Я вынужден сознаться, что, хотя прошло немало времени с того момента, как я привез рукопись Боувена Тайлера его отцу, я все еще был настроен слегка скептически, так как помнил, что много лет назад Боувен славился в своем университете как один из лучших шутников. Я сидел в библиотеке Тайлера в Санта-Монике и чувствовал себя дураком. Я жалел, что сам привез рукопись, вместо того, чтобы отправить ее срочной почтой, так как должен признаться, что не люблю, когда надо мной смеются. У меня хорошо развито чувство юмора, когда шутка не в мой адрес.

Мистера Тайлера ожидали с минуты на минуту. Последний пароход из Гонолулу привез сообщение о предполагавшемся времени прибытия его яхты «Тореадор», которая теперь опаздывала уже на двадцать четыре часа. Секретарь мистера Тайлера заверил меня, что «Тореадор» придет вовремя. Он знал своего хозяина и считал, что ничего, кроме воли господней, не в силах изменить его планы. Я также отдавал себе полный отчет в том, что «Тореадор» снабжен радиоустановкой, которую можно было использовать в случае необходимости. Но нам ничего не оставалось, кроме ожидания, и мы ждали.

Мы говорили о рукописи и азартно спорили о ее содержании и о тех удивительных событиях, о которых она рассказывала. То, что пароход, на котором Боувен Тайлер плыл во Францию, чтобы поступить в американскую медицинскую службу, был торпедирован, хорошо известно, а еще я получил телеграфное подтверждение этому из нью-йоркской конторы владельцев парохода, где мисс Ла Ру заказывала билет для поездки. Кроме того, ни она, ни Боувен не значились в списках оставшихся в живых; не были обнаружены и их тела.

Их спасение английским буксиром было вполне вероятно; захват вражеским кораблем У-33 экипажа буксира был также возможен. А их приключения во время рискованного путешествия, в котором вероломство и обман Бенсона привели к тому, что они оказались в воде на далеком юге Тихого океана со скудными запасами продовольствия и отравленной пресной водой в бочонках, — их приключения граничили с фантастикой.

Капрона всегда считалась полуфантастической землей, что подтверждено еще выдающимися мореплавателями восемнадцатого века; однако рассказ Боувена делал ее очень правдоподобной, несмотря на то, что тысячи миль безлюдного океана лежали между нею и нами. Да, его рассказ заставил нас теряться в предположениях. Мы были согласны, что в целом все это неправдоподобно, но никто из нас не мог сказать, что любой эпизод рассказа в отдельности был за пределами возможного. Таинственные флора и фауна Каспака были также возможны в плотной атмосфере вблизи излучающего тепло нагретого кратера, как и в мезозойскую эру, когда такие климатические условия были на всей земле. Секретарь Тайлера слышал кое-что о Капроне и его открытиях, но считал, что не может ни согласиться с рассказом, ни отвергать его. Мы согласились, что труднее всего объяснить в рассказе Тайлера то, что в многочисленных племенах, с которыми он общался, совсем не было молодежи.

Мы говорили также о возможной судьбе Бредли и его отряда, состоявшего из английских моряков. Тайлер нашел могилы двоих, а сколько из них еще погибло! А мисс Ла Ру — могла ли оказавшаяся в одиночестве девушка выдержать ужасы Каспака? Секретарь выразил сомнение в том, что Нобс все еще находится с Нево, и мы оба молча усомнились в правдивости этой жуткой истории.

— Возможно, я глуп, — заметил секретарь. — Но, клянусь господом, я не могу в это поверить; не могу представить себе девушку, которую защищает от ужасов прошедших тысячелетий только большой эрдельтерьер. Не могу отчетливо представить себе картину: человекообразные обезьяны толпятся в своих отвратительных пещерах, гигантские птеродактили парят в небе на своих крыльях, напоминающих крылья летучей мыши, неуклюжие динозавры раздвигают своими огромными туловищами темные тени древнего леса, драконы, которых мы считали мифом до тех пор, пока наука не доказала нам, что это правдивые воспоминания первобытных людей, передававшиеся от отца к сыну и пронесенные через бесчисленные века.

— Это изумительно, если это правда, — ответил я. — И только подумать, что они, возможно, все еще там, Тайлер и мисс Ла Ру, окруженные ужасными опасностями, и что, возможно, Бредли и люди его отряда живы. Я не теряю надежды, что Боувен и девушка нашли друг друга. Последнее, что Боувен узнал о них, это то, что рассказали шестеро моряков — помощник капитана Бредли, инженер Олсон, а также Вильсон, Уитли, Бредли и Синклер. Надежда есть, если они вместе и сохранили хоть немного сил, но в одиночку они все уже, наверное, погибли.

Только бы они не были захвачены немцами! Для Боувена нет ничего хуже, чем вновь оказаться в их руках. У фон Шенфорта немало шансов вернуться в Киль. С достаточным запасом нефти из источника, открытого в Каспаке, с изобилием пресной воды и провизии они вполне могли открыть подводный туннель под скалами и благополучно завершить плавание.

— Я их не люблю, — сказал секретарь, — но иногда мне кажется, что следует признать превосходство немцев.

— Да, — согласился я, — однако вряд ли чему-нибудь я радовался бы меньше, чем их превосходству.

В этот момент раздался телефонный звонок. Секретарь взял трубку, и я вдруг увидел, как у него задрожали губы и побледнело лицо.

— Боже! — воскликнул он и машинально положил трубку. — Не может быть!

— Что? — спросил я.

— Мистер Тайлер умер, — ответил он унылым голосом. — Он умер в море вчера, внезапно…

Последующие десять дней были заполнены похоронами мистера Тайлера и составлением плана спасения его сына. Занимался этим Том Биллингс, последний секретарь мистера Тайлера. Он соединил в себе энергию, инициативу, неутомимость и здравый смысл. Мне не приходилось встречать более энергичного молодого человека. Он обращался с адвокатами, судьями и судебными исполнителями, как скульптор обращается с глиной. Он подчинял их своей воле. Он был соучеником Боувена Тайлера, его названным братом. А до того он был бедным пастухом на одном из богатейших ранчо Тайлера. Тайлер выделил его из всех своих служащих и воспитал. Вернее, он предоставил ему возможность для образования, а воспитал себя Биллингс сам. Младший Тайлер, руководствуясь суждениями своего отца, подружился с Биллингсом, и не было более преданного Тайлерам человека, чем Том. Однако Биллингс не превратился в льстеца или любимчика. До тех пор мне ни разу не приходилось встречать человека, который бы так отвечал моему представлению, каким должен быть настоящий мужчина. И я уверен как в том, что до того, как Боувен Тайлер встретил его в колледже, Том ни разу не слышал слово «этика», так и в том, что за всю жизнь Биллингс ни разу не отступил от кодекса чести американского джентльмена.

Через десять дней после того, как «Тореадор» доставил тело мистера Тайлера, мы отплыли в Тихий океан на поиски Капроны. Нас было сорок человек, включая капитана и экипаж «Тореадора», и Биллингс был самым упорным из нас. Путешествие было долгим и малоинтересным, так как старая карта Капроны, которую в конце концов отыскал Том, оказалась неточной. Когда наконец зеленые холмы Капроны внезапно возникли перед нами из океанской глубины, мы были уже далеко на юге, и можно было усомниться, в Тихом ли мы океане или уже в водах Антарктики. Было холодно. Вокруг плавало множество айсбергов.

Во время плавания Биллингс упорно ускользал от вопросов о том, как же мы попадем в Каспак, после того как достигнем Капроны. Рукопись Боувена Тайлера сделала совершенно ясным, что подземный сток каспакианской реки был единственным входом и выходом в кратер за неприступными скалами. Отрад Тайлера смог воспользоваться этим входом только потому, что в их распоряжении была подводная лодка. Но «Тореадор» не мог перелететь через скалы, так же как и проплыть под ними. Джимми Холлис и Колин Шорт проводили много часов в обсуждении различных планов преодоления неприступных скал, а также замысла, который, несомненно, собирался осуществить Том Биллингс. Однако как только мы убедились, что достигли Капроны, Биллингс созвал нас.

— Не было смысла говорить об этом, — пояснил он, — пока мы не достигли острова. И так же не было смысла гадать, пока мы не осмотрели тщательно берег. Каждый из вас из рукописи Боувена получил свое представление о Капроне, и, наверное, ни одно из ваших представлений не совпадало с другими так же, как они не совпадают с тем реальным берегом, что мы видим перед собой. Я подготовил три плана преодоления скал, и в трюме имеется оборудование для осуществления каждого из них. Там есть электрическая дрель и запас водонепроницаемого кабеля, достаточный для того, чтобы соединить корабельную динамомашину с вершиной скалы в то время, как «Тореадор» встанет на якорь в безопасном удалении от берега. Имеется также достаточный запас полудюймовых стальных стержней, чтобы с их помощью построить лестницу от основания до вершины скалы.

У нас есть также спасательная мортира, которая способна перебросить канат через вершину скалы. Но этот план вынуждает одного из нас взбираться на вершину с риском для жизни, так как канат на вершине может порваться или крюк на его конце соскользнет.

Третий план мне кажется наиболее осуществимым. Вы видели несколько больших тяжелых ящиков, которые погрузили в трюм перед отплытием? Я знаю, что видели, так как спрашивали меня о содержании ящиков, а также рассуждали о большой букве «Н», нарисованной на ящиках. В них — разобранный гидроплан.

Я предполагаю собрать его на взлетной площадке, описанной Боувеном. Это участок морского пляжа, тот самый пляж, где он нашел труп первобытного человека. Собрав гидроплан, я захвачу с собой необходимое снаряжение и перенесу его через вершину. Затем уже будет сравнительно легко и просто поднять спасательный отряд вместе с его имуществом в полной безопасности. Либо же я смогу сделать достаточно ступенек в отвесной скале, чтобы мог подняться весь отряд. Все будет зависеть, конечно, от моего первого разведывательного полета.

Весь следующий день мы медленно продвигались вдоль неприступного барьера, окружающего Капрону.

— Вы видите теперь, — заметил Биллингс, в то время как мы вытягивали шеи, разглядывая находившуюся на высоте нескольких тысяч футов вершину, — как бесполезно было бы тратить время на разработку деталей плана преодоления этого барьера. — И он резко указал пальцем на скалы. — Потребуются недели, а вероятно, и месяцы, чтобы протянуть лестницу до вершины. Я не имел представления о ее подлинной высоте. Наша мортира не добросит канат даже до середины самой низкой из этих скал. Нет смысла обсуждать другие планы, кроме одного: использование гидроплана. Мы разыщем пляж и будем готовиться.

На следующее утро впередсмотрящий крикнул, что видит в миле впереди по курсу прибой. Когда мы подошли поближе, все заметили линию бурунов, образуемых прибоем у узкого пляжа. Опустили баркас, и пятеро из нас высадились на берег, основательно вымокнув при этом в ледяной воде. Но мы были вознаграждены находкой голых костей, которые могли быть частью скелета первобытного человека. Кости лежали у основания скал. Биллингс был доволен так же, как и все остальные: мы нашли пляж, указанный Боувеном, и на нем оказалось достаточно места для сборки гидроплана.

Биллингс, приняв определенное решение, не стал тратить время в бездействии. В результате еще до полудня мы перевезли все свои большие ящики с буквой «Н» на берег и занялись их разборкой.

Два дня спустя гидроплан был собран и готов к полету. Мы погрузили инструмент, веревки, воду, пищу и амуницию в него, а затем стали убеждать Биллингса, чтобы он летел с кем-нибудь из нас. Но он не согласился. В этом был весь Биллингс: если одному человеку предстояло выполнить трудную или опасную работу, то этим человеком должен быть Биллингс. Если он нуждался в помощнике, он никогда не вызывал добровольцев — он сам называл человека или нескольких людей, которых он считал наиболее подготовленными для выполнения этого задания. Он говорил, что считает призывы к добровольцам неправомерными, так как они подвергают сомнению смелость и преданность остальных членов команды.

Мы подтащили гидроплан к воде, и Томас занял место пилота. Он захотел убедиться, что не забыл ничего необходимого. Джимми Холлис проверил все вооружение и амуницию Биллингса. Помимо пистолетов и ружей, в самолете был также пулемет и достаточное количество боеприпасов. Перечисление ужасов Каспака, сделанное Боувеном, убедило нас в необходимости надежной защиты.

Наконец все было готово. Мотор заработал, и мы столкнули гидроплан в прибой. Мгновение спустя он уже несся по поверхности воды, затем легко оторвался от воды по спирали и набрал высоту, покружился над нами и исчез за гребнем скал. Мы стояли молча и пристально смотрели на вершины, возвышающиеся над нами. Холлис, оставшийся нашим командиром, часто поглядывал на часы.

— Ну, — воскликнул Шорт, — мы вряд ли услышим его так скоро!

Холлис нервно засмеялся.

— Он улетел всего десять минут назад, — сказал он.

— А кажется, что прошел целый час, — ответил Шорт. — Но что это? Вы слышите? Он стреляет! Это пулемет! Мы даже не знаем, что случилось. Почему он не разрешил никому из нас с ним лететь?

Да, это был пулемет. Мы слышали его отчетливо в течение минуты. Затем все смолкло. Это было две недели тому назад. С тех пор мы не получили никаких известий от Тома Биллингса.

Я никогда не забуду своего первого впечатления от Каспака, окруженного скалами. Я смотрел вниз из аэроплана на покрытый легкой дымкой пейзаж. Горячая, влажная атмосфера Каспака, окруженная холодным антарктическим воздухом, посылала разреженные клочья тумана далеко в Тихий океан. Поэтому пейзаж производил впечатление колоссального импрессионистского холста, на котором зеленое, коричневое, алое и желтое окаймляли глубокую синеву озера — островки цвета пробивались сквозь опускающийся туман.

Я снижался, держась вблизи скал, и двигался вдоль них на протяжении нескольких миль, не находя ни малейшего признака подходящей посадочной площадки. Затем я вернулся назад, держась ближе к земле в надежде отыскать основание грандиозного скального эскарпа. В это время я летел совсем низко, не только отыскивая посадочную площадку, но и ожидая увидеть внизу признаки жизни. Я почти долетел до южного конца острова, где озеро глубоко вдавалось в сушу, и тут я увидел, что на поверхности воды чернеют тысячи различных живых существ. Я был слишком далеко, чтобы рассмотреть подробности, но мне показалось, что это чудовищные амфибии. Земля также кишела бегущими, ползущими и летающими существами. Неожиданно рядом со мной оказалось одно из них, в то время как все мое внимание было сосредоточено на таинственной картине внизу.

Внезапно что-то заслонило солнечный свет. Я взглянул вверх и увидел огромное ужасное существо, летящее надо мной. Оно имело не менее восьмидесяти футов в длину от отвратительного клюва до кончика тонкого короткого хвоста, с крыльями соответствующей ширины. Оно летело прямо на меня и устрашающе шипело — я слышал его сквозь рокот мотора. Существо оказалось перед моим пулеметом, и я направил ствол прямо ему в грудь, но мне нужно было развернуть аэроплан, так как я был опасно прижат к земле.

Существо было от меня на расстоянии дюжины футов. Когда я начал подниматься, оно последовало за мной, но лишь до тех пор, пока мы не достигли прохладного воздуха в районе вершины скалы. Здесь оно повернуло назад и начало снижаться. Что-то — возможно, извечное мужское стремление к битве и риску — заставило меня преследовать его, и я начал кругами опускаться за ним вслед. Как только мы вошли в теплую атмосферу Каспака, существо повернуло обратно и вновь оказалось надо мной, так что оттуда оно могло броситься на меня. Это облегчило мое пользование вооружением: мой пулемет был обращен вверх под углом в сорок пять градусов и не мог быть ни поднят и ни опущен пилотом. Если бы со мной был кто-нибудь, мы могли бы обстреливать огромную рептилию с любой позиции, но так как, видимо, это существо всегда атаковало сверху, я встретил его пулеметной очередью. Битва продолжалась не более минуты. Затем существо внезапно перевернулось и полетело на землю.

Мы с Боувеном, учась в колледже, жили вместе, и я многому научился у него. Он был очень аккуратным студентом. Его большим увлечением, его хобби была палеонтология. Он часто рассказывал мне о многочисленных формах животных и растительной пище, покрывающей земной шар в предшествующие нам эпохи, так что я был хорошо знаком с рыбами, амфибиями, рептилиями и млекопитающими прошлого. Я понял, что существо, напавшее на меня, было птеродактилем, который считался вымершим миллионы лет назад. Я вынужден был признать, что Боувен ничего не преувеличивал в своей рукописи.

Избавившись от первого противника, я вновь принялся отыскивать посадочную площадку вблизи основания скал, помня, что спасательный отряд ждет меня. Я понимал, что товарищи беспокоятся обо мне, и хотел успокоить их, а также побыстрее переправить отряд и все снаряжение в Каспак, чтобы наконец могли заняться своим делом — поисками и спасением Боувена Тайлера. Как только тело птеродактиля упало на землю, к нему бросились десятки отвратительных созданий, маленьких и больших, чтобы воспользоваться плодами моей победы. Я вспомнил рассказ Боувена о том, что северная часть Каспака более пригодна для путешествия, так как ужасные ящеры на юге этого острова делают невозможной человеческую жизнь.

Не оставалось ничего иного, как искать посадочную площадку севернее, затем вернуться на «Тореадор» и переправить моих товарищей одного за другим через скалы. Однако во время полета на север мною овладело искушение произвести разведывательный полет вглубь острова. Я знал, что у меня слишком мало горючего для полета над Каспаком и возвращения на пляж. Но у меня все время была надежда найти Боувена или кого-нибудь из его отряда. Широкая поверхность внутреннего моря соблазняла меня пролететь над ней, тем более, что вдали я заметил острова — один на юге, другой на севере. Но я не стал отклоняться от курса, отложив подробное изучение этих островов до более позднего времени.

Дальний берег казался более узкой лентой земли между скалами и водой, чем ближний, западный берег, но там была более холмистая и открытая местность. Здесь была прекрасная посадочная площадка, а в некотором отдалении от нее по направлению к северу я заметил что-то похожее на деревню. Впрочем, я не был в том уверен. Однако, приблизившись к земле, я увидел несколько человеческих фигур, преследующих человека, который стремительно бежал по широкому лугу. Когда я долетел ближе, чтобы лучше рассмотреть беглеца, преследователи уловили гудение моего пропеллера и поглядели вверх. На мгновение они остановились — и преследователи, и преследуемый — а затем бросились в поисках убежища к ближайшему лесу. В то же мгновение какая-то отвратительная масса устремилась на меня сверху. Поглядев вверх, я убедился, что летающие ящеры встречались и в этой части Каспака. Это существо появилось у моего правого крыла так внезапно, что только резкое изменение курса могло спасти меня. Я находился очень близко от земли, так что маневрирование было чрезвычайно опасно. Но я уже почти достиг успеха, как вдруг увидел, что нахожусь слишком близко к большому дереву. Попытка избежать столкновения с деревом и с птеродактилем одновременно оказалась гибельной. Аэроплан задел крылом за ветви. Затем он клюнул и ринулся к земле, в конце концов запутавшись в ветках дерева, чья могучая крона возвышалась на десятки футов над землей.

Громко шипя, отвратительный ящер дважды облетел вокруг дерева, в кроне которого оказался мой аэроплан, и затем направился к югу. Как я сообразил позднее, лес является лучшей защитой от этих ужасных созданий. Огромный размах крыльев и большой вес не давали им возможности так же спокойно летать среди деревьев, как и над поверхностью озера. Минуту или несколько больше я не мог оторвать взгляда от своей разбитой машины, теперь уже беспомощной, осознавая ужас катастрофы, постигшей меня. Все мои планы спасения Боувена и мисс Ла Ру были нарушены. За несколько коротких мгновений моя любовь к приключениям разбила и их надежды, и мои… Я не мог даже представить себе, что теперь предпринять для их спасения. Их жизни были принесены в жертву моей убийственной глупости. Собственная гибель также казалась мне неизбежной, но я честно могу сказать, что судьбы моих друзей печалили меня больше, чем собственная.

За скальным барьером наш отряд сейчас нетерпеливо ожидает моего возвращения. Постепенно мрачные предчувствия и страх охватят их — ведь они ничего не знают! Они постараются преодолеть скалы, в этом я был уверен. Но я не был уверен в их успехе. Потерпев неудачу, они повернут назад и вынуждены будут, печальные и мрачные, возвратиться домой. Домой! Я стиснул зубы и постарался забыть это слово. Я знал, что никогда уже не увижу дома.

А как же Боувен и его девушка? Я погубил и их! Они даже не узнают никогда о попытке их спасения. Если они живы до сих пор, возможно, через несколько дней они увидят обломки моего самолета и удивятся, но ничего не поймут. И я даже обрадовался тому, что они никогда не узнают о том, что преступная эгоистичность Тома Биллингса привела их к гибели.

Эти бесполезные сожаления привели меня в плохое настроение, но я встряхнулся и постарался выбросить эти мысли из головы. Нужно было что-то делать. Я получил несколько ушибов и синяков, но мог считать, что легко отделался. Самолет висел, опасно наклонившись, так что мне было трудно выбраться из него и по стволу дерева попасть на землю.

Мое положение было очень тяжелым. Между мной и моими друзьями лежало, протянувшись на шестьдесят миль, озеро, а вокруг на протяжении трехсот миль раскинулась земля, полная опасностей. Я достаточно увидел за этот день, чтобы убедиться, что Боувен нисколько не преувеличивал ужасы Каспака. Наоборот, я склонялся к мысли, что он настолько привык к опасности перед тем, как начал писать, что даже преуменьшил их. Стоя под деревом — деревом, все современники которого на остальной Земле превратились в уголь, — и глядя на озеро, полное пугающей жизни — жизни, существовавшей еще до того, как господь создал Адама, — я думал, что шансы моего спасения не стоят даже глотка выдохшегося пива. Однако я не собирался сдаваться и думал, если обстоятельства позволят, побороться за жизнь. У меня было достаточно боеприпасов, автоматический пистолет и тяжелое ружье — одно из тех двадцати ружей, что мы добавили к снаряжению под влиянием рассказов Боувена об ужасных тварях, опустошавших Каспак. Наибольшая опасность исходила от отвратительных ящеров, чья низкая нервная организация позволяет им проявлять их плотоядные инстинкты еще много минут спустя после гибели жизненно важных центров.

Но обо всем этом я думал меньше, чем о внезапном крушении всех наших планов. С горьким сожалением я проклинал глупую свою слабость, которая отвлекла меня от главной цели полета и заставила предпринять преждевременную дальнюю разведку. Мне казалось, что я пока должен полностью отказаться от поисков Боувена, так как он мог находиться на любой из трехсот миль территории Каспака, и сосредоточить все внимание на создании базы для спасательного отряда у подножия скал. Один человек, не привыкший к жизни Каспака, вряд ли мог что-нибудь сделать. Но все же я не отказывался от надежды. Моя обязанность была для меня совершенно ясна, я должен выполнять ее, пока я жив. С этими мыслями я двинулся на север.

Местность, через которую я проходил, казалась необычно прекрасной. Я хочу сказать, что она была таинственной. Деревья, кусты, растения — все было мне незнакомым. Они были больше, их цветы ярче, а формы необычнее, чем мы привыкли. Некоторые из них несколько напоминали огромные кактусы из пустыни Мохава. И над всем этим висело круглое, прекрасное, огромное солнце, его свет пробивался сквозь влажный воздух Каспака.

Все вокруг меня было полно жизни. Эта жизнь двигалась над вершинами деревьев и между стволами, она проявлялась в расширявшихся и перекрещивающихся кругах на поверхности озера, она выпрыгивала из воды, она магически и пугающе поднималась из глубины. Я слышал ее в густом лесу справа от себя, ее звуки усиливались и ослабевали, временами прерываясь ужасными криками или громовым ревом, который потрясал землю. И все время меня преследовало необъяснимое чувство, что невидимые глаза смотрят на меня, а неслышимые шаги сопровождают меня. Я никогда не был нервным или легковозбудимым, но бремя ответственности лежало на мне, поэтому я был более осторожным, чем мне хотелось бы. Я часто оглядывался по сторонам, оборачиваясь назад, а оружие было наготове в моих руках. Однажды мне показалось, что среди множества созданий, неясно видневшихся в тени леса, я увидел человеческую фигуру, метнувшуюся из одного укрытия в другое, однако я не был уверен в этом.

Большую часть времени я шел вдоль края леса, предпочитая обходной путь опасностям, таившимся в запретных глубинах лесного мрака, однако иногда мне приходилось пересекать участки леса, подходившие к самому берегу озера. Здесь раздавались зловещие звуки, мелькали странные фигуры чудных животных или еще более чудных людей — и я с облегчением вздыхал, выходя на открытое пространство.

Я продвигался на север около часа, пока мною не овладело убеждение, что кто-то притаившийся у кустарника справа и немного позади преследует меня. Услышав неясный шум, доносившийся оттуда, я повернулся и увидел какое-то существо, выбежавшее из леса и приближающееся ко мне. Оно больше не пыталось скрываться, оно быстро пробиралось сквозь подлесок, и я был уверен, что оно наконец набралось храбрости, чтобы напасть на меня. Пока оно приближалось, я успел заметить, что оно не одно: на некотором расстоянии за ним сквозь джунгли пробиралось другое существо. Очевидно, на меня напала пара охотящихся животных, а может, и людей.

Наконец, из-за последней группы волнистых папоротников появилось первое существо и огромными прыжками стало приближаться ко мне. Я ждал, прижав к плечу приклад ружья. Должно быть, я выглядел глупо, когда увидел, что это — бегущая девушка. Я опустил ружье, но не надолго, так как разглядел ее отчаянные прыжки и краску испуга на лице. В тот же момент из леса выскочила кошка, более страшная, чем я когда-либо видел.

Вначале я принял ее за саблезубого тигра. Животное приближалось, жестокое и внушающее ужас, его зловещие глаза сверкали над разинутой пастью, из которой сквозь частокол огромных зубов угадывалось грозное рычание. Увидев меня, оно прекратило свой стремительный бег и начало медленно подкрадываться ко мне. В то же время девушка, держа в руках длинный нож, продолжала бежать слева и немного позади от меня. Она что-то кричала мне на каком-то странном языке, но что она говорила, я, конечно, не знал. Я только заметил, что тембр ее голоса, в котором не слышалось паники, был мягок, богат интонациями.

Повернувшись к отвратительной кошке, в которой я теперь узнал огромную пантеру, я поджидал удобного момента для выстрела. Я хотел, чтобы пантера повернулась ко мне боком, так как прямым выстрелом трудно свалить крупное плотоядное животное. У меня было некоторое преимущество, так как зверь не был готов к прыжку. Его голова была опущена, а спина выгнута. На расстоянии сорока ярдов я тщательно прицелился, стараясь попасть в позвоночник, в то место, где соединяются шея и плечи. На том же самом расстоянии, как бы почувствовав мое намерение, огромный зверь поднял голову и стремительно прыгнул ко мне. Стрелять под таким углом было более чем опасно, поэтому я быстро прицелился в другое место и нажал курок, надеясь, что прямой выстрел на какое-то время остановит зверя и даст мне возможность выстрелить во второй раз.

Пуля попала в цель, животное подпрыгнуло, совершив в воздухе настоящее сальто, но тотчас же вскочило и, поднимаясь, повернулось ко мне левым боком. Вторая пуля пробила его сердце. Животное упало, но затем вновь поднялось на ноги и двинулось ко мне. Живучесть созданий Каспака поразительна и показывает низкий уровень нервной организации палеонтологической жизни, давно не существующей ни в одном другом районе земного шара.

Я выстрелил в зверя в третий раз с расстояния в три шага. Он покатился по земле и остановился у моих ног мертвый, как камень. Я обнаружил, что моя вторая пуля прошла точно в сердце, несмотря на это, зверь продолжал жить, и только мой третий выстрел не позволил ему убить меня перед тем, как самому издохнуть — или, как остроумно заметил Боувен Тайлер, прежде чем оно поняло, что умерло. Убедившись, что пантера мертва, я повернулся к девушке, которая глядела на меня с восхищением и не без некоторого страха, так что я заключил, что мое ружье привлекло ее внимание не меньше, чем я сам. Это было самое изумительное из всех виденных мной созданий, ее прелести, почти не прикрытые одеждой, были особенно подчеркнуты. Кусок мелкой невыделанной шкуры спускался с ее левого плеча и прикрывал правую часть груди, опускаясь слева до бедра, а справа — до металлического обруча на ноге выше колена. К этому обручу был прикреплен нижний конец шкуры. Вокруг талии шел свободный кожаный пояс, к середине которого были прикреплены ножны ее ножа. На правой руке между плечом и локтем был надет браслет, несколько таких же браслетов были на левой руке между локтем и запястьем. Как я узнал позже, это означало просьбу о помощи, при этом левая рука должна быть поднята вверх.

Ее длинные густые волосы были собраны вместе широким металлическим обручем, покрытым на лбу крупным треугольным орнаментом. Этот орнамент был сделан из крупной бирюзы, а все ее украшения состояли из чистого золота и были покрыты запутанными рисунками из перламутра и маленьких камешков разных цветов. С левого плеча свисал хвост леопарда, ноги были обуты в маленькие твердые сандалии. Нож был ее единственным оружием. Его лезвие было железным, рукоятка — витой и защищена тремя полосами железа, а на конце рукоятки находился золотой набалдашник.

Я заметил все это в те несколько секунд, в течение которых мы стояли лицом к лицу; я также увидел, что она была ужасающе грязна! Ее лицо, конечности и одежда были покрыты грязью, но, несмотря на это, я никогда до тех пор не видел столь совершенного и прекрасного создания. Ее лицо, ее фигура не поддавались описанию. Если бы я был поэтом, то, вероятно, сказал бы, что она напоминала древнегреческую богиню, но так как я не писатель и не поэт, то скажу, что она объединяла в себе самые привлекательные черты типично американской девушки. Да, даже грязь не могла скрыть тот факт, что она была несравненно прекрасна.

В то время, как мы стояли, глядя друг на друга, несмелая улыбка появилась на ее лице, обнажив ряд сильных белых зубов.

— Галу? — произнесла она с усиливающейся интонацией.

Вспомнив, как я читал в рукописи Боувена, что «Галу» означает высший тип человека, обладающего речью, я ответил, указывая на себя, повторив это слово. Затем она задала мне целый ряд вопросов, как я мог судить по выражению ее лица, поскольку не понимал ни одного слова. Все время девушка оглядывалась на лес. Наконец она взяла меня за руку и показала что-то в том направлении.

Повернувшись, я увидел волосатое человекообразное существо, стоявшее в ожидании, затем одна за другой такие же фигуры стали появляться из леса вслед за первой, пока я не насчитал их около двадцати. Они были совершенно нагие. Их тела были покрыты волосами, и, хотя они стояли на ногах, не касаясь земли руками, они были очень похожи на обезьян, у них были длинные руки и совершенно обезьяньи лица. Они были некрасивы с их узкими глазами, широкими носами, длинной верхней губой и выдающимися изо рта желтыми клыками.

— Алу! — сказала девушка.

Я так часто перечитывал приключения Боувена, что знал их почти на память. Теперь я знал, что вижу пережиток древней человеческой расы — Алу, забытых временем бессловесных людей древности.

— Казор! — воскликнула девушка, и в тот же момент полуобезьяны, тараторя, направились к нам. Они издавали странные рычащие и лающие звуки и приближались, щелкая зубами. Они были вооружены только природным оружием — сильными мускулами и огромными клыками, но я знал, что этого вполне достаточно, чтобы уничтожить нас, если я ничего не предприму, поэтому я выхватил пистолет и выстрелил в переднего. Он упал, как камень, а остальные, повернув назад, побежали. Девушка снова улыбнулась и подошла ближе, погладив ствол моего оружия. Когда она делала это, она задела меня своими пальцами, и я ощутил глубокий внутренний трепет, чего со мной никогда не бывало, с какими бы женщинами я ни оставался.

Она что-то сказала мне своим низким плавным голосом, но я не понял ее, тогда она указала на север и пошла в том направлении. Я пошел за ней, так как мой путь также лежал на север, но если бы она пошла на юг, я бы пошел за ней, так как я нуждался в обществе человека в этом царстве первобытных животных и полулюдей.

Мы шли вперед, девушка все время говорила и казалась удивленной моим непониманием. Ее серебряный смех весело зазвучал, когда я в свою очередь попытался что-то сказать ей, как будто мой язык был самым смешным из всего, что ей случалось слышать. Часто после безуспешных попыток объяснить мне что-то она протягивала свою ладонь ко мне, говоря: «Галу!» — дотрагивалась до моей груди или рук, выкрикивая: «Алу! Алу!» Я знал, что она имеет в виду, так как встретил в рассказе Боувена описание места отрицания, а также значение тех двух слов, что она повторяла. Она думала, что я не Галу, как я говорил, а Алу, то есть человек, лишенный речи. Некоторое время спустя она снова засмеялась, и смех ее был так заразителен, что и я поддержал его. Естественно, что она была обманута моей неспособностью понять ее и усомнилась в моей принадлежности к Галу, то есть к «людям, владеющим речью». В Каспаке существовало множество племен, стоявших на разных этапах эволюции. Она, принадлежавшая к Галу, племени с наиболее развитым языком, могла понимать язык как «людей, вооруженных топорами», так и «людей, вооруженных копьями и луками». Хо-лу, или обезьяны, Алу и я были единственными созданиями с человеческим обликом, с которыми она не могла разговаривать, однако ее рассудок говорил ей, что я — не Хо-лу и не Алу, то есть не обезьяна и не бессловесный первобытный человек.

Она не отчаялась и начала учить меня своему языку, и, если бы я не беспокоился так о судьбе Боувена и моих товарищей с «Тореадора», я бы пожелал, чтобы это обучение длилось как можно дольше. Я никогда не был дамским угодником, хотя люблю общество женщин и со времени обучения в колледже у меня оставалось много друзей женского пола. Я думаю, что мне даже нравился определенный тип женщин, но я никогда не влюблялся в них. Я предоставлял это тем, кто проделывал все полагающееся в таких случаях гораздо лучше, чем я, и получал удовольствие от женского общества в таких видах занятий, как танцы, игра в гольф, катание на лодках, прогулки верхом, теннис и тому подобное. Однако в обществе этой маленькой дикарки я нашел новое удовольствие, отличное от тех, которые я испытывал раньше. Когда она прикасалась ко мне, я вздрагивал, как не вздрагивал от прикосновения других женщин. Я не совсем понимал себя, я знал, что все это считается признаком влюбленности, а я, конечно же, не любил эту грязную маленькую варварку с ее нечесанными волосами и кожей, так вымазанной грязью и зеленью от растертых листьев, что трудно было сказать, каков ее настоящий цвет. Но если внешне она была грубовата, то ее ясные глаза и сильные ровные зубы, ее серебряный голос и королевская осанка обнаруживали прирожденное изящество, которого не могла скрыть даже грязь.

Солнце было уже низко, когда мы достигли речушки, впадавшей в большой залив у подножия низких скал. Наше дальнее путешествие было связано с постоянными опасностями, как и все путешествия на этой ужасной земле. Я не буду надоедать вам утомительным перечислением бесчисленных нападений существ, которые пересекали наш путь или подкрадывались к нам. Мы были постоянно настороже, ибо здесь, если можно так выразиться, постоянная бдительность есть действительно суть жизни.

Я немного продвинулся в овладении ее языком. Я узнал каспакианские названия зверей, деревьев, папоротников и трав. Я выучил на ее языке слова: «море», «река», «скалы», «небо», «солнце», «облако»… Да, я довольно далеко продвинулся вперед, когда сообразил, что я не знаю имени моей спутницы. Тогда я указал на нее и вопросительно поднял брови. Девушка провела рукой по своим волосам и выглядела недоумевающей. Я повторил то же самое не менее дюжины раз.

— Том, — сказала она наконец своим мягким голосом. — Том!

Я никогда раньше не думал о своем имени. Но когда она произнесла: «Том», — это прозвучало впервые в моей жизни как очень приятное имя. Затем лицо ее вдруг прояснилось, она хлопнула себя по груди и сказала: «Эйджер!».

— Эйджер! — повторил я.

Она засмеялась и захлопала в ладоши.

Итак, мы знали теперь имена друг друга, и это был несомненный успех. Мне нравилось ее имя — Эйджер! А ей, по-видимому, нравилось мое: она все время повторяла его.

Так мы достигли скал за небольшой рекой, которая впадала в залив огромного внутреннего озера. Скалы были старые и выветренные, а в одной из них под нависающими камнями была расщелина в несколько футов глубиной, в которой мы могли найти убежище на ночь. Все пространство вокруг покрывали камни разной величины, так что я мог построить заграждение у входа в пещеру. Я так и поступил, приготовив место для себя и для Эйджер, и постарался объяснить ей, что мы проведем ночь здесь.

Когда она поняла меня, то ответила каспакианским эквивалентом подтвердительного кивка, затем, дотронувшись до ружья, предложила мне идти за ней к реке.

На берегу она остановилась, сняла свой пояс с ножнами, положив его на землю возле себя, затем отстегнула нижний конец своей одежды от металлического обруча, к которому она была прикреплена. Одежда соскользнула с ее левого плеча и легла у ног, что было так естественно, просто и быстро, что я почувствовал себя задыхающимся, как рыба без воды. Повернувшись, она улыбнулась мне и бросилась в реку. Она плескалась в воде, а я стоял и глядел на нее. Минут через пять-десять она подплыла к берегу, и тогда выяснилось, что ее блестящая кожа гладка, бела и прекрасна. Не позаботившись вытереться, она просто не обратила внимания на то, что я счел бы необходимым, и через мгновение вновь облачилась в свой простой, но эффектный костюм.

До темноты оставалось около часу, я проголодался и прошел четверть мили назад по направлению к лугу, где мы видели антилоп и небольших лошадей. Здесь я подстрелил молодого самца оленя. Звук моего выстрела нарушил спокойствие всего стада, бросившегося бежать по направлению к лесу. Там оно было встречено хором ужасного рева-рычания, это хищники воспользовались паникой животных и начали преследовать их.

Своим охотничьим ножом я отрезал четвертую часть животного, затем мы вернулись в лагерь. Здесь я собрал побольше хвороста и веток, упавших с деревьев. Но прежде чем зажечь огонь, я закончил строительство заграждения, которое должно было защитить нас от ночных ужасов.

Я никогда не забуду выражения лица Эйджер, когда она увидела зажженную спичку. Это было выражение, как будто ей показали воскресение из мертвых или другое какое-то чудо. Было ясно, что Эйджер не знакома с современным способом добывания огня. Она дивилась моему ружью, пистолету, но эти крошечные палочки, которые, благодаря магическому трению, принесли в лагерь огонь, казались ей величайшим чудом.

Пока мясо жарилось на огне, Эйджер и я вновь задумали поговорить. Но разговор, сопровождаемый жестами и непонятными звуками, проходил не очень успешно. Затем Эйджер принялась за свой прежний замысел — научить меня своему языку. Она начала, как я понял позже, с простейших форм речи, известных в Каспаке и употребляемых даже людьми Хо-лу. Я нашел язык не слишком трудным, тем более что моя учительница действовала весьма успешно, хотя моим языком не владела, чем продемонстрировала, что ее умственный уровень весьма высок.

После еды я добавил хворосту в костер, так как считал, что огонь перед нашей баррикадой является лучшей защитой от хищников. Затем мы с Эйджер сели у костра и продолжили урок, в то время как снаружи доносились звуки каспакианской ночи — стоны, кашель и рев тигров, пантер и львов, лай и унылый вой волков, шакалов, писк и пронзительные крики пойманных жертв и шипение огромных ящеров; только человеческих голосов не было слышно.

Хотя звуки ужасного хора, доносившиеся с разных сторон, раздавались то издали, то совсем рядом, временами достигая такой силы, что вздрагивала земля, я был так поглощен уроком и учительницей, что оставался глух к тому, что в другое время наполнило бы меня трепетом. Лицо и голос прекрасной девушки, которая нетерпеливо наклонялась ко мне, стараясь объяснить значение какого-нибудь слова или исправить мое произношение, полностью поглотили мое внимание. Ее оживленное лицо сияло, глаза блестели, движения ее жестикулирующих рук были грациозны. Боюсь, что я больше любовался красотой этой прекрасной дикарки, чем усваивал знания; и тем не менее я много усвоил за этот вечер, несмотря на то, что часть мною изучаемого совершенно неизвестна в новых языках.

Эйджер стремилась, чтобы я начал говорить на ее языке как можно скорее. А я подумал, что в этом ее желании сказывалась известная женская особенность, возникшая с первой женщиной на земле, — любопытство. Эйджер хотела, чтобы я заговорил на ее языке и удовлетворил ее любопытство, касавшееся меня и обстоятельств ее спасения от пантеры и первобытных людей; в этом я был уверен. Это был маленький дикарский вопросительный знак. Ей не давали покоя многочисленные вопросы, на которые она не могла получить ответов, пока я не научусь говорить на ее языке. Ее глаза возбужденно сверкали, руки жестикулировали, маленький язычок не останавливался ни на минуту, но все это было без пользы. Я мог сказать: «человек», «дерево», «скала», «лев» и несколько других слов на чистейшем каспакианском языке, но мой словарь был еще мал, его не хватало для сколько-нибудь непосредственного общения и разговора. В результате Эйджер была так раздражена, что начала бить меня в грудь своими маленькими ладошками так сильно, как только могла. Затем она засмеялась, когда поняла весь юмор моего положения.

Она постаралась объяснить мне значение нескольких глаголов, проделывая те действия, которые означало изучаемое слово. Мы были поглощены своим занятием настолько, что не обращали внимание на происходившее вне нашей пещеры, когда внезапно она остановилась и крикнула:

— Казор!

В этот момент она старалась объяснить мне, что означает «стой». Поэтому когда она вскрикнула: «казор!» и остановилась, я на мгновение подумал, что это входит в урок, в этот миг я забыл, что «казор» означает «берегись!». Я повторил за ней это слово. Но когда я увидел выражение ее глаз, устремившихся на что-то позади меня, увидел, как она указывает на вход в пещеру, я быстро повернулся и увидел отвратительную морду в маленьком проходе, ведущем из нашего убежища в ночь. Это была свирепая рычащая морда гигантского медведя. Мне приходилось охотиться даже на серебристых медведей в Белых Горах Аризоны, но при взгляде на голову этого монстра я рассудил, что даже самый большой гризли, которого мне приходилось видеть, уступает ему в размерах.

Костер пылал у входа в пещеру, дым пробивался сквозь щели баррикады, сложенной мной таким образом, что она шла изгибом, начинавшимся внутри пещеры и кончавшимся почти у основания скал. Щели, через которые мы могли бы выбраться наружу, были заделаны осколками скал, но не вплотную; однако никакое крупное животное не могло пробраться через них внутрь. Я все же надеялся больше на огонь, понимая, что ни один из ужасных ночных хищников не осмелится приблизиться к костру. В этом, видно, я ошибся, так как нос огромного медведя был на расстоянии всего лишь фута от пламени, которое слабо горело: я, увлеченный уроком и учительницей, не позаботился вовремя подбросить хворосту.

Эйджер выхватила свой бесполезный маленький нож и указала на ружье. В то же время она что-то сказала совершенно ровным голосом, в котором не было и следа нервозности, страха или паники. Я понял, что она просит выстрелить в зверя, но я хотел оставить это на самый крайний случай, так как был уверен, что даже тяжелая пуля только разъярит животное, которое ворвется в нашу пещеру.

Я схватил охапку хвороста и бросил ее в костер. Дым и пламя охватили морду зверя. Он повернул назад, яростно рыча. Однако я продолжал видеть две угрожающие огненные точки в темноте ночи и слышать разъяренное рычание. Некоторое время медведь выжидал у входа в наше непрочное убежище, а я напрягал мозг в поисках спасения. Я хорошо понимал, что если зверь попытается вновь войти, то камни, из которых я устроил загородку, не выдержат его могучего напора и упадут, как карточный домик, и зверь окажется прямо против нас.

Эйджер, хуже меня сведущая в эффективности стрельбы из ружья и поэтому больше верившая в него, умоляла застрелить медведя. Но я знал, что шансы остановить его первым выстрелом невелики, в то время как я легко мог еще больше разъярить зверя. Поэтому я выжидал, казалось, целую вечность, глядя на эти два адских огня, следивших за нами, слушая это грозное рычание, потрясавшее недра земли, подобно землетрясению, и качавшее даже скалы, внутри которых мы укрылись. Наконец я увидел, что зверь вновь появился в расщелине. Это вынудило меня подбрасывать еще дров в костер, пока мы с Эйджер не почувствовали, что рискуем сами изжариться. А могучая разрушительная махина все стояла у входа в пещеру, обнажая в зевке свои страшные клыки. Еще мгновение медведь оставался там, затем его голова исчезла. Я подумал, что мы спасены: медведь утратил к нам интерес и отправился на поиски более доступной добычи. Огонь оказался для него слишком сильным противником.

Но моя радость оказалась преждевременной, а сердце сильно забилось, когда чуть позже я увидел огромную лапу, неожиданно появившуюся в щели, размером в окружности с добрую кастрюлю. Очень деликатно лапа поиграла огромным камнем, загораживающим вход в пещеру, затем осторожно отодвинула его в сторону. Снова появилась голова, на этот раз гораздо ближе к нам, но широкие плечи все еще не протискивались в отверстие. Эйджер тесно прижалась ко мне, и я ощутил дрожь ее тела, но в ней не было признаков страха. Невольно я обнял ее руками и еще теснее прижал к себе. Это был скорее жест успокоения, чем ласки, хотя должен сознаться, что даже перед лицом смерти я ощутил глубокое волнение от ее прикосновения. Затем я отпустил Эйджер и прижал к плечу ружье: я пришел к выводу, что ждать больше нечего. Моя единственная надежда заключалась в том, чтобы сделать как можно больше выстрелов, прежде чем зверь окажется совсем рядом. В это время зверь отбросил второй обломок и попытался протиснуться всем своим массивным туловищем.

Я тщательно прицелился ему между глаз, рука плотно сжала ложе винтовки, а палец лег на курок. Я не должен был промахнуться! Я сдержал дыхание. И когда медведь стремительно ринулся ко мне, я нажал на курок, но тщетно, выстрела не было, осечка.

Одновременно я был оглушен адским ревом. Медведь, рыча и воя, повернулся и быстро побежал из пещеры. Я не сразу понял, что случилось, что заставило его отступить, когда добыча была уже в лапах. Предположение, что его испугало тихое щелканье курка, казалось слишком неправдоподобным. Но мы недолго раздумывали об этом, так как извне послышались смешанные звуки рева и рычания и прыжки гигантских тел, заставляющие дрожать землю. На медведя напало несколько зверей, и сейчас двое сражались между собой. С короткими передышками, в течение которых мы слушали тяжелое дыхание дерущихся, схватка продолжалась почти час, затем звуки совсем замолкли.

По совету Эйджер, данному при помощи жестов и нескольких известных мне слов, я передвинул костер ближе к выходу из пещеры, так что зверь, захотевший войти, должен был бы пробираться сквозь пламя. Но хотя мы долго сидели, не смыкая глаз, мы не увидели больше ничего.

Наконец я жестами предложил Эйджер ложиться, так как знал, что она хочет спать. Сам же я бодрствовал до раннего утра, пока проснувшаяся девушка не предложила мне немного отдохнуть. Я отказался, но она засмеялась и шутливо погрозила своим ножом.

Когда я проснулся, уже был день. Эйджер сидела на корточках перед раскаленными углями, на которых жарился большой кусок мяса антилопы. Поверьте, свет дня и аппетитный аромат жареного мяса наполнили мою душу неизведанным счастьем и надеждой. Ужасы предыдущей ночи были как бы вычеркнуты из памяти. Возможно, что фигура девушки с разрумянившимся лицом оказалась чудодейственным средством. Эйджер посмотрела на меня и улыбнулась, показав превосходные зубы и ямочки на щеках — прекраснейшая картина из всех, виденных мной. Я с трудом припомнил, что она лишь маленькая дикарка, стоящая ниже меня на шкале эволюции.

Она знаком предложила мне сесть рядом, а затем показала нашего спасителя — огромный саблезубый тигр с разорванной на клочки шкурой и вырванными кусками мяса лежал мертвый в нескольких шагах от нашей пещеры, а рядом с ним, тоже искромсанный и истерзанный, валялся труп пещерного медведя. Быть в двадцатом столетии спасенным саблезубым тигром — случай поистине уникальный, но это произошло, и доказательство было налицо.

Хищники Каспака столь огромны, что вынуждены постоянно есть, чтобы прокормить свои чудовищные тела, поэтому они и нападают на все, оказавшееся в поле их зрения, сколь бы страшным оно ни было. По моим позднейшим наблюдениям — обращаю на это обстоятельство внимание палеонтологов и натуралистов — я пришел к выводу, что такие хищники, как пещерный медведь, пещерный лев, саблезубый тигр и огромные хищные ящеры, должны были совершать по два убийства в день — одно утром, другое при приближении ночи. Они медленно пожирают мясо своей жертвы, затем ложатся и несколько часов спят. К счастью, число их сравнительно невелико, иначе в Каспаке не было бы никакой жизни. Исключительная прожорливость сохраняет их число на таком уровне, который позволяет существовать и другим формам жизни: даже в брачный сезон огромные самцы часто нападают на самок и пожирают их, а самки и самцы обычно пожирают своих детенышей. Как человеческие и получеловеческие расы все же могли выжить за долгие века жизни в таких условиях, остается для меня загадкой.

После завтрака мы с Эйджер продолжили наше путешествие на север. Мы шли на некотором расстоянии друг от друга, когда на нас внезапно напали человекоподобные существа, вооруженные дубинами. Казалось, они более продвинулись по шкале эволюции, чем Алу.

Эйджер сказала, что это Бо-лу, или «люди, вооруженные дубинками». Револьверный выстрел убил одного из них и разогнал остальных, но они еще некоторое время продолжали преследовать нас, пока мы не покинули их территорию и не вступили на земли Сто-лу, или «людей с топорами». Они были менее волосаты и больше похожи на людей; они не пытались убить нас. Скорее они были любопытны и следовали за нами на некотором расстоянии, внимательно рассматривая нас. Они говорили с нами, и Эйджер отвечала им, но ее ответы не удовлетворили их. Они постепенно начали угрожать нам. Думаю, что в конце концов они напали бы на нас, но в это время небольшой олень, скрывавшийся в низком кустарнике, неожиданно выскочил из своего убежища и побежал перед нами. Нам необходимо было мясо; уже шел первый час дня, и мы проголодались, поэтому я выхватил пистолет и одним выстрелом свалил оленя. Выстрел оказался чрезвычайно эффективным: немедленно Сто-лу оставили мысли о нападении и, повернувшись, скрылись в лесу, расположенном рядом с нашей тропой.

Эту ночь мы провели у маленького ручья на земле Сто-лу. Мы нашли крошечную пещеру в скалистом речном берегу, так хорошо спрятанную, что только случайность могла привести сюда хищника. Поужинав олениной и фруктами, которые нарвала Эйджер, мы заползли в наше тесное убежище и при помощи камней и прутьев, которые я собрал для этой цели, соорудили прочную загородку. Никто не мог подобраться к нам, не переплыв предварительно ручей, и я считал, что мы в безопасности от нападения. Наше жилище было очень тесным. Потолок был так низок, а пол был так узок, что мы вдвоем едва помещались на нем. Но мы страшно устали и не замечали всех этих неудобств. Чувство безопасности было так сильно, что я заснул немедленно, как только лег на пол рядом с Эйджер.

В течение трех последующих дней мы продвигались вперед очень медленно. Сомневаюсь, прошли ли мы десять миль за эти три дня. Страна была полна опасностей, и мы проводили все время, спасаясь от различных крупных хищников, почти непрерывно преследовавших нас. Ящеров было немного, но количество других хищников, казалось, все увеличивалось, а встреченные нами ящеры были необычайно огромны. Я никогда не забуду огромный экземпляр ящера, ощипывавшего побеги водяных растений в мелководье большого озера. Высота его над поверхностью воды была не менее двенадцати футов, а длина от головы до кончика хвоста — почти сто футов. Головка его была несоразмерно мала, туловище лишено брони, но его огромные размеры производили устрашающее впечатление. Наблюдения над жизнью Каспака привели меня к выводу, что это гигантское создание вряд ли нападет на нас, но тем не менее я приготовился к стрельбе и стал осторожно отступать, прячась среди листьев. Но Эйджер только засмеялась и, подобрав палку, побежала к великану с громким хохотом. Маленькая головка, возвышаясь на длинной шее, гордо поглядывала во все стороны в поисках виновника беспокойства. Наконец, глаза чудовища разглядели крошечную фигурку Эйджер, а девушка в это время швырнула палку в миниатюрную голову. С криком, напоминавшим блеяние овцы, колоссальное чудовище шлепнулось в воду и погрузилось в нее с головой.

Вспомнив свой колледж и книги по палеонтологии, которые мне давал читать Боувен, я понял, что видел никого иного, как диплодока, ящера верхнеюрского периода. Но как не похож был живой диплодок на несовершенные реставрации Хатчера и Холланда! Я считал, что диплодоки были сухопутными животными, на самом же деле они частично превратились в земноводных. Впоследствии я не раз встречал этих гигантов, и всегда, будучи потревоженными, они искали спасения в воде. Если не считать гигантского хвоста, у них не было оружия для защиты, но этим хвостом они могли нанести такой сокрушительный удар, который ошеломил бы и изувечил даже пещерного медведя. Это были глупые, ленивые животные — одни из немногих в Каспаке, которые сами по себе не представляли опасности.

Три ночи мы провели на деревьях, не находя подходящих пещер или иных убежищ. Мы были здесь в безопасности от нападения крупных наземных хищников, но маленькие летающие рептилии оставались постоянной угрозой. Но они не пугали нас так, как пугали ужасные создания, бродившие по поверхности земли.

К концу третьего дня мы с Эйджер могли уже довольно легко объясняться, и это было несомненным облегчением для нас обоих, особенно для Эйджер. Теперь она задавала множество вопросов и делала бы это непрерывно, если бы я, понимая, что наше спасение зависит от быстроты, с которой я получу необходимые сведения о географии и обычаях Каспака, не прерывал ее изредка своими контрвопросами.

Я безмерно наслаждался, слушая ее вопросы и отвечая на них: так полна была она удивления от моих рассказов о мире за пределами Каспака. Казалось, она верила мне, хотя мои рассказы должны были показаться ей совершенно невероятными, так как ей никогда и не снилось, что есть жизнь за пределами Каспака.

Ее вопросы были безыскусными, но в то же время показывали тонкий ум и проницательность, казалось бы, несвойственные человеку ее возраста и воспитания. В конце концов я решил, что моя маленькая дикарка — очень любознательная и общительная особа, и не раз благодарил судьбу, скрестившую наши пути. От нее я узнал многое о Каспаке, но все еще оставалась неразрешенной задача, ставившая в тупик Боувена Тайлера, — полное отсутствие детей среди человекообразных, получеловеческих и человеческих племен, с которыми он, да и я тоже, встречались на противоположных берегах большого внутреннего озера. Эйджер пыталась что-то объяснить мне, но было ясно, что она не понимает, как такое естественное явление может казаться непонятным. Она говорила мне, что среди Галу есть несколько детей, что она сама была ребенком, но что большинство из ее народа пришло, как она сказала, «кор-сва-джо», то есть «с начала», и как все они делают, произнося эту фразу, она широким жестом указала на юг.

— Когда-то, — объяснила она, тесно прижавшись ко мне и шепча мне на ухо, в то же время бросая настороженные взгляды по сторонам, чаще всего на небо, — когда-то моя мать прятала меня, чтобы я не попала к Вайеру, который придет ночью и унесет меня в Оо-ох. — И девушка испуганно вздрогнула, произнося эти слова. Я постарался уговорить ее рассказать мне больше. Но ее ужас был так велик, когда она говорила о Вайеру и земле Оо-ох, где они раньше жили, что я наконец отказался от расспросов. Но я узнал, что Вайеру уносил только девочек и женщин Галу, которые пришли «с начала», все это было удивительно и непостижимо, но я подумал, что Вайеру был созданием воображения — демоном или богом ее племени, вездесущим и всевидящим. Это привело меня к выводу, что у Галу была своя религия, и последующие ответы на мои вопросы подтвердили это. Эйджер в почтительных тонах рассказала о Луата, боге тепла и жизни. Его имя «Луата» — состояло из двух других слов: «Луа», что означало «солнце», и «ата», что могло значить «яйцо», «жизнь», «молодежь» и «рождение». Эйджер добавила, что они поклоняются Луата в виде огня, солнца, лиц и других предметов, означающих тепло или воспроизводство жизни.

Я заметил, что, когда я зажег костер, Эйджер начертила в воздухе перед собой указательным пальцем равнобедренный треугольник; так же она поступила и утром, на восходе солнца. Вначале я не придавал этому значения. Но после того, как мы смогли разговаривать и она объяснила мне свои религиозные представления, я понял, что она чертит знак треугольника, как христиане делают знак креста. Короткая сторона треугольника при этом всегда была вверху. Объяснив мне это, она указала на свои золотые браслеты, на золотой набалдашник ножен и на обруч, окружавший ее правую ногу под коленом — везде был орнамент, выполненный из равнобедренных треугольников, и теперь, после ее объяснения, мне было ясно назначение этих наивных геометрических фигур.

Мы находились теперь на территории Банд-лу («людей, вооруженных копьями»). Боувен упоминал в своем рассказе об этих людях как о некой аналогии так называемых кроманьонцев верхнего палеолита, и мне было очень любопытно посмотреть на них. Я видел их и отнюдь не был разочарован. Мы миновали земли Сто-лу и теперь с постоянными стычками буквально продирались через стаи диких зверей. Спустя два дня мы решили остановиться на ночь несколько раньше обычного, так как достигли полосы скал, протянувшихся с востока на запад, в которой были многочисленные и удобные пещеры. Мы оба очень устали, и вид этих пещер, из которых многие можно было защитить перегородками, заставил нас остановиться до следующего утра. Пятиминутное изучение местности открыло нам пещеру высоко на склоне скалы. Пещера идеально соответствовала нашим целям. Она начиналась небольшим выступом, на котором мы разожгли свой костер. Вход в пещеру был так узок, что мы могли проникнуть туда только ползком, а внутреннее помещение оказалось высоким и просторным. Я зажег факел и осмотрелся: насколько я мог видеть, пещера всюду переходила в глухую скалу.

Положив на пол ружье, пистолет и тяжелую портупею, я оставил Эйджер в пещере, а сам отправился за хворостом. У нас всегда были мясо и фрукты, которые мы собирали с Эйджер перед привалом, а моя фляга была полна свежей воды. Единственное, в чем мы нуждались, было топливо, и так как я берег силы Эйджер, то обычно не позволял ей сопровождать меня в поисках хвороста. Бедная девушка сильно уставала. Но она бы шла рядом со мной, пока не упала бы без сил, так велика была ее преданность. Она была лучшим товарищем в мире, и иногда я сожалел, а иногда радовался, что она не принадлежит к моему кругу, иначе я, несомненно, влюбился бы в нее. Итак, мы путешествовали вместе, как два приятеля, относясь друг к другу с уважением, но без излишних чувств.

На расстоянии двухсот ярдов от пещеры был небольшой лес. Я отправился туда. Теперь я понимаю, как легкомысленен был этот мой поступок в такой земле, как Каспак, полной опасностей и смерти. Но в каждом человеке есть частичка глупца. И события этого дня доказали, что и я не лишен ее; я оказался в этом лесу совершенно безоружным. И я дорого заплатил за это, как всегда расплачиваются люди за неосторожность. В то время как я бродил в поисках сухих веток со склоненной головой и опущенными к земле глазами, я внезапно ощутил, как на меня навалилась какая-то тяжесть. Я упал на колени и увидел своего противника — огромного обнаженного человека, обнаженного, если не считать коротких штанов из змеиной кожи. Голова его была низко опущена. Нападавший был вооружен копьем с каменным наконечником, каменным ножом и топором. В его черных волосах торчало несколько ярких перьев. Мы начали бороться; постепенно я стал одолевать, но в это время появилась толпа его товарищей и напала на меня.

Они связали мне руки за спиной ремнем из сыромятной кожи и затем стали меня осматривать. Я решил, что они по большей части представляли собой неплохие образчики человечества. Среди них некоторые напоминали Сто-лу, они были покрыты волосами, но большинство имело массивные головы и вовсе не неприятные лица. В них мало что напоминало человекообразных обезьян, как это было у Сто-лу, Бо-лу и Алу. Я думал, что они в конце концов убьют меня, но оказался неправ. Они расспросили меня, но было ясно, что они не поверили моему рассказу, так как они громко смеялись, слушая меня.

— Галу выгнали тебя, — кричали они. — Если ты вернешься к ним, ты умрешь. Если останешься здесь, тоже умрешь. Мы убьем тебя, но сначала мы станцуем, и ты будешь танцевать с нами танец смерти.

Это звучало весьма успокоительно! Но я понял, что я не буду убит немедленно, и приободрился. Они повели меня к скалам, и когда мы достигли их, я посмотрел вверх и уверен, что увидел сверкающие глаза Эйджер, пристально глядевшей вниз из нашей высокой пещеры; но она не подала виду, что заметила меня. Мы прошли мимо, обогнули скалы и пошли вдоль другого их края, пока не пришли к месту, где скалы были утыканы пещерами. Повсюду кишели сотни людей, составлявших это племя. Здесь было множество женщин, но не было детей и молодежи, хотя я заметил, что грудные железы у самок были более развиты, чем в племени людей, вооруженных копьями, дубинками, а также у Алу и у человекообразных. Дело в том, что грудные железы самок являются рудиментарным органом у низших племен Каспака; едва заметные у человекообразных и у Алу, они несколько заметнее у женщин Бо-лу и Сто-лу, и еще более увеличиваются, становясь полуразвитыми, у племен, вооруженных копьями; но нигде не было и признака вскармливания детей грудью. Среди этих племен не было совсем и молодежи. Некоторые из женщин Банд-лу были очень миловидными. Фигуры мужчин и женщин были хороших пропорций, и, хотя некоторые из них приближались по внешности к типу Сто-лу, большинство из них были определенно красивыми, а тела их были безволосы. Алу все были бородаты, женщины Бо-лу были лишены бороды, а у Банд-лу совсем не было бород.

Члены племени очень заинтересовались мною, особенно моей одеждой; ничего подобного они, конечно, до сих пор не видели. Они дергали меня за волосы и смеялись, некоторые из них ударили меня, но большинство не было склонно к жестокости. Только один из них, волосатый и очень похожий на Сто-лу, дурно обращался со мной. Наконец, мои конвоиры ввели меня в большую пещеру, у входа в которую горел костер. Пол пещеры был покрыт отбросами, в том числе костями множества животных; воздух был зловонным. Здесь они предложили мне поесть, дав полупрожаренное мясо зубра, а также длинные полукруглые куски тушеного мяса, вероятно, змеиного; один вид их вызвал у меня отвращение.

После еды они отвели меня в глубь пещеры, освещенной факелами, торчащими в расселинах, в свете которых я, к своему удивлению, увидел настенные рисунки. Здесь были зубры, благородные олени, саблезубые тигры, пещерные медведи, гиены и многие другие представители фауны Каспака, нарисованные различными красками, чаще всего коричневой, или просто выцарапанные на поверхности скалы. Они покрывали друг друга, так что часто было невозможно проследить линии каждого рисунка. Но все они свидетельствовали о выдающихся художественных способностях, что подкрепляло сравнение Боувеном этих людей с кроманьонцами, чье первобытное искусство сохранилось на стенах многих пещер. Банд-лу, однако, не знали лука и стрел и этим отличались от западноевропейских кроманьонцев.

Если кто-нибудь из моих друзей прочтет рассказ о моих приключениях в Каспаке, он не будет, надеюсь, утомлен этими отступлениями; я могу добавить, что пишу эти воспоминания исключительно для собственного удовольствия и поэтому описываю то, что интересовало меня в то время. Я не жалею, что широкую публику вряд ли заинтересуют эти страницы; однако я надеюсь, что моим друзьям они будут интересны. И именно к ним, к своим друзьям, я и обращаюсь со своим рассказом.

В глубине пещеры мои конвоиры приказали мне остановиться. Руки мне снова связали, затем связали и ноги. Все время они продолжали расспрашивать меня, и я был очень рад, что разница между многочисленными языками Каспака невелика, так что мы могли вполне удовлетворительно понимать друг друга, даже если они не способны были поверить, а может, и понять обстоятельства моего появления в Каспаке. Наконец, они оставили меня здесь, сказав, что придут за мной завтра перед танцем смерти. Прежде чем они унесли факелы, я заметил, что пещера здесь не кончается: темный и низкий коридор вел дальше от моего углубления в сердце скалы.

Я не мог не восхищаться необъятностью этого огромного подземного коридора-грота. Я находился на глубине нескольких сотен метров, и во многих местах в разных направлениях отходили коридоры. Вся скала была пронизана системой многочисленных пещер, только незначительная часть которых была занята племенем, так что возможно, что в других помещениях устроили свои логова ужасные хищники. Это наполнило меня дурными предчувствиями.

Я не истеричный человек, но обстоятельства, в которых я оказался, изрядно расшатали мои нервы. Завтра я должен был умереть безвестной смертью под ударами первобытной орды, но будущее было вряд ли более ужасным, чем настоящее, и я преклонился бы перед отважным человеком, который не пришел бы в ужас, лежа со связанными руками и ногами в кромешной тьме в огромной пещере, наполненной неизвестными опасностями, в земле, населенной хищниками и ящерами. В любой (может, в этот самый) момент скрывающиеся во тьме беззвучные хищники могут уловить мой запах, проникающий в смежные пещеры, и тайно подкрадутся ко мне. Я вытянул шею и в кромешной тьме искал два сверкающих глаза, которые означали бы появление моего палача. Так реален был бред моего возбужденного мозга, что меня бросило в холодный пот от ощущения, что хищники уже рядом со мной. Но проходили часы, и ни один звук не нарушал могильной тишины пещеры.

Так продолжалось целую вечность. Перед моим мысленным взором проходила моя жизнь — вереница событий и людей, которые навсегда будут зачеркнуты завтра. Я вспомнил свою непростительную глупость, оторвавшую меня от спасательного отряда, я размышлял, что же предпринимают друзья. Остаются ли они еще за пределами Каспака, ожидая моего возвращения? Или нашли путь в эту страну? Я чувствовал, что второе предположение вероятнее, так как наш отряд состоял из людей, не привыкших отступать перед трудностями. Ясно было, что они ищут меня, но я сомневался, отыщут ли они мой след. Затем я пришел к выводу, что не в человеческих силах было обойти вокруг большого внутреннего озера Каспака перед лицом мириад угроз, скрывавшихся в тени и днем и ночью. Еще немного времени спустя я решил, что всякая надежда на выполнение нашей задачи в этой стране бессмысленна, так как Боувен Тайлер и его жена не имели никакой возможности спастись на протяжении этих долгих месяцев. Не могли сохранить свои жизни и Бредли и его моряки. Даже если превосходное вооружение моего отряда поможет ему обойти северный конец озера, то товарищи смогут через несколько дней найти обломки моего самолета, висящие на ветвях большого дерева, но задолго до этого мои кости прибавятся к тем, что покрывают пол большой пещеры.

И через все мои мысли, реальные и фантастические, проходил образ чудесной девушки, ясноглазой, сильной, стройной и прекрасной, с осанкой королевы и грацией леопарда. Хотя я любил своих товарищей, их судьба казалась мне менее важной, чем судьба этой маленькой дикарки, с которой я провел несколько времени в совместных приключениях и с которой мы подружились в земле ужаса. Я так терзался и беспокоился о ней и ее будущем, что наконец совсем забыл о собственном затруднительном положении; хотя до сих пор я время от времени старался разорвать свои путы в напрасных попытках освободиться, но я скорее стремился спасти ее, чем изменить собственную страшную участь. Занятый этими мыслями, я забыл о своих опасениях и о, возможно, подкрадывавшихся ко мне зверях, и в тот момент начал напряженно вслушиваться в тишину. Я услышал отдаленный звук, который приближался ко мне по коридору, ведущему в глубь скалы, — звук шагов, украдкой двигающихся по направлению ко мне.

Думаю, что никогда раньше за всю свою жизнь, даже включая ночные кошмары детства, я не переживал такого крайнего ужаса, как в этот момент, когда я лежал, связанный и беспомощный, а какие-то страшные звери в поисках добычи подкрадывались ко мне, стремясь сожрать меня в кромешной тьме пещеры Банд-лу. Я покрылся холодным потом, а по телу побежали мурашки (я их чувствовал). Это не было презренной трусостью, хотя я и не отказываюсь от своих слов. Я не боялся смерти, много раз я уже стоял перед нею — несколько дней в Каспаке достаточно, чтобы понять всю непрочность жизни. Вода, земля, воздух кишели живыми существами, и одни формы жизни постоянно пожирали другие. Жизнь — самая дешевая вещь в Каспаке, так же, как и на всей Земле, а возможно, и в космосе. Нет, я не боялся смерти; напротив, хотел ее, чтобы наконец избавиться от ужасного ожидания страшного конца, пока хищник найдет меня и убьет.

Спустя короткое время он был уже так близко, что я мог слышать его дыхание. Он дотронулся до меня и начал ощупывать, как если бы наткнулся на меня неожиданно. На долгое время в пещере вновь воцарилась гробовая тишина. Затем я почувствовал, что это создание шевельнулось около меня и снова начало меня ощупывать. Я чувствовал, как что-то похожее на безволосую руку ощупало мое лицо и опустилось вниз, пока не дошло до воротника моей фланелевой рубашки-куртки. А затем нежный, полный скрытого чувства голос воскликнул:

— Том!

Я подумал, что схожу с ума, так неожиданно это было.

— Эйджер! — наконец смог я выговорить. — Эйджер, девочка моя, неужели это ты!

— О, Том! — снова воскликнула она дрожащим голосом и тихонько заплакала. Я даже не знал, что Эйджер может заплакать.

Перерезав связывающие меня ремни, она рассказала, что у входа в пещеру видела Банд-лу, идущих из леса со мной. Она следовала за нами, пока они не привели меня в свою пещеру, и увидела, что убежище Банд-лу находится на противоположной стороне скалы. Понимая, что не сможет помочь мне, пока Банд-лу не уснут, она поторопилась вернуться в нашу пещеру. Она с трудом достигла ее, по дороге едва не став добычей пещерного льва. Я трепетал от ужаса при мысли об опасностях, которые ее подстерегали.

Она хотела дождаться полуночи, когда большинство хищников уже насытится, затем постараться проникнуть в пещеру, где находился я, и освободить меня. Она объяснила мне, что при помощи ружья и пистолета (а она научилась пользоваться ими, наблюдая, как это делаю я) она собиралась испугать Банд-лу и заставить их отступить и отпустить меня… храбрая девушка! Она рисковала своей жизнью, спасая меня. Но, оказавшись в нашей пещере, она услышала изнутри голоса и поняла, что должен существовать другой вход в пещеру, занятую Банд-лу… Тогда она забралась в одну из расщелин и, руководствуясь только чувством направления, в кромешной темноте стала искать меня. Она продолжала ощупью продвигаться вперед, соблюдая предосторожность. Однажды она наткнулась на глубокую пропасть, трижды преодолевала крутые спуски и подъемы. Даже теперь я содрогаюсь, представляя, что проделала эта девушка ради меня, как она пробиралась, сгибаемая тяжестью моего вооружения и боеприпасов, задерживаемая неуклюжестью моего ружья, которое она все время тащила за собой.

Я стал на колени и поцеловал ее руки с почтением и благодарностью; не стыжусь сказать, что это было первое, что я сделал, освободившись от уз и выслушав рассказ о ее приключениях. Храбрая Эйджер! Удивительная девушка из туманных незапамятных времен! Никогда раньше не знала она поцелуев, но, кажется, поняла значение такого жеста: придвинувшись ко мне в темноте, она прижала свои губы к моему лбу. Внезапное побуждение возникло во мне — сжать ее в объятиях и раскрыть ее горячие юные губы для поцелуев любви. Но я не сделал этого: ведь я не любил ее. Поцеловав ее так, я причинил бы ей большое зло, а ведь она так доверчиво отдавала свою жизнь мне.

Нет, Эйджер должна быть в полной безопасности со мной, как со своей матерью, если таковая у нее была, в чем я сомневался, хотя Эйджер и рассказывала о том, что была ребенком. Я усомнился в том, были ли вообще матери в том смысле, какой мы вкладываем в это слово. В языках всех племен от Бо-лу до Кро-лу нет слова, соответствующего нашему слову «мать». Они говорят «ама» и «кор-сва-джо», что означает «воспроизводство», «рождение» и «с начала», и указывают на юг, но ни у одного из них нет матери.

Обсудив наше трудное положение, мы решила вернуться в свою пещеру, но вскоре поняли, что заблудились в лабиринте ходов. Мы постарались вернуться по своему следу к тому месту, где я лежал, но заблудились еще больше. Эйджер как бы оцепенела от ужаса — но не от испуга — при виде нашего затруднительного положения; она утратила то удивительное чутье, общее у всех живых существ Каспака, которое позволяет людям этой земли передвигаться с места на место без компаса или проводника. Рука об руку мы двигались во тьме, ища прохода во внешний мир, но понимая, что с каждым шагом мы все более углубляемся в сердце скалы, рискуя провалиться в бездну, что закончилось бы нашей неминуемой смертью. А темнота! Она была почти осязаемой и действовала на нас крайне удручающе. У меня были с собой спички, и в самых трудных местах я зажигал их. Но мы не могли позволить себе истратить их полностью, поэтому медленно прокладывали дорогу на ощупь, надеясь лишь, что выдерживаем одно направление и когда-нибудь найдем выход. Зажигая спички, я заметил, что стены лишены росписей. Это было признаком того, что человек не проникал так далеко вглубь; не было здесь также следов зверей.

Трудно сказать, сколько времени мы провели, блуждая по темным проходам, карабкаясь по крутым подъемам, пробираясь по краям бездонных углублений, рискуя каждую минуту провалиться в пропасть, где нас поджидала неминуемая гибель от голода и жажды. Как бы трудно ни было, я думаю, что было бы еще труднее, если бы рядом не было такой спутницы, как Эйджер, — храбрая, безропотная, преданная Эйджер! Она устала, хотела есть и пить, но ни на миг не теряла бодрости. Я спрашивал ее, боится ли она; она отвечала, что здесь Вайеру не может схватить ее, а если она и умрет от голода, то умрет вместе со мной, а такая смерть ее вполне устраивает. Временами мне казалось, что ее отношение ко мне сродни собачьей преданности новому хозяину, который добр к ней. Могу поклясться, что не задумывался над тем, что это может быть чем-то большим.

Не могу сказать, пробыли ли мы в глубине скал день или неделю, да и теперь мне это неясно. Мы устали и проголодались; часы продолжали идти; дважды мы спали, затем вставали и шли дальше, с каждым шагом ощущая все большую слабость. В течение всего этого долгого времени подземные проходы постоянно были направлены вверх. Было невероятно трудно, особенно в том состоянии изнеможения, в котором мы находились, но мы упорно продолжали идти вперед. Мы спотыкались и падали, мы выбились из сил и не могли держаться на ногах, однако мы снова вставали и продолжали идти. Вначале, когда это было возможно, мы шли, взявшись за руки, затем пошли порознь, еще позже, когда я заметил, что Эйджер очень ослабела, мы пошли, прижавшись друг к другу, и я поддерживал ее, обхватив за талию. Я все еще нес свое оружие, но так как ружье висело на спине, руки мои были свободны. Когда стало заметно, что я сильно истощен, Эйджер предложила бросить оружие, но я сказал, что это означает для меня безусловную гибель; я предпочитаю погибнуть в пещере с оружием, чем оказаться безоружным после того, как мы найдем выход.

Наступило время, когда Эйджер не могла больше идти; я поднял ее на руки и понес. Она предложила оставить ее, говоря, что после того, как я найду выход, я смогу за ней вернуться. Но она знала, и я тоже, что если я оставлю ее здесь, то уже не найду. Однако она настаивала на своем. У меня едва хватало сил на два десятка шагов за раз, затем я падал и отдыхал пять-десять минут. Я не знаю, какая сила поднимала меня на ноги и заставляла идти дальше, в то время как я сознавал абсолютную бесполезность этого. Я уже считал нас погибшими, но как только проходило некоторое время, я с усилием поднимался и продолжал свой путь, таща Эйджер за собой. Теперь едва слышимый от слабости, ее мягкий голос упрашивал меня оставить ее и спасаться самому — казалось, она думает только обо мне. Конечно, я не оставил бы ее одну, даже если бы захотел этого; но дело в том, что я не хотел ее оставлять. То, что я хотел сказать ей, совершенно естественно и просто выходило из моих уст. Никогда я не был так близок к смерти, а я — человек, довольно далекий от героизма. Тем не менее я сказал: «Я скорее не выйду отсюда без тебя». Мы отдыхали на обломке скалы. Эйджер прижалась ко мне, голова ее лежала у меня на груди. Я чувствовал ее объятия, ее рука слабо ласкала мою руку, но она молчала — слова были не нужны.

После нескольких минут отдыха мы вновь двинулись в свой безнадежный путь. Но я скоро заметил, что быстро слабею, и теперь у меня хватило сил сказать, что я думаю: «Все бесполезно, Эйджер… Я шел, сколько мог. Возможно, если я посплю, я смогу идти дальше». Но я знал, что это неправда и что конец близок.

— Хорошо, поспи, — ответила Эйджер. — И я тоже усну…

Она придвинулась ко мне, когда я лег на твердый пол, и положила голову мне на руку. Остаток моих сил ушел на то, чтобы прижать ее к себе еще теснее, наши губы соединились, затем я прошептал:

— Прощай!

Больше я ничего не скажу, чтобы не заслужить обвинение в нескромности.

Когда я внезапно проснулся — мне снилось, что я утонул — я увидел, что пещера слабо освещена рассеянным дневным светом, а тоненький ручеек бежит вниз по проходу, образуя небольшую лужу возле места, где мы лежали. Я повернулся к Эйджер, с ужасом ожидая, что может открыть мне дневной свет. Но она дышала, правда очень слабо. Затем я осмотрелся в поисках источника света и заметил, что он падал из-за изгиба прохода сверху. Наконец, я сообразил, что мы с Эйджер ночью наткнулись на путь к спасению.

Я попытался встать и обнаружил, что сон частично вернул мне силы; я попробовал воду и нашел, что она достаточно светлая. Я мягко тронул Эйджер за плечи, но она не открыла глаза. Тогда я набрал воды в горсть и вылил ее на губы Эйджер. Это настолько оживило ее, что она подняла веки. Увидев меня, она улыбнулась.

— Что случилось? — спросила она. — Где мы?

— Мы в конце коридора, — ответил я, — и дневной свет проникает к нам сверху. Мы спасены, Эйджер!

Она села, осмотрелась по сторонам и затем, совсем по-детски, ударилась в слезы. Конечно, это была реакция на все пережитое, к тому же она была очень слаба. Я взял ее на руки и, как мог, успокоил; наконец, с моей помощью она встала на ноги (ее силы, как и мои, были слегка восстановлены во время сна). Вместе, пошатываясь, мы двинулись вверх, к свету, и за первым же поворотом увидели отверстие в несколько ярдов над нашими головами, а в нем — свинцово-серое небо, свинцово-серое, потому что шел моросящий дождь, источник маленького ручейка, давшего возможность нам напиться, когда мы больше всего в этом нуждались.

Пещера была сырой и холодной, но как только мы выбрались через отверстие, теплота воздуха Каспака согрела и успокоила нас. Даже дождь был теплее, чем атмосфера этих сырых коридоров. У нас была вода, было тепло, и я был уверен, что Каспак вскоре пошлет нам мясо и фрукты. Однако, когда мы огляделись, то увидели, что находимся на вершине скалы, где вряд ли найдется дичь. Но здесь росли деревья, на которых мы отыскали съедобные плоды и прервали, наконец, наш долгий пост.

Мы провели два дня на вершине скалы, отдыхая и восстанавливая свои силы. Здесь было немного мелкой дичи и маленький пруд с дождевой водой, которая утоляла нам жажду. Через несколько часов после нашего выхода из пещеры выглянуло солнце, и в его тепле мы скоро забыли уныние, вызванное нашими недавними испытаниями.

Утром третьего дня мы начали поиск пути в долину. Внизу, по направлению к северу, мы увидели большой пруд, лежащий у подножия скал; в нем мы разглядели купавшихся в мелкой воде женщин Банд-лу, а у основания скал — большой отряд воинов Банд-лу, направлявшийся к северу на охоту. Прекрасный вид открывался с нашего высокого убежища. На западе сквозь дымку мы различали дальний берег внутреннего озера, а юго-западнее неясно вырисовывались очертания большого южного острова. А немного восточнее лежал остров, который Эйджер, вздрогнув, назвала домом Вайеру — землей Оо-ох. Он лежал в дальнем конце озера, и мы различали его с трудом. В длину он, казалось, достигал шестидесяти миль.

С нашей высоты в ясной прозрачной атмосфере его можно было бы разглядеть отчетливей, но воздух Каспака полон влажных испарений, в результате чего дальние предметы различаются смутно. Эйджер сказала, что материк к западу от Оо-ох — ее земля, земля Галу. Она указала на горы на южном берегу, образующие границу материка, южнее которых лежала страна Кро-лу, стрелков из лука. Мы должны были пройти между землями Банд-лу и Kpo-лу, чтобы достичь территории ее племени. Это означало, что нужно пересечь тридцать пять миль враждебной материковой территории, полной невообразимого ужаса, представить который не может никакая фантазия. В этот момент я много бы дал за мой самолет, который за двадцать минут безо всяких усилий доставил бы нас в страну Эйджер.

Мы заметили место на узком участке долины, изобилующей дичью, где можно будет переночевать. Я при помощи конца ружья помог Эйджер спуститься, а затем соскользнул сам. Спуск был очень трудным, нам постоянно грозило падение вниз, к подножию скал. Но с помощью Эйджер я благополучно спустился, и мы побрели к долине. Нам встретились два или три препятствия, но большей частью они были легко преодолимы, и мы добрались до пещеры Банд-лу без особых трудов. Здесь мы пошли более осторожно, чтобы нас не заметил кто-нибудь из племени.

Мы уже достигли середины опасного пути, как вдруг кто-то окликнул нас; перед нами появился огромный мужчина, прервав наше продвижение.

— Кто вы? — спросил он.

Он узнал меня, и я узнал его — это был один из тех, кто привел меня в пещеру и там связал в ночь после моей поимки. Затем он пристально посмотрел на Эйджер. Это был человек приятной наружности с ясными и умными глазами, высоким лбом и великолепным телосложением. Его внешность была привлекательнее внешности других обитателей Каспака, виденных мною до сих пор, за исключением Эйджер, разумеется.

— Ты настоящая Галу, — сказал он Эйджер, добавив: — но вот этот человек — другого племени. Лицом он похож на Галу, но его оружие и одежда не Галу, и вообще не из Каспака. Кто он?

— Он — Том, — кротко ответила Эйджер.

— Такого племени нет, — совершенно справедливо возразил Банд-лу, выразительно поигрывая копьем.

— Меня зовут Том, — разъяснил я, — и я из страны, которая вне Каспака. — Я решил умиротворить его, если возможно, и не применять оружие, так как звук выстрела мог вызвать тревогу и привести сюда других воинов Банд-лу. — Я из Америки, земли, о которой ты никогда не слышал, и ищу здесь своего земляка, который потерялся в Каспаке. Я не ссорился с тобой или с твоим народом. Разреши нам мирно продолжить наш путь.

— Вы идете туда? — спросил он, указывая на север.

— Да, — ответил я.

Он помолчал несколько минут, очевидно, обдумывая услышанное. Наконец он заговорил.

— Что это? — спросил он. — А что это такое? — он указал сначала на ружье, затем на пистолет.

— Это оружие, — ответил я, — которое убивает на большом расстоянии. — Я указал на женщин в пруду ниже нас. — При помощи этого, — я взял в руки пистолет, — я мог бы убить многих из этих женщин, не делая ни шага с этого места, где мы стоим.

Он посмотрел недоверчиво, но я продолжал.

— А вот этим, — я вытянул ружье по направлению к пальмам справа, — я мог бы убить одного из тех далеких воинов, — и я махнул рукой в сторону крошечных фигурок охотников на севере.

Парень засмеялся.

— Сделай это, — насмешливо воскликнул он, — и тогда я, может быть, поверю в твой удивительный рассказ.

— Но я не хочу убивать никого из них, — ответил я. — Зачем мне это?

— А почему бы и нет? — настаивал он. — А они хотели убить тебя, когда ты был пленником; они убьют тебя, когда ты снова попадешь к ним в руки; к тому же они съедят тебя. Но я знаю, почему ты не хочешь сделать это, — потому что ты лжешь. Твое оружие всего лишь дубинка странного типа. А сам ты — говорящий Бо-лу.

— Почему ты хочешь, чтобы я убивал твоих соплеменников? — спросил я.

— Они больше не мой народ, — гордо ответил он. — Прошлой ночью, в самой ее середине, ко мне пришел зов. Подобно этому звуку он пришел ко мне в голову… — и он резко хлопнул в ладоши. — Я встал. Я долго ждал его. Теперь я Кро-лу. Теперь я иду в кослупак (земля, не населенная людьми, или дословно «безлюдная земля») между Банд-лу и Кро-лу. Там я получу лук, стрелы и щит. Там я добуду благородного оленя, из кожи которого сделаю куртку — знак моего нового сословия. Когда я проделаю все это, я пойду к вождю Кро-лу, и он не посмеет отказать мне. Вот почему ты можешь убить этих низких Банд-лу, если хочешь жить, потому что я разгневан.

— Но почему ты хочешь убить меня? — поинтересовался я.

Он недоуменно посмотрел на меня и наконец сказал:

— Не знаю. Такой обычай Каспака. Если сам не убьешь, будешь убит. Поэтому нужно убивать всех, кто не принадлежит к твоему племени. Этим утром я прятался в пещере, пока все не ушли на охоту. Они узнали бы, что я теперь Кро-лу, и убили бы меня. Они убьют меня, если обнаружат в кослупаке; так же поступят и Кро-лу, если придут до того, как я завоюю оружие и одежду Кро-лу. Ты тоже хочешь меня убить. Поэтому ты лжешь, что твое оружие может убивать на большом расстоянии. И они, и ты хотите меня убить. Иди! У меня нет больше времени на слова. Я пощажу женщину и возьму ее с собой к Кро-лу: она хорошенькая. — С этими словами он двинулся на меня и поднял копье.

Пистолет был у бедра наготове. Противник был так близок, что мне не нужно было поднимать пистолет к плечу. Достаточно было нажать курок, чтобы отправить его на тот свет. Но я колебался. Мне трудно было прервать человеческую жизнь. Я не чувствовал ненависти к этому свирепому варвару, который действовал в соответствии со своими инстинктами. Эйджер стояла рядом со мной с поднятым ножом, а усмешка на ее лице говорила о том, как она относится к намерению воина взять ее в плен.

Когда я подумал, что пора стрелять, хор воплей донесся со стороны купающихся женщин. Я увидел, что мой противник остановился и посмотрел вниз; следуя за его взглядом, я увидел причину паники. Женщины, очевидно, вышли из пруда и медленно шли к пещерам, когда им навстречу выскочил чудовищный пещерный лев, который преградил им путь и стоял в центре узкой тропы, ведущей от пруда к скалам. Громко крича, женщины побежали обратно к пруду.

— Они неверно поступили, — возбужденно заметил парень. — Они поступили неверно: теперь лев будет ждать, пока они вынуждены будут выйти из воды, и убьет столько, сколько сможет утащить; а среди них есть одна, — добавил он с печалью в голосе, — которая, как я надеялся, пойдет со мной к Кро-лу. Мы вместе пришли «с начала» с этой женщиной, — он поднял копье над головой и с силой швырнул его в льва. — Он убьет ее, и она уже никогда не пойдет со мной к Кро-лу. Все напрасно! Нет на свете такого воина, который отсюда достал бы льва своим оружием.

Пока он говорил, я направил свой пистолет на огромного зверя внизу. Пуля, если я верно прицелился, должна была попасть в гриву в том месте, где она прикрывает его сердце, и тем самым наповал свалить льва. Женщины на мгновение оцепенели от звука выстрела, испугавшись так же, как только что они испугались появления льва. Затем они, увидев, что громкий звук, очевидно, убил их врага, навсегда избавив их от него, начали осторожно приближаться к нему, чтобы осмотреть тело.

Банд-лу, к которому я немедленно после выстрела повернулся, чтобы встретить возможное нападение, стоял, глядя на меня удивленно и восторженно.

— Почему, — спросил он, — если ты сделал это, ты не убил меня перед этим?

— Я говорил тебе, — сказал я, — что я не ссорился с тобой. Я не убиваю людей, с которыми не воюю.

Но он, казалось, не мог вместить эту мысль в голову.

— Я верю теперь, что ты не из Каспака, — заявил он, — потому что ни один житель Каспака не упустит такой возможности отделаться от противника.

Это, однако, как я позже убедился, было преувеличением, так как племена западного берега и даже Кро-лу были далеко не такими кровожадными, как он пытался меня уверить.

— А твое оружие! — продолжал он. — Ты говоришь правду, а я думал, что и в этом ты врешь. — И вдруг внезапно: — Будем друзьями.

Я повернулся к Эйджер.

— Можно ли ему верить? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Почему бы и нет? Разве он не предложил дружбу?

В то время я еще недостаточно знал обычаи Каспака, чтобы понять, что правдивость и преданность — главные особенности его примитивных обитателей. Они недостаточно цивилизованны, чтобы среди них распространились лицемерие, обман и измена. Но, конечно, были исключения.

— Мы пойдем на север вместе, — продолжал воин. — Я буду сражаться за тебя, а ты — за меня. До самой смерти я буду служить тебе, ибо ты спас Со-Ал. — Он положил копье и прикрыл глаза ладонями, потом просительно взглянул на Эйджер, которая, как могла, объяснила, что так в Каспаке клянутся в верности.

— Что я должен сделать? — спросил я.

— Отвести его руки от глаз и вернуть ему копье, — объяснила девушка.

Я сделал, как она посоветовала, и воин казался очень удовлетворенным. Затем уже я спросил, что бы мне следовало сделать, если бы я не захотел принять его дружбу. Они сказали, что должен был уйти. Как только я отошел бы от воина, мы снова стали бы смертельными врагами.

— Но ведь я так легко мог убить его, когда он стоял, совершенно беззащитный! — воскликнул я.

— Да, — ответил воин, — но ни один человек в здравом рассудке не закроет глаза перед тем, кому не верит.

Это был слишком хороший комплимент, но он показывал, насколько я мог полагаться на верность моего нового друга. Я был рад тому, что он с нами, так как он отлично знал страну и был, несомненно, храбрым воином. Я хотел бы, чтобы со мной был целый отряд подобных ему.

Теперь, когда женщины двинулись от пруда, То-Мар, так звали воина, сказал, чтобы мы шли к долине немедленно, до того, как они преградят нам путь, так как они смогут попробовать задержать нас и, несомненно, нападут на Эйджер. Так что мы начали спускаться по узкой тропке и достигли подножия скалы немного раньше женщин. Они кричали, чтобы мы остановились, но мы лишь ускорили шаги, не желая никаких осложнений, которые могли закончиться смертью — либо нашей, либо их.

Мы прошли около мили, когда услышали, что кто-то окликает То-Мара по имени. Остановившись и оглянувшись, мы увидели женщину, быстро бегущую к нам. Когда она к нам приблизилась, я рассмотрел, что она очень миловидна и, подобно большинству женщин Каспака, по-видимому, молода.

— Это Со-Ал! — воскликнул То-Map. Она сошла с ума, что побежала за мной.

В следующее мгновение женщина, тяжело дыша, остановилась перед нами. Она не обратила никакого внимания ни на Эйджер, ни на меня. Пожирая глазами То-Мара, она кричала:

— Я поднялась! Я поднялась!

— Со-Ал! — было все, что он мог сказать.

— Да, — продолжала она, — зов пришел ко мне, когда я выходила из пруда. Но я не знала, что уйду с тобой. Я вижу это в твоих глазах. То-Map! Мы уйдем вместе! — и она бросилась в его объятия.

Это была эффектная сцена. Было ясно, что эти двое давно любят друг друга, но думали, что их разъединит этот странный закон эволюции, исправно действовавший в Каспаке, но не вмещавшийся в мой скептический мозг. Впоследствии я понял десятую часть этого удивительного процесса, заочно протекающего за скальным барьером Капроны. Я не уверен, что сейчас понимаю больше.

То-Map объяснил Со-Ал, что это я убил пещерного льва и спас ее жизнь, что Эйджер — моя женщина и поэтому имеет право на ту же преданность, что и я.

Вначале Эйджер и Со-Ал напоминали пару бродячих кошек на заборе, затем они заключили вооруженное перемирие и в конце концов стали настоящими друзьями.

Со-Ал была хорошенькой женщиной, сложенной, как тигрица, такой же шальной и гибкой, но в то же время мягкой и женственной. Эйджер и я были довольны ею так же, как, я думаю, и она нами.

То-Map сделал наше путешествие более легким и безопасным. Мы с Эйджер не должны были двигаться дальше одни, так как наши новички отложили свое путешествие к Кро-лу, где они хотели добыть достойную одежду и оружие. То-Мара беспокоило то обстоятельство, что Кро-лу, несомненно, встретят нас с Эйджер недружелюбно, поэтому мы решили избежать этого народа.

Нам, конечно, очень помогло бы, если бы мы могли подружиться с Кро-лу, чья земля граничит с землей Галу; их дружба значила бы, что опасное путешествие Эйджер практически окончилось, а я проделал половину моего долгого пути. Если бы это произошло, думал я, велики ли были бы мои шансы благополучно завершить поиски моих друзей? Дальнейшее путешествие должно было проходить по южной части Каспака, земле ужасных ящеров и первобытных племен Алу и Хо-лу. И если я и там не найду своего отряда, что будет со мной? Я не был достаточно знаком ни с какой частью Каспака. Как только у меня кончатся боеприпасы, я погибну.

Вероятно, Галу примут меня. Но даже Эйджер не могла сказать определенно, отнесутся ли они ко мне дружески или нет, хотя утверждала, что все будет хорошо. В таком случае должен ли я вернуться «с начала», потерпев неудачу в поисках моих друзей, вернуться на север в землю Галу? Я сомневался в этом. Но я усвоил философию Эйджер, которая была фаталисткой. Эта философия так необходима в Каспаке, чтобы не сойти с ума.

Мы сидели ночью перед маленьким островом в пещере вскоре после наших подземных приключений в земле Банд-лу, когда Со-Ал задала Эйджер вопрос, который мне не приходил в голову. Она спросила, почему Эйджер покинула свой народ и оказалась так далеко на юге, в земле Алу, где я нашел ее.

Вначале Эйджер не решалась рассказать, но потом согласилась, и я впервые услышал подробный рассказ о ее появлении на свет и жизненном пути. Ради меня она давала подробные объяснения, которые были бы излишними, если бы я был уроженцем Каспака.

— Я «кос-ага-ло», — пояснила Эйджер и повернулась ко мне. — «Кос-ага-ло», мой Том, это женщина (ло), которая не вышла из яйца, то есть «с начала» (кор-сва-джо). Я была ребенком на груди матери, только среди Галу бывают такие, и то очень редко. Вайеру пожирает большинство из нас. Но мать прятала меня, пока я не подросла, а Вайеру не смог бы уже отличить меня от тех, кто пришел «с начала». Я знаю и мою мать и моего отца. Мой отец — великий вождь Галу. Его имя — Джор, и оба они — и мать, и отец — пришли «с начала». Но один из них (возможно, мать) закончил семь циклов (приблизительно семьсот лет), поэтому их отпрыск мог быть кос-ага-ло, или родиться как все дети твоего племени, мой Том, если ты говоришь правду. Поэтому я отличалась от всех своих соплеменников, и мои дети будут такими же, как я, высшей степенью эволюции. Поэтому меня преследовали мужчины нашего племени, но никто из них не нравился мне. Я никого из них не хотела в мужья. Наиболее настойчивым был Ду-Син, могучий воин, державший в постоянном страхе моего отца. Вполне возможно, что Ду-Син отнимет у отца главенство над Галу. У него много приверженцев среди новых Галу, тех, кто недавно пришел из Кро-лу, а эта группа обычно многочисленнее и сильнее, чем старые Галу, и так как честолюбие у Ду-Сина неограниченное, мы уже давно ожидали, что он постарается избавиться от Джора, моего отца, при малейшем поводе.

Сложность заключалась в том, что Ду-Син желал меня, а я и слышать о нем не хотела; мой отец узнал также, что Ду-Син вступил в союз с Вайеру: охотник, вернувшись поздно ночью, дрожа, рассказывал отцу, что видел Ду-Сина, который разговаривал с Вайеру в уединенном месте далеко от деревни. Он ясно расслышал слова: «Если ты поможешь мне, я помогу тебе. Я передам в твои руки всех кос-ага-ло среди Галу, и теперь, и в будущем. Но за эту услугу ты должен убить великого вождя Джора и вселить ужас в его сторонников».

Услышав это, мой отец разгневался; но он также и испугался за меня, так как я — кос-ага-ло. Он позвал меня и рассказал мне об услышанном, указав две возможности расстроить все планы Ду-Сина. Первая заключалась в том, что я стану женой Ду-Сина, после чего он не захочет отдавать меня в руки Вайеру и вообще не станет выполнять соглашение, которое обрекло бы на гибель его будущих детей. Я выбрала другой путь и решила бежать на юг. За пределами земли Галу можно было не особенно опасаться Вайеру, который разыскивал обычно только Галу, представителей высшей расы. Было еще два повода для такого бегства. Во-первых, «с начала времени» между Вайеру и Галу существовали отношения подозрительности, как между двумя представителями высшей расы, господствующей на земле. Вообще можно было допустить, что та раса, которая первой достигнет эволюционной точки, позволяющей производить детенышей своего вида от союза существ противоположных полов, будет господствовать над всеми другими созданиями. Вайеру первыми стали порождать своих собственных детенышей, после чего эволюция от Галу к Вайеру прекратилась и теперь неизвестна. Но Вайеру рождает только мужчин, вот почему они похищают наших девушек. Похитив всех кос-ага-ло, они тем самым увеличат свои возможности порождения обоих полов и уменьшат наши. А Галу рождают и мальчиков, и девочек. Но Вайеру так внимательно следит за нами, что только немногие из мужчин Галу достигают зрелого возраста, так же как и немногие женщины избегают похищения. Это, конечно же, очень странные условия, ибо как бы наши величайшие враги ни ненавидели нас, как бы они нас ни боялись, они не смеют уничтожить нас, так как они знают, что без нас вымрут.

О, если бы мы начали бороться, я уверена, что мы все стали бы настоящими кос-ага-ло и превратились бы в подлинно господствующую расу, перед которой преклонилась бы вся Земля.

Эйджер всегда говорила так, будто на всей Земле ничего, кроме Каспака, не существовало. Казалось, она не осознавала причин моего появления в Каспаке или того факта, что существуют многочисленные народы за пределами кольца гор Каспака. Она, конечно, чувствовала, что я пришел из какой-то совершенно незнакомой ей земли. Где эта земля и откуда я пришел в Каспак — это были вопросы, из-за которых она отказывалась беспокоить свою хорошенькую головку.

— Так, — продолжала она, — я убежала в поисках убежища, рассчитывая пересечь горы в южной части земли Галу и укрыться у Кро-лу. Это было опасно, но казалось, что иного пути нет.

Третью ночь я провела в большой пещере, в горах на краю страны; на следующий день я должна была вступить на земли Кро-лу, где я была бы окончательно спасена от Вайеру, хотя и окружена бесчисленным количеством других опасностей. Но кос-ага-ло предпочитала встретиться с ними, чем оказаться в когтях Вайеру, из земли которого нет возврата.

Я мирно спала уже несколько часов, как вдруг проснулась от легкого шума у пещеры. Ярко светила луна, освещая окрестность, и в ее свете я увидела силуэт Вайеру. Спасения не было. Пещера была неглубокой и вход в нее узеньким. Я лежала тихо, надеясь, что он пройдет мимо и не заметит меня, однако я была уверена, что он ищет именно меня.

Я ждала, сдерживая дыхание, а Вайеру медленно приближался. Его большие глаза светились в темноте пещеры, и наконец я увидела, что он смотрит прямо на меня: они видят в темноте лучше, чем львы или тигры. Но когда нас разделяло несколько шагов, я вскочила на ноги и стремительно бросилась к своему врагу в напрасной попытке уклониться от него и вырваться на свободу. Конечно, это было безумием, ибо, если бы я даже временно добилась успеха, Вайеру, без сомнения, устремился бы вслед за мной и сверху мог бы меня схватить. Вайеру схватил меня и, хотя я боролась, он оказался сильнее. В борьбе было порвано его длинное белое одеяние, он рассердился и в гневе размахивал своими крыльями.

Он спросил, как меня зовут, я не ответила, и это его рассердило еще больше. Он вытащил меня из пещеры, схватил меня на руки, расправил свои огромные крылья и поднялся в воздух, начав свой мрачный полет сквозь ночь. Под нами скользил освещенный луной ландшафт, затем мы оказались над озером и направились в Оо-ох, землю Вайеру.

Смутные очертания Оо-ох расстилались перед нами, когда сверху послышался громкий шум гигантских крыльев. Мы посмотрели вверх и увидели пару огромных дио-оос (летающие ящеры — птеродактили), падавших на нас. Вайеру повернул и резко снизился к воде, затем быстро полетел к югу, надеясь отделаться от преследователей. Огромные чудовища, несмотря на свой вес, быстро передвигались с помощью крыльев, но Вайеру был быстрее. Даже мой дополнительный вес не помог преследователям. Быстрее, чем стремительный ветер, мы неслись сквозь ночь, направляясь к южному берегу. Время от времени мы поднимались повыше, туда, где воздух холоднее, и земля казалась пятном с неясными очертаниями, но всякий раз рядом появлялись дио-оос.

Я знаю, что мы покрыли большое расстояние, так как стремительное движение крыльев у моего лица показывало скорость нашего передвижения, но я понятия не имела, где мы оказались, когда почувствовала, что Вайеру слабеет. Один из дио-оос постепенно нагонял нас, и мой похититель вынужден был повернуть к берегу. Все дальше и дальше оттесняли они его влево; все ниже и ниже был его полет. Тяжелее уже стало его дыхание, слабее взмахи могучих крыльев. Мы были не более чем в десяти футах над поверхностью у края леса, когда птеродактили догнали нас. Один из них схватил Вайеру за правое крыло; пытаясь освободиться, он разжал руки, уронив меня на землю. Как испуганная экка, я вскочила на ноги и бросилась к лесу, под чьим покровом никто не мог преследовать или схватить меня. Затем я обернулась и увидела, как два огромных ящера рвали на части моего похитителя и пожирали его.

Я была спасена, но в то время мне казалось, что я погибла. Я даже не представляла, как далеко от земли Галу я нахожусь, и думала, что благополучно добраться до родины невозможно.

Начинался день; вскоре выйдут на охоту хищники, а я была вооружена только ножом. Передо мной лежал чудный пейзаж: цветы, деревья, кустарники — все было не таким, как у нас на севере; внезапно передо мной появилось существо, столь же страшное для меня, как и Вайеру — волосатое человекоподобное существо, направляющееся прямо ко мне. Я вздрогнула и побежала. Я бежала среди страшных опасностей, которым подвергались люди на ранних этапах своей эволюции, а волосатое чудовище преследовало меня. Позже к нему присоединились другие. Это были бессловесные люди Алу, те самые, от которых ты спас меня, мой Том. В конце концов, я им благодарна, так как из-за них я встретила тебя! С этого момента ты знаешь все, все мои дальнейшие приключения.

Мне было приятно слышать ее слова, и я высоко ценю их. Я чувствовал, что она — сильная и прекрасная девушка, дружбу которой был бы рад заслужить каждый. Но я бы хотел, чтобы при ее прикосновении меня не охватывала странная дрожь. Это было неприятно, так как напоминало любовь, а я знал, что никогда не полюблю эту полуодетую маленькую дикарку. Я очень заинтересовался ее рассказом о Вайеру, которых до этого считал мифологическими существами, но Эйджер испуганно вздрагивала при одном упоминании о них, так что Вайеру оставались для меня загадкой.

Хотя Вайеру очень интересовали меня, у меня было не слишком много времени думать о них, так как наше путешествие все время вынуждало нас защищаться — шла настоящая борьба за существование, обычные законы жителей Каспака. То-Map и Со-Ал оставили свой замысел вступить в общество Кро-лу и следовали за нами, и мы не хотели расставаться с ними. Оба они клялись, что всегда будут нашими друзьями и оставят нас, если только мы сами попросим их об этом. Я не сомневался в их преданности, тем более, что был достаточно вооружен, чтобы обезопасить им путь к жилищам Кро-лу.

Однако завтра мы должны были расстаться, То-Мар и Co-Ал направятся прямо к деревне Кро-лу, в то время как Эйджер и я сделаем крюк и обойдем деревню, чтобы избежать ссоры со стрелками из лука. То-Map и Со-Ал казались взволнованными тем, что им предстояло идти в деревню их нового народа, тем не менее они оба были горды и довольно счастливы. Они сказали, что примут их хорошо, как всегда хорошо принимают пришельцев, так как, чем дальше расстояние «от начала», тем многочисленнее становятся племена. В Каспаке высшие расы всегда малочисленнее низших. Южный конец острова буквально кишит человекоподобными обезьянами Холу, затем идут первобытные люди Алу, которых уже значительно меньше, чем Хо-лу; следующие за ними Бо-лу малочисленны; а Сто-лу в численности уступают Бо-лу. Так продолжается до Кро-лу, численность которых меньше, чем численность всех предыдущих племен. Далее закон перестает действовать: Галу значительно превосходят в численности Кро-лу.

Как объяснила мне Эйджер, причина заключается в том, что на Галу эволюция практически завершилась, по этой причине их численность не сокращается и даже «кос-ага-ло» остаются среди Галу. А к Галу приходят с западного и с восточного берегов. Кроме того, на севере острова мало хищных ящеров и жестоких представителей семейства кошачьих, которые уносят обычно столько жизней людей из племен низших рас, что живут на юге.

Теперь мне пришла в голову мысль о системе эволюции Каспака, которая частично объясняла отсутствие детей среди племен, которые мне до сих пор встречались. Приходя «с начала», каспакианцы проходят, за немногими исключениями, различные ступени эволюции, и так продолжается бесчисленные века с момента появления жизни в этой земле. Но оставался вопрос, который не давал мне покоя: что порождает «с начала» — «кор-сва-джо».

Я заметил, что, по мере удаления к северу от земли Алу, поверхность постепенно повышалась, пока мы не поднялись на несколько футов выше внутреннего моря. Эйджер сказала, что страна Галу расположена еще выше и в ней значительно холоднее, что предохраняет людей от ящеров. Изменения форм и видов низших животных были еще более поразительны, чем этапы эволюции человека. Миниатюрная экка, или маленькая лошадь, была покрыта грубой шерстью сильнее, чем пони в земле Кро-лу. Я видел множество небольших тигров и львов, хотя продолжали существовать и огромные разновидности этих животных, в то время как покрытые шерстью мамонты более бросались в глаза, чем несколько разновидностей лабиринтодонта. Эти создания, от которых боже нас сохрани, я ожидал встретить гораздо южнее; по непонятной причине они достигли наибольшей численности в землях Кро-лу и Галу, хотя и здесь были сравнительно редки. Я даже думаю, что они представляли прежнюю жизнь Каспака, близкую к вымиранию. Где бы они ни находились, они представляли страшную угрозу для остальных форм жизни.

Был полдень, когда То-Map и Co-Ал попрощались с нами. Мы находились недалеко от деревни, гораздо ближе, чем мы собирались подходить, так что теперь нам с Эйджер предстояло повернуть к внутреннему морю, тогда как наши спутники пошли прямо в поисках вождя Кро-лу.

Мы с Эйджер прошли с милю или две и находились вблизи густого леса, когда я увидел нечто, заставившее меня скрыться в ближайшем убежище, толкнув Эйджер перед собой. То, что я увидел, было отрядом воинов Банд-лу, больших, хорошо вооруженных мужчин. По направлению их движения я понял, что они возвращались в свои пещеры, и если мы останемся в своем убежище, то они пройдут мимо, не заметив нас.

Вдруг Эйджер легонько толкнула меня.

— У них пленник, — прошептала она. — И он — Кро-лу.

Тогда я увидел его, первого настоящего Кро-лу, встреченного мною. Это был довольно красивый дикарь, высокий и сильный, с царственной осанкой. То-Мар тоже был красивым парнем, но этот Кро-лу по своим физическим данным казался стоящим намного выше в плане эволюции. Если То-Map только входил в пещеру Кро-лу, то этот человек, как мне казалось, уже приблизился к следующей стадии в своем развитии и стоял близко к Галу.

— Они убьют его? — шепотом спросил я Эйджер.

— Танец смерти, — ответила она, и я даже вздрогнул: ведь совсем недавно меня ждала та же участь. Казалось жестоким, что человек, благополучно прошедший почти все ступени эволюции в Каспаке, погибнет у самой цели. Я поднял ружье и тщательно прицелился в одного из Банд-лу. Убив одного, я убил бы и другого, стоящего прямо за первым.

Эйджер удержала мою руку.

— Что ты делаешь? — спросила она. — Ведь они все наши враги!

— Я спасу его от танца смерти, — ответил я, — невзирая на то, враг он или не враг. — И я нажал курок, и два Банд-лу рухнули на землю. Я протянул ружье Эйджер и выхватил пистолет, внимательно следя за испуганными воинами. Банд-лу не побежали от звука выстрелов, как поступили низшие племена Каспака. Наоборот, заметив меня, они разразились воинственными криками и, потрясая копьями, начали угрожать мне.

Кро-лу стоял молча и неподвижно, ожидая развития событий. Он не делал попытки к бегству, хотя его ноги не были связаны, и никто из воинов не стерег его. Десять из Банд-лу направились ко мне. Я уложил троих из них так быстро, как можно сосчитать до трех, затем заговорило ружье слева от меня, и еще один из них упал на землю, перевернувшись несколько раз. Отважная маленькая Эйджер! Она никогда до этого не стреляла, хотя я не раз показывал ей, как нужно заряжать, целиться и нажимать на курок. Она часто пробовала это делать, но я не думал, что она окажется таким метким стрелком.

Потеряв шестерых товарищей так быстро и неожиданно, остальные четверо скрылись за низким кустарником и устроили военный совет. Я желал, чтобы они ушли, так как мне было жаль тратить боеприпасы; если же они продолжат нападение, некоторые из них все же достигнут нас, так как они были совсем близко. Внезапно один из них встал и бросил копье. Это был сильнейший бросок из всех, когда-либо виденных мной. Мне казалось, что воин еще только замахнулся, а оружие уже пролетело пол пути, метеором неслось по направлению к Эйджер. А затем, увидев, что ее жизнь в опасности, я совершил лучший выстрел за всю жизнь. Я почти не целился; сила большая, чем инстинкт самосохранения, направляла мою руку, Эйджер была в опасности! Я мгновенно вскинул пистолет, вспыхнул порох, вытолкнув пулю из ствола, и копье с отбитым острием полетело в сторону. С криком ужаса Банд-лу выскочил из своего убежища и побежал на юг.

Я повернулся к Эйджер. Она была странно бледна, глаза ее были широко открыты, ибо холодные пальцы смерти только что коснулись ее. Но вот она несмело улыбнулась и с гордостью посмотрела на меня.

— Мой Том! — сказала она и взяла меня за руку.

Это было все — «мой Том» и пожатие руки. Ее Том!

Что-то сдавило мне грудь. Было ли это волнение или испуг? Невозможно! Я резко отвернулся.

— Идем! — сказал я, и мы двинулись к пленнику Кро-лу.

Кро-лу стоял, ожидая нас, с выражением полного безразличия. Я думал, что он ждет смерти, но, даже если это было верно, он не выказывал ни малейшего признака страха. Его глаза с живейшим интересом рассматривали пистолет и ружье, которое все еще несла Эйджер. Я освободил его руки своим ножом. Когда я сделал это, выражение удивления слегка окрасило и оживило его надменное лицо.

— Что вы сделаете со мной? — спросил он.

— Ты свободен, — ответил я. — Иди домой, если хочешь.

— Почему ты не убил меня? — спросил он. — Я же совершенно беззащитен.

— Зачем мне убивать тебя? Мы с этой вот юной женщиной рисковали жизнью, спасая тебя. Зачем же после этого мне убивать тебя? — Конечно, я не сказал «юная женщина», поскольку в языке Каспака нет соответствия этому слову, но я позволил себе некоторую вольность в переводе с языка Каспака. Называть прекрасную молодую девушку всегда «она» было бы более правильным, но это казалось мне не совсем вежливым.

Кро-лу в течение минуты смотрел на меня своим ровным спокойным взглядом. Затем он вновь заговорил:

— Кто ты, человек в странной одежде? — спросил он. — Твоя «она» — Галу, но ты сам не Галу, не Кро-лу и не Банд-лу, и вообще не принадлежишь к племенам, которые я знаю. Скажи мне, откуда ты пришел, такой могучий воин и великодушный противник.

— Это долгая история, — ответил я. — Короче говоря, я не из Каспака. Я странник здесь, и — поверь мне — я не враг. Я не хочу враждовать ни с кем в Каспаке, возможно, за исключением воина Галу Ду-Сина.

— Ду-Син! — вскрикнул он. — Ты враждуешь с Ду-Сином? Но почему?

— Потому что он причинил зло Эйджер, — ответил я. — Ты знаешь его?

— Он не может знать его, — сказала Эйджер. — Ду-Син пришел из Кро-лу давно и взял новое имя, как всегда делают входящие в высшее племя. Он не может знать его, так как Кро-лу и Галу не общаются друг с другом.

Воин засмеялся.

— Он ушел не так давно, — сказал он, — чтобы я не мог помнить о нем довольно хорошо. А недавно он нарушил старинный закон Каспака: он общался с Кро-лу. Ду-Син — вождь Галу, и он обратился к Кро-лу за помощью.

Эйджер была поражена. То, что он сказал, казалось невероятным. Между Кро-лу и Галу никогда не было дружеских отношений; по диким законам Каспака они были смертельными врагами, ибо только так могли племена проявить свою индивидуальность.

— И Кро-лу объединились с ним? — спросила Эйджер. — Они вторглись в страну Джора, моего отца?

— Более молодые Кро-лу поддержали этот план, — ответил воин, — так как верили, что станут Галу немедленно. Они надеялись избежать долгих лет изменений, через которые они должны пройти при обычном течении эволюции, прежде чем станут Галу. Мы, старшие Кро-лу, говорили им, что, хотя они и займут земли Галу и наденут одежду и украшения золотых людей, они все равно не станут Галу, пока не созреют для того, чтобы подняться (то есть перейти на следующую ступень). Мы также говорили им, что они не только не станут подобными Галу, но, наоборот, перейдут в число тех, кто никогда не сможет подняться. Нужно время от времени совершать набеги на землю Галу для грабежа, как делают наши люди, но надеяться завоевать ее и удержать в своих руках — безумие. По моему мнению, лучше ждать, пока зов не придет ко мне. Я чувствую, что теперь это будет уже скоро.

— Как тебя зовут? — спросила Эйджер.

— Чал-Аз, — ответил мужчина.

— Ты вождь Кро-лу? — продолжала Эйджер.

— Нет. Вождь восточных Кро-лу — Ал-Тан, — ответил Чал-Аз.

— И он тоже против плана захвата страны моего отца?

— К несчастью, он в восторге от него, — ответил мужчина, — с тех пор, как пришел к выводу, что он бату. Он был вождем еще до того, как я пришел из Банд-лу, и за все эти годы я не заметил в нем никаких изменений. Действительно, он до сих пор больше походит на Банд-лу, чем на Кро-лу. Но он хороший вождь и могучий воин, и, если Ду-Син переманит его в свой лагерь, Галу вскоре могут оказаться под господством Кро-лу, а вождем будет либо Ду-Син, либо кто-нибудь другой, так как Ал-Тан никогда не согласится подчиниться, и если он решил совершить небезопасный поход на Галу, то не откажется от своего замысла без борьбы.

Я спросил у них, что означает «бату». так как никогда раньше не слышал этого слова. В буквальном переводе оно означает «законченный», «завершенный» и относится к результатам индивидуального эволюционного развития в Каспаке; с этим термином связан тот факт, что не каждый индивидуум может пройти все стадии эволюции вплоть до Галу. Некоторые никогда не переступят стадии Алу, другие — Бо-лу, или Сто-лу, Банд-лу и Кро-лу. Хо-лу первого поколения могут подняться до Алу, Алу — второе поколение могут стать Кро-лу, затем через три ступени превратиться из Бо-лу в Банд-лу, и так далее, так что до Кро-лу существует шесть поколений предков.

Эта картина не стала для меня яснее от их объяснений, так как я не мог понять, как существуют поколения людей, у которых нет потомства. Однако у меня начал возникать слабый проблеск понимания странных законов, управляющих размножением и развитием в этой таинственной стране. Я знал уже, что теплые пруды, расположенные всегда рядом с местожительством племени, тесно связаны с каспакианской схемой эволюции, и ежедневное погружение женщин в зеленоватую слизистую воду вызывалось каким-то естественным законом, это был скорее религиозный ритуал, чем стремление к удовольствию или чистоте. Но я все еще недоумевал, Эйджер не могла помочь мне, она употребляла слова, которых я не понимал, а она не могла объяснить их значение.

В то время как мы стояли и разговаривали, нас встревожило какое-то движение в кустарнике и среди деревьев, окружающих нас. Внезапно оттуда появилась сотня воинов Кро-лу и образовала вокруг нас кольцо. Приближаясь со всех сторон, они засыпали Чал-Аза вопросами. Их тяжелые луки ощетинились длинными острыми стрелами. На меня и Эйджер они смотрели одновременно с жадностью и подозрительностью. Но после того, как они выслушали рассказ Чал-Аза, их отношение стало более дружелюбным. Все переговоры вел гигантский воин. Он возвышался среди других, как гора, и к тому же был превосходно сложен.

— Это Ал-Тан, вождь, — сказал Чал-Аз, как бы представляя его нам. Затем он передал часть моего рассказа, и Ал-Тан задал мне множество вопросов, относящихся к земле, из которой я пришел. Воины теснее окружили нас, слушая мои ответы. И они сопровождали возгласами удивления мой рассказ о том, что было для них совершенно чуждым: о яхте, приплывшей по широкой реке, о самолете, который, подобно «дио-оос», разом перенес меня через вершины скал. Наибольшее недоверие вызвал мой рассказ об аэроплане, но тут в мою защиту вступила Эйджер.

— Я видела его своими глазами! — воскликнула она. — Я видела, как он летел в воздухе и сражался с дио-оос. На меня охотились Алу, но они увидели его и разбежались.

— Чья она? — требовательно спросил Ал-Тан, глядя загоревшимися глазами на Эйджер.

— Она моя, — ответил я, хотя не могу сказать, какая сила заставила меня так ответить. Однако я обрадовался, что ответил именно так: наградой мне было гордое и счастливое выражение лица Эйджер.

Ал-Тан несколько минут разглядывал ее, затем повернулся ко мне.

— Сможешь ли ты удержать ее? — спросил он с выражением насмешки на лице.

Я передвинул ближе руку к пистолету и ответил, что смогу. Он заметил мое движение, взглянул на рукоять пистолета, высовывающуюся из кобуры, и улыбнулся. Затем он отвернулся, поднял свой огромный лук, наложил стрелу и далеко оттянул тетиву. Воины с презрительными усмешками стояли молча, ожидая его действий. Его лук был самым длинным и самым тяжелым из всех. Могучим должен был быть человек, способный натянуть его, но Ал-Тан натянул тетиву так, что каменное острие коснулось указательного пальца на его левой руке, и проделал это с поразительной легкостью. Затем он поднял стрелу на уровень глаз, подержал ее так некоторое время и отпустил. Когда стрела закончила полет, она наполовину вышла с противоположной стороны шестидюймового дерева в пятидесяти футах от нас. Ал-Тан и его воины обернулись ко мне с выражением удовлетворения на лицах, и затем специально для Эйджер вождь некоторое время расхаживал с важным видом взад и вперед, покачивая огромными покатыми плечами, он напоминал призового борца на арене танцевального зала.

Я видел, что необходим ответ. Одним движением я схватил ружье, направил его на все еще дрожавшую стрелу и нажал курок. Услышав звук выстрела, Кро-лу отпрянули и подняли оружие, но, увидев, что я улыбаюсь, несколько успокоились, опустили оружие и вслед за мной посмотрели на дерево: стрела их вождя упала, а в ее древке зияло маленькое отверстие — след пули. Это был хороший выстрел, но моей пулей руководила необходимость, и я должен был сделать хороший выстрел, чтобы укрепить свое положение среди этих диких и воинственных каспакианцев шестой ступени. Заметно было, что выстрел произвел впечатление, но я не был уверен, что он поможет мне в ссоре с Ал-Таном. Если он вначале снисходил до того, чтобы считать меня безвредным и любопытным курьезом, то теперь, судя по выражению его лица, я предстал перед ним в новом свете, и довольно неприятном. Я сделал его смешным в глазах его воинов, так как превзошел его своим искусством. Какой властитель, дикий или цивилизованный, простил бы подобную дерзость? Заметив его сердитый взгляд, я решил, что подошла пора прервать разговор и продолжить наш путь. Но, когда я попытался сделать это, Ал-Тан жестом остановил нас, а его воины окружили нас.

— Что это значит? — спросил я, и прежде чем Ал-Тан ответил, в нашу защиту выступил Чал-Аз.

— Такова благодарность вождя Кро-лу, Ал-Тан, — спросил он, — за услугу, которую тебе оказали спасением одного из твоих воинов от врагов, спасением от танца смерти Банд-лу?

Ал-Тан немного помолчал, затем лицо его прояснилось, на нем появилось слабое выражение раздумья и он сказал:

— Мы не причиним страннику вреда. Я только хотел задержать его, чтобы он провел ночь в деревне Ал-Тана, вождя Кро-лу. Утром он сможет продолжить свой путь. А Ал-Тан не станет мешать ему.

Итак, нам предстояло посмотреть деревню Кро-лу. Я знал, что, если Ал-Тан задумал вероломство, я утром буду в его власти не больше, чем сейчас. Действительно, ночью я, может быть, найду возможность бежать с Эйджер, тогда как сейчас не было никакой надежды на бегство в таком окружении воинов. Но чтобы усыпить его подозрительность и не показать, что я не верю в его искренность, я немедленно вежливо принял его приглашение. Его удовольствие было очевидным, и в то время, пока мы шли к его деревне, он шел рядом со мной и задавал множество вопросов о стране, из которой я пришел, о ее людях и обычаях. Он казался удивленным тем, что мы можем всюду ходить днем и ночью, не боясь нападения диких зверей и свирепых ящеров; когда же я рассказал ему об армиях, которые мы содержим, его неразвитый мозг не мог осознать того факта, что их единственным назначением является убийство других людей.

— Я рад, — сказал он, — что не живу в твоей стране среди таких жестоких людей. Здесь в Каспаке человек сражается с человеком из другого племени при встрече, но их оружие в первую очередь предназначено для охоты и для защиты от зверей. Мы не создаем оружия только для убийства людей, как твой народ. Твоя страна, несомненно, — жестокая страна. И ты должен быть рад, что оказался в мирном и безопасном Каспаке.

Это был новый и непривычный взгляд на мир, но мог ли я обидеться за это на Ал-Тана после того, как рассказал ему о великой войне, бушевавшей в Европе уже два года до моего отъезда.

На пути к деревне Кро-лу мы исправно сталкивались с дичью, а трижды на нас нападали ужасные создания. Но Ал-Тан воспринимал это как должное, двигаясь вперед с поднятым копьем или посылая тяжелую стрелу в тело нападавшего зверя, а затем возвращаясь к разговору, как будто ничего не произошло. Двое его воинов были ранены, а один убит гигантским воинственным носорогом, но остальные продолжали путь как ни в чем не бывало, с убитого сняли все его оружие и одежду, а тело оставили там, где он умер, — похороны его произведут хищники. Трофеи, которые Кро-лу оставляли пожирателям падали, заставили бы английских охотников позеленеть от злости и зависти. Они обрубили все съедобные части носорога и взяли их с собой, несмотря на то, что все были уже тяжело нагружены плодами охоты, только потому, что носорога удавалось весьма редко убивать.

Они рассекли шкуру на куски так, как нужно для изготовления сандалий, щитов, ножен и других изделий, для которых необходима кожа. Я очень заинтересовался их щитами, особенно после того, как один из них использовал свой щит для защиты от саблезубого тигра. Огромный зверь напал на нас, выскочив из густого кустарника, где он лежал после еды. Он был встречен лавиной стрел, некоторые из них проткнули его насквозь, что показывает силу, с которой их выпустили. Нападение было совершено с короткого расстояния, нужны были скорее копья, чем лук и стрелы. Однако, выпустив стрелы, воины, стоявшие на пути зверя, продолжали с невероятной быстротой посылать стрелу за стрелой в огромное туловище. Ревущий от боли и ярости зверь оказался рядом с Чал-Азом, в то время как я стоял невдалеке с моим бесполезным ружьем, бесполезным из-за того, что я боялся попасть в одного из воинов, закрывавших меня от тигра. Но Чал-Аз был готов. Отбросив в сторону лук, он выставил перед собой щит, в центре которого было отверстие шести дюймов в диаметре, щит был крепко привязан к его левой руке, а правой рукой он размахивал тяжелым ножом. Утыканная копьями и стрелами огромная кошка бросилась на Чал-Аза и опрокинула его наземь. Он прикрылся щитом. Тигр рвал когтями и кусал толстую кожу носорога, которой был покрыт щит, а в это время Чал-Аз через круглое отверстие в центре щита несколько раз ударил клинком в жизненно важные органы свирепого хищника. Несомненно, схватка продолжалась бы, но тут вмешался я: в тот момент, когда зверя не заслонял никто из воинов Кро-лу, я поднял ружье и выстрелил в него.

Поднявшись, Чал-Аз посмотрел на небо и сказал, что будет, видимо, дождь. Остальные тотчас продолжили путь к деревне. Происшествие было забыто. Это напомнило мне одного знакомого, который застрелил кошку в своем дворе. Целые три недели он говорил только об этом.

Уже стемнело, когда мы достигли деревни — большого огороженного места с несколькими сотнями крытых тростником строений, расположенных группами от двух до семи. Хижины были шестиугольными и расположены так, что напоминали ячейки улья. Одна хижина принадлежала воину и его жене, а каждая добавочная хижина означала добавочную женщину. Ограда, окружавшая деревню, была из бревен, вбитых рядом и соединенных в сплошную стену. У основания они были связаны лианами. Бревна были наклонены под углом в тридцать градусов и укреплены более короткими бревнами, вкопанными в землю под прямым углом к длинным. А наверху ограды торчали заостренные прутья.

Единственный вход в огороженное пространство представлял собой небольшое отверстие в три фута шириной и столько же высотой, которое было закрыто снаружи бревнами шести футов длиной, уложенными горизонтально одно на другое, а с внутренней стороны ограды — такими же бревнами, параллельными внешним.

Когда мы вошли в деревню, нас встретила толпа любопытных воинов и женщин, которым Чал-Аз в общих чертах описал услугу, оказанную ему нами, вследствие чего они отнеслись к нам с радушием, поскольку Чал-Аз, как казалось, был наиболее популярным человеком племени. Когти льва и саблезубого тигра, куски сушеного мяса, хорошо выделанная кожа и глиняные горшки, прекрасно раскрашенные, — все это дарили нам, пока мы не согнулись под тяжестью, и все это время Ал-Тан глядел на нас недобрым взглядом, видимо, завидуя вниманию, оказываемому нам только потому, что мы спасли Чал-Аза.

Наконец, мы достигли отведенной нам хижины, и сюда женщины принесли нам мяса, овощей, молока коровы и сыр из молока диких коз с медом и хлебом, испеченным из муки их собственного помола, и виноград, и перебродивший сок винограда…

Это была наиболее вкусная еда, которую я ел с тех пор, как покинул борт «Тореадора» и цветного повара Боувена Тайлера-старшего, который готовил изумительные отбивные и жареных цыплят.

После еды я закурил и удобно расположился на куче шкур перед входом. Голова Эйджер лежала у меня на коленях. Впервые с того момента, как мой аэроплан преодолел вершину скального барьера Каспака, я испытывал чувство покоя. Руки мои блуждали по бархатным щекам девушки, по ее блестящим волосам, по золотому обручу, который тесно прижимал их к ее головке. Ее дрожащие пальцы потянули мою руку вверх, к губам, и я сжал Эйджер в своих объятиях и приник к ее устам долгим поцелуем. Впервые страсть окрасила наши взаимоотношения. Мы были с ней одни, и хижина была нашей до утра.

Но неожиданно из-за ограды, от главного входа в деревню, донеслись голоса мужчин. Мы прислушались. Несомненно, возвращались охотники. Мы слышали, как они входили в деревню в сопровождении лающих собак. Я забыл упомянуть о собаках Кро-лу; деревня буквально кишела ими, огромными, волкоподобными, охранявшими стадо, когда оно паслось за оградой; на каждую корову приходилось по десять собак. По ночам они бегали вдоль ограды, охраняя деревню от нападения хищных кошек. Днем они охотились на дичь и защищали стада, так что их содержание ничего не стоило.

Вскоре после того, как шум у входа утих, мы с Эйджер вышли из хижины. К нам подошел воин, появившийся из узкого прохода между хижинами. Парень остановился перед нами и, обращаясь ко мне, сказал, что Ал-Тан приглашает меня в свою хижину. Слова приглашения и манеры посланца усыпили мою бдительность: так сердечны и вежливы были они; я охотно пошел, сказав Эйджер, что скоро вернусь. Я оставил оружие у Эйджер, так как заметил, что на деревенских улицах воины Кро-лу ходят безоружными (у них бывают с собой только охотничьи ножи). Здесь царила атмосфера мира и безопасности, которую я не ожидал встретить в Каспаке, и это отразилось на моей предусмотрительности; опасности больше не угрожали, и, казалось, они вообще перестали существовать.

Провожатый провел меня через лабиринт переходов к открытой площадке в центре деревни. В одном конце этой площадки была хижина, значительно большая, чем все остальные; у входа в нее толпилось много воинов. Я заметил, что внутренность хижины освещена и там собрался народ. Собаки, которых было полно на площади, собрались напасть на меня: их носы учуяли, что я принадлежу к другой расе, а на моего спутника они не обратили никакого внимания. Внутри дома Совета, куда меня пригласили, я застал толпу воинов, сидевших на корточках на полу. На одном конце овального пространства, оставленного воинами в центре комнаты, стоял Ал-Тан и несколько других мужчин, в которых я немедленно узнал Галу, затем я увидел, что в доме вообще много народа Галу. Факелы, торчащие в отверстиях стен, освещали помещение. Стены были покрыты глиняной штукатуркой, что, очевидно, должно было предохранить деревянный дом от пожара. В хижине было также множество свирепых псов.

Воины, особенно Галу, рассматривали меня с любопытством. Меня пропустили в центр, и я подошел к Ал-Тану. Собаки забеспокоились, стали принюхиваться к моим следам, а затем огромный пес прыгнул мне на спину. Обернувшись, чтобы отразить его нападение, я увидел большого эрдельтерьера, который, как безумный, скакал вокруг меня. Оскаленные челюсти, полураскрытые глаза, скошенные назад уши говорили мне больше, чем мог бы сказать человек, о том, что это не свирепый противник, а верный друг; я узнал его, опустился на колени и обхватил его шею, а он в это время скулил и визжал от радости. Это был Нобс, старый добрый Нобс, пес Боувена Тайлера, который любил меня так же, как своего хозяина.

— Где хозяин собаки? — спросил я, повернувшись к Ал-Тану.

Вождь кивком указал на Галу, стоявшего рядом с ним.

— Он принадлежит Ду-Сину.

— Он принадлежит Боувену Тайлеру из Санта-Моники, — возразил я, — и я хочу знать, где его хозяин.

Галу пожал плечами.

— Собака моя, — сказал он. — Она пришла ко мне кор-ва-джо и не похожа на других собак Каспака. Она добра и понятлива, но в раздражении способна убить. Я не расстанусь с нею. И я не знаю человека, о котором ты говоришь.

Так вот каков был Ду-Син. Это был тот самый человек, от которого бежала Эйджер. Вряд ли он знал, что Элджер здесь, и вряд ли за мной послали из-за нее. Когда они стали расспрашивать меня, я понял, что они не подозревают об Эйджер. Их интересовала земля, из которой я пришел, мое путешествие по Каспаку и мои дальнейшие планы. Так как мне нечего было скрывать, я отвечал им откровенно, что единственное мое желание — отыскать друзей и возвратиться на родину. Глядя на Ду-Сина и его воинов, я понял, почему Галу называют «золотым народом»: их украшения были из золота, а оружие было украшено различными драгоценными металлами. Это были прекрасные образчики людей — высокие, сильные и красивые. Их головы были охвачены золотыми обручами, подобными тому, что носила Эйджер; с левого плеча свисал хвост леопарда. В добавление к кожаной куртке, составлявшей их верхнюю одежду, каждый из них был одет в светлую попону, варварски, но изумительно украшенную — первый признак того, что в Каспаке известно ткацкое ремесло. У Эйджер не было такой попоны, она оставила ее во время бегства от Ду-Сина. Кроме того, она была не так обильно увешана золотом, как эти мужчины ее племени.

Разговор продолжался около часа, после чего Ал-Тан знаком показал, что я могу вернуться в свою хижину. Все это время Нобс лежал у моих ног. Когда я пошел к выходу, он побежал за мной. Ду-Син окликнул его, но терьер даже не оглянулся. Я уже подошел к выходу из дома Совета, когда Ал-Тан поднялся и позвал меня.

— Стой, — крикнул он. — Стой, странник! За тобой бежит собака Ду-Сина.

— Это собака не Ду-Сина, — ответил я. — Она принадлежит моему другу, как я вам уже сказал, и останется со мной, пока я не найду ее хозяина.

И я повернулся, чтобы продолжать свой путь. Я прошел всего несколько шагов, как вдруг человек, сидевший неподалеку от меня, прошептал: «Казор! Казор», это был То-Map. Говоря это, он отвернулся от меня, чтобы никто не заметил, что мы знаем друг друга. Обернувшись, я увидел, что ко мне быстро приближается Ду-Син. За ним следовал Ал-Тан; оба были рассержены.

Ду-Син, полуобнажив свой нож, свирепо приближался ко мне.

— Собака моя, — повторил он. — Ты хочешь украсть ее?

— Она не твоя и не моя, — ответил я, — и я не краду ее. Если она захочет идти за тобой, пусть идет. — Я повернулся к Ал-Тану. — Разве я не прав? Пусть собака сама выберет хозяина.

Ду-Син, не ожидая ответа Ал-Тана, подошел к Нобсу и схватил его за загривок. Я не мешал ему, ожидая развития событий. Со свирепым рычанием Нобс повернулся, освободился из рук Ду-Сина и с быстротой молнии вцепился ему в горло. Ду-Син опрокинулся на спину, отразив нападение сильным ударом кулака и в то же время вытащив нож, чтобы прикончить Нобса при его втором прыжке. И Нобс, конечно, повторил бы свое нападение, если бы я не заговорил с ним. Спокойным голосом я подозвал его к себе. Вначале он колебался, дрожа, оскалив клыки и яростно глядя на своего врага; но он был так хорошо дрессирован, причем я занимался с ним не менее, чем сам Боувен. Он медленно подошел и улегся у моих ног.

Ду-Син, красный от злости, хотел подойти к нам, но его остановил Ал-Тан, что-то прошептав ему; после этого Галу с ворчанием отошел в другой конец зала, а мы с Нобсом пошли к хижине, к Эйджер. Выйдя на площадь деревни, я увидел Чал-Аза. Мы оказались так близко, что я мог дотронуться до него, наши глаза встретились, но, хотя я улыбнулся ему и остановился для разговора, он прошел мимо, не подав вида, что узнал меня. Я был удивлен его поведением, а потом вспомнил, что, хотя То-Map предупредил меня, но тоже не хотел, чтобы окружающие узнали о нашей дружбе. Я не понимал их отношения и старался придумать какое-нибудь объяснение, когда мысли мои внезапно прерваны были звуком выстрела. Я побежал; нехорошие предчувствия охватили меня: в Каспаке огнестрельное оружие было только в хижине Эйджер.

Я боялся, что она в опасности; она умела стрелять из ружья и из пистолета, и это почти исключало возможность случайного выстрела. Когда я оставлял ее в хижине, я думал, что мы в безопасности и среди друзей. Но свидание с Ал-Таном и грубость Ду-Сина, странное поведение То-Мара и Чал-Аза возбудили мои подозрения, и теперь я бежал по узкому и извилистому проходу деревни Кро-лу и чувствовал, что сердце мое чуть ли не в глотке.

Я наделен сильным чувством направления, которое у меня развилось за годы пребывания в горах и на пастбищах, так что я сравнительно легко нашел обратную дорогу к хижине, где оставил Эйджер. Войдя в хижину, я позвал ее. Никто мне не ответил. Я достал коробок спичек и зажег одну из них; как только стало светло, полдюжины сильных воинов набросились на меня со всех сторон. Но за короткий промежуток времени, пока горела спичка, я успел заметить, что Эйджер в хижине не было. Не было и моего оружия.

Как только эти шестеро бросились на меня, раздалось раздраженное рычание: я забыл о Нобсе! Подобно демону зла, он прыгал среди этих вооруженных Кро-лу, рвал и кусал их своими острыми клыками. Я упал, и шестеро, конечно, схватили бы меня, если бы не Нобс; пока я пытался сбросить их с себя, Нобс прыгал на одного, затем на другого, и воины, пытаясь спасти свою шкуру, вынуждены были оставить меня. Один из них попытался ударить меня каменным топором по голове, но я перехватил его руку, а затем поднялся на ноги.

Поднимаясь, я продолжал прижимать руку воина к плечу. Затем я внезапно прыгнул вперед и перебросил своего противника через голову на противоположный конец хижины. В смутном свете помещения я увидел, что Нобс также уложил одного из нападавших, а остальные четверо пытались ударить собаку ножами и топорами.

Прыгнув в сторону человека, которого только что бросил, я схватил его топор и нож и в следующее мгновение был в самой гуще схватки. Я был в неравном положении с этими четырьмя воинами, пользуясь их оружием, и вскоре должен был быть побежден или убит, если бы не Нобс: он один справился с четырьмя. Я никогда не видел более быстрого существа, чем этот огромный эрдельтерьер в своих яростных атаках. Он раньше или позже должен был помочь мне победить. Мы одновременно устремились на воинов: Нобс хватал с одной стороны, а я с другой бил по голове каменным топором.

Когда последний воин выбежал, я услышал шаги множества ног, приближающиеся со стороны площади. Попасть сейчас в плен означало гибель; однако я не собирался оставлять деревню, пока не узнаю что-нибудь об Эйджер и не попытаюсь освободить ее, если она в плену. Поэтому вместе с Нобсом, окровавленным, но счастливым и прижимающимся к моим ногам, я свернул в первый же проход и крадучись пошел к северному концу деревни.

Одинокий и лишенный дружеской поддержки, двигаясь в темных лабиринтах этого варварского поселения, вряд ли я когда-либо чувствовал себя более беспомощным, чем в этот момент, но мои опасения касались не только моей судьбы, но и судьбы Эйджер. Что случилось с ней? Где она, в чьей она власти? Я сомневался, буду ли я жив, когда получу ответы на эти вопросы, но что я радостно встречу смерть, пытаясь спасти ее, — в этом я был уверен. Но почему? При всем моем беспокойстве о благополучии друзей, сопровождавших меня в Капрону, и о моем лучшем друге Боувене Тайлере, я никогда до сих пор не испытывал такого парализующего страха за безопасность другого человека, страха, который то бросал меня в дрожь отчаяния, то в холодный пот мрачных предчувствий, когда в моем мозгу мелькали мысли о судьбе этой полудикой женщины, о самом существовании которой я не подозревал несколько коротких недель назад.

Что за власть она имела надо мной? Был ли я околдован, и мой мозг отказывался здраво судить? Я никогда не любил. Я и сейчас не любил — сама мысль об этом была абсурдом. Как мог я, Томас Биллингс, правая рука старого Тайлера, капитана американской промышленности и значительного лица в Калифорнии, влюбиться в… слово застряло у меня в горле. Но по моим американским понятиям Эйджер ничем иным быть не могла; дома со всей ее красотой маленькая Эйджер из-за одежды, привычек, обычаев и манер ее народа, из-за ее жизни была бы всего лишь индианкой. Том Биллингс, влюбившийся в индианку! Я вздрогнул при этой мысли.

Затем в моем мозгу внезапно вспыхнули, как на экране, картины нашего путешествия с Эйджер, и я увидел тот момент, когда мы были в объятиях друг друга, губы прижаты к губам, в этот момент я оставил ее, чтобы идти в дом Совета к Ал-Тану. Я чуть не ударил себя за снобизм и невоспитанность, проявившиеся у меня в мыслях, — а ведь я всегда гордился тем, что считаю всех людей равными.

Такие мысли мелькали в моем мозгу, в то время как Нобс и я продолжали свой путь в темной деревне, а в ушах все еще звучали голоса и шаги искавших нас. Мои размышления были прерваны хриплым шепотом, донесшимся из темной внутренности хижины, мимо которой мы проходили. Низкий голос произнес мое имя, и около меня появился какой-то мужчина. Я поднял нож, но это был Чал-Аз.

— Быстрее! — предостерег он. — Сюда! Это моя хижина, здесь они не станут искать тебя. — Я колебался, вспомнив его поведение несколько минут раньше. Как бы прочитав мои мысли, он быстро сказал:

— Я не заговорил с тобой на площади с целью не возбудить подозрений, которые могли бы помешать мне помочь тебе позже; я слышал, что Ал-Тан настроен против тебя и постарается тебя убить, особенно после приезда Ду-Сина.

Я последовал за ним в хижину; с Нобсом, жавшимся к моим ногам, мы прошли через несколько комнат в дальнее помещение, лишенное окон, в котором маленькая лампа вела неравную борьбу с кромешной тьмой. Чад горящей нефти уходил через отверстие в крыше. В комнате был полумрак. Здесь Чал-Аз указал мне на шкуру, лежавшую на земляном полу.

— Я твой друг, — сказал он. — Ты спас мне жизнь. Я не такой неблагодарный человек, как бату Ал-Тан. Я буду помогать тебе, есть и другие, кто хочет помочь тебе в борьбе против Ал-Тана и этого изменника Галу — Ду-Сина.

— Но где Эйджер? — спросил я; собственная безопасность мало заботила меня, пока она была в опасности.

— Эйджер тоже в безопасности, — ответил он. — Ду-Син, узнав, что Эйджер здесь, хотел захватить ее, и Ал-Тан пообещал, что он ее получит. Когда воины пошли за ней, с ними пошел То-Map. Она убила одного из воинов, а потом То-Map поднял ее на руки, когда остальные отбирали у нее оружие. Он предложил остальным позаботиться об убитом (они не знали, что тот убит) и ждать, пока он не вернется, а он сам доставит Эйджер к Ал-Тану; но вместо этого он привел ее в свою хижину, она и сейчас находится вместе с Со-Ал, «ею» То-Мара. Все это случилось очень быстро. То-Map и я были в доме Совета, когда Ду-Син попытался отобрать у тебя собаку. Я разыскал То-Мара, и он пошел с воинами к твоей хижине, а я остался ждать, что произойдет в доме Совета, и помочь тебе, если потребуется. Дальнейшие события тебе известны.

Я поблагодарил его за верность и попросил отвести меня к Эйджер. Он ответил, что этого нельзя делать, так как улицы деревни полны разыскивающими меня воинами. Действительно, мы слышали, как они бегали взад и вперед среди хижин; наконец, Чал-Аз решил, что ему лучше идти ко входу его жилища, объединявшего несколько хижин, чтобы они не вошли.

Чал-Аз отсутствовал долго — несколько часов, которые показались мне вечностью. Постепенно звуки преследования стихли; я уже начинал беспокоиться из-за его продолжительного отсутствия, когда услышал, что он возвращается. Когда он вошел в помещение, где я ждал его, он выглядел обеспокоенным; я увидел озабоченное выражение его лица.

— Что случилось? — спросил я. — Они нашли Эйджер?

— Нет, — ответил он. — Но Эйджер ушла. Она узнала, что ты спасся от воинов, и сказала, что ты, наверное, ушел из деревни, думая, что ее тут нет. Co-Ал не препятствовала ей, Эйджер перебралась через ограду, вооруженная только своим ножом.

— Я тоже иду, — сказал я, вставая.

Нобс поднялся и потянулся. Он спал до этого мертвым сном.

— Да, — согласился Чал-Аз, — тебе лучше уйти. Уже рассвет. Ду-Син отложил до восхода солнца поиски Эйджер. — Он наклонился ко мне и прошептал: — Многие здесь помогут тебе. Ал-Тан согласился помочь Ду-Сину против вождя Галу Джора. Но многие из нас объединились, чтобы бороться против Ал-Тана и предотвратить вопиющие нарушения законов и обычаев Кро-лу и Каспака. Мы будем поступать так, как предписал Луата. Бату не сможет стать Галу вероломством и силой оружия, пока жив Чал-Аз, пока он владеет тяжелым луком и острым ножом, а воины Кро-лу идут за ним.

— Надеюсь, что помогу вам, — ответил я. — Если достану свое оружие, я смогу многое. Ты не знаешь, где оно?

— Нет, — ответил он, — оно исчезло, — и он добавил: — Подожди! Ты недалеко уйдешь, безоружный и одетый таким образом. Ты пойдешь в землю Галу, но только как Галу… Идем! — и не ожидая ответа, он провел меня в другое помещение, или, если быть точным, в другую хижину его ячеистого жилища.

Здесь была груда шкур, оружия и украшений.

— Сними свою странную одежду, — сказал Чал-Аз, — и я одену тебя как настоящего Галу. Я добыл эту одежду во время набегов в первое время моего пребывания среди Кро-лу. Здесь ты найдешь полный костюм Галу.

Я понял разумность его предложения и, так как моя одежда изорвалась, и я все равно ходил полуодетым, немедленно снял ее. Раздевшись донага, я надел кожаную тунику, шкуру леопарда, золотой обруч, браслеты и ножные украшения Галу, а также пояс, ножны и нож, щит, копье, лук и стрелы и длинную веревку, которая, как я узнал позже, является отличительным признаком воина Галу. Это был сыромятный ремень, похожий на те, что использовали ковбои в моей стране. «Хонда» — это золотой обруч, к которому крепится ремень, образуя тяжелое и прочное лассо. Тяжелый «хонда», как объяснил Чал-Аз, используется как оружие, будучи брошенным с большой силой и точностью во врага, он опутывает его. На охоте и в сражении Галу используют и веревку, и лассо. Если несколько воинов окружают одного врага или добычу, они связывают его лассо с нескольких сторон; одинокий воин в схватке с противниками старается перерезать его металлическим обручем.

Я бы не мог больше обрадоваться никакому оружию, за исключением огнестрельного, ибо с детства был знаком с лассо, но должен признаться, что с меньшим восторгом отнесся к своей одежде. По существу, я был раздет: так коротка была туника. Спросив Чал-Аза о каспакианском названии веревки, я услышал в ответ «Га», и только тогда впервые понял, что означает «Галу» — «люди с веревками».

Полностью снарядившись, я не смог узнать себя: так удивительны были мой наряд и вооружение. За спиной висели лук, стрелы, щит и короткое копье; посередине пояса был прикреплен нож, у правого бедра — каменный топор, слева свисал конец длинной веревки. Протянув правую руку за левое плечо, я мог достать копье и стрелы, левая рука доставала лук, но чтобы достать щит, нужно было быть настоящим акробатом. Длинный щит овальной формы защищал скорее спину, чем использовался для защиты от фронтального нападения; тесно надетые золотые украшения защищали руки и грудь от стрел и копий спереди, но при нападении крупного хищника или нескольких противников щит все-таки был лучшей защитой.

Полностью снарядившись, исключая попону, я последовал за Чал-Азом в темноту улиц деревни Кро-лу. Молча, в сопровождении Нобса мы следовали к самому низкому участку ограды. Здесь Чал-Аз расстался со мной, сказав, что надеется встретить меня среди Галу, так как чувствует, что скоро к нему «придет зов». Я поблагодарил его за услуги и обещал, что, независимо от того, дойду я до Галу или нет, я всегда буду помнить его доброту, и он может рассчитывать на мою помощь в борьбе против Ал-Тана.

Перебраться через ограду и спрыгнуть на землю было бы минутным делом, если бы не Нобс. Я обвязал веревку вокруг собаки, поднял пса над заостренными прутьями ограды и спустил с внешней ее стороны. Поиски Эйджер в неизвестных землях севера казались мне безнадежными, но ничего не оставалось делать, как попытаться найти ее, надеясь на то, что она невредимой доберется до своего отца.

Мы с Нобсом шли вперед в разгорающемся свете дня. По мере продвижения на север количество хищников уменьшалось, а численность травоядных увеличивалась: в Каспаке они составляют главную пищу хищных зверей. Дикие быки, антилопы, олени и лошади отличались от своих родственников на юге. Коровы были меньше и не так покрыты шерстью, лошади же — больше. Севернее деревни Кро-лу я заметил стадо коров, подобных тем, что пасутся на наших западных равнинах, они напоминали индийскую породу. Они были толстыми и лоснящимися; я смотрел на них завистливо, как старый ковбой, долгое время не занимавшийся своим делом. Животные были осторожны и не подпускали меня на расстояние выстрела из лука, тем более — на расстояние, на котором можно было бы использовать лассо.

Дважды до полудня мы подвергались нападению хищников, но даже без огнестрельного оружия я имел надежную защиту в лице Нобса, который, очевидно, усвоил правила охоты в Каспаке под опекой Ду-Сина или кого-нибудь еще из Галу, а многое познал на собственном опыте. Он поднимал тревогу при приближении опасных противников, неизменно предупреждал меня об этом своим низким рычанием задолго до того, как я мог их увидеть или услышать, а затем, когда зверь появлялся, пес хватал его за пятки, отвлекал от меня, пока я не находил спасения на дереве. Сам же Нобс ни разу не был даже поцарапан. Он до тех пор продолжал раздражать зверя, пока тот не начинал рычать от ярости.

Наибольшее препятствие составляли для нас хищники, имевшие привычку часами караулить жертву, загнанную на дерево. Но наконец мы достигли гор, протянувшихся поперек нашего пути с востока на запад, насколько видел глаз; я понял, что мы вышли на естественную границу между землями Кро-лу и Галу. Нижний край этих гор, высокий и неприступный, возвышался на несколько сотен футов; он уходил вверх круто и отвесно, и глаз не мог различить никаких трещин. Я не знал, где искать переход, в каком направлении двигаться: на восток, где горы смыкаются с барьерным кольцом Каспака на берегу океана, или на запад, ближе к внутреннему морю, — вот вопрос, который занимал меня.

Существуют ли несколько проходов, или он только один? Я ничего этого не знал. Следовало положиться на случай. Мне не приходило в голову, что Нобс, вероятно, не один раз преодолевал эти горы и что он смог бы провести меня; я не рассчитывал на помощь, обращаясь к нему, скорее я говорил сам с собой, как часто поступает человек в одиночестве.

— Нобс, — сказал я, — как же, черт возьми, нам перебраться через горы?

Не думаю, чтобы он понял, что я сказал, хотя эрдельтерьеры — самые умные собаки, но он покружил вокруг меня, радостно лая, а затем побежал на запад. Я не пошел за ним, тогда он вернулся, раздраженно рыча, и, слегка ухватив меня за ногу, потащил в ту сторону, куда направлялся перед этим. Теперь, поскольку ноги мои были голы и клыки Нобса значительно сильнее, чем он предполагал, ранили их, я пошел за ним: в конце концов, мне было все равно, в каком направлении идти, так как я не знал правильной дороги.

Мы долго шли вдоль подножия гор, нам изредка встречались деревья. Мы видели множество копытных, пасущихся в одиночку, парами и стадами — пестрое собрание современных и древних травоядных со всей Земли. Гигантский покрытый шерстью мастодонт стоял, покачиваясь взад и вперед, в тени большого папоротника, это был могучий самец с невероятно изогнутыми клыками. Возле него пасся дикий бык с коровой и теленком, а поблизости, весь покрытый пылью, спал носорог. Мы видели на небольшом расстоянии друг от друга привычных овец, коз, бизонов и гигантского мегатерия, поднимавшегося на своих массивных ногах и толстом хвосте, чтобы срывать листья с высокого дерева. Забытое прошлое мирно уживалось с настоящим, а Том Биллингс, самый современный из людей, шел в одежде человека доледникового периода, а перед ним бежало созданье, чья порода была выведена всего лишь шестьдесят лет назад. Нобс был выскочкой, но это его не тревожило.

Когда мы приблизились к внутреннему морю, нам попалось много летающих ящеров и несколько больших земноводных, но они на нас не нападали. Вскоре после полудня я увидел нечто, заставившее меня внезапно остановиться. Шепотом подозвав Нобса, я приказал ему молчать и придерживал за лапы, а сам полз к ближайшему кустарнику, так как к скалам с юга приближался отряд воинов. Я увидел, что это Галу, и догадался, что их ведет Ду-Син. Они шли более коротким путем и поэтому перегнали меня. Я смог их хорошо разглядеть, так как они были совсем близко. С облегчением я убедился, что Эйджер с ними не было.

Скала перед воинами была рассечена трещиной, ведшей с востока на запад. Отряд вступил в проход, образованный этой трещиной. Еще несколько минут я видел, как они взбираются вверх, затем они исчезли из виду. Когда исчез последний из воинов, я поднялся и пошел к проходу, к которому, очевидно, и вел меня Нобс. Я продвигался вперед осторожно, опасаясь, что отряд может остановиться на отдых. Если они не остановятся, они меня не обнаружат, так как Галу двигались без авангарда и арьергарда. Когда я достиг прохода, я пожелал стать вождем Галу, чтобы хоть на этой узкой тропинке задержать все орды, которые могут двигаться с юга, но тропа оставалась незащищенной.

Галу могли быть высшим типом людей в Каспаке, но все же они были совершенно невежественны и не знали простейших приемов воинской науки. Я поразился, что у людей «золотого века» настолько отсутствовала воинская дисциплина. Ду-Син опустился еще ниже в моих глазах, когда я увидел, как небрежно построен его отряд, проходивший через враждебную страну, а теперь вступивший во владение вождя, против которого он поднял мятеж. Но, вероятно, Ду-Син знал Джора и понимал, что вождь не будет ожидать его на тропе. Здесь были неограниченные возможности для нападения. С небольшой группой ополченцев я мог бы завоевать Каспак.

Мы с Нобсом достигли верхней точки прохода и увидели отряд, направляющийся в земли Галу, которые начинались всего в пятидесяти футах ниже перевала и были на сто пятьдесят футов выше поверхности земли Кро-лу. Ландшафт совершенно изменился. Деревья, цветы, кусты были более морозоустойчивыми, и я понял, что ночью для Галу попона является необходимостью. Акации и эвкалипты преобладали среди деревьев, но встречались также ясень, дуб, сосна, а также пихта и хемлок. Буйство растительности поражало. В лесах часто встречались гигантские деревья. С высоты перевала я мог видеть деревья, на сотни футов возвышающиеся над тем уровнем, где я находился, и даже на таком расстоянии было заметно, что стволы их невероятно толсты.

Наконец, я достиг страны Галу. Не будучи рожденным в Каспаке, я действительно поднялся «кор-сва-джо» — «с начала», я прошел сквозь дикие ужасы нижних ступеней эволюции Каспака, и я не мог не чувствовать радости и гордости, которые овладели То-Маром и Co-Ал, когда они поняли, что к ним «пришел зов» и они поднимаются со ступени Банд-лу на ступень Кро-лу. Я был рад, что я не «бату».

Но где Эйджер? Хотя я внимательно оглядывал ландшафт, я не видел никого, кроме воинов Ду-Сина и животных в лесах. Окруженный лесами, я видел многочисленные пастбища, покрывавшие страну, насколько хватало глаз. Но нигде не было и следа маленькой «ее» — любимой «ее», за один взгляд на которую я бы отдал правую руку.

Мы с Нобсом были голодны; мы не ели с предыдущей ночи, а под нами было столько дичи, сколько может пожелать охотник. По бегущей вниз тропке мы продолжили свой путь, а затем я пополз к небольшому стаду оленей, пасущемуся на краю поляны совсем рядом с лесом. Нобс полз передо мной. На моем пути было достаточно одиноких деревьев и кустарников, так что я без труда подкрался на расстояние меньше пятидесяти футов к своей добыче — большой лоснящейся самке, рядом с которой пасся олененок. Вот когда я пожалел о своем ружье! Я никогда раньше не стрелял из лука, однако знал, как это делается; натянув тетиву, я тщательно прицелился и выстрелил. Одновременно я подозвал Нобса и вскочил на ноги.

Стрела попала самке в бок, и в то же мгновение Нобс был возле нее. Она обратилась в бегство, а Нобс с оскаленными клыками и я с коротким копьем, приготовленным к броску, преследовали ее. Стадо быстро умчалось, но самка отстала, и Нобс мгновенно догнал ее и вцепился ей в горло. Он свалил олениху, и, когда я подошел, мне оставалось только прикончить ее копьем. Разжечь костер и поджарить мясо было делом нескольких минут, а в это время Нобс лакомился сырой олениной. Никогда я так искренне не наслаждался едой.

Два дня я провел в блужданиях взад и вперед от внутреннего моря до скал по дороге Эйджер, всегда придерживаясь северного направления, но не видел и следа человека, за исключением отряда воинов Галу под предводительством Ду-Сина; затем меня охватили сомнения и опасения. Правду ли сказал Чал-Аз, утверждая, что Эйджер покинула деревню Кро-лу? Не действовал ли он по принуждению Ал-Тана, в суровой душе которого мог появиться проблеск стыда перед тем, кого он старался убить, перед тем, кто подружился с его воинами, перед гостем, который не причинил зла Кро-лу, — и поэтому он послал меня с безнадежной миссией в надежде, что дикие звери сделают то, что Ал-Тан опасался сделать сам? Я не знал, но чем больше я размышлял, тем больше приходил к выводу, что Эйджер осталась в деревне Кро-лу. Но в таком случае, что заставило Ду-Сина уйти без нее? Это была трудная задача, я все еще оставался у моря.

На второй день пребывания в земле Галу я набрел на табун великолепных лошадей, прекраснее которых мне не приходилось видеть. Они были гнедыми, со звездами во лбу и белыми яблоками на туловище. Передние ноги были белыми до колен. В высоту они достигали ста шестидесяти сантиметров, кобылы были меньше жеребцов; на сотню голов стада, включающего, кроме кобыл, жеребят и полувзрослых лошадей, приходилось три-четыре взрослых жеребца. Их масть была одинаковой, что указывало на чистоту породы, сохраненную на протяжении многих веков. Я был вне себя от восторга при виде этих великолепных животных; заметив их, я решил поймать одну лошадь и после недолгого наблюдения выбрал прекрасную молодую кобылу, четырехлетку, по моему мнению.

Лошади паслись вблизи края леса, в котором скрывались мы с Нобсом; между нами и табуном находились группы цветущих кустарников, что обеспечивало надежную маскировку. Кобыла, которую я выбрал, паслась с жеребенком и двумя двухлетками немного в стороне от стада и ближе к лесу и к нам. Шепотом подав сигнал Нобсу, я увидел, что он прижался к земле. Теперь до моего окрика он не сдвинется с места, если только мне не будет угрожать опасность с тыла. Я осторожно пополз к ничего не подозревавшей жертве и, оставаясь незамеченным под прикрытием кустов, приблизился к ней почти на двенадцать футов. Здесь я бесшумно подготовил лассо к броску.

Прыжок из-за куста и бросок прямо от земли — этим броском я владел лучше всего — длился мгновение, но мгновением раньше кобыла помчалась прочь от меня. Но я знал, что вскоре животное вернется. Оно будет кружить, вставать на дыбы, трясти головой.

Все так и происходило, и теперь я ждал, когда кобыла приблизится ко мне. Наконец стало ясно, что она выполняет все, что я предвидел, но вдруг без причины, высоко подняв голову, с громким ржанием она проскакала прочь, сопровождаемая, конечно, жеребятами. На мгновение показалось, что мои надежды рухнули. Но внезапно их испуг — если это был испуг — прошел, и они снова стали пастись сотней ярдов дальше. Ни одного куста не было ближе к ним чем на пятьдесят футов, и я потерял возможность незаметно приблизиться на расстояние броска лассо. На сорок футов я прекрасно бросаю лассо, но на пятьдесят — весьма посредственно. На таком расстоянии удачное попадание лассо будет делом случая.

Обдумывая положение, я решил попытаться сделать дальний бросок. Веревки должно было хватить: это оружие Галу в длину имело шестьдесят футов. Как мне не хватало колли (порода сторожевых собак) из ранчо! По приказу они окружили бы это маленькое стадо и погнали бы прямо ко мне. Но потом я вспомнил, что Нобс провел с этими колли целое лето, что он бегал с ними на пастбища и потом, вечером, загонял животных в коровник и делал все это очень хорошо. Но Нобс не делал этого никогда в одиночку и вообще уже год этим не занимался. Однако вероятность неточного броска была больше, чем если бы я дал Нобсу возможность попытаться выполнить эту задачу.

Придя к такому решению, я ползком вернулся к Нобсу, а затем вместе с ним вернулся к большому кусту возле четырех лошадей. Здесь мы могли наблюдать через куст. Показав лошадей Нобсу, я шепнул:

— Пригони их!

Он побежал, заходя животным с тыла. Они увидели пса немедленно и рысью поскакали прочь от него, но, заметив, что он обходит их, лошади вновь остановились и стали поджидать его с высоко поднятыми головами и раздуваемыми ноздрями. Это была прекрасная картина. Нобс обежал их и, не торопясь, направился назад ко мне. Он не лаял и не нападал на лошадей, а подойдя к ним ближе, пошел медленно. Животные казались скорее удивленными, чем рассерженными, не делая попыток к бегству, пока Нобс не оказался рядом с ними, тогда они медленно затрусили прочь.

Начиналось самое интересное. Нобс, конечно, старался вернуть их и выбрал из всех кобылу, не обращая внимания на остальных: он был достаточно умен, чтобы понять, что в одиночку он не справится с четырьмя лошадьми.

У кобылы было, однако, собственное мнение о том, куда ей направиться, и в результате получилась гонка, которую редко кому удавалось видеть. Боже, как умела бегать эта лошадь! Казалось, она взлетает и парит в воздухе, прилагая минимум усилий, а за ней несся Нобс, пытаясь повернуть ее. Теперь он лаял и дважды прыгал на кобылу сбоку, но это требовало слишком много усилий, и пес каждый раз оказывался на земле, перекувырнувшись от сильного удара. Но прежде чем они скрылись за холмом, я был уверен, что старания Нобса принесут свои плоды: мне казалось, что кобыла уклоняется чуть вправо. Нобс был между ней и табуном, к которому направлялись жеребята.

Стоя в ожидании возвращения Нобса, я думал, что могу подвергнуться нападению какого-нибудь хищника. Я находился на некотором удалении от леса, у меня было оружие, к использованию которого я не был привычен, хотя несколько практиковался в бросании копья, пока находился в земле Кро-лу. Должен признать, что мысли мои были не из приятных, я даже начал слегка робеть, пока не вспомнил о том, что маленькая Эйджер в этой же стране одна и вооружена только своим ножом.

Я почувствовал стыд. Вновь обдумывая свое положение, я пришел к выводу, что мое состояние объясняется непривычной наготой. Если вы никогда не ходили днем, закутавшись в короткий кусок оленьей шкуры, вы не можете себе представить чувства безысходности, которое охватит вас. Брюки человеку, привыкшему их носить, придают определенное чувство уверенности, отсутствие же их вызовет панику.

Но звери не нападали на меня, хотя я видел несколько угрожающих фигур, пробиравшихся в темноте леса. Наконец я начал беспокоиться из-за долгого отсутствия Нобса, опасаясь, что какой-нибудь крупный хищник мог убить его. Я свернул веревку и готов был выступить на поиски, когда внезапно увидел кобылу, появившуюся почти на том же месте, где она исчезла; следом за ней гнался Нобс. Она бежала очень быстро.

Когда лошадь приблизилась ко мне, я заметил, что она сильно устала; однако, мне казалось, что она готова продолжать борьбу так же, как и Нобс. Замечательный пес гнал добычу прямо ко мне. Я припал к земле за кустом и подготовил лассо к броску. Когда они достигли моего убежища, Нобс уменьшил скорость, и кобыла, радуясь возможности передохнуть, перешла на рысь. Это произошло, когда лошадь бежала мимо меня; я выбросил вперед правую руку с веревкой и прекрасная гнедая продолжала бег с петлей на шее.

Немедленно она повернула и попыталась бежать вправо. Я закрепил веревку, обернув ее вокруг пояса, и заставил лошадь внезапно остановиться. С ржанием она продолжала бороться за свободу, в то время как Нобс, тяжело дыша и высунув язык, подошел ко мне и лег. Казалось, он понимал, что выполнил свою работу и заслужил отдых. Кобыла уже заметно истощила свои силы, поэтому после нескольких минут борьбы она остановилась и стояла с широко расставленными ногами. Она выжидательно глядела на меня, а я постепенно приближался к ней, ослабляя по мере приближения веревку. Несколько раз она становилась на дыбы и пыталась вырваться, но я говорил с ней успокаивающим тоном, и через час мои усилия привели к тому, что я смог дотронуться до ее головы и погладить по морде. Затем я нарвал охапку травы и принес лошади, продолжая разговаривать с ней ровным голосом.

Я ожидал трудной борьбы, но, напротив, приручение лошади проходило сравнительно легко; хотя она была дикой, но оказалась очень покладистой и вскоре поняла, что я не собираюсь причинять ей вред. К концу этого дня я научил ее идти в поводу и стоять, в то время как я гладил ее голову и бока, научил есть из рук и с удовольствием видел, что огонек испуга исчез в ее больших глазах.

Весь следующий день я старался превратить животное, находившееся на конце моей длинной веревки Галу, в верховую лошадь; я сел на нее верхом, приготовившись к отчаянной борьбе, в которой я не был уверен, что выйду победителем, но она не сделала ни малейшей попытки сбросить меня, а затем ее обучение пошло еще более быстрыми темпами. Ни одна лошадь не привыкала быстрее к поводку и к сжатию коленями. Я думал, что она вскоре научится любить меня, и уже назвал ее Эйс (Туз). У меня был приятель, служивший во французских военно-воздушных силах, на его самолете был нарисован туз, и он всегда благополучно возвращался.

Я не смогу объяснить вам, а вы не сможете понять, если сами не ездите верхом, какое ободряющее чувство полноты жизни охватило меня, когда я впервые скакал верхом на Эйс. Я стал новым человеком, я чувствовал, что могу идти вперед и завоевать Каспак без посторонней помощи. Теперь, когда я нуждался в мясе, я догонял дичь верхом на лошади и ловил ее при помощи лассо, а когда на нас нападали крупные звери, с которыми опасно было бороться, мы легко спасались бегством. Но большинство животных глядело на нас с испугом, так как Эйс и я составили необычного зверя, оказавшегося за пределами их опыта.

В течение пяти дней я ездил взад и вперед по югу страны Галу; не встретив за все это время ни одного человека, я медленно продвигался к северу, так как решил прочесать всю территорию в поисках Эйджер. На пятый день, выехав из леса, я увидел на некотором расстоянии одинокую маленькую фигурку, преследуемую многими другими. Я тотчас же узнал Эйджер. Она находилась на расстоянии мили от меня; Эйджер на несколько сотен ярдов оторвалась от своих преследователей, но один из них опередил почти всех и быстро догонял Эйджер. Я словом и сжатием коленей дал приказ Эйс, и мы в сопровождении Нобса поскакали к Эйджер.

Сначала они не заметили нас, но, когда мы приблизились к Эйджер, преследователи, бежавшие позади, обнаружили меня и издали дикий вопль. Все они были Галу, и в переднем я узнал Ду-Сина. Он уже почти догнал Эйджер, и с чувством ужаса, которого я раньше никогда не испытывал, я увидел, что в его руке нож и что он собирается не пленить Эйджер, а убить ее. Я забыл обо всем и только и мог, что заставлять Эйс увеличивать скорость, и благородное животное отвечало моим желаниям. Если когда-либо существовало летающее четвероногое, то им была Эйс в тот день.

Ду-Син, стремясь осуществить свое жестокое намерение, все еще не замечал нас. Он был уже в нескольких шагах от Эйджер, когда мы с Эйс стремительно пронеслись между ними и я, склонившись с лошади, подхватил Эйджер и поднял ее на холку Эйс. Мы вырвали ее из лап Ду-Сина, который остановился, удивленный и разъяренный. Так как мы приближались под углом к ней, она не знала, что мы близко, до тех пор, пока не взлетела на Эйс. Маленькая дикарка подвинулась ко мне с поднятым ножом, собираясь ударить, так как думала, что перед ней новый враг, когда ее глаза остановились на моем лице, и она узнала меня. С легким всхлипыванием она охватила руками мою шею, приговаривая:

— Мой Том! Мой Том!

Внезапно Эйс оказалась по брюхо в густом слое грязи, и мы с Эйджер перелетели через ее голову. Мы попали в одно из многочисленных болот, покрывавших Каспак. Они иногда походили на маленькие озера, иногда — на тенистые пруды, а чаще превращались в трясину, сверху покрытую травой, так что их невозможно распознать. Удивительно, как Эйс не сломала ноги: так стремительно она бежала в момент падения. Итак, ноги ее были целы, но выбраться из трясины она не могла. Мы с Эйджер растянулись вниз лицом в высокой траве, но глубоко в трясину не погрузились. Однако, когда мы попытались встать, оказалось, что опоры для ног нет. Внезапно мы увидели, что Ду-Син и его воины окружают нас. Спасения не было. Мы были обречены.

— Убей меня! — просила Эйджер. — Лучше я умру от руки любимого, чем от ножа этого ненавистного мне человека, ибо он убьет меня. Он поклялся убить меня. Прошлой ночью он догнал меня и захотел схватить, но я ударила его кулаком, ранила ножом и убежала, оставив его в гневе от стыда и неосуществленных желаний. Сегодня они искали и нашли меня. Я побежала, а Ду-Син бежал за мной, крича, что он убьет меня. Убей меня, мой Том, а потом убей себя, ибо они убьют тебя страшной смертью, если захватят живым.

Я не мог убить ее и сказал, что люблю ее и, пока жив, буду бороться за нее.

Нобс последовал за нами в болото и вначале продвигался быстро, но, приблизившись к нам, провалился по брюхо и мог только барахтаться. Мы остановились в этом затруднительном положении, когда Ду-Син со своими воинами достиг края болота. Я увидел, что с ним был Ал-Тан и много других воинов Кро-лу. Союз против Джора был заключен, и этот отряд выступил, видимо, против селения Галу. Я вздохнул при мысли о том, как близок я был к спасению не только Эйджер, но и ее отца от поражения и смерти.

За болотом был густой лес. Достигнув его, мы бы спаслись, но теперь сто ярдов жидкой грязи, отделявших нас от него, были все равно, что сто миль. На краю болота Ду-Син и его орда остановились и принялись бранить нас. Они не могли достать нас, но по команде Ду-Сина подняли луки, и я понял, что конец близок. Эйджер придвинулась ко мне, и я обнял ее.

— Я люблю тебя, Том, — сказала она, — только тебя.

Слезы выступили у меня на глазах — не от ужаса нашего положения, а слезы большой любви.

Предатели Галу и их союзники Кро-лу уже стояли, ожидая приказа Ду-Сина, который принес бы нам жестокую смерть, когда из леса за болотом донеслись звуки самой сладкой музыки, когда-либо достигавшей ушей человека — быстрое стаккато двух ружейных выстрелов. Воины Галу и Кро-лу попадали, как кегли после точного удара.

Что это могло быть? Для меня это значило, что Холлис, Шарт и остальные мои друзья преодолели скальный барьер, прошли по северному концу земли Галу и явились как раз вовремя, чтобы спасти нас с Эйджер от неминуемой гибели. Я понимал, что стрелять могли только члены нашего отряда, и когда несколько минут спустя они вышли из своего убежища, я убедился, что был прав. Здесь были все они, и с ними тысяча стройных воинов Галу, во главе которых шли два человека в одежде Галу. Каждый из Галу был высоким, стройным и удивительно мускулистым, но эти двое отличались от остальных, как моя Эйс отличалась от других лошадей. Когда они подошли к болоту, Эйджер вытянула вперед руки и закричала:

— Джор, мой вождь! Мой отец!

И старший из этих двоих вошел в болото по колени, чтобы поднять ее, а затем и другой подошел поближе и поглядел мне в лицо. Его глаза расширились от удивления, мои тоже, и я воскликнул:

— Боувен, во имя неба, Боувен Тайлер!

Это был он. Мои поиски окончены. Вокруг меня был весь мой отряд и тот человек, в поисках которого мы открыли эту новую землю. Они нарубили деревьев в лесу и наложили гать к нам, а затем мы вместе подошли к городу Джора, вождя Галу, и какая здесь была великая радость, когда вернулась домой Эйджер верхом на лоснящейся спине Эйс. Тайлер, Холлис, Шорт и остальные американцы не закрывали рта до селения Галу и еще несколько дней спустя продолжали рассказывать. Они рассказывали мне, как преодолели скальный барьер за пять дней, работая по двадцать четыре часа в сутки тремя восьмичасовыми сменами, делая лишь получасовой перерыв в каждой смене. Два человека с электродрелью, питавшейся от динамомашины «Тореадора», сверлили по два отверстия на расстоянии четырех футов друг от друга в скале. Отверстия эти были слегка наклонными. В эти отверстия забивались стальные бруски, на которые крепились доски. Люди становились на очередную ступеньку и сверлили следующие два отверстия, закрепляя планку, и поднимались выше.

Ночью работали при свете прожекторов с борта «Тореадора» и со скоростью десять футов в час достигли вершины на пятый день. Протянули веревки, укрепили блоки на деревьях, росших на вершине, организовали подъемник, и ночью после пяти дней работы весь спасательный отряд, за исключением нескольких человек, оставшихся на «Тореадоре», был в Каспаке со всем необходимым вооружением и боеприпасами.

Затем в поисках меня они направились на север после напрасных и рискованных попыток проникнуть в страну ужасных ящеров на юге. Располагая достаточным вооружением, они не потеряли ни одного человека, но их путь был усыпан телами животных, которых они были вынуждены убивать. На севере они нашли Боувена и его невесту среди Галу.

Встреча с Боувеном вызвала неистовую радость Нобса, который едва не сорвал с Боувена его наряд Галу. Когда мы вошли в селение Галу, нас приветствовала Лиз Ла Ру. Теперь она была миссис Тайлер, хозяин «Тореадора» женился на ней за несколько дней до прихода спасательного отряда. Лиз и Боувен считали, что ни одна гражданская или церковная церемония не соединит их так прочно, как это сделал Бог.

Ни Боувен, ни отряд с «Тореадора» не встретили и следа Бредли и его людей. Они уже так давно пропали, что не было никакой надежды отыскать их. Галу, западные Кро-лу и Банд-лу слышали о них, но никто не видел их после того, как они покинули форт динозавров несколько месяцев назад.

Несколько дней мы отдыхали в селении у Джора, готовясь к путешествию на юг, где нас ожидал, стоя на якоре, «Тореадор». За это время из земли Кро-лу пришел Чал-Аз, теперь уже полноправный Галу. Он рассказал, что воины из отряда Ал-Тана были перебиты, когда вернулись в страну Кро-лу, Чал-Аз избран вождем, а когда к нему пришел «зов», оставил племя под властью нового вождя, которого выбрал сам.

Нобс не расставался с Боувеном. Я и Эйджер совершали долгие прогулки по северу прекрасной земли Галу. Чал-Аз с собой принес мое оружие и боеприпасы, но моя одежда пропала. Я не скучал о ней, так как успел привыкнуть к свободному наряду Галу. Наконец настало время расставания, на следующее утро мы должны были выступить на юг, где нас ждал «Тореадор». Я просил Эйджер идти с нами, но Джор, ее отец, не желал и слышать об этом. Ничто не могло заставить его отказаться от своего решения.

— Эйджер — кос-ага-ло, от которой может возникнуть новая могучая раса Каспака, — говорил он. — Она не должна уходить. — Я мог взять любую другую «ее» среди Галу, но Эйджер — нет!

Сердце бедной девочки было разбито, а я только теперь почувствовал, какую власть над моей душой имеет она, и подумал, что не смогу жить без нее. Держа ее в своих объятиях в эту последнюю ночь, я окончательно убедился в том, что люблю ее, мою маленькую дикарку. И когда я ушел в свою хижину, чтобы отдохнуть несколько часов перед походом, я лежал без сна и думал, что на своей родине никогда не найду женщину, женщину моей расы и моей культуры, которая заменила бы мне Эйджер.

Утро наступило скорее, чем я тогда желал. Я не мог даже подойти к хижине Эйджер и попрощаться с ней.

Мы выступили в путь и прошли по длинным улицам поселения Галу, застроенным каменными домами, через широкие ворота в Каменной стене, окружавшей поселение, и вступили в лес, который должен был довести нас до северной границы земли Галу. На краю леса я бросил последний взгляд на селение, где оставил свое сердце, и вдруг увидел то, что заставило меня остановиться. Маленькая фигурка стояла в воротах, и даже на таком расстоянии я увидел, что ее плечи содрогаются от рыданий. Это было последней каплей.

Боувен был рядом.

— Прощай, старина, — сказал я, — я остаюсь.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Прощай, — ответил он, пожимая мне руку, — я так и думал.

А потом я повернул назад и обнял Эйджер, и целовал слезы на ее глазах и улыбку на ее губах. Мы вдвоем ждали, пока последний человек не скрылся в лесу.

Конец