Александр Сладков – в прошлом кадровый офицер, уже более двадцати лет – военный корреспондент ВГТРК. Работал репортером «Вестей», программы «Зеркало». Теперь он ведущий «Военной программы» на канале «Россия-1».
В этой книге – изнанка войны. Афганистан, Донбасс, Чечня, Абхазия, Таджикистан, Сирия. В чем секрет этой книги? Все просто. Мы наблюдаем за боевыми действиями, разгорающимися на наших экранах. Смотрим на войну глазами военного корреспондента. И так было всегда. Войны разгораются одна за другой. Меняют друг друга и репортеры. Те, фронтовые, по старости уходят в историю. А нынешние… Кто устает от профессии, кого переводят в начальники, кто погибает. Но есть и те, что десятилетиями кочуют по передовой.
В девяностых это были романтики в джинсах и в маечках, нынешние в настоящих защитных шлемах и бронежилетах, но с неизменными камерами и микрофонами в руках. Их философия – быть там, где опаснее всего, их цель – снять самые горячие кадры. Не в домашний архив, для нас.
Но знаете ли вы, как эти репортеры живут за кадром? Что делают между съемками и боями, там, на войне? Глушат свой страх водкой? Переживают об убитых час назад их знакомых? Мечтают быстрее уехать домой? В этих репортерских записках как раз можно узнать об этом. Самое главное – здесь ничего не выдумано. Все без «красного словца». В этом главная ценность.
v 1.0 – создание fb2 Chernov Sergey сентябрь 2015 г.
В оформлении книги использованы фото А. Сладкова
© Сладков А., 2015
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015
Дал же Бог хорошую память. Сотни путешествий, с одной войны на другую. По кругу. Одни горы, другие, аулы, кишлаки, города. Тысячи лиц. Но если меня растолкать ночью и спросить, где какие полки воевали и кто ими командовал, – не ошибусь. Потому что знал каждого лично. Мы жили в одних палатках, ходили одними тропами. А сколько было событий? Помню ли я подробности?
Опытный пулеметчик в бою не расстреливает всю ленту разом, экономя патроны. Он бьет короткими очередями, отсекая по две-три пули. Так и память – выдает из закромов не всю картину жизни, а лишь яркие ее эпизоды.
Скажем, первое в жизни редакционное здание.
– Что вы можете?
– Все.
– Хм… Человек, который говорит, что может все, как правило, ничего не может.
Разговор с руководителем радиостанции «Голос России» Абакумовым как-то не клеился. Я уже целый месяц работал в районной газете «Время», когда друзья предложили: сходи на радио, на Пятницкую, договоримся. Нашлись какие-то знакомые… Впрочем, почему «какие-то»?! Приличные, хорошие люди. И вот Алексей Владимирович, вежливый, тактичный человек лет тридцати, в очках, с длинными волосами, в демократичной джинсовой куртке, аккуратно прощупывает меня на предмет профпригодности (или непригодности).
– А не могли бы вы сделать материал… Хм, на тему… Скажем, «Армия и политика»?
– Конечно, могу, – зачем-то вру я.
– Посмотрите… Ну, интервью военных можете записать, свои мысли…
Я получаю в радийной каптерке обтянутый кожей пластмассовый ящик. И раскладной микрофон. Авантюра…
Через несколько дней я снова на Пятницкой. Протягиваю главреду кассету, на ней интервью с несколькими высокими генералами и маршалом Шапошниковым.
– Ого, молодой человек, да вы кое-что можете! Даже Шапошников у вас! Главнокомандующий Вооруженными силами СНГ! И как это вам удалось?
– Я ж вам говорю, я могу все!
– Ну что ж, продолжим наши контакты!
О том, что все эти военачальники живут у нас на дачах, в Монино, и что мне не составило труда внаглую просто взять да и постучаться к каждому, – я умолчал. Ради большой журналистики.
Я часто потом брал интервью у больших начальников. Иногда они были озабочены делами мира, но чаще – войной.
Дальше Таджикистан. Начало девяностых, зима. Душанбе, а в нем все с оружием. Группировки: «вовчики», «юрчики», «шурчики». Стайки боевиков, греющиеся у костров, как революционные матросы в семнадцатом. Боевики, настороженные и гогочущие, ссыпающие с ладоней под языки свой жгучий насвай. Раскрашенные БТРы, разъезжающие по широким проспектам, а на них – революционные полевые командиры, боевик Файзали и шашлычник Сангак. Вы можете идти по обычной восточной улице, запруженной тележками и людьми. Свернуть в переулок, а там – никого. Тихо. Только бородатый человек в грязном военном бушлате, аккуратно заглядывающий за угол с автоматом Калашникова на изготовку. И вдруг стрельба!!!!
Потом палящее лето. На горных дорогах – грузовики с телами российских солдат, погибших на афганской границе. Душанбинский военный госпиталь, забитый ранеными под завязку. Паленая водка «Араки-руси» и кислое местное пиво. Плов, шурпа, лагман. Дымящиеся мангалы и таджикский шашлык, нанизанный маленькими кусочками мяса на короткую шпажку. Долгое ожидание вертолета на аэродроме, в надежде перелететь в Пянджский отряд, оттуда в Московский, а потом в Калай-Хумб, Хорог, Ишкашим… Пыль, жара и стрельба…
Приднестровье. Бои на легендарном мосту в Бендерах. Вспухшие тела румынских и молдавских военных, лежащих на асфальте после отбитой атаки на город. Винные погреба и жестокое похмелье от «Букета Молдавии». Российские добровольцы, обозленные казаки и улетающие за великую реку «эрэсы». И такие же, прилетающие с той стороны.
Абхазия. Бомборы, Бобушары и Гумиста. Штурм Сухума, летящие вниз тела грузинских «афганцев», обороняющих верхние этажи желтого здания республиканской администрации. Убитый фотокор Андрей Соловьев, пытавшийся снять, как эти тела слетают прямо на объектив. Мамалыга и копченое мясо, горящий очаг в абхазских апацках. Кодорское ущелье и его дороги, забитые угнанными автобусами и троллейбусами, оставленными бегущими в Грузию сванами.
Распадающаяся Югославия. Кажущийся благополучным Загреб, явно прифронтовой Белград и осажденный Сараево. Боснийский Мо́стар, разделенный рекой Неретвой. По одну сторону – целый и невредимый, благоухающий хорватский сектор, на другом берегу – разбитые кварталы сектора мусульманского. Сербска Краина, бывшая линия фронта, место, где впервые погибли российские репортеры: Геннадий Куренной и Виктор Ногин. А рядом домик убийцы. И та самая горка, с которой по «Опелю» журналистов ударили из гранатомета.
Первая Чечня. Реки грязи и крови. Испуганные солдаты и хохочущие боевики. Бандеровец Сашко́ Белый, дающий мне интервью у Дворца Дудаева. Разрушенный Грозный, забитые трупами городские колодцы и страшные рвы на Славянском кладбище, тоже заваленные телами: мирных русских, греков, немцев, армян. Горные села Ярышмарды и Дачу-Борзой, а рядом – сожженная колонна пехотного полка. Сотня разбитых машин, десятки трупов. Хасавюртовский мир и тысячи пропавших без вести пленных, с той и с другой стороны.
Афганистан. Очередная война. Вертолетные путешествия из Душанбе в Панджшер к недавним врагам-моджахедам. Верхом на ящиках с российским оружием и мешками афганских денег, напечатанных у нас на Урале, в Перми. Полевой командир Ахмад Шах Масуд. Русский язык, который вдруг слышится и в кишлачных лавчонках-дуканах, и среди моджахедов, и просто на улице. Фатальная афганская философия – «иншалла» – на все воля Божья, будет, что будет.
Вторая компания на Кавказе. Атакованный Дагестан. Пугающий шепот:
«Басаев и Черный араб – Хаттаб! Они нас разобьют!» Распухшие от жары тела российских солдат на камнях высохшего русла реки. Горящие подбитые вертолеты на Ботлихском аэродроме. Модная песня «Мальчик хочет в Тандо», которую пели перед штурмом горы Черепаха, рядом с которой и находилось село Тандо. Обезглавленные трупы десантников на горе Ослиное Ухо. Народное дагестанское ополчение и избитые в кровь первые пленные боевики. Наконец, поход в Чечню. Мой пятый по счету штурм Грозного. Двухнедельная битва за село Комсомольское. Я, идущий по центральной улице разрушенного села. И мои ноги, соскальзывающие с мертвых тел и голов, замаскированных пылью и грязью. Горное село Улус-Керт. Гибель шестой роты в бою с двумя тысячами атакующих боевиков.
А вот Ирак. Багдад. Везде портреты Саддама. На здании телеграфа – с телефонной трубкой, на турагентстве – в пляжной шляпе и с удочкой, на военной базе – в черных очках и в камуфляже. По городу гуляй – не хочу. Ужин с водкой и яствами в ресторане – четыре доллара на восьмерых. Вода дороже бензина. Памятник Али-Бабе и сорока разбойникам. Ошалелые журналисты в погоне за иностранными экспертами, а те в погоне за бак-оружием. И наконец, штурм. Американцы в Багдаде. Всеобщий грабеж. Вискарь и параболические антенны в открытой продаже. Первый порнофильм в кинотеатре, первый теракт. Демократия! Свобода – превыше всего. Да здравствует свободный Ирак! С миллионом последующих взрывов и похорон.
Снова Афганистан. Пахнет вторжением. Американская бомбардировка сухими пайками. И появление этих пайков на базаре, по доллару за пакет. Убийство благородного Ахмад Шах Масуда арабскими террористами и жующие жвачку солдаты из Аляски, Аризоны и т. д, шагающие вдоль афганских дувалов. Опиум, гуляющий по стране в грузовых отсеках больших «Геркулесов» авиации США. Вселенский бардак.
А теперь Цхинвал. Война. Бегущие в тыл сильные и вооруженные осетины. Идущие на смерть российские батальоны. Психотропное оружие. Таблетки иностранного «озверина» в желудках яростных грузинских солдат. И чуть позже – эти же солдаты в плену: отошедшие, оттаявшие, милые и застенчивые, чистящие картошку на тыловых кухнях российских полков. И скала над бурной рекой Лиахвой, словно стена Рейхстага: «
Пуля, что сидит во мне, – хорошее подспорье для памяти. Не случайный осколок, не шальная зараза, предназначенная всем и никому. Эта летела конкретно в меня. И если бы не майор, закрывший меня собой, уже и писать было бы некому. Латунный снаряд со стальным сердечником, калибром 5,45, сначала прошел через его тело, а потом очутился в моем. Разве такие мгновения из памяти выветрит время?
Каждые пять-десять лет у России война. Закономерность. Погибшие, раненые, оставшиеся инвалиды. Потраченные миллиарды. Но война тоже приносит некоторые дивиденды. Выработка патриотизма, необходимого стране, как диабетику инсулин. Объединение вокруг лидеров. Победы, в напоминание о великом прошлом и настоящем.
Да-да, как ни странно это звучит: миру нужна война. Возьмите наших «друзей» за океаном. Вот уж кому враг просто необходим. Всегда. Враг маленький и большой. С одним можно справиться, чтоб предъявить обществу все ту же победу. А большим врагом можно пугать народ. И сенат, пополняя военный бюджет.
А у нас, если нет фронтовых сводок пять лет, шесть, семь – растет напряжение. «Пятидневная война» давно в истории, с кем дальше? Япония и Курилы? Арктический шельф и Норвегия? Провидение не стало плести лабиринты и «подарило» нам Юго-Восток. Хотя… Еще не известно, что было бы хуже, война с НАТО или с самими собой. И вот мои коллеги, взяв свои рюкзаки, потянулись в Донбасс.
Это в кино мы, репортеры, постоянно пьем водку и непрерывно спим с прекрасными дамами. Только в кино тревожно вглядываемся в ночное окно, вытирая пот и вспоминая войну. В жизни нам некогда. Хотя… Столько пройдено, столько друзей похоронено, а вспоминается быт какой-то, вагончики, палатки, посиделки. В общем, все то, что осталось за кулисами этого бесконечного путешествия. Мои дети называли меня «дядя папа», из-за редких наших свиданий. Жена давно не реагирует на приезд и отъезд. Будто я ухожу в магазин, а возвращаюсь из соседней комнаты. На работе таких, как я, не жалеют, потому что мы сами себя не жалеем. Мы, как шарик пинг-понга, сегодня в одном месте, где стреляют, – завтра в другом.
Что рассказать вам о войне,
Что рассказать, ребята?
Она все время снится мне,
Смогу ль забыть когда-то?
Ваня плакал. Он ходил между развалинами и выл по-бабьи, иногда останавливался, затихал, прислушивался – и двигался дальше, по-детски всхлипывая, как от нехватки воздуха. Потом он вдруг садился на корточки, сцеплял пальцы в замок и, раскачиваясь на ступнях, начинал что-то быстро-быстро шептать, разговаривая то ли с ветром, то ли с окружающими горами. А может быть, с самим собой.
Ване было за сорок. Приземистый мужичок, белая рубашка, заправленная в просторные серые брюки. Квадратный торс, кривоватые недлинные ноги в туфлях с мысками узкими, по какой-то давнишней моде. Голова у Вани была круглая и лысая, лишь слегка обрамленная недлинными рыжеватыми волосами. Под прямым мясистым носом – такого же цвета усы. Ваня плакал. Не стесняясь, вытирая большими кулаками свои чуть раскосые, безресничные, красные от слез глаза.
Руины заросли травой и кустами. Незнающим людям не определить, что на их месте было. Небольшой кишлачок, разрушенный временем? Ферма какая? Или погранзастава, разбитая снарядами, взорванная лет двадцать назад?
Ваня плакал, а я вспоминал, как сам оказался здесь – молодой и худой начинающий репортер со своим микрофоном наперевес. Тела пограничников тогда уже увезли, остался труп одного из нападавших. Он лежал в траве у самых ворот, под деревом. Безумная, ошалелая от канонады гнедая лошадь, цокая копытами, бродила вокруг, пугала меня, то и дело тыкаясь мокрой мордой в плечо и в шею. Развалины заставы еще дымились. Было трудно поверить в то, что произошло. А еще труднее в то, что я снова приеду сюда ровно через двадцать лет после боя.
Любить военно-транспортную авиацию невозможно. Уважать – да, любить – никогда. Хотя бы за ее дикую непредсказуемость. Садишься в самолет, чтоб с оказией лететь, скажем, в Адлер, – запросто можешь приземлиться в Ростове. Или в Шайковке. Или в Мигалово. Да черт-те где. Ты можешь, надеясь добраться быстро, застрять на каком-нибудь промежуточном аэродроме, вдали от цивилизации. Мучаясь от солнцепека, будешь спрашивать: «Почему не летим?» И тебе могут ответить: «Взлет не дают, погода плохая». А на улице ни ветерка, ни дождинки. А все очень просто: у пилотов обед, они уехали в летную столовую, а там, может, и в город заскочат, на местный рынок, туда-сюда. А если уж у кого-то из экипажа зазноба живет рядом с аэродромом, тогда вообще кранты.
Вот и сейчас я лежу на мешках с сахаром, аккуратно сложенных штабелями в огромном чреве транспортного самолета «Ил-76». На улице февраль, девяносто третий год. Вторую неделю мы не можем взлететь с аэродрома Чкаловский. Экипаж то прогревает движки, давая нам надежду на взлет, то вырубает их, заставляя нас мерзнуть. Когда наконец пойдем на Душанбе, неизвестно. Отходить от борта нельзя, вдруг он улетит. Вот и мучаемся. Это первая моя командировка, недавно меня взяли репортером в штат «Радио России». Перед убытием собрались в кабинете директора Алексея Владимировича Абакумова. Атмосфера совещания мне понравилась. Общались не начальники и подчиненные, а команда авантюристов. Обсуждение оказалось коротким.
– Из Таджикистана у нас ноль, нет информации.
– Надо ехать.
– Как? В Душанбе? Туда ничего не летает. Город в осаде.
– А военные? Надо связаться с КП авиации, подбросят.
– Гришин, Сладков, давайте.
И вот мы даем, морозим задницы на сахаре, предназначенном для воюющей российской 201-й дивизии. Антон Гришин, мой напарник, молодой худощавый парень с русой бородой и в больших очках, валяется рядом. Из пассажиров в нашем лайнере мы да представитель душанбинского Военторга Рахим. Форма одежды его соответствует положению: норковая шапка, мохеровый шарф, дорогая дубленка. Это его сахар. Точнее, он ответственный за доставку. Сначала мы изводили Рахима: когда полетим? Потом спрашивали экипаж. Бесполезно. Рахим пожимал плечами, летчики молчали, как изваяния. Наконец, у меня созрел план. И мы его тотчас реализовали. Рахим взвалил на плечо мешок сахара и отнес его на Командный пункт. Через пять минут самолет уже брал курс на Таджикистан.
В Душанбе нас не ждали. Темный город. Можно было бы сказать «черно-белый», только белого я не заметил. Угрюмые люди кишлачного вида, забившие собой столичные улицы и проспекты. Многие с автоматами. Суета сует. Военные подбросили нас в город и оставили возле базара. Потолкавшись вдоль рядов, насмотревшись на диковинные кулябские оранжевые лимоны и на стеганые халаты-чапаны, стали решать, куда двигать. Гришин пожевал ус и на правах старшего определил:
– Давай в штаб дивизии.
Помытарили на КПП и пустили. В штабе темно и безлюдно. Сидим в кабинете замполита полковника Ивлева.
– Что там в Москве слышно?
– Да ничего.
– А здесь война. Тут недавно наших военных в заложники взяли. Так мы кишлак окружили, предупредили: даем два часа, и артиллерия будет стрелять. Через десять минут привели. Да что там, вон наш начальник штаба дивизии, полковник Черномордин, в танковой дуэли участвовал. К нам на блокпост выехал танк и вдруг – бац – выстрелил. Черномордин на нашем танке – навстречу. Едут и стреляют друг в друга, пока этим товарищам башню с корпуса не сковырнули.
Ивлев кивнул на рацию:
– Да наши танки и сейчас в Ромите. Воюют.
Рация оживает:
– Третий, мои две коробочки впереди. По ним со стороны дач ведется огонь.
Замполит сгребает одной рукой наушники, прижимает их к голове, спокойно командует.
– Ну так бей их. И подтягивай остальные коробочки. Только аккуратней на флангах смотри.
И уже нам:
– Ущелье там. Заповедник, еще советский. Река, форелька. Сейчас там оппозиция засела. Узбекская авиация их утюжит. Ну, и мы помогаем.
Гришин оживляется:
– Так, а как попасть в этот Ромит, посмотреть своими глазами, что там делается?
Ивлев машет на нас руками, как на прокаженных:
– Да вы что, об этом ни-ни! Говорить нельзя! Нас здесь нет, официально мы по гарнизонам сидим, не работаем!
В дивизии делать нечего, там ничего нельзя. А нужна информация, что передавать в Москву? На улице Гришин, пожевав ус, принимает очередное решение:
– Давай к Ирине Каримовой, есть у меня тут знакомая, она на таджикском радио работает. Может быть, через нее что-нибудь и нароем.
Зашли в местный Дом радио, созвонились. Ирина пригласила домой, дала ориентир – памятник с романтическим народным названием «Ослиные уши». Такси не ходит, пошли пешком. Город после обеда пустел на глазах. Проехала российская бронеколонна. Обыденно так, проурчала, как в порядке вещей, подумаешь, БТРы на улице. Обошли два скомканных разбитых автобуса. Рядом человек: фуфайка, папироска, автомат Калашникова. Охраняет их, что ли. Взгляд исподлобья, недобрый.
Памятником оказался танк на постаменте, времен войны. А по бокам от него вздымались такие высокие каменные ленты. Действительно, издалека напоминают длинные уши. Мы нашли дом, хрущевку, и квартиру на первом этаже.
Дверь открыла невысокая симпатичная молодая женщина.
– Это я, Ирина, проходите, ребята. Живу одна, угостить вас особенно нечем, вы сами видите, что в городе происходит. Но чай всегда найдем.
Ирина расставляет пиалы, рассказывает:
– Порядка нет. На улице человека, что муху, прихлопнуть могут. Оппозицию отогнали, но недалеко. Да их и в городе вон полно. Того и гляди что-нибудь захватят. Телевидение, администрацию какую.
– Нам бы материал собрать. Записать интервью какое-то…
– А на какую тему?
– Война, граница.
– Есть у меня один знакомый…
Через час мы уже работали. Прямо на квартиру пришел главный таможенник Таджикистана Алмоз Годоев. Мы говорили, записывали. И про оружие, и про войну, и про наркотики с контрабандой. Поговорили, он надел пальто, кепку, шарф белый и вышел за дверь. Через секунд десять – выстрел. Прям дурное кино. Алмоз лежал у подъезда. Ничком. Все тот же шарф, пальто, начищенные туфли и откатившаяся в сторону кепка. Застрелили. Ждали, наверное, пока с московскими журналистами договорит. Ирина ушла на кухню, а мы с Гришиным сидим и пялимся друг на друга. А что говорить? Попали.
Еще полчаса, звонок телефона. Ирина берет трубку, я не вижу, волнуется она или нет.
– Да. Да. Поняла.
Что там?
– Родственники Годоева позвонили. Сейчас придут убивать.
– Кого???
Ирина в ответ пожимает плечами. Я вдруг понимаю: это не во сне, в реальности. И не бить придут, а именно убивать. На улице ночь, самое время для таких дел. Сажусь к телефону и названиваю по номерам, выданным в редакции «на всякий случай». Попадаю на Виталия Блинова, замминистра внутренних дел Таджикистана. Будить не пришлось, но голос с той стороны звучит усталый-усталый. Я хорохорюсь.
– Проблемка у нас.
– Какая проблемка?
– Убивать нас сейчас придут.
– Двери крепкие?
Такой реакции я не ожидал. Усталый голос из телефона продолжает вещать, как из детективной радиопостановки, видать, на автомате.
– Людей у меня сейчас нет, все на выездах. Забаррикадируйтесь, накидайте мебели в прихожей, постарайтесь продержаться до утра. Все, отбой.
– Так у нас первый этаж…
Бесполезно. Трубка уже безжалостно загудела: пи-пи-пи. Вот так, первое редакционное задание. Первое, как говорится, и сразу последнее.
Смотрю на Гришина. Он жует ус и выдает решение:
– Звони в дивизию.
Ирина безучастно сидит на диване. Фаталистка? А как можно жить в таком городе, в такое время без фатализма? Каждый выход за продуктами – рейд в тылу врага. А ведь ей еще и на работу каждый день надо. Рассказывать что-то в прямом эфире. На политические темы. Кому-то нравится, кому-то нет. Сто раз, наверное, уже вот так могли позвонить и сказать: «Ждите!»
Дивизия отзывается сразу:
– Где вы?
Называю адрес, путаюсь, на том конце провода чертыхаются.
– Так куда ехать?
– Ослиные уши!
– Вот так бы сразу. Смотрите, через десять минут там будет «Урал» с пехотой и БТР.
Мы одеты, готовы к старту. Ирина все так же сидит на диване.
– Ну, что ты?
– Ребят, я не поеду.
Ну, блин! Ослиные уши…
Вертеп не вертеп, но есть у нас в Таджикистане своя малина. В Душанбе. Место проживания, пропитания и тусни. Это гостиница «Таджикистон», в просторечье «Таджичка». Здесь живут все, кто надо. Все те, кто нужен нам, репортерам. По делу. В арендованных номерах размещены штаб-квартиры подразделений ООН, Красного Креста, Врачей без границ. Сюда съезжаются командированные военные, в том числе иностранные, сотрудники многочисленных зарубежных организаций, какие-то авантюристы-коммивояжеры и вообще подозрительные личности и персонажи. Запросто в лифте можно встретиться с чопорным генералом-индусом в аляповатом камуфляже и в чалме с кокардой или оказаться рядом за завтраком с толпой шумных британцев. Но самое главное, наша гостиница – это Мекка для журналистов всего мира, приезжающих откусить свою порцию от таджикского информационного пирога.
На улице июнь, жара, жизнь здесь кипит круглосуточно. И я варюсь в этой жизни второй месяц. Главарь нашей банды, вернее, старший телевизионной группы, – Алексей Самолетов. Он командирован сюда из Новосибирска, там он руководит корпунктом «Вестей». Смуглый, узкоплечий, жилистый, уверенный в себе репортер с абсолютно неуемным характером. У Лехи шило в одном месте, и оно, видать, загнано по самую ручку. Настоящая репортерская ищейка, Самолет всегда держит нос по ветру: где отхватить информацию, что снять. И он заражает нас своим оптимизмом. Меня, репортера-стажера ТВ, Светку Соколову, корреспондента «Вестей», и оператора Саню Ломакина. Светка – высокая и красивая, тоже, кстати, неуемная. Саня – плотный, спокойный и бородатый. Я? Я худой: нос, уши, кадык. Еще недавно – офицер Вооруженных сил, теперь – начинающий журналист.
Вернемся к гостинице. Чтоб прописаться в «Таджичке», нужно, как минимум, появиться в фойе. Выстоять очередь и получить железный отказ. Но вы не торопи́тесь ретирова́ться. Смело сгружайте свой скарб рядом с большой длинной стойкой и ждите. Вот! Вот один из сотрудников отделился: то ли деньги меняет, то ли говорит с кем-то по телефону – атакуйте! Полунамеки, дружеские подмаргивания – это ваш арсенал. Все, снова станови́тесь в очередь. Может быть, номера за первые сутки будут стоить чуть-чуть дороже, не беда, зато они теперь у вас есть. Остается пару раз подняться на лифте, перемещая багаж, пройти длинным коридором по старым вытоптанным ковровым дорожкам и заселиться.
Вас интересует сервис? Его нет. Обед-ужин по номерам не носят. Массаж не делают, сауны нет. Бассейна тоже. Есть внизу фонтан, но он не работает.
Связь? Вы можете позвонить в Москву, выстояв муторную очередь у стойки регистрации.
И то если повезет, если сотруднику гостиницы будет не лень крутить пальцем в телефонном диске минут по двадцать подряд. Но! Гостиница – кладезь информации. Если ты не слепой и не глухой. Смотришь, военные наблюдатели засуетились, крутятся вокруг своих джипов, загружают их водой, сухими пайками – это знак. Наш шарабан уже наготове, можно рвануть следом, снять какую-то интересную встречу, событие. А может, стреляли нынче где, тоже картинка будет не лишней. Случаются и знакомства полезные, скрепленные алкоголем. Скажем, с ребятами из Куляба, чекисты таджикские, приехали оттянуться. Попили вместе, а там можно и к ним в гости заглянуть, с камерой и микрофоном. Пленных покажут? Хорошо. Снять дадут? Еще лучше.
Если вы, проснувшись в «Таджичке», утром желаете поправить здоровье после бурного ужина – добро пожаловать в бар на второй этаж. Плутоватого вида бармен Рузи́ выдаст вам взамен кучки помятых сомонов пару баночек теплого голландского пива: «Извини, брат, холодильник не работает». Там же можно попить сомнительной консистенции кофе или еле заваренный чай. Бутерброды лучше не брать. Засохшая колбаса встанет в пищеводе колом – намучаетесь. Желаете подкрепиться плотнее? Это вам в город, в гостинице ресторан до вечера не работает. Европейской кухни поблизости нет. Рядом есть забегаловка, там в небольшую кису́ (чашку) вам нальют жирную шурпу, с картошкой и мясом, наложат клейкий плов. Подадут компот в немытом граненом стакане. Все готовится в огромных казанах на огне прямо здесь. Толстый довольный повар в грязно-белом фартуке, он же раздатчик пищи, примет от вас все ту же кучку мятых самонов. Если хочется чего-нибудь вкусненького – пожалуйста, рядом рынок «Баракат».
Ох, и дыни там! И арбузы! Мед! Из полной экзотики меня поразили детские люльки.
Они деревянные, размером чуть больше наших фанерных ящиков для гвоздей. Но шикарные. Ручки с резьбой, внизу такие полуколеса, чтоб качать можно было, как на кресле-качалке. А в днище дырочка! Чтоб младенец мог писать не в простыню, а прямо на пол. Удачное изобретение, это я вам как молодой папа говорю.
Если день вы прожили, вечером добро пожаловать в ресторан, который расположен под открытым небом во внутреннем дворике нашей гостиницы. Посадочных мест в нем достаточно, чтоб вместить всю разношерстную публику. В одном углу можно видеть шумную компанию российских военных за сдвинутыми столами. Они пьют водку, развесив автоматы на спинках стульев, громко смеются. Отдельно сидит задумчивый бородатый мужчина, весь в джинсе. Он то и дело отхлебывает из пивной кружки и что-то чиркает в белом блокноте. Порой он останавливает процесс, прикладывает к уху портативный диктофон и, недовольно оглядываясь на кричащих военных, слушает запись. Это, скорее всего, «импортник», журналист, вероятно, газетчик. Выдумывает статью в свою, скажем, «Оксфорд Таймс». Рядом за столами кучки наших газетчиков. Они тоже пьют и тоже смеются. И тоже мешают импортному коллеге сосредоточиться. Бывает, к таким столикам со своей рюмочкой подсаживаются другие русские. Либо наши дипломаты невысокого ранга, которым наскучила посольская атмосфера, либо другие соотечественники, оказавшиеся в это смутное время в Таджикистане. Попадаются личности весьма мутные. Я вот тут познакомился с Алексеем. Развязный парень с начинающей покрываться жирком фигурой, с толстой золотой цепью и массивным крестом на незагорелой груди. Говорит, приехал налаживать бизнес по закупке мануфактуры. Здесь?! Сейчас?! Вот кто он, по-вашему? Я не знаю. Однажды наш Лешенька Самолетов умудрился набраться водки с каким-то строгим человеком в очках, с белесыми глазами. Леша расстелил перед ним карту и что-то горячечно доказывал, тыкая в изображения гор длинным пальцем. Белесый кивал. Мы сидели за соседним столиком. Соколова, тоже не трезвая, периодически подходила к нашему лидеру, хватала его за шиворот и тащила прочь, шипя на весь ресторан: «Лешшшшаа! Это шшшшпионнн!» Самолет всякий раз отбивался, громко шипя в ответ: «Ззззнаю!!!! Я хххххочччу поговоритттть!»
Как правило, все русские компании в процессе вечера воссоединяются. Вот вам и связи, вот вам неофициальная информация. Плохо только одно: утром ваш путь – в бар на втором этаже, к лукавцу Рузи.
Часто ресторан посещают местные жители. Но это не солдаты и не боевики – люди в штатском. Они в галстуках и в белых рубашках, с топорщащимися под мышкой пистолетами или выглядывающими из-под пиджаков поясными кобурами. Приходят они частенько в сопровождении дам, ведут себя тихо, аккуратно выпивают, закусывают и так же тихо уходят. Чопорные иностранные дипломаты и генералы пищу принимают в своих номерах, чтоб не попасть в дурную историю.
Впрочем, мы бываем в ресторане «Таджички» не часто. Дела. Так, если в работе простой и мы уходим вразнос, то, пожалуй, вечер и может закончиться во внутреннем дворике нашей гостиницы. А так… Днем мы перекусываем в парке напротив. Там есть шашлычница Гуля – массивная такая тетка в домашнем халате. Так у нее шашлыки – с шампурами можно проглотить. Мясо нарезается кубиками в размер костей для шеш-беша, они нанизываются на короткую проволоку поочередно с кусочками жира. А еще лепешка душистая вдогон с чаем, что может быть вкуснее!
В номерах «Таджички» обстановка абсолютно совковая. Маленькая комнатка, туалет, душ, зато имеется длинный шикарный балкон и большой ламповый телевизор на высоких тонких ножках. Впрочем, разве нас интересуют условия? Главное, чтоб было где кости бросить, как говорится. Мы здесь проводим время вынужденно. Вынашиваем очередные планы и быстренько их реализуем, порой уезжая или улетая дня на три-четыре. Дольше нельзя – надо передавать сюжеты для «Вестей» в Москву.
Обычно вечером мы покупаем дыню, водку и устраиваемся у кого-нибудь в номере на балконе. Иногда к нам примыкает журналистский барон, господин Джафаров. Это самый известный в СССР боевой репортер. На описании его личности я остановлюсь позже, отдельно, он этого заслуживает. Хотя бы потому, что даже в компании с Самолетовым он верховодит. Итак, совещание. Обычно все выпивают по рюмочке и делятся слухами и наблюдениями.
– Что-то ооновцы давно никуда не выезжали…
– Да вон их «Дефендеры». На стоянке. И Красный Крест там же. Не загруженные.
– Говорят, завтра колонна гуманитарная пойдет на Памир, куда-то в Хорог.
– Ого! А как пройдут, там же оппозиция! Их же раздолбят!
– Надо ехать с ними!
– Посмотрим. Если на загрузке будет видно, что едут «в последний путь», – едем с ними. Если веселые отчалят – останемся.
В самом Душанбе события случаются в основном политические. То визит какой, то встреча важная в верхах, то переговоры. За жареными новостями мы летаем на юг. Дело это архинепростое. В смысле организации. Если вы хотите попасть на афганскую границу и снять репортаж о наших ребятах-пограничниках, которые там воюют, надо пройти испытания. Главное, выдержать многочасовое стояние (сидение, лежание) в теньке Российского пограничного управления в Таджикистане. Это недалеко от площади Озоди. От таджикского МИДа, короче. Чего мы там вечно ждем? Да бог его знает. Летит вертолет – не летит? Возьмут – не возьмут? Пустят снимать – не пустят? А в Управлении думали, решали, мариновали. Нет, можно презреть опасность и уехать на границу на автомобиле. Можно улететь и зависнуть там на неделю. А кто там с нами разговаривать будет, без разрешения? А как переправлять в Москву материалы? Никак, только с местного телецентра. Все. Коллапс.
Ну ладно, вот разрешение и получено. Обычно нам говорят: давайте быстрее! Там вертолет, он ждать не будет! Вот-вот взлетит! Напрашивается вопрос, почему не сказали раньше, но задавать его уже некогда. Мы мчимся за командирским «уазиком». Автослалом. Главное, не опоздать: Протокольный проспект – аэропорт – пограничная вертолетная площадка. Все, на месте. Бац! Машина зачехлена. А где люди? Где пилоты? Сейчас придут. И опять ожидание. Уже не в теньке, а под солнцепеком. И вот летчики в своих «чашках», редуктор раскручивается, борттехник обегает машину, убирает маленький трапик, вертолет набирает обороты несущего винта, контрольное висение: все, полетели. Тр-тр-тр-тр. А наверху прохладненько. Блистеры в кабине экипажа отодвинуты, дверь салона тоже, впрочем, перекрытая пустой турелью для пулемета. Перед дверью сидит на приставном стульчике борттехник и курит. А пулеметчик – там, в задней полусфере, – тоже курит. Но. Оружие на изготовку берут, если везут какого-нибудь московского генерала. А так все по-простому.
Вертолет набирает высоту. Горы внизу теперь напоминают макет. Не страшно лететь, высоту не чувствуешь. Кажется, вот, протяни руку и достанешь. Ощущение меняется, когда вертолет идет над долиной Сто х…. Я не знаю, как она правильно называется, пилоты говорят – именно так. Из земли торчат красные, длинные, острые, как иголки, скалы. Очень высокие. Даже с большой высоты этот район напоминает массажную щетку, так плотно эти горы расположены друг к другу.
Посадка на площадке перед погранотрядом «Московский». Все двери, иллюминаторы перед снижением надо задраить, иначе наглотаетесь пыли. А дальше – работа. Мы садимся на БТРы, уезжаем на какую-нибудь заставу, снимаем. Днем бьет артиллерия, усталые, потные пограничники уходят-приходят, по ночам стрельба трассерами по реке Пяндж. Как говорят офицеры – по нейтральным островам. Но мне кажется, что немножко достается и афганской территории. Иногда оттуда стреляют в ответ. Тогда офицеры нервничают, и застава выплевывает из всех стволов имеющийся в окопах боекомплект.
Вся фишка в том, чтоб все быстро снять и улететь восвояси. Обогащенные материалом, мы усаживаемся на все той же вертолетной площадке. Просить кого-то не нужно, всем и так понятно – мы хотим домой. А здесь и транспортные «Ми-8», и ударные «Ми-24». И мы опять ждем. Вертолетчики тусуются группкой у какого-нибудь борта. Они почти все афганцы. В выгоревших белых комбинезонах. Работяги. Я еще на службе видел, как такие ребята прилетали на туркменский аэродром Мары «из-за речки» во время войны. Той войны. Как-то они ночевали у нас в батальоне связи. Ротный отобрал у экипажа оружие и свалил в огромную кучу в ружейном парке. Чтобы у летчиков не было соблазна пошалить после сотни-другой граммов спирта.
Так вот Таджикистан. С границы в Душанбе возвращаться всегда приходится только с оказией. Никому организовывать полет специально для нас и в голову не придет. Вот летчики машут рукой: залезайте в десантный люк «Ми-24». Тесновато, но лететь можно. Тридцать минут полета, посадка, аэродром, Протокольный проспект и, наконец, родная «Таджичка».
А сейчас – Джавдет. Он же Эдик, он же Этибар Джафаров. Заслуженный стрингер бывшего СССР и всея Руси. Да, вы знаете, что такое стрингер? Оператор-авантюрист. Как правило, он нигде не числится. Он едет в горячую точку на свой страх и риск, на свои деньги снимает картинку, а потом продает. Никакой страховки, никакой господдержки. Надо без мыла проникнуть туда, куда ни по блату, ни по приказу репортеры не попадают. И снять. Весь фокус в том, чтоб потом суметь продать кадры в несколько фирм од-но-вре-мен-но. Чтобы они и там, и там, и там воспринимались как эксклюзив. Если стрингер приобретает профессиональный вес, его ангажирует какое-нибудь серьезное агентство. Скажем, CNN или RTL. Но в штат не берут. За гибель, в случае чего, не надо платить. И потом, стрингеры народ веселый, оскандалятся где-то, попадут в историю, им-то что, а вот флаг фирмы в дерьме.
Так вот, невозможно придумать импортное агентство, на которое Джавдет когда-либо не работал. Казалось бы, он уже сгреб под себя все доллары мира. Отнюдь. Джавдет беден, как мышь. Беден и зол до работы. Сейчас он явился в Таджикистан от Первого канала. Как король: с двумя камерами «BETACAM», с видеоинженером. Но конкуренции у нас нет. Самолет и Джавдет в товарищах, и мы нынче в альянсе. Вместе решаем, что снимать, вместе выезжаем, только потом делимся. Первый канал, к примеру, снимает про одну заставу, мы про другую.
Вернемся к теме. Джавдет похож на удава. Он невысок, худосочен. Узкогруд. У него высокий, с большими залысинами лоб и длинные прямые волосы. Он их зачесывает назад, как батюшка. Глаза острые, маленькие. И еще Джавдет носит очки. Огромные, в роговой оправе. Эти очки так велики, что выглядят вызывающе, мол, я вижу вас всех. Насквозь. Также у главного стрингера буйный характер. Как-то, возвращаясь с завтрака, я услышал на нашем седьмом гостиничном этаже истошные крики. «Что это?» – спросил я у Самолетова. «Да так, – ответил наш лидер, – Джавдет Светку Соколову выкидывает из окна. Допекла она его». А еще однажды в гостиничном колодце-ресторане Эдик набрался с военными и впал в раж. Он стрелял вверх очередями из автомата Калашникова с криками «Слава героям!». Клич, конечно, очень и очень сомнительный, но фашистской тематики в жизни Джавдета я не заметил. Это в кураже стрингер может залепить все что угодно. А так… У него есть только один пунктик: всегда показывать правду. И в этом я с ним един. Эдик готов просить, требовать, уговаривать, ждать своего часа до одури, но потом снимать. Он готов перебегать при стрельбе, чтоб в него не попали, готов под огнем ползти по-пластунски, шагать на мины, лишь бы снимать. И показывать. Вот такой он, Джавдет. Великий, а порой и ужасный.
Однажды Алексей Эдуардович Самолетов продлил в Таджикистане войну. Одним движением. Нет чтоб остановить, а он взял и продолжил. В общем-то, я предполагал, что через Лешу с нами может произойти что-нибудь неординарное. Но чтоб такое!
В первый раз я увидел Самолетова здесь, в Таджикистане, когда еще работал на радио. Зимой мы с Гришиным шагали по душанбинскому аэродрому. По рулежке ехал оранжевый «КамАЗ». Перед нами он остановился, из кабины, чертыхаясь, с неуклюжей треногой и большой камерой выбрался человек. Видимо, почувствовал в нас коллег.
– Алексей Самолетов, «Вести».
Мне стало интересно, почему «КамАЗ»? Оказывается, Леша не смог найти в Душанбе легковушку и на целый день зафрахтовал самосвал. Приехал вот на взлетку, посмотреть, есть ли пограничные вертолеты, хотел улететь на границу.
Весной девяносто третьего меня пригласили на «Вести». Сначала репортером-стажером. Отправили в Таджикистан, под крыло Самолетова. И я был рад.
В первый же день мы пошли с ним на рынок за дынями. По пути Алексей вдруг остановился, ткнул в меня пальцем и спросил:
– А ты откуда? Как на «Вестях» оказался, почему здесь?
– Да я военный бывший. Вот недавно уволился. А ты?
– А я актер. Тоже бывший.
– И кого ты играл?
Леха приблизил свое лицо к моему:
– Да всех. От зайчиков и крокодильчиков до Павла Корчагина. Меня до сих пор тошнит от слов: «Жизнь надо прожить так, чтоб не было мучительно больно за прожитые годы»! Тьфу!
Мы наняли носильщика и загрузили наши номера дынями под завязку.
Одну я тут же с огромным удовольствием съел. Подумал, съел вторую. Утроба натягивалась, но белая мякоть не отпускала. Поверьте, вот те дыни, которые нам продают вдоль дорог в Москве, – это картошка. То, что мы купили на «Баракате», – мед. В животе забурлило, я понял, что организм оставляет мне считаные секунды, и, захватив кусок потолще, примкнул к утилизатору. Я был в процессе и ел, не в силах оставить ни того, ни другого. И тут туалет закачался! Да-да, и прихожая тоже! Пол ходил подо мной, как палуба яхты в большой шторм. Почти не вставая, я выглянул в комнату. Люстра моталась из стороны в сторону. Землетрясение! Не надевая штанов и с куском дыни в руках, я просеменил на балкон. Гостиница волнами выталкивала из себя людей. Они отбегали к парку, задирали головы вверх в ожидании, когда здание рухнет. Я вернулся в клозет, встал в дверном проеме, продолжая жевать. Так учили. Чтоб не придавило. Хотя… Седьмой этаж. Может, через неделю найдут.
Минут через десять все успокоилось, и в природном, и в физиологическом смысле. Я привел себя в порядок и спустился по лестнице. Лифты были отключены. Вышел. На парапете, закинув ногу на ногу, в своем джинсовом комбинезоне сидел и курил Самолетов.
– Ты почему не выбежал?
– Дыню ел.
Леша посмотрел на меня с интересом, шумно выпустил дым, затушил сигарету об урну, сжал губы и покачал головой:
– Ну ты, парень, даешь. Смотри не отравись. Этими дынями.
Сказал и удалился в бар, в гости к Рузи.
А через час пробили тревогу. Приехали Зафар и Сулаймон из пресс-службы таджикского МИДа. Сенсация! В Душанбе прилетели моджахеды. Не простые, а полевые командиры. И сейчас на дачах МИДа начнутся переговоры о мире. Я выскочил на улицу. Когда из гостиницы выбегали оператор Ломакин и наш командир Самолетов, мое сердце екнуло. По всем признакам, этот час, что мы не виделись, Саша и Леша не потратили зря. Они сняли стресс, полученный при землетрясении, полностью, без остатка. Взгляд каждого был решителен, движения быстры, но разбалансированы. Когда соратники забрались со всем железом в автобус и дружно выдохнули, даже водитель поежился и обернулся в салон.
Журналистов собралось – море. Откуда? Я такого количества здесь никогда не видел. Ну мы, «Вести», ну Джавдет с командой. Остальные телевизионщики импортные. Местные фотики, газетчики, радийщики, информационщики… Вот сейчас эту лавину запустят на переговоры. Только на две минуты, для протокольной съемки.
Мы стояли перед массивной дверью и настраивались, словно кавалерия перед атакой. Ломакин уже, как гранатомет, опустил на плечо BETACAM. Самолетов выставил перед собой длинную пластмассовую палку-удочку с микрофоном на конце.
Три, два, один, банзай!!!! Мы ринулись в открытую дверь. Обегая огромный стол, я успел заметить, что все его пространство было заставлено яствами: орешки, виноград, выпотрошенные гранаты, чай в дорогих пиалах, конфеты, яблоки, рахат-лукум, пастила, нарезанные дыни, арбузы. Одну сторону стола занимали чиновники из Душанбе. В белых рубашках, галстуках и пиджаках. Напротив них усадили гостей-моджахедов. Они были похожи на Дедов Морозов летнего образца. Их огромные бороды касались груди, на головах покоились коричневые головные уборы, пакули, напоминающие блины. А одеты они были в национальные длинные рубашки и просторные брюки. Я еле успел обвести комнату взглядом, как раздался гром. Вспышка! Это Самолетов в кураже махнул своей удочкой, как на рыбалке, закидывая ее на середину стола. Люстра, огромная и роскошная, не выдержала удара. Осыпалась. Лампочки лопнули и погасли. Все замерло. Переговорщики сидели, вжав головы в плечи, осыпанные стеклом, как конфетти из огромной хлопушки. Через мгновение охрана вытолкала всех нас взашей.
А переговоры… Неудачно закончились. Война в Таджикистане продолжалась еще несколько лет.
На афганской границе появились два странных человека. Даже таинственных. Почему? Ну, во-первых, они были с автоматами и с видеокамерой. Что само по себе не вяжется. Во-вторых, один из них был военным моряком, капитаном второго ранга, а другой был пехотным старлеем. Что моряк здесь делает? До большой воды лететь надо часов пять. И в-третьих, эти люди ездили по границе и снимали все, что им заблагорассудится. Работали там, куда путь нам, репортерам, был жесточайше заказан.
А имели они, оказывается, секретное задание: запечатлеть на пленку арабского эмиссара, который мутил воду в приграничных таджикских районах. Его в горах Памира, в Хороге, как раз прищучили пограничники.
Кап-два звали Александр Зданович, старлея – Дмитрий Коняхин. Первый был широкоплечим, костистым и кадыкастым. Второй – просто долговязым. Первый служил в военно-морской контрразведке, только недавно вернулся из похода к берегам Японии. Второй был профессиональным оператором, в свое время закончил знаменитый ВГИК и только потом стал чекистом.
Сразу на границу они не попали. Летной погоды не было, и они застопорились в батальоне связи погранвойск в Душанбе. Прошел один день безделья, второй, третий. А ребята были весьма деятельные и, надо сказать, авантюрные.
– Саша, сколько можно сидеть? Либо мы сопьемся здесь, либо нос до затылка проковыряем!
– Хорошо, Дима, летим туда, куда летится.
Этим же днем они были на афганской границе. Их прикрепили к десантно-штурмовой заставе Дмитрия Разумовского. Это передвижная застава, она не сидит на месте. Разумовский? Удивительный человек. Молодой. Худой, вечно с автоматом и в выцветшем маскхалате. Очень дерзкий. Категоричный. Для него в жизни есть только два цвета: черный и белый. Во всем. В дружбе, в службе, даже за столом. Либо ты друг, либо пустое место. Если враг – тебя надо убить. Если и не враг и не друг, опять же, пустое место. Формально в подчинении Разумовского был натуральный сброд. Солдаты прибыли отовсюду: из Западной группы войск, то есть из Германии, из всех уголков России. Бывшие ракетчики, связисты, пехота. Их дразнили «гуманитарной помощью». Но под воздействием обстоятельств и под прессом своего командира они постепенно превращались в пограничный спецназ.
Вот и помотались с этим спецназом Зданович с Коняхиным в переходах, в переездах, посидели в секретах, засадах. Помотались, пока не оказались на заставе под названием «Баг». Ее маленький гарнизон как раз на днях отразил очередной налет.
Как бы вам поточнее описать это место… «Баг» стоит на отшибе, до отряда ехать и ехать. Я бы назвал такое расположение «каменным мешком». Бурная река Пяндж, делая крутой изгиб, туго обвивает заставу. Ширина реки небольшая, а на той стороне – красные горы. Высокие, нависающие над «Багом». И там же афганские кишлаки: Анжис-один, Анжис-два и так далее. И с таджикской стороны горы рядом совсем не мирные. Пограничники нынче воюют на два фронта: за-за речки по ним бьют моджахеды, с тыла стреляет таджикская оппозиция. Застава – как на ладони. Вдоль реки чахлый заборчик. Вокруг окопы, выдолбленные в окаменелой глине.
Начальник заставы, похожий на доброго медвежонка, старший лейтенант Дмитрий Бусурин, как назло, недавно перевез к себе из России супругу, батю-пенсионера и двухлетнюю дочку. Погостить. И тут началось. Обстрел за обстрелом. Везти в отряд родных было уже опасно, могли расстрелять по дороге. Вот и куковала семья Бусурина вместе с солдатами на границе. И тут настал час икс. В один момент поперли боевики со всех сторон. Нужно сказать, что перед этим на все заставы пришло распоряжение: боеприпасы в окопах не хранить, только на складе. Бусурин наплевал и растер. И хорошо сделал. Как только начался обстрел, он еле успел дочку в казарму закинуть. Выскочили все по тревоге, а в окопах уже боекомплект сложен, бегать под обстрелом не надо. Папа-пенсионер тоже за Калашников взялся, жена ранеными занималась. Отбились. Погибли сержант-контрактник Иванов из Иваново и рядовой боец из Душанбе. Семью Бусурина эвакуировали, а на заставу пришло подкрепление, а вместе с ним и наши чекисты-телевизионщики. Снимали быт, интервью записывали, пропылились и решили с оказией на пару дней смотаться в отряд. Окунуться в цивилизацию. Перед отъездом к Диме Коняхину подошел доктор Фаяз:
– Дима, ты не смог бы на обратном пути захватить в отряде физраствор. Не дай бог раненые, как помощь оказывать?
– Конечно, возьму.
В отряде Коняхин зашел в санчасть, и ему выдали огромную бутылку с этикеткой из белого лейкопластыря и с большой черной надписью: «Физраствор». Дима обнял ее и отволок в бронеколонну, которая повезла его и Здановича на границу. А на заставе их уже встречал начальник Дима Бусурин с бойцами.
– Быстрее разгружаем! А вы не стойте здесь, открытое место, обязательно стрелять будут!
Продукты, боеприпасы перекидали в казарму, колонна развернулась и проворно ушла. И тут к Диме явился доктор Фаяз.
– Где физраствор?
– Ой, а я его в танке забыл!
Фаяз бросился к рации:
– Колонна!!! Стой! Вернуть танк!!! Танк!!! Там физраствор! А если раненые будут, мне в них воду из Пянджа заливать!!??
Все закончилось благополучно, танк вернулся. Раненые были спасены.
Но бутыль эту Коняхин со Здановичем увидели еще раз. На ужине, когда из нее Фаяз разливал спирт и оправдывался:
– Это ж конспирация. Если б кто узнал, этот пузырь даже из отряда не выехал бы.
Знаешь, сколько ухарей по дороге? А так вот, пожалуйста, аперитив.
Следующим утром, чтоб прийти в себя, все полезли купаться – на заставе был отрыт великолепный бассейн. Все офицеры, человек десять. И капитан второго ранга тоже. Один Коняхин сидел в теньке и курил. И вдруг свист! РС! Снаряд реактивный. Взрыв! Слава богу, ближе к Пянджу, за заборчиком. Купальщики выскочили из воды, схватили автоматы, разбежались и застыли в мужественных позах. В окопах. Пять минут, десять…
– Отбой!
Защитники, пощелкав предохранителями, чертыхаясь, голяком возвращались назад. Кап-два Зданович в костюме Адама, выплевывая пыль, остановился возле Коняхина:
– Дим, ты снимал?
– Неа.
– Слава богу.
Я должен сделать маленькое отступление и сказать: чуть позже Зданович и Коняхин познакомились с нашим Ломакиным, оператором «Вестей». Через год. В одной интересной ситуации. И она тоже была связана с Таджикистаном.
Представьте себе почти загруженный самолет. Военный транспортный «Ил-76».
Посередине груз, а в корме, на рампе, двое военных. Турбины шумят. И тут в переднюю дверь по лесенке забирается еще один пассажир. Штатский. С камерой и тяжелой большой сумкой. Культурно поздоровавшись, Ломакин, а это был он, вдруг поинтересовался:
– Товарищи, а вы не знаете, там, на высоте, что может случиться с шампанским?
Военные оживились. Вы их тоже узнали, я имею в виду Здановича и Коняхина.
– А что с ним может быть?
– Не лопнет?
– А сколько у тебя его?
– Сумка. Десять бутылок.
Хроникеры закачали головами и зацокали языками. Коняхин участливо растолковал:
– Старичок, у тебя два выхода. Первый оставить сумку на бетоне, поздравив при этом аэродромные службы с удачной находкой. И второй… Сколько, ты говоришь, бутылок?
– Десять.
– Надо срочно их уничтожить.
– А иначе?
– Иначе – взлет, взрыв. А там скандал или вообще авария.
Шампанское выпили быстро, как лимонад на детском празднике. Самолет даже не успел набрать высоту. Тут появилась водка. Запас Здановича и Коняхина.
Едва Ломакин прикрыл глаза в алкогольной истоме, как его уже толкали в бок.
Над ним нависало лицо Коняхина:
– Собирайся, старичок, прилетели!
– Ой! Я так быстро никогда не летал.
– Что ж ты хочешь, мы ведь «машину времени» включили. Одной водки – три бутылки!
Снова таджикское лето девяносто третьего года. Мы вылетаем на границу все чаще. Нас уже хорошо знают и в Управлении, и на аэродроме, и в Московском отряде, куда обычно мы держим путь. Отряд обороняет самый опасный участок, это в его зоне ответственности происходят самые кровавые действия.
Начальник отряда – Василий Масюк. Молодой полковник. Выглядит, как киногерой. И ведет себя так же. Среднего роста, скуластый, худой, здесь, кстати, жирных военных нет. И еще он вечно насупленный и занятой. Лицом начальник отряда немного похож на певца Лещенко. Масюка можно видеть то возле штаба, активно объясняющего что-то группе обступивших его офицеров, то на вертолетной площадке в горном костюме с автоматом и картой. Он то летел на границу, то возвращался с нее пыльный и еще более сосредоточенный. Как-то мы попросили Масюка сказать нам несколько слов для записи, и он нам выдал:
– Я устал! Я устал охранять границу здесь. Но если мы отсюда уйдем, то будем вот так же воевать под Ростовом или под Астраханью.
В отряде мы ночуем в так называемой «приежке» – в одном из нескольких домиков, стоящих в ряд недалеко от штаба. В каждом тесная комнатка, в ней койки. Без кухонь, удобств и кондиционеров. В соседнем домике живет семья Бусуриных, эвакуированная с заставы «Баг». Вчера приезжал сам Дима, и мы выпивали. Вынесли стол на природу, нарезали арбуз и ели его под водочку. В пределах разумного.
Есть ли здесь проблема с водкой? В смысле, с ее наличием? Нет. Вы можете пройти мимо домов офицерского состава, оставив слева детскую площадку с каруселью, сделанной из несущего винта вертолета, и повернуть направо. Уткнетесь в запасные ворота. Они закрыты, но там, за железными прутьями, вы увидите толпу маркитантов. Это люди из местных. Разнообразия нет, вам предлагают лишь Русскую Водку. Правда, на этикетке написано по-таджикски «Араки-руси». Вы протягиваете за ворота сомоны, вам протягивают пузырь. Эта водка порой сильно отдает ацетоном, и от нее всегда болит голова. Но это ваш выбор.
Недавно мы были в гостях на заставе Бусурина. Впечатление? Я ж говорю – «каменный мешок». Как можно вот так жить, вдали ото всех, без надежды на помощь в случае чего, да еще границу охранять? Хотя… Здесь все заставы так существуют.
С «Бага» в Московский мы возвращались вечером в кузове одинокого грузовика. На каких-то шмотках, увязанных в плащ-палатки. Только выехали с территории, все наши попутчики развернулись и легли к левому борту, лицом к афганской границе, передернули затворы, загнали патрон в патронник. Все, готовы к стрельбе. Дима положил рядом со мной Калашников.
– На, Саня, на всякий случай. Вчера и позавчера наши машины обстреливали. Как сегодня будет?
Наутро, после арбузно-водочной встречи с Бусуриным, в отряде была назначена выставка. На плацу на брезенте разложили трофейные пулеметы, автоматы, гранаты, мины пластмассовые, итальянские. Это – с одной стороны. А с другой, на таком же брезенте, лежали трупы. Тел двадцать. Уничтоженные боевики. По мягкому от жары асфальту прогуливались какие-то гражданские люди и неизвестные военачальники. Работало несколько камер. Операторы нагибались над останками и трофеями и снимали детали. Несколько симпатичных женщин, взяв в кольцо Масюка, что-то записывали в блокноты. Это информационщицы: ТАСС, Интерфакс, таджикское агентство «Ховар». Под конец на плац, как на подиум, вывели пленных. Поводили по кругу, потом построили в одну шеренгу, дали снять. Впрочем, лиц пленных не было видно из-за грязных тряпок, повязанных на глазах. Одежда вчерашних моджахедов и боевиков напоминала облачение членов афганской делегации, недавно прилетавшей на переговоры в Душанбе. Такие же длинные рубашки, просторные портки и блины-пакули. Пару человек были в чалмах. Ну вылитые басмачи.
За редким исключением, жизнь в отряде была скучна. Я еще не мог определять в людях полезные для меня качества. Погранцы как погранцы. Это позже я научился видеть: вот источник информации идет, вот источник. Цинично? Может быть. А тогда знакомства часто не имели в себе профессионального смысла. И обычно перерастали в дружбу. Вот тут на выставке рядом со мной стоял высокий лейтенант-пограничник с круглым лицом и большими ушами. Я толкнул его в бок:
– Ты кто?
– Лейтенант Гаракоев, начпрод отряда.
У меня внутри аж потеплело. Я вспомнил вкус баночной рисовой каши с тушенкой. Сколько я ее слопал в армии, на полевых выходах… Тогда объелся, а теперь мечтаю. Инстинкт победил приличия.
– Начпрод? А есть что-нибудь перекусить? Человеческое?
Лейтенант взял меня за рукав и повлек. Через пару минут мы сидели в отрядной чайной. Я ел печенье, пил кофе со сгущенным молоком. Честно говоря, давился. Мне этот пищевой набор надоел еще неделю назад. А Гаракоев рассказывал.
– Я из Челябинска. Закончил Вольское училище тыловое. Старшиной роты был. Вот, попросился сюда.
Кофе и печенье были уже невмоготу.
– Старик, а есть что-нибудь наше, военное? Мяско там тушеное, кашка «дробь-шестнадцать»? Сало, может быть. С чесночком, а?
Гаракоев помрачнел:
– Знаешь, Саня, у меня на складе в холодильнике ребята наши лежат, погибшие. Иногда не успеваем переправлять.
Я поперхнулся.
На следующий день мы улетали. Перед убытием зашли в кабинет Масюка попрощаться. Настроение у начальника было приподнятое.
– Улетаете? Ну наконец-то оставляете меня в покое!
Я и не знал, что он так обрадуется. Надо бы каждый раз к нему заходить, поднимать боевой дух.
– Кваску московского хотите?
Масюк выставил запотевший графин. А у меня в голове все крутились слова Гаракоева: «В холодильнике… Ребята наши погибшие…» Я смотрел на Масюка и никак не мог понять, о чем это он.
– Блин… Квас? Из столицы возите?
Начальник пожал плечами:
– Да здесь делаем. Отряд-то Московский.
Советский Союз кончился. Многие военные разъехались по домам. Армяне в Армению, молдаване в Молдавию, прибалты в Прибалтику и так далее. Не все, но многие. И пограничники уезжали. Офицеры, прапорщики. А Масюк вон остался, сколько ни звали на Украину. Как? Граница же. Ее охранять надо. Вот так же царская стража оставалась на Пяндже, когда в Российской империи и революция уже свершилась, и война гражданская была в самом разгаре. Они и с нарушителями воевали, и с басмачами. Пока на помощь не пришли сотрудники ОГПУ. А теперь? На афганскую границу присылают в подмогу командированных. И быстренько развозят по всей границе. Путаница, конечно, неразбериха.
Однажды к начальнику двенадцатой заставы Московского погранотряда Михаилу Майбороде приехал родной брат Иван. В гости. Из Липецка. Парень был молодой, веселый, можно сказать, хулиганистый. Но прижился. Спал не у брата в отдельной комнате, а в казарме. Ел с солдатами, потом автомат ему выдали, и стал Ваня ходить с нарядом в горы. В засадах сидел, было, что и стрелял. В людей, естественно, в нарушителей. И те стреляли. Романтика. Понравилось на войне Ване. Брат хлопотал, чтоб его призвали на службу, прямо из Таджикистана. Лучше так, чем дома гулять.
А застава была дружная. В футбол играли. Офицеры против солдат. Проигравшие сортир чистили. Все по-честному. Соревнования по стрельбе устраивали. Не попадаешь? Опять пожалуй с метлой в отхожее место. Раз в неделю концерты устраивали. Одни выступали перед другими. Пели под гитару. Дни рождения отмечали. Даже брагу гнали – офицеры свою, солдаты свою. Первые в открытую, а вторых разоблачить никак не могли. Заводилой был сам Патрон, так за глаза звали Михаила Майбороду. Любили его подчиненные. Хоть и военным он был до мозга костей, но справедливость не забывал.
По лихости от него не отставал и заместитель лейтенант Мерзликин. Оторвиголова. Его с Камчатки прислали. То ли прислали, то ли выслали… Вызвали вот так в штаб и сказали:
– Офицер Смирнов отказался ехать в Таджикистан, рапорт написал на увольнение. Ты как, лейтенант?
– Я согласен.
Но стали вдруг на заставе происходить странности. Крысы убежали с продовольственного склада. Ушли, и все. Кобра уползла, которая жила на контрольно-следовой полосе. Вараны исчезли. Даже гюрза, которую Мерзликин подкармливал молоком, и та не являлась. Посудачили и забыли. Дел полно.
А Ваня так и жил на заставе. Без статуса. Формально – гостил, а так – от солдата его было не отличить. Все не хватало начальнику времени вопрос с призывом решить до конца. А что, бывали примеры, вон, в Великую Отечественную войну. Взять того же Ваню Солнцева, сына полка. А Майборода-младший, получается, – брат. Брат полка.
В Таджикистан слетаются вертолеты. Экипажи гонят их по небу со всей России. И сами на них воюют. Все меньше свободных мест на пограничной площадке на Душанбинском аэродроме, все плотнее стоят машины. Нам часто выпадает летать с экипажем «Ми-8» из Хабаровска. Командир Николай Макаренко, борттехник Анатолий и штурман Саня по прозвищу Борменталь. Коля высокий, худой, отличительная черта – усы у него мушкетерские. Анатолий тоже носит усы, но они маленькие и черненькие, как и его шевелюра. Штурман похож на раскладной ножик – он высок, слегка сутулится. И у него есть своя отличительная черта – длинные-предлинные пальцы. В полете, бывает, он тычет указательным перстом в стекло блистера, указывая Николаю, куда лететь. Все они воевали в Афгане, в Карабахе, даже в Приднестровье. Макаренко – летчик-ас. А летать здесь в горах ой как непросто. Здесь вам не равнина. Вертолет то подбрасывает вверх на солнечном склоне горы, то прижимает вниз, когда залетаешь в тень. Тяжко. Разреженный воздух, пыльные посадочные площадки, да еще и стреляют в конце концов.
Мы уже не удивляемся, когда в Душанбе на аэродроме нас ждет знакомый хабаровский экипаж. И мы уже чуть наглеем, хозяйничаем на борту. Рассаживаемся по привычным местам. Ломакин, с камерой, поддерживаемый Самолетовым, – у распахнутой двери. Джавдет у раскрытого иллюминатора – с другой стороны. Тоже готов к съемке. Лично я облюбовал место в конце салона за желтым запасным баком. Под зад я кладу два ящика с цинками. Они тяжелые и на виражах не елозят.
Обычно перелеты в Московский проходят спокойно. А вот вдоль границы могут и обстрелять. Однажды, когда мы шли вдоль Пянджа на пятнадцатую заставу, экипаж заметил, как по нашему вертолету палят с какой-то сопочки. Азартный Макаренко развернулся и стал заходить на духовское гнездо внаглую, прям в лобовую, пуская по противнику неуправляемые авиационные ракеты. При каждом залпе машина замирала, тормозила, потом чуть проседала вниз. Анатолий добивал врага носовым пулеметом. Вертолет резко накренился влево, подставляя под очереди с земли правый бок. Борменталь отвечал, высунув ствол автомата прямо в сдвинутый блистер, не вставая со своей штурманской «чашки». Ему вторил прикомандированный бортовой стрелок. Дымя зажатой в зубах папиросой, он, еле удерживая в похмельных руках конвульсирующий пулемет, заливал свинцом все горы подряд. Ломакин с Джавдетом метались по салону, меняя ракурсы.
Стрельба закончилась так же быстро, как началась. Машина выровнялась, Самолетов открыл дверь в кабину:
– Коль, мы хоть попали?
Макаренко быстро обернулся и отвернулся, успев прокричать:
– Вряд ли!
А мы уже заходили на посадку возле «Пятнашки». На земле я увидел сгоревшую БМП с букетиком свежих алых тюльпанов на ржавой броне. Встречающий нас офицер объяснил:
– Тут нападение было, вот, в апреле. Нас пехота поддерживала, из двести первой дивизии. Танк подорвался на мине. Лейтенант погиб, Оловаренко. Говорят, на днях Героя дали. Посмертно.
Макаренко, почесывая затылок, поинтересовался:
– Нам тоже сказали вас поддержать. Что надо?
– Да вон там засели сволочи и портят нам кровь. Стреляют. То из пулемета, то из миномета. – Офицер указал на уже знакомую сопочку. – Десантники сейчас полезут ее брать.
К вертолету подошли парни в выцветших «горках», с «лифчиками», набитыми автоматными магазинами, – десантно-штурмовая застава.
– Можете НАРами по ним долбануть?
– Да мы долбили уже.
– Видели. Но вы же на контрольный круг не заходили? Попали-нет?
Макаренко снова почесал затылок.
– Остались у меня ракеты. Долбанем. Только человека дайте местного, чтоб точно указал, куда стрелять.
Двигатели снова зашелестели. В салон вместе с нами забрался сержант-пограничник. Почему-то с овчаркой.
– Это Султан. Он спокойный.
Мы взлетели метров на восемьсот. Погранец азартно тыкал в блистер:
– Вон!!! Вон они!!!
Сноп огня. Теплое дуновение в открытые иллюминаторы. Вертолет снова присел. И тут началось ужасное. Султан с диким воем ринулся в кабину пилотов. Машина заходила из стороны в сторону. Пес тонко скулил и рвал комбинезон Анатолия. Наш проводник с выпученными глазами метался вокруг:
– Фу!!! Султан, фу!!!
Оторвав овчарку от борттехника, пограничник зачем-то начал ее чесать и громко хвалить:
– Молодец, Султан, молодец! Хорооооший пес, хоооороший!
Вертолет снижался, погранец оправдывался:
– Он не специально, перепугался. Он не специально. Он спокойный. Хороший пес!
Когда редуктор перестал крутиться и пса увели, Макаренко выпрыгнул на красную глину, закурил и задумчиво произнес:
– Хорооооший пес. Хороооший. Чуть не упали.
Зданович и Коняхин свое путешествие завершили. Переместились в Душанбе и отмокали в батальоне связи. Вот-вот самолет увезет их в Москву. Но, как это бывает в фильмах, – вдруг! Граница зашевелилась. ЧП. А какое? Никто не может сказать. Они в Управление, а там говорят:
– У нас такое! Что даже вам туда нельзя!
Поехали на аэродром. В последний момент в машину прыгнул мужчина, тоже с камерой. Плотненький, добродушный, даже уютный какой-то.
– Романов. Юрий.
– Откуда вы, Юрий?
– CNN. Стрингер. Тоже из Москвы.
На аэродроме загружался санитарный борт. Командир экипажа о москвичах даже слышать не хотел.
– Это боевая ситуация, мне пассажиров не надо!
Зданович, скрипнув зубами, с угрозой пообещал:
– Сейчас тебе все скажут!
Через десять секунд из распахнутого окна домика дежурных экипажей был слышен его крик:
– Але! «Вагон»! Мне командующего, пожалуйста! Полковник Зданович! Из Москвы!
Здравия желаю! Это Зданович! Вы помните… Да-да, я! Нам необходимо вылететь в место осложнения обстановки! Да! Три человека! Так точно! Есть!!!
Играя желваками, он вернулся к пилоту.
– Слышал?!
– Да.
– Нужно тебя дополнительно связывать с генералом?
– Садитесь.
Уже в полете Коняхин склонился к Здановичу:
– Я думал все, не возьмут. Хорошо, генерал так отреагировал.
– Какой генерал? С ума сошел? Я там сам с собой разговаривал, хорошо в домике никого не было.
Хроникеров перебросили на поляну рядом с тринадцатой заставой «Йол». А там – муравейник. Пограничники, танкисты, пехота, вертолеты вьются. Посередине Масюк.
– Так, Басманов!!! Тебе – взять вот эти две горки!
– Есть.
– Вцепиться зубами, но держать!
– Есть.
Обвешанный оружием парень сосредоточенно покивал и быстро ушел.
– Связь с заставой не появилась?!
– Никак нет!
– Так, давайте, саперы, вперед!
Оказывается, на двенадцатой заставе уже который час шел бой. Нападение.
И моджахеды, и таджикские боевики. Сколько их? Неизвестно. Много. Сначала Масюк пытался высадить ближе к обороняющимся своих десантников. Не удалось. Вертолеты к заставе подойти не могли, их обстреливали, окружающие высоты уже держал враг. Один вертолет боевики даже пытались затянуть на посадку, выходя на частоту авиации на русском языке. Пилоты быстро смекнули и послали боевиков подальше. Часть подмоги отправилась по горам, параллельно ущелью. Основные силы шли по дороге, постоянно снимая фугасы. Медленно двигались, очень медленно. Хроникеры не выключали свои камеры ни на минуту.
Ближе к вечеру у яблоневых садов кишлака Соригор навстречу колонне вышли человек тридцать оборванных, окровавленных пограничников. Все были с оружием. Увидев своих, они, как могли, построились. А Масюк уже командовал:
– Врача мне сюда! Мне нужен немедленно врач, вызывайте вертолет!
Лысый военный в выцветшем маскхалате, сильно заикаясь, доложил:
– Товарищ полковник, представляю вам личный состав двенадцатой пограничной заставы. Оставшиеся в живых находятся перед вами. Заместитель командира заставы лейтенант Мерзликин. Здравия желаю, товарищ полковник.
Масюк обнял его. Многие плакали. Раненых рассадили в теньке. Врачи срезали ножами их окровавленное тряпье и вязали бинты. Среди живых оказался тот самый Ваня из Липецка. Он тоже плакал. Его брат, начальник заставы Михаил Майборода, остался в окопах. Там многие остались.
На следующее утро оператор Романов склонился с камерой над одним из многих присыпанных пылью тел.
– Кто это?
Стоящий рядом офицер смотрел в сторону.
– А? Это… Патрон.
– Кто?
– Майборода.
Оглушенный накануне танковым выстрелом Романов никак не мог расслышать.
– Мальборо?
– Майборода. Михаил. Начальник этой заставы.
Душанбе изменился. Фонтаны, проспекты… «Таджичка», обновленная и недоступная по цене. Дорогие машины. Европейские кафе под открытым небом. Плазменные экраны со жгучей рекламой. Бескрайний зеленый парк в центре города, там, где стояли полки́ двести первой дивизии. А над парком – гигантский государственный флаг. Управление российской погранслужбы осталось на месте. Вот только российских пограничников на Пяндже нет. Все передано таджикским коллегам. Поэтому большое Управление превратилось в маленькое Представительство. Генерал, десятка два-три офицеров, немного служащих.
Иван Майборода щурился и смотрел на солнце. Он то снимал кепку, почесывая лысину, то надевал ее вновь. Из тонкого, жилистого «брата полка» он превратился в кряжистого, средних лет мужичонку с быстрым, сметливым глазом. Мы гуляли по городу. Дима Коняхин, погрузневший полковник в штатском, а рядом я, тоже не помолодевший. Ваня оглядывался, но улиц не узнавал. Он здесь не был. Тогда, в девяносто третьем, его после прилета сразу перевезли в отряд, потом к брату.
Мы с Димой задумали поставить в истории с двенадцатой заставой последнюю точку. Ездили в Липецк, Оренбург, Рязань, Уссурийск, Хабаровск. Особо никто нам ничего не рассказывал. Только генерал Мерзликин в Москве, ну, и полковник в отставке Масюк, живущий на Дальнем Востоке. Масюк плакал. Дважды записывали его интервью, дважды он не мог удержаться. Плакал Герой России Евланов. Он толком ничего не объяснял, но, когда Дима уговорил его посмотреть хронику, у Евланова потекли слезы, он сорвал микрофон и ушел. Со словами:
– Я сейчас разобью ваш компьютер.
Участник боя, бывший солдат, которого мы нашли в Рязани, вообще отказался с нами общаться. Наотрез. Его жена объяснила: да он ничего не хочет слышать о Таджикистане. Мы с ним за пятнадцать лет никогда об этом не говорили.
А вообще, вроде все ясно, хронометраж событий известен, расследование проведено, есть живые свидетели, но… Что-то не то. Посудите сами. В начале второй чеченской кампании я случайно встретил на Ханкале одного офицера, подполковника. Узнал. Он был сотрудником военной прокуратуры, и я как раз встретил его на заставе. После боя. Еще капитаном. И вот он пришел ко мне в гости на чеченскую базу, а я взял да и навесил ему на камуфляж микрофон. Неожиданно. Попросил рассказать о старом расследовании. Подполковник долго молчал. Он сильно нервничал. Потом сказал:
– Я не буду ни о чем говорить.
И ушел. Позже, говорят, этот человек пропал. На него подали в розыск. То ли обвиняли в чем, то ли он сам по себе удалился. Не знаю. И связано ли его исчезновение с нашей историей – тоже не знаю. И вообще, жанр расследования – это не мой конек. Мне бы на войну, где герои сами все рассказывают, только успевай камеру направлять.
А в этой истории стало всплывать много слухов. Говорили, что Масюк за десять часов до нападения приказал поднять на командные высоты людей, но начальника заставы Михаила Майбороды в ночь перед делом на месте не было. Он-де приехал поздно. А Масюку докладывали, что все нормально, посты уже поднимаются в горы, вот-вот займут позиции. На самом деле никто никуда не ходил. А на вершинах утром оказались боевики, они-то и расстреливали заставу с высот. Еще говорили, что первым моджахедов заметил пулеметчик-таджик, но он сделал всего пару выстрелов и убежал, хотя мог сдерживать наступление долго, а его товарищи успели бы подготовиться к обороне. Еще утверждали, что начальник разведки убеждал Масюка до последнего: нападать будут на одиннадцатую заставу, о двенадцатой речи не было. Убеждал, пока не начался бой. Интересно, почему радиостанция так быстро вышла из строя и связь с отрядом моментально прервалась? Да еще этот приказ коменданта, запрещающий хранить боеприпасы в окопах. Склад первым же ударом был уничтожен, и патроны у обороняющихся оказались в большом дефиците. Но самое главное: уже в госпитале участники боя, мол, договорились никому из журналистов ничего не рассказывать. Нигде и никогда. Так, не так… Не знаю. Тогда в госпитале интервью Коняхину и Здановичу дал только Иван Майборода. Сказал, что обязательно останется служить, чтобы мстить.
И вот мы в Таджикистане двадцать лет спустя. Ваня служить не остался. Карьеры нигде не сделал. Жил простым работягой. Писал песни про войну, такие, солдатские, и пел их своим друзьям, подыгрывая себе на гитаре.
Перед тем как отправиться на место боя, мы пустились в долгое путешествие на север страны. Три тоннеля, два перевала. Нас ждал Мирбако Додоколонов, еще один бывший солдат-ветеран. Это он под огнем бегал в горящую казарму и приносил остальным в окопы цинки с патронами. Получил орден «За личное мужество». Для бесправного гастарбайтера, кладущего плитку в России, этот орден теперь как охранная грамота.
В кишлаке, у дома Мирбако, Ваню ожидало серьезное потрясение. На пороге стоял молодой, абсолютно седой парень. Иван обнялся с Мирбако. Вежливо поздоровался с незнакомцем:
– Добрый день. Иван.
– Да мы знакомы, служили ведь вместе. Я Азим. Помнишь меня …
Ваня сощурился, провел ладонью себя по щекам, будто проверяя небритость. Он смотрел на седого очень внимательно. Потом они обнимались, пили чай и водку на достархане. Мы с Коняхиным пошли в гостиницу, чтоб не мешать.
Тогда, в бою, оставшиеся в живых не взяли Азима с собой на прорыв. Он был тяжело ранен и не мог идти сам. Его положили рядом с заставой и забросали ветками. Азим видел, как моджахеды бродили по развалинам, как добивали раненых, как рубили лопатой голову кинологу-проводнику Елизарову. Это война…
А на следующее утро мы уже ехали на границу. Ваня периодически просил остановить машину и шел пешком. Я не видел, чтоб он волновался. Только все время курил. На развалинах он заплакал. Потом завыл.
Через год, двадцать восьмого мая, в Липецке проходил песенный фестиваль.
На сцене висел транспарант: «С праздником, дорогие пограничники». Вечером в пустом зале один из участников, Иван Майборода, встал перед этой надписью на колени и плакал. Его долго успокаивали и, наконец, увели. А утром Ваню нашли за кулисами. В петле. С запиской – «Простите меня, ребята».
Пришлось нам грязь и кровь мешать замызганной кирзою,
Пришлось кому-то умирать, чтоб всех прикрыть собою,
И, когда кто-то из боев назад не возвращались,
Друг перед другом никогда мы плакать не стеснялись.
(Иван Майборода)
Я никогда не был в Абхазии. Кто-то из наших ездил туда отдыхать, потом кто-то снимать войну. Все мимо меня. Но вот однажды на «Вестях» прозвучало:
– Сладков, иди оформляй командировку.
– Таджикистан?
– Абхазия. Наши туда миротворцев вводить будут. Езжай – встречай.
Я, Рыбаков и Кукушкин. Внуково. На рейс опоздали. Вернее, чуть не опоздали. Багаж не сдали; пока бежали к трапу, рассыпалась сумка с кассетами. Когда оказались в салоне, у каждого язык был на плече. Небольшое ерзанье, чуткий сон и объявление:
– Самолет готовится совершить посадку в аэропорту «Адлер», пристегните привязные ремни!
Из раскрытой двери дунуло, как из печки. Жара. Пальмы. Вот это да! Они даже в Душанбе не растут. Дальше таксисты, переговоры. Нас довозят до пограничной реки Псоу. Через мост со всем скарбом пешком. Там свои таксисты, абхазские. Едем по щербатой дороге мимо разбитых мостов, объезжая воронки от снарядов и даже бомб. Два года здесь шла битва. Грузины пытались унять Абхазию. Мол, не уходи, останься с нами. Впрочем, вместо уговоров они подняли два боевых вертолета и вдарили по пляжам ракетами. Кому такое понравится? Вот и началась здесь война.
Горный серпантин перед Сухумом, или «тещин язык», как его называют абхазы, никак не заканчивался. От крутых поворотов уже начинало мутить. А потом появился город. Тоже частью разрушенный.
– Вам куда конкретно?
– Санаторий Московского военного округа.
– А, МВО… Вот, пожалуйста.
Такси уезжает, мы остаемся в темноте перед большими воротами, за железными прутьями которых виднеется часовой. В каске и с автоматом. Его угрюмое лицо говорит о нежелании с нами общаться. А мы вынуждены.
– Как нам попасть в штаб?
– Нельзя.
– Нам в пресс-центр группировки надо.
– Нельзя.
Я обращался к нему, как гражданский. Вежливо, мило, интеллигентно.
Это ошибка. «Error! Error!» Не надо было так делать. Объясню. Военные, как правило, понимают только военный язык. А он, как это вам помягче сказать… Несколько отличается от обычного. Помню, мы с моим бывшим сержантом, Серегой Суховеенко, с которым в училище вместе учились, как-то подъехали к КПП Звездного городка. Я был за рулем. Надо было проникнуть внутрь.
– Двигай к воротам!
– Серег, там наряд, не пустят.
– Давай-давай.
Мы еще не подъехали к воротам, а Сухой, высунувшись по пояс из окна моего «Дефендера» и выкатив глаза, уже орал на солдата:
– Что смотришь на меня!!! Отворяй!!!
Боец, не мигая, словно заколдованный, смотрел на нас и не двигался.
– Отворяй, кому говорю! Надо!!!
Тот сорвался с места и загремел засовом. Мы заехали в Звездный без всяких заявок и пропусков. Язык надо знать. Военный.
Здесь, в Сухуме, орать я не стал. Я подошел вплотную к воротам, зверски уставился на часового и, выдвинув челюсть, прошипел, как удав:
– Солдат… А ну, быстро пошел, покрутил ручечку ТА-57, связался с оперативным дежурным и передал для пресс-центра, мол, приехала группа из РТР. Бегом!
Знаете, сработало. Через пять минут к нам уже вышли двое взрослых мужчин в трениках и выцветших майках. И даже представились.
– Начальник пресс-центра полковник Герасимов.
– Офицер Управления информации Минобороны России полковник Лучанинов.
А продолжили весьма неожиданно:
– Водка есть?
– Есть… «Асланов»… Три бутылки… А закуска?
– О! Этого у нас море! Сейчас устроим! Пир горой!
Через секунду мы уже шагали в штаб. Он располагался в одном из жилых корпусов санатория. Нас поселили рядом с пресс-центром. Потом мы собрались у наших новых знакомых. На столе, сверкая, высились три литровые бутылки водки. Лучанинов долго хлопал дверцами шкафов и тумбочек, рылся в своем чемодане и, наконец, воскликнул:
– Есть!!!
В руках он держал консервную банку килек в томатном соусе. Я насторожился:
– Что это?
– Закуска!!! Давай разливай!
Вот тебе и «пир горой».
Встретившие нас офицеры оказались персонажами замечательными. Они сразу, как бы это точнее сказать… Они подпустили к себе. И не в водке дело. Не было между нами вуали секретности, официальщины.
Александр Лучанинов – седой полковник лет сорока. Афганистан, Таджикистан, вот теперь Абхазия. Высокий, стройный, голова круглая, нос прямой.
Голос его, мягкий баритон, в любых сложных ситуациях неизменно меня успокаивал.
Лучанинов, или Луча, как мы прозвали его между собой, никогда не кричал. И никогда не терял присутствия духа.
Второй полковник – Виталий Герасимов. Невысокого роста, тоже лет сорок. Бывший танкист. Лицо чуть с прожилками. Голова слегка вытянута, волосы седые и вьющиеся. Отличительная черта? Никогда не унывающий человек. У него всегда хорошее настроение. Он тонок в формулировках, ироничен, всегда галантен и внимателен к окружающим. Утром Герасимов подвел нас к группе стоящих у штаба журналистов и определил план работы.
– Едем встречать войска. Вот, знакомьтесь, ваши коллеги.
Я поочередно пожал каждому руки.
– Сладков, РТР.
– «Красная звезда», Сергей Прокопенко (худощавый, белая кожа, черные волосы и такие черные пышные усы, ослепительно белая рубашка, белые парусиновые брюки и белые туфли).
– Сергей Каразий, «Рейтер», оператор (невысокий, худой, с узким лицом и длинными прямыми редкими волосами).
– Алекс Власов, тоже «Рейтер». Только Сергей – оператор, я – фотограф. Он из киевского бюро, я из Франции (небольшого роста, коренастый, весьма похож на актера Ван Дамма, только волосы черные, только тот слащавый, а этот внешностью чуть грубоват).
– Юрий Романов, CNN.
– Юра!!!
Романов. Как я ему обрадовался! Я еще не привык к таким встречам.
Это потом мне будет казаться, что по войнам путешествуют одни и те же. И мы будем встречаться на Кавказе, на Балканах, в Ираке, Сирии и так далее… С Романовым мы бок о бок трудились в Таджикистане. С ним всегда легко и спокойно. Уютный мужик. Он старше всех нас, ему лет пятьдесят. Кругленький весь, но не толстый, вечно улыбающийся. Не дежурно, а искренне. Кроме остальных положительных качеств у Романова чутье росомахи: если он здесь, значит, будет у нас работа, не застоимся.
Виталик Герасимов заложил руки за спину. Я заметил, это у него привычка такая. Осмотрев наш небольшой отряд, он продекламировал:
– Войска прибывают наземным транспортом, по воздуху и по земле. Предлагаю рассредоточиться, чтоб не толпиться в одном месте.
Так образовался наш маленький абхазский журналистский пул. Кто-то отправился в Гудауту на аэродром, кто-то в Сухум на вокзал. Мы снимали войсковые колонны, идущие со стороны Псоу. Говорили, что приедут контингенты из Киргизии, Таджикистана и Казахстана. Мы видели только наших. К вечеру объявили: в Абхазию зашли Коллективные силы по поддержанию мира. Полторы тысячи человек. Грузовики, броня, артиллерия. Ну, правильно, что еще нужно для надежного мира?
– Мне кажется, что я скоро на каждой мухе буду видеть маленькие буквы – «МС».
Француз Алекс сидел в теньке, тянул папиросы «Gitanes» и рассуждал:
– Везде «МС»! На касках «МС», на машинах «МС», на повязках «МС»!
Полдень. Солнце стояло в зените. Нам всем было жарко. Полковник Герасимов обмахивал себя тетрадкой и усмехался:
– Алекс, не сходи с ума, чем больше «МС», тем меньше войны.
У Власова русские корни. Там, у себя в Париже, он жил вместе с родителями. Служил в Иностранном легионе пять лет. Искал, что бы найти взамен.
Увлекся фотографией, подписал контракт с «Рейтер» и поехал в Россию. Видать, за приключениями. Говорит, во Франции у него уже никого нет, кроме большого старого кота, за которым смотрит соседка.
– Давайте, ребята, собирайтесь. Сейчас поедете на разминирование.
Мы садимся в старенький желтый «еразик», и он, скрипя, влечет нас к линии соприкосновения с грузинскими войсками. За рулем молодой парень, местный абхазский журналист. Рядом в кабине его коллега, девушка с камерой и фотоаппаратом. Километра через два Герасимов начинает всматриваться в мелькающие дома.
– Так, Хасик, давай помедленнее! Стой! Приехали.
Нас привезли к недавно развернувшемуся лагерю саперов. К нам вышел капитан в КЗСе, ну, то есть в камуфляже защитном сетчатом, в зеленом берете, опять же с эмблемой Миротворческих сил «МС». Следом появились саперы и проводник с немецкой овчаркой. Капитан закурил, бойцы начали уныло тыкать щупами в твердую землю обочины, а проводник поволок своего пса вдоль дороги. Несчастная собака не слушалась и все время припадала к земле. А мы тем временем стояли, засунув руки в карманы. Обернувшись на нас, капитан выплюнул сигарету и взбеленился:
– Вы почему не снимаете!?
– А чего снимать-то?
– Как вам не стыдно! Мы с пяти утра на ногах! Собаки вон совсем выдохлись! Так вышли вот и показываем вам разминирование! Почему не снимаете?!
– И не будем снимать. Нам нужно снять разминирование, а не вот это вот шапито.
Герасимов уволок кидающегося в драку капитана обратно в лагерь. Тем временем местный репортер Хасик сообщил:
– Я знаю, где разминируют. На Ингури, у ЖД моста.
Дождавшись старшего, мы забрались в наш «еразик» и двинули на реку Ингури. Разбитая асфальтовая дорога сменилась грунтовкой. Было видно, что по ней уже давно никто не ездил. Француз Алекс засуетился:
– Мы куда едем?
– Тебе ж сказали, на разминирование.
– Тут мины.
– Че-го?!
– Я чувствую, тут мины.
Хасик и его сопровождающая рассмеялись:
– Да мы всю войну тут снимаем. Какие мины? Сейчас привезем вас и все покажем.
Русский француз не унимался:
– Дайте я тогда перед машиной пойду!
В конце концов проснулся Герасимов.
– Алекс, да уймись ты! Весь день сегодня бурчишь! То «МС» тебе не нравятся, то мины кругом. Паранойя какая-то.
Фотограф чертыхнулся, перебрался в просторный багажник микроавтобуса и, демонстрируя пренебрежение то ли к нам, то ли к опасности, лег, закинув ногу на ногу, и принялся листать какую-то толстую книжку.
– Вот и приехали.
Хасик и его коллега выпрыгнули наружу. Перед нами лежала большая поляна размером в футбольное поле. Она полностью была покрыта высокой, сочной травой. За поляной стоял ржавый железнодорожный мост через реку Ингури. На той стороне уже была Грузия. Слева виднелись заброшенные дома. На участках из-за буйных кустов торчали кроны деревьев, покрытые ярко-желтыми абрикосами. Герасимов, заложив руки за спину, прошелся к мосту по тропинке. Я двигал следом, на всякий случай ступая след в след. Тишина. Никакого вам разминирования. Вернулись. Я уже было полез в «еразик» поспать, как услышал треск ломающихся веток. Господи… Наши абхазские коллеги уже орудовали в саду. Они ломали кусты и, весело балагуря, собирали абрикосы.
Куда?! Мины! Я уже хотел закричать им, но мне на плечо вдруг легла рука. Я обернулся – не опуская камеры и не выключая ее, мне половинкой рта улыбался Романов. Потом он убаюкивающе кивнул мне и приник к видоискателю. Ну, дядя Юра… Ну, ты даешь. Прямо на живца сюжет ловишь.
А на следующий день мы снова были здесь. Только картина у моста была другая. Саперы опять пахали с пяти утра. Вся поляна была утыкана красными флажками с надписью: «Мины!» Все тот же капитан, расставив руки, остановил нас:
– Погодите, погодите! Сейчас танк с «яйцами» пройдет, и можно подойти к мосту.
Заурчал танк. Он проехал мимо нас, толкая впереди «яйца», ну, то есть КМТ, колейный минный трал, такую тележку с тяжелыми ребристыми катками. Чтобы проутюжить дорогу, обезопасить ее от противотанковых мин. Мы стояли и ждали. Только Романов опять включил свою камеру. Танк уже доехал до конца поляны, и вдруг… Да. Вдруг. Собственно… Вы когда-нибудь видели, как запускают ракету в космос? Ну, хотя бы по телевизору? Вот так и здесь. Я уж не знаю, что там зарыли в землю, какую бомбу или фугас. Но раздался хлопок, танк подпрыгнул, а трал улетел в небо. И не вернулся. Наверное, до сих пор его мотает по орбите вокруг Земли.
Мы молча переглянулись. Русский француз выставил вперед подбородок и покивал головой. А что говорить, и так все ясно. Романову опять повезло.
Пул у нас подобрался чудесный. Возьмите хотя бы Серегу Прокопенко из «Красной звезды». Ну, тот, что весь в белом. Так вот, постепенно его одежда стала чернеть. Попробуйте поездить в таком наряде на броне, потаскаться по пыльным постам, поскачите из «еразика» в грузовик и обратно. А почему Серега оказался весь в белом? Тут история. Шел он себе, шел на работу. Вернее, на службу в редакцию. В Москве жара, вот он и оделся сугубо по-летнему. Только зарулил в кабинет – звонок. Главный редактор.
– Прокопенко?!
– Я, товполковник!
– Быстро собирайся, летишь в Абхазию.
– Так надо домой заехать…
– Самолет через два часа. Дуй на Чкаловский!
– Есть…
Вот и весь секрет. Развернули Серегу и пыром по копчику. Даже переодеться не успел. Но не в этом суть. Через неделю из «Красной звезды» примчалась подмога. Петя Карапетян. В точно такой же белой рубашке, в белых парусиновых брюках и белых туфлях. Вот такой внешний вид. Как вы считаете, почему?
И вот теперь, когда мы выходим на море купаться, Прокопенко и Карапетян, игнорируя водные процедуры, прогуливаются по береговой гальке под ручку, как двое умалишенных. Перешептываются, обсуждают что-то. Наверное, боевую готовность редакции. О ее способности молниеносно выслать своих корреспондентов в любую точку планеты. Или просто жалуются друг другу на своего командира.
А тут Серега Каразий из «Рейтера» в своем номере развернул спутниковую тарелку. Нам на зависть. Чудо техники, что говорить. Наснимал он, скажем, за день материал, пришел домой, протянул проводки от тарелки с камеры, чпок кнопочку – и картинка уже в Лондоне. Да что там картинка, Серега еще и звонит кому хочет через свою тарелку. Виталик Герасимов заинтересовался такою возможностью.
– Серег, а можно домой позвонить?
– Виталь, конечно, можно, но дорого, черт.
– Сколько?
– Пятнадцать долларов минута.
– Дороговато для российского полковника.
– Там, правда, режим есть: платит принимающая сторона. Ей счет придет.
Поговорили и забыли. И вдруг Виталик опять к этой теме:
– Серег, все-таки пойду позвоню.
Ушли. Мы подождали. Каразий вернулся. Недоуменно пожал плечами.
– Уже минут десять болтает.
Вернулся Герасимов. Сел, закурил как ни в чем не бывало. А меня жгло любопытство. Да ведь он баксов на двести наговорил.
– Не жалко, Виталь?
– Чего?
– Да денег.
– А, денег… Да я соседям позвонил. Попросил, чтоб жену позвали. Так лучше.
– Конечно, лучше. Счет-то им придет.
Виталик махнул рукой:
– Да мы все равно в ссоре. Пускай чешутся. Поехали лучше работать. У нас сегодня опять разминирование. Вернее, уничтожение боеприпасов.
На этот раз ничего героического не произошло. Работали мы в населенном пункте Приморский. Вместе с полковником Саламахиным, профессором из подмосковного НИИ по саперному делу. Пока доехали, замучались. Профессор то и дело останавливал наш БТР и колдовал над каждой встречной воронкой, обводя ее кромки попискивающим миноискателем. Мы потихоньку роптали, не смея высказывать свой протест вслух. Саламахин был признанным светилой в вопросах минирования и разминирования. Гуру бомб и тротила.
В Приморском нас ждала целая свалка старых снарядов. То ли их не успели по кому-то пустить, то ли успели, но они не сработали. Тем не менее бойцы брали их на руки, как грудных детей, и в жарком мареве, колонной, затылок в затылок, несли к Черному морю. Там под руководством профессора складывали их на берегу. Операторы снимали, а солдаты все несли и несли. В итоге Саламахин обложил боеприпасы тротилом, и этот склад рванул, сотрясая окрестности. А сюжет об этом вышел в вечерних «Вестях». Но тут, на ужине, за стаканчиком чачи, выяснилась еще одна важная деталь минувшего дня. Я нежданно-негаданно стал звездой CNN. А все очень просто. Романов стоял и снимал колонну бойцов, несущих снаряды. Снимал, так сказать, на длинном фокусе. Картинка получалась очень красивой, глубокой, со смыслом. Бойцы вышагивали аккуратно, с напряженными лицами. То, что надо. Любуясь своей работой, Юра не заметил, как на заднем плане появился я. И не просто появился, а влез в кадр, справляя нужду. Ну, решил побрызгать и все. А в Лондоне, на монтаже, решили пожертвовать моралью и вставили этот момент в репортаж. Теперь и я, и саперы, и Саламахин вошли в историю. Навечно.
Командующий Миротворческими силами генерал Якушев предложил нам снять его переговоры с грузинскими представителями. Естественно, мы согласились. Нам выделили армейский «уазик», и мы в составе колонны рванули в Сванетию. Сначала вдоль берега моря, а потом по горам. Через Кодорское ущелье. Прошел час, и мы въехали в облака, разрезая их «уазиком», как самолетом. Ехали еще час, и открылась перед нами сюрреалистичная картина. Представьте – горное ущелье, волнистая дорога, идущая над рекой. А на дороге – желтые городские автобусы, голубые троллейбусы. Не хватало только трамваев. Оказывается, братья-грузины, когда из Абхазии отступали, решили прихватить с собою побольше добра. Ну, там, ковры, мебель, стройматериалы. А в чем везти? Вот и решили использовать городской транспорт. Волокли его на прицепе. Не рассчитали. Бросили. Теперь мы весь этот бродячий автобусный парк старательно объезжаем.
В населенном пункте Латы мы совершили привал. У поста добровольцев-казаков из России. Замминистра обороны Абхазии, по-моему, по фамилии Табахия, зашел к ним, поприветствовать. И тут же начал кричать:
– Это что такое!!!
– Это от комаров…
– Я вам дам от комаров!
Табахия выволок на свет несколько кустов конопли ростом с кремлевскую елку.
– А ну сжечь! Тоже мне, анашой с комарами борются!
В Сванетии нас ждал главный сван Эмзар Квициани. Добрались мы к нему лишь в середине дня. Познакомились. Молодой парень. Огромный рост, сам крепкий, но не полный, нос крючком, черная борода. Одет – армейские портки, черная майка, а поверх меховая жилетка. Про него говорят, мол, до войны интересовался сельским хозяйством. Даже учился, то ли в Волгограде, то ли в Новосибирске. А по другим сведениям, Квициани закончил пехотное училище в Киеве, еще в советские времена. Так или иначе, в начале девяностых он организовал сванский отряд «Охотник», с которым и воевал в Абхазии. Естественно, на стороне Грузии.
Переговоры проходили странным образом. Все-таки они больше напоминали пьянку. Мы все, и сваны, и приехавшие российские миротворцы, абхазы, поляки и шведы – военные наблюдатели ООН, встали в круг. Посередине накрыли поляну, огромные пузыри с чачей и с мандаринами в роли закуски. Протокол был такой – каждому в руки дали полный стакан. И присутствующие по очереди, по кругу, произносили тосты. Ясное дело – за мир, дружбу. После первого круга датчанин присел на камушек. Поляк курил и улыбался. Наши только порозовели.
В конце концов к Эмзару пришел посыльный и сообщил, что у него родился сын. Да… Я знаю, что на Кавказе есть традиция: когда люди радуются, они стреляют в воздух. Ну, там, из ружья, из автомата. В крайнем случае из пулемета. Эмзар Бекмурзаевич превзошел мои представления о домашних салютах. Он бил в небо из зенитной установки ЗУ-23.
О чем грузины и абхазы договорились, я так и не понял. Разъезжались мы поздно. Помню только, что они обнимались и целовались в конце. Наверное, решили установить мир. Главное, чтоб с утра не передумали.
Абхазия – весьма своеобразная страна. Земля здесь настолько плодородная, что, кажется, воткни в нее лопату, не штыком, а черенком вниз, и деревяшка прорастет. Да еще плоды давать будет. Пляж? Каменистый, галька. Босиком больно ходить, зато море чистое. Кухня? Вот тут особый разговор. Если вы хотите поесть что-нибудь этнического, пожалуйте в апацху. Что это такое, вы спросите. Кафешка. Стены, плетенные из лозы. Крыша. Посередине апацхи располагается очаг. Над ним, на цепи, тянущейся от высокого потолка, висит огромный казан. Для приготовления главного абхазского блюда в казан наливают воды. Доводят ее до кипения. Тут настает черед кукурузной муки. Ее сыплют в кипяток, помешивая образующуюся белую жижу. Получается мамалыга.
Там, наверху, над очагом висят куски мяса и гигантские таблетки абхазского сыра. Все это дело коптится. И вот когда вам подают тарелку с кашей, в придачу вы получаете нарезанные кусочками мясо и сыр. Вы берете эти кусочки и втыкаете в мамалыгу, разогреваете их, так сказать. Заодно сообщая каше неповторимый вкус и аромат.
Что пьют в Абхазии? Лимонад. Тут чуть ли не в каждом дворе есть свой заводик. Вино домашнее пьют. И красное, и белое. Чачу пьют, перегнанную из вина. Если чача добротная, утром у вас не будет болеть голова.
Но чтоб пользоваться всеми этими прелестями, необходимо время. Надо врасти в обстановку, распробовать, в какой апацхе кухня вкуснее, где чача почище. У нас таких возможностей нет. Мы пашем на ниве новостей. А посему… Если нам и хочется полакомиться алкоголем, мы покупаем в ближайшем ларьке вино и чебуреки. Выбор вина невелик. Лучше всего брать «Букет Абхазии», или как он звучит на местном – «Абсны абукет». Ну, вы поняли, прибавляете к слову впереди буковку «а» – и все, вы уже перевели его на абхазский. Да, о вине. «Букет» – штука вкусная, только хлопья осадка на дне бутылки настораживают. Но это поначалу, к середине вечера беспокойство уходит.
И вот однажды «Абсны абукет» сыграл с нашей съемочной группой злую шутку. Договорились мы с главным военным наблюдателем местной миссии ООН об интервью. Это был полковник из Швеции. Он располагался в соседнем корпусе этого же санатория МВО. А как договорились, пообещали, что интервью главы миссии пойдет не только на РТР, но мы передадим его еще и в бюро шведского телевидения в Москве. И это было чистой правдой. Мы сидели и ждали команды на выход. Час, два, три. Жара. Воды в кране нет.
– Что у нас там есть из попить?
– Да нет ничего. А, стоп. Вино есть. «Абсны». В холодильнике.
Представляете, холодненькое. Можно же глотнуть по стакашке, не повредит. Так и сделали. Еще час ждем. Прихлебываем. Уже совсем было расслабились, а тут посыльный – тук-тук в дверь.
– Вас зовут.
Вот и пошли мы к полковнику из Швеции в кабинет. А мне что-то так смешно стало. Нелепость какая-то. Жара, пляж под боком, вино ледяное, а мы работаем. Да еще интервью придется сейчас брать на английском. А я говорю на нем через пень-колоду. Так и зашел к нему, хихикая. Пока ставили аппаратуру, ооновец завел разговор. А кто, мол, там у вас в Москве руководит шведским телевизионным бюро. А я помню? Стал вслух вспоминать:
– Ева… Ева-Ева…
Полковник улыбался и ободряюще кивал головой. Ну, я и ляпнул:
– Ева Браун.
И сам засмеялся. Надо же как. Не туда попал. Взял, да и назвал ФИО подружки Гитлера. Швед сделал вид, что ничего я такого и не сказал. Но шероховатости у нас в тот день не закончились. Сначала Рыбаков гонял его по коридорам корпуса в синей ООНовской каске на голове. Перебивки снимал. А потом захотел запечатлеть полковника за его рабочим столом. И стал перекладывать документы на его столе, чтоб покрасивше все было. А тут сквозняк, ветер. И унесло служебные бумаги Главы миссии военных наблюдателей через балкон на улицу. Как будто листовки пропагандистские с вертолета выкинули, вот так все выглядело. Хорошо, что мужчина он оказался сдержанный и покладистый. Отпустил нас с миром. Правда, я приехал в Абхазию как-то еще раз, и нужно было связаться нам с военными наблюдателями не помню по какому поводу. Я похвастал:
– Да меня там все знают.
И действительно. Швед запомнил нашу встречу. Когда он вышел на порог и увидел меня, то всплеснул руками, и сказал почти по-русски:
– О май Гад! Сладков! Что я такого сделал, что ты опять здесь!
Но я вынужден вернуться к моему рассказу о моей первой командировке в Абхазию. Вернее, к ее завершению. Все было так. Опять мы поехали на уничтожение найденных боеприпасов. В этот раз нам выделили санаторский автобус, новенький желтенький ПАЗик. Главным был НИС, начальник инженерной службы Миротворческих сил. Полковник – с татарской внешностью, именем и фамилией, высокий, стройный, усатый – настоящий воин. И вот он привез нас на ту сторону Ингури к каким-то заброшенным каменным строениям. Что там делали саперы? Они складывали танковые снаряды кучкой на дно огромной авиационной воронки, накладывали тротил и поджигали бикфордов шнур. Все прятались. Звучал взрыв, и дальше опять складывали. Снова шнур, снова взрыв и так далее. Так провозились до обеда. А потом младшие офицеры вышли к НИСу с рацпредложением:
– Товполковник, а давайте загрузим воронку по полной. Все сложим. Шнур отмеряем подлиннее, подожжем, сядем в автобус и поедем себе. Пока горит, успеем уйти.
НИС пожевал ус и согласился. Сказано – сделано. Закидали воронку снарядами по кромку, подожгли шнур. Все по плану. Заскочили в автобус. А он что? Правильно, не заводится. Послушали мы еще полминуты, как дедушка-водитель крутит стартером, и разбежались кто куда. Чтоб вы понимали степень ажиотажа – пока укладывались за камнями, я успел локтем разбить стекло в рыбаковских очках. Помню взрыв. Атмосферу болтануло, как во время землетрясения. Помню НИСа. Он почему-то не отбежал от автобуса. Просто сидел на корточках на дороге и неистово крестился. А вокруг него падали огненные шары размером с баскетбольный мяч. Мы еще долго лежали в укрытии. Автобус, ясный перец, стоял без стекол. И надо же, завелся после взрыва по первому требованию. По дороге, через три километра от места взрыва, мы наехали на один из наших постов. Из укрытия навстречу выскочил офицер.
– Что у вас там было?! Нас осколками так осыпало, мы аж в окопах засели по тревоге.
НИС ничего не ответил. Да он и всю дорогу молчал. Наверное, думал о путанице религий. А что касается меня… Так я после этих мин и взрывов уже дома, на даче, не то что в кусты старался не лезть за малиной, даже с асфальта сходить опасался. Привычка, тротил твою мать!
весна 95-го года
Что такое Моздок? Это вам не просто перевалочная база, стоящая вдалеке от войны. Здесь есть свои герои. Сюда прилетают начальники, но не все они потом идут в бой. Зачем? Орден и так можно получить. И удостоверение участника боевых действий.
Сколько таких заветных книжечек на руках? Миллионы. Есть формальные ветераны, которые, кроме Моздока, ничего не видели. Иногда паркетному служаке достаточно передать из Москвы командировочный, а в Моздоке верные люди его отметят «как надо». Есть печать? Есть. И ты уже фронтовик. Как тот солдатик, чей Калашников не остывает от стрельбы в грозненской мясорубке. Как комбат, охрипший, простывший, контуженый, отказывающийся ехать в тыл от своих бойцов. Теперь и ты можешь скромно упомянуть о себе в льготной очереди на квартиру. Можешь пробросить фразу тихонько, в курилке, мол, «мы, фронтовики». Можешь, в конце концов, крикнуть громко на какой-нибудь пьянке: «А я что, не был?!»
Проходящие службу в Моздоке – не на войне, а при войне. Хотя… Есть здесь и реальные люди. Вон вертолетчики – по пять раз в день взлетают и, если повезет, возвращаются, привозят усталый спецназ, раненых и убитых, дырки в своих фюзеляжах…
Моздок – это рубеж. Когда ты летишь «оттуда» на побывку, у тебя свербит в груди от радостного томления… Ты ждешь, когда машина коснется шасси посадочной полосы, когда со скрежетом остановится над головой несущий винт. Борттехник откроет дверь, выкинет наружу маленький трап. Ты подождешь, пока вынесут раненых, потом сам соскользнешь на бетон. Свободен! Хочешь – езжай в город, в кабак; хочешь – иди на КП, узнавай, когда в Москву пойдет ближайший «почтовик». А можешь сесть на такси и умчаться в Минводы, чтоб улететь с комфортом на «Аэрофлоте». Здесь никто не остановит: «Стой, там духи!!!» или «Стой, стреляю»! Ты не наткнешься на табличку с надписью «Мины». Потому что это Моздок.
Если оставить военную базу и пройтись по городу, вам встретится множество серых кафе. Это не места отдыха. В них заливают страх и тоску. Убогие забегаловки: засиженные мухами стены, столы, покрытые грязной клеенкой. В баре – паленая осетинская водка и кабардинский шмурдяк, именуемый коньяком. На закуску вам подадут салат из капусты, борщ и котлеты. В лучшем случае кусок вареной курицы. Посетители – небритые милиционеры, с лицами, опухшими от дешевого алкоголя, в серых бушлатах и с автоматами. Иногда в эти кафе заглядывают журналисты, иногда военные, прилетающие из Чечни. Бывают ребята из ОМОНа или из СОБРа, сопровождающие в тыл какого-нибудь «важняка».
А вот новички, которые только едут в Чечню… Их такие условия пугают. Они в кафешках не столуются. Это потом, на обратном пути, одурев от сухпайка и казенной каши, они будут здесь ужинать с большим удовольствием.
Моздок – это еще и пресс-центр, трещащий по швам от набивающихся в него журналистов. Иностранцы добираются через Нальчик и Минводы. Берут такси и едут сюда. Часами простаивают на КПП. Потом в сопровождении военных прибывают в пресс-центр. На втором этаже в большой пыльной комнате они сутками ждут, в надежде получить разрешение снять войска. Услышав ответ, как правило, отрицательный, они матерятся по-русски, разворачиваются и уезжают. В Гудермес, в Аргун… Туда, где Дудаев. Успешно получают индульгенцию министра информации Ичкерии Мовлади Удугова и снимают боевиков. Я не забуду шведскую журналистку, взрослую даму, плачущую навзрыд. Мне было ее по-человечески жаль. Это ж надо, отмахать из Европы тысячи километров, чтоб получить от ворот поворот. Тем временем за кордоном крутят сюжеты о зверствах военных, страданиях мирного населения и подвигах «бойцов чеченского сопротивления».
А для меня Моздок – территория очищения. Приезжаю сюда, и уходят все заботы, переживания, проблемы. Все, что волновало дома, теряет ценность. Я улетаю за Терек новым человеком. Без прошлого и будущего, имея лишь смутное настоящее.
Что со мной произойдет там, в Грозном, сегодня? Я не знаю.
Но эта война в Чечне для меня началась не вдруг. Была прелюдия.
Первый раз я оказался в Чечне еще до войны. За три месяца. Никто не заставлял. Просто сказали: «Хорошо бы съездить». Вокруг Чечни уже стояла блокада. Телефон. Набираю Грозный:
– Можно приехать?
– Приезжайте, если вас свои же по дороге не шлепнут.
Нормально…
– А приеду, куда обратиться?
– В резиденцию президента Ичкерии. Спросите Ширвани Пашаева.
– Спасибо.
Там есть дудаевская власть. В Грозном. Рядом, на равнине, есть оппозиция. Ага… С официальными «грозненцами» я уже поговорил. Для страховки ищу дополнительные выходы. Того, кто хоть чем-то сможет помочь в командировке. Задача: узнать, что там происходит в этой Чечне. Разобраться. Написать, снять сюжет. Мне дают телефон человека из чеченского нефтяного министерства. Это, как я понял, контакты оппозиции. Той, что с Дудаевым в контрах. Запутано все. Тут и там чеченцы, и они борются друг с другом. Кручу пальцем телефонный круг. Говорят: «Прилетайте! Провезем! Сперва в Ингушетию, а потом в Грозный, только захвáтите с собой еще человека. Она из Америки».
Летим. Я, оператор Володя Рыбаков, видеоинженер Андрей Коляда. Я работал с ними уже. В Абхазии и Приднестровье. Вова похож на революционера-бомбиста или студента-народовольца. В фильмах про революцию я таких видел. Высокий, поджарый, с черной окладистой бородой. С длинными черными волосами. Голос – баритон. Хотя он не слишком часто им пользуется. Молчун. Дальше… Он в очках. За линзами – умные и… глубокие глаза. Да… Разве про глаза говорят «глубокие»? Нет, наверное. Но когда я встречаюсь с Вовой взглядом, боюсь утонуть в почти ощутимой бездне его невысказанных мыслей и потаенных знаний. Впрочем, в быту Рыбаков абсолютно предсказуем и комфортен. Сдержан, скромен, в эмоциях экономен. Хотя… Может он иногда вдруг, листая «Спорт-экспресс», азартно хлестануть себя по коленке ладонью, вскочить, нервно пройтись туда-сюда по комнате и воскликнуть: «Во блин!!! Вот «Зенит»!!!
После такой ажитации Рыбаков обычно достает коробочку с табаком, листик специальной бумаги, машинку для самокруток, и через полминуты закуривает любимый «Жетан». И это не понты. Обычные операторские финтифлюшки. Да-да, операторы, как правило, известные оригиналы. Любят обвесить себя портативными фонариками, карманными пепельницами, швейцарскими многофункциональными ножичками (обязательно чтоб в наборе зубочистка была), складными серебряными стаканчиками и т. д. и т. п. И еще… Вова – из Санкт-Петербурга. Как и все питерские, он обожает Довлатова, болеет за родную команду «Зенит» и старается не ругаться матом. И мы его не провоцируем. В работе Рыбаков неутомим, изобретателен и прилежен. Он талантливый оператор, стремящийся не к ремеслу, но к искусству.
Андрей Коляда. Инженер. Его кафедра – звук и бесперебойная работа камеры. Коляда молод, худ, русоволос, ушаст, курнос, в словесных перепалках ершист и остер на язык. И, по-моему, его острота, неуступчивость – та самая система защиты, которую молодые люди берут на вооружение, когда едва набирают вес в коллективе. В работе Коляда подвижен, в быту уютен. Голос у него писклявый, но нам хором не петь, нам снимать. И поэтому все хорошо.
Я. Я… Ну, вы меня знаете! Высокий голубоглазый блондин с объемными бицепсами и вьющимися волосами. Шучу. Я худ. Длинный нос (кривой и с горбинкой) соперничает с выступающим вперед кадыком. Я даже немного похож на Кису из «Двенадцати стульев» в исполнении актера Сергея Филиппова. В молодые годы, естественно. Стрижка у меня «а-ля воин-контрактник», с топорщащимся на затылке клоком волос. Да, еще у меня большие уши. Висящая на узких плечах майка, вздувшиеся на коленках штаны. Я бывший офицер, взяли меня в репортеры недавно, и мне есть кому что доказывать. Я неусидчив, желчен и абсолютно не перевариваю конкурентов. Поэтому влеку за собой группу по непроторенному пути, непременно заглядывая по пути во все будки с надписью: «Не влезай, убьет!»
Наш довесок, наша вынужденная попутчица, американка, приехала прямо в аэропорт. Пожилая тетя, худая, как велосипед, в черном платье и с ноутбуком (надо же, в 94-м году!). Официально – специалист по этносу Северного Кавказа. Конечно! Знаем мы таких специалистов! Из Центрального разведывательного управления. Какой же кретин сейчас по собственной воле рискнет дунуть в Чечню? Поговорки собирать и предания… Ага! Местá дислокации войск, расположение штабов и складов… Мы-то ладно, как говорят в армии, у нас «судьба такой!».
Владикавказ. Встречают двое. Одному лет тридцать, другому сорок. Везут в Ингушетию, в Малгобек. Старая квартира на третьем этаже. Дом обшарпанный внутри и снаружи. Успокаивают: «Только переночуете, а завтра перебросим в Грозный».
Квартира явочная, что ли? Пара комнат. Мебель советская, поблекший лак. На кухне даже тараканов нет. Кто здесь последний раз ночевал? «Может, перекусить чего найдем? Есть тут у вас рынок или магазин какой-нибудь?» – «О! Это не проблема!»
Ну, а дальше… Мы-то не пили. А вот наши опекуны… Через час один, помоложе, барабанил что есть силы по дну перевернутой грязной кастрюли (мы в ней сварили курицу), другой приставал к американке, предлагая то потанцевать, то пойти с ним прогуляться. Старушка вяло отказывалась. Еле утихомирили артистичных джигитов.
Мой опыт общения с кавказцами минимален. В военном заведении, что я оканчивал, учились армяне, грузины, азербайджанцы… Какая нам была разница? Все общее, никаких привилегий и льгот. В папахах никто не ходил. Равняйсь! Смирно! И так далее. Помню, кто-то из горцев обратился к начальству: можно, мол, усы отпустить, типа у нас в народе так принято. Разрешили. Все, больше никаких чаяний и желаний. А тут, в новой России, всяк своеобразен. Каждый народ про свои обычаи вспомнил, про независимость. Вот и Чечня тоже. Опальный президент Дудаев, однокашник моего папы по Военно-воздушной академии имени Гагарина, заявил: «Отсоединимся, и будет у нас Кувейт!» Я не гостил в Кувейте. Возможности не было. Служил в армии, когда Саддам Хусейн из Ирака зачем-то в этот Кувейт полез. Американцы его щелкнули по носу. А у меня впереди Чечня. Сейчас вот общаюсь с ее соседями – ингушами. Наблюдаю за традициями, нравами. Ничего необычного и неординарного. Так же пьют, как у нас, так же веселятся и пристают к бабам. Ну, не только к старушкам, наверное. Вообще, двое наших сопровождающих странноваты. Я толком не понимаю… Они нам помогают, но… В чем их интерес?
А вот водила у нас классный. Мурат из станицы Орджоникидзевской. Тоже из Ингушетии. Веселый усач. Вылитый Омар Шариф! И человек – ну просто прекрасный! Каждая реплика, что называется, «с мясом» – полна смысла.
Мы в Чечне. В станице Знаменской. В штабе революционного антидудаевского движения. Оппозиция. Судя по всему, ее боевое крыло. Вооруженные люди по всем дворам. Какие-то командующие, главнокомандующие… Сам черт ногу сломит. Кто бродит с АК за спиной, кто на гитаре играет, кто семечки во рту шелушит. Большинство – в камуфляже. С брезентовыми подсумками на ремнях. Лидер оппозиции – Умар Автурханов. Беседуем. Ну, никакого впечатления. Я так и не понял, что, зачем… Одна мысль: «Дудаев – плохо». А что тогда хорошо? Или кто хорошо?
Переезжаем в Толстой Юрт – там Хасбулатов. Несостоявшийся политик федерального масштаба. Только из тюряги, после неудавшегося бунта в Москве. Еще хуже. Просто амеба. Голос женский, слова – бред какой-то. А вот Ваха, чеченец, у которого мы остановились в селе, – это человек! Гостеприимство, юмор и мысли внятные: «Ребята! Не нужно нам никаких революций! Надо, вон, хлеб сеять! Картошку копать! Война будет – ни хлеба, ни картошки! Где тогда взять?»
В Толстом Юрте у Дома культуры – большой митинг:
– Пенсий нет, школы не работают!
– Дудаев нам сказал: собирайте в лесу шишки, продавайте – вот вам и пенсии!
– Мы с Россией хотим жить, а Дудаев не хочет! Все баламуты в Грозном сидят!
– Грозный брать? Нет, как его брать, там же мои родственники, друзья… Дудаев сам скоро уйдет!
В тени у забора сидят старики. Все в шляпах. Я-то думал, на Кавказе папахи! А тут, погляди, шляпы! Ну прям Сицилия! Палермо! Рядом со стариками, на корточках, мальчик с автоматом Калашникова. Рад, наверное, что революция. В школу ходить не надо. На солнцепеке стоит БТР, перед ним вооруженный полный мужчина. Тапочки, треники с коленными пузырями, рубашка навыпуск. Стоит, в задумчивости чешет низ объемного живота. Часовой.
На поляне за Домом культуры полно вооруженных людей. Возраст – от пятнадцати до пятидесяти. Человек двести. На окраине вздымается пыль столбом. Машин пять! Мчатся! Из окон – пулеметы и даже зачем-то гранатометы. Если пустить гранату «РПГ-7» вот так, из кабины, пассажирам каюк, а салон реактивной струей так раздует! Как солдатскую флягу с водой на морозе. Впереди всей колонны джип «Вранглер» со снятым тентом. Тоже стволы в разные стороны. Дружественные боевики. Спешиваются. Один из них, главный, опережая охрану, проходит мимо нашей камеры. Гантамиров. Красавец! Коричневая кожаная жилетка, брюки, на боку в кобуре пистолет. «Макаров». Ни разу в жизни, ни сейчас, ни потом, где бы я ни видел и ни встречал – Гантамиров никогда не выглядел потухшим, хмурым или растерянным. Ни в Грозном, когда он был мэром. Ни в клетке, потом уже, в зале суда, когда ему предъявляли растрату бюджета. Ни еще позже, во время последнего штурма Грозного в двухтысячном. Всегда уверен в себе, элегантен, с белозубой улыбкой. Сейчас Гантамиров краток: пять-шесть фраз на чеченском. Инструктаж. Кто головой кивает, кто жует жвачку, кто смотрит в сторону. Но все внимательно слушают. Короткое интервью с Гантамировым:
– Будете брать Грозный?
– Силы накопим, возьмем.
– А зачем?
– Ну хватит уже, наверное, Дудаеву править?!
Возвращаемся в Осетию. Перед этим оставляем американскую бабушку в Знаменской. Она вроде как обычаи оппозиции желает изучать. На футбольном поле гудит «Ми-8МТ». Ничего себе, «граждане, возмущенные дудаевским беспределом»! У них и вертолеты есть! Снимать запретили. И мы, конечно, сняли. Тайком. Все ясно. Видать, Москва не хочет, чтоб в Чечне правил Дудаев. Но, видимо, как-то стесняется это сказать всем. Помогать помогает, Автурханову и Хасбулатову, но… тайком. А чем они лучше-то? Чем их власть будет отличаться от Дудаевской? Верностью? Так Хасбулатова только-только из Белого дома выдавили! Год назад! Как мятежника! Танками обстреливали! А если он здесь бунтовать начнет?
Теперь самое время обратиться к профессиональной классике. Давать слово одной только стороне – это нечестно. Это в учебниках по журналистике пишут. Вот бы так во время Великой Отечественной! Месяц у генерала Чуйкова поработал, в Сталинграде, месяц у фельдмаршала Паулюса. Или в Афганистане – у командарма Громова, потом к полевому командиру Ахмад Шаху Масуду, из Кабула в Панджшер переехать. Нет, долой ерничество! Будем хрестоматийны. Едем в Грозный. Вниз от Толстого Юрта через аэропорт «Северный» прямо к резиденции Дудаева. На центральной площади – БТР. Точно такой же, как мы видели час назад у оппозиции. Толпа народа. И здесь все с автоматами. Кто-то на газоне молится. Там же, но чуть ближе к зданию республиканского Совмина, человек сто исполняют зикр. Танец такой. Обряд. Одни мужики. Бегают друг за другом по кругу, потом встают плечом к плечу и хлопают в ладоши, переминаясь с ноги на ногу. И гортанно так припевают. Эмоциональная подзарядка. Иногда в центре круга в пляс пускается дедушка с седой бородой и в тюрбане. В руках у него зеленый чеченский флаг. Эмблема – волк, воющий на луну. Такой же развевается над дворцом Дудаева.
И здесь митинг. Снимаем. На камеру обращают внимание.
– У нас все нормально, это у вас в Москве ненормально!
– Зачем вы оппозицию поддерживаете, она в меньшинстве!
– Наш президент – Джохар, и он знает, что делает!
Идем в Министерство внутренних дел. Пешком от дворца Дудаева недалеко. Хочется узнать мнение чеченских милиционеров: будет война или нет? Проходим кинотеатр «Юбилейный», кафе «Татабани». Из кустов выныривает и пересекает наш путь разведгруппа. Да-да! Самые настоящие рэксы! Автоматчик, снайпер, связист. Человек десять. У гранатометчика из-за спины, как стрелы из колчана, торчат остроносые гранаты к «РПГ-7». Двигаются гуськом, будто в лесу. Ничего себе… Мирные жители… Волшебный город этот Грозный. Чего здесь только не увидишь. А ведь это Россия, юридически…
Министр внутренних дел Чечни Аюб Сатуев у себя в кабинете. Блин! Вылитый Роберт Де Ниро! Похож, точно похож! Правда, в американском камуфляже, форменной кепи на голове! Смотрится такой Де Ниро, мягко говоря, несуразно. Рядом в углу дед в папахе и с бородой. Видать, советник. Или родственник. Ну не охранник же?
– Будет война?
– С кем?
– Возьмет оппозиция Грозный?
– Грозный?! (Дед в углу аж захрюкал от смеха.)
Хозяин кабинета подался вперед, округлил глаза и воздел палец в потолок. «Да они даже общественный туалет не возьмут в Грозном, я вам клянусь это!»
Да… И это Россия? Это россияне? Здесь про Москву, про Владивосток с Калининградом давно забыли. Тут власть делят! Позиция, оппозиция! А на федеральный центр они все глядят, как на временное недоразумение! Дайте, мол, главный вопрос решить, а с второстепенными мы потом разберемся! Как там Борис Николаевич Ельцин сказал: «Берите свободы, кто сколько сможет!» И здесь взяли! Прям откусили! Как бы не поперхнулись!
Следующее посещение Грозного. Октябрь. Опять летим через Владикавказ. Это Северная Осетия. Мы в местном репортерском агентстве «Иринформ». Готовимся к выезду. Ира Таболова, руководитель, добрая, милая женщина, которая опекала нас потом еще сто раз, теперь участливо интересуется:
– Как же вы поедете?
– Да вот так, возьмем да поедем!
На столе салат из корейской морковки, вареная курица и коньяк. Я в завязке. Рыбаков и Коляда себя особо не сдерживают. Вечереет. Коньяк заканчивается, пора ехать. До Черменского круга. Там Ингушетия. Дальше надо ловить другую тачку. После осетино-ингушской резни, что произошла здесь два года назад, соседи друг к другу не ездят. Могут убить.
Так, мы у круга. Пулеметные гнезда, обложенные мешками с песком. Три отдельных милицейских поста. Федеральный, ингушский и осетинский. Из каждого торчат наготове стволы. Парни в касках и бронежилетах. С неспокойным, настороженным взглядом. Дружба народов по-современному. Останавливаем машины. Есть тачка! «Нива». Водитель – мужчина лет сорока. Зовут Муса. Высокий, смуглый, суровый на вид. Из Грозного.
– Вы куда, в Грозный? Отлично, нам по пути!
Оператор с инженером, раскачиваясь на нетвердых ногах (коньяк действует), перегружают в «Ниву» бронежилеты, камеру и штатив. У Рыбакова из кармана торчит антенна «уоки-токи». Рация. Муса чуть поднимает бровь (чеченцу лишние эмоции не положены):
– Точно пресса?
– Да точно, кто ж еще.
Сколько я спорил, еще в Москве, по поводу этих раций и бронежилетов… «Вова! Не надо их брать!» У Рыбакова один аргумент: «Импортники уже давно так ездят!» И мы поехали. Идиоты.
Минут пятнадцать движения – остановка. Вынужденная. На дороге люди. Точнее, партизаны. Точнее, банда атамана Махно – кавказский вариант! У кого дробовик, у кого «ПК». Лица бородатые и весьма недобрые. Скидывают свои берданки с плеч, целятся в нас. Выкрикивают вопросы с непривычным акцентом:
– Ктэ тэкие?!
– Репортеры, Москва!
Я вылез – ничего не поделаешь, нам здесь не рады, объясняться надо.
– Шпэоны!
– Какие шпионы, к Дудаеву едем, в Грозный, во дворец!
– А ктэ вас тэм ждет?!
Фамилия человека из аппарата Удугова, которую мне продиктовали по телефону, как-то сама собой выпрыгнула из моей головы. Ее просто вытеснили мысли о наших возможных перспективах на этой большой дороге. Забыл! Вокруг машины группируются «нежные существа». Они как из позапрошлого века. Овчинные тулупы, бороды и папахи:
– Да это шпэоны, кэнчать их нэдэ!
Трясущимися пальцами я перелистываю записную книжку. «Секундочку, товарищи, секундочку…» Вот же, забыл! Б…, как не кстати! Где она, эта фамилия… И записал ведь красной ручкой на полях… Нашел! Нашел!!!
– Да, вот! Ширвани Пашаев! И телефон есть! Вот, товарищи! Свяжитесь, пожалуйста, он ждет нас во дворце!
Боже мой, как не вовремя! Хлопнув дверью, из машины вываливается Коляда. Черт, ну куда ты, милый… Инженер молодецки задирает бровь. Голос его тоненький, почти детский…
– У нас проблемы?
– Да вот… Сейчас расстреляют…
Огромный бородач, у которого пулемет на бычьей шее смотрится, как амулет, требует открыть заднюю дверцу. Я смотрю на Мусу. Он молчит. В черных глазах тоска.
– О! Эбдула!!! Смэтрите, что у нэх тут!
А что смотреть? Обычный шпионский набор: рации, бронежилеты! Меня тут же берут за ворот и волокут с дороги вниз. В кювет. Легко, как манекен. Уже не нужный в хозяйстве. Сопротивляться нет сил. Да я даже не пробую. Коленки обмякли, в желудке неприятно щекотно. Вот и все. Как бестолково… Так не хочется… Сколько раз потом на трофейных пленках я видел, как вот так же боевики хватали за шиворот наших пленных, кидали на землю и стреляли в их дергающиеся тела…
– Стойте! Да подождите же вы! Ждут их во дворце. Связался я!
Чеченский милиционер, или просто человек в форменном милицейском кителе, надетом на синюю спортивную «олимпийку», появляется, как говорится, очень и очень кстати.
– Ждут их там, пускай проезжают!
Оставшуюся дорогу мы едем без слов. Когда заезжаем в Грозный, Муса произносит:
– Поздно уже. Переночуете у меня. Квартира в микрорайоне. Утром заеду и кину вас к дворцу.
Мы едим вареную курицу с хлебом, пьем лимонад и молчим. Свет в предоставленной квартире Муса посоветовал не включать. Приехали…
В конце ноября девяносто четвертого мы все еще оставались в Чечне. Делегации, переговоры, уговоры… Никто еще не встал и не сказал громко: «Война – это хорошо!» Но она все-таки началась. Пару дней назад Грозный атаковала чеченская оппозиция. Та самая, которую мы снимали два месяца тому назад. У нее, оказывается, и танки есть! Это был самый первый штурм Грозного. И самый, мягко говоря, неудачный. На улицах дымилась исковерканная броня. Рядом лежали сгоревшие трупы танкистов. На проспекте Фронтовиков, ближе к рынку, на заборе висела оторванная голова. В танковом шлемофоне. В подвалах МВД и ДГБ теперь сидят пленные российские солдаты и офицеры. Откуда? По телевизору заявили: это наемники – и никаких гвоздей. Дикие гуси, солдаты удачи! Мускулистые, загорелые парни, палящие из пулеметов во все стороны, с дымящимися сигарами в жемчужных зубах! Так я видел в кино. Но пленные выглядят совсем по-другому. Они грязные, жалкие и обескураженные. Прессе с ними можно общаться без ограничений. Они пожимают плечами.
– Как это – мы не российские военнослужащие?
– Да вот так! Ваш же министр Грачев от вас отказался!
Действительно. Раз наемники, значит, кто-то нанял. Логично? Вручил танки, боеприпасы, автоматы-пулеметы, и айда на штурм! Значит, есть в стране «кто-то» с такими ресурсами! И этот «кто-то» берет города! Пытается взять. Неизвестная сила?
Знакомлюсь с одним из захваченных дудаевцами офицеров. Старший лейтенант Ростопко Алексей Викторович. Серая куртка. Серый свитер. Очень похож на Шарапова из «Место встречи изменить нельзя».
– Два дня я после штурма плутал. Потом на трассе «Ростов – Баку» меня взяли. Сразу сюда, где мои товарищи. Обвинения не предъявляли. Но показания даем.
– Леш, а как ты вообще сюда попал?
– Я в 35758 служил. В воинской части. Кантемировка. Побеседовали из ФСК. Рассказали сказку. Мол, сгоняешь в Чечню. На прогулку. А заодно и денег дадут.
Над пленными не издеваются, не простреливают коленки, не отрезают головы. Такие еще не пришли времена. Водят, показывают прессе и делегациям, как диковинных обезьян. А делегации эти частят из Москвы одна за другой. Ну как же! Надо засветиться, на фоне событий.
В подвале дворца боевики. Старая «афганская» форма. Беседуем. У одного зеленая повязка на черных как смоль волосах. Хрипловатый приятный голос.
– Мы все здесь смертники! Опять репрессии? Сорок четвертого года не будет! Солдаты, что приезжают, им есть куда отсюда идти. Россия большая! А нам – некуда деться. Остается только здесь умереть! И мы будем умирать! Когда «новости» преподносят, что чеченцы – одни кровопийцы, это не правда! Надо говорить правду, если она есть! Если дружить – давайте дружить! Если быть врагами – пожалуйста, мы будем врагами!
Ах, вот оно что. Кто-то здесь наговорил людям, что Ельцин выселит их в Казахстан, депортирует. Как Сталин в сорок четвертом году. Ребята! Вы преувеличиваете возможности российского МВД! Силенок не хватит! И потом, дикость какая-то, двадцать первый век на носу! И к тому же… Казахстан – уже другая страна.
На площади перед дворцом – группа людей. На руках красные повязки «УНА-УНСО». С трезубцем. Мама родная! Украинцы! Тоже воевать против России будут? Старший националист в камуфляже. Без бушлата. Нижняя челюсть выступает, как ящик, выдвинутый из комода. Хищные носогубные складки. На шее шарф, неформенный, клетчатый, мохеровый, на голове бейсболка козырьком назад:
– Мы патриоты из Украины! Приехали бороться с московской агрессией. Мы пока отдыхаем, наблюдаем за тем, что здесь делается. Если Россия на Чечню нападет – мы будем в первых рядах воевать с российской оккупацией!
Тоже мне, комсомолец наоборот. Эх, братушки православные! Предали вы нас! А может, мы сами во всем виноваты? Почему от нас шарахаются? Люди, народы, страны? Жить с Москвой не хотят. Едва Советский Союз качнулся, так республики как тараканы от занесенного тапка дернули во все стороны! А сейчас аж воевать с нами готовы! Ладно… Я – репортер. Я не политик, не аналитик. Пашу поле. Кстати, о поле. О футбольном. Заезжаем мы тут как-то на грозненское «Динамо». Открытая арена. Газон под снегом. Вдоль трибун, на поляне, – человек сто ополченцев. С автоматами. Лица у всех брутальные. Взгляд колючий, желваками играют. Перед строем седой военачальник вышагивает. Куртка из какого-то диковинного камуфляжа. В елочку и полоску. И каракулевая шапка. Держит речь на чеченском. Отдельные слова на русском: «Джохар…», «Автурханов…». Я так понял: объясняет, за кого надо воевать и кого надо мочить. Какой-то местный шепчет мне на ухо:
– Это Масхадов. Начальник нашего Генерального штаба. Присягу принимает.
Господи! Скоро в каждом дворе свой Генштаб организуют. И свою Присягу будут принимать. «Клянусь служить Мытищам до последней капли крови! И если я нарушу мою люберецкую клятву, то пускай тогда лопнет мой мочевой пузырь!!!» Парад абсурдов…
Кто-то привел на митинг волка. Ко дворцу. Держит его на поводке. Волк у чеченцев – символ свободы. Этот – грязный, какой-то нечесаный, скалит зубы по сторонам. Шарахается от мегафонных воплей. Что ты его привязал? Возьми да отпусти! Пускай всех перекусает! Свобода же! Каждый делает, что хочет!
Над митингующими плакат: «Чеченский народ, признанный Аллахом, непобедим!» Среди толпы стоит столик. На нем ящик, типа выборной урны. Ведомость. Женщина в «афганке». Собирает деньги на отражение российской агрессии. Настроение у нее приподнятое.
– Уже пятьсот семьдесят человек, только за сегодняшний день!
Сколько сдали? Деньги у них, интересно, уже свои? Или вражеские рубли? При нас, правда, к ящику ни один желающий не подошел.
Во дворце Дудаева пустота. Бродим по коридорам. Нам нужна информация. Вечером ехать во Владикавказ – материал в Москву передавать. Я аккуратно заглядываю в первую же попавшуюся аудиторию. О-па! Очередная московская делегация! Заседание! Вернее, очередные переговоры о выдаче пленных. Большой зал. Посередине – два стола. Стоят параллельно. За одним: вице-президент Ичкерии Зелимхан Яндарбиев и Роза, министр торговли (символичная должность, правда), неплохая женщина, фамилию не помню. Мы даже ночевали в ее квартире в Грозном не так давно. Помню, угощали нас икрой. Из большого блюда. Мне дали ложку, почему-то фарфоровую. Я добросовестно черпнул, и она лопнула, развалилась. Неудобно…
– Извините, Роза, ложку сломал.
– Да уж ладно…
– Не расстраивайтесь, Роза, ложка-то старая!
– Да. Николаевская…
Вот так, царский сервиз поломал!
Да, о переговорах. С нашей стороны за столом сидел Евгений Логинов. Десантник. Майор. Депутат Госдумы от ЛДПР. История попадания Логинова в политику интересна. Владимир Вольфович Жириновский любил выступать перед народом в Сокольниках. Импровизированная трибуна, стопка водки, выпитая принародно вместо вступления, и… Вольфович жег! Правда-матка, лозунги, обещания! Однажды его прервал худощавый десантник-майор: «Что вы нам втираете! Вам вообще известно, как мы живем?!» Через несколько дней в общаге военной академии имени Ленина на Пироговке у офицеров проходил очередной сабантуй. Неожиданно в комнату ворвались два жлоба. Они обыскали присутствующих, досмотрели помещение и торжественно объявили: «Сейчас войдет сам!» А дальше появился его величество Вольфович. С предложением о сотрудничестве. Так Логинов стал депутатом. Естественно, от партии ЛДПР.
Рядом с Евгением за столом переговоров сидел Виктор Филатов. Бывший генерал и бывший редактор «Военно-исторического журнала» Минобороны. Опубликовал в нем мемуары Фюрера «Майн Кампф», за что его, собственно, и уволили. В тот момент Виктор Иванович был пресс-секретарем Жириновского. Когда я вошел, Логинов говорил о том, что не всякий у нас в России знает, кто такие чеченцы, многие их путают с узбеками и туркменами… (?!)
В зале, как и во всем дворце, было холодно. Пар шел изо рта. На меня никто не обратил внимания. Филатов сидел в пальто, в перчатках, в заячьей шапке, втянув голову в воротник. Казалось, что дремал. Я тихонечко опустился на соседний стул. Как бы примкнув к нашей делегации.
– Спите, Виктор Иванович? – шепотом.
Бывший генерал медленно, как удав Ка из мультфильма «Маугли», отворил глаза и, не поворачивая головы, печально, не стесняясь присутствующих, отозвался:
– Нет… Жду, когда они все эту х… прекратят нести!
– А что в шапке сидите, холодно?
– А что этот в папахе? (кивает на Яндарбиева) Я свою тоже снимать не буду.
Да… Вот это переговоры…
В Грозном работают десятки съемочных групп. Каждая ищет эксклюзив. Но получается, мы все следуем одним и тем же маршрутом: площадь – дворец – Совмин – парламент – МВД. И обратно.
Мы заглядываем в республиканскую больницу. На койке парень. На голове шлем из бинтов. Кровавое пятно. Глаза открыты, моргают. Кто б к нему ни обращался – не реагирует. В ногах медсестра. Глядит с состраданием.
– Это ваш парень. Танкист. Который день уже молчит.
Сняли, передали. Может, кто и узнает, вывезет из Грозного, спасет. Эх, Грозный – рынок преференций и политических дивидендов. Что они там все обещают Дудаеву в обмен на пленных? Почему никто не желает светиться в Знаменке, почему никто не ведет диалог с оппозицией? Не комильфо?
Жириновцы выторговали себе двух пленных. Солдатиков. Жалких, чумазых и в рваных бушлатах. Вывезли через Ингушетию, получив, как сигнал о переезде чеченской границы, залп из автоматов бородатых сопровождающих. А там – на специально зафрактованный самолет. В Москву. И давай таскать кавказских пленников по своим пресс-конференциям! Как обезьян по городу в фильме «Миклухо-Маклай»!
Хотя… Им-то, солдатам, офицерам, – какая разница, кто им второй раз жизнь подарил. Бедняги. Заманили, уговорили на авантюру и бросили. И никто не признается, так, мол, и так, обделались мы с этим штурмом, наши это люди, наши! Отдайте их, вот вам деньги! Или вот вам бомба атомная, если не отдадите! Но… Официально из Москвы – молчок.
Был у дудаевцев среди пленных офицер, который за год до этого весьма отличился перед Россией. Лично стрелял из своего танка по Белому дому в Москве. Когда разгоняли Верховный совет. То есть стрелял по Хасбулатову, а потом, наоборот, обеспечивал его политические интересы. Круто! Жириновцы этого офицера выручать отказались. «Не возьмем!» Видимо, неликвидный нынче товар. Да… С таким отношением, чувствую, придет время, и не встретишь больше обычного человека… Или ты в него стрелял, или он в тебя. Вся страна передерется.
Оставшихся пленных вывезли Гайдар и Явлинский. И другие. Грозный принимает одних визитеров, других! Политиков, журналистов. Приезжают. И уезжают. А мне, видимо, суждено стать местным, кавказцем. На все времена.
Ингушетия. Назрань. Мы – проездом. Остановились в ларьке воды купить. И вдруг перед Правительством – куча машин. «Волги». Крутят улитку по центральной площади. Тормозят! Из одной выбирается Павел Грачев. Фуражка с огромной тульей, пятнистая куртка на белом меху. Следом за ним – глава МВД Ерин! Вот так удача моя репортерская! Хотя… Блин! Следом туча коллег. В основном информагентства и фотографы. «Фотики» и «блокнотики». Министра обороны подхватывают под руки люди в штатском. Уводят в здание. Через две секунды подскакивает кортеж побогаче. Джипы, гаишные машины с мигалками. О-па! Дудаев! В летной пилотке и в камуфляже российского образца. Рядом с Президентом Ичкерии – Абу Мовсаев. Начальник его охраны. Знаю его. Он показывал мне пленных российских военных в подвале дворца.
А в Ингушетии толпа на взводе! Аплодисменты! Аллах акбар! Дудаев смотрит под ноги, хитро улыбается. Репортеры тянут к нему свои диктофоны:
– С какими намерениями прибыли сюда? Это переговоры о мире?
– С намерениями? Никаких условий! Никаких условий!
Разговор там, внутри, у двух генералов был коротким.
– Пал Сергеевич, неужели пойдете войной на Чечню?
– Пойдем, Джохар. Сдайся!
– Да меня свои же убьют!
– Ну что, значит, война?
– Значит, война.
Вот так. Даже чайку попить не успели. А судьба мирных жителей и солдат уже была решена.
Грозный. Встреча с Дудаевым. Конец ноября. Быстро заходим в его кабинет во дворце. Чеченский вождь выглядит уже совсем не так, как на встрече с Грачевым. Он сидит в шляпе и в пиджаке. Худой. Усики а-ля Арамис – Старыгин из «Трех мушкетеров». Глаза навыкате и блестят. У нас два вопроса. Ответы абсолютно не в тему.
– Джохар Мусаич, а вот…
– Москва не знает, куда ввязывается! В России люди еще не знают!
Стойкое впечатление – человек нездоров. Шаман, что ли? Гадает по оленьему пузырю. Описывает свои видения.
– Джохар Мусаич…
– Та-та-та-та застрочит пулемет!!!
Нет, этот человек явно не в себе! Выходим. Что было интервью, что не было. Бред какой-то! Одиннадцатый этаж дворца. Чечня в осаде, вот-вот война, а лифты в резиденции работают, как часы. В Люберцах, в гарнизоне, в городке «А», где мы живем в квартире тестя, я таскаю дочкину коляску на пятнадцатый этаж. На руках. Там войны нет, а лифты стоят. Что-то у меня все путается в голове!
Теперь целую неделю ночуем в Ингушетии. Станица такая есть, Слепцовская. Частный дом предприимчивым товарищем переделан в мотель. И этот мотель битком набит собратьями по перу. Мотаемся туда-сюда. Волка, тьфу ты, репортера ноги кормят! Вот нынче у нас опять выезд в Грозный. В Назрани формируют колонну. Пустые автобусы. Собираются из Чечни беженцев забирать. Тех, кто не может сам уехать. Бабушек, дедушек, инвалидов. Ингушский министр по чрезвычайным ситуациям по имени Идрис (фамилии и отчества я не помню) расхаживает у машин. Размахивает руками, будто воду зачерпывает и выплескивает наверх:
– Снимайте, снимайте! Видите, какая акция!
Колонна трогается. Я и оператор «Вестей» Дима Малышев едем в машине компании «WTN». По блату, можно сказать. С корреспондентом этого английского телеканала, Витей Тарасовым, мы заканчивали одно и то же военное училище. Только он это сделал раньше на двенадцать лет. Мой ротный был у него командиром взвода. Майор Штундер, тьфу ты, не к добру будь помянут! Попил он курсантской кровушки, этот взводный-ротный.
Час езды, и «Нива» наша вслед за автобусами МЧС Ингушетии вкатывается в чеченскую столицу. Черноречье. Городской райончик такой. Дороги забиты. Люди на перегруженных машинах покидают Грозный. По обочинам, взявшись за руки, стоят чеченские дети, женщины и старики. Акция. Показывают всем видом: мол, не надо войны, смотрите, мы-то не дудаевцы, не боевики, не бандиты… Автобусы разъезжаются по кварталам. Люди, ковры, тюки, дети, замотанные в платки из овечьей шерсти. Сбор на площади Дружбы народов. Министр возбужден:
– Снимай! Снимай! Смотри, какая акция!
А что, правда! Материал в кармане! Тема есть! И тут, как в сказке, вдруг! Действительно, вдруг ко мне подходят два боевика:
– Документы!
– Пожалуйста: редакционное удостоверение, аккредитация Удугова.
– Так, почему снимаете, как люди бегут из города?
– Если это есть, почему не снимать?
– Вы арестованы! Пойдемте, будем разбираться с вами!
И уже грубее:
– Давай-давай! Пошел!
Блин, что за невезуха! Почему они ко мне все цепляются? То расстрелять, то документы… Кто такие, откуда эти боевики? Из чьего отряда? Сопротивляться бесполезно. Спорить тоже. У каждого по АКМ, на боку противогазы. «Сознательные граждане Ичкерии». Это в кино герои в момент смертельной опасности неожиданно бьют ногой одного врага, рукой второго! Автомат выхватывают и та-та-та! А потом спасают. Естественно, даму. Как правило, самую красивую. А мне кого спасать? Тут вон одни старушки. И целое МЧС Ингушетии! Во главе с министром. О! Министр! Порядок, сейчас прорвемся! Я выжимаю из лица полный официоз, гримасу ответственного работника, члена группы важных лиц. Иногда такое действует. Особенно на Кавказе. Произношу слова с ленцой, объясняю, как недоразвитым.
– Ребята, мы же здесь не просто так. В составе делегации. Вон он наш старший, министр по ЧС Ингушетии».
Подвожу их к министру.
– Вот, снимаем, а меня арестовывать собрались!
Министр бледнеет и вдруг выдает:
– Как снимаете?! Кто разрешил!? Забирайте его!
Ну, думаю, скотина! Ссыкун! Взял и сдал. С потрохами! Даже не попытался выгородить! Я больше не на боевиков разозлился. На этого Идриса! Нет, ну натуральный иуда! Виделись мы потом с ним, с этим министром. Летом девяносто шестого. Приезжал в Чечню Сергей Кужугетович Шойгу. Проверял свои объекты. Мы рядом были. Поздоровались. Он нас поприветствовал, посочувствовал, мол, тяжело вам здесь, ребята, держитесь. В баню попариться приглашал… А этот министр из Ингушетии в сторонке стоял, ручки впереди сложил так… Я еще подумал, вломить, что ли, тебя шефу твоему, какой ты есть подлый на самом деле. Мараться не стал.
Короче. Воины Ичкерии поволокли меня куда-то в сторону дворца, а я все смотрел и смотрел через плечо – на министра Идриса. Запомнить хотел, чтоб по ночам с того света к нему приходить! С хеллоуинской тыквой на голове! Или в костюме Фредди Крюгера! А? Пойдет? Эх… А выручил меня тогда Витек Тарасов. Старший мой товарищ по училищу. Боевики мне говорят:
– Кассеты все свои тоже с собой бери!
Подхожу к машине:
– Арестовали меня. Давай, Дима, кассеты. Вот тут требуют.
И тут Витя, как говорится, лезет в бутылку. Обращаясь ко мне, Тарасов во весь голос орет:
– Вот, козлы, кассеты мародерят! Б… ну что за люди! Да отдай ты им кассету, пускай подавятся! Отдай и поехали!
Я сую боевикам кассету, которую мне передает Дима. Садимся в машину и, пока «ичкерийский патруль» не опомнился, отъезжаем. Страх еще не прошел:
– Дима, ты хоть другую кассету отдал, не ту, на которую снимал?
– Естественно!
– Нет, все, в этот город я только на танке вернусь!
Так оно потом и случилось.
Ну а потом в Чечню пошли войска. Колонны ринулись со всех направлений. Снимать надо! А близко не подойти! Пытались с обочины: то взрывпакет с проезжающей машины в камеру кинут, то очередь из АК пустят над головой. Переживал я. Тоже мне, свои, называется! Помню, едем, а перед Ассиновской, параллельным курсом, колонна идет. БТРы. Останавливаемся. Дима Малышев, оператор, наводит камеру, а первый БТР в ответ наводит на нас свой пулемет. Водитель, ингуш Боря, выскочил и присел на корточки за свою «Ниву». Так и свои пришить могут!
Через пару дней едем вдоль дороги в Сунженском районе. Общая территория, не демаркированная, Ингушетии и Чечни. Вдали за распаханным полем – хребет. На нем войска генерала Бабичева. Я предлагаю внаглую подъехать к хребту и напроситься на беседу с генералом. Водитель тут же отказывается – расстреляют! Я предлагаю идти пешком. Витя Тарасов вскрикивает:
– У меня уже нервов не хватает с ними разговаривать!
– Тогда я сам пойду, переговорю.
Выхожу из машины, делаю двадцать шагов по липкой, чуть припорошенной снегом пахоте.
– Стой, стрелять буду!
Грязный солдат из окопа, отрытого в поле, направляет на меня автомат.
– Это я, советский офицер Александр Сладков! Иду к генералу Бабичеву!
– Стой, стрелять буду!
Меняю тактику. Не требую, а прошу:
– Старик, мы из телевидения! Нам очень к Бабичеву надо! Позови командира, пожалуйста!
– Я сам командир. Еще двинешься вперед, буду стрелять!
– Б…, да пошли вы все на!
Злой возвращаюсь в машину. Все молчат!
Армия, альма-матер, в один момент превратилась в злую мачеху! А вокруг правозащитники, депутатики от непонятных фракций, общественники! Полно! Раздают интервью направо-налево!
– Посмотрите, что солдатня делает!
– Вот у нас данные: тут военные ограбили, тут убили…
– Генералы развязывают очередную бойню!
Еще неделя такой работы, и еду домой. Все. Отпускают меня. На Новый год. А потом и начнется история, которую в России всякий рассказывает по-своему. Всякий, но не тот, который там был.
– Не садись на мою кровать! Леша!
Хромая Молния просто взбешен! Леша Дубнов, коллега, – вылитый Том Сойер. Постаревший. Бровки вечно подняты вверх. Чуть рябое лицо, часто моргающие глаза.
– Вадик, да у тебя простыня и так грязная!
– Да, грязная! Но я хочу в своей грязи помереть! Иди отсюда!
– Вадь…
– Ле-ша! Последний раз тебя предупреждаю!
Да… Постельное белье Молнии действительно больше напоминает тряпки бомжа. Вадик загваздал его за один день. Он валяется на кровати, не раздеваясь. Непрерывно ворчит, что все равно скоро убьют. Третий день мы в Моздоке. Плаваем в водке. Снятый материал уже переправлен в Москву. Мы перелетели на вертолете в тыл, быстро справили свои дела на базе ФАПСИ. И… мухой в город! Надо найти гостиницу и чуть-чуть отдохнуть. Нашли. Что-то типа общаги для сезонных рабочих. Нынче сказали бы «для гастарбайтеров». Туалет на всех один. Первый этаж. Комната: три кровати и шкаф. Соседи – братская группа «Вестей». Репортер Леша Дубнов и оператор Слава Сысоев. Они «окучивают» Моздок. Эвакуация раненых, беженцы, все такое… Прифронтовые дела. Вадик тут же окрестил их «тыловыми крысами». И, не стесняясь, так их и называет. Мы форсим! «Вы отсюда, а мы-то оттуда!» Но в душе я тайно завидую им, тыловикам. Где-то внутри… Ни тебе взрывов, ни тебе штабелей погибших… Нет страха быть убитым или покалеченным. Правда, в Моздоке есть свои «прелести». Здесь тоже непросто работать. Одни солдатские матери чего стоили. Их вопросы, тихие слезы… Тенями они бродят по городу, толпятся в Доме культуры и на КПП военной базы. Ищут своих сыновей. Среди раненых. В списках погибших, пропавших без вести. Я разговаривал с одной такой матерью. Три дня назад, в аэропорту «Северном». Как же она добралась до Чечни? Сына искала. То, что от него осталось… Мина попала в БМП, весь экипаж сгорел. Ее мальчик был в том экипаже. Она плакала, глядя куда-то в сторону. У нее было красное лицо, давление, наверное… Мне было стыдно, что я ничем не могу ей помочь.
В Моздоке мы выжимаем из своего организма все оставшиеся силы. Пьем, едим… Хрен его знает, вдруг больше возможности не представится. В первый же вечер наши «вестевые» братья заглядывают к нам в гости.
– Ну как там? Расскажите!
– Да че там… Присаживайтесь! Кукер! Налей-ка гостям!
И тут Лешу Дубнова угораздило опять приземлиться своей кормой на Вадикину кроватку.
– Все, все! Вадя, все!
– Убью!!!
Завтра мы летим в Москву, в отпуск. На целую неделю.
А я вспоминаю свой первый репортаж на ТВ. Яма. Дежурка. Звонок. На том конце исполнительный продюсер «Вестей» по прозвищу Мармитóн (фамилия у него Марми́тко, хороший дядька).
– И где у нас там стажер? Этот, эээ… Сладков!
– Я!
– Поезжай в Александровский сад. Праздник там детский, сними.
– Есть.
– Да не «есть!». Кассету потом, после съемок, сразу в Останкино!
– Понял!
Старая «Волга» недолго шуршит по раскаленному солнцем асфальту. И вот я уже глазею, как мальчики и девочки, взявшись за руки, под баян кружат в саду рядом с Вечным огнем. Вид у меня праздничный: зеленые, мешковатые «слаксы», обменянные на ваучер у азербайджанцев в переходе. Черная майка, лысый солдатский (в последнее время так стригутся бандиты) затылок. Оператор Саша Ломакин крутит свой «BETACAM». А еще через час я протягивал шеф-редактору выпуска серую прямоугольную кассету с хороводами у Кремля. Выходя, мельком я заметил, как визажист пудрит сидящую у зеркала эффектную даму. Ух ты!!! Сорокина! Та самая, из «Шестисот секунд»! И следом за мной в коридор просочилась пара фраз:
– Кто это?
– Стажер.
– А чего он привез?
– Детский праздник!
– Что-что?! Детский?! Да он рэкетир какой-то, по-моему!
Настроение было испорчено. Рэкетир… Я офицер! Ничего себе те́мки мне подбрасывают! Наверное, так и буду всякую дребедень снимать… Журналист без специализации, так сказать… Обыватель-то не задумывается: репортеры – они и есть репортеры. А ведь у каждого – свой фронт работы. Есть пу́ловские ребята. Они трудятся в президентском пу́ле. Куда Ельцин, туда и они. Есть правительственные корреспонденты, «белодомовские». Вон, Серега Милянчиков, в простонародье Миля´н. Его, знаете, как дразнят? Длинное такое прозвище, сложное: «Я и Черномырдин». К примеру, его спрашивают:
– Серега! Ты куда нынче ездил?
Милян делает серьезное лицо и начинает отвечать не иначе как: «Ну вот, я и Черномырдин…»
Есть люди искусства. Их поле – театры, кинематограф, выставки всякие.
Есть спортсмены: хоккей, футбол и так далее. А я кто? Что мне выпадет? Я всем всегда говорил и про себя молил тоже: «Никакой армии! Надоело!» Каленым железом выжгла в мозгу клеймо отвращения ежевоскресно принудительно просматриваемая программа «Служу Советскому Союзу»! Чтоб и я вот такой же бред нес с экрана, над которым в войсках смеются?! Увольте!
Вот только Тот, что наверху, над всеми нами, грозил мне пальчиком и, улыбаясь, произносил: «Нееет, товарищ, шалишь!»
И вот чеченская война для меня началась. Разве мог я предположить тогда, что продлится она два года и весь этот период будет моим. Тяжелым морально и физически, но легким профессионально, ибо на фронте не надо искать приключений. Они сами находят тебя. Не надо искать героев, их и так хоть отбавляй. Главное, держи камеру наготове и думай о работе.
Итак, если вам в начале первой чеченской кампании приходилось бывать в грозненском аэропорту «Северный», то, проникнув сквозь разбитый терминал, слева по курсу вы бы могли видеть одноэтажное здание ядовито-желтого цвета. Если подойти ближе, то рядом можно заметить большую армейскую палатку, окруженную маскировочной сетью. Я имел удовольствие прожить в этой палатке ровно четыре месяца. Город Грозный освободили шестого февраля, большая битва закончилась, но война шагала дальше, в сторону гор. Восьмой армейский корпус генерала Рохлина, который мы снимали во время штурма, убыл домой. Мы переместились на «Северный» и устроились в хозяйстве 135-й мотострелковой бригады. Один ее батальон стоял в городе, возле цирка, остальные были здесь, на подхвате.
В палатку нас привели вечером. Незнакомый офицер откинул полог, запустил внутрь и сухо представил:
– Вот. Телевизионщики. Будут жить у вас.
И сразу ушел.
Внутри веяло теплом и уютом. По краям стояли двухъярусные кровати. Печка щелкала пылающими поленьями, ее черная труба зигзагом прочеркивала пространство и, протыкая полог, исчезала вверху. Посередине в полутьме стоял сервированный большой длинный стол. Сало, наваленное кусками, вскрытые банки армейской тушенки, свежий зеленый лук пучками, стеклянные банки с болгарским перцем и помидорами, пачки галет из сухпайка и нарезанный ломтями серый солдатский хлеб. Из посуды я увидел лишь алюминиевые тарелки. Из приборов – ложки и персональные кинжалы. А еще, конечно, стаканы и водка. Много водки. В зеленых бутылках с косо наклеенными этикетками.
За столом сидели натуральные пираты. Один в бандане, сделанной из зеленой медицинской косынки, другой в папахе. Остальные – лысые, косматые, бритые и бородатые. Был еще один, с перевязанной бинтом головой и в натянутом сверху черном берете. Это были люди, прошедшие Грозный. Таких, как они, война лишала уважения к протоколу. В окопах некогда расшаркиваться друг перед другом. Да и незачем. Там говорят в лицо все, что думают, не стесняясь. Когда в тебя стреляют, дипломатичность – далеко не самое важное качество.
Когда мы вошли, все замерли. Даже разливающий вывесил горлышко над стаканом, но не стал наливать.
– Здравствуйте.
Все молчали. Только один, кадыкастый и длинноносый, громко плюнул и отвернулся.
– Ненавижу журналистов.
Парень в штатском цветастом свитере, покрытом лямками камуфляжа, с бандитским чубчиком и подобной ему физиономией поднял руку:
– Подождите, товарищи офицеры.
Все молчали, видимо, признавая в нем старшего. Он кивнул нам, как перед дракой:
– Кто такие?
– Люди. Нас сюда привели, мы не просились. Можем уйти, если помешали.
Я блефовал. Идти нам было абсолютно некуда. И ночевать негде. Мы только прилетели из короткого отпуска и еще нигде не пристроились. Но я не собирался объяснять, что мы местные, а не залетные. Что мы в Чечне с осени прошлого года и уже успели хлебнуть и войны, и общения вот с такими вояками. Я злился. На ситуацию, на военных, на самого себя. Вот ведь, не терпелось мне быстрей уехать из тылового Моздока. Нас троих, меня, оператора Андреева и видеоинженера Кукушкина, ребята из пресс-центра посадили в длинную колонну «КрАЗов»-наливников, идущих на «Северный» аж из Новочеркасска. Пока мы ехали, солнце зашло. Ближе к Грозному фары выключили и шли, так сказать, наощупь, опасаясь обстрела. Шли-шли и заблудились. В конце концов въехали на какое-то поле и, окончательно потеряв в темноте ориентацию, встали. Сидящий со мной в кабине Кук толкнул меня локтем:
– Пойду брызну.
Только он грохнул дверью, в нас полетел сноп огня. Пули щелкали по кабине, по бензиновым бочкам, свистя, проходили выше. Я не сообразил выпрыгнуть, а повалился на дно кабины, извиваясь между педалями и рычагами, чудом поместившись в этом узком пространстве. Сердце выдавало азбуку Морзе. Но стрельба быстро стихла. Послышались хриплые крики:
– Эй!!!
– Кто!!!
– Свои!!!
– А пароль?!
– Какой пароль, вы нас чуть не убили!!!
У американцев это называется «дружественный огонь», когда свои по своим.
У них там процентов двадцать потерь от этого дела. Да и у нас немало. Вон, месяц назад под Толстым Юртом воевали два полка МВД. Стравили. Эти полки рядом стояли. Зашел между ними боевик-гранатометчик. Ночью. Сделал выстрел в одну сторону, в другую. И началась перестрелка. И связь была, и знали сами, кто в кого палит, но нет, остановились только под утро. Мерзкое дело.
Вернувшийся Кук покашлял и сказал сам себе:
– Ну вот. Вышел пописать, заодно, как говорится, покакал.
И вот мы на «Северном», в офицерской палатке. Стоим, как на родительском собрании. Над нами сжалились. Круглолицый военный, в бандане и с бородой, хлопнул по плечу старшего:
– Да ладно, Волк, пускай садятся.
Остальные загалдели:
– Вась, пускай остаются!
– Вась, может, расскажут чего интересного!
Кадыкасто-носатый снова плюнул:
– Вечно они суются не в свое дело, эти телевизионщики.
Вася взял в руки бутылку водки, вынул из ножен большой кинжал, одним махом отбил горлышко и резюмировал:
– Ладно, садитесь.
И обратился к аудитории:
– Продолжаем!
Я подумал: хорошо, ребята, просто прекрасно. Мне бы только за столом плацдарм занять, а там я его расширю. Вы мне только слово дайте, потом уже не заберете. Уходить соберусь – плакать станете, будете умолять остаться. А я еще подумаю.
За столом тем временем суетились.
– Давай, клади в стакан.
– Наливай, наливай.
– Не забудь представиться!
Перевязанный, который в черном берете, встал. В его полном стакане что-то бултыхалось помимо водки. Далеко запрокинув голову, он выпил, поймал зубами и выложил на стол медаль. Принял строевую стойку и доложил:
– Товарищи офицеры! Представляюсь по случаю получения медали «За отвагу». Старший лейтенант Подвеска!
Все встали и тоже выпили.
– Давай, Андрюха.
– Смотри, Подвеска, чтоб не последняя!
Обмывание наград – протокол. В боевых частях он соблюдается неукоснительно. Правда, обычно бокал с наградой пускают по кругу, чтоб каждый сделал глоток. Если наград много, берут солдатскую каску. Последний, замыкающий круг награжденный допивает все оставшееся сам. Нередко его потом кладут отдохнуть. Применяется в таких случаях только водка, за неимением – спирт. Никаких вин, шампанских и ликеров. Поделившись своими знаниями на эту тему, я постепенно вступил в разговор.
Через час я уже валялся на самой лучшей койке, у печки. Ребята мои спали в углу. А что? Серия анекдотов, пять тостов за 135-ю бригаду, удачная попытка отбить кинжалом горлышко у бутылки – и пожалуйста, вечная прописка в палатке. Личный денщик Васи Волка, рядовой Чумаченко, заботливо принес мне табуретку и установил на ней большую алюминиевую кружку с водой. Чтоб ночью меня не мучила жажда. А вы говорите «не люблю журналистов».
Мы прижились. Места в платке хватало на всех, правила общежития были простыми, как в тюрьме: делай, что хочешь, только другим не мешай. Традиции? Да почти никаких. Ну разве что каждый из наших, откидывая полог и заходя в палатку, обязательно произносит реплику из постылой рекламы: «Ну вот я и в Хопре!» Еще?
Еще за столом после каждого тоста у нас прибавляют: «Кто не выпил, тот Киркоров».
Естественно, при этом пьют все.
Собственно, постояльцев в этой брезентовой гостинице не так много. Кроме нас троих уже знакомый нам Вася Волков – командир роты, Миша Исартия – взводный, еще лейтенант Супрун и замполит капитан Бобро, тот самый, с бородой, который за нас заступился. Есть еще один ротный, капитан Педиков. Я как-то набрался храбрости и спросил:
– Серега, фамилия такая неординарная…
– Я не буду менять. Принципиально. У нас вся деревня фамилию эту носит. И называется она Педиково. Никогда не поменяю!
Ну и, естественно, в палатке еще живет рядовой Чумаченко, без которого вся внутренняя служба, ясный пень, была бы завалена. Бивуак солдат рядом, в том самом ярко-желтом здании – бывшей пилотской столовой.
Каждое утро наш маленький контингент расползается в разные стороны. Волков нарезает задачи:
– Так, Супрун, берешь БТР, одно отделение – и в Цирк.
– Ха-ха-ха! Давно пора.
– Кто такой умный?! И веселый?! Так… Там у комбата надо забрать имущество, отвезти в Прохладный, сдать на бригадные склады.
– Есть.
– Так. Исартия.
– Я!
– Миша, тоже БТР, тоже отделение. Смотрите, чтоб боекомплект был! Возьмешь трех полковников на взлетке, они сейчас прилетят из Моздока, и в Ханкалу.
– Есть!
– Я и капитаны Бобро и Педиков остаемся на месте.
Мы уже настолько стали своими, что рядом с палаткой стоит «наш» БТР. Очень удобно. Куда хочешь, туда и езжай: снимай, бери интервью. Обычно мы выезжаем в Грозный. А в нем – ни души. Снимаем, как милиция зачищает кварталы в поисках оставшихся боевиков, разговариваем с мирными жителями. У нас в машине обязательно лежат несколько банок тушенки, сгущенки, хлеб или галеты. Потому что в ответ на наш вопрос «как живете?» нам говорят:
– Ребята, есть что-нибудь пожевать?
Однажды мы проезжали по проспекту Фронтовиков и увидели две сгорбленные фигурки. Два маленьких старичка приветственно вскинули навстречу нам свои кулаки. Остановились. Они заговорили первыми:
– Спасибо вам, ребята!
Я подумал, они иронизируют.
– Дедушка, за что спасибо, вон какой город развалили.
– Да правильно сделали!
– Почему?
– Да проучили их! Дали им мандюлей! Они еще сто лет помнить будут!
В один день на нашем транспорте пожелал прокатиться сам Волков.
– Надо боеприпасы закинуть в одно хозяйство.
– А мы едем?
– Хотите – да. У нас взвод стоит на отшибе, на линии соприкосновения с боевиками.
Поехали, а вернуться никак не могли. Блокировали нас чеченцы. Взвод держал оборону в одном симпатичном домике, в частном секторе. Только мы успели загнать наш БТР в ворота, началось: стрельба. Глянули, а вокруг этой штаб-квартиры бородатые бегают. Ни пройти, ни проехать. Оказались мы в заточении. Волков, деятельная натура, тут же вызвал сержанта.
– Джамбулатов! Здорóво. Ты тут старший? Так. Ну давай, показывай хозяйство.
– Есть.
Невысокий смуглый сержант, взяв автомат «за спину», повел нас на экскурсию.
– Дом большой. Мы как забежали сюда во время штурма, так и сидим. Внутрь не заходим. Досмотрели и все.
– Интересного что?
– Дрова, блины, Мадонна и мотоцикл.
– Что?!
Действительно, начинать надо было именно с дров. Вокруг дома высился высоченный кирпичный забор, прямо стена. Двор большой, в дальнем углу были сложены стройматериалы: плитка, дерево, железные уголки. Солдаты, согреваясь, сутками жгли костер. Они брали из огромной, обернутой целлофаном пачки две-три доски, упирали их в стену, подожгли торцы, и, по мере прогорания, толкали в огонь. Дорогой финский кирпич покрывался сажей, но бойцов это не смущало. Фокус-покус заключался в том, что доски были красного дерева. Солдаты и блины жарили на этом костре. В сарае обнаружился огромный продсклад, там разжились мукой. Мешали ее с водой и пекли блины на большой сковородке, натирая ее перед этим курдючным салом.
Эта крепость, вероятно, была жилищем одного из «воздушников», мошенников, которые, перегоняя в России из банка в банк огромные фиктивные, «воздушные», суммы, в конце концов их обналичивали. И уезжали домой. А из Грозного выдачи нет. Волков ткнул Джамбулатова в бок.
– А мотоцикл?
– Он вот, в гараже.
Действительно, там стоял настоящий кроссовый «Кавасаки». Он был укреплен на специальных роликах.
– А это что еще?
– Ролики, товарищ капитан.
– Зачем?
– Ну, мы катаемся на нем иногда. Только на роликах, чтоб он не уехал, а на одном месте тарабанил.
– Так, а Мадонна?
– Прошу к столу.
Мы уселись возле костра, перед нами дежурный боец выложил на тарелку стопку блинов. Я думал, нам сейчас покажут глянцевые плакаты модной певицы. Ну а что еще? Но Джамбулатов вытащил цветную коробку. Распечатал и раздал всем по ажурной фарфоровой чашечке и по блюдцу.
– Это что такое?
– Сервиз «Мадонна».
Блины оказались вкусными. Поели, попили чай. Сержант собрал посуду и, сделав пару шагов, швырнул ее за угол. Волков вскочил.
– Ты что делаешь?!
– А там у нас «помывочный цех».
– Так разбилось все!
– Ну да. У нас еще есть. Там, в погребе, таких пачек штук триста. Хватит.
Мародерка? Трудно сказать. Какую мораль солдат может соблюдать, если ему нечего есть и пить? Вот и появляются в развалинах, на грязных, перевернутых ящиках, приспособленных под столы, домашние соленья, хрустальные бокалы и серебряные приборы. Ими едят тушенку и состряпанный на костре наскоро суп «из плюрализма», из подвернувшихся продуктов. Но есть же еще колонны грузовиков, везущих из Грозного чужие ковры, дорогую мебель, телевизоры, холодильники, ванны, смесители. Это что? Вынужденная необходимость? А большой трал, выехавший из Грозного с закрепленным сверху «Mercedes-Benz W140», прозванным в народе «шестисотый»? Когда милиционеры остановили его на блокпосту, выскочили «рексы» с автоматами на изготовку:
– Не трогать! Все берут, а мы не успели! Комбригу везем!
Но это сейчас, когда боевиков навернули. А два месяца, полгода назад? Когда здесь целые поезда останавливали и грабили пассажиров, как в фильме «Свой среди чужих». А подземные хранилища, которые на днях обнаружили в Грозном? Огромные котлованы, закрытые досками и присыпанные землей? А в них – сотни автомобилей с московскими номерами, питерскими, ростовскими, ставропольскими. Как быть с Дудаевым, президентом Ичкерии, который перед народом на площадях смеялся:
– Наши ребята из России еще один «Мерседес» угнали!
Впрочем, воюющим войскам мародеркой некогда заниматься. Они умирают.
И убивают других. Там другие ценности. А вот кто идет следом, ищут, чем поживиться.
А солдат… Солдат – дите неразумное. Тут Волков остановил проезжающую «коробочку». На броне, на горностаевой шубе, развалился десант. Белый мех с черными кисточками, как у царей.
– Эй пехота! На чем сидите?
– На БМП!
– Да вот та шкурка, у вас под задницами, она дороже целой машины будет!
Назад, на «Северный», мы выехали через пару дней, вечером. Заблудились. Стемнело. В БТРе зеленых ракетниц не оказалось, чтоб давать сигнал на блокпосты, мол, свои. Были только красные, для обозначения противника. В общем, ехали, как живая мишень. Слава богу, все обошлось.
Иногда к нам в палатку заглядывают ребята из Грозного, из батальона, который стоит возле цирка. Замкомбата Володя Палагин – небольшого роста, худой, короче, внешне ничего героического. А вот ротный, Костя Стулов, был похож на актера Олялина: широкие скулы, прямой нос, русые волосы, ярко-голубые глаза. Помните, фильм «Освобождение»? Так вот, Стулов – капитан Цветаев. Мы попивали водочку, рассказывали, кто где был месяц назад.
Под Новый год 135-ю Прохладненскую бригаду подняли по тревоге. Куда? Зачем? Никто не знал. В конце концов под ружьем оставили один батальон. Бойцов пригнали из Санкт-Петербурга. Раздали по ротам. Имена? Фамилии? Да кто ж успел записать! Марш-марш! Батальону выдали валенки – в непролазную грязь – и перебросили во Владикавказ. А дальше – колонна, Черменский круг и квартал, выходящий прямо на дворец Дудаева. Рядом воевали десантники из Пскова. Офицеров батальона собрали на передовом командном пункте и вместо карт выдали туристические путеводители.
– Извините, все, что есть.
Командир взвода, призванный неделю назад из запаса, по прозвищу Черный Плащ, громко шипел:
– А где же разведка? Где ФСК, ГРУ? Путеводители… Да на них даже отдельных зданий не видно!
Последним вышел Долговидов, комбат. Вздохнул.
– Нам надо вот этот дом взять, угловой, где кафе «Татабани». Капитан Стулов, Костя, бери свою роту.
– Есть.
Стулов засуетился. Первый взвод пошел вперед, но под сильным огнем залег за трансформаторной будкой. Толпой. Одной мины хватило на всех. Еще один взвод забежал в пустое соседнее здание. Гранатометчик боевиков пустил гранату, она срикошетила оперением от головы бегущего бойца, пробила стену и там, в одной комнате, похоронила всех скопом. А вот третий взвод успел добежать. Но в атаке бойцы заскочили в один подъезд, их командир Стулов – в другой.
Капитан Палагин, друг Стулова, бился в истерике:
– Связист! Вперед за Стуловым!!!
– Не могу.
– Мне нужна с ним связь!
– Нет.
– Да как нет! Там твой командир!!!
– Не могу, у меня ребенок, семья.
Связист побежал. Но и он перепутал подъезд, заскочил туда, где засели солдаты. Палагин прыгнул в БМП, выскочил на открытое место и выпустил боекомплект по верхним этажам здания. Лестничные пролеты стали рушиться вниз. А в это время в доме шел бой. Стулов стрелял вверх в своем подъезде, солдаты – в своем. Потом они стали думать, как выручать командира. Перебежать невозможно. Рядом, за углом, стоял еще один дом, тоже занятый боевиками. И они все поливали свинцом.
– Давай стену взорвем!
– А если он там, за стеной? Каюк?
– Давайте по-другому попробуем!
Бойцы за десять минут выскребли в стенке дыру штык-ножами. Стулов в нее и пролез. Дом взяли. Закрепились. Подтянули штаб батальона. Стали смотреть вокруг. Палагин схватил Стулова за рукав:
– Ты видишь?!
– Нет.
– Смотри, вот товарищ дает!
Вдоль углового дома, занятого боевиками, аккуратно пробирался десантник.
С автоматом на груди, в каске, обтянутой куском маскировочной сети. Циничная пехота делала ставки: дойдет – не дойдет. А десантник, прижимаясь к стене спиной, прошел до конца дома, нахально заглянул за угол. Один раз, другой. И таким же манером, не торопясь, вернулся обратно.
Комбат Долговидов за десантником не наблюдал. Ему надо было эвакуировать раненого. Госпиталь развернули недалеко, в подвале.
– Палагин, посмотри там, как его перенести.
Как стемнело, бойцы положили раненого на обгоревшую дверь и понесли. Вел их Палагин. Дорог не было, все пространство оказалось засыпано кирпичом и кусками бетона. Дошли до нужного места, чертыхаясь, спустили раненого по лестнице вниз. В маленьком закутке курил доктор.
– Раненого принесли.
– Хорошо. Положите там.
Все свободное пространство подвала было забито носилками. Развернулись, пошли обратно.
– Капитан!
Доктор поманил рукой.
– Выпьешь?
– Выпью.
Палагин принял в руки полный стакан спирта.
– А закусить есть?
– Есть. Апельсины.
Оглушенный, мало соображающий Палагин уставился на врача.
– Апельсины…
Тот протянул ему большую консервную банку. Крышка была взрезана и отогнута. Внутри катались желтые витамины.
– На. Кисленькие…
Группировка боевиков вышла из города и лавой отошла на юг, в сторону гор.
Теперь, чтобы снять войну, надо ехать на реку Аргун. За ней город с таким же названием.
Его обороняют боевики. Говорят, среди них есть иностранцы из далекого зарубежья, есть украинцы, бандеровцы. Река – настоящая линия фронта. С нашей стороны, слева, ближе к Петропавловке, – морская пехота. Отчаянные ребята. Офицеры, презирая снайперов, носят под грязными бушлатами ослепительно-белые морские кашне. Видно – за километр. Им плевать. А правее, со стороны гор, – десантники из Ульяновска. Наверное, понимаете, тоже не пай-мальчики.
На дворе первый день весны. Наш БТР мчит по дороге, сворачивает в поле и резко тормозит за огромной горой щебня. Вадик и Кук поперли наверх, снимать. Я остался. Пока телился, ко мне подскочил военный. В руках портативная рация с длинной тонкой антенной.
– Вашего убили одного!
Я, не дослушав, что было сил полез, побежал вверх. Забрался и быстро посчитал: раз, два. Живые. Рядом тяжело дышал человек с рацией.
– Ты что такое говоришь!!!
– Сейчас… Эээ… Листьев, Владислав. Застрелен сегодня в подъезде киллером.
– С ума сошел?! Это в Москве, а мои все здесь.
Наверху расположилась застава десантников: расчет автоматического станкового гранатомета «Пламя», связист и старший – капитан ВДВ. Он ввел меня в курс дела.
– Они все на берегу не торчат. Их возят автобусами. Как на работу. Воюют вахтовым методом. А мы стоим здесь, сдерживаем.
– Вооружение?
– У них артиллерия, минометы. Танк есть. Говорят, наш пленный за рычагами. Офицер. Никто не знает, кто он, откуда. Зовут вроде Василием. Извините, мне надо работать.
Десантник надевает наушники:
– Вызываю «Коробочку», вызываю «Коробочку»! А ну, выйди вперед, дай пару раз. По тем же целям!
На берег Аргуна выскакивает танк и делает два выстрела. Быстро задом сдает назад. Начинает кудахтать гранатомет. Его лента, выползающая из круглой коробки, проходит сквозь черный корпус и, бряцая пустыми звеньями, опускается на щебенку.
Мне в бинокль отлично виден мост. Дорога на город Аргун пустынна.
– А почему мост не взорвут?
– Не знаю. Общаемся с той стороной. Тут вообще спектакль был.
– Какой?
– У них же наши пленные сидят, в Аргуне. И есть там один майор. Вроде автомобилист из 135-й бригады. Так к нему жена через этот мост ходила.
– И как?
– Стала спрашивать, а боевики говорят: «А, это майор, который не падает?»
Оказывается, им со стержнем парень попался. Его бьют со всей силы в грудь, он падает и встает. Его снова бьют, он встает. Проломили грудную клетку кулаками, а он все равно встает.
– Отпустили?
– Да, сжалились, говорят: «Меняем его на двух наших». Она вернулась, а у нас живых нет. Опять с белой тряпочной пошла в Аргун. Так и так, не могу, нет в наличии.
Ей новое условие: давай три трупа. Вот она вернулась, ей на тачку погрузили троих убитых, и она поперла их через мост. Отдали парня.
Рассказ прервался. Я не понял в первую секунду, что произошло. Даже взрыва не слышал. Встать не успел. Как сидел, так и остался. Только уши как ватой заткнули. Десантники уже шуршали щебнем по склону вниз. И Вадик с Кукушкиным тоже. Офицер дергал меня за шиворот:
– Это Вася! Быстро вниз! Сейчас еще раз выстрелит!
Уже за горой, у БТРа, я икнул и откашлялся.
– Ну, Вася, ты даешь…
Если выйти из нашей палатки и сделать десять шагов вперед, то можно видеть, как кипит жизнь. Со стороны Ястребиной горы на взлетно-посадочную полосу один за другим заходят вертолетные пары. Сначала они кажутся маленькими стрекозами, потом разрастаются, и, уже выруливая на стоянку, старые, закопченные, они напоминают чудом летающие гравицапы. Но! Завораживают. Эти винты, взбивающие воздух, как миксер, этот свист турбин, дробь лопастей, меняющих тембр, отражаясь от разбитого здания терминала. Это теплое дуновение отработанным керосином.
Сейчас стояночная площадка напоминает встревоженный муравейник. Она занята дембелями. Если есть такое явление – коллективное солдатское счастье, – оно здесь. Нет печали. Бойцы смеются, обнимаются. Удивительно, они одеты в более-менее чистое обмундирование, некоторые с медалями, прицепленными прямо на отвороты бушлатов. Все без оружия, и это тоже делает для меня их вид непривычным.
Как только подруливает очередной транспортный вертолет, дембеля выстраиваются в колонну по одному для осмотра. Двое военных с хмурыми лицами, в черных перчатках сноровисто копаются в солдатских пожитках. Война – это соблазн прихватить что-то на память. Гранату, например, или пистолет. Но в конфискате оружия и боеприпасов я не замечаю. В большую кучу летят платки, полотенца, консервы, портативные радиоприемники, кожаные куртки, джинсы, даже упаковки женских колготок.
Дембелей шмон не смущает. Пройдя кордон, они, не оглядываясь, поднимаются по ребристой рампе и исчезают в чреве «коровы», так пехота между собой называет «Ми-26». За масштабы. Летчиков такое отношение обижает. Я даже был свидетелем, как один пилот, услышав, что его любимую машину именовали «коровой», добился, чтобы всех подозреваемых в обзывательстве исключили из полетного списка. Был скандал, но людей так и не взяли.
Дембеля улетают, площадка ненадолго пустеет, но ее быстро занимают толпы людей штатских. Они выходят из приземляющихся белых вертолетов «Ми-6», принадлежащих МЧС. Я уже знаю, штатские – это представители министерств, занимающихся восстановлением Грозного. В нашей палатке это комментируют так:
– Странно. Еще не все разрушили, а они уже восстанавливают.
Я вижу – гражданские сильно напуганы. Они вслушиваются в канонаду, гремящую километрах в пяти от аэродрома. С каждым новым выстрелом мужчины все сильнее вжимают голову в плечи. Так черепахи прячутся в панцирь в минуты опасности. Я не знаю, для чего они здесь. То ли чтобы оценить ущерб, то ли чтобы принять сделанную работу. Некоторые из таких гостей подписывают бумаги прямо на коленке и, не появляясь в городе, улетают в Моздок на вертолете, который только что их привез. Однажды через таких товарищей мы попали в историю. Нужно было перелететь в Моздок, чтобы перегнать снятый материал в столицу. Вот так же на площадку зарулил «Ми-6». На бетон спрыгнули человек двадцать натуральных чиновников. В черных костюмах, черных пальто и в черных кепках. С черными папками. Наверняка там, дома, они ощущают себя уверенно: персональные автомобили, секретарши, секьюрити, угождающие подчиненные.
А тут, услышав разрывы и близкие выстрелы, взрослые мужики стали скандалить:
– Товарищ пилот!!! Везите назад!
– Вы слышите, здесь же война, вы где нас выгрузили!
Командир экипажа долго и нудно объяснял командированным, что сейчас за ними приедет броня и они под охраной поедут туда, куда надо.
– А нам уже ничего не надо!
Штатские даже пытались повышать голос, командовать:
– Так, пилот! Срочно взлетаем в Моздок! Срочно!!!
– Это что такое!? Совсем с ума сошли! Делают, что хотят!
Товарищи явно теряли голову. Летчик, повернувшись в их сторону, смачно, громко и продолжительно выматерился. И дал команду на запуск. Вместе со штатскими на борт проникли и мы. Едва бетон полосы замелькал и стал отдаляться, я понял, какую ошибку мы совершили. Пилот превратил вертолет в истребитель. Он резко набирал высоту и нырял вниз, делая горку. Он раскачивал машину из стороны в сторону, как бы проверяя крепость консолей и лонжеронов. Вертолет закладывал такие виражи, что мы, пассажиры, тряслись в салоне, как шарики в погремушке. Я проклял все. И чиновников, и пилотов, и всю авиацию в целом. Вернувшись на «Северный», следующий день я не работал. Пил и матерился. Впрочем, жители палатки особого сочувствия не высказали. Наша история их развлекла. Но, когда я начинал ругать гражданских, все хором активно поддакивали.
Авиация… Тут вообще был случай. Воскресенье. Я выспался. В палатке никого не было. Военные разъехались, Вадик с Куком тоже куда-то ушли. При содействии Чумаченко я аккуратно поправил здоровье, взял у него сигарету и вышел на свежий воздух. Рядом, на площадке, скачивал топливо старенький армейский «Ми-6». Это был наливник, только не на колесах – аэровариант. К вертолету подъезжали аэродромные топливозаправщики и переливали из его чрева соляру в свои бочки.
Задумавшись, я подошел чуть ближе. Сразу появился борттехник.
– Товарищ, вы думаете, что вы делаете?!
– А что такое?
– Вы отдаете отчет?!
– В смысле?
– Вы курите! А рядом идет раскачка топлива! Малейшая искра, и мы все взлетим на воздух! Аэропорт взорвется! Все сгорит!
Я сконфуженно затоптал сигарету. Техник исчез. И тут я услышал знакомый смех, аккуратно поднялся по трапу и заглянул в салон. Почти все пространство занимал огромный желтый резервуар. В огромной горловине болтался узенький шланг. А рядом, собравшись в кружок, сидел экипаж, в том числе знакомый мне борттехник, ну, и Кук с Вадиком. Звенели стаканы, дымились зажатые в зубах сигареты. А на мерцающем синем пламени керогаза на сковородке шкворчала яичница. Авиация… Мать ее етить!
Батальон 135-й бригады все еще стоял возле цирка. Его роты, взводы квартировали в покинутых жителями высотных домах. От безделья солдаты начинали попивать и хулиганить. И офицеры тоже. Вот тут Черный Плащ и Палагин заключили пари. Один доказывал другому, что проплывет по руслу Сунжи против течения пятьсот метров. На лодке. Второй сомневался. На кон была поставлена стрижка. Проигравший выскабливает себя налысо. В принципе, задача-то не из сложных. В мирное время. А тут есть закавыка. Тот берег чужой, там боевики. Но спор есть спор, офицеры уже завелись. Палагин уложил в грязи гнездо из шикарных домашних ковров, подогнал бочку с водой, установил табуретку, принес белую простыню, ножницы, опасную бритву и даже зеркало. Черный Плащ спустил на воду резиновую лодку и приготовил весла. Не забыли про безопасность. Вдоль маршрута, пушками вперед, на берег выползли три БМП. Наладили связь. Спорщики взяли рации.
– «Фреза-два», «Фреза-два», я «Фреза-три». Начинаю заплыв!
– Я «Фреза-два», наблюдаю!
Черный Плащ заработал веслами. На соседнем берегу закопошились.
– «Фреза-два»! Прошел четверть маршрута!
– Наблюдаю!
Лодку непредвиденно сносило к вражескому берегу. В эфире появился комбат Долговидов. Даже сквозь трескотню помех было слышно, как он удивлен.
– Это «Фреза-один»! Что у вас там происходит?
– Эээ… Соревнования!
И тут началась война. В сторону Сунжи полетели пули, в сторону БМП – гранаты из гранатометов. Боевики решили, что федералы пошли в атаку, и стали обороняться. Река покрылась фонтанчиками от пуль. Черный Плащ молотил веслами, но лодка сдувалась. Он причалил к противоположному берегу и залег. БМП открыли ответный огонь. В воду сползла «мотолыга», вездеход. Машина пересекла русло, приняла на борт промокшего спорщика и быстро вернулась назад. В итоге: потерь не было, Черный Плащ стричься налысо отказался.
Батальон скучал без работы. Во дворах возле цирка солдаты грелись у больших трескучих костров, развалившись на шикарных домашних креслах и на диванах. Рядом алели цветы на могилах жителей, захороненных под окнами своих квартир. Вообще мертвых тел по городу встречалось много. Горожане выносили их из развалин и выкладывали поперек дорог, в надежде, что военные МЧС заберут, отвезут куда надо. Колодцы пугали обглоданными человеческими черепами. Стаи собак питались трупами. Но самое сильное впечатление производило городское Славянское кладбище. Там кипела работа. Везли убитых. Экскаватор отрывал ямы, в которых запросто можно было хоронить троллейбусы. Их заполняли привезенными трупами. Вступал в дело бульдозер. Он опускал свой безжалостный нож и заравнивал ужасные последствия городских боев. Следующая яма, следующая… А рядом два человека, словно заведенные, копали могилы. Я приблизился. Один, пожилой, совсем дедушка, сел на лавочку и, отвернувшись, задымил папиросой. Второй, еще не старый мужчина, смотрел на меня. У него были широко раскрытые глаза сумасшедшего человека. Но говорил он сдержанно, без эмоций.
– Своих кого-то нашли?
– Нет.
– А зачем копаете?
– Да людей хотим по-людски похоронить. Хоть кого-то из них.
– А имена?
– Потом выяснят.
Человек вытер рукавом пот. Попил воды из пластмассовой двухлитровой бутылки.
– Я в Афгане служил. Но такого не видел.
Мы переправили снятые кадры в Москву, назвав сюжет информацией о санитарном состоянии Грозного. И он вышел в эфир.
Нам необходимо периодически отлучаться в Моздок. Для нас там на аэродроме установили «тарелку», через нее мы перегоняем на «Вести» весь свой материал. Два часа работы, а потом… Ну, а потом начинается сказка… Краткий курс реабилитации. Три-четыре дня сладкой нирваны. И Моздок уже по сравнению с Грозным – настоящий Париж. И кафешки для нас что-то вроде ресторанов «Арбат» и «Арагви». А гостиница наша, «Нива», бывший дом колхозника при моздокском рынке, – самый настоящий отель «Мариотт».
– Саша – Саша – Саша!
– Вадик – Вадик – Вадик!
Перебивая друг друга, мы с Вадиком дразним морскую свинку. Ее клетка почему-то оказалась в нашем трехместном номере. Она стояла в углу на неработающем холодильнике. Настроение у нас прекрасное, одно только настораживает, хватит ли денег на отдых. Вот если бы мы поехали на три дня, скажем, в Лондон, Рим, Ниццу – проблем нет. Но здесь… Еще недавно в «Ниве» проживали крестьяне, привозившие лук, картошку, свеклу на местный базар. Но грянула война. И наступил золотой век маркитантов. Хозяева гостиницы стригли бабки. Цены на проживание взлетели до уровня европейских.
Если вы попросите постирать, дать позвонить, сгонять за водкой-закуской, с вас тоже возьмут деньги, и немалые. Селяне покинули эту обитель. Теперь эта гостиница набита бойцами пера. Журналисты везде. Живут во всех комнатах, кладовых, подсобках, по ночам коридоры застилаются «пенками» и спальниками. На них тоже спят наши коллеги.
Хозяйка гостиницы – русская беженка из Чечни. Ее муж отсутствует. Говорят, убит. А мы рассуждаем так: он просто не хочет светиться. Фамилия-то у него для нынешних времен не очень модная – Дудаев. И хозяйка тоже Дудаева. Я не думаю, что это прямая родня президента Ичкерии. Во всяком случае, на гостиничный бизнес хозяйки фамилия не влияет. Денег она жнет здесь немерено, окучивает нас, а мы платим от безысходности. Где еще размещаться, не квартиру же снимать на три дня.
Мы не выходим из номера. Так, в общий туалет и обратно. Покупать провиант на улице самостоятельно запрещено. Хозяйский мальчишка по щелчку пальца приносит водку, хлеб, колбасу. Идти недалеко. Рынок за углом. Водка там стоит два-три рубля за бутылку. Минута, и она у нас на столе. По двадцать-тридцать рублей за пузырь. Все остальное подпрыгивает в цене в такой же пропорции. Пару раз в день к нам заглядывает госпожа Дудаева с листочком в руке.
– С вас сто пятьдесят рублей!
– Ого! Это мы что, слона купили?
– Три бутылки водки, пять порций пельменей, два батона хлеба, два лимонада… Да еще в душ ходили. Я знаю, вы в нем стирались.
– Стирались? Вот возьмите. Сто пятьдесят.
Едва хозяйка ушла, Вадик картинно протянул в сторону двери руку и гомерически захохотал.
– Вадь, что ты ржешь?! Нас элементарно грабят! Деньги заканчиваются!
Оператор картинно закинул в рот сигарету, прикурил и откинулся на подушку.
– А я ее обманул.
– Ага, ее обманешь, все записывает.
– А я еще в душе покакал, когда мылся!
– Вот, блин, народный мститель. Хрен я теперь пойду мыться!
Через три дня мы уже собирались назад. Посещение мира обходилось в копеечку.
Работы было полно, и мы возвращались в палатку лишь вечером. Нас ждали. Все вместе садились ужинать, заодно судачили.
– Слушайте, а что там роют вокруг нас, в поле?
– Так это бригаду новую формируют. Она здесь навечно останется, когда войска уберут. Лучших людей присылают! Самые сливки! Ну тех, кого не успели выгнать. Или не смогли. А тут вот она, оказия!
В нашей хижине было всегда тепло. Не жарко, не холодно, а тепло, это важно.
Вообще-то, в армии в каждой палатке на полевом выходе назначается надежный солдат-истопник. Казалось бы, дело простое: подкидывай дрова и не тужи. Нет. Перетопишь – искры из трубы, снаружи, попадут на полог, палатка сгорит. Причем за двадцать секунд, вместе с жителями. А еще, представьте, спите вы ночью, а истопник набил буржуйку дровами, надеясь покемарить, пока прогорит. Вам жарко, вы распахиваете спальный мешок, лежите открытый, потеете. Боец спит, печка тухнет, пространство моментально вымораживается – все, у вас воспаление легких. Поэтому! В ВДВ есть традиция: истопник, как бы ни было на улице холодно, должен сидеть перед печкой в трусах. Чтоб его первого пронимало, если уснет. Правда, русского солдата в трудное положение поставить нельзя. Он сам кого хочешь обведет вокруг пальца. Мне один офицер рассказывал. Проснулся я, говорит, ночью в палатке от холода. Смотрю, истопник на месте, в шапке, в бушлате, но печка горит. Ну, думаю, наверное, сейчас потеплеет, только подкинул. Опять проснулся, огонь горит, а в палатке вообще дубак! Вскочил – боец спит! А в печке за дверкой здоровенная свеча стоит – светит, будто дрова горят. Наш Чумаченко по поводу топки оказался настоящим мастером. Все было в ажуре.
Через несколько дней рядом с нашим хозяйством вырос огромный палаточный лагерь. Из него стали постреливать. Из автоматов. В нашу сторону в том числе. На эту тему за ужином язвили все чаще.
– Это двести пятая бригада…
– Ага, двести пьяная!
– Говорят, у них в день трупов пять-шесть. Небоевые потери. Сами в себя стреляют.
– Самоликвидаторы.
– А еще говорят, оружие у всех отобрали. Так потери снизились. До двух-трех человек в день.
Случился, однако, и в нашей хижине праздник. Тут мы однажды возвратились вечером, помочь разгрузиться вышел старина Чумаченко.
– Слыхали новость?
– Что такое?
– Капитан Бобро ящик водки нашел!
– Ящик? Подумаешь, эка невидаль.
Мы проникли в палатку. И замерли, открыв рты. В центре нашей яранги высился огромный куб из новенькой светлой фанеры. Два метра на два. И еще на два. Я заглянул внутрь. Куб был полон аккуратно уложенными бутылками водки. Бобро курил, Волков чесал затылок:
– Это ж диверсия… За сколько мы это все выпьем? За год? Она не отравлена?
Бобро отрицательно покачал головой:
– Я пробовал. Нет.
– Там еще есть?
– Я все обыскал. Ферма какая-то. Пустая. А у меня что-то скребет внутри и все! Смотрю – куча дерьма коровьего. А у земли кусочек клеенки торчит. Маленький. Я потянул, а там вот это…
Ящика хватило на три дня. На дереве висел баран, бойцы стягивали с него шкуру. Огромный казан над костром, мангал с углями. Жирный шулюм, ароматные шашлыки. У палатки выстроилась очередь из гостей. Эмиссарами 135-й бригады были решены все острые и не очень вопросы. И личные, и служебные. В конце концов, веселье дошло до того, что я согласился опробовать выданный мне на работе бронежилет. Новый «Скорпион», в таких только Альфа ходила. Его повесили на спинку стула и выставили на фоне 205-й бригады. «Макаров» не брал, «стечкин» тоже. Тогда Волков спросил:
– А можно я постреляю из своего любимого пистолета?
– Конечно!!!
Вася достал пулемет Калашникова и с первой очереди вывалил в грудной пластине дыру размером в кулак. Пули ушли в сторону соседнего лагеря.
– Что у вас тут происходит?!
– Сдурели?!
На нас светили фонариком два полковника. В странной форме одежды. Только бушлаты, без брюк. В темноте белели ноги, торчащие из синих армейских трусов. На груди каждого висел автомат. Видно, что выскочили по тревоге.
– Капитан, я тебя сейчас закопаю!
– Товарищ полковник…
– Да ты мне баню запорол, понял?!
И эту проблему решили. Через час полковники, качаясь и хохоча, лупили из двух стволов по этому же бронежилету.
Утром я увидел Чумаченко с лопатой.
– Вова, ты что делаешь?
– Окапываю палатку. Нужно бруствер сделать.
– Зачем?
– Да эти самоликвидаторы, наверное, сегодня по нам стрелять будут. За вчерашнее.
Бобро сказал, надо готовиться. Вендетта!
Мы все чаще бываем на Ханкале. Она обрастает войсками. Там штаб. Формируется группировка. Работы – море. Единственная печаль – это КПП. Вечно дежурный лейтенант, мордатый десантник, пускает нас каждый раз чуть ли не с боем.
– Не положено.
– Вот, пропуска у нас.
– Ваши ожидающие должны встретить, сопроводить.
– Кто встретит, генерал? Ему сюда бежать?
С генералом я перебарщивал. Я даже не знал, кто на базе самый главный.
Мы приезжали на Ханкалу для свободного поиска. Туда-сюда заедем, познакомимся. На аэродром заскочим. Здесь когда-то действовала самая лучшая взлетно-посадочная полоса на Северном Кавказе. Учебный полк стоял, курсанты летали. Теперь все поле заставлено разбитыми с воздуха самолетами «Як-52». Это наши штурмовики постарались, вывели из строя дудаевскую авиацию. Вывели, но не до конца. В кабинах остались рабочие катапульты. Уже двух любознательных пехотинцев здесь потеряли. Как? Очень просто. Садится любознательный человек в летное кресло и начинает дергать все лямочки, рычажки. Раз!!! Его подкидывает высоко в воздух. А обратно – без парашюта. Встреча с землей, все, труп.
Рядом расположилась самоходно-гаубичная батарея из Питера. Как-то подъехали к ним на ночь глядя. Вызвали командира:
– Можешь разок пальнуть?
– Нет, ребята, извините, но у нас перемирие.
– Один раз!
Еле уломали. Бабахнули они наугад, сняли мы вспышку во тьме и поехали. А батарея как давай долбить! Залпами! Мы вернулись опять к командиру. Он азартно потирал ладони.
– Что такое? Перемирие же!
– Не мешайте, ребята. Попали мы. Прямо в логово. Теперь разведка цели дает одну за одной. Давай, огонь!!!
На Ханкале я познакомился с удивительным человеком, с Серегой, начальником разведки двадцать первой десантно-штурмовой бригады, из Ставрополя. Кстати, до его штаба тоже порой непросто было добраться. В Чечне существовала такая система паролей. Каждый день караулам и командирам дается число. Скажем, «пять». И вот вас на подходах проверяют на вшивость. Выкрикивают одну цифру, а вы должны крикнуть свою, но чтоб в сумме у вас с часовым получилось именно «пять». Если ошибка – пуля в лоб. Так вот, у десантников дежурный солдатик сидел с мегафоном в руке. Завидев нас еще вдалеке, он кричал:
– Стой! Два!
А мы не могли в ответ до него докричаться – далеко. Вот стоим, обычно, переминаемся с ноги на ногу, кричим, пока он нас не услышит.
А Серега… Он не был военным в моем понимании. Очень-очень спокойный.
Вдумчивый, интеллектуальный. Бывало, приедем к нему в хозяйство и беседуем, беседуем ночь напролет. О книгах, о морали, о жизни. Потом десантников перекинули, и мы уже трудились в горах… Словом, прилетаю я однажды с побывки в Чечню. Уже не на «Северный», а прямо на Ханкалу. Выхожу из «Ми-26», а на улице солнышко, травка такая ласковая, весенняя. А на травке десантники с вещами, ждут отлета. Среди них лейтенант мордатый, друг мой ситный с КПП, сидит на деревянном ящике. Я не поленился и подошел.
– Ну что, улетаешь?
– Да, все, домой.
– Слава богу, дождался я, пока тебя уберут!
Мордатый равнодушно пожал плечами.
– Слушай, а дружок мой где, Серега, ваш начальник разведки?
Лейтенант угрюмо похлопал по ящику:
– Вот он, здесь.
– Не понял.
– Цинк это. Гроб. Застрелили Серегу неделю назад. Везу домой.
Эх… Пошел, оказывается, мой товарищ ночью проверять посты. А напротив КПП сад стоял роскошный, яблоневый, вишневый. Весь в цвету. Вот из этого сада Серегу и застрелили. Всего одна пуля. Все. Этот сад приказали вытоптать. Кстати, 135-й бригаде. Выехал Костя Стулов со своей ротой на БМП и сровнял все с землей. Теперь КПП аж с дороги видно, стрелять можно прямо из города, если из снайперки.
Батальон Долговидова тоже стоял на Ханкале. Рядом с вертолетной площадкой.
И вот сидели они спустя пару недель в теньке с летчиками и медсестрами. Пили чай. Вдруг одна говорит:
– Эх, вот бы сейчас вишни попробовать.
Долговидов сразу вызвал разведчиков.
– Ребята, возьмите вон ведро, наберите вишни.
– Ой, у меня и взамен-то ничего нет.
– А вы вальс танцевать умеете? Станцуете со мной?
– Станцую, если музыка будет.
Долговидов подмигнул вертолетчикам:
– Запустите машину!
И вот на бетонной площадке, в мае девяносто пятого, танцевали вальс два человека. Она в туфельках и белом халате, он – в тяжелых сапогах и выцветшем камуфляже. А вместо музыки им шелестел вертолетный двигатель. Почти в такт, во всяком случае, им так казалось.
Иногда мы уезжаем в Моздок на бронепоезде. Так называют состав из двух деревянных теплушек, двух плацкартных вагонов и трех открытых платформ, на которых растяжками закреплены БМП с развернутыми в разные стороны пушками. А еще стоит зенитная установка для стрельбы по наземным целям. Все это волочет «подкидыш», то есть паровоз. Подкинешь в топку угля – он поедет.
Как-то мы сняли в Моздоке люкс в единственной городской гостинице. Помылись, сгоняли на рынок, купили солений разных корейских, сала, хлеба горячего. Только собрались поужинать, как Вадик Андреев поднял вверх палец:
– О! Забыл! У меня ж граната! Во, омоновцы подарили!
Я не успел сказать «мама», как он вытянул ее из своей рыбацкой жилетки и вдруг испуганно кинул на пустой стол. Ребристая лимонка прокрутилась, как юла, и остановилась. Мы замерли.
– Бляха! Я кольцо оторвал!
Все метнулись. Я даже не понял, как оказался за холодильником. Тишина.
Взрыватель не щелкнул. Пять секунд, двадцать, сорок… Кук лежал на полу в коридоре.
– Что там?
– Посмотри.
– Сам посмотри!
– Вадик! А ну давай!
Вадик, припадая на больную ногу больше обычного, зашагал к столу. Взял двумя пальцами гранату, как заразную, одной рукой открыл дверь на балкон и вышел.
Я подождал минуту, выглянул. Вадик курил.
– Где граната?
– Выкинул.
– Куда?!
– Вон в клумбу.
Господи, что нам от солдат требовать, если у нас пятидесятилетние мужики черт-те что вытворяют.
Ужинали молча. Потом я заказал по телефону переговоры с «Вестями». Там обрадовались.
– О, Сладков! А мы тебя ищем! Надо один сюжетец сделать.
– Готов.
– Там на восстановление железной дороги у вас в республике миллиарды выделены. Тебе надо показать, как их реализуют.
Опять про деньги. Тут на побывке, в Москве, меня на съемку отправили.
– Езжай в Правительство, в Белый дом. Твоя тема, там деньги на восстановление Чечни распределяют. Между министерствами.
Поехал я и ошалел. От сумм, от бодрых докладов. Я и не думал, что такие деньги на восстановление выделяют. Это… Другая сторона войны.
– Не буду я про железную дорогу делать.
– Это почему?
– Какие миллиарды, кому? Да я сейчас приехал по ней в Северную Осетию. Она цела, и по ней поезда ходят.
И тут дверь номера распахнулась. Вошел абсолютно пьяный полковник.
В форме, с погонами. Сел напротив и еле выдавил из себя:
– Не хотите… Отдохнуть… После боев… У нас баня…
– Товарищ полковник…
Он испугался. Потекли слезы.
– Откуда вы знаете мое звание?!
– Да бога ради, идите! Без вас есть кому настроение испортить! То граната, то бюджет!
Палатку нашу через день разобрали. Хозяйство Волкова отпустили домой.
А нас перевели на Ханкалу. И началась у нас совсем другая жизнь.
Ханкала – это город. Вместо центральной площади – место для приземления вертолетов. Вместо домов – вагончики и палатки. Вместо дорог – разбитые колеи, в жару пыльные, в дожди непролазные. Вместо заборов в нашем городе – маскировочные сети, натянутые высоко, метра в три-четыре. За их пластмассовой запыленной листвой не разберешь, кто живет. А будешь стоять, подглядывать – вмиг скрутят и отволокут в контрразведку. Сети делят всю территорию на «хозяйства». Тут разведчики, там десантники, а еще связисты, летчики, саперы, артиллеристы, спецназ и так далее. «Хозяйства» – это представительства или штабы. Основные силы разбросаны по всей Чечне.
Главное административное здание – ЦБУ. Центр боевого управления Временной группировки. Это крепкое двухэтажное здание, которое охраняют десантники. На входе будка, обложенная мешками с песком. В ней часовой. За будкой машина десанта, БМП, в глубоком окопе. Внутри здания – кабинеты командующих, пресс-центр, покои ГРУ, комната группы розыска пленных и еще всяких служб. Напротив ЦБУ, через дорожку, небольшая могила с табличкой «Здесь похоронен неизвестный мужчина без ноги». Ее не стали заравнивать, и это по-человечески. За могилкой стоит огромная зеленая бочка, в которой располагается военная контрразведка. Та самая, которая интересуется любопытными. Дальше – пыльная вертолетная площадка. Левее – лагерь Внутренних войск. Там свой командующий, свои штабы и службы. Въезд на территорию Ханкалы – через КПП. Его особенность в том, что роль ворот выполняет танк «Т-72». Надо кого-то запустить – огромная черепаха отъезжает, потом выползает на место.
Если встать лицом к ЦБУ, то с правой стороны виден маленький жилой городок. В ряд стоят зеленые «бабочки». Это военные машины, прицепы которых растягиваются, как гармошки. Внутри и служебные помещения, и жилые. В другом ряду – брезентовые палатки. В первой – комендантская рота, а вторая наша, репортерская. Зайдем? Внутри неровный дощатый пол, настеленный прямо на землю. Посередине столб с прикрепленной к нему лампочкой. Печка-буржуйка и двенадцать одноярусных панцирных коек, застеленных синими солдатскими одеялами. Самая левая койка, у входа, закреплена за «смотрящим» от Управления информации Минобороны России. Хозяева этой койки часто меняются, они приезжают в Чечню в командировку. На трех других койках постоянно спим мы: я, Вадик и Кук. Остальные лежбища занимают приезжающие-уезжающие репортеры. Некоторые наши коллеги не любят жить на Ханкале. Они либо останавливаются в гостинице при гражданском Территориальном управлении в Грозном, либо у чеченцев, используя какие-то свои московские связи. Последний вариант, кстати, небезопасен. Могут украсть, убить, продать или обменять.
У столба в палатке стоит стол. Мы за ним кушаем, а еще я использую его для написания репортажей. Пологи палатки подняты из-за жары. Чтоб ветерок продувал. Но он не продувает. Поэтому мы живем, как в разогретой духовке.
Да, а еще у нас здесь воруют. Ценные вещи в палатке лучше не оставлять. Да что там в палатке! Вон корреспондент и оператор Первого канала решили уединиться в соседней командно-штабной машине. Разложили в тесном кунге на столике сальцо, лучок, хлебушек, водочку выставили. Вдруг в маленькое окошко заглянула наглая рожа. Потом рука появилась. Хвать водку – и бегом. Преследовать бесполезно. Пока обежишь вокруг машины, диверсанта уже и след простыл.
Мы питаемся тем, что удается прикупить на маленьких придорожных рынках. Во время выездов. Впрочем, возле них тоже нежелательно останавливаться. Один раз встала вот там машина в Грозном, вышел прапорщик, только хотел что-то купить, а продавец, мальчик лет двенадцати, ба-бах ему в лоб из пистолета – все, привет. А на большие рынки вообще лучше не соваться. Недавно на толкучке, что раскинулась на месте разрушенной гостиницы «Чайка», в центре города, когда застрелили солдата, экипаж БМП, на которой он приехал, развернул пушку и бахнул осколочным по толпе. Кошмар, трагедия. Война.
Вернемся к нашему быту. Обычно мы покупаем к столу: колбасу, которая не портится даже в жару, видимо, сделана она из искусственных материалов; печенье в цилиндрических пачках калибром где-то восемьдесят два миллиметра, как миномет «Поднос»; хлеб «Дока», белый и нежный; а еще говяжью тушенку, подозрительно похожую на ту, что хранится на складе. А еще мы пьем чай. Впрочем, с водой есть проблемы. Ее привозят. И не всегда нужного качества. По утрам можно услышать крики:
– Б…! Опять пепси!!!
Это значит, что в огромном армейском термосе нам доставили воду такую ржавую, что внешне она смахивает на сладкий заокеанский напиток.
Дальше, за нашим жилым городком, госпиталь. А справа «хозяйство» ФАПСИ, правительственной связи. У них свои солдаты, офицеры и генералы. Главная задача – обеспечивать бесперебойную связь с Кремлем. На их территории есть тарелка, то есть передающая станция, с которой мы перегоняем снятые материалы в Москву. Еще этой тарелкой пользуется Первый канал. А вот НТВ на Ханкалу не пускают. Вообще. Такова принципиальная позиция Минобороны. Не любят их военные, и это чувство взаимно. Поэтому группы НТВ работают то у Басаева, то у Масхадова, то у Дудаева. У врагов, короче. А снятые ими материалы потом свободно выходят в российский эфир.
Недавно мы попались на глаза командующему. Вышли из палатки и уперлись в незнакомого генерала. Какой он? Среднего роста, волосы темные, вьющиеся. Лицо круглое, нос крючком, уши чуть оттопырены. Плечи покатые, живота нет. Голос не низкий и не высокий. С хрипотцой. Глаза черные, круглые, живые. Фамилия его Трошев.
– Вы кто такие?
– Журналисты. Второй канал.
– Почему в гражданской одежде?
– Так мы гражданские.
– Вы находитесь на военной базе. Так, переодеть их живо!
В этот момент на площадку сел вертолет. Из него вышли люди с камерами и штативами. В камуфляжах и белых кроссовках.
– А это еще кто?
– ВоенТВ!
– Ну-ка, отвезите их туда, откуда они прилетели! Будут они тут форму одежды мне нарушать!!! А вы, Второй канал, в гражданке увижу – тоже отправлю на Большую землю!
Ничего себе знакомство. Отправлю… Как теперь работать? Военные готовятся к войне в горах. Все ущелья ими уже закупорены. Мы летаем в войска на вертолетах, ездим на БТРах. Все нормально было. До сих пор. Теперь вот проблема, как снова на командующего не налететь. Мы Вадика не переоденем, у него 64-й размер. В плащ-палатку, что ли, его заворачивать? Так одной не хватит, надо две сшивать.
Странный город, в котором мы живем. Свои правители, свои законы. Попробуй не послушайся, не выполни. А ведь на карте России даже точки с таким названием нет: Ханкала. Только жители есть. Все приезжают сюда ненадолго. Но есть такие, что остаются навсегда.
После Грозного боевики отступили на юг. Аргун сдали и Гудермес. А вот в горах уперлись. В апреле милиция и внутренние войска попытались взять поселок Бамут. Он подковой уходил из равнины в ущелье. И упирался в ингушскую территорию, воевать на которой было запрещено. Для войск административная граница с соседней республикой была стеклянная – все видно, а дотронуться невозможно. Для боевиков – прозрачная, они переходили ее без проблем. Отдыхали там, лечились. Как за рубежом.
Мы прилетели к Бамуту накануне штурма. В лагере «Шток» нас опекал бригадный ветеринар, или, как все его ласково звали – «нелюдячий доктор». Дядька он был славный, не вредничал и не мешал. Командовал всем Анатолий Романов. Высокий, в камуфлированном берете, в больших очках. Он больше походил на молодого ученого, чем на генерала. Я таких людей здесь еще не встречал. Казалось, к нему не прилипала грязь этой войны. Он был прям, открыт, воспитан и уважителен. Он не лез в камеру, но никогда не отказывал в комментариях.
Мы бросили вещи в просторной землянке. Едва уснули, нас разбудили.
– Надо ехать. Там вас ждет БТР.
Кук мрачно молчал. Вадик, натягивая сапоги, иронизировал:
– Там вас ждет лимузин!
– Который час?
– Полночь.
Тряслись в десантном отсеке минут тридцать. Выгрузились и поднялись на небольшую, изрытую окопами горку. Там уже находились Романов и руководитель операции генерал Маслов. Огонь зажигать нельзя, курить только в кулак и не шуметь. Через часик «нелюдячий доктор» предупредил:
– Вот там сейчас «Ураган» будет работать.
– В селе люди есть?
– Мирные жители? Нет, только боевики. И уже давно.
Включили камеру, справа появились огоньки. Они попарно взлетали с земли, прочеркивали темноту по дуге и пропадали где-то впереди нас. Секунд через пять появился звук, ухающий и протяжный. Длился обстрел минут пять. Это что, артподготовка? В моем понимании войскам перед штурмом требовался фейерверк, море огня. Чтоб там, в Бамуте, все на неделю оглохли.
Светало. Доктор был в теме, знал, что к чему.
– А где войска?
– Да они уже там, в селе, и вон там, на Лысой горе, слева.
С командного пункта ничего не было видно. Да, обросшая лесом гора с проплешинами на вершине.
– А почему гора Лысая?
– Да вон, видишь, сколько деревьев наша артиллерия повалила?
Генерал Маслов лежал на бруствере с рацией. Рядом, на снарядном ящике, висели наушники, из них на все окопы неслись голоса.
– Первый, я Восьмой, подошел к домам.
– Первый, мои разведчики уже прошли половину склона.
– Я у реки, веду бой, веду бой.
Голоса были спокойными, как на учениях. Маслов тоже говорил без надрыва:
– Восьмой, попробуй чуть-чуть пройти вперед.
– По мне ведут огонь со стороны мечети.
Наш сопровождающий толкнул меня локтем в бок:
– Саша, флаг повесим вон там, на водонапорной башне.
Вешать ничего не пришлось. Милиционеров выбили из села. Разведчики, не выполнив задачи, скатились с Лысой горы. Их привезли БТРы. Первого парня, бородатого, окровавленного, сняли с брони на носилках. Осмотрели, сложили на груди руки и завязали бинтом. Лицо его со свежей раной было открыто. Над ним склонился и тихо плакал боец, перемазанный тактическим гримом, в бронежилете и с автоматом. Раненых было много. Врачи рвали перевязочные пакеты, доставали бинты, летела вата из взрезанных ножами бушлатов – надо было быстрее добраться до ран, чтобы остановить кровь. Бойцы, оставшиеся невредимыми, вели себя по-разному. Одни сидели и смотрели в одну точку, другие, еще в горячке боя, судорожно набивали магазины патронами, поправляли экипировку. Один парень, с раскроенным черепом, вырвался и побежал. Его поймали и перевязывали силком.
Прилетели вертолеты, погибшего и раненых увезли.
Вернувшись на Ханкалу, я выдал в Москву репортаж. Закончил словами: «штурм захлебнулся в крови». На следующий день меня, скажем так, ругал полковник из штаба. Мне было обидно: я все видел сам, а его там не было. Хотя… Наверное, не стоило так заявлять. Может, надо было помягче, скажем: «отошли из-за тактических соображений»? Вранье. А где ж середина?
Обстановка в предгорье зависла. Войска готовились к наступлению. Длинные колонны везли на юг людей и боеприпасы. Нужно было менять дембелей, опытных, повоевавших отправлять домой, а молодых, не нюхавших пороху, готовить к бою. И это перед началом большой операции. Десантники поступили со свойственной им решимостью: выставили в лагере ящик для дембельских записок. Надумал домой – пиши. Нет – оставайся. Через пару дней вскрыли ящик, а он пустой.
Мы на Ханкале томились от вынужденного безделья. Ни вылетов, ни выездов. В палатке жара, на улице ни ветерка. Лежали на койках, потели. Правда, жизнь подкидывала некоторые развлечения. Тут в палатку, не здороваясь, с каменным лицом и с мощным похмельным факелом зашел мой приятель из ИТАР-ТАСС Саня Чуйков. Он презрительно огляделся вокруг, взял со стола двухлитровый баллон «Колы» и начал жадно глотать. Мы аж вскочили.
– Саня…
– Ух ты!
Высосав полбаллона, Чуйков вытаращил глаза. Еще бы. Там этой «Колы» было чуть-чуть, для цвета, а мы туда спирт налили.
– Ах… Что ж вы не предупредили!
– Так ты не спросил, даже не поздоровался!
Чуйков закурил и обвел нас мутнеющим взором:
– Сейчас пойду к ментам в группировку. С Романовым ругаться. Данные они мне дали какие-то левые! Вот пускай сами опровергают.
Сказал и покинул нас, опять же не попрощавшись.
Вадик потер руки:
– Пойдем, посмотрим концерт!
Мы заняли места в партере, недалеко от КПП эмвэдэшной группировки. Минут через десять два бойца выволокли бесчувственного Чуйкова и опустили, как снятое со столба чучело, в пыль. Вадик голосом Левитана прокомментировал:
– Сын лейтенанта Шмидта. Вынос тела состоялся!
Я и Кук взяли нашего товарища под руки, увели в палатку и уложили на свободную койку. Маленькое, но развлечение. А тут еще дело было. У нас же рядом строительный отряд стоит. Вот там порядок! Ходят строем, у них не палатки, а казармы, все вылизано вокруг, травка растет, цветочки. И пашут они целый день. Стройка: котлован, бетон, арматура, даже огромный башенный кран есть. А тут наш армейский спецназ решил ночью поднять на кран наблюдателя. Последить за Ханкалой. Стемнело, два «рекса» с биноклями полезли наверх. Обосновались, затихли. Но! Мы забыли про стройбат. А там служба тоже была налажена. Дневальный, солдатик, заметив шевеления на родном объекте, взял единственный имеющийся у них автомат и открыл огонь. Попал. Раненого с трудом сволокли вниз. Представляете, метров семьдесят, по узкой лестнице. Утром мимо нашего жилого городка прокатилась толпа спецназа. Огромные, в затертых «горках», банданах, с перемазанными сажей лицами, видимо, только что из засад. Вадик проводил их взглядом:
– Да… Мандец стройбату.
И он оказался недалек от истины. Стройка затихла почти на неделю, у строителей впервые появились раненые. Жалко их. И спецназ жалко. Война.
Иногда по вечерам мы ходили в гости к командиру комендантской роты. Ужинали, выпивали. В его вагончике появлялся и начальник разведки группировки Александр Стыцина, добродушный такой дядька, седоватый, с роскошными прокуренными усами.
А с ним Иван Кондратюк, начальник оперативного отдела. Они, видимо, уставали от штабной суеты и приходили к нам оттянуться. Стыцина больше слушал, иногда отпуская меткие реплики мягким баритоном с кавказским акцентом. А Кондратюк налегал на спиртное. Набравшись, он мог кричать:
– Вы алкоголики!!! Я Гудериан!!!
Потом они хватались за грудки с командиром комендантской роты, их разнимали, в общем, было весело.
Однажды в этом обществе появились две дамы. Выпивали, хохотали. Но в середине вечера все заметили: между одним из присутствующих мужчин и одной дамой пробежала искра. Они смотрели друг на друга не отрываясь, потом вдруг встали и вышли. Вернулись минут через десять, смущенные. Еще пять-шесть тостов, дам проводили, и все кинулись к секс-герою:
– Ну как? Зарядил?
– Да мы вот тут, у елок… Я только пристроился – ракета! Ну, понимаете, осветила, как днем. Смотрю, а в полуметре от нас часовой. Боец. Сидит в кресле, автомат к груди прижал… А мне останавливаться-то уже поздно. Я его только похлопал по шлему, не отрываясь, мол, потерпи, сынок, будет и на твоей улице праздник.
Все у людей здесь на скорости. Сегодня здесь, завтра там. Сегодня жив, а завтра…
Утром опять столкнулись с командующим. Он уже не обратил внимания на нашу одежду.
– Ну, как дела? Так, ты у нас…
– Сладков, товарищ генерал.
– Вы где кушаете?
– В палатке.
– Пойдемте со мной. Эй, ребята! Накройте нам в «Греческом зале»!
Оказалось, душа человек. Ну просто душа.
В нашем хозяйстве сменился контингент. Ну, во-первых, из Москвы нам прислали нового «смотрящего». Я зашел в палатку, а слева на «генеральской» койке сидел незнакомый человек в очках. Худое лицо с впалыми щеками. Кожа белая, гладкая. Сам тоже худой.
– Здравствуйте.
Человек не реагировал. Он сидел, сложив на коленях руки одна на другую, как старушка, и смотрел в сторону. Я добавил децибелов.
– Здравия желаю, говорю!!! Репортер Сладков, «Вести»!!!
Очнувшись, новый «смотрящий» медленно перевел взгляд на меня. Вяло, как больной, произнес:
– Подполковник Мухин. Министерство обороны. Прибыл вот сюда… К вам…
Сквозь стекло в глазах я увидел тоску. Никакой готовности к подвигам.
Ну и ладно, потерпим такое соседство.
Вместе с подполковником вертолет привез из Моздока корреспондента Ростовской военной газеты. Звали его Александр Куц. Капитан. Внешность у него была аристократичной, даже буржуйской. Черные волосы, упитанные щечки, прямой наполеоновский нос и щеточка торчащих усов. Дополнял все аккуратный пивной животик. Ростовчанин первым делом принес откуда-то автомат и принялся изолентой спаривать магазины. Вадик кашлянул.
– Эээ… Может, бой будет не таким интенсивным… Успеете из подсумка достать, зачем же их приматывать друг к другу?
Куц глянул на Вадика, как на молекулу:
– Я привык, чтоб все было как положено.
Мы пожали плечами и разошлись. Военный корреспондент, закончив работу, засунул автомат под матрас.
А ночью начал свою работу стоящий недалеко «Ураган». Шестнадцать ракет уходили к врагу аккурат над нами одна за одной. Все проснулись, чтобы по привычке перевернуться на другой бок и снова заснуть. Но Куц вскочил. Он выворотил из-под матраса автомат, щелкнул предохранителем и дослал патрон в патронник. Ринулся к выходу. Но в темноте перепутал и взял курс в противоположную сторону. А там у нас была сооружена стена из тяжелых металлических армейских посудных шкафов. Мы прикрывались ими от стоящей за нами палатки Тыла. Они там пили и часто стреляли. И нам бы не хотелось, чтобы пули их прилетели к нам. Так вот капитан Куц, набрав скорость, таранил шкафы. Грохнуло почище взрыва пачки реактивных снарядов. Пришлось включать свет, оказывать помощь, большей частью моральную, уговаривать отомкнуть магазин, разрядить автомат и поставить его на предохранитель.
А утром подполковник Мухин повел нас в бой. Перво-наперво он настоял, чтоб мы надели бронежилеты. Я сходил в комендантскую роту, вытащил из трех жилетов бронепластины и раздал своим. А Кукушкин и того больше, снял кевларовую подкладку, оставив на себе лишь выцветший брезентовый чехол. «Смотрящий» ждал нас в наглаженном камуфляже, в каске, бронежилете, в портупее, с офицерской сумкой через плечо и с воткнутыми в нее сигнальными флажками. Ах да, он же вчера сказал, что закончил МосВОКУ, пехотное училище, и тоже, как Куц, любит, чтоб «все было как положено».
Через час, когда мы гурьбой ехали на БТРе, Мухин вдруг спросил:
– Сладков, а что у тебя за бронежилет? Ты что, пластины вынул?!
Я молча указал на Кукушкина. Сереня сидел на корме в плавках и в трепыхающейся на ветру брезентовой безрукавке. Довольный, что на него обратили внимание, он поклонился и приветливо помахал рукой.
Мы на передовом командном пункте генерала Булгакова. У моста через Аргун. На правом берегу село Чири-Юрт, его предстоит взять. К штурму готовились десантники из Новороссийска, Ульяновска и пехота 245-го и 324-го полков. А пока стреляла артиллерия. Уже который день. Само село не трогали, а вот цементный завод, что за ним находится, утюжили вовсю.
Генерал Булгаков сидел в тени ветвистых деревьев и водил карандашом по карте. Рядом стояли офицеры и генералы. Командующий горной группировкой походил на завоевателя Кавказа генерала Ермолова. Высокий, стройный. Вьющийся седой чуб падал на высокий лоб, кудрявые бакенбарды спускались по загорелым щекам, а брови были черные, густые. Черты лица правильные, мужские, а говорил он хриплым басом. Такого что в камзол одень, что в латы, что в камуфляж – сразу видно, что это генерал. Булгаков воевал в Афганистане, в Панджшере, был ранен. Не просто осколком или пулей – очередью из крупнокалиберного пулемета, из ДШК. Он очень хорошо знал, что такое горы и как в них воевать.
– Что там у нас в Чири-Юрте?
– Да они на заводе, в подвалах сидят.
– Так, а у нас правее…
– Малые Варанды. Снайпер на мечети. Они и в тубдиспансере сидят, и в Пионерском.
– Ага…
Аргун – река бурная, форсировать ее непросто. Булгаков решил атаковать дерзко, прямо в лоб, через дамбу. Никто не ждал – Чири-Юрт взяли, даже не имея раненых. Я помню завод, его подвалы. Брошенный полевой госпиталь с французским оборудованием: одноразовые капельницы, диковинные кровоостанавливающие тампоны, зажимы, скальпели. Помню во дворе чью-то отрезанную руку, истыканную сигаретами, а рядом отрезанный мужской член. Наши пленные… Судя по всему, их не пытали, не допрашивали, а просто мучали. После таких ран уже не говорят.
Войска продвигались по двум ущельям. Пехота и десантники – по Аргунскому, а по Веденскому – моряки. Нет, формально это были морпехи, черные шевроны, якоря, но фактически… Многих офицеров и матросов набрали с кораблей. Какая уж тут наземная тактика, тем более война в горах. Они смело шли вперед, но теряли людей. Как ударить во фланг, как обойти и ударить с тыла? Они посылали обходящие отряды, но отдаляли их от себя на километр, а надобно было на пятнадцать, двадцать. Мне запомнились морпеховские минометчики. Они установили на земле кассетный миномет «Василек». Весь персонал был одет кто во что. А заряжающий – голый по пояс, в широких синих спортивных штанах с широким красным лампасом, а на голове его бритой высился шикарный густой «ирокез». Такое впечатление, что на службу его призвали прямо из ночного клуба.
Вообще, в Чечне с боевиками воюет вся большая Россия. Военных везут из Калининграда и с Дальнего Востока, с Кольского полуострова, из Москвы, с Урала, да отовсюду. Спецназ, пехота, моряки, танкисты, летчики, связисты, артиллерия, ракетчики… Как же мы будем воевать, если Америка нападет? А если еще и Япония?
Полетели обратно, приземлились у ЦБУ. У входа стоял Трошев, окруженный офицерами. Он был разгорячен, до нас доносились обрывки фраз.
– Да это же измена! Какое перемирие, только погнали их! Москва вообще обалдела! А ну, давайте открывайте огонь! Никаких остановок! Что такое…
По дороге в жилой городок мне встретился знакомый офицер. Он был космат, бородат, очкаст, расхристан и пьян. Но замечаний ему никто не делал. Кто ж будет связываться с начальником морга. Он взял меня за рукав и, показывая на вертолет, поморщился:
– Что у вас там творится, в горах?
– А что такое?
– Да ко мне одних моряков везут! Сплошные якоря!
Во время Великой Отечественной войны существовали штрафбаты, штрафные роты, штрафные эскадрильи, и даже подлодку Александра Маринеско, на Балтике, тоже считали неофициально штрафной. В тех частях приговоры судов и трибуналов смывали кровью. Но вот штрафная редакция? Это ноу-хау чеченской войны. Расскажу. Пришел приказ организовать в воюющей Пятьдесят восьмой Владикавказской армии свою газету. А где людей брать? Кто пошлет на войну – читай на убой – отличного военного журналиста? С исключением из списков части. Да никто. Среди начальства в этом плане дураков нет.
Стали искать по всей стране. Первое, кого назначить главным редактором? Кому ни предлагали, все отказываются. Наконец разыскали одного «декабриста» за Кривым озером – так в войсках называют Байкал. Счастливчика звали Геннадием Тимофеевичем Алехиным. Начинал он свою службу в Грозном. Корреспондентом газеты армейского корпуса. Рекомендацию для вступления в Союз журналистов ему давал некто Темишев, больше известный как Мовлади Удугов, в Москве его называют Геббельсом дудаевской пропаганды. Алехин влюбился, женился. На дочери ректора местного университета. На свадьбе гулял весь республиканский бомонд, даже заглянул и сфотографировался комсомольский вожак Гудермеса Салман Радуев. Но потом Алехин вдруг решил развестись. Скандал! В политотделе говорили: «Не надо». Геннадий Тимофеевич не послушался, развелся и автоматически убыл для прохождения службы в сказочное Забайкалье, гарнизон Борзя. И пробыл там десять лет, забыв надежду вернуться обратно.
И вот он опять на Кавказе. А дальше к нему в штат посыпались штрафники-журналисты со всех военных редакций России. Поводы? Пьянка, дерзость с начальством, любовные похождения, обвинения в профнепригодности и так далее. Новую газету назвали бесхитростно – «Защитник России». И, о чудо, ее стали любить. Обычно газеты в группировке сразу сгружали в сортиры, для гигиенических нужд. А эту передавали из рук в руки. Почему? Да там не писали фуфло. Не рассказывали солдатам о генералах, а делали наоборот. Где-то эзоповым языком, где-то напрямую, но говорили правду. А куда редакции отступать, дальше Чечни не пошлют. Репортеры «Защитника» лазали вдоль всей передовой. И в отчетах везли обратно не «мнения», «предположения», «комментарии», а то, что видели своими глазами. В нашей палатке эти репортеры не жили, Алехин им не давал покоя, и они всегда были в пути.
Впрочем, правда не у всех вызывала положительные эмоции. Точнее, здесь у каждого правда была своя. Как-то я поругался с начальником пресс-службы группировки.
– Сколько погибших сегодня?
– Говорить не положено.
– Это ж солдаты, офицеры, у них семьи есть, почему они не должны знать? Хоть количество назови.
– Не нужна тебе эта статистика.
А я уже закусил удила. Статистика… Это люди, пускай уже мертвые.
– Так, Вадик, Кук, берите камеру, едем на «Северный»!
А на «Северном» в большом гараже пожарной охраны располагался военный морг. Я шагнул из жары в огромное прохладное помещение. С правой стороны были сложены деревянные ящики. Они походили на ящики из-под патронных цинков, некрашеные, с такими же продольными ручками на торцах. Только эти ящики были большими. Очень большими. А слева, в длинном ряду, в цинковых корытах лежали тела. Свежие, с кровавыми ранами. Без рук, без ног, без голов. Дальше на вешалках висели мундиры и камуфляжные костюмы. Последние одежды погибших. Мой знакомец, начальник морга, демократ, встретил меня приветливо. Он был в фартуке и в резиновых перчатках.
– Снимать? Да снимай, конечно.
Я посчитал останки и, облегченно выдохнув, вышел наружу. Пальцем указал группе, куда идти. Вадик, увидев это, зло выкинул сигарету, взял камеру:
– Сука ты, Саша.
– Иди-иди. Надо снять.
И показали. Под соусом темы работы врачей.
Правда… Сколько существует ее интерпретаций? Вот тут у нас в жилом городке случился конфликт. Приехал на Ханкалу Серега Тетерин, фотокор «Московского комсомольца». Знаете… Охотник. Его сощуренные глаза вечно выискивали повод нажать кнопочку своего аппарата. Я вот не помню, чтоб он лежал, отдыхал. Он или где-то бродил, или старательно протирал свои объективы. И вот как-то меня вызвал из палатки Валера Попов, зам командира комендантской роты. Это был решительный парень, невысокий, худощавый, с соломенными волосами и с удивительно грубым, хриплым и прокуренным голосом.
– Саня, я его убью!
– Кого?
– Тетерина! Я тут солдат воспитывал… Ну, ты сам понимаешь, не удержался, надавал по мордóм. Смотрю, а Серега снимает. Я говорю, мол, засвети пленку, меня уволят. А он: я лица не буду давать, закрою их черненькими полосочками.
– Валер, я ему не начальник. Поговорю, конечно, хотя, думаю, бесполезно.
– Блин, ну точно убью.
– Да он сам кого хочешь убьет.
В недавней молодости у себя в Рязани Серега занимался пулевой стрельбой из пистолета. И вот однажды они с друзьями сидели дома, отдыхали. Серега вышел на кухню и увидел такую картину. Его маму трое неизвестных привязали к стулу и пытали ножом. Денег огромных в семье не водилось, просто времена такие были, грабили прям по квартирам. Серега спокойно, без эмоций, открыл ящичек с пистолетами, зарядил. Двоих убил, третьего ранил. Даже в милицию не вызывали.
А конфликт с солдатскими фотографиями разрешился неожиданно просто. Серега Тетерин сел на Ханкале, на аэродроме, на вертолет. Чтоб улететь домой. Вертолет поднялся, его закрутило, и он упал. Загорелся. Тетерин сидел у двери, помогал спасать людей, раненым оказывал помощь. А потом в шоке, босиком и с обожженными руками вернулся в палатку. Первым его встретил Валера Попов.
– Серега, что с тобой?
– Вертолет упал. Люди погибли.
– А фотоаппараты твои?
– Сгорели.
Валера на радостях подарил Сереге свои кроссовки, забинтовал руки и даже бутылку поставил.
В июне взяли горный Шатой. Съехались генералы, привезли журналистов. Командующий войсками Северо-Кавказского округа выдергивал из толпы военных и показывал их репортерам.
– Вот, смотрите, разве не герой? А?! Герой!
Квашнин развернул к объективам полковника. Тот совсем не был похож на героя. Нос картошкой, лицо простоватое, неширокая спина чуть сутулая. Я знал, это Шаманов. Он провожал нас из Чири-Юрта. Возвращаясь, его машина подорвалась на фугасе. Восемь осколков в теле. Если бы не «макаров», лежавший в нагрудном кармане, девятый осколок попал бы в сердце. Вот судьба, миллиметрами играет! А так лишь пистолетную ручку разворотило. Узнав об этом ранении, мы с Куком и Вадиком совершили рейд. Купили ананас, печенья и апельсинов и навестили его в медроте на «Северном». Бетонный пол, обшарпанная палата, койка солдатская, капельница и улыбающийся Шаманов.
– А вот вам еще герой! А?! Видите?
Квашнин продолжал показ. Теперь он тыкал раскрытой ладонью в грудь еще одного десантника. Алексей Романов, комбат. Мы познакомились перед Чири-Юртом, еще до похода в горы. На войне люди быстро сходятся, пять минут – и уже откровенничают. Внешность у Романова классическая офицерская. Он среднего роста, широкоплечий, поджарый, щеки впалые. Нос крючковатый, под ним тонкие щегольские усы. Он мечтал стать врачом, после школы поступал в Питерскую медицинскую академию – пролетел. А дальше – секция самбо, парашютный кружок, военкомат, ВДВ, Афганистан и разведрота полка. Там-то он и приобрел свой первый и единственный медицинский опыт. Ногу в горах отпилил раненому, когда врачей ждать было некогда.
Только близкие люди знают, что Романову годами снится один и тот же сон, повторяющий все, что было в реальности. Разведрота после штурма горы. Зима, холодно. Одетые в прыжковые костюмы бойцы тяжело дышат, опираясь на автоматы. Живые. Рядом погибшие, лежащие в ряд. Пленный, ползущий к Романову по камням, обнимающий ноги. И злой старшина.
– Романов, ты его еще поцелуй! Он стрелял только что! Вон наших сколько убили!
Романов бьет моджахеда в лицо. Сапогом. Крик, свернутый в сторону нос.
– Добей его!
Дернувшийся в руках автомат. Вскрытый череп, дымящийся паром свежей крови, искривленные губы, дергающиеся в агонии руки-ноги.
В конце афганского срока Романова тяжело ранили. Дома его не узнали. Вместо призывных восьмидесяти килограммов он весил всего пятьдесят. А ведь его перед этим в госпитале еще месяц откармливали. Дальше экзамены и училище ВДВ. Хвастливый однокурсник в курилке и на занятиях, тоже афганец: «Мой боевой опыт подсказывает…», «Исходя из моего боевого опыта». А потом Романова начали догонять ордена. Их вручали уже в Рязани. К общему изумлению.
После выпуска – снова Афганистан. Горы, зеленка. Рейды, засады. Озеро Парван и сторожевая застава, которой пару месяцев пришлось поруководить. Старый, лет тридцать, подчиненный – взводный.
– Товарищ капитан, разрешите отлучиться?
Два дня нет, три, неделю. Явился. Оказывается, взводный катался на колонне центроподвоза. Он покупал товары в Кабуле, уезжал и продавал их на советской границе.
На вырученные деньги опять покупал товар, опять продавал. Туда-сюда, туда-сюда. Романов приковал к руке взводного двухпудовую гирю. Он с ней так и ходил. Потом, на девятое мая, выдал новую инициативу:
– Товарищ капитан, давайте выпьем, девятое мая все-таки!
Гиря на руке, ну что он такое может сморозить? Не убежит же. А взводный тем временем дал команду танкистам открыть огонь по афганскому посту. После третьего выстрела союзники выслали парламентера с канистрой «кишмишовки».
– Разрешите закуску организовать?
– Я никуда тебя не отпущу!
– Все здесь, на месте! Рыбу буду глушить!
Взводный подогнал танк к воде. Выстрел. Снаряд, как камушек, коснулся зеркальной глади и рикошетом улетел на противоположный берег. А там, за озером, разнес шикарную виллу чиновника из Кабула.
Закончил Романов афганскую эпопею на пакистанской границе, в окруженном городе Хосте, улетев на последнем борту из-под носа ворвавшихся моджахедов.
Потом развал Союза, пылающие республики и ВДВ – пожарная команда. И вот теперь Чечня. Довольный командующий.
– Ну посмотрите, разве не герой?!
Российский флаг в Шатое водрузили на телевышке. Репортажи о победе вышли на всех каналах.
После окончания горной операции «Вести» дали нам добро на визит домой.
Вечером мы собрали гостей, посидели, а утром уже были в Моздоке, на КП авиации.
– Вы не знаете, что там сегодня летит на Москву?
– Да вон «Ан-12», моряков забирает.
– А когда?
– Ну вы даете. Кто ж его знает. На плане в двенадцать.
На борт не пускали. Мы, не щадя свой камуфляж, валялись на горячих аэродромных плитах, периодически меняя позицию, вращаясь вокруг самолета вместе с солнцем, чтоб оставаться в тени. Полдень прошел. Жара не спадала. Привезли забитые в ящики цинковые гробы, заволокли по рампе в грузовую кабину. Вчерашний ужин кружил голову и сжимал грудь. Мне было плохо. Я поднялся по лестнице, разведать, что там в самолете. И застал отвратительную картину: солдаты разливали по кружкам какую-то подозрительную жидкость.
– Так, вы чем занимаетесь?!
– Да вот, товарищ…
– Подполковник!
– Да вот, товарищ подполковник, едем домой, все, отвоевались.
– Так… А что вы тут пьете?
– Спирт.
– Ну-ка! Разбавленный?
– Так точно!!!!
Я принял из рук бойца алюминиевую пахучую кружку. Выпил и закрутил кистью, как пропеллером. Мне тут же сунули в пальцы бутерброд с салом. Я вытер губы, закусил и одобрительно покивал головой:
– Давайте, ребята, аккуратнее, не бузите!
– Да мы аккуратно, товарищ полковник!
Я еще раз одобрительно кивнул головой.
Особо важных пассажиров разместили в маленькой герметичной кабине.
Нас, человек пятьдесят, впустили в грузовой отсек. Здесь же были и цинки. У меня лишь хватило сил зайти и лечь на ребристый пол.
– Эй, товарищ!
Худой белобрысый летчик всунул мне в руки какой-то предмет на проводке:
– Я пойду низко, но все равно, вот вам на троих кислородная маска. Почувствуете себя плохо, прижимайте ко рту и дышите. Меняться не забывайте.
Рядом устроился огромный десантник-прапорщик с трехлитровой банкой пива в руках.
– Будете?
– Нет, я уже не могу…
После взлета я очнулся и увидел, как прапорщик метался по салону с этой же банкой. Только вместо пива она аккурат под горлышко была наполнена серой массой. Видать, выпил, стало плохо, а пакетиков на таких рейсах не выдают. Он, бедолага, сидел с этой банкой в руках до самой посадки.
Через несколько дней Басаев захватил больницу в Буденновске. Война продолжилась, а у военных в Чечне появился адрес: «Москва-400».
Осенью девяносто пятого в Чечне начались переговоры. В здании бывшего республиканского военкомата. Российскую сторону представлял Анатолий Романов, генерал, который мне был знаком по Бамуту. От мятежников выступал Аслан Масхадов, бывший советский полковник-артиллерист, а тогда командующий бандами Дудаева.
Сами они называли свои отряды Вооруженными силами Ичкерии, делили их на фронты, у них были свои командующие, бригадные генералы и так далее… Даже свой спецназ, «Борз» – волк по-чеченски, его «рексы» ходили в черных джинсовых брюках и куртках и в черных беретах. Ичкерия даже автомат свой изобрела и выпускала его до войны на заводе «Красный молот». Он тоже назывался «Борз». Кстати, плохой был автомат: перегревался и плевался пулями. И ржавел очень быстро.
Процесс переговоров начинался с приезда делегаций. Это надо было видеть. Первым появлялся генерал Романов на «уазике» в сопровождении спецназа Внутренних войск. Бойцы, суетясь, обволакивали его бронированными телами, картинно держа автоматы за пистолетную ручку стволами вверх. Романов со всеми здоровался и проходил в здание. Потом подкатывали боевики. А вот это уже была свадьба. Кортеж из пяти-шести «Жигулей» шел со стороны города Аргуна. С помпой. Гудящие сигналы, развевающиеся флаги Ичкерии, торчащие из окон во все стороны стволы. А на передней машине – ментовская мигалка. Масхадов выходил и двигал в военкомат, за ним выскакивали огромные бородатые мужики, обернутые пулеметными лентами, с атласными зелеными повязками на голове, с кинжалами на поясах, и обязательно у каждого был пистолет Стечкина. Воюющие боевики, те, что сидят в горах, называли охрану Масхадова «рекламщиками». За выдающийся внешний вид.
Бородатых внутрь не пускали, они располагались на траве у забора либо на ступеньках крыльца. Через час толпа у военкомата смешивалась: боевики, спецназовцы, журналисты. Все болтали, обменивались сигаретами и даже подкалывали друг друга. Инцидентов не происходило. За исключением, может, одного, когда наши солдатики стырили с масхадовской машины проблесковый маячок. Бородатые обиделись. Экс-артиллерист пожаловался самому Романову, искали-искали, так и не нашли.
Иногда совещающиеся выходили к прессе. Ждать приходилось часами. Однажды, томясь в ожидании, я обратился к одному из боевиков:
– Ну что вы воюете, играли бы вон в футбол.
Мне показалось, он смахнул слезу. Полез под звенящие патронные ленты в нагрудный карман и раскрыл передо мной книжечку с надписью «Мастер спорта СССР».
– Да я всю жизнь только и делал, что играл в футбол.
– Ну и что интереснее, играть или воевать?
– Играть. Но приходится воевать.
А в другой раз случился конфуз. Разговорился вот так же с одним чернобородым из дудаевской компании.
– Водку пьете?
– Пьем.
– А как же Коран?
– А мне Коран пить на запрещает. Да они тоже пьют.
Собеседник кивнул на бородатых. Я не понял.
– В смысле «они»? Вы же вместе приехали.
Мой новый знакомый, Игорь Джанишвили, оказался майором из дивизии Дзержинского. Он сопровождал идеолога Ичкерии Мовлади Удугова, участника переговоров. Следил, чтоб его наши военные на блокпостах не прибили, по дороге в Грозный и обратно. Короче, я перепутал, не за того его принял. Игорь тоже черный, тоже с бородой, ну вылитый мятежник. У Масхадова имелся другой сопровождающий, Женя, веселый русоволосый капитан. Горькая ему судьба досталась. Масхадов однажды забрал его с собой в горы и не вернул. И оказался Женя в плену. Хлебнул горя.
Иногда на переговорах находила коса на камень, ну не могли они по каким-то вопросам найти общую позицию. И тогда представители Ичкерии вылетали из военкомата, как из пушки. Полевой командир Ваха Арсанов, бывший директор птицефабрики, пучил глаза и кричал:
– Я поднимаю Вооруженные силы по тревоге!!!
Все это быстро успокаивалось, и они опять уходили с глаз долой.
В один момент стало ясно: войне конец. Ну невозможно не договориться.
Чечня в составе России, войска уходят, все, мир. Вот-вот… И, как говорится, в этот момент… Раздался взрыв в тоннеле на площади Минутка. По нему как раз проезжал Анатолий Романов. Фугас, взрыв, искореженное железо… Генерала с тяжелыми ранениями, в беспамятстве, отправили в Москву. А злосчастный мост стали называть Романовским. Это ошибка. В Грозном уже был мост с таким же названием. Его перекинули через Сунжу еще в девятнадцатом веке. Это был маленький царский дублер у моста, где сегодня стоит Большая Грозненская мечеть. Романов мог спокойно по нему гулять. Не опасаясь ни взрывов, ни фугасов. Вот же были времена.
Кстати, случился в Грозном еще один взрыв. Был такой секретарь Совета безопасности Олег Лобов. Так вот, осенью зачастил он в Чечню. Видать, назначили его ответственным за ситуацию. Посмотрел он, что в республике творится, и поехал к Ельцину, в Сочи. Договорился, чтобы субсидии выделили на восстановление, чтобы пенсии платили старикам, подрубил, короче, основы войны. И, когда он обратно прилетел в Грозный, перед ним мост взорвали, через реку Нефтянку. Намек. Не вмешивайся, мол, не в свое дело. И война продолжилась. Кто этой войной руководил?.. Непонятно.
Грозный – пыльный муравейник. Машины, люди… И блокпосты, фильтрующие их потоки. Вообще, что такое блокпост? Формально, по уставу, это «собака на веревке». А в жизни – маленькая крепость, проверочный пункт на дороге. Архитектура блокпостов бесконечно различна. Хотя есть и обязательные атрибуты: мешки с песком, маскировочные сети, противотанковые ежи и шлагбаум, да еще колючая проволока на столбах по периметру с навешанными на нее пустыми консервными банками, выполняющими роль сигнализации. Однажды мы ночевали на блокпосту недалеко от Ханкалы, на Аргунской трассе. Там челябинские ребята стояли. Так ночью банки консервные как давай звенеть! Стреляли туда, пока все не утихло. Утром выяснилось: корова запуталась. И ее тушу потом полдня доставали. Саперы разминировали проход, волокли ее, потом опять заминировали, целая история.
Перед каждым блокпостом водитель обязан притормозить, выйти, показать багажник, затем просунуть в амбразуру свои документы и ехать дальше. Подозрительных людей задерживали, иногда находили оружие и боеприпасы.
На постах дежурит милиция. Это или сводные отряды обычных сотрудников, или бойцы ОМОН, со всей России. Никакой четкой формы одежды, опознавательных знаков у них не предусмотрено. Камуфляж может быть зеленым, серым и так далее. На голове: берет, кепи, бандана или армейская каска. На ногах кроссовки, реже сапоги или берцы, но бывают и шлепанцы. На руках обязательно перчатки с обрезанными пальцами, как у велосипедистов. Любой постовой держит на изготовку «калашников». Если вы остановлены для досмотра, будьте уверены, откуда-то на вас еще обязательно глядит пулемет. Жители города на постах большей частью безропотны. Разве поспоришь, когда в тебя целятся?
Вечером блокпосты закрываются. На дорогу вытягивают ежи, опускают шлагбаум и расстилают «Диану» – ленту со штырями для прокола автомобильных шин. С наступлением темноты весь маленький гарнизон уходит в оборону. Редкая ночь случается без обстрела. Боевики подкрадываются как можно ближе и дают залп из автоматов и гранатометов. Либо рассыпаются вокруг заграждений и ведут беспокоящий огонь целую ночь. Милиционеры ночью отстреливаются, днем выходят с блокпостов и осматривают места, с которых ночью по ним стреляли. А там лишь россыпи свежих гильз. Иногда защитники блокпостов действуют нестандартно. Вот тут одни взяли и заминировали квартиру на пятом этаже пустого здания, что стояло напротив. Из этой квартиры по блокпосту каждую ночь лупил снайпер. Взошел месяц, настырный боевик занялся своим делом. А на посту – раз, и нажали кнопочку, посылая сигнал радиоуправляемому фугасу. Перестарались: взрыв отколол от дома огромный кусок с тремя квартирами сразу, снайпера разнесло на микроны, его не нашли. Многие блокпосты прикрывают БТРы Внутренних войск, они тоже всегда принимают участие в ночных перестрелках.
У армейцев, ну то есть в Минобороны, такие посты называют заставами. Еще с Афгана. И устраивают их вне городов и поселков. Там, конечно, уже и артиллерия есть, и танки. Бывает, военные ищут успокоение в водке. И оно к ним приходит – вечное, без пробуждения по утрам. А вот тут вообще однажды даже свой помог. Заместитель командира одной из бригад буквально продал офицеров и солдат такой заставы. Люди-то и сами оказались хороши. Обнялись с Бахусом и чеченцев пригласили. Те заставу сожгли, кого-то убили, а живых увели в плен. Когда чекисты начали разбираться, а ветерок-то, оказывается, из бригады дует. Но в лагерь не придешь, подозреваемых не арестуешь, потому что пехота с оружием, а может, опять же и с Бахусом, своих может и не выдать. Поступили хитро. Вызвали заместителя командира бригады на Ханкалу, в контрразведку. Генерал Тихомиров, командующий группировкой, был так зол, что пожелал сам участвовать в задержании. Высокий, мускулистый, в камуфляже с закатанными рукавами, он решительно зашел в бочку-модуль. А там сидел худенький, плюгавенький такой офицеришка. Рядом вооруженный красавец – он, видимо, следил, чтобы предатель не убежал. Тихомиров без слов кинулся на плюгавого. Бац по морде! Еще раз!
– Гад, своих солдат продал!!!
– Стойте, товарищ командующий, стойте!
Плюгавым оказался чекист, а замкомбрига сидел рядом. Как внешность бывает обманчива…
Но вообще, если сказать честно, и все эти заставы, посты, они тоже обманчивы. В Чечне они погоды не делают. Днем в республике одна власть, официальная, а ночью командуют боевики.
Война шла без больших сражений. Федеральные силы заперли боевиков в горах. А те и сами на равнину не лезли. А что, лето, барашка зарезал – покушал. Картошки захотел, хлеба? Сходил в село, взял у верных людей, опять покушал. Потом пошел по федералам пострелял. Вот такая война.
Как-то замполит группировки Внутренних войск полковник Серенко предложил:
– Давай слетаем в Орехово, там наши стоят.
Прилетели. Обычный лагерь. Землянки, дорожки, выложенные кирпичом, окопы.
– Как тут у вас?
– Да тихо. Они сидят, вон, напротив, через речку.
– Перестреливаетесь?
– Да, бывает. Сейчас станковый гранатомет будет работать.
Из-за палатки, словно артисты цирка на арену, в колонну по одному, в ногу, вышли три солдата в новом камуфляже. Без грима. Но подворотнички слепили белизной, сапоги – надраенными до блеска голенищами. Каски на их головах блестели, как борта «Мистраля», сходящего со стапелей, и такие же ядовито-зеленые, видать со склада, «броники» БЖ-1. Бойцы окружили АГС и застыли в напряженных позах, ожидая команды.
– Все, давайте! Огонь!
Один боец дернул шнур, взвел гранатомет, словно запустил движок бензопилы. Другой, прильнув к прицелу, словно всадник к гриве лошади на полном скаку, выпускал в сторону гор заряды, делая между ними небольшие паузы: бам!.. бам!.. бам! Третий, приложив ладонь ко лбу, наблюдал за противником. Мы не снимали. Вадик курил, Кукушкин, задумавшись, смотрел куда-то в сторону. Вдруг противоположный берег ожил. Защелкали автоматные очереди и ухнул миномет, а над нами, жутко шурша, пролетел ПТУР. Его ракета прошла над дорогой, повинуясь воле оператора, завернула за угол и там взорвалась. Из землянок с оружием в руках выскакивали бойцы. В линялых комбинезонах, в тапочках и кроссовках, косматые и небритые, пара человек вообще в одних синих армейских трусах. Они падали, кто за бруствер, кто прямо на землю и лупили по той стороне. Двое оттолкнули солдат от АГСа и засаживали гранаты очередями. Вадик и Кук перебегали с места на место, снимали, направляя объектив то в одну сторону, то в другую. Минута, две, три… Тишина.
– Все, поехали!
Кукушкин, с камерой в руке, согнувшись в три погибели, мухой пролетел пустырь и уже стоял у машины. После того, как в Грозном в январе месяце пуля чиркнула его по голове, он старался лишний раз не высовываться. Вадик, наоборот, медленно встал и картинно, не торопясь, зашагал через пустырь.
– Вадь, не выпендривайся, потряси жирком!
А он, наоборот, встал, прикурил сигарету, закрываясь от ветра, и так же медленно пошел дальше. Вдруг из окопа выскочил один из тех самых новеньких образцовых солдат. Засеменил рядом, прикрывая собой Вадика от противоположного берега. Я взбесился.
– Ты что творишь!!! А ну бегом!!! Хочешь, чтоб его из-за тебя убили!!!
Вадик сразу набрал скорость. Он припадал на правую ногу, и было видно, что ему больно идти. Мы отъехали триста метров от передовой. Остановились у блокпоста Московского ОМОНа. Это в него только что попал ПТУР. Как раз перевязывали раненого, осколок застрял в бедре. Видать, от контузии глаза раненого разъехались в разные стороны. Один смотрел вправо, другой влево. Я встречал такое в первый раз. Ну а потом была пьянка. Из-за превышения дозы я нес околесицу. О том, что рано оставил службу, что с удовольствием бы вернулся… Потом еле доковылял до своего вагончика. А утром, часов в шесть, ко мне ввалился полковник Серенко.
– Все, решен твой вопрос!
Я, как вчерашний омоновец, никак не мог собрать глаза в кучу.
– Какой вопрос…
– Есть у нас в Главке для тебя должность. Полковничья! Тебе надо ехать в Москву, оформлять документы.
– Мне в вытрезвитель надо. Или в дурдом.
Вадик, резко повернувшись в мою сторону, поднял вверх палец. Сделал паузу, глядя на меня исподлобья.
– Вот, Саша! Правильно!
Я тут решил заглянуть в аэропорт «Северный». В военную прокуратуру. Был у меня там один знакомый полковник, Петрович. Дядька неплохой, из Питера. Давал мне некоторые комментарии по обстановке. Ужинали вместе пару раз. Даже как-то и формальный повод нашелся – Петровичу стукнуло сорок пять. Комендант Грозного, генерал Баскаев, произнося тост, тогда пожелал:
– Здоровья тебе, Петрович! Каждый мужчина должен успеть сделать три вещи. Построить дом.
Петрович кивнул.
– Вырастить сына.
Петрович кивнул еще раз.
– И посадить… Да. Посадил ты, наверное, немало?
– Пятьдесят семь человек!
Гости смеялись.
А вообще, прокурорских в группировке не любят. Некоторые командиры даже в хозяйства свои их не пускают. «Чтоб не совали нос, куда не следует». Считается, что одни воюют, а другие им всячески мешают это делать.
И вот я как-то зашел проведать Петровича. Хозяин кабинета сидел за столом. А у окна на стуле – лысый круглоголовый генерал. Петрович угрюмо кивнул на меня:
– Вот он.
Генерал сжал кулаки:
– Да ты знаешь, что я сейчас с тобой сделаю?!
– В смысле?
– Да тебя расстрелять надо!
Я понял, что вляпался. Вот только во что и почему?
– Что же ты снимаешь скрытой камерой?! Человека вон подставил!!!
Петрович сидел молча, свесив голову, касаясь подбородком груди. До меня стало доходить… Видать, мой дружок ляпнул что-то не то во время последнего интервью. Его выпороли, а он сказал, что я снимал его тайно, исподтишка. Чудесно.
– Значит, скрытой камерой я снимал?
– Точно!
– А у меня запись-то сохранилась. Там прямо перед товарищем полковником юстиции микрофон стоит. Его видно в кадре. Вооооот с такой большой синей бобышкой! А на ней написано «Вести»! А еще товарищ полковник говорит: «Раз! Раз!» Ну, это чтобы мы звук наладили перед записью. Это что, «жучок»? «Прослушка»?
Я хлопнул дверью. Вот же кретины. Все настроение испортили. Вадик и Кук ждали меня у подъезда зеленого щитового здания прокуратуры.
– Поехали на Центральный рынок. Шашлыку поедим.
– Ты уверен?
– В чем?
– Да в том, что там из нас шашлык не зажарят?
Центральный рынок считался самым опасным местом в Чечне. Нет, конечно, в засаде сидеть – тоже риск, и в колонне ехать по Аргунскому ущелью, того и гляди на фугас налетишь. Но это, как говорится, «фифти-фифти»: может, повезет – а может, убьют. А вот если вы пойдете на Центральный рынок в милицейской или военной форме, без крутой охраны – там точно либо ножом пырнут, либо пристрелят.
Мы не полезли в толпу, а устроились с краешку, в одной из огороженных рубероидом тенистых кабинок. Мангал дымил прям перед нами. Шампур шашлыка из баранины в Грозном стоил десять рублей, из осетрины – двенадцать. Привезенные из Дагестана огромные рыбины валялись прямо на дороге, в пыли. Отгоняя мух, мы уселись за неопрятный стол. Шашлык был вкусным. С дымком. Я уж было настроился на чревоугодие. Вдруг сидящий передо мной Кукушкин застыл с куском мяса во рту и с выпученными глазами. Они и так у него были навыкате, а тут вообще выскочили из орбит, прилипли к стеклам очков с внутренней стороны. Я осмотрелся. Мы были не одни. В нашей кабине, в углу, находился еще один человек. Он лежал на земле. На боку. На нем были поношенные синие «треники» и несвежая красная майка. В свисающем набок животе торчал нож. На виду оставалась лишь только яркая наборная рукоятка. Чуть пролившаяся из раны кровь запеклась. Вот это сосед. Ясный перец, мы не стали обедать. Снялись потихонечку и ушли. Дома, на Ханкале, я и ужинать не захотел. Бррр!
В Чечне началась пора спецопераций. Происходило все по одному и тому же сценарию. Армия брала в кольцо выбранное разведкой село, а внутрь заходили милиционеры и внутренние войска. Подозрительных мужчин сгоняли на площадь. Да они здесь все подозрительные: угрюмые, бородатые, с тяжелыми взглядами из-под густых бровей. У кого не было документов и кто не мог объяснить свое нахождение в селе – увозили в Грозный, на фильтропункт. А оттуда человека пойди достань. Легче попасть, чем вернуться. Прочесывали все подряд: сараи, дома, гаражи. Рушили поленницы дров, протыкали шомполами сено, ворошили свежезарытые ямы на задних дворах. Искали оружие и частные нефтеперегонные станции. Тут ведь знаете как – один раз ковырнул лопатой, и можно автомат или пулемет доставать, копнул второй раз, а из-под земли нефть сочится. Вдоль дороги сплошные банки с самодельным бензином. Заправишься на бензоколонке – пальцы в движке застучат. Купишь горючку у частника – машина будет работать, как часы.
Однажды спецназ Внутренних войск нашел штук сорок таких нефтеперегонных заводиков. У села Новая Жизнь, в кустах. Решили взорвать. Приехали, а навстречу сторож. Мужик-чеченец лет пятидесяти.
– Ребята, не жгите, это не мое!
– Давай закладывай тротил!
– Не надо!
Я ждал, когда все разрешится, наблюдая за этими переговорами издалека и сидя на БТРе, свесив ноги. Берцы мои были тяжелы от налипшей грязи. Сторож все умолял, и тогда командир группы молча пальцем показал одному из бойцов на чеченца и этим же пальцем провел по горлу. Все затихли, сторож моментально все понял. Он суетно глянул по сторонам, подбежал к БТРу и прижал мои берцы руками к своей груди. Я перепугался, дернул ногами, но приговоренный держал их мертвой хваткой, запрокинув голову и не сводя с меня глаз. Я обмяк, как будто резать хотели не его, а меня.
– Командир… Пускай идет.
Старший прикусил нижнюю губу, помолчал. Потом кивнул:
– Иванов, пускай идет.
И добавил, уже мне:
– Миротворец.
Так меня потом спецназовцы и дразнили «миротворцем». Целую неделю. А что, я не против.
На одной из операций я снова встретил Шаманова. Он чуть погрузнел, можно сказать, покруглел. Но был все так же неутомим и подвижен.
– Поедем завтра Чири-Юрт брать!
– Так его уже вроде взяли, в мае.
– Еще раз.
Ночевали под Старыми Атагами, в лагере 324-го Уральского полка. О, это была удивительная организация. Шаманов как-то в сердцах сказал:
– Этим людям бесполезно давать команды. Если они поперли – все, не поймаешь!
Когда брали площадь Минутка, легендарный генерал Булгаков кричал: «Стой! Дальше нельзя!» А ему отвечали: «Бесполезно, буряты пошли на прорыв!»
Действительно, когда 324-й формировали, офицеров брали с Урала, а вот контрактников – из Бурятии. Это были взрослые дядьки, с черными прокопченными лицами и необузданным поведением. Чувствовался в них какой-то уличный, своеобразный опыт. Шаманов едко шутил:
– В 324-м полку собрали всех бродяг Бурятской республики! На вокзалах ни одного бомжа не осталось!
Но в бою эти буряты были неуступчивы, азартны и сообразительны.
Рядом с палаткой, в которой мы остановились, чтобы ночевать, была еще одна, в которой жили мать и сын. Маленький смуглый парнишка и такая же маленькая, смуглая немолодая женщина. В январе девяносто пятого года, во время штурма Грозного, солдатик 81-го Самарского полка был тяжело ранен и в беспамятстве попал в плен. Когда боевиков погнали в горы, они утащили пленных с собой. И вот уже осень, а мальчишка так и жил в Чири-Юрте в здании детского садика. К нему приехала мама.
– Отдайте сына.
– Нет. Хочешь, живи рядом.
И она осталась. А рядом были еще пленные. «Сочинцы», от аббревиатуры СОЧ, то есть самовольно оставившие часть. Те, кто сбежал от войны к противнику.
Шаманов вызвал накануне спецоперации командира отряда самообороны села. Это был худой чеченец лет сорока, в зеленом бушлате, черной вязаной шапке, с крючковатым носом, небритыми скулами и выступающими вперед кривыми зубами.
– Абдула! С тебя сто автоматов.
– А где я возьму!
– Где хочешь. Покупай. Вон у вас по горам сколько оружия бродит. Еще отдашь десять гранатометов «РПГ-7».
– Шайтан-труба? Откуда!
– Я же тебе говорю, ищи. Так. Еще пулемет «КПВТ» с приваренной ручкой.
– Да нет у нас!
– Тебе что, номер его продиктовать? Да, и еще. У тебя там в детском саду на втором этаже наши солдаты сидят. Вот этого парня, Гимаева, ты мне приведешь сегодня, понял? Вместе с матерью. А остальных я завтра сам захвачу, в бою.
Когда мы разговаривали с освобожденным, он отвечал нам с чеченским акцентом. По-русски с ним не говорили, пришлось в плену учить местный язык.
А утром войска пошли вперед. Абдула вывалил из закромов автоматы.
Посчитали – мало. Одного не хватает. Подогнали к командирскому дому танк, вывели семью и развалили дом до нулевого цикла. Одним выстрелом. Законно? Нет. А пленных держать в селе законно? Тоже нет. На войне свой устав.
В феврале девяносто пятого в Грозном получил мой друг Говорухин-младший ранение. Он ехал с десантниками на «Урале», в кузове. Из Парка отдыха в центр. В те дни это был тот еще парк. Месиво грязи, крови и запредельных эмоций. На одной из улиц по ним пальнули откуда-то сверху, из развалин. Пули прошили брезентовый тент. Одна попала майору, старшему команды, прямо в лоб, он напротив сидел, а вторая Сереге в ногу, ниже колена. Кое-как перевязали, отправили вертолетом в Моздок. А там, на базе, врачи уперлись: он же гражданский, вот и везите его в город, в больницу. Тянули-тянули, потом перевезли Серегу самолетом в Москву. А там уже пришлось ногу отпиливать. Был Серега-мачо, Серега-спортсмен. А стал калека. Настроение у него, сами понимаете, было не очень. Чтоб хоть как-то его успокоить, я собрал все кассеты, которые мы сняли в Чечне, и привез в госпиталь погранвойск, где он лежал.
– Серега, вот тебе материал. Ты же фильм хочешь по Чечне делать. Тут все.
Говорухин пришел в себя. Ходил сначала на костылях, потом на протезе с палочкой, потом без палочки. И вот настал момент, когда я снова решил поднять его дух.
– Серега, а приезжай к нам в Чечню. Двигаешься ты вполне прилично. Поживешь в нашем хозяйстве, осмотришься. В первый раз и снять-то ничего не успел, сейчас самое время.
И вот мы полетели встречать Говорухина-младшего во Владикавказ. Серега явился из самолета похожим на итальянского мафиози. Одетый во все черное, высокий, скуластый, небритый, с абсолютно замороженным взглядом. Образ дополняла кепка-аэродром. Вот он был таким. Внешне. Внутренне – добрым и сердобольным. И порядочным до щепетильности. Как-то я гулял на его дне рождения, в Салтыковке, на даче. Сентябрь, было прохладно, а мы сидели на улице. Огромный стол, человек сорок гостей. Я откланялся одним из первых. Пошел к машине, а влезть не смог. В спину словно кинжал воткнули! Позвоночник заклинило. Застонал громко, а все засмеялись, думали я хохмлю.
Только Серега прискакал ко мне на костылях. Без слов помог согнуться и поместиться в салон. Он-то знал, что такое боль. Десятки операций под общим наркозом. Долгие месяцы на госпитальной койке… Он все это знал.
Приехав с Говорухиным из аэропорта, мы заселились в знаменитую гостиницу «Владикавказ», что над Тереком у старинной мечети. Вечером – в ресторан, на второй этаж, а он битком. Сели в углу. Оркестр жарил «лезгинку». Народ в Осетии не любит грустить, а тут еще и суббота, веселые компании по всему огромному залу, шутки, смех. Мы приняли первые три тоста. Серега поковылял к музыкантам. Поговорил. Они заиграли «В Афганистане в черном тюльпане». Грустная песня про погибших, которых везут домой. Потом опять «лезгинка». Снова Серега хромает к эстраде, снова «Черный тюльпан». Дальше не помню. Утром я с трудом разлепил веки.
– Кук!
– Я!
– Пиво есть?
– Да откуда же?
– Пойди возьми в буфете.
– Денег нет.
Я вскочил. Похмелье исчезло. Как нет денег, мы же с собой все, что было, приволокли, все, что отпущено Москвой на ближайшие два месяца командировки.
– Кук, нас что, ограбили?
– Нет. Вы же вчера со всем залом соревновались, что больше оркестр сыграет, «Тюльпан» или «лезгинку».
– Да… И кто выиграл?
Не знаю. Помню, что все люди через час разошлись. А у нас как раз деньги закончились.
А в Чечне Серега меня разочаровал. Война ему была не нужна. Казалось бы, что может быть интереснее боя. Выстрел, взрыв, перебежка – вот это картинка. Что может быть увлекательнее лотереи: на какой бок ляжет монетка, на «орел» или на «решку». Повезло, ты жив, а вот солдата, что был рядом, уже унесли.
Нет, Серега летал с нами в горы, но там он в основном общался с людьми. На Ханкале снимал солдатских матерей. Ну, это вообще… Сплошные слезы. Комнатка, а по стенам двухъярусные кровати. Мятые платочки в трясущихся пальцах. Слабые голоса. И рассказы, рассказы:
– Мой Саша в Грозном пропал. Без вести. В БМП попала граната. Никого не нашли. И в Ростове в холодильниках его тела нет. Я искала. Скорее всего, в плену, вот жду восьмой месяц. Может, объявится. Говорят, у Басаева он. Ездила, разговаривала – или обманывают, или его и там нет.
– А мой Андрей у Масхадова. Говорят, что там. Я не верю, что его убили. Тела нигде нет. Вот езжу, ищу.
– А мой Миша…
Для одних война – это слава. Для других – горе. А для этих матерей – горе, помноженное на бесконечность. И это горе проживет больше, чем слава.
В октябре девяносто пятого я взмолился. Попросил помощи у Москвы. Ну не успевали мы освещать все события.
– Пришлите еще одну группу! У нас завал. Будут Правительство окучивать и всякие там гражданские вопросы. А мы войной займемся.
– Ладно, ждите.
И вот к нам в палатку ввалились трое обвешанных сумками телевизионщиков.
– Братья!!!
– Привет!!!
Корр – Олег Сафиуллин, кругленький крепыш. Веселый и отчаянный. Оператор – Слава Сысоев, очень похожий на актера Золотухина. В нем сосуществовали два качества: застенчивость и упрямство. Инженер – Ваня Малышев. Молодой, светловолосый, кудрявый. Это была его дебютная командировка. Вполне прекрасные ребята. Вадик уже суетился вокруг них.
– Что привезли вкусненького?
– Семь видов колбасы.
– И?!
– Сыр. И плавленый, и обычный.
– И???!!!
– Ах, да. Водки, вон, полная сумка.
– Молодцы!!!
Сели ужинать. Заодно и посовещаться.
– Распределим обязанности.
– А что, мы завтра в город, по министерствам пройдемся.
– А мы в горы.
Выпили, закусили. Я обвел рукой бытовой ландшафт: койки, брезентовые стены палатки, ржавая печка-буржуйка.
– Вот так живем. Уже считай год здесь болтаемся.
Оператор Слава посмотрел на меня с легким презрением.
– А что, плохо живете? Картинкой приторговываете.
Меня будто водой холодной облили. Многие не считали зазорным прежде своей редакции снятый материал в иностранное агентство отнести. За денежку. Я, копаясь в архивах «Вестей», часто видел наши материалы из Чечни, обозначенные как приобретенные у CNN. Это означало, что, приняв перегон у нас, какие-то дельцы на Яме переправляли его к западникам. А потом уже мои родные «Вести» их покупали за деньги.
И многие знали, что у меня есть пунктик: я картинкой не торгую. Принципиально. Считаю это предательством РТР, которое меня приютило.
– Что ты сказал?
Я все-таки надеялся, что ослышался. Но Славка впялил в меня свои голубые глаза с провисшими нижними веками.
– Торгуете материалом.
Я даже не бил его. Просто со всей силы толкнул пятерней в лицо. Он улетел в дальний угол палатки. Вскочил Сафиуллин:
– Ты что делаешь?!
– А ты ударь меня!
Сафиуллина не пришлось просить дважды. Он ударил, я тут же ответил. Через секунду мы уже активно дрались. Остальные шарахнулись в стороны. Я не предпочитаю в таких случаях фехтовать. Чем быстрее уложишь оппонента на пол ринга, тем лучше. А растягивать удовольствие – себе дороже. Синяки, ссадины, или еще зуб выбьют. Но по Сафиуллину я никак не мог хорошенько попасть. Мы уже обменивались ударами, стоя в центре палатки. Постепенно я стал понимать, это же не кабацкая свалка. Мы типично работаем в паре. Есть такой термин в боксе. Эге, друг, да ты коллега! Я дважды подставил ладонь под его прямую правую, понимая, что он норовит провести кросс через мою переднюю руку. И сделал шаг назад.
– Все-все! Олег! Брейк!
Сафиуллин остановился. Все снова расселись вокруг стола. Разговор не клеился. Вадик Андреев глубокомысленно пропел:
– Да…
Я подхватил:
– Олег, уйми своего оператора. Несет ахинею.
Сафиуллин взвился:
– Хочешь, я тебя кружкой ударю?!
В его руке была большая алюминиевая кружка граммов на пятьсот. Он держал ее, как кастет. Я подставил лоб.
– Бей!
Он ударил, и началась свалка. Нас растаскивали. Сгоряча я выбил Кукушкину зуб, чтоб не лез. Пришедшие с работы журналисты, квартировавшие в нашей палатке, тоже пытались разнять. В суете кто-то из нас ногой разъединил штекера проводов, и свет в палатке погас. Но боевые действия продолжались. Когда ток восстановили, я обнаружил, что бью Серегу Тетерина из «МК». Опять сели за стол. История продолжалась всю ночь. Пили и дрались. Не все, только мы с Сафиуллиным. Уставая, мы входили в клинч, вступая в ближний бой. Он упирался своей большой головой в мою грудь, я придерживал ее подбородком. Одновременно мы наносили друг другу удары в туловище и боковые в голову.
В конце концов я сломал Сафиуллину нос, вызвали комендантскую службу, и меня прикрутили проволокой к собственной кровати.
Утром мне было стыдно. Это Олег Сафиуллин, однажды он спас большую группу коллег, которых боевики заманили в горы якобы для интервью с Дудаевым. Выбил ворота чеченского двора «Волгой», и все рванули за ним.
Это Сафиуллин педантично выполнял задания редакции в Косове, переходил линию фронта и обратно, от сербов к албанцам, пока не расстреляли его водителя. Это Сафиуллин, презрев опасности, жил в частном доме Грозного у простого водителя, куда по ночам стучались боевики.
– Эй, водила, ну продай хоть одного русского!
И только увидев за стеклом автомат, уходили.
– Олег, ну прости…
Он гундосил в ответ.
– Да пошел ты.
Не позавтракав, наши друзья собрали вещи и переехали в город. Я захотел поправить здоровье и уже стоял перед столом с наполненным минометным колпачком, как в палатку зашел начальник штаба группировки генерал Скобелев. Я понял. Сейчас меня будут выгонять. Не зная, как защищаться, я совершенно по-детски сказал:
– Дядя Женя, не надо меня выгонять. Мне некуда идти.
Он замахал руками:
– Нет-нет, я только зашел посмотреть, как вы тут живете.
Генерал Скобелев, к большому сожалению, вскоре погиб. А дискуссия по поводу продажи картинки, проведенная нами и нашими коллегами на Ханкале, постепенно забылась.
В декабре девяносто пятого Салман Радуев со своей бандой захватил Гудермес, второй по величине город Чечни. Бывший комсомольский деятель, позже зять Джохара Дудаева, теперь искал случая отличиться в бою.
Гудермес стал для нас проблемой. Сведений в группировке нам не давали. Несколько раз мы пытались прорваться в него и «лосиными тропами», и по шоссе – бесполезно. Город плотно окружили военные и милиционеры. Нам оставалось снимать вокруг да около. Москва недоумевала.
– Вы что, не можете проехать?
– Ну не получается.
– Да как не получается! Вон, Первый канал показывает вовсю.
Действительно, показывает. Наши дачи, что под боком у Ханкалы. Там один умник, их корреспондент, организовал спецназ внутренних войск, и бойцы ему устраивают шапито. Перебегают по развалинам, прячутся в кустах. Оператор снимает это дело на пленку, а корреспондент передает в Москву, выдавая все за реальность. А мы все кружимся вокруг Гудермеса. В штаб не пробраться. Там Трошев. Вмиг бы договорились, чтоб пропустили. А Москва настаивает.
– Ну, где картинка Гудермеса?
– Стараемся…
– Да вы не старайтесь. Снимите и все. Вон Первый кана…
– Да понятно! Слышали уже!
Надо что-то делать, а то запишут в корреспонденты-импотенты. А это нежелательно. Пока за нами сохраняется реноме кудесников. Надо соответствовать.
– Фукс!
Наш водитель Вадим, которого мы прозвали Фукс за схожесть с одноименным персонажем мультика «Капитан Врунгель», – он молчун. Я знаю, если он хорошенько захочет, то завезет нас в Гудермес.
– Вадя, надо. Надо позарез.
Фукс вздохнул глубоко, и мы поехали. Сначала по шоссе. Потом тряслись какими-то тропами и наконец оказались в городе. Он стоял пустой, как после удара нейтронной бомбой. Здания целы, а людей нет. Ни военных, ни боевиков.
– Куда рулить?
– Давай поближе к комендатуре. Смотри, аккуратнее, там, говорят, наши отстреливаются.
– А где она?
– Да кто ж ее знает.
В Гудермесе была тишина. Мы колесили по улицам. Выходили из машины, снимали. Надо же, и спросить в камеру, как, мол, дела, и то не у кого. Мы повернули домой. Вдруг впереди, метрах в пятидесяти, я увидел мальчишку лет двенадцати. Он стоял у частного дома рядом со сгоревшей легковой машиной и целился в нас из «Мухи». Тубус гранатомета лежал на плече, а сам подросток, зажмурив правый глаз, припал к зеленой трубе. Мне стало нехорошо. Я вспомнил наш подъезд в Люберцах. Сломанный лифт. Представил, как я волоку детскую коляску дочери по лестнице на пятнадцатый этаж.
Звоню. Мне открывают дверь…
– Что он там держит?
Фукс надавил на тормоз.
– «Муху».
Я сглотнул. Мы стояли, хотя надо бы рвануть в сторону, попытаться спастись. До гранатометчика оставалось метров двадцать. Но мальчик вдруг отбросил в сторону тубус, всплеснул руками, изображая взрыв, засмеялся и убежал во двор.
– Фукс вытер лоб.
– Долбаный тимуровец…
– Да это не тимуровец, вылитый Мишка Квакин.
Мы ехали домой на Ханкалу и весь путь спорили, кто все-таки нам ближе в повести Гайдара – Тимур и его команда или банда Квакина. Мне кажется, я больше любил хулиганов, несмотря ни на что.
В декабре месяце Вадик уговорил нас переехать в Грозный.
– Поживем, как люди! Там и кафешки есть, и гостиница.
Эта гостиница стояла внутри комплекса правительственных зданий и была относительно защищена. Мы взяли себе отдельный трехместный номер. Вадику на Ханкале не хватало комфорта, а здесь ему были предоставлены: большая кровать, тумбочка, душ и, как он выразился, «человеческий унитаз, а не дырка в полу». Я его понимаю. Упав с платформы рядом со своей дачей в Шереметьеве и сломав ногу, он подвергал себя истязаниям. Стопа не гнулась, ходить было тяжело, а уж принимать «позу орла» в сортире – вообще мучительно. Правда, недавно одного из офицеров штаба ранили в пятку, и подчиненные выпилили в табуретке дыру, чтоб шефу проще было справлять нужду. Офицера эвакуировали, а табуретка досталась Вадику. Он радовался, как ребенок. Однажды я проснулся, а табуретка эта стоит у нас в вагончике. Прямо между нашими кроватями первого яруса. Я брезгливо выволок ее на улицу. Долго мыл руки. Вадик на флюидах очнулся:
– А где табурет?
– На улице.
Он вскинулся и понес ее было обратно. Был бы пистолет, выстрелил бы в него.
– Не тащи в дом всякую гадость.
Вадик, как ребенок, оттопырил губу:
– Его ж украдут.
– Нет! Кому нужен этот твой унитаз!
Но теперь-то Вадик торжествовал. Правда, почти сразу мы ощутили все «прелести» Грозного. Я вышел на крыльцо гостиницы осмотреться. И не удержал большую железную дверь, она на пружинах захлопнулась. И как! Здание сильно тряхнуло. Посыпались стекла. Выскочили журналисты.
– Что такое?!
– Да это я дверью…
Мимо бежали омоновцы, натягивая разгрузки и застегивая бронежилеты. Я догадался.
– Это подрыв. Рядом где-то, под носом!
Все мы, схватив камеры, поскакали за милиционерами. Прямо за контуром комплекса увидели БТР, уткнувшийся в стену хрущевки. На обочине дороги дымила воронка. Понятно. Фугас. Несколько милиционеров в серо-голубых камуфляжах вразброс лежали вокруг. Кому-то уже оказывали помощь. Кого-то вели под руки, а двоим накрыли головы пестрыми полотенцами. Вот тебе и комфорт.
Переместившись в город, мы больше стали снимать работу милиции. Блокпосты, автомобильные пробки, проверка документов, досмотр машин. А еще нам стали активнее подбрасывать задания на мирные темы. Первый трамвай пустили. Тема? Тема. Первый светофор – тоже. Асфальт кладут? Снимать надо. Правда, не новые дороги делают, а ямочный ремонт. Чеченские рабочие разъезжают по городу в грузовике с дымящимся асфальтом в кузове. И плюхают его лопатами в мокрые ямы, укатывая ручным катком. Новая жизнь. Благоденствие. А еще восстановление жилья. Вон частный дом возле Территориального управления Республики – его раз пять уже взрывали. Разрушат – восстановят, разрушат – восстановят. Конвейер для получения субсидий.
За каждый сюжет нам полагается гонорар. И мы печем эти сюжеты, как пирожки. Фекальные массы откачивают? Ого, санитарная обстановка в Грозном значительно улучшается. Представитель ОБСЕ прибыл, Миссарош? Встречаем его в аэропорту.
Монахи буддийские прибыли с миссией в Грозный – и это Москву интересует. В оранжевых платьях, с бубном, они прошествовали по развалинам и провели митинг у дудаевского дворца. Монахи скандировали:
– No war! Stand up!
Собравшиеся рядом чеченские женщины активно кивали. Монахи поскандировали и ушли. Тоже ведь сюжет, правда? Пойдет для утренних «Вестей».
За два дня до Нового года мне захотелось сала. Это не каприз. Буквально нехватка его обнаружилась в организме. Вадик пальцем покрутил у виска.
– Ты что, в Киеве? Или в Москве? Где ты сала в мусульманском краю достанешь?
– На рынке.
Уже вечерело, но я засобирался на Центральный рынок. Вадик пытался препятствовать:
– Саша, не дури. Убьют.
– Да я сам сдохну, если сала не поем.
Хлопнув все той же дверью, я пошел на рынок. Улицы были пусты. Вот так гулять по городу было небезопасно. А рынок… Хуже места для посещения придумать на тот момент было невозможно.
Я угадал. Ряды пустели, но все торговцы еще не разошлись. Я на скорости проскакал вдоль прилавков.
– А сала нету?
Чеченка, торговавшая хлебом и печеньем, открыла рот. Потом сглотнула и тыкнула пальцем в угол торговой площади.
– Тудэ эди. Там русскиэ.
– Баркалла, спасибо!
Три дородные тетки уже собирали товар.
– Здрасьте, с наступающим. Сало есть?
– Ты откуда, сынок?
– Из отряда космонавтов. На орбите закончилось сало.
– Свиное?
– Нет, носорога. Свиное, конечно.
– Сынок, да откуда здесь. Есть сало, только нутрии.
– Покажите.
Передо мной раскрыли сверток вощеной бумаги с жировыми рулетиками, перемотанными черными нитками.
– Беру. И хлеба дайте еще, пожалуйста.
В гостинице за ужином сало ели все. И плевать, что крысиное.
С хлебушком, под чай, а для иных и под сто граммов – неплохой вариант. Вадик размяк.
С ним это всегда случается, когда удается поесть.
– Саша, что там у нас с Новым годом?
– В ГУОШе будем справлять. Стишки приготовьте. Будут всякие викторины, ребусы. Лучшие детишки получат подарки.
Кук и Вадик перестали жевать. Они явно расстроились. А я вам объясню почему. Если чеченские боевики, мягко говоря, очень не любили милиционеров, то СОБР и ОМОН не любили вдвойне. А ГУОШ – это их концентрат, Главное управление оперативных штабов. Если и будут боевики устраивать на Новый год салют, то весь он полетит в лагерь ГУОШа. Там же находился и фильтропункт с собранными со всей Чечни мужиками, подозреваемыми в бандитизме и терроризме.
Через день мы собрали аппаратуру и поехали в это самое управление.
– Вот ваш вагончик, располагайтесь.
Сопровождающий нас милиционер завел нас в городок, сплошь состоящий из вагончиков. Вся территория городка находилась под своеобразным навесом из сетки-рабицы.
– А это зачем? Дождь-то все равно пропускает.
– От подствольных гранатометов, ВОГов. Замучили они нас. По двадцать раз в день порой пускают.
– Однако!
Прошло пару часов, и я убедился: в деле с ВОГами возможны рекорды.
Едва пробили куранты – началась стрелкотня, которая, то стихая, то разгораясь, мучила нас до утра. Взять штурмом ГУОШ было, естественно, невозможно. А вот потрепать нервы его обитателям духи весьма постарались. Трассеры били в стены управления со всех сторон. Милиционеры огрызались. ВОГи взрывались на сетке над жилым городком. Я часто встречал Новый год вне дома. Ну, в армии, это понятно. Курсантом – в казарме, офицером тоже. Но вот чтоб всю ночь в окопах… Я только лишь раз заскочил в вагончик, где лежали наши вещи. Перед включенным телевизором никого не было. Шла какая-то новая программа «Старые песни о главном». Посмотреть я ее, естественно, не сумел. Мы вернулись в гостиницу лишь через несколько дней.
– Как отступать будем, Саня?
Эх, жили бы мы на Ханкале – без вопросов. Прыгнули в вертолет – и через тридцать минут приземлились бы в Моздоке. А тут надо было ехать по земле. Как? Везде банды гуляют, как в восемнадцатом. Даже не боевики, а банды. Машины сбиваются в караваны, чтоб не страшно было, и пробиваются в Дагестан, в Осетию. Тут неделю назад оператор НТВ погиб, Женя Молчанов. В Назрань ехал. Говорят, автокатастрофа. Я этому не верю. Дорога уж больно опасная. Мы решаем дуть через Малгобек.
– Ты, Фукс, главное, не останавливайся, гони.
– Да знаю я!
Фукс, щурясь от табачного дыма – в углу рта его торчал вечный бычок, – выжимает сцепление и переходит на четвертую передачу. Мы уже почти проскочили. Осталось проехать лесопосадку. Мрачное место, как раз пригодное для засад и грабежей.
Вдруг «копейка» Фукса начинает забирать влево. Сильней и сильней.
– Колесо…
Машина встает, мы живо выскакиваем и выкидываем все из багажника, чтоб достать запаску. Минута-другая, и бородатые могут нагрянуть. На добычу. Вадик подчеркнуто спокойно курит.
– Все форсишь?
– А чего бояться?
– Ничего. Перережут тебе горло, и все. И удивятся – кроме грязных трусов в твоем чемодане ничего не найдут.
– Почему, у меня еще флаг есть черный. Трофейный, помнишь, менты подарили?
– Вот тебя на нем и повесят.
– Я не боюсь.
– А я боюсь. Надоел ты мне со своим Грозным. Комфорт! То фугасы, то бандиты.
Хватит!
После недельного отпуска мы опять переехали на Ханкалу.
Нас перебросили в Дагестан. Все тот же Радуев напал на аэродром внутренних войск в Кизляре. Потом почувствовал, что его прижимают, и по традиции, заведенной у полевых командиров, захватил городскую больницу. Все как и в Буденновске – сотни больных людей под дулами автоматов. Только закавыка в том, что дагестанцы привечали чеченцев всю войну: кормили беженцев, посылали соседям гуманитарную помощь, да и что юлить – укрывали боевиков. А тут нож в спину – захват заложников.
Радуев пообещал превратить Кизляр в «дым и пепел», и ему дали девять автобусов, для боевиков и заложников, и отпустили. Правда следом отправили «Альфу».
И «Вегу» – бывший «Вымпел». Боевики доехали до села Первомайского, а на границе с Чечней прилетел вертолет и бабахнул ракетами перед колонной. Радуев дал команду остановиться. Разоружил ближайший милицейский блокпост с сибирскими милиционерами и окопался в селе. Все, пожалуйста, выковыривайте.
В Кизляр мы не успели. Осели в селе Теречном, что в километре от Первомайского. И началась нудятина. Радуевцев окружили. Переговоры, договоры…
А войск вокруг все больше и больше. Репортеры понаехали со всего мира. Немцы, англичане, американцы. Как и в Гудермесе, штаб встал где-то там, вне досягаемости. К руководителям не пробьешься. День-ночь без новостей. Опять день-ночь, все та же картина. А в Москву-то надо что-то перегонять. Я уж было начал вести ежедневную хронику милицейской овчарки: сколько она за день репортеров перекусала, которые желали прорваться в Первомайское. Действительно, черный пес быстро набирал очки.
Но тут приехали специалисты из ФСБ, стали давать интервью, и кое-какая информация появилась. Работа пошла повеселей.
Тут из «Вестей» звонок – главный редактор Нехорошев.
– Сладков, мы к тебе ПТС выслали, встречай. Там и монтажка, и перегон.
Слава тебе, господи. Так можно работать. Передвижная телевизионная станция – это не хухры-мухры. Такие из Кремля трансляции ведут, и уж тут в Дагестане как-нибудь справимся. А то всякий раз для перегона материала нужно было ехать в Махачкалу, перекидывать картинку в Баку, там они записывали видео на бытовую кассету, перевозили в другое место и уже оттуда высылали в Москву. Представляете себе качество и оперативность? Но я рано обрадовался. Реальность оказалась полна шероховатостей. Как только ПТС заехала во двор телеграфа Хасавюрта, где мы ее ждали, появились два западных гражданина. И начали объяснять, что это их ПТС.
– Мы ест арэндовать этта тарелька!
Я полез драться. Разняли. Пошел звонить Нехорошеву. Даже сквозь тысячи километров я ощущал, как он беспомощно скреб затылок.
– Да, Сладков, ПТС уже не наша.
– Как же так?!
– Вот так. Товарищ Таубе, пока она ехала, успел ее сдать в аренду «Евроньюз». Ты давай как-нибудь найди с ними общий язык.
– Я их сейчас убью.
– Нет-нет-нет. Договаривайтесь.
Я вернулся настолько злым, что западники, хоть и заплатили деньги, но согласились использовать ПТС с «Вестями» на паритетных началах. И пошла горячая вода… То мы везем кассеты, то англичане-американцы. То мы монтируем картинку, то они. Экипаж ПТС терял сознание от усталости. Но это война. Кстати, не обошлось без некоторого пассажа. Все дело было в рыжем немце. Он каждую ночь становился к микрофону на черном фоне под софитами и стращал жителей Дойчланд. Мол, здесь кошмар, здесь ужас. А наш водитель, товарищ Окунев, взял в аренду в ближайшем ларьке маску вурдалака, натянул ее и выполз из темноты в ходе очередного сеанса связи с Германией. Рыжий опять – мол, кошмар, а на заднем плане – пожалуйста, подтверждение. В итоге в Берлине – шок, в Хасавюрте – скандал. Пришлось мне, как старшему, давать честное слово, что выход вурдалака не повторится. Хотя, положа руку на сердце, признаюсь: внешность у Сереги Окунева такая, что, если бы он вышел из ночи без маски, эффект мог быть и посильнее. Тем не менее он оставил немца в покое.
А в Первомайском разворачивалась реальная трагедия. Боевики загнали заложников в частные дома. Сами сдаваться не хотели. Рыли окопы. Фактор внезапности был утерян. Что делать? Штурмовать? Так это не школа, не больница. Это настоящий укрепрайон. Чекисты говорили: вы его для нас возьмите штурмом, и тогда мы освободим заложников из каждого дома. Военные отвечали: а чегой-то мы должны воевать в Дагестане? На каком основании? В общем, все тянули время.
Все разрешилось пятнадцатого января. Федеральные силы начали штурм.
Знаете, когда «Альфа» идет освобождать заложников – не дай бог с кого-то из них хоть волосок упадет. Это приравнивается к провалу. А тут в Первомайском сначала в сторону террористов били ракетами вертолеты. Ну, а потом уже и «Грады», и гаубицы «Де-30», и минометы. Вот вам и освобождение заложников. Мы, репортеры, сидели на небольшом валу у села Советское, когда пехота Буйнакской бригады натурально пошла в атаку.
Вадик Андреев улегся на единственный имеющийся у нас бронежилет и снимал. Нас от села отделяло километра полтора черноземного поля. Я задумался: «Видимо, придется идти. Далековато. А еще и броник нести». Пока собирался с духом, оператор из ITN разделся по пояс, снял с себя белоснежную майку и, опять одевшись, натянул ее поверх куртки. И пошел. Прямо по полю в село. Тут из камышей вынырнул мой старый приятель Тетерин. Надо же, и он здесь.
– Серега, в село пойдешь?
– Саня, у меня даже бронежилета нет.
– Как нет? Вадя, а ну-ка вставай. Вот тебе, Серега, броня!
И мы зачавкали по раскисшей пашне в горящее Первомайское. За нами и CNN, и НТВ, и остальные. Когда дошли до окраины, уткнулись прямо в арьергард наступающей пехоты. Оглянувшийся зачем-то прапорщик увидел наше войско и ужаснулся. Ярко-синие, красные, желтые, оранжевые пуховики. Камеры на штативах, микрофоны на длинных удочках. Ну прямо как на футбольном матче. Прапорщик поднял вверх на вытянутой руке автомат и закричал:
– Ну-ка нах… отсюда!!! Сейчас начнется обстрел! Уходите!!!
Тетерин так и запечатлел его. Знаете, что подписали под фотографией в «МК»? Вот, пожалуйста: «Комбат поднимает в атаку».
Мы остановились. Окопались. Я дернул Тетерина за рукав:
– Давай, Серега.
– Чего «давай»?
– Бронежилет снимай! Я его опять Вадику должен отдать.
Серега посмотрел на меня без злости. Даже с восхищением. И прошипел:
– Ссссуккка!
Уходили назад мы втроем. Я и Кук впереди, Вадик тащился сзади.
Я услышал быстро нарастающий звук. Будто по команде, мы с Сереней плашмя упали в грязь. Мне за ухо легла железная нитка проволоки. ПТУР. Над нами только что пролетела противотанковая управляемая ракета. Ударила в стоящую у села Советское БМП. Вадик не упал. Он смеялся.
– Что, ребята, пысаетесь, когда страшно?
– Да, пысаемся. А ты, толстый, не ложишься, потому что тебе вставать лень.
Следующим утром на окраине села я видел, как чекисты провели мимо арестованного Колю Шишкова. Или задержанного, как там правильно? В общем, поганки за спину и в фильтропункт. А почему? Да потому что поймали его где-то в районе села Первомайского. В зоне боевых действий. С точки зрения силовиков, Коля совершил жуткий проступок. С моей точки зрения – подвиг. Он, наплевав на опасность, пробрался в село, взял интервью у террористов, а когда начался штурм, снимал бой, находясь аккурат между боевиками и спецназом. Да, снимал из сортира, через сердечко, вырезанное в дощатой двери. Но кадры он сделал потрясающие. Впрочем, кассеты у него отобрали.
Первую атаку чеченцы отбили. Штурмующие затихли. Прошли переговоры. Неудачно. И наконец всем объявили, что заложников в селе нет. Исчезли.
Боевики поняли, что живого щита у них как бы не существует. Нет, он есть, но как фактор его учитывать больше не будут. Общественность встрепенулась, заурчала. Но силовики настаивали: нет заложников. Теперь будем крушить село, как хотим. И что?
А то. Семнадцатого января нервы у боевиков не выдержали, и рано утром они пошли на прорыв. Часов в одиннадцать меня выловил Миша Амвросимов из Центра общественных связей ФСБ.
– Собирайся, поехали.
Я понимал, что сейчас меня возьмут, куда остальным репортерам путь будет заказан. Мне стало стыдно. В кои-то веки. Я представил, как тяжело мне будет смотреть в глаза коллегам. Они ведь топтались у Первомайского со мною бок о бок уже неделю. И я, убивая собственный эксклюзив, пролепетал:
– А можно Первый канал взять?
Миша недоуменно пожал плечами:
– Бери…
– А Сварцевича из «АиФ»?
– Ну бери…
Через пятнадцать минут мы были в штабе. Ко мне вышел небритый Трошев.
– Стыцину убили.
– Александра Михайловича?!
– Да, погиб Саня. Гранатометом в него попали. Он как раз в месте прорыва находился.
– Так они прорвались?!
– Да. Сейчас вас отвезут туда. Только ты иди с ним попрощайся.
Солдат-спецназовец отвел меня к медицинской палатке. На улице, сбоку лежало накрытое плащ-палаткой тело. Я пошел к нему, но солдат взял меня за рукав.
– Как у вас с нервами?
– Нормально.
Солдат откинул брезент. И я увидел берцы. Потом ноги в камуфляжных брюках. А дальше кишки, очень сильно напоминающие противогазные гофрированные трубки. И размером, и цветом своим серым.
Все. Дяди Саши Стыцины больше не было.
Вертолет доставил нас на место прорыва. Только мы выпрыгнули, наткнулись на четыре тела. Они лежали с натянутыми бушлатами на окровавленные головы. Сопровождающий на мгновение остановился.
– Это наши. Спецназ и доктор. Его вместе со Стыциной…
А дальше я увидел Куликово поле. Земляной вал и все пространство за ним было усеяно трупами. Оружие уже собрали в большую кучу. Я взял стоящего здесь же рослого солдата за рукав.
– Что здесь было?
– Да поперли они. Свиньей. Мы стреляем, они идут. Мы стреляем, они идут. И нам пришлось отойти. Потом собрались вон в той рощице и вернулись.
– А где Радуев?
– Ушел.
Вот тебе и здрасьте. Главного-то злодея упустили. Солдат кивнул в сторону Чечни:
– Они по трубе по газовой перебрались через канал, через дюкер.
Вечером Салман Радуев уже давал интервью Лешке Самолетову в Новогрозненске. Это в Чечне.
Дюкер. Во всем виноват дюкер. Я думаю, другого виновного в том, что упустили Радуева, не назовут.
А бронетехника разъезжалась из Первомайского целый час.
– Американцы – хорошие люди.
– Да с чего ты взял!
Наш спор с Вадиком продолжался уже битый час. Съемки на сегодня все сорвались, и мы теснились в нашем вагончике.
– Какие же они хорошие? Что за страна такая – двести лет, двести войн.
– Это государство, Белый дом. А народ при чем?
– Да и народ такой же.
Я был спокоен. Вадим кипятился.
– Да не может плохой народ писать такую прекрасную музыку.
– Какую? Этот твой негр Синатра? Джаз – это музыка?
Вадик остановился. Его глаза сузились и мелькнули огнем. Он нащупал какой-то козырь и не спешил выкладывать его на стол. Закурил. Потом приблизил свое лицо к моему:
– Саша. Фрэнк Синатра – белый. Ты знаешь об этом?
Я не знал. Откуда? В Курганском высшем военно-политическом училище мы Синатру не изучали. Маркс был. Ленин. Энгельс, опять же. Кстати, Шопенгауэр, Клаузевиц. Но Синатра… Мне было нечем крыть, и мы поменяли тему.
– Про Куцубея ничего не слышно?
– Да бродит где-то в горах.
Майор Куцубей был нашем приятелем. Слава. Десантник, комбат. Вся его внешность говорила о том, что родился он не в своем веке. Он должен был жить в Древнем Риме и быть центурионом. Носить не затертую «горку» и вязаную черную шапочку, а блестящий шлем с щеткой, доспехи и меч. У Куцубея мощная голова с хищно выступающим подбородком. Правильный прямой крупный нос и глубоко посаженные голубые глаза. Квадратная фигура с мощным торсом и мускулистыми ногами-руками.
Говорил он вследствие контузии очень невнятно. Чтоб его понимать, нужно было привыкнуть к его волне. «Слава на ЗАСе» – так выражались мы. Имелась в виду булькающая, плохоразбираемая речь, проходящая через Засекреченную аппаратуру связи (ЗАС).
Мы подружились еще во время горной войны. Со своими десантниками Слава совершал ночные многокилометровые переходы, и его несколько раз посылали для ударов с тыла. Потом частенько приезжали к нему в хозяйство. Пили чай и не только, ели блины с тушенкой, которые пекли десантные повара. Иногда Слава приходил к нам. Всегда с солдатом-связистом. Это моя мобильная связь, говорил он.
А в марте девяносто шестого, когда боевики попытались отбить у федералов Грозный, батальон Куцубея воевал на Минутке. Это площадь такая большая, окруженная высотными домами. Посередине нее – кольцо с углубленным далеко вниз цилиндрическим пространством. Эдакий гигантский колодец. Что там было внизу, я до сих пор не ведаю. Знаю одно, что периодически туда, вниз, сваливались то танк, то БМП. Машины гоняли по городу без преград. А на Минутке… Зачем им объезжать кольцо, если крепкая броня позволяет идти напрямки. Бац, а там обрыв. Вот так было. Кстати, Минуткой площадь называлась давным-давно. Это трамвай, который развозил работяг по заводам, стоял там ровно одну минутку. Затем кафе открыли в том месте. И тоже называли «Минутка». Потом появилась одноименная площадь.
И вот когда в марте духи поперли в город, они разгромили ряд блокпостов, блокировали ГУОШ, взяли улицу имени Ленина, Минутку, ну и еще часть кварталов. На каналах МВД стоял сплошной крик.
– Мы окружены!
– Да у вас там боеприпасов – на третью мировую хватит!
– У нас потери!
– Терпите!
И потихонечку спецназ и десантники стали духов гасить. Едва поутихло, Куцубей вдруг заметил в своем батальоне странную вещь. Часть бойцов его ходила с Георгиевскими крестами и другими царскими наградами на груди. Выяснилось. Встретилась на пути одной из штурмовых групп квартира со складом видеокассет. Копнули дальше, а там склад с орденами. С хозяином квартиры там что-то случилось… В общем, он умер. А коллекция пошла по рукам. Слава это все быстро пресек. Собрал награды опять в кучу. И вручал уже сам. Мне досталась малая серебряная медаль «За усердие». С одной стороны был изображен царь Николай II. С другой – пышная ветвь и, собственно, само название.
Вадика Куцубей наградил медалью «За двенадцать лет безупречной службы в жандармерии». Однажды на каком-то празднике «Вестей» я увидел ее у Вадика на груди.
– Офонарел?!
– А что, на войне же дали…
В начале лета Куцубей вручил командующему группировкой Минобороны Шаманову медаль «За взятие Чечни и Дагестана», из той же коллекции.
Вручил и вручил, мы ее даже не обмыли.
А в начале апреля мы отправились с ВМГ-2 в горы. Со второй войсковой маневренной группой, которой руководил Шаманов. А как мы к нему попали? Просто. Наши вагончики стояли в лагере ФАПСИ, правительственной связи. И я имел возможность поговорить по телефону хоть с Кремлем. Но я выбрал Шаманова.
– Владимир Анатольевич! Заберите нас к себе!
– Так. Через час на взлетке тебя будет ждать сороковой борт. Мухой ко мне!
Только мы успели собраться, к нам прибежал начальник пресс-службы группировки полковник Астафьев. Запыхавшись, он плюхнулся на лавку и между вдохами-выдохами сообщил:
– Ну, что вы сидите?! Я вам вертолет выбил! В горы полетите, поработаете. На полосе стоит, номер сорок.
– Ой, вот подарок! Спасибо большое!
Мы приземлились в горах возле памятника, воздвигнутого горцами еще царских времен. С надписью, что-то типа: здесь еще никогда не ступала нога русского солдата. Памятник, к слову, был сильно загажен. Этими самыми солдатами. Вокруг ступить было невозможно. Рядом стояли рядами танки «Т-80», бойцы жгли костры.
– А где Шаманов?
– Ну, вы хватились. Он уже уехал.
– Куда?
– В сторону Ведено.
Пока мы ехали вслед в колонне радиоразведчиков из Прохладного, пару раз заблудились. Прибыли под вечер на высоту 991. Там был штаб.
– Товкомандующий!
– Заходите.
Посидели душевно. Заночевали в вагончике у Шаманова. Всю ночь мне чем-то кололо ухо. Утром я обнаружил, что под головой у меня скомканный бушлат, колет мне ухо большая звезда на погоне. Генералу уже присвоили генерала.
А Куцубея тем временем подняли по тревоге. Сначала его батальон простоял неделю у села Гойское, в предгорье. Там блокировали боевиков. Ну, а потом десантников отправили под Ведено, где у Первомайского в свою очередь боевики заблокировали 506-й российский пехотный полк. Надо было выручать. Заехали в ущелье. Справа хребет, слева обрыв и река Хулхулау. Доползли до населенного пункта Биной, и тут началась стрельба. Засада. Старшего группы, полковника Ачалова, тяжело ранили. Руководил комбат Куцубей. Машины встали, на всем протяжении колонны шел бой. Где врукопашную, где стреляя друг в друга с расстояния пять-десять метров. Дорога кусками была занята или десантниками, или боевиками. Дрались сначала днем, а как стемнело, и ночью. Одному солдату отрезали голову и надели на ветку. Другой наш солдат, маленький ме́хан Цибулин, остался один. Вокруг все погибли. Тогда он закинул оружие и тела пятерых десантников на БМД, одной рукой стреляя из выставленного вперед автомата, а другой управляя машиной, прорвался через духов к своим. Выскочил к Коцубею, подбежал и заплакал.
– Тов-арищ май-ор…
– Ты что, Цибулин!
– Я автомат потерял…
Куцубей прижимал его к груди и гладил по голове.
– Ерунда, Цибулин. Успокойся, Цибулин. Мы найдем его, твой автомат.
Потом на руках у Куцубея умер зам по вооружению старший лейтенант Сурков. Бой шел пятнадцать часов. Но Куцубей хитрый. Он взял да и запустил по кромке хребта, на котором сидели боевики, одну из рот. И духи оказались между двух огней. Быстро с ними справились. А наутро боевики приехали извиняться.
– Мы не на вас засаду делали.
– А какая разница?
– Других хотели стрелять.
– А у вас какие потери?
– Сто восемнадцать убитыми.
– У нас двадцать пять. Это что ж получается, в засаду попали мы, а ваших набили в шесть раз больше?
Духи смутились.
– Получается.
Через две недели в засаду попал 245-й Мулинский пехотный полк.
Семьдесят три солдата и офицера погибли. Шесть БМП сожгли, один танк и одиннадцать автомобилей. Но это уже в соседнем, Аргунском, ущелье. Куцубей тем временем уже разблокировал 506-й полк. А мы засобирались домой, в Ханкалу. Уже неделю на высоте 991 стоял плотный туман. Я уговаривал Шаманова отпустить меня с Куцубеем.
– Да я сяду с ним в колонну и доберусь. А здесь еще неделю проторчу, пока погода для вертолетов появится.
– Нет. Жди авиацию.
И, о чудо, небеса расступились, в солнечную дырку к нам тут же клюнули вертолеты и унесли нас на Ханкалу. А Куцубей по пути назад только за первые двадцать пять километров снял пять фугасов. Опасное это дело – путешествовать по чеченским горам.
После первой войны Куцубей жил холостяком, жена от него ушла. Стал встречаться в Ульяновске с другой женщиной, Ольгой. Через год пошел свататься. Увидел портрет. С него смотрел первый муж Ольги. Старший лейтенант Сурков, тот самый, что умер в Биное у Куцубея на руках. Слава так и говорил его сыну, маленькому Пашке: у тебя два папы, один на кладбище, а второй я. Потом авария, Пашка погиб, семья распалась. В общем, в реальной жизни не все истории бывают со счастливым концом.
Война затягивалась. Вроде взяли Грозный, освободили Аргун, Гудермес, горы прошли насквозь, а победы все нет и нет. В России начали волноваться, дома-то ждут сыновей, отцов, братьев.
– Так, ребята, собирайтесь! Едем снимать вывод войск!
Вот те на. Подрывы, засады продолжаются, а войска выводят. Едем под Ачхой-Мартан, в лагерь «Шток», откуда начинали наступление на Бамут в апреле девяносто пятого. С нами десятка два приезжих журналистов. Их специально на вывод привезли. А на «Штоке» праздник. Транспаранты, оркестр, парад. Люди чистенькие, с оружием. Техника выстроена, в общем, все, как положено. Митинг небольшой, и…
– По машинам!!!!
Колонна, пыля, порулила в Россию. Журналистов покормили и проводили на вертолет, во Владикавказ. А мы, местные, группировочные, остались ждать попутной лошади на Ханкалу. И тут – пожалуйте, снова пыль на дороге. Та самая бронеколонна. Не доехала до России, развернулась и обратно в парк. Люди спрыгнули на землю и разбрелись по своим палаткам. Кино, да и только. А генерал подмигнул лукаво:
– Да какой уж там вывод, и так людей не хватает.
А через неделю мы вообще на праздник попали. Настоящий вывод войск.
Его объявили по всей России. Из Бороздиновской уходил гарнизон. Нам сказали: будет большой праздник. И не обманули. Мы прилетели как раз к началу. Представьте: высокая трибуна, на ней плакат «Вы выполнили свой долг». На трибуне министр внутренних дел России Куликов, начальник Генштаба России Квашнин, Секретарь Совбеза России Батурин и более мелкие лица. Вертолеты кружат, выстроен спецназ внутренних войск в краповых беретах, сводный оркестр из нескольких гарнизонов. Итак. Начали. Перед трибуной проходит БРДМ с оторванным колесом, с прицепленной к ней походной кухней, и человек десять ментов хромают в серой форме. Все. Мы, естественно, снимаем и, по прибытии на Ханкалу, перегоняем. Через пять минут меня требуют на связь.
– Але! Это ведущий «Вестей» Александр Гурнов!
– Здражела.
– Что это за сюжет вы прислали?! Про вывод?!
– Снимали вот…
– Это же праздник! Это ликование! А вы сделали как-то тускло!
Ну, не буду же я объяснять, что три калеки передвинулись из станицы Бороздиновской в станицу Каргалинскую на километр и выдали это за вывод войск.
– А что за стендап вы сделали?
– С места событий…
– Нужно переделать на фоне реки. У меня задумка. Мол, все течет, все изменяется…
Я вышел из кунга. Вадик и Кук ждали известий.
– Москва говорит, все течет. Надо у реки корреспондента в кадре записать.
– А ты им не сказал, что из Ханкалы после 18:00 лучше не выезжать, голову отрежут?
– Ты думаешь, им это интересно?
До ближайшей реки Аргун ехать минут сорок. Этот вариант был исключен. Даже если бы мы решились, никто из водителей нам бы компанию не составил. Начали искать выход из положения. Москва есть Москва, не поспоришь. И нашли. У нас на Ханкале была огромная выгребная яма, куда стекались нечистоты всей группировки. Вадик встал на свой волшебный табурет, я в кадре присел на корточки. Два солдата-гребца со снегоуборочными фанерными лопатами гнали волну. Мне осталось только продекламировать: «Это река времени… Ее течение вечно, а история, которая происходит на ее берегах…» Короче, отстрелялись на пять баллов. Москве понравилось.
А тут еще напасть. Убили Дудаева. Вроде как выехал за село поболтать по спутниковому телефону, а ракета – бац, и все. Лидера завернули в одеяло и похоронили. А во всех домах населенного пункта Гехи-Чу, где он скрывался, устроили тезет, поминальный ритуал. Открыли все ворота, мол, кто хочет высказать соболезнование, пусть заходит. А у нас на Ханкале раздался звонок. Главный редактор «Вестей» Михаил Пономарев звал меня к телефону.
– Так, Сладков, срочно возьми интервью у артиллериста.
– У которого?
– У того, что убил Дудаева. Позадавай вопросики, мол, что там и где.
Руководитель явно был не в себе. Обычно от таких «вопросиков» шарахаются все, даже непричастные, а стоявшие «на шухере» прячутся навсегда. Потому что кровную месть на Кавказе никто не отменял – закрепят за тобой образ киллера и будут искать всех родственников до пятого колена. Но как это все объяснять Москве?
– У меня тут очередь.
– Кто такие?
– Артиллеристы. Рвутся дать интервью, кричат: «Дайте я признаюсь, пусть перережут горло жене и детям!»
– Сладков, ты не ерничай. Лучше пойди и узнай, кто убил Дудаева.
Я выполнил эту задачу буквально. Отправился на ЦБУ, в Центр боевого управления, заходил во все кабинеты и, приняв по-убогому стойку «смирно», обращался голосом Швейка: к армейским разведчикам, к гэрэушникам, к фээсбэшникам, в оперативный отдел, даже в отдел по розыску пропавших военнослужащих. Я задавал простой вопрос:
– Вы не знаете, кто убил Дудаева?
В ответ кто пожимал плечами, кто пальцем крутил у виска.
Я зашел к командующему Объединенной группировкой генералу Тихомирову, по прозвищу «Тихий мир». Он даже из-за стола встал.
– Сладков! Это бандитские разборки! Я в них не лезу, и ты в них не лезь.
Этим же вечером сюжет о гибели Джохара Дудаева вышел в прямой эфир. Затем был телемост. Московские ведущие «Вестей» напирали:
– Кто уничтожил президента Чечни?
Я стоял и отчитывался за всю Россию:
– Этого не знает никто. Ни разведчики, ни чекисты. Даже командующий не в курсе.
На следующий день, часов в шесть утра, я торчал у ЦБУ. Ждал выезда на съемку. Из калитки вышел командующий, генерал Тихомиров. Он сделал вид, что меня не узнал. Походил, покурил, потом подошел вплотную ко мне, приставил свое лицо к моему и выдавил:
– Зато ты все знаешь!
И ушел. Иногда я думаю, что у нас здесь два противника: боевики и кто-нибудь из редакции. И неизвестно, кто опаснее.
Тут у нас на ЦБУ чуть не случилась стрельба. Полковник Канчуков, начальник разведки группировки, бегал по штабу с пистолетом, искал Алимичева, корреспондента газеты «Защитник России». Тот опубликовал его фотографию да еще фамилию подписал. Нехорошо получилось. Канчуков поймал Алимичева у кабинета Шаманова. И приготовился убивать. Шум, визг, выскочил сам генерал.
– Что за бедлам?!
Разведчик спрятал пистолет в кобуру и ушел. Остался только вжавшийся в стену Алимичев.
– Ты кто?
– «Защитник России».
– Иди.
Шаманов поглядел вслед ему вслед и тихо произнес:
– Странно. А я тогда кто…
А вечером мы пошли в баню. Попарились. В комнате отдыха Шаманов вдруг внимательно посмотрел на меня:
– А что, Саня, закатаем Бамут?
– Закатаем…
– Ну, тогда через два часа выезд.
Бамут – единственное село в Чечне, не подконтрольное федеральным силам. Вся закавыка в том, что оно примыкает к Ингушетии. А там президент Руслан Аушев, который войска к себе не пускает. Хоть ты тресни. Как уж он эти вопросы решает в Кремле, не известно, армии в Ингушетии нет. А боевики – пожалуйста. Ходят туда, как к себе домой. Для них административная граница прозрачная, для военных – стеклянная. Вот и все. Поэтому, сколько ни старались Бамут взять – крови было много, результата нет.
Была попытка направить батальон через Ингушетию в Бамут, взять его с тыла. Но чеченцы зажали батальон в Арштинском ущелье и долбили три дня. Скандал, войска в Ингушетии! На помощь подойти было невозможно. Комбат погиб, Тиникашвили. Задача была не выполнена. И вот тут к очередному штурму решил приступить Шаман.
Мы подъехали к селу ночью. Уселись на ту самую высоту, с которой снимали неудачный штурм МВД в апреле девяносто пятого года. Войска двинулись без артподготовки. Полки, бригады… Грозно звучит, правда? На самом деле от 131-й бригады было сто человек, от 136-й сто десять, и так далее – 324-й полк, 166-я бригада, 22-я бригада спецназа ГРУ. Обороняющихся было восемьсот человек. Но мы не знали, что Шаманов наплевал на запреты. Он направил в тыл боевикам через Ингушетию триста пятьдесят десантников. Там же, кстати, был и Куцубей.
А утром на Бамут пошли вертолеты. Они ссыпали ракеты гроздьями. Причем было заметно, кто из летчиков афганец, а кто нет. Иные пускали ракеты издалека, опасаясь подлетать близко к зениткам, но были такие, что зависали над селом вертикально, кабиной вниз, и били в упор. Артиллерия пока молчала, потому что Шаманов сделал все, чтоб нападение стало неожиданным. Сами пушки и боеприпасы были еще в пути. Вот если бы они направились к месту штурма уже ночью, лазутчики моментально доложили бы об этом в Бамут.
Пехота тем временем уже заняла высоты, стоящие вокруг села. Надо остановиться на действиях 234-го полка. Буряты. Еще генерал Булгаков во время взятия Грозного был в ужасе: этот полк невозможно остановить. Если уж он пошел вперед, то ловить его нужно было уже где-нибудь на Аляске или в Мексике. И в этот раз, давая приказ на повторный удар авиации, Шаманов остановился. Мы услышали крики начальника штаба полка Михаила Панасенко:
– Товарищ командующий! Не надо! Мои уже в селе!
– Как в селе?!
Присутствующий генерал Макаров приник к артиллерийской буссоли. Он высматривал полк через оптику.
– Точно! Они уже на окраине, в пионерлагере! Вон подушки с матрасами тырят!!!
Мы снимали битву с высоты, как футбольный матч. Но тут Шаманову пришла в голову мысль – отправить нас в село вместе со спецназом. В лобовую атаку.
– Так, Сладков. Видишь вон там танки?
Язык от страха меня не слушался, но я смог произнести:
– Да.
– Вот идете, садитесь на них и в село. Понял?
Я опять собрался с силами:
– Да.
– Там старший – Темирханов. Скажешь, я приказал.
Никто у нас ничего и не спрашивал. Сели на первый попавшийся танк и поехали. И угадали, потому что два танка – слева и справа – подорвались на минах.
Экипаж, едва тронулись, задраился под брони, и адью. А мы ехали прямо в Бамут. Было страшно, пока я не увидел спецназ и пехоту, идущих справа. Они высыпали из машин прямо перед селом. У одной БМП вместо заднего люка болталась цветная клеенка. Вот это защита. Из-под нее выскочил боец в шортах, видать, обрезал штатные брюки, и с «ирокезом» на голове. Я засмеялся. Чудо, а не солдат. Страх исчез. По колее нашего танка, след в след, шагали саперы. Спасибо, ребята, вообще-то вы должны идти впереди. А так, если наткнемся на мину – встретимся на небесах.
Обошлось. Заехали прямо в середину села, продираясь сквозь заросшие дворы-огороды. Танк иногда останавливался, делал выстрел, и мы ехали дальше.
Пехота, вопреки правилам, шла не впереди, а сзади. Едва выехали на центральную площадь, к нам подбежал невысокий, худощавый человек в бандане и с азиатским лицом.
– Не снимать!
– А мне Темирханов разрешил.
– Я Темирханов, не снимать!
– Я от Шаманова!
– Спецназ не снимать.
– Хорошо, не будем.
Я, наверное, не писа́л. У меня есть принцип. Если мне кто-то что-то дает, из кадров, то я соглашаюсь – это можно, а это нельзя. Если я сам выгребаю картинку из огня, то я и решаю. То, что я добыл в бою, – все можно.
И тем не менее Шаманов Бамут взял. Он вызвал на связь Куцубея.
– Что у вас там?
– Пытались прорываться.
– И?
– Навалили человек триста-четыреста.
– Подбери мне штук шесть трупиков. Самых одиозных.
– Есть.
Не получилось у Куцубея подобрать. Наутро все трупы оказались с обрезанными ушами. Шаманов был взбешен.
– Пришивай!!!
– Да где же я их возьму!
– Не волнует!
Для войны это было естественно. У бойцов уши – на вес золота. Они жгли костры, насыпали слой золы, потом слой песка, выкладывали уши, потом снова слой песка, слой золы, и духовка готова. Уши получались маленькими, звенящими, словно фарфоровыми. Их надевали на нитку и носили, как ожерелье. Ужас, скажете вы? А война не ужас? Этих пацанов после школьной скамьи толкали в чеченские горы, где пленных солдат насиловали, простреливали им коленные чашечки, а потом у живых под камеру отрезали кинжалом голову. После этого надо было любить жизнь, любить ближнего своего и так далее?
Утром в Бамут приехал генерал Квашнин и привез с собой съемочные группы из Москвы. Куцубей прислал три трупа, которых, судя по всему, трижды переехала машина, и было уже непонятно, с ушами они или без. Выложили их на деревянный помост. Рядом посадили деда в шляпе и с рюкзаком орехов – пойманный диверсант. Все. Под камеры подняли флаг над селом. «Неприступная крепость Бамут», как ее называл покойный Дудаев, была взята.
А назавтра я услышал треньканье балалайки. Испугался, вдруг я схожу с ума? Вышел. Действительно, с гитарой, гармошкой и балалайкой стояли люди и пели «Ой, то не вечер, то не вечер». Я, с шумной головой после вчерашнего, взяв баночку пива, подошел к ним.
– А «Комбата» могете?
Люди добросовестно запели.
– А «Три танкиста»?
Кто-то из них отвлекся и спросил у сопровождающего офицера:
– А кто это тут командует?
– Ааа… Это корреспондент «Вестей». Пьяный.
Музыканты, как выяснилось потом, из ансамбля Александрова, плюнули и ушли.
– Товарищ командующий, к вам шаолиньские старики!
– Откуда?
Огромный боец-десантник в шлеме и бронежилете извиняюще развел руками.
– Из Шаолиня.
– Может, из Шалей? Шалинские старики?
Перед Шамановым стояли два дяди в шляпах, с бородками и в брюках, заправленных в носки. Довершали их наряд калоши.
– Товарэщ генерэл, старикэ собранэ. Кэк вэ просэлэ.
– Иду.
Командующий группировкой минобороны вышел к столу.
– Товарищи!
Стол стоял прямо на земле. Перед ним под навесом на лавках сидели человек сорок старцев. Седые, бородатые. Некоторые ради встречи с генералом надели красные турецкие тюрбаны с черными кисточками.
– Обстановка складывается очень непростая…
Старики слушали, уперев подбородки в ручки палок, внимательно, не отвлекаясь. Шаманов уговаривал. Шаманов объяснял. Шаманов грозил, стуча по столу кулаком, на котором подпрыгивал вверх полевой телефон ТА-57. Наконец он гаркнул:
– Все понятно?!
Старики сидели. Ни один даже не кивнул. Шаманов прокричал:
– Понятно или нет??!!
Старики безмолвствовали. Генерал вопрошающе посмотрел на коменданта.
– А они, товкомандующий, не понимают по-русски.
Видимо, всю злость Шаманов истратил во время своего выступления, поэтому продолжил весьма спокойно:
– Переведи.
Комендант кивнул, и генерал продолжил:
– А что, отцы, бандиты в Шалях есть?
Те, как по команде, закрутили головами.
– Тогда я еду в село.
Отцы радостно закивали. А военные вокруг засуетились. Вся штука в том, что даже дети знали: в Шалях полно боевиков, и если заезжать туда, так надо на танках, и со всех сторон. И вот такие шамановские поездки могли закончиться очень плачевно. Это понимал не только я. Пока генерал шел к своему «уазику», начальник авиации, пробегая мимо меня, уже кричал кому-то:
– Поднимай вертолеты!
Перед тем как сесть, Шаманов кивнул мне:
– Едешь?
– Не-не. Я здесь.
Дело в том, что я уже участвовал в таких мероприятиях. Полгода назад.
Было у нас договорное село. Автуры. Федеральные силы в него не заходили и боевики.
И вот тут приехали к Шаманову из Автуров два мужика.
– Как без военкомата в районе? Давайте организуем.
– А у вас боевики в селе есть?
– Нет.
– А баня есть?
– Нет.
– Тогда поехали к вам в баню.
И вот поздно вечером набились в «уазик»: Шаманов, командир местного полка Володя Яковлев, главный чекист Курчалоевского района Саня, и мы – Вадик, Кукушкин и я.
Доехали, попарились, потом сели за стол. Шаманов распределял должности:
– Ты будешь военным комиссаром. Ты – замом.
Через минуту мы услышали звуки возни в сенях. Чеченцы дрались. Мы не мешали. Мало ли какие у них законы. Потом они явились в комнату, генерал поинтересовался:
– Ну, что там у вас?
– Да тут несправедливость! У меня высшее образование, а я зам. Он, пастух, – комиссар.
Генерал быстро поменял их должностями. На улице светало, и я вышел во двор. Выглянул за ворота. А там везде сновали бородатые. В черных беретах, с оружием – боевики. Шаманову новость не понравилась. Он построил военкоматчиков.
– Как будем выезжать?
Получилось все просто. Мы сели в «уазик» во дворе, свободно проехали по улицам и явились в штаб группировки. Спасибо вам, грязные стекла. Командир полка, который с нами был, Володя Яковлев, впоследствии стал начальником Суворовского училища в Екатеринбурге. Саша – начальник райотдела ФСБ – попал в плен. Я его видел в августе в госпитале на Ханкале. Он походил на скелет и никого не узнавал.
– Выживет?
– Навряд ли. Необратимые процессы пошли. Чрезвычайное истощение.
А в Шалях все произошло по тому же сценарию. Генерал запрыгнул в «уазик» и без препятствий прокатился по всему селу. Видать, Шаманов имел от Господа индульгенцию.
Кажется мне, что вот так же, как генерал Шаманов совершал свои… Как же назвать эти действия… Назовем их бросками дружбы. Так и Борис Ельцин был способен на многое. Умел батюшка удивить.
Во всяком случае, в моем модуле на Ханкале в один из майских дней девяносто шестого года зазвонил обыкновенный ТА-57. Что это? Военно-полевой телефонный аппарат образца пятьдесят седьмого года. И там раздался голос все того же нашего главного редактора «Вестей» Михаила Пономарева.
– Сладков?
– Я!
– Так!
– Так, Михаил Александрович.
– Эээ… К вам летит… Ну, ты сам знаешь.
– Догадываюсь, примерно. А нельзя ли уточнить?
– Сам!
– Да у нас, Михаил Александрович, столько «самов»! Вот для меня – вы и есть самый «Сам».
– Короче. Летит президент.
– Может, не стоит так откровенно…
– Значит, так, тебе задание: снять его!
– А как? А куда он прилетит, на «Северный», на «Ханкалу»?..
– Тихо! Ты там покумекай, разберись. С ним едет еще одна съемочная группа. А ты давай, сопроводи в автономном режиме.
– Это как, из-за забора, что ли?!
– Из-за забора!!!!! Из-за забора… Пожалуй, так, если хочешь.
– Так мне тут быстро «третий глаз» на лбу нарисуют!
– Какой глаз, что ты ерничаешь?
– Да так, пулькой, ребята из охраны… Да не суть. Все сделаем!!!
Ну что же делать, пошел на ЦБУ. Там суета. Но если надо решить задачу, лучше не бродить по коридорам с глупыми вопросами: «А приехал? Кто? Едем туда? Нет?» Я просто зашел к Шаманову и спросил:
– А вы никуда нынче не собираетесь?
Он посмотрел на меня внимательно.
– Вообще-то сегодня по воздуху «замок» и по земле «стоп-колеса». Но я буду на «Северном».
– И мне б туда надо.
– Через полчаса на площадке возле ЦБУ.
– Да мы не успеем собраться!!!
– Через пятнадцать минут.
– Буду.
Вообще-то наша съемочная бригадка не приспособлена для работы в пулах, особенно президентских. Во-первых – внешний вид. Мы больше подходим под описание старых кавказских солдат пера Василия Потто, нежели на опрятных корреспондентов. А во-вторых, пул – это общение, это внутренние доверие, взаимопомощь. А я тут и не знаю, кто из себя что представляет. Вертолет выгрузил нас – меня, Вадика и Кука – у аэропорта «Северный» со стороны рулежки. И, перепрыгнув Вышку, исчез. Видимо, увез генералов в 205-ю бригаду Минобороны.
Я помню, этим же составом нас назначили в пул Черномырдина, чтоб снимать его во время посещения МАСКА. Да, Виктор Степанович как дал гари! Мы за ним еле успевали. Вот тебе и пул. Тут и физподготовка необходима, кроме экстерьера и связей.
Командиров полков построили. Мы балагурили, пока у выхода на рулежку не начался какой-то шум. Я же репортер, должен подоспеть первым. Ну, все так и есть, как я и предполагал, – наши солдатики кого-то били. Жестоко, прикладами. А этот «кто-то», как регбист из схватки, рвался на воздух. И вы знаете, ему удалось. Он был чрезвычайно в поту, в белой рубашке, в растрепанном галстуке, полненький, чуть похожий на покойного артиста Евгения Леонова. Едва поправив запотевшие очки, он накинулся на меня:
– Вы кто такой?!
– Корреспондент программы «Вести» Александр Сладков. Со мною моя группа.
– Я (ей-богу, имени не помню? – Авт.)!!! Пресс-служба президента России!!! Вы что здесь делаете?!
– Сам не знаю. Скоро третий год.
– Почему вы не на месте съемки?
– А куда идти-то, я и не знаю.
– За мной!
Эх, ребята… Как хорошо, что тебя путают с теми, на кого ты хочешь равняться, кем хочешь быть. Мы быстренько пробежали мимо различных «рексов», одетых во все черное. Попили компотика, выданного официанткой. И как раз прилетел Борис Николаевич и все остальные съемочные группы. Я дернул своего коллегу и приятеля Олега Сафиуллина за рукав:
– Где были-то?
– Ты же знаешь всякие загогулины. Вот сейчас приземлился на первой же горке и на броне БТРа подписал Указ об окончании войны.
Вместо генерала Тихомирова командующим Объединенными силами назначили Константина Пуликовского. Год назад в Чечне погиб его сын, пехотный лейтенант. Погиб в бою, как и положено мужчине.
Командующий относился ко мне, как к родному. Да и вообще я не встречал такого душевного генерала, как он. Вот тут Коле Асташкину, корру «Красной звезды», дали полковника. Ему сообщили об этом в вертолете, во время перелета из гор на Ханкалу. Коля тут же открыл фотоаппаратный кофр и прильнул к бутылке водки. Вот это реакция. Впрочем, он пригласил журналистов на торжественный стол на ЦБУ. Когда собрались, во главу стола посадили Пуликовского. И новоиспеченный полковник начал стол оригинально:
– Товарищи! Здесь собрались мои самые близкие друзья (я его видел во второй раз в жизни). Товарищ командующий! Разрешите я вас поцелую!
Константин Борисович посидел с нами немного, и перед уходом я его попросил:
– Приходите ко мне завтра на прямой эфир.
– Во сколько?
– В восемь.
А рано утром меня уже толкали в бок:
– Вставайте! К вам командующий!!!
Я не успел продрать глаза, в вагончик зашел Пуликовский.
– Что там с эфиром?
– Ааа…
– Без пяти восемь.
– Так вечером…
Командующий смотрел с недоумением:
– Сладков, ты же военный человек. Восемь – это утром. Двадцать – это вечером.
Выручил генерал ФАПСИ:
– Константин Борисович, Александр, пожалуйте завтракать.
А у меня как раз был повод поговорить. Дело в том, что иногда я выходил в эфир с «хрипушкой». Не с видеоматериалом, а по телефону. Тогда на экране давали мой портрет, и я вещал о событиях срочных, интересующих всю страну. Однажды во время прямого эфира в разговор с редакцией вклинился голос.
– Давайте проверенную информацию, давайте проверенную информацию!
Вот теперь я обратился за помощью. Все-таки Федеральное агентство правительственной связи, оно и технической разведкой ведает.
– Пожалуйте к столу.
Сели завтракать. А через пять минут приволокли лейтенанта. Красен, как помидор. Обжигаясь яичницей, он распекал и распекал его.
– Это же прямой эфир!
– Так точно.
– Я же ничего такого не говорил.
– Так точно.
Впрочем, настроение у меня было благостное. Я собирался в отпуск.
Представьте, на целый месяц. Обнялся с Пуликовским, взял сумку и пришел на госпитальную вертолетную площадку. С нее было легче всего улететь. Убитых и раненых эвакуировали каждый час, вертолеты у госпиталя садились всегда.
Я подошел к машине с заглушенными движками.
– Командир, когда полетим?
– Запретили.
– Это почему?
– Война.
– Какая новость. Я думал, она давно началась.
– Грозный боевики захватили.
– Вот ты… Опять!
Действительно. Все блокпосты были блокированы, Комплекс правительственных зданий окружен. Попробовали сунуться на Ханкалу, был бой у КПП. Отбились. Вокруг ЦБУ копали окопы. А ведь Ханкала казалась мне самым безопасным местом на земле. Вечером вокруг нашего лагеря рвались мины. Угрюмо сидя в вагончике, мы не уходили в окопы, пережидали налет.
А утром убили Ашлапова. Серега был моим дружком. Он, комендант Ханкалы, часто забегал к нам «на тарелку». В нашей компании был и главный хирург госпиталя Эльбрус Фидаров, седой, высокий, благообразный. Мы болтали, пили чай, жевали сухпай. А тут пришли офицеры Ашлапова.
– Убили.
– Где он?
– В госпитале.
Я побежал. Это было недалеко. Эльбрус плакал.
– Я ничего не смог сделать. Две пули попали в шею. Одна в сонную артерию. Его принесли уже мертвым.
– Покажи.
– Эльбрус завел меня в какую-то кладовку.
– А почему здесь?
– Морг забит.
Эльбрус пошелестел фольгой у одного из тел. Лицо Сереги было обычным, розовым. Только нос оцарапан, на нем запеклась кровь. Эльбрус снова заплакал.
– Я ничего не смог сделать…
– Ты же не Бог.
– Его принесли уже мертвым.
На следующий день все газоны вокруг госпиталя были завалены мертвыми и живыми. Доктора и санитары, перешагивая тела, сортировали их.
– Так, этого давай в приемный!
– Эти два уже холодные.
– Эй! Носилки сюда!
– Этого сразу в операционную!
А мы снимали у КПП. Батальон 205-й бригады готовился идти в город. Бойцы построились, и ротный настраивал их.
– Торопиться не будем! Надо квартал час брать – будем час, надо два – два часа долбить будем. На гранатометчиков обращать внимание в первую очередь.
Бойцы с закопченными лицами галдели в ответ:
– Да мы будем давить их!
– Наша задача – пробиться в Территориальное управление. Там десантники заблокированы. Будем освобождать.
Все знали, что в городе уже сожгли два батальона, техника разбросана по обочинам, два комбата погибли. И эти вот пацаны, которые шли на подмогу, знали, что бой для них начнется через пару минут после того, как они пересекут КПП. Но там, в Чечне, громко провожали только на дембель. В бой уходили тихо и не всегда весело. Эти просто сели на броню и уехали.
А мы отправились в город со 166-й мотострелковой бригадой. Ее стянули со стороны Шалей. Другие полки шли из других районов Чечни, из ущелий и гор. И нам всем стало понятно, что в военном политическом смысле в республике не все так просто. А может, и во всей стране.
Мы ехали, шел дождь. Наша бээмпушка упиралась в задний борт «Урала», кузов которого завалили снарядами так, будто это все оставшиеся в группировке боеприпасы и последний грузовик, на котором это все возможно вести. Если в этот «Урал» попадет пулька, зажигательная, то бренный век всех его окружающих станет недолгим. Пока ехали по летному полю Ханкалы, наш механик-водитель пытался несколько раз поменять место в строю, отстать или уйти вперед. Но таких перегруженных «Уралов» в нашей длиннющей бронеколонне было натыкано множество, так что в плотном бою участь у всех была одинакова. Оставалось надеяться, что командир все просчитал грамотно и солдаты этот расчет выполнят. А солдаты у нас лучшие в мире. Они у нас умницы. Они и своему помогут, и врага прибьют, если дело случится в бою.
И вот мы выехали из КПП, чуть постояли, кто-то пытался курить, укрываясь полой бушлата или капюшоном, а потом БМП, приседая на корму, словно моторные лодки-«казанки», дергались вперед и одна за другой повернули направо за развалины дач. Там мы поднялись и спустились с виадука, повернули налево и поперли в город. И вот только наша колонна вытянулась вдоль железнодорожных путей после развалин дач направо и мы спустились и вытянулись вдоль ЖД, собственно, тут же и попали в бой. Назовем это даже не боем, а перестрелкой. С правой стороны шла лесополоса, за ней – поле. А слева тянулся поселок Мичуринский, частные дома. Вот оттуда-то и начали по нам стрелять из автоматов, пулеметов, а может, и гранатометов. Суматоха началась такая, что всем пришлось спрыгнуть с брони в скользкую грязь. Бойцы стали выбирать удобные позиции, выпускали пару очередей туда, где им виделись боевики, потом перебегали, перекатывались – меняли позиции, как это и положено в бою. Кто-то кому-то что-то кричал, кто-то что-то показывал. В общем, броуновское движение началось.
Я запомнил одного нашего пулеметчика, он выглядел, как бандит Промокашка из фильма «Место встречи изменить нельзя»: в черной куртке, черной кепке, надвинутой на черный свисающий чуб. Он сидел на корточках в какой-то впадинке, ближе к домам, не прятался за броней, даже наоборот, сам периодически выпрямлялся и, не вынимая папироски изо рта, палил из пулемета, поворачивая его, словно пожарный гидрант, из стороны в сторону.
Потом стрельба чуть-чуть стихла. Переругиваясь, контрабасы, не теряя времени, вытягивали из карманов, как горсти семечек, патроны-рассыпуху и начинали набивать ими магазины своих «калашей».
Вадик по своей лености и по желанию побольше набить картинок (надо же, как много противоречий в одном операторе) остался лежать на броне. Кук попытался продемонстрировать жалость.
– Давай снимем его, что ли?
– Не вздумай! Сейчас рванет колонна, кто его будет ждать? Как его потом заталкивать?
– Что, думаешь, рванет?
– Пойду посмотрю, чего мы там встали.
Наша колонна уткнулась в другую, совсем маленькую. И мы не могли разъехаться. Я вышел на поляну размером с волейбольную площадку, а на ней сидели бойцы. Я сначала не понял, что это. Бойцы сидели на корточках близко друг к другу. Туловища они скрывали под плащ-палатками, а вверх торчали лишь шлемы. Впечатление было, что это темно-зеленая кожа, покрытая такого же цвета пупырышками.
– С-с! С-с-с!
Рядом поднялась и отделилась от поляны фигура:
– С-а! Саньньнь-нь!
– Андрюха! Ты!
Передо мной был офицер СпН ГРУ, бывший охранник командующего Тихомирова. Но теперь-то у нас был Пуликовский. Генералов поменяли, сменились, собственно, и охранники.
Андрей снял шлем, улыбнулся и закивал. Я увидел ручейки крови, которые вытекли из ушей. Кровь была бордовой, засохшей. Значит, под замес ребята попали не сейчас.
– Как там дела?
Андрей показал на трот, развел ладонями, извиняющиеся улыбнулся. Тронул за плечо ближайшего бойца. Тот сказал, но на меня даже не посмотрел:
– Да плохо там. Мандюлей нам выписали у кинотеатра «Родина». Вон броня с ранеными и убитыми, в пробку попали. Как их вести?
В автоброневой толчее юзала из стороны в сторону БМД. Вся-вся ее поверхность была прикрыта людьми. Кто-то держался сам, перекуривал. Кого-то держали. И тогда, может, они курили вдвоем. А многие были просто притянуты к броне стропами и висели в нелепых позах. Старший, теряя терпение, кричал:
– Ну сдайте назад немного!!!
– Да куда я сдам, там колонна жмется, щемят ее, обстреливают! Попробуй вот это дерево свалить!
Раздался хруст ствола, закричали в голос раненые, которых толстенными ветками прижимало к броне, молчали убитые, но БМД прорвалась к Ханкале. А в город пошла наша колонна. Позже мы мчались по обратной трассе на одном БТРе и на БМП. Военные лежали сверху и палили по Мичуринскому из всех стволов. Даже пушка БМП стреляла. К вечеру добрались.
А в Грозном в это время происходило вот что… И вот здесь я должен остановить ваше внимание на двух персонажах. Это Константин Пуликовский, генерал, командующий Объединенной группировкой войск и сил на Северном Кавказе. Второй – Сергей Кильченко, старший лейтенант, командир парашютно-десантной роты.
Итак. Город был напичкан войсками. И это не просто слова. Бригада Минобороны, Бригада ВВ МВД России. Спецназы ВВ МВД России, СпН ГРУ, комендатуры, ОМОНы, СОБРы. Десантуры – море. Сводные отряды милиции. Были еще товарищи из ФСБ, далеко не в единичном экземпляре. И тут – бабах! Боевики взяли Грозный. Пришли и разобрали улицы и дороги, как лопаты в сарае, на День Ильича. Да нам же на всякой конференции предрекали скорейшую кончину всех боевиков вместе и по отдельности.
А тут в шесть утра шестого августа девяносто шестого (нумерология!) начались обстрелы всего нашего из всего ненашего. Крупного сражения вроде и нет. Укусы. На командном пункте к Пуликовскому:
– Товкоманд! Стреляют!
– Ну и вы стреляйте. Оружие есть?
– Есть.
– Боеприпасы, провизия?
– Есть.
Постепенно Пуликовский стал настораживаться. Доклады-то все шли квелые какие-то. А иногда и крикливые. «Помогите» да «Помогите». Ни данных о противнике, ни о себе. Там вроде сто боевиков зашли, там двести, ну и наших там сто. И нашелся только один лейтенант-десантник, мальчишка, Сергей Кильченко, который хоть как-то там шевелился в главном правительственном здании, которое он оборонял вместе с Краснодарским СООИ и батальоном внутренних войск. Сначала этот Кильченко ругался со своим батальоном, который стоял на Ханкале:
– Ты держись, когда сможем, придем!
– Не понял, а кто вас ко мне не пускает!
– Да не паникуй!
– Не паникую.
А в Грозном, на секундочку, одних только полковников восемьсот человек находилось, четырнадцать генералов и целый генерал-полковник одного силового министерства. Пуликовский возмущался:
– Вы же все офицеры! У вас такая сила в подчинении, солдаты, прапорщики! И вы думаете, кто-то вас должен защищать? Почему у вас на погонах «звездочки»? Должны быть лупы – такие эмблемы, если вы опера, сыскари. А в бою солдат ищет, крутит головой, где офицер, чтоб он в бой их повел, а тот не умеет!
Старший лейтенант решил отбиваться сам. Да вот попалась под руку связь ВЧ, закрытая, правительственная. И позвонил Кильченко из разбитого здания прямо Пуликовскому. И началась уже другая война. Со своими неожиданными выводами. Решениями. И последствиями. А Кильченко вскоре ушел со службы. Наверное, человек, один раз попробовавший, как стрелять короткими очередями в настоящем бою, никогда не захочет стрелять длинными. На полигоне.
Две тысячи первый год, сентябрь. Это сладкое слово «побывка». Я, Галанов и Еловский прилетели из Чечни в Москву. На недельку. Получили багаж и как раз покидали здание аэропорта. Звонок из «Вестей»:
– Сладков?
– Я!
– Едете в командировку.
– Ошибаетесь. Наоборот, еду из командировки.
– Едете. В загранку!
– Какую загранку?
– В Афганистан. Через два дня вылет.
– У меня паспорт уже закончился заграничный.
– И опять ошибаетесь. Мы уже сделали вам новый паспорт.
Вот так. В Афганистан полетели в том же составе. Оператор, Саша Галанов, по возрасту он был старше всех. Лет сорок пять. Невысокого роста, худенький, русоволосый. Глаза живые, серые, нос уточкой. Симпатяга. У Галанова было две отличительные черты. Первая – тонкое чувство юмора, элегантная ирония, не опускавшаяся до сарказма. Вторая – бывало, он нервничал, стараясь не показывать это.
А ведь со стороны видно, когда человек нервничает, но делает вид, что спокоен. Мы даже прозвали это состояние «Спокойствием Галанова». А впрочем, Сашка был человек компанейский, надежный, комфортный. И оператором он был весьма неплохим. Окончил ВГИК, служил в ЦСКА оператором, потом много работал на Киностудии Минобороны.
Стас Еловский по виду – громила. Слава богу – характер у него покладистый, и сам он не буйный. С его комплекцией для окружающих буйность была бы опасна.
Хотя Стас упертый и в обиду себя не дает. На колкости всегда отвечает колкостями. Внешность. Рост где-то метр восемьдесят, кость широкая, грудь колесом, большая голова, сидящая на мощной шее. Большие кулаки. И абсолютно белые короткие волосы, стоящие торчком, как щетина у вепря. Да он и сам похож на этого представителя фауны. Стас служил три года на флоте. В «Вестях» работает с начала их образования. Деталька: Стас называет Галанова Галанычем, а тот его – Стасио. То есть гармония в их профессиональных отношениях есть.
Мы прилетели в Душанбе и отправились на перевалочный пункт, в гостиницу «Таджикисто́н», хотя мне привычнее ее называть «Таджичка». А там, как говорят на Украине, – «гай-гуй»! Людей море. В основном репортеры, отправляющиеся «за речку». Наши, западники. Шатры какие-то у входа накрыты, арки-руси (русская водка) рекой. Шашлычки местные маленькие, но вкусные. В общем, праздник.
Мы меняли группы Андрея Кондрашова, он уже вывел ее в Таджикистан. Встретились, обнялись. Андрюха работал кором «Вестей» в Казахстане. Потом его перевели в Москву. Замечательный человек. И классный репортер. Мы в Чечне вместе работали несколько раз. Ну и тут на радостях закинули по рюмашке. Да так хорошо пошло!
Сидели, беседовали, дыню ели. В приятном томлении, так сказать. И тут Андрюха мне и говорит:
– Саня, будь аккуратнее.
– В смысле?
– Талибы могут наскочить в Ходжабахауддин в любой момент.
Мы уже сидели, уперев локти в стол, для равновесия.
– Как?
– Да вот так. Вот тут вошли в соседний кишлак, собрали золото, баб отпустили, а мужиков изнасиловали!
– Кошшшшмарр.
Ночь я не спал. Мне снились мешочки с золотом и талибы, бородатые, в своих шальвар-камизах, но почему-то в фашистских касках и говорящие на немецком языке.
Я боялся попасть в плен. Боялся больше смерти. Даже во сне.
За утренним чаем я уточнил у Андрея:
– И че, прямо весь кишлак?
– В смысле?
– Изнасиловали.
– Саня, ты о чем?
– Да ты мне сам ночью рассказывал.
– Блин, я уже ничего не помню. Я о таком не слышал.
Вот так. Тут от одних слухов поседеть можно. Мы наняли «таблетку» – бывший медицинский «уазик», нагрузили его лапшой быстрого приготовления, кетчупом, одеялами, палатками, спальниками, аппаратурой. Львиную долю багажа занимала бутилированная вода. Мы ее увязали в огромную пачку на верхнем багажнике. К вечеру наш дилижанс, весьма похожий на транспорт североамериканских переселенцев, появился у КПП Фархор-Кокуль. Границу охраняли еще наши пограничники. В отряде нам поставили штемпели, и мы перегрузили наш скарб на дизельный паром, который в течение пяти минут доставил нас в Афганистан.
Я уже не помню, какое это по счету мое посещение сей страны. И добирался я всегда по-разному. Однажды летел из Душанбе на вертолете, забитом оружием и боеприпасами. Приземлились в Панджшере. Моджахеды быстро выгрузили предназначенную им «гуманитарную помощь», и мы вместе с ними отправились по делам.
Другой раз летел по тому же маршруту, но на мешках с деньгами. Это были «афошки», или, если официально, афгани, изготовленные у нас на Урале, в Перми. Их, кстати, и раньше там делали. Потом приходилось добираться через Иран. Прибыли в Тегеран, перелетели в приграничный с Афганом город Мешхед. По договоренности с людьми Ахмад Шаха Масуда на аэродроме пересели в старенький «Ан-26». Афганские летчики говорили на русском. Правда, в основном матерились. Я все думал, как мы полетим. Падают самолеты чаще от перегрузок. Этот был пуст. Нас было четверо, и мы расположились в грузовой кабине, как короли. Борт стал выруливать, готовился к взлету.
И вдруг остановился. Рампа его опустилась. Я выглянул в иллюминатор и обмер. К нам неслась толпа человек в сто. С огромными баулами на горбах. Все эти люди вломились в салон и улеглись в нем в три слоя. Меня лицом вжали в иллюминатор, и я так и летел два часа придавленный, словно промышленным прессом. Нынешний путь в Ходжабахауддин был относительно комфортным и безопасным. Все-таки по земле.
Четвертым членом нашей группы стал переводчик Мухаммед, бывший оператор корпункта «Вестей» в Таджикистане. Он примкнул к нам в Душанбе.
– Мухаммед, что это за город такой, Ходжабахауддин?
– Не знаю. Временная столица Афганистана, пока в Кабуле талибы.
Столица оказалась обыкновенной деревней. Большим кишлаком. Бесконечные высокие заборы-дувалы, глиняные хибары. Правда, попадались и домишки из самодельного обожженного кирпича. А в центре города располагался огромный рынок. Из-за него, собственно, Ходжабахауддин и образовался.
Все, мы приехали. Не жизнь, а пинг-понг. Сегодня там, завтра здесь.
Ходжабахауддин больше напоминал не столицу Альянса, а Мекку мировой фронтовой журналистики. Возле каждых ворот машины с наклейками, в каждом дворе передающие тарелки и бивуаки. Тут русские, там поляки, немцы, англичане, опять русские, американцы. Я увидел даже двух парней из ЮАР. Они добирались сюда из Претории ровно месяц. Загорелые, в шортах (о ужас, афганцы от них шарахались), с серьгами в ушах, с сигарами в зубах и вечно поддатые. Но парни были отчаянные. И опытные. Свое дело знали. То там их можно было видеть, то здесь.
Наш лагерь располагался в огромном дворе между госпиталем Красного Полумесяца и тюрьмой. Описываю: огороженный высоким дувалом пыльный квадрат. Посередине колодец с резиновым ведром. В углу небольшая глиняная постройка. На улице большая тарелка, под навесом длинный стол. Все. Нас уже ждал экипаж тарелки и старший их команды Андрей Прокопов, начальник службы безопасности ВГТРК.
Мы разгрузились. Еловский деловито поинтересовался:
– А сортир где?
Прокопов похлопал по плечу стоящего тут же немолодого афганца.
– Вот он сейчас сделает.
Афганец, действительно, набрал воды, вылил ее на землю у забора, снял сандалии и начал голыми ногами эту воду месить. Скоро образовалась грязевая жижа. Она становилась все плотнее, плотнее. Афганец вылепил из нее несколько кирпичей и уложил прямо на грунт. Еще, еще. Через пару часов у нас появился свежеглиняный закуток. Его и пользовали.
Ребята жили в сарайчике, мы для себя установили палатки. А что, удобно, индивидуально. Вечером в деревянную калитку постучали. Команда оживилась.
– Еду принесли!
– Вас что, еще и кормят здесь?
– А мы за хату платим, за аренду, ну и заодно за плов и за чай.
– Понятно. Ол инклюзив.
– Че?
– Все включено.
– Ага.
На длинном столе повар-афганец расставил баки с рисом и термосы с чаем.
Мы вывалили кое-что из своих запасов. Сели перекусить.
Я начал прощупывать обстановку.
– Что-то настроение у вас, ребята, не очень. Какое-то сдержанное.
– Да у нас тут неприятность…
– Что такое?
– Японец погиб.
– Японец?!
– Да прибился к нам парнишка, фотик из Токио. Пожил немного. Позавчера поехал на первую линию, ну на войну, и застрелили его. Вроде поляки видели, как его везли мертвого на границу.
– Да. Веселого мало.
И нам предстояло выезжать. Поэтому каждый, молча, в душе, примерял эту ситуацию на себя. Хотя… Как повезет. Завтра надо было пойти и получить аккредитацию. Говорят, сидит здесь представитель МИДа Северного альянса. Злющий как черт.
Наутро я уже был в хижине под названием Представительство МИДа Исламского Государства Афганистан в городе Ходжабахауддине. Зашел, снял кроссовки на входе, как это здесь принято, ступил в комнату и обомлел. Я увидел Зубайда. Это, что ли, злой чиновник? Надо же, он совсем не изменился. Невысокого роста, чернявый, с чертами лица скорее европейскими, чем азиатскими. Да ведь мы с ним жили в Мазари-Шарифе пять лет назад в одной комнате чуть ли не месяц. Общались на английском языке. Я на ломаном, он на настоящем. Нас, российских репортеров, тогда проверяли, не диверсанты ли, прежде чем пустить в Панджшерское ущелье. И там еще изучали, чтоб допустить до Ахмад Шах Масуда, Панджшерского Льва, который попортил кровь советским войскам в свое время. А вот нынче его охрана ошиблась. Приехали два араба. Представились журналистами. Сели на интервью, а у них камера – ба-бах и взорвалась. Масуд умер в вертолете, когда его везли в госпиталь в Душанбе. Теперь Альянс без главы, но при МИДе.
Я сделал вид, что мы незнакомы. Представился, попросил бланк для аккредитации. Заполнил и вышел. Зубайд догнал меня за углом.
– Что, снова приехал?
– Да. А я вижу, ты пошел на повышение?
– Я и тогда в МИДе работал. Ты где остановился?
– Вилла с синими воротами у тюрьмы.
– Вечером загляну.
Зубайд пришел ночью. У нас все уже спали. Поболтали. От водки он отказался, выпил чаю и выписал мне бумагу, согласно которой все должны оказывать мне полное содействие. Все, от генералов до мальчишек в любом кишлаке. Он дал мне ее и ушел. Больше мы не встречались.
– Так, ребята! Где тут у вас самое секретное место!
Утром я был полон самого высокого оптимизма.
– Прокопов, который чистил зубы, поливая себе из пластмассовой бутылки, выплюнул пасту прямо на землю, гортанно прополоскал рот и отреагировал:
– Тюрьма.
– В смысле?
– Тюрьма, говорю! Туда никого не пускают. А в ней, говорят, пленные чеченцы сидят. Которые воевали на стороне талибов.
Я хлопнул в ладоши и посмотрел свысока на своих орлов.
– Ребята, собираемся. Пойдем тюрьму брать.
– Садиться, в смысле?
– Напрасно, товарищи, шутите!
И я показал выписанную мне лицензию на безграничную съемку. Лица Галанова и Еловского вытянулись.
– Что это?
Ах да, я забыл описать, как выглядел документ. Белая тонкая бумага, почти папиросная. На ней каллиграфическим (наверное) почерком, арабской вязью, было выведено несколько строк. А печать… Как это вам пообразнее объяснить… Представьте: если яйцо взрослого мужика окунуть в чернила и приложить к документу – это и будет имеющаяся у нас печать.
– Это вездеход! Теперь для нас все двери открыты. По крайней мере, на территории, подконтрольной Альянсу.
– Поглядим, что это за вездеход.
Кстати, еще о печатях. Еще на заре «Вестей» после командировок из Афганистана мы испытывали трудности при отчетности. В бухгалтерии требовали хоть какой-то документ, подтверждающий, что мы истратили деньги в командировке, а не пропили в «Арагви» в Москве на Тверской. И вот однажды я купил на рынке в Мазари-Шарифе печать. Там было что-то жирно выведено на арабском. И мы передавали ее друг другу. Составляешь себе документ о том, что тебе предоставляли услуги по транспортировке, по переводу, по охране, по предоставлению информации. Сдаешь в бухгалтерию – и дело в шляпе. Все шло нормально, пока кто-то из счетоводов не показал оттиск какому-то арабисту. Нет, шума не было. Просто в бухгалтерии нам сказали:
– Ребята, не надо нам больше привозить отчетов с печатью кабульской парикмахерской. Не тянут они там ни на водителей, ни на переводчиков и тем более на бодигардов.
Однако вернемся в Ходжабахауддин. Мы постучались в ворота тюрьмы.
К нашему удивлению, внутрь нас пустили и без бумажки. Вышел начальник, маленький узбек в черном халате и в пакуле. Вопрошающе посмотрел на нас. Толмач Мухаммед показал ему «вездеход» и объяснил, что мы разрешаем ему показать нам заключенных.
Начальник выпятил нижнюю губу и отказал. Но не уходил. Ждал наших дальнейших предложений. Мы опять бумажку. Он опять говорил «нет» и снова ждал. Я понял. Этому парню нужно что-то другое. Другую бумажку, с портретом. Причем желательно не Джорджа Вашингтона (1$), а Бенджамина Франклина (100$). «Вездеход» не работал.
Мы препирались около часа. Потом на пыльный плац вывели несколько сидельцев. Они походили перед нами по кругу, а потом выстроились в одну шеренгу.
– А где чеченцы?
Начальник тюрьмы указал на ушастого и носастого парня в халате и тюбетейке. Он оказался глухонемым. И совершенно не похожим на чеченца. Скорее это был классический таджик или туркмен. Попытался я с ним переговорить на пальцах, а что толку. С тем и расстались. А волшебную бумажку мы больше нигде не доставали.
В Афганистане даже «вездеходы» не ездят.
Возвратившись в лагерь, мы застали уныние.
– Ну что опять произошло?!
– Японец живой. Вернулся.
– Ну и что? Радоваться надо!
– Так вещи-то его мы уже раздербанили. А рюкзак афганцам отдали. На кой он ему на том свете нужен?
– Действительно… На кой. А где сам самурай-то?
– Уехал. Обиделся.
– Неудобно получилось…
Мы уже стали привыкать. К пыли этой, к жаре. К моджахедам, которые жили тут по своим законам позапозапрошлого века. Вот, кажется, нет здесь порядка. Хаотичность одна. Ан нет. Вот Володя Сварцевич, из «АиФа», вырулил как-то на съемку в российской пятнистой летной курточке. Да еще с шевроном «Российская армия». Его тут же подозвали местные товарищи с автоматами:
– Вы в армии служите?
Вова оторопел:
– Нет…
– Так вам нельзя в таком виде ходить. Снимите вашу камуфлированную одежду.
Вот вам и порядки. А у нас в камуфляже Российской армии мусор грузят, под забором в грязи валяются, гаражи охраняют – пожалуйста, демократия!
А еще тут ко мне подошли наши охранники. И опять на Владимира Савельевича показывают:
– Мы ему сегодня ночью кишки выпустим.
Я, конечно, похолодел, но виду не подал.
– А что такое-то? Может, я и сам участие в этом приму?
– А он все время на маму плохое слово говорит. Мы-то понимаем! Мы-то помним русский!
Надо сказать, что Савельич ругался не больше остальных. Может, громче немного, но за это же не казнят. Однако надо было реагировать. Я пошел от обратного:
– Режьте!
Моджахеды посмотрели на меня с нескрываемым ужасом.
– Режьте, ребята, а мы его подержим!
Они развернулись и засеменили от меня на скорости, как черти от ладана, постоянно оглядываясь. А так в целом все у нас было хорошо. Рис надоел, который здесь называют пловом. И чай – легонько подкрашенный кипяток. Но мы добивали свои запасы тушенки и «Доширак», пили кофе с сушками и были довольны.
Правда, в один из вечеров у нас случился казус. Мы ввалились в наш лагерь пыльные, потные и смертельно усталые. Наползались по передовой. Но я решил сделать еще одно дело. Давно хотел записать интервью местного мэра, Кази Кабира. Он вызывал у меня интерес тем, что, по моим сведениям, имел отношение к нападению на двенадцатую российскую заставу в Таджикистане в девяносто третьем году. Громкое было дело. И я бывал на той заставе. Короче. Я отрядил в посыльные нашего переводчика.
– Мухаммед, сходи к местному царю и скажи, что русские журналисты желают взять у него интервью. Веди его сюда, короче.
Я умылся водой из колодца и как раз прикидывал, удобно ли будет встречать гостя в тапочках и спортивных трусах, когда Мухаммед явился обратно.
– Как там? Идет?
У толмача были выпучены глаза. Он был возбужден, если не сказать перепуган.
– Нет!
– Ну и хрен с ним. Отдыхаем.
Мухаммед обогнал меня и встал нос в нос.
– Ты чего?
– Он нас к себе зовет!
– Да не пойдем мы.
– Ты не понимаешь. Он не просто раис (хозяин). У него пятнадцать тысяч сарбозов, и с ним лучше не ссориться.
Чертыхаясь, мы собрали аппаратуру и двинули к резиденции Кази Кабира.
На подступах нас остановила охрана. Товарищи, словно из массовки фильма «Белое солнце пустыни». Только Черного Абдуллы не хватало. Нас похлопали по карманам и пропустили. А вот переводчиком занялись с пристрастием. Он завизжал:
– Да чего они меня лапают!!!
Странно. В модельном понимании наш друг был далеко не красавец.
– Ой, за сиську ущипнул!!!
Мы развернулись, угрюмо уставились на моджахедов. Те, гогоча, подтолкнули Мухаммеда в сторону резиденции. Он шагал и шипя матерился.
– Сволочи какие! У меня жена, дети! Педерасты!
У ворот нас снова остановила охрана. Эти были в камуфляже и в разгрузках. С автоматами и пулеметами. Старший поманил меня, видать, внешность моя показалась ему самой буржуйской, и чуть-чуть растворил ворота. Я обомлел. Во дворе по левую и по правую сторону рядами сидели богатые афганцы. Это можно было определить по чистым халатам и пакулям и по холеным лицам. А посередине, вдали, сидел Бурхануддин Раббани, официальный президент Афганистана, собственной персоной. Еще не дряхлый старик. Чалма, белая окладистая борода и черные-черные глаза. Видать, чайку заехал хлебнуть к Кази Кабиру.
Я показал охраннику жестами, что хочу снимать. Он кивнул. Галаныч подоспел со своей камерой. Нам приоткрыли чуть шире ворота, и мы сняли, как Раббани прервал свою трапезу, помолился со всеми вместе и опять сел за стол. Охранник, вращая глазами, дал знать, что пора заканчивать. Мы благополучно вернулись на базу. Господи, одни приключения. Ну и страна!
А утром мы направили свои стопы на рынок. И там я не переставал удивляться. Ну, во-первых, на окраине города я увидел ход ишаков. И остолбенел. На меня в сторону базара шел поток этих ушастых животных с седоками на горбах. И шириной этот поток был метров в пятьдесят. И был он нескончаем. Настоящая ослиная река. Я не мог оторваться. Смотрел и смотрел, пока меня Галаныч не утащил.
Во-вторых… У нас на каждом большом рынке есть автостоянка. Здесь же имелась парковка для ишаков. Каждый хозяин заводил своего четвероногого друга в загон, на уши ему цепляли номер, и все, транспортное средство оставалось в сохранности. А знаете, как на рынке взвешивали товар? У каждого продавца вместо гирь были камни. Вот их-то и клали, как грузики на весы. Как они друг другу верят – ума не приложу. Афганистан – это какая-то отдельная, закрытая цивилизация. Меня заворожил рубщик мяса. Он препарировал висящего барана с филигранной техникой. Когда подошла моя очередь, он взял нож в зубы и улыбнулся мне, как лучшему другу. Представляете такую картину? Рот до ушей, белые зубы и зажатый между ними клинок. Аж мурашки пошли по телу, и это в сорокаградусную жару.
Я купил баранью лопатку, а еще попросил отрезать курдюк. Лопатку мы дома зажарили, а вот курдюк я поручил домовладельцу. Его надо было просто сварить. Ну, думаю, хоть родной Кавказ вспомню, поем вечерком бараньего сала с горчичкой. Отнюдь. По приезде с производства я заглянул в кастрюлю. Наш афганец зажарил курдюк в одну большую шкварку, размером с моченое яблоко. Эта шкварка болталась в кастрюле в собственном топленом жиру. Чудо-повар улыбался и показывал большой палец, мол, хорошо же! Правда, хорошо? Я согласился, даже похвалил его. На афганцев кричать бесполезно. Я, помню, облаял однажды своего переводчика, так он слезу пустил и три дня со мной не разговаривал. Не потому что жидкий такой, нет. Он просто свято верил в нашу дружбу. А я ее предал. Долго потом у него прощения просил, стыдно было.
Эх, загадочная страна… Я потом не раз и не два работал в Афганистане.
И он никогда не разочаровывал. Всегда удивлял. Не было дня, проведенного мною в Кандагаре, Джелалабаде, Кундузе, Файзабаде, Поли-Хумри, Баграме, Гардезе и так далее, чтоб я не воскликнул: «Вот это да! Это поразительно!» Или что-то в этом роде. Так было всегда.
Теперь о производстве. Каждый раз мы вставали засветло и пили чай.
Умывались. Еловский прохаживался, чесал пузо и мощно зевал. Галаныч растапливал примус, грел воду и брился, глядясь вместо зеркала в блестящий титановый котелок.
Потом мы выезжали на первую линию. Моджахеды, сдерживающие талибов, наступающих на Ходжабахауддин со стороны Кундуза, сидели в окопах. Линия фронта проходила по реке Кокча. Мы подруливали к тылам на арендованном нами «уазике», находили главного генерала, брали у него интервью, снимали боевые стычки, проходившие большей частью с применением артиллерии.
Потом уезжали. Там, где были генералы-таджики, договориться о съемках не составляло труда. Мы, к примеру, весьма близко познакомились с замминистра обороны Альянса Атикулло Бариалаем. Внешность у него была вполне европейская. Он даже жаловался, что в Голландии, где проживала его семья, в генерале не всегда признавали афганца. Да к тому же он был похож на моего дружка-сослуживца Сашку Алексеева. Короче, отношения у нас сложились прелестные, и мы ползали по передовой в его зоне ответственности без проблем.
Хуже было там, где стояли узбеки. Нет, люди они неплохие. Вот только не любили они нас почему-то. Приехали мы как-то в кишлак Дусад, Двести – если перевести на русский. А там стояли на позициях люди генерала Мохибулло. Узбеки. Так нас обложили по матушке, реально, да еще на слабо попытались взять. Генерал ткнул пальцем в сторону кишлака и сказал:
– Мои люди сейчас пойдут штурмовать. Пойдете?
– Конечно, пойдем!
И поперлись. Встали в общую колонну и зашагали. Дошли без стрельбы.
Выяснилось, там уже были люди. Их предстояло всего лишь поменять. Вернулись. Генерал похихикал, мол, напугал русских, и дал интервью.
Как-то приехали в опорный пункт хазарейцев. Это народ такой афганский, ребята, похожие на монголов. Так они, как увидели камеру, сразу пошли в атаку. Кричали друг другу: «Андохт, андохт!», мол, «Стреляй!». Выяснилось, это западные журналисты их так приучили. Те приезжают, дают денежку, и хазарейцы играют спектакль. Мы постановочные кадры всей душой презираем. Снимать такие в высшей степени непрофессионально.
Однажды, чтоб попасть к моджахедам из Панджшера, нам пришлось переправляться через Кокчу. Сначала мы подъехали к ее притоку и остановились. Нанятый водитель на своем «уазике» отказался форсировать. Тут как тут мальчики с конями. Мы попытались взять четырех скакунов в аренду. Те – нет. Покупайте и все. А зачем нам эти кони? Нам они нужны ровно на сутки, а потом что, резать их на колбасу? Вон наш повар из курдюка шкварку сделал, и приличной козы, конской колбасы, от него ждать можно навряд ли.
А фокус простой. Европейцы покупают скакунов, потом за ненадобностью отпускают, и те опять приходят домой. Их опять продают. Короче, афганские бачата, пацаны, победили. Мы сторговались и поскакали. Да так лихо, что заблудились. Чудом выехали на панджшерцев. У них как раз минометная перебранка с талибами началась. Поснимали, поговорили, на коней – и обратно.
В другой раз мы добирались до позиций моджахедов через реку, используя ослиную переправу. Как все это выглядело. Осел брассом и кролем не владеет. Тем более баттерфляем. Приходится афганцам эту гужевую силу переправлять на плотах. На одном берегу стоит ослиное стадо. Берут животное, связывают ему вместе все четыре ноги и грузят на плот. Что за плот? Дровяной настил, положенный на большие автомобильные камеры. Надутые, естественно. И вперед. Ослы лежат смирно, только иногда дергают шеями и смотрят жалобно, мол, что вы, люди, с нами творите. Паромщики сделали для нас исключение, не стали связывать, и перебросили на противоположный берег за несколько афганий в считаные минуты.
Как ни странно, работа на первой линии не была нашей главной задачей.
Мы ждали пришествия американцев. Все знали, что они вот-вот явятся. Но как? Из космоса? Ни Флорида, ни Кентукки, ни, скажем, Техас с Афганистаном не граничат. Самолетами все перевезут разом? Дороговато будет. И сбивают самолеты частенько, «Стрелы», «Иглы» и «Стингеры» еще никто не отменял. И тем не менее. Как-то ночью мы услышали гул самолетов. Тяжелый такой, натужный. Мы встрепенулись: «Пришли».
Утром выяснилось – город бомбили. Вот только разрывов не было слышно. Потому что бомбили американцы сухими пайками. Знак подавали населению, мол, мы пришли с миром. Будем убивать, но не всех. Плохих афганцев. Хороших будем кормить. Пайками. Эх… Надо знать это население. Через пару часов все пайки, в желтеньких таких веселых пакетах, были собраны и свезены на базар. Их продавали по доллару штука. Никто их не ел. Вот еще. Какие-то дураки кидают что-то с неба. А вдруг там свинина? Увольте. Так и валялись «подарки из США» по всему базару. Но потом им все-таки нашли применение. Бачата, дети, аккуратно вскрывали пайки, высыпали содержимое в мусорку, а из пакетов делали тапочки. А что, стильно получалось, модно, молодежно.
Западники так и не научились понимать Афганистан. И его жителей.
Они и нас не понимают. Россию. И в этом их ужас и постоянный кошмар. Хотя они стараются не подавать виду, что нервничают. Но ведь это заметно. Это некое подобие синдрома под названием «Спокойствие Галанова». Кстати, Саня вскоре после нашей командировки умер. Жалко было до слез. Отпевали в Москве, на улице Сталеваров. Остались мама, супруга, сын. И любимый пес, о котором он нам все время рассказывал.
Стас Еловский живой, правда, слегка погрузневший. Вот недавно работали рядом на Донбассе. Да и я не помолодел.
Все изменяется. Только Афганистан пребывает в вечной стагнации, он словно завис между прошлым и будущим. Время в нем не течет.
Границу мы пересекали все там же, на переправе Фархор-Кокуль. Только теперь паром вез нас из Афганистана в Таджикистан. А там, прямо на берегу, на песочке стоял стол. За ним сидел наш прапорщик-пограничник и штамповал паспорта въезжающих. Девятнадцатый век, ей-богу. Ветер накидывал на столешницу пыль и песок, прапорщик смахивал их рукавом. И периодически смотрел куда-то вдаль, замирая. Россия была далеко. И пенсия, наверное, тоже не близко.
Артюхину и Ялдину, тем, кто был там со мной, посвящается
Война. Эх война. Мать родна… Я почесался. Струйки джакузи приятно щекочут мои бока. Белая пена, покрывающая зеркало воды в ванне, чуть шипит и медленно оседает. Я весь расслаблен. Кайф… Жаль, что рано вставать приходится. Беговая дорожка в фитнес-клубе ждет меня до восьми. Если я прихожу чуть позже, ее занимает черный дипломат с нашего этажа. Если я успеваю, то он ждет, шумно дыша и разминаясь за моей спиной. Все тридцать минут, что я шагаю «в гору». Потом я уступаю дорожку ему. Он улыбается, я в ответ. Этикет, блин. Покачав пресс (то место, где он у меня, по идее, должен быть), покидав гантели, я выхожу во внутренний гостиничный двор. Бассейн… Весь день он забит приходящими с улицы отдыхающими, а по утрам пустует. Если у нас в России бассейны подогревают, то воду в этом пропускают через специальные охлаждающие установки. На улице температура под сорок. Солнце, едва появившись из-за горы, сразу начинает жечь, как паяльник.
Я прибыл в Сирию неделю назад. На месяц. Освещать события. Вылетел из Москвы в ночь, приземлился в Бейруте. Ливан – сосед Сирии. От Бейрута до Дамаска – сто километров. Сначала граница. Ночью проходить ее не так муторно, как днем. По дороге, на сирийской стороне, восемь постов. «Стой, кто идет!» «Русские? Проезжайте!»
А дальше – теплый, даже жаркий, Дамаск. Однажды мой папа, продвигаясь по армейской карьерной лестнице, должен был поехать служить в Сирию. Но офицер, которого он собрался менять, никак не уезжал. Он даже сказал папе: «Если меня отпустят из Москвы обратно в Дамаск, я пешком уйду!» И я его понимаю.
Получив из рук белозубой служащей огромное махровое полотенце, я выбираю себе лежак. Складываю на него все свои причиндалы и аккуратно спускаюсь по лестнице в воду. Можно, конечно, нырнуть. Но. Вода холодная, и чересчур напрягать организм не хочется. Плаваю полчаса. В это же время в бассейн приходят две сестры. Они местные, арабки. Молодые, абсолютно похожие друг на друга, поджарые, хорошо сложенные девицы. С независимым видом сестры оставляют свои полотенца на лежаках, синхронно ныряют «рыбкой» и пашут воду кролем рядом со мной. Наверняка они, как и я, постоялицы нашего пятизвездочного отеля «Дама Роз». Уютное местечко, смею вам доложить. Оно очень похоже на гостиницу, в которой я жил в Багдаде после взятия того города штурмом «освободителями» из США. Были времена. Где война, там самый настоящий репортерский муравейник. Вот вам Душанбе образца девяносто второго года. Гостиница «Таджикистон», или, как мы ее меж собой называли – «Таджичка». И кого там только не было! Российские каналы, иностранные! Стрингеры, опытные и начинающие! Газетчики, киношники-хроникеры. Пиво кислое, душанбинское, водка ацетоновая «Араки-руси»! И гонка, просто гонка за сюжетами! Война за эксклюзив! Мы, русские, давим всех своими связями с военными и пограничниками. Импортники давят несметными деньгами, и местные с ними охотнее сотрудничают. Стрингеры – дерзостью своей и отвязностью от эфира: на перегон спешить не надо, еду, куда хочу. «Пишущие» в гонке не участвуют, строчат свои статьи, не выходя из гостиницы, сцеживая информацию у свидетелей, в нижнем баре, за кружкой пива. «Фотики», обвешанные объективами, огромными, как телескопы, стоят на стреме, стараясь прыгнуть на хвост какой-нибудь телегруппе. «А что, мы не конкуренты!» Жизнь!!!! Почти так же было и в гостинице «Владикавказ» в начале первой чеченской кампании. Помню, горничная со слезами прибежала к нам в номер:
– Там ваш лежит!
Мчимся в конец коридора. Мать моя! Это ж господин Самолетов! Леша! Мой друг и коллега по службе в «Вестях». Лежит в алкогольном беспамятстве. До покоев своих не дошел. Не справился с гравитацией.
– Леша, подъем! Леша, в номере своем поспишь!
– Ааа… Эээ…
Командую: «Так, ребята! Волочем его дружно!» Пытаемся поднять Самолетова! Но куда там! Он словно каменный! Словно отлит из свинца! А ведь Самолет худой, как швабра! Вернее, зачем я так про друга… Стройный!
– Что за дела! Фокус какой-то!
Начинаем его раздевать. Пуховик, куртка, еще куртка. Блин! Бронежилет!!!!
Армейский! Эх друг, зачем ты так… Умаялся, бедолага, за день, набегался. Даже доспехи снять не успел.
Море журналистов скапливалось и в Ираке, и в Афганистане. А вот Сирия журналистской Меккой так и не стала. Несмотря на то что война в этой стране идет настоящая. Жестокая и по своим результатам непредсказуемая.
А начиналось-то как? Мухабарат, сирийская разведка, лоханулась, прижала бедуинов. Дело-то было какое-то плевое. А те ребята дерзкие, отчаянные. Психанули. Волнения, мятеж, и… Новый Свет тут как тут! Ну, в смысле, Америка. «А? Что?! Кому тут демократию установить?!» Европа преданно: «Мы тоже!» Ну и остальные демократические страны подтянулись, Турция там, Саудовская Аравия и так далее. Деньжат образовавшейся оппозиции стали подкидывать. А те за оружие! Ну что, все и подумали: Башар Асад, президент сирийский, заскулит и отползет в сторону. Уж больно у Асада вид гламурный. Сразу видно – маменькин сынок. Думали, возьмет чемодан, детей под мышку – и на Канары. Жизнь безбедно доживать. А он раз – и в контратаку! Но тут всех стали успокаивать аналитики-специалисты, мол, не таких обламывали. Посмотрите, мол, иракский Саддам и ливийский Каддафи, уж какие были орлы! Да и тех размазали. Но Асад закусил удила и не сдается! Да еще китайцы его поддержали! Да еще персы! Да еще Россия! И началось! Русские корабли в акватории, а рядом американские! В ООН пикировка началась Запада с Востоком, словно накануне третьей мировой войны. В общем, заварилась информационная похлебка. Вот мы и мелькаем ложками, хлебаем ее, обжигаясь, аж за ушами трещит!
Бассейн бодрит тело, джакузи унимает триммер, неприятно зудящий в моей черепной коробке. Выветривает мысль, которая сверли́т мне мозг каждый вечер перед сном накануне выезда «на производство». Мысль, в общем-то, проста и банальна. Мягкая, скользкая, как медуза, бесформенная, образно не масштабная, но не имеющая границ. И постыдная для такого джигита, как я. «А вдруг завтра убьют?» Фигня какая-то, правда? Почему меня обязательно должны убить? Причем именно завтра? Но пакостная фантазия вторит воспалившемуся сознанию. Я представляю, как тело мое вдруг дергается от попавшей в него пули. Потом еще раз дергается, еще! Я почти вижу, как эти маленькие снаряды проделывают круглые скважины в моих мышцах. Как крошат суставы и кости.
Можно, конечно, попытаться защитить сознание: взять да и махануть залпом «бортовой» вискаря, зажевав конфеткой. Алкоголь отгоняет страшные мысли, как святой крест злых духов. Но! Есть маленькое «но». Одним стаканчиком у меня порой не обходится. А утром я обязан быть свеженьким как огурчик! Слишком много зависит от физической формы, от моей способности двигаться и маневрировать. Да-да. Вот такая работа. А мне, господа, уже сорок семь годиков, я мальчик взрослый.
Заданная программа джакузи закончена, струи слабеют. Вода из ванной уходит, пена оседает на моем, чего уж таить, жирном теле. Через душ я отправляюсь на выход.
Лифт поднимает меня из фитнес-клуба на ставший родным четвертый этаж. Скрипя шлепанцами, шагаю по мягкой и толстой ковровой дорожке к четыреста восемнадцатому номеру. Приложив к электронному замку карточку, открываю дверь и окидываю взглядом свое временное пристанище. Обстановка шикарная. Огромная двуспальная кровать. По бокам массивные золоченые бра. Журнальный столик. Каждое утро после уборки на нем появляются бутылка свежей воды и овальная тарелка с восточными сладостями. Зная, что надо блюсти вес, я все равно как-то незаметно съедаю угощение в течение дня. Если, конечно, выпадает шанс остаться в гостинице. Еще в номере есть рабочий стол. Огромное зеркало, уютная ванная комната. В общем – шик!
При моей профессии не всякий раз существует возможность вот в таких условиях «кинуть кости». Или, говоря военным языком, забазироваться. Но вот тут существует нюанс. Обо всем этом комфорте, об этой роскоши, не должны знать «на Яме» – в штаб-квартире «Вестей». Не то чтобы это было большой тайной или важной для всех информацией. Нет.
Ну просто обнародовать ее нежелательно. Чтоб не дергать судьбу за усы. Все дело в том, что человека, уезжающего в Сирию, провожают не куда-нибудь, а на войну. Провожает начальство, провожают коллеги, провожает и бухгалтерия. А война – это что? Грязь, опасность, лишения. И не надо никого в этом разочаровывать. Узнают, увидят, и пойдут разговоры: «О! Вот тебе и война! Да они там кайфуют!» И никаких тебе сочувствующих взглядов в коридорах по приезде. Никаких уважительных характеристик, произнесенных начальством или коллегами вслух, что-то типа: «Ооо! А это наш самый смелый и самый отчаянный корреспондент!» А самое главное, не надо разочаровывать бухгалтерию. Корреспондентам-окопникам и деньги командировочные побыстрее дают, и с отчетами финансовыми не донимают. Как, мол, вы потратили то, что вам перед отъездом было выдано? Есть кое-какие бумажки, и ладно. Впрочем, надо сказать, для отправляющихся в «горячие точки» сотрудников денег на «Вестях» не жалеют. Нет, зарплата остается прежней. Но вот на переезд, перевод, оплату водителя, плюс непредвиденные расходы – пожалуйста! Сколько надо? Миллион? Берите! И траты такие далеко не напрасны. Деньги – важный элемент безопасности. Будешь скряжничать, выберешь себе вместо дорогого, но знающего все и вся фиксера какого-нибудь тупого, ленивого, но дешевого проводника. И глядишь – влип! Перепутает он дорогу, улицу или квартал – все, пиши пропало. Стоит заехать разок «не туда», «не к тем людям» – и привет! Вмиг голову отпилят под крики «Аллах акбар».
Я надеваю шорты, американскую майку с военной символикой «7,62» и выруливаю из номера. Вот вам штришок! Появляться в таком виде в Дагестане, Ингушетии, да и теперь уже в Кабардино-Балкарии нежелательно. Мусульманские республики! С голыми ногами выходить на люди – это харам! То есть запрет, в исламе. А в Сирии – что здесь, в Дамаске, что в Алеппо, что в Хомсе – пожалуйста! Какая разница, в чем ты ходишь, главное, веди себя прилично. Не ори, не приставай к дамам, не пали из свадебного лимузина, не танцуй, как дикий, лезгинку по ночам… Кстати, об отдыхе: рестораны здесь работают до утра. Не во всех продают спиртное, но уж пиво всегда найдете. Кухня всякая: арабская, французская, итальянская. Кухни США нет. Потому что ее, как таковой, вообще нет на свете. Большое сильное государство существует, но без своей кулинарии. Чудно как-то.
Что касается Сирии, это вообще одна из самых удивительных стран, в которых мне удалось бывать. К примеру, я некурящий. Но здесь курят везде. Правда, не так, скажем, как раньше дымили в тамбурах наших родных советских электричек и поездов. Здесь, у сирийцев, процесс табакокурения выглядит элегантно. Вот, обратите внимание! У стойки рецепции одетый в белые одежды достойный арабский мен – беседует с миловидной служащей «Дамы Роз». Шейх? А что, может быть. Время от времени он подносит ко рту сигарету с золоченым фильтром, зажатую в унизанных кольцами и перстнями пальцах. Смеясь собственному каламбуру, шейх выдувает струю густого дыма из-под пышных усов куда-то вверх. А ведь это не курилка, это фойе! Его собеседница не обращает на это внимания, она тоже смеется. Как будто кругом курорт, а не война. Да, кстати, это ж война…
Мы живем и работаем на территории, подконтрольной президенту страны Башару Асаду. Безопасно? Пожалуй. Решил прогуляться днем, ночью – без проблем! Захотел в интернет-кафе посидеть – воля ваша. И в отелях Wi-Fi пашет как миленький. Патрули вас проверкой не мучат. Наоборот, узнав, что из России, – жмут руки, улыбаются. И никогда не говорят: «Салам алейкум» (хотя я против такого приветствия никогда ничего не имел). Говорят: «Мархаба», то есть «здравствуй»! Но война рядом. Так рядом, что в двух словах не объяснить.
Об остальных особенностях этой страны расскажу потом. Надо успеть на завтрак. По пути погружу вас в нюансы взаимоотношений внутри съемочных групп. Слыхали вы что-либо о профессиональном эгоизме телевизионных корреспондентов? Нет? Сейчас разъясню. Представьте: тусовка встретившихся коллег (у меня вообще стойкое впечатление, что по всем войнам путешествуют одни и те же люди моей профессии). Сидят себе журналисты скопом за вискарем, пивком или водочкой где-нибудь в Грозном, Махачкале, Багдаде, Дамаске и т. д. Пьют и травят байки, естественно, о работе! «А помнишь, вот тогда сюжет кто-то снял! Это вообще бомба!» И тут кто-нибудь из корреспондентов скромно так покашливает: «Ха! Это ж я снимал!» Прям так и говорит: «Снимал»! Хотя обычно тяжелее микрофона с поролоновой бобышкой или, в крайнем случае, «удочки» – спецприспособления для приближения микрофона к говорящему – корреспондент в руках не держит. И то, используя все это в качестве опознавательных знаков, чтоб в толпе по башке не двинули во время освещения каких-нибудь уличных беспорядков. Чтоб сразу видно было, мол, журналист, а не зевака. Это порой спасает. Но! Я о другом. Да-да, корреспонденты частенько зарываются: «Я снял!» Но снимают картинку обычно операторы, а за работой камеры следят «звучки». Оператор Вадик Андреев, с которым я проработал в одной группе больше десяти лет, никогда на таких тусовках не скромничал. Если я пытался присвоить его операторскую славу, он тыкал мне под ребра своим большим мясистым пальцем и громко шипел: «Сашшшшша! Моя камера снимала!»
Вообще, отношения в некоторых съемочных группах безоблачными назвать можно лишь с натяжкой. А пробежала черная кошка между корреспондентами и операторами, как я считаю, лет двадцать назад. И этот казус случился у нас на «Вестях». Выдали всем новые удостоверения. А в них – бац! Деление!!! Корреспондентам и начальникам достались «ксивы» с красными полями. На каждой стояла надпись: «Творческий работник». Важные люди! Творцы! Вот на чьих плечах Компания держится! Операторам, вместе с бедолагами водителями, связистами, телефонистами не повезло. Достались им «аусвайсы» с синими полосами. И дискредитирующая надпись: «Технический персонал»! Вот уж обид было у вгиковских. Сначала просто пересуды пошли, а потом началась их легкая дискриминация. Вы, мол, там, а мы здесь! Старые работники понимали: все фигня это, условности. Без хороших операторов хорошего телевидения не существует. Но молодые творцы это разделение восприняли как закон!
Иногда бывает тяжко смотреть: павлином впереди вышагивает «композитор» (так у нас «техперсонал» дразнит корреспондентов), а сзади тащатся оператор и «звучок». Пыхтят, обвешанные кофрами, штативами, камерами, как гималайские шерпы. Мне даже как-то сон был: выстраивают у нас перед входом длинную шеренгу желающих устроиться на телевидение операторов и видеоинженеров. И вместо дипломов смотрят зубы, бицепсы щупают, как рабов отбирают на невольничьем рынке. Тьфу ты, вот вспомнил!
Хотите сказать, что ваш покорный слуга сейчас должен взять да и заявить: «А я корреспондент не такой!» Ну напишу, не поверите же. И правильно сделаете. Хотя постойте. Я всегда в аэропорту, при выгрузке из машины аппаратуры предлагаю: «Парни, чего помочь?» Как правило, дают мне штатив. Я его фиксирую в положении «за спину», как гранатомет, и волоку. Привычно. Я в училище два года гранатометчиком был.
Замучил я вас всякой белибердой. Простите. Продолжим рассказ о сирийской войне. Вернее, о репортерском ее закулисье. Итак, центр Дамаска, гостиница «Дама Роз». Спускаюсь туда, где кормят. Ресторан. В центре большого зала огромная стойка салат-бара. Вокруг кабинки, столы, стулья. Я жду. Мои ребята, оператор Михаил Артюхин и «звучок» Алексей Ялдин, придут чуть позже. У нас ритуал. Тьфу ты! Протокол! Ритуал – это кое-что другое. Я занимаю столик, потом заруливают и они. Завтракаем. Еда простая. Хлеб арабский (тонкая пресная лепешка) или оригинальные печеные булочки. Свежие овощи на выбор, ветчина. Можно попросить пожарить омлет. Кофе, чай. Это классика. Из экзотики: хумус (гороховое пюре с лимонным соком, чесноком и паприкой). Ну и халва к чаю. Вкусная очень!
А вот и мои ребята. Каждому лет под тридцать. Оператор Михаил Артюхин, среднего роста, поджарый, гибкий, пластичный. Похож на профессионального танцора. Общительный, работоспособный. Своенравный, правда, но до границ. Берега не путает. Коллективное мнение – наш закон. И он этот закон не нарушает. Звукооператор Алексей Ялдин. Ростом где-то метр шестьдесят пять. Широкоплечий, с мощным торсом. Ноги массивные, раскачённые. Если его заковать в латы, надеть на голову шлем с перьями, Леха сошел бы за римского легионера. Легкая косолапость его не портит. Он долго играл в футбол за какую-то московскую команду, пока мениск не хрустнул. Теперь, если колено «выскакивает», Ялдин мучается, но терпит и не жалуется. Оба – профи. Снимать могут все и в любых условиях. Любыми камерами, хоть в небе, хоть под водой и под землей. Последнее, кстати, здесь, в Сирии, актуально. Об этом потом.
Итак, впереди у нас вполне рядовой рабочий день. И его надо прожить, протерпеть, пропыхтеть, пробегать. Чтоб потом, где-то после обеда, сняв с себя бронежилет и каску, выпив залпом литра два воды, с чувством выполненного долга вернуться в «Даму Роз». Час пролежать на кровати, унимая бьющееся в грудной клетке сердце, глядя, почти не моргая, в гостиничный потолок. Потом заставить себя встать, скрипя натруженными суставами, шаркая натертыми ступнями по паркету, дотянуть до душа и простоять под его теплыми струями еще минут тридцать, окончательно приходя в себя. А потом монтаж, наговор, перегон[1], и все такое прочее, необходимое для выхода репортажа в эфир. Затем ужин. Дурные мысли. Сон. Спортзал, джакузи, завтрак и далее «со всеми остановками».
Нагрузившись аппаратурой, спускаемся в холл. Ждем фиксера. И это тоже часть привычного для нас распорядка дня. Мы сваливаем свой скарб в кучу. Опускаем свои зады в шикарные кресла и замираем, как жабы в секунды опасности. В холле прохладно, комфортно. Но мы не расслаблены. Скорее сосредоточены. Как перед боем на ринге, как в детстве перед шагом в родную квартиру со школьным дневником, пухлым от свежих двоек, как в подрагивающем в облаках самолете с парашютом Д-6 за спиной, в ожидании сигнала к прыжку в никуда. Эххх… Как знакомо мне это чувство. Как-то в мае девяносто шестого, во время штурма чеченского села Бамут, я шагал от шамановского командного пункта в хозблок, перекусить. Там как раз устроили офицерскую полевую столовую. Бамут не могли взять уже полтора года. И внутренние войска пробовали, и ОМОН, и СОБР. Теперь на его подступах рубились десантники, пехота и спецназ ГРУ. Я и моя съемочная группа второй день наблюдали этот бой, постыдно «сидя на барабане», с командного пункта. Захотелось поесть, и, шагая в столовую, я увидел большую группу бойцов в набитых боеприпасами разгрузках и выцветших КЗСах – защитных костюмах, – лежащих в пыльной траве возле танков.
Я дежурно их поприветствовал, мне лениво ответили.
– Здорово ребята, куда собрались?
– На мясо.
Я встал как вкопанный. Даже в тех условиях, когда в ушах стоял шелест фольги, что вовсю полоскал ветер, фольги, в которую были завернуты трупы, лежащие на вертолетной площадке, ожидавшие своей последней эвакуации, трупы наших солдат, погибших в тот день в Бамуте, – даже в той ситуации ответ «на мясо» показался мне уж слишком зловещим. Я глупо переспросил:
– Куда?!
Солдат равнодушно кивнул в сторону села и лениво добавил:
– На штурм.
Я молча пошел дальше. Впрочем, с первой ложкой дымящейся рисовой каши с мясом недавний диалог быстро забылся. Вернее, скорее всего бы забылся. Если бы не посыльный:
– Собирайтесь!
– Куда?
– А вон там видите, у танков спецназ гуртуется? Вот с ними пойдете, Шаманов сказал.
Какая уж там еда, какое уж там настроение. «Мир через забрало смотрится чуть по-другому».
Эх… Были дела. И вот теперь, сидя в удобных креслах в фойе «Дамы Роз», ожидая фиксера, я в который раз испытываю подобное чувство. Ну не «на мясо», конечно, мы собираемся, но тем не менее, тем не менее…
Фиксер Назир частенько опаздывает. О, вот и он! Седой, поджарый, неизменно в свежей рубашке и легких парусиновых брюках и в охотничьей шляпе цвета хаки на голове. Да, и сигарета! Обязательно сигарета. То зажатая в губах, то дымящаяся меж пальцев. Бывший полковник-артиллерист, учился в Питере в Михайловской артакадемии, жена русская, две красавицы-дочки. Ему лет шестьдесят. Ироничен, тонок, аристократичен. Назир мне достался, если так можно сказать, по наследству, от Жени Поддубного. Женя – это наш корреспондент, профессор анатомии сирийского конфликта. Он почти живет в Сирии и часто помогает мне своими советами. Но с нашим фиксером я был знаком и раньше, заочно. Мне его рекомендовала королева сирийского репортажа Настя Попова. Да-да, именно королева. Сколько времени она провела здесь на передовой! И не просто снимала собственные перебежки и стрельбу в пыльную даль. Это были шедевры! Рассказы о жизни людей на войне. На ее репортажи ссылался российский МИД, доказывая правоту московской позиции по Сирии, боевики ее приговорили к смерти, а Кремль наградил медалью «За отвагу». Даже музей Анастасии Поповой организован где-то на Западе. И вот она-то мне и сказала: «Лучше Назира в Сирии тебе не найти». И это оказалось правдой.
Вообще, тема переводчиков, проводников, она особая. Стоит остановиться на ней чуть поподробней. Взять хотя бы наше недавнее путешествие в Кандагар. Прилетев в Кабул, я никак не мог найти толмача. Никто из афганцев не хотел лететь на юг страны. Там вообще небезопасно, к тому же талибы попытались штурмом взять миссию ООН в центре города. И вот, о чудо, нашелся наконец камикадзе из местных. Муса. Двести долларов в день (гонорар короля или королевы). Молодой, приземистый, широколицый, без усов и бороды, в белой мусульманской вязаной шапочке. Был он внимателен и даже услужлив. Неотрывно следил за моим лицом, словно пытался внять не только звуковой информации, но и прочитать кое-что по моему взгляду, по моей мимике. Переводил он через пень-колоду, но выбирать было не из чего. Полетели и натерпелись. Интервьюируемый, к примеру, говорил минуту-две, Муса сужал перевод до пары фраз. И хоть ты лопни! А когда в последний день я (идиот) выдал ему зарплату чуть раньше времени, Муса обнаглел. Он вообще перестал переводить. Просто говорил: «Да» или «Нет». И сколько я его ни просил, ни умолял, ни ругался, толмач стоял на своем, как ишак на горной тропе! Кошмар. По возвращении в Кабул мы поменяли его на интерпретера Борю. Сам рыжий, в очках, без усов и бороды, с внешностью вполне европейской, новый толмач был одет в афганский шальвар-камиз. То есть в длиннющую рубашку и в широченные порты́ с калошами. Боря был наполовину пуштун, наполовину украинец. Жил то в Кабуле, то во Львове. Русского он не знал, а переводил сразу на мову. И я, вспоминая свой опыт службы на Западной Украине, уже преобразовывал все им сказанное в русскую речь. Прелесть! А другой мой афганский переводчик, молодой парень Ашмат, вообще выучил русский язык «по телевизору». Я с ним сотрудничал в девяносто восьмом году. Каким-то образом у них в Мазари-Шарифе ловился российский канал. И по словарному запасу Ашмата можно было определить, что у нас там в стране происходит. Он почти знал весь блатной сленг! Знал, кто такие менты, кто такие бандиты. И рассуждал о главных интригах страны: Пугачева – Киркоров, Николаев и Королева. Представляю, какое впечатление о России у таких вот Ашматов складывалось тогда! Но! Мы в Сирии, вернемся из Азии на Ближний Восток. Наш фиксер Назир заходит в фойе энергичным шагом. Зажатая во рту сигаретка. Рукопожатия, лукавый взгляд сощуренных от табачного дыма озорных серых глаз.
– Ну? Поехали?
И, не дождавшись ответа, он хлопает в ладоши, взбадривая наше сонное царство:
– Давай-давай! Поехали!!!
Мы грузимся в его белую «Тойоту». Все, к приключениям готовы!
Здесь, в Дамаске, самая что ни наесть обычная восточная жизнь. Народищу – целый рой! На перекрестках и у мостов посты полицейские. Позиции пулеметные, обложенные мешками с песком. Все. А так… Кафе, магазинчики, дети, женщины. Мужчины расслабленные. Суета базарная. Единственное, торговцы иной раз разводят руками и цокают языком: «С перламутровыми пуговицами? Извините, нет!» И виновато добавляют: «Фабрику разбомбили». Почти всегда это правда.
Чем ближе к окраинам, тем чаще встречаются огороженные бетоном военные объекты. Направлять в их сторону камеры запрещено. Везде портреты лидера Асада.
В городе он изображен в штатском костюме. На военных объектах – в камуфляже. А иногда в камуфляже и в темных очках.
Быстро заскакиваем в Генштаб, где у Назира все схвачено, и, получив индульгенцию, неспешно колесим на передовую.
Политическая карта Сирии многоцветна. Пятна зеленые – территории, контролируемые оппозицией. Красные – там, где властвует Асад. Розовые – курдские земли, и так далее. Но! Главное! Никто вам четких границ этих пятен не проведет. Поэтому! Аккуратнее, ребята, в своих путешествиях по этой стране, аккуратнее! Полквартала в сторону, и вы уже без головы. Не фигурально, а вполне реально. Ах да, я вам про это уже говорил. Так вот про карту. Часть Дамаска тоже выкрашена в зеленый цвет. Оппозиция как захватила этот кусок, так и держит. В том числе и участок стратегической дороги на город Хомс – третий по величине в Сирии после Дамаска и Алеппо. Хомс называли аграрной столицей страны, там выращивали шикарную зелень! А теперь этот город больше известен как колыбель контрреволюции. Именно там мятеж и начался. До вчерашнего дня основная дорога на Хомс была закрыта. Но! Пришло известие: правительственные войска освободили от боевиков важный район столицы. Под называнием Хароста́. Заодно отбили участок стратегического шоссе. Масса трофеев и все такое прочее. Едем поглядеть, ну и побывать на новой линии фронта.
– Приехали!
Назир паркует свою белую «Тойоту» на автостоянке. Рядом машины прибывших на войну сирийских военных. Они приезжают сюда каждый день как на обычную службу. Ставят свои авто, проходят сквозь КПП (будка с дежурным бойцом и шлагбаум), и по рабочим местам. Мы следуем тем же маршрутом, только не на передовую, а в штаб, в пыльное серое двухэтажное здание без дверей и без окон. Отдельная комната, или, скажем так, временный кабинет. Группа офицеров в камуфляже вокруг большого письменного стола, за которым сидит седой генерал. Увидев Назира и нас, он кивает и докладывает без прелюдий:
– Мы освободили важнейший городской район. Они серьезно здесь укрепились!
Перед нами разворачивают трофейную карту, и уже другой офицер объясняет нам ситуацию, тыкая в изображение антенной рации:
– Смотрите, карту мы нашли ночью. Это даже не карта, а снимок из космоса. Все объекты наши обозначены. Все посты. Как первоочередные цели. Откуда она у оппозиции? У них нет космических аппаратов!
«Откуда-откуда, из НАТО вестимо!» Я пожимаю плечами, отвечая полковнику, но не произнося свой ответ вслух. Сколько вот таких войн гремит по Земле! Между армиями, которым протягивают длинную руку помощи то американцы, то европейцы, то богатые арабы. У нас ведь в России тоже: если боевики получают очередной транш из-за границы – все, жди новой крови. Жди терактов.
Назир, опытный проводник и почти что уже продюсер, выслушав штабные рекомендации, экспрессивно машет рукой: «Пошли!» Мы надеваем свои доспехи и, чувствуя, как тяжелеет тело под весом бронежилетов, ступаем за Назиром и выделенными нам провожатыми.
Первая часть пути на такси. Шучу. Перед нами распахивают железные дверцы десантного отсека старенькой, песочного цвета гусеничной бронемашины. Английская или французская. Потолок высокий, сама просторная. И неуютная, как все БМП. «Коробочка» взвывает, приседает кормой, дергается и рвет, набирая скорость. Мчит, резко поворачивая то вправо, то влево, без всякой жалости к пассажирам. Мы трясемся и качаемся в ее жарком железном чреве минут десять. Остановка, резкий свет в открытые задние люки.
Я вижу своеобразный плац посреди развалин. Сирийские военные. Человек двести – считай, батальон. Все без головных уборов, в неподшитых камуфляжных костюмах, расцветкой похожих на нашу, российскую, форму. У многих на погонах повязаны красные тряпочки или ленточки – опознавательный знак: «свой-чужой». Без средств защиты. Только одного я вижу в бронежилете. Он подстрижен, как американский рейнджер, то есть почти лысый, лишь на темечке оставлен «пирожок» волос. Автомат он держит, как боец российских внутренних войск, одной рукой, за пистолетную ручку, дулом вверх. У него аккуратная шкиперская борода, большой нос и черные глаза, которые поглядывают на нас чуть снисходительно. Магазины его старенького «АКМа» спаренные, то есть к одному, воткнутому в автомат, «валетом» примотан второй прозрачным скотчем. Советские военные так делали в Афганистане. Некоторые, не зная меры, сооружали вообще «ласточкин хвост» – два магазина в одну сторону, один, посередине, в другую. А позже, в Чечне, так поступать перестали. Если бы это было полезно, Михаил Тимофеевич Калашников давно бы что-то придумал похожее. Но… Спаренные магазины нарушают балансировку «АК». Из него целиться тяжелее. Страдает баллистика пули. В запасной магазин набивается грязь, что может привести к перекосу патрона или к его утыканию. Да и вообще, увеличивается силуэтность стрелка, ему уже не так удобно прятаться за укрытием. Особенно если это укрытие – небольшой камешек в чистом поле, а по тебе лупят со всех сторон. Короче. Для нас спаренные магазины – это уже фронтовой моветон.
Ближайшее к нам более-менее целое здание стоит метрах в пятидесяти. В верхней части его торца – дыра от снаряда. Вокруг нее – глубокие прочерки на бетоне, расходятся, как солнечные лучи. Видать, попали осколочным. Из дыры выглядывают солдаты. Машут руками, приветствуют. Кстати, об отношении к репортерам. Очень часто на Кавказе наши обычные, не секретные, военные не любят сниматься. Причина? Страх. Боятся, что враги найдут их потом, будут мстить. Потом! А сирийские солдаты – пожалуйста! Никаких запретов. Каждый без стеснения глядит в объектив, мол, вот он я, снимайте! Почему? Потому что в ситуации, в которой оказалась Сирия, нельзя быть немножко солдатом. Или немножко боевиком. Все они идут до конца, без всяких «или». Чтоб для врага не было никаких «потом», только полное уничтожение. Вот как надо!
Метрах в ста скопление техники. Ба! Да это же наши «двойки»! Советские БМП-2! Желтенькие, как городские такси! Маневрируют среди руин и скелетов сгоревших автобусов, вращая пушками из стороны в сторону. Как на занятиях по вождению. И там тоже военные. Только экипированные, вооруженные, в касках. Лишь у некоторых на головах зеленые бейсболки или серые арабские платки. Кто-то в разгрузках, у кого-то на груди повязана старомодная экипировка, названная военными «лифчик», с магазинами. Все небритые. Щетина недельная. Давно в казарме не были. Военные то быстро грузятся в десантные отсеки бронемашин, то, суетясь, выскакивают наружу и убегают в развалины. Фиксер кивает в их сторону:
– Штурмовые группы. Тренируются. Ночью наступать будут. Посмотрим?
Подходим. Одна БМП в занятиях не участвует. Высунувшись из ее башни, военный в салатовой майке и в черном танковом шлемофоне, прижав к горлу ларинги – специальный армейский микрофон, – что-то говорит. Командир. Дает указания. Учеба – это хорошо. Только на кой им «броня» ночью? Насколько я знаю, это все делается пешком. Помню, как наши продвигались в Грозном в январе девяносто пятого. Взять, к примеру, разведроту сто восьмого полка седьмой воздушно-десантной дивизии. Вадик Самчук ею командовал. Днем часть роты в дозоре, наблюдает за домами, которые предстоит взять. Остальные тренируются. «Вспышка справа!» «Вспышка слева!» Штабные над Вадиком смеялись.
– Ты что людей дрочишь?! Зачем эта боевая подготовка, вы и так воюете!
Смеялись, но поначалу. А потом заметили: по докладам интересная выходит статистика. В одной роте за ночь трое убитых, в другой – восемь. А у Самчука ноль санитарных, ноль безвозвратных потерь. На следующую ночь: там пять, сям десять, у Самчука снова ноль. А работа у его разведчиков в Грозном была непростая. С закатом они переходили линию фронта и пробирались к дудаевцам на вражескую территорию. Тихо проникали в намеченный дом. Охрану под нож. Свои посты выставили – и дальше пошли, в следующий дом. И так за ночь три – пять домов зачищали. Утром заводили в них пехоту, а сами – короткий отдых и… «Вспышка слева, вспышка справа!» Хорошее это дело, тренировка.
Сирийская пехота, завидев нашу камеру, приветствует нас. Каждый боец вскидывает обе руки вверх, с двумя пальцами. Мол, виктория, Победа! Мотивация у ребят есть, а это самое главное. Эх… Вывезти бы этих сирийских парней, тысяч пятьдесят, к нам на полигон. Вон, в Чебаркуль. И погонять их там хорошенько пару месяцев! Да потом вернуть обратно. Вот бы они дали копоти этой оппозиции! Им о необходимости воевать толковать не надо. Победа или смерть! Семью-то не заберешь, не убежишь! Кто их где ждет! Пользуясь их перекуром, сближаюсь с солдатами, чтоб переброситься парой фраз.
– Мархаба! Как дела, ребята?
Мне отвечает обвязанный патронными лентами пулеметчик. Короб его ПК выкрашен в цвета сирийского государственного флага.
– Нормально!
– Можно воевать?
– Конечно! Вот который день уже наступаем!
Возле нас из развалин выныривает вереница бойцов. О-па! Эти, похоже, идут с реального дела! Хмурые, запыленные. Автоматы на изготовку, у гранатометчиков гранаты вкручены в трубы «РПГ-7». Они, скользнув по нам взглядом, проходят дальше, исчезают в развалинах. Назир заглядывает мне в лицо:
– На передовую пойдем?
– Далеко добираться?
Фиксер поднимает кисть с собранными «в щепотку» пальцами на уровень глаз.
Жест, который можно перевести с восточного как: «А я знаю?!» Потом, пожевав губами, отвечает:
– Километр. Может, два.
И первым легко ступает вперед. Он бронежилета не надевает. Предпочитает мобильность отягощению, пусть даже и защищающему. Вытягиваемся в цепочку и начинаем путь. Зигзагом. Мимо поваленных заборов и сломанных деревьев. По свежим развалинам. Кряхтя, взбираемся на неровные куски обрушенных стен, спрыгиваем, пролезаем в небольшие дыры, оставленные снарядами, пыхтя, перебегаем площадки, на которые из укрытия нас выталкивает один провожатый, словно выпускающий группу десантников из самолета, а на другой стороне площадки нас втягивает обратно в развалины уже второй. Видать, выступать в роли проводников им не впервой. Знают, где слепые места, а где простреливаемые. Перед самыми опасными пространствами накапливаемся в укрытии кучкой, а потом мчимся до другого угла на всей скорости. Военные нам подсказывают, правда, больше жестами, чем словами: «Левее! Левее прими!», «Бегом!», «Нагнись, нагнись!!!».
В первый же день таких упражнений я понял, что самое главное в этих развалинах. Ботинки! Обувь! Она должна быть удобной, приспособленной к длительному перемещению, но! Подошва нужна при этом добротная, толстая! Покрытие-то на съемочной площадке какое? Битый кирпич, всюду торчащие гвозди, куски арматуры. Это вам не поле для гольфа! Наступишь неудачно, проткнешь ногу – вот тебе и «боевое ранение». Вообще, обувка на любой войне – забота особая. Бывал я как-то во Вьетнаме. Знакомился с боевым опытом партизан. Там я видел сохранившиеся реликвии вьетнамского подпольного движения. И знаете, какие мастерские имелись у вьетконговцев? Двух видов. Оружейные и, представьте себе, обувные! Да-да, они сандалии делали! Стратегический товар! Подошвы вырезались из автопокрышек, а ремешки – из колесных камер. Шесть секунд, и партизанская обувка готова, так называемые «вьетнамки». Что еще про обувь… Че Гевара, знаменитый экспортер революции, как он погиб? Очень просто! Обувь истерлась, и он со своими бойцами так и не смог босиком по джунглям Боливии от карабинеров уйти! Поймали легенду! И убили. Вот к чему плохая обувь может привести! Здесь, в Сирии, я, было, вышел на тропу войны в легких кроссовках. Тяжко. В первый же день купил в Дамаске подходящие ботинки, и, слава богу, они не подвели.
Продолжу основную линию своего повествования. Путь по развалинам – это бег с барьерами. Вернее, не только бег, но и переползания. Спасибо моим армейским отцам-командирам, они нас так долго мучили, заставляя преодолевать полосу препятствий: «ров», «змейку», «пролом в стене». Пригодилось. Правда, аж через двадцать лет. Моя работа в городе Грозном не в счет! Там были страшные, стреляющие, но другие развалины. Улицы очень широкие, дома просторные. Частный сектор в Чечне – да, тесный, но плотных позиционных боев в селах мы не вели. Их брали быстро, за редким исключением. Ну, там, Бамут в первую кампанию или Саади-хутор (село Комсомольское) во вторую. А здесь, в Дамаске, улочки узкие, комнатки в домах тесные, небольшие. Протискиваться сквозь такие руины, да еще в «железных шапках», в «брониках» и с аппаратурой… Адский труд. Чтоб не тратить время на съемки таких вот перемещений, мы применяем портативную камеру GouPro. Она размером со спичечный коробок. Приматываем скотчем «звучку» Лехе на грудь, включаем, и пускай сама снимает сколько угодно.
Мы перебегаем к стене. Перед нами пролом, а за ним небольшая военная база. Или, можно сказать, взводный опорный пункт. Вокруг разбитые торговые лавки и офисные помещения. Асфальт усыпан какими-то ведрами, цветными тряпками, одеялами. Вон красивое кожаное кресло лежит на боку, осыпанное бетонной крошкой, вот виден запыленный экран большого современного телевизора. С пулевыми пробоинами.
Военные сгрудились в отдельном маленьком помещении. Окна его занавешены цветным тряпьем. В жаркой тени – лежанки, устроенные при помощи спальников прямо на бетонном полу. Замечаю, что на некоторых из них, укрывшись с головой кусками брезента, спят бойцы. В разбитом углу и в одном из окон при помощи мешков с песком устроены пулеметные гнезда. Сидящие там бойцы с нашим прибытием даже не оглянулись. Наблюдают. Видать, опасаются неожиданного броска.
Назир подводит ко мне военного в расхристанной камуфляжной куртке и в каске на голове:
– Полковник Аднан. Старший в этом месте.
– Ну, как вы справляетесь?
– Да вот только вчера вечером заняли эту позицию. Оттеснили их. Сплошной линии обороны у нас нет. Она очаговая. Вот это один из пунктов.
– Не контратакуют? Стреляют?
– Снайперы у них хорошие. Профессиональные. Не наши. Скорее всего, чеченцы.
Ого! Вот так просто! Чеченцы… Я тут созванивался с моим другом, он в полиции служит в Грозном. Так он сказал, человек триста из республики воевать уехали. Против Асада, за Аль Кайду. Видать, уже прибыли, даже почерк свой показать успели.
Канонады особенной вокруг нет. То тут очередь протрещит, то там. Где-то в километре от нас ухает миномет, и тут же после пуска слышится взрыв. Позиция совсем рядом с целью. И нет-нет да и щелкают одиночные выстрелы. Это и есть они, снайперы. Много не убьют, но в напряжении противника сколько надо продержат. Кто был на войне, знает, если пуля свистит, она не твоя. А вот если ты слышишь выстрел как щелчок – это по тебе, в твою сторону. Я уже давно, еще в Грозном, научился выделять такие щелчки из общей какофонии. Так стреляют редко-редко. В основном по делу, а не «по площадям».
На войне снайперские истории гуляют по окопам, как по социальным сетям, обрастая самыми невероятными деталями и подробностями. Взять Чечню. Сколько я наслушался сказок про прибалтийских снайперш, хладнокровно убивающих в Грозном российских солдат. «Белые колготки» – да-да, так их все звали. И легенды о них передавались из уст в уста: «Наши! Поймали ее! Воткнули гранату в одно место! И разорвало ее напополам!!!» На самом деле никто и нигде этих «колготок» не видел. И не снимал. Но есть и у меня в запасе подобная история. Ну как история – реплика. Майор один, из семьдесят шестой воздушно-десантной дивизии, в январе девяносто пятого был назначен старшим над группой снайперов. Ночью его ребята работали, днем спали. Так вот, Серега, да, его так и звали, Серега мне потом рассказывал: «Сплю я днем у себя в подвале, и тут рация… «Вермут! Вермут!» Позывной у меня такой был. Я к наушникам, а там женский голос, хриплый такой, сексуальный: «Вермут! Ты зачем моих мальчиков убиваешь». Ну, я обматерил ее, конечно, и все. Снайперша это была или нет, неизвестно.
Эх… Когда он был, этот Грозный! Нынче перед нами Дамаск.
Двигаемся дальше и втягиваемся в фабричную зону. Просторные площадки, огромные навесы, ангары и корпуса. Тут не надо лезть из дыры в дыру. Тут надо быстро-быстро бегать. Чтоб не попали. Вообще, противостоять снайперам можно по-разному.
Если необходимо вынести раненого с открытой площадки – бросают дымы́, чтоб под их прикрытием сделать дело. Здесь применяют еще один способ. Перед заходом в развалины я заметил большое количество разбитых автобусов, стянутых в район боевых действий.
Так вот, из них, стыкуя бампер к бамперу, устраивают заслоны, метров по сто каждый. За ними сирийские солдаты перебегают и прячутся. А в некоторых местах они просто натягивают вдоль открытой площадки трос и вывешивают куски брезента, словно гардины. Тоже вариант для укрытия. Помню, довелось мне работать в начале девяностых в осажденном Сараеве, это в Боснии, на Балканах. Сербы-мусульмане были со всех сторон окружены сербами-православными. Оборона у мусульман была надежная. Вот только снайперы противника их донимали. За пару лет братушки убили пять тысяч сараевских горожан. Две тысячи из которых были дети. И тогда в осажденном городе самую опасную улицу заслонили большими морскими контейнерами. Выстроили из них длиннющую стену. А саму улицу до этого успели прозвать Аллеей смерти, или еще Снайпер-авеню. И там же я видел, как работала так называемая французская антиснайперская миссия. Собственно, вся миссия – это обыкновенный, стоящий на перекрестке, раскрашенный в ооновскую белую краску танк. Едва наблюдатель фиксирует выстрел, танк открывает беглый огонь. Из пушки. По горам, по домам, именно туда, откуда стрелял снайпер. И вы знаете, весьма эффектная штука. И эффективная. Бабах, и половины «двенадцатиэтажки» нету! Или на дальней горе вдруг появляется большое черное пятно после разрывов. Я обмолвился с сирийскими военными о такой миссии. Мне ответили однозначно:
– У нас такая штука невозможна.
– Почему?
– Да здесь, чтоб убить одного блуждающего стрелка, нам надо весь квартал развалить!
Полковник Аднан, отстранив пулеметчика от амбразуры, дает мне взглянуть на территорию, где сидят боевики. Ничего особенного. Руины. Полковник, глядя на Назира, тихим голосом рассказывает:
– У них неплохое снабжение. Есть и противотанковые управляемые ракеты, и переносные зенитно-ракетные комплексы. И современные снайперские винтовки.
Вся помощь им идет из-за границы. Из Турции, Иордании, от западных стран. По тоннелям, подземным коммуникациям. Но здесь мы им путь перекрыли.
– А где то самое шоссе на Хомс?
Полковник подводит меня к другой амбразуре, и я вижу вдали кусочек сереющего асфальта.
– Вон оно. По идее, мы его взяли. Но ездить по нему еще опасно – стреляют. Да и саму дорогу очистить надо, много мусора.
Хомс. Я вспоминаю недавнюю поездку в этот город. Мчались мы по абсолютно пустынной объездной дороге два часа.
– Назир, чего так летим?
Фиксер передвинул сигаретку из одного уголка рта в другой. Помолчал, потом ответил всего одним словом:
– Бандиты.
Действительно, нас предупредили: выезжать нужно не слишком рано и не слишком поздно. Лучше всего все путешествие начать и закончить до обеда. Но и в это время можно нарваться на неприятности, ну, там, обстрел или захват в заложники…
Примчались. Назир объяснил: оппозиция подняла здесь свой мятеж и отхватила себе сорок процентов Хомса. На их стороне – развалины; на стороне, контролируемой Асадом, работает нефтеперерабатывающий завод и даже действует военное пехотное училище. В центре города открыты кафе, пекут пиццу, вертят шаурму. Алкогольный магазин есть. Я интересуюсь, какие напитки больше берут. Продавец на ломаном русско-английском языке объясняет, мол: «Сирийские напитки любят. Ну и водку тоже». Водка на прилавках есть. Разных видов.
Едем в старый город. По ходу движения улицы пустеют. Один шлагбаум, второй, все. Война. Идем пешком. Раз в пять минут где-то сзади ухает миномет. Мины с противным шелестом пролетают над головами и рвутся впереди. Беспокоящий огонь?
Не дороговато ли так боеприпасы тратить? День-два, и к разрывам привыкаешь. А тут уже третий год идет война. Все привыкли, даже дети.
Линия фронта в Хомсе – это узкая улица шириной метров десять. По одну сторону, в домах, – солдаты; напротив, в таких же домах – оппозиция. Не город, а мясорубка. Вернее, вся Сирия сегодня мясорубка. Границы-то кругом открыты! В соседней Турции – лагеря подготовки бойцов сирийской оппозиции с инструкторами из НАТО. Ливанская граница? Открыта. Иорданская, где притаился спецназ армии США, – тоже проходной двор. Ирак? И там не все ладно. Израиль с Голанскими высотами? И в той стороне у Асада друзей нет. Я ж говорю, мясорубка! Только, знай, подбрасывай оружие и людей, она все перекрутит!
Из развалин «линии фронта» на нас выходит сирийский офицер. На плече «АКМ», камуфляж застегнут на все пуговицы. Стриженую голову пересекает длинный багровый шрам. На мой вопрос, «как дела», отвечает быстро, экспансивно, невпопад. Говорит о том, что его волнует в первую очередь.
– Мы будем воевать до конца. Сирия – наша Родина. Мы ее защищаем! И она, Родина, в этой войне права. Посмотрите: все наши солдаты и офицеры – сирийцы. У нас нет приезжих бойцов, не то что на другой стороне.
Логично. Жаль только, мы не можем и ту сторону послушать, мятежную. Только успеешь перейти, моментом «на Луну» отправят! А ведь оппозиция так рядом, метрах в ста! Получается, не соблюдаем мы главный принцип репортерства: представить зрителю, как минимум, две точки зрения. Но ведь это не скандал в ЖЭКе, это война. Взять хотя бы Сталинград. Представьте, сорок третий год, приезжает на фронт Константин Симонов, корреспондент «Красной звезды». Взял интервью у генерала Чуйкова, командарма советской шестьдесят второй армии. Потом – раз! Перешел улицу и к фашистскому фельдмаршалу Паулюсу: «Как вам тут воюется?» Нееет! Так не бывает! Но теоретики в это верить не хотят. И, что самое страшное, некоторые практики тоже. Был на Балканах случай. В середине девяностых. Корреспондент Олег Сафиуллин, оператор Саша Галанов и «звучок» Славка Колпачков работали в Косове. Вооруженный конфликт обозревали.
Наших десантников там еще в помине не было. И других миротворцев. Работали наши ребята с сербской стороны. А из Москвы им говорят: а что вы тут на белградской информации зациклились, вы на ту сторону сгоняйте! К албанским боевикам! Приказ есть приказ. Арендовали машину и поехали. Ну и в итоге? Только переехали дорогу, их тут же фейсом об тейбл. Простояли на коленях рядком, в подвале лицом к стене. Потом водителя-серба пристрелили в затылок. Машину отобрали, а их, слава богу, отпустили. Вот и вся объективность. Хотя… Во время пятидневной войны в Южной Осетии работали же российские журналисты на грузинской стороне? Работали. Но там западники всем заправляли, в Тбилиси. А здесь арабы и кавказцы, попившие российской крови еще в Грозном, в Нальчике и в Махачкале. Нет-нет, работать будем только здесь!
Вернемся лучше к описанию особенностей сирийской войны. В основном идут уличные бои. Боевикам в пустыне воевать не резон. Там они как на ладони. Бывают случаи, когда караваны с оружием из «нейтральных» стран везут помощь оппозиции. И сирийская армия их рубит в капусту. А так… Все действия разворачиваются в городских пределах. Если это жилые кварталы, выкурить из них противника – тяжелый труд. Улочки здесь тесные. Машины легковые разъезжаются буквально впритирку. Расстояний между домами нет. Один дом, второй, третий, а у всех стены общие. Так боевики чего додумались? Тоннели роют! Как кроты! Сто метров длиной, двести! Широкие! С электроосвещением! По ним не просто ходить, минометы стодвадцатимиллиметровые, полковые, можно тягать! Впрочем, это не новый опыт. Вон, вьетнамцы во время войны с американским супостатом: рыли катакомбы и целые партизанские лагеря в них размещали! Многоярусные! С горными тайными выходами, с подводными! По триста человек одновременно под землей сидело! Их женщины даже рожать умудрялись там! Я видел такие в джунглях, под Хошимином, бывшим Сайгоном. Американцы даже спецназ тоннельный вынуждены были создать. В Афганистане моджахеды рыли свои подземные каналы, так называемые керизы. Прятались в них от шурави. Но здесь, в Сирии, боевики используют тоннели не столько для укрытия, сколько для маневра. Пошла вперед, скажем, сирийская пехота. Сдает противник, отступает! Азарт атаки! Кровь кипит! А тут вдруг – бац! И удар с тыла! Оказывается! Оппозиционеров впереди уже нет, они давно сзади! Бьют, откуда никто не ждет! Берут в кольцо! Солдаты гибнут.
Сейчас на Хомском фронте без перемен. Ни тебе наступлений, ни тебе отходов. Держат друг друга на мушке, и все. Ну и пуляют изредка. Мы проходим вслед за солдатом внутрь здания. Поворот, второй, третий, и… мы в абсолютно темной комнате. Приглядываюсь. Вся внешняя стена выложена мешками с песком, в два ряда. А сами мешки покрыты огромным государственным флагом Сирии. В углу пулеметчик. Сгорбился над прикладом. Следит. Амбразурка размером в апельсин. С улицы через нее пробивается луч яркого света. Что там можно увидеть? Сектор обстрела ну просто никакой. Ба-бах!!! – пулеметчик дает короткую очередь, профессионально отсекая два патрона. Тут же, буквально за стенкой, слышен ответный щелчок. Солдат поворачивается к нам и неподходящей случаю детской гримасой дает понять: снайпер! Хорошая же реакция у парня, что сидит там, на другой стороне! Моментально стреляет в ответ! Я понимаю, что это далеко не основная позиция сирийских военных. Либо у них море пулеметных гнезд, которые своими малыми секторами полностью покрывают нейтральное поле, или на крыше есть такие позиции, с которых простреливается все и вся. Но в тактику и стратегию я не лезу. Меня интересуют люди, солдаты. Мы выходим из здания обратно на солнце. Встаем с военными полукругом. Завязываю разговор:
– Ну, как дела, как настроение?
– Боевое у нас настроение, будем стоять до победного!
– А почему в наступление не идете?
– Приказа нет. Будет команда, мы не задержимся.
А вот дальше меня ждало большое удивление. Я отхожу чуть в тыл, а там…
Улицы не просто чистые, они вылизаны! Цветочки в окнах. Прямо Цюрих, а не Хомс!
Дети резвятся. В подъездной нише сидят взрослые. Человек пять. С дымящимися сигаретками во рту. Боже мой, да это же своеобразный заградотряд. Штатские подпирают военных, чтоб те не вздумали отступить! Завидев меня, горожане дружно вскидывают вверх кулаки. Что-то типа «Но пасаран!» – «Они не пройдут!». Кстати, о лозунгах. В этой арабской и мусульманской стране я ни разу не слышал, чтоб кто-то кричал «Аллах акбар!». Даже солдаты во время атаки кричат: «Алла мха́е дже́щ», что означает: «Боже! Храни армию!»
Один из гражданских рассказывает мне:
– Вот от моей квартиры до линии фронта ровно семьдесят метров.
– Страшно?
– Было страшно. Даже хотел уехать. А потом подумал: мои предки появились на этой улице сто лет назад. Прадед жил в моей квартире, дед, отец. Почему я должен отсюда бежать! Так мы и остались.
Тогда мы вернулись в центр Хомса, переночевали в гостинице, позавтракали и подались назад, в Дамаск. А через полчаса на месте кафешки, где мы кушали, было все разнесено в пыль! Две машины со смертниками взорвались. Судьба.
И вот мы в руинах на окраине сирийской столицы. Длинный забор, упавший пролет, я аккуратно заглядываю в него и вдруг вижу самый настоящий «гуляй город». Что это такое, спросите вы? Термин, вообще-то, сугубо русский. Означает, сухо говоря, полевое передвижное укрепление. Иван Грозный еще применял. Сооружали большой щит из бревен, который пушкари или стрельцы двигали перед собой при наступлении на позиции противника или на вражескую крепость. Так вот, я увидел «гуляй город», но арабский вариант. Описываю: большой желтый бульдозер, весь увешанный мешками с песком. Они висят на всех механизмах и вокруг кабины, у которой вместо стекол наварены толстенные железные листы. Только нож свободен, защищая водителя с фронта, он высоко поднят вверх. И вот этот трактор, лязгая траками, переваливаясь через куски бетона и валяющиеся повсюду автомобильные скаты, движется к далекому ангару через большой пустырь. А справа от бульдозера, обхватив руками экипировку, труся´т несколько сирийских военных, стараясь не высовываться, чтоб со стороны боевиков их было не видно. Когда бульдозер снижает скорость, они пыльно тормозят, когда увеличивает обороты, солдаты рвут жилы, пыхтят, но делают все, чтоб не отстать. Доехав до противоположной стороны, «гуляй город» сцеживает в развалины своих «пассажиров» и, прикрывая собой уже другую их партию, возвращается обратно к нам. Эдакий паром безопасности в море огня.
Перебегаем пустырь, прикрываясь бульдозером, и мы. Попадаем в огромный светлый ангар. Стопки шлаковаты, какие-то сваленные конструкции. В углу уже привычная сгорбленная фигура пулеметчика. Позиция обложена мешками, но уже не с песком, а с цементом. Сам он сидит, уткнувшись в амбразуру, слегка двигая, крутя корпусом туда-сюда, как будто танцуя. Стул-то у него офисный. Даже не стул, кресло. Удобное, кожаное, с массивными подлокотниками и мощной спинкой, на крестообразной подставке. Вокруг все усыпано гильзами.
– Позиции боевиков снимать пойдете?
Назир вопросительно кивает, глядя на меня. Я загораюсь.
– А где они, далеко?
– Ну там, на той стороне…
– Блин… А как их снимать-то?
– Издалека.
Провожатый-солдат ведет нас по лестнице вверх. Затем, уперевшись ладонью в грудную пластину моего бронежилета, останавливает меня у дверного проема, ведущего в огромный, залитый солнцем зал с широкими окнами. Стекла в этих окнах выбиты, остались рамы. Солдат жестом дает понять: «Смотри на меня». А сам вдруг глубоко приседает, сгибается в три погибели и, быстро-быстро семеня ногами, почти «гусиным шагом», перебегает в угол зала. Я лечу следом, успевая заметить, что провожатый шлепает впереди ногами, обутыми в черные гражданские туфли на босу ногу. «Сотрешь ноги-то без носок!» – совсем не к месту думаю я, выпрямляясь и прижимаясь спиной к стене. Перевожу дыхание. Солдат расслабленной рукой показывает в сторону позиций противника. Оператор Артюхов уже рядом. Он аккуратно высовывает объектив в окно.
Вот так же мы зимой девяносто пятого, в Чечне, с Серегой Кукушкиным снимали дудаевский дворец. Из оконного проема нового здания Грозненского нефтеинститута. Щелк, пуля! И Кук повалился на бетон. Как осыпался, будто ему позвоночник моментом размягчили. Выдергивал я его в слепое пространство, взявшись за ногу. Ребята военные помогали. Из головы кровь течет… Правда, снайпер слабенький попался. Черкашом пуля прошла. Ну, Куку тут же и промедол воткнули, и стакан коньяка преподнесли. В общем, все тридцать три удовольствия.
Мишка Артюхин, здесь, в Дамаске, вот так же выглядывает в проем. Снимает и ворчит.
– Ну, где они?
– А ты вылези, помаши дяде ручкой! Сразу увидишь!
К нам мощно, как маленький паровоз, прибывает «звучок» Ялдин. Бежит, громко топая, садится возле меня на корточки. Дышит тяжело.
– Вставай, Леха!
Ялдин не реагирует, и я шлепаю его ладонью по каске.
– Вставай! Здесь не простреливается!
Он выпрямляется и выглядывает краешком глаза на улицу.
– А где они?
– Блин, еще один следопыт! Где-то там, в развалинах!
– Я поворачиваюсь к солдату, застывшему в углу с автоматом, прижатым к груди.
Эх, языками не владею! Был бы я волшебник, делал бы для себя в каждой стране подарок: знание местных языков и наречий. Представляете, приезжаю в Африку – бац, свободно говорю на суахили! Приезжаю в Дагестан, скажем, в Хасавюрт – бац, на аварском! Или в Леваши – бац, на даргинском…
– Чего мы здесь ловим-то!
Артюхов возмущается, не отрываясь от видоискателя. Он водит своим объективом по заоконному пространству. Я лихорадочно вспоминаю что-нибудь из своего училищного курса английского языка. Киваю солдату:
– Эээ… Friend! Эээ… блин. Where the enemy?
Сириец недоуменно глядит на меня. А за окном, близко-близко, щелкает автоматная очередь. Две пули сбивают кусочки штукатурки на потолке зала и с противным визгом улетают куда-то в пол. Солдат тут же показывает в сторону окна пальцем и делает страшное лицо.
– «Леха! Все, хватит снимать!!»
Сеанс окончен! Надо сматываться. На улице ничего и никого толком не видно, а заработать «третий глаз» во лбу в таких рабочих условиях очень даже можно. Мы бодро забегаем обратно на лестницу и, похихикивая, спускаемся вниз.
Бой в городе – самый тяжелый. Противники друг к другу, нос к носу. Порой проще гранату кинуть, чем из пушки пальнуть. Или взять хотя бы авиацию. В Сирии ее применяют крайне редко. А как? Куда? Запросто можно в своих бомбу метнуть. «Дружественный огонь» называется. Американцы в Ираке и в Афганистане много так своих положили. Вернее, говорят, что много, точных данных об этом нет. А интересно было бы статистику узнать. А здесь… Вроде бы сирийская оппозиция потихонечку наращивает свою ПВО. Спасибо Западу и «Друзьям Сирии», подкинули они, говорят, бандитам партию ПЗРК «Стрела-2». Нехило!
Продолжая свое увлекательное путешествие, мы добираемся до огромного подвального гаража. Внизу, едва глаза адаптируются к темноте, я вижу группу сирийских солдат. Наверное, взвод, человек двадцать. Кто спит в спальниках прямо на бетоне, кто бродит по огромной площади. Назир берет меня под локоть и подводит к своеобразной экспозиции.
– Вот, смотри, трофеи. Взяли сегодня.
Вижу большое грязное покрывало. На нем разложены паспорта уничтоженных иностранных граждан и отбитые у оппозиции боеприпасы. Чудно. Вроде им Запад помогает, а тут в основном самоделки: минометные мины, причем видно, что оперение вырезано из листового железа обычной сваркой. И – ого! «Хаттабки»! Надо же, кавказский след! Самодельные гранаты. Я такие видел у нас на Юге, тоже в трофейном варианте. Цилиндрические металлические стаканчики длинной сантиметров пятнадцать, диаметром в пять-шесть. Залиты тротилом, наружу торчит бикфордов шнур. Поджигаешь и бросаешь. Интересно, это наши духи у арабов научились или наоборот? Судя по названию, к нам рецепт их изготовления привез Черный Араб, больше известный как Хаттаб. Был такой полевой командир из Иордании, которого у нас в Чечне отравили спецслужбы, а свои где-то там же, в горах, его и закопали.
Назир, успевший поболтать с военными, вполголоса мне докладывает:
– В этом районе у боевиков был штаб. И свой суд. Здесь же исполняли его решения. Казнили. И здесь же производство организовали. Боеприпасы делали.
Он ведет меня дальше. К загадочному агрегату с большой центрифугой и приделанному к ней пропеллеру от кондиционера.
– А это знаешь, что такое?
– Не знаю. Гравицапа?
– Что?!
Назир недоуменно пялится на меня. Как переводчика его, естественно, интересуют незнакомые русские слова и выражения. Вдруг потом пригодится? Я его успокаиваю. Пересказывать сюжет простой, легкой и понятной антиутопии «Кин-дза-дза» режиссера Данелии – времени нет.
– Шучу я, шучу!
Вообще-то это промышленная кофемолка. Но переделанная в машину по изготовлению взрывчатого вещества. Сюда, в центрифугу, сгружают ингредиенты, смешивают, а пропеллер – для охлаждения, чтобы не доводить смесь до критической температуры.
Инженер из меня никакой. Так и не успеваю вникнуть в суть этого новаторского механизма. Назир опять трогает меня за плечо.
– Все, надо уходить!
Снова пробираемся по каким-то подвалам, потом перебегаем каскад пустырей.
И это отнюдь не ровные площадки. Их поверхность вздыблена взрывами и покрыта воронками, края которых окаймляют куски асфальта и камни когда-то лежавшей здесь булыжной мостовой. Железные фонарные столбы погнуты и торчат в разные стороны, как засохшие деревья из болота.
«Звучок» Ялдин с раскрытым, как зонтик, штативом в одной руке, с тяжелой сумкой в другой стартует мощно, с пробуксовкой! Его массивные бедра мелькают в пространстве, как лопасти пропеллера! Он проскакивает опасное расстояние, словно мчащийся гепард! Артюхин бежит по-другому. Он включает свою большую камеру и семенит, опустив объектив вниз, выполняя слалом меж воронок. Снимает «боевой пейзаж». Это мой термин, правда, я его нигде не применяю и никому о нем не говорю. Кто не видел сам, тому все равно не объяснить, как выглядят в дыму наслоенные друг на друга ошметки тряпья, мебели, каких-то агрегатов, труб, кусков бетона, железных бочек, изрешеченных пулями в дуршлаг, короче, все то, что прилетело сюда от взрывов гигантской мощности. Как валяются тут и там неразорвавшиеся танковые и артиллеристские снаряды, минометные мины. Некоторые из мин воткнуты в асфальт, как грибы, лишь оперение торчит снаружи. Как выглядят в пороховом смоге только что разваленные дома, как лежит и на развалинах, и на всем вокруг кирпичная ярко-оранжевая свеженькая пыль. Пройдет день-два, и пейзаж испортится, он перестанет быть боевым. Огонь погаснет, все потускнеет. И перед вами откроется обычная мусорка с домами, разрушенными то ли временем, то ли стихией.
А сейчас кругом все горит. Перестрелки слышны совсем рядом. Антураж смахивает на учебную «психологическую полосу». Десантники, спецназ и морпехи специально устраивают такие полосы у себя на полигонах, чтобы прогонять сквозь них молодежь. Поджигают либо солярку в пустых цинках, либо автомобильные покрышки, создают учебное поле боя. Берут на скотобойнях кровь, разливают ее повсюду, раскидывают чучела, очень похожие на обезображенные трупы. Строчат рядом холостыми очередями, поджигают взрывпакеты. В общем, нагоняют жуть. А молодой боец должен ползти, перебегать, да еще и стрелять. Пока не привыкнет. Проходит время, и это начинает даже нравиться. А потом уже хочется попробовать настоящей войны. А потом и к ней привыкают. И даже скучают по ней. Впрочем, как там говаривал французский военный летчик, а по совместительству писатель Антуан де Сент-Экзюпери: «Война – не приключение. Война – болезнь. Как тиф». Эт-точно!
Мы возвращаемся к нашей машине. Идем маршрутом, которым проходили утром. На нас никто не обращает внимания. Танкисты так же копаются в своих моторных отсеках, чумазые, сосредоточенные. Сидящий с автоматом в тени боец вообще уснул, надвинув свою пятнистую шляпу на крючковатый нос. Надо же, прошло шесть часов. И никому до нас нет дела. Мы идем нашей маленькой группой. Почему-то мне это напоминает возвращение со льда в раздевалку после хоккейной игры или тренировки. Вот так же в юности мы с ребятами шли по утоптанному снегу, опираясь на клюшки, тяжело дыша, тратя свои последние силы, чтобы дойти до теплого помещения, плюхнуться на спасительную скамейку и посидеть минут пять-десять, прийти в себя.
– Вода у нас где?
Артюхов аккуратно засовывает кормилицу-камеру в салон белой «Тойоты», стягивает с себя бронежилет и, гремя бронепластинами, сваливает его в открытый багажник. Берет полуторалитровый пластмассовый баллон воды и выливает его себе на голову.
– Ух…
Ялдин медлит разэкипировываться. Он копается в багажнике, укладывает там штатив, сумку, кофр от камеры, наши стальные шлемы. Наконец, снимает бронежилет и аккуратно кладет туда же. Потом стягивает с себя футболку и выжимает из нее с литр пота в дорожную пыль. Штаны у него тоже мокрые, от талии до колен. Будто на него вылили ведро воды.
Я цепляюсь большими пальцами рук за свои кевларовые лямки и выжимаю вверх, как штангу, свою «железную майку». Сил хватает снять ее только наполовину, и «железо» повисает у меня на голове. Пошатнувшись, я нахожу задом борт машины, прислоняюсь к нему. Передохнув секунд пять, доделываю дело. Артюхин и Ялдин, глядя на меня, смеются. Тяжело постанывая, будто плачут.
Держу свой снятый бронежилет, прижав к груди. Боюсь, что он рухнет в пыль. Нельзя! Он – моя гордость! Пошит по спецзаказу в фирме «Форт-технология». Там и для Альфы делают, и для «Вымпела». Он у меня пятого класса защиты. Держит даже пулю от СВД. А это круто. Но я никак не могу уложить бронежилет в штатный кофр. Дрожат руки. Наконец, просто валю его в угол багажника. Мне плохо. Голова горит. Ей очень жарко. А тело морозит. Пульс стучит где-то в затылке. Беру бутылку с водой и пью «по-афгански», сознательно проливая бо́льшую часть на грудь. Ноги не хотят идти. Шарниры в тазу, в коленях, в голеностопе не проворачиваются. Я чувствую себя, как робот, из которого вытекло все машинное масло. И вдруг замечаю Назира. Он сидит метрах в двух от машины, в теньке. На лавочке. Чистенький, без единой капельки пота. Дымя своей сигареткой, ухмыляясь и поглядывая на нас. Ну просто Феликс, Железный Феликс!
Медленно залезаю в салон машины. Сажусь на свое штатное место рядом с водителем. Пытаюсь расслабиться, но меня трясет, ноги сводит от усталости. Голову распирает, словно это не голова, а перекачанный волейбольный мяч. Где ты, моя джакузи? Где ананасы, рябчики где? Того и гляди час последний настанет. Все-таки вредное у нас производство. Эх война, мать родна…
«Хохол» – это ругательное слово? По-моему, нет. А «москаль»? Да тоже нет.
Мы в казарме в военном училище так дразнились, стараясь поддеть, но не обидеть.
– Эй, москали! Да вы с голоду сдохли бы, если б не Украина! Сало откуда берется? А хлеб, огурчики, помидорчики?
Мы, «москали», молчали. Нам было и невдомек, что в той же Сибири вместо засолки сала добывают нефть, чтоб комбайны на Украине двигались, качали газ – фермы отапливать, чтоб свинки не мерзли.
А вот через тридцать лет я услышал уже другие слова в адрес русских, которые тысячи наших украинских братьев скандировали на майдане: «Москаляку на гиляку!» Мол, «вешай русских на суку». Это что такое? Зачем? Это очень нехорошие слова, и они злят миллионы. И почему же теперь в Киеве удивляются, откуда в Донбассе появились тысячи людей с оружием, добровольцев. Бывший камнерез, а ныне командир Моторола, мне сказал:
– Они сказали, что хотят вешать русских. Лично я приехал на Украину узнать, каких это русских здесь собираются убивать.
Люди едут и едут: Камчатка, Калининград, Ямал, Москва, Питер. Поток желающих узнать, кто и как будет убивать русских, только увеличивается. А что в итоге? Сатисфакция и котлы. Иловайский, Изваринский, Дебальцевский. Тысячи убитых украинских военных. Теперь уже в Донбассе шутят. Над пленными:
– В каком котле служили?
Зачем было оскорблять? Зачем министру иностранных дел Украины, в толпе, на камеру материть президента России? Какой там газ, какая нефть? Никто за экономику умирать не собирается. И за деньги тоже. Едут защищать достоинство. И неплохо получается.
А сколько будет длиться эта война? Кто-то верит в перемирия, кто-то, наоборот, говорит – бить надо со всей силы, чтоб «укропа на пятую точку посадить», чтоб опомнился.
Наше репортерское дело – не гадать и анализировать, что порой одно и то же, а говорить и показывать. Без ретуши.
В эту командировку мы решили работать с Абхазом. В Интернациональной бригаде. Знаете, как ее называют? «Пятнашка». Потом объясню почему.
Мы переехали границу через Успенский пост. Из России пусто, в Россию очередь. Отметили паспорта, прошли таможню. Час езды, и мы в Донецке. Абхаз на встречу приехал один, на большом джипе. Небольшого роста, плотный, крупная голова с копной темных густых волос. Черная спортивная куртка, пятнистые брюки и черные же кроссовки с ярко-салатовыми шнурками.
Первый раз я увидел его в Донецком аэропорту, вернее, на подступах, на улице Стратонавтов. Я уже тогда обратил на него внимание. Он был со снайперской винтовкой, в «горке» старого образца с накинутым капюшоном, а на рукаве в виде шеврона был прикреплен абхазский флаг. Его ребята прикрывали нашу группу, мы хотели подойти как можно ближе к новому терминалу.
Абхаз появился на юго-востоке в мае четырнадцатого года. Еще на территории России, перед границей, пятнадцать добровольцев спонтанно сбились в отряд. Так и назвались – «Пятнашка». Сначала воевали в аэропорту, потом отбивали атаки украинских военных в Шахтерске. Там же выбрали командиром Абхаза. Постепенно он стал заметной фигурой в зарождающейся военной элите Донбасса.
На его левой щеке видны синие точки, словно остатки татуировки. Это порох въелся в кожу после подрыва. Пару недель назад, во время штурма Углегорска, танк шел рядом и наехал на мину. Осколками Абхаз был ранен в руку и ногу. Лечиться никуда не уезжал. Здесь же, в Донецке, ему сделали три операции. Теперь его левая кисть малоподвижна, пальцы чуть растопырены. Иногда он, видимо, машинально, поглаживает их правой рукой.
– Ну что, мы к тебе?
– Да без проблем, ребята, я вас жду.
Приезжаем. «Пятнашка» располагается на территории бывшего католического интерната. Довольно просторная территория, окруженная кованым забором на кирпичных столбах. Несколько современных четырехэтажных зданий, асфальтированные дорожки, своя столовая, котельная, подстанция, библиотека. Большой сад, даже детская площадка есть. Но… Сразу видны атрибуты военного времени. В разных сторонах, у забора, оборудованы пулеметные гнезда, обложенные мешками с песком. Везде нарыты окопы для стрельбы лежа. Аккуратные, прямоугольные, с брустверами. Ходы сообщения, тоже сделанные по науке, зигзагом, чтоб стрелков осколками не убило, если снаряд в ров попадет. А еще тут и там расположены ДОТы, зияющие амбразурами.
Нас встретил не Абхаз, а Чук. Так он представился. Доброволец лет пятидесяти. Поджарый, среднего роста, в «анновской» «горке», с раскрашенным белой краской автоматом и в десантном берете.
– А почему Чук?
– А как? Позывной такой. Здесь все по позывным.
– Маскируетесь?
– Зачем? У нас двадцать Саш, тридцать Олегов, Сергеев человек сорок… Вот и придумываем позывные, чтоб не путаться. Пойдемте, покажу ваше логово.
Выяснилось, что это не логово, а довольно приличная двухкомнатная квартира.
Мы перенесли в нее наше добро. Аппаратура: большая камера, штатив, сумка с проводами, аккумуляторами, зарядным устройством, микрофонами. Маленькая камера, еще совсем маленькая и так далее. Походный комплект: спальные мешки, полиуретановые коврики, бронежилеты, каски, полевые аптечки. Ну и личные вещи.
Одежду мы взяли такую, чтобы особо в среде обитания не выделяться. Не военную, но и не праздничную. Хотя… На этой войне украинским товарищам до одного места, журналист ты или сотрудник ОБСЕ. Пальнут, не думая, если в прицел попадешь.
Так. Теперь наша задача крутить головой, наблюдать, знакомиться, заводить связи.
Одним словом, внедряться в среду, в которой мы оказались. Малейшая мелочь, которая покажется интересной, тут же должна быть обласкана нашим вниманием. Вот девушка прошла в форме и с автоматом. Ничего себе. Амазонка? Или, скажем, дети на площадке. Откуда они здесь? Это же опасное место. Если будет бить украинская артиллерия, то, скорее всего, по гарнизонам и по штабам. Хотя о чем это я? Они разрушают школы, больницы, детские сады. По остановкам троллейбусным, убивая десятками гражданских людей. Странная у них стратегия. Такое впечатление, что Киев прощается с Донбассом, стараясь все напоследок разрушить.
Отвлекся. Еще о «Пятнашке». По утрам здесь зарядка. Общий кросс. Потом завтрак. И – кто куда. Одна группа на передовую, людей менять. Еще на какие-то задания группы выезжают. А все вновь прибывающее пополнение – а таких много – берут автоматы и в сад, на тактическую подготовку. Прямо у нас под окнами инструкторы учат их правильно перебегать, прикрывая друг друга, прятаться в складках местности, идти группой при штурме здания и так далее… Взрослые и молодые люди, в новеньких «горках», старательно выполняют все, что им говорят.
А в это же время с другой стороны дома на детской площадке маленькие девочки и мальчики с прутиками в руках тоже бегают. Сами, без взрослых. И азартно покрикивают друг на друга:
– Так, быстрее, быстрее!!!
– Выровни фланг!
– Ложись!!!
– Отставить! Отставить!!!
Обычная воинская часть. Но. Абхаз тут меня огорошил.
– Я человек не военный. И все эти люди не солдаты.
– А кто же они?
– Добровольцы. Они бойцы по обстоятельствам, по собственному желанию. И дисциплину они поддерживают добровольно.
– Ага, добровольно. Я слышал, что у вас в «Пятнашке» за употребление алкоголя стреляют в ногу.
– Стреляют. А что ты хотел? Я на боевые уезжаю, и чтобы у меня еще голова болела за то, что творится на базе? Мне о войне надо думать.
– А сам стрелял хоть раз?
– Нет. Я командиров заставляю. Взводных, ротных.
Я потом познакомился с этой экзекуцией ближе. Снимать такое я посчитал неэтичным. Но происходит все так. Нарушителю снимают портки. На бедре оттягивают кожу и, накрыв полотенцем, простреливают ее. Кровь, стоны… Хотя, как я понял позже, это еще вполне гуманно. Вот Моторола, в своем батальоне «Спарта», может запросто, с ходу пальнуть в колено. Согласитесь, это, как говорится, уже другой коленкор.
Сам Абхаз ходит в «горке», а под курткой – ярко-красная майка. На ногах черные кроссовки с желтыми шнурками. Он даже видом этим подчеркивает, что не военный.
– Я человек сугубо гражданский. Вот закончится война, уеду домой. У нас с братом ферма в Абхазии. Буду опять выращивать овощи.
Однажды во время нашего пребывания в Донбассе нам случилось попасть с «Пятнашкой» в ночной клуб. Да-да, в «Чикаго». Абхаз всех своих привез. И нас заодно. Слушали рэп. «Пятнашка», оказывается, помогает уличным рэперам Донецка, фестивали для них устраивает. Абхаз всех бойцов на их выступления возит.
– Они же не всегда будут солдатами. Я их приучаю к возвращению в мир. Тут некоторые бунтовали, мол, музыка такая не нравится. А я говорю: слушайте, вы от войны отвлекаетесь, это вам надо.
– А если мы по бокальчику вина выпьем, нам тоже в ногу стрельнут?
– Вы же гости. Нет.
В ночном клубе рядом с Абхазом была молодая дама – супруга командира «Пятнашки». Беременная. Я заговорил с ней:
– Сколько?
– Пятый месяц.
– В Абхазии были?
– Собираюсь.
Еще я заметил, в Интербригаде нет никаких построений. В ту же столовую люди ходят кучками или по одному. Я уверен, Абхаз может быстро всех к казарменным формальностям приучить. Он этого специально не делает. Добровольцы все должны делать добровольно. Нет? Значит, свободен. Езжай домой или ступай в другой отряд. Я тут спросил у Чука:
– А кто же у вас пол моет, мусор выносит? Тоже бойцы?
– Зачем, есть же роботы.
– А это еще кто, пленные?
– Не совсем.
Выясняется, в Донецке силовики ДНР следят за порядком. Пьяные, дебоширы и так далее задерживаются. В качестве наказания к ним применяют административный арест. Если проще, их кидают в кутузку на неделю, на десять дней. А добровольцы приезжают в участок и набирают сидельцев в качестве бесплатной рабочей силы. Это и есть «роботы». Кстати, бывает, что в кутузке оказываются и сами бойцы ДНР, со всеми вытекающими последствиями. А так… Жизнь в «Пятнашке» течет размеренная. От операции к операции, от войны до войны.
Едем в Углегорск. Его взяли неделю назад. Но до сих пор украинская артиллерия его обстреливает. Для них потеря Углегорска – это очередной провал Киевской военной стратегии. Теперь в Дебальцево образовался очередной котел. Во дают ребята! Кто ж им так советует, что они в окружение все время лезут? Американцы, наверное. Теперь там, в ловушке, несколько тысяч украинских военных, бойцов Нацгвардии и еще хрен знает кого. Говорят, и поляки там, и американцы из ЧВК. В общем, пройдет немного времени и посмотрим.
До Углегорска рукой подать, а едем из Донецка часа три. По полю ехать страшно. Ощущаешь себя «бегущим кабанчиком», есть такая мишень в спортивной стрельбе. Как только выскакиваем на открытые места, разговоры в салоне нашей машины стихают. Жутковато. Никаких указателей и знаков. Где мы? Чья это территория? ДНР или Украина?
Объезжаем позицию артиллерии. Самоходные установки. Флаг ДНР. Пушки дают залп, Док – он за рулем – жмет на акселератор. Правильно, Док, надо отсюда сматываться, потому что сейчас из Дебальцева прилетит «ответка». Украинские пушкари используют те же разведкомплексы, что и республиканцы. Условия одинаковые. Кто кого – решает профессионализм. САУ, громко фыркая, тоже срываются с места. Через пару минут на их месте уже рвутся снаряды. Вязкий грунт брызжет на сотни метров вокруг.
Окраина Углегорска. Частный сектор. Нам нужен Передовой командный пункт 3-й бригады. Улица со слякотной, грязной дорогой перекрыта броней. Война – это ведь грязь. Грязища. Жижа, черная, как уголь. И в прямом, и в переносном смысле. Здесь за каждым домом «Уралы». Кучки офицеров, бойцов. Экипированы небогато, но правильно. Все в стальных шлемах советского образца. Обычный камуфляж, бушлаты. У некоторых разгрузки. Автоматы Калашникова старые, с деревянными прикладами, калибр 7,62. Видно, что усталые, но не унылые. Улыбаются, шутят, показывают на нас пальцем. Я, в своем новом бронежилете, в шлеме с чехлом, смотрюсь, как цыган в библиотеке.
Штаб – обычная хата-мазанка. Тесный дворик, забитый людьми. Узкий коридорчик, в нем, как в тамбуре электрички в час пик, тоже толпятся военные. Накурено. Двери снесены, пол затоптан. Дальше, в маленькой комнатке со спертым воздухом, низкий стол. Рядом, за углом, два дивана. А на столе карта. Дым табачный. По карте водят карандашами двое. Один в камуфляже, другой в «горке». Настоящей, старого образца. Это Брест. Комбриг. На диване, откинувшись и опустив на лицо капюшон, сидит третий. Словно пытается уснуть. Тот, что в камуфляже, бросает на стол карандаш и пихает в колено спящего:
– Давай, артиллерия, думай! Сколько ты туда положить сможешь?
«Артиллерия», не поднимая капюшона, басит. По-моему, слегка дерзковато:
– Да, …, сколько надо, столько и положу.
Я накоротке пообщался с Брестом. Мы давным-давно дружим. Впрочем, у нас и разговора-то не получилось. «Привет – привет». «Как дела – нормально». Все.
Он обратно вернулся к карте, я на улицу. А там, куда ни глянь – танки, МТЛБ, БМП, БТРы. Люди оживлены. Идет штурм Логвинова. Один военный с задранной на затылок маской увлеченно бьет кулаком ладонь.
– Вот пехота! Молодцы!
Его собеседник, естественно, в «горке» и в черной шапочке (классический наряд командира или бойца ДНР):
– Казаки – сволочи. Мы уже и так их уговаривали, и эдак, даже батюшку к ним водили. Ни в какую!
Из разговора я понимаю, что какие-то казаки отказались штурмовать какую-то высоту. А пехота пошла. Мимо проехали три БТРа, облепленные бойцами. Первый собеседник провожает их взглядом:
– Если все правильно сделают, живые будут.
Такое впечатление, что это декабрь сорок первого года. Наши бьются с итальянской фашистской дивизией «Торино». Тогда мы отступили, а сейчас, наоборот, атакуем. Отсюда азарт. И у бойцов, и у командиров.
Это не спецоперация, не зачистка. Не Кавказ. Сейчас здесь воюют две армии. Одна украинская, вторая напоминает российскую. Но это не наши полки и дивизии. Местные люди, донецкие. Хотя… Много добровольцев и из России. Говорю с пехотой – Подмосковье, Дальний Восток, Сибирь. Камчатка, Ямал, Калининград.
С обеих сторон применяются танки, артиллерия и ракеты. Два корпуса Новороссии – с одной стороны ДНР, с другой ЛНР – пытаются, словно клещами, пережать единственный путь в сторону Киева. На этой войне есть все, кроме авиации. Еще вначале, в Славянске, украинские военные активно использовали вертолеты. Обстреливали ополченцев с воздуха, высаживали группы спецназа то здесь, то там. Но это быстро закончилось. Один вертолет сбили, второй, третий… И пошло. Потом стали сбивать и бомбардировщики, и штурмовики. И все. Ополченцы потирают руки.
– Пускай летят! Мы по ним так вдарим, что одни колеса до земли дотянут.
А вот тактические ракеты украинские военные нет-нет да и применяют. Ну и «Грады», и «Ураганы». Это уже с обеих сторон.
Да, чуть не забыл. А знаете, как раньше назывался этот город? Хацапетовка!
Но кто знал об этом месте, пока его не принялись штурмовать?
На обратном пути проезжаем Горловку. Сюрреализм. Представьте себе современный город: высотные дома, супермаркеты, реклама, стеклобетон. А окна заклеены крест-накрест. Где бумагой, где скотчем. Война, мать ее етить…
На репортерском пути мне встречаются люди. Знакомые и незнакомые. Случается, человек уверен, что с тобой знаком, а ты его и не помнишь. Бывает, на каком-нибудь паркетном сборище подходит к тебе генерал, обнимает и по-свойски басит:
– Здорово, Саня! А помнишь, ты меня еще майором снимал!
Каким майором? Где? Компьютер мозга уже сканирует блок памяти.
А генерал уже вовсю с тобой балагурит, но ты – ни в зуб ногой. Иногда я начинаю задавать наводящие вопросы. Реже спрашиваю напрямик: мол, где все было и как. Человек удивляется:
– Ну как где, на войне!
И снова прощупываешь. Таджикистан? Балканы? Афган? Дагестан?
Приднестровье, Ош, Абхазия? Хорошо, если Чечня, то какая кампания, первая или вторая? Какой месяц? Конфуз.
Часто звонят на мобильный:
– Санек, это Виктор!
– Эээ… Какой?
А на том конце провода уже обижаются:
– Ты че, забыл? Грозный! Вы у нас жили!
Эх, блин, где мы только не жили. По каким блиндажам и землянкам не кочевали, в каких палатках не пили спирт и не ели сало с тушенкой, запивая все это дело чифирем.
Но! На войне любое знакомство или товарищество – как в преферансе сыгранный мизер. Одни плюсы: где-то голодным не останешься или важную информацию заимеешь, а то и вовсе будешь живым. Решишь, к примеру, наугад куда-то поехать, а знакомый рвет тебя за рукав.
– Ты куда собрался?! Ни в коем случае! Только завтра! Все успеете снять. Сегодня там полная ж…
Вот тут, в Горловке, у меня тоже произошла встреча.
Мы искали в городе штаб. Я хотел найти одного бывшего сослуживца, мне говорили, что он воюет за ДНР. Сунулись в одно место – мимо, в другое – тоже. Наконец приехали к дому, который был явно похож на штаб. Эдакий мощный кирпичный коттедж, обильно обложенный мешками с песком. Я представился часовому. И уже через минуту меня вели по темным коридорам подвала.
– Здорово!
– Здрасьте…
Передо мной военный лет сорока пяти. Без знаков различия, в горном костюме советского образца. Короткая стрижка, хулиганская челка, мощные низкие скулы. Взгляд дерзкий, азартный. Явно не друг, которого я ищу.
– Что, не помнишь?
Киваю, мямлю, но все равно не помню. Постепенно завязывается беседа. Я выковыриваю все нужное для себя.
– А что, будем Дебальцево брать?
– Ты знаешь, сколько у них там сил? Это ж укрепрайон! Никаких штурмов – людей положим. Кем потом воевать?
В общем, беседа и беседа. Ни два ни полтора. Но фразу о возможных больших потерях я запомнил хорошо. А вечером, уже на нашей базе в Донецке, к нам в жилище заходит Чук.
– Собирайтесь, через час выезжаем.
– Это куда же на ночь глядя?
– Дебальцево будем брать.
Вот тебе и «потеряем людей»… Не думал я, возможно, что речь пойдет в том числе и про меня. Собираемся. Так… Бронежилеты, каски, штатив, маленькая камера, большая, спальные мешки (кто знает, сколько мы там будем валандаться), аптечки. Вроде все.
Нас определяют в машину Дока, точнее, добровольца с позывным Проныра. Его агрегат – гибрид «избушки на курьих ножках» и «Нивы-Шевроле».
Черный кузов, видать, пытались раскрасить под камуфляж, но получилась какая-то болотная хохлома. Из всех дверных ручек работали только две: одна внутри, водительская, и задняя снаружи. Меня посетила мысль: «Первое же попадание, и мандец, сгорим, не успеем выбраться». Оказалось, это еще не все прелести машины Дока. У нее не работал стартер. Когда надо было трогаться, мы, дружно матерясь, толкали ее в корму.
Да, о Проныре. О, это персонаж! Небольшого роста, сухонький, в дешевом бушлате с майорскими погонами, в очках и в черном берете. Нос чуть крючком. Знаете, на кого он похож? На Михаила Боярского и на Джека Воробья, такая маленькая смешанная версия. Почему Док? Да потому что он двадцать пять лет работал врачом «Скорой помощи». Почему Проныра? Да потому что он никогда не сидит на месте, двигается, суетится, что-то носит, дает, передает, но не продает. Док не шельма, он все делает для людей. Если бы он старался для себя, давно бы ездил на шикарном джипе и одет был, как «дорогой наемник». А еще Док скрывает свою сердобольность под личиной такого легкого цинизма. Он неприхотлив в быту и вынослив, как шерп-индеец, никогда не унывает, и с ним всегда комфортно.
«Пятнашка» собралась на войну за час. Человек пятьдесят. Все в «горках», с накинутыми поверх разгрузок бушлатами. Обвешанные оружием: автоматы, пулеметы, гранатометы. Я заметил, в касках – единицы. В бронежилетах – и того меньше. Настроение? Ровное. Ни азарта, ни депрессий. Как будто мужики собираются на производство у проходной родного завода.
Абхаз, еще не отошедший после ранения, остался на базе. Руководил серьезный мужчина, бывший полковник украинской СБУ, а ныне боец «Пятнашки» с красноречивым позывным «Хам». Он был небольшого роста, коренаст, его носогубные складки и мощные скулы выдавали его неуступчивый характер, черные глаза смотрели с вызовом. Итак… Тронулись где-то в час ночи. Сначала кружили по Донецку, с кем-то состыковывались в колонны, заезжали на какую-то базу заправляться, потом, теряя по дороге машины и протыкая колеса, петляли по ночным селам.
Я помню, как проехали последний дэнээровский блокпост с надписью на бетоне: «Добро пожаловать в Ад». Так чеченцы в Грозном писали, когда в него шли наши войска. В декабре 94-го. И, надо сказать, не обманули. Я там был, знаю. На блокпостах Новороссии много разных надписей. К примеру, на въезде в Донецк я видел такую: «Внимание, здесь говорят на русском языке!» Здесь, кстати, действительно говорят на русском. Но если вы, допустим, в ресторане скажете вместо «спасибо» – «дякую», вам без всякой иронии ответят: «Нема за ще».
Наконец наша колонна взбирается на большой террикон. Все, приехали в Штаб. Я и не предполагал, что наша «Избушка на курьих ножках» выдержит такой марш.
Был у нас на «Вестях» еще в начале девяностых такой ведущий, Михаил Пономарев. Так он здоровался со зрителями чуть ли не в середине выпуска. Ну, и представлялся заодно. Затараторит, зачастит со старта: «Борис Ельцин прибыл в Германию! Будет обсужден вывод войск! Егор Гайдар и Анатолий Чубайс объявили очередной этап приватизации! Павел Грачев находится с рабочей поездкой в Крыму, он уже посетил штаб Черноморского флота России и встретился с командующим Военно-морских сил Украины, а я – Михаил Пономарев, здравствуйте!»
Вот и я, выдав уже добрую часть своих очередей, только сейчас представляюсь. Я – Александр Сладков. Раньше меня путали с Алексеем Самолетовым, моим другом и коллегой, таким же репортером, который так же, как я, мелькал на экране в связи с какими-то большими неприятностями обычных людей. Помню, послали меня в Белоруссию, в Минск, на «Чернобыльский шлях», это шествие такое, памятное, которое вечно грозит перерасти в большие беспорядки. И увидела меня одна старушка. Стала громко шептать подруге:
– Вон, видишь, этот бородатый! Прислали! Видать, дела-то у нас здесь не очень хорошие!
Такая вот у нашего брата репутация. А с Самолетовым мы были действительно похожи. Но потом я начал отращивать брюшко, и меня стали путать с Аркадием Мамонтовым. Постепенно. Сначала говорили: «О! Аркадий Самолетов!» или: «О! Алексей Мамонтов!» А потом уже все называли правильно, в смысле «Аркадий Мамонтов!», Действительно, мы с Аркашей имели одинаковые формы. И лишь однажды человек точно назвал меня. А было это в аэропорту «Шереметьево», мы вылетали в Киргизию, в Ош, там как раз начиналась очередная резня. Ко мне подошел человек. Натуральный индеец. Все, как положено: перья на голове, ожерелье из медвежьих когтей… Здравствуйте, говорит, Александр Сладков, дайте автограф. На ломаном русском языке. Наши ребята умеют подкалывать. Ну, думаю, наняли, подослали! Актера переодели. Выяснилось – нет. Товарищ оказался натуральным индейцем из Америки. Приехал на фестиваль российских родственников в Ханты-Мансийске. Чудеса… А потом у банкомата в Лефортове меня спутали с Павлом Лобковым. Проклятье! Нет, я ничего против Павла не имею, у него свои приоритеты, своя, скажем так, ориентация… Но я к этому отношения не имею. Все, думаю, надо худеть, надо менять внешность. Ну, и начал понемногу, теперь вот ботинки завязываю стоя, без усилий.
Короче, я – Сладков. Со мной здесь, в Донбассе, мои старички, моя команда. Оператор Володя Рыбаков и звукооператор Игорь Уклеин. С Володей я еще начинал на «ящике». В девяносто третьем. Тогда он был похож на молодого революционера, бомбиста, народовольца. Пышная борода, шевелюра, очечки. Высокий, прямой, как кол.
В принципе, все так и осталось. Только волосы у него были черные, а нынче «соль с перцем». Но так же, по-питерски, интеллигентен, учтив.
– Володя, зачем ты рыбу солишь, она и так соленая?
– Ну, знаешь, советская привычка. Я привык, чтобы рыба была соленая.
Обращаясь к незнакомым людям, он как бы заставляет себя это делать. Говорит при этом чуть тише обычного, пересыпая речь всякими «извините», «вы не могли бы». Прям писатель какой-то солидный или художник. Хотя… Нет. Он теперь напоминает мне актера Бориса Хмельницкого, был такой, помните, Робина Гуда играл в кино? Хотя нет, тот понаглее был, понапористей. А Рыбаков… Или Рыбакоп, или Рыба для самых-самых близких, он, как и прежде, увешан всякими фонариками, складными ножиками, переносными пепельницами и так далее. У него три телефона, электронная сигарета, курительная трубка, связки ключей… Ну оператор, что возьмешь, профессия такая. Прям не человек, а бродячая лавка «Тысяча мелочей». И так же неистово, как в молодости, Рыбаков болеет за свой питерский «Зенит». Его супруга, Лена, тоже, естественно, фанат, снабжает Володю оперативно-спортивной информацией из Москвы, по эсэмэс. Бывает, сидим в каком-нибудь опасном месте, думаем, как выбраться живыми. И тут у Вовы телефон: «Ой, хулиганы! А еще на телевидении работаете!» – рингтон такой у него на сообщениях. И Вова начинает нервничать по-настоящему. Курит одну за одной.
– Что случилось-то?
– Да «Зенит»… Пропустили опять.
Вот такой Рыбаков. А Уклеин? Бывший «дикий гусь». Повоевал он в молодости, повоевал… Афганистан, Карабах, Балканы, Чечня. Это он потом нам достался.
Как надежный друг, как соратник, как нянька, санинструктор, телохранитель, ну и как звукооператор заодно. Знаете, он – «дядя». В царской армии так солдат звали, которые двадцать пять лет служили. Помните, у Лермонтова – «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…».
Внешность Уклеина внушительная. Крупная седая голова покоится на мощной шее. Широкие массивные плечи развернуты, относительно узкий таз, на мощных ногах – ботинки с вечно развязанными шнурками. Когда он в хорошем настроении, зовет меня командиром, когда чем-то раздражен, то фюллером (от слова «фюрер»). Если совсем злится, говорит: «Маршал, вас заносит!» Когда он явился в две тысячи третьем, был относительно молод, легко возбудим и задирист. Он мог во время моих горячих споров с каким-нибудь оппонентом шепнуть на ухо:
– Командир, разреши, я надаю ему по пузу?
И, чуть отвернувшись, мы начинали шепотом препираться. Я шипел:
– Не надо, ты что?!
– А зачем он так с тобой разговаривает?
– Да нет-нет, ничего страшного.
Однажды я не уследил. Мы только приземлились в Симферополе, в девяносто третьем. И какая-то весьма импозантная дама в джинсах и в бейсболке провизжала ему что-то резкое и неприятное. Я и глазом не успел моргнуть, как Уклеин бабахнул ей кулачищем по голове. Челюсть дамы клацнула. Я подумал: все, «убил». Дама сглотнула. И вдруг заговорила с ним совсем другим, милым голосом. Она дала ему все свои телефоны, они даже перезванивались потом. Я ругал его.
– Странный у тебя, Игорь, метод знакомства.
Уклеин в ответ только разводил руками-оглоблями:
– Так получилось.
– Получилось… Не бей никого!
А еще однажды он при мне ударил человека в ресторане. В Перми. Тот собрал телом всю посуду, на него упал стол, шкаф с вешалкой, гардина, какие-то горшки с кактусами. В общем, труба.
Уклеин по-деревенски простоват, на первый взгляд. Но он много читает, просто запоем, в основном историческую литературу. То воспоминания Жукова, то Гудериана. Любит Кавказ. Бывает, мы пикируемся по каким-то мелочам.
– Игорь, Шамиля же в пятьдесят седьмом пленили?
– Пятьдесят девятом.
– Что ты мне трындишь!
Он опускает голову, вытягивает лицо как у бассета и дикторским голосом объявляет:
– Имам Чечни и Дагестана Шамиль был взят в плен войсками князя Борятинского в селении Гуниб двадцать пятого августа восемьсот пятьдесят девятого года!
А вообще-то мы редко спорим. Понимаем друг друга по жестам, по репликам. Да, а еще он глуховат – последствие контузии. Практически из-за нее не выпивает. Зато хорошо видит, по-хозяйски сметлив и остер на язык. Мы тут с Рыбаковым стали коллекционировать его витиеватые выражения. Однажды, увидев на блокпосту волосатого деда с берданкой, Уклеин присвистнул: «Ух ты, какой дед! Какая калорийная личность!» (Вместо колоритная.) Когда мы его попросили купить бутылочку дорогого виски, он, как хранитель денег, недовольно отреагировал: «Как будто водки нет. Я скоро возьмусь за вашу интеллигенцию!» В споре горячась, он может брякнуть: «Я забуду?! Да у меня память, как у орла!» Или: «Это что, наводящие ответы?» Сваливая на меня какую-то вчерашнюю оплошность, он скрипел: «Ты же взрослый был? Да? Да. А я маленький мальчик. Пьяный». Злясь на нас с Рыбаковым, может пригрозить: «Я вам цветность-то заритушу (вместо заретуширую)!»
Однажды на нашей базе в «Пятнашке» мы сидели с Уклеиным, ужинали. Рыбаков в соседней комнате что-то долго и нудно пилил своим офицерским швейцарским ножом. Потом оказалось – гильзу, чтоб высыпать порох и сделать брелок. Мне надоело.
– Что он там пилит?!
Уклеин среагировал без подготовки:
– Не знаю. Бежать хочет.
Бежать… Для кого-то судьба наша, как наказание. А я боюсь представить, что вот такие путешествия и в такой компании когда-то закончатся. Мне стыдно признаться, но я счастлив. Хотя многим это покажется странным.
Мы приехали под Дебальцево. Шел снег и было холодно, а что вы хотите – февраль. Устав крючиться в тесном салоне, повылезали наружу. Террикон казался старой, поросшей лесами горой. На его плато, которое было размером с Красную площадь, кучковался вооруженный народ. Сколько? Непонятно. Повсюду мелькали огоньки сигарет. Урчала техника, два военных топливозаправщика скачивали из своих зеленых бочек бензин и соляру в подъезжающие к ним БТРы, БМП, «Уралы», джипы и микроавтобусы.
Ко мне подошли два добровольца. Развели руками:
– Ой, а вы тоже здесь?
– Ну, да.
Разговорились. Один худенький, бывший полицейский из Белгорода.
– Узнал, что война, все бросил, уволился и сюда. Уже семь месяцев здесь.
– Ну и как, много заработал-то, на новой работе?
– Заработал? Нам дают 1200 гривен в неделю. Это около сорока долларов.
Второй – высокий и мощный. С Алтая. Борода русая, пушистая, усы лихо, «по-верещагински», подкручены вверх, щеки пухлые и румяные.
– Я Пух. Позывной такой – Пух.
– А чего так немужественно?
Ополченец лукаво улыбнулся:
– Да чтоб отличаться. Тут кого ни спроси: Ястреб, Волк, Кобра. А я просто Пух.
Ага, значит, и в позывных можно запутаться, как и в именах. Пух служил в ВДВ в 45-м полку солдатом. Я спросил, зачем поехал. Он не открылся. Мол, я как все.
Видать, у него есть своя, персональная, история, не желает рассказывать. Что ж, здесь не все разговорчивы.
Здесь же, на горе, встречаю Семена Пегова, корреспондента «Лайф-ньюз».
Вот кто вырос на этой войне. Худой, кадыкастый, с торчащей, пышной рыжей бородой. Бронежилет, шлем. Вид не геройский, но репортажи его дерзкие, из самого пекла, запоминаешь, они выделяются из общего потока, идущего отсюда в Москву. У Семы астма и аллергия на пшенку. Но в груди у него сердце льва, и его навряд ли что-то осадит, если он уже почуял добычу своим репортерским нутром.
– Сема, у тебя ИПП есть?
– А что это?
– Индивидуальный перевязочный пакет.
– Нету. Я всегда так хожу.
Хочу отдать ему одну из наших полевых аптечек, но Семен исчезает. На дальнем краю плато в слабом освещении виднеется большое угрюмое здание, похожее на заброшенный районный Дворец культуры. Это и есть Штаб. Бойцы «Пятнашки» гуськом потянулись к нему. Док махнул рукой и нам.
– А вы чего? Давай-давай!
Стараясь в темноте не поскользнуться на утоптанных узких тропинках, шуруем за всеми и мы. Вот ведь как получается… В бригаде нам сразу дали понять: вы – одни из нас. Да, мол, задачи у вас специфические, вы их и выполняйте. У нас, в России, вот в такое воюющее подразделение не попасть. На Кавказе как? Сначала письмо в Минобороны напишешь, дождешься ответа, потом на месте тебя мурыжить будут, и все равно не попадешь. Тысячу причин найдут, чтоб не пустить в атаку: «Там стреляют», «Идти тяжело, не успеете», или, в конце концов, «Я не дам сопровождение, чтоб людьми из-за вас не рисковать». Правда, в январе девяносто пятого в Грозном с этим делом было все в порядке – иди, коль жизнь не мила. И здесь так же. Пожалуйста, хочешь вперед? Иди, дело добровольное, только не обделайся, если что.
Заходим в Штаб. Внутри сотни добровольцев. Они повсюду, сидят в коридорах на стульях вдоль стен, в большом кинозале, как во время сеанса в аншлаг. Но все это напоминает не Дом культуры, не кинотеатр, а вокзал. И все пассажиры в военной форме, в разгрузках, с касками на голове и с автоматами-пулеметами. Вокзал… У каждого билет на тот свет.
Кому-то удастся уехать обратно, кому-то нет. Лица сосредоточенные, никаких шуток, никакой ругани и толкотни. Никакого показного презрения к судьбе и к опасности. Молодые и старые, бритые и бородатые. Сильные, решительные, мужественные. Это не «мясо», пригнанное на убой. Добровольцы. Они просто сидят и ждут. Им безразлично, где и когда у них заберут жизнь. Они ее уже положили на алтарь войны за достоинство. И от этой решительной, большой, зеленой вооруженной массы исходит невидимая энергия.
Вдруг я увидел девушку. Боже мой, совсем ребенок. В каске, в разгрузке, с автоматом. Невысокая, худенькая. На лице спокойствие, взгляд уверенный, никакого страха. Обмундирование подогнано, сидит ладно. Без сумки с красным крестом, видимо, она не санинструктор, обычный боец, здесь такие встречаются. Один огромный боец попытался ее обнять, приободрить. Девушка его отстранила.
В коридорах людей становится все больше и больше. Сквозь лязг оружия и топот сапог слышны обрывки приглушенных фраз.
– Когда пойдем?
– Да говорят, в пять.
– По темноте?
– Ну да…
Док толкает меня в плечо:
– Идите, вон, подкрепитесь.
– А где?
– Вон там пункт питания.
Заходим в столовую. Довольно-таки просторное помещение. Столы простые, квадратные. За каждым по четыре человека. Перед раздачей длинная очередь. Все в военной форме, но обстановка не как в солдатской столовой. Никто ни на кого не покрикивает, никто не толкается. Там, в армии, у каждого свой статус. И это сразу видно. Здесь все равны. И старые, и молодые. У них одно на всех важное общее дело. За стойкой молодая женщина в несвежей майке и в камуфляжных брюках. Ей помогает старик с седой шевелюрой. И тоже в камуфляжном костюме. Он подает женщине мытые кружки. Тебе наливают чай и накладывают в алюминиевую миску половник слипшейся гречневой каши. Ты движешься к металлическому столу. Там банка с сахаром – клади себе сам, сколько хочешь, ложкой, облепленной сладким песком. Картонная коробка с сухарями и поднос с порционными кусочками масла из авиационных пайков. Иногда в очереди слышны обрывки фраз:
– Вот сейчас возьмем и поедем назад.
– Ага, столько ехали и впустую. Нет, пойдем обязательно!
Надо же, они думают, что сегодня им удастся взять Дебальцево. Они даже уверены. Бывал я в такой ситуации… В январе девяносто девятого на Кавказе в нашем МВД некоторые тоже думали, что возьмут Грозный за пару дней. А там боевиков было – тысяч двадцать. Ну и послали вперед ОМОНы и СОБРы, собранные со всей страны. А потом такое началось! Когда шли в атаку, я запомнил одного бойца, вихрастый такой…
Потом увидел его в Моздоке, он вышел покурить из госпиталя в казенном халате.
– Ну что, пришлось отойти?
– Отойти?! Да мы еле съе-сь оттуда!!!
А здесь, под Дебальцево, добровольцы, абсолютно уверенные в себе, совершенно спокойно перекусывают перед штурмом. С миской каши в одной руке, с кружкой чая в другой они лавируют между столами, выбирают свободное место, молча ставят к стене автоматы или вешают их на спинки стульев, быстро едят и уходят, уступая площадь другим. Здесь, естественно, не одна «Пятнашка» – все бригады, батальоны и отряды ДНР вперемешку.
– Эй! «Пятнашка»!!! Получать БК!
Засуетились. Пошли ящики. Зеленые, с цинками патронов, с гранатами. Бойцы их хватают и ловко, деловито складывают у стены. Это уже не первые ополченцы из Славянска, образца прошлого года. Что было там? Двустволки и вязаные маски, один автомат на десятерых. А эти хорошо организованы, экипированы и вооружены. Эти опытны и обстреляны, и, самое главное, им знаком вкус победы. Нынешние ополченцы знают, что могут бить пускай плохо подготовленную, но самую настоящую украинскую армию. До полного разгрома ее группировок.
– Все, вперед!!!
Ополченцы разом встают и мягко, без давки, увлекают нас на мороз. На крыльце я замечаю главу ДНР Захарченко. Я встречался с ним раньше на его базе в Донецке. Внешне с августа прошлого года он не изменился. Все тот же пацанский, хулиганистый вид. Высокий, стройный, волосы светло-русые, с челкой. Черты лица правильные, но вот глаза… По ним видно: этот парень смеет. Смеет поступать резко и дерзко. Такие в советском прошлом гоняли и двор, и район, а потом либо оставались в армии, либо садились в тюрьму. Но произвел ли Захарченко на меня впечатление тогда, в августе? Не сказал бы. Ну да, охрана серьезная, да, собственный штаб в здании местного телевидения, обложенный мешками с песком. Свой кабинет, стол, сейф, рабочая карта.
Все? Все. Как говорится, ничего героического. Один из многих полевых командиров, родившихся на этой войне. Бывший чекист Ходоковский, командир отряда «Восток», показался мне интереснее – серьезный, рассудительный. Миша Пятый? Да тоже со стержнем парень, и люди у него лихие – Русская Православная Армия. Их тогда много было, полевых командиров. Выделялся только Стрелков. О, это личность! Я общался с ним всего раз, накоротке, в его штабе в Славянске, весной четырнадцатого.
Он вежлив, образован, воспитан, но… Пожалуй, чересчур серьезен. Стрелков похож на отрешенного белогвардейского офицера, заранее решившего положить свою жизнь на алтарь Дела. Потом, правда, к неудовольствию многих, без боя покинул Славянск и отошел в Донецк. Как это было? Я могу только предполагать. Статус Стрелкова рос не по дням, а по часам. Добровольцы шли именно к нему. Собранные средства из России тоже (наверное). В окруженном Славянске стало тесно. Можно встретиться с «укропами» у горы Карачун и договориться:
– Я беспрепятственно отхожу, оставляю часть оружия, вы передаете мне деньги.
– По рукам!
Если так было, то я бьюсь об заклад: Стрелков не взял себе ни копейки, он отдал все Революции. Это его суть. А договоренности… Да мы всегда договаривались. К примеру, в первую чеченскую, села Автуры́ и Шали́ были договорными: ни мы в них не входили, ни боевики. А в Афгане? Мне Франс Клинцевич и Борис Громов рассказывали, тоже был процесс. Но что, на мой взгляд, произошло в Донбассе? Стрелков решил поменять Славянск на Донецк. Он пришел с маленькой группой, а покинул город с четырехтысячным отрядом, с захваченной боевой техникой. Но ушел, сдав украинским войскам несколько донецких городов, кому это могло понравиться? По мнению «кого-то», Стрелков мог взять Донецк. А как? Там свои парни есть. Все его бойцы разошлись по отрядам, из которых когда-то отпрашивались в Славянск на войну. И остался Стрелков один. И его вежливо попросили уйти. Как сказал мне тогда Захарченко: «Если бы мне надо было высказать ему все в глаза, мне бы пришлось в конце его пристрелить». А потом Захар стал лидером. Его отличие ото всех? Он сам лично идет вперед, как Македонский или Раевский, да много кто. Впереди отрядов. А на войне это значит ВСЕ! Он – лидер.
И вот теперь здесь, под Дебальцевом, я встречаю его на крыльце Штаба. Он, как и все, в форме, экипировке и при оружии. Под курткой виднеется десантный тельник. Захар служил в украинских ВДВ. Руки в штурмовых перчатках с пластмассовыми шипами на костяшках. Не зная, как правильно к нему обращаться, я гаркнул:
– Здравия желаю!
Он выставляет мне навстречу кулак. Я по нему несильно ударяю своим. Так мы здороваемся. В последнее время Захарченко упрекают за частое пребывание на передовой – лидер Республики, мол, не должен так рисковать. Но он и сейчас, похоже, со всеми пойдет на штурм. Сколько эта война родила вот таких «Чапаевых», «Котовских» и «Сталиных»? Да, как и всякая гражданская – десятки. Здесь есть еще Мозговой – полевой командир из Луганска, бывший артист-танцор, есть еще комбат Гиви – бывший рабочий из Иловайска, есть Моторола, еще год назад работавший резчиком камня у себя на Кубани. Но главный из них пока – Захар, Александр Захарченко. Правда, сегодня – война, и никто не загадывает, что будет дальше. Пока что через час – штурм Дебальцева.
Отряды строятся, каждый отдельно. Командиры в течение секунд ставят задачу. Погрузка в машины. Мы трясемся вдоль железнодорожного полотна с развороченными товарными вагонами. В их железных бортах видны гигантские вмятины от попавших снарядов. Это и есть линия фронта. Отчаянно скрипя и гремя, наша «избушка на курьих ножках» переваливает через рельсы. Все, мы в Дебальцевском котле. Теперь Тот, который на небесах, определит, кто кого.
Знаете, а ведь это искусство – уметь перед атакой ввести свой отряд в боевое состояние. В обычной жизни командир тратит месяцы, чтоб достичь моментального и беспрекословного подчинения. Сотнями лет существует система, которую у нас едва не разрушили. Когда к руководству Минобороны в России пришла команда господина Сердюкова, то главой Департамента военного образования назначили женщину. На должность генерал-лейтенанта. Она эпатировала Генштаб уже тем, что всюду таскала с собой маленькую собачку, мопсика, которого не выпускала из рук даже на совещаниях. Это она, приехав как-то в военное училище, в штабе увидела Первый пост, где часовой охранял Знамя, и грозно спросила:
– Что это?
– А это наше Знамя. Лучшие курсанты стоят в карауле и охраняют его.
И тут она выпалила фразу, которую потом из уст в уста разносили по всем Вооруженным силам России.
– Так… Флажок в музей, мальчика на занятия.
Естественно, никто и не думал этот бред выполнять. Она шла дальше. Заметив курсантов, марширующих на плацу, она вновь удивилась:
– А это что?!
– Строевая подготовка.
– О как! Прекратить! Пускай вместо этого в фитнес-клуб ходят!
Ну да, в лосинах и с накрашенными губами! И ведь не объяснишь этой несчастной женщине, что Знамя – святыня, которую всегда берут в бой, и утратившая его часть подлежит немедленному расформированию. Не объяснишь, что строевая подготовка – не что иное, как психолингвистическое воздействие. Подчиненные привыкают к голосу командира, приучаясь моментально выполнять посылаемые им сигналы. А командир потом командует: «К бою!!!» И айда воевать!
Кстати, хотите одну из версий способности наций к военной службе? Мне один из ученых-лингвистов ее преподнес. Язык! Вот у немцев, одних из лучших солдат на Земле, язык изначально военный. Каждое слово резкое, как команда: «Ауф!» – встать, «Файер!» – огонь. Да, на немецком языке не так-то просто петь, но воевать, используя его, проще простого. Вы спросите про Россию? Отвечу коротко – мат. В крайних ситуациях командиры переходят на короткую, отрывистую нецензурщину, где каждое слово имеет миллион интонаций, и бойцы их чувствуют, понимают. Но, естественно, не только в этом есть способность к победам.
Это маленькое отступление. А мы в Дебальцево. Впереди, как говорят, до восьми тысяч украинских бойцов. Окопались, сидят, давно ждут. Ополченцев не более тысячи, во всяком случае, тех, которых я видел сам. Да какая тысяча… Человек пятьсот. Но чтоб штурмовать укрепрайон, по законам войны, нужно иметь силы, в пять раз превосходящие силы противника. И к тому же в котле не дети. Там регулярная армия Украины. Там поляки, доказавшие, что умеют воевать, еще летом, под Карловкой и в районе Песок. Там наемники из Америки. Хотя… Американцы – воины никудышные. Боятся контактного боя. Талибы в Афганистане над ними посмеиваются. Ракеты, бомбы – этого добра они вам насыплют, пожалуйста. А вот постреляться с пяти метров, с десяти – кишка тонка. Не та генетика. При чем здесь она, спросите вы? Да при том, что нации только внешне друг на друга похожи. Руки-ноги-голова. На самом деле внутри каждого человека сидит или финансист, или воин или спортсмен, кто угодно. Короче, мы воины, американцы – нет.
Да, забыл сказать. К началу штурма наш отряд опоздал. Сначала «Пятнашка» помчалась в Дебальцево с другой стороны, в лоб, или, как говорят, внаглую, прям по шоссе. Кто такую задачу поставил – неизвестно. Все было похоже на отвлекающий удар, на разведку боем. И мы почти доехали, но виадук, большой мост, перед городом оказался завален песком. Быстро развернулись и помчались обратно. Колонна джипов, микроавтобусов и легковых. По пути у одной «Газели» пробили баллон. Остановились на открытом месте, ощетинились. Одни возились, меняли колесо, другие рассматривали в бинокли ближайшую вышку с жовто-блокитным флагом. Она стояла метрах в трехстах от нас. Воздух сотрясали хлопки «Ураганов». Кто и куда стреляет – непонятно. Повернули, объехали Дебальцево с правого фланга. Перед железнодорожными рельсами, узнавая дорогу, остановились. В небольшой котловине я увидел несколько медицинских «уазиков» с красным крестом. У костра грелись врачи.
– Потери есть?
– Уже пятерых привезли. Переправили. Осколочные ранения. Пулевых пока нет.
Ясно. Значит, атакующие пока к главным позициям близко не подобрались.
– А так, у нас в Чернухино много полегло. До половины состава рот.
– Ничего, взяли же.
– Взяли…
Вот вам и еще один фактор, выявляющий потенциального победителя. Есть такая штука – болевой порог. Объясню. В армии США, в бою, достаточно зафиксировать пять процентов потерь, чтоб командир имел право повернуть назад. У русских – сорок процентов, да и при больших потерях частенько не отступают. Но там-то, в Дебальцево, сидят такие же русские, такие же украинцы. А иностранцы… Тем деваться некуда, те будут биться до конца.
Мы выгружаемся на поле с неубранными подсолнухами. Какой-то мрачный символ. Однажды мне ветеран войны рассказывал, как его, юного морпеха, заставляли штурмовать деревню в сорок первом, под Москвой. Их вот так же выгрузили на окраине. Заставили всех снять не нужные в атаке бушлаты и аккуратно сложить на снегу.
А потом мат, долгий бег по покрытому настом снегу, стрельба, стоны раненых… Деревню у фашистов отбили. А когда морские пехотинцы, разобрав бушлаты, уходили, позади оставалось белое поле, покрытое сотнями черных гнезд. Их было ровно столько, сколько потеряли ранеными и убитыми.
И вот теперь здесь, под Дебальцевом, из припорошенной снегом земли торчат серые стебли подсолнухов, с черными, поникшими, как у висельников, головами. Это символы наших предстоящих потерь.
Города называют по-разному. Москва – Белый город, или там Питер – город-музей. Для меня Дебальцево – это город-призрак, город-смерть… Город черных подсолнухов.
Есть места, очень близкие к фронту. Туда привозят окровавленных раненых и спрятанных в черных мешках погибших. Там, в штабах на картах рисуют свои стрелки командующие, где разгружают и загружают снаряды. И кто побывал этих местах, наверное, могут сказать: я был на войне. Эх, ребята… Фронт и война – разные вещи. Война там, где в тебя стреляют, там, где наверняка могут убить. Там, где ты забываешь обо всех проблемах, о глобальных вещах, о нюансах. Главное, дожить до вечера, там посмотрим.
Бойцы ссыпаются из «Уралов» прямо в подсолнухи. У каждого на рукавах белые повязки, а на груди или в погонах гвардейские ленточки. Все тот же знак, определяющий, кто свой, кто чужой. А еще у всех эмблема: флаг Абхазии, соединенный с флагом ДНР, и с надписью поперек: «Пятнашка».
А там, в котле, их ждут такие же военные, в таких же «горках», с таким же оружием, говорящие на том же языке. Только у тех на рукавах желто-голубые повязки, а на шевронах – трезубцы или похожие на свастику пауки. Маленькие такие детали, позволяющие убивать друг друга.
Начинается обычная предбоевая суета. Прямо на снег кучами наваливают зеленые тубусы гранатометов «Муха», ящики с патронными цинками. Пулеметчики оборачивают себя патронными лентами. Все подпрыгивают, проверяя, хорошо ли подогнаны рюкзаки и разгрузки.
– Эй! У кого гранат нету?!
О, да это карманная артиллерия! «РГК-3», кумулятивные гранаты, им лет шестьдесят, не меньше. Бойцы вскрывают некрашеные деревянные ящики, шурша вощеной бумагой, вытягивают на свет салатовые цилиндры.
– А как ими пользоваться-то?
– Увидишь танк и кидай! У нее в полете такой парашютик из ручки выскакивает, старайся, чтобы она навесиком прямо на броню попала.
– И что?
– Да ничего! Экипажу каюк, вот что!
Посреди этого броуновского движения я обратил внимание на пулеметчика с позывным «Крым». Молодой совсем, даже щетина не растет. Очки, как у ботаника. Ему бы учиться где-нибудь в университете. А он сбежал на войну. Из родного Симферополя.
«Крым» стоит спокойно, не выражая эмоций, смотрит в одну точку, чуть выставив вперед подбородок. Понятное дело, настраивается, это же первый его поход.
Все оглядываются по сторонам, где-то в километре ухают «Грады». Экипированный плотный мужчина в годах подгоняет:
– Быстрее! Идет прорыв!
Ого, прорыв… Это в какую сторону, интересно, не в нашу ли?
– Давай бегом, басмачи!!!
Я аккуратно интересуюсь:
– Народу хватает?
Он отвечает спокойно, словно речь о кворуме на профсоюзном собрании:
– Да, хватает.
И тут же кричит остальным:
– Давайте быстрее, прорыв идет!!! «Мух» возьмите побольше!
– А кто куда прорывается?
– Да тикают они.
«Пятнашка» карабкается на подскочившие БМП. Молодой ополченец с рыжей бородой вводит себя и других в боевой раж. Он кричит, словно футбольный фанат:
– Кто лучший?!
Все хором:
– «Пятнашка»!!!
– Кто самый сильный?!
– «Пятнашка»!!!
– Порвем всех!
Вьюжит метель. Впереди, на заснеженных дебальцевских улицах, мелькают фигурки, перебегающие вдоль стен с оружием наперевес. Сквозь белую завесу на перекрестках крутится броня. Все, штурм начался.
Я уже знаю, как берут города. Видел. Или даже участвовал. Какая разница, кто я – солдат или репортер. Если что, и того, и другого завернут в одинаковый черный мешок и отправят «на дембель».
Иногда города берут молниеносно, рывком. Как это было в Чечне: Аргун, Урус-Мартан, Гудермес. Быстрый пробег по улицам, закрепление в «свечках», ну то есть в высотных зданиях, подход техники, установление флага, и все, конец. Иногда бои в городах идут месяцами, как в Грозном. Тогда это схватки на этажах, сгоревшие во дворах танки, море крови и тысячи раненых.
Бои за Дебальцево продолжались три дня. Обычные русские солдаты шли по обычному провинциальному городку, каких сотни разбросано по Украине и по России. Они шли через дворы и скверы, пересекая площадь. Иногда растягиваясь в колонну, иногда, услышав выстрелы, инстинктивно скучиваясь и приседая. Стоящие в центре многоэтажки зияли пустыми проемами в обгоревших стенах. Колонны постепенно «жирнели», атакующих прибывало все больше и больше. Танкисты то и дело останавливали свои «коробочки» и наяривали из пушек и пулеметов, выкидывая из люков пустые гильзы назад, на дорогу, прямо на головы прячущихся за броней ополченцев. Люди и броня упорно, как гигантская зеленая гусеница, ползли вперед, нет-нет перекидываясь словами.
– Что-то их мало…
– Да, говорят, в больнице сидят, в железнодорожной…
– Ну что, все пять тысяч в больнице?
– Да хрен их знает!
Ни шума, ни крика, ни понуканий. Стрельба впереди? Остановились, поводили жалом, постреляли. Пощелкали автоматами, бухнули из гранатомета.
Тут же друг друга обучают обращаться с «Мухой».
– Смотри, вот здесь открывается ручка, взводится прицел…
– Там инструкция есть.
– Да, и предупреждай, чтоб сзади никто не стоял, а то своих поубиваешь реактивной струей. Вот так. Профессионалы… Из «Мухи» засадили. Стихло? Опять вперед.
– Так, ребята! Стой! Отходим!
– Куда?!
– Не торопитесь, сейчас по ним арта́ навернет!
– Это дело…
Артиллерия делает здесь основную работу. Вот только наводит ее кто? Я еще не видел ни одного корректировщика, надеюсь, я смогу отличить его от простого бойца. У него и карта в руках, и прибор разведки, и командир его от себя никуда не отпускает. А тут… Все равны. В общем, пушкари работают по своему, только им известному плану. Нам остается только прислушиваться к канонаде и прикидывать, в нашу сторону бьют или наоборот. Но в основном бьют куда-то по окраинам.
И штурмовые группы шагают как-то самостоятельно. Каждая своим маршрутом. Как пламя через бикфордов шнур, по цепочке течет информация. Репликами.
– Говорят, вон соседей прижали. Уже полгруппы легло.
– Где?!
– Да хрен его знает где!
«Пятнашка» должна была добраться до центра Дебальцева и закрепиться. Но с размаху дошли до противоположной окраины, расстреляв все боеприпасы, вернулись туда, куда нужно. Заночевали в развалинах. Бил «Град», и где-то совсем рядом фырчали танки.
На третьи сутки брали больницу. Ополченцы обсыпали ее просторную территорию обильно, как муравьи. Стягивая окружение, просочились внутрь. Больница была пуста. Местные жители, которых нашли в подвалах, пояснили:
– А украинские военные уехали. На броневиках. Еще в шесть утра.
Вот так. Уехали. Немногочисленные пленные, которых вылавливали по городу, перепугано лепетали:
– А? Кто? Я? Сто двадцать восьмая бригада.
– Шо? Та! Сто двадцать восьмая.
Их кормили, раненых перевязывали. Никто никого не бил. Только подкалывали.
– Ага… Молодцы. Ну что, герои, Украине слава?
Пленные угрюмо молчали. Все смертельно устали. И вместе грелись у костра.
Кое-где по улицам зеленели брошенные украинскими военными БТРы, БМП и грузовики. Бойцы Абхаза проворно выводили на них краской: «Пятнашка». Все, трофей. Занято. Другие пускай ищут в другом месте.
А потом открылись целые залежи всякого добра. За городом, в украинских опорных пунктах. Вот уж побросали так побросали. Зеленые снарядные ящики. Разбитые в щепки, разбросанные по позициям, и целые – штабелями, с аккуратно уложенными боеприпасами. Странновато… Украинские офицеры звонили из котла своим начальникам, что им не хватает боеприпасов. А тут их столько, что за день не посчитаешь. Танковые и артиллерийские, мины стодвадцати– и восьмидесятидвухмиллиметровые. Тонны. Можно было еще воевать. Хотя в окружении не особо-то повоюешь. Тут и там на земле валяются «бидоны» от «Ураганов». Им тоже давали здесь прикурить.
Мы бродим по раскисшей грязи вслед за ополченцем Юрой с позывным «Амур».
– Они здесь окапывались все лето. Делали укрепрайон. Но вообще набросано все. В нормальной армии так не делается.
«Амур» экипирован как настоящий «рэкс»: «горка», разгрузка, кинжал, тучкой торчащий из нагрудных ножен, шлем в чехле с натянутыми на него очками, раскрашенный в камуфляж автомат, на руках штурмовые перчатки. Еще год назад он работал барменом в одном заведении в Подмосковье. А потом сказал хозяину тихо и без эмоций:
– Поехал я.
– Куда?
– Воевать.
А здесь мы случайно разговорились и выяснили, что жили-то в одном городке. Я помню, хозяин заведения, мой приятель, говорил мне о нем:
– Представляешь, говорит: «Поехал». Я только руками развел.
«Амур» не торопясь осматривает доставшееся «Пятнашке» богатство, иногда флегматично обращаясь к противнику:
– Спасибо тебе, сто двадцать восьмая бригада. Приносите еще… А лучше бегите отсюда, пока мы вас всех не поубивали.
В рассредоточенных капонирах застыли мощные КРАЗы, «Уралы». Обсыпанные гильзами и пустыми снарядными ящиками гаубицы, развернутые в сторону Горловки. Видать, отсюда они били по несчастному городу. На щите одной написано «Катенька», на другой «Виктория». На позициях стоят закопченные армейские котелки, вскрытые банки с помидорами, огурцами и соленым салом.
Док берет банку, вертит ее в руках и вдруг, отвинтив крышку, делает глоток. Я успеваю только открыть рот.
– Варенье.
– Ну ты даешь, дядя!
Док со смаком жует губами, потом картинно выставляет на меня глаза.
– А что – смородина.
«Амур» брезгливо сбрасывает в кучу обгоревшие автоматы. Одни железки.
У обвешанного грязными солдатскими одеялами шалаша зацепленные за ветки висят четки с овальными иконками и прямоугольными крестами. Док пытается прочесть надпись вокруг образка.
– По латыни… Католические.
– Да какая разница.
– Поляки, наверное, здесь были, наемники.
Тут и там зияют норы-землянки. Яркими пятнами, как осенними листьями, выделяются на грязи разбросанные аляповатые сине-розово-желтые шевроны 128-й бригады. Надо же, «Туркестанско-закарпатская», из Мукачево, Западная Украина.
Дальше идут ящики с патронными цинками. Их сотни. Целеньких. Оторванная башня в кустах, рядом танковый корпус, а рядом целый танк, сгоревшие КРАЗы, разбитый пулемет ДШК. А потом снова море разбитых ящиков с невыпущенными минами и снарядами вперемешку с землей. И снова целая тара с аккуратно уложенными и обернутыми в вощеную бумагу боеприпасами. Разгром. А где же люди? Тысячи людей?
Ушли. Вот тебе и котел. Все-таки много здесь непонятного. И не скоро мы все узнаем.
На базе мы шутим. Я:
– Если что со мной будет, каску и бронежилет – сыну. А еще часы и ботинки.
Уклеин:
– Хватит дурачиться!
– Я не дурачусь. Володе завещаю спальник и книгу. Тебе рюкзак.
– Ну, это другое дело. Если со мной что случится, фотоаппарат твой.
– Рыба, а ты мне трубку свою отдашь и стаканчик раскладной.
Рыбаков печально смотрит на меня и соглашается.
На войне нам работается хорошо. Кто-то сейчас, наверное, думает – товарищ рехнулся. На войне же кровь, грязь, убить могут. Да, могут. И грязь есть. А в криминальной хронике, что, ее нет? Когда на экране «Дорожного патруля» менты человеческие кишки километрами на дубинки наматывают. И что? Наматывают. А вы знаете, какие у нас программы на ТВ самые рейтинговые? Так вот и есть те самые, криминальные. Это не мы, журналисты, выдумываем, это вы за них голосуете, жмете кнопочки на своих пультах.
У нас все не так. Война – это люди. Думаете, великий Толстой писал «Войну и мир» – это когда стреляют и не стреляют? Нет, «мир» – это люди, народ. Вот и мы прежде всего снимаем не боевые действия, а народ, ищем людей, персонажей. Удается найти – все, полдела сделано. Потому что человек на войне – это пучок энергии. Его только тронь, из него эмоции будут бить фонтанами, как кровь из перебитой артерии. А эмоции – это и есть телевидение.
Вот и мы нашли своего человека, хоть он на героя совсем не похож. Позывной Ейск. Невысок, бородат. На вид лет тридцать пять – тридцать. Не сказать, что поджар, просто худ. Но задирист и говорлив. Желание общаться для нас на первых порах на первом месте стоит. Ейск сразу ткнул мне пальцем в грудь.
– А ты знаешь, где я взял свой автомат? Знаешь, как я его зову? Артем! А знаешь почему? Да потому что…
Заметив, что мы болтаем, ополченцы смеялись и хлопали меня по плечу.
– О! Да ты круто попал! Он тебе сейчас плотно на уши присядет!
Да, Ейск любит поговорить… К примеру, он рассказал мне, что служил в спецназе, что сидел в тюрьме и что был в плену. В принципе, уже после такого набора откровений можно пожать плечами и отойти. Явно свистит, «дает крутого». На удивление, все оказалось правдой, и на вечернем совещании мы решили, по возможности, за Ейском понаблюдать. И тут все вместе рванули в Дебальцево.
Презирая комфорт, Ейск все время катался в кузове небольшого джипа, под тентом. На терриконе, куда мы приехали перед штурмом, он выпрыгнул наружу, покрытый инеем, словно сказочный герой. Попрыгал, постучал прикладом автомата о мерзлый асфальт, отряхнул бороду, протер очки и по-солдатски сострил, пробормотав голосом старичка-боровичка:
– Всех убить, все отнять!
Окружающие засмеялись.
– Ейск, а почему все-таки автомат – Артем?
– Да потому что я его в бою взял, он трофейный. Я его нарочно переименовал, чтоб он наш был.
– Ааа…
– Вот тебе и А!
Вообще-то, в миру Ейска зовут Лешей. Он – Леша Титов, из Ейска. Дома у него вторая жена, двое детей. Он действительно в свое время служил в спецназе, в двадцать второй бригаде, что стоит под Ростовом, воевал в Чечне. И он действительно был судим. Ударил человека. Не по злобе, просто тот вел себя, мягко говоря, не очень корректно. Оказался тот человек сотрудником прокуратуры. Без вариантов – восемь лет. Пришел, женился вновь. Жил у себя в поселочке, пока не началась вот эта война. Собрал вещи, перешел границу и оказался в «Пятнашке». Жена отпускать не хотела, да разве мужика удержишь, коль он сам все решил. Потом снова появился дома, всего на пару дней. Весь избитый, в ссадинах, синяках. Признался близким: был в плену, в аэропорту, почти сутки, бежал. Ейск тогда собрал дома гуманитарную помощь, приобрел кое-какие вещи и снова уехал в Донецк.
На терриконе я, стараясь не привлекать внимания, подкрался к Ейску и толкнул в бок:
– Лех, глоток есть?
– Сань, всегда есть.
– Вот тебе и сухой закон…
– Ну мы же не афишируем!
– Дай-ка.
Я глотаю, высасывая водку через бутылочный рассекатель. Ейск прикладывается после меня, кивает на пузырь:
– Может, допьем?
– Леш, не, не надо, мало ли что там будет.
– Где?
– В Дебальцеве.
– Что-что, воевать пойдем.
Борода у Ейска какая-то необычная, как у витязей Александра Невского из фильма «Ледовое побоище». Она черная, плотная и торчит от подбородка не вниз, а параллельно земле, вперед. Экипировка богатая. Шлем модный, в американском чехле, очки противоосколочные, и, самое главное, вечно прикрепленная к шлему портативная видеокамера GoPro. Нам тоже такие дают, и мы крепим их черт-те где, чтоб картинка была побогаче. И на стволы пушек, и на грудь атакующих бойцов, и на башни танков, да куда угодно. У нас здесь и свой «вертолетчик» есть – Саня Пушин. Я ему как-то говорю:
– Саня, а твой композитор (корреспондент) где?
– А я один. Летаю.
– Анаша? Куришь?
– С ума сошел? Я «вертолетчик»!
Оказалось, Саня Пушин – оператор беспилотного летательного аппарата.
Он запускает своего «змея» над развалинами и делает нетривиальные кадры – словно плывет над разбитыми селами и городскими кварталами. Картинка получается страшная. Сразу виден масштаб разрушений, масштаб горя, если хотите.
Так вот о Леше Титове, о Ейске то бишь. Когда уже рванули в Дебальцево, едва забравшись в кузов «Урала», под тент, он вскинул кулак и вдруг выдал лозунг:
«С нами Честь! Достоинство! Ну и автомат Калашникова». Он не выкрикнул это, а тихо так протараторил, скороговоркой, легонько стукнув в конце прикладом «Артема» о пол кузова грузовика.
Настоящий герой для репортера – это подарок. Он, как дорогое вино, – чем дольше выдерживаешь его, то есть чем дольше снимаешь, тем он ценнее. И как персонаж, и как человек. И даже как друг, такое у нас часто бывает, когда мимолетное знакомство на фронте перерастает в дружбу. И тогда общение подпитывается уже не общими воспоминаниями о пережитом, а новыми эмоциями, уже в мирной жизни. Иногда этого не происходит. По разным причинам.
Ейск погиб семнадцатого февраля пятнадцатого года. В Дебальцеве. Чук встретил меня и, шумно выдохнув сигаретный дым, сообщил:
– У нас один «двухсотый».
– Погибший?
– Да. Ейск.
Я не стал переспрашивать. Пошел, посидел на лавочке. Зашел в нашу берлогу, сказал ребятам. Погрустили, посетовали на невезуху, перемирие все-таки на носу. Все как-то обыденно, по-бытовому.
Утром я пытался узнать по поводу Ейска. Привезут его на базу или нет.
Говорят, привезут. Как он будет выглядеть? Как его поменяет смерть? Да как выглядит убитый человек… Помню прапорщика Мельникова, которого вынесли из боя в Чечне. Из населенного пункта Бамут. Его вынесли, а он умер. У прапорщика была русая борода и разбитая осколком русая голова. Санинструктор сложил ему на груди руки и связал белой веревочкой, скрученной из бинта. А потом такой же веревочкой подвязал челюсть. И мне показалось тогда все это таким унизительным… Был боец, еще минуты назад. Мощный, здоровый парень. Нес пулемет, боекомплект, стрелял, воевал, командовал. А тут эта нелепая повязка под челюстью, с бантиком на голове.
Я опять пошел к Чуку:
– Ейска везут?
– Да его никак найти не могут.
– Так его что, потеряли? Может, он и живой вовсе?
– Нет, точно, при мне. В дверном проеме его. Встал в полный рост, и все. Пуля прямо в сердце, бронежилет пробила.
– А как же его потеряли?
– Да морги битком набиты. И свои лежат, и чужие… Вон Дэна четыре месяца искали, только нашли. Можете пойти посмотреть, его в штабе к отправке готовят.
В штабе стоял гроб. Один в один как настоящий, только из серого оцинкованного железа, широкий в голове и сужающийся к ногам. Его уже переложили в просторный фанерный ящик, осталось только забить сверху крышкой. Рядом суетился ополченец с оригинальной внешностью. Представьте: камуфляж, длинная русая борода, на затылке торчала волосяная косичка, пальцы его рук блестели перстнями, а в ухе болталась серьга. Необычно для бойца, правда? Завершал наряд краповый берет, который покоился на его голове, с советской звездой в листьях на тулье. Он кивнул на гроб:
– Дэн у нас был всего две недели. Пулеметом скосило. Долетел до земли уже мертвый. Следующий был Таран. Его сначала ранили, он хотел откатиться, не успел, снайпер добил. Его сразу нашли. Отвезли в Москву. А Дэн из Кемерово. На том месте, где он упал, штук шесть воронок было. Видать, взорвалось, отбросило сильно. И присыпало. Я его осматривал, располосовало совсем.
Обойдя «груз 200» вокруг, он попросил:
– Помоги.
Мы накрыли ящик прямоугольной фанерной крышкой. Вместо обычных гвоздей ополченец крутил шурупы. Отвертка сидела в его руке как влитая. Я помогал ему, стараясь, чтоб крышка лежала ровно. Он негромко командовал:
– Подожди, тут перетянем.
– Да вроде нормально.
– Я столяр. Столько мебели переделал, я чувствую.
Ящик накрыли флагами «Пятнашки» и ДНР. Мы ушли. Ейска привезли через два дня в таком же ящике. А вечером их выставили на табуретках в темноте перед штабом. Все в кои-то веки построились. Абхаз, придерживая у пояса на весу раненую руку, вышел на середину:
– Обойдемся без громких речей. Скажем так, как оно есть.
Бойцы, с автоматами, висящими на «нерусских» тактических ремнях с прикладами на груди и стволами вниз, стояли в две длинных шеренги.
– По правую сторону наш брат Дэн, подойти к месту гибели которого мы не могли пять месяцев. Но мы это сделали. Он будет покоиться дома, в родной земле.
Все стояли и слушали, опустив головы.
– Слева от меня Ейск. Он много сделал. Он проявил себя как настоящий воин.
Я стоял и тоже слушал. И думал. А как их похоронят дома? Тайно, ночью, как бродяг, или по-человечески? Помню, как в девяносто третьем в рабочий городок, что рядом с гарнизоном Монино, привезли моего приятеля детства Сашку Шлюхтина. Вот же был сорвиголова. Неуемный, чернявый, с рано пробившимися усами, он ходил в клешах, в морской тельняшке и куртке, напоминающей матросский бушлат. И с вечной папироской в уголке рта. Я и не знал, что служить он попал за границу. В Афганистан. Его привезли в гробу со стеклянным окошком в районе головы. Поставили на центральной площади городка, ну, в смысле у овощного магазина, там, где в Новый год обычно ставили елку.
Сопровождающий военкоматчик что-то лепил на тему: они ехали уже на дембель, но на автобус напали бандиты… А его сестра Галька подошла и заглянула в окошко. И повалилась в обморок. Сашка лежал без ушей и без носа. Вот тебе и дембель.
Абхаз уже продолжал:
– Оба погибли от пули. Это не шальные смерти. Они воины и погибли в бою. Оба добровольцы, не солдаты. Их никто не гнал, они приехали по зову души. Запомним же их веселыми, улыбающимися, какими они среди нас были.
Чук и Амур плакали. По-мужски, молча. С каменными лицами, не вытирая слез.
– Да содрогнутся небеса, узнав, что мы отправляем своих братьев к ним! Во славу Донбасса и в память о погибших. Огонь!
Бойцы высадили в небо по магазину и окружили ящики. Кто-то прикладывал к фанере ладони, кто-то крестился. Гробы положили в «Газель» один на другой и увезли в Россию. Все.
Знаете ли вы, какое самое чистое место на аэродроме? Прямо-таки стерильное? Взлетка. Взлетно-посадочная полоса. У нас в авиации солдаты, надев пустые противогазные сумки, как котомки, прочесывают бетон по утрам, развернувшись в цепь. Они идут три километра, пять, в зависимости от длины полосы, бредут, опустив головы вниз, стараясь не пропустить ни одного валяющегося на взлетке предмета. На больших аэродромах имеются вакуумно-уборочные машины. Опустив к покрытию свои раструбы, она всасывает мусор, как гигантский пылесос. Зачем? Да затем, что, если в воздухозаборник взлетающего самолета попадет камень или, скажем, кусок кирпича – все, движку кирдык, экипажу каюк. Чистота должна быть на взлетке. И что вы думаете, поразило меня в первую очередь в донецком аэропорту? Правильно, взлетная полоса. Она была кощунственно покрыта комьями грязи, фрагментами снарядов, мин, ракет «Ураганов» и «Градов». Правда, я это заметил мельком, когда мы перескакивали бетонку на БТРе. Впрочем, расскажу все сначала.
Захотел я взять интервью у Гиви и у Моторолы. Познакомиться, посмотреть, что за люди. И как-то при случае обратился к ветерану репортерского движения в Донбассе Семену Пегову:
– Сема, хочу вот…
– Легко. Завтра едем на «девятку».
Поехали. «Девяткой» оказалось основательно побитое снарядами девятиэтажное здание, стоящее рядом с аэропортом. Одноэтажные дома вокруг, напоминая мне старый Грозный, были разбиты в труху. У подъездов «девятки» стояли танки, зеленели сложенные в громадные стопки ящики с боеприпасами, тут и там, сбившись в кучки, покуривали бойцы.
Мы поднялись на верхний этаж. В одной из квартир, закрытой вместо двери одеялом, оказался передовой командный пункт батальонов «Спарта» и «Сомали». Моторола, оказалось, еще не приехал, к нам вышел Гиви. Я узнал его, сколько раз видел по телевизору. Чуть грассируя, он распорядился:
– Ребята, езжайте пока на РЛС. Укры письмо прислали, божатся, что не будут сегодня стрелять. Там в терминалах ОБСЕ их трупы откапывает, поэтому тишина.
И, обращаясь уже конкретно ко мне, пояснил:
– На РЛС наши передовые позиции. Посмотрите, с ребятами познакомитесь.
Спустившись вниз, мы принялись напяливать на себя защиту. Я к своему сверхновому бронежилету еще не приноровился. Тут натянешь – там перекос, здесь ослабишь – наоборот. Но он у меня хороший. Не такой тяжелый, хоть и пятый класс защиты, а еще лямка специальная есть, ранят тебя, к примеру, в бок, а ты дернешь лямку, и бронежилет на тебе весь расползается – пожалуйста, перевязывай. Обычный-то попробуй сними быстро, весь кровью истечешь.
Уклеин бронежилета не надевал. Он, как турист, фотографировал окружающие пейзажи.
– Эй, Игорь, одевайся быстрей!
– Командир, я так поеду.
– Что значит так?
– Сказали же тебе, украинцы письмо написали, стрелять не будут.
– Какое письмо! Надевай давай!
Мы затолкали свои тела в БТР и рванули в путь.
– Сколько ехать?
– Да минуты четыре.
Я наблюдал за дорогой через триплекс. Передо мной, в темном чреве бронемашины высвечивался маленький экранчик, в котором сначала мелькнула аллейка с деревьями. Потом мы помчались мимо разрушенных терминалов некогда лучшего в Восточной Европе аэропорта. Затем мы перепрыгнули через взлетно-посадочную полосу. Тут-то я и увидел, как она загажена, захламлена. Я успел внутренне возмутиться. Но экранчик триплекса вдруг запрыгал, замелькал, БТР взревел и поддал газу. Даже несмотря на гул двигателя и толщину брони я услышал хлопки взрывов. Стреляют! А как же письмо? Обещали же не стрелять. Вот тебе и перемирие.
БТР резко затормозил перед кучкой бетонных развалин.
– Быстро из машины! Все!
Я выскочил и, как мог быстро, пересек метров пятнадцать открытого пространства и моментально врезался в толпу ополченцев, сгрудившихся в развалинах.
Тут же был и экипаж нашей машины. Механик нервно курил, наводчик матерился и размахивал руками.
– Представляете, ПТУР по нам пустили! Вот сволочи! В двух метрах пролетел! А потом минами стали ложить!
Я посмотрел на Уклеина, тот мрачно кивнул. ПТУР, надо же. Минуту назад от всех нас могла остаться лишь кучка пепла. И не пожалели же ракету для какого-то БТРа.
Я наивно вклинился в разговор:
– Так письмо же они вроде написали…
– Га-га-га!!!
Похоже, я их развеселил.
– Письмо! Да они хоть сто писем напишут, все равно обманут!
– Вон тебе перемирие, гляди!
Метрах в тридцати от наших развалин поднимаются черно-серые султаны разрывов. И мы, и бойцы инстинктивно приседаем после хлопков.
– Вот тебе и письмо, и перемирие!
Я начинаю потихоньку осматриваться. Домик. Вернее, все, что от него осталось. В стене, прямо напротив двери, большая дыра. Попробую в нее заглянуть.
– Эй, аккуратнее! Там снайпер! Они сидят, вон, в зарослях. Метров двести от нас.
Мы находимся, так сказать, в прихожей. Заглядываю в соседнюю комнату. Там пусто. В полу люк погреба, из него торчит голова Семена Пегова, его рыжая борода блестит на солнце на фоне серых развалин. Надо же, под землю уже успел слазить.
Возвращаюсь на исходную позицию. Бойцы уже не прячутся, они занимаются обороной.
– Кошмар! Из БТРа надо рацию взять! И мы вам батареек еще привезли!
Надо же, вы слыхали? Я разные позывные встречал, причем у весьма серьезных бойцов: Хроник, Чародей, Туман, Глобус, Стакан, Отрыжка, Негр, Дельфин, даже Покойник. Но вот Кошмар… Оригинально. Он у них на РЛС, как я понял, за старшего. Он вовсе не старый – чернявый парень в незастегнутой каске, в пятнистом бронежилете, надетом поверх синего полувоенного свитера. Автомата нет, в руках рация. Тихо говорить, похоже, он не умеет, все время кричит. И его все слушаются.
Взрывы чуть поутихли. Мои ребята снимают. Рыбаков большой камерой, Уклеин маленькой, крутят во все стороны, набирают материал. А снимать есть что. Люди. Они, как сталевары у мартена, стоят в сантиметре от огненной лавы. Неосторожное движение, и лава отожжет руку, ногу. А то и голову. Люди стараются, они пашут на ниве войны. Рыбаков, снимая, не делает лишних движений. Дымя сигареткой, он, как снайпер, выцеливает объект. Вот портрет хороший, вот мина опять взорвалась, вот стрелок, пригибаясь, семенит из одного окопа в другой. Уклеин в этой обстановке преображается. Из сангвиника превращается в холерика. Он весел, балагурит с бойцами, снимает то тут, то там, стараясь не упустить ничего интересного.
Станция, которую обороняет ДНР, глубоко врезается в передовые позиции украинских войск. РЛС у них, как бельмо на глазу, как типун на языке, мешает маневрировать у донецкого аэропорта. И эту оборону украинские войска все время пытаются сбить. Но не выходит.
Два бойца растягивают из ящиков пулеметные ленты. Как будто бабы полоскают белье. Они выдергивают ленты вверх поочередно, то правой, то левой рукой, просматривая, заряженные они или нет. Наконец, каждый из них становится на колено и принимается набивать в ячейки патроны. Уклеин рядом. Расспрашивает, перекрикивая канонаду:
– Устали?
– Нет! Мы же не на отдых сюда приехали, а на войну!
– А старший-то у вас серьезный парень. Кошмар-то.
– Правильно, с нами построже надо!
У некоторых бойцов на рукавах шевроны с надписью «Спарта» – это батальон Моторолы. У других на касках написано «Сомали» – это батальон Гиви. Они двигаются не суетясь, видно, что война для них штука знакомая. Возраст – от двадцати до пятидесяти. Вот один небритый дедок, с трубой «РПГ-7» на плече, машет рукой кому-то скрывающемуся в тени здания.
– Дай-ка мне две «морковки», пойду засажу в минометчиков, достали они!
«Морковки» – это гранаты для ручного противотанкового гранатомета. Сленг такой. Вообще, на этой войне много новых слов появилось.
Дед, вкрутив гранату в трубу, подмигнув Уклеину, выбирается из РЛС.
– Ну что, потанцуем?
Еще одно словечко, неологизм юго-восточной войны. «Потанцуем» – значит повоюем. На это предложение сразу отзывается Кошмар. Вытаращив глаза, он кричит:
– Я тебе потанцую!!!
– Я быстро!
– Аккуратнее давай!
Дед заворачивает за угол станции. Секунд через тридцать слышно, как он засаживает две гранаты по позициям украинских минометчиков. И уже через минуту вокруг нас начинают взрываться мины. Кошмар опять начинает кричать, уже на нас. Наверное, это не он сам выбрал себе позывной, это ему подчиненные прилепили.
– Давайте в блиндаж!!!
– А где он?
– Да вон дырка в земле!!!
Мы влезаем внутрь. Большая яма, накрытая бревнами. Печка-буржуйка.
Стенки ямы обтянуты полиэтиленом. Как и земляные лавки, тянущиеся вдоль стен. За нами в блиндаж ссыпаются и бойцы. Матеря Украину, они устраиваются на полу.
– Им все равно, в кого стрелять! Видят БТР – и «Огонь!».
– Да, им плевать, ОБСЕ это или журналисты.
Потом мы молчим. Взрывы бьют прямо у блиндажа. Пыль толчками вдувается в яму сквозь щели. Я смотрю в одну точку. Думаю. Интересно, пожалеют ли они еще один ПТУР, когда мы поедем обратно… Попадут или нет? Видимо, вид у меня при этом делается жалобный. Небритый боец, примерно моего возраста, лет под пятьдесят, заглядывает мне в глаза и ободряюще хлопает по плечу.
– Ничего, отец, все будет нормально. Сейчас они устанут, мы вас прикроем, и поедете с Богом! Они и головы поднять у нас не смогут!
Я машинально киваю, а внутренне злюсь. «Отец»! Неужели я так плохо выгляжу, что даже этот мужик за папу признал. Развить тему я не успеваю.
– Давайте, вперед!
Все выскакиваем из блиндажа. Мы мчимся к БТРу, бойцы на позиции. Через секунду, под пулеметные и автоматные очереди, мы срываемся с места и через пять минут уже разгружаемся у «девятки». Я подхожу к Пегову, он нервно расстегивает ремешок шлема, сдергивает его с головы и закуривает. Я прислоняюсь рядом к стене.
– Повезло.
Семен оборачивается и внимательно смотрит на меня. Потом мелко и быстро кивает.
– Да. Везет мне на эту херню!
Позор мне. Я рассуждаю, словно старичок-обыватель, Пегов – как репортер. Так и надо, отец.
У каждой войны есть фронт и тыл, есть смертельно опасные джунгли и свой Сайгон, город, где можно временно забыть об опасностях, выпить, выспаться, отдохнуть. Так вот, если сегодня здесь, на юго-востоке, аэропорт, Пески, Дебальцево – это джунгли, то Донецк – это Сайгон. У ополченцев здесь есть свой кабак. Там они, говорят, несут потери почище, чем на линии фронта. Одни задирают других, а бойцы – люди с оружием, со всеми, как говорится, вытекающими последствиями.
Журналисты собираются в баре «Легенда». Хозяин его, дядя Коля, – человек огромный, бывший шахтер, своими габаритами он похож на подъемный рельсовый кран. Мышечная масса у него, как у циркового борца-тяжеловеса. Кулаки реально как пивные кружки. Он аккуратно лавирует между столами, как ледокол между джонками. Дядя Коля покладист и разговорчив, он не мешает нашему отдыху.
Ты попадаешь в «Легенду» с улицы через стеклянную дверь. Слева зал для курящих, справа для остальных. Ты поворачиваешь налево и попадаешь в бедлам.
Зал, оккупированный журналистами, напоминает «ньюсрум» новостного канала. Всюду экраны и провода. Столы вперемешку завалены выпивкой, закуской и аппаратурой: перегонными станциями, мониторами, ноутбуками. Накурено так, что противоположная от входа стена еле различается в табачном тумане. Над столами гомон, под вечер превращающийся в настоящий гвалт. На полу валяются кофры и штативы. Съемочная техника легкая, портативная. Громоздких камер нет, люди, отдыхающие в «Легенде», снимают войну.
Официанты, Аня и Витя, одетые в красно-белые полосатые кофты, напоминающие тельняшки венецианских гондольеров, разносят бокалы с пивом, суп, котлеты, да вообще все, что пожелаете из меню. Они еле успевают убирать пустую посуду и менять на столах пепельницы. Бывает, что официанты не приносят заказ полностью или забывают про него вовсе. Доставят вам, скажем, борщ с пампушками, и вы его уже съели, а вот желанные сто граммов «под горячее» уже не дождетесь. Приходится напоминать.
– Аня!!! А селедка?!
– Несу!!!
– Витя! Ну, пиво же!!!
– Есть-есть!!!
А вот кухня в «Легенде» отменная. Вкусно и недорого. Если вы собрались плотно посидеть, скажем, втроем, это будет стоить вам не дороже полсотни долларов. Ни в чем себе не отказывая, с учетом водки, пива и коньяка. А еще тарелочка соленого сала с горчичкой, свежей жареной рыбы с картошкой-пюре, спагетти под соусом болоньезе, ароматным куриным бульоном с сухариками, селедкой под кольцами лука, сырными палочками с майонезом, горячей сковородки со скворчащими кусочками свинины, стаканом морковного сока и морем морса из клюквы со льдом. А под конец еще с большим фарфоровым чайником зеленого чая. Неплохо для осажденной республики.
Давайте о ценах подробнее. Во многих заведениях на просьбу принести меню вы можете услышать:
– Меню есть, но оно на перепечатке, цены-то меняются!
В «Легенде» старые цены просто закрашивают белой краской и поверх ручкой пишут новые. Вот, ознакомьтесь:
Омлет – 63 гривны (два доллара);
Тарелка с салом – 18 гривен (центов шестьдесят);
Борщ – 30 гривен (доллар);
Паста под соусом болоньезе – 39 гривен (доллар тридцать центов);
«Джемисон» 1 литр – 760 гривен (четвертак баксов);
Пузырь «Совиньона» – 76 гривен (два доллара с полтиной).
И народ в «Легенду» валит беспрерывно. Теперь о потребителях. В зале для курящих в основном базируются русские репортеры. Телевизионщики и газетчики, журналисты с информационных сайтов. Иностранцев здесь – единицы. Один из них – бесстрашный британец Грем Филипс. Лысый, худой, приветливый. Но чаще мы видим в «Легенде» не самого Грема, а его оператора. Он худой и длинноволосый. Светлые локоны увязаны на затылке в пучок. Дополняют его описание просторные зеленые портки с лямками, засаленная тельняшка и просторное хулиганское лондонское пальто.
Распоряжается в «Легенде» сын хозяина, такой же огромный, как сам дядя Коля, здоровяк Макс. Натурально, медведь, вставший на задние лапы. Впрочем, характер у Макса, как и у бати, мягкий и доброжелательный. Я лишь раз слышал, как он ругается.
– Что такое, Макс?
– Да закупки пора делать, а цены так скаканули, что мама не горюй! Долбаная блокада!
Еще о «Легенде». Если вы зайдете в крохотное фойе и повернете направо, попадете в небольшой зал для некурящих. В нем в основном почивают местные. Заходят выпить чашечку кофе или хлебнуть пивка, закусывая его свежей пиццей. Они сидят чинно, тихонько беседуют. В основном это молодые пары. К примеру, она – студентка или служащая, он – молодой и крепкий, но не имеющий к войне отношения клерк.
Иногда к репортерам присоединяются ополченцы. Местные молчат, но морщатся. Им не нравится, когда в мирное заведение вваливаются до зубов вооруженные люди. Бойцов революции, мягко говоря, опасаются. Впрочем, в Донецке их можно встретить не часто. Командиры наказывают своих людей за такие прогулки. В принципе, для поддержания порядка в городах уже создана военная полиция, целый полк. Только на улицах его нет, все полицейские в окопах.
Однажды в «Легенде» мне впервые довелось увидеть знаменитого Моторолу, командира, воюющего за революцию аж со времен обороны Славянска. Я как раз сидел в некурящем зале. Он появился в шлеме, в камуфляже и с автоматом. Лицо Моторолы закрывала эластичная черная маска, поверх которой были надеты широкие мотоциклетные очки. Он зашел, поздоровался с некурящими своим тоненьким голосом и нырнул в дым к репортерам. А в фойе, в дверях, встал один в один похожий на Моторолу телохранитель. Двойник. Он так и торчал, как слива, в проходе, мешая гражданским проникать в «Легенду». Они обползали его по стеночке. Через тридцать минут Моторола вышел, так же вежливо попрощавшись. Я подумал: Робин Гуд, Зорро, капитан Блад донецкой революции.
Такой репортерской тусовки, как в «Легенде», я не видел нигде. Я говорю о тусовках на войне. Нет, ну собирались журналисты и в Таджикистане в начале девяностых, облюбовав ресторанчик одной из гостиниц, и в Ираке в «Меридиане» сидели. По группкам в огромном зале. Так же и в Косово, в отеле «Гранд» в Приштине, пока сербов оттуда не выгнали американцы и демократы-европейцы. А вот в Чечне безопасных мест для журналистов не было. Зашли вы, скажем, перекусить в какую-нибудь грозненскую харчевню, заказали себе жижг-ганлыш (мясо вареное с клецками и с чесночным соусом) – ешьте быстрее! А то стибрят вас всей съемочной группой разом, и будете черемшу собирать или в зиндане сидеть, пока не выкупят или не обменяют. А здесь, в донецкой «Легенде», образовался настоящий репортерский клуб.
Курящий зал размером пятнадцать метров на пятнадцать. Восемь столов. Туалет чистенький, с аппаратом для продажи презервативов. Втыкаешь пятнадцать гривен в дырку (пол доллара) и получаешь кондом. Но есть более значимые плюсы, к примеру, если большинство донецких заведений работают до двадцати, то «Легенда» до последнего клиента. Хотите домой? Вам вызовут такси. А в Донецке это не так просто. Будете ночью вызывать такси самостоятельно, и диспетчер услышит, что вам (как нам) в Макеевку, – просто положит трубку без объяснений. А что говорить, и так всем понятно – боятся люди. Не бандитов, а обстрелов. Вот сейчас, в середине февраля, ночью по городу гоняют всего четыре таксера. Утром количество машин с «шашечками» возрастает до четырехсот.
А днем в «Легенде» все так же накурено. Слышны обрывки репортерских телефонных разговоров.
– Басурин сказал…
– ОБСЕ не подтверждает.
– Где, говорите, техника прошла? Басурин сказал? Я ж говорю, ОБСЕ не подтверждает!
Репортеры не скучают, кто в ноутбуке копается, кто пялится в монитор на только что отснятый материал, жуя пиццу и прихлебывая пивко. Спокойствие и тишина обманчивы. Каждая брошенная фраза, содержащая намек на информацию, будоражит это общество. Репортеры хватаются за телефоны и теребят Москву.
– Говорят, Углегорск отбили обратно!
– Что? Бред?
– Да, конечно, бред!
Минута, и все успокаивается. Опять дымная тишина, опять мерный усыпляющий гомон, прерывающийся ненадолго появлением новых съемочных групп:
– Привет, нас обстреляли! Ха-ха-ха!
Это уже звучит как шутка. Действительно, а кого здесь не обстреляли? Если ты не попал под огонь, день считается неудачным. Это раньше шумели: под обстрел попала съемочная группа Н-ского канала. Теперь это вещь обыденная.
Иногда звукооператоры включают аппаратуру и, воткнув в нее штеккеры, выкидывают на улицу провода. Это значит, будет прямой эфир. Либо Семен Пегов, либо наш Женя Поддубный встают перед камерой на фоне улицы и дают последние донбасские новости. Бывает, на эфир приезжают политики ДНР. Без помпы и мощной охраны они встают к микрофону и рассказывают свое. Семен перед камерой стоит, чуть подавшись вперед. Он говорит много, быстро и все без запинки. Женька фундаментален. Он ставит ноги на ширину плеч, а они у него не узкие, одну руку сует в карман своих полувоенных брюк, а второй, как гранату, держит у груди микрофон, и вещает спокойно, позволяя себе делать паузы. Не для того, чтоб придумать слово, а для расстановки акцентов. Вот там, дома, в России, некоторые студенты спрашивают:
– А как научиться на прямом эфире говорить без запинки?
– А как вас зовут?
– Маша.
– А фамилия?
– Петрова.
– Откуда вы и в какой семье родились?
– Я из Томска, моя мама учительница, папа инженер…
– Стойте, стойте. Вот сейчас вы говорите без запинок. Потому что прекрасно знаете, о чем говорить. Вот так и на прямом эфире. Если знаете предмет – будете говорить без запинки. Если нет – придется учить. Тогда обязательно станете «экать-бэкать».
Так вот, Женя и Сема – это ребята, которые знают, о чем говорят. Лучше всех репортеров знают. Потому что щупают Донбасс своими руками.
Итак, садится солнце. В «Легенде» все меняется. Эх, Сайгон-твою мать! И напитки на столах покрепче, и словечки тоже. Несмотря на присутствие коллег-дам, братия матерком не брезгует. Но так, элегантно, не по-портовому. Официанты включают музыку. Какие-то местные околотусовочные девчата уже трясут задами и грудями барабанам в такт. Входящие новые группы вызывают оживление, им кричат уже громче, чем днем:
– Ооо!!! Вот и они!!! Наши герои!!!
Наверное, во время вьетнамской войны американские военные репортеры вот так же встречали своих собратьев по перу, возвращающихся из джунглей в сайгонские кабачки.
– Здорово, Джон!
– Привет, Билл!
– Сколько коммунистов убил?
– Сегодня всего троих, ха-ха-ха!
– Эй, желтый, принеси мне виски!!!
А здесь, в десяти минутах езды от «Легенды», – другой Донецк. Возьмите Киевский район или Куйбышевский. Разбитые дома, перепуганные жители. Ни ярких витрин, ни уличной жизни. А еще дальше – Дебальцево. У меня всплывает в памяти вчерашняя давка в очереди за хлебом. Да какая очередь, просто штурм распахнутого кунга «Газели». Трясущиеся руки стариков, протянутые снизу вверх. Их глаза, тревожно зыркающие из стороны в сторону, как у голодных дворовых собак, ожидающих, что им бросят кусок мяса (прости меня, Господи, за сравнение!). Здесь в Донецке – Сайгон. Возвращающиеся из эвакуации дорогие машины. Ленивый поток заходящих и выходящих из магазина «Обжора». А я вспоминаю старушек в Дебальцеве, кипятящих суп из одной картофелины на печке-буржуйке в холодном подвале. Их плач:
– Дома разбомбили. Жить негде.
Я вспоминаю ветхого старика, только что разжившегося буханкой хлеба… Он, шатающийся от голода, крошил буханку остервеневшим от того же голода голубям. А те, облепив старика по колени, хлопали крыльями в надежде заполучить свою кроху. Я видел обнимающихся и громко смеющихся людей в Донецке, у памятника Ленину, и обнимающихся женщин в Дебальцеве. Плачущих, гладящих друг друга по спинам и по головам, не верящих, что в них уже не стреляют.
Контрасты войны… И они вовсе не означают, что репортеры на Донбассе жируют. Да, репортеры не отказывают себе в комфорте, но они каждый день бывают в окопах. Каждый день рискуют, собирая информацию о войне. Тыл и передовая в Донбасе впритык. Ты можешь спокойно пить текилу, а через час уже бегать под разрывами мин в аэропорту. И хорошо, если мин. Бывают еще и «Грады», и «Ураганы». И гаубицы с той стороны лупят. Чтоб ладошки вспотели – не надо ждать. Не надо месяцами месить грязь, как в Чечне, в надежде попасть на какую-нибудь спецоперацию. Все рядом.
Еще пару слов о репортерах-окопниках. Как и на всякой войне, люди в окопах все больше и больше становятся похожими на солдат. Здесь у большинства репортеров полувоенные брюки и куртки. Обувь, достойная дорогих наемников. А еще фронтовые словечки и выражения: «Накрыли «Градом», «Старый терминал», «Там знаешь, как плотно накладывают»! У каждого каска и бронежилет. Помню, как все с удивлением рассматривали мой, персонально пошитый:
– Новье?
– Естессственно…
А еще… Никто уже не помнит, почему репортерское кафе когда-то назвали «Легендой». На стенах какие-то нейтральные штучки-дрючки, картинки-пейзажики. Наверное, скоро здесь можно будет видеть портреты Грема Филипса, Жени Поддубного, Семы Пегова… Название наполнится смыслом.
У каждой войны есть дети… Они растут, взрослеют на глазах. Еще вчера они были как все, простыми, никому не известными бойцами. Сегодня – командиры, о которых знают все и вся. Сколько их на юго-востоке? Десятки. Захар, Призрак, Ваня Русский, Атаман Козицын, Ходоковский, Леший, Миша Пятый, Абхаз и, конечно, Гиви и Моторола. Смешно, правда? Ну, какие они личности, какие командиры. Выскочки, скороспелы, которые быстро увянут.
Вот так же, наверное, говорили про Буденного и Фрунзе, про Ворошилова и даже про Кобу, ставшего позже Сталиным, говорили. Сначала с пренебрежением. Потом с уважением, а кое про кого даже со страхом.
Моторола – это Чапай. Тот тоже был работягой, потом призыв, армия, Первая мировая. Воевал, а тут революция, выбрали командиром. Сначала комполка, потом и комдивом. Арсений Павлов, он же Моторола, прошел примерно такой же путь. Родился на Крайнем Севере, в Коми. Служить попал на Кавказ, в морскую пехоту. Пошла Чечня, воевал. После дембеля тут же поступил контрактником в бригаду спецназа ГРУ. Опять война на Кавказе. Уволился, жил спокойно. Мыл машины в Ростове, работал спасателем, потом освоил ремесло камнетеса. И так бы и кануло в лету его имя, если бы не революция. А дальше события в Харькове, переезд в Донецк и первые боевые действия в Славянске.
Моторола совсем невысокого роста. Худощав, конопат. Рыжие усики и жиденькая рыжая бороденка. В ухе серьга-крестик. Голос тоненький и скрипучий. Ничего общего с привычным портретом героя. Никакого орлиного носа, ни крутых скул, ни исполинского роста и громового голоса. Мы знакомимся у «девятки», недалеко от аэропорта. Он говорит со мной чуть лениво, глядит при этом не в глаза, а вообще в сторону. И это слегка раздражает. Пять минут, десять, и Моторола уже смотрит на меня с интересом. Мы ведь военные, как тараканы. Общаемся на только одних нам понятных флюидах. Буууль – послал сигнал, ждешь ответа. Буууль – ответ. Значит, свой. Произносишь одно, а подразумеваешь другое. Ты просто проверяешь, свой перед тобой или чужой. Мы говорим, говорим, и Моторола мягчает.
– Да не привык я к гражданке за восемь лет. Служил-то не так, чтоб «скорее домой», а с удовольствием. Тосковал. Бывает, встречаешь человека, общаешься. Говоришь: ПКТ, ПК, – и он понимает, о чем ты. И он уже как родной.
– Зачем ты сюда приехал?
Моторола снова отворачивается. Опять стена. Это оплошность. Только разговорились. Но он уже чувствует – здесь я его не понимаю. Это другая тема, другое его внутреннее состояние. А как понять? Это надо побывать в его шкуре. Скорее его поймет первый же попавшийся ополченец. С полунамека. Это их волна, особая. И они общаются на ней без слов. Но я вижу, все-таки Моторола пробует мне объяснить.
– Понимаешь, вот я приходил, там, в России, домой с работы и включал телевизор. А там майдан, там эти нацики. Они кричали: за одного нашего мы будем убивать десять русских. Представляешь? И мне стало интересно, о каких это русских они говорят? Взял и поехал. Посмотреть. Каких русских они имеют в виду.
Все равно я не могу понять. Бросить семью, дом, работу. Уехать на Украину, не имея там ни друзей, ни знакомых. Уехать никем, просто сочувствующим, не более. А может быть… Скорее всего, он, Арсений Павлов, уже был Моторолой. В душе. Еще там, в России. И ему оставалось лишь перейти Рубикон и воплотить все в реальность.
Мне больше понятна история Гиви. Рабочий. Отслужил танкистом в украинской армии. И неплохо отслужил, многому научился. Вернулся на завод, а тут уже не просто революция, тут война.
Гиви, в смысле Михаил Толстых, высокий, стройный брюнет с легкой проседью. Чуть картавит, и это придает его образу некий шарм. Вообще, Гиви с его внешностью мог бы рекламировать сверхдорогие машины, богатую одежду или лучший в мире парфюм. Но его движения по-мужски быстры и порывисты. В нем нет ни капли манерности. Он, конечно, боец, а не живой манекен. Найти с ним общий язык оказалось проще, чем с Моторолой.
– Я неплохо жил. Всего хватало. Если бы не майдан этот, не фашисты мерзкие, которых я ненавижу, этот «Правый сектор»… Я быстренько собрал вещи и первого мая уже был в Славянске.
Знаете, каков главный принцип спецназа? Выглядеть круто. Бывший морпех и боец ОБр СпН Арсений Павлов его соблюдает. И в облачении, и в поведении.
Он экипирован с иголочки, всегда собран и, кажется, непременно следит за всеми своими движениями. Гиви, напротив, одет в обычный солдатский камуфляжный костюм, в совершенно тривиальный пятнистый бушлат с надписью на груди «Гиви», как будто кто-то с кем-то может его перепутать. В его повадках, мне кажется, сквозит некое легкомыслие. Но это на первый взгляд. Они, Гиви и Моторола, на прицеле. Всегда. И не только у «товарищей»-киевлян. И в Донбассе. Их обсуждают, осуждают, про них судачат. И не столько на кухнях, сколько в штабах. В других отрядах. Даже называют за глаза «ютюбовскими мальчиками», за частое появление в Интернете. Ревность иных командиров? Не знаю… А почему в глаза не говорят? Да потому что без них не обойтись. Это их бойцы, из «Спарты» и «Сомали», вгрызаясь в землю, держат аэропорт и его окраины. И я тут своим вопросом, кажется, разозлил Моторолу.
– А не слишком ли гламурным выходит твой образ?
– Каким гламурным? Я что, виноват в том, что журналисты ко мне чаще, чем к другим приезжают? Самому неудобно. Вот ты можешь пойти в супермаркет, постоять спокойно, повыбирать себе продукты? Я – нет. Только остановишься, люди тебя окружают, просят автограф, хотят сфотографироваться. И ты говоришь с ними и следишь, чтоб не ляпнуть чего лишнего. Потому что я не только себя представляю, а всех ребят, которые здесь воюют.
И Гиви злится:
– «Ютюбовские мальчики»? Поливают грязью… А мне все равно. Главное, что наши люди знают, какие мы на самом деле. Если бы мы с Моторолой были плохими комбатами, у нас и батальонов-то не было бы.
Кстати, а почему Гиви, а не Ястреб, Сокол или, скажем, Орел? Да потому что прадедушку Мишиного так звали. Почему Моторола?
– А я в Чечне связистом был у комбата. Ходил с рацией. У меня на шлеме было написано: «Мы убиваем не оружием, мы убиваем голосом». Я же низкого роста, метр шестьдесят пять, с антенной высокой, вот и прозвали меня Моторола.
А вот отчего батальоны их так называются? Ну, с «Сомали» более-менее просто. Однажды, летом четырнадцатого года в отряд Гиви приехали гости. Это еще в Славянске было. И увидели они войско загорелое, бесшабашное, с «калашами», в шортах и в тапочках. И воскликнули: Пираты! Сомали! С тех пор, говорят, и пошло. А Моторола свой отряд «Спартой» назвал сам. По мотивам одной компьютерной игры. Сюжет? Примерно такой. Москва, ядерная война, люди прячутся от радиации в столичном метро. И там бандиты, мутанты, фашисты. А есть еще отряд «Спарта», воюющий за безопасность обычных людей. Вот вам и название.
– Приезжайте ко мне в батальон, все сами увидите.
– Завтра будем.
Как это прекрасно: «Приезжай» – «Приеду». Никакой аккредитации, никаких тягомотных сопровождающих: «Здесь нельзя», «Тут опасно», «Это запрещено». А в Донбассе не существует условностей. Пока не существует. Скрывать нечего, люди занимаются делом. Если бы они им не занимались, давно бы погибли.
База Моторолы оказалась в самом центре Донецка. Огромная территория с большими старыми корпусами. Моторола подъехал на пять минут.
– Сейчас вам покажут наши действия по тревоге, занятия по боевой подготовке, тир, санчасть, музей и так далее. Я поехал.
По огромной казарме эхом заметались команды: «Тревога! Получать оружие! Группа на выезд!» По широкой лестнице, грохоча берцами, уже летели человек двадцать здоровых лбов. Они быстро получили оружие, высыпали на внутренний плац, ловко заскочили в бронированный грузовик, и тот тронулся с места.
– Стой! Оружие в оружейку!
Инструктор посмотрел на меня:
– Нормально?
– Вполне.
По плацу тем временем, прикрывая друг друга, переползали бойцы. Прям по асфальту. С ними тоже занимались инструкторы, то и дело подсказывая и поправляя. Между стоящих по кромке плаца грузовиков, БМД, БМП и БТРов тоже мелькали бойцы. Все было в движении. Но в моих наблюдениях меня поразило не это. Чуть раньше, в казарме, я увидел, как в импровизированном спортзале, среди атлетических станков, нагромождений матов и коней для опорных прыжков, маневрировал человек. Он был полностью экипирован, в руках держал пулемет. Человек перебегал, совершал кувырки, перекатывался, вставая на колено, «холостил», щелкая спусковым курком, имитируя выстрел. Он то прятался, высовывая для стрельбы только ствол, то выскакивал на открытое место, затем незаметно для «противника» пробирался за матами и появлялся в неожиданном месте. Потом человек вдруг выходил, делал серию быстрых приседаний с пулеметом на вытянутых руках и снова прятался. Он тренировался сам, по своей инициативе, без принуждения, чтоб там, в аэропорту, или в Авдеевке, в Песках, не умереть, а победить. Как я заметил, в «Спарте» все этому подчинено. Моторола тогда, у «девятки», мне сказал, а я запомнил:
– К нам приезжает много людей. И многие с боевым опытом. Мы их готовим, потом постепенно вводим в строй. В конце концов они оказываются в настоящем бою, и восемьдесят процентов из них собирают вещи и уезжают.
– Почему?
– Да потому что здесь идет настоящая война. Это не спецоперация. По нам бьют минометы, пушки, танки, ракеты. И сильно бьют. И против нас не дети воюют, не боевики, а настоящая армия, бывшая советская. Такое не всякий выдержит. Уходят люди. Зато с теми, кто остается, можно идти хоть в огонь, хоть в воду.
Если Моторола – Чапай, то его заместитель по прозвищу Воха – его Петька. Арсений Павлов без него никуда. Замкомбата – молодой парень. Он ходит в маске и в шлеме поверх. Часто Воха натягивает нижний срез «окна» маски на подбородок, и тогда вы можете видеть бесстрастные серые глаза, немаленький ноздреватый нос, бородку и лихо закрученные вверх усы. Воха пришел в отряд Моторолы еще в Славянске. Вернее, приехал на своей машине. Делал все для революции: возил, воевал, грузил. Потом стал заместителем Моторолы. Они вместе гоняют на квадроциклах с развивающимися флагами «Спарты» и ДНР, вместе воюют, вместе ходят в гости. Они дополняют друг друга. Моторола ранен в левую руку, Воха в правую. У замкомбата на его квадроцикле даже пулеметная станина сделана так, чтоб стрелять с неудобной руки.
Да ну, фрондеры какие-то и не более – так скажет иной обыватель. Не торопитесь. Вы оцениваете таких, как Гиви и Моторола, сидя в кресле-качалке, у камина, где-нибудь в Москве или в Питере. Это вполне реальные персонажи, способные влиять на историю. И не только Новороссии, Украины, а даже самой России, находясь в центре событий, будоражащих наши новости и Интернет.
Но что с ними будет дальше? С командирами? Это только в песне «есть у революции начало, нет у революции конца». Я вспоминаю Таджикистан. Были там два самых известных полевых командира, державшихся политики Душанбе. Как только власть Эмомали Рахмонова окрепла, показались они в этой власти лишними. И вдруг трагедия. Надо же, в один день они взяли и застрелили друг друга. При загадочных обстоятельствах.
Чудо? Я не уверен. Скорее всего, филигранно выполненная ликвидация. Героям революции всегда стоит опасаться не врагов своих, а именно ее, революции.
Еще примеры? Посмотрите на наших героев Афганистана или Чечни.
Ни одного знаменитого командира под забором вы не найдете. Все при деле. Этот в фонде, этот общественник, этот в палате какой-нибудь. Они хороши, когда рядом, по нашу сторону баррикад. А в забытьи и нищете очень быстро дурные мысли приходят в голову. Особенно людям решительным, привыкшим ставить свою жизнь на кон. Возьмите Буданова. Он убил чеченскую девушку. Отобрали ордена, посадили. Все логично. Вот только что с ним делать после тюрьмы? Это же готовый мятежный командир, если что. Если оппозиция уговорит. Застрелили. Суд постановил, что чеченцы…
А что в Донбассе? Как ни странно, я представляю Гиви вернувшимся на завод. Мне это не кажется необычным. А Моторола… Война его поглотила в прямом и переносном смысле. Что она с ним сделает? Пережует? Выплюнет?
А может, я сгущаю краски? Война-то еще не закончилась. Перемирие – это «сказки для старших», как пел Высоцкий. Батальоны «Спарта» и «Сомали» вошли в армию ДНР. Может, их командиры так и будут воевать, а потом служить. У каждой войны есть не только дети, но и родители. И во многом судьба детей зависит от того, будут они слушаться своих родителей или нет.
Ноябрь 1994 года. Граница Северной Осетии и Ингушетии. Черменский круг. Мы с Рыбаковым перед въездом в Чечню. Там нас сразу арестуют боевики, по подозрению в шпионаже в пользу Кремля. И чуть не расстреляют.
Май 1995 года, Чечня, Ханкала. Возвращение с задания. К тому времени, внешне, мы уже мало чем отличались от солдат . Только за плечом у меня был не гранатомет, как в юности, а штатив от камеры.
Моздок, 1995 год, . Пресс-центр группировки. Одно из знамен, с которым федеральные войска штурмовали Грозный.
Чечня, 1996 год. Освобожденный от боевиков Бамут. Я и не думал, что все-таки окажусь в центре этого села и сделаю стендап. И что Вадик вместо штатива будет использовать танк , на котором мы атаковали.
Дагестан, 1996 год. Период проведения операции по освобождению заложников захваченных чеченским полевым командиром Салманом Радуевым. Это город Хасавюрт. Я и наш водитель Сергей Окунев, исполнивший роль вампира во время прямого эфира, так напугавшего всю Германию
Афганистан, 2001 год. Наш репортерский лагерь в ставке антиталибской коалиции в городе Ходжабахауддине
Мои персональные апартаменты в Ходжабахауддине
Афганистан, 2001 год. Репортерский обед без разносолов
Афганистан, 2001 год. Переходим линию фронта в районе реки Кокчи. Слева Галанов, справа я, а Еловский со штативом за плечами по центру
Афганистан, 2001 год. Линия фронта. На позициях моджахедов из Панджшера. Один из них – наш добровольный помощник
Афганистан, 2001 год. На рынке в Ходжабахауддине. Я пробую сухие пайки, которыми американцы бомбили местные кишлаки перед тем, как вторгнуться в эту страну
Афганистан, 2001 год. Тюрьма в Ходжабахауддине. По правую руку от меня начальник тюрьмы, далее переводчик Мухаммед и охранники
Афганистан, 2001 год, город Ходжабахауддин. Чем больше пыли, тем чаще приходилось мыться
Афганистан, 2001 год. Связь с семьей мы поддерживали по спутниковому телефону, раз в сутки. С «Вестями» общались чуть ли не каждый час
Афганистан, 2001 год. Линия фронта. Еще 12 лет назад моджахеды воевали с советскими войсками, теперь с талибами. И русские репортеры для них – желанные гости
Афганистан, 2001 год. На пограничной реке Пяндж. Афганские солдаты досматривают наш скарб
Афганистан, 2001 год. Тюрьма в Ходжабахауддине. Бере м интервью у пленных талибов
Афганистан, 2001 год. В Ходжабахауддине нас подкармливал и сами афганцы. Они приносили кипяток и называли его «чой» . И рис, называли его «плов». А еще круглые хлебные лепешки –«нан». Не ресторан, но было вкусно
Таджикистан, 2013 год. Я оказался на Памире 20 лет спустя. Я изменился, а горы вечны
Таджикистан, 2013 год. В гостях у героя обороны 12-й заставы Мирбоко Додокалонова. Я с его сынишкой на руках
Афганистан, 2001 год. Мы в гостях у афганского генерала Атикулло Бариаллая, с которым сдружились на той войне
Сирия, 2013 год. Воюющая окраина Дамаска. Сирийские солдаты злы на боевиков и рвутся в бой. Мы идем с ними
Сирия, 2013 год. Воюющая окраина Дамаска. Бойцы Асада показывают нам добытые за день трофеи
2015 год, Донецкий аэропорт, злосчастная РЛС. Начало марта , но никакого перемирия. Идет бой, и мы под обстрелом. Рядом со мной легендарный репортер Семен Пегов
«