Красная табличка заполнила собой весь экран монитора и теперь нервно пульсировала в такт мерзкому писку из динамиков моей персоналки. Я охнул. Только этого не хватало! Что я такого сделал, чтобы высылать ко мне опергруппу? Вроде ничего противоправного я сегодня не совершал. Хотя…

— О, черт! — внезапно вспомнил я про порносайт. — Ну конечно же! Обнаженная Минди!

Минди была известной поп-певицей, если, конечно, попса и пение могут сочетаться. Впрочем, в современном мире все возможно, а потому нет ничего удивительного, что смазливая малолетка, кумир подростков и взрослых дяденек, Минди Минт была самой популярной персоной отечественного шоу бизнеса и, как следствие, излюбленным объектом для порносайтов.

Ну ладно, ладно! Залез я разок по фальшивой карточке. Взглянул, просто так для интереса. Разве это такое уж преступление? Кстати, там ничего особенного не было — голая Минди выглядит еще хуже, чем одетая…

Хорошо, будем готовиться к приходу полиции. Пока опергруппа выедет, пока продерется через пробки, пройдет довольно много времени. Минут сорок у меня точно есть. Так что надо скорее уничтожить все улики.

Я окинул взором свою комнату, и сердчишко мое екнуло.

Комната была полна улик! Я схватился за голову. Ешкин кот! Мне и сорока минут не хватит, чтобы избавиться от всего этого!

Коробка из-под монитора вполне годилась для того, чтобы наполнить ее теми запрещенными предметами, которыми изобиловало мое скромное жилище.

Начал я с самого дорогого, что у меня было — с компьютера. Скрепя сердце, развинтил системку и выдрал винт. Если чему-то и не следует попадать в корявые ручонки ментов, так это именно моему винту. Грешен — много всякого, не очень законного добра натаскал я из сети. Только за генератор паролей к коммерческим сайтам можно лет пять схлопотать.

Вслед за винчестером последовала подборка пиратских CD. После того, как они перекочевали в коробку, на полке, где я их обычно храню, осталось штук пять дисков. Это все, что у меня было лицензионного.

Затем настал черед того, что вызывает почти первозданный ужас у обывателя. Со слезами на глазах я уложил в коробку свой охотничий нож, доставшийся мне от деда. Когда, несколько лет назад, гринписовцы пробили в парламенте закон о защите живой природы, у меня, разрядника по спортингу, изъяли ружье. Прыщавый любитель зайчиков и белочек вперился в меня полным презрения взглядом и, затолкав остатки гамбургера в свой слюнявый рот, довольно эмоционально поинтересовался:

— Как вам не жалко наших братьев меньших?!

— Жалко у пчелки в попке, — ответил я, едва удерживаясь от соблазна сделать из этого кретина чучело, — ружье забрали, чего тебе еще надо?

— Надо, чтобы вы наконец поняли, как были неправы! — тряхнув сальными волосами, пропищало чудо в кедах.

— Да я вообще никого ни разу не убил — рявкнул я, прижимая сопляка к стенке. — Я стрелять люблю! Я спортсмен! Всю жизнь по тарелочкам луплю!

— Варвар! — заверещал он, чувствуя тяжесть моего ботинка на своей ноге, — Засвинцовываешь окружающую среду!

Я тогда хотел подправить гринписовцу анатомию лица, но подошедший мент не позволил мне этого сделать…

Ой! Кстати о птичках! У меня же еще баллон с дихлофосом на кухне стоит! А по тому закону тараканы тоже живые существа и травить или давить их ни в коем случае нельзя. Можно только ловить и выпускать на волю, подобно воробышкам на день птиц. К тому же, Общество домохозяек-матерей потребовало оградить их малолетних чад от токсикомании. По заверениям этих дамочек, дихлофос провоцирует подростков становиться токсикоманами. Когда я узнал об этом, мое воображение живо нарисовало картину, как невинное дитя замечает в магазине баллончик с тараканом на боку и в тот же момент испытывает резкий приступ желания подышать этой отравой! Бред! Современные школьники не такие примитивные, как их родители. Они уже давно сидят на героине.

А вообще, последние лет двадцать борьба за безопасность стала напоминать борьбу здорового образа жизни с разумом. Сначала, по требованию общественности, был введен лимит скорости для автомобилей. Разогнаться свыше 90 км/ч вы уже не могли — конструкция не позволяла. Да и машин на улицах городов стало значительно меньше. Запрет на звуковые сигнализации привел к тому, что оставить машину на ночь возле дома означало навсегда распрощаться с ней. В массовом порядке народ стали пересаживать на велосипеды — это и для экологии лучше. Тотальный запрет был наложен на боевики, фильмы ужасов, фильмы катастроф и, разумеется, эротику. Мне как поклоннику Джона Ву это было вдвойне обидно, ибо теперь я складывал в коробку свои любимые DVD и кассеты.

Да, ныне Джон Ву и Тарантино считались врагами общества номер один. Современные психологи в один голос заявляли, что просмотр боевиков пагубно влияет на молодежь. Борьба с насилием на экране и в компьютерных играх привела к тому, что цены на подобную продукцию взлетели до небес, а подрастающее поколение стало, в большинстве своем, злым и угрюмым. Я их понимал: представьте, что подростку приходится в пятый раз за месяц смотреть «Унесенные ветром»! Какой организм это выдержит? Но ничего другого по телевиденью не показывали.

Рок умер. Его просто запретили. А заодно запретили панк, металл и жесткий рэп. Обывателям больше нравилась Минди, невнятно пищащая про то, что она хорошая девочка, а ее мальчик нехороший, а-я-яй! Я же от подобной музыки впадал в легкую прострацию. Хотелось только одного — оглохнуть.

В общем, мир стал безопасным до ужаса! Финальным аккордом послужило решение властей о тотальном контроле за всеми пользователями всемирной сети. Отныне, войдя в интернет, вы попадали под пристальное внимание Электронной полиции, которая не только читала всю вашу почту, но и контролировала любое ваше движение в глобальной паутине…

В прихожей раздался звонок. Я замер посреди комнаты с коробкой в руках.

— Кто там? — дрогнувшим голосом спросил я.

Вместо ответа хлипкая фанерная дверь рухнула под ударом армейского ботинка, и в квартиру ввалилось стадо омоновцев.

Бойцы в активном камуфляже, в масках, в бронежелетах, с автоматами, гранатами и даже ручным пулеметом, бережно уложили меня на пол лицом вниз и пару раз, скорее для проформы, чем от души, пнули ботинком в бок. Я не обиделся. Мне это даже польстило — столько народа примчалось арестовывать меня одного. Моего соседа, который по пьянке выкинул жену из окна, повязали двое оперов, а ко мне явилась целая бригада.

Между тем, в комнате появился оперативник. Он заглянул в коробку, валявшуюся тут же на полу, и удовлетворенно крякнул.

— Это мы удачно зашли. Вон сколько добра! Повысите нам раскрываемость, дорогой товарищ!

— А что я такого сделал? — прохрюкал я из-под тушки омоновца, сидящего на мне.

— Ну как же? — развел руками опер. — Вы же сегодня послали мыло, в котором упоминалось слово «джихад». Есть у нас подозрение, что вы арабский террорист. Вот и финка ваша как раз подходит под это определение.

— Какой джихад! — возмутился я. — Я посылал заказ в кондитерский магазин! Просил прислать рахат-лукум!

— Рахат, джихад — один хрен.

— Командир! — в комнату зашел еще один мент. В руках он держал пакетик с сахаром.

— Командир! Смотрите, что я у него на кухне нашел.

— Ага! — обрадовался опер. — Неустановленный порошок. Возьмем на экспертизу.

— Это сахар! — слабо пискнул я.

— Там разберемся — сахар это или гексаген, а может, споры язвы какой, — ответил опер, пробуя порошок на вкус…

Когда меня везли в отделение, опер вдруг совершенно по-доброму хлопнул меня дубинкой по спине и сказал:

— Ладно, парень. Ну не повезло тебе. Думаешь, мне самому приятно жить в этом кастрированном мире? Но работа такая. Да ты не волнуйся! Отсидишь годика три и вернешься домой. Знаешь, каким классным этот мир после тюрьмы покажется!