воздушных торпед. Торпедоносцы-гидропланы Хе-115 потрудились и того меньше — они поднимались в воздух всего двадцать девять раз (из них шесть налетов были прерваны) и сбросили на корабли союзников 15 воздушных торпед.

За все время операции на базы не вернулись только пять самолетов всех типов. Команда одного из них была спасена благодаря дерзкой посадке торпедоносца-гидроплана Хе-115 прямо посреди конвоя. Экипаж другого сбитого самолета (Хе-111) подобрал с воды английский эсминец «Ледбери». Еще два торпедоносца Хе-111 имели на борту жертвы среди членов экипажа. Кроме того, был потерян огромный 4-моторный «Фокке-Вульф-200» (его сбили стрелки с американского транспорта «Беллингхэм»), разведчик типа «Блом & Фосс», и еще один Хе-111, сбитый во время большого вечернего налета 4 июля. Считалось, что пилот этого подбитого самолета направил свой пылающий торпедоносец на американский крейсер и таким образом потопил его (это к вопросу о «гибнущем крейсере», который якобы был замечен с подводной лодки U-334)⁸⁴.

Примерно в то время, когда «Замалек» исследовали на предмет повреждений в одном из доков Архангельска, глава английской военно-морской миссии в России адмирал Майлс был вызван со своим переводчиком к адмиралу Кузнецову. Кузнецов был начальником штаба советского военно-морского флота, и его офис располагался в новом здании адмиралтейства в Москве. «У нас состоялась интересная дискуссия по поводу конвоя», — деликатно замечал в своем дневнике адмирал Майлс. В это утро он получил от адмирала Паунда документ, который, по его мнению, являлся не слишком убедительным объяснением причин рассредоточения конвоя. Во время встречи с Кузнецовым Майлс попытался, в очень осторожной форме и тщательно подбирая слова, донести до русского адмирала содержание этого документа. Этот короткий и расплывчатый отчет Британского адмиралтейства о трагических событиях вечера 4 июля был принят русской стороной как минимум «холодно». Потом, вылив Майлсу на голову целый ушат помоев, адмирал Кузнецов несколько успокоился, вывел его из своего похожего на пещеру кабинета и провел в одну из гостиных, где был накрыт стол с коньком и икрой. Выпив несколько рюмок, Кузнецов сменил гнев на милость и выразил Майлсу сочувствие относительно того, что последний должен отдуваться за ошибки, сделанные его руководством⁶⁵. Кузнецова также весьма обрадовало известие о том, что оба находившихся в составе конвоя русских танкера избежали уничтожения.

В Лондоне в это время уже сложилось стойкое впечатление, что до порта назначения дошла только жалкая горстка транспортов. Когда русский посол мистер Майский зашел 14 июля к мистеру Идену и осведомился о последних новостях относительно судьбы конвоя, британский министр иностранных дел ответил, что новости большей частью дурные и что, насколько он знает, из почти сорока кораблей конвоя до места назначения дошли лишь пять. Иден также добавил, что есть шансы на спасение у еще двух транспортов — но весьма скромные. Таким образом, из транспортировавшихся в конвое 600 танков русские должны были получить около 100 — да и то в лучшем случае. Майский сразу же нетактично поинтересовался, когда можно ожидать отправки следующего конвоя. На это британский министр иностранных дел ответил, что правительство после отправки последнего конвоя (PQ-17) извлекло для себя хороший урок — как, впрочем, и Адмиралтейство. Адмирал Паунд полагал, что, командуй он немецким флотом, он мог бы дать фюреру гарантию, что больше ни один союзный транспорт до России не дойдет. Какой смысл, сказал Иден, посылать конвои в Россию, если все корабли будут топить⁸⁶. Адмиралтейство полагало, что отправку конвоев в Россию следует отложить по меньшей мере до осени. Разумеется, такой ответ удовлетворить русских не мог. Адмирал Харламов, глава советской военной миссии в Лондоне, даже не пытался скрыть овладевшего им негодования при известии о постигшей конвой PQ-17 печальной участи и о планах Адмиралтейства на будущее. В этой связи мистер Черчилль вынужден был обязать Идена организовать встречу между представителями советского правительства и руководством Адмиралтейства. Однако прошло две недели, а встреча так и не была организована⁸⁷.

В Архангельске многие офицеры и моряки с кораблей конвоя неоднократно задавали руководству вопросы относительно судьбы противолодочного тральщика «Айршир», которым командовал лейтенант Лео Градвелл. Рыболовецкие траулеры, которые в начале войны были реквизированы и переделаны в тральщики, особой популярностью на флоте не пользовались, но этот тральщик и его отважный командир запали морякам в душу с момента выхода конвоя из портов Исландии. В последний раз мы упоминали о нем, когда вели повествование о событиях, имевших место 5 июля. Тогда «Айршир» медленно шел в северном направлении, эскортируя три транспорта — «Трубадур», «Айронклэд» и «Силвер Сворд», мастера и команды которых связали свою судьбу с этим небольшим кораблем. Моряки транспортов, подчиняясь приказам командира тральщика лейтенанта Градвелла, окрасили свои суда в белый цвет и, стоя на севере во льдах, с волнением вслушивались в звучавшие в эфире сигналы SOS и призывы о помощи, доносившиеся из южной акватории Баренцева моря. Так как многие радиограммы, посланные атакованными транспортами, не содержали никаких указаний относительно того, кто на них напал, Градвелл пришел к выводу, что в Баренцевом море пиратствует немецкий линейный флот. Это лишь утвердило его в намерении оставаться в укрытии до тех пор, пока число тревожных сигналов в эфире не уменьшится¹.

Однако 6 июля ветер резко переменился и стал дуть в южном направлении, в результате чего произошла подвижка льдов, угрожавшая безопасности кораблей. Лейтенант Градвелл решил, что ему ничего не остается, как попытаться выбраться из ледяного плена и выйти в открытое море. Интересно, что при движении среди льдов у него были свои особые приемы, которые он применил и отработал, воспользовавшись рекомендациями, данными в лоции. Он шел среди льдов на малой скорости, а приблизившись к большой льдине, резко увеличивал ход — для того, чтобы «въехав» на льдину носом, подмять ее под себя и раздавить всей тяжестью своего судна². Иногда льдина оказывалась слишком толстой и ломаться не хотела. Тогда Градвелл приказывал шестидесяти морякам из своей команды бегать с носа на корму и обратно, чтобы раскачать судно и проломить лед. В случае, если бы ему не удалось сделать это обычными средствами, Градвелл даже был готов применить глубинные бомбы. В девять часов вечера 6 июля четыре корабля из частного конвоя Градвелла выбрались из ледяных полей на чистую воду и двинулись в сторону Новой Земли³.

В течение более чем двух дней маленький конвой шел в почти сплошном тумане на малой скорости, огибая ледяные поля. 7 июля моряки слышали, как взорвался «Пэнкрафт»; чуть позже у них над головами пророкотали невидимые в тумане вражеские самолеты. Впрочем, корабли достигли берега без особых приключений и ночью 9 июля вошли в один из фьордов в северной части Новой Земли. Оказавшись среди окружавших их со всех сторон сверкающих ледников, моряки снова почувствовали себя в относительной безопасности. Пока тральщик «Айршир» принимал уголь и воду для котлов с транспорта «Трубадур», лейтенант Градвелл созвал совещание, в котором принимали участие мастера трех транспортов. На повестке дня стоял один вопрос: как быть дальше?

Перед этим Градвелл сделал попытку связаться с Архангельском, но у него ничего не получилось. Тогда он попросил своего радиста перехватывать любые немецкие радиосообщения по конвою. Когда корабли уже стояли на якоре, радист поймал последнее немецкое коммюнике по конвою PQ-17. Там было сказано, что после многочисленных атак на конвой немецких бомбардировщиков и подводных лодок избегли уничтожения «только три транспорта, поиск которых ведется в настоящее время». Это было обескураживающее известие, тем не менее Градвелл велел прикрепить бюллетень новостей к корабельной доске объявлений в надежде, что немецкие сообщения будут восприниматься «с известной долей скепсиса»[76].

Надо сказать, немецкое сообщение о трех уцелевших транспортах мастера восприняли исключительно на свой счет, и это, понятное дело, нисколько их не ободрило. Градвелл понял, что состояние духа капитанов кораблей его маленького конвоя оставляет желать много лучшего. На совещании мастера договорились до того, что решили оставить свои корабли в фьорде, перейти с командами на «Айршир» и завершить свое путешествие в Архангельск в качестве пассажиров этого маленького тральщика. Донельзя раздосадованный этими пораженческими настроениями Градвелл указал мастерам на то, что такое развитие событий никак не отвечает целям, которые ставят перед собой арктические конвои в Россию.

Когда на «Айршире» закончили принимать уголь и воду, Градвелл отправил своего первого лейтенанта Элсдена на борт «Айронклэда» с тем, чтобы тот разрядил неразорвавшийся снаряд в носу судна, который послал в него по случайности артиллерист с другого транспорта во время отражения воздушной атаки 4 июля. Когда обезвреживание боеприпаса успешно завершилось, Градвелл объявил, что собирается вести корабли в пролив Маточкин Шар и задействовать для общения с Архангельском русскую радиостанцию, находившуюся в западной части пролива. Интересная деталь: Градвелл считал, что немцы, став хозяевами положения в Баренцевом море, высадили на Новой Земле десант, с которым морякам конвоя предстоит разделаться, если они хотят, чтобы их корабли бросили якоря в проливе Маточкин Шар.

Когда четыре корабля вышли из фьорда и двинулись в южном направлении в сторону замаскированного самой природой входа в пролив Маточкин Шар, Дик Элсден стал собирать штурмовую группу, в состав которой должны были войти моряки с «Айршира» и морские пехотинцы из вооруженной охраны американских транспортов. Вооружение у этой группы было чрезвычайно пестрое. Собираясь выбить немцев с Новой Земли, люди вооружились разнокалиберными пистолетами, винтовками, автоматами и даже танковыми пулеметами (пулеметы выломали из пулеметных установок стоявших на палубе танков М-3). При входе в пролив никакого противодействия корабли не встретили, но «Айронклэд», огибая мыс со стоявшим на нем маяком, напоролся на подводные камни. Градвелл, решив, что транспорт торпедирован, поспешил на своем тральщике к нему на помощь и тоже скребанул дном о подводные камни, разбив купол гидролокатора «Асдик».

Надо сказать, что после того, как Градвелл отверг предложенный американскими мастерами план, его отношения с офицерами транспортов ухудшились. Когда он поднялся на борт «Айронклэда», чтобы выяснить, что случилось, мастер «Айронклэда», бывший капитан портового буксира, небрежно бросил: «Похоже, лейтенант, вы считаете себя очень умным. В таком случае снимайте корабль с камней сами». С этими словами американец удалился в свою каюту, оставив Градвелла у штурвала.

После того как «американца» сняли с каменистой отмели, началась операция «вторжения» на Новую Землю. Войдя в пролив Маточкин Шар, корабли встали на якорь таким образом, чтобы иметь возможность вести огонь из всех своих орудий по поселку, находившемуся неподалеку от входа. Градвелл даже велел зарядить свое 4-дюймовое орудие шрапнелью — на тот случай, если немцы будут оказывать очень уж упорное сопротивление. Потом началась высадка штурмовой группы. Но когда штурмовая группа приблизилась на шлюпках к поселку, им навстречу вышел в плоскодонке какой-то штатский — судя по виду, русский. В следующее мгновение союзные моряки увидели, как на радиомачте пополз вверх красный советский флаг. Надо сказать, что после этого смущенные члены штурмовой группы приложили максимум усилий, чтобы скрыть от взглядов местного мирного населения захваченные ими с борта «Айршира» винтовки и автоматы.

Получасом позже Элсден вернулся на тральщик. В руке у него был выданный ему русскими список кораблей, которые тремя днями раньше покинули пролив. Определенно, помимо трех транспортов, входивших в «частный» конвой Градвелла, на тот момент были на ходу еще как минимум пять торговых кораблей — не говоря уже о многочисленных кораблях эскорта.

Русские также сказали лейтенанту Элсдену, что к югу от входа в пролив Маточкин Шар замечены три шлюпки со спасшимися с потопленного судна моряками. «Айршир» сразу же вышел из пролива и проследовал к указанному русскими месту, где обнаружил моряков с американского транспорта «Фэйрфилд Сити». Их было тридцать четыре человека, и все они были сильно истощены — и физически, и нравственно. Активность сохраняли только два человека из команды — третий офицер и главный инженер, которые были американцами немецкого происхождения, и вследствие этого чрезвычайно боялись попасть в руки фашистов. Впрочем, они боялись буквально всего. Как только их подняли на палубу «Айршира», третий офицер транспорта отдал свой автоматический пистолет Градвеллу, воскликнув, что в том случае, если немцы захватят тральщик, ему меньше всего хочется, чтобы при нем нашли оружие. Потом эти два американских немца забросали Градвелла вопросами, вроде: «Как вы думаете, нам удастся добраться до Архангельска живыми?», «А на мину мы не напоремся?», «Как вы думаете, нас торпедируют?». Градвелл взял у американца пистолет, после чего леденящим душу голосом произнес, что «у них нет ни малейшего шанса добраться до Архангельска» и что «торпедирования им, конечно же, не избежать».

Один русский посоветовал лейтенанту Элсдену встать на якорь со своими транспортами в девяти милях от входа в пролив и вызвался проводить корабли к указанному им месту якорной стоянки в своей моторной лодке. Градвеллу пришлось положиться на его совет, так как карты Новой Земли у него не было и он во время похода к этому острову пользовался в качестве руководства «Малым атласом газеты „Таймс“». В соответствии с этим руководством в восточной части пролива Маточкин Шар холоднее, чем в его западной части. Так оно и оказалось на самом деле. Там и впрямь царил пронизывающий холод А сам пролив в восточной его части был очень глубокий, а скалы вокруг — высокие. Чтобы достать якорями дно, транспортам приходилось подходить к самому берегу. Но рядом с новой якорной стоянкой на берегу находился русский госпиталь, а у Градвелла на борту находились три больных моряка с «Фэйрфилд Сити». Этих трех больных матросов Градвелл сразу же перевез на берег и устроил в госпитальную палату. На новой якорной стоянке Градвелл обнаружил еще одно торговое судно — американский транспорт класса «Либерти» «Бенджамен Хэррисон», который несколькими днями раньше вышел из пролива в составе маленького конвоя, а потом из-за тумана потерял его и вернулся в пролив. Мастер «Бенджамена Хэррисона» капитан Е.Дж. Кристиансен первым делом пожаловался Градвеллу, что его команде не дают свежего молока. Градвелл даже не улыбнулся — его волновало другое. Он не знал, сколько времени ему придется простоять в проливе в ожидании дальнейших инструкций, так как в русском языке был не силен, и сомневался, что здешний представитель власти хорошо его понял и отослал в Архангельск радиограмму с точными данными относительно положения его судна и пришедших с ним кораблей[77].

Корабли из «частного» конвоя лейтенанта Градвелла пребывали на Новой Земле отнюдь не в одиночестве. После того как мастер «Эмпайр Тайда» собственными глазами видел потопление «Алкоа Рейнджер», нервы у него не выдержали. Он развернул свой корабль и поспешил в сторону залива Моллера у юго-западного побережья острова. Там находился крошечный поселок, имевший радиостанцию, посредством которой капитан Харви связался с Архангельском, потребовав присылки медицинской помощи — один из артиллеристов транспорта был ранен в бедро во время воздушной атаки на конвой 4 июля. Кроме того, капитан попросил русских проинформировать Британскую службу проводки конвоев о присутствии его корабля на Новой Земле⁴.

Кроме «Бенджамена Хэррисона» и «Эмпайр Тайда», к берегам этого большого, неприютного острова подошли также несколько спасательных шлюпок и плотиков. Теперь спасшиеся на этих шлюпках и плотиках моряки вели трудную жизнь в духе Робинзон Крузо.

8 июля девять человек, спасавшихся на плотике после потопления «Олопаны», различили сквозь туманную дымку серые силуэты кораблей. Мимо них проходил конвой, в состав которого входил «Замалек». По команде капитана Стоуна матросы стали кричать и жечь сигнальные шашки, но корабли прошли мимо. «Помощи они нам не оказали. Возможно, из опасения неожиданного нападения субмарины», — заметил по этому поводу в Архангельске капитан Стоун. Но корабли маленького конвоя, скорее всего, сигнальных огней просто не заметили. Той ночью в море было холодно; к тому же шел дождь. Поэтому матросы гребли безостановочно. Так распорядился капитан Стоун. Во-первых, людям требовалось поддерживать нормальную циркуляцию крови в конечностях, а во-вторых, надо же им было достичь наконец земли. По расчетам капитана Стоуна, до нее оставалось никак не больше десяти миль. На рассвете они заметили два корвета, которые, по выражению Стоуна, «рыскали из стороны в сторону как две ищейки». Моряки с «Олопаны» попытались было привлечь внимание корветов, но опять безуспешно. Потом туман начал рассеиваться, и американцы сначала увидели Северный Гусиный маяк, а потом и заветный берег.

После двух суток почти непрерывной гребли моряки наконец добрались до земли. 10 июля в 4.30 утра они приткнули свой спасательный плот к узкой полоске суши в семи милях к югу от маяка. На этом участке берега не было скрытых под поверхностью моря острых рифов, что, возможно, спасло им жизнь — в южной оконечности Новой Земли подводные рифы встречаются почти повсеместно. Измученные американцы без сил повалились на гальку и некоторое время лежали без движения в полном оцепенении. «Тут уж каждый, кто как мог, медитировал и молился, благословляя свое спасение», — заметил позже капитан Стоун. Передохнув, люди соорудили из обломков плотика некое подобие палатки. Они также собрали прибитые волной к берегу куски дерева и разожгли костер. Немного согревшись, два офицера из команды транспорта поднялись с земли и направились к маяку, чтобы выяснить, нет ли там каких-нибудь средств коммуникации. Остальные члены команды, лежа в расслабленных позах перед костром, в скором времени забылись сном.

По пути к маяку офицеры обнаружили примерно в трех милях от него сидевшее на мели большое торговое судно. Они сразу же вернулись к костру, после чего капитан Стоун с большей частью людей направился к транспорту, а своего второго офицера и несколько других моряков оставил охранять импровизированный лагерь. Стоун очень торопился, так как боялся, что транспорт снимется с мели и уйдет прежде, чем он и его люди до него доберутся. Добежав до маяка, американцы подняли у него на башне желтый флаг и стали стрелять в воздух, чтобы привлечь внимание команды этого странного транспорта.

Через некоторое время они увидели, как с корабля спустили шлюпку, которая, борясь с течением, двинулась к маяку и через час подошла к мысу, где высилась башня. В шлюпке находился офицер вооруженной охраны, пришедший на флот из военно-морского резерва. Он сразу понял, что на маяке обосновались спасшиеся, и привез им в своей шлюпке немного провизии. Офицер вооруженной охраны сообщил удивленному капитану Стоуну, что мастер «Уинстон-Салема» «готовится оставить судно». Стоун потребовал, чтобы ему предоставили возможность переговорить с мастером «Уинстон-Салема», и морской пехотинец отвез его на корабль. Примерно через час Стоун уже разговаривал с капитаном сидевшего на мели транспорта; к ним присоединился и раненый капитан английского парохода «Хартлбери». Было решено совместными усилиями разбить на берегу большой лагерь, который вмещал бы до ста моряков с разных пароходов. Моряки с «Уинстон-Салема» взяли на себя обязательство доставить в лагерь продукты из контейнеров, которые находились в трюмах судна; уцелевшие моряки с «Хартлбери» должны были помочь с разгрузкой, а также, натянув на колья брезент, устроить на берегу что-то вроде продовольственного склада. Все три мастера согласились с тем, что, если «Уинстон-Салем» подвергнется нападению, в эфир необходимо послать сигнал SOS с указанием координат транспорта.

В первой половине дня на транспорте взвыла сирена воздушной тревоги. В небе появилась «летающая лодка», которая стала кружить над кораблем, с каждым разом все больше сужая круги. Поскольку на «Уинстон-Салеме» готовились к оставлению судна, «орудия были приведены в негодность, по причине чего никаких попыток к отражению налета предпринято не было» (из заявления капитана Стоуна в Архангельске)[78]. В следующую минуту, однако, испуганные моряки разглядели на борту самолета красную звезду, поняли, что перед ними русский гидросамолет типа «Каталина», и успокоились. Когда самолет, сделав над транспортом еще пару кругов, скрылся в южной части горизонта, они продолжили столь активно начатую ими разгрузку судна.

Русская «Каталина», которую пилотировал знаменитый летчик советской полярной авиации капитан И.П. Мазурук, доставила медицинскую помощь, затребованную «Эмпайр Тайдом», стоявшим на якоре в тридцати милях к северу от «Уинстон-Салема». Русские военные чиновники, находившиеся на борту «Каталины» вместе с пилотом и врачом, потребовали от мастера «Эмпайр Тайда» капитана Харви оставаться в заливе Моллера, где он бросил якорь. Женщина-врач, осмотрев рану зенитчика, сказала, что он нуждается в немедленной операции, после чего раненый был переправлен на катере на борт «Каталины». Мазурук взлетел и отвез зенитчика в госпиталь, находившийся на территории острова. «Причитавшееся зенитчику жалованье, — заметил Харви, — я должен был передать консулу Его величества в Архангельске»⁶. Перед вылетом Мазурук сообщил Харви, что в море уже вышло русское каботажное судно, которое должно доставить спасшихся с потопленных транспортов моряков в Архангельск.

Капитан Харви послал на берег группу «добытчиков», в чьи обязанности входило собирать яйца, стрелять птиц, а также расставлять на берегу указатели, чтобы достигшие Новой Земли на шлюпках и плотах люди знали, где отстаивается «Эмпайр Тайд». Без солидного морского эскорта Харви выходить в море не собирался.

Капитан Мазурук сделал несколько облетов побережья Новой Земли, отмечая местонахождение достигших острова моряков с конвоя. Рано утром 13 июля он совершил посадку в проливе Маточкин Шар и обсудил создавшееся положение с Градвеллом. Только из беседы с Мазуруком Градвелл окончательно себе уяснил, что никакого крупного сражения с участием немецких надводных кораблей в Баренцевом море не было. Теперь Градвеллу предстояло ответить на вопрос, когда ему идти в Архангельск.

Впрочем, ответить на этот вопрос было не так уж трудно. Подобно капитану Харви, лейтенант Градвелл выходить в море без приличного эскорта не намеревался. Прежде чем Мазурук вылетел в Мурманск, Градвелл набросал короткую докладную записку о положении дел и попросил пилота передать ее английскому военно-морскому представителю на севере России..

«В настоящее время в проливе Маточкин Шар находятся четыре транспорта. На моем тральщике „Айршир“ вышел из строя гидролокатор „Асдик“. Мастера торговых судов демонстрируют некоторые признаки паники. Я сильно сомневаюсь, что мне удастся уговорить их совершить бросок до Архангельска без дополнительного эскорта и истребительного прикрытия при входе в Белое море. При сложившихся обстоятельствах мне ничего не остается, как оставаться в проливе Маточкин Шар и ждать вашего ответа»⁷.

Отправив депешу, Градвелл вместе с находившимися под его опекой транспортами прошел еще двадцать миль по проливу в восточном направлении, так как русский офицер сообщил ему, что его корабли видно со стороны моря[79]. Интересно, что Градвелл попытался-таки совершить прорыв в Архангельск, но стоило только транспортам двинуться в сторону открытого моря, как пароходы «Айронклэд» и «Трубадур» почти сразу же сели на мель, и Градвеллу снова пришлось стаскивать их с камней на глубокую воду. На следующий день в пролив вошел хорошо вооруженный русский тральщик «Киров», командир которого сообщил Градвеллу, что организованы специальные группы по поиску спасшихся моряков. Связавшись наконец с Архангельском, Градвелл узнал, что для сопровождения находящихся под его опекой кораблей высылаются корветы, а также русский ледокол. Четыре дня спустя в пролив Маточкин Шар вошел ледокол «Мурманск» вместе с русским танкером «Азербайджан» из конвоя PQ-17. Хотя в корпусе танкера зияли многочисленные пробоины от осколков бомб и снарядов, а его борта и палубы были деформированы от многочисленных близких взрывов, он продолжал выполнять свою миссию по дозаправке судов. К сожалению, боевые корабли, которые могли бы составить приличный военно-морской эскорт, на Новую Землю так и не прибыли.

Спасшиеся с потопленных транспортов моряки, имевшие неадекватную для этих широт одежду, все еще пробирались к Новой Земле. Плотик, на котором находились главный инженер и еще двенадцать моряков с «Олопаны», причалил к берегу в тридцати милях к югу от того места, где на берег вынесло плотик капитана. Моряки обнаружили в прибитой к берегу волной канистре немного нефти и с ее помощью развели из топляка костер. Дым от костра привлек внимание русского каботажного судна, которое приняло на борт семерых больных моряков и отвезло их в госпиталь у залива Белужий. Продолжая двигаться вдоль берега, этот маленький кораблик подобрал еще около сорока спасшихся с «Алкоа Рейнджер» и «Олопаны» и доставил их на английский транспорт «Эмпайр Тайд», стоявший в заливе Моллера.

Прибывшие создали массу неудобств капитану Харви и его офицерам, так как на корабле к тому времени почти не осталось свободного места. Но офицеры с «Эмпайр Тайда» не знали, что худшее еще впереди. Страдавшие от холода, голода и истощения команды с «Вашингтона» (сорок три человека) и «Паулуса Поттера» (двадцать восемь) достигли Новой Земли в сорока милях к северу от залива Моллера, пробиваясь в течение нескольких дней сквозь льды и снежные штормы. Добравшись до берега, они разогрели консервированный утиный суп, поели, немного отдохнули и отправились в шлюпках вдоль побережья к югу. 15 июля их подобрало русское каботажное судно и вместе с пятнадцатью другими людьми с «Хартлбери» и «Олопана» переправило на борт забитого людьми «Эмпайр Тайда». После того как на транспорте оказалось в общей сложности 129 «гостей», всем, включая хозяев, основательно урезали рационы, а потребление пресной воды сократили до минимума¹⁴. Почти все спасшиеся, которым пришлось преодолеть в шлюпках несколько сот миль морского пространства, были в неудовлетворительном физическом состоянии и находились на грани нервного срыва. Пятьдесят человек и вовсе не могли ходить, так как страдали от обморожения конечностей. Неожиданно в проливе приводнилась «Каталина» из Британского берегового командования. Капитан Харви велел спустить катер и отправился на «летающую лодку». Капитан попросил пилота сообщить военно-морскому начальству в Архангельске об отчаянной ситуации, в которой он оказался. Его не оставляла мысль, что у него на судне из-за какого-нибудь пустяка может в любой момент вспыхнуть ссора между членами команд разных кораблей.

Помимо спасшихся, русский каботажник доставил на английский транспорт небольшой запас продуктов с «Уинстон-Салема» — консервированную свинину, говяжью тушенку, несколько мешков соевых бобов и мешок пшеничной муки. Это был, если так можно выразиться, неприкосновенный запас. Хозяйственный русский каботажник притащил на буксире в пролив несколько шлюпок с потопленных кораблей — вдруг пригодятся? И в самом деле, если бы с транспортом по пути в Архангельск что-нибудь случилось, спасательных шлюпок с «Эмпайр Тайда» наверняка бы на всех не хватило. Признаться, перспектива путешествия в Архангельск в таких условиях мало кого прельщала.

Все-таки капитану Харви удалось отделаться от тяжелобольных с обморожениями конечностей, у которых на руках и ногах уже почернели пальцы. Он лично перевез их на своем катере в поселок на берегу. Остальные спасшиеся кое-как поели, после чего расползлись по всем мало-мальски утепленным закоулкам судна и завалились спать. «Куда бы ты ни бросил взгляд, повсюду вповалку лежали измученные долгим пребыванием в открытом море несчастные бедолаги»¹⁵.

Девятерых моряков с обморожениями первой и второй степени перенесли на носилках на «Каталину» Мазурука, когда он 17 июля снова прилетел на остров. «Каталина» сразу же умчала больных на Большую землю, так как, если бы им не сделали вовремя операцию, они умерли бы от гангрены. Мазурук прихватил с собой также капитана Стоуна, желавшего лично переговорить с представителями союзнических миссий, от которых до сих пор не поступало почти никаких известий. Чтобы добраться до Архангельска, Стоуну потребовалось почти два дня.

Оказавшись в Архангельске, Стоун доложил обстановку помощнику военно-морского атташе США капитану С.Б. Френкелю и британскому военно-морскому представителю капитану Маунду. В частности, он сказал Френкелю, что капитан «Уинстон-Салема» требует, чтобы его с командой вывезли с Новой Земли на американском эсминце, а потом переправили воздухом в Соединенные Штаты. «Черта с два! Пусть поварятся в своем дерьме», — отреагировал Френкель¹⁶. Капитан Маунд из рапорта Стоуна уяснил, что мастер «Уинстон-Салема» переправил на берег с корабля «чертову уйму» продуктов питания¹⁷. Следствием приезда Стоуна явилась отсылка в залив Моллера дополнительной партии одеял и консервов. Кроме того, туда прибыли специалисты, чтобы выяснить, возможно ли снять «Уинстон-Салем» с мели. «Тот факт, что нам пришлось везти самолетами на север России даже мазь от отморожения, — писал капитан Стоун, — свидетельствует об отсутствии тесных контактов между русскими и западными союзниками».

После разгрома конвоя PQ-17 Британское адмиралтейство предложило отложить проводку Арктических конвоев до осени. Мистер Черчилль набросал предварительный план проводки новых конвоев, в соответствии с которым сопровождать караваны торговых судов в Россию должны были два линкора. По мнению мистера Черчилля, кораблям следовало двигаться ближе к югу, а не жаться ко льдам на севере. По счастью, Адмиралтейство на этот раз на уговоры не поддалось, план премьер-министра не приняло и свою точку зрения отстояло. Так что мистеру Черчиллю ничего не оставалось, как принести маршалу Сталину свои извинения и сообщить со всем «подобающим маршалу уважением», что посылка конвоя PQ-18 приведет к огромным бессмысленным потерям, которые могут только повредить «общему делу». Когда мистер Черчилль обменивался посланиями с маршалом Сталиным, окончательные результаты проводки PQ-17 все еще не были известны. Премьер сказал, что в Архангельск пришли только четыре транспорта, а еще шесть пароходов укрываются в «гаванях» на Новой Земле, но в любое время могут быть атакованы немецкой авиацией. Премьер предложил прислать на север России старшего офицера британских военно-воздушных сил, чтобы тот обсудил с русским командованием вопрос об усилении воздушного прикрытия караванов¹.

Полученный от маршала Сталина ответ мистер Черчилль охарактеризовал как «невыдержанный и грубый». Русский лидер, которого история о многочисленных бедствиях конвоя PQ-17 нисколько не тронула, заострил внимание премьер-министра на роковом приказе Британского адмиралтейства об отходе кораблей прикрытия и рассредоточении конвоя, в результате чего транспортам пришлось следовать в российские порты в одиночку и без всякой защиты². (Здесь уместно напомнить, что подобные приказы отдавало не только Британское адмиралтейство. Годом раньше, в августе 1941-го, русские оставили без прикрытия шестьдесят семь торговых кораблей, транспортировавших несколько тысяч солдат из Таллина в Ленинград, по причине чего немецкой авиации удалось потопить не менее половины судов. В описываемый нами период в Англии об этом ничего не знали.)

Масштабы материальных потерь, когда они были просчитаны до конца, и в самом деле поражали воображение. Последним в Молотовск пришел транспорт «Уинстон-Салем», который по приказу капитана Френкеля был снят с мели и 28 июля отконвоирован в порт назначения. Из тридцати пяти кораблей, которые вышли из Исландии в составе конвоя PQ-17, до русских портов добрались только одиннадцать. Три из них спаслись благодаря храбрости и инициативности лейтенанта Лео Градвелла, который взялся довести их до Архангельска. К сожалению, в самом конце своей арктической эпопеи маленькому тральщику «Айршир» пришлось перенести незаслуженное унижение. Когда корабли вошли в устье Двины, на тральщике закончился уголь, и оставшуюся часть пути до Архангельска он проделал не своим ходом, а на буксире у одного из корветов коммодора Даудинга.

Таким образом, всего было потоплено двадцать два транспорта, одно спасательное судно и один вспомогательный танкер ВМФ. Общее водоизмещение потопленных судов достигало 142518 тонн. Из одиннадцати британских кораблей конвоя увидеть родные берега довелось только двум. На обратном пути в Англию «западный» конвой серии QP лишился еще трех транспортов, переживших поход PQ-17, — «Силвер Сворда», «Беллингхэма» и «Грей Рейнджера».

Но союзников угнетала не только потеря торгового тоннажа. Вместе с кораблями пошли на дно 3350 автомобилей, 430 танков, 210 бомбардировщиков, а также 99316 тонн самых разнообразных военных грузов, в том числе железнодорожные вагоны, радары, боеприпасы, продукты, стальной и алюминиевый прокат и другие стратегические материалы. Рассуждая об оказавшемся на дне грузе, можно добавить, что потери танков составили одну треть от общего числа бронированных машин, уничтоженных в гигантской битве под Курском; что же касается бомбардировщиков, то при проводке PQ-17 их было потеряно в три раза больше, чем при катастрофическом рейде американских ВВС на Швейнфурт в 1943 году. Кроме того, русский танкер «Азербайджан» получил такое количество пробоин, что из танков вытекла в море большая часть льняного масла, которое он вез. Равным образом, «Уинстон-Салем» не довез до Архангельска большую часть находившихся у него на борту продуктов питания. Эти потери позволили Гитлеру в конце августе заявить; «По-видимому, конвой PQ-18 так никогда из Исландии и не выйдет»³.

Казалось, беды продолжали преследовать конвой PQ-17 даже после его разгрома. В Архангельске ходили упорные слухи, что семерых из восьми покинувших «Азербайджан» русских моряков расстреляли их же собственные соотечественники. Восьмой, как говорят, желая избегнуть подобной участи, умолил одного из мастеров тайно доставить его в Англию⁴. Одного из британских моряков с конвоя застрелил по ошибке русский часовой во время немецкого налета на Архангельск. Что же касается исполненной мятежного духа команды «Трубадура», то ее после драки из-за женщин арестовали и посадили под замок чуть ли не в полном составе⁵. В Архангельске получила также распространение сплетня, что моряки «Карлтона» сдали свое судно из-за обещанного им немцами крупного денежного вознаграждения⁶. На транспорте «Силвер Сворд» была раскрыта попытка саботажа — кто-то из команды хотел вывести из строя его двигатели, подмешав в смазочное масло наждачный порошок⁷. Мастер «Уинстон-Салема» серьезно заболел, и его пришлось срочно вывозить самолетом в Америку⁸. При подходе к берегу русский лоцман посадил на мель один из кораблей ПВО. По этому поводу лейтенант Карадус в своем дневнике заметил: «Никого из наших это особенно не озаботило, и желающих помочь стащить корабль с мели не нашлось». Похоже, члены команд кораблей ПВО были просто не в состоянии это сделать, так как основательно напились. Артиллерист из вооруженной охраны мистер Годфри Уинн перебирался из одной кают-компании в другую и всех поил виски. На «Ла Малоуине» его спросили, понравилось ли ему быть гостем капитана «Позарики». На это он сказал: «Ну, с капитанами я всегда умел ладить, меня только адмиралы смущают»[82]⁹.

На пирсе с уцелевших транспортов первым делом сгрузили танки. Их вытаскивали из контейнеров, смазывали, заправляли, осуществляли на них пробный пробег, после чего грузили на железнодорожные платформы. Перед отправкой на фронт русские рабочие трудолюбиво закрашивали выведенные белой краской на бортах танков, грузовиков и санитарных машин надписи вроде: «Дар граждан города Плимута» — и тому подобные. Интересно, что принадлежавший крейсеру «Норфолк» старый гидросамолет «Валрус», который привел на буксире в Архангельск корабль ПВО «Паломарес», русские разобрали на части и тоже погрузили на железнодорожную платформу. Они отказывались верить в то, что он не является частью союзной поставки по ленд-лизу.

Возможно, по той причине, что союзники с открытием второго фронта в Европе не торопились, русские обращались с союзными моряками не очень-то любезно. В особенности это относится к морякам с конвоя PQ-17. Так, морякам с кораблей конвоя запрещалось посещать стоявшие в порту другие союзные корабли, у сходней была выставлена вооруженная охрана, а почта задерживалась. Кроме того, русские отказались поставлять на корабли продукты питания. Уголь, который грузили на корабли в доках, по словам лейтенанта Элсдена с «Айршира», был «очень дурного качества». Так как при проводке конвоя PQ-17 транспорты и корабли эскорта расстреляли все снаряды и патроны, а русские пополнить боезапас отказались, союзникам пришлось везти снаряды, патроны и продукты на четырех эсминцах, которые пришли в Архангельск в конце месяца[83]. Адмирал Товей, не раз получавший от адмирала Майлса «неутешительные известия» о том, как неласково обходятся с больными моряками из конвоя PQ-17 в Архангельске, хотел было переправить на эсминцах на север России подразделение британских военно-морских медиков, но русские ему в этом отказали¹⁰. Тогда адмирал Майлс лично отправился в Архангельск и обнаружил, что 1200 моряков, спасшихся с потопленных транспортов, пребывают там в весьма «запущенном состоянии». За ланчем капитан Маунд сказал ему, что русские превратили в госпитали многие архангельские школы и по части медицинского обслуживания делают, что могут. Другое дело, что могут они немногое. В качестве одного из примеров неудовлетворительного отношения к больным можно вспомнить случай, когда из-за нехватки лекарств, неадекватного лечения и различных проволочек двум молодым британским морякам, страдавшим от обморожения, пришлось распрощаться со своими нижними конечностями[84].

Ко всему прочему, количество шлюпок, спущенных с потопленных транспортов, никак не хотело совпадать с количеством обнаруженных, и союзное руководство это очень беспокоило. Однако постепенно этот разрыв сокращался. До Новой Земли дошли, наконец, две шлюпки с «Алкоа Рейнджер», а третья добралась даже до мыса Канин Нос. Тридцать семь моряков, спасшихся с «Хоному», дрейфовали тринадцать дней, прежде чем их за сотни миль от Мурманска подобрал британский тральщик. Люди с «Питера Керра» почти уже добрались до берега на востоке от Мурманска, как вдруг напоролись на русский торпедный катер, команда которого отнеслась к ним с подозрением и стала с пристрастием расспрашивать, кто они и откуда. И это после того, как они прошли на веслах по студеному морю 360 миль!

Две шлюпки с «Болтон Кастла» дрейфовали отдельно друг от друга, так как одна шла под парусом, а на другой стоял лодочный мотор, тянувший ее, пока в баке оставался бензин. Шло время, и по мере того, как рацион сокращался, а количество пресной воды уменьшалось, на шлюпке, где находился капитан, между составлявшими команду арабами и белыми все чаще вспыхивали ссоры. Так как вода и продукты кончались, а на лодке назревала поножовщина, Паско решил, что до берега им уже никогда не добраться. Неожиданно моряк, сидевший на носу, крикнул, что видит шлюпку. Они подошли поближе и увидели у нее на борту надпись: «„Эль Капитан“. Панама». Шлюпка была пуста. Видно было, что команда оставила ее в страшной спешке: на дне валялась брошенная в беспорядке одежда, а на скамье лежал недоеденный засохший бисквит. Но людей с «Болтон Кастла» куда больше интересовало содержимое контейнера с «неприкосновенным запасом». Капитан Паско открыл крышку и — о чудо! — обнаружил в контейнере солидный запас продовольствия, пресную воду и даже выпивку. Кроме того, в шлюпке были найдены морские карты, компас, охотничьи ружья, рыболовные удочки, крючки и леска. Благословляя предусмотрительность панамских моряков, Паско велел перетащить все найденные припасы и вещи в свою шлюпку и стал смотреть в будущее веселее. Выдача пресной воды увеличилась до чайной чашки в день на человека. Равным образом увеличился и пищевой рацион. Прошло еще несколько дней, и обе шлюпки с «Болтон Кастла» независимо друг от друга достигли наконец северного побережья России.

Через неделю после потопления «Эрлстона» одна из его шлюпок с двадцатью восемью спасшимися была обнаружена британским эскортным судном. Моряки, находившиеся в другой шлюпке, гребли на протяжении десяти дней и ночей. Рацион у них был крохотный, так как докеры с берегов Клайда вскрыли контейнер с «неприкосновенным запасом» и украли большую часть его содержимого. На одиннадцатый день, когда рацион сократился до пригоршни пресной воды, слегка забеленной сгущенным молоком, со шлюпки увидели землю. Пошатываясь от голода и усталости, моряки сошли на берег. Скоро, однако, выяснилось, что они оказались не на русском севере, а в оккупированной немцами Норвегии в 10 милях к востоку от мыса Нордкап. Их схватили, и все оставшееся до конца войны время они провели в германском лагере для военнопленных¹².

К 24 июля, то есть почти через месяц после того, как конвой вышел из Исландии, все моряки, спасшиеся с потопленных транспортов, оказались на суше или на борту отправившихся на их розыски кораблей. Все — за исключением семнадцати матросов с несчастливого «Карлтона», которые продолжали дрейфовать в шлюпке по свинцовым волнам Баренцева моря. Среди этих семнадцати неудачников был один уже хорошо известный нам субъект, чье присутствие всегда несло с собой беду окружающим. Вот что Джеймс Акинс — этот новоявленный Иона — писал о том, как завершилось их одиссея:

«День был похож на день, как родной брат. Мы видели в небе много птиц и думали, что земля где-то рядом. Но она все не появлялась. Между тем трудно чувствовать себя комфортно в лодке, которая имеет всего 32 фута в длину и в которой помещается семнадцать человек. Первые пять дней было еще ничего, но потом всем нам, тершимся друг о друга спинами, стало казаться, что еще немного — и позвоночник у нас переломится. Лейтенант Хэррис и К. Блокстоун так и норовили ко мне прислониться. Я их отталкивал, но они через минуту снова на меня наваливались.

Мы начали нормировать пищу и воду буквально с первого дня. Херли, который всем этим заведовал, сказал, что нас отделяет от России не более сотни миль. Я попросился в наблюдатели и шесть часов подряд всматривался в горизонт в надежде увидеть землю: Келли и Гонзалес предложили ящик виски тому, кто первым ее увидит. Потом пришел Мэлчи и сменил меня. Я сказал ему, чтобы он смотрел в оба, так как по расчетам Херли выходило, что мы можем увидеть землю в любую минуту. На это Мэлчи мне сказал, что ветер переменился и гонит нас не к берегу, а от него. Я чуть за борт не выпрыгнул — до того мне стало не по себе.

На девятый день мы заметили в отдалении то, что поначалу приняли за эсминец. Корабль все увеличивался в размерах, и в скором времени мы поняли, что перед нами не надводное судно, но субмарина, двигающаяся в надводном положении. Немцы подошли к нам довольно близко и стали задавать вопросы. Когда мы дали на них исчерпывающие ответы, они передали нам компас, одеяла, бочонок с пресной водой, жестянку с бисквитами и несколько пачек сигарет. Потом они сказали нам, каким курсом идти, чтобы добраться до побережья СССР, и извинились за то, что не в состоянии взять нас на борт, сославшись на отсутствие места[85].

В тот же день заболел второй инженер. У него начали пухнуть и багроветь ноги. Тремя днями позже он умер, прошептав перед смертью имя своей жены. Херли прочитал заупокойную молитву, после чего мы сбросили труп в море.

По морю ходили высокие — от пятнадцати до тридцати футов — волны. Скоро все, кто находился в лодке, стали ссориться и ругаться друг с другом. Потом мы поймали уборщика-филиппинца Бенни на краже пресной воды. За этот проступок он был оставлен без воды до конца дня.

Утром 24 июля я был впередсмотрящим и увидел землю. Когда я сказал об этом, мне поначалу никто не поверил. Берег и впрямь едва просматривался. Чтобы добраться до него, нам понадобилось добрых восемь часов. Мы подошли к маленькому фьорду и попытались в него войти. Течение было сильное, и мы, чтобы его одолеть, гребли как заведенные, покрикивая друг на друга. Мы еще не достигли земли, но уже успели переругаться.

Неожиданно появилась небольшая лодка, в которой сидели мужчина и какой-то парнишка, и взяла нас на буксир. Мы поражались тому, с какой легкостью эти двое тащили нашу тяжелую шлюпку против течения. Нам тогда как-то не приходило в голову, что за время путешествия мы здорово сдали и ослабели. Первыми выбрались из лодки Долей и Херли. Они брели по пирсу, спотыкаясь и шатаясь, как пьяные, и на них нельзя было смотреть без смеха. Я осознал, что с ними случилось, минутой позже — когда выбрался на пирс и рухнул на доски лицом вниз. За девятнадцать дней сидения в шлюпке ноги у меня онемели и отказывались служить.

Нас привели в какой-то дом. Пришли женщины, принесли с собой жареную рыбу, хлеб, кофе и молоко, и мы впервые за долгое время прилично поели. Приглядевшись к своим приятелям, я обратил внимание, что они чуть ли не до ушей заросли неопрятной щетиной, и подумал, что все мы здорово смахиваем на шайку пиратов.

Я вспомнил о подводнике, который указал нам направление к берегу, и снабдил компасом, одеялами и провиантом. „Опять наша пропаганда дала маху, — подумал я. — Немец оказался чрезвычайно обходительным парнем, а нам твердили, что подводники всех спасшихся расстреливают“»¹³.

Увы, шлюпка, где находился Акинс, пристала не к русскому, а к норвежскому берегу, и семнадцать человек из ее экипажа со временем пополнили команду «Карлтона», находившуюся в лагере для военнопленных. Тремя днями раньше германская пропаганда уже вещала по радио о том, что команда американского парохода «Карлтон» добровольно привела свое судно в один из захваченных немцами норвежских портов. Теперь немецкий диктор, рассказывая о судьбе конвоя PQ-17, назвал и кое-какие имена.

«Среди спасенных оказались три офицера американского торгового флота — Вернон Фрэнк из Нью-Йорка, Джозеф Элшвуд с Род-Айленда и капитан Фредерик А. Стрэнд[86]. Капитан Стрэнд сказал, что его транспорт был потоплен одним из последних и его люди уже утратили всякую надежду на спасение, когда в небе появился немецкий самолет со знаком красного креста. Он приводнился рядом со шлюпками и взял моряков на борт. Капитан полагает, что вряд ли найдется моряк, который, вырвавшись из этого ада, захотел бы снова отправиться в составе Арктического конвоя в Россию…»¹³

Моряки с «Карлтона» были арестованы и доставлены в Тромсё, откуда тех, кто не страдал от отморожения, 7 августа вывезли в Осло.

Наш «Иона», по счастью, обморожений не имел и 16 августа погрузился вместе со своими более-менее здоровыми товарищами и солдатами вермахта на большой войсковой транспорт «Вури», который шел из Осло в Данию, а оттуда — в Германию. Неунывающий Акинс продолжал как ни в чем не бывало вести дневник. «На транспорте мы из-за застуженных почек только и делали, что бегали в сортир, — записал „Иона“. — Так что приставленная к нам охрана всю ночь не смыкала глаз». В 8.30 утра транспорт вошел в канал Аалборг, и люди в предвкушении близкого берега стали расстегивать и снимать спасательные жилеты. Однако, когда до причала оставалось еще несколько сот ярдов, корабль неожиданно напоролся на мину, подорвался и стал тонуть.

«Бум! Опять мы огребли по первое число…

Все бросились толпой к трапу, который вел на верхнюю палубу. Солдаты, ясное дело, народ к морю непривычный, а потому паника среди них поднялась страшная. Чарлз Долей и я подбежали к груде спасательных жилетов и стали раздавать их налево и направо. Многие немецкие солдаты были так напуганы, что нам, фактически, пришлось эти жилеты на них надевать.

Мы с ребятами подождали, пока все немцы не выбежали наверх, а потом не торопясь последовали за ними на палубу»¹⁴.

Так американские моряки помогли немцам выбраться из затруднительного положения. К этому времени немецкий транспорт уже клонился на правый борт под углом в 20°. Внизу море рябило от сброшенных в воду плотиков; напуганные взрывом солдаты с разбегу прыгали за борт, рискуя получить по голове упавшим сверху очередным плотом. Некоторые пехотинцы уже получили серьезные травмы, сорвавшись с крутого трапа, и американцы, разыскав аптечку «первой помощи», принялись бинтовать им раны и накладывать шины. Найдя солдата, понимавшего по-английски, Херли начал втолковывать ему, что надо делать в случае чрезвычайной ситуации на море. Остальные моряки с «Карлтона» собрались около люка номер четыре, намереваясь использовать для собственного спасения принайтовленный к нему плот. Тем временем корабль наклонился вправо еще на несколько градусов. Находившимся наверху солдатам трудно было устоять на наклонной палубе в тяжелых сапогах, подбитых гвоздями. «Тяжелая деревянная платформа, висевшая на надстройке, грозила сорваться с крюков и раздавить столпившихся у бортового ограждения солдат вермахта». Американцы обратили внимание офицера, распоряжавшегося спасением личного состава, на эту угрозу, и тот велел своим людям выйти из опасной зоны. Акинс и Херли с помощью лебедки опустили платформу на палубу.

«Я глянул за борт и увидел Долея и Мэлчи. Они спустили на воду большой деревянный плот и расположились на нем со всеми удобствами. Херли, Гонзалес и я прыгнули в воду, подплыли к плоту и взобрались на него. Потом мы стали одного за другим втаскивать на плот барахтавшихся в воде солдат. Скоро на плоту помимо нас пятерых находилось до дюжины немцев. К этому времени около тонувшего транспорта собралось великое множество отчаливших от пристани катеров и лодок, которые и занялись вылавливанием солдат из воды. Нас подняли на борт маленького немецкого тральщика, где мы обнаружили одного из наших охранников».

Моряки с «Карлтона» стали, что называется, халифами на час. Капитан тральщика угостил их шнапсом, а солдаты наперебой предлагали им сигареты. На следующее утро немецкий офицер, руководивший проводкой транспорта, лично явился благодарить американцев за «спасение жизней сотен солдат». (Если верить официальным немецким архивам, из тысячи человек, находившихся на борту транспорта, погибли всего шесть.) Немецкий офицер пообещал американцам написать фюреру о проявленной ими храбрости и попросить его представить их к награде.

Потом американцев посадили на поезд и повезли в Германию. По словам Акинса и его приятелей, эта поездка сопровождалась налетами союзной авиации и попытками саботажа со стороны представителей датского сопротивления чуть ли не на каждой станции или железнодорожном узле. (Возможно, американцам это просто казалось.) 27 августа, когда последних моряков из команды «Карлтона» посадили под замок в лагере Марлаг «Милаг Норд» под Люнебургом, сага этого многострадального транспорта наконец завершилась. Если, конечно, не считать того, что членам команды «Карлтона» пришлось до дня освобождения сносить презрение других пленных моряков из-за «добровольной сдачи немцам в Норвегии». Надо сказать, что немцы совершенно забыли о своем намерении наградить Акинса и его приятелей медалями за храбрость. Во всяком случае, ни германские журналисты, ни военные власти о проявленном американцами героизме при спасении солдат вермахта больше ни разу не упоминали.

28 июля, через четыре дня после того, как шлюпка с «Карлтона» доставила последних спасшихся моряков конвоя PQ-17 на берег, было наконец положено начало совместному англо-советскому расследованию причин катастрофы. В кабинете мистера Идена при Палате Общин собрались Первый лорд Адмиралтейства А.В. Александер, Первый морской лорд адмирал Паунд, сам Энтони Иден и представители советской стороны[87]. Иден предложил Паунду кратко охарактеризовать создавшееся положение, но прежде, чем тот успел приступить к докладу, посол Майский спросил его, когда следующий конвой серии PQ отправится в Россию. На это Паунд сказал, что мистер Черчилль до сих пор не получил ответа от маршала Сталина на его предложение послать в Россию старшего офицера Королевских военно-воздушных сил, чтобы обсудить вопрос усиления воздушного прикрытия конвоев. Русские восприняли реплику Паунда как попытку уклониться от прямого ответа. Если верить Майскому, адмирал Харламов сразу же подверг резкой критике приказ Адмиралтейства об отходе крейсерских сил прикрытия и рассредоточении конвоя. Паунд, чье лицо «с каждой минутой все больше наливалось кровью», бросил: «Этот приказ отдал я! А что было делать? Выхода не было». Граф Александер повернулся к Майскому и извинился за действия Адмиралтейства и Паунда. Майский язвительно произнес, что «ошибки совершают даже британские адмиралы». При этих словах Паунд пришел в еще большее раздражение и воскликнул: «Завтра я попрошу премьер-министра назначить Первым морским лордом вас!»¹⁵

На следующий день в Палате Общин состоялся обмен мнениями по поводу усиления вооружения торговых судов¹⁶. Несколько членов парламента были взбудоражены некоторыми фактами, которые они узнали на секретной сессии двумя днями раньше. В этой связи мистер Эмануэл Шинвелл задал финансовому секретарю Адмиралтейства следующий вопрос:

«Насколько я понимаю, недавний конвой, который следовал в одну из дружественных нам стран, был по решению Адмиралтейства лишен прикрытия и потерял по этой причине много судов. Так ли это?»

Вся палата поддержала своего коллегу. По залу пронеслось: «Извольте отвечать, извольте отвечать!» Однако финансовый секретарь мистер Джордж Холл, к которому был обращен этот вопрос, даже не соизволил подняться с места и продолжал хранить молчание. Надо сказать, что подробности похода несчастливого конвоя PQ-17 стали достоянием британской и американской общественности только в 1945 году. Кое-какие сведения просочились в прессу после того, как мистер Вернон Фрэнк, третий офицер транспорта «Карлтон», рассказал в письме своей супруге о некоторых деталях разгрома конвоя PQ-17. Это письмо, которое дошло из Германии до адресата при посредстве Международного Красного Креста, подверглось в Соединенных Штатах перлюстрации. Из него американские цензоры, к своему большому удивлению, узнали, что «военно-морское прикрытие оставило конвой; самому же конвою было приказано рассредоточиться». Американцы также почерпнули из этого письма сведения о том, что «транспорты остались без всякой защиты и были почти полностью уничтожены бомбардировщиками и подводными лодками»¹⁷.

Но никто ничего не знал наверняка, поскольку эта проблема сознательно замалчивалась руководством союзников. Впрочем, изредка о конвое PQ-17 в прессе все-таки упоминали — но, казалось, только для того, чтобы, наведя на него пропагандистский лоск, снова отложить его дело в долгий ящик. Однако в 1946 году постоянные инсинуации со стороны русских вынудили Адмиралтейство издать посвященное конвою PQ-17 первое официальное коммюнике, в котором, мягко говоря, было очень мало правды¹⁸. Много позже, уже в 1962 году, Адмиралтейство вновь отвергло обвинения русских в том, что кораблям эскорта было приказано оставить транспорты конвоя. Кроме того, Адмиралтейство заявило, что немецкие надводные корабли вернулись на свои базы из страха перед флотом метрополии, который якобы собирался вступить с ними в бой. Это неверно. Как мы знаем, когда «Тирпиц» и его группа вышли в море, флот метрополии уже уходил из района патрулирования. Так что немцы прервали свою операцию не из-за действий британского флота, но по причине того, что у них изменились планы¹⁹.

Даже та версия событий, которая изложена в неплохом во многих отношениях официальном труде «Война на море», грешит пробелами в той его части, где говорится о связанных с проводкой конвоя PQ-17 морскими операциями. Кроме того, там мало что сказано о судьбе торговых кораблей и их грузе. А ведь именно доставка военных грузов для России и являлась целью проводки Арктических конвоев.

Если разобраться, конвой PQ-17 далеко не единственный из тех, чья проводка завершилась неудачно и дорого стоила союзникам. Взять хотя бы средиземноморский конвой «Пьедестал», во время проводки которого на Мальту было потеряно девять транспортов из четырнадцати. Есть и другие примеры. Так, объединенный североатлантический конвой, состоявший из двух караванов — SC122 и НХ.229, — потерял при проводке в марте 1942 года двадцать транспортов общим водоизмещением 141000 тонн. Конвой PQ-17 отличает от других почти столь же неудачливых конвоев только то, что связанная с ним трагедия особенно тяжело отразилась на моральном духе моряков торгового флота. Первая «привилегированная» группа спасшихся была доставлена в Англию на борту американского крейсера «Тускалуза», а остальные вернулись в свои порты на транспортах «западного» конвоя QP-14, которые вошли в устье Клайда 28 сентября 1942 года. После этого 1500 спасшихся моряков были препровождены в Глазго на торжественную церемонию, которую устроил муниципалитет в их честь в большом зале городского собрания. Там к ним обратился мистер Филипп Ноэль-Бейкер, заместитель министра военных перевозок, который, в частности, сказал: «Мы все знаем, каких жертв стоила нам проводка этого конвоя. Но я хочу вам заметить, что, как бы ни были велики эти жертвы, дело того стоило». Ответом ему послужили громкие гневные крики собравшихся в зале моряков. «Шум стоял такой, — вспоминал один из участников этого собрания, — что временами мне казалось, будто сегодня 4 июля и я снова нахожусь на своем транспорте в Баренцевом море»²⁰.

Во время проводки конвоя PQ-17 погибло 153 моряка. Все они были из союзного торгового флота. Интересно, что до рассредоточения конвоя погибло только семь человек. Конечно, в разгаре войны потеря 153 человек может показаться не столь существенной. Однако все познается в сравнении. К примеру, за все годы войны во время проводки Арктических конвоев в Россию было потеряно 829 офицеров и матросов и 90 транспортов. В среднем это девять убитых на один потопленный транспорт. В конвое PQ-17 эта цифра куда ниже — в среднем на каждый потопленный корабль здесь приходится около шести убитых. Принимая во внимание этот показатель, а также погоду, которая во время проводки PQ-17 считалась для этого района сравнительно мягкой, приходится с сожалением констатировать, что тенденция к оставлению транспортов на этом конвое была, пожалуй, наиболее выраженной, чем где-либо еще.

И в самом деле: никогда еще моряки не бросали так много пригодных к плаванию транспортов, как во время проводки этого рокового конвоя. Считая с «Уинстон-Сапемом», не менее девяти транспортов (в том числе один британский) были покинуты командами после атак немецких субмарин или бомбардировщиков, хотя даже после вражеских атак все эти корабли находились во вполне удовлетворительном состоянии и могли идти своим ходом или на буксире. Если бы конвой атаковали немецкие надводные корабли, наверняка большинство из этих транспортов достались бы немцам в качестве «призов», так как перегон брошенных командой судов в норвежские порты всегда входил в планы операции «Рыцарский удар».

Приходится признать, что конвой PQ-17 был обречен на неудачу с самого начала, ибо его поход никак нельзя назвать результатом продуманной разумной стратегии; скорее он явился следствием различных политических манипуляций. Никогда еще политики не оказывали на Британское адмиралтейство такого беспрецедентного давления, как в случае с его отправкой. Но хотя застрельщиком похода конвоя PQ-17 являлось американское и русское руководство, за эту авантюру пришлось расплачиваться своей кровью прежде всего простым британским парням. Из 153 погибших моряков не менее половины ходили по морям под британским флагом, что в процентном отношении количеству британских кораблей в конвое никак не соответствует. Но хуже всего то, что эти жертвы были принесены напрасно. Контр-адмирал Гамильтон в своем письме к матери писал: «Я только что вернулся в Англию после проводки русского конвоя, во время которой мы потеряли множество прекрасных торговых судов, но железную шкуру „Тирпица“ даже не поцарапали. Так что нам еще не раз придется иметь с ним дело; хотелось бы только, чтобы не ценой столь высоких потерь»²¹. Интересно, что после завершения операции по проводке конвоя PQ-17 Гамильтон был до конца войны списан с кораблей на берег, между тем как коммандер Бруми, который увел от конвоя эскортные эсминцы, получил повышение и звание капитана второго ранга. После этого у Гамильтона не осталось и тени сомнения в том, что виновным за разгром PQ-17 руководство «назначило» его.

Мистеру Черчиллю нужен был виноватый, и он, дабы не дискредитировать «друга Дадли» (Первого морского лорда Паунда), выбрал жертву в лице командира эскадры крейсеров. 15 июля премьер-министр, обращаясь к графу Александеру и другим высшим адмиралтейским чинам, заявил: «Только сейчас я окончательно себе уяснил, что адмирал Гамильтон, уведя с собой эсминцы, оставил конвой без всякого прикрытия». Это, разумеется, не соответствовало действительности, но мистер Черчилль, обведя собравшихся зловещим взглядом, задал риторический вопрос: «Подумайте и скажите — неужели подобное решение может быть оставлено без последствий?»²²

Между тем расследование по этому делу еще не было закончено. Но так как оно проводилось комиссией Адмиралтейства, ничего нет удивительного в том, что виновник так и не был найден. 1 августа адмирал Дадли Паунд поведал членам кабинета о причинах, вынудивших его дать приказ о рассредоточении конвоя. Особенно он настаивал на том пункте, что «Тирпиц» был замечен союзными подводными лодками у мыса Нордкап еще в ночь с третьего на четвертое июля, но немецкому линкору удалось ускользнуть от преследования. Хотя информация, полученная автором этой книги от нынешнего Первого морского лорда, вполне согласуется с этим заявлением Паунда, сведения, которые автор почерпнул у официального историка британского военно-морского флота, ставят это заявление под сомнение. «Наличие такого рода свидетельств о передвижениях „Тирпица“ послевоенные изыскания не подтверждают», — писал официальный историк флота. Нам представляется, что к этим словам известного исследователя следует прислушаться²³.

Гамильтону здорово не повезло, что мистер Черчилль заранее записал его в виновники происшедшей трагедии; по идее, одним из главных виновников разгрома конвоя PQ-17 премьер-министр должен был считать себя, так как в конечном счете именно он настоял на отправке каравана. Однако премьер-министр, несмотря на неоднократные заявления Гамильтона о том, что ситуация с топливом на эсминцах Бруми была критическая, продолжал называть отход эсминцев от конвоя «роковой ошибкой». В своих военных мемуарах Черчилль по этому поводу писал: «Никакой риск не считался чрезмерным, если речь шла об стране торговых кораблей»²⁴. Неужели это написал тот самый человек, который в 1942 году утверждал, что «отправка конвоя будет оправдана даже в том случае, если он потеряет половину своего состава»? Печально все-таки, что в этом неприглядном деле козлом отпущения стал такой блестящий офицер, как контр-адмирал Гамильтон.

В своем отчете о проводке конвоя Гамильтон еще раз подчеркнул огромную важность воздушного прикрытия и заявил о первоочередной необходимости уничтожения разведывательных самолетов врага. Нетрудно догадаться, что эту миссию один-единственный истребитель «си-харрикейн», находившийся на борту транспорта типа КАМ, выполнить не мог. Гамильтон полагал, что эту задачу способен решить только входящий в состав эскорта конвойный авианосец²⁵. В своем письме адмиралу Товею от 10 сентября 1942 года он писал, что за недальновидную политику правительства, годами державшего морскую авиацию на голодном пайке, расплачиваться придется всему британскому народу. «Мы поставили под угрозу наши главные коммуникации — и все для того, чтобы позволить Бомбардировочному командованию уничтожать как можно больше немецких детей и женщин, исходя из порочной концепции, что подобные действия способны обеспечить нам скорую победу».

Несколькими днями позже он отправил другому адмиралу еще более резкое письмо, которое люди, знавшие Гамильтона, сочли бы совершенно для него нехарактерным.

«Общественность хочет знать факты, и наш долг ее просветить, чтобы люди наконец поняли, какую неприглядную роль во всем этом деле сыграли „Уинстон и Ко.“. Теперь мы хорошо знаем, что премьеру плевать на нехватку у флота воздушных сил. Поэтому они с Паундом очень не прочь сплавить с флота адмирала Товея и поставить на его место какого-нибудь покладистого парня, который будет соглашаться с их политикой „умиротворения“ Германии посредством бесконечных бомбардировок и не станет выдвигать чрезмерных требований относительно наращивания морской авиации.

Я пробыл адмиралом только восемнадцать месяцев, но за это время меня уже трижды грозились списать на берег. Это не считая того, что премьер-министр чуть ли не во всеуслышание называет теперь меня трусом. Но я всегда говорил и буду говорить, что русские конвои являются бессмысленными с военной точки зрения операциями»²⁶.

В скором времени Гамильтон попал в больницу с диагнозом «обострение аппендицита», и ему была сделана операция. Тем временем во главе крейсерской эскадры был поставлен другой адмирал, который и обеспечивал прикрытие конвоя PQ-18, когда он в середине сентября двинулся наконец в сторону России. На этот раз в состав эскорта входил конвойный авианосец — как Гамильтон и предлагал. К 21 сентября, когда конвой прорвался в Белое море, из сорока транспортов, которые входили в его состав, десять были потоплены немецкими бомбардировщиками, а три — подводными лодками. Хотя германский надводный флот в борьбе с этим конвоем участия не принимал, британские военные моряки подготовились и к такому развитию событий. После проводки этого конвоя Товей в своем письме к Гамильтону писал: «На этот раз мне удалось пресечь все попытки вмешательства со стороны руководства». В сентябре Товей не вышел с флотом метрополии в море и остался в Скапа-Флоу, чтобы лично руководить по радио всеми операциями надводных кораблей и избежать того, что Гамильтон называл «попытками Адмиралтейства оказать давление на командующего»²⁷.

Уничтожив конвой PQ-17, немцы добились большего стратегического успеха, нежели рассчитывали. Прежде всего, они лишили русских важных для них грузов. И не только тех, которые союзники везли на кораблях конвоя PQ-17, но и тех, которые так и не были доставлены в русские порты в связи с тем, что проводка Арктических конвоев была отложена до зимы. Единственным исключением в этом смысле был сентябрьский конвой PQ-18, отправленный только для того, чтобы умилостивить маршала Сталина, у которого малейшая задержка с отправкой конвоев вызывала сильнейшее раздражение. Тем не менее, даже кратковременный выход тяжелых германских кораблей в море (начальная стадия операции «Рыцарский удар») продемонстрировал союзникам уязвимость их коммуникаций к востоку от острова Медвежий и заставил озаботиться усилением их защиты. Когда в декабре 1942 года конвои снова один за другим пошли в Россию (обозначение «PQ» было заменено другим, менее зловещим), все попытки немецкого надводного флота выйти в море и атаковать транспорты были отбиты. Такого рода неудачи заставили Гитлера разувериться в способностях германского надводного флота проводить крупные самостоятельные операции, в связи с чем Рёдер подал в отставку, и пост командующего флотом занял апологет подводной войны гросс-адмирал Дёниц²⁸.